Борис Кипнис

Непобедимый. Жизнь и сражения Александра Суворова

Посвящаю эту книгу моей жене Елене.

Автор выражает глубокую благодарность двум замечательным русским историкам,

Вячеславу Сергеевичу Лопатину и Сергею Игоревичу Григорьеву, прекрасно понимая, что без их трудов его книга не была бы так полноценно написана.

© ООО Издательство «Питер», 2022

© Государственный мемориальный музей А. В. Суворова, Санкт-Петербург, обложка, 2021

© Борис Кипнис, 2021

Глава первая

Рождение героя

Откуда б ни явился пришлый воин, земля, его породившая, была для русичей не столь важна, сколь волновала их вера, которую исповедовал витязь. Ибо клятва верности, которую он должен был принести тому или иному русскому князю, включала в себя вероисповедальный обет, а следовательно, вставал вопрос: насколько можно было доверять ее прочности и святости. А посему, и мы знаем это из текстов Общего Гербовника дворянских родов Российской империи, чаще всего присяге на верность сопутствовал переход в православие. Необходимо понимать, что для искренне верующего человека это означало духовное рождение заново, то есть обретение души человеческой вечной. Присоединившемуся как снова рожденному давалось новое, теперь уже православное, имя. Он становился новым членом огромного православного сообщества, то есть столь оригинальным образом возникающего русского народа. Довольно часто новокрещеный присоединялся к русским людям не только духовно, но и телесно: либо он сам, либо сыны его женились на здешних честных девицах.

Если с происхождением поместного дворянства более или менее теперь понятно, то правовой статус его вытекал из условной формы пользования поместьем. Оно жаловалось на время службы, это было условное содержание, длившееся до тех пор, пока помещик служил своему князю. С окончанием службы поместье отнималось. По наследству оно не передавалось. Старший сын мог рассчитывать быть поверстан отцовским поместьем, но для этого было нужно, чтобы он уже служил. Что же касается младших, то их верстали лишь по поступлении на службу, но чаще всего уже в других волостях княжества. Переход помещика на службу к другому князю не практиковался. На командные должности, а тем более на начальнические до середины XVI в. дворяне не назначались. Все это говорит нам, что западноевропейскому рыцарству они никак не были равны. Родовых потомственных замков у них не было; перестав служить, теряли они как право на поместье, так и помещичий статус. Следовательно, были они привилегированными слугами своих удельных князей, а с конца XV в. стали «холопьями государевыми», как и называли они сами себя в челобитных на царское имя вплоть до запрещения Петром Великим так им себя именовать.

Дворянское происхождение накладывало жесткие ограничения по службе: ни в XIV, ни в XV и XVI вв. для них были недостижимы воеводские посты и судейские места. В XVII в. положение стало смягчаться. Однако великородное боярство и даже оскудевающие роды княжеские и теперь никоим образом не считали основную массу поместного дворянства себе ровней. Над тысячами русских помещиков довлело клеймо «худородства». Избавиться от него, доказывая свое происхождение от старого боярства и удельных княжеских родов, было трудно из-за узости круга аристократии и опасности проиграть местнический спор. Таков был первый путь, и пройти по нему к желанной цели удавалось далеко не всем вступившим на него.

Другой был более верный: утвердить свое происхождение от честного мужа, выехавшего из Орды и соседственных Литвы, Пруссии и Польши. Тут появлялась возможность доказать, что род твой произрастает не от «холопьев государевых», а от по-настоящему свободных и благородных воинов, поставивших свой меч на службу земле Русской. Однако же в XVII в. с Ордой было давно покончено, и происхождение, берущее начало где-нибудь в ногайских или приволжских степях, уже не так высоко ценилось, как в дни битвы на поле Куликовом, где воинские навыки одних ордынцев позволили разгромить других. Происхождение из Литвы и Пруссии делало их предками язычников, что было тоже не совсем удобно теперь. Также несколько «дефектным» было происхождение из католической Польши, особенно после того, что натворили шляхтичи на Руси во времена Смуты. Да и сам такой предок чаще всего оказывался пленником, который не пожелал вернуться в отечество свое, что само по себе было весьма странно после проигрыша Московским государством Ливонской войны и потерь, понесенных ради заключения Деулинского перемирия с Речью Посполитой в 1618 г. Но даже и таких предков на всех жаждущих не хватило.

В этой непростой ситуации особо предприимчивые дворяне в XVII в. стали осмеливаться утверждать, что ведут происхождение свое от благородных рыцарей из стран Западной, Центральной и Северной Европы. Тут уж, казалось бы, все хорошо: и знатность рода, и несомненно свободное происхождение, и христианская вера. Однако же при серьезном размышлении и у этой версии пробивалось на свет божий одно очень слабое место. А что, собственно, должно было заставить католических рыцарей покинуть родную Францию, Англию, Германию или, скажем, Люксембург либо Германию и искать пристанища в далекой и «дикой» для них Московии, да еще и переходить в православие в XIV–XVI вв.? Последнее кажется вообще маловероятным, зная тогдашние взаимоотношения между двумя главнейшими ветвями христианства.

Но в царствование Петра Великого ситуация изменилась. Теперь «немцы», активно приглашаемые государем на службу ради ускорения развития России, стали из исключения в русской жизни ее исключительной повседневностью, когда контакты с ними превратились в постоянные деловые и служебные отношения, когда царь явно им благоволил. Для дворянина утверждение о своем происхождении от западноевропейских рыцарей стало не только возможным, но и даже вполне лояльным жестом по отношению к политике государя.

Именно в это время и появляется родословная легенда Суворовых. Она утверждает, что в 1622 г., в царствование Михаила Федоровича Романова, из Швеции выехали два брата, два благородных мужа – Наум(!) и Сувор, от последнего-то и пошла фамилия дворян Суворовых.

Были, конечно же, русские дворянские фамилии, выводившие свое происхождение и из куда более удаленных от России европейских стран, западнее Германии расположенных. Но всегда «выезд» приходился на XIII–XIV вв., и, кроме того, в родословии присутствовала обязательно изначальная иноземная фамилия, транскрибировавшаяся постепенно в русскую. Равно упоминалось и о переходе в православие. У Суворовых же все мелкие реалистические подробности, как назло, отсутствуют. Во-первых, нет крещения в православие, во-вторых, и намека на изначальную фамилию нет, есть лишь имена, превратившиеся в фамилию. Это более всего подходило бы для варягов времен Владимира Святого или Ярослава Мудрого, но никак не для шведских дворян 1622 г. В-третьих, сам год этот как-то не подходит для их переселения в Россию: всего лишь пять лет прошло, как король Густав II Адольф отторг у Московского государства Карелию и Ижорскую землю, лишив тем русских выхода к Балтике. Королевская армия теснит поляков и немцев в Ливонии и на севере Германии. Скорее уж туда, в знакомый протестантский мир стоило бы направить стопы свои шведским выходцам, а они почему-то выбирают побежденную, ослабленную, да еще и православную Россию. Все это вместе взятое ставит под большое сомнение историю о благородных шведских предках. Зато в земельных новгородских списках с конца XV в. появляются крестьяне, носящие в монастырских росписях прозвище Сувор либо Суворко. С конца XV в. среди московских помещиков постоянно встречаются дворяне Суворовы. Куда как вернее было бы выводить родовое фамильное прозвание от термина «суворый», то есть человек тяжелого, неприятного характера. Но тогда получается, что герой наш все-таки происходит от скромного корня государевых служилых помещиков, и не более того. Но есть один документ, позволяющий взглянуть на всю эту историю со шведскими предками по-другому.

Еще сто лет тому назад трудолюбивый и вдумчивый русский историк В. А. Алексеев обратил внимание на прошение от 1789 г. двоюродного брата нашего полководца – бригадира Ф. А. Суворова, трактовавшего родословную легенду следующим образом. Он писал, что в первой половине XIV в. из Шведской земли при князе Симеоне Гордом, старшем сыне Ивана Калиты, выехали честные мужи «швед Павлин с сыном Андреем», от коих и пошли дворянские роды Наумовых и Суворовых.

Именно это сообщение имеет общие точки соприкосновения с одной из страниц истории Господина Великого Новгорода в первой половине XIV в. Дело в том, что в 1323 г. земля Новгородская заключила мирный Ореховский договор с королевством Шведским. Она уступила шведам значительную часть Карелии. Новгородские колонисты, поначалу остававшиеся жить в своих карельских усадьбах, стали притесняться как шведами (по вероисповедальным причинам), так и карелами, мстившими за насильственный сбор дани во времена новгородского правления присылаемыми для этого ушкуйниками. Кончилось все это в 1337 г. большим восстанием карелов, перебивших новгородских поселенцев, русских купцов и даже православных карел. Те из колонистов, до кого не успели добраться повстанцы, бросив свои усадьбы и пожитки, спасая жизнь, бежали «из швед» в новгородские пределы. Но здесь их никто особенно не ждал, и жизнь их оказалась весьма тяжела. Бывшие одноземельцы не особенно-то стремились потесниться, чтобы дать место землякам. Многим переселенцам пришлось, смиряя гордость, пойти на службу новгородскому боярству, что было тяжело для людей, еще недавно бывших вольными господами у себя в имениях. А что оставалось делать тем, кто не хотел смиряться?

В 1347 г. в Новгород прибыл великий князь Московский и всея Руси Симеон Гордый. Он провел в городе три недели на столе новгородском, творя суд, как и положено верховному властителю в «своей отчине». Новгородская господа – бояре и богатейшие купцы всегда тяготились зависимостью от великих князей, зато «меньшие люди новгородские» считали именно его своим заступником и природным государем. Служить ему не было для них зазорным, а казалось совсем даже естественным. Вполне возможно, что именно по этим основаниям «швед Павлин с сыном Андреем» примкнули к великому князю и выехали с ним в Московское княжество, где и были поверстаны поместьями. А уже один из их потомков, Юда Наумов Сувор, и сделался родоначальником Суворовых.

Учитывая эти обстоятельства, первоначально предки Суворовых и указывали, что семейство их прибыло на новые места «из швед», что сообразуется с нормами нашего языка XIV в. По прошествии же трех сотен лет указание места, откуда явились предки, превратилось в родословном сказании в мифическую национальность Павлина и Андрея, теперь так удобно позволявшую отстаивать благородную «рыцарственность» своего происхождения.

Так, представляется нам, должен быть распутан сложный клубок родословной легенды: Суворовы – русский дворянский род в полном смысле этого слова. Наш полководец в своей родовой «биографии» отразил всю сложность и многообразность формирования русского народа, великим сыном которого он и является.

Глава вторая

Жизнь в семье. Как формируется личность

Вот он наконец появился на свет, отпрыск русского дворянского рода средней руки, лежит себе в колыбельке «боярин Александр» и не знает пока ничего ни о своей семье, ни о своем удивительном будущем. Он не знает, а нам предстоит узнать и ближе познакомиться с его семьей, ведь именно там начинается воспитание любого человека, его путь к успехам и победам.

Как можно понять из первой главы, род Суворовых старый, но особенной знатностью не отличающийся, таких помещичьих родов к концу XVII в. на Руси тысячи. Их фамилия чаще всего встречается на траченных плесенью страницах глухих провинциальных земельных актов, в списках рядовых дворян, «в бранех за Отечество и народ христианский живот свой положивших». Последнее, конечно, достойно, но ничего выдающегося здесь нет, ибо таков обычный удел рядового русского помещика той поры. Лишь дважды дворяне, носящие эту фамилию, поднимаются несколько на поверхность смутных вод российской истории. Во-первых, это Юда Постник Суворов, дьяк казенного дворца, то есть финансового ведомства, руку приложивший вместе с другими московскими чинами в 1566 г. под приговором Думы о войне с Великим княжеством Литовским и королевством Польским за земли Ливонского ордена[1]. Он же упомянут под 1572 г. среди трех лиц, назначенных царем Иваном IV Грозным ведать Новгородом по государевом отъезде [2].

Во-вторых, это Борис Суворов, названный в 1628 г. стольником царя Михаила Федоровича, он же упомянут через 55 лет, уже в регентство царевны Софьи Алексеевны, и, как сказано в бумагах, «находясь уже в старости мастикой», за многолетнюю службу был пожалован почетной грамотой[3]. И это, собственно, все. Ни тот ни другой отношения к роду нашего героя не имели. Его семья упоминается с конца XVI в. среди помещиков Кашинского уезда, это восток Тверской губернии, и недаром ведь Ф. А. Суворов в 1785 г. подавал прошение в канцелярию Тверского наместничества.

Согласно такому авторитетному источнику, как труд В. В. Руммеля [4], поколенная роспись кашинских Суворовых выглядит следующим образом:

«Савелий Суворов

Парфентий Савельевич ум. 1628 г. помещик, кашинец

Иван Парфентьевич род. ок. 1610 г. (?) – ум. 1655 г., убит под Дубровкою, кашинец <…>

Григорий Иванович род. 1637 (?) – 1698 помещик, кашинец <…>

Иван Григорьевич род. ок. 1670 (?) – 1715 <…>

Василий Ив. (1705–1775) <…>

Александр Ив. (мл. брат) <…>

Александр Васильевич, граф Суворов-Рымникский, князь Италийский[5]. Федор Александр».

Сведений о прямых предках полководца не так много, что вполне соответствует относительной скромности их положения в среде поместного дворянства. Интересно, однако, что прадед Григорий Иванович в 1650 г. состоял подьячим приказа Большого дворца[6]. Итак, он помощник (заместитель) дьяка в одном из важных столичных приказов, должность не очень большая, но на виду и, главное, в столице. Дела его, как видно, шли неплохо, и он стал собственником двора, находившегося у Никитских ворот, вблизи Федоровского больничного монастыря[7]. Здесь родился дед генералиссимуса Иван Григорьевич.

Ему улыбнулась капризная богиня Фортуна: в самом конце XVII в. он оказался на должности генерального писаря будущего лейб-гвардии Преображенского полка. Целый ряд указов и «памятей» в 1698 г. подписан его рукою в этом служебном качестве[8]. В актах 1710 г. он занимает ту же должность уже как в Преображенском, так и в Семеновском полку [9]. Иван Григорьевич оказался не просто на виду, он стал хорошо известен лично Петру Великому. Это позволило ему добиться большой государевой милости: самодержец всея Руси стал крестным отцом его первенца Василия.

Когда родился отец полководца? Чтобы подогнать его возраст под командировку некоего Суворова в Голландию[10], а также под участие в переводе на русский «Истинного способа укрепления городов…» в Петербурге в 1724 г., многие авторы указывали год его рождения как 1705-й. Однако полководец указывает в письме от 1 июня 1781 г. П. И. Турчанинову из Астрахани совсем иную дату:

«…кафтан, который доходит мне променять на судьбу моего родителя: сей родился в 1709 году»[11].

Это подтверждают и документы, найденные Алексеевым:

«Согласно материалам “Списка Суздальской провинции помещикам…”, извлеченным из бумаг “Московского архива Министерства юстиции. Дела Герольдмейстерской Конторы” кн. 214. с 1738 по 1752 гг. с. 1026”. В “Списке.” показано, что в 1749 по сказке, взятой от старосты суздальского села Дьякова Андрея Никонова, указано, что “Василий Иванов, сын Суворов, имеет от роду сорок лет”. То есть родился он в 1709 г…»[12].

Так как лейб-гвардии Преображенский полк находился в Москве до 10 февраля 1709 г., после чего выступил в поход, увенчавшийся славной Полтавской баталией, а вернулся в Первопрестольную 21 декабря вместе с Петром Великим, то нетрудно предположить, что родился Василий Суворов либо в январе, либо в декабре.

Воспитанием маленького Василия и его младшего брата Александра явно не пренебрегали, ибо крестнику государя предстояло время от времени являться на глаза великому крестному. Таков был и обычай, и необходимость для успешной карьеры. Тем более средства для обучения у отца были: ревностная служба, очевидно, была вознаграждаема соразмерно, ибо у Ивана Григорьевича к моменту его кончины в 1715 г. в Москве имелось три дома: один за Покровскими воротами, двор этот был оценен в 100 рублей, другой за Сретенскими воротами, в приходе церкви св. Троицы, оцененный в 49 рублей, и наконец, боярский двор в конюшенной слободе Большие Лужники стоимостью в 300 рублей[13]. По своему достатку Суворовы стали вполне обеспеченными русскими дворянами первой четверти XVIII в.

Потеряв отца примерно в 7 лет, Василий вместе с братьями остался на попечении своей матери Марфы Ивановны (девичья фамилия пока неизвестна). Кто руководил его образованием, мы с уверенностью сказать не можем. Вообще в семье Суворовых при несомненной образованности и Василия Ивановича, и тем более Александра Васильевича не было привычки писать воспоминания ни о семье, ни о детстве. Герой наш в своих письмах ни разу не обмолвился о матери, не то что о бабушке. Сами его прошения 1789 г. и 1790 г. скорее напоминают «распространенный» послужной список, нежели автобиографию.

Но как бы то ни было, судя по всему, Василий Суворов получил неплохое образование, ибо 9 мая 1722 г. был определен денщиком, то есть ординарцем, к своему крестному отцу[14]. Учитывая, что было Василию тогда 13 лет, то есть он на два года был младше того возраста, когда поступали на службу в качестве «новика», то можно предположить, что своими познаниями он произвел благотворное впечатление на императора, который вряд ли приблизил бы к себе «неуча» и «митрофанушку».

Василий Суворов любил читать и любовь эту пронес через всю жизнь. Особенно ему давались иностранные языки. Свидетельство об этом сохранилось в воспоминаниях известнейшего русского мемуариста конца XVIII – начала XIX в. А. Т. Болотова. Вот как описал он первую встречу с В. И. Суворовым, назначенным в декабре 1760 г. генерал-губернатором Восточной Пруссии. Встреча произошла 5 января 1761 г. в Кенигсберге, в губернской канцелярии. Оказалось, что В. И. Суворов хорошо знал отца мемуариста. Очевидно, по совместной службе в гвардии в конце 1720–1730 гг. Начальство хвалило А. Т. Болотова за его способности:

«Сколь казалось, то было ему очень непротивно все же слушать, и особливо уверения всех о том, что я охотник превеликий до наук, до рисования и до чтения книг, которые у меня, как они говорили, не выходят почти из рук. Он сам имел к тому охоту, и любопытство его было так велико, что он восхотел посмотреть некоторые лежавшие у меня на столе книги. Тогда сожалел я, что не было тут никаких книг, кроме лексиконов, ибо прочие, все тут бывшие, отослал я на квартиру, и если б знал сие, то мог бы приготовить к сему случаю как лучшие. Со всем тем губернатор и те все пересмотрел и говорил со мною об них столько, что я смог заключить, что он довольно обо всем сведущ»[15].

Сведения о В. И. Суворове как читателе в первой половине 1730-х гг. Библиотеки Императорской академии наук опубликовала главный специалист научно-библиотечного фонда Государственного мемориального музея А. В. Суворова М. Г. Рачко:

«Сохранились сведения о посещении Академической библиотеки гвардейским офицером Василием Ивановичем Суворовым с декабря 1733 г. по март 1735 г. В библиотечном журнале выдачи книг от 17 декабря 1734 г., хранящемся в архиве библиотеки, имеется его собственная запись названий полученных изданий, указана дата и поставлена подпись. В течение полутора лет Василий Иванович получил на дом из Библиотеки Академии наук 26 томов (11 названий). Его интересовала литература на французском языке, в основном переводы античных авторов: Гомера, Цицерона, Лукиана, Фукидида, Плутарха, Квинта Курция. Помимо сочинений древних писателей, Суворову были выданы четыре тома “Истории мира” Юрбена Шевро и анонимный четырехтомник “Властители мира” на французском языке. <…> Судя по взятым в этой библиотеке книгам, его интересовала в основном литература по истории и словесности»[16].

Не менее интересен собранный Рачко список книг из личной библиотеки В. И. Суворова:

«1. Библия.

2. Зерцало.

3. Сочинения Себастьена Вобана.

4. Воинские уставы, постановления.

5. М. Р. Монтекукколи “Трактат о военном искусстве”

6. Труды Н. Ф. Блонделя.

7. Труды Кугорна (де Кегорн).

8. Юрбен Шевро “История мира”, 4 тома.

9. “Властители мира”, 4 тома.

10. Произведения Юлия Цезаря.

11. Жизнеописание Юлия Цезаря.

12. Сочинения философов: Плутарха, Аристотеля, Платона, Геродота.

13. Издания на французском языке Жана Батиста Мольера, Мигеля де Сервантеса»[17].

Мы остановились на любви В. И. Суворова к чтению не случайно. Этот материал позволяет ответить на вопрос, участвовал ли юный В. И. Суворов в 1723–1724 гг. в переводе с французского на русский книги о знаменитом французском военном инженере и полководце маршале Франции де Вобане. Во время работы над переводом книги ему было 14–15 лет; по уточненным данным, он переводил вторую часть, «где разъясняется практическое применение интерных знаний»[18]. Учитывая, что книги, взятые им через десять лет после выхода в свет труда о Вобане в академической библиотеке, были на французском и что в его личной библиотеке мы находим труды Кугорна[19] (так писали в России фамилию знаменитого голландского фортификатора барона де Кегорна), у нас появляется серьезное основание полагать, что юноша действительно мог участвовать в этом переводе. Тем более в предисловии к книге сказано, что перевод сделан по повелению Петра I. Возможно, государь поручил труд своему юному денщику, уверившись в его знании французского и одновременно давая ему возможность проявить себя на военном и интеллектуальном поприще.

То был удачный первый и серьезный шаг на службе для юноши, не имеющего за плечами сановной, родовитой и влиятельной родни, вся протекция которого заключалась только в благорасположении государя. Вельможи не любят делиться с кем-нибудь милостью монарха, ибо сами же от нее часто и зависят. Однако же долго пользоваться выгодами службы лично при особе государя Василию Суворову не довелось: в конце января 1725 г. Петр Великий скончался.

Прошло немного времени, и в том же 1725 г. Екатерина I, которая должна была лично знать молодого человека, выпустила его «бомбардир-сержантом в лейб-гвардии Преображенский»[20] полк. Таким образом, при дворе он не остался. Правда, новое назначение было достаточно престижно, если помнить, что сам Петр I долгие годы числился в бомбардирской роте преображенцев и был ее капитаном. Но с его смертью престиж преображенских бомбардиров начал постепенно сходить на нет.

Прошло еще некоторое время, и молодой гвардеец вернулся в Москву, где помещался полковой двор бомбардирской роты Преображенского полка. Теперь он жил и служил в Белокаменной. В конце мая 1727 г. в Первопрестольную пришла печальная весть: 6 мая скончалась государыня Екатерина Алексеевна и 16-го же погребена рядом с супругом. Так оборвалась еще одна наиважнейшая нить, связывавшая его с Санкт-Петербургом и с императорским двором, высочайшая протекция иссякла, теперь полагаться надо было только на себя.

Правда, чуть более чем через месяц, 29 июня, он был произведен в прапорщики лейб-гвардии все того же Преображенского полка[21], но это произошло уже скорее по инерции: молодая поросль петровских сподвижников мало кого теперь интересовала. Новое царствование ознаменовалось выдвижением новых вельмож: при юном Петре II в силу вошли высокородные князья Долгорукие, которым дела не было до какого-то «былого» царева денщика, неродовитого Василия Суворова.

Но одновременно с этим 12-летний император и двор прибыли в Москву на коронацию, да так после торжеств здесь и остались пребывать постоянно. Службы у нашего новоиспеченного прапорщика прибавилось, и в те же самые месяцы второй половины 1727 г. в жизни его произошло важное событие: он женился.

Невесту его звали Авдотья Федосеевна, она была дочерью Ф. С. Манукова, происходившего из семьи орловских дворян-помещиков средней руки. Ф. С. Мануков, как и И. Г. Суворов, смог несколько выдвинуться именно в петровское царствование, когда начавшиеся преобразования «дали ход» им и тысячам других мелко– и среднепоместных дворян, ранее не смевших мечтать о подобной карьере.

С 1719 г. Мануков состоял ландрихтером Санкт-Петербургской губернии и в этом качестве на долгие годы попал в Полное собрание законов Российской империи в Сенатские указы[22]. Назван он и в Сенатском указе 1720 г. «О сочинении Уложения»:

«О сочинении Уложения Российского с Шведским быть <…> из Русских <…> Санкт-Петербургской губернской Канцелярии Ландрихтеру Федосею Манукову»[23].

Женился, таким образом, Василий Суворов на ровне. Невеста не была бесприданницей, отец ее имел дом на Арбате, у Серебряного переулка[24]. В этом-то доме, по сведениям Н. Н. Молевой, и родился их первенец Александр.

Служебная карьера нашего прапорщика за отсутствием войны шла тихим шагом: 16 февраля 1730 г. он стал подпоручиком[25]. Судя по всему, в эти неспокойные зимние дни во взбудораженной Москве он был свидетелем множества важных событий: болезни и смерти 15-летнего императора Петра II, стремительного превращения приготовлений к его помолвке с княжной Натальей Долгорукой в поминки по внуку государя Петра Алексеевича. Затем провозглашения новой самодержицей всероссийской племянницы великого императора, вдовствующей герцогини Курляндской – Анны Иоанновны, дочери тихого умом и нравом Ивана V Алексеевича. А через девять дней после того, как стал герой наш подпоручиком, над всесильными князьями Долгорукими разразилась политическая буря. Новая государыня, опираясь на поддержку гвардии и рядового дворянства, уничтожила Верховный тайный совет, где верховодили Долгорукие, разорвала навязанные ими «Кондиции», ограничивавшие ее самодержавие. Стала она полновластной царицей, а Долгорукие отправились в опалу и дальнюю сибирскую ссылку. Мог ли знать наш новоиспеченный подпоручик, что через восемь лет судьба сведет его с ними и накрепко свяжет его карьеру с их плачевной гибелью? Как счастлив человек, не зная, что таится от него за непроницаемой завесой времени.

Вначале, однако, ничто не предвещало Василию Суворову, а тем более его родившемуся в конце предыдущего года сыну какой-либо особенной удачи. Наоборот, чины пока бывшему денщику государеву идти не спешили, а сам он должен был последовать за своим гвардейским полком на холодные берега Невы, куда поспешила в начале 1732 г. перебраться из склонной к волнениям и даже мятежам Москвы императрица Анна. Итак, он расстался с семьей, свидетельством пребывания в 1733–1735 гг. в Санкт-Петербурге стали записи в журнале выдачи книг ему на дом в Библиотеке Академии наук.

В 1735 г. разразилась война между Российской империей и Портой Оттоманской, но на войну с турками Василий Суворов не попал, ибо полки гвардии туда не отправились, а в сводный гвардейский батальон добровольцев-охотников, присоединившийся к нашим войскам в степях причерноморских, он как человек семейный, а значит и сугубо положительный, напрашиваться не стал. Возможно, он даже сумел в 1735 г. вернуться на какое-то время в Москву. Так это было или иначе, но чин поручика «вышел» ему лишь 27 апреля 1737 г., то есть через семь лет[26]. Чем занимался Василий Иванович все это время на службе – доподлинно не известно, много ли времени провел дома и уделял ли тогда внимание воспитанию сына – мы не знаем. Но то обстоятельство, что до 1740 г. детей в семье Суворовых более не рождалось, дает некоторое основание предположить, что до сентября 1738 г. в доме своем был он нечастый гость.

Осенью 1738 г. В. И. Суворов прибыл в Тобольск для участия в деле князей Долгоруких. В 1737 г. на них поступил донос, в котором таможенный подьячий Тишин рассказывал о «непристойных словах» в адрес государыни и о послаблениях в содержании Долгоруких. Кроме того, в доносе упоминался и участник Великой Северной экспедиции «лейтенант майорского ранга» Д. Л. Овцын. Он, прибыв в Березов, где были в ссылке Долгорукие, познакомился с ними и поддерживал общение. Тишин же описал их встречи как политический заговор с целью вывезти ссыльных морем. Князя Ивана Долгорукова арестовали, как и лейтенанта. Для первого все обернулось плохо: длинный язык и трусость привели его на плаху. Для второго все закончилось иначе благодаря В. И. Суворову.

Овцын не отрицал встреч с Долгорукими, но не признавал политическую подоплеку разговоров. Чтобы выбить из него нужное, его должны были пытать. Однако перед этим нужно было бить кнутом доносчика (Тишина): если он после этого не отказывался от показаний, то приступали к пыткам арестованного. Но Тишин струсил, поэтому самое страшное обвинение с Овцына было снято. Его разжаловали в матросы и отправили в Охотск в команду В. Беринга, который лично знал лейтенанта и давно оценил его труды.

Судьба же В. И. Суворова начала расплетаться с судьбой Долгоруких и Овцына. Более года провел он в Сибири и только осенью 1740-го вернулся, но не в Москву, а в Петербург. Очевидно, он застал кончину Анны Иоанновны, последовавшую 17 октября, а 6 ноября, на излете скоротечного регентства Э. И. Бирона, Василий Иванович определен был в Берг-коллегию прокурором «при штатных делах» в ранге полковника[27]. Через три дня он, как и все столичные жители, узнал, что ненавистный фаворит покойной императрицы арестован и препровожден в Шлиссельбург, в один из его казематов. Начинались новые времена, и они были благоприятны для прокурора Суворова.

Однако для сына служба отца создавала определенные сложности. Сам собой встает вопрос: кто воспитывал мальчика, по крайней мере до конца 1740 г.? Мы проследили служебный путь В. И. Суворова с 1730 г. по ноябрь 1740 г. и убедились, что в Москве, где находилась его семья, он чаще отсутствовал, причем подолгу. Следовательно, не он ежедневно общался, играл и вообще занимался с маленьким и тогда единственным ребенком в семье. Может, это был дед? Но Ф. С. Мануков в 1730 г. тесно связан с Петербургом. Так, в 1734 г. он фигурирует в сенатском указе как вице-президент Вотчиной коллегии, при этом положительно характеризуется как чиновник, соблюдающий законы[28]. Через два года, в 1736 г., Сенат назначает его воеводой в Петербурге и предписывает рассматривать в Воеводской канцелярии судебные и розыскные дела по земским делам Санкт-Петербургской провинции под апелляцией Юстиц-коллегии[29]. Наконец, в 1737 г. он как столичный воевода участвует в судебном следствии по делу о векселях полковника А. Маслова компанейщику И. Ширкману[30]. Нет, не ему заниматься воспитанием внука в Москве. Остается мать, Авдотья Федосеевна.

Мы ничего не знаем о ней. Это, конечно, может показаться удивительным нам, сегодняшним, живущим уже в XXI тысячелетии, когда законодательно давно женщины и мужчины признаны обладающими равными правами. Правда, этому «всего лишь» сто лет. Мы привыкли к тому, что женщины, как и мужчины, пишут мемуары. Правда, в России этому «всего лишь» двести лет. Кстати, обычай рассказывать о своих матерях в памятных записках мужчины в России начали устанавливать лишь в конце XVIII в., то есть немногим более двухсот лет тому назад. Что же было до? Почти ничего. «Своеручные записки княжны Натальи Борисовны Долгоруковой», написанные в 1767 г., когда она уже около девяти лет как приняла постриг, были опубликованы ее внуком князем И. М. Долгоруковым лишь в 1810 г. и то частично. Кстати, это было в год кончины княгини Е. Р. Дашковой, другой известной мемуаристки. Так вот, записки Долгоруковой стоят ко времени их написания особняком. Писать о себе русские женщины станут лишь в начале XIX в., как та же Дашкова. Но обе женщины были очень образованные и по характеру, равно как и по положению в обществе, выдающиеся.

Авдотья же Федосеевна принадлежала к той самой толще русского дворянства, чья жизнь как до Петра Великого, так и после смерти его, вплоть до 80-х гг. XVIII в., протекала вполне анонимно для исследователей социокультурной среды и в своей мужской половине. Где уж тут найти следы рядовой женской дворянской судьбы. В дошедших до нас письмах великий полководец об отце-то своем упомянул от силы три раза. При этом первый раз сообщил о кончине его. О матери же своей не писал никогда. А ведь наделен был сердцем далеко не бесчувственным, что видно из писем к дочери Наташе – «Суворочке». О матери же, жизнь ему в муках даровавшей, молчит.

В чем же тут дело? В следующем: а что мы знаем о матери светлейшего князя Таврического? Или о матери адмирала Ф. Ф. Ушакова? Или же о родительнице М. И. Голенищева-Кутузова? А то же самое: имя, отчество да фамилию девичью. А ведь и они – Потемкин, Ушаков, Кутузов – все, как и Суворов, выходцы из одного и того же слоя среднего дворянства. И вкусы, и привычки с молодости, и тяга к знаниям одна и та же. И одно и то же молчание о матерях своих. Такова, видимо, сила давней культурной традиции, изменившейся постепенно лишь к концу столетия.

А ведь выходит, что первые десять лет она, Авдотья Федосеевна, в основном воспитывала своего тогда единственного сына Сашу. Отец ее если на старости лет и принял какое-то участие во внуке лично, то не ранее 1738 г., когда по старости лет стал просить отставки. Служил он к тому времени уже шестьдесят лет, а богатства не нажил:

«…а служу с одного ея Императорского величества жалования, понеже за мною недвижимого имущества нет, и в Санкт-Петербурге живу я в наемной квартире, и награждения деревень против моей братьи мне не было…»[31]

Так писал он в прошении в Правительствующий сенат. Но участвовал ли он в воспитании внука на самом деле, нам неизвестно.

Итак, о влиянии матери мы можем лишь предполагать, опираясь на логику, но положительно сказать об этом ничего не можем. Свидетельство же о том, что В. И. Суворов занимался обучением сына инженерному делу по книге, переведенной им же по повелению Петра Великого, принадлежит Е. Б. Фуксу, утверждавшему, что рассказывал ему об этом сам полководец. Но в правдивости многих утверждений этого своеобразного автора сомневались еще в первой половине XIX в. Хотя Фукс провел рядом с фельдмаршалом в 1799 г. весь итало-швейцарский поход в качестве управляющего его канцелярией и одновременно «наблюдающего» за полководцем по поручению Тайной канцелярии. Сомневается в полной правдивости Фукса и такой крупный специалист и публикатор писем А. В. Суворова, как В. С. Лопатин[32].

На наш взгляд, Фукс скорее выдумщик, чем злонамеренный лжец. С одной стороны, ему хочется придать себе значимости в глазах читателя близостью к генералиссимусу, с другой – не дать забыть о своем существовании, что часто бывает с посредственными писателями. Возможно, что он кроме всего еще и был увлечен личностью Суворова. Отсюда его вымыслы и домыслы, перемешанные с реальными эпизодами и рассказами, отношение к достоверности которых страдает от выдумок автора. Исходя из всего этого, можно предположить, что обучение французскому по самолично переведенной книге могло иметь место, но не ранее 1741–1744 гг., когда В. И. Суворов стал чаще бывать в своем московском доме, результатом чего стало рождение двух младших сестер Саши Суворова – Марии и Анны. После появления на свет младшей из них, Анны, в 1744 г. Авдотья Федосеевна прожила недолго и скончалась не позднее 1745 г. Возможно, где-то в это время, когда отец уже должен был серьезно заняться семейными делами, и могли происходить эти своеобразные уроки. Хотя наверняка ничего утверждать, как и с объемом влияния матери, нельзя. Отсутствие документов заставляет нас умолкнуть.

Когда и как появилось желание у мальчика или же подростка пойти по военной стезе, нам также неизвестно. Сам полководец не оставил нам об этом никаких свидетельств. Все, что мы уже знаем о В. И. Суворове, ясно говорит, что он не мог пробудить в сыне любовь к военному делу и стремление поступить на военную службу. На войне Василий Иванович побывал лишь единожды, да и то под конец царствования Елизаветы Петровны, и на военно-административных постах, как мы увидим, а не на поле битвы. То, что он всю жизнь носил сначала офицерский, а потом генеральский мундир, было скорее данью сложившейся в петровское время традиции и желанием числиться по «военной», а не по «цивильной» службе, что теперь считается гораздо престижнее. Кроме того, «счисляться» по офицерским и генеральским чинам было выражением особого монаршего благоволения к тому или иному сановнику, начинавшему карьеру в гвардии, за его «верноусердную службу». Рождение и юношеские годы, проведенные рядом с Петром I, обеспечивали право на военный мундир, но все вкусы и интересы Суворова-отца были гражданские.

Есть еще одно обстоятельство, говорящее против возможности отцовского влияния на выбор сыном его жизненного призвания: военная служба и тем более успех в ней требуют необычайной энергии и железной силы воли. Ни один документ, вышедший из-под пера Василия Ивановича, или же свидетельство современника о нем не указывают на наличие в его характере подобных черт. Он ревностный «служивец», дельный чиновник, пекущийся о государственном интересе, неплохой администратор, короче говоря, кто угодно, но не воин, не предводитель.

Остается признать, что Александр был тем, кого в России в XIX в. называли оригиналом, а еще ранее – самородком. Сам собой посреди детских игр и влечений выделил он игру в военную службу, а потом и ощутил влечение к ней. Можно представить, как удивлен был отец, осевший наконец-то в своем московском доме, обнаружив, что сын его мечтает о стезе военной. Не к такому готовил он Александра в своих мыслях, ибо все фамильные и служебные связи Василия Ивановича были статскими. Напомним, что еще его отец Иван Григорьевич был генеральным писарем обоих лейб-гвардии полков. Но наши маститые дореволюционные историки обратили внимание на немаловажное обстоятельство: письменные свидетельства той эпохи говорят, что служил Иван Суворов действительно в Преображенском, но не в полку, а в приказе, который действительно до 1698 г. ведал потешными полками, но после Стрелецкого бунта в августе 1698 г., по приезде государя, ведал «розыском» об этом событии и вел следствие с пытками в селе Преображенском при личном участии молодого царя. И с этого времени превратился в орган политического сыска. Эту особенность деятельности Ивана Григорьевича и подтверждают документальные источники. Так, наш великий историк С. М. Соловьев приводит фрагмент из письма прибыльщика А. А. Курбатова от 1704 г.:

«Иван Суворов стужал многажды, едва не о первом воре просил и, что в том его не послушали, грозил на старого в том деле подьячего: попадется-де скоро к нам в Преображенское!»[33]

Однако столь серьезные судебно-розыскные функции сочетались в работе Преображенского приказа с его прежними занятиями: обеспечение первого полка лейб-гвардии и поддержание порядка на улицах неспокойной Москвы.

Не правда ли, с такой служебной деятельностью Ивана Григорьевича хорошо сочетается участие в расследовании дела Долгоруких и прокурорская служба Василия Ивановича? Повторюсь, офицерский мундир он носил скорее как отличие за ревностную прокурорскую службу, нежели по склонности к военной.

Значит, и сына он легко мог зачислить на ту же стезю. В этом, думается, и надо искать объяснение, почему до 1742 г. Александр на службе военной не числился. Почему отец не записал его и на гражданскую службу? Хотя бы копиистом в одну из бесчисленных московских канцелярий. А ведь такое начало службы хотя бы и «сверхкомплектным» канцеляристом, скажем, с 6–8 лет от роду, что тогда уже начинало практиковаться, позволило бы потом победить «отвес списочного старшинства» соперников, на который так страстно жаловался генерал Александр Суворов:

«Наблюдение старшинства есть [важная основа], но оно истинно почти только в прусском войске. Так вижу сих случайных, со мною на одном году моего унт[ер]-оф[ицер]ства, блиставших <…> Так старее меня: сей – за привоз знамен <…> тот по выводу от отца, будучи у сиськи…»[34]

«Они обошли г[рафа] С[уворова]-Р[ымникского] <…> К[нязь] Ю. Долгоруков][35] с ним одного года в службе по списку в колыбели»[36].

Ведь при условии производства «по старшинству» важно было не где, а когда дворянин начал службу. Во всяком случае внятного ответа на вопрос, почему В. И. Суворов не определил сына на службу до достижения 13-летнего возраста, у нас нет.

История о влиянии встречи Александра с «арапом Петра Великого», А. П. Ганнибалом, на согласие Василия Ивановича наконец-то записать сына на военную службу вызывает сомнение, хотя и широко известна. Пустил ее в оборот все тот же Фукс. Он утверждал, что рассказал ему об этом сам генералиссимус. Утверждение Фукса, что Ганнибал и В. И. Суворов были «искреннейшие друзья»[37], документально ничем не подтверждено. В пользу его может быть только одно обстоятельство: с февраля 1724 г. Ганнибал – поручик бомбардирской роты лейб-гвардии Преображенского полка и обучает молодых солдат математическим наукам[38], а Василий Суворов в 1725 г. был выпущен в эту же роту сержантом. Теоретически они прослужили вместе два года, пока в 1727 г. Ганнибал под благовидным предлогом не был отправлен в Сибирь, фактически в ссылку[39]. Все вроде бы сходится: два года совместной службы – приличный срок, чтобы два бывших денщика государя, да еще и служащие в одной бомбардирской роте, не только познакомились, но и подружились. Однако же А. В. Суворов ни в письмах, ни в записках ни словом не обмолвился об этом знакомстве или дружбе или о том, что «благословение» царева арапа повлияло так на судьбу его. Это очень странно.

Но если внимательно прочесть, что пишет Фукс, все странности исчезнут:

«Подобно Монтекукколи[40], познакомился он опытами с каждым чином и, научась сам повиноваться, мог сделаться добрым Начальником.

Но сего еще недостаточно; надобно, чтобы для достижения высших степеней Начальника разум обогащен был познаниями, душа воспламенялась б примерами Героизма. Младой Суворов, восчувствовав в себе сию надобность, предался изучению языков <…> Вольф, Лейбниц, Гибнер были в молодости любимые его и того времени славнейшие писатели. История древняя и новейшая была школа, в которой образовался его ум.

Там воспламенялось пылкое воображение юноши, когда он видел Александра над гробницею Ахиллеса, Кесаря над статуею сего, проливавших от соревнования слезы. И я буду побеждать, воскликнул и он конечно!!! <…> Так укрывался он, в доме родительском, в уединенную свою комнату и тайно беседовал, и жил с сими учителями в знаменитой древности! Отец его, строгий надзор за ним имевший, попросил однажды Арапа Генерала Ганнибала, редких талантов, воспитанника Петра Великого, искреннего своего друга, чтобы он зашел нечаянно к сыну и посмотрел, чем занимается шалун. Как удивился Ганнибал, когда застал молодого Суворова в сих упражнениях: но еще более удивился он обширным его сведениям. “Нет, брат Василий Иванович, сказал он по возвращении к своему другу, беседа его лучше нашей, с такими гостями, как у него, уйдет он далеко” <…> Сей анекдот из уст Суворова» [41]

Последняя фраза приписана внизу страницы. Этот текст – обычное нравоучительное назидание. Он хорош для воспитания кадетов 1-го Санкт-Петербургского кадетского корпуса и просится в прописи, предназначенные для них. Но здесь нет никакого упоминания о конфликте между отцом и сыном и документального свидетельства, что в 1742 г. «арап Петра Великого» побывал в Москве. А ведь исходя из биографии полководца именно эта встреча должна была подтолкнуть отца на зачисление сына в лейб-гвардии Семеновский полк осенью 1742 г. Кстати, почему именно туда, если и В. И. Суворов, и А. П. Ганнибал, и дядя будущего военачальника А. И. Суворов, у которого он потом будет жить в Петербурге, служили в Преображенском полку? Мы хорошо знаем, что существовала традиция зачислять юношу в тот полк, в котором ранее служили старшие родственники, так, собственно, и создавалась в гвардии полковая офицерская «семья».

Понятно желание лиц, писавших о Суворове, как-то объяснить этот казус, а заодно и драматизировать рассказ. Так в повествование о герое вводится элемент борьбы с противодействием людей и судьбы его стремлениям, борьбы, проявившейся уже в самом детстве. С точки зрения романтической это вполне понятно, но, увы, историк должен опираться в первую очередь на документы.

Единственное, что во всей этой истории представляется действительно реальным, так это любовь к чтению и рано определившийся интерес к историческим сочинениям и книгам по военной истории, равно как и к биографиям полководцев древности и нового времени. Думается, что отцовская библиотека, исходя из того, что мы теперь о ней знаем, могла предоставить юному Александру подобное чтение. А оно уже было способно одним содержанием раздуть искру интереса в огонь увлеченности. Все остальное не документировано, а значит, и проверке правдивости в изложении не поддается. Есть лишь результат некоего процесса, протекавшего в стенах московского дома: прошение юного Александра о зачислении в Семеновский полк, написанное, естественно, с разрешения отца:

«Всепресветлейшая Державнейшая Великая Государыня Императрица Елисавет Петровна Самодержица Всероссийская Государыня Всемилостивейшая.

Бьет челом недоросль Александр Васильев сын Суворов, а о чем следуют пункты:

Понеже я в службу Вашего Императорского Величества еще нигде не определен.

А имею я желание служить Вашему Императорскому Величеству в лейб-гвардии Семеновском полку, и дабы высочайшим Вашего Императорского Величества указом повелено было меня именованного определить в означенный Семеновский полк солдатом.

Всемилостивейшая Государыня,

Прошу Вашего Императорского Величества о сем моем челобитье решение учинить.

К сему прошению Александр Суворов руку приложил

Октября… 1742 года»[42].

И это первый достоверный документ, связанный с именем Александра Суворова, фиксирующий личность его на пороге 13-летия. Следствием этого прошения стало зачисление нашего героя на военную службу. Приказ об этом по Семеновскому полку был отдан 22 октября 1742 г. и подписан Андреем Ушаковым, Степаном Апраксиным и Петром Чаадаевым[43].

Осмелюсь предположить, что именно первая подпись под приказом может пролить свет на причину зачисления Александра Суворова именно в Семеновский полк. Подпись принадлежит подполковнику этого гвардейского полка А. И. Ушакову. В годы правления императриц Анны и Елизаветы при одном его упоминании люди, несомненно отважные, как-то внутренне подбирались и слегка бледнели, а субъекты, жизнью ученые и битые, отирали холодный пот, самопроизвольно выступавший на лбу, и резко меняли тему разговора. Ибо человек сей был генерал-аншеф, кавалер ордена Св. апостола Андрея Первозванного и начальник Тайной канцелярии розыскных дел.

Сидел он в канцелярии сей со дня ее основания в 1719 г. в бозе почившим и вечнодостойным памяти императором Всероссийским, отцом Отечества государем Петром Великим. Император, как известно каждому российскому верноподданному, учредил ее для следствия по делу о государственной измене недостойного титла своего наследника престола Российского царевича Алексея. Возглавил канцелярию граф П. А. Толстой, дипломат тонкий и славный, выманивший царевича из-под крыла императора германского лукавыми обещаниями об отцовском царевом прощении, каковое на деле обернулось допросами с пристрастием и осуждением на смертную казнь. Так вот Андрей Иванович, тогда майор лейб-гвардии Преображенского полка, с самого первого дня состоял в Тайной канцелярии в должности заместителя многомудрого графа Петра Андреевича. Царевич, как всем ведомо, в ночь перед казнью отдал богу душу в камере своей от причин, нам господа, к счастью, неведомых, и был похоронен впоследствии в Петропавловском соборе, правда, как-то сбоку, подальше от родителя своего. А вот канцелярия осталась, вобрала в себя ранее поминавшийся Преображенский приказ, и отныне россиянина, крикнувшего «знаю за собою слово и дело государево», волокли уже под белые руки не в бывый сей приказ, а в Тайную канцелярию. Государь Петр Алексеевич усердием гвардии майора был доволен весьма и пожаловал его чином бригадира по армии, а в 1721 г. произвел уже в генерал-майоры с оставлением майором в лейб-гвардии Преображенском полку, где САМ состоял полковником. Такова была доверенность ему от государя за заслуги сыскные и «пытошные». Матушка государыня Екатерина I пожаловала его уже генерал-поручиком. Императрица же Анна Иоанновна, дай Бог ей спокойно почивать под плитою мраморной – и упаси, Боже, от сего нас грешных, – никогда из-под нее более не вставать, сделала сего верного слугу государева в 1730 г. генерал-аншефом, в 1731 г. главой Тайной канцелярии, в 1733 г. пожаловала в подполковники лейб-гвардии Семеновского полка, где он, по примеру дяди своего, тоже считалась полковником. И теперь при дщери Петровой, государыне Елизавете Петровне, был он, Андрей Иванович, по-прежнему и генерал-аншеф, и Тайной канцелярии начальник, и л. – гв. Семеновского полка старший штаб-офицер, то есть замещал в нем саму государыню.

С этим-то «прекрасным» человеком и свела причудница-Фортуна в 1738 г. Преображенского гвардии капитана В. И. Суворова, когда «правил» он прокурорскую должность во время следствия по делу бывших князей Долгоруких, о чем мы уже говорили. Думается, что такое служебное сотрудничество не могло быть ими забыто, а потому и явился резон Василию Ивановичу записать сына своего именно в тот гвардейский полк, где начальствовал Ушаков.

Оформить все необходимые бумаги осенью 1742 г. для отца и сына Суворовых было незатруднительно, ибо государыня Елизавета Петровна, императорский двор, равно как и гвардия, находились тогда в Москве уже полгода после коронации. Уже через три дня после «определения полковых штапов» отрок Александр Суворов явился впервые в полковую канцелярию для заполнения опросного листа, или «сказки», из которой стало известно, что он в доме отца обучается «на своем коште» французскому и арифметике. Там же, кстати, было сказано, что «також и для обучения наук во Академиях записан не был». На следующий день, 26 октября, отец Суворов дал письменное обязательство принять на себя содержание сына и обучение его на время отпуска «указным наукам», речь о которых шла в «определении»: «арифметике, геометрии, планов геометрии, тригонометрии, фортификации, часть артиллерии и инженерства, а также иностранных языков, военной экзерции»[44]. Прошло чуть больше месяца, и 8 декабря в полковую канцелярию поступила расписка:

«Подлинный пашпорт я салдат Александр Суворов взял и расписался»[45].

Юридически его детство закончилось. Теперь, в 13 лет, стал он российским солдатом, и по гроб жизни ему предстояло оставаться им.

Глава третья

Солдат гвардии и армейский офицер

Помните ли вы свое отрочество, читатель? На что тратили время, свободное от уроков в школе и обязанностей по дому? Я помню: это были книги, кино, исторические музеи и немного телевизор.

Во времена нашего героя не было ни кино, ни телевизора, ни исторических музеев, но были книги. Они – древнейшее изобретение человеческого интеллекта, одухотворенного пламенем сердца. Еще задолго до принятия ими современного нам облика прочно поселились они в доме наравне с его хозяевами. Позднее, как для члена семьи, стали отводить для них отдельную комнату.

Единственное, в чем был правдив литератор Фукс, – в доме отца были книги, и юный Александр читал их. Почему? Да потому что, как тонко заметил Ж. Бордонев о Мольере-ребенке, «как все дети, он предпочитает нарядный мир вымысла повседневной действительности, неизбежно скучноватой»[46]. Француз говорит это о парижском театре, но в Москве театра не было, поэтому чтение книг заменяло его втройне. Не забывайте, мой дорогой читатель, что история и литература, то есть изящная словесность, в те времена еще не оформили своего развода, хотя и жили уже вполне раздельно. Это значит, что исторические сочинения читать было интересно не только по содержанию, но и по форме изложения. Именно книги открыли перед нашим героем целый мир и подтолкнули к выбору пути в этом мире.

Бытует мнение, что от рождения был он слабого здоровья и лишь постоянными упражнениями укрепил его. Позволю себе усомниться: скорее всего, здоровье его в детстве было обыкновенное, но выбрав военную стезю, он начал закаливать себя, ибо в книге знаменитого Раймундо Монтекукколи, взятой из отцовской библиотеки, мог прочесть он следующие строки:

«Командовать армией, от побед или поражений которой зависят короли, их королевства и короны, – славное поприще. Поэтому, чтобы соответствовать ему, необходимы: крепкое здоровье, способности вынести тяготы войны и плохой климат Венгрии, где дни очень жарки, а ночи холодны; следует приучить себя к дурной воде, ночевкам в палатках, всегда оставаться бодрым, чтобы, подобно Корбулону[47], личным примером побуждать в солдатах выносливость; лично обходить караулы и укрепления, разведывать окрестности, шагать пешком – то обок строя, чтобы придать войскам решимости, то впереди, возглавляя их; обладать живым, бойким и острым умом, который во многом зависит от темперамента и (состояния) телесных органов; а быстрота (решения) необходима, ибо на войне каждый час, момент, мгновение бесценны и невозвратны»[48].

Внимательный читатель заметит, что из этого текста подросток мог почерпнуть не только наставления о закаливании, необходимом для полководца. Здесь весь перечень добродетелей военного вождя, которые он постепенно выработал в себе и о которых впоследствии повествуют очевидцы его военной славы. Мне трудно утверждать наверняка, прямых свидетельств нет, кроме двукратных упоминаний имени полководца в письмах[49] Суворова, но совсем в другом контексте. Однако книга эта есть в библиотеке его отца, ее, возможно, он прочел еще подростком и наверняка перечитывал в зрелом возрасте как исторический источник по опыту войны с турками (см. письмо от 26.9.1793 г. О. И. Курису[50]). Интересующий нас текст находится в ее третьей «книге». Конечно, через полвека он был интерпретирован в связи с темой письма, но это не может отрицать и предположения, что при первом чтении ребенок должен был ярко ощутить необходимость последовать совету, нами приведенному.

Мир античных героев, с которым он столкнулся при чтении Плутарха, «Истории мира» Юрбена Шевро, «Властителей мира», не мог оставить отрока равнодушным. На страницах его писем постоянно встречаются имена Македонского и Цезаря, Эпаминонда и Цинцинната, Фабриция и Кунктатора, Ганнибала и Тита Флавия Веспасиана. Лучшей компании для пробуждения желания служить, желания добиться славы и придумать нельзя. Можно смело утверждать, что полученная отсрочка от явки для обучения указным наукам использована была с успехом и по назначению.

Итак, мальчик-солдат остался в родительском доме до поры до времени. Однако эти два года были наполнены не только учебой: в 1713 г. родилась вторая младшая сестра Мария, а в 1744 г., очевидно, заболела и, вполне возможно, умерла мать. В столь непростой ситуации отец не спешил расставаться с сыном, да и время пока что терпело. А потому в конце 1744 г. В. И. Суворов получил в московской конторе лейб-гвардии Семеновского полка новую отсрочку для сына еще на два года. Реверс об этом в начале XX в. сохранялся в семеновском полковом архиве:

«Декабря 11-го дня 8-й роты солдат Александр Суворов отпущен в дом его в Москву в приходе Николая Чудотворца, что в Покровской, генваря по первое число будущего тысяща седмьсот сорок шестого году, <…> к сему реверсу вместо сына своего Александра Суворова, подписуюсь

Прокурор Василий Суворов»[51].

Трудно не согласиться с А. В. Геруа, что, судя по всему, речь идет о находившейся «в конце Покровской улицы (составляющей продолжение Покровки и Басманной), на углу Никольского переулка, невдалеке от полотна Рязанской железной дороги и близ Семеновской слободы <…> церкви Николы Чудотворца, в приходе которой, должно быть, и жили Суворовы»[52]. Это кажется тем вероятнее, что в Семеновской слободе и находилась часть канцелярии вместе с небольшой воинской командой этого славного гвардейского полка, с которым теперь была связана так крепко судьба нашего героя. Нелишне отметить, что и по второму реверсу отец приложил обязательство обучать сына «указным наукам»[53]. Судя по всему, к окончанию и этого срока Василий Иванович исхлопотал новую, но теперь уже годичную отсрочку, ибо на полях реверсов появилась пометка: «отсрочено ему генваря по первое число 1747 году»[54]. Через год последовала новая годичная отсрочка, теперь уже последняя:

«Ноября 27 числа, 8-й роты солдату Александру Суворову отсрочено на год, генваря по первое число 1748 году, которой жить будет в Москве»[55].

Итак, отсрочка растянулась на пять лет. Но и тогда уже, по крайней мере для дворянских недорослей, действовала «великая» воинская мудрость: «Солдат спит, а служба идет». Не появившись пока еще ни разу в своем полку, юный Александр Суворов успел вместе со своими сверстниками слегка продвинуться по «лестнице чинов». Так, 25 апреля 1747 г. «полковые штапы» постановили оформить новые производства во всех степенях унтер-офицерских чинов, чтобы их было согласно штатному расписанию, а для этого взять «состоящих в полку за комплектом и вновь переменить чинами таких, которые б во оных прибавочных могли себя содержать на своем коште без жалованья»[56].

Так как известное число унтер-офицеров постоянно отсутствовало в командировках, больными в госпиталях либо в продолжительных караулах, то чтобы «при полку в правлении должностей не могло б последовать остановки, выбрав же из ундер-офицеров, из капралов и из солдат, из имеющих довольное собственное иждивение, по разсмотрению переменить чинами, которым и состоять до ваканций сверх комплекту без жалованья»[57].

Так, в 17-летнем возрасте А. В. Суворов стал капралом гвардии. В приложении к определению господ штаб-офицеров лейб-гвардии Семеновского полка значится его имя восьмым и последним в списке. И снова сверхкомплектным, и без жалованья, и в числе малолетних[58].

Но всему на свете подходит срок, вот и домовой отпуск Александра Суворова прекратился. В декабре 1747 г., не дожидаясь Рождества, снарядился он в путь из Москвы в Петербург и, получив благословение родительское, в сопровождении двух крепостных дворовых людей устремился в свое первое путешествие по занесенным снегом городам и весям России.

Никогда не пренебрегайте архивными документами. Что бы мы, историки, делали без них? А так – достаем из папки реверс солдата Александра Суворова и из одной пометки узнаем, что он уже капрал, а из другой – что к полку он «явился в срок»[59], то есть 1 января 1748 г. отметил свое прибытие в штабе лейб-гвардии Семеновского полка. Судя по всему, в тот же день прошел проверку знаний в указных науках при полковой школе. И, видимо, успешно, ибо в этот же день в приказе по полку было о нем сказано:

«…явившемуся из отпуска 8-й роты капралу Суворову быть при 3-й роте»[60].

Так началась его действительная служба. Знаменитый гвардейский полк уже семь лет как вполне вольготно квартировал целой слободой. Указом императрицы Анны Иоанновны 13 декабря 1739 г. семеновцам было отведено обширное пространство по обеим сторонам Гороховой улицы и до современного Московского проспекта, от левого берега реки Фонтанки и далее на юг до Шушарских болот. Построена слобода была по плану: разбита на перспективы и правильные улицы. Каждой роте, а было их тринадцать: одна гренадерская и двенадцать мушкетерских, был отведен для расселения определенный участок. Некоторое представление о его размерах дает планировка соседнего современного городского района: это Измайловский проспект и отходящие от него тринадцать улиц-рот, современных Красноармейских улиц, сохранившихся от первоначального квартирования лейб-гвардии Измайловского полка.

К середине 40-х гг. XVIII в. в слободе Семеновского полка насчитывалось триста солдатских и офицерских домов. Это были так называемые деревянные связи с ограниченным числом обитателей. В 1746 г. на каждую роту было отведено по десять связей, на одну полагался двор с огородом, имевший «длинняку по двадцати, поперешнику по семи сажен»[61]. Таким образом, ротный участок составлял сто сорок сажен. В каждой казенной связи проживали по четыре солдата на одну светлицу, семейные солдаты имели в распоряжении целую связь и подсобное хозяйство при ней. Такое квартирование никак нельзя назвать казарменным. Казенная солдатская связь разделялась на восемь светлиц, то есть в ней проживали 32 человека. Офицерские связи отличались от солдатских добротностью, их фасады были обшиты тесом, такой дом разделялся на две квартиры, в каждой жило либо два холостых офицера, либо одно офицерское семейство, сени были раздельные.

Центром Семеновской полковой слободы являлось пересечение современного Клинского проспекта и Можайской улицы, здесь находился полковой двор. В 1746 г. тут возвели и освятили деревянную полковую церковь в честь праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы, а потому и полковой праздник отмечался 9 ноября по старому стилю.

Тут же находились дом полковой канцелярии, три цейхгауза, полковой госпиталь, баня, докторский дом и полковая швальня для «строения» мундиров. Можно сказать, что эту небольшую площадь за годы службы в полку Александр Суворов посещал многократно, в особенности по воскресным дням на богослужении: воспитанный в строгости юноша был религиозен и сохранил веру на всю жизнь. Он любил и сам чин богослужения, и церковную музыку: в старости, в кончанской ссылке, пел на клиросе басом, а в юные годы, скорее всего, слушал с удовольствием хор церковных певчих, состоящий из солдатских детей, обучавшихся ежедневно в одной из связей рядом с церковью.

Еще одним местом, которое он посещал постоянно в эти годы, был полковой плац. Он находился тогда по правую руку от Сарской перспективы (это Московский проспект, 65, сразу за Обводным каналом)[62]. Здесь он участвовал в батальонных и полковых строевых учениях и смотрах. В 1753 г. был переведен на территорию, занимаемую ныне Витебским вокзалом. Александр Суворов до своего производства в офицеры в апреле 1754 г. вполне мог несколько раз по делам службы побывать и здесь.

Первые месяцы своей службы в полку капрал Суворов явно прожил в полковой слободе, в одной из связей, но после того, как освоился со строевой службой, решил воспользоваться своим правом дворянина жить вне полковой стоянки. Сохранился приказ по полку от 6 сентября 1748 г., в котором сказано, что он

«просит, чтоб позволено было ему жить в лейб-гвардии Преображенском полку, в 10-й роте, в офицерском доме, с дядею его родным реченного полку с господином капитан-поручиком Александром Суворовым же, того ради вышеописанному капралу Суворову со оным дядею его родным <…> жить дозволяется»[63].

Территория, которую занимали связи 10-й роты преображенцев, располагалась тогда между современными улицей Восстания и Суворовским проспектом, отсюда практически ежедневно отправлялся юный капрал в Семеновскую полковую слободу к месту службы.

В то время солдат-дворянин мог пользоваться привилегиями и служить с комфортом, немыслимым для солдата-рекрута. Вот свидетельство одного из многих полковых приказов:

«Ниже писанных рот солдат, а именно: 2-й роты князь Антона Стокасимова, Иева Казимерова <…> и других <…> как на караулы, так и на работы до приказу не посылать, понеже оные, вместо себя, дали людей своих в полковую работу для зженья уголья; того ради оных людей прислать сего числа пополудни во 2 часу на полковой двор…»[64]

Вообще, каждый солдат-дворянин имел при себе дворовых, «у некоторых их было столько, что даже при походах в Москву они брали с собою по 15–16 человек дворни»[65]. Были, как мы помним, дворовые и у Александра Суворова. Один из них, Ефим Иванов, был грамотен, а другой, Сидор Яковлев, «прославился» тем, что пристрастился к пьянству и ударился в бега, украв у хозяина два рубля, – по тем временам деньги немалые.

Домашние неурядицы, конечно, неприятны, но все это было не суть. Главной была служба. Он должен был постигнуть все премудрости строевой подготовки, искусство владения мушкетом, усовершенствоваться в фехтовании, научиться строго нести караульную службу и, наконец, уметь руководить своим капральством и обучиться этому по уставу. Звание и должность капрала налагали на него целый ряд обязанностей, четко сформулированных Петром I в «Уставе воинском»:

«Капралу подобает о всех своих солдатах, по утру и вечеру, известну быти, и будет кто из них по злому житию склониться, таких должен остерегать и всячески возбранять и отнюдь не позволять в карты и прочими зернами играть; и буде кто ему не послушен явится, подобает ему о том сержанту сказывать. Он стоит у своего капральства на передней шеренге на правой стороне»[66].

Молодой капрал понимал, что он должен завоевать авторитет в глазах солдат своего капральства, и не только рекрутов-новобранцев, но и опытных старослуживых. И он старался: содержал в образцовом порядке свой тяжелый мушкет со штыком[67], старательно сам чистил и смазывал, не доверяя этого ни слуге, ни рекруту, как это делали многие другие дворяне, несмотря на их снисходительные либо недоуменные улыбки, любовно поглаживал его и называл своей женой. Следил за чистотой и подгонкой своего темновато-зеленого мундира с отложным воротником синего, семеновского, цвета и красными обшлагами, за красным камзолом и красными штанами, черными суконными штиблетами и кожаными башмаками. Конечно, мундирные вещи и обувь были заботой дворового камердинера, равно как и черная суконная треуголка с широкими закругленными полями. Всегда в порядке были и портупея с перевязью, а на боку ловко сидела в черных, из лосиной кожи, ножнах шпага. Сам опрятный в военной форме, он имел полное право того же требовать и от своих солдат. И это был не мелочный педантизм, ибо состояние формы многое говорит о внутреннем душевном настрое воина.

Очевидно, что в первые месяцы службы Александр Суворов показал такое рвение и успехи, что в приказе по полку от 7 мая 1748 г. о назначении особой команды от лейб-гвардии Семеновского полка, командируемой в Кронштадт «для провожания корабля “Захарий и Елизавет”»[68], «он назван первым среди четырех командируемых капралов»[69]. Церемония «провожания» состоялась в конце июня, на борту линейного корабля была сама государыня. Сразу после торжественных проводов гвардейцы возвратились в Санкт-Петербург.

Скорее всего, тем же летом молодой капрал удостоился первой награды. Хорошо известна история о пожаловании ему императрицей рубля «крестовика» за ловкость, с которой он отдал ей мушкетом честь, находясь «на часах» в карауле в дворцовом парке. Фукс утверждал, что это было у Монплезира в Петергофе. Но имени нашего героя нет в приказах по полку, где отмечались служебные командировки для несения караулов в Петергофе. Очевидно, это произошло в саду растреллиевского Летнего дворца на Фонтанке[70].

15 декабря 1748 г. в полночь государыня при пушечной салютации покинула северную столицу империи и отбыла в Первопрестольную, а 29 декабря туда же выступил и сводный батальон семеновцев, в который был включен и капрал Суворов. Он провел в Москве почти весь 1749 год. Сначала, как и в Петербурге, ходил в караулы, а потом, с 1 апреля по 3 декабря, неоднократно командировался в Генеральный московский сухопутный госпиталь помощником сержанта, надзиравшего за больными солдатами. При этом он так хорошо справлялся с обязанностями, что последнее дежурство длилось с 9 октября по 3 декабря, то есть 54 дня вместо положенной недели. Конечно, это было нелегко, в особенности из-за невозможности видеться с сестрами и московскими приятелями. Но понесенные труды были вознаграждены: 22 декабря того же года его произвели в подпрапорщики и снова сверх комплекта, до вакансии и без жалованья[71].

В конце декабря сводный батальон отбыл назад в Петербург, а наш новоиспеченный подпрапорщик, опередив на месяц своих товарищей, прибыл в столицу уже в январе и приступил к службе. Через три месяца его рвение было по достоинству оценено: 9 апреля в приказе по полку было «отдано»:

«…подпрапорщику Суворову быть бессменно на ординарцах у Его Превосходительства Господина Майора и Кавалера Никиты Федоровича Саковнина»[72].

Его новый начальник был одним из трех штаб-офицеров, входивших в «господа полковые штапы», то есть был лицом влиятельным. Новая должность позволила Суворову на практике познакомиться со сложным механизмом управления полком и подготовила его к исполнению этих обязанностей через двадцать лет, когда он сам стал во главе сначала Астраханского, а потом и Суздальского мушкетерских полков.

Новые обязанности были многообразны и хлопотны, но они освобождали от несения караульной службы, и подпрапорщик наш смог посещать в 1750–1751 гг. занятия в последних двух классах Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, располагавшегося в здании бывшего Меншиковского дворца. Эти годы серьезно расширили круг знаний и развернули его кругозор, привили окончательно любовь к наукам, вкус к литературе и завершили его формирование как разносторонне образованного молодого человека эпохи Просвещения. Таким как по глубине знаний, так и по особенностям мышления и мировоззрения он останется на всю жизнь.

Рвение его по службе и успехи в образовании не остались незамеченными. Соковнин аттестовал своего ординарца отлично, и тот 8 июня 1751 г. был произведен в сержанты. Быть сержантом гвардии в те времена было почетно и требовало определенной светскости и представительности. Сержант уже не мог ходить по городу пешком, Г. Р. Державин, служивший в л. – гв. Преображенском полку, вспоминал, как он сам обязан был ездить в карете, запряженной четверкой[73], и это было не результатом чванства, а непременным требованием престижа гвардейского звания. В отставку гвардии сержант имел право выйти вторым офицерским чином по армии, как и унтер-офицеры, он имел право (а в известном смысле и был обязан) посещать придворные балы, концерты и маскарады. Не вызывает сомнения, что сержант Суворов посещал их, но все-таки главный интерес его лежал не в этой сфере. Служба привлекала его более всего, и именно по этой причине уже тогда сверстники-дворяне считали его чудаком. Об этом ротный командир говорил отцу Суворова, что сын:

«сам напрашивается на трудные служебные обязанности, никогда ни для каких надобностей служебных не нанимает за себя солдат, а исполняет сам; любит учить фронту, причем весьма требователен, большую часть времени проводит в казармах; солдаты очень его любят, но все считают чудаком…»[74]

Таким образом, его репутация «чудака», переросшая с годами в характеристику чуть ли не сумасшедшего, стала закладываться еще в юности. В чем тут усматриваем мы корень проблемы? Она в вечном столкновении человека одушевленного, служащего избранной им идее, с миром людей посредственных, обыкновенных. Они тоже служат идее, но она у них мелкая и пошлая: идея собственного преуспеяния за счет других. Идея карьеризма, прислужничества, скаредного накопительства, духовного и материального крохоборства, так прекрасно выписанная великим Гоголем в образах Чичикова, Собакевича и Плюшкина, органически враждебна идее служения, основанной на первенстве духовного над материальным.

Действительно, юноша, который «губит» свои лучшие годы на изучение уставов, чтение толстых и скучноватых книг, на обучение сиволапых рекрутов фрунту, на разговоры с грубыми солдатами, для трезвомыслящих обывателей в гвардейских мундирах – бестолковый чудак.

Постепенно серьезным отношением к службе, энергией, исполнительностью и сообразительностью он создал себе репутацию в глазах начальства. И в начале весны 1752 г. ему было дано важное поручение. 5 марта он получил за подписью канцлера графа А. П. Бестужева-Рюмина дипломатический курьерский паспорт, в котором значилось:

«Божией милостью Мы, Елисавета Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем через сие всем и каждому, кому о том ведать надлежит. Понеже предъявитель сего, нашей лейб-гвардии сержант Александр Суворов отправлен отсюда для наших дел в Дрезден и Вену, того ради Мы всех высоких областей дружелюбно просим и ото всех и каждого по состоянию чина и достоинства, кому сие предъявится, склонно желаем.

Нашим же военным и гражданским управителям Всемилостивейше повелеваем, дабы помянутого сержанта Суворова, как туда едущего, так и назад возвращающегося, не токмо во всех местах свободно и без задержки пускать, но и всякое благоволение и вспоможение ему оказать велели, зато мы взаимно каждым областям в таких же случаях воздать обещаем. Наши же подданные оное наше повеление да исполнят…»[75]

На том же листе паспорта этот текст был продублирован на немецком. Сержант наш получил депеши и отбыл в дальнюю дорогу. Ему предстояло пересечь Россию, потом Речь Посполитую и прибыть в столицу Саксонского курфюршества[76], славный город Дрезден. Со времен Петра Великого обе страны связывал тесный союз, уже полвека при поддержке русского влияния саксонская династия царствовала в Варшаве и, казалось бы, могла почитать себя одной из счастливейших в Священной империи Германской. Но под боком у нее усилилась курфюршество Бранденбургское, столицей коего был Берлин, а с 1701 г. стало оно королевством Пруссией. Царствовавший теперь в нем Фридрих II Гогенцоллерн захватил у императрицы Австрии в 1740–1744 гг. провинцию Силезию и окружил Саксонию с двух сторон, отрезав от Речи Посполитой. Сей деятельный и алчный до соседних земель монарх стал истинным кошмаром для более слабой Саксонии и вечной угрозой для Австрии. Поэтому давний союз Саксонии с Россией решено было упрочить для пользы обеих монархий. К тому же гордая Вена стремилась усилить давние связи с Петербургом в предчувствии неизбежной войны с Пруссией.

Отношения Берлина с Петербургом были хороши при Петре Великом, страны союзничали против Карла XII, короля шведского, были они неплохи и при Анне Иоанновне, но с воцарением Фридриха II в 1740 г. и Елизаветы Петровны в 1741 г. стали постепенно прохладными из-за поддержки, оказываемой Швеции против России. В марте 1742 г. дело дошло до того, что, ожидая русско-шведской войны, король приказал фельдмаршалу Левальдту очистить Восточную Пруссию при вступлении туда русских войск[77]. Война, слава богу, не вспыхнула, но русско-прусские отношения продолжали обостряться. Фридрих демонстративно

«выказывал неуважение русскому послу, арестовал немцев, желавших поступить на русскую службу. В 1750 г. он отказался вернуть России ее подданных, служивших в прусской армии. По этому случаю русский посол уехал из Берлина, не явившись к королю для официального прощания. Фридрих отозвал и своего посла, приказав ему предварительно уничтожить всю переписку»[78].

В этой обстановке надо было ускорить заключение нового союза с Саксонией и подготовить почву для этого же с Австрийской империей. Именно в такой момент и был отправлен с важнейшими депешами в Дрезден и Вену сержант лейб-гвардии Семеновского полка Александр Суворов. Его ум, воля и хорошее знание немецкого и французского языков должны были помочь в этом непростом путешествии. Сам он никогда не распространялся о его содержании, в автобиографии, написанной 28 октября 1790 г. в молдавском местечке Максимени, он только глухо упомянул о нем:

«…состоял в унтер-офицерских чинах, с исправлением разных должностей и трудных посылок»[79].

Меж тем он провел за границей семь месяцев, ибо лишь 6 октября 1752 г. русский посол в Вене граф Г.-К. Кейзерлинг подписал ему курьерский паспорт для возвращения в столицу. Надо было спешить: Фридрих II начал мобилизацию армии, дипломаты гадали, куда он собирается нанести удар, и их курьеры мчались по почтовым трактам, чтобы доставить тревожные вести к своим дворам. Был среди них и Суворов.

По возвращении стал он вскоре готовиться к новой командировке – в Москву, так как его включили в состав 1-го батальона семеновцев, назначенного сопровождать государыню в Белокаменную. 14 декабря был отдан приказ, а 20-го батальон выступил в поход. В середине января 1753 г. были гвардейцы уже в Первопрестольной. Сержант наш приказом от 30 января был «наряжен» в ординарцы к командовавшему полком С. Ф. Апраксину, сыну петровского любимца, человеку скорее придворному, чем военному, успешно делавшему военную карьеру на паркете императорских резиденций, а не под огнем неприятельской артиллерии. Однако каковы бы ни были подлинные «заслуги» Апраксина, назначение ординарцем к нему, подполковнику гвардии, замещавшему саму императрицу во главе полка, было несомненным и высоким отличием как за хорошо исполненное трудное дипломатическое поручение, так и за заслуженную высокую репутацию отличного строевика и толкового службиста, приобретенную под началом Соковнина.

Батальон пробыл в Москве более года, до июня 1754-го. Подробностей о службе Суворова при командующем полком не сохранилось [80], но можно полагать, что он был им доволен. Ибо когда в марте 1754 г. Апраксин сделал представление Елизавете Петровне о желательности производства известного количества унтер-офицеров гвардии в офицеры армии, то в числе рекомендуемых был и сержант Суворов. Производство состоялось 25 апреля. Из сверстников его произведено было полтора десятка унтер-офицеров. Старший из них, сержант Илья Ергальский, как артиллерист имел служебное преимущество согласно Табели о рангах и выпущен был капитаном армии, за ним сразу же следовал герой наш чином поручика в армию, шестеро следующих «вышли» уже подпоручиками, еще шестеро произведены в следующий унтер-офицерский чин[81]. Таким образом, мы можем считать, что продвигался по службе он весьма успешно.

Напротив фамилии своей в списке произведенных сделал Суворов пометку о желательности быть «выпущенным» в Астраханский либо Ингерманландский пехотный полк. 3 мая состоялся уже приказ о производстве по московской команде лейб-гвардии Семеновского полка, а 10 мая определением Военной коллегии поручик наш был назначен к службе в Ингерманландский пехотный полк.

Он навсегда расставался со славным полком гвардии, но из службы в его рядах вынес очень многое. Именно в эти годы открыл он для себя простого русского человека, облаченного в солдатский мундир. Посвятив значительную часть времени строевой службе, стал он заправским солдатом, воспитал в себе постоянство и выдержку в исполнении службы. Юный Суворов подошел к своему «солдатству» чрезвычайно серьезно: он изучил внешний быт, обычаи и даже привычки простых солдат в деталях. Он сумел сродниться с внутренней, духовной жизнью солдат, с их верованиями, с чувствами и понятиями: об этом говорит нам его язык, такой простой и народный, что впоследствии он и свою знаменитую «Науку побеждать» напишет настоящим русским народным языком – образным, плавно перетекающим в пословицы и поговорки.

Для чего сблизился он с простыми солдатами? Чтобы, став своим, иметь моральную власть вести их за собой в огонь сражения не столько приказом, сколько силой нравственного примера. Он хотел, коль потребуется, вести их в самое пекло сражения, вести на смерть для победы над ней! Он правильно понял предназначение офицера, хотел достигнуть великой цели, как хочет каждый думающий и увлеченный юноша, выбравший военное поприще. Он хотел не «усиленного» жалованья, удобной квартиры и спокойно выслуженных карьеристской угодливостью чинов. Нет, он хотел стать вровень с Александром Великим, Ганнибалом, Цезарем, стать душой и сердцем победоносных легионов. Он вовсе не собирался «претвориться» в солдата, ибо ему как человеку образованному и развитому не было надобности и желания. Но он был «втянут» в солдатскую нравственную и физическую среду.

Что нашел Суворов в среде гвардейских солдат, очень точно и выпукло описал его знаменитый биограф А. Ф. Петрушевский:

«В русском солдате много привлекательного. Здравый смысл в связи с безобидным юмором; мужество и храбрость, храбрость спокойная, естественная, без поз и театральных эффектов, но с подобием самого искреннего добродушия; умение безропотно довольствоваться малым, выносить невзгоды и беды так же просто, как обыденные мелкие неудобства. Суворов был русский человек вполне; погрузившись в солдатскую среду для ее изучения, он не мог не понести на себе ее сильного влияния. Он сроднился с нею навсегда; все, на что она находила себе отголосок в его натуре, выросло в нем и окрепло или же освоилось и укоренилось»[82].

Именно в семеновской солдатской семье он получил на всю жизнь прививку против дилетантизма и верхоглядства. Все в военном деле стало достойно внимания для его пытливого ума, он стал стремиться и научился ничего не делать наполовину, а исполнять все строго, доводить до конца, точно выполнять служебные обязанности, но никогда не впадать в педантизм. Он стал образцовым солдатом и унтер-офицером. Но досталось ему это умение чрезвычайным приложением физических и нравственных сил. Именно тогда он стал укреплять их, развивая в себе самодисциплину моральную и материальную.

Одно, казалось бы, частное обстоятельство много может нам объяснить в судьбе нашего героя в середине 50-х гг. XVIII столетия: на его первом офицерском патенте шесть подписей членов государственной Военной коллегии, шестая принадлежит генерал-майору Василию Суворову. Отец его за эти годы сделал хорошую карьеру: в 1741–1751 гг. он состоял прокурором в чине полковника в генерал-берг-директориуме, где прославился строгим наблюдением за сбережением государственных доходов. Эта деятельность нашла отражение в Сенатском указе от 1753 г. «О порядке взыскания денег в казну с железных заводчиков по доменным окладам». Оказывается, с 1745 г. тянулось возбужденное В. И. Суворовым дело о взыскании «запущенной доимки» с целого ряда частных тульских, югорских, ишанских, краснослободских и других заводов, принадлежавших таким известным лицам, как А. Л. Нарышкин, А. М. Черкасский, братья Никита и Акинфий Демидовы и пр. Сумма государственного интереса оказалась немалая – 143 583 рубля 21 % копейки[83]. За это время В. И. Суворов успел стать бригадиром, побывать в 1751 г. одним из прокуроров Правительствующего сената, по представлению Сената в начале 1753 г. быть представленным к назначению в обер-прокуроры Святейшего синода. Но Елизавета Петровна это представление не утвердила, а назначила его 29 марта 1753 г. членом присутствия Военной коллегии. Тогда-то и решилось положительно дело о взыскании доимочных денег с заводчиков. В. И. Суворов не только добился сбережения государственных доходов, но и окончательно приобрел в глазах императрицы репутацию честного, хотя и сурового слуги государства, а значит, и ее самой. Неудивительно, что 18 декабря того же 1753 г. года был он произведен в генерал-майоры и стал членом Военной коллегии. Почтен был он и особым знаком доверия государыни: его включили в знаменитую Лейб-кампанию в чине вице-капрала. Это была большая почесть: возникла эта отдельная часть гвардии 31 декабря 1741 г., когда Елизавета Петровна особо почтила гренадерскую роту лейб-гвардии Преображенского полка, которая в ночь на 25 ноября того же года совершила государственный переворот и возвела ее на отеческий престол. В императорском указе было сказано:

«А гренадерскую роту Преображенского полка жалуем: определяя ей имя Лейб-Кампания, в которой капитанское место мы, Императорское Величество, соизволяем сами содержать и оною командовать…» [84]

Таким образом, государыня фактически создала из верных преображенцев отряд телохранителей, однако по мере того как правление ее упрочивалось, в состав Лейб-кампании стали включать на сверхштатные унтер-офицерские должности уже не лихих гвардейцев, а надежных и верных дворян далеко не призывного возраста. Это было отличием за верную и успешную военную и гражданскую службу. Так и Василий Иванович примерно к пятидесяти годам стал вице-капралом в этой особой гвардейской части. Это пожалование означало, что карьера его вступила в новое качество: он стал тем, кого в XVIII в. называли персоной. Этому особенному положению соответствовал не столько чин генерал-майора, сколько должность члена Военной коллегии.

Учитывая все сказанное, становится ясно, что выбор Ингерманландского пехотного полка местом службы был сделан молодым Суворовым не случайно. Судя по всему, его рукой водил отец. Дело в том, что и Ингерманландский, и Астраханский пехотные полки были на особом положении: оба участвовали в возведении Елизаветы Петровны на престол, оба были особо награждены в Указе от 31 декабря 1741 г., оба квартировали в столице и тем причислялись к избранному войску. Вряд ли и выбор места службы, и зачисление в Ингерманландский пехотный полк поручика Суворова обошлись без содействия «значительной персоны» его преуспевающего родителя.

Служба А. В. Суворова в полку официально протекала с 10 мая 1754 г. по 17 января 1756 г., однако сразу же по производству он получил годичный «домовой» отпуск и, судя по всему, по поручению и доверенности отца хлопотал в присутственных местах столицы, собирая выписки из канцелярских приказных книг на право владения и фискальное описание «разных частей отцовского недвижимого имения»[85]. Это, однако, не помешало ему в полковых материалах за майскую и сентябрьскую трети 1754 г., равно как и за январскую треть 1755 г., аттестоваться достойным к повышению в следующий чин [86]. К действительной службе в полку он приступил лишь в мае 1755 г. Но какую службу нес, нам неизвестно, так как списки офицеров за майскую и сентябрьскую трети 1755 г. к началу XX в. оказались утеряны. Но поскольку в капитаны произведен не был, то и ротой командовать не мог[87]. А 17 января 1756 г. в судьбе нашего героя произошел важный поворот:

«По определению Военной коллегии произведен в обер-провиантмейстеры (ранга капитанского)»[88].

На три года вынужден был он покинуть службу строевую и пребывать на тыловых должностях. И это в тот момент, когда разразилась в Европе Семилетняя война и открылось наконец поприще для того, к чему стремился он всей душой. Такое резкое расхождение между мечтаниями молодого офицера и служебной реальностью можно объяснить только одним обстоятельством: волей отца, по-своему видевшего будущую карьеру единственного сына и продолжателя рода.

Итак, прослужив всего полтора года в чине поручика, благодаря чисто административной ловкости и влиянию своего отца молодой Суворов был повышен в чине, но должен был на время распроститься со строевой службой. Он был отправлен Военной коллегией «для смотрения в Новгородской губернии: Новгородского, Старорусского, Солецкого и Новоладожского провиантских и фуражных магазейнов»[89]. И должность, и задание вроде бы чисто интендантского, тылового характера, однако магазины, которые он должен был инспектировать, лежали на коммуникации, по которой было удобно снабжать те войска наши, которые бы выступили в поход к северо-западным границам Речи Посполитой, если бы разразилась война с Пруссией, путь к рубежам которой лежал как раз через эти воеводства государства Польского.

Таким образом, поручение, возложенное на молодого обер-провиантмейстера, носило не столько рутинный, сколько подготовительный характер: в воздухе Европы уже отчаянно пахло порохом.

Англия в том же 1755 году вела негласную войну с Францией в Индии и Северной Америке, готовясь официально начать ее в Европе. В этой ситуации ей необходимо было отвлечь французские силы от заокеанских колоний и заодно охранять от французов курфюршество Ганновер, родовое достояние нынешней английской династии. Так как Пруссия была в дружеских отношениях с Францией, врагом Англии и Австрии, то русский канцлер граф Бестужев-Рюмин в 1755 г. заключил с английским послом Вильямсом договор. Россия обязывалась за субсидию в 500 тысяч фунтов единовременно и 100 тысяч ежегодно выставить против врагов Англии на континенте восьмидесятитысячную армию. Таким врагом, естественно, подразумевалась Пруссия. В то же время кабинет Уайтхолла был уверен, что Австрийская империя и так будет воевать против Франции. Однако же императрица Мария Терезия затребовала слишком большие, с точки зрения англичан, субсидии за защиту Ганновера от французов, – было это все в том же 1755 г. Тогда премьер-министр В. Питт Старший решил субсидировать Фридриха II. Прусский король знал, что его дядя Георг II английский считает его «самым опасным и злонамеренным государем в Европе»[90], но брань на вороту не виснет, и 16 января 1756 г. он заключил с Англией Вестминстерский договор. Фридрих II был почему-то уверен, что русская императрица и ее правительство примут такую комбинацию и будут «союзничать» с Берлином. Однако Елизавета Петровна категорически отказалась это делать с «философом из Сан-Суси»[91] и вскоре отправила в Уайтхолл секретнейшую декларацию, сообщавшую, что русские войска не выступят на защиту английских интересов в Ганновере, а будут действовать исключительно против Пруссии и ее короля.

Теперь, когда Петербург и Вена уже наверняка знали о союзе Берлина и Лондона, они быстро решили превратить свой старый оборонительный договор 1746 г. в наступательный. И 25 марта 1756 г. этот союз был заключен. Елизавета Петровна обязалась выставить против Фридриха II восьмидесятитысячную армию в помощь Австрии; в случае победы последняя получала назад Силезию, отвоеванную прусским королем в 1744 г., а Россия приобретала Восточную Пруссию, которую обязывалась передать Речи Посполитой в обмен на герцогство Курляндское, то есть польскую половину Латвии. Это была давняя мечта русских императоров и их министров. В столь стремительно менявшейся международной обстановке инспекторская миссия капитана Александра Суворова приобретала весьма серьезный характер.

Между тем дипломатическая буря собиралась не только у восточных границ Пруссии, но и у западных: Людовик XV был оскорблен тем, что его потсдамский протеже, которому он презрительно-высокомерно покровительствовал до этого, повел себя столь «неблагодарно», предав его коварному Альбиону. Король давно уже прислушивался к увещеваниям австрийского канцлера графа Кауница и пошел навстречу его предложениям, заключив 1 мая 1756 г. Версальский договор о взаимной военной гарантии против Пруссии. Грозовой горизонт вокруг Фридриха II окончательно замкнулся: война шла на него со всех четырех сторон.

Глава четвертая

Семилетняя война

Первая война – как первая любовь: впечатления самые сильные, переживания самые острые, уроки опыта самые глубокие, потому что все здесь в первый раз и на всю жизнь. И противник здесь достался русской армии такой, что спаси и сохрани, – король Фридрих был первейшим полководцем Европы. Нам придется встречаться с ним еще не раз на страницах этой книги, так не лучше ли познакомиться с ним поближе?

Люди одаренные рождаются нечасто, а среди монархов тем более. Фридрих II был и человек, и монарх очень способный. Философ и циник, скептик и рационалист, законодатель и полководец, трудолюбивец, писатель, дипломат, ценитель музыки, человек, совершенно аморальный в вопросах политики, – все это сразу и одновременно уживалось в нем. В молодые годы он пытался бежать из Пруссии, а став королем, превратился в рачительного хозяина и слугу королевства: едва вступив на престол, молодой король раз и навсегда запретил процессы по обвинению в колдовстве, заявив, что это позорный предрассудок. Завоевав у австрийцев Силезию, законодательно ограничил там крепостное право, все 46 лет правления старался строить народные школы в деревнях, был образцово веротерпим, заботился об Академии наук, построил здание Оперы в Берлине, коллекционировал живопись и скульптуру, сочинял музыку для флейты. И постоянно занимался делами королевства, чего нельзя было сказать ни о Людовике XV, ни о Елизавете Петровне. Он был сыном века Просвещения и старался быть философом на троне, как писал о нем Вольтер. Яркий представитель просвещенного абсолютизма, он имел право сказать о себе: «Я верный раб долга, который приковывает оковами пышными, но крепкими к моей родине»[92].

Но сколь был он нужен и полезен для Пруссии, столь же и опасен для ее соседей. Если видел он, что соседнее княжество или провинция в Германии плохо управляется либо слабо, как, например, Саксония, Силезия или Речь Посполитая, то считал недостойным не воспользоваться этим и не урвать кусок для приумножения прусского государственного тела. Четырежды его неутомимый аппетит разжигал войну в Центральной Европе, самой значительной из них стала Семилетняя. Отношение его к России было сдержанно-настороженным: короля пугали огромные размеры и все возрастающие силы северной империи, самим фактом своего существования она нарушала все политические планы, вызревавшие в его мозгу. Он старался избежать столкновения, но рассудок пасовал перед чувствами, твердившими о неизбежности схватки. Час ее пробил.

В начале лета 1756 г. Фридрих II, благодаря измене Ф. Менцеля, чиновника саксонского Министерства иностранных дел, получил неопровержимые документальные доказательства тайного союза Австрийской империи, России и Саксонии против него, а также детали планировавшегося вторжения австрийцев и русских в Пруссию. То, что он своей политикой захватов и интригами провоцировал обе империи на это, король признавать не хотел, считая себя правым в надвинувшемся конфликте. В июле он стал требовать от австрийской императрицы Марии Терезии официального заявления о желании сохранить мир, но она уже готовилась к вторжению и концентрировала в Чехии большую армию для вторжения в Пруссию через Саксонию. Естественно, императрица ответила обвинениями в захвате 15 лет назад Силезии и ничего не сказала о том, что не намерена атаковать Пруссию. Это послание было получено в Берлине 25 августа 1756 г.

К этому дню в течение двух месяцев Фридрих готовил все для превентивного удара, рассчитывая, и вполне справедливо, что русская армия пока что не сможет немедленно выступить в поход, а значит, его внезапный удар выведет сразу из строя Саксонию и Австрию. В такой обстановке ни Франция, ни Россия не вмешаются, и он быстро заключит выгодный мир. Он явно рассчитывал на блицкриг. 28 августа король встал во главе своих войск и повел их через границу Саксонии. Война началась, и никто не мог предположить, что продлится она семь долгих лет.

Вот каковы были международные обстоятельства, когда обер-провиантмейстер Александр Суворов инспектировал армейские «магазейны» в Новгородской губернии. То, что в начале его проверок было лишь отдаленной перспективой, через шесть месяцев стало реальностью: война вспыхнула, и склады оказались на важнейшей операционной линии наших войск. Государыня Елизавета Петровна соизволила отдать приказ им выступить в поход. Но на деле все оказалось гораздо сложнее: хотя война и была тогда же объявлена, но армия наша, как и предполагал король прусский, перейти в наступление не была готова. Необходимо было стягивать полки к Риге и Смоленску, производить дополнительный рекрутский набор, пополнять некомплект конского поголовья, передвинуть к пунктам сбора войск полевую и осадную артиллерию, понтонные и инженерные парки, пополнить продовольственные и фуражные магазины и пр.

Во главе армии был поставлен бывший командир нашего героя по лейб-гвардии Семеновскому полку Апраксин, которому государыня заблаговременно, 5 сентября (старый стиль), пожаловала чин генерал-фельдмаршала, забыв, очевидно, что не чин делает полководцем. Однако же как бы ни был далек от военного искусства этот ловкий вельможа, но и он понимал, что не готовая к войне армия выступить в поход не может. Потому, получив в октябре 1756 г. инструкцию Конференции при Высочайшем дворе, составленную для руководства военными действиями, о переходе польской границы, попросил Степан Федорович аудиенцию у императрицы и объяснил ей неблестящее положение войск наших и невозможность выполнить инструкцию Конференции в ближайшие месяцы. Результатом этого доклада был форменный скандал при Высочайшем дворе; государыня обвинила генерал-фельдцейхмейстера П. И. Шувалова в прямом обмане и сокрытии от нее действительного положения вещей[93].

Во время этих событий определением Военной коллегии по высочайшему указу Александр Суворов был вызван 28 октября из Новгорода в Петербург, «по прибытии <…> сдал в главной провиантской канцелярии письменные дела и деньги, а также представил бывшего при нем писаря»[94], ибо теперь все тем же указом назначен был он генерал-аудитор-лейтенантом и стал членом Государственной военной коллегии. Должность эта означала, что теперь он был заместителем главы военно-юридического, судебного ведомства российских вооруженных сил. Правда, на посту этом пробыл он всего 36 дней и по определению все той же Военной коллегии переименован был в премьер-майоры (со старшинством с 28 октября 1756 г.). А уже через два дня, 4 декабря, определен в пехотные полки команды еще одного новоиспеченного фельдмаршала из ближнего круга Елизаветы Петровны – А. Б. Бутурлина. Этот государственный муж представлен был к важному делу формирования третьих батальонов для полков действующей армии. Наконец-то наш герой получил задание, хоть косвенно, но делавшее его причастным к начинающейся войне.

Необходимо отметить, что за одиннадцать месяцев 1756 г. он продвинулся далеко по лестнице чинов: не командуя до сих пор строевым подразделением, он в начале года стал капитаном, а в конце был уже премьер-майором, перепрыгнув сразу через чин секунд-майора. Новый чин давал право командовать батальоном либо занимать ответственную должность в начальствующем штабе дивизии. И все эти перемещения и чинопроизводства – менее чем за год, тогда как при обычном течении службы на это потребовалось бы не менее 10–12 лет. У нас нет оснований сомневаться в его добросовестном инспектировании новгородских военных складов, но генерал-аудитор-лейтенантом пробыл он все-таки 36 дней, и вероятно, такой рывок в карьере и такие изящные служебные перемещения были бы невозможны, если бы не направляла его в эти месяцы сильная и опытная в карьерных изворотах рука его родителя. К счастью, родственная протекция в этот раз помогала достойному.

Пока русская армия «сражалась» с постыдным несовершенством своей военной администрации и чудовищным казнокрадством придворных любимцев, ее временному бессилию откровенно радовались два европейских монарха – Фридрих II и Людовик XV. Первый, естественно, потому, что ее отсутствие на театре военных действий облегчало его замысел молниеносного разгрома Саксонии и поражения Австрии. Король же Франции видел в России прямую угрозу для своих притязаний на руководство «европейским концертом» государств, опасного притеснителя традиционных союзников монархии Бурбонов: Швеции, Речи Посполитой и Оттоманской империи. Решительное вступление русских в войну могло привести их к таким успехам, что была бы разбита и разгромлена не только Пруссия, но пришлось бы потесниться и золотым лилиям Бурбонов.

Из-за вынужденного бездействия русских король прусский в считаные дни без единого выстрела захватил Саксонию, вторгся в Чехию, принадлежавшую Марии Терезии, в конце сентября разбил австрийского фельдмаршала Броуна при Лобозице, 14 сентября саксонская армия капитулировала в Пирне. Правда, уже 21-го прусскому послу велели покинуть Париж, но войну пока не объявляли. Год заканчивался вроде бы успешно, но. Вена не предлагала ему мира и торопила Россию завершать приготовления к походу на Пруссию. И русские прилагали усилия, а 26 декабря Елизавета Петровна подписала акт о присоединении к Версальскому договору. В наступающем году летом можно было ждать гостей из России в Восточной Пруссии.

И 14 мая 1757 г. русские войска во главе с Апраксиным переходят Западную Двину. Поход начался. Через полтора месяца русскими был осажден Мемель (ныне Клайпеда в Литве), а 5 июля город был сдан. Почин наш в Восточной Пруссии был успешен. Следующие три недели армия медленно углублялась в страну неприятельскую, хотя чуть ли не вдвое превосходила силы фельдмаршала Левальдта, оборонявшего провинцию. Разведка противника велась Апраксиным вяло, а казаки, башкиры и калмыки скорее грабили мирных жителей, нежели выявляли расположение неприятеля. В результате подобного ведения дел на рассвете 30 августа 1757 г. Левальдт, имея 23 тысячи, атаковал Апраксина во время марша нашей армии по лесным дорогам у Гросс-Егерсдорфа. Русская армия насчитывала в строю 50–55 тысяч старых солдат и около 20 тысяч рекрутов[95]. Столь дерзкое нападение малочисленных пруссаков объяснялось их отличной выучкой и огромной уверенностью в слабой подготовленности русской армии.

Сражение было кровопролитным, но благодаря стойкости наших солдат и инициативе, проявленной молодым генерал-майором Румянцевым, победа осталась за русскими. После этого перед Апраксиным открывался путь на Кенигсберг, но фельдмаршал, не проявивший особенного таланта в битве, после нее поступил еще хуже: он трое суток протоптался на поле битвы, а потом столь неудачно сманеврировал, что армия оказалась застигнута начавшимися осенними дождями в глухой болотистой лесистой местности при остром недостатке продовольствия. В конце концов 8 сентября фельдмаршал, не исчерпав средств к доставке продовольствия, повелел начать отступление на восток. Так бесславно заканчивался первый поход русских войск в Пруссию.

Судьба Апраксина была плачевна: он был отстранен от командования, арестован и попал под следствие в октябре 1757 г. Важно отметить, что пока фельдмаршал находился под арестом, «состоять при нем» был назначен В. И. Суворов. Пробыл он при опальном до самой его кончины и исполнял свои обязанности, видимо, так хорошо, что уже 7 января 1758 г. был произведен в генерал-поручики, оставшись присутствовать в Военной коллегии[96].

Мы можем только подозревать, что творилось в душе Александра Суворова в эти непростые месяцы 1757 г.: русская армия изготовилась, выступила в поход, вступила в землю неприятельскую, дала генеральную баталию, отступила, преодолевая бескормицу, враждебность населения и тяготы осенней непогоды. А он? Что делал он, пока все сражались, рисковали жизнью, пожинали первые лавры? Он был лишен всего этого! Лишен того, к чему так настойчиво готовил себя все предыдущие годы и к чему так прилежала его душа. Да, конечно, он стал быстро продвигаться в чинах, но шли они не за подвиги на поле брани, поэтому не приносили ему полноценной радости. Как же должен был сетовать он на злодейку-судьбу, принявшую облик сурового и опытного отца, с которым так просто не поспоришь и не настоишь на своих желаниях! Ибо стоит только приступиться к нему с прошением, сам же потом будешь не рад, так веско и бесспорно докажет он тебе свою правоту и твое недомыслие. Оставалось только терпеть.

Между тем война шла своим чередом: Фридрих II весь 1757 г. то наносил удары австрийцам, то терпел от них поражение, то занимал Чехию, то оставлял ее. Поражение при Гросс-Егерсдорфе не очень расстроило его, но уход Апраксина обрадовал. Благодаря этому глухой осенью он смог разгромить французов при Росбахе, а 5 декабря победил австрийцев в Силезии при Лейхене. Обе последние победы оказались возможны именно из-за ухода русских.

Таким образом, наличие либо отсутствие русской армии на театре войны становится непременным фактором победы либо поражения антипрусской коалиции. Вот почему французский и австрийский дворы теперь требуют возобновления действий русской армии в Восточной Пруссии, а потом через Речь Посполитую в Силезии.

Уже в ноябре 1757 г. нашу армию возглавил генерал-аншеф В. В. Фермор:

«И как сей генерал, – пишет известный очевидец событий А. Т. Болотов, – известен был всем под именем весьма разумного и усердного человека, то переменою сею была вся армия чрезвычайно довольна. Он и не преминул тотчас стараниями своими и разумными новыми распоряжениями оправдать столь хорошее об нем мнение»[97].

Так как императрица и Конференция требовали от него быстро исправить ошибки Апраксина, то Фермор энергично взялся за дело:

«Первое и наиглавнейшее попечение сего генерала было в том, как бы удовольствовать всю армию своими нужными потребностями, а потом овладеть… королевством прусским <…> ибо, как между тем получено было известие, что король прусский все свое прусское королевство обнажил от войск, употребив оные. для изгнания шведов из Померании…» [98].

Фермор хотел идти с войсками из Мемеля к заливу Куриш-Гаф по льду и ждал, когда этот путь «покроется столь толстым льдом, чтоб по оному можно было идти прямым и кратчайшим путем на Кенигсберг войску со всею нужною артиллериею. Нетерпеливость его была столь велика, что с каждым днем приносили ему оттуда лед для суждения по толстоте его, может ли он поднять на себе тягость артиллерии»[99]. Наконец вожделенный момент наступил:

«Граф Фермор еще в последние числа минувшего года переехал из Либавы в Мемель, а тут, изготовив и собрав небольшой корпус и взяв нужное число артиллерии, пошел 5-го числа генваря по заливу прямо к Кенигсбергу, приказав другому корпусу под командой генерал-майора графа Румянцева[100] в самое то ж время вступить в Пруссию со стороны Польши и овладеть городом Тильзитом»[101].

Поход был стремителен и удачен, прусские города сдавались без единого выстрела: Тильзит, Гумбиннен и прочие открывали свои ворота по первому требованию. Уже 11 января 1758 г. войска русские вступили в Кенигсберг: провинция покорилась без сопротивления, фельдмаршал Левальдт посчитал за благо отступить за Вислу. Через три дня, в тот самый день 14-го (старый стиль) января, когда обычно праздновался день рождения Фридриха II, все жители провинции приносили присягу на верность и послушание российской государыне. Повсюду герб Гогенцоллернов был снят и заменен российским, многие обыватели вывешивали его над дверями домов, а в некоторых аристократических особняках появились портреты Елизаветы Петровны и ее наследника.

Теперь уже королю надо было зорко следить за действиями русской армии и обязательно принимать ее в расчет при планировании операций. Это обстоятельство и привело Фридриха II на поле у бранденбургской деревеньки Цорндорф, где между ним и русской армией под предводительством Фермора 25 августа (новый стиль) произошло кровопролитное сражение. Вот что писал о нем спустя полтора века знаменитый немецкий военный историк Г. Дельбрюн:

«Сражение при Цорндорфе <…> также не привело к тому решительному исходу, которого желал Фридрих. Русские удержались на своих позициях, а затем отступили вдоль прусского фронта[102], причем Фридрих не решился вновь их атаковать, хотя они и очистили территорию Новой Марки, но осадили Кольберг[103]. Того же результата король мог бы достигнуть, следуя совету генерала Рюитса: вместо того чтобы атаковать русских, овладеть их обозом и запасами, которые были отделены от армии. После сражения соответственная попытка была им сделана <…> но <…> не увенчалась успехом»[104].

О мужестве наших воинов свидетельствует и приближенный короля Г. де Катт:

«Русские валились целыми рядами, их рубили саблями, но они лежали на своих пушках и не бежали. раненные и уже свалившиеся, они еще стреляли. Им не давалось никакой пощады»[105].

Один из прусских офицеров так отозвался о них:

«Что касается русских гренадер, то можно утверждать – никакие другие солдаты не сравнятся с ними»[106].

Сам король в разговоре с де Каттом признавался вечером после битвы:

«Сегодня ужасный день, в какой-то момент мне показалось, что все летит к черту. Так оно и случилось бы, если бы не мой храбрый Зейдлиц и не отвага правого фланга <…> Поверьте, мой друг, – они спасли и меня, и все королевство. Признательность моя будет жить столько же, сколь и добытая ими слава. Но я никогда не прощу эти прусские полки, на которые я так рассчитывал. Сии скоты удирали, как старые б…и, и мне было смертельно больно смотреть на это. Их охватил необоримый панический ужас. Сколь тяжело зависеть от такой толпы мерзавцев»[107].

Фермор не проявил высоких дарований в этой битве, хотя в ожидании сражения и дал войскам тактическую инструкцию, содержавшую ряд положительных моментов. Мы уделили ей столько внимания, потому что через год военная судьба приведет Александра Суворова под начальство Фермора, наш герой будет в его штабе в день великого сражения при Кунерсдорфе, когда русские вырвут военную победу и великую славу из рук Фридриха II. Там увидит молодой офицер, на пороге своего тридцатилетия, этих самых великолепных русских гренадеров и мушкетеров, которым еще за год до того отдали дань уважения их противники на поле Цорндорфа.

Но чем же занят Александр Суворов в этот боевой 1758 год? Он оказался привлечен к работе по снабжению нашей действующей армии продовольствием. Еще в 1757 г. его командировали в Курляндию с этой целью:

«Отряду генерала Фермора при операциях против Мемеля[108] было назначено довольствоваться из Либавского магазина, пополнявшегося из местных средств Курляндии, из складов в Риге и из Санкт-Петербурга, при посредстве торгового флота. От Либавы же до Мемеля провиант было приказано сплавлять по озеру до реки Гелии, откуда до осадного корпуса – транспортом из пятнадцати роспусков, предназначенных к постоянному движению между Будендинсгофом и расположением осадного корпуса. Эта операция возложена была на знаменитого впоследствии Суворова, бывшего тогда в распоряжении майора Гротенгейльма, заведывавшего этапным пунктом в Курляндии»[109].

Но выполнить это задание (и это редчайший случай в его военной биографии) Суворов не смог по объективным причинам:

«Факты показывают, что одновременно с движением отряда Фермора на соединение с главной армией действительно были приняты меры для доставки запасов из Мемеля в Тильзит; но несмотря на личное участие в этом деле Фермора, несмотря на то, что сплав запасов и тяжестей был поручен знаменитому Суворову, запасы “по неспособности реки” не могли быть доставлены из Мемеля в Тильзит, а к концу августа их доставили из Ковно»[110].

На следующий 1758-й год Суворов продолжал состоять при формировании третьих батальонов в Лифляндии и Курляндии, по завершении их комплектации ему поручили в команду 17 сформированных батальонов, которые он препроводил в Пруссию, после чего был оставлен комендантом в Мемеле[111]. Здесь он снова занимался не только комендантской службой, но и вопросами снабжения нашей армии, так как город был важным складским и перевалочным пунктом. Из документов видно, что к началу марта в Либаве было приготовлено к отправке в Мемель 10 тысяч четвертей ржаной муки, а к 21 марта в Будендиденсгоф доставлена на подводах значительная партия муки и овса, почти целиком перенаправленная в Мемель[112].

Думается, что на этой сложной службе Суворов делал все очень исправно, ибо 8 ноября 1758 г. «на основании рескрипта бывшего при Высочайшем дворе Конференции на имя генерал-фельдмаршала Бутурлина произведен в подполковники»[113]. Числился же он тогда в Казанском пехотном полку. Вскоре жизнь сделала наконец поворот в желанном для него направлении: в 1759 г. Александр Суворов оказывается в действующей армии «при правлении дивизионного дежурства бессменно»[114], как говорится в его формулярном списке. Однако там не сказано, в каком месяце и какого числа это произошло. А эти календарные подробности необходимы, чтобы правильно понять скрытый механизм чинопроизводств и служебных перемещений Суворова-младшего.

Он пробыл в чине премьер-майора с 6 декабря 1756 г. по 8 ноября 1758 г., в боевых действиях не участвовал, выполнял, конечно, ответственные, но не исключительной важности поручения, и тем не менее был повышен в звании. После этого через несколько месяцев и без высочайшего повеления был переведен в действующую армию, но не на строевую, а на штабную должность в начальствующий дивизионный штаб. И это при том, что все, что мы знаем о его службе в гвардии, говорит об увлечении Суворова именно строевой службой. Вся совокупность перечисленных обстоятельств позволяет предположить следующее: быстрое продвижение в чинах без участия в боях не могло быть для него возможным без продолжения вмешательства отца. Однако, судя по всему, именно он не допускал единственного сына на поля сражений. Но, думается, Александр постоянно просил отца именно об этом, справедливо полагая, что лишь там сможет не только исполнить по-настоящему свой офицерский долг, но и быть счастлив, ибо дух его стремился не к богатству и власти, не к обладанию женщинами, ибо этого жаждет посредственность. Нет, он хотел быть охваченным пламенем сражения, ибо только оно поглощало его беспокойный дух без остатка.

Очевидно, в начале 1759 г. его очередной натиск на отца достиг такой силы, что старший Суворов решил пойти на определенную уступку: подполковника нашего перевели в действующую армию, но на ответственную штабную должность, которая не позволяла бы ему очертя голову лезть в самое пекло. Должность бессменного дежурного штаб-офицера при дивизионном штабе была именно таковой, а чин подполковника позволял занимать ее.

Как сам отмечал впоследствии наш герой, он оказался сперва под началом князя М. Н. Волконского, человека видного, перед Семилетней войной занимавшего пост русского посла в Речи Посполитой. Когда молодой Суворов вступил в эту должность и сколько времени в ней пробыл, нам, увы, неизвестно. Но достоверно то, что в конце весны 1759 г. он был переведен на точно такую же должность в гораздо более важный по значению штаб графа Фермора. Как это произошло – нам неизвестно, но можно предположить, что не без участия отца.

Фермор был фигурой непростой. Сын русского генерала, происходившего из Шотландии, родился в Пскове в 1702 г. Всю жизнь прослужил в русской армии, во время войны с турками в 1735–1739 гг. был начальником штаба у фельдмаршала Б. Х. Миниха. Отличный инженер, он руководил строительством Зимнего дворца и ансамбля Смольного монастыря. В Семилетнюю войну после отрешения фельдмаршала Апраксина с октября 1757 г. по май 1759 г. стоял во главе нашей армии, теперь же, сдав ее П. С. Салтыкову, был оставлен в ней помощником главнокомандующего. Хотя его смещение было результатом секретного следствия, проведенного Конференцией, он все-таки оставался в армии и официально занимал в ней почетное по значимости место.

В отличие от Апраксина, Фермор всегда был привержен партии императрицы Елизаветы Петровны и в придворные интриги не вмешивался. Несмотря на все косвенные обвинения в покровительстве немцам и чуть ли не фридриховским шпионам, которые бросает ему Н. М. Коробков[115], этот же автор вынужден был признать:

«…несмотря на нерешительность главного командования, результаты действий русской армии имели громадное стратегическое и политическое значение. Прочная оккупация Восточной Пруссии давала базу для развития дальнейших наступательных операций к самой столице Фридриха; в то же время она ставила Россию в чрезвычайно выгодное положение при мирных переговорах»[116].

Что же касается обвинений в покровительстве пруссакам, то, думается, итог в этом вопросе «подбил» император Петр III, наградивший Фермора. отставкой 6 апреля 1762 г. Вот к какому военачальнику в штаб был определен Александр Суворов.

Когда прибыл он в действующую армию? Точной даты в формулярном списке нет, но в автобиографии сказано: «…был при занятии Кроссена в Силезии»[117]. Известно, что Кроссен был занят нашими частями 15 июля 1759 г.[118] Значит, еще до этого числа наш герой уже находился в штабе князя Волконского, но 12 июля было сражение при Пальциге, которое он никак не упоминает. Отсюда можно предположить, что в тот день Суворова еще не было в строю. Зато 1 августа состоялась генеральная баталия при Кунерсдорфе, армия под предводительством Салтыкова сражалась с самим Фридрихом II, и была одержана победа. О своем участии в ней и о должности в тот день Суворов пишет определенно:

«Отправлял должность генерального и дивизионного дежурного при генерале графе Вилиме Вилимовиче Ферморе, был на франкфуртской баталии и в разных партиях»[119].

Таким образом, он в течение двух недель переменил место службы, и переменил с повышением в должности, ибо в том месте, где написано о Волконском, рассказ более «скромный» и неконкретный:

«Был при занятии Кроссена в Силезии, под командою генерала князя Михаила Никитича Волконского»[120].

Такой обтекаемый текст дает возможность для разных толкований.

Сражение при Кунерсдорфе – это не просто битва, в которой русская армия разгромила непобедимого прусского короля. Фридрих II и до этого проигрывал. Дело даже не в том, что русские солдаты в этот день продемонстрировали, что морально они сильнее пруссаков, хотя это очень важно. Но еще важнее, что это первое сражение, которое увидел Суворов.

Оно должно было произвести на него сильнейшее впечатление, ибо это было то, к чему он готовил себя долгие годы, может, со дня прибытия в лейб-гвардии Семеновский полк, а может, и ранее. И это было не в мечтах, а наяву, и сразу же с первоклассным противником и под началом такого полководца. Такие дни, как этот, для развития способностей и таланта значат не менее, чем несколько лет обычной рутинной службы, а стоят и того больше.

До нас не дошло его воспоминаний или писем об этом дне, мы знаем лишь, что вместе с корпусом Фермора он находился на правом фланге русской позиции и, следовательно, в первую фазу боя мог «спокойно» наблюдать, как неприятельская пехота атакует сначала холм Мюльберг, а потом Большой Шпиц. Очевидно, Суворов увидел то же, что видел двумя годами ранее А. Т. Болотов в день Гросс-Егерсдорфа, – великолепную выучку прусской пехоты и стойкость русской:

«Первый огонь начался с неприятельской стороны, и нам все сие было видно. Пруссаки шли наимужественнейшим и порядочнейшим образом атаковать нашу армию. <…> Это было в первый раз, что я неприятельский огонь по своим одноземцам увидел. <…> Пруссаки, давши залп, не останавливаясь, продолжали наступать и, зарядивши на походе ружья и подошед еще ближе к нашим, дали по нашим порядочный другой залп всею своею первою линиею. <…> Продолжая смотреть, увидели мы, что Пруссаки и после сего залпа продолжали наступать далее и на походе заряжали свои ружья, а зарядив оные и подошед гораздо еще ближе, дали по нашим третий преужасный залп <…> не успел неприятель третий залп дать, как загорелся и с нашей стороны пушечный и ружейный огонь, и хотя не залпами и без всякого порядка, но гораздо еще сильнее неприятельского. С сей минуты перестали уже и Пруссаки стрелять залпами. Огонь сделался с обеих сторон беспрерывным ни на одну минуту, и мы не могли уже различать неприятельской стрельбы от нашей. Одни только пушечные выстрелы были отличны, а особливо из наших секретных шуваловских гаубиц, которые, по особливому звуку и густому черному дыму, могли мы явственно видеть и отличать от прочей пушечной стрельбы, которая, равно как и оружейная, сделалась с обеих сторон наижесточайшая и беспрерывная»[121].

Мы увидели Гросс-Егерсдорфское сражение глазами офицера Архангелогородского полка, чей уровень образования и культуры несущественно отличался от уровня подполковника Суворова. Их различие лишь в том, что Болотов более никогда не рвался попасть в адский пламень битвы и постарался укрыться в безопасной тыловой кенигсбергской канцелярии, а Суворов наоборот – стремился вырваться из канцелярской духоты на свежий воздух поля сражения.

Если Болотов видел только смертельную опасность, источаемую огнем мушкетов и орудий, то Суворов увидел здесь прямое подтверждение верности того, чем он так полюбил заниматься на ротном плацу, правильность необходимости постоянных занятий офицера с солдатами, занятий, позволяющих добиться слаженности действий и высокой интенсивности огня. Это и был урок, преподанный ему прусской пехотой и хорошо им усвоенный. Но одновременно увидел он и другое, то, к чему инстинктивно прикоснулся в годы солдатства и что увлекло его душу: русский солдат любит учиться, если учение разумно, благодарен, если начальник хочет понять его солдатскую душу, и тогда стойкость его, помноженная на выучку, способна творить чудеса. Пехота наша, потеряв Мюльберг, удержалась на Большом Шпице.

В этот момент Салтыков начал переводить постепенно с правого фланга «пакетами» русские полки Фермора, подкрепляя ими войска Румянцева и Вильбуа, оборонявшие Большой Шпиц. Около трех часов дня пруссаками были взяты развалины Кунерсдорфа. Теперь они штурмовали Большой Шпиц. Атака велась на узком пространстве, построить правильные длинные линии было невозможно: приходилось атаковать узким фронтом, боевые порядки уплотнялись, в том числе и в глубину, до такой степени, что Салтыков в своей реляции прямо охарактеризовал его:

«…неприятель <…> сделав из всей своей армии колонну, устремился со всею силою сквозь армию вашего величества до самой реки продраться»[122].

Именно это видел Суворов, находясь рядом с Фермором на опоясанном дугой ружейного огня Большом Шпице. Но одновременно видел он, что противопоставили Румянцев, Салтыков и другие русские генералы:

«Но, наконец, сам Бог надоумил их (русских генералов. – Примеч. авт.) вместо опрокинутых и совсем уничтоженных поперечных коротких линий составить скорее другие, новые, таковые же, схватывая по одному полку из первой линии, а по другому из второй линии и составляя из них хотя короткие, но многие перемычки, выстраивая их одну подле другой, пред неприятеля»[123].

По словам Болотова, неприятель

«с неописанным мужеством нападал на наши маленькие линии и их одну за другою истреблял до основания, однако, как и они, не поджав руки стояли, а каждая линия, сидючи на коленях, до тех пор отстреливалась, покуда уже не оставалось почти никого в живых и целых, то все же останавливало сколько-нибудь пруссаков и давало нашим генералам время хотя несколько обдуматься и собраться с духом; но трудно было тогда придумать какое-нибудь удобное средство к спасению себя и армии»[124].

Так Александр Суворов увидел эффективность действия импровизированных в горячке боя пехотных колонн как для атаки укрепленных возвышенностей и прорыва «правильных», то есть растянутых «тонких» линий, так и для блокирования атаки теми же самыми колоннами. Пройдет почти сорок лет, и в 1796 г. эти колонны, уже не раз используемые так или иначе русскими, оживут под пером его и примут облик директивного наставления в бессмертной «Науке побеждать»:

«…Баталия в поле: линиею против регулярных, кареями против бусурман. Колонн нет. А может случиться и против турков, что пятисотному карею надлежать будет прорвать пяти или семитысячную толпу с помощью фланговых кареев. На тот случай бросится он в колонну <…> Есть безбожные, ветреные, сумасбродные французишки. Они воюют на немцев и иных колоннами. Естьли быть нам случилось против них, то надобно нам их бить колоннами ж!»[125]

Наконец, последняя фаза сражения представила ему великолепный образец того, как нельзя и как должно использовать кавалерию в генеральном сражении. Не сумев взять Большой Шпиц с помощью пехоты, Фридрих II бросил в атаку свой последний резерв – великолепную прусскую кавалерию под командой прославленного Зейдлица. Этого нельзя было делать, пока не подавлены русские батареи на неприступном холме. Произошло то, что можно было предвидеть: пруссаки развернули фронт в виду русских позиций и понеслись на передовые окопы. Наш ружейный и артиллерийский огонь был убийствен: эскадроны смешались, и в это время им во фланг ударили два эскадрона русских кирасир Его Высочества и два эскадрона австрийских гусар, части Зейдлица были смяты, сам генерал ранен картечной пулей. Из-за нашего первого фланга появились русская легкая кавалерия Тотлебена и австрийская конница Лаудона. Все обратилось в бегство. Наступил конец сражения. Победа русских была полная.

Не впадая в излишнее преувеличение, мы можем предположить, что Кунерсдорф, во время которого наш герой не только присутствовал, но и отправлял предписания, как и положено генеральному дежурному, дал для военного образования Суворова, наверное, столько же, сколько несколько лет пребывания в военном училище. С той только разницей, что там тактику и стратегию изучают по книгам в тиши аудиторий, а здесь и урок, и экзамен одновременно проходят прямо под огнем – и пощады экзаменатор не дает.

Урок из всего происшедшего он извлек тут же. Согласно преданию, после сражения Суворов сказал Фермору: «На месте командующего я бы немедленно пошел на Берлин»[126]. Молодому офицеру, не облеченному высокой ответственностью и политическими соображениями, можно было так сказать, командующему русской армией генерал-аншефу Салтыкову – нет. На него давил не только груз ответственности, но и сложившаяся практика ведения войны по законам стратегии измора. Однако молодой штабной офицер был не из тех, кто бросается хлесткими фразами, ни за что не отвечая: через 35 лет, в 1794 г., он, будучи командующим русскими войсками против «повстания» Тадеуша Костюшко, сможет претворить эту идею в жизнь, взяв Варшаву после разгрома неприятеля под Брестом-Литовским. Так, по нашему мнению, соотносятся сражение при Кунерсдорфе и полководческая судьба Александра Васильевича Суворова.

Но через пять месяцев в его служебной судьбе снова произошел крутой поворот: по высочайшему повелению, объявленному Военной коллегии, он был «назначен из подполковников Казанского пехотного полка обер-кригс-комиссаром» 31 декабря 1759 г.[127] Чья здесь просматривается воля, нетрудно догадаться. Но вкусив единожды от пищи бранной, он больше не пожелал отказываться от этого яства. Очевидно, в следующие два месяца предпринял он отчаянную и последнюю атаку на отца, возможно, что поддержку оказал ему Фермор. Так или иначе, 25 февраля 1760 г. был Александр Суворов

«по высочайшему повелению, вследствие изъявленного им желания, обращен по-прежнему в полк (Казанский пехотный) при заграничной армии [в Пруссии] бывший» [128].

И теперь навсегда.

Он снова был определен к генералу Фермору, а так как 19 февраля 1760 г. фельдмаршал Салтыков прибыл в Петербург, то граф Фермор был назначен временно исполнять его обязанности, а Суворов стал генеральным дежурным не в штабе корпуса, но по штабу русской армии. Быть может, Василий Иванович, зная об этих служебных пертурбациях, согласился со страстным желанием сына, ибо новая должность открывала перед ним двери к скорейшему производству в полковники. Так или иначе, но теперь он оказался в самом сердце управления всей действующей армией.

От этого периода в карьере Суворова осталось девять приказов из Генерального дежурства главнокомандующего армией Фермора с подписью нашего героя. Это документы хозяйственного и дисклокационного характера[129]. Но они относятся к осени 1760 г., а точнее, ко времени с 10 сентября по 27 октября, то есть к тому моменту, когда русские войска заняли столицу Прусского королевства – славный город Берлин.

Об участии Александра Суворова в этом лихом, но непродолжительном (всего войска наши пробыли в городе менее двух суток) набеге нам ничего не известно, кроме одного факта: при занятии Берлина среди прочих заложников наши казаки захватили красивого мальчика:

«Суворов взял его к себе, заботился о нем в продолжение всего похода и, по прибытии на квартиры, послал вдове, матери мальчика, письмо такого содержания: “Любезнейшая маменька, ваш миленький сынок у меня в безопасности. Если вы захотите оставить его у меня, то он ни в чем не будет терпеть недостатка, и я буду заботиться о нем как о собственном сыне. Если же желаете взять его к себе, то можете получить его здесь, или напишите мне, куда его выслать”»[130].

Само по себе это письмо говорит о человеколюбии и добром сердце автора. Но был ли сам он в Берлине? Из документов, собранных Д. Ф. Масловским[131], известно, что 28 сентября, в день занятия Берлина русскими войсками, наши главные силы под началом Фермора у Франкфурта-на-Одере соединились с корпусом Румянцева. В тот же день стало известно, что Фридрих II спешит на помощь своей столице, и генерал-поручик Чернышев, руководивший операцией, получил от Фермора и от выздоровевшего фельдмаршала Салтыкова приказ отступать на соединение с главными силами. А так как Суворов был важным лицом в штабе у Фермора, то навряд ли он покидал штаб ради посещения Берлина. В автобиографии он ничего не пишет об участии в этом набеге, молчит об этом и формулярный список полководца. Скорее всего, мальчика он выкупил у казаков, когда легкие войска, отягощенные берлинскими трофеями, соединились с главной армией.

Последний известный нам приказ из Генерального дежурства армии с подписью подполковника Суворова относится к 27 октября 1760 г., когда командование уже принял граф А. Б. Бутурлин. Как складывалась служба героя нашего под его началом, точно неизвестно. Можно предположить лишь одно: Суворов желал быть в действующей части и сумел познакомиться с генерал-майором Г. Г. Бергом, командовавшим после ареста предателя графа Г.-Г. Тотлебена нашей легкой конницей. Следствием этого знакомства стал приказ графа Бутурлина в начале сентября 1761 г.:

«…так как генерал-майор Берг выхваляет особливую способность подполковника Казанского пехотного полка Суворова, то явиться ему в команду означенного генерала»[132].

Все, прощай служба штабная, здравствуй вольный ветер полей, свист пуль и разрывы картечи отныне и навсегда. Всего шесть месяцев провел он в «легких» войсках, но зато каких. Через день поиски, сшибки, бои с неприятелем. При этом если приказ Бутурлина относится к сентябрю, то из формулярного списка следует, что при корпусе генерала Берга Суворов состоял уже в июле и сражался:

«…под Бригом при Бреславской кононаде; в августе в продолжавшемся чрез целый день с королем Прусским близ монастыря Валштата при деревнях Грос и Клейн Вандрис сражении и потом при самом том Валштате под городом Швейдницом при занятии легкими войсками в разные времена Штригафских, Пичберских и Готспозерицких гор, с знатным неприятельским уроном»[133].

В автобиографии 1790 г. эти бои были описаны в мельчайших подробностях и заняли три страницы, превосходящие по объему текста формуляр раз в шесть[134]. И это по прошествии 30 лет! Вряд ли в молдавском селе были у него все необходимые бумаги, значит, опирался он на память, хранившую воспоминания о первой войне.

На что только не способна память человеческая. Вполне понятно, что не мог он забыть эпизод со взятием городка Гольнау в Померании в начале октября:

«…в ночи прусский корпус стал за Гольнов[135], оставя в городе гарнизон <…> я с одним гренадерским баталионом атаковал вороты, и, по сильном сопротивлении, вломились мы в калитку, гнали прусский отряд штыками чрез весь город за противные вороты и мост до их лагеря, где побито и взято было много в плен: я поврежден был контузиею в ногу и в грудь картечами; одна лошадь ранена подо мной»[136].

Запомнил и фамилию гусарского майора – Подчарли, ведь это был его первый пленный штаб-офицер.

В описании же боя 20–21 ноября между Регенвальдом и Кельцами язык Суворова становится экспрессивен, воспоминания захватывают его:

«Осенью в мокрое время, около Регенвальда, генерал Берг с корпусом выступил в поход; регулярная конница его просила идти окружною, гладкою, дорогою; он взял при себе эскадрона три гусар и два полка казаков и закрывал корпус одаль справа; выходя из лесу, вдруг увидели мы на нескольких шагах весь прусской корпус, стоящий в его линиях; мы фланкировали его влево; возвратившийся офицер донес, что впереди, в большой версте, незанятая болотная переправа мелка; мы стремились на нее; погнались за нами первее прусские драгуны на палашах, за ними гусары; достигши до переправы, приятель и неприятель, смешавшись, погрузли в ней почти по луку[137]; нашим надлежало прежде насухо выйти; за ними вмиг – несколько прусских эскадронов, кои вмиг построились; генерал приказал их сломить. Ближний эскадрон был слабой желтой[138] Свацеков; я его пустил; он опроверг все прусские эскадроны обратно, опять в болото…»[139].

В нескольких словах описывает Суворов и картину глухой осени, и воинский талант Берга: пошел не по безопасной, дальней, а по неудобной, через лес, дороге, но зато вовремя прикрыл фланг корпуса от изготавливавшегося уже неприятеля.

Но остановиться на этой картине генерал наш уже не может, он просто обязан поведать о подвиге сербских гусар:

«…через оное … нашли они[140] влеве от нее суше переправу; первой их полк перешел драгунской Финкенштейнов, весьма комплектной[141]; при ближних тут высотах было тут отверстие на эскадрон, против которого один Финкенштейнов стоял; неможно было время тратить; я велел ударить стремглав на полк одному нашему сербскому эскадрону; оного капитан Жандр бросился в отверстие на саблях; Финкенштейновы дали залп из карабинов; ни один человек наших не упал; но Финкенштейновы пять эскадронов в мгновенье были опровержены, рублены, потоптаны и перебежали через переправу назад»[142].

Другой бы рассказчик на этом поставил точку. Но не Суворов: он весь охвачен горячкой боя:

«Сербской эскадрон был подкрепляем одним венгерским, которой в деле не был; Финкенштейновы были подкрепляемы, кроме конницы, баталионами десятью пехоты; вся сия пехота – прекрасное зрелище – с противной черты, на полувыстреле, давала по нас ружейные залпы; мы почти ничего не потеряли, от них же, сверх убитых, получили знатное число пленников; при сих действиях находились их лучшие партизаны, и Финкенштейновым полком командовал подполковник и кавалер Реценштейн, весьма храброй и отличной офицер; потом оставили они нас в покое»[143].

Этот текст был написан либо надиктован через год после победы при Рымнике, за полтора месяца до штурма Измаила. Само описание боя в тексте первого тома «Документов» занимает чуть менее страницы. Всего один боевой день глухой осени 1761 г., но уже здесь есть все «три воинских искусства»: глазомер, быстрота, натиск. А ведь до «Науки побеждать» еще пять лет.

На этом эпизоде заканчивал рассказ об участии в войне с Фридрихом II великий Суворов. Вместо эпилога приведем отрывок из реляции от 24 ноября 1761 г. генерал-поручика Румянцева, будущего героя Кагула, императрице Елизавете Петровне:

«Я, при сем случае обоих: полковника Зорича и подполковника Суворова оказанную храбрость и доброе распоряжение в приводстве, по справедливости, вашему Императорскому Величеству в Высочайшее благоволение рекомендовать дерзновение приемлю»[144].

Глава пятая

Командир полка

Не знаю, успела ли тяжелобольная государыня прочесть реляцию своего доблестного генерала, но ранним утром 25 декабря 1761 г. она умерла. Ее не стало на Рождество, и в этом можно было видеть добрый знак, указующий, куда отправилась ее бессмертная душа. Дела же для России и Суворова стремительно принимали бурный оборот.

Казалось бы, еще три недели назад были все основания уверенно смотреть в будущее: после пятой за четыре года осады 5 декабря (старый стиль) наконец капитулировал Кольберг в Померании, важный пункт на берегу Балтики, полгода с успехом осаждавшийся Румянцевым. Теперь у Фридриха II из всех его владений оставался только Бранденбург с Берлином – и крах прусской монархии представлялся неизбежным. Но смерть императрицы вырвала столь близкую победу из рук России.

Новый император Петр III, племянник Елизаветы Петровны, родной внук Петра Великого, внучатый племянник Карла XII, немедленно решил заключить мир с обожаемым им Фридрихом II. Увы, он не обладал ни величием души первого деда, ни храбростью второго. Человек поверхностного ума, слабохарактерный, он слепо преклонялся перед королем прусским. Не обладая ни одним из его положительных качеств, Петр III чаще всего бездумно старался копировать его, не понимая источников значимости этого государя и полководца. Войну с ним он считал несправедливой и преступной. А потому стремился не только заключить мир, но и отстранить от дела слишком ретивых слуг покойной тетки. Это обстоятельство немедленно обратилось против отца и сына Суворовых.

С декабря 1760 г. Василий Иванович был генерал-губернатором оккупированной Восточной Пруссии. Вообще карьера его в эти годы шла хорошо: он оставался генерал-поручиком, 20 апреля 1760 г. был назначен главным полевым интендантом нашей действующей армии, в июне того же года награжден орденом Святого благоверного князя Александра Невского (тогда второй по старшинству российский орден), а 16 августа назначен сенатором. И вот теперь – важнейший пост в Кенигсберге. Его прислали в целях прекращения режима налогового, таможенного и податного покровительства прусскому населению, практиковавшегося при прежних генерал-губернаторах – Ферморе и Корфе. И действительно, Суворов-отец круто взялся за сбережение и пополнение государственной казны за счет пруссаков. Результатом его неусыпных трудов явились три сенатских указа о перечеканке и чеканке серебряных прусских монет, приносящей прибыль русским финансам[145], а также указ об отмене привилегированного таможенного тарифа 1724 г. для торговли Пруссии с Бранденбургом. Теперь пошлины взимались в доход русской казны[146]. Естественно, что такие меры вызвали у кенигсбергских фабрикантов и купцов отнюдь не восторг, а поток жалоб, оставленный Конференцией без внимания, ибо она вполне справедливо полагала, что завоеванная провинция должна приносить России доход, а не вводить ее в дополнительные убытки.

Неудивительно, что уже через два дня по восшествии на престол, 27 декабря 1761 г., Петр III повелел отставить В. И. Суворова с поста прусского генерал-губернатора, а граф Салтыков, снова по его распоряжению ставший главнокомандующим, уже 4 января 1762 г. предписал генерал-поручику П. И. Панину сдать немедленно дивизию и отправиться в Кенигсберг принимать дела у В. И. Суворова[147].

При таких обстоятельствах производство А. В. Суворова в полковники, а тем более назначение его командиром какого-нибудь кавалерийского полка становилось маловероятным. Напомним, что во главе Тверского драгунского он состоял только временно, пока тяжело болел его командир полковник де Медем. Ничего удивительного в такой перемене фортуны нет, ибо в те славные времена производство в новый чин или назначение на должность делалось по большей части по протекции, а если чин и должность были высоки, то исключительно по ней. Вспомним, как быстро продвигался он в 1756–1759 гг. в чинах, не быв еще ни единого дня под огнем. Теперь же, когда служебная судьба его отца оказалась под очень большим вопросом, нужно было обладать не просто храбростью, но мужеством, чтобы настаивать на воздаянии оказанных молодым Суворовым боевых заслуг.

Однако такой мужественный человек все же нашелся – это был все тот же Румянцев. Пользуясь благосклонным отношением нового государя, он осмелился в реляции ему от 8 июня 1762 г. рекомендовать к производству Александра Васильевича:

«…как он всех состоящих в корпусе моем подполковников старее, да и достоин к повышению в полковники, <…> однако почти во все минувшие кампании <…> употребляем был к легким войскам и к кавалерии <…> и склонность и привычку больше к кавалерии, нежели к пехоте получил <… > всеподданнейше осмеливается испросить из Высочайшей Вашего императорского величества милости его, Суворова, на состоящую в кавалерийских полках ваканцию в полковники всемилостивейше произвесть»[148].

Какова была реакция императора – неизвестно, но мы знаем, что до дворцового переворота, лишившего его короны, оставалось всего восемнадцать дней.

Причудливой волею Фортуны судьба нашего героя сопрягалась со злосчастным Петром III. Кажется, что не было еще в истории российской государя, который бы делал все так необдуманно, а зачастую просто глупо, что все его поступки обращались бы против него. Поведение его чаще всего было недостойно царского сана. Вот что вспоминал о нем Болотов, видевший его часто в роковую весну 1762 г.; по долгу службы постоянно посещал он императорский двор и отчаянно скучал в ожидании принципала, генерал-полицмейстера барона Корфа:

«…имели только ту отраду и удовольствие, что могли всегда в растворенные двери слышать, что государь ни говорил с другими, а иногда и самого его и все деяния видеть. Но сие удовольствие было для нас удовольствием только сначала, а впоследствии времени скоро дошло до того, что мы желали уже, чтобы разговоры до нашего слуха и не достигали; ибо редко стали уже мы заставать государя трезвым и в полном уме и разуме, а всего чаще уже до обеда несколько бутылок аглинского пива, до которого был он превеликий охотник, уже опорознившим, то сие и бывало причиною, что он говаривал такой вздор и такие нескладицы, что при слушании оных обливалось даже сердце кровью от стыда перед иностранными министрами, видящими и слышащими то…» [149]

Однако даже не личное поведение императора вскоре стало вызывать всеобщее нарекание, а его внешняя политика:

«…около сего времени ропот на государя и негодование ко всем деяниям и поступкам его, которые чем далее, тем становились хуже, не только во всех знатных с часу на час увеличивалось, но начинало делаться уже почти и всенародным, и все, будучи крайне недовольными заключенным с пруссаками перемирием и жалея об ожидаемом потерянии Пруссии, также крайне негодуя на беспредельную приверженность государя к королю прусскому, на ненависть и презрение его к закону <…> а паче всего на оказываемое отчасу более презрение ко всем русским и даваемое преимущество перед ними всем иностранцам, а особливо голштинцам, – отважились публично и без всякого опасения говорить, и судить, и рядить все дела и поступки государевы»[150].

Можно представить, как были удивлены и оскорблены многие из присутствовавших 10 мая 1762 г. на торжественном обеде во дворце по случаю заключения мира с Пруссией:

«…государь, опорожнив, может быть, во время стола излишнюю рюмку вина и в энтузиазме своем к королю прусскому дошел даже до такого забвения самого себе, что публично, при всем великом множестве придворных и других знатных особ и при всех иностранных министрах, стал перед портретом короля прусского на колени и, воздавая оному непомерное уже почтение, назвал его своим государем; происшествие, покрывшее всех присутствующих при том стыдом неизъяснимым… молва о том на другой же день разнеслась по всему Петербургу и произвела в сердцах всех россиян и во всем народе крайне неприятное впечатление»[151].

Сам Болотов в тот день уклонился от дежурства во дворце, но зато с тысячами других петербуржцев увидел фейерверк, посвященный заключению мира. Его картина говорила сама за себя:

«Был он огромный и стоющий много тысяч. Главнейшие его фитильные щиты воздвигнуты были на берег Васильевского острова, против дворца и окон самой той залы, где отправлялось тогда торжество. Впереди, против сих щитов, поделаны были другие движущиеся колоссальные фигуры, изображающие Пруссию и Россию, которые, будучи сдвигаемы по склизам и загоревшись, сходились издалека вместе и, схватившись над жертвенником руками, означали примирение. Не успело сего произойти, как произросло вдруг на сем месте пальмовое[152] дерево, горевшее наипрекраснейшим зеленым и таким огнем, какого я никогда до этого не видывал. А вслед за сим выросли тут же и многие другие такие же деревья и составили власно как амфитеатр кругом сего места»[153].

Конечно, Петр III мог себя тешить подобными аллегориями, но по Петербургу вследствие его поведения, заключения совершенно невыгодного мира с Фридрихом II и решения примкнуть к нему против недавних союзников наших, а также намерения объявить войну Дании, давнему союзнику России, из-за совершенно чуждой нам Голштинии, – из-за этого всего:

«…все еще сносный и сокровенный народный ропот увеличился тогда вдруг скорыми шагами и дошел до того, что сделался почти совершенно явным и публичным. Все не шептали уже, а говорили о том, въявь и ничего не опасаясь, и выводили из всего вышеописанного такие следствия, которые всякого устрашить и в крайнее сумнение о благоденствии всего государства повергать в состояние были»[154].

Посреди всей этой политической смуты сама судьба удерживала Александра Суворова вдали от столицы, при действующей армии, оберегая его честь от необходимости делать выбор между долгом патриота и присягой на верность государю. Вместо него в политический омут с головой окунулся его отец. Отрешенный от генерал-губернаторства в Кенигсберге, он весной того же 1762 года был назначен на такой же пост в Тобольске. Было ли это рутинное служебное перемещение или завуалированная почетная ссылка, мы уже никогда не узнаем. Могло показаться, что сама судьба влечет его к месту, с которого четверть века назад начался его карьерный рост, но, проявив необычайную бюрократическую гибкость, Василий Иванович сумел уклониться от двусмысленного назначения, остался в столице и активно примкнул к заговору, целью которого было свержение незадачливого Петрова внука и возведение на престол Екатерины.

В день, круто изменивший судьбу Отечества, В. И. Суворов был среди приближенных и конфидентов Екатерины. После взятия власти в столице ему было поручено с отрядом гусар арестовать в Ораниенбауме голштинскую гвардию свергнутого императора, с чем он отлично и справился. На него же возложили обязанности по ее расформированию и ликвидации. Проведя эту операцию быстро и четко, Суворов-старший сумел еще и сэкономить из семи тысяч рублей, отпущенных на дело, целых три тысячи. Екатерина II, всегда ценившая слуг усердных и честных, пожаловала ему эти деньги в награду. За верность ей лично В. И. Суворов сразу получил почетное звание премьер-майора родного ему лейб-гвардии Преображенского полка. Это была высокая почесть, теперь и он, и сын его оказывались в кругу служилой знати окончательно и бесповоротно. Практически это был «патент» на столбовое дворянство.

Через две недели именным указом он был назначен членом учрежденной «при Высочайшем Дворе Военной Комиссии для рассмотрения артиллерийских штатов»[155] и должен был заседать в ней рядом с бывшим главнокомандующим действующей армией генерал-фельдмаршалом Бутурлиным и генерал-фельдцейхмейстером[156] Вильбоа. Все эти события, произошедшие столь стремительно, снова наполнили ветром успеха паруса фортуны Александра Суворова.

События развивались так: новая государыня не доверяла Румянцеву, слишком, по ее мнению, обласканному Петром III, и тут же отстранила его от командования армией, стоявшей в Восточной Пруссии. Уже 8 июля 1762 г. его сменил отличившийся в истекшую войну генерал-аншеф граф П. И. Панин, брат одного из лидеров заговора, возведшего ее на престол. Он стал готовить армию к возвращению в Россию. В середине августа войска выступили, и, опережая их, с депешами о начале похода и о положении дел во вверенных войсках в Петербург поскакал подполковник Суворов. Выбор его в качестве курьера вполне понятен: ему можно всецело доверять и как отличному офицеру, и как сыну человека, активно поддержавшего новую императрицу в борьбе за престол вместе со своим старшим братом графом Никитой Ивановичем. Однако есть в этой командировке и скрытый карьерный смысл: с таким поручением обычно посылали офицера, которому протежировали, с целью дать ему возможность быть лично представленным монарху, который за подобную миссию не заставит долго ждать награды. В этом случае не только счастливая прихоть судьбы, но и справедливость были на стороне нашего героя: он действительно, как видели мы из реляции графа Румянцева, давно заслуживал награды.

Уже 26 августа, едва прибыв в столицу, Александр Суворов поспешил во дворец. Он успел выслушать наставления отца, как надо вести себя на высочайшем приеме. Передав депеши через статс-секретаря, он был немедленно приглашен государыней в кабинет, где в беседе с глазу на глаз ответил на все ее вопросы о положении дел и о духе, царящем в возвращающихся войсках. Екатерина, судя по всему, осталась довольна и депешами, и разговором с гонцом, ибо в тот же день ее именным указом, данным Военной коллегии, был он пожалован в полковники[157], а 31 августа стал командиром Астраханского пехотного полка[158]. Свершилось! Теперь он командир – и командир полноправный.

Полк этот Суворов получил не случайно. Астраханский пехотный в это время входил в состав переменной части столичного гарнизона. Так как Петербург за шестьдесят лет своего существования значительно вырос, то для несения караульной службы четырех полков гвардии было явно недостаточно. Поэтому ежегодно в столице дополнительно располагалось несколько армейских полков, в те дни среди них был и Астраханский. Сейчас, когда власть была взята, но еще недостаточно окрепла, было жизненно важно, чтобы стоящие в столице полки возглавлялись верными командирами. Сын В. И. Суворова в глазах императрицы был, несомненно, таковым.

До весны 1763 г. он был во главе астраханцев, подробности этого периода нам неизвестны, но надо думать, что Александром Суворовым были довольны и его начальство, и императрица, ибо когда весной 1763 г. пришел срок полку покинуть столицу, она пожелала, чтобы полковой командир остался и принял идущий на смену астраханцам Суздальский пехотный полк, о чем и последовал указ от 6 апреля 1763 г. Может, здесь сказалась и значимость для государыни службы В. И. Суворова: в этот момент он по ее личному поручению руководил следствием по делу Ф. А. Хитрово и его сотоварищей, протестовавших против предполагаемого брака Екатерины II с князем Г. Г. Орловым.

«Хитрово был один из самых бескорыстных заговорщиков[159], – вспоминала Е. Р. Дашкова, – с гордостью заявил, что первый бы вонзил шпагу в грудь Григория и готов скорее сам пойти на смерть, чем жить с унизительной мыслью, что революция послужила лишь опасному для родины возвышению Григория Орлова» [160].

Нам во всяком случае одно ясно: Суворов-младший был для Екатерины II офицером, на преданность которого в это тревожное время можно было вполне положиться. Но все на этом свете проходит, прошла и тревожная весна 1763 г. Планы Орлова и его братьев о браке Григория с государыней не реализовались, следствие по делу Хитрово было закончено без серьезных наказаний для его участников, авторитет В. И. Суворова в глазах императрицы остался по-прежнему высок, а Александр Васильевич дождался в середине июня прихода суздальцев в столицу и принял полк. На шесть лет он стал его полноправным хозяином.

Нет, это не оговорка: в те времена полковой командир был почти бесконтрольным хозяином у себя в полку. От него почти целиком зависела судьба любого офицера, не имевшего протекции в Петербурге; он практически самовластно и зачастую с пользой для своего кармана распоряжался полковой казной, равно как и использованием солдат и их труда. Нередки, увы, были случаи «обращения» рекрутов в крепостных крестьян. А чего стоили махинации с суммами, отпускаемыми на «построение» мундиров и сапог, на закупку овса, ячменя и сена для конского состава! К сожалению, из песни слов не выкинешь.

Но были и честные полковники, действительно рачительные хозяева, радевшие о доверенной им части. Именно таким и был наш герой. Все последующие тридцать три года пребывания на различных командных должностях, вплоть до отставки и опалы при императоре Павле I, к рукам его не прилипло ни единой казенной копеечки, из солдатского котла не было украдено ни фунта мяса или крупы. Неслучайно «солдатики» любовно называли его «батюшка» и «отец наш Александр Васильевич». Он-то и был образцовым «отцом-командиром». И началось это еще в Астраханском полку.

Полк квартировал в юго-западной части Васильевского острова, вместо казарм были большие деревянные избы. Суворов прилагал все усилия для благоустройства, желая и нормализовать, и облегчить солдатский быт, а заодно создать условия для проживания офицеров на полковом подворье, чтобы они не отрывались от своих солдат чрезмерно. Другой заботой его было обучение суздальцев, занятия по строевой и боевой подготовке. Время и усердие были вознаграждены: летом 1763 г. сама государыня прибыла в полковой лагерь и присутствовала на учении. Она осталась очень довольна: в награду офицеры были «пожалованы к руке», а солдатам выдали по серебряному рублю, сумму по тем временам немалую.

С наступлением зимы 1763/1764 гг. забот у полкового командира убавилось и появилось свободное время. Именно к нему и относится первое дошедшее до нас собственноручное письмо Александра Суворова. Писано оно на французском и адресовано… даме. Это была Луиза Францевна Кульнева, урожденная Гребениц. История их знакомства в духе того славного времени: в меру романтична, в меру сентиментальна и несколько авантюристична.

Во время командования Тверским драгунским полком осенью 1761 г. имел наш герой под своим командованием среди прочих удалых драгунских офицеров и прапорщика Петра Кульнева. Он полюбил добродетельную девицу Луизу, и взаимно. Так как ее отцу, господину Ф. Гребеницу, как мужчине положительному, по-немецки основательному и практичному, сентиментальностей было недостаточно, то Суворов, как старший товарищ и полковой командир, вполне сочувствуя сердечной склонности симпатичного ему подчиненного, весьма посодействовал их счастью, уверив обеспокоенного папашу в порядочности и серьезности намерений лихого прапорщика. Терзания любящих сердец увенчались законным браком, и возвращаясь с войны, Петр Кульнев привез с собой наилучший из возможных трофеев – любящую и любимую жену. Гребениц-отец настолько очевидно проникся уважением и доверием к командиру Тверского полка, что письма в далекую Россию к любимой дочери адресовал на его адрес, как это видно из текста суворовского письма. К сведению же любопытных читателей спешим сообщить, что союз сей брачный не остался бесплоден и в 1763 г. у молодой четы родился сын Яков, которому предстояло стать лихим гусарским офицером, прекрасным кавалерийским генералом, «идолом» русской кавалерии начала XIX в., воспетым бессмертным Денисом Давыдовым и павшим смертью храбрых 19 июня 1812 г. в бою при Клястицах. О гибели его с сожалением отозвался в письме к императрице Жозефине сам Наполеон.

Для нас же это письмо ценно тем, что дает возможность услышать голос героя и увидеть его вне служебных и боевых будней, да еще в ту пору, когда личность его и будущее скрыты от современников толщей русского офицерства, в рядах которого он до поры до времени пребывал:

«…Приезжайте сюда. Три-четыре раза в неделю в маскараде будете да два-три раза в театре. Бываю и я, коли здоровье позволяет: в постели не лежу, в четырех стенах не сижу, да, на горе мое, прекрасная невская вода так мне желудок расстроила, что оный супротив меня беспрестанно бунтует, а от здешнего воздуха развелась в нем бездна паразитов, кои меня вконец измучили. Головные и грудные боли не оставляют.

Je suis maigre, acharne, comme ane sans etable,

Papeil en tout a un szuelette veritable

Ou a une ombre rampante dans la nature des airs,

Comme un navire foible englouti par les mers.

(У меня остались кожа да кости,

Я зол, подобен ослу без стойла,

Всем похож на настоящий скелет

Либо тень, скитающуюся в небесах;

Я точно беспомощный, тонущий в водах корабль.)

Чую приближение смерти. Оная меня со свету потихоньку сживает, но я ее презираю, позорно умереть не желаю, а желаю встретить ее только на поле сражения. Но более всего желал бы я, чтобы Вы были здоровы и, в свою очередь, написали мне о себе…»[161]

Согласитесь, здесь раскрывается перед нами живой, а не хрестоматийный Суворов. Он может быть любезен со знакомой женщиной, он тяжело болеет, он борется с болезнью, как до того с пруссаками, он бывает в театре и маскарадах. Он пишет вирши, да еще и по-французски!

Да, он уже своеобразен. Взгляните хотя бы на план летнего лагеря полка в 1764 г. на Васильевском острове. Против обычного перед полковой стоянкой Суворов приказал построить два полевых редана для обучения солдат штурму полевых инженерных сооружений, что вполне могло случиться в непредсказуемой боевой практике[162]. А ведь это стоянка в столице. Чего же можно ожидать от такого командира, когда полк его будет выведен «на свободу», в провинцию? Такой момент вскоре настал: Суздальский полк покинул Петербург в октябре 1764 г. и отправился на место постоянных квартир в Новую Ладогу.

Маленькому городу Новгородской губернии предстояло на четыре года стать не просто стоянкой Суздальского пехотного полка, а рабочим кабинетом Суворова, из которого мало кому пока известный полковник выйдет в путь на главную магистраль русского военного искусства.

Еще в столице начал он работать над инструкцией по организации службы и воинского обучения в своем полку, по нему он дал ей, завершая ее в Новой Ладоге, и имя – «Суздальское учреждение». В ней отразились его взгляды на воспитание и обучение солдата, на его боевую подготовку. Как командир полка, он рассматривал ее в качестве дополнения к новому уставу пехоты, разработанному Воинской комиссией и введенному 12 марта 1763 г. как «Строевой устав в пехотной экзерциции».

Идейное ядро «Суздальского учреждения» состоит в тесном единении строевой и боевой подготовки. Строевая подготовка, по его мнению, не самоцель, а средство превратить рекрута в солдата, придав ему «смелой и военной вид <…> исправность, поворотливость и бодрость»[163]. Поворотливость нужна для красоты плац-парадных «балетов», но Суворов видел на поле Кунерсдорфа и позднее, как эта самая поворотливость позволяла великолепной прусской пехоте вести убийственный огонь по нашим полкам. А значит, чтобы сравняться с бранденбургскими и померанскими гренадерами, чтобы превзойти их, надо обучиться «поворотливости», чтобы уметь быстро перестраиваться из походной колонны в атакующие линии, а линиям, быстро и в стройном порядке делая пол-оборота вправо либо влево, – разворачиваться навстречу противнику, атакующему во фланг. Умение быстрого перестроения было залогом силы огня и силы удара прусской пехоты, и Суворов решил научить ему русских солдат ради будущих побед над любым врагом России. Об этом он впоследствии писал:

«По данному в полк моему учреждению, экзерцирование мое было не на караул, на плечо[164], но прежде всего повороты, потом различное марширование, а потом уже приемы, скорый заряд и конец – удар штыком. Каждой шел через мои руки, и сказано ему было, что более ему знать ничего не осталось, только бы выученное не забывал. Так был он на себя и надежен, основание храбрости!»[165]

При таком внутреннем мотиве обучения экзерцирование не самоцель, а средство. Тогда понятен и смысл его наставления из «Учреждения»:

«…ничто же так не приводит в исправность солдата, как его искусство в экзерциции, в чем ему для побеждения неприятеля необходимая нужда. Для того надлежит ему оной обучену быть в тонкость…»[166].

Не меньше внимания уделено соединению экзерциции с использованием правильной огневой силы пехоты. Но при этом не сводить ее лишь к хорошо организованной пальбе:

«Пехоту, хотя скорому заряжанию приучать, тако ж и поспешной плутоножной[167] пальбе, но весьма оной в памяти затверживать, что же чиниться для одной только проворности исправного приклада[168]. В деле, когда б до того дошло, то хотя бы весьма скорее заряжать, но скоро стрелять отнюдь не надлежит, а верно целить (курсив мой. – Примеч. авт.)»[169].

Таким образом, мы можем констатировать: обучение в Суздальском пехотном полку было построено на глубоко разумных началах, чуждых всяческой отупляющей бессмысленной муштре, пригодной только для псевдо-военной парадомании. Суворов уже тогда, имея лишь один полк, стремился обучить его всему, что потребуется на войне. Пройдет всего несколько месяцев, и его метод обучения с успехом пройдет проверку летом 1765 г. на красносельских маневрах при самой государыне.

Был июнь, в тридцати верстах от столицы в Красносельский лагерь были вызваны дивизии генерал-фельдмаршала Бутурлина и генерал-аншефов А. М. Голицына и П. И. Панина. Вместе они составили 16 полков пехоты, в том числе три полка гвардии, семь полков кавалерии и бомбардирский артиллерийский полк. Всего собралось 30 тысяч человек, в лагерь они вступили 15 июня. Суворов вел свой полк ускоренными маршами, чтобы поспеть в срок. Несмотря на усиленную нагрузку, в полку не оказалось ни заболевших, ни отставших. Первые два дня, 16 и 17 июня, всем полкам пехоты было приказано производить ружейную экзерцицию, а 19-го состоялся парад. Екатерина II в мундире полковника конной гвардии верхом объезжала войска, длился объезд два часа с небольшим. После этого войска разделили на две «армии» – императрицы и Панина. Суворов со своим полком входил в армию государыни.

И вот тут произошло интересное: для прикрытия левого фланга и отчасти фронта «армии» императрицы под начальством бригадира Измайлова был сформирован легкий корпус. В него были назначены один батальон мушкетеров, две гренадерские роты Суздальского пехотного полка и несколько кавалерийских частей. Тот факт, что пехоту этого наиболее подвижного отряда составили именно суздальцы, говорит о том, что Суворов уже успел добиться известных успехов в обучении полка, повысив его маневренность, и об этом уже было известно высшему командованию. Так его отличили среди других полковых командиров, и в следующие дни он доказал, что достоин этого.

Сначала, как и полагалось, легкий корпус произвел рекогносцировку[170]расположения «армии» противника. Началось с того, что кавалерия потеснила посты и пикеты «неприятеля», а вслед полковник Суворов со своими суздальцами и артиллерией перешел в наступление от Дудергофского холма к реке Пудость. Он занимал одну высоту за другой, конница прикрывала фланги, а за пехотой следовало командование «армии» для обозрения позиций противника. Добыв необходимые сведения, легкий корпус в полном порядке произвел отход к главным силам. Маневр был произведен четко, длился весь день и завершился к десяти часам вечера. По прибытии к месту расположения государыниной «армии» легкий корпус незамедлительно расставил сторожевое охранение.

Далее 23 июня Суворов со своим полком занимал позицию близ Дудергофа: «плоское место от мызы Таицкой до бугра и рощи направо и ветряную мельницу»[171]. Военная игра продолжалась, и 25 июня была дана «генеральная баталия». Таким образом, летние маневры, да еще в обстановке лагерей, явились не столько экзерцированием и парадированием, сколько попыткой реконструировать действительную боевую обстановку и тем самым имели большое практическое значение. Участие в них должно было произвести на нашего героя большое впечатление и укрепить в нем уверенность, что, подчиняя у себя в Суздальском пехотном полку обучение реальным потребностям войны и боя, он идет правильным путем.

Маневры завершились 28 июня большим придворным праздником: балом и ужином, изюминку увеселения составляло то, что происходило оно прямо посреди военного лагеря в большом полотняном доме за огромным праздничным столом и было приурочено к третьей годовщине восшествия Екатерины II на престол. Среди приглашенных в окружении государыни расположился Василий Иванович, как и положено генерал-аншефу, Александроневскому кавалеру и премьер-майору гвардии, а среди общей массы офицеров сидел и полковник Александр Суворов. Императрица уже обратила на него внимание: он был допущен к церемонии целования высочайшей руки, но сидел пока поодаль в соответствии с чином. Но поверьте, пройдет несколько лет – и он окончательно выделится из общей массы и обратит на себя постоянное внимание, а чины и награды не заставят ждать.

Через три дня, 1 июля, закончив красносельские маневры, Суздальский пехотный полк во главе со своим командиром отправился назад, в Новую Ладогу, форсированными маршами и снова, несмотря на напряжение, в полку не было ни одного больного. По возвращении на берег Волхова полковник наш мог уже без всяческих помех заниматься полком своим так, как он считал правильным.

Материальное обеспечение, строевое обучение, стрельбы, форсированные марши, обучение солдат преодолению любых препятствий и преград без предварительной подготовки, будь то река вброд или вплавь или монастырская стена, действовать сразу же по внезапному приказу взыскательного командира – вот что составило теперь главный, но не единственный предмет его усилий.

Очень важное место уделял он нравственному воспитанию солдат и офицеров, а потому, во-первых, полковник выстроил полковую церковь, затем здание для полковой школы. Закон требовал содержать ее в первую очередь для солдатских детей и их сирот, начиная с семилетнего возраста, «обучая грамоте – читать, писать и часть арифметики; определяя к обучению надежных унтер-офицеров под смотрением одного офицера»[172]. Суворов же открыл сразу две школы: одну для солдатских, а другую для дворянских детей, разделил на классы и стал сам в них преподавателем. И это при том, что как командир полка он был очень занят по службе. И все-таки герой наш находил время учить начальным правилам арифметики и написал для этого учебник. Как видно, сказалась память о годах обучения «указным наукам» дома в Москве. А еще вернее предположить, что как всякий настоящий офицер, был он и настоящий педагог – и не только для солдат, но и для детей. Как человек религиозный и искренне верующий, составил он там же молитвенник и короткий катехизис. Знаменитый биограф полководца Петрушевский писал, что «автор, сообщающий это известие, сам видел экземпляр суворовского рукописного молитвенника»[173].

Курсы образования по объему в школах были разные, в чем именно состояла разница, нам неизвестно. Но дошли сведения, что в дворянской школе «кадетов» знакомили с началами драматического искусства и театра, и тут, как видно, сказались пристрастия командира. Известно, что когда в 1766 г. Новую Ладогу посетил наместник новгородский граф Я. Е. Сиверс, воспитанники разыграли перед ним какую-то пьесу[174]. Этот просвещенный вельможа был в восхищении и от образцово устроенного полкового хозяйства, и от «кадетского» театра, и от сада, разбитого на ранее бесплодной почве, в котором полковник собственноручно посадил плодовые деревья.

Чем же было все это? Следствием рачительного ведения сложного дела? Добротой человеческого сердца? Проявлением неуемной энергии, которой мало одной чисто военной сферы? Да, все это мы находим в удивительной человеческой личности Александра Суворова. И все это называется – русский человек эпохи Просвещения.

Год 1766-й – далеко не простой в истории России. В этот год Екатерина II делает важнейший шаг к обретению имени Великая – она начинает сочинение своего знаменитого «Наказа» и подготовку к созыву Уложенной комиссии, которая должна была стать ее помощницей в составлении новых законов для России. Весной этого года Вольное экономическое общество по тайной подсказке императрицы объявило конкурс на сочинения по теме «Что полезнее для общества, чтобы крестьянин имел в собственности, – землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое простираться должны?». 6 апреля этого года Общество присудило главный приз доктору права из Аахена – Беарде де Л’Аббе, утверждавшему, что даже самый бедный крестьянин гораздо нужнее государству, чем праздный, неотесанный и алчный вельможа. Крестьянин должен иметь личную свободу и право владеть землей и движимым имуществом[175]. Чем-то новым повеяло в весеннем русском воздухе.

«Надо возделывать свой сад», – возглашает Вольтер в разгар Семилетней войны в своем «Кандиде». И полковник Александр Суворов наступившей весной берет в руки лопату и сажает плодовые деревья на берегу древнего Волхова, под нашим северным небом. Он начинает с того, чем заканчивает свою повесть великий француз.

Глава шестая

Три войны вместе

Покуда наш герой сажает сад, судьба его начинает свершаться далеко от волховских берегов и способом, казалось бы, для него совсем чуждым.

Давно уже республику польской шляхты Речь Посполитую подтачивали тяжкие недуги. Во-первых, короля избирал Сейм, и власть его была не только не наследственной, но и крайне ограниченной.

Во-вторых, Сейм был в руках полутора десятков семей богатейших и влиятельнейших титулованных магнатов, постоянно враждовавших друг с другом и пускавших в ход серебряные злотые для подкупа голосов депутатов-шляхтичей на воеводских сеймиках и на варшавском Сейме, важнейшие решения которого должны были приниматься единогласно. И если хотя бы один депутат заявлял «не позволяем», то рушилось все сеймовое «коло» и самоважнейший проект закона клался в столь долгий ящик, что рисковал там благополучно околеть. Это был пресловутый и трижды проклятый принцип liberum veto. Одни восхваляли его как краеугольный камень польской свободы, другие же предрекали, что роет он ей верную могилу. И это была третья причина польских бед.

В-четвертых, ежели магнаты и шляхетство были недовольны королем или законом, принятым Сеймом, то вольны были собрать они свободное «коло» и на нем провозгласить конфедерацию и с оружием в руках бороться с Сеймом, а коль повезет, то и низложить его.

В-пятых, магнаты, хищно не желая допустить друг друга до короны польской, вот уже почти семьдесят лет выбирали на престол чужестранцев курфюрстов Саксонских. Но это привело к еще пущей беде: немецкие владыки дважды втравили Польшу в совершенно ненужные ей и крайне разорительные войны. Сначала с Карлом XII шведским, а потом в войну Семилетнюю. Иностранные армии исходили республику вдоль и поперек, толпясь в ней как в придорожной корчме. Начиная с Петра Великого, влияние России соперничало здесь с происками Франции, Австрии и Пруссии. А с юга никогда до конца не рассасывалась турецкая и крымская угроза. Постепенно Петербург стал смотреть на Польшу как на свою «маетность»[176], а магнаты либо ловили подачки русского посла, либо просили пособий у Парижа, Вены и Берлина. Простой народ польский, заклепанный в оковы «хлопства», безучастно смотрел на панские свары. Казалось, сила потомков Пяста расточалась зря и иссякала.

Но в довершение всех бед еще имелась и шестая причина, сгубившая край польский доскончально, – это вера. Поляки и литовцы были римскими католиками, но более половины населения страны – это православные украинцы и белорусы, курляндские латыши и немцы-лютеране, а еще и евреи, жившие по белорусским и украинским городкам и местечкам. Все, кто не исповедовал католицизм, считались людьми второго и третьего сорта, именовали их диссидентами, были они стеснены в гражданских правах, в исповедании своего культа и не могли занимать ни гражданские, ни военные должности.

Положение украинцев и белорусов было особенно тяжким: они были хлопами польских и литовских шляхтичей, считавших их быдлом вдвойне, ибо они схизматы, еретики, полностью бесправные перед своим паном. И их не просто задавили барщиной, но еще и старались лишить веры предков, насильно принуждая перейти в лоно униатской церкви, которая хоть и сохраняла православный ритуал, но признавала супремацию папы римского. При известных обстоятельствах это насилие могло вызвать беспощадное восстание народа против угнетателей.

Таковы были обстоятельства, когда 24 сентября 1763 г. в королевском Вавельском замке внезапно умер Август III Саксонский, тридцать лет бездарно правивший в Польше. Императрица Екатерина II имела два важных обстоятельства, чтобы вмешаться в польские дела.

Во-первых, возвести на престол короля, дружественного ей и России, а во-вторых, заступившись за диссидентов, приобрести поддержку православных на Украине и в Белоруссии и тем еще более усилить свое влияние как в Речи Посполитой, так и в России.

Первую задачу решила она, выдвинув в кандидаты прежнего возлюбленного графа С. Понятовского, природного поляка, потомка Пястов:

«Я немедленного посылаю графа Кайзерлинга послом в Польшу, чтобы сделать Вас королем…»[177]

Так писала императрица ему еще за год до смерти ничтожного Августа III, теперь же настала пора действовать. Новый русский посол князь Н. В. Репнин не скупился на подкупы и посулы, Понятовский обещал пойти на известные уступки диссидентам в обмен на согласие уничтожения liberum veto, русские дипломаты были готовы согласиться. Но Фридрих II решительно отказался от этого, не желая расширения королевской власти. Ситуация запутывалась: граф Понятовский стал королем Станиславом Августом, но положение православных не улучшилось ни на йоту.

Новый Сейм созвали осенью 1766 г., но он не желал идти на уступки диссидентам, тогда князь Репнин использовал русские войска, стоявшие в Польше с 1764 г., для гарантии спокойствия выборов короля. И те 24 сентября заняли владения епископов Краковского и Виленского, возглавлявших сопротивление уравнению православных в правах с католиками. Все это только подлило масла в огонь, и страсти разгорелись. Страна стала двигаться к гражданской войне, антирусские и антиправославные настроения росли с каждым месяцем, всех недовольных возглавлял епископ краковский Солтык. Католицизм для поляков был больше чем религией, он был верой, за нее шляхтичи готовы были отдать жизнь.

Беда Екатерины II была в том, что ее лютеранство сделало религиозные убеждения в ней поверхностными, переход в православие в 14-летнем возрасте не углубил их. Усердная ученица Вольтера, Рейналя, Дидро и его «Энциклопедии», она имела весьма скептическое мнение о католицизме и никак не могла представить, что в Речи Посполитой католический епископат – неотъемлемая часть государственной власти и его влияние на умы народа почти безгранично. Ей казалось, что епископов можно подкупить[178]. Напрасно Репнин думал, что конфликт можно решить политическими мерами. Тогда князь решил дополнить их военным устрашением и в сентябре 1767 г. в преддверии собрания нового Сейма вызвал в Варшаву русские войска. Они встали в предместье столицы, а в саду русского посла расположился казачий отряд. Тогда 24 сентября папский нунций[179] призвал лидеров непримиримых католиков встать на защиту своей веры. После этого русский посол настоял на аресте епископа Солтыка и ряда других лидеров движения, их отправили в Россию.

Оппозиция притихла, Сейм отложил заседания до февраля 1768 г., удалось даже выработать компромисс между Репниным и польскими депутатами, императрица была готова поддержать его. Но весной 1768 г. вспыхнул бунт: часть шляхты и некоторые магнаты, оскорбленные уступками православным и присутствием русских войск в Польше, в маленькой крепости Бар, расположенной в украинской Подолии, провозгласили конфедерацию. Началось восстание против русского диктата и капитуляции перед ним. Гражданская война и борьба против русских войск сплелись в тугой неразрывный узел. К осени в стране воцарился хаос: повстанцы собирали налоги в свою пользу, грабили поместья не примкнувшей либо поддерживающей короля шляхты. В октябре 1768 г. на Сейм в Варшаву смогло добраться лишь тридцать депутатов.

Выход из кризиса виделся лишь один: ввести в Речь Посполитую дополнительные русские войска. Даже Фридрих II сначала не протестовал. Среди прочих глухой осенью 1768 г. в поход выступила и бригада в составе трех пехотных полков: Смоленского, Суздальского и Нижегородского. Вел ее пожалованный 22 сентября в бригадиры А. В. Суворов. Он сам описал поход в ноябрьскую слякоть и декабрьскую стужу в письме к другу А. И. Набокову, служившему в канцелярии Коллегии иностранных дел:

«Итак, любезный друг! я с полком здесь (в Смоленске. – Примеч. авт.), пришел сюда ровно в месяц. 869 верст, на колесах, дорога большей частью была худа, так как и переправы через реки дурны и опасны. Убытку в людях мне стоит: трое оставленных на пути по госпиталям, один умер, один бежал. Ныне всего по полку больных и слабых одиннадцать человек. Впротчем, в полку люди и лошади здоровы и крепки толико, что полк готов сей час выступить в дальнейший и поспешнейший поход. Пожалуй, зделай мне сию милость, поелику в твоей власти, и ежели не с полком, то вырви отсюда меня одного туда, где будет построжае и поотличнее война…»[180]

Письмо написано в Смоленске 15 декабря. Результаты похода говорят, что годы обучения суздальцев в Новой Ладоге не прошли зря. Просьба же посодействовать переводу на «другую войну» относится к желанию попасть в армию, собираемую против турок, которые, подстрекаемые Францией, объявили войну Екатерине II в конце октября 1768 г. Он думал, что там ему будет легче и проще выдвинуться и прославиться. Но судьба сулила иное.

Переход за месяц 869 верст от Новой Ладоги до Смоленска говорил, что он более чем кто-либо пригоден для войны с конфедератами. Они вели войну истинно партизанскую, ибо «правильного боя», как в Семилетнюю войну, выдержать не могли. Русские командиры и их войска столкнулись с противником, который появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда. Его надо было неустанно преследовать, но линейная пехота и кавалерия для этого не годились, даже если они наносили удар, то шляхетское ополчение, рассыпавшись в одном месте, снова собиралось в другом. Нужны были войска, которые будут столь же быстры, как конфедераты, и даже быстрее их. И нужен был человек, который поведет такие войска.

Уже в январе рвение Суворова было отмечено похвальными письмами вице-президента Военной коллегии графа З. Г. Чернышева и чрезвычайного полномочного посла в Польше Волконского, старого его командира в 1760 г.:

«…Превознесен я до небес! и только за скорый поход…»[181]

Но ему этого мало, и он снова просится на войну с турками. Вместо этого – зимняя стоянка и весьма приятное провождение времени в Смоленске [182].

Пришла весна, и он с полком уже в Орше, по ту сторону границы. Наконец, 9 июля 1769 г. во главе Суздальского пехотного полка в сопровождении одной эскадры кирасир и одной эскадры драгун «выступил <…> из города Орши для скорейшего занятия г. Минска <…> 30 июля 1769 года отправлен генералом Нумерсом из г. Минска в Варшаву, куда <…> должен был прибыть 19 августа. Но указом Военной коллегии <…> по изменившимся обстоятельствам, не приходя в Варшаву, поворотиться в Брест-Литовск и там остановиться»[183]. Так повествует о начале похода формулярный список полководца. А вот что вспоминает сам Суворов:

«…выступил далее, к литовскому Минску, где корпус[184] со мною соединился. Оттуда с речными отрядом войск <…> разделя сей отряд на две разные части и две колонны; во время разных волнованиев в Литве[185] был мой марш на Брест-Литовский, где соединясь, прибыл я к Жмудскому Минску, под Варшавою пять миль, – здесь примечу, что одна колонна была в пути до ста двадцати, другая, со мною, до ста тридцати тамошних миль[186]; но марш был окончен ровно в две недели, без умерших и больных, с подмогою обывательских подвод, – и потом прибыл на Прагу, к Варшаве; оттуда разогнал я незнатную партию, под варшавским маршалком Котлубовским»[187].

Необходимо отметить, что скоростью передвижения наш герой сравнялся с пехотой Фридриха II и даже превзошел ее, тем более используя местный гужевой транспорт, он добился вещи вообще небывалой: отсутствия отсталых и умерших от изнурения. Но мало и этого: с марша в бой – и первая победа над противником. По чести сказать, этот эпизод говорит не только о верности метода обучения Суздальского пехотного полка в Новой Ладоге, но и о том, что в этот момент Суворов, бывший до того самым выдающимся полковником русской армии, на глазах у нас начинает превращаться в военачальника. Зачатый на полях Семилетней войны, выношенный на берегах Волхова, рождается он на равнинах Польши.

Таковы были события конца августа 1769 г., а через несколько дней совершил он первый подвиг, принесший ему славу военачальника. Из-под Варшавы по приказу Волконского выступил он снова в Литву с половиной отряда[188], прибыл в Брест и, узнав, что конфедераты недалеко, оставил в городе большую часть своих сил:

«…сам же взял с собою, не мешкая нимало, суздальских 60 гренадеров, 100 мушкетеров, более 100 стрелков, при двух пушках и 36 воронежских[189]драгун; повстречался с графом Кастелли при 30 карабинерах (род тяжелой кавалерии. – Примеч. авт.) и толиком числе казаков и взял его с собою. Маршировавши ночь, против полден, повстречались мы с мятежниками под Ореховым, их число возвышалось близ 10 000, что было неправда; я их полагал от 2000 до 3000 тысяч; начальники их были маршалки[190] и иные, достойный Ксаверий Пулавский[191], который здесь убит, брат его Казимир <…> числом девять. Я их ведал быть беспечными, в худой позиции, то есть стесненными на лугу, в лесу, под деревней; как скоро мы франшировали[192] три тесные дефилеи[193], где терпели малый урон. Началась атака, но продолжилась от четырех до пяти часов; деревня позади их зажжена гранатою[194]; кратко сказать, мы их побили; они стремительно бежали, урон их был знатен; в числе пленных обретался Пинский драгунский полк с его офицерами, но очень малосильный»[195].

«По выражению Суворова, “сегодняшняя победа среди бела дня весьма хороша”. У Суворова выбыло из строя человек до 10, тогда как противник потерял убитыми до 300 человек и пленными: 1 майора, 2 ротмистров и 40 человек нижних чинов»[196].

При чтении этого отрывка из суворовской автобиографии мы наблюдаем, что уже в то время, отстоящее на четверть века от времени написания им «Науки побеждать», Суворов в боевой практике посредством навыков, приобретенных как на войне с пруссаками, так и при обучении полка в Новой Ладоге, применил на деле те самые принципы, которые потом назовет «глазомер, быстрота, натиск». Здесь же предстает еще одно его неизменное правило: побеждать не числом, а умением.

Именно за эту победу по высочайшему указу от 1 января 1770 г. он был пожалован в генерал-майоры[197]. Таким образом, в чине бригадира пребывал менее полутора лет, а значит, государыня, пристально следившая за положением дел в Речи Посполитой, лично оценила успех под Ореховым и не замедлила с наградой. Новый чин позволил претендовать на получение под начало гораздо более крупных войсковых частей, чем ранее. Суворов действительно становился военачальником.

В наступившем 1770 г. последовал ряд новых маршей и боев, которые принесли ему 30 сентября первый орден Св. Анны[198]. Так как по обычаю того времени офицеры орденами не награждались, а только что учрежденный орден Св. великомученика и победоносца Георгия полагалось получать с младшей степени – 4-го класса, и он, однако, предназначался исключительно для офицеров, то лишь став генерал-майором, смог Суворов получить и орден. Но зато статус Св. Анны тогда был высок, и это была истинно генеральская награда.

Однако командующий оккупационным корпусом генерал Нумерс был заменен генералом И. И. Веймарном, к которому у Суворова возникли претензии: он был раздражен тем, что Веймарн явно покровительствует полковнику фон Древицу – хвастуну, отличившемуся не столько храбростью, сколько корыстолюбием. Этот воин в разгар Семилетней войны в 1759 г. перешел из прусской армии на службу в русскую и стал воевать против своих вчерашних товарищей по оружию. Кроме всего, он часто уклонялся от боев с конфедератами под предлогом их многочисленности, что Суворовым расценивалось как просто трусость. В конце концов он высказал все претензии командующему в саркастическом письме[199]. Но подоспевшее известие о награждении орденом Св. Анны по ходатайству Веймарна вызвало благодарственное письмо от ранее обижавшегося и раздражавшегося нашего героя[200]. Это был первый, но далеко не последний конфликт такого рода в его служебной карьере. Так закончился 1770 год.

Следующий, 1771-й, год был богат на бои и сражения. Вот как наш герой рассказывает о Тынце и Ландскроне в мае:

«Главною конфедерациею город Краков так был стеснен, что нашим тамо войскам недостаток в субсистенции[201] наступал; я дал моим отрядам рандеву на реке Сане, отбил прежде преграду их на реке Дунайце и, по некоторых ночных и денных битвах, достиг до Кракова, оттуда мятежников прогнал. В той же ночи, противу рассвету, напал, неподалеку Кракова, на их тынецкие укрепления, где, сверх многих побитых, в том числе штыками, забрали мы много в плен их лучшей пехоты из распущенных саксонцев с немецкими офицерами и артиллериею. На другой день было славное происшествие под Ланцкроною, где собранные множественные мятежники были вконец разбиты: погибли несколько французских офицеров с пехотою, на их образ учрежденною, убито два маршалка, пинский – Орешко и князь Сапега; при многих пленных мне достались в руки маршалки: краковский – Миончинский и варшавский – Лясоцкий»[202].

Важность этой победы была в том, что под Тынцем были разбиты не только нестройные ополчения конфедератов, но и вполне равноценные русским части бывших саксонских полков Августа III, да еще под командой немецких офицеров, а при Ландскроне разгромлена выученная французскими офицерами и под их же командой польская пехота. Краков же, древняя столица Польши, деблокирован. Через пару недель еще одна победа – на реке Сан, среди пленных – иностранные офицеры. Потом победа над Пулавскими у Замостья. Все это бои, в которых переламывалась боевая сила конфедератов, принесли Суворову вполне заслуженную награду: 19 августа 1771 г. он был удостоен ордена Св. великомученика и победоносца Георгия 3-го класса. Орден, учрежденный императрицей Екатериной II 26 ноября (старый стиль) 1769 г.[203], был в России первый, разделенный на четыре степени, что давало возможность награждать четвертой степенью просто офицеров за храбрость и мужество в бою, третьей степенью – старших офицеров и «младший» генералитет за отлично проведенный под их командой бой или же частную операцию. Наш герой как раз попадал своими победами в эту категорию. Вторая же и первая степени ордена полагались «старшему» генералитету и командующим армией или же флотом за крупную операцию или генеральное сражение. Эти награды ждали Суворова впереди.

Он не знал еще о пожалованной ему почетной награде, когда ход событий в начале сентября отдал в его руки судьбу Великого княжества Литовского. Вот как он сам описал это историческое событие:

«Возмутилась вся Литва; регулярная ее из полков немецкого штата и компутонговых хоронг армия, с достаточною артиллериею и всем к войне надлежащим снабденная собралась, как и довольно из регулярных войск, под предводительством их великого гетмана, графа Огинского. Собрал я всего войска до 700 человек и две пушки. но имел я храбрых офицеров, привыкших часто сражаться вблизи…» [204]

Именно они: секунд-майор А. Киселев, секунд-майор К. Фергин, капитан Шлиссель и командовавший в этом бою артиллерией капитан И. Ганнибал, не упомянутый в воспоминаниях, но зато постоянно похваляемый в рапортах капитан А. Шипулин, такой же суздальский офицер, как и А. Киселев, и многие другие простые армейцы, беззаветно преданные воинскому долгу и профессии, стали в эти 24 часа главными исполнителями приказов Суворова. Это они провели свои роты в глубокой ночи без малейшего шума на огни неприятельского лагеря, на рассвете 11 сентября внезапно атаковали беспечного противника, зайдя ему в тыл. Это Киселев повел в штыки суздальских гренадеров по узкой плотине через болото и открыл путь нашей кавалерии, это Фергин с нарвскими гренадерами при поддержке Шлисселя и Ганнибала выбил конфедератов из Сталовичей и обрушился на главные силы графа Огинского, успевшие построиться в правильные линии.

Именно там, в Польше и Литве, обычные армейские офицеры стали для Суворова навсегда самыми любимыми боевыми помощниками, именно им он всегда оказывал протекцию и просил наград с особым тщанием. Именно среди младших командиров родилось самое большое число его пламенных почитателей и преданных последователей. Можно сказать, что в эти годы русский офицер наконец-то нашел своего отца-командира, своего героя, которого полюбил всем сердцем и за которым всегда шел и в огонь, и в воду, и сквозь медные трубы. От них имя его передалось в ряды солдат наших и навсегда осталось там.

Победа, одержанная в тот день, была совершенная:

«Вся артиллерия, обозы, канцелярия и клейноды великого гетмана достались нам в руки, тоже все драгунские лошади с убором <…> плен наш наше число превосходил; от драгунских и пехотных полков почти все, кроме убитых штаб– и обер-офицеров были в нашем плену; из наших офицеров старшие почти все были переранены[205]; из нижних чинов убито было мало, но переранено около осьмой доли. Сражение продолжалось от трех до четырех часов, и вся Литва успокоилась…» [206]

Силы Огинского, по подсчетам Суворова, были около 3000 человек[207], авторы его формулярного списка, составленного по архивным документам в 1900 г., насчитывали поляков до 4000[208]. Их потери определили они в 500 убитых, пленных – 15 штаб– и обер-офицеров и 273 нижних чина, наши же потери составили 8 человек убитыми и 38 ранеными. К трофеям отнесено было 10 медных пушек, 327 ружей, две пары литавр, 10 барабанов и 435 русских «нижних чинов Легионного корпуса, которых ранее всего гетман Огинский захватил в плен»[209].

Самый же главный трофей этой баталии, который полководец называет «клейнод», то есть гетманская булава, был брошен Огинским в штаб-квартире при поспешном бегстве и достался, судя по всему, нашим казакам, ибо, как следует из ордера Суворова полковнику фон Древицу, был продан в его отряд. Возвращения гетманской булавы и передаче ее польскому королю письменно требует победитель[210].

Значение этой победы императрицей было оценено по достоинству: 20 декабря 1771 г. она пожаловала А. В. Суворову орден Св. благоверного князя Александра Невского. Это была уже награда вельможного ранга. Напомним читателям нашим, что орден этот, задуманный Петром Великими и учрежденный в 1725 г. по смерти его Екатериною I, считался вторым по значению российским орденом после ордена Св. апостола Андрея Первозванного. Награждение им нашего героя, который тогда был генерал-майором, сразу же выдвигало его вперед из общей массы «младшего» генералитета и предвещало уже большую военную карьеру. Напомним, что отец его удостоился такой же награды, будучи уже генерал-поручиком и сенатором. Слава явно сама спешила на встречу с Суворовым.

Однако же не надобно думать, что из-за постоянных побед проникся он неуважением к противникам своим. Наоборот, когда появлялся повод, он всегда был готов отозваться о них с похвалой. Так, в рапорте генералу И. И. Веймарну от 10 апреля 1770 г. о бое под Новодице он пишет о храбрости конфедератов:

«Мятежники же построились по-шахматному, – за сим последовала атака нашей пехоты и кавалерии, расстроившая ряды противника, – но они, после первой атаки будучи выбиты, в поле строились против нашей кавалерии еще три раза, особливо под покровительством одной, оставшейся у них пушки, токмо как последний раз наша кавалерия бросилась на них через болотный ручей на гору, снова их сшибли на излом <…> то более они уже держаться не стали и ударились в совершенное бегство»[211].

Последняя крупная операция, выпавшая на долю А. В. Суворова в Польше, была связана с возвращением Краковского замка в апреле 1772 г. Замок находился вне городских стен Кракова, только примыкая к нему. Он был занят русским караулом. Из-за небрежности нового командира Суздальского пехотного полка В. В. Штакельберга, ослабившего боевую дисциплину, конфедераты сумели подкупить хозяина трактира, примыкавшего к замковой стене, и под видом строительных рабочих, приглашенных для ремонта, проделали в стене лаз. По нему в ночь с 21 на 22 января (старый стиль) 1772 г. около 800 конфедератов под предводительством французских офицеров, бригадиров де Шуази и Галиберта, смогли проникнуть в замок и пленить русский караул. Произведенные при этом несколько выстрелов подняли тревогу в Кракове. Полковник Штакельберг в ту же ночь попытался отбить замок, но потерпел неудачу и понес потери[212]. Теперь общую команду над войсками возложили на Суворова, тем более что именно он отвечал за сохранение порядка в Люблинском и Краковском воеводствах. Около месяца вел он наблюдение за замком, собирал информацию о том, что там творится. Наконец 20 февраля (старый стиль) Суворов предпринял попытку штурма: предполагалось с помощью петарды взорвать замковые ворота и ворваться внутрь. Однако пороховой заряд оказался недостаточен, и ворота уцелели. Естественно, без их разрушения приступ не удался и привел к новым потерям: у нас было убито 48 и ранено 72 человека.

Тогда наш герой перешел к тесной блокаде замка, прервав его сообщение с внешним миром, одновременно разослал летучие отряды против конфедератов, дабы пресечь малейшую возможность для них деблокировать осажденных. Особенно отличился в этих рейдах премьер-майор Каргопольского карабинерного полка И. И. Михельсон, неоднократно рекомендованный за свои успехи самим Суворовым[213] генерал-аншефу А. И. Бибикову, возглавившему теперь русские войска в Речи Посполитой. Сам полководец в 1790 г. так оценил его действия:

«…майор Михельсон более всех, по его искусству, отряжаем был противу мятежников в поле, и от успехов его получил себе великую славу» [214].

Новая тактика через полтора месяца дала желаемые результаты: конфедераты были изнурены нехваткой продовольствия и воды, потерями при ежедневных обстрелах; поляки перессорились с французами, упрекая их в бездействии, те же попрекали конфедератов отсутствием попыток деблокады. Участилась и сдача в плен дезертиров из замка, так что Суворову было хорошо известно, что там происходит. Наконец после победы И. И. Михельсона 10 апреля (старый стиль) при Бяле бригадир де Шуази начал переговоры с русским генералом о капитуляции, 12-го она была подписана, а 15 апреля 1772 г. конфедераты капитулировали и сдали Краковский замок. Эта победа была тем более значима и приятна для Суворова, что его противниками выступали французские офицеры, имевшие за плечами опыт Семилетней войны, а де Шуази и Галиберт, кроме того, были кавалерами военного ордена Св. Людовика малого креста, то есть противниками многоопытными[215]. Вообще французским офицерам в Польше при встречах с Суворовым, как правило, не везло, ведь еще под Ландскроной были разбиты конфедераты, обученные Дюмурье: очевидно, дело было в невысокой степени обучаемости и дисциплинированности повстанцев.

Собственно, после падения Краковского замка сопротивление в Речи Посполитой пошло на спад, судьба ее теперь определялась не на полях боев, а за столами дипломатических переговоров. Она была предрешена: Пруссия и Австрийская империя, пользуясь затруднениями Екатерины II, вызванными затянувшейся войной с Портой Оттоманской, предлагали ей произвести частичный раздел польского государства, угрожая в противном случае выступить на стороне Турции. К войне с целой коалицией, да еще по всему периметру западной границы, государыня была не готова, да и не стремилась: она дала согласие на такую «ампутацию». Так осуществлялась давняя мечта русской дипломатии приобрести плацдарм на востоке Великого княжества Литовского. Полоцк, Витебск и Могилев в современной Белоруссии должны были отойти России. Религиозное равноправие православных с католиками было провозглашено. Победы Суворова этому всему невольно способствовали.

Возможно, что дальнейшая судьба польского государства и не была ему безразлична, но время не сохранило свидетельств этого, а сейчас, летом 1772 г., рвался он из Польши, где делать больше было нечего. Стремительная и капризная богиня Фортуна давно уже манила его на иные поля сражений, к совсем другим берегам, где уже четыре года гремела медным гласом труба большой войны, смущая ревом сотен орудий дотоле тихие воды Дуная. Туда давно уже улетел он пылким воображением своим, желая сразиться с полчищами османов и стяжать такую славу, которой, конечно же, вечная погоня за конфедератами дать не могла.

Неоднократно пытался он хлопотать о переводе и искал себе ходатаев в Санкт-Петербурге, но тщетно: пребывание его в Речи Посполитой почитали уместным и полезным. Но теперь его наконец-то вызвали в столицу. Однако совсем с другой целью: на шведский престол вступил юный Густав III, опасались возможности войны. Один тот факт, что Суворова направили на угрожаемое направление, говорил о том, что его уже привыкли высоко ставить как боевого генерала и в Военной коллегии, и в Царском Селе. Сам он довольно «темно» отозвался о своей миссии на финской границе:

«…осматривал российский со Швециею рубеж с примечанием политических обстоятельств и имел иные препоручения»[216].

Все это можно толковать достаточно широко, вплоть до каких-нибудь секретных переговоров. Но так или иначе «обстоятельства переменились», и присутствие Суворова на границе со Швецией более не было необходимым. 4 апреля 1773 г., согласно его давнему желанию, герой наш наконец был причислен к 1-й армии и отбыл на Дунай, награжденный по величайшему повелению двумя тысячами рублей на дорогу.

Война между Российской и Османской империями вспыхнула осенью 1768 г. Формально поводом к ней послужил инцидент в местечке Балта, на границе польской Украины и княжества Молдавия. На самом же деле причины ее были глубоки и серьезны.

Если благосклонный читатель был внимателен, то заметил: воюя с конфедератами, Суворов неоднократно обнаруживал, что во главе их стоят французские офицеры. Это было не случайно. Король Людовик XV и его министры вскоре после Семилетней войны, во время которой союзничали с Россией против собственной воли, снова вернулись к политике всяческого противодействия русским интересам и прилагали все усилия, чтобы Екатерина II не смогла вывести страну из политической изоляции, в которую загнал ее своей неразумной политикой незадачливый Петр III. Версаль прилагал все усилия, чтобы поддерживать и разжигать антирусские настроения в Стокгольме, Варшаве и Константинополе у своих традиционных союзников, озабоченно наблюдающих за постоянным усилением грозной северной державы. Не имея сил вступить в борьбу сам, он подталкивал к ней соседей России, имевших с ней давние исторические счеты.

Видя, что дело конфедератов терпит одну неудачу за другой, министр иностранных дел герцог де Шуазель решил одним ударом разрубить не только польский узел, но и надолго ослабить Россию. Он ввел в дело Османскую империю. Нападение украинских гайдамаков на Балту, через которую бежал отряд конфедератов, спасаясь от преследователей, вызвало возмущение в Константинополе. Французский посол красноречиво доказывал Дивану[217], что все это не случайность, а предостережение самого Аллаха: русские вот-вот подомнут под себя Речь Посполитую, и если Блистательная Порта не выступит тотчас, то следующей их жертвой станет она. Еще убедительнее его красноречия были три миллиона ливров, приятно гремящие в глубоких карманах турецких вельмож. Не в меру миролюбивый великий визирь в конце августа 1768 г. был смещен, в начале октября его преемник предъявил русскому послу ультиматум о двухнедельном сроке вывода наших войск из Польши и о прекращении поддержки диссидентов. Естественно, что посол принять подобный ультиматум не мог и был заключен в Семибашенный замок, а над главными воротами сераля был выставлен султанский бунчук. Империя османов объявила России войну.

Флот наш пошел из Балтики в Средиземное море под водительством графа Алексея Орлова и адмирала А. Г. Спиридова, проник в Эгейское море и в ночь на 26 июня 1770 г. в бухте Чесма сжег огромный военный флот султана. Весть об этом, подобно раскату грома, прокатилась по столицам Европы. Не успели там прийти в себя от этого известия, как новое потрясло и политиков, и военных: 17-тысячная армия графа П. А. Румянцева 21 июля (старый стиль) на берегу реки Кагул наголову разгромила 150-тысячную армию великого визиря Халил-бея. Потери турок составили 20 тысяч человек, вся артиллерия и обозы, русским же победа стоила жизни 914 человек[218]. Русская армия вышла к берегам Дуная. Военная мощь России стала для всех в Европе очевидна. И масштаб войны, и слава военная были здесь многократно больше, чем в Польше. Вот почему Суворова так влекло сюда все эти годы. На счастье его, война с турками затянулась до невозможности, и вот теперь он, вверив свое тело и судьбу резвости почтовых троек, спешил на юг, в Бухарест, в штаб Румянцева за новым назначением и за новой славой.

В три недели пересек он Россию с севера на юг, преодолел степи Молдавии и поля Валахии и прибыл в Бухарест, в штаб фельдмаршала графа Румянцева. Там получил назначение в «дивизию»[219] графа И. П. Салтыкова, сына победителя при Кунерсдорфе. «Командующий оным, – вспоминал А. В. Суворов, – генерал граф Иван Петрович Салтыков поручил мне отряд войск на реке Аржише, против черты Туртукая»[220]. Полководцем сиятельный граф не был, да фельдмаршалу в них и не было тогда особой нужды: во-первых, он сам был полководец хоть куда и, заметим, один из величайших в свое время, да и вообще в истории России. А во-вторых, в армии нашей на берегах Дуная собрались в ту пору генералы опытные, а некоторые, как О. фон Вейсман, и просто первоклассные. Выделялись среди них князь Н. В. Репнин, тот самый, что ранее был послом в Речи Посполитой, а также Г. А. Потемкин-Таврический, еще не знавший, какая высокая судьба ему предстоит. Был и Н. М. Каменский, подававший определенные надежды. И тут еще приехал Суворов, уже составивший себе очень хорошую репутацию в Польше. Поэтому обстоятельство, что граф И. П. Салтыков – офицер храбрый, но не более того, Румянцева не смущало, главное было в другом: он не был опасным подчиненным, могущим уменьшить блеск славы своего командующего. Неплохой администратор, он шел по жизни легко, не прилагая больших усилий к карьере. Благосклонная судьба сама вела его за руку: знатный род и богатство позволяли ему вести жизнь большого барина, громкое имя отца и придворная сметливость, соединенная со знанием жизни и большого света, прокладывали ему дорогу к почестям и чинам. Не одержав за всю карьеру ни одной громкой победы, не выиграв ни одной войны, 15 декабря 1796 г. по одному капризу императора Павла I стал он генерал-фельдмаршалом российской армии. Вот под каким славным начальником оказался наш герой.

Фельдмаршал граф Румянцев собирался с армией перейти Дунай, ему предписано было идти вглубь Болгарии, на Шумлу, ставку великого визиря. Для беспрепятственности операции надо было обезопасить себя от возможных атак турецких гарнизонов, заполнявших болгарские городки и крепости по правому берегу Дуная. Вот почему Салтыков тотчас по прибытии отправил Суворова в Негоешти, приказав принять в команду находящийся там отряд и совершить поиск, иначе – рейд на болгарский берег: разорить турецкий опорный пункт в Туртукае.

5 мая 1773 г. наш герой прибыл в Негоешти, о чем и рапортовал своему начальнику[221] 6 мая, а на следующий день начал подготовку к рейду через Дунай[222]. За сутки преодолев все препоны, он приготовил и свой отряд, и собранные суда, и лодки и в ночь с 8 на 9 мая выступил к устью Аржиша, где ждали его плавсредства. Но на середине пути, идя скрытным маршем, Суворов наткнулся на значительный турецкий отряд из Туртукая, этой же ночью переправившийся на валашский берег и совершавший аналогичный рейд. О произошедшем далее наш герой вспоминал так:

«…на рассвете были мы окружены турецкой конницею, вконец ее разбили и прогнали за Дунай; с пленными был их командующий паша»[223].

На самом деле, как видно из рапорта Суворова, паша оставался в Туртукае, а пленены были его помощник в звании бин-баши[224] и два аги[225], убито от 50 до 100 неприятелей. Силы противника он сам оценивал в 600 кавалеристов и 400 пехотинцев. По сообщению пленных, в Туртукае было до 4000 войска[226].

В рапорте о первом успехе, отправленном тут же Салтыкову, Суворов так резюмировал то, что ему теперь предстояло:

«Тяжело – пехота у них пополам. Мы начнем в сию ночь и может быть переменим диспозицию»[227].

Отряд Суворова был невелик: 500 человек Астраханского пехотного полка, 100 человек Астраханского карабинерного полка да 100 казаков войска донского полка Леонова под командованием доблестного есаула Сенюткина. Все они отличились в ночном встречном бою – и все снова рвались в дело. В ночь с 9 на 10 мая, как смерклось, лодки перенаправили отряд:

«Турки на противном берегу, свыше 5000, почли нас за неважную партию, но сильно из их пушек по нас стреляли, как и в устье Аржиша, откуда выходили лодки» [228].

«Высадившись, астраханские пехотинцы сформировали две колонны: 1-я под командой полковника Батурина, и 2-я – подполковника Мауринова, который по своему желанию просил меня быть при пехоте для штурма бывшего города Туртукая, хотя он перед тем, в бывшем сражении неприятелем был ранен и не пришел в совершенное свое здоровье»[229]..

Оба мужественных астраханских офицера повели свои колонны на приступ 1-го турецкого лагеря, стоявшего на вершине очень крутой возвышенности, оба захватили по четырехорудийной укрепленной батарее. Не тратя зря патронов, астраханцы действовали штыками – «начал колоть и рвать»[230], как рапортовал Суворов. Тогда же Батурин послал подполковника П. А. Мальгунова с ротой гренадер взять трехорудийную батарею на берегу Дуная, вскоре и она пала. Город Туртукай был «обращен весь в пепел и вконец разорен»[231].

Суворов сам руководил боем, поспевая везде, был ранен:

«Первой раз под Туртукаем перебита у меня нога от разрыва пушки; о разных прежде мне неважных контузиях я не упоминаю…»[232].

Сопротивление турок он оценил высоко, но солдат своих поставил еще выше:

«…хотя они и сами по батареям держались долго, но противу быстроты нашего нападения держатца не могли. <…> Солдаты же, рассвирепев, без помилования всех кололи, и живой, кроме спасшихся бегством, ни один не остался.

И что похвально было видеть, что ни один солдат в сражении до вещей неприятельских не касались, а стремились только поражать неприятеля. Трофеи наши составили 12 пушек большого калибра, их пришлось утопить в Дунае, 3 меньшего, их русские увезли, вся турецкая речная флотилия – 51 судно разных размеров, войсковые ”магазины” – их сожгли; 187 болгарских семей, или 663 человека, увезены на валашский берег. Наши потери: убитых 24, раненых 31 человек»[233].

О своем состоянии он написал Салтыкову:

«Грудь и поломанный бок очень у меня болят. Голова будто как пораспухла. Простите, что я съезжу в Бухарест на день другой попаритца в бане» [234].

Майский рейд на Туртукай интересен с нескольких точек зрения. Во-первых, с тактической: Суворов по причине ограниченности грузоподъемности русских плавсредств не мог взять ни одной пушки и первым рейсом переправил лишь 500 пехотинцев, которые одни, собственно, и выиграли ночное сражение. Небольшой отряд кавалерии прибыл вторым рейсом и принял участие лишь в коротком и энергичном преследовании. Пехота при высадке была построена в три каре по 150–170 человек, два в первой, а третье во второй линии. Такое построение оптимально защищало от атаки, если бы турки на нее решились, но ночная темнота парализовала их конницу, а пехота предпочла обороняться на укрепленных батареях. Боевой порядок нашей пехоты обладал повышенной маневренностью: небольшая численность каре, фактически это были роты, позволила их быстро свернуть в штурмовые колонны, когда потребовалось подниматься на укрепленные высоты, о чем пишет в реляции сам военачальник. Цепь стрелков прикрывала каре Батурина и Мауринова при продвижении к подножию туртукайских холмов[235]. Атака батарей велась исключительно холодным оружием и имела полный успех, и это при том, что турецкая пехота кроме мушкетов имела белое оружие и умела им пользоваться. Но именно рукопашная схватка показала превосходство штыковой атаки хорошо обученных и закаленных в боях пехотинцев против клинкового оружия турок, даже при наличии у них артиллерии. Вообще, надо отметить, что ночной бой особенно сложен и опасен, и то, что Суворов так прекрасно провел его, говорит о высоком мастерстве командования, которого он уже к этому времени достиг. Сказывалась школа управления боем, усвоенная еще в Семилетнюю войну и отточенная в борьбе с конфедератами.

Во-вторых, вышеприведенные воспоминания нашего героя, равно как и отрывки из его реляций, дают нам наглядное представление о великолепном сочетании глазомера, проявленного в выборе диспозиции к рейду, с быстротой и натиском в проведении форсирования Дуная ночью под огнем и в штурме туртукайских позиций. Необходимо отметить, что собственные дарования Суворова сочетались с большим боевым опытом, накопленным войсками его отряда за прежние кампании против турок. То есть методика Суворова абсолютно совпала с прекрасными боевыми качествами только что переданных в его подчинение солдат и офицеров. Живым свидетельством этого явилось стремление только что раненного подполковника Мауринова непременно участвовать в рейде на Туртукай.

В-третьих, высокие моральные качества наших солдат, особо подчеркнутые в реляции о победе: отказ воспользоваться правом победителя на добычу ради достижения совершенного поражения противника.

Однако с Туртукаем связана и еще одна интереснейшая особенность. Переписка победителя позволяет нам близко познакомиться с нравами эпохи. Вот сразу после победы, чуть ли не из дымящихся руин Туртукая, пишет он короткую записку графу Салтыкову:

«Ваше Сиятельство! Мы победили. Слава Богу. Слава Вам!»[236]

На следующий день, 11 мая, он посылает своему начальнику более пространное письмо, в последней части которого звучит совершенно не вяжущийся с хрестоматийным образом полководца мотив:

«Милостивый Государь Граф Иван Петрович! Подлинно мы были вчера veni, vede, vince, а мне так первоучинка. Вашему Сиятельству и впредь послужу, я человек безхитростный. Лишь только, батюшка, давайте поскорее второй класс» [237].

Через двое суток, 13 мая, в еще более пространном письме графу Салтыкову уже во втором абзаце снова та же просьба:

«Не оставьте, батюшка Ваше Сиятельство, моих любезных товарищей, да и меня, Бога ради, не забудьте, кажетца, что я вправду заслужил Георгиевский второй класс, сколько я к себе ни холоден, да и самому мне то кажетца»[238].

На следующий день, 14 мая, он поздравляет графа Салтыкова с производством в следующий чин:

«Но, праведно, утешение мое гораздо превозходнее, слыша, что Ваше Сиятельство Генерал-Аншеф. Осмеливаюсь, Ваше Сиятельство, с сим поздравить. Уповаю, что Ваших милостей ко мне и впредь отменять не изволите. А будьте ж войском так любимы, как Ваш родитель! Будьте так для Отечества добродетельны и снизходительны до верных его деток…»[239]

Через пять недель в письме своему петербургскому другу А. И. Набокову, советнику канцелярии Государственной коллегии иностранных дел, Суворов снова поднимает тему о награждении:

«…Милости Гр[афа] З[ахара] Григорьевича] ко мне выше мер. Хорошо, коли б изволил меня повысить во 2-й класс св. Геор[гия], с помощью Бога я бы то Его Сият[ельству] и вперед с лихвою отслужил…»[240]

Очевидно, в тот же день полководец отправил письмо и самому вице-президенту Военной коллегии графу З. Г. Чернышеву:

«Боже продолжи в целости здравие Ваше! Когда же меня повысить соизволите в Геор[ия] 2-й кл[асс]. Вашему Высо[ко]гр[афскому] Сият[ельству] клянусь, что я на всю кампанию удовольствован буду, хотя бы еще полдюжины раз мне подратца случилось»[241].

Более писем с просьбой о награждении за первый рейд на Туртукай Суворову уже писать не пришлось – 30 июля 1773 г. по именному высочайшему указу он получил желанную награду.

Не спешите, мой читатель, осуждать полководца за то, что он столь настойчиво выпрашивает себе награду, да еще и откровенно льстит своему начальству. Такова практика взаимоотношений подчиненного и начальства в XVIII в., да и не только в нем. Очевидность подвига вовсе не означала очевидности награды. Наоборот, чаще вознаграждалась не заслуга, а близость к тому, от кого награды зависели; вознаграждались не способности, а высокое происхождение, сильные и тесные связи в аристократической среде и при дворе. Хорошо вознаграждались угодничество и раболепие. Тот же граф И. П. Салтыков, будучи камер-юнкером двора, за победу своего отца при Кунерсдорфе в 19 лет стал полковником, а на следующий год был выпущен в армию бригадиром, и это в 20 лет от роду. Тот же Суворов стал бригадиром в 39 лет, имея за плечами опыт Семилетней войны. Граф Я. А. Брюс благодаря своим придворным связям в 26 лет из поручика гвардии был произведен в полковники, Суворов же стал полковником в 37 лет. Эти и многие другие подобные же карьерные успехи, происходившие у него на глазах, выучили нашего героя при необходимости льстить сановной бездарности, волею судеб начальствовавшей над ним, ради того, чтобы и его собственное мужество и талант не остались безвозмездны, как говорили тогда. Обращение же к главе Военного ведомства с просьбой о награде, хоть и заслуженной, было тогда вообще делом само собой разумеющимся и никак не считающимся унизительным. Что же делать? С волками жить – по-волчьи выть.

Напоследок надо заметить, что, конечно же, победа под Туртуками – дело замечательное, но Св. Георгий 2-го класса, пусть даже за такую победу, для генерал-майора, командира небольшого отряда, – награда, превышающая и звание, и должность. Думается, Суворов это хорошо знал, но все-таки просил именно ее, надеясь, очевидно, что не задержится и производство в генерал-поручики, и повышение в должности. Справедливости ради отметим, что, получив желанный большой белый георгиевский крест и звезду его на грудь, он обошел своего «шефа» графа И. П. Салтыкова, не имевшего пока этой награды, несмотря на чин и придворные связи. Однако вернемся на берега Дуная.

Главная армия вскоре перешла на болгарский берег и двинулась осаждать Силистрию, без взятия которой ни о каком захвате Шумлы не могло быть и речи. Суворов в конце мая просил у Салтыкова взять и его в этот поход, но был оставлен в Негоешти. Меж тем его рейд через Дунай 10 мая растревожил осиное гнездо: с 17 мая из реляций нашего генерала видно, что в туртукайские руины стали прибывать турецкие войска и снова возводить укрепления, а 22 мая турки атаковали казачий форпост в устье реки Аржише[242]. Через пять дней в рапорте графу Салтыкову Суворов пишет о необходимости новой экспедиции на Туртукай и просит усилить его отряд пехотой, столь необходимой для атаки этих высот:

«А хотя перед сим туртукайская экспедиция и удачлива была, но сие воспоследовать могло как от храбрости солдат, но не меньше и от неожиданного <…> нападения; теперь же сколько они осторожны, извольте приметить <…> осмеливаюсь донесть, что без прибавления пехоты на таковой поиск решиться сумнительным считаю выигрышем»[243].

Пехоты он не получил, а 4 июня турки снова переправились на валашский берег силами до 300 человек с одной пушкой, но были отражены им[244]. После этого 5 июня Суворов получил приказ выдвигаться к Дунаю, хотя подкреплений так и не прислали. Уже болевший лихорадкой, он донес, что начинает движение[245]. На следующий день, 6 июня, будучи на месте, начал Суворов подготовку к рейду, но 7-го почувствовал себя так плохо, что, назначив атаку на 8-е, вынужден был отъехать для лечения в Бухарест. И тут случилась неприятность: в его отсутствие в ночь с 7-го на 8 июня отряд пытался переправиться через Дунай, но заметив сильное превосходство турок, командовавшие отрядом участники первого рейда полковники А. Мещерский и П. Батурин повернули назад. Суворов был в отчаянии, считал себя опозоренным, предлагал отозвать оробевших офицеров и повторить рейд с другим командиром:

«Есть еще, граф Иван Петрович, способ, соизвольте на время прислав к нашим молодцам потверже г[енерал]-май[ора], всякий здесь меня моложе, он может ко мне заехать. Я ему дам диспозицию (той нет у рук, что я диктовал в беспамятстве, она хороша). Прикажите ему только смело атаковать»[246].

Но таких радикальных мер не потребовалось: 14 июня герою нашему стало легче, а 20-го (старый стиль) он уже шлет рапорт о втором рейде на Туртукай. Он состоялся в ночь с 16 на 17 июня (старый стиль), к этому времени силы негоештского отряда были увеличены, равно как и десантная флотилия, перевезти удалось до 2000 человек при двух орудиях, в том числе и кавалерию. И снова генерал продемонстрировал высокое тактическое искусство: подъем на береговую террасу шел вверх по узкому логу, рассекавшему береговой склон, Суворов приказал построить пехоту и спешенных карабинеров в одну общую сомкнутую колонну, взвод из шести шеренг. Голову колонны прикрывали 60 стрелков, а фланги – 200 спешенных казаков и арнаутов, навербованных из местных жителей, все в рассыпном строю. Такое построение было первым случаем в истории военного искусства и в России, и в Западной Европе и имело богатую будущность.

Атака полевых укреплений прошла успешно, о последующем ходе сражения полководец вспоминал так:

«…по слабости от болезни, я без помощи ходить не мог; что по овладении нами турецким ретраншементом, ночью варвары, превосходством почти в десятеро нас, в нем сильно обступили, тут был и вышереченный князь Мещерский[247], которым, как [и] генералом Шемякиным[248], прибывшим ко мне с конным отрядом и легкою пушкою, довольно нахвалиться не могу, и они всегда в моей памяти пребудут. Карабинеры ж Мещерского вооружены были ружьями и штыками, по недостатку пехоты; ночь и к полудням сражались мы непрестанно, и военная амуниция знатно уменьшилась; поражен был пулею Фейзулла[249], командующий полка, предатель египетского Алибея, и сколот Сенюткиными казаками. Против полден капитан Братцов учинил вылазку с шестишереножною колонною в вороты на янычар, холодным ружьем[250] поразил и сам смертельно ранен; тогда все войско выступило из ретраншемента, и одержана была полная победа; вся турецкая артиллерия нижнего и верхнего лагеря с их флотилиею досталась в наши руки»[251].

Интересно, что в этот раз на завершающей фазе боя наша кавалерия, согласно диспозиции Суворова, смело атаковала отступающих турок и тем довершила успех этого дня. Однако за эту успешную операцию он награжден уже не был.

Прошло три недели после второго рейда на Туртукай, и Суворов был поражен в самое сердце. 9 июля он писал графу Салтыкову:

«Гром ударил, мне сего не воображалось. Прошу иного. И Ваше Сиятельство может ли помочь? Мне бы только с честью отсюда выйти; всего основания не знаю. Больно! Простите мне, Ваше Сиятельство, что я принужден был писать к Г[енерал]-Пор[учику] Потемкину о флотилии и пр., да и к Вам объяснять. Жаль сие для будущих следствиев»[252].

Что же случилось? Неужели он проиграл сражение? Нет: граф П. А. Румянцев назначил его в корпус Г. А. Потемкина. С будущим светлейшим князем Таврическим Суворов познакомился еще в мае 1773 г., как только прибыл в Негоешти, их войска соседствовали, отношения установились хотя и деловые, но хорошие. Однако оказаться под началом энергичного и напористого Потемкина он не хотел, понимая, что может лишиться той самостоятельности, которой пользовался под командованием не в пример более пассивного графа Салтыкова. Кроме того, вообразил он, что крутой характером фельдмаршал на него за что-то рассердился. Однако как ни был расстроен, он все-таки не забыл и тут приписать:

«Будет ли по малой мере мне желаемое награждение? Не оставьте того Милостивый Государь»[253].

Через два дня главнокомандующий милостивым ордером вызвал Суворова к себе, и как переменилось настроение героя:

«Вашего Высокографского Сиятельства милостивое письмо от 9 июля имел щастье получить. С благодарным чувствованием целости Ваших всегдашних ко мне милостей отправляюсь отсюда немедленно к Вашему Высокографскому Сиятельству. Препоручая себя высокому Вашему покровительству…» [254]

Фельдмаршал потребовал туртукайского героя к себе не случайно: осада Силистрии не задалась, становилось ясно, что придется отказаться от похода на Шумлу. За Дунай армия отступила, прикрываемая пятитысячным корпусом наихрабрейшего генерал-майора О. И. Вейсмана фон Вейсенштейна, которого современники называли «Ахилл русской армии». Чтобы не дать 20-тысячному корпусу Нуман-паши нанести удар по нашим уходящим войскам, Вейсман атаковал и разгромил противника при Гуробалах, но в разгар сражения, 22 июня, отражая попытку турок проломить боковой фас нашего каре, генерал был смертельно ранен янычаром. Гибель талантливого храбреца опечалила не только графа Румянцева, но и государыню, она писала фельдмаршалу:

«Смерть храброго генерал-майора Вейсмана мне чувствительна весьма была, и много о нем сожалею»[255].

Через четверть века в далекой Италии Суворов вспомнил о нем:

«Вейсмана не стало, я из Польши один бью; всех везде бьют»[256].

Но это будет потом, когда Румянцева уже три года как не будет в живых[257], а пока он жив и здоров – и ему нужен генерал, который заменил бы погибшего героя. Такой же мужественный и пылкий и для чрезвычайно важного и опасного дела.

Уходя за Дунай, фельдмаршал замыслил всадить туркам занозу в бок: удержать на болгарском берегу город Гирсов и, «приковав» к нему турок, лишить их тем самым возможности перейти на валашскую сторону. Тут нужен человек особых дарований, и граф Румянцев увидел их в Суворове. Он вызвал его, чтобы лично поставить задачу по обороне гирсовского поста. Свиданием с непоседливым подчиненным граф остался доволен и, отправляя его к новому месту службы, в ордере от 4 августа писал так:

«Делами Вы себя довольно в том прославили, сколько побудительное усердие к пользе службы открывает Вам путь к успехам.

На сие, как и на искусство Ваше, весьма мне известное, довольствуюсь я возложить сохранение и оборону сего нужного поста…»[258]

О том, как Суворов повел дело, предоставим рассказать ему самому:

«…определен я начальником гирсовского корпуса. Сей задунайский пост надлежало соблюсти; я починил крепость, прибавил к ней земляные строения и сделал разные фельдшанцы; перед наступлением турецким перевел я мой резерв из-за Дунаю – два полка пехоты на остров, в близости Гирсова, в закрытии за речкой N, на которой были понтоны. Турки оказались рано днем[259], около 11 000[260]; велел я делать разные притворные виды нашей слабости; но с моей стороны, особливо из крепости, начали рано стрелять, вместо картечь ядрами. Они фланкировали наши шанцы; шармицирование[261]продолжалось до полден и не имело конца; приказал я всем очистить поле. Приятно было видеть: варвары, при пяти пашах бунчужных, построились в три линии; в первых двух – пехота, в середине – конницы; по флангам – пушки, в их местах, по-европейскому; в третьей – что резерв – было разное войско и некоторые обозы; с довольною стройностию приблизились они к нашему московскому ретраншементу, где мы молчали, заняли высоту, начали бомбами и ядрами безответно и, впрочем, весьма храбро, под предводительством их байрактаров, бросились с разных сторон на ретраншемент; наша стрельба открылась вблизи; ретраншемент был очень крепок. Из закрытия князь Мачабелов с Севским полком и барон Розен с тремя эскадронами гусар взошли на наши высоты[262], с превеликим их поражением, и князь Гагарин, другого полку, с кареем наступил на их левой фланг, из ретраншемента; они крайне пострадали. Недолго тут дело продолжалось, и едва от одного до двух часов; ударились они в бегство, претерпели великий урон, оставили на месте всю их артиллерию; победа была совершенная; мы их гнали тридцать верст; прочее известно по реляции» [263].

Турки потеряли в этот день не менее 1100 человек, но по оврагам и в бурьяне валялось много необнаруженных тел, орудий захвачено 7; наши силы составляли не более 3000 человек, а потери убитыми и ранеными до 200 человек, не более[264]. Суворов оправдал мнение главнокомандующего о себе, высказанное им в донесении государыне от 8 августа:

«…важный гирсовский пост поручил Суворову, ко всякому делу свою готовность и способность подтверждающему»[265].

Теперь же, когда был получен рапорт о победе, Румянцев повелел во всех частях армии отслужить благодарственный молебен, а самому герою писал 5 сентября:

«…за победу, в которой признаю искусство и храбрость предводителя и мужественный подвиг вверенных вам полков, воздайте похвалу и благодарение именем моим всем чинам, трудившимся в сем деле»[266].

Однако же на этом сражении боевая страда в 1773 г. для Суворова и прекратилась: армия наша устроилась на винтер-квартиры в Валахии, а турки более тревожить Гирсово не смели. Славный гирсовский командир в сентябре и октябре занимается постройкой помещений для войск, а в начале ноября на него поступил донос о небрежении размещением солдат, донесли самому фельдмаршалу. Румянцев велел генерал-поручику Г. А. Потемкину расследовать дело. Тот приехал, но ничего дурного не обнаружил. Очевидно, эта поездка лишь укрепила их с Суворовым приятельские отношения. Да и зная о постоянной заботе нашего героя о здоровье войск – могло ли быть иначе?

Вскоре, все в том же ноябре, взяв отпуск, наш герой покинул армию и поехал в Москву, к родителю своему. Здесь ждала его невеста и свадьба. Брак был явно делом рук Василия Ивановича, уже приближавшегося к 70-летию и доживавшего свой век на покое в Первопрестольной. Старику хотелось увенчать свои труды по укреплению семейного благополучия, материально уже им упроченного, выгодной женитьбой единственного сына и наследника.

Сестры Суворова уже были удачно выданы замуж: старшая Анна за князя И. Р. Горчакова, сыновья ее впоследствии пользовались покровительством великого дяди; младшая Мария сочеталась браком с богатым вологодским помещиком А. В. Олешевым, довольно известным в тот век писателем и деятелем русского Просвещения. Теперь, по мнению отца, очередь была за Александром. Генералу нашему было уже за сорок, он был известен и в военной среде, и самой государыне, чего ж тянуть далее – пора.

Невеста, княжна Варвара Ивановна Прозоровская, происходила из стариннейшего боярского рода, ведшего свое начало от Рюрика и князей Ярославских. В роду этом боярство переходило в XVI–XVII в. из поколения в поколение, он принадлежал к верхушке старомосковской знати. Однако, как это часто бывало, древний род разделился на несколько ветвей, и судьбы их сложились по-разному. Отец княжны Варвары хоть и достиг чина генерал-аншефа, совершенно разорился, поэтому-то и дочь его на 23-м году была все еще не замужем: бесприданницы редко кому бывали нужны. Но именно поэтому-то Василий Иванович и направил на нее свои марьяжные усилия. Состоятельность и чиновность сына его вынудили гордых Рюриковичей смягчить фамильную спесь и принести свою знатность и родовые связи в приданое «худородному» Александру Суворову. Перезревшей невесте при бедности ее трудно было найти более завидного жениха.

Помолвка состоялась 18 декабря (старый стиль) 1773 г., через четыре дня последовало обручение, а 16 января свадьба. Действительно, этот брак открывал перед новобрачным двери большого света. Один дядюшка Варвары Ивановны – князь А. М. Голицын, другой же – граф П. А. Румянцев, начальник Суворова, женатый на еще одной тетушке молодой супруги военачальника. Оба фельдмаршала были извещены о браке новоприобретенным родственником тут же по его заключении. Казалось бы, Василий Иванович мог быть доволен: род его удачно «привился» к родословным древам князей Прозоровских, Горчаковых, Голицыных, о большем и мечтать было невозможно сыну и внуку служилых дворян средней руки. Но, как и многие расчеты человеческие, «здание» строилось на песке: старик учел, казалось бы, все, кроме самого главного – вкусов, воспитания и характеров сына своего и сиятельной новобрачной. Как показало время, они были совершенно разными людьми. Союз их оказался несчастливым и в течение следующих десяти лет распался совершенно, доставив Суворову сердечную боль и обиду на двукратную измену жены, а ей – горькие сожаления об упущенных возможностях, когда впоследствии ее неказистый внешне супруг превратился в великого полководца, чье имя гремело сначала по всей России, а потом и по Европе. А она оказалась непричастна к его бессмертной славе. Но все это будет потом, а сейчас, в феврале 1774 г., оставив молодую супругу в Москве, герой наш спешит на юг в действующую армию.

Не в спокойное время покидает он Первопрестольную, старика отца, жену и непривычную ему жизнь женатого мужчины: в древней столице множатся слухи о невиданной силы бунте, сотрясающем далекий Оренбургский край, землю яицких казаков, Башкирию и Приуралье. Слухи о дерзком самозванце, принявшем имя покойного Петра III, о толпах простого народа, стекающегося под его знамена, не сходят с уст не только почтенных дворян и купцов, но толкуются и перетолковываются всей громадой простого московского люда: торговцев и лоточников, лавочных сидельцев и мещан, ремесленников, мануфактурных рабочих и крепостной дворни. Смутное и поистине опасное время, но первые громкие победы, одержанные повстанцами, миновали, а на помощь осажденному ими Оренбургу сквозь снежные степи с верными войсками поспешает его старый начальник, усмиривший недавно конфедератов генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков – муж испытанной доблести и великого разума, верный слуга государыни. В этих надежных руках войско будет победоносно, мятеж угаснет, и все образуется. И эти трезвые мысли успокаивают нашего путешественника, он гонит прочь от себя тревожные думы, еще прочнее запахивает медвежью полость и, убаюканный покачиванием почтовой кибитки, засыпает. А она, влекомая тройкой резвых лошадей, знай себе летит по снежным просторам России навстречу войне и судьбе.

С наступающей весной армия наша пробуждалась от зимнего оцепенения. Граф Румянцев готовился к новому походу за Дунай. Из Польши в Валахию прибывали освободившиеся там войска, из них формировался резервный корпус, во главе него и был поставлен Суворов. Он приложил большие усилия по подготовке этих войск к боям с турками. Вот что приказывал он, опираясь на приобретенный опыт, внедрять при обучении:

«…в поле варвары[267] побеждаюца страшными им пехотными кареями, исходящими из него картечами и мелкою пальбою; случаеца, правда, что они на штык набегают и оным поражаюца, прорвавшись в него внутренним его резервом, которому должно быть всегда цельными ротами».

Стараться не расходовать патронов залпами, а иметь в каждом капральстве по 6 выборных стрелков «каждому в своем ранжирном месте, и те должны стрелять на наездников; тако плутонги <…> каре действуют наступательно, как бы трудно местоположение ни было <…> каждый начальник карея вступал с неприятелем в дело, соблюдая главные правила и цель данной диспозиции в переменных, но для единственно победы, обстоятельствах, должен только быть вспомогаем своею твердостью, храбростью и расторопностью. <…> Тако господам пехотным полковым командирам к сим кареям весьма полку приучить ко строению <…> В каре передние шеренги никогда не на коленях[268]. Солдаты маршируют вольным шагом сами о себе, движения каре суть всему его стеканию; передний фас – тот по обычаю, где ударяет <…> При окружении каре конницею итти ему без остановки, гордым шагом до определенного места[269], отстреливать оную[270], как сказано в сем пункте, невзирая ни на какую трудность местоположения. <…> Окружаица каре пехотою. Тож блистательно – тут действие картечь[271], ворвавшихся, пачи чаяния, внутрь – переколет карейный резерв – и вкупе пехотою и конницею»[272].

При самом начале этой важной службы был он 17 марта 1774 г. произведен в генерал-поручики и теперь с большим основанием, чем ранее, мог претендовать на пост самостоятельного командира корпуса. Близился май, и фельдмаршал привел армию в движение. Действуя по обоим берегам Дуная, из-за так и не взятой Силистрии он перевел на болгарский берег корпуса М. Ф. Каменского и Суворова. Действуя в согласии, они должны были развить наступление в глубь Болгарии в направлении Базарджик – Козлуджа, имея главною целью достижение Шумлы и базы армии визиря. Однако меж генералами быстро возникла рознь: Каменский был младше Суворова и по возрасту, и по началу службы в офицерских чинах, но много знатнее и со связями при дворе. Несомненно храбрый и способный, отличался крутым и жестким нравом, желчным характером и постоянной вспыльчивостью; он сумел в 1773 г. обойти Суворова по службе и раньше него стать генерал-поручиком. По уставу как старший по производству в чин он должен был начальствовать над Суворовым. Герой же наш совсем не хотел ему подчиняться. Началась распря.

Суворов всячески уклонялся действовать совместно с Каменским и вел свой корпус отдельно. На первых порах это было еще терпимо, но к концу мая генералы должны были соединиться, исходя из требований оперативного замысла главнокомандующего. Каменский обратился к нему с запросом, как поступить. 21 мая фельдмаршал ответил: действовать совместно с Суворовым, руководя как «старший предводитель». Меж тем Суворов медлит и разбивает турецкий отряд под Карасу[273]. Румянцев, недовольный их разделенностью, специальным ордером указывает Каменскому о подчинении ему Суворова как старшему[274]. Это было 1 июня (старый стиль), и на следующий день М. Ф. Каменский разбивает при Базарджике пятитысячный турецкий отряд. Более идти врозь было невозможно, и корпуса начали сближаться. 8 июня (старый стиль) Каменский все еще был у Базарджика, а Суворов приблизительно в 10 километрах западнее. В ночь на 9 июня (старый стиль) оба генерала выступили на Козлуджи и шли, пользуясь ночной прохладой, чтобы не переутомлять войска по дневной жаре. К 8 часам утра они соединились у деревни Юшенли, до Козлуджи было около 15 километров, войска расположились бивуаком.

Они не знали, что от Шумлы им навстречу двигалась турецкая армия в 40 тысяч человек под командою Реззак-паши и главного янычарского аги, имевшая целью овладеть Гирсово и тем парализовать русское наступление. Противников разделял лес, через его чащу тянулась узкая дорога из Юшенли на Козлуджи. Пока пехота отдыхала после ночного перехода, герой наш решил с частью кавалерии продвинуться вперед, чтобы выяснить, где находятся турки. Конница наша шла походной колонной по узкой лесной дороге, когда столкнулась с турецким авангардом. О дальнейшем Суворов вспоминал так:

«Турецкая армия <…> была на подходе через лес и встречена нашею конницею, которая дохватила их квартирмейстеров, с генеральным, и принуждена была уступить силе»[275].

Но тут ситуация изменилась:

«…от моего авангарда три батальона гренадер и егерей с их пушками, под командою генералов Трейдена, Ферзена, Река, остановили в лесу противной авангард, 8000 албанцев, и сражение начали <…> Скоро усилены были команды генерала Озерова кареем двуполковым, Суздальского и Севского, под Мачибеловым[276], но почти уже предуспели сломить албанцев, соблюдая весьма свой огонь[277]. Сие поражение продолжалось близ двух часов около полден; люди наши шли всю ночь и не успели принять пищу, как и строевые лошади напоены не были. Лес прочистился, мы вступили и марш вперед»[278].

Итак, турки отступали. В этот решительный момент конфликт, тлевший все эти дни, вспыхнул с новой силой: Каменский, по-видимому, считал продолжение сражения рискованным и думал, что Суворов своим самоуправным продвижением утром с кавалерией вглубь леса спровоцировал внезапную атаку превосходящих сил турок, от которых, слава богу, отбились. Поэтому не хотел более рисковать и со своей пехотой остался на месте утреннего боя. Суворов же, правильно оценив обстановку, махнул на него рукой и двинулся вперед, снова вглубь леса. Лишь часть конницы его соперника пошла вместе с ним далее.

Героя не смущали ни жара, ни усталость наших войск, ни превосходство сил противника: он понимал, что турки внутренне потрясены неудачей утреннего боя, их можно разгромить, если не останавливаться и продолжать натиск. И он решился:

«…на нашем тракте брошено несколько сот телег с турецким лучшим шанцевым инструментом; происходили неважные стычки в лесу; конница закрывала малосилие пехоты нашей, ее было до 4000; старший – генерал Левис, которого поступками я весьма одолжен; я оставляю прочее примечание. Шли мы лесом девять верст, и, по выходе из одного, упал сильный дождь, который наше войско ободрил, противному ж мокротою причинил вред[279]. При дебушировании встречены мы сильными выстрелами трех батарей на высотах от артиллерии барона Тотта[280], и кареи, взяв свою дистанцию, их одержали и все взяли; хотя разные покушения от варварской армии на нас были, но без успеха: а паче препобеждены быстротою нашего марша и крестными пушечными выстрелами, как и ружейною пальбою с соблюдением огня»[281].

Этот отрывок – прямая иллюстрация к вышеприведенному наставлению об обучении пехоты резервного корпуса. Она говорит, что Суворов, и как пропагандист нового метода обучения солдат, выросшего из боевой практики предыдущих кампаний Дунайской армии, и как командующий на поле сражения, верен выбранному им тактическому принципу, творчески развивает его и в результате добивается победы.

Понятно, почему впоследствии его так будут раздражать постоянные толки о его удачливости, о вечном везении. Ему как никому другому было известно, что удача в бою есть прямой результат постоянных размышлений, упорных ежедневных учений и смелости творческой мысли, развитой двумя предыдущими этапами и выражающейся как в составлении диспозиции, так и в управлении сражением.

Все, чему он требовал учить полки в своем «Наставлении», было продемонстрировано в ходе сражения. А он, полководец, свободно реагирует на изменение обстановки и тут же меняет форму боевых порядков: войска в его руках – гибкий и пластичный материал, из которого он и «лепит» фактуру сражения. Какая уж тут удача. Результат постоянных учений и строящийся на них расчет. И постоянная быстрота движения, и неувядающий натиск в поражении неприятеля. Тут оказывается бессильна даже отчаянная храбрость отборных турецких воинов:

«…здесь ранен был внутри карея князь Ратиев, подполковник: ялын-кылыджи, по их обычаю, в оные внедриваются» [282].

То есть хотя вооруженные только ятаганами и кинжалами эти подлинные «гази» и ворвались внутрь каре, но разгромить его не смогли. Кстати, именно во время такой атаки за год до этого и погиб мужественный Вейсман.

Но вот наступает пятая, завершающая фаза битвы:

«Полем был наш марш, большею частью терновником, паки девять верст, и при исходе его прибыл к нам артиллерии капитан Базин и с ним близ десяти больших орудиев, которыми открыл пальбу в лощину, внутрь турецкого лагеря. Уже турки всюду бежали; но еще дело кончено не было, – за их лагерем усмотрел я высоту, которую одержать надлежало, пошел я сквозь оной с подполковником Любимовым и его эскадронами, карей же оной обходили и тем нечто замешкались; по занятию мною той высоты произошла с турецкой стороны вдруг на нас сильная стрельба из больших пушек, и, по продолжению, приметил я, что их немного, то приказал от себя майору Парфентьеву взять поспешнее и скорее три суздальских роты, их отбить, что он с крайнею быстротою марша и учинил; все наше войско расположилось на сих высотах, против наступающей ночи, и прибыл к нам г. – бригадир Зиборовский с его кареем комплектного Черниговского полку»[283].

В этой фазе отлично действуют, каждый на своем месте, все три рода оружия: пехота, артиллерия, кавалерия. Войска наши в этой фазе как бы перекатываются друг через друга с максимальным успехом. Это сражение уже целиком воспроизводит все три воинских качества: и глазомер, и быстроту, и натиск. Суворов с полным основанием мог завершить свой рассказ исполненным сдержанной гордости итогом:

«Таким образом окончена совершенная победа при Козлуджи, последняя прошлой Турецкой войны» [284].

И действительно, одержанная им победа позволила через 10 дней М. Ф. Каменскому, продвинувшись вперед, 19 июня (старый стиль) у Али-бабы отбросить врага к Шумле, уничтожить запасенный для лагеря великого визиря провиант, а сам лагерь в Шумле отрезать от сообщения с Адрианополем. На следующий день великий визирь запросил перемирия. Но граф Румянцев прямо заявил: никаких переговоров и проволочек, а пусть в его ставку в деревне Кючук-Кайнарджи прибудут послы для подписания мира. И точка. Турки прибыли 5 июня (старый стиль), фельдмаршал дал им пять дней. Скрепя сердце, после безнадежной дипломатической схватки турецкие делегаты подписали мир, продиктованный им графом П. А. Румянцевым: Россия получала города-крепости Керчь и Еникале в Крыму, Кинбурн, стороживший вход в Днепро-Бугский лиман и само побережье лимана, ей представлялось право торгового мореходства в Черном море с любым количеством пушек на борту купеческого судна, право строить военно-морской флот, турки уплачивали контрибуцию в 4,5 миллиона рублей. Но главное: Крымское ханство становилось независимым от Турецкой империи государством, а значит, волею судеб оказывалось в орбите влияния России. С Крымом вскоре надолго будет связана служебная судьба Суворова. Но пока что ему предстояло немедленно отправиться на новую войну, уже год полыхавшую в юго-восточных губерниях империи.

Пока наш герой спешит в Москву под начало хорошо ему знакомого по Речи Посполитой и Семилетней войне князя М. Н. Волконского, надо объясниться о том, какой характер носила тогда внутренняя война, разожженная яицкими казаками и их ставленником Пугачевым. Началась она как бунт пограничного с казахами казацкого войска, оскорбленного вымогательствами местных властей, усилением дисциплины и наказанием за жалобы на начальство, бунт, жестоко подавленный в соответствии с нравами того времени. Недовольство казачье по прошествии года снова прорвалось наружу, но теперь уже как настоящий мятеж, во главе которого явился предводитель, выдававший себя за покойного Петра III. Сам факт подчинения самозванцу, ими же провозглашенному, делал казаков государственными преступниками, изменниками. Терять им после этого, собственно, было уже нечего. К ним примыкало население пограничных городков и крепостей, башкиры, озлобленные в царствование Елизаветы Петровны изъятием у них части земель в пользу уральских заводчиков и уже бунтовавшие в 1755 г. Известный процент повстанцев составили «гулящие люди», в том числе сбежавшие с каторги. Краденый императорский титул Пугачева брал их как бы под эгиду и превращал из преступников в слуг государевых. По крайней мере в их собственных глазах. Однако нравы их говорили совсем о другом. Так, при осаде Оренбурга 3 ноября 1773 г. на окраине города:

«Мятежники в церкви разложили огонь <…> Пугачев поставил пушку на паперти, а другую велел втащить на колокольню <…> Ночью Пугачев отступил <…> В церкви, куда мятежники приносили своих раненых, видны были на помосте кровавые лужи. Оклады с икон были ободраны, напрестольное одеяние изодрано в лоскутья. Церковь осквернена была даже калом лошадиным и человечьим»[285].

Если уж изгадили святыню, то еще менее склоны они были щадить побежденных. Вот что произошло 28 сентября при взятии крепости Татищевой:

«Начальники были захвачены. Билову отсекли голову. С Елагина, человека тучного, содрали кожу, злодеи вынули из него сало и мазали им свои раны. Жену его изрубили. Дочь их, накануне овдовевшая Харлова, приведена была к победителю, распоряжавшемуся казнию ее родителей. Пугачев поражен был ее красотою и взял несчастную к себе в наложницы <…> Вдова майора Веселовского <…> также находилась в Татищевой: ее удавили. Все офицеры были повешены. Несколько солдат и башкирцев [286] выведены в поле и расстреляны картечью»[287].

Не желая затягивать повествование, приведу лишь одно краткое описание разорения другого города – Казани, взятой приступом 12 июля 1774 г.:

«Город стал добычею мятежников. Они бросились грабить дома и купеческие лавки; вбегали в церкви и монастыри, обдирали иконостасы; резали всех, которые попадались им в немецком платье <…> Из города погнали пленных и повезли добычу. Башкирцы, несмотря на строгие запрещения Пугачева, били нагайками народ и кололи копьями отстававших женщин и детей. Множество потонуло, переправляясь вброд через Казанку. Народ, пригнанный в лагерь, поставлен был на колени перед пушками. Женщины подняли вой. Им объявили прощение. Все закричали: ура! и кинулись к ставке Пугачева. Пугачев сидел в креслах, принимая дары казанских татар, приехавших к нему с поклоном»[288].

Остальные подробности усердный читатель мой может почерпнуть, прочтя целиком труд нашего великого поэта и талантливого историка.

Таков был противник, сражаться с которым спешил генерал-поручик и кавалер Александр Суворов. Вряд ли думал он о закономерности социальной мести простого народа, уже сто тридцать лет придавленного крепостным правом и притеснениями чиновничества. Скорее всего, он содрогался внутренне от разговоров и слухов, роившихся вокруг, о размахе восстания и беспощадности взбунтовавшегося простого народа. Он должен был вспоминать общее недоброжелательное настроение московских низов в декабре-феврале 1773–1774 гг., когда свадебные хлопоты удерживали его в Белокаменной, равно как и тот восторг, с которым московское дворянство приняло А. И. Бибикова, ехавшего на брань с Пугачевым. В Москве у него были старик отец и молодая жена. Несомненно, думая о них, он прекрасно понимал, с кем будет сражаться и кого защищать.

Однако же, прибыв в Первопрестольную, он узнал о победе И. И. Михельсона над Пугачевым под Казанью и о стремительном бегстве самозванца на юг правым берегом Волги. Угроза Москве миновала, но приволжские губернии охватил пожар крестьянского восстания, вызванного появлением Пугачева. Кровь лилась рекою, пылали помещичьи усадьбы, грабились города и городки. Пугачев, «поджигая» целые провинции, нигде не делал попытки закрепиться; провозглашая свою власть сегодня, завтра он уже покидал сдавшийся городок, а на следующий день туда вступала кавалерия Михельсона и по горячим следам начиналась расправа. Однако к чести русских офицеров надо отметить, что вешали обычно одного-двух зачинщиков сдачи[289], иногда их просто брали под караул[290]. Почему местные жители присягали на день-два Пугачеву? Одни – в надежде поживиться имуществом казненных дворян, другие – наивно думая, что «император» пришел к ним навсегда, третьи просто из страха. Вот что, например, написали в свое извинение двадцать офицеров инвалидной команды города Курмыша:

«А что мы <…> перед богом и всемилостивейшею государынею нашей нарушили присягу и тому злодею присягали, в том приносим наше христианское покаяние и слезно просим отпущения сего нашего невольного греха; ибо не иное нас к сему привело, как смертный страх»[291].

19 августа 1774 г. последовал именной высочайший указ, по которому Суворову назначено было состоять в команде генерал-аншефа П. И. Панина до окончания экспедиции, а 25 августа (старый стиль) И. И. Михельсон настиг в 105 верстах к югу от Царицына Пугачева и в недолгом сражении окончательно разгромил. Мятежник с малым числом сподвижников бежал за Волгу. Через несколько дней в лагере победителя появился Суворов. Вот как сам он вспоминал о своем «путешествии» из Москвы:

«…отбыл я тотчас из Молдовии и прибыл в Москву, где усмотрел, что мне делать нечего, и поехал далее внутрь, и генералу графу Петру Ивановичу Панину, который, при свидании, паки мне высочайшее повеление объявил <…> и дал мне открытый лист о послушании меня в губерниях воинским и гражданским начальникам. Правда, я спешил к передовым командам и не мог иметь большого конвоя, – так и не иначе надлежало, – но известно ли, с какою опасностью бесчеловечной и бесчестной смерти? Сумазбродные толпы везде шатались; на дороге множество от них тирански умерщвленных, и не стыдно мне сказать, что я на себя принимал иногда злодейское имя; сам не чинил нигде, ниже чинить повелевая, ни малейшей казни, разве гражданскую, и то одним безнравым зачинщикам, но усмирял человеколюбивою ласковостью, обещанием высочайшего императорского милосердия»[292].

Картина восстания и его последствий описана ярко и энергично. А для характеристики Суворова очень важен последний раздел повествования – об умеренности наказаний и желании их вообще не применять. Что это – характерная черта личности героя или нечто большее? Думается, ответ содержится в отрывках двух текстов, вышедших в эти тяжелейшие месяцы из-под пера Екатерины II. Первый – письмо графу Я. Е. Сиверсу:

«Генерал Бибиков отправляется туда с войсками <…> чтобы побороть этот ужас XVIII столетия, который не принесет России ни славы, ни чести, ни прибыли <…> По всей вероятности, это кончится повешениями. Какая перспектива, г. губернатор, для меня, не любящей повешений! Европа в своем мнении отодвинет нас ко временам царя Ивана Васильевича – вот та честь, которой мы должны ожидать для империи от этой жалкой вспышки»[293].

Через несколько месяцев, посылая графа П. И. Панина на место умершего А. И. Бибикова, она пишет в рескрипте своему генералу:

«Намерение наше <…> не в том одном долженствует состоять, чтоб поражать, преследовать и истреблять злодеев <…> но паче в том, чтоб поелику возможно, сокращая пролитие крови заблуждающих, кое для матерного и человеколюбивого нашего сердца столь оскорбительно, возвращать их на путь исправления через истребление мглы, души их помрачившей…» [294]

Императрица видит в наказании восставших неприятную, но, увы, при столь жестоких общественных нравах необходимую меру. В такой подход к наказанию бунтовщиков хорошо укладывается и тот факт, что хотя приговор Сената обрек Пугачева на четвертование, по тайному распоряжению государыни ему, чтобы сократить муки, сразу же отрубили буйную голову.

Таким образом, Суворов ничего не преуменьшает в своем рассказе и не приписывает себе больше гуманности, чем он проявлял на самом деле. Что на самом деле увлекало его в этой «экспедиции», как назвала ее императрица, так это возможность поймать самозванца и заслужить великую славу. А к славе, скажем честно, был он неравнодушен. Посмотрите, любезный мой читатель, как герой наш описывает свою погоню за Пугачевым, стремление схватить его во что бы то ни стало:

«По прибытии моем в Дмитриевск сведал я, что известный разбойник в близости одной за Волгою слободы; несмотря на его неважную силу, желал я, переправясь, с моими малыми людьми на него тотчас ударить»[295].

Не было свежих лошадей – он спустился по Волге вниз до Царицына и встретился там с Михельсоном:

«Из Царицына взял я себе разного войска конвой на конях и обратился в обширность Уральской степи за разбойником, отстоящим от меня сутках в четырех»[296].

Не было провианта – реквизировал «рогатую скотину», питались вяленым с солью мясом. Встретил отряды Иловайского и Бородина, присоединил их к себе и продолжил преследование. И наконец на Большом Узене они нагнали бегущего Пугачева. Суворов готовился его схватить, но судьба посмеялась над стремительным ловчим:

«…Но известился, что уральцы, усмотря сближения наши, от страху его связали и бросились с ним, на моем челе, стремглав в Уральск, куда я в те же сутки прибыл. Чего же ради они его прежде не связали, почему не отдали мне, то я им был неприятель, и весь разумный свет скажет, что в Уральске уральцы имели больше приятелей, как и на форпостах онаго» [297].

Последняя ламентация, написанная через четверть века после знаменитых событий, носит своеобразный оттенок жалобы ребенка, уже давно выросшего, но до сих пор помнящего, как однажды в детстве лишили его заслуженного подарка.

Конечно, стремительный Суворов немедля принял пленника из рук коменданта Симонова, трепетавшего от одной мысли о том, какой пленник ненароком достался ему. Соорудив деревянную клетку на двухколесной повозке, повез наш генерал-поручик свою драгоценную «добычу» через степи поспешно назад «при непрестанном во все то время беспокойствии от киргизов, которые одного ближнего <…> убили и адъютанта ранили…»[298]Конечно, довез он Пугачева в целости и сохранности до Симбирска и сдал там с рук на руки генерал-аншефу графу П. И. Панину. Но это было все совсем не то, на что он надеялся, гоняясь по степи за бунтовщиком и везя его к Волге. Чего же хотел Суворов? Это хорошо видно из письма его графу Панину от 22–23 сентября (старый стиль) 1774 г.:

«Сиятельнейший Граф! Ежели пожелать соизволите Ем. Пугачева из Сызрана (да благословит Бог туда прибыть сохранно) мне препроводить далее, я охотно то на себя принимаю: с поспешностью – на Пензу, до Москвы, нигде не останавливаясь. Из Москвы могу к Вашему Высокографскому Сиятельству явитца весьма поспешно»[299].

Но на такое везение рассчитывал он зря: граф Петр Иванович славой поимки «злодея» делиться не желал, тем более с человеком, известным своими связями с высоко и стремительно поднявшимся при дворе Г. А. Потемкиным, с которым у братьев Паниных уже зрел конфликт.

Суворову пришлось повернуть на Симбирск, где была главная квартира его начальника. Там 2 октября (старый стиль) он сдал важного пленника. И тут граф Панин проявил верх придворной политичности и коварства: он публично поздравил военачальника за ревностную службу. Казалось бы, герою воздали по заслугам, на самом же деле подставили ногу: среди присутствовавших должен был находиться руководивший следствием над повстанцами и осуществлявший негласный надзор за графом Петром Ивановичем, коему императрица не доверяла, генерал-майор П. С. Потемкин, троюродный брат нового фаворита. В самых желчных тонах передал он в письме государыне прославление Паниным Суворова. Взгляд Екатерины II на «поимщика» мгновенно изменился: она сочла его человеком, «ласкающимся» к подозрительным братьям. Не помогла и протекция, которую оказывал при этом Суворову сам Г. А. Потемкин. Императрица весьма иронично писала своему любимцу:

«Голубчик, Павелм[300] прав. Суворов тут участия более не имел, как Томас[301], а приехал по окончании драк и по поимке злодея»[302].

Честь обнародования подоплеки этих событий принадлежит В. С. Лопатину, публикатору наиполнейшего собрания писем полководца, снабдившему их интереснейшими комментариями в 1986 г.

Нельзя сказать, чтобы герой наш остался совсем без награды: 3 сентября (старый стиль) 1774 г. императрица личным письмом поблагодарила генерала за ревность к службе и спешный приезд на внутреннюю войну и пожаловала ему 2000 червонцев «на экипаж», но это было до поимки Пугачева и всего, что за ней последовало. И это было все. Какой-либо награды за Козлуджи он не получил. Возможно, здесь сказалось недовольство Румянцева Суворовым из-за его распрей с Каменским как до, так и после сражения, равно как и за самовольный отъезд его в Бухарест после ссоры с Каменским. Так или иначе, но только 10 июля (старый стиль) 1775 г. при праздновании первой годовщины заключения мира с Оттоманской Портой награжден был Суворов за службу шпагой с алмазами. Среди многих прочих, что награду обесценивало. Обида глубоко засела занозой в сердце, и по прошествии шести лет он с горечью писал из Астрахани своему старому знакомому и правителю канцелярии Г. А. Потемкина Петру Ивановичу Турчанинову:

«Не могу, почтенный друг, утаить, что я, возвратясь в обществе разбойника с Уральской степи, по торжестве замирения, ожидал себе Св[ятого] Ан[дрея]. Шпаги даны многим, я тем доволен!»[303]

Да, метил он тогда высоко, но нам сегодня приятно сознавать, что высшую награду Российской империи получил Суворов не за поимку Пугачева, а за победу в начале новой войны с Турцией. Но речь об этом впереди. А пока что судьба в тот самый момент, когда он был переполнен обидой, поднесла ему иную награду, которую наш генерал, может быть, вначале вполне и не осознал, но которая впоследствии украсила его одинокую старость: 1 августа (старый стиль) 1775 г. в Москве родилась у него дочь, желанный первенец. Девочку назвали Натальей, а отец через тринадцать лет в письмах своих стал звать ее Суворочкой и под именем этим обессмертил.

Глава седьмая

Мирные годы и немирные заботы 1775–1778 гг

По пленении Пугачева на краткое время в октябре 1774 г. приезжал Суворов в Москву повидаться с женой и отцом. Это была их последняя встреча. После чего наш герой снова отбыл в Поволжье и числился при Казанской дивизии. Там находился он до конца лета 1775 г.

Чем занимался в эти месяцы Суворов? Он сообщает нам:

«В следующее время моими политическими распоряжениями и военными маневрами буйства башкирцев и иных без кровопролития сокращены, императорским милосердием»[304].

Хотя Салават Юлаев еще пытался сопротивляться, значительная часть башкирских старшин встала на путь примирения с властью. Большую роль в этом тогда сыграла политика А. В. Суворова, державшего с ними совет и обещавшего именем императрицы полное прощение, если восстание прекратится. И 24 ноября Салават с несколькими верными сподвижниками был властям выдан, а последние вспышки протеста действительно угасли без пролития крови. Умеренности требовали и от Казанской следственной комиссии: из рассмотренных ею 9164 дел по обвинению в участии в бунте 38 закончились казнью, но 8342 подследственных были отпущены[305].

Там, в замиренном крае, застигло Суворова известие о смерти отца, скончавшегося 15 июля (старый стиль) 1775 г. в Москве. Сохранилось письмо генерала нашего к графу Г. А. Потемкину из Симбирска от 18 августа с просьбой об увольнении в Москву «по причине кончины моего родителя»[306]. Похоронив отца, судя по всему, он остался в Москве с женой и новорожденной дочерью. А в начале 1776 г. уже числился, согласно послужному списку, при Санкт-Петербургской дивизии, через несколько месяцев он состоит уже при Московской дивизии. Командуя ее полками в Коломне с лета 1776 г., он получил в конце ноября приказ Военной коллегии отправляться в Крым. Ему предстояло принять там командование над двумя полками своей дивизии, вошедшими в состав корпуса князя А. А. Прозоровского, и встать под его начало как командующего Крымским корпусом русских войск. Начиналась новая страница службы Суворова.

26 ноября (старый стиль) он сообщает рапортом графу П. А. Румянцеву о своем выезде и в этот же день пишет Г. А. Потемкину о том же, по сути, благодаря его за это важное и перспективное назначение. Вообще, необходимо отметить, что тесные связи между А. В. Суворовым и Г. А. Потемкиным зародились на Дунае в 1773 г., когда они были «соседями», командуя отрядами, действующими против турок. Потемкин усмотрел в нашем герое и военный талант, и большое честолюбие, и способность быть благодарным тому, кто даст этому честолюбию дорогу. Поэтому, попав «в случай», он не забыл своего недавнего соседа, а наоборот – стал его выдвигать. Суворов не случайно был отправлен против Пугачева. Дело было в том, что граф П. И. Панин хотел видеть своим помощником князя Н. В. Репнина, своего племянника и члена панинского комплота, старавшегося оттеснить в 17731774 гг. Екатерину II и передать власть в руки 18-летнего Павла Петровича, которого граф Н. И. Панин был официальным воспитателем. Передавая под командование его брата, генерала П. И. Панина, войска, направленные против Пугачева, императрица и так очень рисковала, ведь желчный генерал никогда не скрывал своего к ней отношения. Давать ему в помощники его же племянника, человека умного, храброго и изворотливого, да еще и с военными способностями, было бы верхом неосторожности, вот почему кандидатура Суворова, которого она, как и отца его, после 1762 г. считала людьми преданными, да еще и лестная характеристика Г. А. Потемкина решили дело о назначении.

Мы видели, как ловкая «благодарность» П. И. Панина и желчность П. С. Потемкина навредили тогда Суворову. Но Г. А. Потемкин имел на все свой собственный взгляд и героя нашего не оставлял своим попечением. Как только государыня, желая обезопасить себя от каких-либо «неожиданностей», в 1776 г. назначает Г. А. Потемкина командиром Санкт-Петербургской дивизии, так А. В. Суворов оказывается состоящим при ней. Как видно, помощь его была существенна, раз через короткое время его назначили командовать Московской дивизией. Таким образом, обе столицы империи оказывались под контролем надежных людей, а мимолетное раздражение осени 1774 г., когда государыня уже узнала о «заговоре» Паниных и нервы ее были напряжены, миновало, и доверие к Суворову было возвращено.

Теперь же, когда Крымское ханство сотрясалось междоусобием и возможность турецкого вмешательства казалась вполне возможной, Г. А. Потемкин, ставший к этому времени светлейшим князем Священной Римской империи германской нации, вице-президентом Военной коллегии и, что для понимания дальнейших событий особенно важно, генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний, посылает в Крым человека, наделенного военным даром, человека надежного и верного, в котором уверена государыня. И это Суворов.

Беда новорожденной независимости Крыма, провозглашенной в 1772 г. ханом Сахиб II Гераем по договору с Российской империей, заключалась в том, что, кроме самого хана, она в Крыму была никому не нужна. Верхушка мусульманского духовенства и светская знать держали руку султана, ибо прекрасно понимали, что любые перемены, тем более независимость ханов от Стамбула, приведут прежде всего к умалению их власти в обществе, и поэтому желали быть по-прежнему «рабами» султана и калифа правоверных[307], но сохранять контроль над ханом и всем, что происходит в Крыму. Простой же татарский народ коснел в средневековом невежестве и послушно верил проповедям мулл о том, что независимость, полученная из рук русских гяуров[308], ведет к «повреждению» веры и в конце концов к утрате права быть мусульманами, то есть к насильственному крещению и превращению в рабов гяуров. Поэтому надо вернуться под высокую руку султана, защитника веры и правоверных.

Вывод наших войск из ханства осенью 1774 г. по условиям Кючук-Кайнарджийского мира развязал руки для свержения Сахиб II Герая. И хотя в конкретной политической обстановке зимы 1774 г. – весны 1775 г. Диван[309] не был заинтересован в обострении отношений с победоносной Россией, оставшийся без русских штыков хан Сахиб был смещен съездом знатных беев и мурз, провозгласивших в апреле 1775 г. ханом Девлет IV Герая, желавшего восстановления султанского сюзеренитета над Крымом. Однако же государственный Диван сначала не хотел делать этого, а с июля 1775 г., когда во главе него стал новый великий визир, не смел сделать это открыто. Ситуация в ханстве становилась запутанной. Императрица Екатерина II не желала признавать «самочинного» хана, а тот не присылал ей официального уведомления о своем вступлении на престол, тем самым демонстративно де-факто отрицая договор 1772 г. и одновременно посылая послов в Константинополь за утвердительной грамотой от султана. Нужно было сместить Девлет IV Герая, и орудием этого был избран калги-султан Шахин Герай, брат свергнутого Сахиб II Герая, правитель Кубани, бывшей составной частью ханства. Власть его на Кубани оказалась на поверку слабой, но это все же было лучше, чем совсем ничего. Установилось шаткое равновесие: в Крыму сидел Девлет IV, на Кубани, подкрепляемой русскими, – Шахин Герай. В мае 1776 г. Девлет IV получил давно желаемую султанскую инвеституру и стал готовиться к нападению на занятые русскими крепости Керчь и Еникале. Вскоре в Крым прибыли четыре французских офицера, переодетых турками, для осмотра и укрепления крепостей на крымском побережье. Затем прибыл из Высокой Порты судья, а также таможенные сборщики. По всему было видно, что Крым возвращается под власть Турции[310]. Надо было срочно принимать меры.

В первые дни октября императрица отправила графу П. А. Румянцеву рескрипт, приказывавший занять русским войскам, стоящим в Малороссии, «ключи от Крыма» – линию Перекопа с его укреплениями, а через 6 дней, 12 октября (старый стиль), другим рескриптом князю Г. А. Потемкину как генерал-губернатору Новороссии – оказать фельдмаршалу всяческую помощь[311]. Именно в качестве части такой помощи и отправился в последних числах ноября Суворов из Коломны в Крым. Его письмо к своему высокому патрону от 26 ноября (старый стиль) из Коломны[312] не оставляет сомнений, что он знал, кому обязан этим назначением:

«Препоручаю себя в Высокое покровительство Вашей Светлости и пребуду навсегда с глубочайшим почитанием»[313].

Между тем выделенный Румянцевым Крымский корпус генерал-поручика князя А. А. Прозоровского уже шел в Крым и 27 ноября (старый стиль) занял Перекоп. Без боя. Силы его были значительны: 19 500 человек при 28 орудиях, в состав этих войск и входили полки Московской дивизии, к которым поспешал теперь Суворов. Одновременно на пороге Арабатской стрелки встал отряд генерал-майора графа А. Б. де Бальмена силою в 4900 человек при 12 орудиях[314], также входивший в состав корпуса. Сил для давления на Крымское ханство было более чем достаточно, тем более постоянного войска в ханстве не было, ополчение из дружин мурз и беев не собрано. Таково было положение дел, когда 19 декабря (старый стиль) 1776 г. А. В. Суворов прибыл в Перекоп, представился А. А. Прозоровскому и вступил в должность его помощника. Он принял под свою команду отряд из 6 полков пехоты, 6 гренадерских батальонов, 19 орудий и понтонной команды. 23 декабря по приказу командующего он вступил в северную часть степного Крыма для охраны земель рода Мансур, выступившего против хана Девлет IV Герая. Появление Суворова со своими частями на этой территории отвратило хана от осуществления набега на земли мятежника. 17 января 1777 г. князь Прозоровский, сказавшись больным, передал временно Суворову командование всем Крымским корпусом, снабдив детальными инструкциями, клонившимися к предельной сдержанности и недопущения инцидентов с татарами и турками. К счастью, татары вели себя «скромно», и в начале февраля наш герой спокойно сдал должность выздоровевшему начальнику.

Между тем хан оказался не в состоянии мобилизовать своих вассалов: они попросту игнорировали его призывы, надеясь, что русские мирно уйдут по весне назад. Одновременно на Кубани русские агенты всячески склоняли ногайских старшин признать Шахин Герая крымским ханом. Произошел раскол и среди приближенных хана Девлета в Бахчисарае, трон его зашатался. Даже приказ его не везти русским продовольствия к Перекопу не выполнялся. В феврале 1774 г. было решено, что Шахин Герай переправится с Кубани в крепость Еникале на Керченский полуостров под защиту стоявшего там русского гарнизона. 26 февраля (старый стиль) Суворов получил предписание с двумя пехотными полками, двумя батальонами гренадер, одним гусарским и одним казачьим полками при четырех орудиях выдвинуться от Перекопа к Арабату до реки Индаль[315] для прикрытия переправы Шахин Герая в Крым.

Князь Прозоровский возложил на нашего героя поручение взять под защиту Шахин Герая, когда тот покинет Еникале, присоединить отряд графа де Бальмена, после чего повести оба отряда под своей командой на соединение с идущим к ним командующим корпусом, а встретившись, принять вместе с претендентом решение о дальнейших действиях.

Издав особый приказ об уважительном отношении к татарскому населению, 4 марта (старый стиль) Суворов выступил в поход. Он дошел до реки Салгир, стал лагерем и ждал подхода Шахин Герая, но 7 марта узнал от татарина-лазутчика, что Девлет IV Герай приказал перебить всех сторонников претендента и впереди концентрируется трехтысячное ханское войско[316]. Немедленно двинулся он к селению Булганак, где был замечен неприятель, но обнаружить его там не удалось. Наши разъезды доносили, что татарские всадники уходят прочь, едва завидя русских. Лишь 9 марта казачий разъезд обнаружил крупный татарский отряд восточнее Карасубазара, у селения Бурундук. Немедленно отправил наш герой под командой майора Ахтырского гусарского полка Г. М. Богданова две роты гренадер, один эскадрон гусар, 60 казаков и пушку на неприятеля, но боя не произошло: татарские мурзы и их воины обратились вспять, не стали они закрепляться и в Карасубазаре, бежав к Бахчисараю[317].

На следующий день Шахин Герай переправился в Еникале, а 22 марта в лагере на реке Булзык по поручению вновь заболевшего Прозоровского претендента приветствовал А. В. Суворов с почетным русским караулом. Кстати, болезнь не помешала князю в тот же день дружески принять будущего хана у себя и потом проводить до его шатра[318]. Через неделю, 29 марта (старый стиль), Девлет IV Герай покинул Бахчисарай, прибыл в Балаклаву, а оттуда 3 апреля отбыл в Стамбул[319]. А 21 апреля крымская знать принесла Шахин Гераю присягу, впервые в истории Крымского ханства признав его самовластным государем. Несомненна немалая заслуга Суворова в этом знаменательном событии.

Суворов со своими войсками с мая отвечал за порядок на территории горного Крыма. Лагерь свой он расположил у Акмечети, на левом берегу реки Салгир, на пересечении главных сухопутных путей, соединявших запад и восток небольшой страны. В Крыму царило спокойствие, и генерал попросил отпуск по семейным обстоятельствам. Он уехал в Полтаву и прожил полгода поблизости от нее в селе Опошня с женой и дочерью Наташей. Это было время для него не только мирное, но и спокойное: ничто не омрачало семейной жизни его, легкая ирония сквозит в письме из Полтавы от 3 сентября 1777 г. к А. В. Храповицкому, когда описывает он свою жизнь в семье:

«Становлюсь стар и дряхл, однако ныне здесь на свадьбе танцую, дочь моя в меня, бегает в холод по грязи, еще говорит по-своему, – приближалось бы и к полдюжине – естли б не было нещастьев»[320].

Однако же конец приводимого отрывка грустен: после Наташи у жены были только выкидыши. Это обстоятельство, равно как и постоянные служебные отлучки супруга, делало в глазах ее такую семейную жизнь, приведшую ее из московского столичного общества в провинциальную Полтаву, малозавидной. Стареющий, невзрачный на вид, чудаковатый, постоянно находящийся где-то далеко муж постепенно переставал вызывать у нее должные чувства. Она начинала оглядываться вокруг себя. Неслышными шагами семейная драма приближалась к Суворову. За семь недель до этого он послал письмо Потемкину, благодаря за протекцию, оказанную его племяннику секунд-майору Н. С. Суворову, и даже не подозревая, что приехавший к нему из Санкт-Петербурга родственник вскоре разрушит его личное, простое человеческое счастье.

Между тем положение в Крымском ханстве снова осложнилось. Хан Шахин Герай стал проводить реформы, вызывавшие раздражение и знати, и простого народа. Военная же реформа, сопровождавшаяся введением муштры во вновь формируемом постоянном войске, вызвала 3 октября (старый стиль) бунт, быстро обратившийся в повальное восстание как на полуострове, так и на Кубани. Князь Прозоровский 22 октября (старый стиль) покинул Бахчисарай и стал отходить к Арабату на соединение с графом де Бальменом. С князем отступил и хан с немногими сторонниками. Из-за нераспорядительности и ошибки князя Прозоровского, за исключением Керчи и Еникале с Арабатом, весь полуостров был теперь во власти повстанцев. Командующий корпусом упал духом, граф Румянцев как главнокомандующий был им весьма недоволен, порицал за нераспорядительность и неисполнение советов и распоряжений и в январе 1778 г. уже ставил вопрос о его замене[321].

В сложившейся ситуации фельдмаршал был рассержен отсутствием нашего героя в Крыму и ордером от 14 ноября (старый стиль) потребовал его немедленного прибытия к войскам[322]. Но Суворову вовсе не хотелось возвращаться под команду князя Прозоровского, отношения с которым у него были натянутыми из-за полного несходства взглядов как на военное искусство, так и на тактику ведения дел князем весной 1777 г. Антипатия, судя по всему, была взаимной, ибо когда в апреле 1777 г. встал вопрос о возможности замены командующего Кубанским корпусом, князь Прозоровский предложил графу Румянцеву на этот пост вовсе не генерал-поручика Суворова, а генерал-майора графа де Бальмена. Князя при этом вовсе не смущало, что тем самым он оскорбляет генерала, более старшего в чине, да и с гораздо большим боевым опытом. Как видно, родовитый француз был ему куда как ближе, чем «худородный» Суворов, ставший ему еще и родственником, женившись на Варваре Ивановне, которая приходилась князю троюродной сестрой. Очевидно, ему хотелось указать на подлинное место в свете этому нежданному «родственничку». Нет, куда угодно, но не в Крым под начало надутого Рюриковича рвалась душа Суворова. Потому-то едва получив ордер графа Задунайского, пишет он 20 ноября (старый стиль) просительное письмо Потемкину:

«По течению службы благополучие мое зависит от одной власти высокой особы Вашей Светлости! Г[раф] Петр Александрович[323] посылает меня в Крым <…> Не оставьте покровительствовать того, который с благодарнейшим сердцем, полною преданностию и глубочайшим почитанием,

Светлейший Князь, Милостивый Государь! Вашей Светлости всепокорнейший слуга Александр Суворов» [324].

Искательствовал он в этот раз зря: обеспокоенный, как и граф Румянцев, неутешительным положением наших дел на Кубани, Потемкин еще 28 октября (старый стиль) предложил фельдмаршалу направить туда командующим Кубанским корпусом А. В. Суворова. Румянцев не возражал, и 29 ноября (старый стиль) 1777 г. предписал нашему генерал-поручику принять командование на Кубани. Отговаривавшийся болезнью от немедленного прибытия в Крым Суворов тут же выздоровел и отбыл принимать корпус на Кубани. Семья последовала за ним.

К войскам прибыл он в самом начале января 1778 г., а 18 числа (старый стиль) из лагеря при Копыльском ретраншементе отправил Потемкину рапорт о вступлении в должность и снова препоручил себя его покровительству[325]. В тот же день рапортовал графу Задунайскому, что из-за отдаленности от Крыма, где сидел его теперь уже формальный начальник князь Прозоровский, надо бы предоставить ему право действовать самостоятельно[326]. Это было резонно и логично, а посему фельдмаршал согласился. Наконец-то он – фактически самостоятельный командующий в обширном пограничном крае. То, о чем мечталось, сбылось.

О, с каким рвением взялся он за исполнение порученного ему дела! Через три года в письме П. И. Турганинову он вспоминал об этом с почти «пиитическим» вдохновением:

«Скажу на образ Вилларса[327], я рыл Кубань от Черного моря в смежность Каспийского, под небесною кровлею, предуспел в один Великий пост[328] утвердить сеть множественных крепостей, подобных Мостдокским, не с худшим вкусом. Из двух моих в 700-х человек работных армиев, строящих оные на носу вооруженных многолюдных варваров, среди непостоянной погоды и несказанных трудов не было умершего и погиб один – невооруженный. За то ни доброго слова. После Святой недели надеялись мы обладать полной дружбою [со] всеми сими дикими народами до Кавказов, если б я не обращен был в Крым»[329].

Насчет того, что он не получил за труды и доброго слова, Суворов несколько покривил душой. Очевидно, он «забыл» похвалу графа Румянцева в ордере от 16 февраля (старый стиль) 1778 г.:

«Ваши распоряжения доказывают весьма прозорливость вашу и бдение вождя не только стерегущаго свою безопасность, но и пекущагося о пользе дел ея императорскаго величества, а потому и пребываю я благонадежен, что вы не упустите употребить все возможные меры к ограждению себе мудрой предосторожностию»[330].

Его назначение и деятельность вызвали удовлетворение и у Екатерины II. В ее рескрипте на имя фельдмаршала от 18 февраля (старый стиль) того же года:

«Я с удовольствием уведомляюсь из последних донесений ваших, что генерал-поручик Суворов принял команду над корпусом кубанским, будучи уверена, что он, конечно, споспешит достижению намерений о тамошнем крае»[331].

Сам Суворов и подвел итог своим трудам той весны в автобиографии 1790 г.:

«В следующем году и в 1778-м командовал я корпусом Кубанским, где на реке Кубани учредил я линиею крепости и фельдшанцы, от Черного моря до Ставрополя, и тем сократил неспокойствия закубанских и ногайских народов: один тот год не произошло никакого ногайского за Кубань набега»[332].

Честно говоря, награду за работу на Кубанской линии он получил сразу же: 23 марта (старый стиль) 1778 г. по рекомендации Потемкина его назначили командующим Крымским корпусом с сохранением за ним и корпуса Кубанского. Это было серьезное служебное повышение, в случае удачного ведения дел можно было рассчитывать на серьезную награду: чин генерал-аншефа, вводивший в узкий круг высшей военной элиты России, так как генералов этого ранга насчитывалось всего двенадцать.

Вступление в должность сопровождалось инцидентом: Суворов уклонился от встречи с князем А. А. Прозоровским, необходимой для передачи дел по корпусу. Во всяком случае, так описал это в очередной кляузе (в рапорте на имя Румянцева) на полководца взбешенный неуважением князь. Суворов же всегда отрицал утверждение, что им была нарушена субординация. Что характерно: реляция фельдмаршала на эту последнюю стычку до сих пор неизвестна. Зато хорошо известно, что был он строг к нарушившим дисциплину, в каком бы чине они ни были.

Итак, наш герой принял главное начальство в Крыму. Обстановка там оставалась напряженной. Восстание было подавлено, причем жестоко, жертвы репрессий были очень велики, страна же была совершенно разорена, многие деревни стерты с лица земли. В расправах усердствовали отряды греков-арнаутов, сторонники Шахин Герая и ханские слуги. Русские войска в экзекуциях не участвовали, но в боях пощады не давали. Крым смирился, люди склонили головы, но в сердцах их теперь окрепла уверенность, что хан Шахин Герай изменил магометанству и тайно принял христианство. Ничем другим его неумелых реформ и жестокости в наказании мятежников народ объяснить себе не мог. Ропот недовольства и скрытое сопротивление вновь распространились повсюду. Этим пользовались тайные агенты Османской империи. Все ждали, что она скажет свое веское слово. Вот какое «наследство» досталось Суворову в конце апреля 1778 г.

Его задачей было, не вступая с турками в боевые действия, не допустить их проникновения в Крым, если их флот с этой целью появится у его берегов. Одновременно с этим удерживать и татар от пособничества и тем более от присоединения к туркам. При этом уверить крымчаков, что их благополучие есть главная цель пребывания русского генерала и его войск в Крыму. Да, тут было над чем поломать голову.

Но Суворов не привык терять время попусту, он стал действовать. Главный лагерь поместил он около Бахчисарая. Разделил территорию полуострова на четыре сектора. Первый из них составила степная часть Крыма, центр и северо-запад от перешейков Чонгара и Перекопа на севере до устья реки Булганак на юге и Карасубазара на востоке. Главную квартиру сектора поместил он в Гезлеве[333]. Этот отряд поддерживал связь с гарнизоном Кинбурна, «сторожившего» Очаков и Аккерман, остававшиеся во власти турок.

Другой сектор охватывал горный Крым и южное побережье, тянувшееся вдоль юго-запада и утопавшее в садах. Здесь имелись источники воды, которые могли привлечь турецкую эскадру, чье появление и прогнозировалось, и готовилось. Тут же турки могли заготовить себе и дрова, необходимые для приготовления пищи для экипажей кораблей. Но главное – именно тут были самые удобные якорные стоянки: Ахтиарская бухта[334], Балаклава, Ялта, Алушта. Главная квартира была в Бахчисарае.

Третий сектор – восточный Крым до Керченского полуострова. Он включал в себя на побережье Судак и Кефе[335]. К нему относился и Арабат. Главная квартира – в Салгирском ретраншементе.

Четвертый сектор – это Керченский полуостров с русскими гарнизонами в Керчи и Еникале, в которой была главная квартира. Он обеспечивал коммуникацию с Кубанью.

Как и на Кубанской линии, оборона Крыма опиралась на опорные пункты – крепости, ретраншементы, фельдшанцы и редуты, занятые русскими гарнизонами. Насчитывалось их тридцать три. На вооружении находилось 90 орудий. Вдоль побережья учреждены были через каждые 3–5 километров дозорные посты, они же подвижной резерв, который можно было бы стянуть к наиболее вероятному пункту высадки противника. Главный резерв находился под Бахчисараем и мог примерно за равное время продвинуться как до Ахтияра, так и до Гезлева и до Алушты, откуда при необходимости двинуться к Судаку и Кефе на подкрепление к третьему сектору и «сикурсироваться»[336] из Керчи и Еникале. Как мы видим, любезный мой читатель, герой наш глубоко продумал и логически выстроил оборону полуострова как стратегически в целом, так и тактически во взаимных связях секторов. Граф Румянцев по достоинству оценил усилия Суворова в рапорте императрице:

«Не предуспеют турки в своих замыслах, на опровержение коих предвзяты надлежащие меры, и путь им по вступлении в Крым совсем прегражден занятием и укреплением проходов»[337].

Однако Суворов очень опасался турецкой агрессии и необходимости отразить ее всемерно, что может привести к нежелательным последствиям. Он сам обрисовал возможный ход событий перед фельдмаршалом:

«…стамбульцы на крымском берегу выгрузятца, укрепятца; выгружения умножат, сравняютца российским, зазаконодательствуют в земле, моих оказательств, внушениев, угроз с протестами правительства не внимут, но наидружественно втесняясь, внедряца внутрь земли. Какому ж бы я тогда соответствию подвергся! Вооруженная рука то зло одна превозможет…» [338]

Румянцев и сам опасался подобного развития событий, зная боевой во всех смыслах характер полководца. Об этом писал он тогда же Потемкину:

«…как господин Суворов не говорлив и не податлив, то не поссорились бы они, а после бы и не подрались»[339].

Ситуация была действительно архисложная и усугублялась тем, что в Ахтиарской бухте еще с декабря 1777 г. стояла турецкая эскадра.

Как ни старался князь Прозоровский, но добиться ухода турецких кораблей он не смог. Состав их периодически менялся, но от пяти до семи кораблей постоянно покачивалось на глади Ахтиарского рейда. Так как провианта и воды на кораблях не хватало, то экипажи и янычарский десант умирали от голода и холода. Дважды бунтовали, но казни зачинщиков умеряли пыл остальных. Однако нужда не знает закона, и в третий раз взбунтовались янычары за неделю до вступления Суворова в должность, и распутывать сей тугой узел пришлось уже ему. Бунтовщики сошли на берег и послали просителей к хану, умоляя принять их на службу. К счастью, Шахин Герай на это не шел, понимая, что Османская империя может использовать это как повод к войне. Поэтому их «приняли» в плен и препроводили к Перекопу, где они пребывали до декабря 1778 г.

А что же турецкие корабли? 7 июня (старый стиль) на берегу бухты произошло то, чего давно стоило ожидать: двое казаков были неожиданно обстреляны турками, перед этим сошедшими с корабля на поиски воды и продовольствия, один казак был убит. Суворов немедленно заявил протест, потребовал найти и наказать убийц, а также запретил туркам вооруженными сходить на берег[340]. Хан потребовал, чтобы эскадра ушла, а когда поставленный для этого срок истек, в ночь на 15 июня (старый стиль) по приказу Суворова на обоих берегах Ахтиара наши артиллеристы и саперы стали возводить береговые батареи, для прикрытия которых тут же разместились три батальона пехоты с резервами. Это возымело результат: в тот же день командующий эскадрой послал запрос русскому командованию о том, что происходит и не разрывается ли мирный договор. Он писал, что турки ничего не делают непозволительного. С ответом командующий спешить не стал, а береговые батареи возводить продолжил. Чтобы не оказаться запертыми в бухте, 17 июня (старый стиль) турецкий отряд вышел на внешний рейд. Тогда-то Суворов ответил на запрос велеречивым, на восточный манер, письмом, в котором утверждал, что «дружеское» расположение русских к туркам неизменно и беспокоятся они зря. А вот наказать виновных в убийстве казака обязательно надо, как и воздерживаться от высадки на берег, чтобы не было поводов к конфликтам [341].

Ну и чтобы не было даже надежды на возможность забирать воду на берегу, он предписал русским офицерам не допускать высадки с кораблей на берег для этой цели. А чтобы у турецкого начальства отпали все «сомнения», Суворов предложил временно командовавшему Азовской флотилией А. И. фон Крузу произвести демонстрацию вблизи Ахтиарской бухты[342]. В течение следующей недели русские посты пресекали попытки турок запастись пресной водой, на письма турецкого начальства Суворов не отвечал, а давно обещанный турецкий флот все не появлялся. И вот наступила развязка: 2 июля (старый стиль) турецкие корабли снялись с якоря и ушли от берегов Крыма[343].

Первый акт наш герой выиграл. Но на самом деле это был только пролог: Османская империя готовилась объявить России войну. Подготовка велась с февраля 1778 г., подавление восстания в Крыму заставило замедлить сборы, но не отказаться от них. Теперь же скрипучие колеса турецкой государственной машины вновь стали вращаться со все увеличивающейся скоростью. Решено было перебросить через Черное море 40-тысячную армию, основная часть должна была высадиться в Гезлеве (Евпатории), другая – осадить занятый русскими Кинбурн, стороживший подступы к Перекопу, третья – прибыть в Закубанье и там сплотить верных империи, создав из них еще одну армию для действий на Кубани и, может быть, перебросив ее части в Крым. И наконец, если высадка в Крыму для главной части армии будет удачна, из Измаила и Бендер по территории принадлежащего Турции Буджака двинется 40-тысячная армия в направлении на Перекоп[344].

Ключом ко всей этой комбинации, как видит уважаемый читатель, является Крым, а ключи от Крыма находятся в руках генерал-поручика и кавалера Александра Суворова. Как поступит он, когда противник приблизится к берегам полуострова? Это решалось в Петербурге: граф Н. И. Панин и императрица были хорошо информированы, ибо русский посланник в Константинополе А. С. Стахиев вел дела тонко и от своих информаторов был отлично осведомлен как о внутренней слабости противника, так и о распрях внутри Дивана, расколотого на партии «войны» и «мира». Он сообщал, что руководители экспедиции, капудан-паша Джезаирли Гази Хасан и паша Трапезунда и Эрзерума Хаджи Джаныклы Али-паша, поставлены во главе флота и армии не столько в расчете на их победу, сколько в надежде на неудачу, которая позволит избавиться от этих двух слишком влиятельных и опасных вельмож. Отсюда следовало, что с турецкой армадой нужно не сражаться, а тянуть время и любыми способами избегать пролития крови. В этом духе и был составлен рескрипт государыни к графу Румянцеву-Задунайскому. Фельдмаршал же соответственно наставлял Суворова, сообщая ему о выходе флота противника в море и его целях:

«Я из ваших рапортов, видя ваши учреждения в занятии проходов <…> во всем сходственно моим предписаниям сделанные твердо, надеюсь, что коварные турок замыслы превратите вы, неусыпным вашим бдением и осторожностию, в тщетные и не допустите их ни с которой стороны впасть в Крым, а в необходимости отразите их мужеством своим и добрым распоряжением» [345].

Но все же, как заявлял он, главная линия поведения – переговоры и затягивание времени, а средство к недопуску на берег – объявление строжайшего карантина, ибо на судах капудан-паши свирепствует чума, вывезенная тем из Константинополя. Довод был сильный и, что очень важно (если конфликт все-таки вспыхнет), – понятный для правительств Западной Европы, ибо там о чуме, свирепствующей в Турции, знали и сами принимали против нее карантинные меры.

Между тем к востоку от Синопа, в Самсоне, на берегу Черного моря в конце июня находилось 11 тысяч моряков под командой самого капудан-паши, 8 тысяч янычаров и 20 тысяч ополчения, набранного Хаджи Джаныклы Али-пашой[346]. Среди моряков чума собирала обильную дань. И все-таки турки решили выйти в море. Командующие походом отправили сообщение об этом 28 июня (старый стиль) на имя князя Прозоровского, еще не зная, что на его посту теперь Суворов[347]. В своем письме капудан-паша грозил обстреливать и топить любой русский военный корабль и при этом не считать это нарушением мира, ибо русские, согласно мирному трактату, и держать таких кораблей на Черном море права не имеют. В ответ на такое «дружественное» послание Суворов 14 июля (старый стиль) написал:

«Письмо от вас <…> здесь получено и в рассуждении странной претензии, тщеславных угроз и неприязненного злословия, в нем израженных, отнесено к вышшему месту. Что ж до меня, то я не позволяю себе верить, чтоб Блистательной Порты флот мог быть когда-либо у крымских и до области татарской всех прилежащих берегов. Особливо в нынешнее время, когда Крым пользуется совершенным спокойствием. <…> Впротчем, таковое ваше предприятие иначе принято быть не может, как точным разрушением с стороны вашей мира, а потому и имею я долг употребить все меры к защищению вольности и независимости сих народов <…> не хочу верить, чтоб оное письмо <…> точно от вас писано, ибо особам на такой степени, на каковой вы, не точию обязательствы своего государя, но всякую благопристойность и вежливость свято хранить должно»[348].

Письмо Суворова было немедленно отправлено в Константинополь и произвело на Диван действие ушата холодной воды. Капудан-паша, несмотря на свою браваду, к Крыму сразу же приближаться не рискнул, а решил закрепиться в Суджук-Кале на кавказском берегу. Из этого ничего путного не вышло, а лишь испортились отношения с абазинцами. Время шло, Хаджи Джаныклы Али-паша в поход через море не рвался, а капудан-паша без его 20 тысяч предпринимать экспедицию не мог и постоянно просил у Дивана провиант и окончательное султанское повеление. Наконец 19 июля (старый стиль) он получил и то и другое. Более упираться Али-паша не мог, и 27 июля турецкая армада, покинув порт Самсона, отправилась в Суджук-Кале. В строю было 163 корабля[349], из них семьдесят три больших[350].

Однако пока флот османов плывет через Черное море, необходимо обратиться к другому делу, которое легло на плечи Суворова этим архислож-ным летом 1778 г. в Крыму. Речь идет о переселении в Россию крымских христиан-греков и армян. Христианская община Крыма активно занималась садоводством, держала в своих руках почти всю торговлю, усиленно подвизалась в ремесле. Кроме того, именно она была главным налогоплательщиком, наполнявшим ханскую казну, ибо татары как мусульмане были освобождены от большей части налогов. Однако экономическое и религиозное благополучие христиан зависело целиком от благорасположения хана. А хан, в свою очередь, всегда зависел от крымской знати и мусульманского духовенства. То, что Шахин Герай пытался превратить свою власть из традиционно выборной в самодержавную, было воспринято всем мусульманским населением как признак его «повреждения» в вере, а может быть, и тайного перехода в христианство во время его длительного пребывания в Петербурге в 1774–1775 гг. А раз появились такие подозрения, то положение крымских христиан становилось шатким. Наконец, активное участие греков-арнаутов на стороне хана в подавлении восстания зимой-весной 1778 г. еще более компрометировало христиан в глазах татар. Вставал вопрос: что будет с греками и армянами, когда русские войска покинут Крым? Не произойдет ли ответной резни со стороны мусульман? Может быть, разумнее всего покинуть страну вместе с русскими и под их прикрытием? Свою лепту в такие настроения вносил и митрополит Игнатий, глава Готфейско-Кефайской епархии, в предшествующие годы дважды просивший Святейший синод принять его епархию под свое управление.

В Петербурге вопрос о христианах явно увязывался с вопросом о жизнеспособности Крымского ханства. Статс-секретарь государыни по иностранным делам, будущий глава Коллегии иностранных дел А. А. Безбородко уже в конце 1777 г. считал, что надо готовиться к тому, чтобы в будущем поглотить Крым. Н. И. Панин же, руководящий на тот момент коллегией, наоборот, считал, что необходимо сохранить независимое Крымское ханство как протекторат России и буфер между ней и Османской империей. Государыня во время крымского восстания была настроена весьма решительно и жестко, но, как всегда, ждала развития событий. Когда же восстание стало стихать, то и она смягчила свою позицию относительно ближайшего будущего Крыма. Но именно теперь остро встал вопрос о выселении оттуда христиан.

Идея принадлежала Потемкину: спасая христиан из осиного гнезда постоянных смут и мятежей, государыня выступает как защитница православия в глазах всех народов, его исповедующих, в Османской империи, а также христиан иных восточных толков, к которым относились и армяне. Это еще более поднимало ее авторитет, равно как и авторитет России, в их глазах и превращало единоверцев в союзников русских, если вспыхнет новая война с Турцией. Однако же имел он и собственный в этом резон: работящее и зажиточное население, выводимое из Крыма, можно будет расселить в подчиненной ему Новороссии и ускорить ее превращение из девственной степи в плодородную и процветающую область империи. Государыня с удовлетворением поддержала этот «прожект», тем более что вывод христиан лишал хана значительной доли фиксированных доходов, ставя перед проблемой финансового краха, которого можно было избегнуть лишь с помощью северного соседа, а значит, еще больше увеличится его зависимость от России.

Потемкин начал готовить почву для этой грандиозной акции еще в январе 1778 г., но неожиданно натолкнулся на пассивное сопротивление А. А. Прозоровского: тому хватало дел с повстанцами, поэтому прежде, чем взяться за такое многотрудное дело, как переселение христиан, князь стал запрашивать письменное распоряжение от императрицы или же хотя бы от фельдмаршала, своего непосредственного начальника. Но Задунайский тоже ждал официального распоряжения государыни. Тогда-то она и обратилась с высочайшим рескриптом на его имя, в котором среди прочего ему как генерал-губернатору Малороссии поручалось:

«…предохраняя жительствующих в сем полуострове христиан от утеснения и свирепства, которые они по вере своей и преданности к нам от мятежников и самых турков неминуемо претерпеть могут, надлежит и им дать под защитою войск наших безопасное убежище»[351].

Итак, начало было положено, но кто же выполнит сложнейшее поручение?

Прозоровский, командующий Крымским корпусом, фактически отказался, считая это дело и опасным, и бесперспективным, как это видно из его рапорта Румянцеву от 11 марта (старый стиль) 1778 г.:

«Касательно христиан, о уговоре коих на выход ваше сиятельство предписывать изволите, то к сему в теперешнем положении дел и приступить не можно. <…> И хан никак не согласится на сие, и я почитаю, легче его светлость склонить можно с хорошим определением оставить ханство <…> чем согласится на вывод христиан. <…> Все же сии христиане называются ясырями[352] ханскими, каковое слово, как вашему сиятельству известно, значит склавов[353], которые одни теперь только и доход хану давать могут»[354].

Если ситуацию с выводом христиан он, может быть, описывал и реалистично, но его нежелание исполнять приказание как Румянцева, так и Потемкина, который обратился в начале марта снова к Прозоровскому с предложением приступить к подготовке «вывода», можно расценить как нарушение воинской дисциплины и субординации. Неудивительно, что тогда же князь и был заменен на посту А. В. Суворовым. Таким образом, прибыв с Кубани в Крым, наш герой принимается за наитруднейшую двойную задачу: не допустить турецкого вторжения в Крым и одновременно переселить оттуда христианское население, не вызвав при этом ни войны с Османской империей, ни нового восстания в Крыму. Надо сказать, что с обеими задачами он отлично справился.

Еще до его прибытия делом этим занялись русский резидент при Шахин Герае А. Д. Константинов и митрополит Игнатий, которому отводилась как духовному пастырю роль «главноуговаривающего» крымских христиан. Константинов же брался обеспечить до известного момента секретность подготовки. Суворов по прибытии сразу же взял на себя техническую сторону: заготовку транспорта и провианта, подготовку воинских команд для сопровождения переселенцев, расчет необходимых финансовых средств. И всю эту многосложную работу ведет он в мае-июне параллельно с вытеснением отряда турецких военных кораблей из Ахтиарской бухты. Поистине он проявил чудеса выдержки и организаторских способностей.

Операция была подготовлена так скрытно, что когда на третьей неделе июля секрет подготовки сохранять более было невозможно, так как христиане начали по всему полуострову распродавать свое имущество и открыто готовиться к переселению, то Шахин Герай был поставлен перед фактом и поделать ничего не мог. Да он и не пытался сопротивляться, понимая свое полное бессилие. Единственное, что смог позволить себе потрясенный происходящим хан, в письме Суворову бросить упрек в том, что он такого отношения к себе не заслужил. Полководец вполне резонно не пустился в объяснения с униженным государем, а ответил официальным, сдержанным, но зато собственноручным письмом:

«Всепресветлейшая Императрица Всероссийская, снисходя на просьбы христиан, в Крыму живущих, о избавлении их от предгрозимых бедствий и сущего истребления, которым огорченные во время бывшего мятежа татары мстить им, при случае удобном, явно обещали, по человеколюбию и долгу защиты христианского закона Всемилостивейше соизволяет переселить их в свои границы, надеясь, что Вы, Светлейший Хан, не токмо Высочайшей воле Покровительницы своей прекословить не будете, но и благопоспе-шествовать не оставите, поелику все, что до особы Вашей касается, предохранено и награждено будет. Сему Высочайшему соизволению повинуясь, исполнить я долженствую, протчего же от меня никогда не было, поколику должнейшее почитание и уважение к особе Вашей Светлости всегда храня, есмь с истинным усердием»[355].

Конечно, сердечности оно не добавило, но расставило все точки над «и». В эти дни (20-е числа июля) забот у него много. Он следит за поведением хана и доносит о нем Потемкину:

«О баталионе пехоты отозвался Светлейший Хан, что ему он ныне не потребен; “что он не далее двух суток на сем месте простоит, а куда поедет, сам еще не знает”[356]. <…> Слух подтверждается часто произносимый, что он будто намерен отбыть в Санкт-Петербург. В отчаянностях его иногда помрачается дух, иногда и не трезв!..»[357]

Суворов следит за тем, чтобы «выходцев» расселяли сообразно их склонностям и пожеланиям:

«Ныне из армян хотят сами, по ганделю[358], селитца к Азову или Таганрогу. Они богатее греков и труднее к наклону[359], а лутче все сказать, не нищие»[360].

Он заботится о выкупе христиан-рабов:

«За ясырей зачали платить по 50 р[ублей]; не всегда так дешево может быть. Много из них семейных»[361].

Он думает о будущности верных России греков-албанцев на новом месте поселения:

«Бога ради, осемьяните албанцев, или, наконец, они вымрут <…> На ком им здесь женитца? Одна синица моря не зажжет. Они храбры, их немного; переселите их, пусть они плодятца…» [362]

Все это Суворов пишет правителю канцелярии Потемкина – П. И. Турчанинову, давнему своему приятелю, в уверенности, что сам Потемкин прочтет эти строки. К нему обращены и следующие выразительные слова все из того же письма от 4 августа (старый стиль):

«А дело идет своим чередом, как бы в том татары, теряя душу из тела, ни мешали. Лишь бы губернские фуры скорее потянулись[363]. Скорее присылайте привилегию да, Милостивый Государь мой, деньги, деньги, деньги: сочтетесь после, убыток будет невелик…»[364]

И он абсолютно прав, ибо деньги – лучший двигатель любого предприятия, тем более такого многосложного, каким сейчас был занят Суворов. Понимая, что скорость «вывода» – залог успеха, он снова обращается к теме денег и транспорта в продолжении письма 6 августа:

«Неописанные по долгам споры: християнские домы – татары должны в них заменить, за сады должно християнам – нам наградить, х[ански]е долги – нам без остатку заплатить, и за его чиновников, кои не заплатят. То-то и премудрость! Ой, голубчик, тяжко, да денег нет! Рад бы все свои деревни заложить. Некому!

Боюсь, скоро не станет подвод. Все собственные оф[ицерски]е [и] артельные добровольно выходят, казенные провиантские [и] наемные провиантские пособлять начали. В частях войск начальники курьерами летают, рез[идент] Ан[дрей] Дмитриевич] Константинов] не спит почти ни дня, ни ночи <…>

С Успенья-то потянутца вправду: сельские еще с сеном, соломой [и] зерном не управились. Беда, как не станет подвод. Около того первым губ[ернски]м надлежит под Перекопом <…> Полагайте, Милостивый Государь мой! так, как дело сделано, лишь бы Светлейшему Князю было угодно. Ou Cesar, ou rien?[365], или ни одного, или все…» [366]

Суворов не стесняется перед Турчаниновым: он свой, он верный слуга Потемкина, он все передаст ему, а тот все оценит и всем поможет. В этом письме герой как на ладони: он служит изо всех душевных и физических сил, он служит государыне и служит Потемкину, он болеет за дело. Он знает его суть до малейших деталей и хочет их исправности.

В тот самый день, когда он начал писать письмо П. И. Турчанинову, в Суджук-Кале уже сутки как стояла османская армада, и оба предводителя послали командиру Азовской флотилии контр-адмиралу Ф. А. Клокачеву дерзкое письмо в резко повелительном тоне. Суворов написал ответ от имени нашего адмирала, в котором отверг все претензии и угрозы капудан-паши, истинного вдохновителя грозного послания, а также прямо сказал, что любое покушение на русские военные корабли будет почитаться нарушением мира, а приближение к Кефе и окрестностям пониматься как начало войны. Русское оружие, всегда победоносное, волей Всевышнего встретит турок на крымском берегу, высадка же их недопустима из-за чумной эпидемии, свирепствующей на османских кораблях[367]. Капудан-паша был готов применить силу, но даже он не мог так действовать без повеления Порты, а в Константинополе на Генеральном совете Порты 13 августа (старый стиль) победило примирительное мнение верховного муфтия, что Кючук-Кайнарджийский договор еще не нарушен, а поэтому если начать войну, а она окажется неудачной, то ущерб для Турции будет больше, чем при русской оккупации Крыма[368]. И поэтому турецкая армада стояла на рейде Суджук-Кале, совершенно не подготовленном для такого количества кораблей. Начавшиеся штормы двукратно нанесли флоту существенный урон: погибло три больших корабля, среди них – 80-пушечный адмиральский флагман, четвертый пришлось отправлять для ремонта в Константинополь, серьезно страдал транспорт и содержащиеся на нем войска[369]. Осмотр гаваней Анапы и Геленджика показал и их непригодность для такого количества кораблей, особенно линейных. А ведь приблизилась пора осенних штормов, столь пагубных у этого побережья из-за печально знаменитого бора – северо-западного ветра. Отношения с абазинцами и черкесами также не сложились, а в Таман, верный Шахин Гераю, турецких посланцев даже не пустили. Экспедиция на этой стадии явно терпела неудачу.

В это время прибыло в Суджук-Кале постановление Порты от 13 августа, капудан-паша понял, что вся ответственность за дальнейшие действия будет лежать только на нем и ни на ком другом. Он колебался. Меж тем 20 августа (старый стиль) был смещен великий везир Мехмед-паша, лидер «партии войны». Его место занял Камфат (Чебели) Мехмед-паша – янычарский ага, сторонник верховного муфтия и мирного разрешения конфликта между двумя империями. Август подходил к концу, завершался вывод христиан из Крыма, высвободились силы для возможного отпора высадке турецких войск, возводились дополнительные укрепления. Даже хан, несмотря на свою обиду, демонстрировал лояльность и сам сообщил о появлении турецких кораблей в Суджук-Кале. Если что и беспокоило, то нежелание Шахин Герая вернуться к исполнению ханских обязанностей, которое может спровоцировать темную массу простого народа, а потому в письме от 17 августа Суворов просит хана вернуться в Бахчисарай «на случай неприятных от татар поползновений»[370]. Но больше всего беспокоит нашего героя отрицательное отношение к его деятельности фельдмаршала, скрытно не одобрявшего переселение христиан:

«Боюсь особливо Пе[тра] Александровича][371] за христиан, Хан к нему послал с письмами своего наперсника. Чтоб он меня в С[анкт] П[етер]б[ург]е чем не обнес. Истинно, ни Богу, ни Императрице не виноват»[372].

«Худо с большими людьми вишенки[373] есть: бомбардирование началось…»[374].

Однако вскоре ему пришлось позабыть о недоброжелательстве Румянцева: 1 сентября (старый стиль) вблизи Судака встал на якорь крупный турецкий корабль – это была первая ласточка, возвещавшая, что турецкий флот на подходе.

Капудан-паша Гази Хасан больше «прохлаждаться» в Суджук-Кале не мог: истощились вода и продовольствие. Блистательная Порта слала двусмысленные распоряжения, а в случае неудачи виновным был бы он. Но и не идти к Крыму нельзя: его же обвинят в нерешительности. Надо было рискнуть, а потом… поступить по обстоятельствам! Но вечером 5 сентября, накануне отплытия, Гази Хасан слег, и ему пустили кровь[375] – метод, обычный для медицины того времени, но адмирал ослабел и не мог встать. Меж тем флот покинул Суджук-Кале в составе 101 корабля, в том числе шестнадцати линейных. На траверзе Керченского пролива армада повстречалась с отрядом русских кораблей, многократно уступавших в числе и в ранге. Однако атаковать их Гази Хасан не решился. Турки прошли мимо. 7 сентября (старый стиль) они встали на рейде Кефе, на их приветствие никто не ответил, корабли армады стали двигаться далее вдоль побережья и заблокировали его от Кефе до Балаклавы. 8 сентября турки потребовали разрешить им высадиться для забора воды, но русское начальство в Кефе отказало, ссылаясь на строжайший карантин. Тогда оба предводителя послали официальное письмо Суворову в Бахчисарай, объясняя, что прибыли в ответ на призыв единоверцев, чтобы узнать истинное положение дел в Крыму, и потому их визит дружеский! [376]

Ответа командующего корпусом им пришлось ждать двое суток, за это время он приказал отправить от Перекопа к Кефе Козловский пехотный полк, чем усилил оборону в этом пункте. Меж тем турецкие суда крейсировали вдоль побережья, но найти слабого места в обороне не смогли. А на попытки сойти на берег им было ласково, но твердо отказано[377]. Настало утро 10 сентября, ответа от Суворова все еще не было, Гази Хасан и Джаныклы Али-паша, чтобы спасти лицо, пытались применить силу, но тут капитаны кораблей доложили им, что идет страшный шторм и от берега надо уходить, иначе суда может разбить о прибрежные скалы и камни. Не дождавшись ответа, турецкая армада снялась с якоря:

«…вдруг начали они стрелять во всем флоте сигналы и, надувши паруса, отплыли в открытое море из виду вон; разные их суда с пунктов берега примечены уклоняющиеся к Константинополю»[378].

Так рапортовал Суворов фельдмаршалу 11 сентября. Грозовую тучу, нависшую над Крымом, унесло прочь. Через два года, будучи в Астрахани, он вспоминал об этой поре в письме ко все тому же П. И. Турчанинову:

«Изрытый между тем Крым встретил турецкие суда, разпростершиеся по всему полуденному берегу, разсеянными всюду горстьми российских войск, кои их табаку покурить с искренностью дружбы на берег не пустили, [не дали] ни вишенки… а только побранились»[379].

Именно в тот момент, когда он мог бы торжествовать свою двойную победу, у нашего героя сдали нервы: ему мерещились мнимые и подлинные козни графа Задунайского и Шахин-Герая. Жалобами на них вперемешку с восторженными восхвалениями Потемкина переполнены письма П. И. Турчанинову от 16 и 18 сентября (старый стиль). Привести их полностью невозможно, поэтому удовлетворимся выдержками из письма от 16 сентября:

«Ф[ельдмаршал]а непрестанно боюсь. По выводу христиан порадовал было он меня с резидентом исправным письмом к хану <…> место того после прислал иное (напр[имер], на первых почти сутках, как означился вывод по подговору ханскому, некоторые хр[истиане] подали ему прошение, что не хотят, разве поневоле, и разные будто татарам от войск обиды, о всем том я Ф[ельдмаршал]у часто очищал), где меня ему нечто выдает. Кажетца то низковато, и мне пишет, будто из облака. Только позд[н]о. Християне выведены, а то успеху была б явная помеха. Боюсь я его <…>

Я и вчера, Милостивый государь мой! чуть не умер. <…>

Говорю то по высочайшей службе! Жизнь пресечетца, она одна, я бы еще мог чем по службе угодить, естли б пожил. Не описать Вам всех припадков слабостей моего здоровья <…> Перемените мне воздух, увидите во мне впредь пользу. Всего сего вздору, по истине можно ли мне внушить Светлейшему Князю! благодетелю! я такого не имел. Вашей благосклонной отечественной руки есть дело! не верный бы я раб был, естли б не наверное писал <…>

Ф[ельдмаршальски]е преподания обыкновенно после ”илиядного” экстракта суть брань, паче что иногда облегченная розами.

Дрожал за Ахтияр <…> Дрожу и поныне по християнам; в производстве кроме брани не было, а в С[анкт] П[етер]б[урге] красно отзыватца великому человеку можно. И по туркам боюсь теперь чего-нибудь. <…>

Весь тот страх охотно оставляю в твердом уповании на обливающую меня милость Светлейшего Князя. <…>

Неописанною Божиею милостию и щастьем Его Светлости християне выведены. Повертелись громадные стамбульцы, хотели их сажать в карантин, не давали пресной воды, с неделю как ушли в море, уверяют, к Румелии»[380].

Да простит нас терпеливый читатель за столь обширную цитату, но зато лучше всяких авторских писаний она передаст вам всю бурю чувств и мыслей, захлестнувших Суворова, когда обширное предприятие наконец счастливо было закончено. В извинение его человеческой слабости надо сказать, что его беременная на восьмом месяце жена, дочь Наташа и сам он в этот момент слегли в горячке, как называли тогда лихорадку, косившую в тот момент наши войска в Крыму.

18 сентября сел он за новое письмо, столь же неровное и нервное, и не успев закончить, получил письмо от Турчанинова за 11 августа, вероятно, содержавшее высокую оценку его деятельности, очевидно, от Потемкина, передававшего похвалу императрицы. И нервности как не бывало, приписка от 19 сентября – сплошной восторг:

«Вышний Боже! Что я Вам могу ответить на Ваше письмо <…> Всякого рода одна благодарность мала. Моя – за границей! Нет, жертва самого себя! Остатки последней моей рабской крови не могут отплатить пролитием их на алтарях матери вселенной! [381] Томящуюся в болезни чреватую[382] жену, равно мою девчонку, себя – забываю, помня себя только в единственной части – высочайшей службы, где бы она ни была, хоть в бездне океана. Бог да подкрепит мои силы»[383].

Дорогой читатель, не суди героя нашего строго: он живет, служит и пишет во второй половине XVIII столетия. Так тогда полагалось дышать, чувствовать и изъясняться, особенно перед августейшим престолом и его любимцами. Может быть, он и переусердствовал, но слегка; может быть, и лукавит, но самую малость. Прости его, ибо он, так же как и ты, – всего лишь человек.

Глава восьмая

Семейная драма и «маленькая» секретная экспедиция

Итогом вывода христиан из Крыма стало переселение, согласно рапорту Суворова Румянцеву, 31 098 человек обоего пола[384]. На полуострове воцарилась тишина, войска размещались на зимние квартиры. Командующий издал отдельный приказ о соблюдении гигиенических норм постоя[385], о строжайшем соблюдении дисциплины и о недопущении нанесения обид татарскому народу[386]. Надо добавить, что кроме крестьян, торговцев и ремесленников Суворов сумел вывезти из ханства и христианских рабов, выкупив их у хозяев-татар по твердым ценам, чем вызвал недовольство и жалобы на себя со стороны рабовладельцев. Через год счетная комиссия Военной коллегии, подводя итог финансовой стороне переселения, обнаружила перерасход средств на 15 тысяч рублей. По авторитетному мнению С. И. Григорьева, это и были деньги, потраченные на выкуп единоверных невольников[387]. Полководцу пришлось покрыть недостачу из своих средств:

«По конце крымского дела нашелся я должным хоть за 15 000. Уплата была из моих доходов, и ныне я должен до 5 в Полтаву и еще известных 5000, по которым последним берут терпение на год. М[ежду] тем у меня собирают оброки в работную пору, разоряют родительских крестьян, пр[очие] неустройствы хоть с граблениями, так что, когда отдалюсь, мне иного не останетца, как просить Св[етлейшего] Кн[язя] о определении на имения покойного родителя моего совестного опекуна»[388].

Таким образом, мы понимаем, что выкуп рабов поставил под угрозу родовое состояние, чего допускать честь дворянина никак не могла, поэтому-то он и просит, чтобы избежать разорения, установить надзор за родовым имуществом и поручить рассмотрение дела дворянскому совестному суду, решавшему спорные дела не по закону, а по совести судей[389]. И хотя часть долга была зачтена без квитанций, мы имеем все основания согласиться с мнением С. И. Григорьева, что, выкупив христианских рабов из крымского рабства практически за свой счет, Александр Васильевич Суворов совершил «еще один подвиг, гражданский, оставшийся совершенно неизвестный потомкам» [390].

«Крымские обстояния» принесли в семью его и тяжелые испытания: жена и дочь все эти тревожные месяцы провели рядом с ним. Варвара Ивановна снова была беременна, а много внимания уделять ей он просто физически не мог. На нее же, естественно, легли все заботы о резвой, но еще несмышленой Наташе. Можно представить, какой «несчастной и покинутой» представляла себя гордая московская красавица посреди чуждого ей «дикого» Крыма и «опасных варваров». Кроме того, беременность протекала тяжело, а в довершение всего в августе-сентябре вся семья слегла в горячке. Для женщины на сносях и маленькой девочки все это было особенно опасно. Можно только представить, как она все это переносила. Чувства ее к мужу, и без того не особенно пылкие, должны были охладеть. Он, конечно же, жалел ее, поминал о ней и дочери в своих нервных письмах к П. И. Турчанинову, но для нее этого было слишком мало. В начале сентября 1778 г. семейство отправилось в Полтаву, но он сам поехать не мог: важнейшие дела службы удерживали в Гезлеве, ставшем его ставкой. Кое-как добравшись до Полтавы, супруга его слегла. Надежды на роды в конце ноября[391]сбылись, но совсем не так, как рассчитывалось: они были преждевременны, и мальчик родился мертвым. Но и теперь приехать он не может: с одной стороны, недовольство им и «придирки» со стороны Румянцева, с другой – надвигающийся на Крым голод и просьбы хана помочь армейскими запасами муки и хлеба[392], а тут еще бестактные действия командующего Кубанским корпусом генерал-майора В. В. фон Райзера обострили отношения с ногайцами и закубанскими горцами[393], с трудом Суворовым урегулированные. Лишь 2 января 1779 г. Суворов покинул ханство и на краткий срок отбыл в Малороссию к семье[394].

Но в Полтаве провел он всего 10 суток:

«Вашего Сиятельства дозволением пользовался я в Полтаве свыше недели и, оставя там мое [семейство] в разстройке и почти кончательной смертельности…» [395].

Вряд ли супруга, чувствовавшая себя ужасно и физически, и морально после неудачных родов и тяжелой болезни как своей, так и дочери, была обрадована его столь кратким пребыванием. Тот факт, что Румянцев 20 декабря (старый стиль) 1778 г. предписал ее мужу инспектировать южные пограничные линии, вряд ли извинял в глазах ее скорый отъезд Суворова. Сердце ее было окончательно отвращено от него, дух смущен и помрачен. Нужен был утешитель, который «доказал» бы ей, что она по-прежнему женщина, причем привлекательная и желанная. И пока наш герой выполнял служебное поручение фельдмаршала, из Санкт-Петербурга в Полтаву прибыл им же облагодетельствованный племянник – премьер-майор Николай Суворов, привезший благодарность Потемкина и награду от императрицы и ставший вскорости разрушителем его семьи.

Суворов же, не зная о своем тягостном будущем, снова мчится в кибитке по степным дорогам южной окраины России:

«…посетил через Астрахань – Кизляр – Маздок Астраханскую, уже выстроенную и оселенную линию и по Кубани (где также по укреплениям внутреннее выстроено все) от Павловской крепости через коммуникационные на степь к Азову шанцы, Бердинскою линию возвратился.

На Кубани, Сиятельнейший Граф! точно тихо. Касайский Арслан-Гирей вывел паки несколько российских захваченных. Я с ним виделся в Ставропольской крепости: сих Султанов стараюсь я всемерно содержать в содружестве словом и посредственною мздою. <…> Упорнейшие атукайцы[396] ныне чрез депутатов аккордуют, в них можно замкнуть и бузадыков[397]; на абазинцев[398] жаловаться не можно, посему все закубанские племена укреплениями тамо на покорной ноге. <…> Нагайские и крымские поколения силою укреплениев в узде»[399].

Он надеялся хотя бы на Пасху вырваться к семье[400]. Но сейчас прибыл его неблагодарный племянник и привез известие о награде за крымские труды. Это была золотая табакерка с портретом императрицы, украшенная бриллиантами, «за вытеснение турецкого флота из Ахтиарской гавани и от крымских берегов». Суворов тут же послал Потемкину письмо, исполненное самых пламенных благодарностей[401].

Но и на Святую неделю не смог он вырваться в Полтаву, так как пришлось ходатайствовать перед Потемкиным о христианских переселенцах, с трудом переживших тяжелую зиму на местах временного расселения и остро нуждавшихся в помощи[402]. Пока он помогает другим, ему бы впору помочь самому себе, но поздно: сведения об измене жены настигают его в Крыму и отравляют самый мозг его. Он оскорблен, он унижен, он хочет разорвать с неверной все узы и в первую очередь узы брака, об этом письма его от 2 и 5 июня и 15 сентября управляющему имениями И. Д. Канищеву[403]. В этой тяжелейшей душевной муке руководит Суворов выводом своих войск из Крыма, удачно завершая эту операцию к 21 июня (старый стиль) 1779 г. Новое назначение стало известно ему из письма Потемкина от 7 июля (старый стиль). Теперь он поставлен во главе Пограничной дивизии Новороссийской губернии[404] и состоит в непосредственном подчинении Потемкина.

Казалось бы, теперь Суворов должен быть доволен, но рана в душе не заживает, да он и сам постоянно растравляет ее, жалуясь своим близким о постигшем его позоре. К Потемкину обращается теперь он с просьбой помочь наказать оскорбительницу:

«…постигли меня столь горестные обстоятельства, коих воспоминовение желал бы я скрыть навсегда от света, естли б честь и достояние звания моего не исторгали от меня поминутно их признания. Обезчестен будучи беззаконным и поносным поведением второй половины, молчание было бы знаком моего в том соучастия. Нет тут, Светлейший Князь! недоказательного; иначе совесть моя, никогда не поврежденная, была бы мне в несправедливости изобличителем. Пользуясь же всегда высоким Вашей Светлости покровительством, приемлю смелость к оному прибегнуть и всенижайше просить: удостойте, Светлейший Князь! высокого внимания Вашего, будьте предстателем у Высочайшего престола к изъявлению моей невинности, в справедливое же возмездие виновнице, к освобождению меня в вечность от уз бывшего с нею союза, коего и память имеет уже быть во мне изтреблена, не нахожу иного способа к моему успокоению, и нет посредства к прежнему присоединению; ибо сему преимущественно смерть, яко единый конец моего злоключения, предчесть я долженствую. Жребий мой в благоизволение Вашей Светлости поручая, пребываю с глубочайшим почтением…»[405]

Это отчаянное письмо, открывающее всю глубину и тяжесть переживаемого им страдания, отправил он в ноябре 1779 г. из Полтавы. Как же должен был мучиться наш герой, если делает столь отчаянный ход: откровенно посвящает сам в свой стыд своего начальника и благодетеля, умоляя его стать ходатаем по столь постыдному семейному делу перед самой государыней. Подав в сентябре прошение о разводе в Славянскую духовную консисторию, он не надеялся на благосклонное решение духовных властей и поэтому прибегнул к столь высокому покровительству. Однако результат его обращения получился совсем не таким, к которому он стремился.

Ответ Потемкина на страстный призыв нашего героя не дошел до нас, но вскоре вызван был он в Санкт-Петербург и уже 8 декабря (старый стиль) присутствовал на званом обеде в Зимнем дворце. Сомнений в том, что государыня была посвящена в просьбу Суворова, у нас нет. Приглашение к высочайшему столу должно было «растормошить» замкнувшегося в своей боли генерала, показать ему, как ценит его императрица. Однако же она вовсе не намерена была «потворствовать» желанию полководца. Она не просто не хотела выносить сор из его «семейной избы», ей желательно было в этой деликатной ситуации выступить примирительницей и соединительницей несчастных супругов. Она мудра и понимает, что если расколовшийся союз будет восстановлен, то ее слава как благотворящей монархини только возрастет. И вот 20 декабря Потемкин личным письмом московскому главнокомандующему князю М. Н. Волконскому, хорошо помнящему Суворова по Пруссии и Польше, просит отправить в северную столицу четырехлетнюю дочь героя – Наташу. Очевидно, тогда и было принято решение поместить девочку в Императорское общество благородных девиц и дать ей лучшее из возможных тогда в России воспитание и образование. Суворову должно было льстить, что государыня берет его тогда единственного ребенка на свое попечение.

Через четыре дня произошло нечто из ряда вон выходящее: 24 декабря Екатерина II во время аудиенции снимает со своего платья бриллиантовую звезду ордена Св. благоверного князя Александра Невского и прикалывает на грудь нашего генерала. Он польщен безмерно, ибо награда высока и почетна: орден с собственной груди в XVIII и XIX в. – это так же, как шуба с царского плеча в XVII столетии: символ высшего благоволения и доверия. Момент для награждения был выбран с глубоким смыслом: наступает рождественский сочельник, звезда Вифлеема вот-вот взойдет на небосклон, и блеск орденских бриллиантов на его груди в тот вечер был ее символом. Все души в наступающую рождественскую ночь примиряются друг с другом и славят Господа, так неужели душа раба божия Александра не примирится с душою «несчастной» Варвары, жены его? Нам видится, как в милостивом взгляде российской Минервы мигает лукавый огонек верной дочери века Просвещения: как это возвышенно и пикантно – с помощью веры примирить обманутого супруга с его ветреной женой. Таково время и его нравы.

Потемкин вносит свой вклад в эту небольшую придворную постановку: тогда же, 24 декабря, он шлет Суворову короткую, но очень содержательную записку:

«Тако да просветится свет Ваш перед человеки, яко да видят добрые дела Ваши. Ея Императорское Величество жалует Вам сию звезду, а я Вас чистосердечно поздравляю»[406].

На следующий же день герой наш вместе с П. И. Турчаниновым выезжает в Москву, ибо уже 1 января (старый стиль) 1780 г. его зять князь И. Р. Горчаков, муж Анны Суворовой, делает заметку в записной книжке о прибытии генерала в Москву. В тот же день в доме Горчаковых делается попытка примирить его с женой. Но, как видно, сердечная рана так глубока, что из этого ничего не выходит. А 10 января он возобновляет дело о разводе. Тогда из Санкт-Петербурга вызывают известного проповедника, кронштадтского протоиерея отца Григория, он увещевает супругов. Что-то сдвинулось от пастырского слова в душе Суворова. Получив на днях повеление Потемкина срочно отправляться с секретной «негоциацией» в Астрахань, он выезжает 21 января на юг вместе с супругой, а 31 января с дороги шлет прошение к архиепископу славянскому Никифору о прекращении дела о разводе[407]. Мы еще вернемся к нему, а сейчас недосуг: кибитка ждет, кони перепряжены, ямщик готов ехать. Допивайте свой чай с ромом, любезный мой читатель, и в путь. Астрахань ждет!

Большая международная политика и воля князя Потемкина, едва поспешающая за его острой мыслью, влекут по зимнему санному пути генерал-поручика Суворова с супругой, а нас с вами вслед за ними, в низовья Волги, в богатый торговый город Астрахань. Весь XVIII в. сказочный и богатый Восток манил воображение европейцев, особенно людей сильной воли и большой мысли: Вольтер уносился туда на могучих облаках своей фантазии, Джонатан Свифт проложил там курс корабля, везшего к неведомым землям судового лекаря Лемюэля Гулливера, Петр Великий в последние годы жизни направил туда, в Персию, свой военный державный шаг, надеясь обрести торговый транзит в самую Индию. Туда по стопам Петра I устремлял свои вожделения и Потемкин. Он мечтал где военною силою, а где дипломатической ловкостью смирить постоянную дерзость алчных ханов, разодравших на куски благодатный Адербеджан[408]. Высадиться на южном берегу Каспийского моря и, пользуясь войной Персии с Османской империей, а также дерзкой самостоятельностью шахских губернаторов, создать на этом побережье русские фактории[409] и крепости и оттуда протянуть нити торговых караванных путей вглубь Персидской державы, а если повезет – и в самую Индию, родину богатства.

Момент был выбран, нет слов, удачный: гордая Британия, владычица морей, по уши увязла с 1775 г. в войне с восставшими североамериканскими колонистами, не желавшими почему-то платить налоги, утвержденные без их ведома парламентом. С 1778 г. королевская Франция присоединилась к массачусетским фермерам и бостонским купцам, желая поквитаться за три проигранных войны, за потерянные Луизиану и Канаду. В Индии Маратхский союз вкупе с теми же французами теснил британскую Ост-Индскую компанию. Голландия и Испания готовились поддержать Францию. Всем им не хватало рук, чтобы парализовать русские устремления на Востоке. Именно французы в прошлом (1779 г.) содействовали примирению России с Турцией из-за Крыма. Англичане просили у Екатерины II войска для посылки в Америку и готовы были, подумать только, уступить России остров Майорку в Средиземном море. Ветер удачи явно надувал паруса потемкинских мечтаний. Готовясь взять торговлю с Востоком в свои руки, князь решил опираться на поддержку христианского армянского купечества в Санкт-Петербурге и Астрахани, имевшего тесные связи с Персией. Неудивительно, что за месяц пребывания в декабре 1779 г. в столице герой наш имел встречи с видными деятелями армянской общины в Санкт-Петербурге: Иосифом Аргутинским и Иваном Лазаревым. Первый записал в своем дневнике:

«Генерал-поручик Александр Васильевич Суворов приехал к нам на свидание <…> и в течение двух часов Суворов задавал много вопросов по тому же предмету и о наших краях. Подробно расспрашивал о состоянии престола нашего святого Эчмиадзина и сильно обнадеживал нас, что намерены восстановить наше государство. Выйдя от нас, он поехал к Светлейшему Князю Григорию Александровичу Потемкину и передал ему все сказанное нами о городах»[410].

В чем же состояло поручение Потемкина? Оно было высказано в секретном ордере князя от 11 января (старый стиль) 1780 г.:

«Часто повторяемые дерзости ханов, владеющих по берегам Каспийского моря, решили, наконец, ея императорское величество усмирить оных силою своего победоносного оружия. Усердная Ваша служба, искусство военное и успехи, всегда приобретаемые, побудили Монаршее благоволение избрать Вас исполнителем сего дела. Итак, ваше превосходительство, имеете быть предводителем назначенного вам войска»[411].

Да, крымский успех не прошел мимо внимания его патрона и императрицы! Они оценили, они одобрили, и они поручили ему, ему одному, еще более трудное и более важное задание. Он получает обширные полномочия, он будет командовать отдельным корпусом, а может быть, и армией, ему вручат флотилию. Он добьется успеха, и карьера его будет упрочена и обеспечена. Он был почти что счастлив и оттого смотрел на свою Варюту[412] уже совсем по-другому: душа его смягчилась, и он хотел искреннего примирения.

Но главное, что занимало ум его в эти дни января и начала февраля 1780 г., – это инструкция Потемкина. Он читал ее и перечитывал, он размышлял над ней, продумывая каждый абзац, каждую фразу, и ему начинало казаться, что слышит он голос светлейшего князя, наставляющего его:

«По прибытии Вашем туда, проницательно опознавши настоящее положение тех стран обстоятельств, с могущими быть их последствиями:

1-е. Вступите в командование тамошних сухопутных войск, вкупе с флотилиею на Каспийском море. По сведению на месте, сообразно положению дел и величеству России, определите сколько можно вернее число первых для сухопутной и морской операциев, снабдите их и флотилию потребною артиллериею, военным имуществом, всеми <…> припасами в довольном количестве. Паче примите наиблагомудрейшие меры для субсистенции[413]войск на походе и временных их мест по состоянию сих стран и в них происшествиев.

2-е. С приверженными России ханами поступайте неостудно; с покоряющимися – человеколюбиво; ее Имп[ераторского] Ве[личества] Высочайшей воле противных – наказывайте; буйствы и преступления – строго и праведно, предваряя их злонамерения <…>

3-е. Флотилия надлежит быть умножена наемными купеческими судами, экипаж ее умножте потребною пехотою, ради высаживания оной в неминуемых случаях. Главное ее действие есть в забирании и истреблении противных судов, наносящих вред и препятствия российской торговле на Каспийском море <…>.

4-е. Главной ныне предмет ваш есть обеспечить коммерцию безопасным пристанищем, которое ежели не инде где-то вообразительно, способное быть может за Рящем[414] при Ленгеруте <…> приличнее вам от тамошнего владельца купить за деньги потребное пространство земли, которое, по возможности, сильно укрепить, особливо каменною стеною, так, чтобы сия принять незапные злоумышления тамошних легкомысленных народов противоборствовать могла. В ней оставьте гарнизон с артиллериею по вашему усмотрению на месте.

Без потеряния времени в операцию вступите; полезно вам оставить российский гарнизон временно в Дербенте для надежности и беспечности вашего тыла»[415].

Далее князь велел ему сообщить о мирных намерениях императрицы царю Картли-Кахетии (Восточная Грузия) Ираклию, шемаханскому хану и прочим местным властителям[416].

Да, Потемкин ставил задачу наитруднейшую, но и весьма интереснейшую. Тут было над чем задуматься и к чему приложить руки. Сразу по прибытии в Астрахань Суворов с головой ушел в решение поставленных задач. Уже 15 февраля он рапортовал своему патрону об особенностях сухопутного маршрута из Астрахани в Решт, при этом очевидно, что на месте у него нашлись осведомленные информаторы, хорошо знавшие этот край и природно-климатические сложности региона.

«Приложенный при сем маршрут от Кизляра до Ряща <…> елико возможно исправил. Войски, запасшись провиянтом в Кизляре, с оным 270 верст дойдут до Дербента <…> от Дербента до реки Самура 56 в.[417]» [418].

За рекой Самур кончались русские владения, начинались пределы Кубинского ханства, то есть территория, находящаяся под сюзеренитетом Персии:

«…от Самура до Баки[419] безлесно 350 в. сухарями: дреки Куры, где лесу и камышу довольно – 170 в.

До Ряща 360 в. тож. Прошед до Дербента 212 в., не доходя колодца Донгули 10 в., окажется ядовитая трава, от которой стеречься <…>»[420].

Далее идет мнение о возможности солдатам пить «снежную воду» в умеренных количествах:

«…суть от дороги в правую сторону к подгорью[421] от 4-х до 20 в. обиталища, где трава и вода. Всего невыгодного сею дорогою, не доходя колодца Донгули 10 в., до Баки 135, от Баки трактом до Рещу 97, итого двести тридцать две версты»[422].

Что и говорить, маршрут проанализирован подробно, времени зря он не терял.

Вторую часть рапорта составляло краткое, но емкое описание состояния флотилии:

«Ее императорского величества Каспийской флот состоит в фрегатах 3-х, из коих один во всем исправлен, другой к марту исправлен будет, третий ожидаем из Казани[423] в мае месяце, как и бомбардирский корабль 1; ботов по комплекту 8: из сих один отдан для коммерции бухарскому посланнику <…> и зимует под Астраханью. Касающееся по сему объяснение, как о купецких определяемых для кампании под Астраханью 13 и в пристанях Каспийского моря 18 зимующих судах, под литерою В, <…>»[424].

Командир Астраханского порта, кроме того, представил проект одной шхуны, вполне одобренный Суворовым.

Работа кипит в его руках и дело спорится. 28 февраля он рапортует Потемкину:

«Исправлявшийся здесь второй фрегат готов <…> строение фрегата 1 и бомбардирского корабля 1-го, ботов 2-х под Казанью окончено, и по вскрытии вод спущены будут»[425].

Он ожидает очищения Волги под Казанью к середине апреля. Спорится служба, слаживается и мир в семье, он простил жену и просил П. И. Турчанинова 12 марта 1780 г. помочь обелить ее репутацию:

«Милостивый Государь мой Петр Иванович! Сжальтесь над бедною Варварой Ивановною, которая мне дороже жизни моей, иначе Вас накажет Господь Бог! Зря на ее положения, я слез не отираю. Обороните ее честь. Сатирик сказал бы, что то могло быть романтичество; но гордость, мать самонадеяния, притворство – покров недостатков, – части ее безумного воспитания. Оставляли ее без малейшего просвещения в добродетелях и пороках, и тут вышесказанное разумела ли она различить от истины? Нет, есть то истинное насилие, достойное наказания и по воинским артикулам. Оппонировать: что она “после уже следовала сама…” Примечу: страх открытия, поношение, опасность убийства, – далеко отстоящие от женских слабостей. Накажите сего изверга по примерной строгости духовных и светских законов, отвратите народные соблазны, спасите честь вернейшего раба Нашей Матери, в отечественной службе едва не сорокалетнего <…>

В[арвара] И[ванов]на упражняется ныне в благочестии, посте и молитвах под руководством ее достойного духовного пастыря»[426].

Письмо это, опубликованное уже более ста лет назад, – серьезнейший человеческий документ. Мы обычно говорим и пишем о полководце Суворове, реже – о любящем отце, но здесь, в мартовской Астрахани, на берегу вскрывшейся ото льда Волги покрывает лист писчей бумаги своим бисерным почерком человек, глубоко осознавший опасность ущербности поверхностного воспитания. Воспитания, не опирающегося на принципы нравственности. Он снова любит ее, «которая дороже <…> жизни» ему, любит свою жену и как человек просвещенный винит в ее грехе дурное воспитание. Разум ее не был воспитан должным образом, как не была просвещена и нравственность, и вот вам плачевный результат. Много ли знаем мы русских моралистов XVIII столетия? Этот текст представляет нам полководца и героя поборником нравственности человеческой. Нам могут заметить, что заговорил он о нравственности, когда измена задела его за живое. Да, но много ли сегодня насчитаете вы людей, которые вспоминают о ней без личной причины?

Суворов в письмах часто говорит о своем добронравии в связи с обидами на незаслуженное небрежение его трудами. Но в этом письме, равно как и в еще нескольких, писанных той весной, он ратует за очищение души, с которой его связали таинством брака. Сострадает ей и радуется ее успехам:

«Нещастная Варвара Ивановна н[извер]гла притворства покров и непрестанно [молитст]вует Богу»[427].

«…Супруга моя Варвара Ивановна вопиет на ея возпитание (могущее со временем очистица полнее) Всемогущему Богу. При протчем, две части одного нечестия и страшнее нечестия родили: гордость – изток самонадеяния, притворство – покров преступлениев. О! коли б святый дух Преосвященнейшего Гавриила изкоренение сих и в иных местах разсеял, умножил тем здравое деторождение, доказал ненадобность и герренгутского правила» [428].

В последнем письме он поднимается до серьезнейшего обобщения: если бы такой поборник нравственности, такой церковный авторитет, как член Святейшего синода архиепископ Новгородский и Петербургский Гавриил, с которым Суворов был лично хорошо знаком, мог бы искоренить эти основы нечестивости, которыми поражен свет, – гордыню и притворство, то строгие правила секты моравских братьев, гернгутеров[429], были бы излишни. Распространилась бы простая, нравственная жизнь, и люди были бы счастливы от чистоты души своей. Эти строки, основанные на глубоко личном переживании, приоткрывают перед внимательным читателем сокровенное настроение души Суворова, его человеческое нравственное естество. Поняв его, поймем мы до конца и нашего героя как военного и государственного человека, его идеалы.

Чтобы можно было осознать, что даже в желании мести оскорбителю не был Суворов беспощаден, последний раз процитируем другое письмо на эту болезненную тему, тоже от 3 мая:

«По совершении знатной части происшествия, на основании правил Святых Отец, разрешением Архипастырским обновил я брак <…> Но скверный клятвопреступник[430] да будет казнен по строгости духовных и светских законов для потомственного примера и страшного образца, как бы я в моей душе ему то наказание ни умерял (курсив мой. – Примеч. авт.), чему разве, по знатном времени, полное его разкаяние нечто пособить может»[431].

Но пока внутренний мир его переживал столь серьезное обновление, дело, для которого был он сюда направлен, продолжало им совершаться. И 30 июня наш генерал докладывал Потемкину о прибытии из Казани третьего фрегата с палубным ботом и об ожидающемся оттуда же со дня на день бомбардирском корабле с еще одним палубным ботом о 12 орудиях[432]. Казалось бы, дело остается за малым: получить приказ о выступлении. Но приказ все не приходит. В чем же дело?

А в том, что пока герой наш неустанно готовил порученную ему экспедицию, махина большой русской внешней политики неторопливо все поворачивалась и поворачивалась, пока не развернулась на 180 градусов от берегов Каспия к берегам Днепра, где в старинном Могилеве 24 мая (старый стиль) 1780 г. после шествия от торжественной литургии в кафедральном соборе Потемкин представил государыне Екатерине Алексеевне знатного иностранца из немецких краев графа Фалькенштейна. В те времена, любезный мой читатель, люди, посвященные в дипломатические и придворные секреты, знали, что под этим именем имеет обыкновение путешествовать приватно император Священной Римской империи германской нации Иосиф II Габсбург.

Что привело столь знатное инкогнито в заштатный белорусский Могилев, что увлекло его оттуда в древний Смоленск, а далее – в Первопрестольную? Почему 18 июня прибыл он в Царское Село? Переговоры, господа, переговоры с русской императрицей и ее знаменитым наперсником. Империи Австрийская и Российская после многих лет холодности стали сближаться из желания поделить европейские владения империи Османской, выгнать турок в Азию и утвердить свое господство над всем юго-востоком Европы. В одиночку сделать это они не могли и потому пошли навстречу взаимовыгодному союзу. Перспективы открываться стали такие, что на их фоне затеянная экспедиция в Персию становилась прожектом скромным и второстепенным.

Однако же Суворов ничего об этом не знал и знать не мог и продолжал готовить почву для похода. Именно поэтому решил он оказать поддержку властителю Гиляна Гедает-хану, притесняемому своими врагами, чтобы иметь в его лице союзника на пути к Решту, а заодно и перевезти его в Россию. Ведь о лучшем и мечтать было нельзя, как доставить владыку вожделенного Решта со всеми его богатствами в Астрахань. Фортуна вначале была к этому благосклонна: 18 июля наш генерал-поручик доложил Потемкину, что хан принят им под русскую протекцию:

«Состоящему в непрерывных опасностях гилянскому Гедает-хану согласно со здешним в Астрахани посланцом учинено мною испытание о прибежище его с имением[433] под высочайший скипетр ее императорского величества» [434].

После этого Суворов послал к хану своего агента, карабахского армянина Никиту Яковлева, который сумел снарядить судно для вывоза изгнанного властителя Решта, но тут произошла осечка:

«Рящ[инский] Гедает-[хан], уже на российском] судне, с имением, задремал и захвачен его неприятелем и пр[очее]. Сие известие сумнительное, ибо действующие от меня лицы страждут, по разноречиям, до избавления и ощипаны до перепонки»[435].

Так Суворов пишет П. И. Турчанинову 12 октября. Несмотря на неудачу, Суворов не оставил на произвол судьбы злосчастного Никиту Яковлева, захваченного на обратном пути по навету астраханского купца Нурзали Имангулова[436], подозревавшегося в разведке в пользу мусульманских властителей в Дербенте Фет-Али-ханом:

«По сему делу особливо употребленной генжинский[437] армянин Никита Яковлев, бывший при конце своего живота[438], слава Богу, возвратился сюда здоров. За услуги его, как за снисхождение Дербентского Фет-Али-хана с шамхалом Тарковским, – мерное награждение мною учинено.

Сего армянина Никиту Яковлева принимаю смелость в высокое покровительство вашей светлости поручить»[439].

Мало этого, Суворов послал Яковлева в Петербург к Потемкину с докладом о наблюдениях, сделанных в Прикаспии во время поездки к Гедает-хану. Яковлев поступил на русскую военную службу, участвовал с Суворовым в кампании 1794 г. в Польше и был уже в чине премьер-майора рекомендован полководцем всесильному временщику князю П. А. Зубову в 1795 г.[440] Такое внимание нашего героя к своим самого простого происхождения помощникам говорит нам, что жизненный опыт научил его высоко ценить не «породу», а преданность служению, от кого бы она ни исходила.

Между тем напряженное ожидание начала похода измотало ему нервы, и Суворов 7 июля жалуется Турчанинову:

«Экспедиция не начинается. Флот готов. Жарам и комарам чуть за месяц» [441].

Проходит почти два месяца, а воз и ныне там. Бездействие порождает хандру:

«Спросите Вы, Милостивый Государь мой, чем я в бездействе упражняюсь? В грусти из моей кибитки исхожу на полеванье[442], но к уединению: отвес меня тревожит. Сей, сходный на Нат[альи] Ал[ександровн]ы[443] нрав, мрачится. Остатки волос седеют и с главы спадают. Читаю “Отче наш”.

Напоминая Вам, Милостивый мой друг, все прежнее, прибавлю: необходимо надлежало бы мне знать термин начала экспедиции… Сия есть не вредная делу откровенность, мне же весьма полезная»[444].

Это Суворов пишет Турчанинову уже 27 августа. О дочери вспомнил он тут не случайно, приписав ниже:

«Общая наша дочка была вчера именинница. Варюта проплакала. Изправилось было положение ее… Для сих обеих сжальтесь, не отлагайте!»[445]

Заметим, что стал он нежен с женой и в письме называет ее ласковым, домашним именем – Варюта. Снова мелькнул перед нами не воин, но любящий отец и муж. Кто знает: может быть, будь таких периодов бездействия в жизни его больше, стало бы крепче семейное счастье его?

Через полтора месяца после этого письма провалилась попытка вывезти Гедает-хана в Астрахань[446], уже ранее описанная. А там и осени пришел конец, равно как и надеждам на поход в Персию в столь утомительно протекшем 1780 г. В последние дни дух Суворова столь смутен, что жалуется он Турчанинову на крадущуюся за ним по пятам бедность, вызванную ревностным служением его:

«Один вояж из Мос[квы] сюда скушал за половину моих год[овы]х доходов. Обращенное во прах оставшее мое в Полт[аве] и учреждение здесь – стоило почти другую. Богатство мое состоит в жал[ованны]х брил[лианта]х и наделанных в С[анкт]-П[етербурге] мундирах да серебряных ложках, выписанных недавно из М[осквы]. Немедленно да постигнет меня Страшный Суд Божий, ежели лгу!»[447]

Страшный суд не постиг его, хотя финансовое положение было не столь уж трагично. Просто в том, что касалось доходов, он любил драматизировать. Сказывалась известного рода скуповатость – черта, унаследованная от покойного родителя.

Наступает новый год, а вопрос о персидской экспедиции не движется с мертвой точки. Наш герой в вынужденном своем безделье предается размышлениям о человеке и его судьбе, о желании и необходимости, о службе и о служении, о счастье и о необходимости всякому иметь… покровителя! Философствующий Суворов раскрывается перед нами в письме Турчанинову от 3 февраля (старый стиль) 1781 г.:

«Самоблюдение и самолюбие суть различны: первое повелено Богом, второе – в начале изпорчено гордостью. Тем мои мысленные противоречия освещаютца. Большая часть филозофов их мешают и сажают себя в бутылку среди общества, где их кормят миндалями. Великодушие связало нас с обществом теснее: мы его члены, должны ему себя жертвовать, устраивать к тому наши способности, но – почитать самоблюдение, дабы ему [448] долее полезными быть.

Самоблюдение часто не от нас самих зависит, но от тех, у коих мы в зависимости, и ежели те непрозрачны в свойствах, естеством каждому определенных[449], то часто, удручая наши способности по их своенравиям, целость их течения ослабляют, благоволие уменьшают, заключа душу в тесные пределы, – действия ее чинят унылыми, так самоблюдение наше сокращают, а цену платы нашего долга обществу безвозвратно похищают»[450].

Как тонко, оказывается, умеет рассуждать этот генерал, как верно противопоставляет он чувство собственного достоинства – самоблюдению, гордыню – самолюбию. Он прямо заявляет, что человек тесно связан с обществом, в осознании этих связей настоящий человек выбирает путь пожертвования себя обществу, и в этом кроется великодушие человеческое. Он тонко чувствует взаимную связь успеха порученного дела и внутренней свободы и самоуважения исполнителя.

Мы часто задаемся вопросом: «В чем природа военного гения Суворова?» Ниже, в этом же письме, он сам дает нам ответ. Наш герой остро чувствует диалектику жизненного процесса, а в военном искусстве этот процесс выражен особенно концентрированно. Следовательно, понимая диалектику жизни, наш полководец смело привносит этот метод и в свое профессиональное творчество:

«Нет правила без изъятия, нет вещества без недостатка»[451].

Именно такая точка зрения помогает ему, например, видеть печальные последствия системы Фридриха II, которых не видят те, кто абсолютизирует методы прусского короля. Он тонко замечает, к чему привело педантичное требование короля слепо соблюдать строевую формалистику:

«…таланты их[452] для общества зарыты – изключая случайный педантизм: например, Ферд[инанд] за то, что не шел перед полком пеший, удален; Фрид[рих] последний раз против соседей не имеет почти Ген[ералитет]а…»[453]

Здесь речь идет о принце Фердинанде Брауншвейгском (1721–1792), шурине прусского короля, который в Семилетнюю войну отлично сражался один против французов, чем оказал королю очень большую помощь. Но после войны имел столкновение с королем по формальному поводу на смотре войск в Магдебурге и вышел в отставку. Как следствие, когда в 1779 г. вспыхнула прусско-австрийская война за «баварское наследство», Фридрих II, не имея под своим началом талантливых генералов, был вынужден пойти на компромисс, не реализовав своих замыслов.

Череду опущенных нами примеров несправедливости завершает Суворов горьким признанием:

«Производство сие присвоениев души в общественном виде прилагаю и себе, не из кичливости, во мне неведомой, но почти сорокалетнее испытание в одном роде служения, как бы оно посредственно ни было, мне его верно приобрести способствовать надлежало: без науки в людских коварствах от них себя предостеречь всегда я был бессилен. – Подкрепляет добродетель. – Так, но и она имеет ее пределы, и мы иногда видим, что она уже после смерти блистает»[454].

Да, вывод неутешителен. Но наш герой не был бы самим собой, если бы, опираясь на все ту же диалектику, не пришел к жизнеутверждающему выводу:

«В противоречии есть изгибы. Сей, ослиная голова, говорил на мое лицо: “Правит слепое щастье”, – я говорю: “Юлий Ц[езарь] правил щастьем”» [455].

Впрочем, в следующем абзаце он снова жалуется на возможную утрату покровительства Потемкина и плохое состояние здоровья. Что тут поделать: таков уж был нрав нашего героя, и в угнетенном состоянии бездействия дух его по временам платил дань человеческим слабостям, за минуту до того демонстрируя ту высоту, на которую может подняться его же деятельный разум.

Однако же, несмотря на все жалобы его, ничего не менялось. В чем тут было дело? За год пребывания в Астрахани Суворов нажил себе врагов: И. В. Якоби, астраханский гражданский губернатор, М. С. Степанов, астраханский негоциант, враг Гедает-хана, похитивший у него большие ценности и бежавший в Астрахань в 1773 г., Н. Имангулов, астраханский торговец, опасный «темный» делец. Все они имели гласные и негласные денежные интересы в прикаспийских ханствах и в Персии, занимались чуть ли не шпионажем и наверняка контрабандой. Они желали провала экспедиции Суворова, ибо установление нормальной торговли и правопорядка в обширном крае в случае успеха положило бы конец их незаконным доходам. Суворов подозревал, и не без оснований, что именно они провалили вывоз Гедает-хана в Астрахань и специально пытались погубить суворовского агента Н. Яковлева. Они выпустили памфлет, направленный против нашего героя, от имени Фет-Али-хана Дербентского. Этот пасквиль Якоби, очевидно, отвез в Петербург, когда его вызвали туда в конце 1780 г.[456] Сюда же добавляется клевета, возводимая А. А. Прозоровским, о действиях в Крыму при выводе христиан[457]. Итогом этого непрерывного потока недоброжелательств стало престранное происшествие: 10 мая 1781 г. Потемкин назначил командовать столь долгожданной экспедицией далматского выходца, самозваного графа М. И. Войновича. При этом самого Суворова в известность не поставили.

В начале июня он ждет уже приезда Войновича, но уверен, что тот только осуществлять «будет прежде опознание – довольно уже известное берегов»[458], не более того. И вот 29 июня 1781 г. Войнович повел свою флотилию в море. Суворов был уверен, что началась разведка берегов, то есть подготовка к его походу в Решт. Но произошло нечто другое: 29 июля русские корабли бросили якорь в Астрабадском заливе, это крайний юго-восточный угол Каспийского моря, за ним сходятся персидские и туркменские земли, отсюда возможен караванный путь на Герат – Кандагар и в долину среднего либо нижнего течения Инда. Вначале все шло хорошо: владетель провинции Астрабадской Ага-Мохаммед-хан дал разрешение на высадку десанта и строительство крепости в урочище Городовин, и на берегу моря начались работы. Войнович уже послал своего «адъютанта» Варваци к Потемкину за разрешением поднять в фактории российский флаг. Суворов же, хорошо за эти полтора года постигший коварное непостоянство восточных владык, встретил это сообщение ироничным замечанием в письме к П. И. Турчанинову от 9 ноября (старый стиль):

«Войн[ович] кричит: у него 40000, отопрет почивальню царя-девицы» [459].

Иронично называет скоропоспешного командора «многообещающий граф». И действительно, как в воду глядел. Среди придворных хана давно уже бродил слух о русском корпусе, собираемом в Астрахани для захвата всего персидского побережья, – это был результат бесполезно длительного пребывания там Суворова, наконец привлекшего к себе внимание. Прибытие и требования Войновича позволили им возбудить у Ага-Мохаммеда подозрения. Тогда он пригласил М. И. Войновича с офицерами в свой дворец на пир, арестовал их там и посадил в зиндан[460]. Угрозами добились от закованного в колодки горе-адмирала приказа к офицерам флотилии крепость срыть. После этого Войновича и его офицеров освободили, и хан с фальшивой любезностью принял их и с сокрушением заявил, что произошла ошибка: приближенные его неправильно поняли. На свои суда «претерпевший флотоводец» вернулся 2 января 1782 г. Накануне прибыло к нему из Петербурга разрешение поднять флаг в крепости. Лишь 16 сентября экспедиция бесславно вернулась в Астрахань. Так закончилась секретная «комиссия» Суворова. Вины его в этом не было.

Потемкин своим письмом от 31 декабря 1781 г. весьма милостиво отозвал нашего героя из Астрахани и перевел его в Казань. Там, номинально командуя дивизией, состоявшей всего из двух полков, пробыл он до сентября 1782 г. За это время в Крыму и на Кубани снова обострилась обстановка.

Глава девятая

Тяжкая пора перед грозой

Хан крымский Шахин-Герай явно относился к той породе людей, о которых говорят: «Проявляет усердие не по уму», а о правителях подобного рода обычно добавляют: «Он удержу не знает». Уроки прошедших лет впрок ему не пошли. Хотя и был он человек неглупый и образованный, но со страстями своими совладать никак не мог. Желание европеизировать страну и народ перевешивало в нем чувство разумной осторожности и самосохранения. Он столь неловко действовал, что к осени 1781 г. терпение его подданных вновь иссякло. Осенью 1781 г. ногайские мурзы и их племена взбунтовались против нарушавшего обычаи хана, справиться с волнениями хан не смог, а весной 1782 г. волнения перекинулись в Крым. Власть Шахин-Герая рухнула как карточный домик, ханская гвардия, бешли, защищать государя своего отказалась, и он бежал сначала в Кефу, а оттуда на русском корабле в Керчь под защиту штыков гарнизона наших войск. В Бахчисарае Шахин-Герая собрание крымской знати объявило низложенным и выбрало на престол его старшего брата – Бахадыр Герая. Новый хан, нарушив условия Айналы-Кавакского договора от 10 марта (старый стиль) 1779 г., которым Порта пожизненно признавала на престоле Шахин-Герая, зондировал в Стамбуле почву: не признают ли его теперь правителем Крыма? Ответ был в общем благожелательным. Все это при известном стечении обстоятельств грозило обернуться войной России с Турцией из-за Крымского ханства.

Терять время было нельзя, и императрица решила действовать быстро, но законно. Своим указом от 3 августа она повелела Потемкину вступить с русскими войсками в Крым и восстановить Шахин-Герая на престоле. Одновременно государыня обратилась к императору Иосифу II, и он оказал ей поддержку: австрийский меморандум поддержал такое же русское представление перед правительством султана. Обе империи твердо заявляли о своем желании, чтобы Порта никоим образом не признавала «мятежного» Бахадыр Герая и смирилась с фактом, что Шахин-Герай возвращается в Крым с русскими штыками. Однако применение их Потемкин весьма ограничивает в наставлении графу де Бальмену, ведущему наши войска в Крым:

«…обращайтесь, впрочем, с жителями ласково, наказывая оружием, когда нужда дойдет, сомнища упорных, но не касайтесь казнями частных людей <…> казни же пусть хан производит своими, если в нем не подействует дух кроткий Монархини Нашей, который ему сообщен»[461].

Но в том же самом ордере содержится еще один мотив, говорящий, что Потемкин помышляет о новой судьбе ханства:

«Если-б паче чаяния жители отозвалися, что они лучше желают войти в подданство Ея Императорскому Величеству, то отвечайте, что вы, кроме спомоществования хану, другим ничем не уполномочены, однако ж мне о таком произшествии доносите.

Я буду ожидать от вас частого уведомления о всех в Крыму происшествиях, так как и о поступках ханских, сообщайте мне и примечания ваши о мыслях и движении народном, о приласкании которого паки подтверждаю» [462].

В сложившихся обстоятельствах Потемкину нужен был такой преданный сотрудник, как Суворов. Он вызвал его к себе. Встреча состоялась, как считает В. С. Лопатин, между 15 и 27 сентября[463], вполне возможно, что 27-го. Получив инструкции от своего патрона, он был назначен командующем Кубанским корпусом. Во всяком случае в своем рапорте Потемкину от 7 октября герой наш пишет:

«На рапорт Вашей Светлости от 27 сентября сим имею честь донесть…»[464]

Кроме того, сам Потемкин ордером от 27 сентября указывал де Бальмену, командиру Крымского корпуса:

«Господин генерал-поручик и кавалер Суворов отправился к командованию корпуса, к Кубани обращенного …»[465]

Уже 7 октября (старый стиль) полководец докладывал Потемкину о положении дел на Кубани. Из текста рапорта следует, что общее количество семей Едисанской, Джамбулойской, Едичкульской орд составляет около 55 900 казанов (то есть семей), отпали от Шахин Герая из них около восьми тысяч. За Кубанью, то есть вне пределов ханства, кочуют навруская и бесленейская орды, составляющее около 14 тысяч казанов. В Ейске находится присланный Шахин Гераем Халил-эфенди, ведущий агитацию среди взбунтовавшихся ногайцев, чтобы возвратить их в подданство хана, но каков результат – пока неясно[466]. Из рапорта от 20 октября становится ясно, что среди бунтующих из-за голода, нападений черкесов и прочего стало расти желание вернуться на Кубань под власть хана[467]. Судя по всему, гибкая политика, проводимая Суворовым, стала приносить плоды, и рапортом от 3 декабря 1782 г. он сообщает Потемкину о начавшемся возвращении бунтовщиков на Кубань[468].

Меж тем в Крыму наступило спокойствие: слабое сопротивление ополчений крымских мурз рассеяно. Многие из них переходят на сторону «победоносного» Шахин Герая и слезно молят русского резидента Я. Рудзевича защитить их от гнева хана. А хан, желая избыть перенесенный позор и страх, начинает, как и предвидел прозорливо Потемкин, свирепо карать бунтовавшую знать. И только вмешательство русских властей заставляет его прекратить преследования. Итак, все возможные в такой ситуации ошибки Шахин Герай допустил и тем облегчил замысел Потемкина.

По возвращении в конце октября 1782 г. в Петербург он представляет императрице меморандум о дальнейшей судьбе ханства:

«Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с Турками по Бугу или со стороны кубанской – во всех сих случаях и Крым на руках. Тут ясно видно, для чего хан нынешний Туркам неугоден: для того, что он не допустит их чрез Крым входить к нам, так сказать, в сердце.

Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нет уже сей бородавки на носу – вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу Турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под имянем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны кубанской сверх частых крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско Донское всегда тут готово <…> мореплавание по Черному морю свободное, а то извольте разсудить, что кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее <…> Всемилостивейшая Государыня! <…> Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную славу получите и такую, какой ни один Государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море, от Вас зависеть будет, запирать ход Туркам и кормить их или морить с голоду…»[469]

Развернутая Потемкиным картина усиления могущества России обширна, слава от предстоящего деяния велика и бессмертна. Как устоять перед таким искушением славолюбивой Екатерине? Оцените же, любезный мой читатель, размах исторических событий, участником которых становится Суворов, ибо с корпусом своим Кубанским играть будет роль не последнюю в присоединении Крыма, и слава нашего героя возрастет еще больше – слава преданного слуги Екатерины Великой и ближайшего сподвижника князя Потемкина-Таврического.

Но не только блистательный прожект Потемкина воздействовал на решение государыни. Жестокость казней, обрушенных ханом на подданных, отвратила ее от Шахин Герая. Она велела Потемкину, чтобы наш резидент выразил ее протест властителю татар при личной встрече. Это высказано было в рескрипте князю от 7 февраля (старый стиль) 1783 г. [470] Окончательное решение последовало 8 апреля (старый стиль), когда она подписала манифест о намерении присоединить ханство к России. Императрица говорила в нем, что Россия не может и впредь нести столь больших расходов по обеспечению самостоятельности независимого от нее государства и что Турция нарушила договоры, ранее заключенные с Россией, напав на Тамань. Одновременно Екатерина II обещала в манифесте уважать веру татарского народа и предоставить возможность беспрепятственно исповедовать ее, а равно уважать личную и имущественную неприкосновенность населения Крыма[471].

В тот же день государыня утвердила указ Потемкину о военных приготовлениях в случае, если Турция начнет войну. Теперь уже на плечи Суворова ложилась двойная задача: привести ногайские орды к присяге на верность русской императрице и принять меры к обороне Кубанского края от возможного вторжения любого неприятеля. Он и так был бдителен и не спускал глаз с ногайских «поколений». Вот что рапортовал он своему патрону еще 16 марта 1783 г. о турецкой пропаганде в За-кубанском крае, излагая сведения, собранные посланным туда Саркизом Акимовым:

«…доставлены ко мне копии с писем на имя его, господина Лешкевича[472], и али-аги-каймакана, добронамеренными хану Шахин Гераю мурзами писаных, и при них с письма ж определенного в Тамань от турецкой стороны каймакана Сеид-Гаджи-Гасана, посланного в Темрюк и Очуев, чтоб тем местам быть в подданстве у турецкого двора <…> о надлежащей же по сему предосторожности помянутому господину подполковнику и кавалеру (И. Ф. Лешкевичу. – Примеч. авт.) от меня подтверждено»[473].

Через пять недель он сообщил Потемкину о «намерении ногаев к удалению в кавказские горы» и о просьбе к донскому войсковому атаману А. И. Иловайскому 1-му командировать из Ейска полк казаков для предупреждения ухода ногайцев[474]. К счастью, уже 10 мая мог он донести, «что по переменившимся в ногайских ордах обстоятельствам, отряженный туда Донской казачий полк тамо не нужен»[475].

Однако когда Потемкин с войсками вступил в Крым в начале июня 1783 г., Суворов отправил ему из Ейского укрепления обстоятельный рапорт о необходимых мерах по возвращению кочующих ногайцев в свои кочевья, дабы могли они в назначенный срок принести присягу на верность России и императрице. Подробно перечисляет он предводителей неподчиняющихся казанов и рассылку своих письменных призывов вернуться к берегам рек Еи и Кагальника[476].

В этой деятельности опирается наш герой на лояльного русской власти «татарского марахаса (главного начальника) Халил-эфендия-аги, которого в протекцию вашей светлости всенижайше рекомендую»[477]. Вполне дальновидно предлагает он привлекать на русскую сторону «его и ему подобных, поелику пребудут благонамеренны в вспомоществовании к общему благу, можно было обнадеживать титлами, чинами и пенсионами…»[478]

Эту же мысль конкретизирует Суворов через девять дней в очередном рапорте Потемкину в связи с появившейся у того идеей переселить ногайские племена в Уральскую степь:

«Давно благонамеренного к российской империи Джан-Мамбет-мурзу, человека между ими богатого, как его одного владения состоит в тысячи казанах, удостойте протекции вашей светлости; его предки беи кочевали по Уральской степи. Ежели он с аулами его на сие прежнее место возвратится, наградите его сим ему любезным титлом, понеже сего одного он в прежнюю мою здесь бытность жаждал. Так хорошо, коли он пойдет на Уральскую степь и за ним будут последники, над которыми всеми он мог бы основан быть беем едичкульским. Недостатки его были в некиих ребячествах, за кои хан на него сердился, но он ему и последний раз показал знатные услуги»[479].

Снова видим мы, что полководец успешно сочетает воинские способности с талантами дальновидного администратора, умеющего находить опору среди местной знати для осуществления далеко идущих планов высшего начальства.

Хотя подготовка к принятию присяги, назначенному на 28 июня (старый стиль) 1783 г., шла спокойно, Суворов, верный своему обычаю быть всегда начеку, все же за неделю до означенного события обратился к войсковому атаману генерал-майору А. И. Иловайскому с просьбой:

«За сутки покорнейше вашего превосходительства прошу необходимо сюда, к Ейскому укреплению, Донского войска сто казаков мне прибавить приказать. Но для важных последствиев по сему быть могущих, к числу тех ста казаков повелите, Ваше Превосходительство, дослать приказать к Ейскому ж укреплению целой, то есть третий полк» [480].

Как опытный администратор и человек, вполне искушенный в неустойчивости настроений ногайцев, он старается ненавязчиво, но вполне определенно настроить своего патрона на возможность любых неожиданностей. Это прекрасно видно из рапорта Потемкину от 22 июня (старый стиль) о положении дел на Кубани за несколько дней до принесения присяги:

«Вследствие вашей светлости моего от 20 сего июня последнего рапорта, войски[481] следуют в их места, елико можно приспевая к 28 числу сего месяца, чтоб исполнить высокую Вашу волю <…>

С другой стороны, размышляя о ногайской поголовщине тысячах во сте, полезно, что ваша светлость повелеть соизволили собрание донского войска для выполнения здесь ныне предлежащего в настоящем деле положения, как бы чего неприятного ни ожидалось.

Впротчем, доношу вашей светлости, все здесь еще спокойно, и тайна непроницательна…»[482]

Суворовские рапорты – зачастую образец психологической прозы. Образец, конечно, своеобразный, но построенный вполне литературно. Обратите внимание, дорогой мой читатель, как мастерски развертывает наш генерал картину всеобщего напряжения, вызванного ситуацией: войска спешат, они, конечно же, исполнят свой долг, и на Кубани все спокойно, но что будет через шесть дней – одному лишь Богу ведомо.

Наступает 28 июня, и он рапортует Потемкину о первых успокоительных сообщениях о приведении ногайских старшин к присяге[483]. Но через два дня из Ейска пишет 1 июля войсковому атаману А. И. Иловайскому спокойное, но не оптимистичное письмо, отлично рисующее, как трезво оценивает Суворов реалии происходящего:

«Нет, голубчик, вить это только присягали[484] едисанские с джембулуцкими начальниками, а к черни их еще послали грамотки. О едишкульских же четырех больших поколениях по Копылу еще ни слова нет, разве что-нибудь получим через неделю; на Тамани же с окрестностями разве вдвое позже, коли Бог даст – благополучно»[485].

Лишь в свете двух вышеприведенных документов может быть понятна радость следующего письма к А. И. Иловайскому, написанного 6 июля все из того же Ейска:

«Спешу известить Ваше Превосходительство о неожиданном и успешном возвращении г. подполковника и кавалера Лешкевича со стороны Копыла, где он окончил уже порученное ему не только между Едишкулами вообще, но и развратников[486] той же орды, бывших близ Кубани и готовых к переходу за оную и на случай вооруженных, поворотя на прежние кочевья, привел к изполнению Монаршей воле. Ныне в том краю все к лутчему предуспеянию происходит. Остаетца ожидать благополучного окончания на Таману»[487].

Но радоваться было рано. Уже в письме А. И. Иловайскому от 9 июля в приписке есть весьма многозначительная фраза, обрывающаяся многоточием:

«Сей день есть наинеудовольственнейший, а сея минута всех горше…»[488]

Суворову пришло сообщение, что успех И. Ф. Лешкевича был эфемерным: около 15 тысяч казанов Едичкульской орды отказались присягать.

В такой обстановке Суворов считает самым правильным скорее реализовать мысль Потемкина: переселить ногайцев на их старинные места кочевий XVII в., в Приволжскую и Уральскую степи, то есть за Волгу. Он писал уже об этом своему покровителю в мае, когда предлагал положиться в этом на Джан-Мамбет-мурзу и наградить его, в случае удачного исполнения, титулом бея[489]. Наш герой считает это и правильным, и важным, и настолько теперь же необходимым, что в письме от 16 июля все тому же А. И. Иловайскому мягко отклоняет его предложение организовать экспедицию за Кубань против «немирных» тамошних племен, тревожащих набегами казачьи станицы»[490]. Нужно все силы использовать для другого:

«Право, почтенный брат, под секретом скажу, что сей осени нет у меня охоты за Кубань – и сам не знаю от чего. Кажеца будто от того, что наедине с вами говорил <…> Полно бы и того, коли б изволил Господь Бог и благословил препровождение наших новых друзей на их старину. У Матушки бы прибавилось очень много подданных, и надобно бы их благоразумно учредить. Тем бы хоть и всю нашу кампанию кончить»[491].

Далее он пишет, что надо до конца года переселить одну часть едичкульцев, находящихся за Копылом, а другую с Тамани. И уверенности в «крепкости» присяги их у него немного[492]. Ближайшие события показали, насколько был герой наш прав, и они же заставили его организовать экспедицию за Кубань. Но пока что будущее было и для него «тайной непроницаемой».

Между тем в этот же самый день, 16 июля, Потемкин писал Екатерине II из Крыма:

«Матушка Государыня. Я прошу милости Генералитету, подо мною служащему: Суворову – Владимирский крест…»[493]

Письмо, как видно, было доставлено в Царское Село стремительно, ибо уже 28 июля государыня подписывает рескрипт, извещающий генерал-поручика и кавалера А. В. Суворова о том, что он награждается орденом Св. равноапостольного князя Владимира 1-й степени[494]. Хотя и учрежденный всего за год до этого ею, орден этот в своем первом классе почитался одной из высших наград Российской империи. Девиз его – «Польза, честь и слава» – как нельзя более подходил для оценки государственной деятельности нашего героя в приведении к «подданству российскому кубанских народов». Суворов же, еще не зная о высокой награде, ушел с головой в предстоящее переселение ногайских поколений и 27 июля просит А. И. Иловайского не мешать им готовиться к трудному и дальнему походу:

«Христа Спасителя ради не потревожьте любезных братцев, добрых молодцев. Бог милостив. Новая наша собратия, которых Ваше Превозходительство нижайше прошу жаловать, сего дня все за Малоейским нашим кордоном <…> жнут теперь хлебец и собираютца на Уральскую степь в неблизкий поход, что, уповая на милосердие Всевышняго, дней через десяток начатца может во всех сих странах»[495].

Казалось бы, все хорошо и можно надеяться, что так будет и далее.

Прошла неделя, и ногайские орды двинулись в путь. Скрипели тысячи повозок, перевозивших юрты, огромные табуны лошадей, неисчислимые гурты скота тонули в облаках поднятой пыли. Это было подлинное переселение народа, точнее, его исход: ногаи покидали родные степи, навсегда прощались с берегами полноводной Кубани, быстро текущего Бейсуга, своенравного Челбаса. Все они шли к Ее, чтобы, переправившись через нее, повернуть на восток и идти. Идти далеко-далеко на восход солнца в земли, о которых слышали они в преданиях старцев, но сегодня для них совершенно чуждые. Сердца их сжимались оттого, что поворачивались они спиной к могилам предков и покидали их навсегда. Тоска в их сердцах начинала сменяться обидой. Ею и решил воспользоваться самый влиятельный из джамбулуцких вождей – Тав-султан, давний недруг русских. Суворов был бдителен: заговорщик был разоблачен и содержался теперь под крепким караулом. Но подлинный размах заговора был и для нашего героя «непроницаем», ибо восточные люди умеют хранить тайну. 30 июля джамбулуцкие предводители подняли восстание: они перебили русские отряды сторожевого охранения, лишь донские казаки с боем пробились сквозь толпы восставшего народа.

Восстание переросло в междоусобную брань, ибо не все ногайцы отреклись от присяги. В эти дни родич пошел на родича, брат на брата, рубились жестоко, со всем пламенем неистового татарского сердца. Так, в эти два кровавых дня был тяжело ранен в шею верный русским джамбулуцкий вождь Муса-бей, зато Тав-султан бежал из-под караула и ушел за Кубань. Все орды стали поворачивать на юг, прорываясь через Ею и стремясь за черту Кубани, вырезая или сметая со своего пути русские посты. Лишь 31 июня все тот же подполковник И. Ф. Лешкевич с корволантом[496] в 1000 человек сумел отбить атаку крупных сил ногайцев. Это был перелом в ходе кровавых событий: Суворов, останавливая стремление бурного человеческого потока, направил на возмутившихся степняков донские полки и пехоту во главе с полковником Бутырского пехотного полка П. С. Телегиным. 1 августа в урочище Уран-Улгасы рота бутырцев во главе с капитаном Н. И. Скуратовым засела в редуте, защищая брод через реку. Силы атакующих ногайцев во главе с канакаем-мурзой составили от 7000 до 10 000 человек, но, к счастью, у русских были пушки, и они продержались до подхода частей Телегина и Лешкевича: бутырцы и владимирские драгуны одержали полную победу, довершенную донскими казаками. Последних пришлось унимать: никогда не желавший проливать излишнюю кровь человеческую, Суворов 4 августа писал с берега Кагальника А. И. Иловайскому:

«Ваше превосходительство! остановитесь. Полно; все теперь благополучно»[497].

И действительно, как выразился он сам жестко, но выразительно: «канакаевцы почти все перехошены»[498], их предводитель был убит в бою. Через два дня генерал благодарил главного виновника победы – полковника П. С. Телегина:

«Петр Сергеевич! Заглавное дело Вашего высокоблагородия и Николая Ивановича[499], протчих начальников и войск жертвую Богу и Императрице»[500].

Однако радость победы не лишила Суворова остроты духовного зрения: на всем пространстве отступления мятежников царили смерть, нужда и горе. Беглецы в ярости бессилия убивали пленных, резали свой скот и даже убивали своих жен и детей. Уцелевшие скитались в опустошенной степи, становясь легкой добычей голода и беспомощности. В эту минуту он снова доказал, что истинный герой лишь тот, кого природа вооружила не только разящим мечом, но и сострадающим сердцем. Он пишет 11 августа войсковому атаману:

«Милостивый Государь мой! Сколько прислано будет к Вашему Превозходительству от г. полковника Телегина взятых из оставленных без призрения и пропитания на полях гибели подверженных при волновании ногайских орд, малолетних и протчих пленных, Ваше Превозходительство благоволите, приняв, иметь в Черкасске впредь до решения его Светлости Князя Григория Александровича Потемкина по мое о них Его Светлости донесение»[501].

Но какова ирония судьбы, пытливые читатели мои! Этих кровавых событий можно было бы избежать, если бы в те времена депеши доставлялись поспешнее: 2 августа, находясь на марше, Суворов получил ордер от Потемкина о приостановке переселения ногаев и возвращении их в родные кочевья до будущего года! Тут же написал он об этом генерал-майору А. И. Иловайскому, но, едва закончив письмо, вынужден был сделать к нему приписку:

«По окончании сего получил сей час известие о весьма сильных бунтах. Я сию минуту выступаю. Бога ради, елико возможно, Ваше Превозходительство, поспешайте с толикими людьми, сколько ныне при вас в собрании есть, и к Кагальницкой мельнице войска подкрепить и оные спасти» [502].

Дальнейшее нам уже известно. Воистину: хотели как лучше, а получилось…

Увы, одни ошибки порождают другие: во второй половине августа наш герой покинул Ейск и ушел с частью войск к Копылу, в крепости осталась его жена. Через неделю к крепости прорвался из-за Кубани Тав-султан с большим отрядом немирных ногайцев. Три дня защитники Ейска отбивали атаки врага, жизнь их висела на волоске. Наконец 25 августа донские казачьи полки обрушились на осаждавших. Ейск был спасен. Теперь уже сама судьба решала все за полководца: после столь дерзкого набега он сам решил идти в экспедицию за Кубань. В ту самую, на которую в середине июля у него не было охоты[503]. Месяц провел он в Копыле, боролся с эпидемией, косившей наши войска, боролся с преступной ленью местного начальства, боролся с природой и готовил войска к походу. В середине сентября он сам назвал дату будущей атаки в письме к А. И. Иловайскому:

«Паки Ваше Превозходительство прошу предпринятое соединение изполнить непременно при наступлении ночи на 1-е октября, ибо уж здесь все меры приняты…»[504]

Через пять дней по написании этих строк отборные войска Кубанского корпуса выступили в поход.

Никто лучше самого Суворова не расскажет нам об этом предприятии. Обратимся к тексту его рапорта Потемкину:

«Кубанского корпуса легкой отряд войск, выступя 19 сентября от Копыла вверх Кубани <…> 20-го числа в ночи прибыл в урочище Ески Копыл, 25-го числа марш скрытной продолжался в ночах <…> прибыл на 30-е число[505] <…> до урочища Карт-Кешу. Чрез конфидентов слух был пущен закубанским племенам, как и в Суджук-Кале [506], что я отъехал в Полтаву, что войска обращены внутрь России для войны с немцами, что их малая часть следует к Кавказскому корпусу для войны с персами, что строго повелено закубанским племенам ни малейших видов к неудовольствию не подавать, что нагайских татар повелено оставить в покое». [507]

Следом говорится о соединении с частями А. И. Иловайского на марше из Карт-Кешу, а далее:

«…в предположенном осьмом часу, в ночи на 1-е октября, корпус следовал безостановочно от прежнего лагеря двенадцать верст до переправы при урочище Токус-Тобе; сия была наитруднейшая, широтою более семидесят пяти сажен[508], едва не вплавь, противной берег весьма крутой, высокой и толико тверд, что шанцовым инструментом в быстроте движения мало способствовать можно было, артиллерия и тягости подымаемы были на канатах, картузы[509] и патронные веки переносили в руках, в студеной ночи пехота переходила нагая, все сие отправлялось на челе бунтовщиков: колонны поелику переправлялись, шли быстро вперед.

Отошед правым боком Лабы 12 верст на половине чрез топкое место до урочища Кременчик, донское войско под предводительством войскового атамана г. генерал-майора Иловайского, авангардные драгуны в команде г. подполковника и кавалера Лешкевича и резервной баталион гранодер при подполковнике Кропфе на рассвете ударили на бунтовщиков с великою храбростию и в десять часов по полуночи открылась полная победа! Побоище было по обеим сторонам Лабы, в числе показанных убитых <…> сочтены тела почетных мурз и главных нагайских наездников, кочевавших впереди прочих <…> Утружденные войски на месте поражения отдыхали два часа. Не можно было, чтоб от бегущих бунтовщиков в прочие аулы известии тотчас не разнеслись.

В первом часу пополудни войско выступило правым боком Лабы в марш, вперед четырнадцать верст, и с тою же быстротою напало на бегущие джамбулацкие Тав-Солтана и разных поколениев, пробилось за левой бок Лабы до густых лесов, куда далее в глубину Тав-Солтан с прочими ушел, и на вечер одержали паки совершенную над бунтовщиками победу…»[510]

4 октября войска совершили бросок на кочевья султана Мамбета, но тот уже скрылся в лесах, а войска наши после этого последнего усилия повернули назад. [511]

Были взяты трофеи, захвачено «в добычь множество скота, примерно по количеству рогатого до шести тысяч, овец до пятнадцати тысяч, что на них и поделено, и часть оставлена для казны»[512]. Взяты были и пленные от 600 до 700 человек, их также разделили между победителями, но «внушено г. войсковому атаману, что он записывать может годных в казаки»[513]. Наконец, достойна внимания оценка действий войск в этом сложном и кровавом деле:

«Храбрость, стремленной удар и неутомленность донского войска не могу довольно выхвалить перед Вашей Светлостию и Высочайшим троном, как и прочего Ее Императорского Величества подвизавшегося воинства. Сею славою Вашу Светлость всенижайше поздравляю»[514].

И действительно было с чем поздравлять: после этой кровавой сечи в урочище Кременчик в Прикубанье наступила тишина – и наступила надолго. Уцелевшие ногайцы присмирели, а племена Большого Кавказского хребта после такого предметного урока ощутили грозную силу русских войск. Сама того еще не осознавая, Россия вступила на дорогу колониальных войн и присоединений.

В далекой Северной Пальмире были весьма довольны и талантом, и рвением Суворова. Он был удостоен высокой награды, большой настольной золотой медали «на присоединение Крыма». Потемкин в письме от 5 ноября 1784 г. так сообщил об этом полководцу:

«Всемилостивейше пожалованную вам золотую медаль, из числа сделанных на присоединение к Российской империи полуострова Крымского, так как имевшему участие в том деле, сим имею честь препроводить к Вашему превосходительству…»[515]

Но это будет через тринадцать месяцев после побоища на берегах студеной Лабы. А пока что этот год надо было прожить.

Начинался 1784 год, как обычно, массой служебных дел и забот. Усмиренный край не отпускал от себя генерала: надо было следить за ремонтом укреплений, заботиться о прекращении болезней среди солдат, печься о пропитании мирных ногайцев. В середине февраля в крепость Св. Димитрия Ростовского [516] почта из Петербурга доставила важнейшую новость: 2 февраля государыня пожаловала Потемкина чином генерал-фельдмаршала и назначила президентом Военной коллегии. Суворов был искренне рад и не кривил душою, поздравляя своего патрона:

«Великой Императрицею увенчание высоких талантов Вашей Светлости новою степенью меня, Вам наипреданнейшего, в восторге моем ободряет паки принесть Вашей Светлости мое всенижайшее поздравление. Благоволи Боже, чтоб многолетие Вашей славы процветало во вселенной»[517].

Он просто прекрасно понимает, что упрочение положения Потемкина послужит и ему щитом от завистников и клеветников, которых становится все больше по мере роста его известности. С радостью, как отдых от трудной службы на беспокойной границе, принимает Суворов новое назначение – командование Владимирской дивизией. Сдав 10 апреля[518] Кубанский корпус новому командиру, он едет в Москву.

В Белокаменной оказался он 21 апреля, но вот какая странность: остановился он не в своем доме у Никитских ворот, а в особняке генерал-губернатора древней столицы графа З. Г. Чернышова. Почему? Ведь дома его ожидала Варвара Ивановна. В том-то было и дело. Она ждала ребенка, но герой наш теперь не ждал его. В бумагах человека, в те времена чрезвычайно известного, начальника потемкинской канцелярии, умнейшего и проницательнейшего В. С. Попова, сохранилась писанная по-французски помеченная 21 мая суворовская собственноручная записка:

«Мне наставил рога Сырохнев. Поверите ли?»[519]

Старая рана вскрылась вновь и более уже не заживала. Семья его развалилась вторично и окончательно. В истории этой много неясного. Приехав в Москву, Суворов подал прошение прямо в Святейший синод, обвинив супругу в недозволенной связи с секунд-майором И. Е. Сырохневым, автором истории похода Надир-шаха персидского против лезгин. В прошении оскорбленный супруг обещал представить «обличающее ее свидетельство». Но вместо этого умчался в Петербург.

Уже 29 мая был он на берегах Невы. О дальнейших событиях поведал уже знакомый нам И. Турчанинов в письме от 1 июня Потемкину:

«Александр Васильевич Суворов приехал сюда неожидаемо, желая представлен быть Государыне для принесения благодарности за орден[520]. И как здесь ни графа Валентина Платоновича[521], ни Безбородки не было, то он просил Александра Дмитриевича[522] о представлении его. Почему и приказано быть ему к столу. По выходе Государыни к столу по обычаю своему представился он двоекратным земным поклоном и, будучи весьма милостиво принят во время стола разговором, вышед из-за стола, повалился паки в ноги и откланялся. На другой день ездил в Гатчину и, зделав то же самое, уехал сегодня в ночь в Москву. Причину приезда своего объяснил так: видеть Матушку, поблагодарить за все милости и посмотреть дочь свою»[523].

Турчанинов поехал к Суворову, но оказалось, что генерал находится у преосвященного митрополита Гавриила, хорошо известного читателю по эпизоду примирения супругов в Астрахани в 1780 г. Турчанинов отправился к преосвященному:

«Будучи уже там, узнал, что прежнее бешенство в семейных делах его не токмо возобновилось, но и превзошло всякие меры. Володимерской дивизией он весьма доволен и благодарен. Впрочем, кроме семейных огорчений, ни о чем он не говорил и уехал довольный»[524].

Однако «довольство» продолжалось недолго. Так как никаких неопровержимых свидетельств измены Суворов не представил, то и Священный синод предложил ему начать дело о разводе в низшей церковно-судебной инстанции. Как видно, первоначальная ярость утихала, и он сообразил, что марать семейную честь бракоразводным разбирательством в подобного рода суде было бы негоже. Философски заключает он по этому поводу:

«Ныне развод не в моде. Об отрицании брака, думаю, нечего и помышлять»[525].

Приближался срок родов, и наш герой счел за благо перебраться в свое владимирское поместье Ундол. В конце июня он уже живет там и решает обосноваться здесь надолго:

«Я решился все забрать сюда в Ундол из Москвы, то есть тамошнего моего дома: людей, вещи, бриллианты и письма. Чего ради приятель наш Петр Афанасьевич Борщов на подводах, и я его униженно просил долее суток в Москве не мешкать» [526].

Варвара Ивановна родила в августе 4 числа мальчика, нареченного Аркадием, то есть счастливым. И он действительно оказался таковым. Если с супругой своей более знаться Суворов не желал, лишь выплачивал ей ежегодно небольшое содержание, то сына своего признал уже к 1795 г., что видно из благодарственного письма к императрице от 28 сентября 1795 г. Оно было написано в ответ на пожалование ему имения Кобринский ключ в Брест-Литовской губернии:

«Всемилостивейшая Государыня! Великие щедрости Вашего Императорского Величества ко мне изъявляемые, коими и юный сын мой имел щастие быть удостоен…»[527]

Первые десять лет мальчик воспитывался у матери в Москве, в 17951797 гг. жил в семье своей сестры Наташи, ставшей в это время графиней Зубовой, с 1797 г. жил у дяди Д. И. Хвостова. Все эти подробности показывают нам, насколько темны и противоречивы оказались семейные отношения полководца. Сегодня можем мы сказать по этому поводу лишь: «Увы! Бог ему судья».

Всю вторую половину 1784 г. и большую часть 1785 г. провел Суворов в Ундоле. Сохранившаяся переписка рисует нам его вдумчивым и рачительным хозяином – черта, явно унаследованная от отца. В отличие от многих помещиков того времени, он не был привержен барщинному хозяйству и отдавал предпочтение оброку, то есть был склонен к наиболее прогрессивному способу ведения хозяйства. Дело здесь было не в отвлеченной гуманности, а в понимании, как рационально вести хозяйство:

«По настоящим обстоятельствам к удобрению моей экономии московские и рождественские[528] продукты продать, им интересною для меня ценою и сие основательное правило твердо хранить ныне и впредь текущее время»[529].

Так писал Суворов своему управляющему из Ундола. То есть продукты, которые должны были идти на барский обиход, он предпочитает превращать в деньги, необходимые для «удобрения» своих доходов. Из текста этого же письма можно судить, что и в Кончанском крестьяне были на оброке:

«В Новгородских моих деревнях я никогда не бывал. От держания беглых и многого разстройства при трехрублевом оброке бывшие богатые Шуваловские крестьяне[530], слышу (хотя странно), что частию они раззорились <…> Нет ли тут каких злоупотреблений в разных посылках людей на работы?»[531]

Дворовые люди не должны сидеть без дела, так же им в Рождествено выращивать некоторое количество птицы и поросят на господский стол, а ежели он не приедет, «то можно и весь приплод от сего продавать»[532].

Но он не только рачительный в свою пользу хозяин. Он постоянно в курсе состояния дел своих крепостных и, попечительствуя им, поддерживает как их благосостояние, так и мирской сход, общинное самоуправление:

«…На приказные расходы деньги мирские должен выдать особый поверенный мирской, которые он и держит из своих рук, а ходатаю-крестьянину денег никаких не надобно в избежание лихоимства, сопряженного с крестьянским бременем. Земли и пустоши покупать дозволяю всем миром, разверстывая разнообразно цену на богатых и неимущих, скудных и убогих.

В неурожае крестьянину пособлять всем миром заимообразно, без всяких заработок, чиня раскладку на прочие семьи совестно при священнике и с поспешностию. <…>

Ныне повелите суки рубить в местах, определенных по мирскому приговору, и прежде удовольствовать лядиными скудных, а за сим уже достаточных совестным разсмотрением при священнике. Ибо, в случае малейшего налога от имущественных крестьян над скудными, в моем присутствии последует строгое взыскание за неприличность сию и недонос мне на сильных крестьян. Солью торговать моим крестьянам поодиночке незаконно; когда соль покупать, то на это всем миром складываться старшим крестьянам на мирском сборе, сколько на какую семью потребно, и потому на покупку собирать с семей деньги, и как скоро привезена будет соль по наряду подвод от мира, то в те же сутки оную по семьям разделить. Непорядки сокращать мирскими наказаниями, но непорядочного в рекруты отдавать не можно; понеже малолюдствуют от того семьи и страждет крестьянское хозяйство…»[533].

Эти письма принадлежат перу нашего национального военного героя, они рисуют нам его во всей полноте человеческой личности не только как полководца, но и как дворянина-помещика. Они показывают, что забота его о солдатах коренится в заботливости о своих крестьянах. Именно поэтому он и есть образец отца-командира, хорошо знающего и понимающего жизнь простого русского человека. Он выписывает с московского почтамта газеты и ежегодные тома французской «Энциклопедии Дебульон»[534] или же книгу Б. Ле Бовье де Фонтенеля «Беседы о множественности миров»[535], и он же скрупулезно и здраво наставляет своего новгородского управляющего в необходимости поддерживать мирское самоуправление и не утяжелять крестьянского бремени[536]. Ну что тут еще сказать? Суворов настоящий русский человек.

Толкуя о семейной беде нашего героя, прожили мы этот непростой для него 1784 год. В ноябре он был пожалован большой золотой памятной медалью на присоединение Крыма к России. Медаль эту и послание Потемкина, ее сопровождающее, получил он в селе Ундол под Владимиром, за что тут же 22 ноября выспренно благодарил своего начальника и покровителя[537]. Однако настроение Суворова неустойчиво, и одинокие вечера в ундольском барском доме действуют на него угнетающе. Декабрьский ветер, завывая в печных трубах и бросая пригоршни снега в окно кабинета, пробуждает в нем тяжелые и горькие мысли о том, что ему месяц назад исполнилось 55 лет, жизнь его клонится к закату, одиночество сосет его сердце. Одной хозяйственной суетой да крепостным театром не успокоить страждущую душу. И он берет лист почтовой бумаги и изливает все, что накопилось на сердце у него, человеку, который кажется ему в эту минуту самым близким, самым могущим понять его боль, его тяжесть, а может быть, и его одиночество. Он пишет поздравление с Новым годом Потемкину. Пишет его с таким расчетом, чтоб поспело оно в стылый Санкт-Петербург к самому празднику. Чтобы посреди радости и веселий размягчившийся сердцем князь Григорий Александрович прочел его и помог:

«Светлейший Князь Милостивый Государь! С наступающим новым годом Вашу Светлость всенижайше поздравляю»[538].

Начинает он привычно, но тут же сбивается с праздничного тона на просьбу предоставить вакантную должность командующего дивизией вместо оставивших свои посты графа Я. А. Брюса или князя Н. В. Репнина. Однако мысль его скачет, и тут же он почему-то пишет, что купил в праздности 92 души под вексель, что оставил на Кубани экономии более 100 тысяч, что на него пишут пасквили. Но нет, нет – все это мелко, все это не то, что жжет ему сердце. И вот наконец клокочущая в груди лава прорвалась и выплеснулась на бумагу:

«Служу я Милостивый Государь! больше 40 лет и почти 60-ти летний, одно мое желание, чтоб кончить Высочайшую Службу с оружием в руках. Долговременное мое бытие в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей, препроводя мою жизнь в поле, поздно к ним привыкать.

Наука просветила меня в добродетели; я лгу как Эпаминонд, бегаю как Цесарь, постоянен как Тюренн и праводушен как Аристид. Не разумея изгибов лести и ласкательств к моим сверстникам, часто неугоден. Не изменил я моего слова ни одному из неприятелей, был щастлив потому, что я повелевал щастьем.

Успокойте дух невинного пред Вами, в чем я на Страшном Божием суде отвечаю, и пожалуйте мне особую команду… Исторгните меня из праздности, но не мните притом, чтоб я чем, хотя малым, Г[рафом] Иваном Петровичем недоволен был, токмо что в роскоши жить не могу. В чужие краи… тоже праздность…» [539]

Закончив письмо, он, наверное, несколько успокоился: груз с души был снят.

Потемкин должен был понять его настроение, он по достоинству мог оценить галерею героев, начерченную суворовским пером: сам человек образованный, Потемкин знал и ценил их, величайших в военном искусстве. Великий Эпаминонд, открывший метод создания ударного «кулака» на фланге боевого порядка, был всегда открыт и правдив, скромен и добродетелен; Гай Юлий Цезарь превосходил всех быстротой своих маршей и внезапностью ударов; маршал Франции, величайший военачальник XVII столетия виконт А. Тюренн д’Овернь, человек необычайной твердости характера и верности, его противник имперский генералиссимус Монтекукколи, узнав о гибели полководца, воскликнул: «Он делалъ честь человеку»; афинянин Аристид, известнейший полководец и государственный муж, был образцом правдивости и бескорыстия; умирая, он не оставил своим дочерям никакого приданого, ибо потратил все свое состояние на нужды дорогого Отечества, оценившего его только после смерти. Да, герой наш был о себе высокого мнения, ибо брал за образец только величайших из героев.

И хотя, казалось бы, он все высказал в письме Потемкину, но совладать до конца со смятенным состоянием своего духа не смог. Вскоре Суворов покинул опостылевший Ундол и под сочельник оказался в глуши новгородских лесов, под Боровичами, в селе Кончанском. Это был его первый приезд сюда. Тут он и встретил наступающий 1785 год. Если бы дано было ему знать, при каких обстоятельствах через тринадцать лет окажется он в Кончанском снова…

Но и там генерал наш надолго не зажился и уже в феврале покинул его и отправился назад в Ундол[540]. Большую часть года проводит он то здесь, то отъезжает в свое суздальское поместье Кистошь. Везде он деятельный и зоркий хозяин, но деятельность по поместью не может исчерпать всей энергии его. Дух его томится без большого дела, он напоминает о себе Потемкину и, наконец, глухой ноябрьской порой 1785 г. перебирается в Санкт-Петербург. Приняли его здесь милостиво: 16 ноября он приглашен к императорскому столу в Зимний дворец, а через десять дней участвует в ежегодном торжестве по случаю дня Святого великомученика и победоносца Георгия как кавалер ордена 2-й степени. Он сидит за одним столом с Потемкиным, Н. В. Репниным и другими находившимися в тот день в столице генералами и штаб-офицерами, которых Екатерина II отметила георгиевским орденом за их военные дарования и мужество в бою. Сама императрица как учредительница ордена в парадном платье с оранжево-черной орденскою лентой через плечо и золотою ромбовидной звездой Св. Георгия на груди председательствовала за обеденным столом. Быть на таком обеде – высокая честь, и самолюбие Суворова наконец-то было успокоено.

Новый, 1786-й, год он встретил в столице, где обосновался всерьез. С апреля его пять раз приглашали к высочайшему столу в Царском Селе и в Зимнем дворце. Еще 21 ноября 1785 г. указом Военной коллегии, то есть самого князя Потемкина-Таврического, генерал-поручик и кавалер Суворов был переведен в Санкт-Петербургскую дивизию под команду генерал-фельдмаршала графа К. Г. Разумовского. О роде его службы в столице сведениями мы не обладаем. Наступившая осень приносит нашему герою долгожданную, но оттого и приятную перемену: именным высочайшим указом 22 сентября 1786 г. по старшинству Суворов пожалован в генерал-аншефы, то есть он стал «полным» генералом. А в конце октября Потемкин отправился на юг. Вот уже год, как государыня подписала рескрипт, назначавший его там главнокомандующим войсками. Эта мера была принята загодя, если Османская империя решится на войну с Россией. И вот теперь обстановка была такова, что Потемкин поспешил к войскам. И кого же из генерал-аншефов взял он с собой? Конечно, Суворова. Как видно, предстояли большие дела – и настроение улучшилось, страхи и сомнения оставили его. Кибитка катилась себе по подсохшим после осенней распутицы бесконечным верстам российских дорог. Семейные обиды и хозяйственные дрязги последних трех лет остались далеко позади, впереди же ждало интересное и сложное предприятие. Вот и слава Богу, вот и хорошо. Только жаль было оставленную учиться в Смольном монастыре дочь Наташу, любимую Суворочку.

По прибытии к Екатеринославской армии в конце 1786 г. состоит он при 3-й дивизии[541], а 24 марта 1787 г. «князем Потемкиным препоручена в команду Суворову часть войск, к границе польской назначенная»[542]. Если вспомнить, что в те времена весь правый берег Днепра, кроме округа Киева, был польским (и Житомир, и Белая Церковь, и Корсунь, и Умань), то становится ясно, что речь идет о левом береге нижнего Днепра, о Кременчуге, который тогда являлся административным центром потемкинской Новороссии, здесь и группировалась значительная часть войск Екатеринославской армии. Именно здесь должен был в мае 1787 г. по Днепру пролегать путь императрицы из Киева, где находилась она с 29 января по 22 апреля, далее на юг, в края полуденные, в «пламенную Тавриду». Тут-то и было место службы Суворова: он должен был подготовить и в наилучшем виде представить государыне войска, предназначенные в случае войны сразиться с турками и победить.

Сам полководец об этом времени вспоминал, что

«во время высочайшего ее Императорского Величества в 1787 году путешествия в полуденные края находился в Киеве, при ее присутствии, и, как их императорские величества[543] изволили следовать в Таврическую область, я сформировал лагерь между Херсона и Кременчуга, возле 120 верст от оного, при Блакитной…» [544]

Итак, сам он положительно пишет, что был при государыне в Киеве, другие свидетельства указывают, что полководец был и при встрече императрицы в Кременчуге[545], где пробыла она с 30 апреля по 3 мая. Здесь Екатерина II провела смотр кавалерии и пехоты. Ей представлялось любимое детище Потемкина: легкоконные полки – Сумской, Ахтырский, Изюмский, Харьковский, Павлоградский, Мариупольский. Через десять лет предстояло им под теми же именами стать полками гусарскими и обессмертить имя свое в войне с Наполеоном, равно как и во всех последующих, вплоть до Первой мировой. Тогда же увидела императрица полки, в наименовании которых сочеталось имя ее со славой: батальон Екатеринославский гренадерский, Екатеринославский кирасирский, Бугский егерный корпус, которым командовал генерал-майор М. И. Голенищев-Кутузов. Государыня была довольна, доволен был и Потемкин, а значит и Суворов.

После этого смотра поспешил он в лагерь при Блакитной, чтобы здесь встречать императрицу среди вверенных ему войск. О появлении его сохранился рассказ капрала Смоленского драгунского полка С. О. Попадичева:

«Однажды, в прекрасный летний вечер, мы стояли на форпосте; это было перед самым приездом императрицы; кашица на ужин была готова; мы уселись в кружок вечерять – как вдруг к нашему бекету подъехал на казачьей лошади, в сопровождении казака с пикой, просто одетый неизвестный человек, в каске и китильке с нагайкою в руках. Он слез с лошади, отдал ее казаку и, подходя к нам, сказал: “Здравствуйте, ребята!”»[546].

Далее следует рассказ, как неизвестный поел с солдатами каши, поспал часа полтора у костра и, уезжая, велел передать записку Кутузову:

«“На, отдай записку Кутузову и скажи, что Суворов приехал!” – и тут же вскочил на лошадь; мы все встрепенулись! Но покуда одумались, он был уже далеко, продолжая свой путь рысью к форпостам, вверх по реке Бугу. <…> Через три дня сама императрица изволила проезжать мимо нас.

Войска стояли вдоль по дороге в строю, наш полк был с правого фланга, а еще правее нас донские казаки. Государыня ехала в коляске, самым тихим шагом; спереди и сзади сопровождала ее пребольшая свита. Отдав честь саблями, мы кричали ”ура!”. В это же время мы видели, как Суворов, в полной форме, шел пешком с левого боку коляски императрицы и как она изволила подать Суворову свою руку; он поцеловал ее и, продолжая идти и разговаривать, держал все время государыню за руку. Императрица поехала на Блакитную почту…»[547]

Было это уже на обратном пути из Крыма, представлялись полки: Смоленский драгунский, Воронежский, Ольвиопольский, Херсонский, Александровский легкоконные [548]. Наградой за подготовку войск к высочайшему смотру, как писал сам полководец, стала табакерка:

«1787 года июня 11 дня, при возвращении Ея Императорского Величества из полуденного краю – Всемилостивейшим благоволением пожалована табакерка золотая с вензелем Ея Императорского Величества, украшенная бриллиантами»[549].

Государыня уехала, и Суворов последовал за ней и Потемкиным снова в Кременчуг, а оттуда в Полтаву, где 7 июня в присутствии императрицы после осмотра исторического поля сражения состоялись войсковые маневры с примерной атакой. Вскоре Екатерина II отбыла из Полтавы, путь ее лежал через Харьков, Курск и Орел в Москву, а оттуда через Тверь и Новгород в Царское Село. Путешествие, длившееся полгода, закончилось. Меж тем герой наш после полтавских маневров остался на юге, местом его пребывания стал Херсон, а задачей – руководство войсками, разбросанными от Херсона до Кинбурнской крепости, и всемерное наблюдение за турками, имевшими базу в Очакове, на том берегу Днепро-Бугского лимана, за перемещениями их войск между Днепром и Южным Бугом, за их эскадрой, стоявшей на очаковском рейде. Путешествие Екатерины II в Тавриду вызвало дипломатический шторм в Константинополе, тучи сгущались над Босфором, порохом тянуло с Румелийских и Анатолийских берегов Черного моря.

Глава десятая

Гроза разразилась

Пока императрица путешествовала по России, посещала Крым, против нее, а значит и против России, складывалась опаснейшая коалиция. Английское правительство и король Георг III, новый прусский король Фридрих-Вильгельм II, король шведский Густав III решили, что настало время подтолкнуть Османскую империю к войне с Россией. Султан и его визири внутренне никогда не смирялись с аннексией Крымского ханства, их агенты уже второй год провоцировали горцев на атаки кубанской границы, натравливали лезгин на Картли-Кахетинское царство и Ираклия II, подписавшего в 1783 г. Георгиевский трактат о протекторате России над его государством. Это была скрытная, но целенаправленная политика, вполне понятная императрице[550] и Потемкину. Он думал, что приезд Екатерины II вместе с Иосифом II в Крым продемонстрирует русско-австрийский союз, охладит горячие головы в Константинополе. Но получилось наоборот. Послы английский Энсли, французский Шуазель-Гуфье, посланник прусский Диц и даже посол шведский с благословения своих правительств стали активно внушать великому визирю, что поездка императрицы – это дерзкий вызов, это демонстрация презрения и уверенности в бессилии славной Порты Оттоманской. Что надобно немедля покарать дерзкую властительницу русских, возродить былую славу Мехмеда Завоевателя и Сулеймана Кануни, что европейские дворы словом и делом поддержат султана. Доводы эти возбудили воинственность великого визиря Юсуф-паши, и тот вместе с ними воздействовал на состарившегося султана Абдул-Хамида.

В Херсон в эти дни съехались А. А. Безбородко[551], вызванный из Константинополя русский посол Я. И. Булгаков, австрийский посланник Герберт, послы Англии, Франции и Австрии в России Фитцгерберт, Сегюр и Кобенцль соответственно, чтобы обсудить предложения, которые могли бы умиротворить Турцию. В июле русский и австрийский послы вернулись на Босфор. Но все было тщетно: 15 июля (старый стиль) 1787 г. рейс-эфенди (министр иностранных дел) вызвал к себе Я. И. Булгакова и предъявил ультиматум: Россия выводит свои войска из Картли-Кахе-тии и отказывается от любых притязаний на суверенитет над ней; должен быть выдан получивший убежище в России молдавский господарь[552]Маврокордато; необходимо уступить 30 солеварен у Кинбурна; отозвать русских консулов из Ясс[553], Бухареста[554] и Александрии (в Египте), но зато согласиться на назначение турецких консулов в Крым и в русские порты Причерноморья; наконец, разрешить туркам досматривать русские торговые суда в турецких водах[555].

Подобного рода ультиматум был просто несовместим с достоинством России как великой державы. Диван прекрасно понимал это, он просто искал повод для войны. Я. И. Булгаков решительно отверг столь дерзкие домогательства, отказался принять такую ноту, но заявил, что готов проинформировать министерство и государыню. Не дав ему времени получить ответ Царского Села, русского посла снова вызвали 5 августа (старый стиль) и объявили, что Порта «денонсирует все договоры с Россией и требует возвращения Крыма»[556]. Когда Я. И. Булгаков возмущенно отверг эти требования, он был арестован и заключен в Семибашенный замок. Согласно турецким дипломатическим обычаям, это означало разрыв всех дипломатических отношений и преддверие войны. 13 августа (старый стиль) она была официально объявлена, и над воротами Сераля был выставлен султанский бунчук о семи конских хвостах.

В эти трагические дни Суворов находился в Херсоне, откуда руководил вверенными ему войсками и наблюдал за поведением турок в Очакове, поддерживая постоянную переписку с командовавшим в районе Кинбурна генерал-майором И. Г. фон Реком, своим старым боевым товарищем по сражению при Козлуджах. У них в Очакове были свои осведомители из числа армян и греков. 8 августа Суворов рапортовал Потемкину из Херсона, что на границе все спокойно, а сам он собирается в Кинбурн для «лучшего о всем осведомления»[557]. Прошло три дня, и он рапортует о положении дел в Очакове:

«Турецкая флотилия под Очаковым ныне состоит: фрегат около 40 пушек, 3 корабля[558] 60 п[ушечны]х, 6 шебек 10 п[ушечны]х, 6 фелюг 5 п[ушечных], военной бот (прежде наш) 12 п[ушечн]ый, протчих 15 фелюг и мелких тартан 1 п[ушечны]х … Войска полевого было около 3000, более конницы, ныне гораздо уменьшилось; конницы же осталось до 500 албанцев; более уходят, нежели прибывают по притчине, что паша не довольную порцию производит за недостатками» [559].

Через неделю рапортует он, что, по донесениям И. Г. фон Река, в Очакове усиливается боеготовность турецких войск и продолжается укрепление стен крепости, как доносят разведчики и как можно наблюдать с Кинбурнской косы. Сам генерал-майор дал уже своим войскам наставления о бдительности и докладывает, что количество заболевших в Шлиссельбургском пехотном полку, составляющем гарнизон крепости, начинает снижаться, а больные выздоравливают[560].

Когда Суворов писал этот рапорт, война была уже объявлена и глухие слухи об этом уже разносились по приграничью. 20 августа он сообщает Потемкину[561], что уезжает в Кинбурн, так как оттуда уже два дня не поступало информации. В этот самый день турецкая эскадра атаковала в лимане два наших корабля, назначенных ожидать для эскортирования линейные корабли «Владимир» и «Александр», заканчивавшие вооружение в Херсоне. По возвращении 25 августа генерал наш посылает рапорт о бое наших судов с турками:

«…в 4 часа 20-го числа со всех судов турецких началась пальба из пушек и мортир, на что с фрегата “Скорого” и б[о]т[а] “Битюга” ответствовано было ядрами и брандскугелями[562]. Сие сражение продолжалось до шести часов, когда военные наши суда по наступающему ночному времени снялись с якоря и стали выходить из узкого прохода в лиман. Турецкие суда погнались за ними, между тем с обоих сторон производилась беспрерывная пальба. В 7 часов фрегат и бот, допустя турецкия суда подойти на ружейный выстрел, произвели по оным жестокую пальбу из пушек и ружей, ядрами и картечами, отчего многие неприятельские суда, будучи повреждены, все обратились назад…»[563]

То, что турки первыми объявили войну и первыми обнажили оружие, было хорошо для России: формально она стала жертвой нападения, и это обязывало Австрию сдержать данное в союзном трактате обещание и вступить в войну. Но на деле к большой войне Россия была пока не готова: сказывались последствия прошлогоднего неурожая, незавершенность укреплений Херсона, Севастополя и пр., недостаточная подготовленность боевых запасов в арсеналах и продовольственных складов Екатеринославской армии. Потемкин знал все это и был встревожен, кроме того, его трепала лихорадка, а это всегда действовало на дух его угнетающе. Суворов же в событиях 20 августа видел доброе предзнаменование и в своем письме к патрону от 23 августа старался влить в него свой бодрый дух и энергию:

«Вы велики, ваша светлость. Я ясно вижу, как обстоят дела. Будущее управляет настоящим. Ваша Светлость да простит мне мою мечту… Виды красивы здесь, под Херсоном и Кинбурном, но для любителей вахт-парадов; находиться постоянно в обороне. Участники никогда не бывают все хороши, и к тому же они все-таки люди. Это количество рук, само по себе значительное, могло бы быть использовано с большей пользой в другом месте, Тавриде не нужны корабли. Эх! Пусть только варвары там высадятся, и сколько их там будет? Что-то между 5000–9000 человек, при условии, если они употребят все свои морские силы. Но чем больше они проникнут в глубь страны, тем больше их будет порублено; потому что из предосторожности татары, главным образом жители равнины, были однажды обезоружены[564]. На Лимане под Очаковом они имеют 1/4 [своих сил] или около того и в другом месте, под Трапезундом, Варной, Суджуком. Они могли бы иметь и больше, но они не могут обнажить Дарданеллы. Пусть их скорее уничтожат под Очаковом. Если они продержатся, пока не подтянут подкрепления, и если в дальнейшем они будут отважны, то дело будет жаркое и только лучшие из них уцелеют. Вооружение ”Владимира” и ”Александра” запоздает, ”Скорый” и ”Битюг” будут отныне играть ту же роль. Для нашего Севастопольского флота надобны сухопутные войска в количестве от 1200 до 2000 человек; они найдутся под рукой. Если у них будет нехватка продовольствия, то у них зато есть водка, а пока им нужен только хлеб и спартанская похлебка. Там, где прошли варвары, пройдут и наши. По своему влиянию бой от 20 августа является значительным, и смею сказать, что можно было бы послать Обольянинова [565] и Кузнецова[566] к англичанам, чтобы они там командовали[567]. Тогда, тот час же, Очаков окажется блокирован с моря! <…> Мне останется лишь бдительность и быстрота и, Ваша Светлость, тогда предусмотрительность и удача будут руководимы величием души Вашего Сиятельства»[568].

Надеюсь я, что пространность цитируемого письма искуплена будет в глазах терпеливого читателя тем, что окунется он в поток мыслей самого Суворова. То, что «скромно» называет он «мечтой», на самом деле есть план серьезнейшего анализа сложившейся теперь ситуации. Описывая возможный ход развития событий, полководец своим мысленным взором охватывает все пространство Черного моря и Мраморного в придачу, от Дарданелл до Суджук-Кале, исчисляет мобилизационные возможности противника на суше и на море, предрекает неизбежное поражение турок как при вторжении в Крым, так и под Очаковым. Он воздает высочайшую оценку военно-морскому искусству капитанов русских кораблей. И, успокаивая смятенный дух Потемкина, просит его только об одном – о быстроте действий. Характер военного мышления, если хотите, гения Суворова выражен здесь предельно ясно: быть нацеленным с самого начала операции на сокрушение противника и полную победу над ним.

Если письмо к Потемкину выдержано в стиле общего оперативного рассуждения, то данный на следующий день после него, 24 августа, ордер И. Г. фон Реку – это уже не только рассуждение, но и прекрасный образец детализированной диспозиции возможного сражения с турецким десантом, если он осмелится высадиться на Кинбурнской косе и атаковать нашу крепость. Дадим же снова слово Суворову:

«Ваше превосходительство знаете, что мы дирались часто с варварами один против десяти, что вы сами изволили испытать мужеством вашим при Козлуджи. Где бы высадке турецкой на сухой путь ни быть, верьте, что обыкновенная не превзойдет 5000 человек, но ежели от трех частей света их флот на то соберется, то ни один раз никогда он 10 000 полных не достигнет. Козловский полк к вам сближается[569], возрастет ваша пехота к 1500 в поле, за оставлением надлежащего числа протчей в Кинбурне для гарнизона. Вашу полевую пехоту поставьте в паду[570], в приличном местоположении, скрытно. Как их в поле резать – сказано; ежели они на крепость покусятся – будут они в клещах, между ваших двух огней. Вот мое мнение, и сие прибавить к нашему равномыслию на разные обстоятельства <…> Приучите вашу пехоту к быстроте и сильному удару, не теряя огня по пустому. Знайте пастушей час![571] Ордер вашего полевого сражения лутче на два карея. И еще луче, коли можете, с третьим резервным, за двумя в интервале, для крестных огней от артиллерии, резервы внутри кареев, думаю, 8-я доля, но не худо иметь стрелков по 4 в капральстве, коим стрелять без приказу» [572].

Здесь все описано так выразительно и ясно, что и добавить-то нечего. Ясно без слов. Картина будущего возможного боя и его ход уже сложились в уме военачальника, он уверен в том, что с И. Г. фон Реком у них «равно-мыслие», а значит, обеспечена им победа.

Вообще день этот выдался письменный: наш герой рапортовал Потемкину о положении дел в лимане и о мерах по укреплению Кинбурнской крепости, оценка ситуации и подробности чрезвычайно интересны:

«…но как турецкие линейные корабли до Глубокой пройти не могут[573], то можно почесть нашу тамо эскадру против настоящего числа турецкой в безопасности. К Херсону ж и фрегаты их пройти не могут, для [в]стречи ж их легких судов в приличных местах будут батареи, к окопанию которых приступлено. И бывши в Кинбурне, возвратился я сюда. Тамо генерал-майор Рек прибавил гласису, волчьи ямы и [в]место кювета во рву насыпал терновник, как и в других по крепости местах. Турецкая эскадра вовсе была спокойна, предприять ей одной, что знатное, не уповательно, разве с могущим быть впредь подкреплением…»[574]

Последние дни августа были заполнены у него кипучей деятельностью: 25-го занимался Суворов приведением в оборонительное состояние Херсонской крепости[575], 27-го рапортует о готовности греческих горожан Херсона принять участие в обороне города со своим оружием в руках и на своих судах[576]. В этот же день шлет генерал-майору И. Г. фон Реку требование усыпить «скромным поведением» бдительность противника[577], а 30 августа шлет подробный рапорт Потемкину о положении дел в Очакове. Любопытно, что сведения получены были от бывшего фузилера Алексея Сивкова, дезертировавшего в прошлом 1786 г. к туркам в Очаков, «а теперь вышедшего из города и передавшегося донским казакам», стоявшим пикетом на берегу Южного Буга[578]. Самого Сивкова вместе с рапортом препровождает он к князю в Кременчуг.

Наступил сентябрь, а с ним продолжает нарастать опасность, войска в ожидании, нервы натянуты как струны. Потемкин, еще в конце августа прекрасно понимая значимость позиции в Кинбурне, писал государыне:

«Я защитил чем мог Бугскую сторону от впадения. Кинбурн перетянул в себя почти половину сил Херсонских. Со всем тем мудрено ему выдержать, если разумно поступят французы – их руководители <…> Как везде поставлено от меня к защите, то тем и оборонятся. Флоту приказано атаковать, чтоб во что ни стало. От храбрости сих частей зависит спасение» [579].

Но в слабых руках нашего старого знакомца по временам астраханским, «многообещающего» М. И. Войновича, Черноморский флот не мог сыграть той роли, которой ждали от него Потемкин и Суворов. В результате в ночь с 13 на 14 сентября напряженное ожидание разразилось: турецкая эскадра в лимане бомбардировала Кинбурн. Крепость ответила огнем своих орудий, артиллерийская дуэль длилась до рассвета, кинбурнские канониры были удачливы: их огонь накрыл турецкий линейный корабль с 54 пушками, и тот взорвался, поврежден был один турецкий фрегат. Суворов с сарказмом прокомментировал это в письме В. С. Попову:

«Простите шутку. Как взорвало турецкий корабль, вдруг из него оказался в облаках прегордый паша, поклонился Кинбурну и упал стремглав назад»[580].

Полководец подтягивает к Кинбурнской косе Мариупольский и Павлоградский легкоконные полки, явно ожидая десанта[581]. Решает притянуть сюда же и Санкт-Петербургский драгунский полк. Потемкин, ободренный этим успехом, уже 16 сентября пишет императрице о развитии событий у этой «малозначащей» крепости, хвалит И. Г. фон Река и дает очень важную и искреннюю характеристику Суворову:

«Над всеми ими в Херсоне и тут Александр Васильевич Суворов. Надлежит сказать правду: вот человек, который служит и потом, и кровью. Я обрадуюсь случаю, где Бог подает мне его рекомендовать. Каховский в Крыму – полезет на пушку с равной холодностью, как на диван, но нет в нем того активитета (курсив мой. – Примеч. авт.), как в первом. Не думайте, Матушка, что Кинбурн крепость. Тут тесный и скверный замок с ретраншементом весьма легким, то и подумайте, каково трудно держаться там. Тем паче, что с лишком сто верст удален от Херсона»[582].

На эту высокую оценку государыня отозвалась тотчас по получении потемкинской эпистолы:

«Усердие Александра Васильевича Суворова, которое ты так живо описываешь, меня весьма обрадовало. Ты знаешь, что ничем так на меня неможно угодить, как отдавая справедливость трудам, рвению и способности. Хорошо бы для Крыма и Херсона, есть ли бы спасти можно было Кинбурн» [583].

В этом маленьком отрывке важны два обстоятельства. Первое – та теплота, с которой Екатерина II пишет об удовольствии услышать похвалу Суворову из письма Потемкина. Очевидно, что похвала, исходящая столь непосредственно от князя, особенно возвышает в ее глазах того, кого хвалит он. И второе: императрица – женщина и вроде бы не обязана иметь военного образования, но как крупнейший политик с подлинно стратегическим кругозором она чрезвычайно верно оценивает значимость небольшой крепости на краю России в тех огромных политических и военных бурях, которые разразились вокруг нее.

Пока похвалы в адрес Суворова ложатся на писчую бумагу светлейшего адресата, из Очакова греки-перебежчики приносят тревожную весть: паша ждет прибытия турецкой эскадры из Варны, чтобы атаковать и взять Кинбурн[584]. О, как сейчас нужна была бы победа адмирала Войновича над ней, но «о Севастопольском флоте никакого известия нет»[585]. И наша эскадра, стоящая в бухте Глубокой, на лимане, под началом контр-адмирала Н. С. Мордвинова, не проявляет активности. Одна лишь галера «Десна» под начальством отважного мальтийца шевалье Дж. де Ломбарда 14 сентября «атаковала весь турецкий флот до линейных кораблей; бился со всеми судами из пушек и ружей два часа с половиной и, по учинении варварскому флоту знатного вреда, сей герой стоит ныне благополучно под кинбурнскими стенами. Сам и один он ранен в ухо пулею. Поздравляю Вашу Светлость!»[586] – доносит Суворов Потемкину 15-го. В тот же день лейтенант Ломбард вторично атаковал турецкие канонерские лодки и загнал их под защиту турецких линейных кораблей, и снова он действовал один. Герой наш недоволен пассивностью Мордвинова и иронично указывает на это в рапорте Потемкину от 18 сентября, говоря, что о действиях эскадры князь может усмотреть из… рапорта Ломбарда адмиралу, но о храбреце-мальтийце пишет в превосходной степени:

«…и, светлейший князь! о новых лаврах сего редкого героя … мы тому очевидцы»[587].

И тут же в конце письма – сообщение от новой партии греческих перебежчиков о прибытии варненской эскадры. И тональность этого сообщения совсем иная, чем в том отрывке, где речь идет о мужестве Ломбарда:

«Прежде бывшей у Варны флот <…> прибыл от Кучук-Бея и стоит на здешней высоте отсюда милях в четырех. Здесь, светлейший князь! сумневаться не извольте, мы уповаем на милость Божию» [588].

О том, что уповать на нее необходимо, да еще как, становится ясно из рапорта от 21 сентября: по проведенным подсчетам, турки собрали 8 линейных кораблей, 6 фрегатов и шебек, 1 полушебека, 3 больших и 1 малое бомбардирское судно, 25 канонерских лодок, малых судов свыше ста:

«А как по разным известиям, светлейший князь! в сих водах турецких линейных кораблей превосходное число против остающей части, прославил бы себя Севастопольский флот! о нем слуху нет»[589].

Но горе-адмиралу Войновичу в этот момент было не до славы: он не только упустил варненскую эскадру турок, но и попал в свирепейшую бурю, растрепавшую и покалечившую корабли его эскадры. На линейном корабле «Мария Магдалина» были сломаны все три мачты, и штормом его пригнало в Босфор, где и был корабль пленен вместе с экипажем.

Через три дня Потемкин узнал об этой катастрофе и в совершеннейшем упадке духа, мучимый пароксизмом лихорадки, написал отчаянные письма графу Румянцеву и государыне. И граф Задунайский, находившийся в глухой ссоре с Потемкиным, и Екатерина II, не сговариваясь, пишут ему ободряющие письма, желая восстановить его воинственный дух. Успокаивают его и рапорты Суворова об усилении артиллерии Кинбурна, о приводе в Херсон рекрутов, о раздаче войскам заслуженных денег[590], а более всего – об успехах по вооружению эскадры Н. С. Мордвинова:

«Я вчера возвратился из Глубокой, наша эскадра тамо вооружается похвально и трудолюбиво и нежелательно, чтоб турки ушли» [591].

Последнее замечание было особенно важно: значит, генерал уверен в себе, в войсках, в будущей победе.

Писан этот рапорт был 29 сентября из Кинбурна, где Суворов находился с 14-го числа, а уже 30-го турецкая эскадра с полудня до глубокой ночи обстреливала крепость, галеру «Десна», ближние лагеря, в которых стояли войска, но урона причинить турки не смогли. Ночь прошла спокойно. Но утром 1 октября, в самый праздник Покрова Богородицы, – началось. На рассвете турецкий флот открыл жестокую канонаду «по Кинбурнской крепости, галере “Десна” и ближним лагерям»[592]; в 9 часов утра с пяти турецких судов на косе, вверх по лиману, в 12 верстах от Кинбурна, пытались высадиться бывшие запорожцы[593], но их отбили. Это был явно ложный удар, так как на косе, на самом мысу, стали видны турецкие солдаты, перевозимые непрестанно с кораблей. Они с поспешностью рыли окопы, приближаясь к крепости. Наш герой расположил свои части по диспозиции: в 1-й линии – Орловский и Шлиссельбургский пехотные полки, во 2-й – Козловский пехотный полк, к нему примкнут либо составят резерв, когда прибудут, легкий батальон Муромского пехотного полка и два резервных эскадрона Павлоградского и Мариупольского легкоконных полков, донские казачьи полки Орлова, Исаева и Сычева прикрывают фланги 1-й линии. В крепости – две роты шлиссельбуржцев, за крепостью – по одной роте орловцев и козловцев как оперативный резерв. Послан был приказ идти к крепости павлоградцам и мариупольцам, они стояли в 10 верстах к Петербургскому драгунскому полку, но ему надо было пройти 36 верст. Меж тем туркам оставалась до Кинбурна уже одна верста.

Суворов решил начинать сражение. И. Г. фон Рек вышел из крепости с 1-й линией и мужественно атаковал неприятеля, «которой с неменьшию храбростию защищал упорно свои ложементы»[594]. Бой был ожесточенный, атаку поддержали легкоконный резерв и казачьи полки, скоро прибыл и Козловский полк, но турецкий флот приблизился и открыл сильный огонь бомбами, ядрами и картечью. Несмотря на это, пехота наша уже взяла 10 ложементов, когда генерал-майор фон Рек был опасно ранен в ногу, убиты и ранены его штаб-офицеры, предводительствовавшие батальонами, вражеский десант все усиливался, и под его напором наша пехота смешалась, начала отступать и потеряла несколько пушек. Дальше произошло то, что всегда было главным достоинством русского солдата. Предоставим слово самому Суворову:

«Позвольте, светлейший князь, донесть: и в нижнем звании бывают герои. Неприятельское корабельное войско, какого я лутче у них не видал, преследовало наших с полным духом; я бился в передних рядах Шлиссельбургского полку: гранодер Степан Новиков, на которого уже сабля была взнесена в близости моей, обратился на своего противника, умертвил его штыком, другого, за ним следующего, застрелил и, бросясь на третьего, – они побежали назад. Следуя храброму примеру Новикова, часть наших погнались за неприятелем на штыках, особливо военными увещеваниями остановил задние ряды сержант Рыловников, которой потом убит»[595].

Фронт отступивших восстановился, войска возобновили контратаку и отбили несколько ложементов. Было это около 18 часов дня. Эскадра контр-адмирала Мордвинова бездействовала, лишь отчаянный лейтенант Ломбард снова атаковал и согнал несколько вражеских кораблей с позиций. Исправно вела огонь и артиллерия крепости под командой капитана Д. Крупенникова, потопив две канонерские лодки. Меж тем пальба турецкого флота причиняла нашей пехоте большие потери, а турки высаживали новые подкрепления, в этот момент Суворов был легко ранен картечной пулей в левый бок. Турки снова атаковали холодным оружием, и пехота наша отступила в крепость. Тут-то из нее выступили две свежие роты шлиссельбуржцев, резервная рота орловцев, с марша в бой вступил легкий батальон Муромского полка, прибыла, наконец, легкоконная бригада павлоградцев и мариупольцев. Тогда-то отличились донские казаки:

«Орлова полку казак Ефим Турченков, видя турками отвозимую нашу пушку, при ней одного из них сколол и с последуемым за ним казаком Нестором Рекуновым скололи четырех. Казаки сломили варваров. Солнце было низко! Я обновил третий раз сражение» [596].

Теперь в голове шли свежие части из резерва, их поддерживали легкоконные и казаки. На этот раз турки в ложементах держались слабо, и все 15 линий были взяты:

«Уже была ночь, как они из всех выбиты были, опровержены на угол косы, которой мы одержали; тут вдоль нас стреляли из неприятельского флота паче картечами и частью каркасами[597] и пробивали наши фланги. Оставалась узкая стрелка косы до мыса сажен сто, мы бросили неприятеля в воду за его эстакад [598]. Артиллерия наша, руководством капрала Михайлы Борисова, его картечами нещетно перестреляла. Ротмистр Шуханов с легкоконными вел свои атаки по кучам неприятельских трупов, – все орудия у него отбил. Победа совершенная! Поздравляю вашу светлость. Флот неприятельской умолк. Незадолго пред полуночью мы дело кончили, и перед тем я был ранен в левую руку навылет пулею. По объявлению пленных было варваров 5000 отборных морских солдат, из них около 500 спастись могло. В покорности моей 14 их знамен пред вашу светлость представляю»[599].

В Военной галерее Зимнего дворца среди многочисленных портретов славных генералов Отечественной войны 1812 г. один невольно привлекает внимание к себе: изображен на нем казачий генерал, его шевелюра сильно тронута сединой. Он смотрит на нас из-за плеча, его широкая спина ловко обтянута темно-синим мундиром, в правой руке зажата казачья сабля, занесенная для лихого удара. Это Дмитрий Ефимович Кутейников. В сражении при Кинбурне, когда Суворов был ранен в руку, лихой есаул сорвал с себя шейный «галстук» и перетянул им рану. Большая военная судьба предстояла тогда 23-летнему сыну уже покойного походного атамана Войска Донского, через множество боев и сражений с турками и французами провела она его, пока не оказался его портрет в пантеоне русской военной славы. Осененный памятью о Суворове и кинбурнской битве, смотрит он на нас и по сей день из чреды прочих предводителей войск наших в ту достопамятную пору.

Результатом истребления вражеского десанта стал уход 12 октября 1787 г. турецкого флота не только из лимана, но и из пределов видимости. Наступила тишина[600].

Победа была замечательная, но из-за пассивности контр-адмирала Н. С. Мордвинова неполная, что Суворов не преминул отметить в письме к своему начальнику в Екатеринослав от 3 октября:

«Флот наш, Светлейший Князь, из Глубокой вдалеке уже виден. О! коли б он, как баталия была, в ту же ночь показался, дешева б была разделка…»[601]

Зато несколькими строками ниже воздает он хвалу неприятелю:

«Кроме малого числа, все их морские солдаты были на косе против нас, только и тут им мало выигрышу <…> какие же молодцы, Светлейший Князь, с такими еще я не дирался; летят больше на холодное ружье…» [602]

Последняя фраза – это высшая оценка в устах героя, который хорошо знал цену отваге солдата, бросающегося на вражеские штыки. И через неделю после сражения он не может не отдать должного туркам:

«Посмотри, голубчик, нашу адскую баталию на плане! Непонятно человеческим силам, как к тому приступить можно было! А от варваров какая прекрасная операция и какое прекрасное войско…»[603]

Так пишет он В. С. Попову. Между тем весть о победе 15 октября достигла Петербурга, статс-секретарь Екатерины II А. В. Храповицкий в дневнике своем 16 октября отмечает:

«С удовольствием сказывали, что с 30-го Сентября на 1-е Октября отбиты Турки от Кинбурна; Суворов два раза ранен и не хотел перевязываться до конца дела; похвалена храбрость его. Турок побито больше 4000»[604].

Секретарь Потемкина, М. А. Гарновский, сообщал своему патрону в Екатеринослав, что императрица весь день рассказывала каждому из придворных историю сражения[605]. На следующий день в Зимнем дворце были собраны все важнейшие вельможи, иностранные послы. Служилась обедня в присутствии государыни, цесаревича Павла Петровича, великих князей Александра и Константина, великих княжон, послов, важнейшей придворной знати и пр. После обедни граф А. А. Безбородко читал реляцию о победе. После этого был благодарственный молебен, отправленный знатнейшим духовенством, в конце его Петропавловская крепость и Адмиралтейство многократно салютовали своими орудиями. Во время молебна все преклонили колени, включая иностранных послов. Одновременно с этим на Невском проспекте в старой Казанской церкви для горожан также проводился благодарственный молебен. Народу в храме и в его ограде собралось столько, что петербургский губернатор по требованию публики должен был четырежды читать реляцию.

«Народ изъявил радость свою льющимися слезами, принесением похвальных слов воинам нашим и вопросами о числе преданных смерти турок»[606].

На следующий день, 18-го, императрица снова вернулась к волновавшей ее теме и сожалела о ранении полководца:

«Говорено о победе Суворовым, за уборным столом сказано: Александр Васильевич поставил нас вчера на колени, но жаль, что его, старика, ранили» [607].

Высокой оценки наш герой удостоился и в письме Екатерины II к Потемкину, написанном по горячим следам 16 октября:

«Вчерашний день к вечеру привез ко мне подполковник Баур твои письма <…> из коих я усмотрела жаркое и отчаянное дело, от турков предпринятое на Кинбурн. Слава Богу, что оно обратилось так для нас благополучно усердием и храбростию Александра Васильевича Суворова и ему подчиненных войск. Сожалею весьма, что он и храбрый Генерал-Майор Рек ранены»[608].

Тема эта никак не исчезает из ее письма, и страницей ниже Екатерина снова возвращается к ней, рассуждая о том, как наградить полководца. Сначала думает государыня о денежной награде, но тут же появляется другая «вещь», скорее всего, портрет императрицы, «усыпанный» бриллиантами. Но тут же новая награда начинает вытеснять предыдущие:

«Пришло мне было на ум, не послать ли Суворову ленту Андреевскую».

Однако могут обидеться другие генерал-аншефы, произведенные ранее полководца в этот значимый чин:

«Егорья Большого [креста] – еще более консидерации меня удерживают послать»[609]

Вот он, «отвес списочного старшинства», на который так неоднократно негодует в своих письмах герой. Георгиевский же крест 1-го класса удерживает она для другого, для любезного ей адресата, но тот еще не совершил достойного такой награды подвига, так что пусть Суворов пока подождет, а он пусть подаст ей дружеский совет.

Князь не заставил себя ждать и в первом же письме высказал такое свое отношение к Суворову, что не привести его полностью, терпеливый мой читатель, я просто не имею права:

«Кто, матушка, может иметь такую львиную храбрость? Генерал Аншеф, получивший все отличия, какие заслужить можно, на шестидесятом году служит с такой горячностию, как двадцатипятилетний, которому еще надобно сделать свою репутацию. Сия важная победа отвратила от нас те худые следствия, какие бы могли быть, естли б нам была неудача удержать Кинбурн.

Все описав, я ожидаю от правосудия Вашего наградить сего достойного и почтенного старика. Кто больше его заслужил отличность?! Я не хочу делать сравнения, дабы исчислением имян не унизить достоинство Св. Андрея: сколько таких, в коих нет ни веры, ни верности [610]. И сколько таких, в коих ни службы, ни храбрости[611]. Награждение орденом достойного – ордену честь. Я начинаю с себя – отдайте ему мои. Важность его службы мне близко видна…»[612]

9 ноября Александру Васильевичу всемилостивейше за Кинбурнскую баталию был пожалован высший орден Российской империи, учрежденный еще Петром Великим, – орден Святого Апостола Андрея Первозванного[613].

О новой награде Суворов рассказывает любимой дочери Наташе в письме, составленном накануне Рождества 1787 г. Мы приведем из него отрывок, показывающий, как наш герой умеет говорить с девочкой-подростком, сочетая великое и малое:

«Любезная Наташа! Ты меня порадовала письмом от 9 ноября; больше порадуешь, как на тебя наденут белое платье;[614] и того больше, как будем жить вместе <…> Я твоего прежнего письма не читал за недосугом <…> У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцовали, то я с балету вышел – в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов через восемь отпустили с театра в камеру[615]. Я теперь только что поворотился; выездил близ пятисот верст верхом, в шесть дней, а не ночью. Как же весело на Черном море, на Лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерлядки, осетры: пропасть! Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту “За веру и верность” Цалую тебя, Божие благословение с тобою. Отец твой Александр Суворов» [616].

Славный 1787 год был закончен, наступал исполненный трудов 1788-й. Год осады Очакова.

Небольшой южный городок, в котором проживают 30–40 тысяч человек, затерянный на краю степей и Днепровского лимана, при самом выходе из него в Черное море; шоссейная дорога из Николаева в Одессу обходит его стороной. Он затерялся сегодня между этими двумя важнейшими портами северного Причерноморья, где улицы утопают в пыльной зелени тополей и кипарисов; тишина и спокойствие, казалось бы, прописались здесь навсегда. Между тем 240 лет назад взоры всех европейских кабинетов были обращены к турецкой крепости, запиравшей выход из лимана в море. Важнейшие газеты и журналы Лондона, Гамбурга, Парижа, Берлина и Стокгольма сообщали о русской армии Потемкина, идущей степями к Очакову. Было это в мае 1788 г. К этому времени Суворов уже 8 месяцев находился преимущественно в Кинбурне: по приказу своего патрона он «стерег» Очаков. Наблюдение за базой противника и работы по укреплению Кинбурна, косы и берега лимана очень занимали его, но всего времени все-таки не поглощали. Именно потому всегда деятельный ум полководца сам стал искать себе новую задачу, разрешение которой стало доставлять ему творческое удовольствие. Я не оговорился, любезный мой читатель, по глубокому убеждению моему, военное искусство есть особый род творчества, поэтому разработка плана операции сродни написанию симфонии или же многофигурной композиции наподобие «Заседания Государственного совета» И. Е. Репина. Именно такого рода труд занял мысли Суворова в марте 1788 г.

Весна тихо вступала в свои права, близился тот час, когда побережье очистится ото льда и вскроется лиман. Пройдут весенние норд-остовые штормы, и со стороны болгарской Варны появится турецкий флот, сохранивший свои боевые силы со времени октябрьской попытки захватить Кинбурн. И не то что взятие, но даже осада Очакова станут весьма затруднительны. Так не лучше ли, рассуждал наш герой, попытаться захватить Очаков весной, до того, как турецкий флот снарядится и прибудет во всеоружии? Но как это сделать? И тут сама история недавней войны Франции и Испании на стороне американских колонистов подсказала ему решение задачи. Может, приглашение на русскую службу принца Нассау-Зигена сыграло свою роль. А может, все вместе. Итак, в 1781 г. испанцы и французы осадили Гибралтар, взять его со стороны перешейка, соединяющего «скалу» с Испанией, было немыслимо, и тогда решено было блокировать его с моря, канонерскими лодками разрушить часть стены и взять через пролом штурмом. Нассау командовал канонерками, англичане потопили их, выиграв артиллерийскую дуэль. Однако же опыт артиллерийского огня с воды на крепость принц приобрел. Вот почему Суворов и завязал тесные отношения с новоиспеченным контр-адмиралом. Он сам теперь надеялся использовать лиманскую эскадру для артиллерийской атаки на Очаков, который, конечно же, уступал английской твердыне. И надеялся, что принц с его боевым опытом будет ему ценным помощником.

Уже в письме от 9 марта 1788 г. к Потемкину он пишет о радости служить со столь испытанным и мужественным товарищем[617], 17 марта, как можно судить из другого письма к патрону, Суворов либо встретился с Нассау, либо уже был в переписке [618]. Он делает ему широкие «авансы»:

«Не токмо квартира моя в Херсоне, но и все мои дома везде – Ваши»[619].

Более того, ради пользы дела откровенно льстит принцу:

«…дорожу славой иметь счастье служить на одном континенте со столь прославленной особой»[620].

Это было писано в Кинбурне 1 апреля 1788 г., а уже 2-го он начинает письмо к Нассау-Зигену весьма многозначительной фразой:

«Покамест храните в тайне общую нашу задачу, как делаю я здесь»[621].

Задача, которую надо хранить в тайне, – это план штурма, очевидно, сообщенный между 1 марта и 1 апреля. То, что это именно он, следует из предложения узнать у талантливого, но морально неустойчивого инженер-полковника Н. И. Корсакова мнения по некоторым пунктам из прилагаемого письма Суворова к Корсакову, но «не отдавая ему моего письма», а если уж иначе никак нельзя, «можете Вы его [письмо] ему передать через моего офицера, но не на прямую»[622]. Что это, право, за тайны мадридского двора такие? Но, как видно, ответ крайне необходим, ибо завершает письмо поистине «потрясающая» фраза:

«Полезно также узнать, какого он[623] о сем будет мнения, и дать мне знать. Простите мою смелость и откровенность»[624].

Что же это за секрет такой, который надо таить от всех? Это видно из текста «сокровенного» письма Суворова Корсакову:

«…Каких вы мыслей об Очакове? Осмелюсь просить у Вас совета, как у инженера, – хоть из одного любопытства. Будем прямы и откровенны, и да останется все между нами, порукой в том моя честь»[625].

После такого вступления можно ожидать сообщения какой-то страшной государственной тайны. Однако на деле все гораздо прозаичнее:

«Посему, и только посему, предположите, что вы не видите еще наших войск со стороны степи, а с моря не будет нам препятствий и мы начнем на плоскодонных судах. Не посеешь – не пожнешь, так ли?

1. Расстояние; 2. расчет времени; 3. Березань; 4. батарея Гассана; 5. местность открытая, настильным огнем стенку нетолстую на берегу у самой воды обстрелять… случиться может, что против ожиданий наших пожар в крепости не разгорится; 6. Как пробьем брешь – сразу на штурм. На стены идите открыто: а) направо; б) налево; в) кое-кого по улицам и в дома, да опасно – часть солдат со стен спустить; 7. подступы к крепости сильно минированы. Возможно, что и вся крепость также. Можно на воздух взлететь. 8. Прочие предосторожности?

В ожидании Вашего мнения целую Вас. А. С…»[626].

Когда читаешь вдумчиво эти строки, то постепенно понимаешь, что в сердцевине военного творчества Суворова лежат два, казалось бы, несовместимых начала: пылкое воображение и приправленный многолетним опытом точный расчет. Недаром же в первых двух пунктах вопросника стоят величины чисто математические – расстояние и расчет времени. Все остальное – эмпирическая практика, то есть почерпнутая из большого боевого опыта. И вот надо же, из двух несовместимостей, прямо противоположных, по закону диалектики рождается чистейший синтез и… костяк плана штурма налицо. Осталось только наполнить его численным содержанием, и если удача будет с нами, то и победа достанется нам. Очень милая концовка: Суворов на правах старого друга семьи, знающего адресата с детства[627], целует его. Вполне по-соседски и по-семейному.

Ради тесного сотрудничества в следующем письме принцу наш полководец не жалеет «сахару»:

«Ваше Высочество! Сладко мне писать Вам. С большим удовольствием получил и прочел Ваше письмо от 4-го. Наши намерения совершенно согласны, как будто мы сговорились. Да и как не быть мне согласным с особою, чьи знания велики, а заслуги высоки» [628].

Зря утверждает раз от разу Суворов, что он невинен в сложной науке общежительского политеса. Он изучил ее вполне и, когда находил нужным, умел ею пользоваться. Таков был он, XVIII век: на устах прославление добродетели невинности, а на практике умение жить. В оправдание моему герою скажу: необходимость приспосабливаться к принятым правилам игры восторга у него не вызывала, и по мере приобретения всероссийской славы все плотнее натягивал он на себя личину солдата-простака, пока не срослась она намертво с его человеческим лицом и не избавила его от необходимости говорить и писать не то, что на сердце.

Однако время уходило не только на переписку: Суворов с нетерпением ожидал, когда в Херсоне изготовят 70 гребных канонерных лодок и шлюпок для Нассау и его гребной флотилии, которую и собирался он использовать для артиллерийской атаки Очакова. Также ожидалось прибытие знаменитого американского корсара Джона Поля Джонса, прославившегося отчаянными атаками на английские торговые корабли и британское побережье во время войны колонистов против Англии. Екатерина II пригласила отважного моряка, служившего теперь во французском флоте, контр-адмиралом на русский флот, и он отправился в штаб Екатеринославской армии принимать корабельную часть Лиманской эскадры. Можно было надеяться, что и он поддержит суворовский план и тогда дело пойдет еще быстрее. Надеяться можно было на многое, но неплохо бы было вовремя сообщить свой план Потемкину. Но тут герой наш допустил ошибку: опасаясь противодействия контр-адмирала Н. С. Мордвинова, он столь засекретил разработку плана, что Потемкин узнал о нем неожиданно для себя, да еще и из третьих рук. Князь, как видно, был этим обстоятельством весьма недоволен, и Суворову в письме от 18 апреля, в котором изложил он структуру задуманного, пришлось начинать прямо-таки с извинений:

«Светлейший Князь, Милостивый государь!

Вашей Светлости признаюсь, это моя система! План у меня больше недели, п[ринц] Нассау вчера у меня взял и на другой пошли сутки. План был у меня; я требовал его мыслей глухо; он мне на письме тож почти сказал»[629].

Лишь после такого вступления полководец начинает излагать суть дела, причем как за себя, так и за принца, при этом ссылаясь на его флотский авторитет:

«После первого огня он [630] заворачивает вторую линию (но чтоб Алексиано[631] зависел от него). От берегу на полверсты опровергает набережную слабейшую Кинбурнскую стену[632], первая линия парабольными выстрелами его протектует; как лутче меня матрос, он вам, милостивому государю, лутче то опишет. К брешам транспорты мои: «а» – вправо, «в» – влево, на стены и пушки, «с» – внутрь города. Тут и верный кош[633]. Для транспортов п[ринц] Нассау необходимо ждет запорожских лодок, до того остается под Вяземской, вдруг выкажется под Очаковом. Основанием – вид Кинбурна оборонительной; слабо по пункту, ежели действие не наступательное; руки развязаны, надлежит предварить басурманский флот! Вот только, светлейший князь. Поручая себя милостивым повелениям вашей светлости, остаюсь с глубочайшим почтением…»[634]

К счастью, Потемкин бывал обидчив, но не злопамятен, а потому в письме от 29 апреля он не ругает Суворова, но объясняет, почему не может с ним согласиться:

«Я на всякую тебе пользу руки развязываю, но касательно Очакова попытка неудачная, тем паче может быть вредна, что уже теперь начинается общих сил действие… Очаков непременно взять должно. Я все употреблю, надеясь на Бога, чтобы достался он дешево»[635].

Таким образом, первый пункт сомнений князя – не велики ли будут потери при такой атаке? Второй пункт чисто технического характера – расстояние, выбранное для артподготовки, то есть тот же, что и у Суворова в письме к Н. И. Корсакову:

«Ты мне говорил, что хорошо бы пока флот не пришел, и кто знает, может быть он тогда окажется, как только подступим. Позиция судов на плане в 250 саженях; это далеко для бреши» [636].

Как видим, здесь назван и третий пункт сомнений – не поздно ли начинать, а вдруг турки тут и придут? Чего точно нет в резонах Потемкина, так это зависти:

«…верь мне, что нахожу свою славу и в твоей… все тебе подам способы»[637].

В этом же письме Потемкин набрасывает перед Суворовым план всей кампании: после взятия Очакова Суворов с отборными войсками составит авангард Екатеринославской армии и двинется к Измаилу, куда будет приведена и Лиманская эскадра. А посему главное – подождать прихода князя к Очакову.

Однако же были обстоятельства, которые заставили Потемкина притормозить выдвижение армии к засевшему, подобно занозе в боку, на его пути к большим победам Очакову. На западных рубежах империи стала собираться военная непогода, тучи стремительно сгущались, и сквозь них начали тускло проблескивать молнии. Англия, Пруссия и Швеция не унимались. Им было мало того, что они провоцировали султана на войну; теперь, пользуясь тем, что армии России разворачивались на юг, Пруссия стала примеряться к Речи Посполитой, а через нее и к русским Остзейским губерниям. Шведский король Густав III, подталкиваемый британским премьером Питтом-младшим, стал приготовляться к войне за возвращение юго-восточной Финляндии, Карелии, а там и чем черт не шутит…

Ситуация менялась просто на глазах: впору было не Балтийский флот посылать снова в Средиземное море, как о том подумывала государыня осенью-зимой с 1787 г. на 1788 г., а готовить флот к боям на самом Балтийском море и в Финском заливе. Все это вместе замедляло приход армии к Очакову, но не могло замедлить появление у берегов его турецкого флота. Суворов в предвидении будущих столкновений с первых чисел июня занимается учением в лагерях и в поле на Кинбурнском полуострове[638], советует Нассау сосредоточить обучение егерей на стрельбе боевыми патронами в цель, а так как это весьма затратно, то просит купить и выдать на них олова на свой счет в 50 рублей и более[639]. Проявляя заботу о здоровье солдат, не забывает он указать принцу на необходимость спешно лудить котлы для приготовления пищи егерям и снова предлагает взять деньги из своих экстраординарных сумм[640]. Жизнь русского солдата дороже для него любых, в том числе и своих, денег. Посреди всех этих забот и застает его появление турецкого флота.

В рапорте, посланном 20 мая 1788 г. Потемкину из Кинбурна, он сообщал:

«Вчера пополудни в 3-м часу слышна была в море, к стороне Гаджибея, пушечная пальба, очень часто и более пятисот выстрелов, продолжалась оная полчаса <…>

В 8 часов пополуночи оказался в море турецкий флот в числе 52-х судов: четыре линейных корабля, два бомбарда, четыре галеры. В 9 часов прибыло к нам 22 судна. Против Тендров, отсюда верстах в 30-ти, стали на якорь 10 линейных кораблей, 10 фрегатов и 16 других судов, всех 36. Галеры, бомбарды, шибеки и канонерские шлюпки, всех 38 судов, входят в лиман, курс их передовых распрострился за Очаков. Как они еще в ходу, то завтра вашей светлости пришлю план»[641].

Тотчас же он дублирует рапорт письмом к Нассау, стиль его более живописный:

«Когда я окончил письмо, бусурманский флот явился величественно в числе 52 судов. Из них многие уже стоят на якоре под Очаковым <…> Вашей Светлости необходимо выслать ко мне опытного морского офицера, чтобы давать Вам сведения во всякое время, так как Сакен уходит отсюда. Я предполагаю, если только старый Капитан-паша находится на флоте, то не пройдет и суток, как он нападет на нас <…> Пока обнимаю Вас, принц. Да увенчает Вас Господь лаврами»[642].

Тогда же просит он кошевого атамана верного запорожского войска С. И. Белого прислать три лодки с казаками, а 22-го просит его же прислать уже к Нассау 15 запорожских лодок [643].

Меж тем 20-го на глазах у Суворова и его солдат в лимане разыгрался первый бой русских моряков с турками. Нассау за несколько дней до того прислал капитан-лейтенанта Рейнгольда Сакена для несения сторожевой службы на дубель-шлюпке с двумя малыми судами, волонтера графа Р. де Дама. 19-го принц велел им возвращаться в Глубокую пристань, где стояла гребная флотилия. Граф де Дама ушел в ночь, а Сакен задержался и покинул пост утром. Далее произошло то, что сообщает 21-го полководец в рапорте Потемкину:

«Вчера в полдень дупель-шлюбка под командою г. Сакена отправилась отсюда в ее эскадру к Глубокой. Канонерные суда, учиня по ней до 10 выстрелов, препровождали ее с огнем в числе 30 и заходили в устье Буга, откуда их половина возвратилась. Примечено по дыму, что одно из сих канонерных судов якобы взорвало на воздух»[644].

На деле же ситуация была гораздо драматичнее, но Суворов просто не мог видеть со своего поста подробности: 13 турецких судов окружили дубель-шлюпку, Сакен успел отправить лодку с 9 матросами с документами вперед к флотилии, а сам вступил в бой с противником. Вскоре положение стало безвыходным, тогда мужественный офицер приказал оставшимся матросам спасаться вплавь, а сам, спустившись в кают-камеру, не мешкая, ибо турки уже совершили абордаж, выстрелил в бочонок с порохом и взорвал судно. При взрыве погиб он сам и неприятельская канонерка со всем ее экипажем. Дым от двойного взрыва и видел Суворов.

Одновременно с этим несчастьем возникло и другое, гораздо более существенное. Потемкин фактически отстранил контр-адмирала Н. С. Мордвинова от командования Лиманской эскадрой, но при этом бригаду парусных кораблей отнял у капитана бригадирского ранга П. П. Алексиано и передал ее Джону Полю Джонсу. Этот славный сын Шотландии во время войны американских колонистов за независимость перешел на их сторону, стал корсарским капитаном, наводил страх на англичан, потом перешел во французский флот и там продолжил воевать с Англией. В 1788 г. императрица Екатерина II пригласила его на русскую службу. Считая, что кашу маслом не испортишь, государыня сразу же пожаловала его чином контр-адмирала. По сей причине Джонс и получал теперь бригаду парусных кораблей. Но этим до глубины души был оскорблен Алексиано. Он еще в 1769 г., в начале Архипелагской экспедиции, горя желанием освободить Элладу от османского гнета, поступил волонтером на эскадру адмирала Г. А. Спиридова. С отличием сражался при Хиосе и Чесме, в походах на Бейрут и Яффу. Мужественный моряк приготовил свои корабли к схватке с турками, и вот теперь, накануне выступления, у него отнимают команду. Алексиано посчитал, что задета честь его, и решил подать в отставку. В знак солидарности обязались так же поступить и все офицеры-греки, служившие на Черноморском флоте. Допустить этого было никак нельзя.

И вот Суворов как старший воинский начальник, отвечающий за оборону Херсон-Кинбурнского боевого района, берется за перо, и 25 мая на бумагу ложатся строки, ставшие одним из его лучших писем. Судите сами о стиле и гражданских чувствах нашего героя:

«Батюшка мой друг Панаиоти Павлович! Помилуйте, что вы предпринимаете, заклинаю вас сим днем Нашего Спасителя, грядущего судить живых и мертвых, вы Ему отвечать будете! Вы только процветаете, лавры Ваши ныне завянуть не могут. Я уступал судьбе, Россия службою моею питалась, Вашею питатца будет, по критическим обстоятельствам достоинствами Вашими Вы вечно прославитесь. Из рога изобилия высочайшего престола изтекут Вам милости выше Вашего ожидания. Светлейший Князь его покровительством уважит Ваши заслуги. Будьте с Адмиралом[645] на образ консулей, которые древле их честь жертвовали чести Рима… Кончите толь важную экспедицию, обстоятельства подвержены переменам, кампания начинается, в продолжении оной много Вам времени соорудить Ваши мысли; здравой разсудок не дозволяет решиться стремглав и дать своим страстям над собою область.

Теперь храброго и честного человека долг избавить Кинбурн предосуждения, поразить неверных и увенчатца победами.

Вашего Высокородия истинный друг и покорнейший слуга.

А. Суворов» [646].

Письмо удивительное, здесь нет ни грамма «сахара», коим пересыпаны письма к Нассау в марте-апреле. Высшая риторика апеллирует к долгу христианина перед лицом Божиим, а трезвые доводы опытности в делах житейских рассчитывают на то, что дружеское прощание в конце письма особенно будет лестно адресату тем, что прославленный полководец, генерал-аншеф, андреевский кавалер называет себя его истинным другом. Суворов великолепен в письме этом и как стилист, и как знаток душ человеческих!

Судя по всему, послание возымело действие, ибо через сутки Алексиано писал Потемкину:

«С самого того времени, как я имел счастие принять Россию за свое отечество, никогда я ни от чего не отказывался и прихотей не оказывал. Критические обстоятельства[647], в которых мы находимся, и любовь общего блага меня решили. Я остаюсь, но чувствую обиду»[648].

Суворов одновременно с написанием письма, а может быть, и сутками ранее встретился с Дж. П. Джонсом:

«Здесь вчера с Пауль Жонсом увиделись мы, как столетние знакомцы»[649].

Об этой встрече есть свидетельство и де Рибаса от 24 мая:

«Александр Васильевич принял вчера Поль Джонса с распростертыми руками. Доверие, дружба установлены как с одной, так и с другой стороны. Генерал Суворов написал сейчас и Алексиано письмо, копию которого прилагаю»[650].

Как видим, тайны из своего послания к обиженному капитану полководец делать не стал. Но одновременно отправил послание ко всем трем морским предводителям, воздействуя на их чувство долга и ответственности:

«Принц, господа Флагманы, Вам вызволять меня из затруднений, в кои Вы меня ввергли, тяжко мне, страшусь потерять столь драгоценные мне милости Князя. Действуйте как знаете, укрепите меня и укрепитесь сами, я в отчаянии. Немедля задержите курьера, сговоритесь и с Рибасом»[651].

Примечательно, что О. М. де Рибас указан в тексте как ответственное начальствующее лицо. Возможно, уже тогда подразумевалось, что он доверенный представитель Суворова. Таким образом, генерал наш ненавязчиво, но твердо исполняет главную заповедь высшего начальника: сплачивать помощников своих и вести их всех вместе к выполнению общей цели в предстоящей операции.

Эти последние дни мая переполнены волнением и тревогой: он в огромном беспокойстве о безопасности Кинбурна и прямо пишет об этом 31 мая Дж. П. Джонсу, указывая на важность этой позиции:

«Две эскадры – хорошо, но Вам известно, что в нынешних обстоятельствах главное – Кинбурн, тут – дело без недомолвок, тут – наша цель и наша первая забота. Допускаю, что сухопутная армия близится, в ожидании которой мне нечем отвечать противнику![652] Сказанного довольно, я солдат, а моряком сроду не был» [653].

Эти мысли высказал он в тот же день и в письме к Нассау, прося его прислать несколько кораблей из отряда Дж. П. Джонса для прикрытия Кинбурна от возможного артобстрела турецкой эскадры или от высадки десанта. А так как принц не хотел этого, ссылаясь на опасность разделять флот накануне генерального сражения, Суворов указывал, и весьма основательно, что в день возможной атаки турок на Кинбурн ветер может перемениться и помешать оказанию помощи, если принц наконец-то захочет это сделать. Вот почему надо прислать корабли сейчас[654]. Увы, адмиралы были непреклонны.

И вот посреди сих треволнений он находит урывками время, чтобы написать и отправить два письма любимой дочери. Возможно, предощущение военной опасности обостряет отцовские чувства:

«Любезная Суворочка, здравствуй!

Кланяйся от меня всем сестрицам[655] <…> Недосуг много писать: около нас 100 корабликов; иной такой большой, как Смольный. Я на них смотрю и купаюсь в Черном море с солдатами. Вода очень студена и так солона, что барашков можно солить. Коли буря, то нас выбрасывает волнами на берег…»[656]

Это было написано 29 мая, а 2 июня новое письмо:

«Голубушка Суворочка, цалую тебя! Ты меня еще потешила письмом от 30 апреля <…> Коли Бог даст, будем живы, здоровы и увидимся. Рад я с тобою говорить о старых и новых героях, лишь научи меня, чтоб я им последовал. <…> Уж теперь-то, Наташа, какой же у них по ночам в Очакове вой, – собачки поют волками, коровы лают, кошки блеют, козы ревут! Я сплю на косе, она так далеко в море, в лиман [ушла], как гуляю, слышно, что они говорят: они там около нас, очень много, на таких превеликих лодках, – шесты большие, к облакам, полотны на них на версту; видно, как табак курят; песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух, – красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие, как камера, где ты спишь с сестрицами.

Божие благословение с тобою! Отец твой Александр Суворов»[657].

Достойно внимания то, как он пытается сочетать рассказ о природе с картинами военных будней, при этом стараясь писать таким языком, который будет понятен девочке, к счастью, не имеющей представления, что такое война. А она отсчитывала последние сутки перед схваткой двух флотов в лимане.

Турецкий капудан-паша был старый морской волк, хорошо помнивший страшный разгром султанского флота в Чесменской бухте, когда он чудом остался жив. Поэтому Гассан-паша не был сторонником войны. Но повеление султана надо выполнять. Прибыв к Очакову и убедившись в малочисленности Лиманской эскадры русских, он решил атаковать ее. В 4 часа утра 7 июня турки начали свой маневр вдоль очаковского берега к правому флангу наших кораблей, пользуясь попутным зюйд-остом. О положении русских в этот момент Суворов донес Потемкину, наблюдая за развитием событий из Кинбурна:

«Парусная и гребная эскадры стоят на полтора пушечных выстрела от турецкой части флота под Очаковом. Ветер зюйд-ост препятствует к дальнейшим операциям. На стрелке Кинбурнской косы учереждена наша батарея на двенадцать орудиев.

Генерал Александр Суворов» [658].

Был боевой горячий час, и подписываться, как обычно, «Вашей Светлости всенижайший слуга» просто некогда. Около 7 часов утра весь турецкий гребной флот в числе 36 судов пошел в атаку. На правом фланге завязалось сражение, длившееся до полуночи. Благодаря точным и решительным распоряжениям Нассау-Зигена, доказавшего, что он не зря носит на своем белом мундире контр-адмиральское шитье, наш гребной флот одержал победу почти без потерь, а турецкие гребные суда в полном беспорядке устремились к очаковскому берегу, где стояли главные силы турецкого флота, не принимавшие участия в сражении. Переменившийся ветер не дал возможности преследовать отступающего неприятеля до конца, но и без того их потери были значительны: два судна были подорваны нашим артиллерийским огнем, одно от него сгорело, а девятнадцать были повреждены.

На следующий день 8 июня полководец наш писал Потемкину:

«Вашу Светлость нижайше поздравляю с победою на лимане над старым турецким великим адмиралом»[659].

И тут же сообщал о значимости возведенной им батареи:

«В соображение мужества ее императорского величества морских сил, с нашей стороны, на Кинбурнской стрелке совершена батарея с тринадцатью орудиями: на косе – при ней один баталион <…> С помощию всемогущего Бога сколько можно, не будем давать золотого моста неверным» [660].

Через два дня он доносил Потемкину о возведении другой, «к ней крестной». Он сам с подручными войсками находился на этих батареях. У Потемкина возникли опасения: батареи были расположены на том самом месте, где кипел бой 1 октября и где были зарыты в песок сотни турецких тел, поэтому теперь при жаре трупы разлагались и заражали воздух, которым дышат солдаты. Князь требовал уничтожить батареи, а Суворов настаивал на их сохранении, предвидя дальнейшее развитие событий. Потемкин согласился, и через неделю Суворов оказался совершенно прав. А пока что и он, и морские начальники не покладая рук готовились к продолжению сражений с турками на водах лимана. Один только контр-адмирал Войнович не прилагал никаких усилий, чтобы наконец появиться в море:

«Севастопольский флот спесив, неделя сряду был ему наиспособнейший ветер без перемены. Судите, коли б Бог дал! После… Здешний почти хуже Чесмы: кроме нас, Войнович их не выпустит. Пожалуйте, жгите тотчас эти письмы: у вас всегда хоровод трутней»[661].

Так писал он В. С. Попову. Какое счастье, что почтеннейший Василий Степанович не последовал тогда совету мнительного генерала. Письмо это было отправлено 14 июня, а 17-го Гассан-паша начал новую атаку русской эскадры.

Несмотря на численный перевес неприятеля, русские корабли и канонерки встретили противника прицельным и сосредоточенным огнем. Когда один из турецких линейных кораблей взорвался, на остальных началась паника и все они бросились под прикрытие крепостной артиллерии Очакова. Один капудан-паша промедлил с отступлением и оказался окружен русскими галерами. Не желая попасть в плен, он спустился в шлюпку и на ней благополучно достиг берега. Суворов, наблюдавший все это с батареи, тут же отправил своему патрону записку:

«Ура! Светлейший Князь. У нас шебека 18-пушечная. Корабль 60-пушечный не палит. Адмиральский 70-пуш[ечный] спустил свой флаг. Наши на нем»[662].

Флагманский корабль был отбуксирован к берегу и сожжен. Другой 64-пушечный корабль был взорван.

С наступлением ночи Гассан-паша посчитал, что потери слишком велики: мало того что он потерял несколько линейных кораблей и массу гребных судов, в довершение всего на адмиральском корабле русские взяли его капудан-пашинский флаг. Это был позор для его седин, равно как и для чести флота султана. Адмирал решил уходить и отдал приказ отвести эскадру из лимана. Он был уверен, что ночная темнота скроет этот маневр от глаз русских. Но Суворов и его артиллеристы в батареях Кинбурнской косы были начеку. На следующий день генерал послал Потемкину короткую записку:

«Виктория… мой любезный шер! 6 кораблей» [663].

Через сутки он написал уже короткий рапорт:

«Вчерашняя принца Нассау решимая геройственная игра дозволяет мне, вашей светлости, мое донесение ныне сокращенно дополнить. Ночь была темна; в 10 часов по полудни неверные их фарватером сближались против блокфорта. Командир квартермистр Полетаев, под дирекциею майора Крупеникова, ударили в их густоту. Я послал уведомить героя[664] и потом еще два раза. Воздвигся непрестанной крик: «Экбер алла-я-алла»[665]; раны от блокфорта были очевидны. В полночь оказалось сияние луны; неверные расширили колонну и курс остановили. Наши ядра пробивали оба борта, достигали до противного берега, и на разсвете увидели мы еще более ста утопающих. Пальба наша продолжалась горизонтально с наилучшим успехом, они были безответны. В 5 часов утра оказался принц Нассау и с невероятным стремлением сжал бусурман, прислал мне сказать, что выстрелы наши достают его суда. Темнота спасла их два корабля и два фрегата легче на ходу, но раненые. Провидение, руководством принца Нассау, всеми протчими жертвовало. Вашей Светлости отправил я в Херсон пленными последней баталии 875. Прежней – 680»[666].

Общие потери капудан-паши составили около 15 различных судов, 6000 человек убитыми, утонувшими и ранеными и 1800 человек пленными. Наши потери не превысили 190 человек. Из пленных турецких матросов 74 грека и армянина изъявили желание служить в русском флоте [667].

Победа, как плащ, покрыла собою изъязвленное страстями душевное перенапряжение Суворова, изматывающее его в предыдущие дни. Ему все время представлялось, что морские начальники «не торопятся» атаковать турок ни до, ни после боя 7 июня, а он и его солдаты могут подвергнуться смертельной опасности. Сказать это прямо Нассау он не мог и потому начинал письмо к нему с похвал, а потом уже переходил к важной для себя теме:

«Вы действуете, любезный Принц, с тою благородной искренностью, коя свойственна только великим душам <…> Будь Кинбурн в безопасности, я, конечно, мог бы поручиться, что отражу все попытки высадки, но ежели в будущем турки получат морем сильные подкрепления, что впрочем, мало вероятно, – не поручусь ни за что…»[668]

Так пишет он 3 июня, до сражения. А вот что написал наш генерал 9 июня, после боя, сперва благодаря Нассау:

«Батарея на косе, называемая блокфорт… да, мой Принц, если бы Вы постоянно угрожали противнику, ее бы, пожалуй, было нам достаточно. Ее занимают два баталиона, что поделаешь, мы люди сухопутные, без парусов. На полдороге от Черного моря до Кинбурна есть кое-какие овраги, где можно укрыться и передвигаться ползком, только не очень-то удобно там циркулировать, понеже немало осталось в земле трупов…»[669]

Известно, что смрад от разложившихся тел был такой, что солдаты нередко падали в обморок, поэтому, как указывалось выше, Потемкин требовал ликвидировать батареи. В приведенной цитате письма важна скрытая мысль: «В огне сражения нам на суше так же смертельно опасно, как и вам на судах, но никто же из нас не жалуется». Снова он развивает эту тему на следующий день:

«Ваш левый фланг опирается на редуты с пехотой и пушками[670], 4 орудия крупного калибра, благодаря Горацию, будут служить значительно более полезной цели. Сегодня ночью мы их вроем в землю посредине косы. Вы меня понимаете.

Поздравляю Вас, дорогой Принц. Уже сияют в будущем следствия Вашей победы, пусть я и никудышный моряк, но сие внятно и мне. Старый Гассан вполне прикрыт своей крепостью [671]. О, как бы желал я быть с Вами на абордаже»[672].

Мысль о хоть какой-то помощи от моряков не оставляет Суворова. И 14 июня пишет он в вежливой форме, но настойчиво:

«Дорогой Принц! Большое спасибо Вашему Высочеству и их превосходительствам флагманам[673]; у нас все спокойно <…> Коли прислали бы Вы мне 6 запорожских лодок и в их числе корсара или корсаров, храбрых партизан, то-то была бы блокфорту удача…»[674]

Но если в письмах к Нассау-Зигену открыто говорить он не может, то в обширном письме О. М. де Рибасу, которому абсолютно доверяет, в письме, писанном в это же время (12–14 июня), наш герой дает волю сжигавшим его страстям. Он объявляет главными своими врагами Н. И. Корсакова, которого именует «С» и «Сэр Политик», а равно и Джона Поля Джонса:

«Касательно батареи на 4 орудия и 40 солдат я здесь знать не знал, хотя я и сам солдат бранд-вахта, и со мной следовало бы посоветоваться первым. Вы уж не мальчик и поймете причину. Три персоны тут ролю играли: 1. ах, ура-патриот, меня затмил; Сэр Политик и Поль Джонс – двое последних на вершине блаженства, противно доблести и приличиям так и сыплют наградами за грядущие услуги. Не могу же я во всем ошибаться; либо Поль Джонс у Сэра Политика на поводу идет, либо он сам мошенник, а может статься и оба. Поль Джонс бредил здесь батареей на косе, до сего времени исполнить сие не было возможно, ничего не решено, дыры латаем спустя рукава: а Полю Джонсу и на руку – оборона. Причина – с какой ему стати обжигать себе нос, он пишет мне про батарею словно министр[675] <…> Таков-то Поль Джонс; таковы же Чесменский, Войнович[676]. Чего им еще надобно? Коли по прихоти их не сбывается, сразу грозят отставкой. Не везде же одни Виллары. <…> Поль Джонс страшится варваров, служба наша ему внове, делать ничего не желает, а посему батарея – повод для проволочек или для того, чтобы сказать на мой счет, что я ничего делать не желаю. Вот тайна англо-американца, у коего вместо Отечества – собственное его благополучие…»[677]

О том, как Суворов был несправедлив в этом письме, как он ошибался, свидетельствует сам Джон Поль Джонс. Карьера его в России не задалась, и проведя три года без особых занятий, ибо после Лимана он был вынужден вернуться в Петербург, американец с сожалением о потраченном зря времени покинул русские берега. Теплую память сердца сохранил он лишь об одном русском человеке – о Суворове. Он писал, что великодушие полководца «равняется его простоте. Его кошелек открыт для всякого – одинаково достойного или недостойного человека – и он так прост, что его может обойти[678] всякий»[679]. Это важное суждение о нашем герое извлек из забвения замечательный исследователь эпистолярного наследия великого полководца Вячеслав Сергеевич Лопатин, который по вполне понятным обстоятельствам вынужден был «затиснуть» эти строки в 1986 г. в петит примечаний. Мы же открыто помещаем их здесь, считая, что они не уменьшают славы Суворова в сравнении с его собственным сиюминутным мнением о Дж. П. Джонсе. Время все расставляет по своим местам. А историк должен любить не только свою Родину, но и историческую правду. Тем более что сам герой в других же строках этого обширного письма дает и ему (письму), и себе откровенную оценку:

«Это мое зубоскальство, хотя и против моей воли. Но я достаточно тверд, чтобы ничего не утаивать. Впредь не давайте себя так ловко обманывать. Устроимся заново на прежних основаниях, от коих ныне нет и следа, а сие не на пользу службе <…> Я же как был – искренний, открытый, поздно уж мне переменяться. Противодействуйте врагу, этого достаточно. Да что там? Разве через 6 дней армия наша не будет под Очаковым[680] и флот их с суши и с лимана не обхватит? Что тогда варварам делать? Самое лучшее для них – крейсировать вдоль берегов Тавриды и тянуть время, как здесь, да вовсе не так удачно. Вот вся слава Князю и возвратитца! Будем молить Провидение о его процветании. Кончаю, не перечитываю, не переписываю…» [681]

Это письмо, что называется, из настежь открытого сердца, и пишется оно, повторюсь, человеку, которому Суворов так доверяет, что позднее другие письма к нему начинает словами «Мой интимный друг…». Нервозность, обида, чувства, обостренные большой ответственностью и большой опасностью, пристрастность, подозрительность и вдруг – по-детски ясное признание простоты и открытости своей души, которая так устала от того, что к точной цели невозможно идти прямо и ясно, а обязательно надо перебираться через завалы чужих обид и честолюбий. Поэтому-то он и видит во всех завистников и эгоистов, а одного лишь себя ощущает прямым слугой Отечества. Он уже один раз писал обо всем этом 27 мая рассудительному В. С. Попову:

«Ежели слушать общих прихотей, то у меня ближе всех моя подмосковная… Кинбурн же деревня барона Фон Розена. Мы не французы, мы русские, я не наемник…»[682]

Как видно, много наболело у него за эти две недели, раз он разразился теперь таким письмом де Рибасу. И раз он не наемник, раз он русский, то и пишет так и о том, что для него важно, нимало не стесняясь того, что его адресат – сын испанца и ирландки, рожденный в Неаполе. Ибо раз он служит России 16 лет и «ломает» уже вторую войну против турок, то он свой, а со своими говорят откровенно:

«Ежели Вы мне не пишете, и я Вам писать не буду. Позабудем об общем деле, станем думать о самих себе – в этом вся добродетель светского человека <…> Воздвигнут Вам гробницу над бездной ничтожества с громкой надписью “Здесь лежит великий” – не знаю кто. Но прежде такой славной смерти взбеситесь, пишите глупости, и Вы увидите, что это принесет более пользы государству, нежели все красоты себялюбия[683]. Коли Вас уже нет в здешнем мире, пусть явится ко мне Ваша тень. А коли Вы еще тут, следуйте даймону[684] Сократа…»[685]

Далее идут бесконечные сетования по поводу блокфорта на косе да обвинения Джонса. Что же поделать: Суворов сначала – генерал, болеющий о своем, о военном, а уже потом – человек, наделенный литературным даром, прорывающимся у него наружу, как лава из жерла вулкана, в минуту высочайшего душевного волнения. Дорогой мой терпеливейший читатель, мы наконец расстаемся с этим «многострадальным» письмом к де Рибасу. Мимо него нельзя было пройти, его нельзя было не разобрать, ибо, по моему скромному разумению, именно оно позволяет услышать голос живого Суворова. Не бронзового памятника великому воителю, но живого, страстного, страдающего, язвительного, простодушного, откровенного человека. То есть именно того, кто и должен быть нам в первую очередь интересен и дорог.

Через три дня после написания этого письма, как мы помним, сражение в лимане возобновилось. И в ночь на 18 июня пушки блокфорта, того самого, пререкания из-за которого испортили герою так много крови, пустили на дно шесть кораблей противника. И победа, как плащ, покрыла собой все. Забыты обиды, подозрения, неудовольствия: 20 июня Суворов пишет Нассау, «ругая» его за слишком сухо написанную реляцию о сражении:

«Есть ли что грандиознее сего?[686] Россия еще никогда не выигрывала такого боя, Вы – ее слава! Оранский дом не в счет, а Морицу Вы соперник. Я не придираюсь, я говорю правду…»[687]

Это очень высокая похвала в устах такого знатока военного искусства, как Суворов: он ставит Нассау-Зигена на одну ступеньку с его знаменитым предком, реформатором военного дела и отличным полководцем Иоганном Морицем Нассау-Зигеном. По прошествии шести дней он дает высокую оценку «изруганному» им Полю Джонсу:

«У турок храбрость без удержу, да ни осторожности, ни умения. Поль Джонс, храбрый моряк, прибыл, когда уже садились за стол, не знал, по какому случаю пир, верно, думал тут найти англичан. Узнав сотрапезников, он отомстит, если его хоть мало-мальски проняло[688]…» [689]

Пишет это Суворов все тому же де Рибасу, а значит, пишет то, что думает, не притворяется. Перед нами совсем другой человек: пламень битвы и радость победы смыли с его души накипь обид и переживаний, и она засверкала в своей первозданной чистоте.

Глава одиннадцатая

Война входит в зенит

Все было хорошо. Блестящая победа в Лимане, казалось бы, открывала ворота Очакова. Во всяком случае, Потемкину так казалось, когда 19 июня писал он Суворову:

«Мой друг сердешный, любезный друг! Лодки бьют корабли, и пушки заграждают течение рек. Христос посреди нас. Боже дай мне тебя найтить в Очакове. Попытайся с ними переговорить, обещай моим именем цельность имения, жен и детей… Прости, друг сердешный, я без ума от радости. Всем благодарность и солдатам скажите…»[690]

Суворов вторит ему, отвечая 20 июня:

«У нас все еще виват, то и простите простоту <…> Вашей Светлости высокие милости ко мне и нам изобилуют в двух Ваших письмах после побед. Целую Ваши любезные командирские руки! <…> Божья судьба выше нашей воли. Прежде Очаков не наш, разбит флот. Ныне не наш, слепни стригут киль; горд; знает одного Вас, падет пред Ваши ноги… Слезы в моих глазах от утехи. Вспамятуйте, при спросе, последнее слово Мазарини: s'il est heureux? [691]»[692]

Последняя фраза означала: «Повелевайте счастьем: немедля явитесь под стены Очакова».

В Лимане было еще не вполне спокойно, отдельные неприятельские суда старались пройти к Очакову, но блокфорт обстреливал их, турки потеряли сгоревшими три судна[693]. Правда, Войнович и Севастопольская эскадра так и не появились, но зато в Очакове все было охвачено беспокойством. Полководец доносил, что из крепости вышло до 2000 подвод с женщинами и имуществом под прикрытием кавалерии, а значит, эвакуируют мирное население[694]. Прошло два дня, и 1 июля Нассау своими гребными судами истребил блокированные под Очаковым остатки турецкого флота, было уничтожено 2 фрегата и 8 других судов. В радости наш герой пророчит принцу:

«С радостью предвижу Вашу следующую победу на Дарданеллах, судьба ведет вас туда скорыми шагами. Сотворите в Византии ту же картину, что создали вы в Oc[zakow], на глазах нашего славного начальника, да хранит его навеки Бог…» [695]

А уже 5 июля Екатеринославская армия подошла к Очакову. Все было просто отлично.

Между тем на севере разразилась гроза. День 26 июня принес две противоположные вести:

«Приехал курьер с победою на Лимане, 17-го Июня. Капитан-паша атакован и разбит нашею гребною флотилиею; <…> Получено известие, что 21 Июня Шведы заняли предместие Нейшлота и осаждают замок. Произошли разные безпокойства; командирован Лейб-Гренадерский полк. Грейгу велено ссадить войска с транспортных судов, но не с кораблей, атаковать флот неприятельской и после победы итти к Карлскроне[696]. Прекрестились, подписывая сей Указ <…> Поедут в город для ободрения жителей и, при надобности, выйдут с Гвардией при Осиновой роще»[697].

Загоралась новая война. При этом за спиной задиристого короля Густава III вполне определенно маячили мачты английского флота и знамена полков прусской армии. К англо-прусскому альянсу примкнула Голландия, где только что на прусских штыках вновь утвердился штатгальтер Вильгельм, изгнанный в 1787 г. партией «патриотов». Потемкин, приближаясь к Очакову, понимал, что политически он ступает по тонкому льду: один неверный шаг в причерноморских степях – и политическая ферментация на Западе стремительно перерастет в военную кристаллизацию на Балтийском море и у наших западных границ. Он постоянно просил императрицу информировать его о состоянии дел на севере. В дневнике А. В. Храповицкого 17 июля появилась весьма многозначительная запись о словах Екатерины II:

«Кн. Потемкин-Таврический очень безпокоится здешними делами со Шведами, у него и без них много забот, и для его успокоения сего же дня курьер с ответом посылается»[698].

Суворов на своем посту знать этих подробностей не мог, в его ушах еще звучали апрельские строки из письма Потемкина о скором взятии Очакова и быстром движении на Измаил, к устью Дуная. Ему казалось, что раз армия наша уже у стен Очакова, то, значит, пора. Тем более что 10–14 июня патрон требовал от него совершить с косы поиск к устью Березани[699], чтобы заложить батарею ниже очаковских садов, то есть охватить крепость с запада. Но мнение князя об использовании полководца и его войск 15 июля 1788 г. изменилось, и он дал им другое назначение. Об исполнении нового приказа наш герой донес уже 16-го с борта яхты, готовясь покинуть Кинбурн:

«…ваша Светлость изволили назначить при осаде к Очакову вести мне оную[700] от левого фланга армии, к чему назначены на здешнюю сторону полк Фанагорийский гранодерский, баталион гранодер Фишеров и еще составить один из рот гранодерских Орловского и Шлиссельбургского полков – я имел честь получить, по которому в точности касающееся исполнение поспешу сделать»[701].

Через несколько часов он уже доносил:

«Сего числа пополуночи в 7 часов в повеленный поход на флотилии и лодках верного коша выступил…»[702]

Уже 17 июля 1-й Фанагорийский гренадерский, Фишера и составленный из гренадерских рот орловцев и шлиссельбуржцев батальоны «расположились на левом крыле бугских егерских баталионов; при них котлы и шанцевый инструмент. Другой фанагорийский баталион, с его шанцевым инструментом, и все солдатские палатки, за противным норда ветром, еще с Кинбурнской стороны ожидаются»[703]. 20 июля 2-й батальон фанагорийцев с косы прибыл и занял свое место[704]. Из рапорта следовало, что всего в четырех батальонах было налицо 2356 солдат и офицеров[705].

В эти же самые дни начались осадные работы: решено было закладывать параллели, вести от них вперед траншеи, заложить второй пояс параллелей, установить батареи и начать пробный артобстрел. Об этом легко написать, но из-за каменистого сухого грунта гораздо труднее сделать. Кроме того, надо выбрать точно место для батарей, и рекогносцировка под огнем очаковской артиллерии оказывалась подлинно смертельно опасной. Так, переводчик походной канцелярии Потемкина Р. М. Цебриков 25 июля записал в своем дневнике:

«В сумерках приехал Светлейший; привезли одного раненого из наших егеров и офицеров, и что всех более удивило, то что это был губернатор <…> Синельников, который ядром ранен в пах, в самом опасном месте <…> Губернатор же стоял в сем действии[706] позади князя шага на два»[707].

На следующий день Потемкин ходил пешком «к батареям, велел пустить в город несколько бомб и сделать несколько выстрелов, и воротился обратно пеший же…»[708] Как мы видим, «скучать» под Очаковым никому не приходилось. Но деятельной натуре Суворова такого «рассеяния», как говорилось в XVIII столетии, было мало, она жаждала большего. И 27 июля это большее случилось.

В два часа дня турецкий отряд совершил вылазку и атаковал посты бугских казаков. Суворов, наблюдавший за тем, как турки теснят их, послал казакам помощь, турки ввели подкрепления, генерал ответил тем же – завязалась кровавая схватка. В самый разгар боя герой наш был ранен пулей в шею и был вынужден покинуть поле схватки, начавшей без него, в неловких руках генерал-поручика Ю. Б. Бибинова, превращаться в резню. Наши отступили, понеся большие потери. Все тот же Цебриков отметил:

«Все иностранные офицеры, бывшие в сем сражении зрителями, удивлялись неустрашимости наших солдат, от коих слышали, когда возвращались в свой стан окровавленные и ранами покрытые: “Мы-де, солдаты, очень стояли крепко, некому нами было командовать”…»[709]

Потемкин, потрясенный таким оборотом дела, тут же послал полководцу запрос о происшедшем:

«Солдаты не так дешевы, чтобы ими жертвовать по пустякам. К тому же мне странно, что вы в присутствии моем делаете движения без моего приказания пехотою и конницею. Ни за что потеряно бесценных людей столько, что их бы довольно было и для всего Очакова. Извольте меня уведомить, что у вас происходить будет, а не так, что ниже прислали мне сказать о движении вперед»[710].

Страдая от раны физически, а от неудачи нравственно, Суворов замедлил с ответом и лишь на следующий день, 28-го, прислал рапорт о происшедшем:

«Вчера пополудни в 2 часа из Очакова выехали конных до 50-ти турков, открывая путь своей пехоте, которая следовала скрытно лощинами числом до 500. Бугские казаки при господине полковнике Скаржинском, конных до 60-ти, пехотных до 100, три раза сражались, выбивая неверных из своих пунктов, но не могли стоять. Извещен я был от его, господина Скаржинского. Толь нужной случай в наглом покушении неверных решил меня поспешить 93 ч[еловека] стрелков Фанагорийского полку к прогнанию, которые немедленно, атаковав их сильным огнем, сбили; к чему и Фишера баталион при господине генерал-майоре Загряжском последовал. Наши люди так сражались, что удержать их невозможно было, хотя я посылал, во-первых, донского казака Аксения Познышева, во-вторых, вахмистра Михайлу Тищенка, в-третьих, секунд-майора Куриса и, наконец, господина полковника Скаржинского. Турки из крепости умножались и весьма поспешно, было уже их до 3000 пехоты, все они обратились на стрелков и Фишера баталион. Тут я ранен и оставил их в лутчем состоянии. После приспел и Фанагорийский баталион при полковнике Сытине, чего ради я господину генерал-порутчику и кавалеру Бибикову приказал подаватца назад. Другие два баталиона поставлены были от лагеря в 1-й версте. По прибытии моем в лагерь посланы еще от меня секунд-майор Курис и разные ординарцы с приказанием возвратитца назад. Неверные были сбиты и начали отходить. По сведениям от господина генерал-майора Загряжского, баталионных командиров и господина полковника Скаржинского, турков убито от трехсот до пятисот, ранено гораздо более того числа. Наших убито: Фанагорийского гренадерского полку – подпоручиков 2, прапорщик один, гранодер 108; ранено: капитанов 2, подпоручиков 1, гранодер 130. Фишера баталиону раненых: секунд-майор Макеев, капитан 1, подпоручик один, гранодер 70; убитых: подпорутчик один, гранодер 30; бугских казаков убитых 12, раненых 4» [711].

Ожидая этого рапорта и остро переживая большие потери[712], Потемкин в нетерпении шлет нашему генералу новый и весьма суровый ордер:

«Будучи в неведении о причинах и предмете вчерашнего происшествия, желаю я узнать, с каким предположением ваше высокопревосходительство поступили на оное, не донеся мне ни о чем во все продолжение дела, не сообща намерений ваших, прилежащих к вам начальников, и устремясь без артиллерии противу неприятеля, пользовавшегося всеми местными выгодами. Я требую, чтоб ваше высокопревосходительство немедленно меня о сем уведомили и изъяснили бы мне обстоятельно все подробности сего дела»[713].

Увы, второй рапорт был еще более кратким, чем первый, и уж точно не обстоятельным:

«…имею честь донести, что причина вчерашнего происшествия была предметом защиты бугских казаков, по извещению господина полковника Скаржинского, так как неверные, вошед в пункты наши, стремились сбить пикеты; к дальнему своему усилению, артиллерия тут не была, по одним видам малого отряда и подкрепления. О начале, как и о продолжении дела, чрез пикетных казаков вашу светлость уведомлено было; начальник, прилежащий к здешней стороне, сам здесь при происшествии дела находился. Обстоятельства Вашей Светлости я донес сего же числа, и произошло медление в нескором доставлении оного от слабости здоровья моего» [714].

В этих двух рапортах Суворова действительно много неясного и требующего разъяснения не только для Потемкина. Во-первых, бугские казаки первыми подверглись атаке турок и в соотношении 1:4, схватывались казаки с противником трижды, а потери у них – всего 12 убитых и 4 раненых. Этого как-то мало при троекратном «сцеплении» с противником, превосходящим по количеству в 4 раза. При этом большая часть казаков была пешая, а следовательно, если бы даже казаки (во что верить не хочется) побежали, то должны были бы понести в любом случае гораздо большие потери. Во-вторых, непонятно, почему было нарушено первейшее правило, о котором Суворов пишет в эти месяцы 1787–1788 гг. неоднократно: пехота атаковала без артиллерии, тогда как он постоянно требует обратного и всегда подчеркивает, что пушки ведут по туркам «крестный» огонь от углов каре, а пехота преимущественно работает штыком[715]. Здесь атаки ведутся с точностью до наоборот, то есть пехота атакует без артиллерии неприятеля, превосходящего ее по количеству в 3–4 раза. Отсюда и столь великие потери в пехоте, то есть без сдерживания нашей картечью турецкая пехота, действуя холодным клинковым оружием и ведя прицельный огонь, в чем всегда было ее превосходство, постоянно добирается как пулями, так и ятаганами до наших гренадеров. В-третьих, полководец совершенно не объяснил, на каком этапе он оказался в гуще схватки, командуя ее ходом, а это сразу же пролило бы свет на многое. Ведь сначала он пишет о трехкратной посылке к войскам с приказом их удержать, при этом указывая, что гренадерский батальон Фишера уже участвовал в бою, а ниже, говоря о своем ранении в гуще боя, оставляет стрелков и батальон Фишера «в лутчем состоянии», то есть он находился в их рядах. Почему не стал отводить, будучи ранен легко, как он сам пишет, это понятно: турок было уже слишком много, нужны были свежие части для прикрытия отступления, иначе бы наших солдат могли просто перерезать, потому и явился Фанагорийский батальон Сытина. Почему покинул поле боя, тоже ясно: рана в шее сильно кровоточила, нуждалась в срочном медицинском вмешательстве. О том, что она легкая, стало ясно лишь после осмотра, а не в момент ранения.

Неясно четвертое темное обстоятельство: почему сразу же после отдачи приказа гренадерам Фишера не послал за артиллерией, которая была неподалеку, в резерве у генерал-поручика А. Н. Самойлова, племянника Потемкина. Очевидно, понадеялся, что тот проявит инициативу, а он оказался пассивен. Во всяком случае, князю о пассивности А. Н. Самойлова официально рапортовать не стал, возможно, не желая, чтобы говорили, что сваливает с больной головы на здоровую, а может быть, не рискуя хотя бы косвенно компрометировать близкого родственника своего патрона. Признался в «наличии» А. Н. Самойлова только в частном письме от 10–12 августа, и все тому же де Рибасу[716], которому по-прежнему писал все откровенно.

В поисках ответа на первые три вопроса можно только гадать, ибо документов, проливающих на них свет, у нас нет. Если же рассуждать логически, то небольшие потери бугских казаков можно объяснить только тем, что Суворов сразу же послал фанагорийских стрелков на выручку, а точнее, использовал стычку на аванпостах, чтобы преподать туркам кровавый урок. Он ведь сам по горячим следам в первом рапорте написал:

«Толь нужной (курсив мой. – Примеч. авт.) случай в наглом покушении неверных решил меня поспешить» [717].

К чему «поспешить»? Если отогнать турок и вернуть казакам их «пункты», то фанагорийцы эту задачу выполнили: «немедленно атаковав их сильным огнем сбили»[718]. Но этого ему показалось мало, и он послал гренадерский батальон Фишера, послал генерал-майора И. А. Загряжского, чтобы тот, очевидно, принял общую команду над всеми: казаками, стрелками, гренадерами. Вот тут-то и турки стали наращивать силы, стычка на пикетах стремительно превратилась в разведку боем – шармицель, как пишет Потемкин. Суворов, очевидно, почувствовал опасность ее разрастания и трижды посылал приказ отвести войска, но, может быть, малые чины двух первых ординарцев и тот факт, что И. О. Курис хоть и был секунд-майором, но заведовал его канцелярией, то есть строевым офицером не был, не оказали нужного воздействия. Тогда четвертым был послан полковник Скоржинский. Последнее вообще странно, ибо если его казаки не выходили из боя, то и ему рядом с генерал-аншефом делать было нечего. В противном случае надо полагать, что казаки либо быстро потеряли аванпосты и оказались за боевой линией, либо полководец сам отвел их, прикрыв фанагорийскими стрелками. Предположить же, что Скоржинский оставил своих сражающихся людей, а сам находился при командующем левым флангом Суворове, просто немыслимо. Но зато, исходя из предположения, что стычка на аванпостах произошла быстро и не в три приема, как можно понять из рапорта полководца, а на трех пунктах одновременно, можно понять и почему у казаков убито всего 12 и ранено 4 человека. Из второго же предположения становится понятно, почему полковник Скоржинский теперь находился при Суворове. Второй вопрос (об артиллерии) объясняется просто: как видно из рапорта Потемкину от 20 июля, среди подчиненных нашему герою частей артиллерии просто нет [719].

Ответ на третий вопрос кроется, как представляется нам, в том, что Суворов никак не объясняет, когда появился генерал-поручик Ю. Б. Бибиков. Во всяком случае, он упоминается в рапорте лишь после указания на ранение и появление гренадеров полковника П. П. Сытина. При этом полководец отмечает, что, отъезжая в лагерь, «оставил их[720] в лутчем порядке»[721]. Значит, Ю. Б. Бибиков был прислан им, чтобы как старший в чине возглавить отступление назад в лагерь. При этом еще два батальона были выдвинуты на версту вперед от лагеря для поддержки выводимых из боя войск на случай, если турки «сядут им на плечи». Это сделано грамотно и обличает высокий профессионализм Суворова.

В чем же тогда его ошибка (а она имела место быть, раз войска понесли большие потери)? Думается, что он недооценил неприятеля, его мужественность и воинственность, способность к быстрому наращиванию удара и умению пользоваться складками местности, хотя последнее было ему хорошо известно по многолетнему предшествующему боевому опыту. Возможно, полководец посчитал, что гарнизон внутренне морально ослаб после поражения флота капудан-паши, произошедшего у него на глазах, после появления Екатеринославской армии перед Очаковым и из-за ощущения своей брошенности, раз флот ушел. Конечно, мы лишь рассуждаем логически, то есть предполагаем, не более. Очевидным является только одно – слабость Ю. Б. Бибикова как командира, заменившего Суворова на последнем этапе боя. Но тут часть вины лежит и на нашем герое: ведь сам собой генерал-поручик появиться среди сражающихся войск не мог. Прислать же его мог только сам генерал-аншеф. Почему? Это-то как раз понятно: другого старшего в чине под руками просто не было, а экзаменовать его на воинские способности было некогда. Однако же отдадим должное Суворову: он никоим образом не сваливает на Ю. Б. Бибикова вину, поэтому так «глухо» упоминает о его участии в бою, которым, судя по тексту, сам руководил с момента неудачной посылки полковника Скоржинского. Очевидно, видя, что его приказы не исполняются, а выводить войска надо, он сам отправился к ним, чтобы воздействовать своим авторитетом.

В рапорте о том, что произошло в боевых порядках, писать он не стал, но через две недели, 10–12 августа, в большом письме к де Рибасу Суворов очень нервно и очень подробно описал, что творилось. Он ругательски ругает графа Дама за то, что тот, забыв субординацию, пытался подавать ему, генерал-аншефу, советы, как руководить боем, и только мешал:

«Проклятые волонтеры, самый проклятый – Дама, словно мне равный. Хоть бы и Князь. Титул предков ничто, коли не доблестью заработан. <…> (коли не в нашей службе, с радостью уступлю место Нассау – иностранцу, а иначе – ни за что, хоть бы даже и в одном был со мною чине. Ежели нужно, скажите об этом Графу Браницкому[722]; пусть бы даже был он Герцогом и Пэром Франции, ни ему не уступлю, ни Ангальту[723], ни другим, ежели будут со мной в одной службе). Сопливец Дама, друг его, возомнил, что мне равен, подходит и кричит мне: ”Сударь!”…»[724]

Прервемся. Чтобы понять причину возмущения Суворова, надо учитывать, что Р. де Дама было всего 23 года и чин его был обер-офицер во французской армии, а в русской он вообще был волонтером, то есть без чина. И хотя он вращался в круге знатных иностранцев, собравшихся в ставке Потемкина, и был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. за взятие капудан-пашинского флага, это не давало ему никакого права столь фамильярно обращаться к заслуженному полководцу, да еще на поле боя, перед лицом подчиненных. Суворов, человек (как читатели, очевидно, уже поняли) очень нервный и болезненно мнительный, был таким обращением просто взбешен:

«…берется в полный голос распоряжаца, русские слышат язык французский словно от играющего свою роль актера, а меж тем я, командующий, ни на мгновение ни единого слова, кроме его приказов, услышать не могу. Я в бешенство пришел. Думали, что я в тылу, а я принужден был команды давать чрез младших чинов [725], и потому Фишера упустил, который дошел уже до края бездны, а как достал я его, он уже был там…»[726]

Однако же эта последняя фраза говорит о том, что истинное положение дел было не таким, как описанное в рапорте. Появился другой иностранный волонтер, а там и третий, они безумно раздражали полководца, это чувствуется в следующих фразах письма де Рибасу:

«…(говорю Вам, пусть Князь о сем думает, как хочет, я же все сие видел. В другой раз, коли так придется, выгоню их, да и наших, кнутом, ибо за исход боя я отвечаю, а ежели им угодно, так я их саблей)»[727].

А после этого крика души Суворов описал, как его ранило:

«Есть способ от пуль укрыться. Кстати, слева от меня был один, но честный человек. Я поворачиваю круто вправо, воспитанный волонтер предо мной. Вдруг левый повод у меня хватает, моя лошадь еще на пядь – и конец. Хотел бы я, чтобы Вы о нем разузнали. Коли останусь жив, буду у Князя. Я русский, не потерплю, чтоб меня теснили эти господа. Граф Браницкий, Принц де Линь[728] – люди почтенные»[729].

Концовка говорит о том, что раздражение, после того как он его выплеснул, пошло на спад. Рассказ о ранении так тесно переплетен с инвективами против волонтеров, что возникает искушение обвинить в ранении иностранца, схватившего лошадь Суворова за левый повод. Но если внимательно прочесть фразу «…моя лошадь еще на пядь – и конец»[730], то становится ясно, что если бы неизвестный волонтер не удержал лошадь и она бы продолжила движение вправо, то легким ранением в шею дело бы не обошлось. Тем более никогда полководец ни в одном документе не утверждал, что его пытались погубить в тот день.

Рана действительно была хоть и болезненная, но не опасная. Гораздо опаснее оказалось недовольство происшедшим со стороны Потемкина и… Екатерины II. В официальном рапорте государыне Потемкин практически повторил сокращенно рапорт Суворова [731]. От себя фельдмаршал добавил:

«В сем сражении гранодеры поступили с жаром и неустрашимостью, которым редко найти можно примера»[732].

Никакого намека на виновность полководца в рапорте нет, лишь упомянуто о его ранении. Но в частном письме государыне от 6 августа 1788 г. он пишет нелицеприятно:

«Перед приходом капитан-паши Александр Васильевич Суворов наделал дурачества немало, которое убитыми и ранеными стоит четыреста человек лишь с Ф[ишера] батали[она]. У меня на левом фланге в 6 верстах затеял после обеда шармицель, и к казакам соединив два бат[алиона], забежал с ними, не уведомя никого прикосновенных, и без пушек, а турки его через рвы, коих много на берегу, отрезали. Его ранили, он ускакал в лагерь, протчее осталось без начальника. И к счастью, что его ранили, а то бы он и остальных завел. Я, услышав о сем деле, не верил. Наконец, послал пушки, под которыми и отретировались, потеряв 160 убитыми, остальные ранены»[733].

В конце письма от 14 августа, написанном в ответ на письмо Потемкина от 6 августа, императрица писала:

«Весьма жаль, что Алек[сандр] Васильевич] Суворов столько потерял людей и что сам ранен»[734].

Однако в этот же день А. В. Храповицкий делает запись в своем дневнике:

«В то же время читали донесение и письмо Князя Потемкина-Таврического от 6 Августа. С Турками было дело 25 и 27 июля, сшалил Суворов, бросясь без спроса, потерял 400 человек и сам ранен. “Он, конечно, был пьян; не сказывай ничего о Суворове”»[735].

Недовольство государыни и Потемкина легко было объяснить. Во-первых, неприятна любая неудача, тем более что первая русско-турецкая война уже приучила и Екатерину II, и Потемкина, что потери наши в сражениях и на штурмах ничтожны и турки всегда побиваемы русским оружием. А тут всего лишь схватка на аванпостах – и такие потери, да и дело-то не выиграно! Право, есть от чего рассердиться. Кроме того, не надо забывать, что Потемкин вообще стремился в любых обстоятельствах беречь своих солдат. Во-вторых, любая неудача русского оружия, когда идут сразу две войны, воспринимается императрицей болезненно, она видит в этом ущерб своему престижу. Ну и, в-третьих, от кого от кого, а от Суворова такой оплошности просто не ожидали. Кроме того, при дворе, конечно же, обрадовались многочисленные недруги Потемкина, а это очень тревожило Екатерину II, переживавшую всегда за своего любимца.

Особую неприятность доставляло то обстоятельство, что государыня говорила, будто Суворов сделал это потому, что был пьян. Что интересно, сам он об этом обвинении против себя ничего де Рибасу не пишет. Очевидно, не знал. Но и в последующей переписке с ним, Поповым, Турчаниновым и с самим Потемкиным даже разговора на эту тему, тем более оправдания в клевете, не было. Меж тем полководец не мог об этом не знать, раз обвиняла его в пьянстве сама императрица. Откуда же пошел такой слух? Он родился в окружении Потемкина в тот же самый день, когда произошло несчастье. Это известно нам из дневника уже упоминавшегося Р. М. Цебринова. Сам в бою он не мог участвовать, но прекрасно слышал, что вечером говорили в штабе, и занес 27 июля в свой дневник:

«О Боже! колико судьбы твои неисповедимы! После обеда выступает разнеженный крепкими напитками генерал-аншеф Суворов с храбрым батальоном старых заслуженных и в прошедшую войну неустрашимостию отличившихся гренадеров из лагерей…» [736]

Другой современник и участник событий – Р. де Дама. Тот самый, которого так разругал в своем письме Суворов. Он говорит в своих записках следующее:

«7 августа было новое дело на левом фланге, стоявшем под начальством Суворова, которого Князь Потемкин прозвал “Кинбурнским” <…> Турки сделали вылазку на эту часть. После обеда Суворов был пьян. Он атаковал турок и без всякого порядка…»[737]

Отметим, что эти воспоминания писались через много лет после описываемых в них событий. Ранения Суворова он не приводит, атмосферу же передает верно. Справедливости ради надо отметить, что самому полководцу, как это видно из записок, граф симпатизировал. Так что же – это он распространил сплетню? Было бы удобно все свалить на залетного французика; но у героя в ставке Потемкина был давний недоброжелатель, о котором полководец знал, которого «дарил» своим презрением, который, надо полагать, и сам об этом был наслышан. Человек этот, которого Суворов за тембр голоса именует в своих письмах всегда «гугнивый фагот», – Н. В. Репнин.

Родовитейший аристократ, он стал соперником Суворова летом 1774 г. Репнин был племянником графов Паниных, членом их комплота, его граф П. И. Панин, посылаемый на усмирение Пугачева, хотел иметь своим помощником по военной части, и именно его на этот пост не назначила Екатерина II, передав столь важную должность, очевидно, по совету Г. А. Потемкина, надежному политически Суворову. С той поры меж генералами и пробежала черная кошка. Возьмите «Письма Суворова», изданные В. С. Лопатиным, раскройте алфавитный указатель имен, и вы увидите, что князь входит чуть ли не в пятерку наиболее упоминаемых полководцем лиц, уступая, пожалуй, самому Потемкину, императрице, ну и, может быть, Павлу I. Репнин «оставляет позади» и графа П. А. Румянцева, и М. И. Кутузова, и графа Н. И. Салтыкова. И везде у него малоприятная характеристика, как, например, все в том же письме де Рибасу от 10–12 августа:

«Тошно мне. Лучше б было у Вас. Здесь у Репнина свой фагот: «племянничек, журавль с Крестом…» [738]

Вражда эта длилась всю жизнь, пока в 1800 г. Суворова не стало. Репнин приложил руку в 1797 г. к опале фельдмаршала, приведшей к ссылке в Кончанское. Действовал он всегда исподтишка, обиняком, редко осмеливаясь на прямое противостояние. Пустить слух, граничащий с клеветою, – это было ему как-то сподручнее. Мы еще встретимся с его сиятельством в нашем повествовании.

А что же Суворов, каково ему теперь? Судя по всему, то, что случилось в треклятый день 27 июля, было попыткой вырваться из заколдованного круга как реальных, так и надуманных в его вечно нервозном состоянии обид. Рутинная разведка боем со стороны осажденных дала ему «толь нужный случай»: он решил «разогнать свою кровь», увлекся, неприятель неожиданно оказался подвижен и агрессивен, и вот уже из шармицеля получилось кровавое дело. «Вестовщики» из штаба запустили ветряную мельницу слухов, но это все уже привычно ему. Непривычно другое – неудовольствие Потемкина. Его благорасположение он не хочет и боится потерять. И прославленный уже полководец, андреевский кавалер, любимец солдат начинает слать своему патрону одно письмо за другим. Он старается воздействовать на чувства своего шефа:

«Болезнь раны моей и оттого слабость удручают меня[739]. Позвольте Светлейший Князь, Милостивый Государь, но кратчайшее время к снисканию покоя отлучитца в Кинбурн…» [740]

Суворов очень чутко чувствует необходимость перемены дислокации: покинув лагерь под Очаковым, он дает возможность утихнуть сплетням за отсутствием предмета их, да и сам на косе, в окружении вечных стихий моря и ветра, царящих на узкой полосе земли, зажатой меж них, сможет уврачевать свои душевные раны. Несколькими строками ниже он проявляет себя еще и тонким политиком: на время краткого отсутствия просит передать свои батальоны в команду А. Н. Самойлова, племянника Потемкина. Это в письме от 2 августа, а через шесть дней – новое, и тональность тут совсем иная:

«Не думал я, чтоб гнев Вашей Светлости толь далеко простирался; во всякое время я его старался моим простодушием утолять. Изречение к Понсару падает на меня[741]. Велика ли та вина, хотя б три морские офицеры на мой спрос в неважном примерном щете ошибались. <…> Извольте помнить, Сергей Лаврентьевич какой мой приятель, мог он и здесь на меня поднять, он при Вас шутит мною[742]; здесь меня не почитают [743], невинность не терпит оправданиев. Знаете прочих, всякой имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою; мне не переродиться, и поздно[744]. Светлейший Князь! Упокойте остатки моих дней, шея моя не оцараплена, чувствую сквозную рану, и она не пряма[745], корпус изломан, так не длинны те дни. Я христианин, имейте человеколюбие[746]. Коли Вы не можете победить Вашу немилость, удалите меня от себя, на что Вам сносить от меня малейшее безпокойство. Есть мне служба в других местах по моей практике, по моей степени; но милости Ваши, где б я ни был, везде помнить буду. В неисправности моей готов стать пред престол Божий. Остаюсь с глубочайшим почтением. А. Су…»[747].

Очень интересная концовка письма, придающая ему доверительность и одновременно ставящая в известном смысле знак равенства между корреспондентами, ибо только равный равному может давать советы. Усеченная подпись в конце была возможна, по этикету того века, в письмах только частных и только очень близким людям.

Чуть ли не в тот же день, 8 августа, генерал наш набросал еще одно письмо Потемкину. Как видно, поток чувств и мыслей просился на бумагу:

«Какая вдруг перемена Милости Вашей и что могу надеяться в случайных смертному нещастьях, когда ныне безвинно стражду! Противна особа, противны дела. С честью я служил бы, М[илостивый] Г[осударь], но жестокие раны приносят с собою, Светлейший Князь, утруждать В[ашу] С[ветлость] о изпрошении Милости Вашей, чтоб изволили дозволить мне на некоторое время отделиться к стороне Москвы для лутчего излечения оных и поправления моего ослабевшего здоровья с жалованием и моему стабу[748]. Я явиться к службе не замедлю»[749].

Его не оставляет мысль, что он вызвал неприязнь Потемкина, и посему готов удалиться из лагеря не на тот берег лимана, а куда-нибудь дальше, хотя и не отказывается от мнения своего, что «безвинно страждет». Однако же заднюю дверь оставляет открытой для возвращения, ибо просит сохранить жалованье как себе, так и своему штабу, и вообще «явиться к службе не замедлю»[750]. Однако в тот же день фельдмаршал пишет ему письмо о сбережении здоровья солдат, начинающееся многозначительной фразой:

«Милостивый Государь мой Александр Васильевич! Болен бых и посетите мя. Евангелие и долг военного начальника побуждают пещись о сохранении людей…» [751]

Речь вроде бы идет о солдатах, но можно понять это письмо по-другому. И тут же настроение меняется, и 10 августа Суворов пишет уже совсем в иной тональности:

«Voule's-Vous la vraie gloire, suives les traces de la vertu[752]. Последней я предан, первую замыкаю в службе отечества. Для излечения моих ран, поправления здоровья от длинной кампании, еду я к водам. Вы меня отпускаете. Минерал их ближе: в обновлении Вашей Милости[753]<…> Светлейший Князь! Защищайте простонравие мое от ухищрениев ближняго против государственных неприятелей, ежели Бог изволит, я готов. Милостивый Государь! чрез 14 дней. С вечной преданностию и глубочайшим почтением по гроб мой…»[754]

После этого письма он вообще никуда не поехал и остался в Кинбурне. Зачем? Отношения были восстановлены.

И именно теперь Суворов садится за большое письмо де Рибасу, которое писалось чуть ли не три дня в Кинбурне и было наполнено обвинениями против иностранцев, укравших у него победу над турецким флотом:

«Сие всерьез. К 18 июня Блокфорт бой выиграл. Нассау всего-то и поджег то, что уж разорили да пулями изрешетили. Я протест изъявляю, а в свидетели возьму хоть Превосходительного Адмирала Поль Джонса[755]. <…> Разбранили меня также в газете. Нет, лавры 18 июня – мои, а Нассау только фитиль поджег; а скажу и более – неблагодарный он!» [756]

Как раз после этой фразы и начинается текст, который мы разбирали выше, о противостоянии иностранным волонтерам, о сражении и ранении. Он выплескивает раздражение и успокаивается. К концу письма начинает строить предположения о дальнейшем ходе осады и… редчайший случай – ошибается:

«Турки больше делать вылазок не станут…»[757]

Как раз через шесть дней они снова перейдут в наступление, и как раз на его левом фланге, против корпуса бугских егерей. В этом жарком деле 18 августа снова тяжело будет ранен М. И. Кутузов, снова в голову и снова выживет назло всем прогнозам врачей.

Кстати, о врачах: им снова нашлась спешная работа над бедным телом нашего героя. Как видно, вторая половина лета 1788 г. была для него несчастливая: 18 августа в Кинбурне на складе боеприпасов произошел сильный взрыв, было много убитых и раненых, в том числе и сам генерал-аншеф. На следующий день ему было так плохо, что письмо к В. С. Попову писал за него адъютант, а сам он смог вывести своим бисерным почерком лишь короткую приписку:

«Ох, братец, а колено, а локоть. Простите, сам не пишу, хвор».

Суворов получил тяжелую контузию в грудь и ожоги на лице. Потемкин 20 августа послал ему теплое, соболезнующее письмо, в котором были и такие строки:

«Мой друг сердешный, ты своей персоной больше десяти тысяч. Я тебя так почитаю и, ей-ей, говорю чистосердечно. От злых же Бог избавляет, он мне был всегда помощник…»[758]

Мало этого, он прислал для ухода за раненым генералом сиделку госпожу Давье[759].

Всю осень провел Александр Васильевич на Кинбурнской косе. Здоровье восстанавливалось медленно, еще 7 октября в письме к своему патрону он жаловался:

«Я слаб, кафтан шею портит. Лучше здесь еще выкрепиться…» [760]

Он так и остался на этой песчаной полосе, зажатой между морем и лиманом, внимательно следя за турецким флотом, прорывающим блокаду Очакова, и донося обо всем, что происходит, Потемкину. И наконец дождался: 6 декабря, на Святого Николая, крепость очаковская была взята штурмом российскими победоносными войсками. Он наблюдал за этим важнейшим батальным действием со стороны. Впервые в его богатейшей военной практике подобное происходило на его глазах, но без его участия. Зная характер полководца, можно представить, как он кусал губы. Напрасно: человеку не дано знать, что ждет впереди. Суворова ждал Измаил.

Но радость полководца была непритворна: в тот же день шлет он короткое письмо в русский лагерь:

«С завоеванием Очакова спешу Вашу Светлость нижайше поздравить.

Боже даруй Вам вящие лавры. Остаюсь с глубочайшим почтением…»[761]

Через пять дней новое, снова короткое и очень простодушное послание:

«Хоть гневайтесь – не было попа; на послезавтра буду весь день молебны петь и весь день стрелять. Не могу умерить моей радости…»[762]

Он первым точно определил историческое значение взятия турецкой твердыни[763]. До самого Рождества пробыл полководец в Кинбурне, пока не получил от Потемкина приглашение ехать с ним вместе в Санкт-Петербург. Наш герой тут же, 23 декабря, откликнулся, снова двумя строками:

«Как мне, батюшка, с Вами не ехать! Здесь сдам – и ночью в Херсон. Вашей Светлости, Милостивого Государя, нижайший слуга Александр Суворов»[764].

Все, очаковская страница его жизни была перевернута рукой судьбы.

Они вместе прибыли на берега скованной льдом Невы 4 февраля 1789 г., а уже 11 февраля присутствовали в Зимнем дворце на торжестве, когда государыня из дворцового фонарика смотрела на две сотни турецких знамен, захваченных при штурме, которые везли мимо окон Зимнего в Петропавловскую крепость. После этого за обеденный стол императрицы было приглашено 87 персон, были среди них и Потемкин с Суворовым. Почти всю весну наш герой провел в столице, навещал любимую дочь в Смольном, очевидно, пользовался услугами врачей. Наконец, 15 апреля в императорской резиденции, за окнами которой освободившаяся от ледяной пелены Нева несла свои весенние воды в Финский залив, была торжественная церемония награждения очаковских героев. Первым был награжден, конечно же, сам фельдмаршал: из рук Екатерины II получил он орден Св. великомученика и победоносца Георгия 1-й степени. Вторым государыня награждала генерал-аншефа Александра Суворова. Потемкин в представлении к награждению так описал его заслуги:

«Командовал при Кинбурне и под Очаковом, во время же поражения флота участвовал немало действием артиллерии со своей стороны…»[765]

Императрица протянула ему необычайную драгоценную награду: бриллиантовое перо с буквой «К» (Кинбурн) для ношения на треуголке. На миниатюре английского художника Ф. Бэшона, выполненной в покоренной Варшаве в 1795 г., полководец правой рукою сжимает фельдмаршальский жезл, а в левой держит свою форменную треугольную шляпу, украшенную кинбурнской наградой. Награждение ценным предметом объясняется просто: у полководца были к этому времени все высшие русские ордена. Оставался лишь Св. Великомученика и Победоносца Георгия 1-й степени, но эта награда предназначалась Потемкину, а значит, Суворова можно было наградить лишь драгоценным украшением, видным издалека знаком отличия, что и было сделано.

В столице оставался он до 25 апреля. После же:

«…получа высочайшее ее императорского величества повеление ехать в Молдавию, для принятия в мое начальство передового корпуса против неприятеля, и того же числа из Санкт-Петербурга отправился и, прибыв, принял состоящей армии корпус между рек Серета и Прута…» [766]

В столицу Молдавии г. Яссы прибыл полководец 10 мая 1789 г. и в тот же день отбыл к своим войскам, предварительно сообщив Потемкину:

«Я сюда не мог прежде поспеть, как ровно в две недели и отправляюсь к повеленному мне месту. Поручаю себя в продолжение Милости Вашей Светлости и буду навсегда с глубочайшим почтением, светлейший князь, милостивый государь, вашей светлости нижайший слуга…»[767]

Войска, порученные ему, входили в состав Украинской армии Румянцева, но граф Задунайский только что удалился от командования, ссылаясь на возраст и болезни. Армия его включалась в состав армии Потемкина, а общее командование ею в его отсутствие возлагалось на Н. В. Репнина как старшего по времени производства генерал-аншефа. Таким образом, герой Кинбурна попал под прямое начальство «гугнивого фагота». Обоим это не доставляло ни малейшей радости, но служба есть служба, и Суворов, обуздывая свой характер, официально сносится со своим антагонистом, соблюдая все правила субординации и приличия.

С конца мая и весь июнь зорко следит герой наш за всеми передвижениями противника, рассылая на юг Молдавии и до самого Дуная своих шпионов[768] из местных жителей и требуя постоянных отчетов с наших передовых форпостов[769]. Обо всех переменах исправно доносит он своему принципалу[770]. В последней декаде июня, прослышав, что турки ждут спада воды в Серете, отделяющем их от русских союзников австрийцев[771], полководец выдвигает свою дивизию вперед, на юг, и обоснуется при местечке Берлад. Здесь 22 и 25 июня получает он сведения об увеличении численности и активности противника в лагере перед Фокшанами[772]. Тревога нарастает на левом берегу реки Прут, на высотах появляются турецкие разъезды[773]. Этим заканчивается июнь. А 4 июля Суворов рапортовал Репнину о первом шармицле с небольшими потерями. Через три дня, 7 июля, наш герой уже перевел свои части южнее, вниз по течению Берлада и на его правый берег, чтобы иметь более удобное местоположение для броска на неприятеля, если тот перейдет в наступление на левый фланг австрийских союзников, находящихся под командой принца Ф. И. Саксен-Кобург-Заальфельдского, которого далее будем называть для простоты и скорости, как и Суворов, принцем Кобургским. Сам же наш генерал-аншеф с легкими войсками выдвинулся вперед, вниз по течению, еще на 30 верст[774].

В предвидении неизбежности сражения он составил в следующие июльские дни записку о боевом порядке в будущем сражении и о ведении самого боя, снабдив ее на скорую руку собственноручным чертежом в левой стороне листа:

«а) 1 или 2 каре пехоты открывают крестные огни, опрокидывают варваров.

б) Вторая линия – кавалерия эскадронами преследует и рубит, пехота следует [за кавалерией].

в) Гусары во 2-й или 3-й линии врубаются глубже. В середине каре резервы 1/4 или 1/8 часть.

Войска идут вперед, не останавливаясь. Фланкеров и дозорных нет. Они [войска] приведены уже построенные. Командир (или кто-нибудь из младших офицеров) сам часто вне линии на возвышенностях, чтобы обнаружить действия неприятеля.

Одно каре из 60 000 (!) человек; по 16 пушек в полку, или нестройно или неподвижно. Его фаланга была бы тяжела[775].

Всякий иной порядок будет малоподвижным[776].

Варвары, беспорядочной колонной в виде свиной головы, его прорвут[777].

Бошняки были хороши, но они были разбиты, 8000 человек крестным огнем трех батальонных каре[778].

а) 1-я линия пехоты из 7 более или менее густых каре. Даже 1000 человек в фасе и 6 или 8 пушек. Тыловые резервы в 1/4 или 1/8 долю. Никогда не отбрасывают, но поражают варваров крестным огнем[779].

Наступление, ярость, ужас. Изгнать слово ретирада.

б) Кавалерия, тотчас, через интервалы между каре, рубит бегущих без пощады, не дает им времени опомниться или соединиться. [Они] могут быстро придти в порядок и передохнуть. Мы однажды преследовали 30 верст. Каре наступает в 3 линии. Турецкая кавалерия давно отступила. Надо разбивать [ruiner] пехоту.

в) Гусары и другая легкая конница, не смешивается с кавалерией. После того, как она [кавалерия] хорошо порубила между 1/4, 1/2, 3/4 мили, немного останавливается и перестраивает свои эскадроны. То есть [гусары] проходят через нее вперед, рубят остатки и дают пощаду.

Теперь ”с” – 1-я линия, ”в” – 2-я линия, ”а” – 3-я линия, хотя отдаленная, но всегда в движении до конца сражения[780].

Никаких фланкеров, никаких шармицелей, выделенные [стрелки] не стреляют, командиры каре сами рекогносцируют в окрестности.

Храбрый Дедович переходит реку, располагает пикеты тактически, варвары обрушиваются на отряды, рубят их один за другим. Дедовича больше нет.

Никогда не посылать ни такие отряды, ни крупные патрули, которые надо сменять; ничего кроме нескольких смельчаков, которые в случае чего могут отступить крупным галопом.

Сведения о неприятеле получают через других, более надежных агентов[781]. Надо уметь бить, а не царапать. Не будем терять на эти мелочи самых храбрых, которые в другом случае полили бы поля кровью варваров с более несомненной пользой. Аванпосты иметь сближенные, поменьше ночных караулов, но надежных[782]; не развлекаться мелкими стычками, наносить сильные удары, проходить массами через дефиле, атаковать стремительно, бить с быстротой»[783].

Мы рискнули представить вниманию терпеливого читателя этот документ полностью, ибо он лучше любых рассуждений представляет нам весь стройный ход мыслей и образов, теснящихся в мозгу полководца, размышляющего о принципах боя в предвидении его неизбежности. Так как этот текст есть перевод с автографа на французском языке, хранящегося в Санкт-Петербурге, то можно предположить, что адресован был он австрийскому союзнику и сотоварищу Суворова принцу Кобургскому.

Между тем ход событий в середине июля стремительно ускорился. 16-го числа полководец рапортовал Репнину, что по просьбе принца, который сообщает о невозможности удержать неприятеля, стремящегося пройти через него на Яссы, решился он, Суворов,

«…соблюдая повеление нашего главнокомандующего фельдмаршала[784], скопищев неприятеля не терпеть, я, призвав всемогущего создателя на помощь, оставляя для прикрытия здешней дирекции <…> сам с остальными войсками и приличною артиллериею сего числа выступил к Аджуту к общему соединению и переходу чрез мост, имея намерение сего предположения, в связи с принцем Кобургским, с помощию божиею кончить дело…»[785]

Суворов выступил в поход, взяв с собою 4 гренадерских батальона, 2 егерских, 4 мушкетерских от Ростовского и Апшеронского полков, 9 эскадронов Рязанского, Черниговского и Стародубовского карабинерных полков, казачьи полки Грековых Ивана и Григория, а также 800 арнаутов. Заместителем его и ближайшим помощником в этом походе выступал генерал-поручик и кавалер В. Х. Дерфельден[786], прославившийся своими победами над турками в мае. Пройдя за 18 часов 39 верст с тремя привалами, полководец наш поздно вечером 17-го соединился с австрийцами [787]. А 19 июля:

«Оба корпуса в три часа пополуночи выступили в поход. Принц Кобургский вел правую колонну, Суворов левую, в которой был цесарский полковник Карачай с его отрядом в авангарде для закрытия виду российских войск от неприятеля…»[788]

20 июля союзники уже приближались к реке Путне, в двух верстах от реки казачья партия обнаружила турецкий кавалерийский отряд сабель в сто шестьдесят и стала отступать, послав гонца к Суворову. Тот приказал «заманивать неприятеля к лагерям ближе». В пяти верстах от лагеря с помощью донского полка Ивана Грекова турки были разбиты казаками и с уроном бежали, но неприятельский авангард был уже на подходе. И хотя оба крыла союзного войска выступили из лагеря, турки уже усиливались. Казаки Григория Грекова и арнауты майора Соболевского сломили их уже вторично и гнали две версты. Но тут авангардное дело приняло новый оборот: двухбунчужный Осман-паша с 3000 отборной конницы зажал казаков и арнаутов с флангов, и те отступили. Тогда в дело вступили австрийские гусары Баркова полка с майором Кимеером «на саблях и с помощию наших легких войск[789], как и цесарских арнаут, неприятель сильно изрублен и поражен, гнали несколько верст»[790].

Но на этом авангардное дело не кончилось: турки в третий раз собрались с силами и начали наступать, их разгромили и в этот раз, опрокинули в Путну, разбили в реке и, выйдя на другой берег, взяли лагерь авангарда и сожгли его:

«Уже была ночь, небо покрыто облаками, Путня от дождей углубилась, приспели понтоны, начат мост. Не долго работа продолжалась, турки в довольном количестве паки принудили от противного берегу небольшую часть легких войск уступить бродом на сию сторону»[791].

Теперь в дело вступил австрийский батальон полка Кауниц и своим огнем прогнал противника, стали подходить русские егерские батальоны и вытянули фронт вдоль берега Путны, подошел и построился в «ордере баталии» весь русско-австрийский корпус. Было это в 10 часов вечера. Мост был закончен, и весь отряд Суворова перешел на неприятельский берег. Наступила ночь – ночь перед сражением при Фокшанах.

Результат этого авангардного дела был важен не только неприятельскими потерями: пало несколько сот человек; но был поколеблен боевой дух турецкого командования:

«…в ночи от Фокшан главной начальник сераскир Мустафа-паша и при нем Хаджи-Сойтарь двухбунчужной бежали с их надворными»[792].

Это было хорошим предвестием того, что произошло 21 июля. На рассвете принц Кобургский прибыл к понтонному мосту и начал переправу. Не дожидаясь ее завершения, союзники развернули линию каре и перешли в наступление[793]. На сохранившемся плане баталии[794] хорошо видно, что русско-австрийские войска развернуты в две линии каре: 2-я – с захождением в интервалы 1-й; в 1-й – гренадеры и мушкетеры, в 2-й – карабинеры и австрийские шеволежеры, в 3-й – казаки, арнауты и гусары, то есть именно так, как сказано в наставлении на французском языке.

Движение началось около 4 часов утра. Появились турецкие отряды, и на разных пунктах закипели схватки их с нашими легкими войсками, артиллерия наша стреляла редко. Когда к 7 часам утра войска прошли уже 4 версты, противник усилил давление, его всадники стали подъезжать ближе к линиям наступающих. Наши легкие войска ушли за 1-ю и 2-ю линии, турки последовали их примеру (то есть ушли за свои собственные линии), а артиллерия союзников усилила огонь на флангах. Ряды турок расстроились, австрийцы жестоко отбивали их канонадой, изредка переходя на картечь. Генерал-поручик Дерфельден действовал точно так же, он приказал нашим каре обойти вставший перед ними лес вправо, при этом каре сохраняли предписанную дистанцию «подобно исправной экзерции». Центр противник атаковал слабо, заднюю линию союзники не распыляли:

«…в таком препровождении шли мы по телам турецким на 2 вер[стах] более часу, турки со всех сторон отступили и стали пред Фокшанами линиею, конница вправо, а пехота при их земляных укреплениях влево»[795].

Пока противник отступал, союзники вступили в густой кустарник и шли по нему три версты, никем не тревожимые. В 10 часов утра, видя, что турки начали колебаться, на них из-за линий вперед выехала легкая кавалерия и вступила в перестрелку с наиболее отчаянными турецкими наездниками, проскакивавшими вперед для поднятия духа своих сотоварищей[796]. Около двух верст оставалось до Фокшан, когда противник вдруг открыл сильную пушечную пальбу из окопов. Тогда, снова как в наставлении, произошла рокировка: конница пропустила вперед пехотные каре, и те «пошли скорым шагом и вошли под выстрелы, потом шли тише, наша артиллерия отвечала реже, молчала или начинала, чтоб питать больше их напрасной огонь»[797]. То есть союзная артиллерия специально вызывала на себя вражеский огонь, чтоб облегчить наступление союзной пехоты. Но когда осталось до Фокшан не более версты, артиллерия под командованием подполковника А. И. Воейкова усилила огонь и подавила вражеские батареи. Наступил момент решающего удара:

«Потом кавалерия сбила их конные толпы, Кейзер-гусары[798] врубились в турецкую пехоту и обще часть оной погнали за Фокшанскую черту на 1000 шагов. Под предводительством генерал-поручика Дерфельдена, левого крыла баталионы 2 и 3 гранодерские и оба егерские с частью пехоты цесарской, пошли скорым шагом на атаку их окопов без стрельбы и, в самой близости учиня залпы, одержали оные с великой храбростию»[799].

Да, это было великолепное зрелище: австрийские гусары, врубающиеся в нестройные массы турецкой пехоты на правом фланге, и бегущий перед ними противник. Под командой отважного Виллима Христофоровича русские и австрийские батальоны на левом крыле беглым шагом идут на турецкие окопы. Шагах в тридцати русские и австрийские каре «взрываются» огнем – и свинцовый ливень обрушивается на неприятеля, а наша пехота устремляется в штыки и занимает земляные апроши. Уцелевшие турки бегут. Один их поток катится вглубь Фокшан в окопы перед монастырем Св. Самуила, другой поворачивает на север и запирается в монастыре Св. Иоанна. Русские облегли монастырь Св. Самуила слева, австрийцы справа, здесь был и сам принц Кобургский. Явились пушки под командой подполковника А. И. Воейкова, и началось: тяжелые ядра крупнокалиберных пушек стали разбивать стены, за час были сбиты забаррикадированные ворота и калитка, русские и австрийцы со штыками наперевес ворвались в монастырь, турки пощады не просили. Последние из них заперлись в церкви… и через четверть часа погибли там. К часу дня сражение, длившееся девять часов кряду, завершилось.

В этот последний час боя принц Кобургский своей храбростью завоевал особую симпатию Суворова. Австрийский генерал, находясь постоянно на передке под стенами монастыря, чуть не погиб, когда взлетели на воздух стены порохового склада, устроенного турками в монастырской ограде[800].

Герой наш завершил описание словами, достойными его военного гения:

«Неможно довольно превознесть похвалами от вышнего до нижнего мужество, храбрость и расторопность всего союзнического войска обоих высочайших держав; нигде лутче оказаться не может присутствие духа, искусство и в мгновение мудрое приобретение пользы при возращении успехов, как в г[осподах] генералитете. Полковник Карачай, командовавший всегда особливым знатным отрядом, должен к сему ж быть причислен» [801].

Принц Кобургский с той поры почитал Суворова. А барон Андрей Карачай, храбрый венгр, до такой степени преклонялся впоследствии перед русским полководцем, что как высшую награду для себя почел согласие Суворова стать крестным отцом своего сына, которого назвал Александром. Вечером на биваках русский и австрийский полководцы в окружении своих офицеров, разостлав плащи на земле, пировали кукурузным хлебом и вяленой рыбой, запивая их горьковатым молдавским вином. В этот предзакатный час были они товарищами по оружию.

Глава двенадцатая

Солнце Рымника

Ma chere Soair! Baises pour moi mes autres amies et la main а Софья Ивановна[802]. В Ильин и на другой день мы были в Refectoire [803] с турками. Ай да ох! Как же мы потчевались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины; у нас были такие длинные булавки, да ножницы кривые и прямые: рука не попадайся: тотчас отрежут, хоть голову. Ну, полно с тебя, заврались!

Кончилось иллюминацией, ферком, Хастатов весь исцарапан.

С Festin[804] турки ушли, ой далеко! Богу молиться по-своему, и только: больше нет ничего. Прости, душа моя. Христос Спаситель с тобою. Отец твой Александр Суворов[805].

Писал наш герой вскоре после победы любимой дочери Наташе. Возможно, это было по возвращении в лагерь при Бырладе. Но первому сообщил он коротким письмом, всего в три с половиной строки, Потемкину. Начиналось оно характерно, по-суворовски:

«Мы здесь одержали победу!»[806]

Так писал он в 1788 г. по сожжении турецкого флота в Лимане.

После этого он молчал десять дней, и Потемкин был вынужден 31 июня послать строгий запрос нашему генерал-аншефу:

«До сих пор не имею я обстоятельного рапорта о деле Фокшанском. Я не знаю, в каких силах был неприятель, под чьим начальством, как происходило сражение и куда бегство свое побежденные направили. Вашему Высокопревосходительству предписываю поспешить доставлением ко мне оного и дать при том знать, какая причина, что ни ко мне, ни к г. Генерал-Аншефу и Кавалеру Князю Репнину не прислали сего подробного донесения»[807].

В последней фразе запроса можно усмотреть источник недовольства фельдмаршала: он упоминает Репнина, который также не получил подробного донесения. Судя по всему, Репнин инспирировал недовольство Потемкина Суворовым, выставив его нерадивым подчиненным. Это была неправда, а точнее, ложь, ибо уже 25 июня, как только кинбурнский герой прибыл в лагерь при Бырладе, он направил Репнину письмо:

«…я нечто слаб. Фокшанские магазейны остались победителю на месте.

Я спешил сюда[808]. Принц Кобургский хотел сюда, вычиня лафеты, четыре пушки прислать. После меня отысканы 1 мортира, 1 пушка, остающие две всей бусурманской артиллерии, ежели отыщутся, его ж. <…>

Тороплюсь планом и описанием, был бы к Вам, время драгоценно…»[809]

Далее полководец излагал план похода совместными силами Репнина и своими на Измаил, где, по дошедшим сведениям, концентрировался 30-тысячный корпус Гассан-паши, бывшего противника на водах Лимана. Суворов предлагал идти из Бырлада на Фальчу, перейти на левый берег Прута, там соединиться с Репниным, дислоцировавшимся между Дубоссарами и Кишиневом, и идти к озеру Ялпух. Обойдя слева Табак, стоящий на северном берегу озера, идти левым берегом Ялпуха к нижнему Дунаю, на Измаил:

«…скромно, без сигналов. Ежели сближается Гассан-паша, им ближе конец»[810].

Он настолько уверен в грядущей победе, если дерзкий план его будет принят, что прямо и пишет об этом:

«Вот мое мнение, Милостивый Государь! и отвечаю за успех, ежели меры будут наступательные. Оборонительные же? Визирь придет! Начто колоть тупым концом вместо острого? Правой бок чист[811]: очистим левый и снимем плоды»[812].

Но князь Репнин был слишком себе на уме, да и ревнив к чужой славе. Он сразу же понял, что если замысел нашего героя удастся, то и главная ветвь лавра достанется Суворову. Это вовсе не входило в планы многомудрого князя, и он предпочел новой военной победе русского оружия возможность потихоньку подставить под раздражение главнокомандующего своего слишком прыткого подчиненного. Однако же и сам получил от Потемкина долю «колотушек» за слишком усердные поздравления австрийского полководца с победой при Фокшанах:

«В письме Кобургу Вы некоторым образом весь успех ему отдаете. Разве так было? А иначе не нужно их так поднимать, и без того они довольно горды»[813].

Что ж, Репнин получил заслуженно, ибо, стараясь принизить заслуги Суворова, он принижал мужество и доблесть русской армии, а этого Потемкин никому простить не мог.

Между тем реляция о победе достигла государыни, и А. В. Храповицкий 7 августа записывает в своем дневнике:

«Получено известие, что Турки разбиты при Фокшанах – нами и цесарцами вместе; довольны: “Это зажмет рот тем, кои разсевали, что мы с ними не в согласии”. Переехали в город, Благодарственный молебен в Казанском соборе, за победу нашу над Турками»[814].

А что ж наш герой, как он проводит время, пока завистники тайно хулят его, а императрица радуется победам его? Он сам рассказывает об этом в письме из Бырлада к любимой дочери от 21 августа:

«Суворочка душа моя, здравствуй! Mes baisemains[815] а Софья Ивановна. Поцалуй за меня сестриц[816]. У нас стрепеты поют, зайцы летят, скворцы прыгают на воздухе по возрастам: я одного поймал из гнезда, кормили из роту, а он и ушел домой. Поспели в лесу грецкие да волоцкие орехи. Пиши ко мне изредка. Хоть мне недосуг, да я буду твои письмы читать. Молись Богу, чтобы мы с тобой увиделись. Я пишу к тебе орлиным пером: у меня один живет, ест из рук. Помнишь, после того я уж ни разу не танцевал. Прыгаем на коньках, играем такими большими кеглями железными, насилу подымешь, да свинцовым горохом: коли в глаз попадет, так и лоб прошибет. Прислал бы к тебе полевых цветков, очень хороши, да дорогой высохнут. Прости, голубушка сестрица, Христос Спаситель с тобою…»[817]

Согласитесь, любезный читатель мой, непривычно нам, знающим его лишь по бронзовым монументам да парадным приглаженным портретам, вдруг прочитать и представить себе полководца, который, как мальчишка, ловит скворчонка-слетка, кормит его и жалеет, что тот, встав на крыло, улетел в родное гнездо. Не в этом ли мальчишестве, сохранившемся в 60-летнем генерале, секрет его пламенного воображения, помогавшего ему бить врага на полях сражений?

Думается, в том-то и беда миллионов благонамеренных обывателей, потому-то так безынтересно проживают они дарованную им жизнь, что, повзрослев, начисто забывают, какими гениальными и пытливыми проказниками были они в детстве, и меняют на весьма посредственный достаток мещанина дерзкую отвагу 12-летнего мальчишки. Но оставим размышления. История наша идет вперед скорым шагом атаки – поспешим же за ней.

Между тем и австрийский император высоко оценил успех русских и австрийских войн при Фокшанах. В начале августа Иосиф II прислал Суворову благодарственное письмо:

«С черезвычайным удовольствием получил я ваше, господин генерал-аншеф, письмо и видел из оного славную победу, которую войски Ее Императорского Величества под вашею командою вместе с моими, команды принца Кобурга, при Фокшанах одержали. Принц Кобург не может довольно нахвалиться благоразумною и храброю помощию вашею и всего вашего корпуса. Сим я вам чрезвычайно обязан и прошу вас также командующему господину генерал-фельдмаршалу князю Григорью Александровичу Потемкину-Таврическому от моего имени засвидетельствовать мою благодарность за возложенное на вас ревностное содействие. Желал бы я более иметь случаев, чтоб доказать Ее Императорскому Величеству беспредельную союзническую верность и деятельное пособие» [818].

Через три недели к благодарственному письму прибавилась благодарность вполне материальная: 10 сентября главнокомандующий доносил Екатерине II:

«Ваше Императорское Величество повелеваете мне донести подлинно ли император сделал подарок генералу Суворову? Его величество <…> препроводил и табакерку к нему[819] с своим портретом…»[820]

В тот самый день, когда писались эти строки, войска нашего героя после трехдневных маршей и переправ, которые приходилось наводить тут же, соединившись с австрийцами, подходили к реке Рымник, где на следующий день и грянуло сражение с армией великого визиря.

Еще за двадцать дней до этого полководец наш докладывал Репнину сведения от своих шпионов, рассказавших, что в Браилове, на Дунае, сам великий визирь с 30 000 войска. Чтобы им поверили, шпионы доставили из Браилова несколько апельсинов[821]. Подробность курьезная, но хорошо рисующая нравы того времени. Суворов предлагал Репнину проявить бдительность:

«Сие против прежних показаниев, хотя бы и сумнительным казалось, однако следует к воинским предосторожностям»[822].

2 сентября он рапортовал Потемкину, что его разъезды, отправляемые в сторону Галаца и Максимен, неприятеля там не видели[823]. Но уже 6-го числа генерал наш получил письмо от принца Кобургского с извещением, что великий визирь перешел Дунай, но не у Галаца, а у Браилова, переправился уже через реку Бузео и стоит лагерем у деревни Градешти. Принц писал, что ждет нападения на свой корпус всей армии визиря, а потому просит немедля прийти и соединиться с ним. Через сутки, 7-го, от него пришло новое письмо о том, что визирь продвинулся вперед на 4 часа пути и расположился при Мартинештах, в четырех часах пути от австрийских войск, и вновь принц Кобургский просил о скорейшем соединении. Тогда уже Суворов в ночь на 8 сентября выступил в поход, взяв с собою 2 егерских, 4 гренадерских, 4 мушкетерских и 1 легкий батальоны; из кавалерии в поход ушли 12 карабинерных эскадронов, а также 2 казачьих полка и арнауты. Генерал Дерфельден тяжело болел и вынужден был остаться в лагере[824].

Войска перешли реку Берлад, но под Никорештами через Серет австрийских понтонов не оказалось из-за разлития реки. Погода резко изменилась, пошел ливень, началась буря, отчего разлив резко увеличился, войска были удержаны образовавшимся болотом. Пришлось потратить 12 часов на прокладку гати, после чего русские части перешли Серет и близ Фокшан при речке Милкове в 10 утра 10 сентября соединились с австрийцами. Суворов отправился вперед и лично провел рекогносцировку[825]:

«Прямо итти через речку Рымну по крутизне ее берегов и в виду неприятельского лагеря было неудобно, надлежало переправляться через ее ниже сего пункта. Я предводил правую колонну и к ней прибавлено от принца Кобурга два дивизиона кейзер и Баркова гусар <…> левая колонна была под предводительством принца Кобурга еще ниже меня. В сем порядке того ж 10-го числа, на закате солнца, выступили мы в поход, переходили Мильков вброд и по портативам[826]. Ночь была приятная, небо украшено звездами, шли в великой тихости» [827].

В высоком берегу Рымны была прорыта удобная переправа, и войска перешли речку вброд двумя частями: пехота вправо, кавалерия влево. Переправу закончили на рассвете.

Тотчас же Суворов развернул свои части ордером-баталии фронтом на юг: пехота построилась в две линии, каждая из трех каре, захождением в интервалах, в 3-й линии – карабинеры, в 4-й – казаки и арнауты. Австрийцы, составлявшие левое крыло соединенных войск, еще были на подходе, как и предполагала диспозиция Суворова, отданная накануне сражения. По завершении построения он повел русские каре на лагерь неприятеля у деревни Тырго-Кукули согласно все той же диспозиции. Там на выгодных высотах стояло 12 000 турок двухбунчужного паши Гаджи-Сойтари, того самого, что вместе с сераскиром бежал 20 июля с поля сражения при Путне.

Марш наших частей шел густым бурьяном и кукурузными полями, вскоре начались перестрелки с турецкими патрулями, потом с обеих сторон заговорили пушки. Наша 1-я линия стала наступать на турецкую батарею, но неожиданно перед ней дефиле[828] надолго задержало русскую пехоту[829]. Наконец, соблюдая порядок, она закончила форсирование дефиле. Однако же за это время половина неприятельского войска с большей частью обоза «взяла бег по дороге к местечку Рымнику…»[830] Оставшаяся турецкая конница и пехота ударили «на каре правого фланга 1-й линии 2-го и 3-го гранодерских баталионов команды подполковника Хастатова[831] и его утеснили. Храбрый отпор оного и крестные огни егерского в центре карея команды подполковника Рарога[832], паче картечами, как из ружей и штыками чрез полчаса турков опровергли с великим уроном» [833]. Тут же бригадир С. Т. Бурнашов, взяв из 3-й линии эскадроны Рязанского и Стародубовского карабинерных полков, совместно с дивизионом австрийских гусар майора Матешовского врубился в потрясенных турок. Суворов об этом писал так:

«Примечания достойно: вахмистр Канатов Рязанского полку с своим взводом оторвал целый байрак[834] в 40 человеках, весь изрубил, сам взял первое знамя…»[835]

Меж тем, гоня и рубя неприятеля, легкая конница ворвалась в турецкий лагерь и, разорив его, вместе с карабинерами возвратилась к пехотным каре. Донские полки Ивана и Григория Грековых вместе с арнаутами перекололи своими пиками множество противников. Уцелевшие рассыпались по полям, лежавшим за Тырго-Кукули лесом, были среди них и те, кто бежал с поля сражения при Фокшанах. Теперь, перемешавшись, все вместе стремились они спастись за речкой Рымник. «Я велел ей дать золотой мост, дирекция моя была важнее сего…»[836] – отметил в реляции полководец, указывая этим на то, что предпочел выпустить из рук часть вражеского войска, нежели нарушить диспозицию. Хороший пример для начальников, имеющих слабость отвлекаться от главной цели операции на второстепенные предметы.

Что же австрийцы?

«Принц Кобург имел путь подалее, выстроил его кареи и линии, перешед Рымну на ее берегу нечто позже меня, отчего после вышел род исходящего прямоугольника с интервалом. Сей нечаянной ордер по ситуации нам после весьма к победе был благопоспешен…»[837]

Действительно, при таком расположении австрийские полки отвлекли на себя внимание великого визиря, и он двинул на них большие массы своих войск, а Суворов на какое-то время оказался вне поля их зрения и мог выполнять предусмотренный диспозицией фланговый обходной маневр[838]. Натиск турок был страшен:

«Едва принц Кобург построился, как 20 000 турков распростились по его фронту и напали сильно на оба его крыла. Очевидна нам была храбрость сих цесарских войск и непрестанная врубка их кавалерии в неприятеля…»[839]

Между тем из главного неприятельского лагеря у Мартинешти прискакало от 5000 до 6000 кавалерии, и они обрушились на наше левофланговое каре Смоленского пехотного полка полковника И. К. Владычина. Суворов, увидев это, немедленно приказал, чтобы полковник И. К. Шерстнев со своим каре Ростовского пехотного полка, шедшим в той же 2-й линии, выдвинулся вправо под косым углом для ведения перекрестного огня. Результат был великолепен:

«При сильном наступлении неприятель от пальбы и штыков знатно погибал. Полковник Поливинов с Черниговским полком [840] и Гревенов дивизион Барковых гусар[841] три раза в него врубались…»[842]

В этих трех строках предстает перед нами отличный пример умелого маневрирования пехотными каре, взаимовыручающими друг друга, и комбинированной атаки пехотных каре и кавалерии на превосходящие, но неорганизованные массы противника. Бой этот, сопровождаемый непрерывным огнем, длился час. Австрийцы же были в схватке более двух часов. И хотя количество сил противника постоянно возрастало, успеха он не имел. Упорство неприятельской конницы объяснялось тем, что частично состояла она из «посаженных на конь янычар и арапов, коих в армии их было несколько тысяч»[843]. Около полудня боевой натиск турецких всадников ослабел, поле сражения покрылось мертвыми телами их товарищей, и эта неистовая в атаке конница начала отступать и отошла к лесу Крынгу-Мейлор. Там дислоцировалось 15 000 пешего янычарского войска и был недостроенный ретраншемент. Суворов же стянул разошедшиеся в ходе схватки каре на положенную дистанцию огневой поддержки, выстроил снова боевые линии. Более получаса отдыхали войска его прямо в поле, благо тут же оказались колодцы[844], и истомленные солдаты смогли утолить жажду.

В это же время принц Кобургский и его храбрые батальоны были снова атакованы неприятелем, усилившимся до 40 000 конницы. Левое крыло австрийцев было тесно окружено, но гусары, презирая опасность, снова и снова врубались в нестройные массы врага. Вдоль фронта отдыхающих русских войск возобновилась перестрелка. И тогда Суворов поднялся вместе с войском своим и, отбивая турок канонадой, двинулся вперед параллельно флангу цесарских войск. Турки выставили батареи, но русские под огнем всходили на пологие холмы, стремясь овладеть орудиями врага. Тот, не желая терять пушки, дважды прекращал огонь и увозил их в тыл, под защиту конных масс. По прошествии трех верст такого марша стал уже виден ретраншемент перед лесом Крынгу-Мейлор[845]:

«Тотчас я приказал карабинерам и на их флангах гусарам стать среди кареев 1-й линии и сим дать интервал. Легкие войски заняли крылья и в сию линию кавалерии присоединились влево, протчие дивизионы гусар принца Кобурга, за него Левенер шеволеже[846] сочинили резерв. Происходило то на полном марше. Тогда я послал дежурного полковника Золотухина просить принца Кобурга, чтоб приказал его кареям бить сильно вперед, что сей герой тотчас в действо произвел»[847].

С флангов кавалерии, от каре русской и австрийской пехоты, артиллерия обрушила на лес, кишевший турецкими войсками, равно и на ретраншемент, прежесточайший залповый огонь, и турецкие орудия были подавлены. Их пехота и конница заколебались и начали уступать Крынгу-Мейлорский лес. Минута была решительная. Суворов уловил это обостренной интуицией воина и отдал приказ:

«Я велел атаковать.

Сия пространная страшная линия, мещущая непрерывно с ее крыл из кареев крестные смертоносные перуны, приближившись к их пунктам сажен до 400, пустилась быстро в атаку. Не можно довольно описать сего приятного зрелища, как наша кавалерия перескочила их невозвышенный ретраншемент и первой полк Стародубовский, при его храбром полковнике Миклашевском, врубясь одержал начальные четыре орудия и нещетно неверных даже в самом лесу рубили всюду. Мало пленных, пощады не давали, и хотя их несколько сот, но большая часть смертельно раненых. Выгнали из лесу сии многолюдные густые толпы бусурман; пехота стреляла их картечами[848] и ближае других егерское каре при полковнике Рароге. Распущенные егери[849]в лесу многих перестреляли. <…> От легких войск погибли, при протчих, довольно пионеров [850], кои, продолжая работу (среди действия) окопа, уйти не успели…»[851].

Наравне с русскими полководец выделяет и наиболее храбрых австрийцев: генерал-майора А. Карачая и пехотное каре батальона полка князя Кауница[852].

Правое крыло турецкой армии, выбитое из леса, бежало теперь в главный лагерь к речке Рымник, а левое бежало еще раньше. Вся боевая линия взяла направление за бегущим неприятелем в погоню. Преследование продолжалось шесть верст, и снова Карачай и каре Кауница шло наравне с русскими, а черниговские карабинеры и гусары полка Баркова бок о бок рубили отступающего врага. В этот час покрыли себя славой как донские казаки, так и арнауты:

«…поражением со всех сторон варваров несказанно себя отличили. Как частно, так и лично каждый своего противника в смерть поражал. Погода была приятная. Солнечные лучи сияли во весь сей день, оно было близ его захождения. Мы прервали погоню на Рыбницкой черте. Речку сию увидали загруженную тысячьми амуничных и иных повозок и утопшими сотнями трупов и скотины»[853].

Поистине, Суворов – мастер описаний: горячая кавалерийская рубка, лучи солнца, мирная речка Рымник, ставшая в час катастрофы рекой смерти, русские, австрийцы, турки – все и вся соединилось под его пером словно сотни фигур и фигурок под кистью живописца на батальном полотне.

Но картина была бы не завершена, если бы герой наш не начертал финальную сцену великого побоища:

«Во время баталии Великий визирь особою своею под лесом Крынгу-Мейлор обретался. Когда оттуда изгнали его войско, поехал он на рыбницкой лагерь и, останавливаясь неоднократно, при молитве возвышал алкоран и увещевал им бегущих сражение обновить, но они его слушать не хотели, отвечая, что стоять не могут. По прибытии его в лагерь учинил он на своих выстрелов пушечных до 10 без успеха и после того поспешно отъехал по Браиловской дороге. <…>

Армия турецкая бежала до речки Бузео. Достигши оной в разлитии ее, великий визирь с передовыми переехал мост на правой берег и его поднял. Турецкая конница от трепета бросилась вплавь и тысячами тонула. Оставшая на левом берегу конница и пехота рассеялись во все стороны без остатку; ушедшие обозы с вещами, припасами и под ними скотом, разграблены волоскими[854] поселянами. На сем берегу лежало множество раненых, умерших и умирающих. Визирь ныне в Браилове[855]. Смерть пожрала из армии его 10 000 человек»[856].

Лучше самого полководца рассказать о славном дне 11 сентября 1789 г. просто невозможно. Потери наши составили убитыми – 45, тяжело раненными – 29, легко раненными – 104 человека. Суворов писал:

«Цесарский урон немногим превосходнее нашего»[857].

О трофеях известно, что к реляции был приложен список с именами 31 русского офицера и нижнего чина, взявшего турецкое знамя[858]. Через сутки, 12 сентября, он рапортовал Потемкину:

«По настоящему исчислению пушек турецких войск с союзными 80, знамен ныне отысканными более пятидесяти»[859].

В этот же день сераскир Гассан-паша, потерпевший поражение от Репнина, заперся в крепости Измаил, но осторожный князь не хотел рисковать немедленным штурмом. О потерях неприятеля Суворов составил записку лишь 27 октября, получив дополнительные сведения:

«Проезжающий из Букарешти архимандрит через Берлад сказывал. Сверх Солиман Янычар-аги, 11 ч[исла] сентября убит из пушки Осман, лутчей их паша, что при начале сжал Смол[енский] каре и прежде дал сильной конной бой при Путне. Халат его у Соболевского.

Урон они считают 60 000

<…> Еще архим[андрит]: армия их щиталась 120 000»[860].

Суворов писал, что турки преувеличивают свои потери в бою в десять раз, основные же несут от отсутствия ухода за ранеными и от болезней.

Ну что ж, боевая страда закончилась, начались служебные переписки. Однако первое письмо, писанное прямо с поля сражения, предназначалось не Потемкину. Оно было адресовано любимой дочери Наташе:

«Сего дня победил я Огинского[861]… Я и принц Саксен-Кобургский соединенными силами разбили и обратили в бегство большую армию неверных в количестве от 80 до 90 000 или больше. Сражение продолжалось целый день. Наш урон невелик. Турок положено на месте 5000. Мы захватили три лагеря и все их обозы. Трофеи: от 50 до 100 штандартов и знамен, 78 пушек и мортир, то есть вся их артиллерия. Поздравляю тебя, душа моя, с этою отличною победою.

Великий Визирь командовал лично. 81 орудие со всею упряжью и снарядами, вьючного скота 20 быков. Слава Богу! Я здоров, лихорадка была, да во время похода отпустила [862].

Милостивая Государыня Софья Ивановна, целую Ваши руки, поздравляю с победою.

Обнимаю моих любезных сестриц»[863].

Письмо удивительное: оно на французском языке, в нем нет обычных сентиментальных описаний природы и хода битвы, рассчитанных на сознание девочки-подростка. Стиль скорее напоминает короткую реляцию. Как видно, жар сражения еще сжигает сердце его. Заметно, что душевное состояние воителя необычно для писем к дочери.

Следующая короткая записка в тот же день послана фельдмаршалу:

«По жестоком сражении через целый день союзными войсками побит визирь! 8000 на месте: несколько сот пленных, взят обоз, множество военной амуниции, [сч]етных 48 пушек и мортир. Наш урон мал. Варвары были вчетверо сильнее»[864].

Потемкин донес императрице о победе уже 16 сентября короткой строчкой в общей реляции о событиях на театре боевых действий, а через двадцать дней послал отдельную реляцию:

«Всемилостивейшая Государыня! Об одержанной союзными и императорскими войсками над верховным визирем при речке Рымник 11-го минувшего сентября победе присланное ко мне от генерала Суворова обстоятельное донесение с планом баталии имею счастие всеподданнейше представить Вашему Императорскому Величеству через полковника Золотухина, который, быв при нем дежурным, может подробно донести Вашему Величеству, колико ознаменовал себя в тот день господин Суворов. Его искусством и храбростию приобретена победа, и я приемлю смелость повергнуть его чрез сие с храбрым воинством к освященным Вашего Императорского Величества стопам.

Вашего Императорского Величества вернейший подданный

князь Потемкин-Таврический»[865].

Реляция эта необычна тем, что в ней нет описания сражения, носит она особенный характер. Потемкин фразой «его искусством и храбростию приобретена победа, и я приемлю смелость повергнуть его чрез сие с храбрым воинством к освященным Вашего Императорского Величества стопам» ходатайствует перед государыней о награде полководцу и его войскам за победу.

За сутки до ее написания главнокомандующий шлет А. В. Суворову очень теплое письмо:

«Объемлю тебя, лобызанием искренним и крупными словами свидетельствую мою благодарность; ты мой друг любезный, неутомимой своею ревностию возбуждаешь во мне желание иметь тебя повсеместно. Колико оказано мое командование здесь наизнаменитым образом! Естли мне слава славой, то Вам честь честию. Будь уверен, что в полной мере прославлю Вашу ревность, храбрость и труды, и прошу, дай мне подробно о всем. Я рад, воздам щедрою рукою.

Вернейший Ваш друг и слуга

Князь Потемкин-Таврический» [866].

Да, по прочтении такого письма понимаешь, что этих двух великих русских людей связывали в тот час чувства самой глубокой человеческой приязни и душевного доверия. Нам ясно, что на следующий день, когда князь писал реляцию императрице, сердце водило пером его. Заметим, кстати, что никому из своих подчиненных «великолепный князь Тавриды» таких писем никогда не писал. Что ж удивляться, что, получив это письмо, Суворов 18 сентября, когда реляция уже была на пути в Петербург, садится за стол и пишет своему фельдмаршалу следующие строки:

«Светлейший Князь! Милостивый Государь! Между протчим, 16 лет, близ 200 000[867]. Воззрите на статуты милосердным оком [868]; был бы я между Цинциннатом и Репным Фабрицием, но в общем виде та простота давно на небесах. Сей глуп, тот совести чужд, оной между ними, хотя редки токмо есть Леониды, Аристиды, Эпаминонды. Неккер хорош для кабинета, Демостен для кате-дры, Тюренн в поле. Дайте дорогу моему простодушию, я буду в двое лутче, естество мною правит. Драгоценное письмо Ваше цалую! Остаюсь с глубочайшим почтением…»[869]

Да, здесь он просит высокой награды. Письмо это не пропало втуне: 22 сентября Потемкин написал Екатерине II:

«Скоро пришлю подробную реляцию о суворовском деле. Ей, матушка, он заслуживает Вашу милость и дело важное; я думаю, что бы ему, и не придумаю; Петр Великий графами за ничто жаловал. Коли бы его с придатком Рымникский? Баталия была на сей реке»[870].

Письмо Потемкина еще ехало в Петербург, а уже через три дня, 25-го, А. В. Храповицкий отметил в своем дневнике:

«25 сентября. Подполковник Николай Александрович Зубов приехал курьером, с победой над Визирем 11-го Сентября, на реке Рымник, одержанной Суворовым и принцем Кобургским. Веселы. <…> О победе всем рассказывали с удовольствием, и Совет приходил поздравлять. Велено Вице-Канцлеру сообщить об оном всем нашим Министрам[871], с уверением, что, невзирая на победу, согласны принять мирные предложения. Спрошен ввечеру и переписал о сих победах письмо к Циммерману.

26 – Письма к Гримму и Циммерману, запечатав, послал на почту. <…> Сегодня молебствие за победы над Турками.

27 – Веселы от побед; много Пашей в плену. Суворов пишет к дочери, что он 11 сентября разбил Визиря в тот же день, как Огинского»[872].

Содержание записок более чем многозначительно: курьером, возвестившим о славной виктории, был послан старший брат нового фаворита П. А. Зубова, тем самым делали приятно императрице и задабривали фаворита, так как подобному курьеру был гарантирован новый чин за доставление счастливой вести. Кроме того, настроение государыни сразу улучшилось, и она стала активно использовать эту победу, потребовав в тот же день сообщить иностранным дворам о русских триумфах и тем придать больше веса своему желанию рассматривать вопрос о мире. Тут же, не откладывая в долгий ящик, сообщает в Германию и в Париж своим давним корреспондентам о наших военных успехах, дабы воздействовать на европейское общественное мнение в свою пользу и в пользу России. Да, победа Суворова пришлась как нельзя более кстати. А при дворе, замечу вам, кто вовремя угодил, тот наиболее и мил бывает. Особенного примечания в «Записках» заслуживает указание на то, что письмо к Наташе-Сувороч-ке, написанное с поля сражения, в копии уже известно императрице и всеми цитируется. Что и говорить, нравы XVIII столетия были, право слово, странные: то, что сегодня является предосудительным, тогда было делом обычным и свидетельствовало скорее о популярности автора, чем о нарушении тайны переписки.

После всего произошедшего стоит ли удивляться тому, что записал в своем дневнике услужливый А. В. Храповицкий:

«3 октября. Пожалованы: Суворов Графом Рымникским, Пл. Ал. Зубов в корнеты Кавалергардов и в Генерал-Майоры»[873].

Да, честь была велика, но к заслуженному награждению полководца привязали очередную ступеньку карьерной лестницы самовлюбленного фаворита, что было вполне в духе придворных нравов. Как будто чувствуя, что происходит в покоях Зимнего дворца, за сутки до возведения нашего героя в графское достоинство Потемкин пишет императрице о значимости того, что свершил полководец на берегах Рымны и Рымника:

«Если бы не Суворов, то бы цесарцы были наголову разбиты. Турки побиты русским именем. Цесарцы уже бежали, потеряв пушки, но Суворов поспел и спас. Вот уже в другой раз их выручает, а спасиба мало. Но требуют, чтоб я Суворова с корпусом совсем к ним присоединил и чтобы так с ними заливать в Валахию. <…> Матушка родная, будьте милостивы к Александру Васильевичу. Храбрость его превосходит вероятность. Разбить визиря дело важное. Окажи ему милость и тем посрами тунеядцев генералов, из которых многие не стоят того жалования, что получают…» [874]

Так писал Потемкин 2 октября, а через день он отправляет еще одно послание, в котором горячо ратует за интересы Суворова и дает ему высочайшую оценку:

«Сей час получил, что Кобург пожалован фельдмаршалом, а все дело было Александра Васильевича. Слава Ваша, честь оружия и справедливость требуют знаменитого для него воздаяния, как по праву ему принадлежащего, так и для того, чтоб толь знаменитое и важное дело не приписалось другим. Он, ежели и не главный командир, но дело Генеральное; разбит визирь с Главной Армией. Цесарцы были бы побиты, коли б не Александр Васильевич. И статут Военного ордена весь в его пользу. Он на выручку союзных обратился стремительно, поспел, помог и разбил. Дело все ему принадлежит, как я и прежде доносил. Вот и письмо Кобурхово, и реляция. Не дайте, матушка, ему уныть, ободрите его и тем зделаете уразу генералам, кои служат вяло. Суворов один. <…> Сколько бы генералов, услыша о многочисленном неприятеле, пошли с оглядкою и медленно, как черепаха, то он летел орлом с горстию людей. Визирь и многочисленное войско было ему стремительным побеждением. Он у меня в запасе при случае пустить туда, где и Султан дрогнет!»[875]

Это чудесное письмо, как и предыдущее, делающее честь чувствам Г. А. Потемкина, нашел и ввел в научный оборот около тридцати лет назад замечательный исследователь жизни Суворова и Потемкина В. С. Лопатин, уже упоминавшийся на страницах этого исследования.

Вслед за отправлением этих писем в столицу, обгоняя их, стрелой помчался новый курьер от фельдмаршала:

«14. – приехал курьер с известием, что 3 °Cентября нам сдался Аккерман; два Белграда взяты, один по Дунаю, другой на Днестре, и почти в одно время (Аккерман значит по Турецки белой град [876]). Веселы; благодарный молебен за обе крепости при 101 выстреле»[877].

Так записал пунктуальный Храповицкий, а 18-го он заносит следующее:

«Курьер от Суворова: Бендеры окружены: в бывшем сражении Кобург его во всем слушался, а он все делал. Ему 1-й степени Георгия»[878].

Вот тогда-то императрица Екатерина II подписала на имя полководца следующий рескрипт:

«Нашему генералу графу Суворову-Рымникскому.

Особливое усердие, которым долговременная служба ваша была сопровождаема, радение и точность в исполнении предположений главного начальства, неутомимость в трудах, предприимчивость, превосходное искусство и отличное мужество во всяком случае, наипаче при атаке многочисленных турецких сил, верховным визирем предводимых, в 11 день сентября на реке Рымнике оказанное, где его величества императора римского под командою принца Саксен-Кобургского находящимся, совершенную над неприятелем одержали победу, приобретают вам особливое наше монаршее благоволение. В изъяснении онаго, мы, на основании установления о военном ордене нашего Святого Великомученика и Победоносца Георгия, пожаловали Вас кавалером того ордена Большого креста перваго класса, которого знаки при сем доставляя, повелеваем Вам возложить на себя. Удостоверены мы совершенно, что таковое отличие будет Вам поощрением к вящему продолжению ревностной службы Вашей, нам благородной.

В Санктпетербурге Екатерина

Октября 18-го дня 1789-го года

Петр Завадовский»[879].

Сделаем некоторое отступление и обратимся к высочайшим рескриптам, в эти недели слетавшимся на скромный письменный стол нашего героя в заштатном молдавском Берладе:

«…сентября от 26 генералу Суворову за совершенное разбитие визиря пожалованная от Нас богатая шпага с надписью дела будет прислана вскоре с шпагою для римского имперского Генерала принца Саксен-Кобургского, в протчем естли наш союзник разсудит за благо в знак признательности Своей и знаменитых заслуг Генерала Суворова почтить его достоинством Графа римской империи[880], мы повелеваем принять сию почесть и оною пользоваться»[881].

И действительно, Иосиф II «разсудил за благо», и 9 октября (новый стиль) 1789 г. подписал следующий рескрипт:

«Господин Генерал-Аншеф. Сколь мне приятно известие о победе, одержанной 11 сентября над Визирем при реке Рымнике, можете вы сами о том судить. Я признаю в полной мере, что оною наиболее обязан как вашему скорому соединению с корпусом Принца Кобургского, так и личному вашему мужеству и храбрости состоящих под вашею командою войск Ея Величества. Итак, примите в знак моей признательности приложенный при сем диплом на графское Римской империи достоинство. Я желаю, чтобы Фамилия ваша тем самым на всегдашние времена могла памятовать сей славный для вас день и не сумневаюсь, что Ея Императорское Величество, по дружеству ко мне и по справедливому благоволению к вам, Господин Генерал-Аншеф, благоволит сей диплом принять и сделать из онаго надлежащее употребление.

9 октября (н. ст.) 1789 г. Вена Иосиф»[882].

Как мы уже писали, государыня в предвидении этого высокого отличия заранее давала А. В. Суворову право пользоваться титулом имперского графа, кстати, вводившим сына незнатного московского дворянина в круг аристократии, считавшейся наиболее древней в Европе. Вот теперь самое время привести выписку из ее собственного рескрипта на возведение полководца в достоинство графа империи Российской:

«Октября 5 день. Благопризнание Наше к Знаменитым заслугам Генерала Суворова, особливо же к последнему делу, произведенному им обще с начальствующим Союзника НАШЕГО ИМПЕРАТОРА Римского против многочисленной турецкой армии верховным визирем предводимой на реке Рымне 11 сентября изъявили МЫ возвышением Его с рожденными от него детьми в Графское Российской Империи достоинство, Указав именовать Его Графом Суворовым-Рымникским…» [883]

Так рымникская победа сфокусировала на герое нашем внимание, благорасположение и поощрение двух сильнейших государств Европы. Суворов стремительно превращается в общероссийскую и всеевропейскую знаменитость. А меж тем поток наград не прекращается, бриллиантовый дождь проливается на военачальника. Сама императрица свидетельствует об этом в письме Потемкину от 18 октября:

«К вещам для Суворова я прибавила еще перстень, буде вещи тебе покажутся не довольно богаты…»[884]

«Александру Васильевичу Суворову посылаю: орден, звезду, эполет и шпагу бриллиантовую весьма богатую; осыпав его алмазами, думаю, что казист будет. А что тунеядцев много, то правда. Я давно сего мнения…»[885]

«Третье письмо, мой друг сердечный, сегодня я к тебе пишу: по написании двух первых, приехал Золотухин и привез твои письмы от 5 октября <…> К Гр[афу] Суворову, хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерии Егория большого креста посылаю, по твоей просьбе: он того достоин, паче же мне нравится куда его прочим…»[886]

Последнее замечание относится к письму Потемкина от 4 октября, где он пишет, что бережет Суворова, чтобы «при случае пустить его туда, где и Султан дрогнет» [887].

Что же делал он сам, когда богиня славы меднозвучной трубой своей возвещала о победах его всем ближним и дальним? Он вернулся на старые корпусные квартиры и оттуда следил за победами других и поздравлял с ними Потемкина: 18 сентября – с победой М. И. Платова под Каушанами[888], 11 октября – с взятием Аккермана и Паланки[889], И. М. де Рибаса – со взятием Гаджибейского замка[890]. Именно письмо многоумного испанца вызвало благодарственные строки уже в начале ноября:

«Не стану уверять, что мне безразличны рукоплескания знатока, храброго генерала и доблестного героя, который в виду целого неприятельского флота под огнем 37 судов берет штурмом хорошо защищенную крепость[891]; напротив, высоко ценю оные и буду ценить вечно…»[892]

Именно ему поверяет свое теплое отношение к австрийскому сотоварищу:

«Могу Вас уверить, любезной друг, что успехами нашими обязаны мы искренней и сердечной дружбе, связывающей нас с принцем Кобургом, коя пребыла нерушима до конца. Не могу забыть сего спокойного великодушия, столь редкостного и едва ли не беспримерного, коим наслаждался я непрестанно и коего не омрачала и тень недоверия. Наша маленькая армия жила по-братски и соревновалась в доблести. Двоедушие, лукавство, недомолвка строго возбранялись. Всякий был бы властен наказать нас, если б он нас в сем уличил»[893].

Оба полководца навсегда сохранили друг к другу самое сердечное отношение. Ну и, конечно же, с дочерью Суворов делится всем тем, что согревает его старое отцовское сердце, ей пишет о здоровье:

«У нас сей ночи был большой гром, и случаются малые землетрясения. Ох, какая ж у меня была горячка: так без памяти и упаду на траву, и по всему телу все пятна. Теперь очень здоров…» [894]

Ее развлекает картинами изобильной южной природы:

«Дичины, фруктов очень много, рыбы пропасть, такой у вас нет… в прудах, озерах, реках и на Дунае <…> С кофеем пьем буйвольное и овечье молоко. Лебеди, тетерева, куропатки, живые такие, жирные, синички ко мне в спальню летают». <…> [895]

«У меня козочки, гуси, утки, индейки, петухи, тетерки, зайцы; чижик умер. Я их выпустил домой. У нас еще листки не упали и зеленая трава…»[896]

Но при всей бодрости вдруг прорывается щемящее сердце чувство тоски по Наташе:

«Что хорошего, душа моя сестрица? Мне очень тошно: я уж от тебя и не помню, когда писем не видал. Мне теперь досуг, я бы их читать стал. Знаешь, что ты мне мила; полетел бы в Смольный на тебя посмотреть, да крыльев нет. Куда, право, какая. Еще тебя ждать 16 месяцев[897], а там пойдешь домой. А как же долго! Нет, уже не долго. Привози сама гостинцу, я для тебя сделаю бал…»[898]

3 ноября написал Суворов последнее письмо к Наташе. Не успел он его отправить, как 7 ноября из-под Бендер, из ставки главнокомандующего, прибыли высочайшие рескрипты и указы на имя рымникского победителя. От волнения дрожит рука этого бесстрашного человека, когда 8 ноября садится он за письменный стол в своей скромной квартирке в захолустном Берладе и начинает писать. Он пишет, пишет и пишет письма ко всем тем, кто дорог ему, кто важен для его сердца. И не будем лукавить: первое письмо отправлено той, служению которой посвятил он свою шпагу, свою честь и свою жизнь:

«Всемилостивейшая Государыня! Вашего Императорского Величества из Всемилостивейшего мне указа от 18 октября всего восхитительнее мне знамение старой моей Высочайшей службы. Неограниченными, каждодневными и незаслуженными много милосердиями монаршими Вашими, Великая Императрица! Я ныне – паки нововербованный рекрут, жертвуя ей [службе]. Когда пределом Божиим случитца мне разстаться с ею и моею Матерью, Матерью отечества, у меня кроме Бога и великия Екатерины, нет! И простите, Ваше Величество, посредник сближения моего к нижним степеням Высочайшего престола Вашего – великодушный мой начальник, Великий Муж, Князь Григорий Александрович! Да процветает славнейший век царствования Вашего в наипозднейшие времена! Мышца Твоя да водворяет благоденствие Европе и вселенной! Я же – последнейший – дерзаю упасть к освященным стопам Вашего Императорского Величества и буду с наинепорочнейшею ревноситию и рвением…»[899]

Герой наш не льстец низкопоклонный, во прахе ползающий у ступеней трона, он действительно так чувствует и так выражает благодарность. Форма выражения такова, как принято в те времена, но чувство неподдельно. С молоком матери усвоивший как аксиому недосягаемость для простого смертного той высоты, на которой находится государь, Суворов как дворянин и как офицер был монархистом и никем иным. Поэтому раз государь боговенчан, то и любая награда, от него исходящая, исходит от божества, а божеству служат от всего сердца и всей жизнью. Вот откуда стиль этого письма, столь необычного для нас с вами и столь привычного для России в XVIII столетии.

Следующее письмо – к любимой дочери, к своему единственному, как считает он в эти годы, и потому особенно любимому ребенку. Он начинает его торжественно, как и прилично моменту, но едва выводит имя ее, как невольно переходит на душевный тон, теплый и интимный, каким привык общаться с нею:

«Comtesse des deux empires[900], любезная Наташа-Суворочка! a cela[901] ай да надобно тебе всегда благочестие, благонравье, добродетель. Скажи Софье Ивановне и сестрицам: у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит. Слышала, сестрица душа моя, еще: de ma Magnanime Mere[902] рескрипт на полулисте будто Александру Македонскому. Знаки Св. Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, Первый класс Св. Георгия. Вот каков твой папенька. За доброе сердце, чуть, право, от радости не умер. Божие благословение с тобою Отец твой Граф Александр Суворов-Рымникский»[903].

Гордость высоким титулом, радость от желанной, но нечаянно столь обильной награды, счастье от почти осязаемого прикосновения орлиных крыл удачи, неподдельная любовь к дочери и отцовская гордость тем, что лучи взошедшего над ним солнца славы озаряют и его любимое детище.

Третий на этот день адресат, третий по нашему счету, но не по суворовскому, это, конечно же, Потемкин, который 3 ноября трижды писал полководцу: первое письмо было вполне благожелательное, но официальное поздравление с награждением Св. Георгием I степени, где он именовал себя покорнейшим слугой Суворова[904]. Второе письмо было приложено к алмазной звезде и кресту ордена Св. Андрея Первозванного, пожалованным за Фокшаны. Оно более теплое:

«С чувством наирадостнейшим имею честь поздравить Ваше Сиятельство получением отличия заслугам Вашим принадлежащего. Остается только желать, чтоб было Ваше Сиятельство здоровы и наслаждались плодами подвигов Ваших, сею славою, которою имя Ваше учинилось уже безсмертием. Я не престану никогда быть Вашим почитателем и сохраню неограниченную свою преданность…» [905]

Тут автор подписывается уже «всеподданейший слуга». Согласитесь, мудрено представить себе начальника, который называл бы себя почитателем подчиненного и тем более писал бы ему, что тот славой своей уже себя обессмертил. Это нечто большее, чем простая вежливость или даже уважение. Но Григорий Александрович и этим письмом не удовлетворился и написал третье, чисто личное и самое человечное:

«Я с удовольствием сердечным препровождаю Вам, мой любезный друг, милости Монаршие. Вы, конечно, во всякое время равно бы приобрели славу и победы, но не всякий начальник с удовольствием, моему равным, сообщил бы Вам воздаяния. Скажи, Александр Васильевич! что я добрый человек. Таким я буду всегда…»[906]

Согласитесь, что тон здесь вовсе не официальный, да и подписывается князь иначе. В конце совсем по-товарищески приписка:

«P.S. Еще будет Вам и шпага богатая»[907].

Три этих письма свидетельствуют об одном: Потемкин не испытывал ни малейшей зависти к успехам своего великого подчиненного, способствовал его достойному награждению и поздравлял от всей души.

Так что же ответил ему в тот день Суворов? О, это очень интересно. Сохранившееся и дошедшее до нас письмо вполне корректное и официальное, но не более того[908]. Письма такого же личного, как третье, пока что не обнаружено. Бог даст, кому-нибудь из историков повезет в будущем. Но есть четвертый адресат, которому пишет в этот «письменный день», как говорили в том столетии, Суворов. Этот адресат – И. М. де Рибас. Он уже нам хорошо знаком, полководец ему не просто доверяет, он поверяет Иосифу Михайловичу сокровенные мысли и чувства, а потому письмо к нему нам особенно интересно. Это даже и не письмо, это десять стихотворных строк на французском, как, впрочем, и все письма к нему. В письме этом необычно то, что в его начале нет «обычного» обращения – приветствия адресата, а сразу же начинаются стихи. Лишь последняя строка фактически обращена к адресату – это благодарность ему за поздравления с награждением, но стихотворный текст обращен вовсе не к нему. К кому же? Судите сами, помещаем русский перевод, французский автограф вы можете прочесть в замечательной публикации В. С. Лопатина:

«Я поднялся в небесную высь,

Чтобы попасть к подножью престола Богов.

Мечтательное Провидение сказало:

Смертный, ты не что иное, как прах.

Вернись же на землю

И там поклоняйся своему благодетелю.

Я понимаю свой промах,

Легким полетом рассекаю облака,

Мой гений несет меня к Бендерам.

Дорогой Князь, простите мне мою ошибку» [909].

Конечно, это подстрочник, правда, французский оригинал – поэзия не великая, но все-таки кое-как срифмованная. Однако же дело вовсе не в поэтических достоинствах текста, а в том, к кому обращены эти строки. Стихи не оставляют ни малейшего сомнения: их предмет – Потемкин, и благодарность нашего героя – ему. Почему он не послал их прямо своему патрону? Загадка. Может, осознавал несовершенство рифм и размера, но ведь князь, в конце концов, не Костров и не Державин, чтобы судить их строго. Кто знает? Кстати, Державину через пять лет он рискнет «в простоте солдатского сердца» излить «чувства души своей»[910]. Может, потому, что русские строки удались ему больше, чем французские? Одно сказать можно определенно: эти французские строки и есть письмо Суворова к Потемкину, письмо его сердца, переполненного благодарностью, но сердца одновременно гордого и потому стыдливо не желающего предать огласке столь несовершенные по форме выражения искренние чувства. Достойно внимания и то, что де Рибас не предал эти стихи огласке, поэтому свет их прочел лишь в 1916 г. в работе В. А. Алексеева, почему-то решившего, что письмо адресовано Нассау-Зигену [911].

Искренность своей благодарности князю Таврическому Суворов, однако, не стал скрывать в письме к пятому адресату, избранному им в качестве поверенного своих чувств по отношению к своему патрону. Это письмо к В. С. Попову, тоже уже знакомому нам. Вот оно:

«Милостивый Государь мой Василей Степанович! Насилу вижу свет от изсточника радостных слез. Могу ли себе вообразить? Верить ли? Бедный, под сумою, ныне… Но в последнее, настоящее время! Долгий век Князю Григорию Александровичу! Увенчай его Господь Бог лаврами, славою. Великой Екатерины верноподданные, да питаютца от тука Его милостей. Он честный человек, он добрый человек, он великий человек! Щастье мое за него умереть! Право, не опомнюсь: голову очень ломит. Служите верою и правдою, и Вам то же будет. Обнимаю Вас, моего друга, моего милого, почтенного друга…»[912]

Казалось бы, в этом сумбурном, отрывистом письме он излил чувства свои до конца, но столь нервная, столь легко возбудимая психика быстро успокоиться не могла. И вот на следующий день, 9 ноября, он снова пишет В. С. Попову послание сугубо деловое, речь идет о такой прозаической вещи, как деньги. Суворов уже подписал по всей форме письмо, и вдруг клокочущее в глубине сердца чувство снова прорывается на бумагу:

«Не до денег! Один кусок лент Князь Григория Александровича дороже всех моих деревень…»[913]

Еще через два дня Суворов поздравлял Потемкина со сдачей на капитуляцию Бендер – событием важным, но в сравнение с Рымником никак не идущим. Полководец писал так:

«Высокие подвиги Вашей Светлости да благословит провидение Божие в роды родов!»[914]

Такова уж была мера его благодарности Потемкину, мера, делающая честь им обоим.

Интересно и то, какое впечатление эта победа оказала на ход мыслей Екатерины II и… Суворова. Все тот же пунктуальный А. В. Храповицкий заносит в свою тетрадь:

«9 [октября] – <…> О Греках: “Их можно оживить. Константин[915] мальчик хорош; он через 30 лет из Севастополя проедет в Царьград. Мы теперь рога[916]ломаем, а тогда уж будут сломлены, и для него легче”»[917].

А вот что пишет в ноябре наш герой своему приятелю, любимцу императора Иосифа II принцу Ш. Ж. де Линь:

«С радостью, с обычным нашим хладнокровием, при содействии силы, оросим мы плодоносные поля кровию неверных, которою покроются они так, что после ничего уже на них расти не будет. <…> Щастие поможет нам <…> Во вратах, в которых душа оставила тело последнего из Палеологов[918], будет наш верх. Там-то заключу я тебя в моих объятиях и прижму к сердцу, воскликнув: Я говорил, что ты увидишь меня мертвым или победоносным…»[919]

Многое в тот месяц казалось ему возможным. Хотя письмо было шутливым и было ответом на шутливое же письмо принца, но Суворову теперь казалось все по плечу и он, смеясь, пророчествовал полусерьезно, веря в улыбку счастья, его озарившего:

«Слава обоих наших Юпитеров, Северного и Западного, и Антуанетты, подобной Юноне, обоих князей наших и собственная наша с тобою слава, как некий гром наполнит нас мудростию и мужеством…»[920]

Он пророчествовал, а бесстрастная богиня Судьбы уже отсчитывала последние месяцы жизни Юпитера Западного: тяжело больной император Иосиф II умрет уже 9 (20) февраля 1790 г. в Вене; пройдет полтора года – и один из «наших князей», Г. А. Потемкин, умрет 5 октября 1791 г. в молдавской степи. К этому времени русско-австрийский союз развалится со смертью Иосифа II, и его брат Леопольд II будет уже вступать в союз с ненавистной австрийцам Пруссией для войны с революционной Францией. «Антуанетта, подобная Юноне», сестра обоих австрийских монархов, 10 августа 1792 г. вместе со своим мужем Людовиком XVI лишится короны Франции, а через год будет гильотинирована. Другой же князь, принц Кобургский, в июле 1794 г. проиграет французам битву при Флерюсе, и трехцветный флаг взовьется не только над Брюсселем, но и на берегах Рейна и не покинет их двадцать лет. А еще через два года в начале ноября в Зимнем дворце смежит очи Юпитер Севера, императрица Екатерина II, а «мальчик» Константин никогда не покинет Севастополь, чтобы воссесть на трон в Царьграде. А Суворов все еще будет жить, и промозглый осенний ветер новгородских лесов будет биться о стекла его ссыльного кончанского дома, словно суровый тюремщик, напоминающий узнику, что глупо стараться предугадать расчеты Судьбы. Но все это будет потом, а сейчас Суворов стоит на пороге 1790 года, за которым ожидает его новая слава – слава Измаила.

Глава тринадцатая

Год Измаила

Заканчивался 1789 год, и несмотря на одержанные в нем Суворовым две блестящие победы, было в уходящем году что-то непривычно опасное, что-то, от чего почва слегка колебалась под ногами, а на политическом небосклоне все более и более сгущались грозовые тучи. Далеко на Западе Европы в самой середине лета, 14 июля, в славном городе Париже, столице Французского королевства, произошло событие, ни с чем совсем не сообразное: простой народ, санкюлоты – голоштанники, смиренные мастеровые ремесленники, вечно задиристые студенты и даже почтенные буржуа ударили в набат по колокольням многочисленных парижских церквей. Скопом поднялось трудовое предместье святого Антония, и вся эта народная громада, уже несколько месяцев на все корки поносившая трутней аристократов, королеву-австрийку с ее придворными любимчиками и даже совершенно безвредного короля Людовика XVI, тучей двинулась к королевской крепости – тюрьме Бастилии. Той самой, которую триста лет назад возвел на окраине столицы мудрейший король Людовик XI. Возвел исключительно из соображений успокоения духа добрых и легкомысленных парижан. И вот теперь добрый народ города Парижа прикатил к крепости позаимствованные из арсенала пушки, навел их на крепостные ворота, пригрозил разнести их, если не откроют и не спустят подъемный мост. Присланный исключительно для успокоения горожан полк королевской французской гвардии почему-то успокаивать их не стал, а примкнул к разгоряченному народу, чьи самые отчаянные сыны уже переплыли крепостной ров и стали рубить цепи подъемного моста. Видя все это, комендант Бастилии сообразил, что артиллеристы его охлаждать народные страсти не станут и. приказал открыть ворота. Народ толпой ворвался в крепость-тюрьму и отблагодарил коменданта за колебания и промедление, насадив его голову на пику и до позднего вечера нося ее таким оригинальным образом по улицам столицы.

Послы европейских государств, в том числе и Российской империи, поздним вечером этого знаменательного дня, слегка нервически подрагивая и стараясь выводить строки прямее, стали составлять депеши своим министрам и государям. Сообщая о столь удивительном и прискорбном событии, впервые начертали они на писчей бумаге слово, которое, казалось, прожигало листы дорогого веленевого папира, слово, которое отныне предстояло писать им в своих депешах постоянно; слово, которое гремит уже третье столетие и благополучно дожило до сегодняшнего дня, – Революция.

Как порыв начинающейся бури, пролетело слово это из конца в конец континента, распахнуло окна и двери кабинетов, сорвало со столов, метнуло вверх к потолку и закрутило столбом аккуратно дотоле разложенные политические карты, смутив сидевших за ними и ко многому привыкших в этой столь сложной жизни сановных, сиятельных и августейших игроков.

Не успел утихнуть первый раскат грома, как из столицы австрийских Нидерландов, из прекрасного Брюсселя, пришло еще одно ошеломительное известие: добрый бельгийский народ, восемьдесят лет уже дремавший под скипетром проницательной власти австрийских императоров, в октябре все того же непостижимого 1789 года поднялся по примеру легкомысленных французов и потребовал свободы и независимости. И что же? Беломундирные, пудреноголовые цесарские полки уныло потянулись на восток, прочь из земли древних белгов. Правда, генералы их обещали вскорости вернуться.

Тут же из беспокойного Парижа пришла новая сенсационная весть: 5 октября торговки Большого парижского рынка и жены мастеровых, истомленные голодом и дороговизной хлеба, пошли походом на Версаль, вступили в святая святых французской монархии, возведенное с таким тщанием великим Людовиком XIV. Французская королевская гвардия и тут ничего не смогла поделать. Народ потребовал, чтобы король и королева вместе с дофином покинули изящнейший из дворцов и прекраснейший из парков Европы и переселились в бушующий Париж. И хотя из столицы примчался начальник национальной гвардии, благородный и честный, мужественный и либеральный маркиз А. де Лафайет, даже он, герой войны за независимость американских колонистов, один из лидеров Учредительного собрания, смог лишь обеспечить безопасность королевской четы, которой пришлось покинуть Версаль – навсегда. Теперь король и королева поселились во дворце Тюильри, в сердце Парижа как заложники Революции.

А по всей Франции ветер разносил дым от горящих дворянских усадеб, от сжигаемых крестьянами на сельских площадях феодальных владельческих «крепостей» на землю и на право многочисленных барщин, оброков и иных платежей, опорожнявших до дна мужицкие кошельки. Великий страх сжимал сердца дворян и придворных аристократов, сотнями семьи их поспешно снимались с родовых насиженных мест и устремлялись за границы Франции. В обиход стало входить новое слово – эмиграция.

Хотя все трясения происходили на другом конце Европы, но думающие люди в Санкт-Петербурге понимали, что все это так или иначе отзывается и на России. На ум приходили аналогии: так, 21 октября А. В. Завадовский занес слова императрицы о перемещении королевской семьи в Париж, что в Тюильри будет король чем-то вроде Карла I Стюарта английского[921], которому в конце концов Кромвель отрубит голову, – разумела, хотя и не сказала государыня. Через десять дней новая его запись говорит, что Екатерина II постоянно сравнивает французские события с революцией в Англии и поминает Кромвеля:

«В небытность Графа[922] читал почту перед Цесаревичем. – Е(е) Величество заметила нынешнее время эпохою в рассуждении бунтов <…> Слово Кромвелево dans les memoires de Cardinal de Retz[923], что против бунта иметь план нельзя: само собою выльется. Приказали подать сию книгу…»[924]

Государыня была и права, и не права: «бунт» действительно развивается без плана, но в данном случае он был революционный, а значит, сам собой утихнуть, истощившись, не мог, на что императрица и намекала. Он действительно сам собой вылился, но только в свержение монархии и учреждение Республики, с которой через десять лет Суворову же и пришлось воевать, но уже при другом русском государе и совсем в других обстоятельствах. Мы же в завершение этого сюжета отметим, что чисто просвещенческая привычка не покидает императрицу и в столь политичном разговоре: в подкрепление верности своей мысли она приказывает подать ей упомянутые мемуары; мысли по-прежнему влекут ее к чтению, а чтение порождает новые мысли. Время меняется, но Просвещение не стареет.

Екатерина II зорко следит за переменами в Западной Европе, правильно понимает их сиюминутную опасность для своих планов и для будущности России:

«Брабантским[925] замешательствам помогают Пруссия и Англия. Две партии: Питт[926] хочет войны, дабы воспользоваться нынешними в Европе обстоятельствами; но противная сторона утверждает, что, обезсиля Россию, не получат выгод в коммерции, ибо усилят другие, а Император, сделав с Турками мир, всегда Пруссакам противостоять может»[927].

Опасность разрастания войны за счет вмешательства в нее Пруссии и брожения в Европе не оставляет императрицу весь декабрь. 24-го, накануне Рождества, она говорит:

«Теперь мы в кризисе: или мир, или тройная война, то есть с Пр[уссией]…» [928]

В самый Новый год, 31 декабря, она снова возвращается к этой теме:

«Теперь кризис <…> Пруссаки мешают миру и готовы начать войну с нами и с Императором; все Державы в ферментации…»[929]

И все надежды ее связаны с Потемкиным:

«Правда, теперь все зависит от Князя, буде сделает мир»[930].

Счастлив человек, не обремененный государственными трудами, он живет спокойно. Суворов все эти месяцы столь тревожной осени и начала зимы 1789 г. сидит в Берладе, и письма его дышат покоем: 2 декабря пишет он дорогой Наташе с таким расчетом, чтобы письмо дошло к Рождеству. Письмо простое и очень теплое. Он желает здоровья столь им уважаемой С. И. де Лафон, отмечает полное затишье:

«Дела наши приостановились. Иначе я не читал бы твоих писем, ибо они помешали бы мне ради моей к тебе нежности»[931].

Конечно, эти строки печальны: герой наш признается, что долг службы для него на первом месте перед чувством отцовской любви. Нет, он не лишен ее, она прорвется десятком строк ниже, но если она мешает быть ему полководцем, то тем хуже для нее. И дело не в том, что ему уже исполнилось шестьдесят лет. Нет, сердце его все еще живо, но его служение, его долг для него на первом месте. Он поступает как герой Тита Ливия или Плутарха: сначала служит Отечеству, а потом уже всему остальному, даже и любимой дочери. Таков Суворов, иначе бы он не был самим собой. В этом секрет его всегдашних побед – в самозабвении.

В следующей строке смягчает он свою брутальность и шутливо пишет о наступивших здесь, в Молдавии, московских морозах, о приятном обществе и общении в Яссах, в ставке Потемкина, о награждении драгоценной шпагой за Рымник. И тут спохватывается и переходит на мягкий и любовный лад, обращенный к Наташе:

«Ну полно, душа моя Сестрица, уж очень я сериозен. Айда как мир, так я приеду с тобой потанцевать, а коли зарезвишься, то пусть тебе Софья Ивановна изволит приказать высечь. Бог даст, как пройдет 15 месяцев, то ты пойдешь домой, а мне будет очень весело, через год я эти дни буду по арифметике щитать…»[932]

Письмо становится теплым и человечным и едет на почтовых в далекий Петербург, а до нового подвига надо прожить еще целый год.

Вот и настал он, новый, 1790-й, год. Суворов усердно помогает Потемкину в его сношениях с турками: князь Таврический ищет среди военачальников и политиков Порты сторонников мира, столь необходимого уже России. И вот об этих деликатных поручениях патрона наш герой упоминает в письме от 10 января:

«Повеление Вашей Светлости сего от 8-го ч. Мухафизу предварено: суеверен в судебных золотых словах на челе, делает малые марши, послал разведать в Браилов…» [933]

Смысл этих «темных» для сегодняшнего читателя строк таков: Мухафиз-паша, сдавший Бендеры Потемкину на капитуляцию, был одним из тех, кто склонялся к миру. Но вступивший недавно на престол Османа молодой Селим III тогда еще хотел войны и мог казнить Мухафиза, так как был комендантом Бендер. Этого нельзя было допустить, иначе остальные паши побоятся договариваться с русскими и крепости их придется осаждать и брать штурмом. Вот потому-то и спешит Суворов передать наши «золотые слова судьбы» от Потемкина паше: не спешить на тот берег Дуная в Браилов, где могут его вполне ожидать палачи, недаром ведь один из помощников Мухафиза, Гаджи-Мехмет-ага, уже бежал из Браилова под защиту русских[934]. Ну что же, Мухафиз умен и осторожен, он внемлет советам фельдмаршала, делает малые марши и разведывает обстановку в Браилове, не спеша сунуть голову в пасть льва.

Но главную ставку в борьбе за мир в турецком лагере делал Потемкин на нового великого визиря. Это был «старый знакомец» его и Суворова, бывший капудан-паша Газы Хасан. Тот самый, с которым имели они дело в июне 1788 г. на водах Лимана, тот, кого победил Ф. Ф. Ушаков при острове Фидониш 3 июня того же года. Старый моряк из собственных неудач сделал правильный вывод: с Россией надо мириться. Поэтому когда в ноябре 1789 г. султан призвал его на главный пост в Диване, Газы Хасан-паша поставил условием заключение мира. В эти зимние месяцы он начал обмен письмами с Потемкиным, а Суворов служил им посредником. Так, в письме от 18 февраля, поздравляя своего шефа со званием Великого Гетмана Екатеринославского казачьего войска, полководец упоминает о получении потемкинского письма от 16 февраля, князь же в нем писал ему:

«…курьеров моих, к визирю за сим следующих, прикажи препроводить на Браилов…»[935]

Обстановка усложнялась с каждой неделей, в том числе и смертельной болезнью императора Иосифа II. Суворов и Потемкин понимали, что кончина его может ослабить и даже погубить русско-австрийский союз. Вот почему в том же письме от 16 февраля есть многозначительное упоминание:

«Император очень болен…» [936]

Через четыре дня Иосифа II не стало. Получив известие об этом, Суворов сразу же написал князю Таврическому и в немногих строках проявил свой широкий политический кругозор:

«Проливаю слезы о незаплатимом Союзнике! Леопольд[937] был скупой гражданин по прежнему престолу! Ныне Белград с протчим его удержать должен[938]; Шлезия та ж для Австрийского дому…»[939]

Теперь переговоры с великим визирем становились чрезвычайно важны. Потемкин и Суворов готовились к ним каждый в меру своей компетенции. Так, через короткий срок после письма от 23 февраля, цитированного только что, наш генерал-аншеф пишет своему доверенному лицу секунд-майору Фанагорийского гренадерского полка М. С. Лалаеву, посланному вперед, к Дунаю, чтобы встретить ожидаемого вскоре Газы Хасан-пашу:

«Буде виз[ирь] сегодня сюда явился б, Лалаеву принять его ласково и откровенно. Любопытствовать благопристойно о мире, войне и новизнах. Подчевать кофеем, табаком и, если пожелает, пилявом, кебабом и пр[очим], как и питьем.

Меня предуведомить.

В свое время просить ко мне. По возвращении от меня – трапеза, коли не прежде»[940].

Через две недели в новом письме Потемкину упоминает он об угощении, данном Мустафе-эфенди, представителю великого визиря при фельдмаршале[941]. Писано было это 14 марта, но вскоре пришло известие о смерти Газы Хасан-паши. Надеждам на мир пришел конец. Потемкин подозревал, что великого визиря могли отравить: новый глава Дивана Шериф Хасан-паша был сторонником войны. Тут же Турция заключила с Пруссией оборонительный и наступательный союз. И в майском письме Суворова к дочери появляется характерная фраза:

«Я больше живу, голубушка сестрица, на форпостах, коли высочайшая служба не мешает, как прошлого году, а в этом еще не играли свинцовым горохом…»[942]

Ожидание грядущих событий: Пруссия и Англия только что заключили союз с Речью Посполитой, шведы активизировались в Финляндии и на Финском заливе, австрийцы сдают под прусским нажимом, перед турками – все это делает тон этого письма весьма минорным:

«Сберегай в себе природную невинность, когда напоследок окончится твое учение. На счет судьбы своей предай себя вполне Промыслу Всемогущего и, насколько дозволит тебе твое положение, будь непререкаемо верна сей Великой Монархине. А ея солдат, я умираю за мое отечество, чем выше возводит меня милость ея, тем слаще мне пожертвовать собою для нея. Смелым шагом приближаюсь к могиле, совесть моя не запятнана. Мне шестьдесят лет, тело мое изувечено ранами, и Бог оставляет меня жить для блага государства. К ответу за то я должен буду и не замедлю явиться пред великое Его судилище. Вот сколько разглагольствий, несравненная моя Суворочка. В эту минуту я забываю, что я ничтожный прах и снова обращусь в прах…»[943]

Я перечел эти строки и подумал: а в чем здесь, собственно, минор? Нет, в этом обращении к той, кого считает он единственным родным ему существом, есть что угодно, только не упадок духа. По-старчески дальнозоркий, он видит в этот миг как никогда ясно и свое прошлое, и свое настоящее, и свое будущее. Искренняя вера дарует ему и бодрый шаг, и силы жить и служить государству, несмотря на годы и раны, ибо совесть его чиста и нет в нем страха перед Высшим судом.

Следующий месяц, июнь, принес новые тревоги: Австрия все больше поддавалась давлению Пруссии и Англии, а тут еще принц Кобург имел неосторожность самостоятельно атаковать турок и потерпел серьезную неудачу. Турки активизировались, и австрийский фельдмаршал стал просить Потемкина о помощи. Тот 13 июня отдал приказ Суворову с корпусом продвинуться к Фокшанам и вести разведку до Слободзеи на Дунае; 24 июня он велел генералу найти неприятеля и сразиться, а 28 июня корпус Суворова был уже в деревне Гирлешти на правом берегу реки Серет, южнее Фокшан. Однако до сражения дело не дошло: с севера пришли известия о победе адмирала В. Я. Чичагова над шведским флотом, запертым в Выборгском заливе, что резко понижало какие-либо шансы короля Густава III на продолжение войны. А 8 июля контр-адмирал Ф. Ф. Ушаков атаковал и разбил турецкий флот в Керченском заливе. На великого визиря оба события, очевидно, подействовали отрезвляюще, и попытка наступления, столь пугавшая принца Кобурга месяц назад, явно стала выдыхаться. Суворов, хорошо информированный о происходящем, уже 13 июля поздравлял Потемкина с победой над шведами[944], а 23 июля писал ему:

«Нижайше поздравляю Вас, Милостивого Государя, с победою Г[осподин]а Ушакова…» [945]

Поэтому-то неудивительно, что 27 июля он пишет своему патрону:

«Здесь мы сыты, здоровы и всего у нас довольно. Диван[946] прислал 300 скотин. П[ринц] Кобург – 200 ведер горячего вина. Ленивая турецкая переправа за бурями на Дунае и небольшой охотой Визиря…»[947]

Может быть, из этого смягчения и вышел бы толк, но давление Англии и Пруссии на Австрийскую империю все более усиливалось. 31 июля[948] Суворов получил от своего патрона письмо, сообщавшее о капитуляции австрийцев перед пруссаками на конференции в Рейхенбахе 27 июля (старый стиль). Австрия отказывалась от своих завоеваний в Османской империи в обмен на прусскую помощь в подчинении революционной Бельгии. Таким образом, надежды, высказанные Суворовым в феврале, не оправдались. Зато «букарештские приятели»[949] генерала уже 30 июля оповестили графа Рымникского о свершившемся в Рейхенбахе, равно как и о прибытии оттуда в Бухарест прусского полковника с двумя курьерами, одним английским, а вторым прусским, отправляющимися в Константинополь. Можно сказать, что герой наш в этот момент был еще и «ушами» Потемкина, «слышавшими» в столице Валахии все необходимые для русского главнокомандующего военно-дипломатические секретные новости.

Оставаться теперь, когда австрийцы покидали Валахию, было рискованно, и Суворов увел свой корпус в эти же августовские дни назад в Молдавию. Обстановка менялась на глазах – лето кончалось, театр военных действий резко сузился: по условиям перемирия, заключенного австрийцами с Турцией, Валахия объявлялась нейтральной, русские могли действовать лишь на Нижнем Дунае, примерно на стокилометровом фронте от Браилова до устья Дуная. Но тут находились сильные турецкие крепости, запиравшие переправу через него: Браилов, Исакча, Килия, Тульча и, наконец, знаменитый Измаил. Брать приступом или осаждать каждую из них и терять время? Тут было над чем задуматься. Результатом своих размышлений герой наш и поделился с Потемкиным в письме от 29 сентября:

«В присутствии или помощи сухопутных войск гребной флот возьмет Килию, Измаил и Браилов… Для услуг сего последнего подвесть может нечто осадных артиллерии и припасов; или эти доставит благовременно резервный корпус водою, от стороны Никорештского лесу готовые, кроме фашин [950], кои тож изправить в здешних местах. Раи, Милостивый Государь, оговорены от нейтралитета, в свое время сухоп[утное] войско перейдет здесь при Сербанешти, спустит мост за устье Бузео и в Браиловском Рае. Как декрет на Булгарию не опубликован, мечтается в перспективе, что по времени Ваша Силистрия и ближе к трибуне префекта[951]… ежели черта пера[952] не предварит острие меча…»[953]

Смысл этого словесного ребуса следующий: гребная флотилия контр-адмирала О. М. де Рибаса прорывается в гирла Дуная и берет крепости, препятствующие русским войскам, с их же помощью все необходимое можно доставить водою. Но это лишь первый этап операции, а вот если он будет исполнен быстро, то настанет черед второго: так как области, заселенные христианами (райей), равно как и Болгария, в соглашение о перемирии не включены, то теперь можно будет навести мост через Дунай за устьем Бузео и пойти вглубь Болгарии, взяв Силистрию. А там кто знает, чего достигнет русский штык, если турки вовремя не попросят мира.

Перед нами впервые предстает черновик уже не плана сражения, но плана кампании. Сквозь обличье уже давно зарекомендовавшего себя блестящего тактика начинает просвечивать талант стратега.

Дальнейший ход событий показал, что набросок плана не был случайностью: творческое развитие полководца в эти осенние дни переходило на новый качественный уровень. Если 22 октября он поздравлял Потемкина со сдачей Килии[954], то 24-го сообщал де Рибасу, что у него уже давно разработан план взятия Браилова, рассчитанный на 9 ночей подготовки [955]. Пройдет полтора месяца, и Суворов разработает подобный же план подготовки для штурма Измаила, только там все рассчитано будет уже на 3 (!) дня[956]. Перелистнем еще 35 дней в его жизни, и окажемся в самом конце ноября: 29-го из Галаца (то есть с берегов Дуная) пишет он снова отважному Осипу Михайловичу и с еще большими подробностями набрасывает идею похода через Дунай в Болгарию на Шумен (Шумлу) – крепость и ставку великого визиря. Его мысль уже устремляется к двум вполне определенным стратегическим пунктам в Болгарии – Шумле и Варне, овладение которыми открывает путь через Балканские горы на Константинополь. Суворов уже детально рассчитывает места дислокации и рокировки войск на зимний, подготовительный, период кампании, после которого весной следующего года они выступят в большой поход, «и тогда затрепещет Силистрия, тогда нас не смогут обойти слишком близко, и да здравствует Шумна, равно как и берега Варны»[957].

Он не просто делится с контр-адмиралом своими идеями, но призывает его вместе с гребной флотилией стать соучастником военного предприятия. Ум его работает как сложнейший часовой механизм, он учитывает особенности доставки продовольствия для войск, заготовок осадных материалов, рассчитывает распределение частей по обороне опорных пунктов. Перед мысленным взором его разворачивается величественная картина весеннего наступления. Суворов не может более удерживать этот океан мыслей, волнующийся в его голове, он берет в руки перо и на следующий день, 30 ноября, пишет снова де Рибасу:

«Истинной славы не следует домогаться: она следствие той жертвы, которую приносишь ради общественного блага»[958].

Как и все истинные мыслители, в своей профессиональной сфере наш герой – истинный диалектик. Он отлично понимает внутреннюю взаимосвязь частей и целого в искусстве войны. За сутки до этого, ругая перед де Рибасом бездарных рутинеров в генеральском шитье, он точно определяет причины их вредности: это люди, «коим неведомы основы нашего искусства, а особливо же прекрасное целое, из корней его вырастающее» [959]. Он уверен, что прекрасное целое, то есть победоносная война, вырастает из постоянно наращиваемых одна за другой побед. Поэтому на следующий день, 30-го, он начинает изложение своего плана следующими словами:

«Продолжать войну непрерывно. Будем же свято этого держаться…»[960]

И дальше он исписывает лист на лицевой и оборотной стороне быстро бегущими французскими фразами, цепляющимися одна за другую. Это уже сформулированный и разбитый на пункты план кампании на весну 1791 г.

Первым пунктом Суворов ставит взятие Измаила, к тому времени уже более месяца осаждаемого. После этого «осада Браилова по всем правилам. Предположительно она закончится в 9-11 ночей, в крайнем случае к середине апреля. Что затем делать станете?»[961] Затем, запасшись снарядами и провиантом, должна действовать флотилия:

«…не упустите момента – берегом Болгарии поднимитесь к Силистрии. 4–5 дней на подготовку, осадите ее и кончайте дело, с тем чтобы возвратиться в Мачин к середине мая, когда истечет срок перемирия. Но надобно разрушить Силистрию по возможности до основания, а также и Гирсов, который кстати пришлось бы взять по пути. Я не считаю это излишним предосторожности ради, чтобы нас ненароком не обошли»[962].

Какую наблюдательность и глубокий анализ демонстрирует здесь Суворов: Гирсов необходимо взять, иначе противник воспользуется им для перехода на северный берег Дуная и опасного флангового обходного удара, который может застопорить всю кампанию. Что же дальше? Де Рибас должен вести флотилию вниз по Дунаю и выйти в Черное море[963]. Только бы австрийцы продолжили перемирие, иначе придется тратить русские войска на оккупацию Валахии и Бухареста, те войска, «которые кстати бы пришлись для лучшей службы [964]. Сим образом с меньшими затратами приблизим мы почетный мир»[965]. Здесь другой бы поставил точку, но он не другой, он Суворов, и поэтому продолжает:

«И тогда: 4. Вы выступаете с тремя корпусами. Один будет продвигаться вместе с флотом вдоль берега Черного моря на Варну. Измаильский и Мачинский корпуса атакуют Шумну, открывают ворота на Балканы и добывают желанный мир. На крайний случай нужны два корпуса: главная цель первого – Варна, второго, усиленного – Шумна. Разом.

Довольно. Целую Ваши руки»[966].

Стремительная мысль, блестящий лаконичный стиль – все устремлено к единой конечной цели. Весь Суворов перед вами, благосклонный мой читатель. Он пишет эти строки, а перед ним уже лежит ордер Потемкина, повелевающий нашему полководцу принять команду под Измаилом:

«Флотилия под Измаилом истребила почти все их суда, и сторона города к воде очищена.

Остается предпринять, с помощью Божиею, на овладение города. Для сего, Ваше Сиятельство, извольте поспешить туда для принятия всех частей в Вашу команду, взяв на судах своих сколько можете поместить пехоты <…> Прибыв на место, осмотрите чрез инженеров положение и слабые места. Сторону города к Дунаю я почитаю слабейшею <…> Боже, подай Вам свою помощь! Уведомляйте меня почасту. Генерал-майору и кавалеру де Рибасу я приказал к Вам относиться»[967].

Дело было нешуточное, раз Потемкин вручил ему главное командование и одновременно уповал на помощь Божию. Необходимо заметить, что из ставки своей фельдмаршал верно определил слабость обороны крепости со стороны Дуная и указывал именно на нее генералу.

Как мы видели, де Рибас в октябре овладел Килией, вскоре пред ним пали Тульча и Исакча, с этими победами и поздравлял его Суворов в письме от 29 ноября. Но Измаил, стоявший на левом берегу Килийского гирла Дуная, оставался неприступен. Его положение на северном берегу позволяло при желании превратить город-крепость в опорную базу для вторжения турецких войск в Молдавию с юга, или же, если великий визирь все-таки перейдет Дунай под Галацем или Браиловым, войска, стоящие в Измаиле, могут ударить во фланг главным силам русских, как они уже пытались сделать это летом 1789 г.

Вот почему 18 ноября (старый стиль) гребная флотилия де Рибаса подошла к крепости, а 21 ноября корпуса генерал-поручика П. С. Потемкина и генерал-аншефа В. И. Гудовича обложили ее с суши. Однако же самый профиль местности и скудость ресурсов для ведения инженерного наступления, равно как и отсутствие тяжелой осадной артиллерии, делали правильную осаду невозможной. Кроме того, не хватало продовольствия и начинались заболевания среди наших войск. Поэтому военный совет под предводительством В. И. Гудовича, собравшийся 26 ноября, постановил отступить, перейдя к блокаде, что было неэффективно для достижения поставленной цели. А она была столь необходима, что Потемкин, как бы упреждая решение осаждающих крепость генералов, назначил над ними Суворова, чтобы добиться единственно нужного ему результата – падения Измаила.

О том, насколько результат этот князю Таврическому необходим, гласит письмо его к полководцу, приложенное к ордеру от 25 ноября:

«Измаил остается гнездом неприятеля. И хотя сообщение прервано через флотилию, но все он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг! По моему ордеру к тебе присутствие там личное твое соединит все части. Много тамо равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторый род сейма нерешительного. Рибас будет Вам во всем на пользу и по предприимчивости, и усердию; будешь доволен и Кутузовым[968]. Огляди все и распоряди, и, помоляся Богу, предпримайте. Есть слабые места, лишь бы дружно шли, князю Голицину дай наставления, когда Бог поможет, пойдем выше» [969].

Судя по всему, Суворов внимательно следил за обстановкой под Измаилом, поэтому назначение туда не явилось для него неожиданностью. Очень по-деловому кратко рапортовал он главнокомандующему:

«По ордеру Вашей Светлости от <…> мною сего числа полученному, я к Измаилу отправился, дав повеление генералитету занять при Измаиле прежние их пункты…»[970]

Обратите внимание, это письмо 30 ноября, ордер Потемкина о необходимости не соглашаться с решением военного совета от 26 ноября был послан к полководцу лишь 29-го, то есть не был нашему герою еще известен 30-го. А он уже велит генералам вернуться к крепости. Значит, граф Александр Васильевич к 30 ноября уже знал о решении военного совета и, только что получив власть, тут же употребил ее по своему разумению, не дожидаясь и не нуждаясь в сугубом указании на это от своего патрона. Вот что значит самостоятельность мышления, которую полководец вырабатывал в себе с юношеских лет.

Потемкинский секретный ордер от 29 ноября получил он, очевидно, в дороге 2 декабря по прибытии в лагерь наших войск под Измаилом, когда дело уже было сделано: войска удержаны на осадных позициях. Это была первая его удача под неприступными валами турецкой твердыни. Ордер этот официально развязывал ему руки:

«…они[971] решились отступить. Я, получа сейчас о том рапорт, представляю Вашему Сиятельству поступить тут по лучшему Вашему усмотрению продолжением ли предприятий на Измаил или оставлением оного. Ваше Сиятельство, будучи на месте и имея руки развязанные, не упустите, конечно, ничего того, что только к пользе службы и славе оружия может способствовать…»[972]

Жребий был брошен, и Суворов решительно принял его, рапортовав 2 декабря из лагеря под крепостью:

«К Измаилу я сего числа прибыл»[973].

Во-первых, он произвел тщательную рекогносцировку укреплений и подступов к ним. Она велась им лично вместе со старшими начальниками: П. С. Потемкиным, А. Н. Самойловым, сменившим В. И. Гудовича, отозванного на Кубань, и де Рибасом. Параллельно началась прикидка необходимого количества заготовляемых штурмовых средств: фашин, лопат, штурмовых лестниц. Офицеры квартирмейстерской части выбирали места для оборудования артиллерийских позиций для штурм-батарей, чей огонь должен был подавлять артиллерию и стрелков неприятеля. Намечены были меры по подготовке войск к самому штурму. Но главное, чем теперь занялся Суворов, было составление диспозиции.

Судя по всему, она была разработана не позднее 6 декабря. Началом работ было определено 8 декабря, 18 часов[974]. С большой тщательностью, не брезгуя никакими деталями, описал Суворов проводимые работы, их виды, количество человек и шанцевого инструмента. Закладывалось четыре батареи, по две с правого и левого флангов крепости, каждая на десять полевых орудий, на строительство были брошены 1000 человек, работающих в две смены, точно указано количество каждого вида шанцевого инструмента, равно как и число мешков, туров, фашин и даже фашинных кольев. Четко продумана система конного и пехотного прикрытия проводимых работ, причем указано, что:

«…полагается в резерв по баталиону за каждую батарею в 15 шагах, лежа кареями с полковыми орудиями»[975].

Детально расписано расположение пехотных и конных пикетов и двойных часовых и расстояние их между собой и пехотной цепью, определено место размещения казачьих, карабинерных и гусарских резервов[976]. То есть продумано и предусмотрено все на случай крупной вылазки крепостного гарнизона против осадных работ. Из этой тщательности явствует, что очаковский опыт не прошел даром.

На инженерные работы дает Суворов двое суток, требуя каждый день сменять пехотные и кавалерийские резервы, дабы чрезмерно не изнурять людей, рабочие же по окончании работ отводятся в лагерь[977]. В полночь на третьи сутки все четыре батареи открывают сильную канонаду,

«…во время которой, в 2 часа пополуночи, продвинутся 8 бомбардирских судов в самую ближнюю дистанцию к каменной батарее. На сих судах 8 трехпудовых гаубиц и 8 двухпудовых единорогов будут беспрерывно стрелять горизонтально по оной батарее по палисаду <…>»[978].

И вести анфиладный огонь по двум полигонам и куртине. Общая канонада ядрами с судов и батарей продолжится до 6 часов утра, а пустыми зарядами – до рассвета. Всю ночь резервы остаются на своих местах при батареях[979].

Порядок штурма предполагался им следующий:

«За два часа перед рассветом по данному сигналу ракетою войска, расположенные на лодках и гребных судах, числом 8000, подвинутся в одно время к противоположному берегу с обоих флангов, то есть с левого фланга крепости запорожские лодки, дубы[980] и паромы, подняв на себя 1500 казаков, 3500 регулярного войска. Предмет сей высадки занимает берег, кавалиер[981]и куртину[982] нового укрепления[983]. С правого фланга на паромах, шлюбках, баржах, частырмах и на маленьких лансонах[984] 3000 регулярного войска, которые, вышед, занимают берег старой крепости. В то же самое время 4 колонны регулярного и одна иррегулярного[985] войска идут к штурму на крепость»[986].

Тремя колоннами правого фланга командовал двоюродный брат Потемкина генерал-поручик П. С. Потемкин.

Чтобы действовать синхронно, колоннам предлагалось уже за полтора часа перед рассветом находиться близ крепостного рва. Флотилия же, посадив на борт две тысячи войска,

«…растянется вдоль реки и в 20 саженях от противного берега становится на якорь. В такой позиции стоя, очищает берег картечью, будучи в готовности для резерву штурмующим»[987].

В состав десантного отряда выделялись один батальон Лифляндского, один батальон Бугского и два батальона Белорусского егерских корпусов, а также два батальона Херсонского, два батальона Николаевского приморского гренадерских полков, один батальон Алексапольского мушкетерского полка и два летучих батальона, равно и иррегулярные войска[988].

1[989]

2[990]

3[991]

4[992]

5[993]

1[994]

2[995]

3[996]

В лагере оставить по 100 человек с каждого резервного батальона в колонне. Резервы беречь и в крепость не вводить, пока стрелки и рабочие не отворят ворот. В крепости «стрелкам надлежит искать по бастионам, нет ли каземат или пороховых погребов; нашедши, учредить караул, дабы не допустить противником взрыва. <…> крайне беречься, чтобы нигде не зажечь, не сделать пожару <…> Христиан и обезоруженных отнюдь не лишать жизни, разумея то же о всех женщинах и детях…»[997]

Но этого оказалось недостаточно, и, очевидно, 7 декабря Суворов продиктовал дополнения к дислокации, сделав так, чтобы в каждой из пяти колонн резерв составил бы по два мушкетерских либо гренадерских батальона[998]. И так как после распределения по колоннам казаков

«остается оных до 6000 без действия, и дабы облегчить третью и четвертую колонны штурма, полагается средняя колонна к Бендерским воротам между 3-й и 4-й колонн» [999].

Это было принципиально важно: уменьшался фронт атаки у генерал-майоров Мекноба и Безбородко, а следовательно, усиливался натиск каждого на отведенный участок измаильской стены. Таким образом, штурмовых колонн становилось шесть.

Обратим внимание, что войска, находящиеся на судах Дунайской гребной флотилии, превращались в стратегический резерв, способный решить судьбу штурма. Выделять десант для такой цели было новшеством для военного искусства. Само стремление четко описать место каждого батальона в штурмовой колонне, поставить в голове ее главных сил егерей, а гренадеров и мушкетеров выделить в резерв, говорит нам о глубочайшем понимании функций каждого вида пехоты, определившем место их в боевом порядке колонны. Конечно, составить одну колонну из казаков и арнаутов было более чем смело и очень рискованно. Этот риск, да еще при таком сложном штурме, как измаильский, привел к серьезным накладкам, которые благополучно разрешились благодаря мужеству Ивана Грекова и Ивана Иловайского, доблестных донских казачьих офицеров.

Но это все будет впереди, а пока что 7-го Суворов рапортовал Потемкину о подготовке к штурму:

«Уже бы мы и вчера начали, естли б Фанагорийский полк сюда прибыл. О чем Вашей Светлости доношу»[1000].

В тот же день туркам было послано обращение с требованием сдачи крепости:

«Превосходительному господину сераскиру Мегмет-паше Айдозле, командующему в Измаиле; почтенным султанам и прочим пашам и чиновникам.

Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но соблюдая долг человечества, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую, даю знать чрез сие вашему превосходительству и почтенным сутанам и требую отдачи города без сопротивления. Тут будут показаны всевозможные способы к выгодам вашим и всех жителей, о чем и ожидаю от сего через двадцать четыре часа решительного от вас уведомления к восприятию мне действий. В противном случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не только никто, но и самые женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства; и за то никто, как вы и все чиновники, пред Богом ответ дать должны»[1001].

Отметим, что если в письме князю де Линю в ноябре 1789 г. Суворов шутя бравировал кровожадностью, то в действительности он сделал все, чтобы избежать кровопролития. 8-го он доложил главнокомандующему:

«7-го числа, пополудни в 2 часа послан был к крепости трубач с письмом Вашей светлости и моими, где означен срок суточной на ответ, что принято было учтиво»[1002].

Сераскир ответил требованием 10-дневного перемирия. В ответ 9 декабря собравшийся военный совет постановил:

«Приближаясь к Измаилу, по диспозиции приступить к штурму неотлагательно, дабы не дать неприятелю время еще более укрепиться, и посему уже нет надобности относиться к Его Светлости главнокомандующему[1003].

Сераскиру в его требовании отказать. Обращение осады в блокаду исполнять не должно[1004]. Отступление предосудительно победоносным ее Императорского Величества войскам…»[1005]

В тот же день полководец сообщил своему патрону, что передал туркам письменную отсрочку еще на сутки, но весь день шла перестрелка между крепостью и русскими батареями[1006]. 10-го он рапортовал, что ночью турки вели жесткий обстрел судов гребной флотилии, мешавшей им укреплять берег Дуная. А потом:

«Сего утра[1007] с наших судов и батарей открыт сильный огонь по крепости, с которой тож пальбу производят»[1008].

До штурма оставались считаные часы. Ночью с 10 на 11 декабря 1790 г. в 3 часа войска выступили по диспозиции колоннами, а суда флотилии стали спускаться по течению к предназначенным местам. В 5 часов 30 минут все колонны двинулись на приступ.

«Небо облечено было облаками, и расстланный туман скрывал от неприятеля начальное наше движение. Но вдруг с приближением первой и второй колонн неприятель открыл пушечную картечами пальбу, и ружейный огонь вокруг всего вала загорелся»[1009].

Так начинается рассказ о приступе в суворовской реляции. Но П. С. Потемкина жестокий этот «прием» не удержал, натиск наших войск только усилился. Вот уже вторая колонна спустилась в ров и вышла из сферы артиллерийского огня. Пока стрелки секунд-майора Л. Я. Неклюдова подавляли турецких стрелков на валу, были приставлены лестницы, и егеря под предводительством Неклюдова поднялись на вал. Храбрец шел одним из первых, вдохновляя своих солдат, был тяжело ранен, но лейб-гвардии Измайловского полка прапорщик князь И. А. Гагарин «рассеявшихся от первого импету[1010] егерей собрал и с ними храбро атаковал, стремящиеся кучи отразил и присоединился к колонне»[1011]. В эту же минуту 1-я колонна приблизилась к палисаду, командовавший ею генерал-майор С. Л. Львов, видя, что только стремительный натиск сможет опрокинуть противника, приказал бросить фашины «и стремясь кинулся и первый перескочил палисад. Таковой пример ободрил подчиненных и смешал неприятеля»[1012]. Львов повел тут же своих в штыки, и турки отхлынули: их сабли были бессильны перед русскими штыками. Апшеронские стрелки и передовые фанагорийские гренадеры обошли каменную казематированную батарею, откуда до 300 турок бросали в них гранаты, оставили батарею позади и пошли к Броским воротам. Тут Львов был ранен, и команду принял любимец Суворова полковник фанагорийцев В. И. Золотухин.

В это же время на левом крыле атакующих войск 6-я колонна генерал-майора М. И. Голенищева-Кутузова «единовременно с первою и второю колонною, преодолев весь жестокий огонь картечных и ружейных выстрелов, дошла до рва, где бригадир Рибоньер положил живот свой»[1013]. Спустившись в ров, бугские егеря приставили лестницы и, преодолевая ожесточенное сопротивление, взошли на вал.

«Достойный и храбрый генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов мужеством своим был примером подчиненным и сражался с неприятелем, но множество онаго остановило на первый миг распространение по валу, и для сего призвал он Херсонский полк, в резерве бывший <…> С прибытием резерва неприятель не токмо отражен, но и знатною частию побит. Твердая в той стране нога поставлена, и войски простирали победу по куртине к другим бастионам»[1014].

Между тем наша Дунайская флотилия приближалась к крепости, но из-за сильного тумана ее большие суда перемешались. Однако О. М. де Рибас сумел выйти из положения, сняв десантные части с больших судов и переведя их на легкие. После этого легкие суда, внезапно выйдя из тумана, устремились к береговой стороне Измаила, и произошла стремительная высадка десантных колонн[1015].

Тогда же 3-я штурмовая колонна генерал-майора Ф. И. Мекноба под картечным и ружейным огнем осажденных спустилась в крепостной ров. Его глубина и высота стен бастиона оказались наибольшими по сравнению с другими участками. Пришлось штурмовые лестницы ставить друг на друга и под жестоким огнем при большом уроне людей штурмовать стену. Несмотря ни на что, задача была выполнена, ожесточенно оборонявшийся противник опрокинут, бастион взят, а с помощью резерва отбита и куртина. Однако храбрый Мекноб был тяжело ранен в ногу, получили травмы и все батальонные командиры Лифляндского егерского корпуса[1016].

Четвертая колонна бригадира В. И. Орлова[1017] прошла ров, поднялась на вал, овладела бастионом, но тут турки сделали справа от Бендерских ворот вылазку и, спустившись в ров, пытались разрезать колонну надвое. Наступление казаков остановилось, но мужество В. И. Орлова, подполковника И. Е. Грекова и премьер-майора И. Д. Иловайского сплотило казаков, и часть турецкого отряда была уничтожена, а другая бежала в крепость[1018].

Пятая же колонна бригадира М. И. Платова, при которой был и генерал-майор И. А. Безбородко, оказалась под перекрестным огнем, форсировала наполненный водой ров, взошла на вал и овладела пушками на крепостной куртине. Безбородко был ранен в руку, поэтому передал командование М. И. Платову. Тот уже овладел куртинами слева и справа и взял там еще один бастион [1019].

В это же время 1-я и 2-я колонны стали изнемогать от потерь и ожесточенного сопротивления неприятеля. П. С. Потемкин, видя это, привел в Измаил гренадерские фанагорийские батальоны и два батальона егерей и продолжил бой[1020].

А. В. Суворов все это время, находясь на командном пункте, следил за ходом боя и распоряжался по необходимости резервами. Так, получив сведения о затруднениях 4-й колонны, он немедленно послал ей на помощь Воронежский гусарский полк из резерва 3-й колонны, а также два эскадрона Северского карабинерного полка и казачий полк подполковника З. Е. Сычева, а с левого крыла – конные резервы А. Н. Самойлова[1021].

Высадившиеся на берег с судов десантные колонны генерал-майора Н. Д. Арсеньева, полковника, командира казачьей гребной флотилии А. А. Головатого, бригадира Черноморского казачьего войска З. А. Чепеги и лейб-гвардии Преображенского полка секунд-майора И. М. Моркова действовали храбро и решительно. Они с боем занимали один за другим опорные пункты противника по береговой стороне крепости[1022]. Наконец:

«День бледно освещал уже предметы; все колонны наши, преодолев и неприятельский огонь и все трудности, были уже внутри крепости, но отверженный неприятель от крепостного вала упорно и твердо защищался. Каждый шаг надлежало приобрести новым поражением; многие тысячи неприятеля пало от победоносного нашего оружия, а гибель его как будто возраждала в нем новые силы, но сильная отчаянность его укрепляла.

Таковой бой продолжался 11 часов пред полуднем[1023]…» [1024]

В это время генерал-поручик П. С. Потемкин отправил 180 спешенных казаков открыть Бросские ворота, и через них в крепость вступили три эскадрона Северского карабинерного полка. Полковник В. И. Золотухин вскрыл Хотинские ворота, и через них вошли в Измаил 130 гренадеров при трех полевых орудиях. Через Бендерские ворота были введены три эскадрона Воронежского гусарского полка и два эскадрона Северского карабинерного полка, все они были под командой полковника воронежцев И. Ф. Волкова. Бой закипел с новой силой. Северцы спешились и, подобрав ружья и патроны у убитых, тут же вступили в дело[1025].

Воронежские же гусары под предводительством полковника Волнова, исправив испорченный мост, стремительно ударили по противнику, опрокинули и погнали его. До 800 турок были вынуждены сдаться в плен[1026]. Как сообщает реляция:

«Жестокий бой, продолжавшийся внутри крепости, через шесть часов с половиною с помощию Божиею наконец решился в новую России славу,<…> и в час по полудни победа украсила оружие наше новыми лаврами»[1027].

Оставались еще последние очаги сопротивления: в мечети, в двух каменных постоялых дворах и казематированной каменной батарее. Оттуда явились турецкие офицеры, и около 4000 неприятелей положили оружие, в казематированной батарее сдался мухафиз[1028] измаильский Мехмет трехбунчужный паша. Однако же не все защитники крепости в этом безнадежном положении сдавались на милость победителя. Были и те, кто предпочли пасть, сопротивляясь до конца:

«…начальствовавший Измаилом сераскир[1029] Айдос Мехмет трехбунчужный паша, засевший с толпою более тысячи человек в каменном строении и не хотя сдаться, был атакован Фанагорийскими гранодерами в команде полковника Золотухина, и как он, так и все бывшие с ним побиты и переколоты…»[1030]

Всего из высшего командного состава погибло: 4 двухбунчужных паши, 6 татарских султанов из дома ханов Гераев, а пленены, кроме мухафиза, всего до 9000 человек и султан Мехсют-Герай, сын сераскира. Но к утру уже более 2000 умерло от ран. Получавших паек считалось в 42 000, по «точному исчислению полагать должно тридцать пять тысяч» [1031]. Артиллерии разных калибров захвачено 265 орудий.

«В трофеи взято триста сорок пять знамен, кроме тех, кои в сражении изорваны, бунчуков семь и санжаков[1032] два <…> добычу войски получили весьма знатную в разных вещах и протчем, и потерю оных для неприятеля почесть можно более миллиона»[1033].

«Урон с нашей стороны в сей столь твердой крепости не более как убитых нижних чинов 1815-ть, раненых 2445…»[1034]

В реляции перечислены сотни имен отличившихся офицеров. Мы приведем лишь несколько, чьи подвиги описаны наиболее пространно. Во-первых, это Матвей Иванович Платов, будущий герой войн с Наполеоном и войсковой атаман Донского казачьего войска. В тот день он был бригадиром и, командуя своей колонной, первым спустился в ров. Подавая пример, перешел его, увлекая казаков за собой, и не только взял свой участок вала, но и захватил куртину с орудиями. Когда же турки сделали вылазку во рву против колонны В. П. Орлова, Платов подоспел со своими казаками на выручку товарищам, опрокинул врага и спас разрезанную уже колонну.

«Был он, Платов, сам повсюду примером храбрости»[1035].

Среди полковников на первое место реляция ставит полковника фанагорийцев В. И. Золотухина, любимца А. В. Суворова. О его подвигах уже было нами сказано. Также стоит отметить смелость и решительность Валериана Зубова, младшего брата фаворита императрицы. Он участвовал в десанте, командуя 1/4 колонны генерал-майора Арсеньева. Его группа была

«отряжена атаковать кавальер. Храбрый полковник, невзирая на безмерную крутизну онаго, на жарчайший огонь неприятеля и его упорство, мужественно атаковал и, дав пример твердости другим, влез на вал, опрокинул неприятеля на штыках и овладел кавальером»[1036].

Среди майоров отличился секунд-майор 3-го батальона Екатеринославского егерского корпуса Леонтий Яковлевич Неклюдов, командовавший стрелками, возглавлявшими вторую колонну:

«…первым бросился в ров, а потом и на вал, с отличной храбростью отбил неприятеля от пушек, где и ранен в руку пулею навылет и в продолжении боя копьем в грудь и контузию получил в ногу…» [1037]

Бригадир М. И. Платов рекомендовал к награждению за мужество премьер-майора Киевского карабинерного полка В. И. Гельвига, который по его приказанию защищал то место во рву, где казачья колонна накапливалась, готовясь к штурму вала. Турки множество раз пытались выбить В. И. Гельвига с позиции, но он с неизменной храбростью отбрасывал их; а до штурма крепости этот храбрый офицер находился дежурным в траншеях, постоянно под неприятельским артобстрелом[1038].

Невозможно не остановиться на мужественном князе Н. Л. Шаховском, премьер-майоре Херсонского гренадерского полка. Этот офицер участвовал в десанте с судов гребной флотилии:

«…презирая всякое неприятелей сопротивление, занимал мужественным образом нижнюю батарею, лез в амбразуру и, сражаясь персонально саблею, так, как и команда его штыками, лишился сперва левой руки, но в жару том сей храбрый офицер, не чувствуя еще того и продолжая сражение, наконец занял батарею, где вторительно получил в голову жестокую рану, от которой обессилив, уже упал»[1039].

Среди рекомендованных лично А. В. Суворовым хочется отметить еще одного офицера:

«Обер-квартирмейстер Федор Лен рекогносцировал[1040] крепость, с лутчим узнанием всех мест был под картечными выстрелами, с неустрашимостию выбрав удобные места для заложения демонтир[1041] батарей и при открытии оных на правом фланге, под канонадою успевал повсюду с отличным успехом и расторопностью, за что и заслуживает особливого воздаяния»[1042].

Дальнейшая судьба этого отличного офицера, чья деятельность спасла в день штурма множество жизней наших солдат и офицеров, сложилась трагически. В царствование Павла I служил он в Генеральном штабе, на беду свою под командой пресловутого А. А. Аракчеева. Царский фаворит, всегда отличавшийся грубостью, а особенно к боевым офицерам екатерининского времени, в 1798 г. оскорбил Ф. Лена. Не имея возможности получить удовлетворение от своего начальника в честном поединке и не желая жить с запятнанной честью, подполковник и георгиевский кавалер Ф. Лен покончил с собой.

Последний среди выделенных нами из героев измаильского штурма – полковой священник Полоцкого пехотного полка отец Трофим Куцынский. Полк в начале штурма стоял в резерве 4-й колонны, а после был вызван на подкрепление нашим солдатам, изнемогавшим от турецких контратак на валу. Когда он двинулся в атаку, командир его, подполковник М. Яцунский «скончал тут жизнь свою»[1043]. Отец Трофим встал с крестом впереди полка и увлек солдат за собой на приступ, в ходе которого был ранен в левую руку[1044]. Хотя имени его нет в реляции, но А. В. Суворов пишет о нем Потемкину из Измаила 13 декабря 1790 г.:

«Простите, что сам не пишу: глаза от дыму болят. <…> Сегодня у нас будет благодарный молебен у нашего нового Спиридония[1045]. Его будет петь Полоцкий поп, бывший со крестом, пред сим храбрым полком…»[1046]

Куцынский был первым русским полковым священником, получившим наперсный крест на Георгиевской ленте в знак отличия в бою.

Рапорт же о победе был послан Суворовым своему патрону в тот же день 11 декабря:

«Нет крепчей Крепости, ни отчаяннее обороны, как Измаил, падшей пред высочайшим троном Ее Императорского Величества кровопролитным штурмом! Нижайше поздравляю Вашу Светлость!

Генерал граф Александр Суворов-Рымникский»[1047].

Как бы в ответ на это Потемкин доносил государыне:

«Не Измаил, но армия турецкая, состоящая в 30 с лишком тысячах, истреблена в укреплениях пространных»[1048].

Екатерина II по достоинству оценила подвиг русских солдат:

«Измаильская эскалада города и крепости с корпусом вполовину турецкого гарнизона, в оном находящемся, почитается за дело, едва ли еще где в истории находящееся и честь приносит неустрашимому российскому воинству»[1049].

Глава четырнадцатая

Поражение при дворе

Еще мороз не успел как следует схватить землю на братских могилах, в которых хоронили наших солдат, павших при штурме Измаила, а Потемкин, заканчивая рапорт государыне об одержанной победе, писал:

«Повергаю освященным стопам Вашего Императорского Величества командующего штурмом генерала Графа Суворова Рымникского, его подчиненных, отличное храброе войско и себя…»[1050]

Именно это донесение и повез в столицу младший брат фаворита, полковник и флигель-адъютант В. А. Зубов. Он привез его Екатерине II 29 декабря (старый стиль)[1051]. Прошло не так много времени, и Потемкин в новом донесении дал А. В. Суворову более чем лестную характеристику:

«Отдав справедливость исполнившим свой долг военачальникам, не могу я достойной прописать похвалы искусству, неустрашимости и добрым распоряжениям главного в сем деле вождя Графа Александра Васильевича Суворова Рымникского. Его неустрашимость, бдение и прозорливость всюду содействовали сражающимся, всюду ободряли изнемогающих и, направляя удары, обращавшие вотще неприятельскую оборону, совершили славную сию победу»[1052].

Первый рапорт был написан 18 декабря 1790 г. Второй, содержащий эту характеристику, датирован 8 января 1791 г., а 5 февраля «Санкт-Петербургские ведомости» опубликовали ее для сведения всех читателей газеты, – и так узнала ее вся Россия. Обратим внимание читателей и на то обстоятельство, что обращение в рапорте от 18 декабря «повергаю освященным стопам Вашего Императорского Величества» означало, что Суворов «передается» в особое внимание императрицы для милостивого ею награждения.

Неудивительно, что при таком благорасположении со стороны своего патрона Суворов отвечает ему взаимностью. Вот что пишет он ему 18 декабря 1790 г. из Измаила:

«Виват, Князь Григорий Александрович, на 7000 лет! За письмо Вашей Светлости все здешние храбрые войски Вам нижайше руки цалуют. <…> Поручая себя в милость Вашей Светлости остаюсь с глубочайшим почтением <…> Вашей Светлости нижайший слуга…»[1053]

Через два дня новое письмо и новое изъявление дружественности:

«Сколько бы я желал коснуться здесь Вашей мышцы[1054]. Но Ваша Светлость верить может, что в душе моей обнимаю колени Ваши…»[1055]

Ну и наконец, перед самым Новым годом снова сердечное поздравление:

«Венец лета благости своея Господь Бог да благословит Вашей Светлости. Пребуду с глубочайшим почтением…»[1056]

Год заканчивался, настроение у полководца было спокойное, как видим мы из этих писем. В отношениях с Потемкиным ни одного досадного облачка.

По прошествии месяца, 1 февраля 1791 г., пишет Суворов де Рибасу из Берлада, собираясь вскоре убыть в отпуск, и снова о своем патроне говорит он с восхищением:

«Богу угодно, чтобы возлюбленный отец наш Князь Потемкин отсель не двигался и слал во все концы корреспонденции…»[1057]

И далее опять развивает свою любимую тему: о походе в Болгарию, пророчит взятие Браилова и поход на Варну и Шумлу. Как видим, и в наступившем году он не отказался от идеи наступательной кампании. Меж тем патрон его подписал 2 февраля ордер об отпуске полководца. Получив его, Суворов начал собираться в Яссы. Очевидно, там он увиделся с Потемкиным. Это должно было произойти до 10 февраля, ибо в этот день князь Таврический, сдав армию Н. В. Репнину и дав подробные инструкции на случай, если турки вновь предложат переговоры о мире, покинул столицу Молдавии и отправился в Петербург. Несколькими часами после него туда же поспешил и наш герой, об этом сообщил де Рибас в письме к В. С. Попову:

«Граф Суворов уезжает несколькими часами позже Князя фельдмаршала…»[1058]

Вышеприведенная переписка декабря 1790 – начала февраля 1791 г. свидетельствует, что между полководцем и фельдмаршалом господствуют взаимное уважение и приязнь. Ни малейшего намека на размолвку.

Если что и волнует Суворова в начале февраля, так это положение его любимой дочери Наташи. Она отправила ему 2 января 1791 г. короткое письмо:

«София Ивановна Вам кланяется, равно как и мои сестрицы, и весьма желают Вас видеть. Прошу Вас покорно, дражайший батюшка, ко мне поскорее приехать для того, что наш выпуск будет 15-го февраля 1791 г. Целую стократно ручки Ваши и остаюсь навсегда

Г[рафиня] Н.Суворова-Рымникская.

Имею честь Вас поздравить с победою; я принимаю великое участие в Вашей славе, но она мне многих слез стоила» [1059].

Очевидно, Суворов писал дочери о невозможности успеть в срок, ибо 18 января она ответила ему:

«День моего выхода из монастыря приближается. Если бы он мог доставить мне счастье поцеловать Вашу руку! Что за радость была бы для Вашей счастливой дочери!.. Госпожа де Лафон Вам кланяется, равно как и мои милые сестрицы. Они очень сожалеют, что не будут иметь удовольствия видеть Вас перед своим выпуском»[1060].

В ответ на это герой наш посылает Суворочке письмо, полное отцовских наставлений, как вести себя в большом свете, на опасные дорожки которого ей теперь придется ступить:

«Да хранит тебя вечно богиня невинности. Положение твое переменяется. Помни, что вольность в обхождении рождает пренебрежение; берегись сего; привыкай к собственной вежливости, избегай подруг, острых на язык: где злословие, там, глядишь, и разврат. Будь сурова и немногословна с мужчинами, а когда они станут с тобой разговаривать, отвечай на похвалы их скромным молчанием. Уповай на провидение! Оно не замедлит упрочить судьбу твою… Я за это ручаюсь. Будешь ты бывать при дворе и, если случится, что обступят тебя старики, покажи вид, что хочешь целовать у них руку, но своей не давай…»[1061]

С точки зрения светской морали и нравов, царивших при дворе и в столице, наставления полководца дышат патриархальной стариной чуть ли не петровского и анненского времени, поэтому отчасти смешны. Наоборот, именно бойкость и остроумие облегчали продвижение по карьерной лестнице в свете и при дворе. Но Суворов как огня боится, что дочь его может пойти именно по такому пути. Пагубный пример Варвары Ивановны маячит перед ним, а дочь, которую он продолжал считать своим единственным ребенком, слишком дорога ему, чтобы допустить малейшую возможность замарать хотя бы подол ее платья в светской «грязи». Положительного мнения о светском обществе он принципиально не допускает, а потому хочет всячески оградить Наташу от светских связей и знакомств. Нравы двора его попросту удручают и вызывают брезгливость. Вскоре это приведет его к большой неловкости, а именно это в свете и при дворе порицают прежде всего.

Пока письмо это шло в столицу, туда 28 февраля прибыл Потемкин. Суворов приехал 3 марта. В этот день А. В. Храповицкий сделал в своем дневнике единственную запись, то есть выделил указанное событие из всех прочих:

«Взята во Фрейлины вышедшая из монастыря дочь Графа Ал. Вас. Суворова-Рымникского. И указ подписали» [1062].

Почему многоопытный статс-секретарь записал только это событие? Ответ прост: Наташе было всего 15 лет и 7 месяцев, когда она получила это высокое пожалование. Заметим, что не во фрейлины к кому-либо из великих княжон, внучек императрицы, не во фрейлины к великой княгине Марии Федоровне, супруге цесаревича Павла Петровича. Нет, сразу же к самой государыне, да еще и была помещена жить во дворце, в «уборной комнате», то есть в личных покоях Екатерины II. По сути, такое пожалование не что иное, как почесть, предназначенная ее отцу. Первая многообещающая награда за Измаил.

Увы, бедный Суворов по достоинству оценить эту милость не мог, ибо она грозила свести на нет все усилия по нравственному «сбережению» дочери, которыми просто перенасыщено вышеприведенное письмо к ней. Можно представить себе, что творилось в сердце нервного, израненного, душевно неспокойного отца. Он спешил в Петербург по февральским дорогам в кибитке, укрытый медвежьей полостью. Он читал и перечитывал строки из ее январского письма:

«Дражайший батюшка, посылаю Вам рисунок моей работы. Он изображает, кажется, укрепленный замок. Как бы я желала, чтобы все крепости, которые Вы будете брать, походили на эту, и чтобы вода не обращалась в кровь! Тогда я не беспокоилась бы так сильно за Вашу жизнь, столь дорогую для меня…»[1063]

И вот теперь это дитя, которое рисует замок на листе писчей бумаги и шлет его ему далеко, в Молдавию, через всю необъятную Россию, это дитя, которое ничего-то, кроме Смольного монастыря и мудрой Софьи Ивановны де Лафон, в жизни не видело, оказалось в самом средоточии нравов «наилегчайших». Он, бесстрашно шедший в адский пламень стольких сражений, он, привыкший смотреть в глаза смерти, он, признанный герой, был не на шутку встревожен. Суворов растерялся.

Но надо было держать себя в руках. Уже 4 марта его милостиво принимала сама государыня, он был вынужден улыбаться и благодарить за милость, а на душе кошки скребли. Через два дня, 6-го, его снова пригласили во дворец:

«В Эрмитаже игра, бал, певчие пели арии из оперы: ”Федула” [1064] Ужин у Князя Григория Александровича, где изволили быть и Его Высочество Государь Цесаревич с Великой Княгинею»[1065].

Снова надо было улыбаться, а душа его поджаривалась на медленном огне.

9 марта Суворов опять в Зимнем дворце: он присутствует на торжественной церемонии по случаю взятия Измаила. В полдень мимо дворца были провезены неприятельские знамена и другие трофеи, взятые в этом кровопролитном штурме нашими победоносными полками. Императрица, Потемкин и придворные смотрели в дворцовые окна на триумфальное шествие, направлявшееся в Петропавловский собор. Суворов стоял среди свиты Екатерины II, не заметить его было нельзя: Андреевская и Георгиевская ленты муаровой рекой струились с его плеча на бедро, где всякий видеть мог большой белый крест Св. Георгия, на груди вспыхивала тысячами огоньков под робкими лучами мартовского солнца бриллиантовая звезда Св. апостола Андрея. Через две недели государыня подписала указы о награждении героев Измаила. В формулярном списке Суворова об этом записано следующее:

«1790 г. <…> заслужил новую честь и похвалу точным и наилучшим исполнением порученного ему от главного предводителя, наипаче же во взятии 11 сентября 1790 г., приступом города и крепости Измаила, с истреблением армии турецкой, там находившейся. В воздаяние сего 25-го марта 1791 г. всемилостивейше пожалован подполковником гвардии Преображенского полка, высочайше повелено на память отличных заслуг его вытеснить медаль с его изображением и пожалована похвальная грамота с означением его подвигов»[1066].

О награждении полководца до нас дошла собственноручная записка-рекомендация Потемкина:

«Естли будет Высочайшая воля сделать медаль Генералу Графу Суворову, сим наградится его служба при взятии Измаила. Но как он всю кампанию один токмо в действиях из генерал-аншефов, трудился со рвением ему сродным, и, обращаяся по моим повелениям, на пункты отдаленные правого фланга с крайним поспешением, спас, можно сказать, союзников, ибо неприятель, видя приближение наших, не осмелился атаковать их [1067], иначе, конечно, были бы они разбиты, – то не благоугодно ли будет отличить его гвардии подполковника чином или генерал-адъютантом»[1068].

Таким образом, награда, предлагаемая Потемкиным, состоит из двух частей: собственно за Измаил – памятная настольная медаль; за всю же кампанию 1790 г., особенно же за быстрый поход на соединение с принцем Кобургским, устрашивший великого визиря и удержавший от переправы через Дунай, должна быть награда другая: чин либо гвардии подполковника, либо генерал-адъютанта.

Что, собственно говоря, есть памятная настольная медаль и как часто ею награждались? Скажем сразу – считаные разы. Граф Алексей Григорьевич Орлов за победу при Чесме, граф Петр Александрович Румянцев в первую годовщину Кючук-Кайнарджийского мирного договора, князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический за взятие Очакова и вот теперь он, граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский, за взятие Измаила. Таким образом, награда эта ставила нашего героя в один ряд с двумя фельдмаршалами, с графом А. Г. Орловым-Чесменским, чье «особенное» положение в глазах Екатерины II было первым двум под стать. Все четверо удостоились на римский манер (вспомните Публия Корнелия Сципиона-Африканского) почетного увеличения фамилии за достославные подвиги, вписавшие их имена в память потомства. У графа Орлова и князя Потемкина пожалование памятной медалью сопровождалось награждением орденом Св. великомученика и победоносца Георгия I степени, но у Суворова эта высокая награда уже была. Так что награждение памятной настольной золотой медалью вводило его в узкий круг виднейших русских полководцев, столь высоко вознесенных государыней. Нелишним будет отметить, что при жизни подобной награды не удостоился после Суворова ни один русский полководец. Были памятные медали к различного рода юбилеям служебной деятельности, но это уже награды совсем иного рода.

Но если с золотой медалью теперь все нам понятно, то как же оценивать звание подполковника лейб-гвардии? В начале нашего повествования мы говорили, что старший из штаб-офицеров любого из полков лейб-гвардии во времена императрицы Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны являлся в административном отношении чем-то вроде заместителя государыни в командовании полком совместно с полковым штабом, состоявшим из еще двух штаб-офицеров, обычно младше его в чине на одну ступень. При императрице Екатерине II произошло некоторое смещение акцентов: полковой штаб теперь возглавлял не подполковник, а премьер-майор. Звание же подполковника становится исключительно почетным знаком очень высокого отличия для выдающихся полководцев и изредка для государственных деятелей.

Кто же эти люди, столь высоко отмеченные императрицей? Первым был князь Г. Г. Орлов, который стал подполковником лейб-гвардии Конного полка в 1764 г.[1069] Его фавор и участие в государственном перевороте, возведшем Екатерину II на престол, объясняют столь высокое пожалование. Вторым был граф А. Г. Орлов, брат фаворита. После смерти фельдмаршала графа А. Б. Бутурлина, бывшего подполковником лейб-гвардии Преображенского полка, Алексей Орлов, с 29 июня 1762 г. числившийся в полку в чине секунд-майора, был пожалован в подполковники[1070]. Третьим стал Г. А. Потемкин: в марте 1774 г. он был пожалован в подполковники лейб-гвардии Преображенского полка. Граф А. Г. Орлов в это время находился за границей, а вернувшись в конце 1775 г., 2 декабря вышел в отставку [1071]. Так Г. А. Потемкин остался единственным подполковником в 1-м полку гвардии. Четвертым получил это высокое отличие князь Н. В. Репнин, известный уже нам недоброжелатель Суворова. Он получил чин подполковника лейб-гвардии Измайловского полка в 1774 г. за активное участие в заключении Кючук-Кайнарджий-ского мира с Турцией[1072]. Пятым этим чином был награжден Н. И. Салтыков. Опытный царедворец и ловкий дипломат, он состоял при цесаревиче Павле Петровиче, а с 1783 г. назначен воспитателем князей Александра и Константина. Тогда-то и стал он подполковником лейб-гвардии Семеновского полка, одновременно был вице-президентом Военной коллегии[1073]. Шестым этого отличия удостоился граф П. А. Румянцев-Задунайский. Уже будучи генерал-фельдмаршалом, единственный из вышеперечисленных сановников, он стал подполковником лейб-гвардии Конного полка в 1784 г. И вот теперь в число этих виднейших вельмож 5 марта 1791 г. волей императрицы был включен и Александр Васильевич Суворов, который стал подполковником лейб-гвардии Преображенского полка, то есть младшим коллегой самого Потемкина. Несомненно, что таким образом государыня отличила его и перед Репниным, и перед Н. И. Салтыковым. Так как Г. Г. Орлова уже не было в живых, а А. Г. Орлов, как мы видели, с 1775 г. находился в отставке, то Суворов являлся пятым среди наличных подполковников гвардии. Позже император Павел I совершенно иначе организовал командование гвардейскими войсками, но чины подполковников лейб-гвардии за А. В. Суворовым, Н. И. Салтыковым и Н. В. Репниным сохранил.

Итак, подводя итоги награждения Суворова за взятие Измаила и вообще за участие его в кампании 1790 г., можно сказать, что формального повода жаловаться у полководца просто не могло быть: он получил два высочайших пожалования, а кроме того, и дочь его, несмотря на столь юный возраст, стала фрейлиной самой императрицы. Жаловаться было ему не на что. И все-таки он жаловался, он был недоволен.

Весной 1791 г. полководец совершил две крупные ошибки, за которые и поплатился, будучи на три года отлучен от того, что составляло самый смысл его существования, – от боевой военной службы. Однако по порядку. Во-первых, в ложное положение поставил он себя, открыто пожелав взять Наташу из Зимнего дворца. 28 марта, то есть через три дня после награждения за Измаил, он написал Потемкину:

«Вашу Светлость осмеливаюсь утруждать о моей дочери в напоминовании увольнения в Москву к ее тетке К[нягине] Горчаковой года на два. Милостивый Государь, прибегаю под Ваше покровительство о низпослании мне сей Высочайшей милости. Лично не могу я себя представить Вашей Светлости по известной моей болезни…»[1074]

По обычаям того времени просить отпустить дочь, взятую фрейлиной к самой императрице, через 25 дней после оказания такой милости – дерзость и неблагодарность. Это чуть ли не публичное обвинение самодержице в том, что ее двор и она сама погрязли в безнравственности. Такого не прощают. Во всяком случае, долго не прощают. Но Суворов с его резко обостренным чувством чести, с его до конца не зажившей душевной раной, нанесенной изменами жены, с его всегда повышенной нервной возбудимостью и мнительностью находился чуть ли не в маниакальном исступлении, ужасаясь, что дочь его может быть так или иначе развращена в атмосфере двора.

Дело дошло до того, что ему стали сниться на эту тему сущие фантасмагории, так он боялся за дочь. Одну из них он 20 июля поведал в письме своему «племяннику» Д. И. Хвостову, женатому на суворовской племяннице княжне Аграфене Ивановне Горчаковой и ставшему через это доверенным лицом военачальника:

«Сонное суеверство. Нечто о том слыхали. Ныне я видел, потерявши, отыскавши Наташу в присутствии Вел[икого] Гет[мана] с 5-ю Мальтицовыми девицами на ряду калмыковатую с горбом, так что разсмеялся.

Поди сюда, гетман,

Казак твой на аркан.

Ты Терзиту подобен.

Mars пошлет Геркулеса,

А ты пошлешь Зевеса.

И Царь-Град вам покорен» [1075].

Конечно, терять, искать и находить во сне дорогого человека, обезображенного горбом, да еще с измененными чертами лица, – фантасмагория, вызванная обостренным чувством тревоги. Но вот то, что отыскивает он дочь в присутствии Великого Гетмана, то есть Потемкина, известного своими распущенными нравами, да еще упоминание баронессы Мальтиц, гофмейстерины двора, руководящей фрейлинами и называемой в общественном мнении великосветской сводней, – это уже не фантасмагория, а огромный страх за невинность горячо любимой Суворочки. Заметим, что вирши резко направлены против того, кто еще недавно был его главным покровителем. Но об этом позже. Страх отдать Наташу под «попечение» Мальтиц толкал его писать достаточно открыто то, что он думает о придворных нравах:

«…видите меня готовым быть Наташу отдать Б[аронессе] Мальтиц без шуму, как казнили в Бастилии, но при возвращении Двора в С[анкт]-П[етер] бу[рг], страшась безнравия, будет Г[рафиня] Н[аталья] В[олодимировн]а[1076] присмотр над ней, как был, до моего возвращенья, которое скоряе соверши Господь Бог! М[атери] Б[ожией] (Богородицаа) под Покров!» [1077]

Конечно, это написано Д. И. Хвостову, в чьей верности герой наш уверен, но кто может быть уверен в скромности почтовой бумаги? Уж не подобное ли полное откровенных мыслей и чувств письмо показал поверенный в его делах и очень близкий ему сотрудник П. Г. Корицкий фавориту П. А. Зубову? Об этом упоминает Суворов в письме Д. И. Хвостову от 30 июля 1792 г.:

«Но что делает наша Кор[ицким] разсеянная записка…»[1078].

Полководец был уверен, что ее содержание стало известно императрице и явилось причиной ее немилости. Может быть, там были язвительные отзывы о Потемкине, а не о ней? Ибо порицание своих и придворных нравов императрица еще менее была бы склонна прощать. Кто знает? Но само сравнение передачи дочери под надзор гофмейстерины с заточением и казнью в Бастилии – это уже очень большая дерзость. Но страх за дочь сильнее осторожности, и в очередном письме к Д. И. Хвостову полководец снова касается опасной темы:

«Наташа в чертогах: Борят[инск]ая, Соф[ья] Степ[анов]на[1079], хоть не мой язык, не затевают ли они заповедным товаром промышлять[1080]… Туда… или сюда. Увы, дайте нож, я вон из России. Подозревайте всех от вечера до утра, день в вашей власти, чей присмотр? К[атерина] И[вановна] Нелидова] Мальтицева с нимфами. Никому не верьте, ни Горациям, ни Меркуриям, Мальтицовым Жан-Жакам; прочие адския просвещения. Бдите на симптомы»[1081].

Тут уже он переходит все границы разумного: с чужих слов подозревает в сводничестве и княгиню М. В. Барятинскую.

Он добился своего летом 1791 г., когда двор переехал в Царское Село, но дело получило такую огласку, что благорасположенный к Суворову подполковник Ф. В. Остен-Сакен, тот самый, которому он поручит выписать себе газеты и журналы на следующий 1792 г., пришлет ему вполне благоразумное письмо 11 августа:

«Ваше Сиятельство! Графиня живет с ея кузиной, что возможно, пока двора нет здесь[1082], но коль скоро он вернется, нет никакой причины ея удерживать. Вы знаете, какими красками росписывали враги Ваши поступки, когда Вы требовали ея возвращения. Самолюбие вещь щекотливая[1083], и Вы умеете щадить даже частных лиц; впрочем, уже нет здесь того человека, который мог бы бросить на Вас тень[1084]; поэтому мой совет был бы: действуйте с большою деликатностью[1085]. Нужно чтобы графиня была уже при дворе в тот день, когда императрица вернется в город. Что мир заключен – это верно, и поговаривают о поездке двора в Москву для празднования его. Этот случай не самый удобный из всех, какие только можно было придумать, чтобы оставить графиню там? Все приличия были бы соблюдены, а невинность ея навсегда ограждена от всякого преследования»[1086].

Генерал наш вынужден уступить, хотя дух его по-прежнему в смятении, что видно из письма к Д. И. Хвостову от 20 августа:

«Любезная моя дочь Наташа, Божие благословение с тобою! <…> Извлечь из дворца Наташу! О! ежели Господь Бог в том препособил! Худо…»[1087]

Но более перечить воле судьбы и императрицы он не может, и в сентябре дочь начинает вновь появляться при дворе, но живет у Д. И. Хвостова – так надежнее. Об этом сказано и в письме к «племяннику» от 7 сентября:

«Так и Вы! который для Наташи второй батюшка при милости тетушкиной, и доколе так, дворец ей не мешает при правилах Ваших…»[1088]

Буря в стакане воды утихла, но мутный осадок и горький привкус остались.

Вторая ошибка. Она гораздо более прискорбна, чем первая: Суворов пошел в апреле 1791 г. против Потемкина. Придворные недруги фельдмаршала сумели оплести нашего полководца липкой паутиной лести и сыграть на его чувствах приверженности общественному благу. Главными деятелями коварной интриги были ловкие и хитроумные царедворцы, субъекты, изощрившиеся в искусстве наушничества, закулисных комбинаций, тонкие знатоки умения играть на человеческих слабостях и простодушии. Это знатные аристократы: граф Н. И. Салтыков и князь Н. В. Репнин. Не имея ни сил, ни мужества открыто вступить в единоборство за власть с князем Таврическим, они делали ставку на продвижение к императрице нового фаворита, своего «человечка». Таковым оказался молодой гвардейский офицер П. А. Зубов, страстный карьерист, которого Салтыков сумел протолкнуть на завидное место, опустевшее, когда ставленник Потемкина А. М. Дмитриев-Мамонов сам покинул Екатерину II. У Зубова не было никаких убеждений, кроме безграничного желания собственного преуспеяния. Но он умел приспосабливаться к тому, чьего покровительства доискивался, этим и был полезен интриганам. Малообразованный и ленивый, он пока что предпочитал молчать и внимательно слушать собеседников, производя на них этим очень хорошее впечатление. Постаревшей императрице казался он воплощением не только молодости, но и будущего, в котором ей хотелось еще пожить и «поработать». Это видно из диалога, зафиксированного А. В. Храповицким в своих записках:

«22 сентября. Поздравлял с праздником, желая чтоб царствовали 60 лет. – “Нет, буду без памяти, проживу еще лет 20…”» [1089].

Смысл разговора становится понятен, если учесть, что статс-секретарь поздравляет Екатерину II с днем ее коронования. Ей 60 лет, у нее новый молодой фаворит, и это придает ей сил. Вот что пишет Храповицкий днем раньше:

«Веселы и здоровы. За туалетом дивились, что 27 раз празднуют Коронование: все еще на памяти, и кажется, было недавно»[1090].

Именно в молодости была «сила» П. А. Зубова, и пока эта молодость действовала чарующе и возбуждающе на государыню, интриганы старались использовать это ее состояние в своих интересах.

И Салтыков, и Репнин принадлежали к «партии» сторонников цесаревича, настроенных пропрусски. Вкрадчивый Салтыков сумел в 1770-е г., состоя при Павле Петровиче, снискать его любовь, но при том не испортить себе карьеры. Он плавно «перетек» на пост главного воспитателя великих князей Александра и Константина, получил в 1788 г. управление Военным департаментом [1091], стал вице-президентом Военной коллегии, то есть забрал в руки большую власть и большое доверие. Пристроив же П. А. Зубова к государыне, он стал метить еще выше и деятельно думать, как укрепить будущее свое при преемнике Екатерины, кто бы он ни был.

Н. В. Репнин, если многоуважаемый читатель еще помнит, был племянником братьев Паниных, а значит, как и они, сторонником союза с Пруссией в рамках Северной системы графа Н. И. Панина. После того как Г. А. Потемкин в 1774 г. настоял на назначении против Пугачева Суворова вместо князя, Репнин затаил против них обоих недоброжелательство. Опытная же в делах политики Екатерина II вскоре вообще на год удалила его из России, послав в 1775 г. послом в Турцию[1092]. По возвращении же из Константинополя не получил он желанного поста командующего дивизией ни в Петербурге, ни в Москве: на этих постах Потемкин предпочел иметь А. В. Суворова. И в 1777 г. Репнин оказался наместником в Смоленске, а в 1778 г. и в Орле[1093], но не более того. Естественно, что нелюбовь честолюбца к Потемкину и Суворову только удвоилась. Даже успех, которого он добился в 1779 г. на Тешенском конгрессе, примиряя Пруссию с Австрийской империей, ничего кардинально не изменил. Конечно, князь стал андреевским кавалером и получил 3000 крепостных в Белоруссии, а от Фридриха II ему был прислан высший прусский орден Черного орла и портрет, осыпанный бриллиантами[1094]. Но императрица ни на шаг не приблизила его ко двору, сделав в 1781 г. генерал-губернатором Псковским и своим генерал-адъютантом[1095]. Князь был столь этим раздосадован, что в 1784 г. отправился в «путешествие в чужие края, как бы для отдохновения от трудов», как дипломатично написал Д. М. Бантыш-Каменский[1096]. Лишь война с Турцией, начавшаяся в 1787 г., «забрала» Репнина из Смоленска, и он в 1788 г. был уже в лагере под Очаковым. Очевидно, Потемкин предпочитал видеть его перед глазами, нежели за спиной. Крупными победами в последующие два года князь себя не ознаменовал. Но он умел выжидать и терпеть. И вот теперь, в феврале 1791 г., Потемкин, уезжая ко двору, назначил Репнина, как старшего из генерал-аншефов, начальствовать над своей армией. Князь понимал, что вторично такая возможность может ему и не представиться.

И он начал действовать, находясь вдалеке и потому оставаясь незаметным. Стержнем интриги решено было использовать Суворова. Репнин, судя по всему, предложил Н. И. Салтыкову разыгрывать друга полководцу, использовать его страстное желание извлечь дочь из Зимнего дворца, чтобы предложить «прекрасный» выход из щекотливой ситуации: выдать Суворочку замуж за своего сына, Дмитрия Салтыкова. Это резко усилило бы позиции полководца при дворе. Суворову внушили, что Платон Александрович стремится к благу Отечества в отличие от гордеца Потемкина, тешащего только свое самолюбие, и предложили устроить встречу с фаворитом, чтобы наш герой смог бы поговорить с ним по душам. Суворову сказали, что за измаильский подвиг заслуживает он большей награды, чем золотая медаль и чин подполковника гвардии: он достоин быть генерал-адъютантом императрицы. И полководец, не зная, что Потемкин и так предлагал государыне наградить своего подопечного этим званием, но она сама не захотела видеть его в этом качестве, попался в расставленные силки.

Все было представлено так, что это Потемкин был против его генерал-адъютантства. Надо отдать должное Репнину: он оказался хорошим психологом, ведь недаром же он почти 20 лет, не терпя Суворова, пристально наблюдал за ним, изучал его и выжидал возможности нанести удар.

Все произошло именно так, как было рассчитано. Устав постоянно быть подчиненным, ощущая себя вполне сложившимся полководцем, Суворов, которого оказалось достаточно лишь слегка подтолкнуть, сублимировал свое раздражение, свой страх за судьбу дочери на личность того, кто все эти годы покровительствовал ему, выдвигал и поддерживал его. Он встретился с Зубовым! Тот прекрасно сыграл свою роль: говорил мало, внимательно слушал, соглашался с изливавшим душу Суворовым, вздыхал об общественном благе, пожираемом всесильным Потемкиным. И это не домыслы, Суворов сам написал обо всем этом Зубову 30 июня 1791 г. из финского Вильминетранда, куда его теперь закинула, словно в насмешку, капризница судьба, после того как интрига, в которую завлекли его по простодушию, провалилась:

«Милостивый Государь мой Платон Александрович! Слетя с Олимпа, странствую я по каменной степи, обросшей лесом, который для меня освященный лог для гекатомба[1097] премудрому Земному Богу! Глас Его мне слышен. Он тот, что недавно в близости питал мою ревность, сладость Его рождает мне успехи. Окончательность в предмете, дабы скоряе мне иметь животворное утешение облобызать пыль Его владыческих стоп, повергнув себя пред Его Милосерднейшим покровом.

Ежечасно вспоминаю благосклонность Вашего Превосходительства и сию тихую нашу беседу, наполненную разума с приятностью чистосердечия, праводушия, дальновидных целей к общему благу…»[1098]

Что наговорил Суворов Зубову – остается только догадываться. Самое ужасное было в том, что интриганы использовали его слова как свидетельство человека беспристрастного, человека из лагеря князя Таврического и, значит, такого человека, чьим словам можно безоговорочно верить. Ибо раз уж Суворов обличает Потемкина, значит, так все и есть. Как обидно за такое ослепление 62-летнего великого полководца! И перед кем – перед пустым, эгоистичным, слащавым придворным куртизаном, оказавшимся впоследствии способным только запутать все государственные дела, ему доверенные, а потом участвовать в свержении и убийстве императора, ему поверившего и простившего.

Увы, это письмо подкрепляется свидетельством в «Записках» Г. Р. Державина, который в ту пору, постоянно вращаясь при дворе, внимательно наблюдал за разворачивающимися в апреле 1791 г. событиями:

«Надобно знать, что в сие время[1099] крылося какое-то тайное в сердце императрицы подозрение против сего фельдмаршала[1100], по истинным [ли] политическим каким, замеченным от двора причинам, или по недоброжелательству Зубова, как носился слух тогда, что князь, приехав из армии, сказал своим приближенным, что он нездоров и едет в Петербург зубы дергать. Сие дошло до молодого вельможи и подкреплено было, сколь известно, разными внушениями истинного сокрушителя Измаила, приехавшего тогда из армии. Великий Суворов, – но, как человек со слабостями, из честолюбия ли, или зависти, или из истинной ревности к благу отечества, но только приметно было, что шел тайно против неискусного своего фельдмаршала, которому, со всем своим искусством, должен был единственно по воле самодержавной власти повиноваться»[1101].

Сегодня, конечно, мы знаем, что Потемкин был как раз искусный военный и политический руководитель. Но такова уж сила пущенной когда-то его врагами клеветы, что, «освещенная» громадой прошедшего времени, многим она и сегодня представляется правдой. А Суворов, как видно, был настолько неискусен в деле тайных происков, что очень быстро был «дешифрован» и за нравственную слабость понес тут же наказание. Тем более он принял сторону врагов Потемкина, а значит, и Екатерины II, как раз в тот момент, когда его патрон прилагал огромные усилия, чтобы не допустить новой войны теперь уже с Англией, а значит, и с Пруссией. Об этих усилиях писал А. В. Храповицкий:

«<…> март.

15 – Безпокойство относительно Пруссии давно уже продолжается.

17 – Захар Зотов [1102] из разговора с Князем узнал, что упрямясь ни чьих советов не слушают. Он намерен браниться. Плачет с досады, не хочет снизойти и переписаться с Королем Прусским. Князь сердит на Мамонова[1103], зачем, обещав, его не дождался и оставил свое место глупым образом.

22 – Нездоровы, лежат; спазмы и сильное колотье с занятием духа. Князь советует лечиться; не хотят, полагаясь на натуру…»[1104]

Как мы видим, притязания Пруссии на посредничество между Россией и Турцией и начавшиеся вооружения прусской армии были предлогом большого беспокойства для Екатерины II и князя Таврического. Но он, трезво оценивая ситуацию, стоял за компромисс, а императрице гордость мешает вступить в переписку первой с каким-то там Фридрихом-Вильгельмом II, который явно не чета Фридриху Великому. А тут еще и через А. М. Дмитриева-Мамонова не воздействуешь: на месте его – чужой ставленник П. А. Зубов. Императрица же от досады стала нездорова и доктора звать не желает, ибо не хочет «уронить» себя тем в глазах молодого фаворита. Узел противоречий затягивается. Награждения измаильских героев несколько разряжают атмосферу, и настроение государыни улучшается, но ненадолго. Дадим снова слово А. В. Храповицкому:

«7 и 8 апреля. Разные перебежки. Досада. Упрямство доводит до новой войны.

9 – Сказали, что пива и портера не будет; но сего же утра Князь с Графом Безбородком составили какую-то записку для отклонения от войны. – Князь был ввечеру у Государыни, а оттуда пошел на исповедь.

10 – В день омовения ног Князь в большой придворной церкви приобщался с ПТШ [1105] вместе.

15 – Призван Чичагов; выводит на рейду наши корабли. Разсуждение в Совете, где взять выгодную позицию против Английского флота. – Князь говорил Захару: “Как рекрутам драться с англичанами! Разве не наскучила здесь Шведская пальба?”

17 – Так долго не говоря со мною о делах, сказано с приметным на лице удовольствием, что в Парламенте спорили очень жарко против Питта, о войне с нами. Фокс, Портланд и Девонширская партия за нас. Многие друзья от Питта отстали. Призывали Графа Безбородка, чтоб скорее сообщить графу С. Р. Воронцову все бумаги, до дел с Англиею касающияся, для отдачи оппозиции, ибо Министерство их не открывает, а мы чрез то докажем, что справедливость на стороне нашей. <…>

23 – Говорили, что 6 кораблей уже выведены на рейду Кронштатскую, а те ракальи не придут, но только людей в холод занимают. – Почти сквозь слезы говорили.

26 – Граф Суворов-Рымникский послан смотреть Шведскую границу. Недоверчивость к Шведскому Королю внушил Князь. Говорят, будто для того, чтоб отдалить Суворова от праздника и представления пленных Пашей…»[1106]

«Май

14 – Приехал Фалькенер из Англии для негоциации о мире: он Секретарь Королевского Совета и партии Питта.

16 – Курьер из Стокгольма с известием о разных требованиях Королевских. Выходит наружу, что Барон Ингельстром, при заключении мира, много лишняго обещал <…>

21 – Фалькенер представлен как вояжер, обедал, гуляли в саду, был ужин и бал, до полуночи продолжавшийся. По словам Графа Безбородка, он требует скорейшего ответа и станет в сходном негоцировать, а в противном случае уедет, не объявя полномочия своего…» [1107].

Как мы видим, в апреле и мае беспокойство по поводу стремительно усилившейся опасности войны с Англией выходит на первый план. Государыня упрямится, но слушает Потемкина, и угроза войны растет (см. запись 7–8 апреля). А 9 апреля наступает кризис: утром императрица пытается прощупать настроения придворных, говоря, что пива и портера не будет, то есть война с Англией почти неизбежна. Но днем Потемкин и фактический глава Коллегии иностранных дел граф А. А. Безбородко, безусловно доверенное лицо Екатерины II, составляют для нее докладную записку об «отклонении от войны». Вечером князь Таврический докладывал ее императрице и уже оттуда пошел на исповедь, дело было Великим постом. Заметка об исповеди весьма существенна: на нее надо идти, примирившись и успокоившись душой и сердцем. Следовательно, в беседе после доклада они примирились и был принят компромисс: Потемкин, чтобы добиться своего, согласился пойти на сближение с фаворитом, и, как результат, на следующий день, 10 апреля, он в Большой церкви Зимнего дворца приобщается к телу и крови Христа вместе с Зубовым. Чтобы закрепить успех, 15 апреля о недопустимости новой войны князь беседует с… Захаром Зотовым! Ибо любой канал хорош для воздействия на государыню. И как кстати тут приходят вести о сильнейшей оппозиции Чарльза Фокса и его партии в парламенте воинственной позиции У. Питта-младшего[1108]. Теперь уже Екатерина II благодаря Безбородко переходит в контрнаступление на английской половине политической шахматной доски с помощью русского посла в Лондоне графа С. Р. Воронцова[1109]. Успех обозначается 14 мая, когда приезжает личный эмиссар британского премьера вести переговоры[1110].

И вот в этот-то очень напряженный момент герой наш перешел в лагерь «прусской партии», сблизился и вел доверительную беседу с Зубовым. В этот-то момент низкие интриганы постарались использовать суворовскую репутацию, чтобы нанести из-за угла удар по Потемкину и свалить его. Не зная броду, наш герой сунулся в воду, забыв собственные же навыки боевого искусства. Да, тысячу раз прав был Суворов, когда неоднократно писал, что он полевой солдат, а для дворца непригоден. Но именно теперь на старуху и вышла проруха. Однако Потемкин поступил в этой ситуации очень умно и по-своему благородно. Он решил удалить Суворова из Петербурга, вырвать его из цепких объятий графа Салтыкова и Ко, одновременно использовав его имя, репутацию, опыт и серьезное отношение к делу военному в благих целях. Зная из секретных источников, что Густав III снова начинает предъявлять претензии, о чем у Храповицкого будет запись от 16 мая, фельдмаршал предложил послать полководца на шведскую границу в Финляндию и этим убить целый выводок политических «зайцев» как в Петербурге, так и в Стокгольме. Следствием этого предложения явилась записка Екатерины II Потемкину:

«Я нахожу Вашу мысль составить значительный корпус в Финляндии и назначить его начальником Графа Суворова весьма хорошею, и, чтобы это ускорить, я посылаю прилагаемое письмо генералу Суворову, если Вы признаете нужным отдать это письмо».

В тот же день полководец получил рескрипт от императрицы:

«Граф Александр Васильевич!

Я желаю, чтоб вы съездили в Финляндию до самой Шведской границы для спознания положения мест для обороны оной.

Пребываю вам доброжелательная

Екатерина»[1111].

Таким образом, его послали в Финляндию далеко не только для того, чтобы он не присутствовал через три дня на празднестве в Таврическом дворце. Хотя, возможно, и для этого тоже. Обратим внимание на форму подписи императрицы. Обычно она подписывала свои рескрипты к полководцу, используя формулу «Пребываю к Вам всегда благосклонной», а в этот раз всего лишь «доброжелательная». Увы, современный читатель не приучен к множественности оттенков выражения уважения либо неодобрения, так как современный слог частных писем, а тем более деловых и официальных бумаг изменился. Но в те времена был расцвет множества оттенков формулировок. Пребывать «благосклонной», тем более всегда, означает желать блага в наибольшей степени. Кстати, отсюда и формула благодарности «благодарю» – благо дарю. Но пребывать «доброжелательной» означает всего лишь желать добра, то есть это более низкая степень расположения высшего к низшему либо равного к равному. Таким образом, императрица давала понять полководцу, что степень ее отношения к нему изменилась – и не в лучшую сторону.

А что же его придворные «друзья»? Увидев, что свалить Потемкина не удается, а прибытие в середине мая 1791 г. секретаря Королевского совета Великобритании и начавшиеся 15 июня официальные переговоры[1112] говорят о незыблемости позиций князя Таврического, Салтыков тихонько «уполз в щель», а Репнин вообще так и остался в тени в Молдавии. Зубов просто умолк, и Суворов вышеприведенным письмом от 30 июня[1113], то есть в разгар переговоров с английским послом, вынужден уже напоминать фавориту об их интимной беседе. Но тот молчит в ответ как воды в рот набрал. Пройдет десять дней, и в дневнике А. В. Храповицкого появится многозначительная запись о совместной ноте английского и прусского послов при русском дворе совместно с чрезвычайным и полномочным посланцем Британского правительства:

«11 июля. Подписана нота Витвортом, Графом Гольцом и Фалькенером, в которой, отдавая справедливость умеренности Ее Величества, ответствуют за своих Королей, что к миру с Турками в основание полагают уступку Очакова до реки Днестра, которая будет границею со свободной навигациею, ни с нашей, ни с Турецкой стороны невозбраняемою; буде же Турки на то не согласятся, то Дворы их от медиации[1114] отступят…»[1115]

Это была полная победа позиции, занимаемой Потемкиным и Безбородко на совещании с государыней 17 мая:

«Граф Безбородко сказывал, что надобно решиться, буде хотят иметь приобретение со стороны Очакова. Князь подал карту, тотчас представленную, и сам изъяснил»[1116].

Ну а раз Потемкин сам все объяснял по карте, то, значит, и идея принадлежала ему. И вот теперь он торжествует. А в Суворове у интриганов теперь острая необходимость отпала, и тесные взаимосвязи с ним даже компрометируют, поэтому пусть он и будет скомпрометирован один. Очевидно, тут же в очень уклончивой форме было послано на шведскую границу письмо, весьма «деликатно» объявляющее о приостановке марьяжных соображений. Ответом на него является поистине отчаянное место из его письма к Д. И. Хвостову от 20 июля из Кюменьгорода. Мы уже цитировали его начало с рассказом о фантасмагорическом сне, где главная героиня Наташа, и с несколько нескладной эпиграммой на князя Таврического. Следом же за стихами идет следующий абзац:

«Г[рафа] Н[иколая] И[вановича] С[алтыкова] сын… Тупой ответ. Для чего не помолвка, сговор, обрученье? Отложить на года на два. Холодный ответ: почивает тут цель! <…> Какая? Ускромя Г[рафа] А[ндрея] П[етровича] Ш[увало]в[а], Гет[ман] и сераль – Боже соблюди!..»[1117]

Обширные замыслы и надежды стремительно стали сжиматься до размеров командования войсками и сооружения укреплений на шведской границе в Финляндии, а мечты об общем благе сменяются сетованиями об ускользающем призрачном генерал-адъютантстве.

Кое-что Суворов начинает понимать о фаворите и его способностях уже в этом письме:

«У П[латона] Александровича] длят, избирают время, – у Гетмана [1118] все секунды…»[1119]

Какая верная характеристика: Зубов постоянно медлит, так как таится, ищет удобного мгновения и хорошего настроения императрицы, то есть внутренне слаб. Потемкин же все делает мгновенно, так как знает, что прав, а значит, и силен.

К сожалению, Суворов медленно расставался с внушенными ему надеждами. Чтобы осознать это, надо прочитать все упоминания в его письмах о вожделенном генерал-адъютантстве. 14–15 августа 1791 г.:

«Но я еще не Г[енерал]-Ад[ъ]ю[тан]т!..»[1120]

20 сентября:

«Естли б мне быть Ком[андиром] Вспомогательного] к[орпус]а, не проникло бы, или то была летучая прибаска, а той замашкой хотеть меня в С[анкт]-П[етер]б[ург], то для чего же я не Г[енерал]-Адъ[ютан]т, как то почиталось не мудреным? Могло бы то мне приобрести перемену от периода ж[е]н[и]х[овского] плана, иначе только я буду мартышкин каштанный кот[1121]. Что ж я до сего выиграл, кроме временностей[1122], правда, к пользе доказал мои качества[1123], но неприязненного мне К[нязя] П[отемкина] сделал или вечным злодеем или обратиться мне паки к нему в сателиты, последуя всем прочим до единого, и в обоих видах ждать гибели[1124]… Г[енерал]-Ад[ъютанто]м и в неприятном положении оплечился бы я[1125] с Г[рафом] Анг[альто]м…»[1126]

Как ни странно, но и после такого приближения к истине Суворов продолжал все-таки еще питать иллюзии и по прошествии десяти месяцев с 20 сентября. Начало августа 1792 г.:

«Г[енерал] Адъ[ютант] у меня в перспективе, настоит без бриги[1127] награждение с изреченному к одному Марсову полю…»[1128]

20 октября 1972 г.:

«Стыд измаильский из меня не исчез, сколько времени тянется одно Гене[рал]-Адъю[танство]: от Ирода к Пилату, от Пилата к Ироду. Обещать можно до замирения, до новой войны и до нового замирения. Притяжением цело и с тем, когда б турки ушли, но сдались бы варвары на аккорд, то мало. А по штурму жизнь и репутацию. Сердце рвется кровию незабвенно ко удовлетворениям…»[1129]

Он сетует на неопределенность положения, на бесконечно тянущееся, но так и неисполняемое обещание сделать его генерал-адъютантом. Бесконечность бюрократических перепасовок своих надежд он объясняет нежеланием ни Зубова, ни Турчанинова брать на себя ответственность за ходатайство перед императрицей о награждении его столь еще желанным генерал-адъютантством. Отсюда и появляется евангельский сюжет о нежелании ни Пилата, ни тетрарха Иудеи Ирода судить Христа и о пересылках подсудимого от одной власти к другой. Он ясно начал понимать, что так тянуть можно бесконечно. Поэтому-то в его письмах появляются нотки отчаяния:

«Я полевой солдат! Нет военного или сопряженно-политического театра: в Херсоне я полезен и имею на то права больше всех…»[1130]

Через несколько дней крик его истомленной души еще отчаяннее:

«Странствую в сих каменистых местах, пою из Оссиана. О, в каком я мраке!» [1131]

Никак не избыть ему этой боли от неудовлетворенного ожидания, и через две-три недели он снова пишет об этом все тому же Д. И. Хвостову в октябре-ноябре 1792 г.:

«П[етру] И[вановичу] Т[урчанинову]: я не Г[енерал]-Ад[ъютант], нет недельной перспективы: и дежурства Репнина мне бега! Светил бы месяц звезды колом. Царь жалует, псарь не жалует…»[1132]

Должно было пройти еще полгода, чтобы уже в Херсоне 7 мая 1793 г. в письме к П. И. Турчанинову, уже бывшему год как статс-секретарем по военным делам, Суворов написал не без сердца, но уже спокойнее:

«Так добрые люди не делают, вы играете вашим словом, я ему верю; вы пускаете плащ по всякому ветру, ведая, что оне не постоянны[1133] <…> Г[рафов] П[латона] Александровича] и Н[иколая] И[вановича][1134] какое на меня подозрение тщетно по моей честности, я больше всех желаю им светских возвышениев, в их приобретениях никому не мешаю. Самому себе ничего не хочу, и, что вы меня освещали Г[енерал]-Адъ[ютантом], это поздно. А нечто следовало после Измаила, от которого времени жребие мое – во тьме сидящий…»[1135]

Здесь же пишет Суворов о своем изменении по отношению к памяти о Потемкине:

«О Пасхе: я кланялся мощам той особы, которая, отнюдь не касаясь протчего, находила во мне свойственнее мне достоинства…» [1136]

Истина начнет перед ним раскрываться к 29 июля 1793 г. В письме к Д. И. Хвостову наконец-то появляется весьма знаменательная строчка:

«Г[раф] Н[иколай] И[ванович] уже не в числе приятелей, но в злодеях…»[1137]

И наконец, накануне нового стремительного карьерного взлета в письме от 21 июля 1794 г. из Немирова Суворов подводит итог своим трехлетним мукам:

«Возвышающийся ослабевает возвышенных понижением. Понизя, не дает им возрасти, ничтожит их дарования. Факционный[1138] тогда лишь согласен с патриотом, когда личная нужность его к тому побуждает. Иначе они всегда в несмежной параллели. Фортуна вертит щастьем, как колесо спицами и…

Долго ли мне не войти в мою сферу? В непрестанной мечте: паки я не в Польше, там бы я в сорок дней кончил. Здесь войны отнюдь нет <…>

Г[вардии] подполковник к попрежде, Г[енерал]-Адъ[ю]т[ант] попосле в докладе по Изм[аил]у К[нязя] Г[ригория] А[лександрович]а. И сего я лишен»[1139].

Ему наконец-то стало известно представление Потемкина, поданное в марте 1791 г. императрице. Но после драки, длившейся три года, кулаками не машут. Остается только философствовать и ждать перемены вращения колеса фортуны.

Глава пятнадцатая

Годы тягот и треволнений

Но что же произошло в эти три тяжких года? Первые полтора года провел герой наш в русской Финляндии. Напомним, что с 1743 г. по Абоскому мирному договору юго-восточная часть Финляндии отошла Российской империи. Именно здесь в 1788–1790 гг. шла очередная – третья за XVIII в. – война между Швецией и Россией. Теперь же весной 1791 г. в условиях угрозы войны с Англией и Пруссией инспекция Суворовым этих рубежей должна была продемонстрировать Густаву III, что лучше всего ему не нарушать недавно заключенный мир в угоду Лондону и Берлину. Таким образом, было бы легковесно и однобоко думать, что высылка полководца на финляндские рубежи преследовала только цель не допустить его на празднество в Таврическом дворце.

Отъезд должен был принести ему минутное облегчение: он покидал атмосферу, которую сам очень образно описал:

«Здесь по утру мне тошно, в вечеру голова болит! Перемена климата и жизни. Здесь язык и обращения мне незнакомы – могу в них ошибаться.

Поэтому расположение мое неодинаково: скука или удовольствие. По кратковременности мне неколи, поздно, охоты нет учиться, чему доселе не научился.

Это все к поступкам, не к службе! Глупость или яд не хочет то различать…»[1140]

Итак, он покинул Петербург и оказался в совсем другой среде: здесь не было ровных мостовых и фальшивых улыбок, здесь надо было преодолевать сопротивление природы:

«К всенижайшему приложению добавлю. Здесь снег, грязь, озера со льдом, проезд тяжел и не везде; против желания поспешить неможно…» [1141]

Так писал генерал наш П. И. Турчанинову из Нейшлота 2 мая 1791 г. Этот небольшой финско-шведский городок на берегу озера Сайма – почти край русских владений на севере региона. Как видно, письмо написано рано утром перед отъездом, ибо в тот же день Суворов уже в Кексгольме[1142], на северо-западе побережья Ладоги. Отсюда пишет он донесение о состоянии Нейшлотской и Кексгольмской крепостей. Положение в Кексгольме посредственное: не хватает трети штатных орудий, а годных лафетов вообще половина; артиллеристов, годных к службе, десять из наличных тридцати, а по списку должно быть семьдесят; сено, хранящееся в скирдах, наполовину сгнило, то же и с провиантом. Но «впрочем крепость к обороне исправна»[1143]. В Нейшлоте те же беды, кроме того, он пострадал от шведских атак в последнюю войну, но если приложить усилия и деньги, 100 000 рублей, то за три года станет он лучше прежнего.

«Буде же починить наскоро к обороне, то может 1 баталион кончить в месяц»[1144].

Так пишет он 4 мая уже из Вильманстранда, стоящего на южном берегу озера Сайма и являющегося важным опорным пунктом. Здесь положение более отрадное, но и он пострадал от войны, для исправления крепости требуется 6000 рублей и 1000 рабочих, которые «могут кончить в месяц»[1145]. Через шесть дней, 10 мая, уже из Фридрихсгама на берегу Финского залива шлет Суворов письмо Турчанинову с разбором неудачного для русских войск боя 19 апреля 1790 г. у Пардакоски, когда погиб русский генерал Ангальт-Шаумбургский[1146]. В тот же день отправляет он и докладную записку о состоянии Фридрихсгама и основные тезисы об организации обороны края[1147], а 12 мая из Выборга уходит записка о состоянии местной крепости: оно наиболее удовлетворительно, но на исправления и здесь потребно 66 000 рублей, а отпущено лишь 24 000 рублей, и потребности есть в мастеровых, рабочих и подводах[1148]. Наконец, 15 мая полководец составляет общий план обороны русской Финляндии с описанием функций каждой крепости и оборонительных постов. К последним относит он Нейшлот, Сортавалу, Кексгольм, центральными постами предлагает Вильманстранд и, по обстоятельствам, Давидов. Главными опорными крепостями, «капиталями», считает Выборг и Фридрихсгам, передовые посты предлагает протянуть с севера к Финскому заливу от Пардакоски до Кюменьгорода, намечает места резервов и подвижных корпусов[1149].

Расчет Потемкина на то, что, покинув столицу, Суворов с головой окунется в военную сферу и общаться с интриганами ему будет некогда, оправдался. Следствием же предоставленных отчетов и плана обороны края явился рескрипт императрицы от 25 июня:

«Граф Александр Васильевич! Вследствии учиненного Вами по воле нашей осмотра границы нашей с Шведскою Финляндиею, повелеваем полагаемые вами укрепления построить под ведением вашим, употребя в пособие тому войска, в Выборской губернии находящиеся…» [1150]

В формуле подписи государыни стояло уже: «Пребываем вам благосклонны»[1151]. Следующее письмо Суворова к Турчанинову об ожидании прибытия рабочей команды, орудий, боеприпасов и инструментов было уже из Пардакоски. Служба в Финляндии началась. Было 5 июля 1791 г.

Потянулись хлопотливые служебные будни. Раз в 5–7 дней пишет Суворов письма своему давнему знакомцу Турчанинову, ставшему теперь статс-секретарем государыни по военным делам, реже, но тоже регулярно Н. И. Салтыкову. Письма эти служебные, с первым обсуждает он проблемы, возникшие при строительстве укреплений, казарм, складов[1152], со вторым идет переписка об оплате произведенных работ и отправке орудий для вооружения возводимых крепостей и постов[1153]. За июлем последовал август, а переписка была все о том же. Совсем иного рода в эти недели отправляются письма к его доверенному лицу в столице, к «племяннику» Хвостову. Здесь постоянные тревоги о судьбе горячо любимой Наташи, страхи, доводящие его до фантасмагорических снов и злобно-ироничных эпиграмм на Потемкина. Тут и исполненное надежд на перемену судьбы письмо к Зубову, и негодование на отказ Салтыкова от обручения его сына Дмитрия с Суворочкой. Наконец, именно в эти летние недели начинается его постоянное ожидание генерал-адъютантства и гневные инвективы против Репнина, против обгоняющих его по службе генералов: Каменского, Каховского, Кречетникова и прочих.

Забот становится все больше: уже в начале июля по повелению императрицы он принимает от Нассау-Зигена в Роченсальме военный порт, стоящую в нем флотилию и войска[1154]. Он также должен заботиться о вооружении и об обучении команд канонерских лодок Саймской флотилии[1155], о сохранении лодок Нейшлотской флотилии[1156]. И вдобавок ко всему он подает 1 августа рапорт государыне о необходимости построить три канала, чтобы обезопасить проводку судов между Нейшлотом и Вильманстрандом в военное время, ибо:

«…водою все суда проходящие, должны при Пумалазунде шведской таможне платить пошлину[1157], в военное же время между обоих сих крепостей водная коммуникация должна пресечься или с большею опасностью пробиваться под пушками…»[1158]

На него возлагается и эта работа, а заодно поручается строительство укреплений Роченсальмского военного порта[1159]. Он должен напоминать Салтыкову о необходимости оплачивать работу солдат, занятых на строительстве пограничных укреплений[1160], торопить Турчанинова с заготовкой кирпичей, извести и камня, столь необходимых для своевременного хода строительных работ[1161]. А уже на следующий день особым рапортом поздравлять Екатерину II с заключением прелиминарного мира с Османской империей:

«Какой же прекрасный новый предел: приобретением знаменитого пространства и вящим обеспечением прикосновенных. Слава, польза, благоденствие России паки верховно возросли под премудрейшей державою Вашего Императорского Величества. Европа от северо-запада до юга поднятое оружие повергла пред освященнейшие стопы великие Екатерины и Азия трепещет. к сим дерзаю и я припасть с благоговением…»[1162]

Вскоре наступил сентябрь. Строительные заботы не заканчивались, но уже был и первый результат. Рапорт от 16 сентября государыне:

«Роченсальмской гавени на сей год положенные укрепления совершены: для сей водружение флага в высочайшей воле вашего Императорского Величества. Також устроены пограничные полевые укрепления. Обоим за сим следуют планы, которые повергаю и пр…»[1163].

На полях сохранилась собственноручная резолюция самой императрицы:

«Флаг поставить до будущей осени по окончании всей работы»[1164].

И снова, несмотря на ухудшающуюся погоду, объезды строительства[1165], отчеты о расходовании средств Салтыкову и Турчанинову[1166]. И снова в осенних письмах, летящих из Кюменьгорода и Вильманстранда, он пишет в Петербург об извести и кирпиче, о кирпиче и извести[1167]. Так проходят сентябрь и октябрь. Наступил ноябрь, и добавилась забота о дровах[1168] и необходимость снабдить солдат теплой одеждой[1169]. Заботясь о подчиненных всегда, где бы ни приходилось служить, и в Финляндии Суворов составляет правила о сбережении их здоровья в 20 пунктах[1170]. Ответственность же их соблюдения возлагает он на офицеров:

«Почему за нерадение в точном блюдении солдатского здоровья начальник строго наказан будет. Старший офицер в том временно над прочими начальник, каждую почту в дивизионное дежурство присылает цидулы о здоровье солдат и о благопоспешном взыскании с нерадивых при них обер и унтер-офицеров»[1171].

Январь 1792 г. начался для него указом императрицы о назначении командиром Финляндской дивизии[1172]. А уже 22 января последовал государынин рескрипт о передаче в его командование Саймской флотилии канонерских лодок:

«…соизволяя, чтобы Вы учинили распоряжения, дабы та флотилия, по наступлении удобного времени, могла производить обыкновенную экзерцицию»[1173].

И снова, как прежде, пребывала она к нему благосклонной. К экзерциции был он готов еще в августе, когда посреди забот о кирпиче, извести, гвоздях и прочем нашел время написать Турчанинову об обучении солдат:

«Экзерциция, по полковничьей инструкции, 6 недель, по сему закону, буде солдаты иных упражнены, термин ее от предуведомления о войне. 1-е. Марш, натуральной крестьянский шаг отличен от натурального солдатского и не требует фронта; конской взводной забег портит солдатский шаг[1174]. 2-е. Плутонги для приклада[1175]. 3-е. Кроме егерей, двушереножный фронт лишен вовсе импульзии, стрельба его хороша за рвом, бруствером, в лесу и за рекою[1176]. Прежде сего косые ряды были исправны по полк[овничьей] инструкции], не количество – качество!»[1177]

Но главная забота Суворова, как и в прошлом году, – это строительство. В январе он просит Турчанинова прислать двух каменщиков в Виль-манстранд и о разрешении использовать принадлежащую кабинету Ее Импертоского Величества жесть для покрытия кровель в Нейшлоте[1178]. В феврале Суворов печется о пополнении артиллерийских припасов для крепостей и флотилии[1179]. Заботит его даже постройка сараев для укрытия судов Роченсальмской флотилии[1180]. И снова просит он ассигновать деньги на перевозку извести в Роченсальм[1181], об отпуске средств на содержание больных[1182]. Так проходят март и апрель. Генерал напоминает Салтыкову о необходимости отпустить недополученные по сметам деньги на продолжение строительства укреплений[1183]. В середине мая представляет Турчанинову расчеты необходимых средств на строительство в 1793 и 1794 г. и все время просит прислать денег на текущие расходы[1184]. В конце мая – начале июня «воюет» с капитаном 1-го ранга А. Л. Симанским из-за задержек с доставкой транспортных судов и строительных материалов[1185].

А между тем в Речи Посполитой вспыхивает гражданская война – и туда вводят российские войска. Другие сражаются и пожинают лавры. Заняты делом те самые Кречетников, Каховский и пр., а не он, который самой природой предназначен сделать все это же и лучше, и быстрее. Неудивительно, что нервы его сдают, и в коротком письме Турчанинову от 21 июня слышим мы крик души:

«Милостивый государь мой Петр Иванович! Во всю мою жизнь я был всегда в употреблении, ныне, к постыдности моей, я захребетник!

Здесь всеместно в наилутчем течении.

Г[енерал]-м[айор] к[нязь] Щербатов достойный мой приемник.

Окропляю слезами освященнейшие стопы…»[1186]

В тот же день из Роченсальма шлет Суворов прошение императрице:

«Высочайшую милость всеподданнейше приемлю смелость испросить, чтоб быть мне употреблену с каким отделением войск в Польше, как тамо действия происходят и хотя бы оные приняли скорый конец».[1187]

Турчанинов передал прошение Екатерине II, и 24 июня генерал получил от нее ответ:

«Польские дела не требуют графа Суворова. Поляки уже просят перемирие, дабы улажить, как впредь быть»[1188].

Расстроенный высочайшим ответом, жалуется наш герой все тому же Турчанинову:

«Обстоятельства здешнего моего вступления переменили вид весною. Усердная моя и простодушная служба родила мне завистников безсмертных. Положение ваше к ним вас не соединяло, вы были мой друг и, может быть, один близ трона видели вы театр, на который вступили: Кречетников], бывшей с[екунд]-майор, и Ках[овский]-подпорутчик, как я был старшей подполковник в полных действиях полевого солдата, в чем воспитанной до сей поры пребывал. Ныне 50 лет практики обратили меня в класс захребетников. Клевреты из достоинства низринули меня в старшинство, ведая, что я всех старее службою и возрастом, но не предками и камердинерством у равных. Факционной и в титле отечественника заглушать, – я жгу известь и обжигаю кирпичи, – чем ярыги с стоглавою скотиной меня в С[анкт]-П[етер]б[урге] освистывают. Изгибы двусмысленных предлогов здесь упадают. Далек от тебя смертной, о Мать Отечества! Повели вкусить приятной конец хоть пред эскадроном. Сие между одним вами и мною, предаюсь в объятия благодетельной судьбы»[1189].

Суворов, конечно, не был боевой машиной, которую пьянит запах крови и гари. Он любил жизнь, он любил мир, но как старый боевой конь не может не «прядать» ушами и не заржать, когда мимо его денника проходит эскадрон, так и герой наш не может оставаться не у дел, когда где-нибудь сражаются русские полки. Вот почему после письма Турчанинову через месяц, 20 июня 1792 г., исповедуется он Хвостову из лежащего неподалеку от Роченсальма Кюменьгорода. На дворе Ильин день, макушка лета, но на душе у Суворова грустно:

«Глаза очень болят при слабом здоровье, и лист мечты суетствиев! Весьма наскучило о сих материях писать и без нужды не буду.

Да будет воля Божия и Матери отечества.

Смертной помнит смерть, она мне не далека. Сего [года] 23 ч. октября 50 лет в службе[1190]; тогда не лутче ли кончить мне непорочной карьер? Бежать от мира в какую деревню, где мне довольно в год содержания 1000 руб., готовить душу на переселение, ежели вовсе мне употребления предусмотрено не будет…»[1191]

Однако же не всегда дух нашего героя был столь беспросветно мрачен, была одна персона, которая вызывала в сердце его вспышки гнева и сарказма. Это Н. В. Репнин. Мы уже довольно писали о нем в предыдущей главе, но теперь в Финляндии Суворов, имея время для размышления о своем недруге, дал ему точную характеристику:

«Калкуну[1192] Шув[алов]у быть у скворцов, а оратору[1193] Репнину у сов. Никто, как сей последний, как я по страсти первым солдатом, не хочет быть первым министром. И ни у кого так на то талант всех: 1. стравить, 2. порицать, 3. унизить и стоптать. Тверд и долготерпелив не оставит плана до кончины, низок и высок в свое время, но отвратительно повелителен и без наималейшей приятности…»[1194]

Конечно, может показаться, что полководец пристрастен к более удачливому конкуренту. Ну что ж, сравним, что пишет о Репнине совершенно не замешанный в эти событиях Г. Р. Державин. В конце 1796 г. поэт имел неосторожность вызвать резкое недовольство Павла I, жена и родственники хотели, чтобы он вернул благосклонность императора:

«Не знал он[1195], что делать и кого просить. Многие вельможи, окружавшие государя, хотя были ему знакомы и оказывали прежде благоприятность, но не имели духа и чувства сострадания, а жили только для себя; то он их и не хотел беспокоить, а по прославляемым столь много добродетелям и христианскому житию, казалось, ему лучше всех прибегнуть к князю Николаю Васильевичу Репнину, которого государь всегда уважал, и что, как все говорили, он склонен был к благотворению: то он и поехал к нему поутру рано, когда у него еще никого не было и он в кабинете или в спальной своей еще только одевался. Приказал о себе доложить, дожидаясь в другой комнате, и как они разделены были одной стеной или дверью, завешенною сукном, то и слышен был голос докладчика, который к нему вошел. Он ему сказал: ”Пришел сенатор и хочет вас видеть”. – ”Кто такой?” – ”Державин”. – ”Зачем?” – ”Не знаю”. – ”Пусть подождет”. Наконец, после хорошего часа вышел и с надменным весьма видом спросил: ”Что вы?” Он ему пересказал случившееся с ним происшествие. Он[1196], показав презрение и отвернувшись, сказал: ”Это не мое дело мирить вас с государем”. С сим словом Державин, поклонясь, вышел, почувствовав в душе своей во всей силе омерзение к человеку, который носит на себе личину благочестия и любви к ближнему, а в сердце адскую гордость и лицемерие. Скоро после того низость души сего князя узнали и многие, и император его от себя отдалил»[1197].

Ну уж если так наш полководец писал о Репнине при ясном июньском солнышке, то не странно, что когда наступил сентябрь, он именует его «Луцифер Мартинист»[1198], а когда зарядили октябрьские дожди, настроение его совсем упало:

«И супруг вранов едва здесь видим. С новой луны непрестанные дожди, темнота, мрак, краткие дни. Бури заносят плотины; обновляющиеся необратимости <…> В сих трудах и сокращающейся жизни оставь меня в покое, о, Фальгот! [1199], возпитанный при дворе и министре[1200] и от того приобретенными качествами препобеждающий грубого солдата! Не довольно ли уже ты меня унизил? <…> Ты меня якобы хвалишь: твой лай не столько мне вреден. Под сею благовидностию плевелы скрыты и под розами терны!»[1201]

Эти тяжелые мысли одолевают Суворова к концу 1792 г. Мы пока не будем более обращаться к его опасениям по поводу коварных происков Репнина и прочих, а скажем хотя бы два слова о другой причине нервного состояния генерала – о любимой Наташе.

Страх развращающего влияния придворных нравов не исчез, но уменьшился, так как Суворову пришло на ум вернейшее, как он думал, средство против них – выдать дочь замуж. Дело было в том, что, вступив в брак, она автоматически переставала быть фрейлиной, таково уж было придворное правило. Но где же найти подходящего и достойного жениха? Новая забота овладела его тревожным сознанием. Он, конечно же, ни на день не забывает о ней:

«Что дите читает, шьет, вяжет и для здоровья прыгает, гуляет, за рапорт благодарность П[етру] Гр[игореви]чу» (11 июля 1791 г.)[1202]».

«Между нами: Вы знаете у меня больше всего на сердце благонравие моего невинного ребенка» (14 июля 1791 г.)[1203]».

Письмо о сонной фантасмагории, приведенное в предыдущей главе, написано на следующий день. В нем же и первый сигнал опасности провала марьяжного замысла: отказ Салтыкова от брака его сына с Наташей. Через два дня тревога прорывается в письме к Хвостову:

«С Наташею не решено. Боже мой! Что такое? Крушусь…»[1204]

Через три недели:

«И засыхает роза! Ежели с сыном Г[рафа] Н[иколая] И[вановича] отложено, не довольно ли? На что было надеждою питать, что останется там, где я в С[анкт] П[етер]б[ург]е живу» [1205].

Наступил 1792 год, и на горизонте появился жених: в мае наш труженик пишет Хвостову:

«…торопитесь замужить Наташу, и истинно утверждаюсь с К[нязем] С[ергеем] Николаевичем] Долг[оруковым]. Мать его из Строгановых, сии все негорды. Что до нравов, то взирайте на ея дочь Пашу. К[нязь] В[ладимир] С[ергеевич] добрый человек[1206]»[1207].

Молодой поручик, осматривавший укрепления, строившиеся в Финляндии Суворовым, чем-то ему приглянулся, и «инженер поневоле» начал торопиться. Вскоре он пишет Хвостову просто директивно:

«Наташу пора с рук – выдать замуж! Не глотать звезды, довольно ей К[нязя] Серг[ея] Николаевича] Долгорукова. Не богат – не мот, молод – чиновен, ряб – благонравен. Что ж еще скажете? Мне он кажется лутче протчих. Сродники не мешают. Бедности пособлю службою, поелику здравствую. Благоприобретенное уж ей отсулено[1208] и укрепляю приданым! Сам я без того сыт»[1209].

Во всем здесь виден его любимый «рубленый» солдатский слог. Настроение у него поднялось от появившейся долгожданной перспективы, и на душе стало светло. В таком же духе тут же пишет он и самому молодому человеку:

«Князь Сергей Николаевич! Моя Наташа Ваша невеста, коли вы хотите. Матушка Ваша и Нестор Ваш благословят! Нет, довольно сего слова. Да, покажите после их письма для скорых мероположениев…»[1210]

Однако брак сей расстроился, так как Хвостов был против этого брака, разузнав, что мать сего «протеже» не из Строгановых, а из Салтыковых[1211]. Суворов, прочтя его письмо, ответил тут же Хвостову 1 июня:

«Я истинно не знал, что К[нязь] С[ергей] Николаевич] Д[олгоруков] родня Г[рафу] Н[иколаю] И[вановичу] С[алтыкову]. Одно то отторгало бы меня для моей свободы»[1212].

Вся эта история получила завершение в письме к «племяннику» от 15 августа 1792 г.:

«…и ныне моя дочь место отцовского дома в вышних чертогах, подобно как электр разрывает твердыню храма, для бегу от дальных обязательств. Отныне уж мою дочь всем на все возвещайте с детской юности, в которой ей оставаться 2–3 года…

К[нязь] П[етр] Н[иколаевич] Д[олгорукий] буде с обманом сюда, пусть сидит дома. Столько самому с ума нельзя, склизку. <…> развязан от всех сует мирских, кроме милаго дитяти в пункте ея цел[о]мудрия. <…> Наташа остается уже мне в Ц[арских] чертогах блюдите, не ввергните в напасти! Дух Г[оспо]день вам помощник»[1213].

Ну что ж, дочь и себя он спас от неудачного брака, но настроение стало ухудшаться снова. Но оказавшись на самом дне меланхолии, разъедающей его душу, Суворов находит спасение – в поэзии. Он сам пишет об этом Хвостову все в том же злосчастном октябре 1792 года:

«Странствую в сих каменомшистых местах, пою из Оссиана. О, в каком я мраке! Пронзающий темноту луч денного светила дарит меня»[1214].

Эти три фразы – свидетельство не угасающей с годами в Суворове любви к словесности. Оссиановы поэмы были крупнейшим событием в европейской литературе того времени. Сам эпос, воспевавший подвиги древних кельтских героев, был подделкой, но подделкой гениальной, юного шотландского поэта Д. Макферсона. Генерал попытался в письме его образами выразить свои чувства:

«Воззри Лада, на сей донный плитник: сто сухих дубов его пожигают безконечно»[1215].

Пройдет семь лет, и Гавриил Державин, воспевая его победы в Италии, оссиановым слогом напомнит нам об этих ста дубах:

«Да гром твой, эхом повторенный,

В жилище бардов восшумит.

Встают. Сто арф звучат струнами,

Пред ними сто дубов горят…»[1216]

Но это впереди, а пока что Суворов продолжает письмо:

«Состав из лены мещет его в густые облака, они падают, и воздух наполнен мглою. Но что я вижу! Толстота земли изгибается под непрозрачными волнами быстротечного Сайма. Где же мой друг Штейнгель?[1217] В объятьях ли его любезной супруги или в беседе с душами, переселенными в густые туманы? Он повергает меня в уныние, умножает мою печаль, летящую с юга. О барды! воспойте тамошнюю радость, поелику вы о ней от кулдеев слыхали. Скоро ли меня перенесут тамошние орлы в те медомлечные страны, где я толико упразднялся с бранноносцами и где бы я тонкой воздух, в ваше снежное время наполненный зефирами, приятно разделил, хотя на росе мира[1218]»[1219].

У Суворова в это время был собственный экземпляр Оссиановых поэм, переведенный на русский язык Б. И. Костровым. Поэт посвятил свой труд Суворову. Поистине судьба определенно находила удовольствие в том, чтобы брань и поэзия равно влекли к себе сердце его.

Он еще остро переживает «изгнание» в Финляндию, а меж тем переменчивая богиня Фортуна готовит для него новое испытание. В Константинополе при дворе Селима III резко оживились антироссийские настроения. От наших дипломатических депеш начало пахнуть порохом, и в Суворове возникла нужда. Императрица 10 ноября 1792 г. своим рескриптом известила его о назначении командующим войсками Екатеринославской губернии, Таврической области (Крым) и пограничных областей между Южным Бугом и Днестром. Конец рескрипта был многообещающим:

«Мы совершенно полагаемся на усердие, деятельность и искусство Ваше, что все предположенное нами к обеспечению тамошних пределов наилучим образом к особливой нашей благодарности Вами исполнено будет. Пребываю Вам всегда благосклонны»[1220].

Можно было предполагать, что августейшее неблаговоление закончилось, тем более и в формуле подписи теперь стояло «всегда благосклонны».

Через две недели, уже перед отъездом из столицы, получил он от государыни 23 ноября секретный рескрипт, уже детально вводивший полководца в суть его миссии:

«По известиям, до нас дошедшим, о чинимых со стороны турецкой вооружениях флота их, каковы даны от нас предписания вице-адмиралу Мордвинову, усмотрите из приложенной здесь копии указа, к нему посланного.

Вверив Вам начальство над сухопутными войсками нашими, в Екатеринославской губернии и в области Таврической расположенными, и над производимым там крепостным строением ожидаем Мы несомненно от Вашего усердия к службе нашей, толь многими знаменитыми опытами доказанного, от известной Вашей бдительности и от искусства Вашего, что всякое вредное покушение совершенно уничтожено и в собственной вред неприятелю обращено будет. <…>

По прибытии вашем к команде, Вам порученной, доставьте Нам тотчас ясное и подробное сведение о числе войск, там находящихся, в какой исправности оные найдутся, чего именно недостает, присовокупя при том Ваши примечания, как Вы оные войски для лучшего обеспечения расположить за удобное признаете, наблюдая однако ж, чтоб тем не подать соседям нашим [1221] повода заключать, что в границах наших ощущается опасность и тревога»[1222].

Вслед за этим ему поручалось привести в оборонительное состояние новую границу на Днестре, берега Черного моря и Крыма. Гребная же флотилия его старинного сотоварища де Рибаса «по войскам на оное употреблемым и [в] действиях той части, которая в пособие сухопутным нашим силам в свое время обращена будет, долженствует от Вас зависеть»[1223]. Становилось ясно, что в случае войны Суворов будет командовать и на суше, и в прибрежной полосе. Это было разумно.

Одновременно с получением этого рескрипта полководец закончил «Мнение» о планах оборонительной и наступательной войны со шведами в Финляндии, порученное ему составить другим особым указом императрицы от 10 ноября. Наш герой представил обстоятельный разбор возможных действий. Во-первых, им была дана оценка предполагаемых наступательных действий шведов, а также инженерная, топографическая и геофизическая характеристика сердобольского, нейшлотского, дивидовского, каме-ногородского и вильманстрандского приграничных укреплений. Разобраны различные варианты поражения вторгающихся на русскую территорию шведских отрядов. Сжато, но убедительно изложен очерк возможностей русского наступления и необходимого для этого наращивания военных сил. Наконец, дано желательное расписание дислокации русских войск по укрепленным пунктам[1224]. Он уже отправился в путь, а вслед ему поспешил государынин рескрипт от 2 декабря о содержании войск в боевой готовности, состоявший из целого ряда очень важных и дельных предложений по поддержанию дисциплины и порядка в войсках, по надзору за полноценным и точным поступлением всех видов содержания денежного и вещевого, об оплате труда солдат по строительству крепостей и укреплений, о сбережении здоровья и лечении [1225]. Этот обширный документ делает честь Екатерине II и показывает, насколько вдумчиво и глубоко интересовалась она подлинным положением дел в армии и на флоте.

Новое место службы казалось Суворову лучше, чем Финляндия, именно потому, что вероятность войны взбодрила его дух. Он деятелен и бдителен, как и просит его императрица. Генерал собирает любые сведения о том, что происходит в Стамбуле. Это видно нам из его письма от 18 января 1793 г. из Херсона к русскому генеральному консулу в Дунайских княжествах И. И. Северину:

«Что делает наш Симонвиль с его 15-тью и пр[очими] тулоно-марсельскими кораблями и двумя миллионами для подвига турков к войне? Туда ваша прозрачность подручнее моей»[1226].

Это говорит о том, что Суворов, зная о попытке французского посла де Симонвиля с эскадрой явиться к Дарданеллам, чтобы склонить турецкого султана и правительство к войне, просит русского дипломата быть его глазами и ушами в турецкой столице. Недаром он заканчивает письмо к нему многозначительным призывом:

«Берегите границу. Предваряйте меня о наималейших причинах к соседственной остуде от войск и прекращайте оные по благоразумию вашему»[1227].

В этом же письме являет он себя и тонким знатоком психологии старого противника:

«…г. Маврокордато здесь[1228] мне сказывал, турки, по сновидению или иному пророчеству, верят: Селим будет щастлив в войне своей, а прошедшая была чужая, то есть Абдул-Гамедова. Как от искры бывает пожар, то и такие безделицы не презирайте, полагайте разным слухам с их последствиями воображение ваше и уведомляйте меня»[1229].

Итак, в дни непрочного мира, как и в дни войны, уделяет он неусыпное внимание разведке стратегического характера, следствием чего и является это наставление Северину.

В этот же день шлет он письмо в Петербург Турчанинову и повторяет стамбульские слухи, переданные ему Маврокордато для сведения господина военного статс-секретаря императрицы. Одновременно началась работа над планами возводимых крепостей:

«Пункты мне издревле знакомы, лично обозреть мне был престранный недосуг. ДеВолан, Князев и Фемерс[1230] работают, проекты через неделю пошлю, они хороши, но драгоценны…»[1231]

Однако строительство было сопряжено с большой дороговизной древесины из-за ее нехватки, кроме того, другие стройматериалы и припасы надо было везти издалека. Из-за этого окончить строительство Фанагорийской крепости предполагалось лишь через четыре года, остальных – через два[1232]. Но не в характере Суворова было долго сидеть на одном месте, и в феврале он отправился в объезд крымских укреплений. Но дороги после дождей были склизки:

«В горах я упал, больно расшиб грудь, колено и чуть не вышиб зубы. Не езжу верхом»[1233].

Так он пишет домашним из Севастополя. Увы, даже падение в крымских горах не выбило из полководца надежд на фаворита, и вот он в марте 1793 г. пишет душевное письмо к Зубову:

«Пред выездом моим из С[анкт]-П[етер]б[урга] Ваше Сиятельство мне говорили: мои мнимые клевреты мне больше дружны. Нет, граф[1234] Платон Александрович, это благовидность! Под ее покровом жало ядовитее явного злодеяния. Г[раф] И[ван] П[етрович][1235] оклеветал меня тетрадью, где безстыдно его мертвые стояли на мой щет. Я ж без удовольствия. Хороша дружба! Г[раф] Н[иколай] И[ванович] [1236] по многим опытам очень благовиден. Александр] Н[иколаевич] мой друг из молодых, под иной завесой не подходит ли. Вы один честный человек, Господь Бог Вас соблюди!»[1237]

Сетования нашего генерала вполне оправданны, да вот Зубов не тот человек, от которого стоит ждать помощи или искреннего сочувствия. Ибо фаворит сам зависит от тех людей, на которых ему жалуется Суворов. Кроме того, своими интересами ради торжества героя над врагами при дворе Зубов никогда не поступится. Он не Потемкин.

Именно в эти великопостные недели 1793 г. к Суворову приходит понимание, какую ошибку совершил он два года назад. Еще и до этого иногда инстинктивно понимал он размеры своей житейской и служебной оплошности. Так в середине августа 1791 г. родились строки, очень точно описывающие то, что он сам же и натворил:

«Бежа гонениев, я пристань разорял,

Оставя битый путь, по воздухам летаю.

Гоняясь за мечтой, я верное теряю.

Вертумн поможет ли? Я тот, что проиграл…»[1238]

В конце года, 12 декабря, в очередном письме к Хвостову Суворов сравнивает с уже умершим Потемкиным главу Коллегии иностранных дел:

«Г[раф] А[лександр] А[ндреевич] Б[езбородко] не столько хитр, но больше мудр, как покойный, и не так предателен…»[1239]

Хотя вполне несправедливо считает он Потемкина «предательным», но признает его мудрость и ставит ее в заслугу. В Ильин день 1792 г. пишет он снова же Хвостову о своей привычке самостоятельно побеждать беды:

«В крайностях моих и К[нязю] Г[ригорию] Григорьевичу] Орлову, моему другу, я не писывал и ни к кому, токмо после Эклипс[1240] блистал.

Особливое при Князе Г[ригории] Александровиче], часто я ему был нужен в виде Леонида»[1241].

То есть он косвенно признает, что Потемкин давал ему опаснейшие, но доставлявшие огромную славу поручения, для выполнения которых нужен был и военный талант, и мужество гражданина. Сравнение с царем Леонидом Спартанским, выбравшим гибель вместо спасения в Фермопильском ущелье перед лицом бесчисленно превосходящих персов, лестно для Суворова, возвышает его в собственных глазах и, хочет он того или нет, высоко ставит его начальника князя Таврического, предоставившего ему возможность при Кинбурне, Фокшанах, Рымнике и Измаиле стяжать не только победу, но и великую славу.

И вот теперь в Херсоне, в тех самых местах, где благодаря Потемкину протекли, как герой наш тогда считал, его славнейшие дни и деяния, Суворов поступил как было должно и человеку, и христианину:

«О Пасхе: я кланялся мощам той особы, которая, отнюдь не касаясь протчего, находила во мне свойственные мне достоинства…»[1242]

Если бы Суворов знал, что более терпеливого, более ценящего его достоинства начальника, чем Потемкин, ему никогда не встретится, наверное, он смог бы без каких-либо оговорок воздать должное своему покойному фельдмаршалу.

Еще один вопрос с лета 1792 г. постоянно находился в поле зрения полководца: революционная Франция. В конце апреля правительство жирондистов объявило войну королю Богемии (Чехия) и Венгрии, подчеркивая, что воюет с монархом, а не с народом Австрийской империи. Вскоре в войну вступила и Пруссия. Пожар разгорался. В письме от 1 июня к Хвостову есть весьма характерная фраза:

«От пр[очих] – франц[узские] вести (пишет Сим[анский]) не веселы, будто походит к Лафаету»[1243].

Судя по всему, речь идет об усилении революционных настроений в стране в связи с начавшимися неудачами французских войск, зачинщиком волнений все реакционеры считали вождя революции в 1789–1790 гг. маркиза М. Ж. Лафайета. События развивались бурно: 10 августа восстание парижан и батальонов добровольцев, пришедших в Париж для отправки на войну, свергло королевскую власть. Герой наш узнал об этом лишь из письма Хвостова от 1 сентября:

«Площадной слух, запрещаемый правительством, но довольно верный, что неистовство французское дошло до последних границ, и короля и фамилии не стало» [1244].

В следующем письме от 3 сентября Хвостов сообщает:

«Кор[оль] франц[узский] и фамилия живы, но в бедственном со стоянии»[1245].

Под этой строкой приписка рукой Суворова: «Слава богу». А Хвостов в следующей строке пишет:

«Г[ерцог] Бр[ауншвейгский][1246] взял город Гиерсблиз Тионвиля»[1247].

Приписка Суворова: «Шаг хорош». Цепким глазом опытного солдата оценивает он обстановку и 27 сентября прямо с берегов канала при Кроке Сильд пишет полководец Безбородко:

«Ваше Сиятельство, помните Ваши мне благодеяния, чувствительные по мой гроб; обновите их! <…> Не отсылайте меня на дальновидные предопределения; я не закулисный солдат; здесь другой легко окончит.

Вы Министр! Настоит дело с Франциею, число войск влажной предлог[1248], победительным оружием я сражался с 500, с 5000 против десяти численных, и галлы не пруссаки. <…>

В сумраке моем остаюсь с совершенным почтением…»[1249]

Суворов явно просится на войну, в армию герцога Брауншвейгского или же надеется на то, что Екатерина II пошлет, его, Суворова, против французов. Однако же в эти самые дни, 20 сентября, в битве при Вальми революционные войска разбили пруссаков герцога Брауншвейгского, и Хвостов сообщает об этом в письме от 14 октября:

«Вести, что к оскорблению Государыни и удивлению всех Союзные войска отступили за недостатком фуража и провианта. Кампанию кончили и вступили с извергами в переговоры…»[1250]

Об этой непростой ситуации Суворов весьма прозорливо написал Хвостову:

«Король Фр[анцузский] в общем виде всех Государей! Но ослабление Франции в интересах всех Государств – кроме Швеции![1251] Сама Гишпания может Ею лутче править деньгами какому Мирабо[1252]…»[1253]

Прошло не так много времени, и петербургский «племянник» сообщил Суворову печальную весть:

«Царица крайне смущена убиением короля французского[1254]. При дворе уныло, неделю не изволит выходить. Кобри сказывал, что Англия уже объявила войну, наш флот в 20 л[инейных] кораблях сооружается, на него батальоны Финляндской и Эстляндской дивизии и Гвардии. Но ордера еще нет»[1255].

В тот день, когда Хвостов писал эти строки, 8 февраля, был подписан Указ Сенату о разрыве дипломатических отношений с Францией[1256]. И хотя слухи о снаряжении флота и войск никак не подтвердились, но их одних было довольно, чтобы в марте герой наш писал Хвостову:

«<…> Уже третий год в Тучковых[1257] <…> Сухопутная операция вперед моя! Нет ее… Флот идет: мой долг умереть хоть под Контр-Адмиралом в 4-х элементах или победить десантным войском[1258], какое б его количество ни было. Здесь долго чего кроме гарнизонщины не ожидать…» [1259]

Видно, какая буря надежд поднялась в душе его от этих сообщений. В ответ на рассуждения Хвостова о возможности союза Турции с Францией и вызова Суворова против французов он написал в конце этого письма:

«Разные встречающиеся планы вам известны. Так и оный чрез [неразборчиво] с Г[рафом] Эстергази[1260] о вызове меня против французов, что [в] надлежащее время чрез последнего следует производимо быть. Пе[тр] И[ванови]чь[1261] легко припособит… но правда – летел бы я туда ежели будет нужда и поспевал бы сюда: но турки по дружбе к нам вы[д]рут дерево вольности воздвигнутое в Цареграде»[1262].

Из последней фразы видно, что Турция, скорее всего, не будет вступать в союз с Францией и скорее разорит ее посольство в Стамбуле. По декрету Конвента в каждом посольстве Республики должно было быть во дворе посажено Дерево свободы – символ революции и Республики. Но всем этим надеждам положило конец письмо Хвостова от 8 апреля 1793 года:

«Гр[аф] Артуа[1263] здесь до мая, осыпан ласками, деньгами. Только войска не пойдут. Флот Балтийский готов. Зависит от союза Северных держав. Принц Кобург 2 раза поражал французов. Точные Ея Вел[ичества] слова: “Ученик Суворовский в подмастерья еще не годится”. Сказывал Федор Фед[орович] Ушаков, который поехал к вам через Москву… и весь город трубит»[1264].

Конечно, прочесть такой отзыв о себе было ему приятно, но с надеждами на участие в новом походе приходилось проститься хотя бы на время.

Естественно, что при таких обстоятельствах снова и снова всплывала старая тема: замужество Наташи. В марте в письмах полководца появляется имя 33-летнего полковника Староингерманландского пехотного полка графа Филиппа Ивановича фон Эльмпта, прибывшего к Суворову с рекомендательным письмом от Турчанинова, женатого на его сестре. Он так же, как в прошлом году князь Долгорукий, «показался» Суворову, и тот уже в следующем письме начинает нахваливать его Хвостову:

«Не сей ли наш судебный… Коли старики своенравны, то отец его разве в пункте благородного почтения и послушания. Мать добродушна и по экономии скупа, тем оне богатее. Кроме германского владения, юноша тихого портрета, больше с скрытыми достоинствами и возпитанием, лица и обращения не противного, в службе безпорочен и по полку без порицания. В немецкой земле лутче нашего князя, в России полковник, деревни под Ригой и деньги.

Вера: он христианин! Не мешает иной вере. И дети христиане[1265].

Далее по сему мне судить неможно, при сестрице вы! Более со мной по сему не входите; нежели благоугодно Богу и вам, то с Его вышнею Помощию начинайте: Петр Иванович покажет дорогу, и в свое время откроет Графу Платону Александровичу, от которого вступление зависит, как покончательность, купно с старым отцом юноши. Христос вас благослови…» [1266]

С литературной точки зрения очень хорош словесный портрет молодого Эльмпта, язык образный и емкий, если бы письмо оканчивалось мнением полководца о вере, то это был бы маленький шедевр. Но, увы, Суворов отдавал себе отчет в том, что живет по законам света и двора, раз дочь его фрейлина, да и сам он зависит целиком от благорасположения государыни. Поэтому заранее заручается содействием фаворита, расположенного не столько к Суворову, сколько к собственной выгоде. Но без него никак нельзя обойтись: только императрица может дать согласие на брак своей фрейлины, а оно во многом будет зависеть от одобрения либо порицания Зубова. В конечном счете так и выйдет. И вполне симпатичный полковник Ф. И. фон Эльмпт после полутора лет всяческих проволочек так и не станет зятем Суворова.

Впрочем, и сам наш герой в желаниях и мнениях был не вполне устойчив. Так, где-то в середине лета он вдруг пишет Хвостову:

«Дивитесь мечте. Ц[аревич] Мириам Грузи[нски]й жених… очень тайно! Курис[1267] мне сказывал, что он в Петербурге… недостаток – один: они дики – благонравие. Увезет к отцу, Божья воля! Но зависит весьма от отца. Можете открыться П. И. Т[урчанинову] при крайной Таинстве, ибо больше мечта и благовидное разбременение»[1268].

Конечно, сын царя Картли-Кахетии Ираклия II, служивший в русской армии в 1793 г. в чине генерал-майора, был более завидной партией, чем Эльмпт. Однако мечта так и осталась мечтой неудовлетворенного честолюбия то ли самого нашего героя, то ли Хвостова и родных, но 21 декабря из-под пера его на почтовую бумагу легли горькие строки:

«Наташа – оковы, чего лутче, как их длить? Еще: мудрость их не предавала чести легко. И Ос[ип] Михайлович] в там недалеко постижим. Стихи знает для сензу. Цар[евича] Гр[узинского] нет, кто ж есть. Оковы длятся… Вы не назвали…» [1269]

Далее идут два абзаца обычных жалоб на недоброжелательства в столице и в том числе впервые серьезный упрек П. А. Зубову. А в конце этого раздела весьма характерная приписка:

«Что написал, лутче б не читать. Сожгите этот вздор, я в грусти»[1270].

И далее четверостишие, посредственное для французского языка, но искреннее по содержанию и богатству образов. Приводим его в русском подстрочнике:

«Зрите слепого Велизария,

Повергнутого в ничтожество Фридриха,

Великого Колумба, вернувшегося из-за морей

И брошенного в кандалах в темницу»[1271].

Его боль так велика, что сравниться может лишь с несправедливостью судьбы великого византийского полководца, короля прусского и человека, открывшего Новый Свет. Поэтому и любимая дочь в такую минуту для него своего рода оковы, предающие его честь в руки придворных недругов.

Нервы его, скажем прямо, были расшатаны. Ничего не получалось: ни женитьба дочери, ни оплата заключенных им контрактов с подрядчиками на строительные материалы для возводимых крепостей. Он начинает подозревать недоброжелательство Н. И. Салтыкова и прочих[1272] и задумывается от стыда уехать из России волонтером на войну против французов[1273]. Вскоре генерал поручает Хвостову приготовиться продать его деревни, в том числе и новгородские [1274], чтобы уплатить долг подрядчикам, ибо прослыть бесчестным для него страшнее разорения. Наконец он решается писать прошение к императрице:

«…всеподданейше прошу: Высочайше повелеть меня, по здешней тишине, уволить волонтером к немецким и союзным войскам на сию кампанию с оставлением мне нынешнего содержания из Высокомонаршего милосердия…»[1275]

Но вместо того чтобы отослать, разрезал его ножом надвое. Взамен этого он отправил такое же прошение фавориту[1276], поставив тем самым себя в зависимое от Зубова положение. О письме было сообщено императрице, и последовал Указ об оплате из казенных средств контрактов, заключенных Суворовым.

В этот тяжелый момент ищет он спокойствия в размышлениях о любимом военном искусстве. Результатом этого становится обретение самого себя, выразившееся в письме к трехлетнему мальчику, его крестнику, барону Александру Карачаю в далекую Венгрию. На целом полулисте бумаги в самой сжатой форме разворачивает он систему военного воспитания и образования будущего офицера, будучи уверен, что ребенок вырастет и сможет усвоить его наставления:

«Любезный мой крестник Александр! Как военный человек вникай прилежно в сочинения Вобана, Кугорна[1277], Кюраса, Гюбнера[1278]. Будь знающ несколько в богословии, физике и нравственной философии. Читай прилежно Евгения, Тюренна, записки Цезаря, Фридриха II[1279], первые тома истории Роллена и “Мечтания” графа Сакса[1280]. Языки полезны для словесности. Учись понемногу танцам, верховой езде и фехтованию.

Достоинства военные суть: отвага для солдата, храбрость для офицера, мужество для генерала, но оные должны быть руководимы порядком и дисциплиной, управляемы неусыпностью и прозорливостью.

Будь чистосердечен с друзьями, умерен в своих нуждах и бескорыстен в поведении. Являй искреннюю ревность к службе своему Государю, люби истинную славу, отличай любочестие от надменности и гордости, приучайся сызмальства прощать погрешности других и никогда не прощай их самому себе.

Обучай тщательно своих подчиненных и во всем подавай им пример. Упражняй непрестанно глаз свой – только так станешь великим полководцем[1281]. Умей пользоваться положением места[1282]. Будь терпелив в трудах военных, не унывай от неудач. Умей предупреждать случайные обстоятельства быстротой[1283]. Различай предметы истинные, сомнительные и ложные[1284]. Остерегайся безвременной запальчивости. Храни в памяти имена великих мужей и подражай им с благоразумием в своих военных действиях. Неприятеля не презирай, каков бы он ни был. Старайся знать его оружие и способ, как оным действует и сражается; знай, в чем он силен и в чем слаб. Приучай себя к деятельности неутомимой, повелевай счастием: один миг иногда доставляет победу. Счастье покоряй себе быстротою Цезаря, коий и средь бела дня умел своих неприятелей уловлять и окружать и нападал на них когда и где хотел. Не упускай пресекать неприятелям жизненные припасы, а своему войску учись всегда доставлять пропитания вдоволь. Да возвысит тебя Господь до геройских подвигов знаменитого Карачая!»[1285]

Поистине, письмо это есть маленький трактат по основам военного искусства.

Все лето 1793 г. Суворов «упражнялся» в военном строительстве, в сбережении солдатского здоровья и в сборе информации о положении дел в Константинополе и Дунайских княжествах. Русские войска заняли центральные области Белоруссии и западный (правый) берег Днепра и Подолию. Молодой граф Эльмпт наравне с царевичем Грузинским предполагались возможными женихами, но с мертвой точки ни это, ни прочие дела не двигались. Настроение Суворова было неустойчиво. Но в Зимнем дворце многое теперь изменилось: по следствию над Н. И. Новиковым летом 1792 г. подверглись удалению от двора влиятельные масоны, члены про-прусской партии цесаревича Павла Петровича. В частности, князь Репнин, вместо того чтобы, как он надеялся, командовать русскими войсками в Речи Посполитой, оказался в почетной «ссылке» в Риге генерал-губернатором Остзейского края. Стушевался, как всегда, и Н. И. Салтыков, всякому честолюбию на свете предпочитавший собственное самосохранение. В этой ситуации Зубов получил уже значительно больше свободы в действиях, и фавор его становился более полноценным. Именно в такой обстановке и состоялось новое награждение Суворова.

2 сентября 1793 г. повелением императрицы полководцу Сенатом должна была быть изготовлена похвальная грамота «с прописанием всех храбрых подвигов, им произведенных, и воздвигнутых им оборонительных зданий в течение долговременного и навсегда знаменитого его служения <…> в знак же монаршего благоволения пожалован ему эполет и перстень алмазные»[1286]. Кроме этого, ему тем же указом была предоставлена особая почесть: возложить крест 3-го класса ордена Св. Георгия Победоносца «по своему выбору, на того из отличившихся в военном звании и храбрости, которого почитает достойным»[1287]. Фактически это была передача прерогативы императрицы в руки достойного ее доверия полководца. Суворов распорядился этим правом довольно оригинально: 26 сентября орден был возложен им на О. И. Куриса, его верного адъютанта, заведовавшего канцелярией, участника сражений при Фокшанах, Рымнике и штурма Измаила. Это был человек верный и достойный, но его деятельность совсем не подходила под статус 3-й степени военного ордена. В целом же награда Суворова была такой: сенатская грамота, бриллиантовые вещи, однократное предоставление монаршей прерогативы. В общем, очень высока, на уровне награждения Потемкина за штурм Очакова. День награждения был также выбран не случайно: это была годовщина заключения Ясского мира с Портой Оттоманской. Тем самым подчеркивалось особое значение трудов и побед Суворова как в войне, так и в последующие годы. Он был прощен. Правда, и его недоброжелатель Репнин получил похвальную грамоту, алмазные знаки ордена Св. апостола Андрея Первозванного и 60 000 рублей.

Так или иначе, но когда в разгар осени Суворов получил повеление императрицы составить план боевых действий на случай возможной войны с Османской империей, он с воодушевлением взялся за дело, и на свет появился продиктованный 10 ноября в Херсоне инженер-подполковнику Ф. И. де Волину интереснейший документ.

Это единственный подробно разработанный полководцем план большой войны. Его суть в том, чтобы в течение двух кампаний совместными действиями сухопутной армии, гребного и корабельного флотов пройти от рубежа реки Днестр[1288] до Константинополя, разгромить в боях турецкие армии, покорить крепости и взять штурмом столицу Османской империи[1289].

Первая годичная кампания состоит из двух этапов. Первый: армия наша разделяется на три корпуса, в первом – 20 тысяч человек, во втором – 15 тысяч человек, в третьем – свыше 15 тысяч человек. Действуют они так: на правом фланге (на севере) из Подолии 3-й корпус атакует и берет штурмом крепость Хотин на правом берегу Днестра и, разрушив ее укрепления, идет через всю Молдавию с севера на юг, вступает в Валахию и устремляется на Журжу[1290], берет ее, после чего переходит Дунай и захватывает болгарский Рущук[1291]. Оба города надо разрушить, чтобы не распылять силы, выделяя на них гарнизоны.

Одновременно с этим 2-й корпус, двигаясь вдоль берега Черного моря совместно с гребным флотом под прикрытием корабельного, овладевает Аккерманом и Паланкой, после чего идет на нижний Дунай, где на его главном рукаве овладевает Килией и Измаилом. Для этого гребной флот входит в Дунай через Сулинское гирло и овладевает Тульчей и Исакчей. Таким образом, вся дельта Дуная оказывается в руках русских войск.

Наконец, 1-й корпус идет прямо на Браилов, важнейший пункт на нижнем Дунае, где обычно турецкая армия переходит из Болгарии в Валахию, и после 21 дня сады овладевает им. В итоге, заняв Молдавию и взяв под контроль все нижнее течение Дуная, взорвав укрепления всех захваченных крепостей и городов, русская армия концентрируется на нижнем Дунае, сжимая свой фронт и будучи готова ко второму этапу кампании[1292].

Второй этап: поход 1-го и 2-го корпусов силами до 60 тысяч человек из района Тульчи на Варну и взятие ее штурмом. Наш гребной флот будет содействовать в этом походе армии под прикрытием корабельного флота. Перед последним Суворов ставит задачу очистить Варнинский рейд от турецкого флота до подхода нашего гребного флота и сухопутных сил, чтобы облегчить штурм либо осаду[1293]. Таким образом, полководец прямо ставит вопрос о тесном взаимодействии армии и флота.

Верный своему правилу предвидеть действия неприятеля, сформулированному в письме к Карачаю, герой наш требует до взятия Варны идти сначала на Шумлу, у подножия Балканских гор, где обычно концентрируется главная турецкая армия, и, атаковав ее, уничтожить Шумлу. Лишь после этого идти к Варне, а

«завладев Варной, корпус расквартируется на зиму в Болгарии вблизи Балканских гор, развертывая правое крыло к Шумле, чтобы начать как можно раньше следующую кампанию» [1294].

Весь план первой кампании рассматривается им не как механическая совокупность сражений, а как процесс, где из одного события вытекает другое, где можно программировать цепь событий, где факторы пространства и времени связаны в неразрывное целое[1295]. Он весьма предусмотрителен и разрабатывает запасной план первой кампании. Если основной строился на допущении, что турки не успели мобилизоваться, то запасной вариант исходит из того, что они «изготовились» к обороне, а русские будут иметь менее 100 тысяч войска. Тогда придется сначала взять Браилов, а уже потом второй по важности пункт – Измаил. И уже после этого

«нужно точно рассчитать время, чтобы предвидеть, позволит ли поздняя осень действующему корпусу продвинуться до Варны; если же нет, то оба эти корпуса должны расположиться на зимние квартиры в обоих княжествах[1296], и операция на Варну будет отложена до первых подножных кормов будущей весны»[1297].

Тогда вторая кампания начнется либо со взятия Варны, либо, если та будет взята в конце первой, то с похода за Балканы[1298]. Как вспомогательное средство полководец рассматривает повторение Архипелагской экспедиции силами Балтийского флота, как в 1770–1774 гг. Он предлагает использовать и сепаратизм пашей, управляющих Албанией, – Махмуда Скуратийского и Али-паши Эпирского, начать формировать болгарское народное ополчение и пр.[1299]

Вторую кампанию Суворов сводит к переходу через Балканские горы, рассматривая различные варианты дорог. После спуска в долину Марицы возможно сражение с новой турецкой армией, а после победы над ней – поход на Константинополь и штурм его. Если же вторая кампания начнется с осады Варны, то удовольствоваться ее взятием, флот Ф. Ф. Ушакова овладеет Бургасом и Сизополем на болгарском побережье Черного моря. Армия же будет зимовать между Балканами и морем под прикрытием флота; снабжение ее идет морем через Варну[1300].

Поход на турецкую столицу выделяется им в отдельную экспедицию. Она должна стать либо завершающей фазой второй кампании, либо вылиться в третью кампанию. Армия наша в этом походе сопровождается гребным флотом, осуществляющим все транспортные перевозки продовольствия, боеприпасов и прочее, при господстве корабельного флота на Черном море. Полководец учитывает возможность появления новой турецкой армии на подступах к Константинополю и предлагает сначала уничтожить ее. На этом этапе в боях также должны участвовать части, набранные из восставших христианских народов Балкан.

Наконец, русская армия подойдет к стенам Стамбула. Черноморский флот будет форсировать Босфор, овладевая укреплениями на его берегах на подступах к столице. Балтийский флот прорвется через Дарданеллы, заблокирует город со стороны Мраморного моря и прервет его снабжение из Малой Азии, вызвав голод и падение духа обороняющихся[1301]. И как финал – взятие Царьграда. Суворов рассматривает два варианта: сдача на капитуляцию и свободный уход населения на азиатский берег Босфора либо штурм.

«Но общий штурм города должен быть осуществлен лишь в самом крайнем случае. Жители – христиане различных исповеданий, если они в это время будут искать защиты, должны ее получить, так же как и евреи»[1302].

При этом он постоянно высказывает предпочтение капитуляции, штурм же для него лишь инструмент, но никак не самоцель.

Таков этот суворовский план войны с Турцией. Перед нами облекшаяся в плоть расчетов полководческая мысль, впервые в военной истории России XVIII столетия проникнутая идеями Нового времени. Перед нами блестящий образец отказа от идеи занятия крепостей и территорий как самодовлеющей. Наконец, здесь видна идея привлечения к вооруженной борьбе широких народных масс, населяющих театр военных действий. Масс, организованных идеей народно-освободительной войны против чужеземного ига.

Поистине талант Суворова впитал в себя самые новейшие идеи века и, опираясь на трезвую практику реальной войны, а не на умозрительные расчеты кабинетной политики, «пророс» в новое по качеству время, опередив его течение не только у себя на родине, но и во многом во всей остальной абсолютистской Европе. Так заканчивался 1793 год – 64-й год жизни Суворова. Наставал 1794-й, в котором нашего героя ждала новая военная слава.

Глава шестнадцатая

Новый взлет судьбы

1794 год встречал он в Херсоне. Накануне посылает на ⁄ французском языке пространное письмо де Рибасу: поздравляет с наступающим Новым годом, сетует, что дочь Наташа по-прежнему без жениха, обсуждает служебные проблемы, гордится хорошим состоянием и здоровьем своих войск. До Рождества остаются считаные дни. Из письма от 8 января понятно, что план войны с Турцией близок к завершению:

«И так через несколько дней мы в состоянии будем окончить набросок плана… на французском языке, который пришлется к Вам[1303] для передачи, когда Вы найдете то удобным, его Сиятельству Графу Платону Александровичу, с присоединением к нему Ваших правил благоразумия. По Вашем возвращении мы сделаем его более точным, согласно с обстоятельствами, которых мы могли не знать вследствие развития вашей предусмотрительности и ваших сведений» [1304].

Вообще тут же высказывает очень интересные и здравые мысли об участии и взаимодействии парусного и гребного флотов в планируемой войне с Турцией[1305]. Весь январь и февраль были заполнены обычной служебной деятельностью. Турки любви и дружества к России не испытывали, но и воевать явно не собирались. Эти сведения получил Суворов от Ф. И. Антинга, который был знаком ему с 1793 г., когда тот ехал в Стамбул:

«Сакс-веймарнский Советник г. Антинг, проезжал из Москвы в Константинополь здесь, при котором случае имел я способ узнать его разные качествы. По возвращении дал он прилагаемые известии[1306]: желание его быть определенным при Коллегии иностранных дел; осмеливаюсь Вашему Сиятельству его препоручить в милость и покровительство.

Отсюда скоро он едет в Москву <…> и потом будет иметь щастие явиться у Вашего Сиятельства…»[1307]

Так пишет он Зубову 1 марта из Херсона. После этого отношения полководца и известного художника укрепились: Антинг за оказанные им услуги был принят на русскую службу, состоял при штабе нашего героя и с его согласия стал первым биографом Александра Васильевича, выпустившим еще при жизни первые части суворовского жизнеописания. Таким образом, мы видим, как искусен был Суворов в подборе осведомителей и разведчиков, позволявших ему вести стратегическую разведку прямо в столице неприятеля.

Однако казалось, что надеждам быть на привычном поприще сбыться не суждено: Турция была серьезно истощена предшествующей войной, и Султан III хотя и занялся восстановлением армии и даже пытался обучить на европейский лад от 3000 до 6000 новобранцев, набранных из боснийцев и жителей Адриатического побережья[1308], но от создания новой боеспособной армии был еще очень далек. Природные же турки вообще не хотели обучаться военному делу по-европейски. Крепости на нижнем Дунае, полуразрушенные в 1790–1791 гг., не были еще восстановлены, а без этого ни о какой войне против России нельзя им было даже и помышлять. Суворов это отлично понимал, когда писал фавориту из Белой Церкви:

«Турки армию по сю сторону Дуная – то война силою на черте Шумлы, то ей быть, – толпятся около Адрианополя, – то ее намеряет. Нигде такового еще нет, но с прибавлением вооруженных обывателей довольно они уже в войсках сильны, чтобы впасть в буйный разрыв, к которому более прежнего оказывают склонность…»[1309]

Что бы он ни писал о возможности военной вспышки, ключевой была фраза: «Нигде такового еще нет»[1310]. Он прекрасно понимал, что на 30 июня время для начала новой войны у турок почти уже упущено. Да она теперь его и не так уж привлекала. Ибо хотел он на совсем другую войну, полыхавшую у западной границы России уже три месяца. Сердце его рвалось в Польшу.

Последний акт трагического заката Речи Посполитой свершился в тот роковой для нее 1794 год. Мы помним, что майская Конституция 1791 г., несколько усиливавшая королевскую власть и упорядочивавшая работу Сейма, вызвала ненависть магнатов, терявших ряд рычагов политической монополии на власть. Эта Конституция не могла быть приятна и соседям Польши, раз укрепляла ее государственность. Пруссию и Австрийскую империю пугало некоторое сходство с тогда же вводимой конституцией во Франции.

Екатерину II раздражало понимание, что если документ укрепится, то она не сможет более претендовать на роль фактического протектора польского государства, что шло вразрез с ее политическими целями. При поддержке императрицы в 1792 г. возникла Тарговицкая конфедерация противников новой Конституции, и по приглашению Екатерины II 7 мая (старый стиль) русские войска перешли восточную границу Польши. Исход этой кампании был предрешен: русские войска насчитывали до 100 тысяч человек против не более чем 45 тысяч поляков, да еще и раздробленных. И хотя Т. Костюшко 7 июля (старый стиль) с шестью тысячами человек сразился при Дубенке с 19 тысячами русских, это могло спасти лишь честь польского оружия – не более, так как 13 июля (старый стиль) король Станислав-Август приказал польским войскам прекратить сопротивление. Конституция 3 мая была отменена, а многие патриоты, в том числе и Костюшко, ушли в изгнание.

Год после этого плелись сложные интриги и совершались дипломатические маневры, когда, наконец, 22 июля (старый стиль) 1793 г. польский Сейм, собранный в провинциальном Гродно, склонился перед железной волей императрицы и штыками русских войск: второй раздел Речи Посполитой свершился. К империи отошло 250 200 км^2 и более чем 3 млн новых подданных. Теперь три четверти Белоруссии и весь правый берег Днепра с Подолией вошли в ее состав. То, что осталось от некогда великого и гордого шляхетского государства, фактически превращалось в протекторат, полностью зависевший от Санкт-Петербурга. Магнаты, загубившие в 1792 го-оду дело польской независимости, сохранили свои земли и богатства, лишь некоторые из них чувствовали жгучий стыд от того, чем закончилась их попытка сохранить свои привилегии. Мелкопоместная шляхта глухо роптала, но подчинялась. Только меньшинство дворян и горожан, прошедших выучку в школе Просвещения и видевших перед собою французский пример любви к Отечеству, поклялись так просто не выпустить из рук последние крохи польской свободы. Был среди них и Костюшко, на которого теперь были обращены взгляды тех, кто в Польше и за ее пределами стремился сбросить постыдное иго.

Затишье, а точнее, болевой шок, наступивший после роковых событий июля-августа 1793 г., когда вслед за Россией и Пруссия оторвала себе кусок живой польской плоти[1311], стало проходить к глухой декабрьской поре 1793 г. С одной стороны, победы французского республиканского оружия над пруссаками и австрийцами внушали неопределенные надежды на военную помощь Республики, а с другой – политика нового русского посла И. А. Игельстрома, стремившегося сократить польскую армию втрое, до 15 тысяч человек, стала вызывать все более сильное негодование в среде офицерства, поместного шляхетства, интеллигенции и буржуазии. Кадры для нового восстания множились на глазах: к сторонникам Конституции 3 мая начинали примыкать и те, кто полтора года назад приветствовал Тарговицкую конфедерацию. Поддерживалась связь с изгнанниками, в особенности с Костюшко, велись переговоры с якобинскими вождями в Париже. Наступал май 1794 г., в воздухе начало пахнуть не только весной, но и приближающимся восстанием. Разоружение польской армии, начавшееся на рубеже февраля-марта, спровоцировало преждевременное восстание. Костюшко хотел подождать, пока Турция или Франция не пообещают помощь. Какие-то слухи о переговорах с турками в искаженной форме дошли тогда и до Суворова, говорившего в одном из своих писем, что польский вождь участвует в обучении турецких войск[1312].

На самом деле этот пламенный патриот в марте вернулся на родину, возглавил повстанцев и 24 марта (старый стиль) 1794 г. разбил при Рацлавицах отряд генерала Тормасова. Эта искра вызвала пожар: через десять дней восстала Варшава. Был Великий четверг, ночь с 6 на 7 апреля, войска, находившиеся на богослужении без оружия, подверглись внезапному нападению. Из семитысячного гарнизона более половины было убито либо пленено, захвачены и посажены в тюрьму жены и члены семей русских офицеров. Сам Игельстром с несколькими батальонами пробился из города и ушел под защиту наших войск.

Увы, эти роковые события не повысили бдительность русского начальства, и 11 апреля (старый стиль) произошло восстание в столице Литвы – в Вильнюсе. Начальник гарнизона генерал-майор Н. Д. Арсеньев был на балу, где его и арестовали повстанцы. Гарнизон сумел с боем вырваться из охваченного мятежом города. Вся Литва и Курляндия поднялись. Теперь, в конце апреля, когда императрица получила полную информацию о размерах патриотического взрыва в Польше, она начала активно действовать: 20 апреля (старый стиль) положение дел рассматривалось в Совете при Высочайшем дворе, и решено было двинуть войска в Великое княжество Литовское, а оттуда и в Польшу, одновременно призвать прусского короля действовать к западу от Вислы, а австрийцев пригласить выступить из Галиции на юг Польши.

Между тем с русской правобережной Украины и отчасти из Белоруссии стали приходить вести, что польские офицеры, которые в 1793 г. были зачислены на русскую службу, покидают свои части и массово возвращаются на родину, часть солдат следует их примеру. Количество перебежчиков быстро приблизилось к 4 тысячам человек. Императрица немедленно повелела расформировать и разоружить такие бывшие польские полки и бригады.

Именно тогда, 24 апреля, направила она Суворову свой Указ о расформировании бывших польских войск числом около 15 тысяч человек, стоявших в Брацлавской губернии. Таким образом, полководец попадал в подчинение к Румянцеву:

«Вступая паки под высокое предводительство Вашего Сиятельства, поручаю себя продолжению Вашей древней милости и пребуду до конца дней моих с глубочайшим почтением…»[1313]

Задача полководцу была поставлена следующая:

«…в случае оказания малейшего с их стороны[1314] вида к ослушанию или к побегам, не только не делать послабления, но тотчас с виновными поступать по строгости законов, а подозрительных под надежным присмотром препровождать на левый берег Днепра, наипаче же офицеров, в таковых подозрениях оказывающихся, особо отсылать во внутренние губернии[1315]…»[1316]

Конечно, это было более живое дело, чем строительство пограничных крепостей, но Румянцев командовал с 25 апреля войсками, расположенными на границе Речи Посполитой и Турции, и только. Однако и этому Суворов отдался со всей страстностью деятельной натуры.

Уже 7 мая доносит он Зубову о подготовке своих войск к выступлению в Брацлавскую губернию, хотя рескрипта императрицы он пока что не получил[1317]. Через 12 дней, 19 мая, полководец рапортует престарелому фельдмаршалу[1318] из Очакова:

«Я сего числа отправляюсь к Балте, куда по прибытии войск приступлю к выполнению Высочайшей воли относительно расформирования войск бывших польских, поступивших в российскую службу, находящихся в Брацлавской губернии…»[1319]

24 мая из Балты герой наш пишет И. П. Салтыкову, что 26 мая он приступит к расформированию, а 26 мая рапортует Румянцеву, что выступил в поход[1320]. Через неделю, 4 июня, в дружеском письме де Рибасу он пишет:

«Мы предупредили их несколькими днями или, скорее, сутками <…> я вам еще не отвечаю за окончание, которое должно последовать через неделю…»[1321]

Прошло девять дней, акция еще не доведена до конца, а Суворов уже тяготится ею и начинает проситься на театр военных действий:

«…Ныне обращаюсь я в ту ж томную праздность, в которой невинно после Измаила.

Сиятельнейший Граф! Изведите меня из оной.

Мог бы я препособить окончанию дел в Польше и поспеть к строению крепостей…»[1322]

Последнее примечание относится к тому, что государыня своим рескриптом от 16 мая и Румянцева удостоверила, что за Суворовым сохраняется поручение строить крепости на турецкой границе[1323]. Неудивительно, что письмо, отправленное де Рибасу на следующий день, исполнено сдержанно негодующих предположений о братьях Зубовых и о своей незавидной будущности:

«Вы усмотрите личности: <…> Граф Валериан Зубов – непосредственный Ахилл пьесы. Впрочем я отважился напомянуть о своем ничтожном существовании Графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому, но без надежды. Князь Репнин – главнокомандующий войсками в Польше и Литве, а я осужден быть вожатым гения[1324]. Зато Граф Валериан Зубов имеет более успехов с каким-нибудь Дерфельдоном[1325], чем со мною, и, естественно, что для лица выгоднее не спешить с окончанием дела, что совершенно противоречит моему образу действий»[1326].

Насколько были основательны его предположения относительно роли, предназначенной графу В. А. Зубову, младшему брату фаворита, сказать трудно, но в следующем письме к де Рибасу чувствуется, что Суворов рад был узнать о неприятностях братьев Зубовых, но ему тяжело от своего бездействия:

«…я при этом случае весьма вежливо оставлен за кулисами» [1327].

Через 4 дня в письме от 24 июня он снова возвращается к этой теме:

«Я провел несколько очень приятных часов у Фельдмаршала. Польша дана не ему, но Князю Репнину, который находится еще в Риге, я таким образом остаюсь не причем. Мне не пишут из Санкт-Петербурга, впрочем, там довольны моею прогулкою, но не Иваном Салтыковым…»[1328]

Под прогулкой он понимал разоружение польских войск в Брацлавской губернии. Суворов не смог отказать себе в удовольствии «пройтись» по поводу бездарности Салтыкова, пытавшегося оклеветать его два года назад в Финляндии, приписав Суворову свою безответственность в отношении жизней солдат.

Однако же хотя в Польшу его и не пускают, наш герой внимательно следит за тем, как там разворачиваются события. Достойно внимания, как в том же письме де Рибасу от 24 июня отзывается он о польском лидере, потерпевшем поражение от А. И. Денисова при Щековицах 26 мая:

«Несчастный Костюшко с небольшим числом своих окружен в тамошних лесах»[1329].

Так о враге не отзываются. Но как бы то ни было, он продолжает выполнять указ императрицы и 4 июня рапортует Румянцеву о расформировании Днепровской бригады бывших польских войск и о выступлении к Немирову[1330], 8 июля он уже там[1331]. Отсюда 24 июля он снова пишет фельдмаршалу и снова жалуется на постыдное бездействие:

«Ваше Сиятельство в писании вашем осыпать изволите меня милостьми, но я все на мели. Остается мне желать краткую мою жизнь кончить с честью! Где бы то ни было, по званию моему, не инженером. Один Вы, Великий муж! мне паки бытие возвратить можете»[1332].

Одновременно он жадно ловит любые известия из Польши и воздает должное вождю повстанцев:

«По польским известиям, при Равиче, Костюшко отправил свой авангард 9000 человек, 1500 регулярных, чтоб чрез всю ночь шармицировать и тревожить прусское войско; сам следовал за ним для атаки под утро. В мятежнике довольно искусства! Авангард пришел днем, начал и был побит. Он должен был отойти»[1333].

Насколько мыслями он там, на берегах Вислы, видно из короткого письма «племяннику» Хвостову, написанному 21 июля из все того же Немирова:

«Возвышающийся ослабевает возвышенных понижением. Понизя, не дает им возрасти, ничтожит их дарования. Факционный[1334] тогда лишь согласен с патриотом, когда личная нужность его к тому побуждает. Иначе они всегда в несмежной параллели. Фортуна вертит щастьем как колесо спицами и…

Долго ли мне не войти в мою сферу? В непрестанной мечте: паки я не в Польше, там бы я в сорок дней кончил…»[1335]

Но чудес не бывает, во всяком случае, полководец наш не ощущает их приближения и все в тот же плодотворный день 24 июля из Немирова посылает прошение государыне:

«Вашего Императорского Величества всеподданнейше прошу всемилостивейше уволить меня волонтером к союзным войскам[1336], как я много лет без воинской практики по моему званию…»[1337]

В этот же день он отправил аналогичное письмо и к фавориту[1338]. Однако уверенности в благополучном ответе у него не было, и Суворов снова жалуется в письме к де Рибасу от 5 августа:

«Вы меня забыли; уж несколько недель как я не получаю от вас известий, да еще в такое трудное время, когда я против моей воли покидаю родину. Нестор[1339] продолжает принимать во мне большое участие. Граф Безбородко с начала был за меня, но поддерживал слабо по обычаю своих земляков…» [1340]

На следующий день настроение Суворова ухудшилось – и он пишет де Рибасу:

«Жизнь мне в тягость, я перешел Рубикон и не изменю себе. Уже несколько лет как мне все равно где умереть: под экватором или у полюсов. Когда я буду празден, явлюсь с заступом в ваше Гаджи-бей[1341]; но не смотря на это я не сделаюсь инженером, не будучи таковым, я был солдатом в продолжении полувека…»[1342]

И в этом же письме снова всплывает тема Костюшко:

«…чудо чудное: Костюшко в Воле, под Варшавою, поляки, по слухам, славно дерутся там в стычках с Прусским королем, которому должно бы их побить в несколько дней в генеральном сражении. Увы мне с любовью моей к отечеству – интриги препятствуют мне ее выказать…»[1343]

И снова Суворов отдает должное храбрости и искусству польского вождя. Особенно приятно ему, что повстанцы, наполовину состоящие из новобранцев, бьют профессиональные прусские войска, да еще предводимые их королем. Сразу видно ему, что Фридрих Вильгельм II – слабая тень своего великого дяди, так как растрачивает силы на мелкие столкновения, вместо того чтобы решить все сразу в генеральном сражении. А вот он вынужден быть только зрителем чужих успехов и чуждых неудач.

Но зря он ропщет: в далеком Царском Селе за четыре дня до того, как он вывел эти строки своим бисерным почерком на листе голубоватой почтовой бумаги, богиня Фортуна снова повернула свое колесо и императрица Екатерина II взяла 2 августа перо, чтобы написать своему полководцу:

«Граф Александр Васильевич! Письмом вашим от 24 июля, полученным мною сего утра, вы проситеся волонтером в союзную армию. На сие вам объявляю, что ежечасно умножаются дела дома и вскоре можете иметь тут по желанию вашему практику военную много.

Итак не отпускаю вас поправить дел[а] ученика вашего[1344], который за Рейн убирается по новейшим вестям [1345], а ныне, как и всегда, почитаю вас отечеству нужным, пребывая к вам весьма доброжелательна.

Екатерина»[1346].

Что же должно было случиться, чтобы это письмо было написано? Да ничего особенного, просто война расставила все на свои места: его придворные гонители, три года побеждавшие Суворова на паркете Зимнего дворца, обанкротились на театре военных действий. События развивались следующим образом: 20 апреля главнокомандующим был назначен Репнин, но президент Военной коллегии Салтыков оформил это назначение так, чтобы реальной власти ему не давать, а руководить всем самому из Петербурга. Князю даже до 28 июня не разрешали покинуть Ригу, где он был генерал-губернатором, и прибыть к войскам не то что под Варшаву, но даже и в Брест-Литовск. Все операции проводились приказами Салтыкова и им же назначенными генералами. В такой ситуации В. А. Зубов мог играть известную роль в угоду брату, о чем и писал Суворов 14 июня де Рибасу, сетуя на «злодеев» при дворе. Но такой образ действий стал приводить к тому, что кампания затягивалась, что было странно при явном перевесе в силах, отсутствии других театров военных действий и вступлении в дело пруссаков. Первый «раскат грома» прозвучал в Царском Селе как раз в эти дни, как видно из письма нашего героя от 20 июня де Рибасу: он получил какой-то секретный документ от генерала В. В. Энгельгардта, который:

«…вчера проехал здесь к Графу Ивану Петровичу Салтыкову, чтобы командовать кавалериею. Граф Платон Александрович Зубов получил выговор за то, что ее поручили мальчику[1347]. <…> Графом Николаем Ивановичем Салтыковым более других недовольны. После Варшавской резни, число жертв которой доходит до 4 000, двор не имел от него вестей около месяца. <…> Князь Репнин не хотел вступать в Литву без достаточно сильного корпуса, а как получил его, то сие и исполнил, а где он теперь, у нас не ведают…»[1348]

На самом же деле последний был все еще в Риге[1349]. Но всем этим господам подходит характеристика, данная в этом письме Суворовым Салтыкову:

«…здесь никуда не годится, а корчил из себя важного господина и был разоблачен происшедшею переменою…»[1350]

Итак, это было 20 июня, через три недели, 13 июля, 47 тысяч пруссаков во главе с Фридрихом Вильгельмом II подошли к Варшаве с запада, а 16 тысяч русских под руководством генерал-поручика И. Е. фон Ферзена – с востока. Казалось бы, польская столица должна была пасть, но ей на выручку явился Тадеуш Костюшко.

Наконец Репнин выступил из Риги, его передовые отряды взяли столицу Литвы. Но в этот же момент польские летучие отряды перешли границу в Курляндии и заняли Палангу, Митаву и Даугавпилс на фланге и в тылу Репнина. Он остановил продвижение своих войск к Неману и выслал подвижные колонны отрезать польских партизан. Между тем Салтыков, не оповестив Репнина, выслал против них отряды генералов Голицына, Палена, Румянцева 2-го[1351] и Тутолмина. Таким образом, несогласованность действий привела к тому, что войска Репнина совершили бесполезные марш-маневры и потратили на это август и сентябрь[1352]. В разгар этих печальных событий государыня и отправила Суворову письмо, осознав, что полдюжины «паркетных стратегов» не могут заменить одного героя Рымника и Измаила.

Письмо государыни вряд ли уже было получено, когда престарелый фельдмаршал, граф Задунайский, решил, что в сложившейся ситуации надо брать инициативу в собственные руки. Он взял ответственность на себя, послав 7 августа Суворову письмо, изменившее весь ход кампании:

«Милостивый государь мой! Новости из Константинополя и все другое из Турции уверяют нас, по крайней мере на настоящее время, о удержании покоя и мира с сей стороны, и, напротиву, по тем, что мы имеем из Польши и Литвы, становится в свое время ничто значущей неприятель час от часу дерзче и хитрее. Соображая все сии обстоятельства <…> я нахожу быть очень надобным и полезным сделать сильной отворот сему дерзкому неприятелю и так скоро, как возможно, от стороны Бржестя[1353] и Подляского и Троцкого воеводств, дабы чрез то общественные действия с прусскими войсками на Висле[1354] и наших одних в Литве лучше возможно облегчены и к их цели доведены быть могли <…> К сему назначению суть уже действительно два корпуса командированы, состоящие каждый из одного генерал-майора, трех баталионов пехоты, пяти эскадронов кавалерии и двухсот пятидесяти казаков, с четырьмя орудиями полевой артиллерии.

И по моей ревности к лучшему оной, я должен всевещно желать, чтобы Ваше Сиятельство предводительство сих обоих корпусов только на сие время на себя приняли, видя, что ваше имя одно, в предварительное обвещение о вашем походе, подействует в духе неприятеля и тамошних обывателей больше, нежели многие тысячи…»[1355]

Уже из того, как составлено письмо, видно, насколько щекотлива была ситуация и как непросты были взаимоотношения главных руководителей русских войск. Румянцев, прекрасно осведомленный о влиятельности Н. И. Салтыкова и П. А. Зубова при дворе, решился вмешаться, но лишь косвенно, когда салтыковская система руководства войсками выявила свои пороки уже и перед Екатериной II: у него были свои источники информации при дворе. До этого, памятуя, что императрица относится к нему весьма прохладно после его критики в адрес Потемкина во время войны 17871791 гг., фельдмаршал держался очень сдержанно. Но при этом зорко следил за ситуацией. Теперь же, отправляя Суворова, он посчитал нужным дать обзор пассивности турок, чтобы этим «прикрыться», если его инициативой не будут довольны в Царском Селе. Далее он подчиняет Суворову уже посланные для операций в Великом княжестве Литовском два корпуса, но только временно и только для ограниченной цели: отвлечь польские силы от Варшавы, осажденной пруссаками и русскими. Кроме того, ловко вставлен мотив необходимости оказать помощь русским силам в Литве. Стратегически это верно, но можно расценивать и как болезненный укол по самолюбию Репнина, который своими силами там справиться не может. Наконец, помощь прусскому союзнику под Варшавой – стратегически верный ход, и совместными усилиями подавить восстание будет легче, но с другой стороны, «общественные действия с прусскими войсками на Висле» при удачном развитии событий можно будет толковать как указание идти на Вислу, то есть к Варшаве. Если, конечно, у Суворова хватит сообразительности и напористости, а уж в этом фельдмаршал не сомневался.

Если же оставить в стороне «дипломатичность» письма и посмотреть на его содержание с точки зрения военного искусства, то надо признать, что и в 69 лет фельдмаршал сохранил все умение великого полководца. Он верно проанализировал сложившуюся в Османской империи ситуацию и пришел к выводу, что в текущий момент она не может и не будет угрожать России. Он правильно понял, что неумелые действия Салтыкова, Репнина и прочих совокупно с военной бездарностью прусского короля, топчущегося под стенами Варшавы, приведут к дальнейшему затягиванию войны и к прерыванию кампании на зимнее время. Каковы же будут обстоятельства весной 1795 г. для ее продолжения, никто судить не берется, а значит, действовать нужно сейчас же, пока еще на дворе август и пруссаки у стен Варшавы: если уж надо проливать кровь, то пусть она будет не только русская. Действовать надо быстро, а для этого лучше Суворова никого нет. Тем более положение Ферзена, перешедшего на левый берег Вислы для соединения с пруссаками, из-за медлительности Репнина стало шатким, так как Литва все еще не очищена от повстанцев. Появление на театре войны Суворова резко катализирует ход процесса и позволит добиться искомого результата еще до наступления зимы.

Письмо Задунайского вкупе с письмом императрицы буквально наэлектризовало и без того легко возбудимого Суворова. Смотрите сами: послание государыни написано 2 августа, фельдмаршал пишет ему 7-го, а уже 11-го полководец наш рапортует Румянцеву, что выступает из Немирова с Херсонским гренадерским полком, двумя батальонами белорусских егерей, Черниговским карабинерным полком и 250 казаками[1356], то есть силы его равны каждому из посланных Румянцевым корпусов, – польский поход Суворова начался.

На следующий день он уже в Прилуках и рапортует о присоединении к себе Мариупольского легкоконного и Ряжского мушкетерского полков[1357]. Судьба причудлива: через десять лет еще не признанный им сын Аркадий станет командиром ряжцев и останется их шефом до самой смерти. 18 августа полководец уже поддерживает связь с корпусами генерал-майоров Ф. Ф. Буксгевдена и И. И. Моркова, подчиненных ему фельдмаршалом[1358]. 22 августа его заместитель генерал-поручик П. С. Потемкин издает приказ по корпусу об изучении и выполнении инструкции Суворова о действиях в бою и указаний по обучению войск[1359]. Этот документ очень важен, так как содержит наставления, содержание которых является прямым предшествием «Науки побеждать». Этот текст раскрывает работу творческого механизма Суворова: в обстоятельствах военного похода, в предчувствии скорых боев давно уже созревавшие мысли консолидируются и изливаются на бумагу в строгие формулы боевого наставления. А так как время дорого, то от войск требуют учиться прямо в походе. Как это похоже на Наполеона, требовавшего в 1813–1814 гг., когда враг приблизился к границам Франции, учить новобранцев прямо на марше.

Между тем марш по Подолии продолжается, и к Буксгевдену отправлен приказ поспешить на соединение с главными суворовскими силами[1360]. Как всегда, он верен себе и концентрирует войска в кулак. 26 августа Суворов вступил в Луцк – он уже на Волыни[1361]; 30-го он в Ковеле[1362]; 31 августа герой ведет полки на Кобрин[1363]. Он покидает Украину и вступает в Великое княжество Литовское. За Кобрином открывается дорога на Брест. Этот марш по Подолии и Волыни сам по себе чудо чудное, такое же как мужественная помощь Костюшко осажденной Варшаве. Суворов поспевает более чем вовремя, но сам еще не знает об этом. Ничтожный Фридрих Вильгельм II, так ничего и не сумевший достичь под стенами польской столицы, втаптывает в грязь славу Фридриха II: он уходит восвояси и бросает Ферзена один на один с превосходящими, хотя пока и разобщенными силами поляков. Положение русского корпуса становится тяжелым: Ферзену теперь надо во что бы то ни стало уйти на правый берег Вислы, иначе случится беда.

Ферзен подчинен главнокомандующему Репнину, но именно теперь тот скован польскими летучими отрядами, проникшими в Курляндию. Репнин останавливается. Он в Вильно, но противник ушел в Ковно (Каунас). Связи с Ферзеном нет: и в Гродно, и в Белостоке стоят польские корпуса, и пусть они наполовину из ополченцев-косиньеров и мещан, но русские не наступают. То есть Репнин не продвигается вперед, и положение корпуса Ферзена с каждым днем становится все более критическим, ибо никто не подает ему руку помощи через Вислу.

Именно в этот момент Суворов идет к Кобрину. Его казачьи авангарды 3 сентября при местечке Дивине атакуют: 50 донских казаков атакуют 200 польских кавалеристов, в ходе схватки подходит еще сотня донцов. Одержана первая победа[1364]. На следующий день уже при Кобрине отряд в 400 польских всадников под командой генерал-майора Ружича был атакован казаками на рассвете и разгромлен:

«…только могло спастись до 50-ти человек, а генерал при сближении нашем часа за полтора ушел в Бржест, также и полковник Ружич, раненой на сражении пикой <…> Обе сии партии были регулярны, больше половины старых»[1365].

Так доносил Суворов Румянцеву. Но это были всего лишь стычки. Первое настоящее сражение произошло 6 сентября при Крупчицах. После удачного боя при Кобрине от одного из пленных стало известно, что в Брест-Литовске находится корпус генерала Сераковского, при нем генералы Мокроновский, Красинский и Понятовский. Силы этого корпуса состояли из 13 тысяч пехоты и 3,5 тысячи кавалерии, половина войск этих была регулярная, артиллерия насчитывала 28 орудий большого калибра[1366]. Войска эти, выступив из Бреста, дошли до монастыря в Крупчицах, что в 15 верстах от Кобрина, намереваясь на следующий день атаковать русских.

«…Сей мятежнический корпус состоял из лутчих их войск, знатной части старых коронной гвардии и иных полков, исправно выэкзерцированных[1367].

В те же сутки, на 6-е число пополуночи в 2 часа, отошед 5 верст, переменили мы позицию и стали на рассвете в линии на выгоднейшем месте. Не приметя у неприятеля никаких важных движений, определено его атаковать! Выступя в семь часов утра на трех верстах марша, перешли мы речку Мухавец, конница вброд, пехота и артиллерия по мосту, в 8 часов были в виду неприятеля, в разстоянии трех верст, разогнулись из колонн в линии и формировали части атак, а казаки ударили на неприятельскую передовую конную партию и прогнали чрез деревню Перки до их стану. Неприятель начал полчаса ранее пальбу. Наша полевая артиллерия открыла огонь в 9 1/2 часов, в тож самое время пехота, переправившись чрез топкой ручей, впадающей в Мухавец, вступила в атаку в 10 часов, а конница левого фланга за ней, спустя четверть часа; правого же фланга, перейдя два раза речку Мухавец, последней загативши, також после левого фланга чрез четверть часа. По одолении непреоборимого местоположения, одержана полная победа в 6-м часу пополудни…»[1368]

Так писал Суворов в реляции Румянцеву. Потери поляков составили до 2 тысяч человек, противник уходил в сторону Кременца-Подольского[1369].

Сам полководец в коротком рапорте от 6 сентября с поля боя писал кратко, но выразительно:

«Атакованной неприятель сражался сильно более 5-ти часов, но разбит, потерял убитыми до двух тысяч…»[1370]

С пленными Суворов обошелся гуманно:

«Из числа пленных полковнику Верещаке[1371], офицерам 11-ти, кои обязались реверсами[1372] не служить, а жить в своих домах спокойно, как равно и нижним чинам 212-ти, между которыми большая часть косенеров, именем ее императорского величества дана свобода и отпущены; оставшиеся же затем наместников и товарищей 10, рядовых 366, отправлены в Киев к тамошнему обер-коменданту <…> удовольствовав их кормовыми деньгами на полтора месяца»[1373].

Но это будет через несколько дней, а пока что на следующий день он двинулся к Бресту. В час ночи 8 сентября войска выступили из-под деревни Трещин, два раза вброд переходили речку Мухавец, а в пятом часу и Западный Буг, на котором стоит Брест-Литовский. Двигались скорым шагом, после чего построили боевые линии:

«Неприятель быстротою наших движениев был удивлен»[1374].

Отметим, что Суворов постоянно атаковал, как он однажды выразился, «сюрпризом», то есть на рассвете или рано утром, используя ночь для марша, как в свое время Фридрих II перед Кунерсдорфом. Впоследствии при опросе пленных выяснилось, что Сераковский хотел отступить еще накануне, но обнаружив перед собою лишь незначительные силы казаков, не подумал, что за ними может идти весь русский корпус. Тем более Костюшко накануне прислал ему письмо, чтобы ободрить, и ошибочно полагал, что это другой, казачий Суворов. Еще одним фактором, повлиявшим на роковое решение, было наличие в его штабе полномочного народного представителя из Варшавы Горайна, потребовавшего, чтобы генерал остался на месте и сражался.

Поляки занимали как сам Брест, так и мост через Западный Буг, прикрыв их артиллерией, так как считали, что Суворов будет атаковать сам город и попытается захватить мост, а вовсе не будет искать брод. Конечно, это было легкомысленно, равно как и отказ от ведения разведки. Но так как в принципе отход был решен, то обозы отправили вперед еще вечером. Сами же войска их должны были выступить в 7 часов утра уже 8 сентября. Но вместо этого пришлось драться с русскими. Когда стали видны строящиеся для атаки суворовские батальоны и эскадроны, Горайн, не ожидая боя, бежал из лагеря[1375].

Полководец в своей реляции изложил ход боя кратко[1376], поэтому мы обратимся к описанию сражения, данному его участником и одним из главных виновников победы. Это Петр Никифорович Ивашев, подполковник Фанагорийского гренадерского полка, квартермейстер, то есть начальник штаба корпуса Суворова. Это он:

«…отправляя корпусного квартермистра должность, по прибытии к деревне Трощин, рекогносцировал[1377] за неприятельские посты, снял план позиции его, по которому ведена атака, отыскал и провел войски чрез удобнейшие броды, где совсем не ожидал неприятель. Во время же баталии употребляем был в самые опаснейшие места с нужными повелениями, которые наилутчим образом отдавал и храбростию своею впереди при атаках, куда он по доброй воле выезжал и подавал пример нижним чинам»[1378].

После победы Ивашев составил подробный план сражения и в нижнем левом углу пометил его «Изъяснение»:

«…примечено было в неприятельском фронте построение трех густых колонн и вправо по варшавской дороге к Янову движение одной за другой, имея часть кавалерии в авангарде, в интервалах по бокам артиллерию и позади их и большую часть кавалерии в прикрытии[1379].

Как скоро было усмотрено начало их ретирады[1380] всей кавалерии велено было идти в атаку[1381], в следствии чего левое крыло под командою генерал-майора и кавалера Исленьева[1382] и бригадира Исаева[1383] пошли прямо на них, достигли неприятеля, зашедшего между лесом в долину и пробирающегося от дороги влево к высоте и деревне Корошин, пронесся на саблях сквозь их кавалерию и прогнав ее в правую сторону колонн троекратно рубая последнюю из них, бодро выдерживая из сильной засады весь жар неприятельского пушечного и ружейного огня до самого их вступления в селение. Правое крыло кавалерии под командою генерал-майора и кавалера Шевича[1384] поспешно вправо шло для пресечения неприятелю пути идущего во всей стройности из деревни к лесу и напрягая все свои силы к отпору производя беспрерывный огонь. Как сказанный генерал-майор с быстрым стремлением и неустрашимостью повел атаку, смял их кавалерию и нанес гибельный удар и поголовное истребление двум передним колоннам…» [1385]

Как можно судить из последней фразы, генерал-майор Шевич «обскакал» кавалерию Исленьева и Исаева, обойдя их справа, пока те рубили 3-ю колонну, и, догнав 1-ю и 2-ю польские колонны, поразил их на обширной возвышенности, куда перетек бой с прибугской долины. У края же этой возвышенности как раз погибала 3-я колонна. Это также описано Ивашевым:

«Третья же неприятельская колонна при самой сей атаке приняла влево и досталась в жертву саблям левого крыла кавалерии. Бегущие влево по дороге отделившаяся конница истреблена козаками [значительно южнее 1-й и 2-й колонн. – Примеч. авт.] <…> Спасения ищущие ж и собравшиеся в лес были гнаны и сокрушены двумя белорусскими егерскими баталионами[1386] до самого селения Добрыно, где при генерал-майоре и кавалере Буксгевдене[1387]Лифляндские егерские два баталиона и четыре орудия полевой артиллерии пресекли путь и поражали бегущих, из которых передние портили за собою мосты и переправы по плотине <…> и тем заградили путь нашей кавалерии гнаться за оставшимся их малым числом, но и вдоль сей плотины от казаков спешенных, конных равно от подоспевших белорусских и Лифляндских егерей гибли и топли большей частью в сказанном болоте <…> Из всего сказанного корпуса по всем сведениям спаслось генералы Сераковский, Понятовский, два офицера и меньше ста пятидесяти нижних чинов»[1388].

Итак, победа была полная. Мы видим, что Суворов, осуществляя общее руководство сражением, предоставил большую самостоятельность своим подчиненным, которым и воздал в реляции. Об Исленьеве он сказал: «… сей беспримерной храбрости генерал»[1389]; о Шевиче: «…в сей день толико мужеством прославившийся»[1390]; о Буксгевдене: «…обещевающий в себе великого генерала»[1391]; о Потемкине: «…всеместной директор атак! Сей муж великих талантов превзошел себя в сей знаменитый день»[1392].

Подводя итог сражению, Суворов писал Румянцеву:

«Ее Императорского Величества победоносное войско усугубляет ее высочайшую славу в сей знаменитой день. Нигде так не блистало холодное ружье[1393], как при Крупчице. Обоего звания войски! так здесь особо кавалерия при ее мужественных офицерах, врубаясь под картечами и сильным ружейным огнем, отличала себя в храбрости, смелости и неустрашимости без уподобления всех предтекших происшествиев. В первой раз по всеподданнейшей моей ее императорскому величеству более 50-ти лет службе сподобился я видеть сокрушение знатного у неприятеля лучшего, исправного, обученного и отчаянно бьющегося корпуса – в поле! на затруднительном местоположении»[1394].

Обратите внимание: полководец воздает должное обученности и боевым качествам неприятеля.

Реляция была написана 21 сентября, но уже неделю нашего героя занимала судьба корпуса Ферзена, отрезанного на левом берегу Вислы из-за поспешного отступления прусского короля от Варшавы. Самым разумным было бы идти из Бреста на запад к берегу Вислы и обеспечить тем переправу русских войск на правый, восточный, берег. Но у Суворова не было для этого достаточно войск. Он рапортует 16 сентября об этом фельдмаршалу:

«…поелику из Корпуса, здесь при мне обретающегося, не могу я довольной части оставить тут для удержания сего города, малая же подвержена опасности…»[1395]

Он просит Репнина, чтобы тот приказал подчиненному ему генерал-поручику В. Х. Дерфельдену идти к Бресту, чтобы прикрыть его, перерезать путь, по которому доставляют продовольствие в Варшаву, и распространить посты до границ Пинской губернии:

«Без того же выступить мне нельзя, или в разсуждении отдаленности моей от границ наших обратиться к оным, что учинить без особого повеления Вашего Сиятельства постыдно…»[1396]

Через два дня он рапортует снова, что ни от проезжающих, ни от шпионов точных сведений о корпусе Ферзена нет. Есть лишь копии его рапортов, полученных от его командующего Репнина, они от 3 сентября и сообщают о больших затруднениях. Что же касается Дерфельдена, то Репнин ограничился приказом ему очистить Гродно и его окрестности от повстанцев, но этого Суворову было мало. И лишь одно князь сделать соизволил: предписал небольшому отряду бригадира Н. И. Дивова идти из Янова к Бресту [1397]. Через 8 дней, 26 сентября, новый рапорт Задунайскому: о Ферзене только слухи, а о Дерфельдене даже и слухов нет, происходят небольшие стычки казаков с поляками.

27 сентября Суворов пишет Румянцеву письмо, в котором сообщает, что Дерфельден, очевидно, все еще под Гродно, а нужен уже давно здесь, что ответ Репнина на его просьбу таков, что «по ответу надежда и исчезла»[1398]. Между тем бригадир Дивов ведет всего 800 человек под ружьем, а бригадир И. К. Влодычин возвращается из командировки с полутора тысячами человек, и сил этих мало, а значит:

«Не будучи в довольных силах, не могу я с частию их отважиться на очищение правого берега Вислы для Ферзена, о котором верных слухов нет <…> Тако, сиятельнейший граф! Близ трех недель я недвижим, и можно здесь сказать, что Магарбал [сказал] Ганнибалу: “Ты умеешь побеждать, но не пользоваться победою”. Канна и Бржесць подобие имеют. Время упущено. Приближаются винтер-квартиры, сходно высокому намерению вашего сиятельства…»[1399]

В последних строках чувствуется нарастающая грусть от невозможности преодолеть обстоятельства. И вот в тот момент, когда, казалось бы, надо заняться сбором продовольствия и готовиться к «отбою», приходит 28 сентября верное известие, что Ферзен наконец переправился и войска его в безопасности. Суворов мгновенно переродился, он пишет короткое письмо Ферзену:

«Вашего превосходительства сближением я чувствительно обрадован. Препоручая себя в вашу дружбу, пребываю и проч…»[1400].

Он сообщает об этом фельдмаршалу и рассылает распоряжение о расставлении кордонных постов, дабы не допустить прорыва поляков на Украину и войти в соприкосновение с австрийцами. Через три дня до него доходит известие о сражении 29 сентября при Мацеевицах. В критической ситуации возможного объединения корпусов Суворова и Ферзена Тадеуш Костюшко решил атаковать последнего и сорвать тем объединение сил неприятеля. План был хорош, но были ли для этого силы? Тайно покинув Варшаву, он прибыл к войскам Сераковского, восстанавливающего силы после двукратного поражения. Увы, здесь обнаружил польский вождь едва 9 тысяч человек частью рекрутов и косиньеров. У Ферзена же было 18 тысяч И все-таки Костюшко дал сражение 29 сентября (старый стиль) у Мацеевиц, отчаянно сражался, был разбит, ранен казачьей пикой и саблей и пленен. Суворов тут же поздравил Ферзена письмом от 2 октября из Бреста [1401]. Еще не зная о том, что вождь повстанцев в плену, он предлагает поискать его среди пленных. Одновременно сообщает о своих наблюдениях над польской тактикой:

«Примечу их ордер-баталии настоящей галло-тактический, фоллардов[1402](Крупчица, Бржесц[1403], готовых планов нет, а дни через два сообщу). Правда, здесь были в ретираде. Мои дикости, оного [видя] первый раз, нечто поудивились, но потом [их ордер баталии] более доказался для себя гибельным. В конец еще избирают они для себя ситуации в крепких и тесных местах. Так сокрушен Грабовский от князя Цицианова…»[1404]

Через сутки, получив подробности о победе при Мацеевицах, полководец в рапорте Румянцеву называет имя командовавшего в этом бою войсками генерал-майора Ф. П. Денисова, главного героя сражения[1405]. После этого, уже на следующий день, 4 октября, в новом рапорте фельдмаршалу он высказывает дерзкую мысль, которую тут же набрасывает как оперативную идею:

«По происшедшим обстоятельствам, дабы не дать опомнитца неприятелю и достигнуть к цели ее императорского величества, должны мы все наши внимания обратить для полной поверхности над мятежниками и взятия самой Варшавы»[1406].

Далее он излагает план: оказывается, Суворов уже предписал Ферзену движение и указал маршрут его к Минску-Мазовецкому, сам же решил идти из Бреста к Станиславову, лежащему в четырех милях южнее Минска-Мазовецкого.

«Но как силы сии для решительного и скорого стеснения Варшавы весьма недостаточны, мятежники же, как и бывшие при Бельске, вероятно, распространятца уже далее не будут <…> то необходимо нужным почитаю и корпус генерал-порутчика Дерфельдена придвинуть к Праге[1407], а потому и для вящей пользы службе ее императорского величества и Отечеству дал я ему <…> повеление, дабы по получении оного немедленно следовал на Гродно, при Буге лежащее, где чрез сию реку и переправу взять и вдоль оной старатца сколько можно собрать судов, канатов и якорей и препровождать ко впадению оной реки в Вислу под надлежащим прекрытием[1408]. О чем я сообщил господину генерал-аншефу и кавалеру князю Николаю Васильевичу Репнину и просил, дабы в назначенных ему, Дерфельдену, от меня предметах не препятствовал…»[1409]

Однако из рапорта, написанного позднее в тот же день 4 октября, становится ясно, что Репнин содействовать Суворову не хочет:

«Генерал-порутчик Дерфельден своим томным маршем к Гродне и несамовластным решением поражения неприятеля, кроме стычек, допустил онаго уйти, остановясь тамо в ожидании повеления…»[1410]

Он ждал приказа от Репнина, но князь не желал его отдавать:

«…почто я опасаюсь, чтоб он не отошел для держания дистанции между Немана и Шары, не разбив неприятеля. В сем отзыве реченной генерал-аншеф[1411] думал, что я движение[м] вперед, обнажа Бржесц, его закрывал бы, вместо того, что с правого фланга я его открывал. Я ему сообщил, чтоб он в настоящей моей операции соединению ко мне Дерфельдена не препятствовал»[1412].

По сути, из этих немногих строчек становится ясно, что в первые дни октября столкнулись два совершенно разных способа стратегического мышления. Первый, к которому принадлежал Репнин, исповедует кордонную систему середины XVIII столетия, далеко не безупречную уже в годы Семилетней войны, когда сначала Фридрих II, а вслед за ним фельдмаршал граф П. С. Салтыков и П. А. Румянцев показали и доказали, что кордон может и должен быть только формой, но не сутью группирования войск. Все они никогда не позволяли себе допускать «разбазаривания» основного подвижного ядра войск в тщетном желании контролировать сразу все маршруты передвижения. Собственно, к этому направлению примыкал и Суворов, а также генералы Франции и сам Наполеон, своей деятельностью создавшие второй способ – подвижное группирование войск вокруг главного ядра. Распределение должно быть на таком расстоянии, чтобы в случае необходимости стянуть войска к ядру в течение 1—2-дневных переходов.

К этому и стремится Суворов в эти октябрьские дни. Этого абсолютно не понимает и не принимает Репнин, который заботится о стратегических флангах, как видно из суворовского рапорта. Репнин так и не создал главное ядро своей армии. По этой причине он так боится отпустить от себя Дерфельдена, так боится польских легких отрядов, наводнивших Курляндию.

Ситуация у князя действительно непростая, но выход из нее есть: стремительно двинуться вперед, найти Костюшко и навязать ему сражение, желая победить. Это увеличивает всегда шансы на успех, даже если противник равен или превосходит в силах. Воля к победе увеличивает силы атакующего в разы: проанализируйте ведение Суворовым польской кампании, Итальянские походы Наполеона 1796–1797 гг. и 1800 г., его же январско-февральскую кампанию 1814 г., и вы все поймете. Князь Репнин не может желать этого, ибо распылил силы и боится дерзко наступать, фактически он «методист» в худшем смысле этого термина. Он воспроизводит порочную стратегию австрийцев во время Семилетней войны, кампании 1796–1797 гг. и пр. Этих же принципов придерживаются англичане во Фландрии в 1793 г. и в Голландии в 1799 г., и везде результат только один – поражение.

Но за спиной Репнина в столице стоит Салтыков, который не менее, чем Репнин, недоволен «самоуправствами» Суворова, а может, и более. Ибо образ действий полководца выставляет напоказ убогость салтыковского руководства войной из теплого кабинета президента Военной коллегии. Поэтому-то, отвечая на жалобы Репнина, он пишет сиятельному князю:

«Сообщество Ваше с Суворовым я весьма понимаю, сколько неприятно для Вас быть может, и особливо по весьма авантажному об нем заключению. Предписание его Дерфельдену доказывает, что он ни чем общему порядку не следует, и он приучил всех о себе так думать, ему то и терпят»[1413].

Написать-то написал, но открыто выступить против суворовского «самоуправства» не посмел, видя, что П. А. Зубов не вмешивается, ибо сама государыня склоняется на сторону военачальника, так как только напор Суворова на поляков вкупе с удачей Ферзена под Мацейовицами обещает скорое победоносное завершение войны.

Однако даже посреди этих больших военных и политических событий нашлось место делам семейным. Дело заключалось в том, что вопрос о замужестве дочери Наташи так и не был решен. Полководец все более склонялся к графу Ф. И. Эльмпту, а Хвостовы (Дмитрий Иванович и супруга его Аграфена Ивановна, племянница Суворова, урожденная княжна Горчакова) были против. Наш герой противодействию этому 1 апреля 1794 г. противопоставил свою волю:

«…с осени выдавайте Наташу за графа Эльмпта, где ж лучший жених? <…> он спокоен, не роскошен и не забияка, больше застенчив по строгому воспитанию, но умен и достоен, по наружности стоит иногда фертом, по-немецкому, и тут Груша, не дури, вера его христианская; Наташа и я уже из протекции фамильной выжили» [1414].

Но Хвостовы искали более выгодной партии, они настроили отрицательно и молодую графиню, и 12 августа 1794 г. на прямо поставленное предложение о браке Наташа связала свое согласие с предварительным согласием императрицы, чьей фрейлиной она была. Хвостов писал об этом своему «дядюшке» 13 августа 1794 г.[1415], но тот был уже на марше в польские пределы. После этого Хвостовы в конце сентября формально отказали в руке Наташи молодому Эльмпту, что видно из письма П. И. Турчанинова к Д. И. Хвостову от 4 октября:

«Я признаюсь, что удивительно для меня как не сказали мне ни слова, отказав шурину моему, от которого я спознал третьего дня…» [1416]

Почему Хвостов осмелился на такой шаг? Очевидно, до него стали доходить какие-то слухи о заинтересованности императрицы в этом браке и о возможной кандидатуре. Собственно говоря, сбор этих слухов и был его обязанностью, Суворов писал ему об этом. Тогда понятно, почему Хвостов посмел пойти против воли знаменитого родича, от благоволения которого весьма зависел. К этому моменту относится и появление стихотворного послания Суворова к Наташе. Копии его распространились в публике, как и ранее, в годы войны с турками читала она письма с Кинбурнской косы или из молдавских и валашских деревенек и городков. Как и прочие письма полководца к дочери, опубликовано было оно в 1809 г. в Москве издателем Василием Левшиным. Звучат стихи в этой публикации так:

«Уведомляю сим тебя моя Наташа

Костюшко злой в руках – взяла вот так-то наша!

Я ж весел и здоров, но лишь немного лих,

Тобою, что презрен мной избранный жених.

Когда любовь твоя велика есть к отцу,

Послушай старика, дай руку молодцу.

Но впрочем никаких не слушай, друг мой, вздоров.

Отец твой Александр граф Рымникский-Суворов»[1417].

Издатель датировал письмо 4 октября 1794 г., а ниже уже без датировки был помещен стихотворный же ответ Наташи знаменитому отцу. Стихи очень гладкие, выдержанные в духе сентиментализма, но слишком абстрактные, без единого указания на какую-либо характерную черту, рисующую личность самой Наташи. Интересующихся текстом отсылаем к статье, вышедшей в 1995 г.[1418] Однако в этой, казалось бы, простой семейной переписке есть одно странное обстоятельство: никто никогда не видел подлинников этих стихотворных писем. Нет их и среди 30 томов документов полководца, хранящихся в Отделе рукопсей РНБ. Но автору этих строк посчастливилось. В свое время в фонде документов Государственного мемориального музея А. В. Суворова он обнаружил и опубликовал в 1995 г. вариант суворовского послания, написанный на обороте печатного текста манифеста русского главнокомандующего в Польше М. И. Кречетникова от 27 марта 1794 г. Стихи следующие:

Уведомляю сим тебя моя Наташа

Костюшко злой в руках ура взяла наша

Я всем здоров: Только немножко лих

На тебя, что презрен избранный мною жених.

Коль велика дочерняя любовь к отцу,

Послушай старика, дай руку молодцу.

А впрочем никаких не хочет слышать вздоров

Нежнейший твой отец граф Рымникский-Суворов[1419].

Подлинность бумаги и чернил не вызывает сомнений, почерк писарский конца XVIII в. не принадлежит ни Суворову, ни Хвостову. При анализе текстов в глаза бросаются два обстоятельства. Первое – призыв «не слушать никаких вздоров» и обращение «друг мой». Они придают строке двусмысленность: вроде бы не надо слушать «вздоров» тех, кто отвратил Наташу от жениха, избранного отцом, но, может, и самого отца, который навязывает ей жениха. И тогда очень логичен стихотворный ответ Наташи. Однако же текст, хранящийся в музее, в предпоследней строке категоричен, не оставляет места двусмысленности: это Суворов не хочет слышать вздора и настаивает на своем. Последнее гораздо более характерно для поэта-полководца. Второе обстоятельство – текст, опубликованный Левшиным, литературно гладок, стопы выверены, строчки «вытянуты», несколько слов вставлены для соблюдения размера. Это сразу бросается в глаза при сравнении. Текст же, хранящийся в музее, обладает явным сходством с обычными стихотворениями Суворова в плане небрежности, «корявости» строк с нарушенным размером и натянутой рифмой. Вот один из них:

Ах! Я тону. Уже я в преисподних

Нет, не среди ли наслаждений дольних?

То в антиподах, то я в облаках…

Твердость, добродетель развеют козни в прах[1420].

Стих неровный, однако внутреннее содержание богато и мыслью, и образом. Думается, что стихи, написанные на обороте манифеста, и есть текст самого Суворова. Вряд ли он действительно от 4 октября, если помнить, что отказ Наташи относится к 1 октября, но сам текст этих сбивчивых, неровных стихов снова уводит нас в мир его личных переживаний накануне его новой, оглушительной победы, заставившей содрогнуться всю Европу.

Глава семнадцатая

Остаться человеком на войне

Настал решительный час кампании: 6 октября 1794 г. Суворов собрал военный совет. На нем были не только генералы, но и 22 полковых и батальонных командира. Таким образом, на совете было выражено мнение не только начальствующего, но и командного состава офицерского корпуса. Постановление военного совета в первой же фразе содержало стратегическое решение:

«На основании воинского устава главы [10], в собрании генералитета полковых и баталионных начальников положено: пользуясь победою при замке Мушковском, выступить корпусу для покушения на Варшаву»[1421].

Далее в пунктах 1–5 описаны маршрут движения, мероприятия по обеспечению войск продовольствием и указан Минск-Мазовецкий как пункт сосредоточения и соединения корпусов Суворова, Ферзена и Дерфельдена, причем соединение с последним желательно, но если этого не произойдет, то действовать «с ним не ожидаясь»[1422]. Очевидно, полководец не был уверен, что Репнин не помешает соединению в последний момент. Пункты 6 и 7 призывали пруссаков и австрийцев оказать поддержку. Наконец, пункт 8 содержал общую схему действий под стенами польской столицы:

«9. Первое стремление наше должно быть на Прагу[1423], и, по осилении оного места, старатца сжечь мост чрез Вислу. Потом перейти против Вильянова или иного места за Вислу, оставя при Праге генерал-порутчика Дерфельдена с отрядом до 6000 или, по обстоятельствам, для дальних покушениев на Варшаву»[1424].

Таким образом, первоначально предполагалось, взяв Прагу, приступить к тесной осаде Варшавы, но не к ее штурму, так как мост через Вислу, соединяющий столицу с предместьем, планировали сжечь. Очевидно, опасались, что неприятель может по нему контратаковать из самой Варшавы. Если бы собирались штурмовать сразу столицу, то решили бы мост захватить и сохранить. Вероятно, предполагалось, что сопротивление польских войск будет долгим и упорным. Кроме того, не было уверенности в помощи пруссаков и приходе Дерфельдена. В таком случае пункт 10 ставил еще более скромные задачи:

«10. Но ежели генерал-порутчик Дерфельден с его корпусом для каких-либо причин не прибудет, или паче прусские войски в довольном количестве содействовать не будут, то расположитца войскам на первый раз в кантониры на правом берегу Вислы[1425], а когда позади расположения весь провиант и фураж выбран будет, то для лутчего спокойствия войск сближитца для винтер-квартир паки, к Бржесцю, Радзину и околичностям[1426]»[1427].

Пункт 10, таким образом, показывает, что Суворов готов был рисковать, устремляясь на Варшаву, но превращать риск в авантюру вовсе не собирался. Наверное, в этом одно из отличий его от всех князей Репниных и графов Салтыковых – и не только в русской армии. Подобного рода «полководцы» любой риск считают авантюрой, а операции планируют по принципу «как бы чего не вышло». Их удел – всегда быть битыми, как А. В. Куропаткин в Русско-японской войне.

С постановлением военного совета 14 октября согласились и поставили под ним подписи генерал-поручик Ферзен и генерал-майоры Г. М. Рахманов и А. П. Тормасов[1428].

Меж тем 7 октября Суворов покинул Брест-Литовский[1429] и двинулся на Венгров, получив от Дерфельдена рапорт, что тот выступает на соединение 8 октября[1430]. Прошло пять дней, и 13-го наш герой рапортует фельдмаршалу о первых стычках с партиями противника, о движении польского корпуса генерала Мокрановского в 8000 человек при 20 пушках, о переправе через нижний Западный Буг и о приказе Дерфельдену преследовать и поразить этот корпус, «но сумнительно, чтоб по ту сторону Буга застать мог» [1431]. Через два дня, 15 октября, Суворов рапортовал Румянцеву, что разъезды из корпуса Ферзена 11 и 12 октября столкнулись с польскими фуражирами, а Ферзен стоит в полумиле от суворовского корпуса. Меж тем 13 октября авангард Дерфельдена под командованием В. А. Зубова, младшего брата фаворита, успешно атаковал авангард Мокрановского[1432]. Сам же Мокрановский 14-го числа, сумев обойти части Суворова, стоявшие в местечке Кобылка под Варшавой:

«…с его корпусом к Праге прибыл, обойдя здешнее место[1433], и сего числа[1434] под конец баталии отряжал на подкрепление несколько тысяч, но оные, не дошед 5 верст, усмотря наши легкие войски впереди себя, обратились назад».[1435]

Отступление было результатом поражения, которое 15 октября понес пятитысячный отряд из корпуса Мокрановского при атаке у Кобылки:

«…5000 мятежников атакованы нашею кавалериею с 2-мя баталионами пешими егерями в здешних лесах. Баталия была 5 часов <…> Легкие наши войски салютированы были с Праги пушечною пальбою, и зажжены кругом Варшавы маяки <…>».[1436]

Итак, за десять дней с боями русские полки дошли до Варшавы. Судьба Польши повисла на волоске. Положение в польской столице было неустойчивое, состояние духа смятенное. Вот что сообщил полководец Задунайскому в рапорте 17 октября:

«В Варшаве много мяса, но, по экономии в хлебе, ушедшей прошлой ночию прагский мещанин известил, что во время здешнего побиения[1437] и от подъездов казаков пехотные войски, состоявшие в поле, бежали в Прагу, а кавалерия чрез мост в Варшаву, токмо не впущена; ныне в Праге мятежничьих войск при Зайончике, Мокрановском и иных: пехоты 15 000, конницы 2500, да жителей, могущих защищаться, до 2000, пушек более 100. Варшавская комиссия отпускает на все войски порционы по фунту мяса и по полуфунту хлеба на каждого в день, а на коней в рационы собирают солому с крышек[1438]; косенеры все бегут, кто только уйти может, и от одного Мокрановского, по побеге чрез Буг, ушло свыше 1500…» [1439]

Через два дня в рапорте число противника было им уточнено:

«Мокрановский с Ясинским, Ясвинским, Гедройцем, Грабовским и Мейном, при прогнании из Литвы, спасли войска нечто свыше 10 000 и первой[1440], по робости оного, оборону Праги на себя не принял, чего ради поставлен над Варшавой, где было до того с косенерами пополам 6000; вместо того Магдалинский и Дембровской, выбитые пруссаками из-под Брамсберга <…> с 12 000 соединились на Праге с Зайончиком, у которого там было до 10 000, к числу приложить должно с пиками прагских обывателей 3000…»[1441]

Таким образом, Прагу могли защищать 22 тысячи регулярных и 3000 горожан-ополченцев, 6000 находились в Варшаве, но использовать их как резерв было сложно, так как они были нужны для поддержания порядка в городе и его защиты на случай покушения пруссаков, да и от Мокрановского инициативы ожидать не приходилось.

Дерфельден соединился с Суворовым 14 октября, больше время терять было нельзя. Войска еще в походе, согласно приказу от 15–16 октября, предположительно начали обучаться и готовиться к будущему штурму:

«Завтра же надобно нарядить для обучения в обеих корпусах: носить лестницы, фашины, плетни, приставлять их к дереву, лазить на оные; как стрелков стрелять по головам, а другим запретить; как плетни бросать на ямы волчьи и фашины врозь; экзерцировать так, как под Измаилом. В обеих корпусах завтра учиться…»[1442]

И вот теперь, 23 октября, была дана диспозиция о завтрашнем штурме:

«Его Сиятельство граф Александр Васильевич Суворов приказал:

1) Взять штурмом прагский ретраншемент. И для того:

2) На месте полк устроится в колонну поротно. Охотники со своими начальниками станут впереди команды; с ними рабочие. Они понесут плетни для закрытья волчьих ям пред вражеским укреплением, фашинник для закидки рва и лестницы, чтобы лезть из рва через вал. Людям с шанцевым инструментом быть под началом особого офицера и стать на правом фланге колонны. У рабочих ружья через плечо на погонном ремне. С нами егеря, белорусцы и лифляндцы; оне у них направо.

3) Когда пойдем, воинам идти в тишине, не говорить ни слова, не стрелять.

4) Подошед к укреплению, кинуться вперед быстро, по приказу кричать: ”Ура”.

5) Подошли ко рву, ни секунды не медля, бросай в него фашинник, опускайся в него и ставь к валу лестницы; охотники, стреляй врага по головам. Шибко, скоро, пара за парой лезь! Коротка лестница? Штык в вал, лезь по нем, другой, третий. Товарищ товарища обороняй! Ставши на вал, опрокидывай штыком неприятеля – и мгновенно стройся за валом.

6) Стрельбой не заниматься; без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, скоро, храбро, по-русски! Держаться своих в середину; от начальников не отставать! Везде фронт»[1443].

При чтении этих пунктов диспозиции становятся ясны два момента. Во-первых, чисто технически все указания о «построении» колонн и их действиях при штурме выросли из аналогичных указаний перед штурмом Измаила. Во-вторых, темп текста, короткий, рубленый слог пунктов 5 и 6 вплотную подводит нас к «Словесному научению солдатам о знании для них необходимом», то есть к «Науке побеждать», и позволяет поставить вопрос о ее написании ранее весны 1796 г.

Очень важен для понимания морального воспитания солдат 7 пункт диспозиции:

«В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать». [1444]

К этому пункту примыкает пункт 3 «Дополнительных указаний» войскам, написанных тогда же:

«3-е. Згода![1445] пардон. – Отруць бронь[1446]. Кои положат оружие, тех отделить: вольность! пашпорты! кои же нет, с теми по первому поступать[1447]: бить! кончить в час <…>

Строго упоминаю: операцию вести быстро, ударь холодным ружьем, догонять, бить военною рукою. Принуждать к сдаче и дотоле не отдыхать, доколе все мятежники взяты не будут»[1448].

Итак, Суворов помещает каждый раз в завершающую часть документа, проникнутого духом решительной атаки и стремления к победе, приказ быть милосердными к сдающимся в плен и к мирному населению. Он жаждет победы, но не резни.

Меж тем приготовления к штурму шли своим чередом: 20-го и 21-го войска изготовляли лестницы, «плетни» и фашины. Шли учения штурмовых колонн; 22-го три корпуса (Суворова, Ферзена и Дерфельдена) тремя колоннами заняли лагерные места в отдалении на орудийный выстрел и немного дальше от польских передовых окопов. Польские пикеты были сбиты, и наша передовая цепь заняла их места. В тот же день русский генералитет произвел рекогносцировку укреплений и дислокации противника. В ночь на 23-е были построены батареи: от центрального корпуса (Суворова) на 16 орудий, от правофлангового (Дерфельдена) на 22 орудия и от левофлангового (Ферзена) на 48 орудий [1449].

«Батареи были построены для того токмо, чтоб отвлечь неприятеля чаять приступа»[1450].

На рассвете 23 октября русские батареи открыли огонь, на который поляки отвечали активно, но с малым для русских уроном.

Меж тем уже было принято решение следующей ночью штурмовать пражские укрепления семью колоннами перед рассветом. Описание колонн дается с правого фланга на левый: от корпуса Дерфельдена – 1-я и 2-я колонны, от корпуса Потемкина – 3-я и 4-я, от корпуса Ферзена – 5-я, 6-я и 7-я[1451]. Суворов сделал колонны равными по ударной силе: 3 батальона мушкетеров либо гренадер и один батальон егерей; если не хватило линейной пехоты, как в 4-й колонне, то количество егерских батальонов удваивалось. В резерв каждой колонны старались выделить по 2 батальона пехоты; если их не хватало (2-я и 3-я колонны), то добавляли от 3 до 5 спешенных эскадронов драгун, чье обучение подразумевало действие и в пешем боевом порядке. Все колонны, кроме 2-й, имели в резерве по 3 эскадрона гусар или конных егерей, кавалерию предполагалось ввести в дело после форсирования укреплений в обширном полевом пространстве, расположенном между укреплениями и Прагой. Отметим, что особенностью пражских верков было то, что их вынесли далеко в поле от городских кварталов, поэтому Прага представляла собой не крепость, как Измаил, а род укрепленного лагеря наподобие Кольберга в Семилетнюю войну. Его слабым местом было отсутствие высот по периметру верков и высот, предваряющих подход к ним, а следовательно, не было возможности построить передовые редуты, реданы и люнеты, с которых перекрестным артиллерийским огнем можно было бы причинить урон идущим на приступ колоннам. Если войска не удержат линию укреплений, то им придется отступать к Праге по открытой равнине, вот здесь-то и будут нужны конные резервы колонн.

Конница, не приданная штурмовым колоннам, была разделена на четыре части. Во-первых, 12 эскадронов конных егерей, карабинеров и легкоконных команд прикрывали артиллерии правого крыла атакующих; во-вторых, между 4-й и 5-й колоннами было поставлено 12 эскадронов из-за большого расстояния и для прикрытия артиллерии центра; в-третьих, на правом фланге 5-й колонны сосредоточено 13 эскадронов; в-четвертых, между 6-й и 7-й колоннами поместили 13 эскадронов. Общее командование конницей было поручено генерал-майору Шевичу. Казаки были разделены на четыре части: первая – на правом фланге, на берегу Вислы, 350 человек подполковника Екатеринославского казачьего войска Родионова; вторая – слева от 4-й колонны, 630 человек подполковника Донского казачьего войска Грекова; третья – между отрядом Грекова и 5-й колонной, в ней было 750 человек подполковника Екатеринославского казачьего войска Бузина-1-го; четвертая – на левом крыле 6-й колонны, в ней было 500 человек подполковника Донского казачьего войска А. К. Денисова. Наконец, отдельно на крайнем левом фланге, на берегу Вислы, отряд в 425 человек секунд-майора Донского казачьего войска В. Т. Денисова[1452].

Таким образом, мы видим, что резервная кавалерия была сосредоточена компактными массами, осуществляя связь между группами атакующих колонн и являясь своеобразным стратегическим резервом, который должны были ввести в дело по форсировании полевых укреплений и этим поддержать стремление штурмовых колонн окружить, пленить либо уничтожить отступающие к Праге польские части.

Задача была поставлена кратко и самым общим образом, детали исполнения оставили на усмотрение командиров корпусов и колонн:

«Таким образом расположа все войски, предписано: первым четырем колоннам атаковать мятежников с левого крыла[1453], сорвать передние их, на кочугурах[1454] сделанные укрепления, на плечах войтить и овладеть главным их ретранжаментом, а завладев оным, паки атаковать последние окопы вокруг Праги и самой Прагою, и первой из сих четырех колонн, по овладении ретранжаментом, предписано итти вверх по берегу[1455] и отрезать неприятеля от мосту[1456].

5-й и 6-й колоннам предписано начать атаку тогда, как первые четыре колонны сорвут передовые укрепления»[1457].

Подробнее описывались действия 7-й колонны, которая действовала изолированно на крайнем левом русском фланге. Она выступала из лагеря на два часа раньше остальных, чтобы, пройдя на остров, образованный протоками и Вислой, захватить укрепления противника и батареи. После чего, двигаясь по берегу Вислы вниз по течению, проникнуть в Прагу с южной стороны и прорываться к мосту, идя навстречу 1-й колонне, движущейся с северной стороны по берегу реки[1458].

Таким образом, удар наносился в разное время, но по всему периметру неприятельских укреплений с целью не только разбить, но и окружить и пленить войска, обороняющие Прагу Варшавскую.

Сам укрепленный польский лагерь при Праге имел всего две стороны: северную и восточную, далеко отстоящие от столичного предместья. Фланги позиции примкнули к Висле и к впадающему в нее протоку. Польские фортификаторы, создавая оборонительные линии, использовали то обстоятельство, что Висла делает здесь плавную излучину, однако изгиб ее завершается перед южной окраиной Праги, что резко уменьшает тактические ресурсы реки как водной преграды. Эти укрепления обширностью обороняемой площади предполагали, что в лагере будет как минимум вдвое большая армия, чем те войска, которые там оказались 24 октября 1794 г. Главный ретраншемент находился на северной стороне и слишком близко к внешнему валу и рву; с падением его далее, вплоть до самой Праги, было чистое пространство, где невозможно было закрепиться. Поэтому Суворов в диспозиции и давал всего один час на форсирование укреплений. Наблюдая признаки разложения в войсках противника, он полагал, что стойкостью в обороне они будут ниже турок в Измаиле. Кроме того, имея в тылу мост, перекинутый в Варшаву, войска, сбитые с укреплений, преследуемые, уничтожаемые и окружаемые в чистом поле, психологически будут сломлены и приложат все усилия, чтобы уйти к мосту и по мосту в Варшаву, а значит, сильного сопротивления на улицах и в домах не окажут.

Из пункта 9 постановления военного совета от 6 октября («Первое стремление наше должно быть на Прагу, и, по овладении онаго места, старатца сжечь мост чрез Вислу»[1459]) вытекает, что штурм должен был протекать и завершиться на ограниченном правым берегом Вислы пространстве, что придает операции строгую логичность и графически красивую очерченность, а главное, план вполне реалистичен для исполнения. Из количества указанных в диспозиции русских частей можно сделать вывод, что число русских не превосходило количество поляков. Штурм предстояло вести открытой силой, без длительной инженерной подготовки из-за отсутствия осадной артиллерии. Следовательно, все зависело от нравственной силы войск и их командиров и начальников. Суворов на это и рассчитывал.

Реляция дает нам развернутую картину штурма:

«24-го числа в три часа пополуночи все войски выступили к назначенным им пунктам и, состроясь в глубокой тишине, достигли до той черты, отколь на удар вести их надлежало. В пять часов, пред рассветом, сигнальная ракета пущена. Все четыре правые колонны двинулись. 3-я и 4-я колонны, поспешно сорвав неприятельские пехотные пикеты, достигли к волчьим ямам, как в первой и второй колоннах огонь загорелся и распространился вокруг всех укреплений»[1460].

1-я и 2-я штурмовые колонны вместе с шедшим в интервалах Тульским пехотным полком прошли под перекрестным огнем как с батарей укреплений, так и с острова посреди Вислы, бывшего у них на правом фланге. Не смутил их и огонь, ведшийся артиллерией с варшавского берега. Преодолев картечь и ружейный огонь, они взошли на вал, перейдя стремительно ров, смели защитников вала и ударили по пехотным и конным резервам противника. Началась яростная работа штыками, тела раненых и убитых неприятелей покрыли все пространство боя. В этот момент два эскадрона Киевского конно-егерского полка из общего кавалерийского резерва под командой полковника Засса перескочили через ров, и Засс:

«…с великою стремительностию ударил на остатки державшейся неприятельской конницы и с успешным поражением обратил оную. Пехота, гнавши неприятеля по берегу Вислы, вошла в Прагу, изгоняя [его] из улицы в улицу, на плечах их дошли до мосту, множество положили на месте… и, от мосту отрезав, взяли в плен двух генералов и знатное число мятежников»[1461].

Картина настолько яркая и точная, что добавить нечего. Особенно показательна роль общего кавалерийского резерва в успехе удара.

Пока колонны корпуса Дерфельдена делали свое дело, 3-я и 4-я колонны, то есть силы суворовского корпуса, под сильным картечным и ружейным огнем, завалив волчьи ямы, перешли их, спустились в болотистый ров и по лестницам быстро взошли на вал. Они взяли первые польские батареи. Третья колонна:

«…овладев двумя бастионами, как только вновь доходила до среднего и главного ретранжамента, увидела конницу неприятельскую, готовящуюся взять оную во фланг» [1462].

Видя это, генерал-майор Исленьев развернул два гренадерских батальона во фронт и послал их в штыки, «что исполнено с такою быстротою, что неприятель, увидя стремление наших, обратился в бег»[1463]. Сам Исленьев,

«продолжая быструю погоню за неприятелем, атаковал главный ретранжамент, овладел оным и, паки преодолев все трудности, оказывал особливое мужество до одержания совершенной победы»[1464].

Напомним, что он был одним из главных героев сражения при Бресте. Характерно, что командовавший резервом 3-й колонны бригадир Владычин не только «очищал» интервалы между колоннами от противника, но и, «войдя в первый ретранжемент, тотчас разрыл вал и очистил путь для конницы»[1465]. Это примечание показывает, как четко действовала пехота и как она оказывала поддержку кавалерии всеми возможными способами.

В это же время 4-я колонна совместно с 3-й овладела двумя батареями и главным кавальером передового укрепления, огражденным снаружи палисадом, и далее захватила пять батарей противника на укреплении и:

«…не дав нигде неприятелю образумиться, поражая всюду на штыках, где только неприятель чаял упорно защищаться, но мужеством, свойственным войскам, и разъяренными воинами все упорствовавшие были на месте положены…»[1466]

Последние строки объясняют большие потери поляков: действие штыкового удара было гораздо эффективнее ружейного огня, тем более что и диспозиция приказывала действовать именно штыками.

Когда 3-я и 4-я колонны преодолели сопротивление в главном укреплении и приближались к последним окопам вокруг самой Праги, вдруг на воздух взлетел неприятельский артиллерийский погреб, но это уже не могло удержать храбрые русские войска. П. С. Потемкин часть войск построил в укреплении, часть отправил в Прагу, а егерский батальон двинул к мосту, твердо выполняя наставление Суворова: во что бы то ни стало захватить мост через Вислу [1467].

5-я колонна, начав атаку в назначенное ей время, то есть когда значительная часть защитников укреплений и оперативных резервов уже «увязала» в отражении натиска 1-й, 2-й, 3-й и 4-й колонн, успешно развивала наступление «и первая, овладев неприятельскими батареями, прошла в Прагу до самого мосту, поражая неприятеля холодным ружьем»[1468]. Ее прорыв в Прагу подорвал способность войск, оборонявшихся против первых четырех колонн, к сопротивлению. 6-я колонна овладела укреплениями противника и на штыках ворвалась в Прагу.

7-я колонна из-за дальности обхода и из-за сопротивления противника на нескольких рубежах обороны пришла в город позже:

«…поспела и сия колонна к последнему поражению неприятеля в Праге»[1469].

Все было кончено. Из курящейся дымом, пропахшей порохом Варшавы Суворов послал короткую записку фельдмаршалу:

«Сиятельнейший граф, ура! Прага наша»[1470].

Вслед за ней в тот же день, 24 октября, набросал и короткий рапорт:

«Спешу вашему сиятельству донесть, что в Праге было войска с лишком 26 000, почти все регулярное; спаслось из оного только кавалерии до 2000, в плену теперь с лишком 10 000: 3 генерала, 23 штаб и до 250-ти обер-офицеров, да пушек свезено 72, а достальные еще свозятся[1471]. В Варшаве великое смятение. Войски Ее Императорского величества действовали живо и храбро; продолжалось не более трех часов и кончено славно…» [1472]

Однако слава победы была омрачена большими жертвами среди побежденных. Вскоре в Западной Европе и в первую очередь в Англии укрепилось мнение, что русские войска проявили чудовищную жестокость, в том числе в отношении мирного населения Праги и Варшавы. По горячим следам известный лондонский мастер И. Крукшенк 5 января опубликовал карикатуру «Царская забава», представляющую Екатерину II, милостиво дотрагивающуюся до отрубленной, сочащейся кровью женской головки, подносимой ей монстром-Суворовым. За ним вереница солдат, несущих на плечах корзины, наполненные отрубленными женскими и детскими головами. Генерал почтительно рапортует:

«Итак, моя Царственная Госпожа, я в полной мере исполнил ваше ласковое материнское поручение, касаемое заблудшего народа Польши, и принес вам урожай из десяти тысяч голов, заботливо отделенных от их заблудших тел на следующий день после капитуляции»[1473].

Последние два слова (в английском тексте – the Day after Capitulation) должны были особенно подчеркнуть цинизм происходящего.

Все, что изображено и написано на этом листе, равно как и утверждения о сознательно проявленной жестокости в тот день войсками и полководцем, мягко говоря, ложь. Правдой является только то, что жертвы были велики.

Мы уже приводили текст 7-го пункта из диспозиции, но стоит его повторить:

«В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать»[1474].

Эта же мысль тогда же была повторена в пункте 3 «Дополнительных указаний» 24 октября. В условиях капитуляции 25 октября «кровожадный» победитель указывает в пункте 4:

«Ее Императорского Величества, всевысочайшим именем всем полевым войскам торжественное обещание по сложении ими оружия <…> увольнение тотчас в их домы с полною беспечностию, не касаясь ни до чего каждому принадлежащего»[1475].

В пункте 6 особо подчеркнуто:

«Ее Императорского Величества всевысочайшее обещание: обыватели в их особах и имениях ничем повреждены и оскорблены не будут, останутся в полном обеспечении их домовства и все забвению предано будет» [1476].

В протоколе заседания магистрата Варшавы о принятии условий, предложенных Суворовым, в ответ на пункт 6 было сказано:

«…город Варшава полагается на основании всех теперешних пунктов, в надежде, что все по сие время случившееся со стороны России забыто будет»[1477].

Суворов 26 октября в обращении к магистрату писал:

«…Торжественно сим паки уведомляю, что обыватели, мещане и посторонние, защитою их особ и имения пользоваться [будут] и забвению все предано будет, как в 6-м пункте моих прежних постановлений написано и утверждено».[1478]

28 октября в ордере И. Е. Ферзену о преследовании войск повстанцев за Вислой было написано:

«…теперь, по-видимому, дирекция ваша на них; прикажите их крепко бить. Сдающимся: згода! – пардон!

А коли не то, до атаки, то и вольность!»[1479]

В ордере ему же 1 ноября сказано:

«Из вчерашнего моего письма ваше превосходительство усмотреть изволили, какие части капитулируют <…> и с ними сообразно из Праги моего к вам отзыва от 27 числа извольте поступать весьма ласково и друже-любно…»[1480]

Итак, все эти дни Суворов и в переговорах с варшавским магистратом, и в ордерах, дошедших до нас, говорит об одном и том же: мирное население может быть вполне спокойно, его безопасность как личная, так и имущественная гарантирована русским главнокомандующим. Сдающиеся войска должны быть приняты милостиво и даже дружественно. Суровость будет только по отношению к тем, кто продолжает сопротивляться. Вот как определяет он эту линию поведения в письме к генералу Шевичу 4 ноября, рассуждая о нежелании генералов Магдалинского, Вавжецкого и Гедройца сложить оружие:

«Вы видите, между тем, что не 20 000, идет дело на гонор <…> причем обыкновенной отзыв отчаянности стать за оной до последней капли крови. Мечта сия могла пройти, как Горжанской[1481] отсюда к ним возвратился. Удача им вяще услождена; будьте с ними милосердны, однако, затем упорных[1482] бейте до конца наипоспешнейше! Впротчем, покоряйте, увольняйте, возвращайтесь скоро назад…»[1483]

Надо отметить, что из рапорта 10 ноября к фельдмаршалу Румянцеву видно, что все генералы, упомянутые в письме 4 ноября, сдались. Применять оружие против упорствующих не пришлось[1484].

Наконец, в «Реляции о занятии Варшавы» 7 ноября сказано:

«29-го числа в 9 утра торжественно победоносные войски <…> с барабанным боем и музыкою в Варшаву вступили <…> На самом берегу, при переходе мосту, магистрат и все мещанство, вышед во сретение победителей с хлебом и солью, поднесли городские ключи. Берег, улицы, площади, все были усыпаны народом, повсюду кричали: “Виват Екатерина”. Когда генерал-порутчик Потемкин отправлен был от меня к королю обнадежить его в безопасности и успокоить, при въезде его в королевский замок, множество народу, наполнявшего площадь в замке и улицы, встретили с таким же восклицанием…»[1485]

Таким образом, документы прямо свидетельствуют о стремлении Суворова действовать в отношении побежденных мягко, силу применять только к упорно сопротивляющимся, но как раз таковых и не оказалось. Но откуда же тогда жертвы, на которые обычно ссылаются обвинители? Во-первых, необходимо отметить, что они появились во время штурма, а не после капитуляции, как утверждает карикатура. К сожалению, во время сражения жертвы неизбежны. Войска, штурмовавшие Прагу, отлично знали об убийствах, совершенных в ночь мятежа, и не только в Варшаве, но и позднее в Вильно. Это озлобляло их, ибо избиение безоружных солдат в церквах и казармах совершалось не военными, а гражданскими, то есть было противно обычаям войны. Кроме того, во время штурма взорвался склад боеприпасов, начиненных для употребления. Это вызвало обширный пожар и ранения среди войск и обывателей, равно как и гибель множества людей в пламени пожара до того, как Суворов, явившийся лично в горящую Прагу, приказал тушить город. Наконец, жертвы среди населения объясняются и тем, что в бою приняла участие национальная гвардия, то есть ополчение Праги. Это те самые 3000 пражских обывателей с пиками, о которых наш герой писал 19 октября в рапорте Румянцеву[1486].

Необходимо сказать об обстоятельстве, о котором всегда писали в России до 1917 г. и которое старательно замалчивалось с конца 1930-х гг. Прага во времена Суворова вмещала обширное еврейское гетто, ибо в Польше до 1794 г. евреи были изгоями, могущими проживать только в специально отведенных районах городов и местечек. Религиозная нетерпимость лишала их большей части гражданских прав и делала людьми четвертого сорта. Декреты Т. Костюшко, провозглашавшие свободу для поляков и обещавшие равенство и раскрепощение, вдохновили пражан, и они, желая доказать преданность новой власти, составили национальную гвардию и решили принять участие в защите родного города, надеясь таким образом заслужить признание своих гражданских прав от польского правительства. К сожалению, русские солдаты в таких политических тонкостях не разбирались, и когда среди своих неприятелей они увидели пражских мещан, в том числе и евреев, что было по понятиям солдат ни с чем не сообразно, пощады давать им они не стали. Однако приказа истреблять гражданских, как мы видели, Суворов не отдавал, наоборот, требовал щадить их. Религиозной нетерпимостью и антисемитизмом он никогда не отличался, напротив, привык использовать польских евреев как поставщиков полезной разведывательной информации, это видно из документов.

Следовательно, то, что произошло на улицах Праги, – результат рокового стечения обстоятельств, неизбежных и нами перечисленных. Повторюсь, когда Суворов прибыл в Прагу вслед за войсками, он прекратил всякие насилия и, более того, проследил, чтобы мост через Вислу был сожжен, в том числе чтобы опьяненные кровью солдаты не ворвались в мирную и беззащитную Варшаву.

Итог всему вышесказанному подведут два документа. Первый – короткое письмо, написанное Суворовым Румянцеву 16 ноября:

«В Екатеринин день поднесена мне от магистрата Варшавского, именем обывателей, табакерка с лаврами из бриллиантов…»[1487]

На середине крышки был изображен городской герб – плавающая сирена и под ней подпись: Warszawa zbawcy swemu («Варшава своему избавителю»); внизу же герба – другая подпись, обозначающая день пражского штурма: «4 ноября (24 октября) 1794 года».

На следующий день, рапортуя фельдмаршалу о взаимоотношениях с поляками, он пишет:

«Все предано забвению. В беседах общаемся как друзья и братья. Немцов не любят. Нас обожают…» [1488]

Окончание боевой страды вызывало в герое нашем радость, он и выразил ее в донесении графу Задунайскому об окончании кампании:

«Виват, великая Екатерина! Все кончено, сиятельнейший граф! Польша обезоружена».[1489]

Вместо даты письмо было помечено: «день архистратига Михаила»[1490]. Через десять дней в рапорте о состоянии страны повторяется то же, но в более прозаичной форме:

«Касательно же до войск – оные по местным обстоятельствам расположены и в сообщении предопасностей не нахожу, поелику инсургентов не существует и везде спокойно»[1491].

Теперь можно было хлопотать о войсках и о себе. Естественно, что пришлось обратиться к фавориту. Он писал ему прямо из покоренной Праги:

«Милостивый Государь Граф Платон Александрович!

Ея Императорскаго Величества победоносные войска одержали паки верховнейшую славу! Летели чрез волчьи ямы с копьями, герзы[1492], засеки, рогатки, глубокие рвы водяные, высокий вал, двойной ретраншамент.

Ваше Сиятельство с блистательнейшей победой покорнейше поздравляю! и пребуду с совершеннейшим почтением…»[1493]

И подписаться пришлось «Вашего Сиятельства покорнейший слуга»[1494]. Было это горько, ибо он понимал, что фигура эта князю Потемкину не равна, но что же поделать: с волками жить – по-волчьи выть.

Он отправлял это письмо в Петербург, еще не зная, что его уже рекомендуют там не письма к фавориту, но громкие победы. 26 октября, еще не зная о взятии Праги, императрица пишет ему:

«Граф Александр Васильевич. Поспешное ваше шествие на неприятеля и неоднократное его поражение, наипаче же 6 сентября при Крупчице и 8 при Бресте, суть новые доводы вашего неутомимого к службе нашей рвения, предприимчивости, искусства и мужества…»[1495]

Она жаловала ему бриллиантовый бант к шляпе и три пушки из взятых трофейных орудий. Когда же 18 ноября герой кампании генерал-майор Исленьев привез государыне реляцию о занятии Варшавы, она приняла решение. Очевидно, зрело оно в течение последних недель, по мере того как с польских равнин приходили вести о стремительном походе Суворова и блистательных победах. Теперь же, когда чаемое свершилось, императрица поступила так, как подсказывало сердце.

В этот раз человек, которого государыня решила вознаградить, был полностью достоин этого. Теперь это был полководец, который выигрывал не только сражения, но и войны. Необходимо понимать, что когда мы восхищаемся победами Суворова в Италии и силой духа в швейцарском трагическом походе, мы видим результат его «военной практики», обретенной за пять лет до того на равнинах Польши, когда он, преодолев сопротивление недоброжелателей, Репнина, Салтыкова и прочих, в Петербурге и Вильно, вырвал из их дряблых рук право верховного командования на театре войны, блестяще повел ее и быстро одержал победу.

Императрица Екатерина видела и понимала, что у нее и у России есть новый великий воин, сравнить с которым в Европе теперь было некого. Особо была благодарна она ему за то, что он в ее глазах поразил не столько поляков, сколько ужасного демона революции, свергающего троны и отсекающего головы венценосцев. Демона, неожиданно вставшего в полный рост на западном рубеже империи. Ни один из придворных куртизанов, никто из облаченных в генеральский мундир, бледных от зависти к этому воину петербургских интриганов не был способен на такое. Когда настал роковой час, враг страшнее и хуже Пугачева и турок ударил в двери императрицыных чертогов – вот тогда оттираемый ими уже четыре года Суворов сам собой выступил вперед и как по мановению волшебного жезла спас и царствование, и царство. И поэтому пелена на какое-то время спала с глаз Екатерины – и она решила наградить его по заслугам. Однако сила привычки к придворным интриганам, раболепно ей служившим, была столь велика, что императрица решила действовать не открыто, а поставить их перед фактом, чтобы закрыть им рты. Вот что писал об этом в Лондон граф Безбородко нашему послу графу С. Р. Воронцову:

«Секретно положено, что по получении формального о Варшаве известия послать графу Суворову чин фельдмаршала, так чтоб здесь тогда уже сведали, когда уже после подробной реляции отправлены будут к графу Румянцеву все награждения… Всего страннее, что граф Николай Иванович[1496] не в конфиденции по сим двум пунктам и думает еще, что Суворова сделают только генерал-адъютантом…» [1497]

Так писал он 9 ноября, то есть за 9 дней до прибытия Исленьева, и прибавлял свое мнение о справедливости такого награждения:

«…но когда меня спросили, я сказал прямо, что взяв столицу, если бы меня не сделали фельдмаршалом, несмотря на старшинство дармоедов, я бы счел несправедливость. Как дело уже было решено, то и неудивительно, что опробовали мои мысли»[1498].

Перед нами очень ценное свидетельство того, как сложно принималось это решение и что оно было принято лично императрицей и никем другим.

Наступило 19 ноября, в Зимнем дворце был благодарственный молебен, после которого Екатерина II на большом выходе, отведав поднесенный ей хлеб-соль из Варшавы, собственноручно поднесла их своей фрейлине графине Наталье Суворовой[1499]. Это была очень большая честь для 19-летней девушки и для ее отца. Потом был парадный обед, в середине которого государыня произнесла тост за здоровье генерал-фельдмаршала Суворова. Если бы гром поразил сидящих за столом графа Салтыкова и иже с ним, то они и тогда были бы удивлены менее. Меж тем рескрипт императрицы уже мчался с курьером в Варшаву, он был короток, но выразителен:

«Господин генерал-фельдмаршал граф Александр Васильевич! Поздравляю вас со всеми победами и со взятьем прагских укреплений и самой Варшавы. Пребывая к вам отлично доброжелательна,

Екатерина»[1500].

К рескрипту прилагался фельдмаршальский жезл. Д. М. Бантыш-Каменский приводит еще одно письмо от Екатерины II:

«Вы знаете, что я не произвожу никого через очередь, и никогда не делаю обиды старшим, но вы, завоевав Польшу, себя сделали фельдмаршалом…» [1501]

Однако в столице среди обойденных стоял скрежет зубовный. Очень точно охарактеризовал стенания и недовольство граф Завадовский, бывший фаворит Екатерины II, в письме все тому же послу в Лондоне Воронцову от 6 января 1795 г.:

«Произведение Суворова в фельдмаршалы кольнуло генералов старее его. Граф Салтыков, князь Репнин, Прозоровский, князь Долгоруков просят увольнения от службы.[1502] Граф Салтыков, как горячее наступал, то уже и отставлен; другие то же получат, когда настоять не перестанут. Суворов просвещается в Варшаве. Не перестает блажить. В прочем чудак, но всегда побеждать – есть его жребий, и в войне все его сверстники останутся позади. Правду сказать, они ему не равны ни сердцем, ни предприимчивостью»[1503].

Правду сказать, сибарит и бездельник, смотревший на свои высокие должности как на синекуру и возможности для обогащения, Завадовский, однако, был человек умный, образованный, очень наблюдательный. Россия ему, кстати, через десять лет будет обязана либеральным цензурным уставом и открытием трех университетов. Он – фигура типичная для екатерининского времени. Отметим, как верно определил он причину превосходства Суворова над всеми своими недоброхотами: у них «маленькие и сморщенные» сердца[1504], как характеризовала сердце покойного Петра III императрица в письме к графу Понятовскому, то есть по своим духовным качествам они проигрывают полководцу; они непредприимчивы, им не хватает ни таланта, ни мужества, ни храбрости.

Эпилогом к проблеме пражского кровопролития послужит один приказ, отданный из штаба Суворова 22 ноября 1794 г.:

«Вследствие повеления его сиятельства господина генерал-аншефа, многих орденов кавалера и обеих империй графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского, по просьбе, дошедшей от прагского мещанина Мация Клейна, который с сим отправлен, предписывается забранных во время штурма сына его и дочь, находящихся ныне в оном полку приказать отдать без всяких отговорок и сему дежурству рапортовать» [1505].

Есть документ и об отношении Суворова к побежденным повстанцам. Тридцатого ноября он пишет фельдмаршалу Румянцеву:

«За донесением моим вашему сиятельству, еще явилось из числа бывших остальных инсургентов[1506] для пашпортов обер-офицеров 12, нижних чинов 485, всего же от нас увольненных с прежними 24 972 человеками составляет 25 469, более уже третий день не являлось…»[1507]

Рапорт этот свидетельствует о том, что слова и дела у героя не расходились. Провозгласив мир при капитуляции Варшавы, предлагая в приказах милостиво обходиться со сдающимися добровольно, он за тридцать дней отпустил по домам, снабдив паспортами, 25 тысяч вчерашних неприятелей. Можно ли быть более милосердным посреди ужасов и страданий войны?

Это благородное милосердие, верный признак настоящего солдата, вскоре стало вызывать раздражение в Санкт-Петербурге. Если вы помните, Завадовский охарактеризовал поведение Суворова в Варшаве очень емко – «блажит», то есть поступает не так, как положено, а как считает правильным, то есть по совести своей нарушает норму и становится в один ряд с великими русскими блаженными – Василием, Алексеем, человеком Божиим, и Ксенией Петербургской. Общее мнение сановного Санкт-Петербурга и самой императрицы выразил в письме все к тому же Воронцову один из виднейших дельцов той эпохи статс-секретарь Екатерины II Д. П. Трощинский:

«Правду сказать, Граф Суворов великие оказал услуги взятием Варшавы, но зато уж несносно досаждает несообразными своими там распоряжениями. Всех генерально поляков, не исключая и главных бунтовщиков, отпускает свободно в их домы, давая открытые листы. Вопреки сему посланы к нему прямо повеления, но пока он их получит, много наделает вздору…»[1508]

И действительно: по получении распоряжения из столицы полководец отправил туда под стражей ряд военных и политических деятелей. Приказ был выполнен, но совесть его была неспокойна, и он написал об этом Хвостову 17 марта 1795 г.:

«Граф Игнац Потоцкий, тоже Мостовский, Закржевский, банкир Капустас и башмачник Килинский в угодность двора от меня в С[анкт]-Петербурге. Изрядно они хорошо содержутца, но мой пароль тем не содержан[1509], в нем: забытие прежнего – и они вольны. Стыдно России их бояться, ниже остерегатца. Польша обезоружена! Пора им домой, и не в коня корм. Вашему благоразумию это внушение весьма рекомендую. Мне совестно, хотя без торопливости…»[1510]

При этом надо отметить, что просил Суворов не за рядовых участников восстания и революции, а за виднейших ее деятелей: граф Игнац Потоцкий – противник России, руководил внешней политикой повстанческого правительства; Т. А. Мостовский – публицист, видный идеолог восстания; А. Капустас – владелец банковской конторы, пожертвовал на варшавское восстание значительные суммы денег, был членом Высшей Рады Народовой от мещан; Ян Килинский – мастер сапожного цеха, один из руководителей восстания 6–7 апреля в Варшаве, член Высшей Рады Народовой от мещан. Все они содержались в заключении, правда, достаточно мягком, до самой кончины Екатерины II. Амнистированы вместе с Т. Костюшко Павлом I. Таковы те, о ком хлопочет Суворов, и тем не менее он строго помнит старинное правило: слово солдата – золотое слово, давши, его надо держать, честь требует.

Однако же не торопитесь, читатель, делать скоропоспешный вывод, что полководец недоволен императрицей: к ней он испытывает истинное благоговение. В письме 5 декабря 1794 г. де Рибасу о производстве в фельдмаршалы он пишет:

«Вы не можете, впрочем, не знать сего. Но – мог ли предполагать? Я сему не поверю до конца дней моих. <…> молебствие, 201 выстрел, Августейшая Монархиня коленопреклоненная; дочери моей самый ласковый прием… хлеб и соль варшавские отведаны, поднесены собственноручно моей дочери; обед, в середине которого я пожалован… плачу; пьют мое здоровье[1511] стоя, 201 выстрел; мне, последнему из слуг господних и Императрицыных, совестно и пересказывать <…> Горчаков[1512], осыпанный милостями, немедленно отправлен с жезлом, боюсь и сказать…»[1513]

По прошествии пятнадцати дней пишет он Г. Р. Державину, стихи которого давно уже родили в душе полководца глубокие дружеские чувства. Они переполняют сердце его, и после первых же приветственных строк Суворов переходит на стихотворный размер, судите сами:

«Милостивый государь Гавриил Романович.

Простите мне, что я на сей раз, чувствуя себя утомленным, не буду вам ответствовать так, как громкий лирик; но в простоте солдатского сердца моего излию чувства души своей:

Царица, севером владея,

Предписывает всем закон;

В деснице жезл судьбы имея,

Вращает сферу без препон,

Она светила возжигает

Она и меркнуть им велит;

Чрез громы гнев свой возвещает,

Чрез тихость благость всем явит.

Героев Росских мощны длани

Ея веленья лишь творят;

Речет – вселенная заплатит дани,

Глагол Ея могуществен и свят!

О вы, Варшавские калифы!

Какую смерть должны приять!

Пред кем дерзнули быть строптивы,

Не должно ль мстить вам и карать?

Ах, сродно ль той прибегнуть к мщенью,

Кто век свой милости творит?

Карать оставит Провиденью;

Сама как солнце возблестит,

Согрея всех лучом щедрот —

Се царь иль Бог… исполненный доброт!

Счастлив вития, могущий достойно воспеть деяния толико мудрого, кроткого, человеколюбивого, сидящего на троне Божества! Вы, имея талант, не косните вступить в сие поприще; слава ожидает Вас. Гомеры, Мароны, Оссианы и все доселе славящиеся витии умолкнут пред вами. Песни Ваши как важностию предмета, равно и красотою искусства возгремят в наипозднейших временах, пленяя сердце… душу… разум…»[1514]

Не торопясь, вдумчиво вчитайтесь еще и еще раз в эти суворовские стихотворные строки. Вчитайтесь – и вы почувствуете, что в них есть то, без чего нет поэзии, – искренность.

Весь Суворов, весь его нравственный склад предстает в этих письмах конца ноября и стихах конца декабря 1794 г. во всей полноте. Он стремителен в поражении неприятеля, милосерден к покорившемуся побежденному, он дает и держит слово, ему совестно, если оно нарушено другими. Он видит несправедливость и мелочную трусость советников императрицы. Но она для него божество всесильное и милосердное, она выше любой критики, ей можно только верно служить. И вот уже без малого полвека он это делает. И достигнув в этом фельдмаршальского звания, Суворов остался простым русским солдатом. Человеком своего времени и человеком на все времена.

Глава восемнадцатая

Фельдмаршал

1рошло полтора месяца с тех пор, как была взята Прага Варшавская, уже умиротворена Польша, а на Суворова продолжал литься поток наград. В начале декабря 1794 г. в Варшаву прибыл курьер из Потсдама с письмом от Фридриха Вильгельма II. Король писал:

«Хотя я и уверен, что Вы от щедрот Вашей монархини за отличные ваши заслуги и давно доказанное мужество награждены совершенно и столь же мало желаете других знаков отличия, сколь мало в оных к умножению вашей славы имеете нужды, однако же надеюсь, что вам не неприятно будет принять отсылаемые при сем мои ордена Красного и Большого Черного орла яко памятник непрерывного почитания и отличного уважения, в коем я вас еще уверяю…»[1515]

Императрица 19 декабря утвердила награждение:

«Граф Александр Васильевич. Присланные Вам от Его величества Короля Прусского ордены Черного и Красного орлов принять и возложить на себя я вам позволяю…» [1516]

В конце января 1795 г. император Священной Римской империи германской нации Франц II прислал полководцу свой портрет, украшенный бриллиантами, однако сопровождавшее его письмо вызывает ряд вопросов. Вот оно:

«Любезный господин фельдмаршал Граф Суворов.

Как капитан Лангфрей к своему месту ныне отправляется обратно, то и посылаю при сем случае вам мой портрет и желаю чтобы вы приняли оный с таким же удовольствием, с какою охотою стараюсь к вам подать чрез то явный знак особливого моего к личным вашим достоинствам уважения. Впрочем я надеюсь, что вы теперь здоровы и понесенным вами неутомимым подвигам провождаете ваше время в отдохновении. Франц»[1517].

Во-первых, смущает форма уведомления о награде: отослать ее с офицером, едущим к месту службы в Польше, а не с особым курьером – это несколько странно. Во-вторых, слова, что портрет – «явный знак особливого моего к личным вашим достоинствам уважения», можно истолковать как то, что это ценный подарок, но никак не награда. В-третьих, покойный император Иосиф II возвел нашего героя за выигранную баталию в графское достоинство империи, а Франц II за выигранную войну, предоставившую возможность увеличить размеры страны, присылает всего лишь свой портрет, хотя и в бриллиантовой оправе. Это понижение статуса награды и по сравнению с предыдущей, и в свете оказанной услуги. Ну и в-четвертых, прусский король прислал свой высший орден Черного орла и второй после него орден Красного орла за услугу точно такую же, как и оказанную Францу II, но статус прусской награды значительно выше. А австрийский монарх прислать равноценную (в данном случае военный орден Марии-Терезии Большого Креста) не пожелал. Это было, конечно, его право, но такой поступок раскрывал отношение императора и к подвигу Суворова, и к Екатерине II, и к России. Это можно считать прологом той политики, которая будет характеризовать отношение Австрии к России и к Суворову во время итало-швейцарского похода 1799 г.

Как раз посередине между прусским и австрийским награждением 1 января 1795 г. последовал указ императрицы Правительствующему сенату с повелением «заготовить к подписанию нашему похвальную грамоту с изображением заслуг его» [1518] во время польской кампании.

Конец зимы 1795 г. принес нашему герою исполнение давнего желания: для Наташи нашелся жених. Им стал старший брат фаворита граф Николай Зубов. Ему шел 33-й год, через шесть лет судьба сделает его тем, кто первым нанесет удар по голове императору Павлу I в роковую ночь переворота с 11 на 12 марта 1801 г. Современники либо молчат о нем, либо характеризуют отрицательно. Однако за него высказалась сама государыня, ее вмешательство в домашние дела Суворова засвидетельствовано письмом фаворита фельдмаршалу, судя по всему, относящимся к поздней осени 1794 г.:

«Всемилостивейшей Государыне. показаться может необычайным, а может быть, и неприличным, что дочь столь знаменитого Российского полководца, слывущего столь привязанным и к вере, и к отечеству своему, отмеченная именем и покровительством Великой нашей государыни[1519], выдается за иностранного иноверца[1520]…»[1521]

Это был пробный, но весомый шар. Суворов все понял и спорить не стал, что видно из последней фразы поздравительного письма де Рибасу, отправленного из Варшавы 16 января 1795 г.:

«Поклонитесь от меня моим друзьям, особенно же Их Сиятельствам Графам Зубовым, которых я любил и уважал здесь, как родных, и было от чего»[1522].

Увы, даже великие люди имеют слабости, полководец явно так и не сумел пока что раскусить фаворита и его братьев. Но почему же обе стороны столь радостно устремились к этому брачному союзу?

Суворов нуждался в родстве с фаворитом, надеясь, что таким образом он раз и навсегда вырвет отравленное «оружие» из рук своих недоброжелателей: графов Салтыковых и князя Репнина. Он надеялся, что это сделает его ближе к трону и ему будет легче получить новое назначение, если у императрицы возникнут очередные военные планы. Дело было не в безмерности честолюбия или воинственности характера. Нет, причины здесь были совсем иного рода: он чувствовал, что годы берут свое, что здоровье изнашивается и время утекает безвозвратно. Он не столько страшился смерти: она неизбежна, сколько дух его возмущался перед перспективой старческих немочей и дряхлости (пример Румянцева был перед глазами). Поэтому он ясно отдавал себе отчет в том, что только военная практика возвращает ему силы и, что самое главное, не дает угаснуть душе под беспощадными ударами старости. Инстинктивно чувствовал он смертоносность для себя мирной жизни и потому постоянно думал о новых военных походах. Он хотел еще жить.

В чем же был интерес для братьев Зубовых? Они тоже думали о будущем, но совсем иначе. Они ясно видели, что государыня стареет, и мысль, что станет с ними за приближающейся роковой чертой, не давала им покоя. Думала об этом и Екатерина II, хотя и не ждала, что конец наступит так скоро. Однако же она все понимала и хотела обеспечить будущее своего последнего любимца. Ее слабостью был он, молодой мужчина, которого она себе «придумала» и не желала видеть его подлинной сущности. Судя по всему, она хотела передать престол старшему внуку князю Александру, минуя опасного для всех и для самого себя, а значит, и для будущего России сына Павла Петровича. Поэтому она и женила великого князя так рано, чтобы он считался совершеннолетним, поэтому-то она хотела, чтобы при нем хотя бы в первые годы рядом оставался Платон Зубов, которого она в своем ослеплении считала уже почти приготовленным к сложной науке управления империей. А чтобы переход власти и ее упрочение в руках Александра и Зубова были осуществлены беспрепятственно, второй должен иметь возможность опираться на военную силу. Раз так, то кто, как не первейший воин России, должен помочь в этом из-за родства с любезными ей братьями? В силу преданности своей государыне.

Увы, Суворов был ослеплен блеском, могуществом и любезностью императрицы. Многолетняя привычка слепо восхищаться ее величием и милостями сыграла с ним теперь злую шутку. Он вторгался в ту область, где неудача и поражение были ему предначертаны.

Но, к счастью, человеку не дано знать будущего, да и пока что все развивалось просто великолепно. Морозным днем 8 февраля 1795 г. государыня со свитой, в которой была и Наталья Суворова, отправилась кататься. После этого придворное общество во главе с Екатериной II прибыло в Таврический дворец, и здесь состоялось обручение Наташи и Н. А. Зубова[1523]. Через два дня Наташа участвовала в поездке императрицы в Чесменский дворец [1524]. Фельдмаршал был доволен и в письме от 6 марта Д. И. Хвостову писал:

«Благословение Божие Наташе и здравия с Графом Николаем Александровичем. Ай да куда как мне это утешно…»[1525]

Абзацем ниже он изложил свой взгляд на приданое дочери:

«Гр[а]ф Н[иколай] А[лександрови]ч не интересантен, но и я не меньше. У Наташи есть моих 1500 душ – довольно. А ежели мало, то я лутче впредь приобретением им присвоять буду, нежели испрашивать по общему правилу. И осыпан я Высочайшими милостьми. Вы это знали и прежде. Я неколеблен. Оставьте это судьбе…»[1526]

Как видим, он отдает за дочерью солидный куш, около половины своего состояния, и даже готов, если этого пожелают новые родственники, купить еще, а так как Суворов был скуповат, то такой жест говорит, как сильно любит он дочь и желает ей счастья в браке. Однако, дорогой читатель, обратите внимание, что полководец категорически отказывается для этой цели просить у подножия престола новых деревень. Честь не позволяет и гордость не велит.

В тот же день пишет он из Варшавы письмо к будущему зятю, пишет ласково и дружелюбно:

«Граф Николай Александрович! Вашего Сиятельства благосклонное письмо от 22-го числа февраля меня наполняет приятною утехою и совершенною благодарностью. Платить вам буду моим простодушием. Всемогущий Бог даруй Вам с Наташею здравие и благоденствие! В великом я сожалении и безпокойстве о Батюшке вашем. Пребуду по мой гроб с дружбою и истинным почтением. Милостивый Госуд[а]рь мой!..»[1527]

Путь к браку был открыт. Через два месяца, 29 апреля, в Таврическом дворце состоялось бракосочетание. Суворова на нем не было, он по-прежнему командовал войсками в Польше. В 6 часов вечера во дворец приехали гости со стороны невесты: тетушка М. В. Олешева с сыном Василием, двоюродным братом Наташи, младшим племянником полководца, князь Алексей Горчаков, старший племянник, А. И. и Д. И. Хвостовы, столь долго опекавшие новобрачную, М. Н. и А. Н. Голицыны, родственники со стороны матери Варвары Ивановны, а также С. Д. и Ю. М. Вильегорские. Посаженой матерью невесты была А. В. Браницкая, племянница Потемкина, посаженым отцом – П. Б. Пассек. Со стороны жениха прибыла его мать – Е. В. Зубова[1528], Е. П. Шувалова – посаженая мать, брат жениха граф В. А. Зубов и сестра А. А. Жеребцова, Е. О. Хорватова.

Без четверти семь к большому подъезду дворца прибыла карета с невестой, ее провели через Китайский зал во внутренние апартаменты императрицы, где и «убрали» бриллиантами. Семья же Зубовых проследовала прямо во дворцовую церковь, куда ровно в семь часов вечера была приведена и невеста с ее гостями. Но церемонию не начинали, так как ждали августейших особ. Вскоре прибыли великий князь Александр Павлович с супругой Елизаветой Алексеевной, великий князь Константин и великие княжны Александра, Елена, Мария и Екатерина. Наконец в церковь вступила и сама императрица в сопровождении дежурных придворных кавалеров. Бракосочетание началось. Во время обряда А. И. Горчаков держал венец над невестой, а фаворит – над женихом.

Через полчаса новобрачные и их родственники уже в Китайском зале дворца приносили благодарность императрице. После этого тут же начался бал, который открыли великий князь Александр Павлович с новобрачной. В четверть одиннадцатого свадебный ужин был в большой галерее дворца, государыня пила кубок за здоровье новобрачных. В одиннадцать часов вечера Екатерина II удалилась в свои апартаменты, а новобрачные и гости уехали в дом молодых супругов[1529].

Вскоре стало очевидно, что Н. А. Зубов все-таки «интересантен» к деньгам Суворова. Приданое невесты стоило отцу 16 тысяч рублей[1530], а покупка имений, передаваемых за нее в приданое, обошлась еще в 61 750 рублей[1531]Более того, Зубовы добились от полководца участия в оплате их долгов, и поэтому в деловых бумагах Д. И. Хвостова появляется следующая запись:

«…способствовать весьма г[ра]фу Н[иколаю] Александровичу] в уплате их общего долгу…»[1532]

Конкретно же это выражалось в следующем:

«…по сему из имеющих быть налицо по 24 июля сего года[1533] 40 000 рублей доставить г[ра]фу Ни[колаю] Александровичу] 13 000. Из доходов же вступаемых будущих 1797, 98, 99 и 1800 годов, полагаю оные доходы не менее 50 000 руб[лей] бумажных денег, отпускать во все сии четыре года к г[ра] фу Ни[колаю] Алек[сандровичу] каждогодно по 25 000 для заплаты общего их долгу, и вновь для приобретения имущества…»[1534]

Как мы видим, алчная зубовская семья сумела взвалить на нового родственника своеобразный оброк, равный половине его годовых доходов.

Но это будет через год, а пока полководцу казалось, что открываются отличные перспективы. И действительно, то, как и где была сыграна свадьба, являлось очередной почестью, оказанной императрицей фельдмаршалу. Мы не случайно столь подробно описали брачную церемонию: все подробности говорят, что императрица в узком, почти семейном кругу празднует бракосочетание дочери Суворова. Его ненавистники могли о таком только мечтать, на время им пришлось умолкнуть. Сбывалось то, о чем писал он 6 марта Д. И. Хвостову из Варшавы:

«Теперь, слава Богу, предикания[1535] от клевретов сокращены …» [1536]

Обрадованный письмом П. А. Зубова о венчании Наташи с его братом, Суворов пишет фавориту короткое, но теплое письмо, в котором обещает быть взаимно искренним с могущественным родственником[1537]. Он явно расположен к Зубову.

Но главным занятием полководца в эти весенние и летние месяцы 1795 г. была не переписка с Петербургом, а работа по обучению вверенных ему войск. Уже 17 мая рапортует он государыне о выходе наших войск в лагеря[1538], 5 июня из его генерального дежурства поступает приказ пехоте и артиллерии проводить учения со стрельбой «до обеда по утрам»[1539], 18 июня он пишет о постоянных учениях войск в письме де Рибасу[1540]. 27 июля фельдмаршал лично присутствует на учении полков под командой генерал-майора Ф. Ф. Буксгевдена под Варшавой, и как сказано в приказе, отданном Ф. Ф. Буксгевденом:

«…быв доволен произведенною сего числа сею частию войск эволюциею с верностию, живностию и ревностию изъявленною, в сем случае как начальниками, так и подкомандующими, препоручил мне изъявить всем господам полковым и батальонным начальникам, всем штаб и обер-офицерам и нижним чинам свою благодарность как за исправность, так и за усердие, каждым в сем случае изъявленные…»[1541]

А 1 августа наш герой известил фаворита, что покинул Варшаву для объезда лагерей, в которых стоят войска[1542].

Есть серьезные основания предполагать, что именно в эти летние месяцы 1795 г. во время лагерных учений разрабатывалось знаменитое наставление войскам, получившее в 1806 г. название «Наука побеждать», когда ее издал в Санкт-Петербурге М. И. Антоновский.

Как человек творческий, как военачальник, всегда стремившийся путем обучения в мирное время приготовить войска к победам на поле брани, Суворов прошел долгий путь накопления боевого опыта в сражениях и его закрепления в тактических наставлениях своим войскам. Впервые это было в апреле 1774 г. в инструкции полкам резервного корпуса, мы писали об этом. Второй раз это же было закреплено в приказе войскам Кубанского корпуса от 16 мая 1778 г.[1543] В третий раз на опыте неудачного сражения со шведами 19 апреля 1790 г. при Пардакоски Суворов дает анализ применения атаки колоннами в письме П. И. Турчанинову от 10 мая 1791 г. [1544] В четвертый раз это было летом 1794 г. в Польше, где перед нами уже большое, развернутое наставление по обучению войск, известное из приказа от 22 августа П. С. Потемкина[1545], который называет это наставление «Правила на всякое приготовление и на случай сражения от его сиятельства господина главнокомандующего предписаны; должно оные затвердить всем господам штаб и обер-офицерам и внушить нижним чинам и рядовым, чтоб каждый знал твердо ему предписанное»[1546]. Это наставление и есть прямое преддверие «Науки побеждать». Чтобы удостовериться в этом, сравним отдельные места из наставления и второй части «Науки побеждать» – «Словесного поучения солдатам».

5[1547]

6[1548]

7[1549]

8[1550]

9[1551]

10[1552]

1[1553]

2[1554]

3[1555]

4[1556]

5[1557]

6[1558]

7[1559]

8[1560]

9[1561]

10[1562]

11[1563]

12[1564]

1[1565]

2[1566]

Таковы основные точки смыслового и текстуального соприкосновения этих двух суворовских документов.

Судя по всему, на основании наставления, известного нам из приказа от 22 августа 1794 г., начали обучать войска в 1795 г. Об этом говорит приказ от 19 февраля 1795 г. по Елизаветградскому конно-егерскому полку полковника Я. И. Вульфа:

«Обучать нижних чинов военной экзерциции и всемерно стараться самим и посредством господ обер-офицеров довести до совершенства познания оной, равно и всех эволюций, до воинских действий касающихся и данных от его сиятельства высокоповелительного господина генерал-фельдмаршала <…> графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского в прошлом 1794 году»[1567].

Сюда же можно отнести уже упоминавшийся приказ генерального дежурства от 5 июня 1795 г.[1568] О работе над «Наукой побеждать» говорит и приказ о подготовке к учению в лагере первой части войск Буксгевдена в Вилланове, написанный в конце июля 1795 г. и имеющийся в инструкции от 22 августа 1794 г. Приказано было иметь по 25 холостых патронов мушкетерам и по 35 егерям, а также пушечные заряды, особенно для полковой артиллерии[1569]. Учение было двусторонним и проходило в присутствии Суворова, полководец остался очень доволен результатами[1570]. Наконец, совпадают по смыслу с «Наукой побеждать» и парольные приказы по Елизаветградскому конно-егерскому полку от 17, 18, 20 и 29 мая, 11, 13, 22, 23, 25 и 28 июня 1795 г. [1571]

Все вышеприведенные документальные свидетельства позволяют предположить, что уже в 1795 г. учения в подчиненных Суворову войсках в Польше могли вестись на основе либо инструкции от 22 августа 1794 г., либо уже перерабатывавшегося в «Науку побеждать» ее текста. Упоминание же о французах, воюющих колоннами, и необходимости воевать колоннами против них[1572] вовсе не обязательно должно было появиться одновременно со всем текстом «Науки побеждать», тем самым относя ее написание к лету 1796 г., когда распространились слухи, что полководец и Екатеринославская дивизия будут отправлены на Рейн против войск Директории, на помощь австрийцам.

Во-первых, из писем нашего героя хорошо известно, что в 1792–1795 гг. он уже весьма внимательно следил за ходом войны коалиции европейских монархий против Франции и страстно желал отправиться на эту войну хотя бы волонтером. В результате этого наблюдения и анализа французской тактики Суворов вполне мог уже в этот период, то есть до 1796 г., сделать вывод о необходимости применения колонн против французов.

Во-вторых, при анализе фрагмента «Разговора с солдатами их языком» необходимо обратить внимание на структуру текста второго абзаца «Баталия полевая»:

«Баталия в поле: линиею против регулярных, кареями против бусурман, колонн нет. Может случитца и против турок, что пятисотенному карею надлежать будет прорвать 5-ти или 7-ми тысячную толпу с помощью фланговых кареев; на тот случай бросится он[1573] в колонну; но в том до сего нужды не бывало. Есть безбожные, ветренные, сумасбродные французишки. Они воюют на немцев и иных колоннами. Есть ли бы нам случилось против их, то надобно нам их бить колоннами ж…»[1574]

В тексте есть странное структурное противоречие: первая и вторая фразы, описывая тактические построения против регулярного противника и турок, рекомендуют построение либо в линию против первых, либо каре против вторых. В первом случае кратко и выразительно сказано: «Колонн нет»[1575]. Во втором при известных обстоятельствах рекомендованы колонны на флангах, но тут же серьезная оговорка: «Но в том до сего нужды не бывало» [1576]. И вдруг он пишет о французах, воюющих колоннами, и предлагает применить против них же колонны. Но ведь французская армия тоже регулярная, а выше было сказано, что против таких – линией. Создается впечатление, что последние три фразы – более поздняя вставка, возможно, относящаяся к 1796 г.

Наконец, есть приказ генерал-поручика Г. С. Волконского от 23 октября 1796 г. о необходимости «поновительно» обучать войска по требованию дежурного генерала суворовского штаба Н. Д. Арсеньева от 14 октября этого же года на основании приказа № 782 от 11 марта «с приложением правил вахт-парада»[1577]. Речь идет о «Науке побеждать». То есть обучение началось весной 1796 г., когда разговоров о походе на Рейн еще не было. Следовательно, этот знаменитый документ тогда уже существовал, а значит, написан был ранее, то есть, вполне возможно, летом либо осенью 1795 г. как итог прошедших лагерных учений, позволивших окончательно отредактировать текст инструкции от 22 августа 1794 г. Таково, во всяком случае, наше мнение о времени написания «Науки побеждать» и ее редактирования автором.

Значение же этого сочинения Суворова для тактического обучения русских войск и их нравственного воспитания неоценимо и не подверглось девальвации по сей день.

Между тем императрица не оставляла его своими щедротами: 18 августа 1795 г. последовал ее указ о награждении полководца за взятие Праги, сдачу Варшавы и скорейшее завершение войны:

«…всемилостивейше пожаловали мы ему в вечное и потомственное владение из поступивших в казну нашу в Литовской губернии из економии Бржестской, бывшей в числе королевских столовых имений, ключ Кобринский с прочими ключами, фольварками и селениями, в коих по представленной нам ведомости показано шесть тысяч девятьсот двадцать две души мужеского пола, с принадлежащими к ним землями, угодиями и всею хозяйственною в оных наличностию, повелевая Сенату нашему, предписав, куда следует, об отдаче всего того ему, графу Суворову-Рымникскому, заготовить к подписанию нашему жалованную нашу грамоту…»[1578]

Итак, Суворов стал очень богат. Но обратите внимание, из какого источника почерпнуто это пожалование: королевские имения, поступившие в императорскую казну. Это означает, что земли, приносившие доход польской королевской семье, перешли в собственность российской императрицы, а между тем король Польши Станислав-Август еще не отказался от трона, хотя и не по своей воле находился в Гродно. Столь свободное распоряжение королевскими поместьями может означать только одно: судьба польского государства и его короны уже решена. И действительно: 13 октября 1795 г. Пруссия, Австрийская империя и Россия подписали договор о третьем и последнем разделе Речи Посполитой. Казалось, что самое имя Польши похоронено вместе с павшими защитниками Праги.

Из писем полководца видно, что он, воюя с повстанцами, вовсе не думал, что это приведет к уничтожению польской независимости. Во всяком случае, до нас не дошло никакой оценки совершенного им в октябре 1795 г.

Зато сохранился словесный портрет Суворова, рисующий нам человека и полководца, находящегося в зените славы. Его оставил нам французский эмигрант, более 30 лет прослуживший в русской армии, граф де Ланжерон. В русской армии он служил с мая 1790 г., за отличие в боях со шведами был удостоен ордена Св. Георгия 4-го класса. Осенью того же года Ланжерон был уже на Дунае и отличился при штурме Измаила, с 30 июля 1795 г. служил в Малороссийском гренадерском полку. Таким образом, граф знал Суворова лично и наблюдал его вблизи. Этим его свидетельство нам интересно, тем более это оценка француза, человека образованного и не склонного славословить русскому полководцу. Записи были сделаны в 1797 г.:

«Суворов – среднего роста, сгорбленный, покрытый морщинами и худощавый; его костюм и образ жизни в одинаковой степени цыничны[1579]. Благодаря труду, неутомимости и привычке, он приобрел себе необыкновенную выносливость. Суворов обедает в 7 часов утра, затем спит, ест еще в 5 часов [1580], снова спит и большую часть ночи проводит на ногах. Кусок черного хлеба, какая-нибудь сушеная рыба, подаваемая на деревянных блюдах, разставленных на земле, на скатерти, вокруг которой гости распологаются лежа на траве, – вот кушанья, которыми Суворов угощал под Измаилом офицеров, удостаиваемых чести обедать с ним[1581]. С тех пор как его произвели в фельдмаршалы, он предлагает стол и стулья, но не заказывает лучших блюд. Величайшая честь, которую Суворов может оказать своим гостям, состоит в посылке им тарелки каши (гречневой), которую ставят перед ним и которую он берет и разминает пальцами. Его лакеем часто бывает вестовой казак, который иногда служит ему и поваром и конюхом»[1582].

Как видим, бытовая непритязательность героя, вышедшая из стремления усвоить привычки солдат, чтобы глубже постигнуть их дух и мысли, стала теперь неотъемлемой частью образа жизни полководца. Конечно, она поражала, до известной степени шокируя воспитанного в духе дворянства французского офицера. Посмотрим, как наблюдатель описывает характер русского гения:

«Фельдмаршал Суворов один из самых необыкновенных людей своего века. Он родился с геройскими качествами, необыкновенным умом и с ловкостью, превосходящей, быть может, и его способности и ум. Суворов обладает самыми обширными познаниями, энергическим, никогда не изменяющим себе характером и чрезмерным честолюбием[1583]. Это великий полководец и великий политик, несмотря на сумасбродства, которые он себе позволяет»[1584].

«И подчас репутация оригинала, которую он ловко сумел приобрести себе, служила ему для того, чтобы давать безнаказанно и кстати колкие ответы или искусные уроки»[1585].

Да, Ланжерон – зоркий и тонкий наблюдатель, он неплохо понял те преимущества, которые давало Суворову его «чудачество», но даже он не смог представить себе, до какой степени эта поведенческая маска срослась теперь с подлинным поведенческим «лицом» полководца. Очень верное замечание сделал автор о смелости нашего героя:

«Под Измаилом и Прагой Суворов ни разу не подвергал себя опасности ружейных выстрелов, потому что и не должен был этого делать: но зато в других случаях он совершил подвиги неслыханной неустрашимости»[1586].

И действительно, полководец не должен бездумно, как Карл XII, подвергать свою жизнь опасности из одного лишь молодечества. Наконец, очень важны размышления Ланжерона о военном искусстве Суворова:

«Суворов знал в совершенстве дух своего народа и в особенности как надо действовать с турками, почему и сделался идеалом солдат, благодаря смелости всех своих предприятий, которые всегда увенчивались успехом. Никогда не считать число неприятелей, идти смело вперед, смело атаковать, преследовать с ожесточением – вот основные правила Суворова. Военное искусство, наука передвижений, дар соображений планов военных действий кажутся чужды ему. Впрочем, он никогда не имел нужды в них, так как с тех пор, что он является главным начальником, ему приходится сражаться лишь с турками и поляками, которые в то время не имели ни хорошо дисциплинированных армий, ни опытных генералов. Но с другим неприятелем употребил ли бы он иной прием? Сторонники его утверждают, что да, противники же говорят – нет. Ум Суворова представляется мне настолько необыкновенным, что я считаю его способным на все[1587]. Впрочем, Суворов, судя по его характеру, имей он в начале кампании успех, уничтожил бы своих врагов, которым он не дает времени вздохнуть[1588]; но с другой стороны, можно также опасаться, чтобы он не совершил какой-либо пагубной неосторожности»[1589].

Как всякий образованный офицер своего века, Ланжерон во время написания этих заметок продолжал считать «науку передвижений, дар соображения планов военных действий» некой самоценной данностью, которая автоматически приводит к победе, если «играть» по предлагаемым этой военной «наукой» правилам. Увы, он и многие другие в то время все еще не могли понять, что побеждает тот, кто творчески нарушает эти правила. Загипнотизированные как стратегией, так и тактикой Фридриха II, они считали, что автоматического следования ей достаточно для успеха. В этом же была беда и Павла I. Они изучали опыт Семилетней войны и не видели, что прусский король побеждал тогда, когда «играл» не по правилам австрийцев или французов, а по своим, отличным от его врагов. Особенно же они не хотели серьезно взглянуть на русский опыт в эту войну. Будь эти люди внимательнее, они заметили бы, что все неудачи русских происходили, когда они действовали по «общим» правилам, а победа приходила, когда Салтыков или Румянцев от этих правил отступали, проявляя самостоятельность в суждениях и действиях. Если бы Ланжерон был тогда вдумчивее, он бы заметил, что и Румянцев, и Суворов, и Потемкин очень уважали «науку передвижений и соображение планов», но привносили в нее свое: у Суворова это ускоренный ритм движения, опрокидывающий «научное» исчисление передвижений. У Румянцева и Суворова «соображение планов» опирается на новый гибкий боевой порядок, возродивший тактику римских легионов. Вспомните, как Потемкин каждый раз, когда кампания достигала кризиса, давал «полную мочь» Суворову, то есть вводил полководца в дело как быстродействующее и достигающее цели средство достижения победы.

Однако наш французский наблюдатель был не лишен способности учиться и делать выводы. Почти через тридцать лет граф снова перечел свои записки. Но теперь смотрел он на это новыми глазами, глазами военного, прошедшего школу выучки на дорогах войн с Наполеоном. И в 1826 г., на склоне лет маститый генерал и андреевский кавалер приписал к вышеприведенным словам:

«Суворов не совершил ни одной [ошибки] ни в Италии, ни в Швейцарии, где показал, что он может с таким же успехом сражаться и против французов, с каким сражался против турок»[1590].

Глава девятнадцатая

Тщетные надежды и неожиданный закат

С кончиной Речи Посполитой пришел конец и командованию Суворовым русскими войсками там. Ссыльные поляки покидали Варшаву и берега Вислы, а его ждал Петербург и императрица. Ждала дочь и ее семья, ждали придворные недруги и светская публика. Команду над войсками передал полководец своему старому боевому соратнику генерал-аншефу Дерфельдену, который отводил их под начало графа Румянцева-Задунайского, а сам Суворов перечитал еще раз рескрипт государыни:

«Граф Александр Васильевич. По случаю отправления вашего из Варшавы в столицу нашу всеми лостивейшее жалуем вам на путевые расходы из сумм, состоящих в ведомстве вашем, десять тысяч рублей. Пребывая вам всегда благосклонны Екатерина»[1591].

Ну что ж, значит, пора в путь, здесь все кончено. Он положил перед собой лист почтовой бумаги, обмакнул перо в чернила и стал писать зятю:

«Отъезд мой в С[анкт]-Петербург я предполагал до учинения всех надлежащих распоряжениев, что продлиться могло бы до декабря <…> но как вчера Вилем Христофорович[1592] получил повеление от графа Петра Александровича[1593] в разсуждении вывода войск, в котором явствует разделение всех полков начальства моего в команду его и князя Николая Васильевича[1594], и я остался без команды <…> выеду 17 числа сего ноября…»[1595]

Между строк этого вежливого письма можно прочесть некоторое внутреннее напряжение: приверженный порядку, он рассчитывал самостоятельно руководить выводом войск из Польши, а тут их просто изъяли у него и разделили между собой Румянцев и Репнин. И он, Суворов, в одночасье остался без своих победоносных войск, их чуть не «растащили» между собой «старшие» против него полководцы. А ведь он же фельдмаршал, гоже ли так с ним поступать? Десять тысяч рублей на дорогу – это, конечно же, приятно, но войска-то «прибрали» уж как-то слишком быстро. И что же ждет тогда его дальше? Его, фельдмаршала без армии. Поэтому в письме после вежливого прощания появляется своеобразный постскриптум:

«В Финляндии был я за куликами, потом в Херсоне пугалом Турков. В сем интервале Россия пострадала. Чтоб не случилось того между Персии и Туреции. Тамерланов же поход мне не важен, хоть до Пекина»[1596].

Даже теперь, на вершине карьеры и славы, малейший намек на неуважение или смещение на вторые роли пробуждает в сердце его острую обиду и горькие воспоминания. Фельдмаршальский мундир и повелительный жезл не заставили забыть годы опалы и отстранения от любимого дела. Нервозность сразу же дает о себе знать, и успокоение может принести только одно – новая военная страда во славу России. Где? Не так уж и важно. Иранский Ага-Мохаммед-хан в сентябре разгромил Картли-Кахетинское царство, разорил Тбилиси. Что ж, Суворов готов идти на Персию. Кажется, турки грозят войной? Отлично! Да хоть на другой конец света, в Китай, лишь бы не прекращать заниматься делом, быть бодрым и деятельным в походе и в сражении.

Ему есть для чего и для кого жить: и сорока дней не прошло, как он в письме императрице впервые упомянул сына Аркадия [1597]. Мальчику тогда было 11 лет, Суворов наконец-то признал его, стал заботиться о маленьком наследнике своего громкого имени. И раз так, надо спешить в Петербург, там разрешение тревог и исполнение надежд.

Покинув Варшаву 17 ноября, полководец прибыл в Стрельну 2 декабря 1795 г. Пока он ехал в столицу, с 8 ноября для него в Таврическом дворце начали готовить апартаменты, доставлять столовые припасы и даже отправили целый штат прислуги. Императрица умела делать красивые жесты: фельдмаршалу отводили «квартиру» в резиденции его прежнего принципала, там, где пять лет назад праздновали победы над турками и взятие Измаила. Тогда на этом празднестве не было только одного человека, имевшего на это полное право, – самого Суворова. Теперь же он будет здесь жить! В доме Потемкина, а теперь и в «доме» самой государыни. Это была очередная и, право, весьма приятная почесть.

Прибыв в Стрельну в забрызганной грязью дорожной кибитке, герой наш тотчас отправил адъютанта А. А. Столыпина в Петербург к своему зятю. Прибыть в дом Н. А. Зубова удалось только ночью, все уже спали. Пришлось будить графа, переполох был большой, но приказ фельдмаршала узнать, что, как, где, должен был быть выполнен неукоснительно. Зато уже рано утром следующего дня в Стрельну была отправлена парадная придворная карета, запряженная восьмеркой лошадей, и эскорт шталмейстерской части придворных конюшен. Туда же поспешил и Зубов. Когда он прибыл, Суворов уже встречал его в фельдмаршальском мундире при всех регалиях. Тотчас сели они в карету с сопровождавшими полководца генералами Арсеньевым и Исленьевым, его сподвижниками в польском походе. Стоял сильный мороз, но полководец ехал в одном мундире с непокрытой головой. Сопровождавшим поневоле пришлось поступить так же, как и старший в чине. Когда экипаж достиг Зимнего дворца, все они изрядно окоченели, но покоритель Варшавы был по-прежнему бодр и свеж.

Однако прежде чем предстать перед императрицей, полководец посетил апартаменты князя П. А. Зубова. Фаворит принял Суворова «запросто» – в шлафроке[1598], сел в кресло и положил ноги на табурет, нимало не стесняясь, что перед ним увенчанный славой фельдмаршал, кстати, своей победой доставивший ему, 27-летнему сибариту, ни разу не нюхавшему пороху, придворному куртизану, княжеский титул. Наглость баловня Фортуны была оскорбительна, и Суворов, быстро откланявшись, отправился в личные покои императрицы, где ему была дана аудиенция в неофициальной обстановке: интимность такого приема была еще одним знаком почтения со стороны Екатерины II. Однако же чванство Зубова от этого никуда не делось, неприятный осадок остался, но через несколько дней Суворов сумел поквитаться с фаворитом. Когда тот приехал с визитом в Таврический дворец, фельдмаршал принял его. в одном исподнем. Князю пришлось сделать хорошую мину при плохой игре и быстро ретироваться.

Во дворце полководец чувствовал себя не в своей тарелке, хотя, зная его вкусы, приказали зеркала занавесить, в большой гранитной вазе держать холодную невскую воду для ежедневных обливаний, а постель устроить из сухого сена, покрытого простыней, хотя все это не могло превратить дворец в походную палатку. Но главное было, конечно, не в этом, а в бесконечной веренице сановных карет, с утра заполнявших обширный двор Таврического дворца.

Бесчисленные вельможные визитеры вызывали у фельдмаршала сначала досаду, а потом и раздражение, ибо в общении с этими персонами он не видел ни смысла, ни удовольствия. Ему было просто неприятно тратить время на этих чуждых ему людей, да и скучно. Лишь изредка появлялся среди них приятный ему человек, как, например, Г. Р. Державин. Поэт искренне восхищался нашим героем, а тот высоко ценил державинскую поэзию. Взаимность чувств отразилась в стихах, напечатанных в февральском выпуске «Музы», популярного тогда литературного журнала[1599].

В декабре все занятия в столице для полководца сводились к посещениям Зимнего дворца, что его раздражало, ибо придворное общество он не любил и не стеснялся высмеивать. А посему с радостью принял повеление проинспектировать строительство укреплений в Финляндии на шведской границе. В две недели он обернулся и к Рождеству снова был в столице. Но пребывание в праздности было тягостно, а назначения он пока что все не получал. Императрица продолжала вести энергичную и сложную внешнюю политику. Она нуждалась в надежных полководцах, чтобы осуществить смелые замыслы. Партия фаворита прекрасно была об этом осведомлена и вела сложную игру, чтобы протолкнуть на самый многообещающий пост своего ставленника. И таковым являлся вовсе не Суворов. Младший брат князя Платона, молодой красавец, гораздо более миловидный и эффектный, не обделенный дерзостью и определенными военными способностями граф Валериан пользовался благосклонностью Екатерины II, чины и награды проливались на него благодатным дождем. Все шло на пользу ему, даже потеря ноги в одном из авангардных дел с поляками в кампанию 1794 г. В глазах света, двора и императрицы он тоже был героем и, главное, своим по духу и вкусам – в отличие от Суворова. Репнин, Салтыков и, конечно же, сам фаворит делали ставку на Валериана, с его помощью надеялись они оттеснить неуживчивого и колкого на язык, державшегося независимо чудного старика. Сильно постаревшей государыне молодой красавец нравился больше, чем седой, морщинистый, эксцентричный фельдмаршал, от которого всегда можно было ожидать нарушения этикета и язвительного замечания, колеблющего любой устоявшийся придворный авторитет. Для окончательного успеха графа Валериана в глазах Екатерины II ему не хватало громкой победы во главе одной из русских армий над каким-нибудь серьезным, но, по сути, не столь уж и опасным врагом России.

Ранней весной 1796 г. в Зимнем дворце обсуждались два военно-стратегических проекта. Первый был нацелен против республиканской Франции и Османской империи. Первая коалиция европейских монархов против Республики разваливалась на глазах: в 1795 г. дезертировала сначала Пруссия, заключив мир и тайный союз с Парижем, а вскоре так же поступила Испания, несмотря на то что на ее троне в Мадриде сидели такие же Бурбоны, как и гильотинированный Людовик XVI. Австрийская империя и Англия оставались в гордом одиночестве, понимая, что от мелких государств Германии и Италии помощь невелика. В этой ситуации Лондон и Вена усиленно «ухаживали» за русской государыней, прозрачно намекая, что хотели бы видеть на Рейне русские знамена и, вполне возможно, под водительством прославленного Суворова. Одновременно с этим русские дипломаты очень опасались, что Франция может подстрекнуть Турцию на новую войну с Россией и этим отвлечь русские полки от похода на Рейн на помощь австрийской императорской армии.

Другой проект войны был связан с только что произошедшей в 1795 г. агрессией Ага-Мохаммед-хана персидского против Восточной Грузии, им разоренной. Этот варварский набег давал прекрасную возможность под флагом защиты единоверных грузин, страждущих под варварским персидским игом, осуществить давний замысел покойного Потемкина, но теперь уже в гораздо большем объеме. Не только получить якорную стоянку на южном берегу Каспия, но и присоединить восточную часть Закавказья, а может быть, и весь персидский берег Каспийского моря, наладив оттуда торговлю с Индией.

Поистине в свои последние месяцы жизни Екатерина II пыталась идти по стопам Петра Великого. Этот поход, по всем прогнозам, сулил быструю и решительную победу. Именно сюда и нацеливали при дворе послать В. А. Зубова, чтобы мог он стяжать легкие, но пышные лавры. Суворова же князь Платон и его присные убедительно, мягко и ловко склоняли принять войска на Украине и быть готовым идти на французов либо на турок. Поход этот выставлялся перед ним как дело более значимое, чем гоняться за персами в полуварварских землях. Фельдмаршалу и самому война на этом направлении представлялась концептуально более значимой, а значит, и победа в ней была бы более величественна. В себе он не сомневался, в войска свои, а это были те самые полки, что он приводил к победам при Рымнике и под Прагой, он верил, идеей такого похода увлекся и дал согласие.

Суворов покинул столицу 6 марта 1796 г., Зубовы и их сторонники тихо ликовали: фельдмаршал убрался с глаз императрицы и более не оттенял их ничтожество, появляясь при дворе. А кроме того, кто же это сказал ему, что война с французами или турками обязательно состоится? Намереваться и действовать – это далеко не одно и то же. А вот деньги, снаряжения и войска для похода на персов уже двинуты в путь, и это дело состоится наверняка! Ничего не подозревавший Суворов по весенней распутице, бежавшей впереди него, спешил на Украину[1600].

Именно в эти дни, когда из-за чудовищной грязи карета с полководцем чуть не сорвалась в пропасть, появился приказ для войск от 11 марта за № 782 «с приложением правил вахт-парада»[1601], отмеченный князем С. Г. Волконским. Суворов еще только ехал к войскам, а приказ об обучении, отданный им при начале путешествия, обогнал его и уже прибыл на Украину, чтобы там начинали учить полки по-суворовски. Фельдмаршал серьезно готовился к обещанному ему походу. 19 марта он прибыл в Таршан под Киевом, в поместье графа Румянцева-Задунайского, где последний раз встретился с маститым полководцем, к которому всегда испытывал искреннее уважение, хотя ранее и побаивался как строгого и взыскательного начальника. У самых ворот усадьбы Суворов вышел из дорожного экипажа в парадном мундире, со шляпой на сгибе руки, пешком отправился к резиденции полководца, подчеркивая тем, что он хоть и стал фельдмаршалом, но навсегда останется младшим перед «Нестором войск российских». Пройдет несколько дней, и граф Рымникский прибудет в свою штаб-квартиру в Тульчине и окунется в трясину дрязг и проблем, которые поджидали его на Украине.

Первое, что поразило, опечалило и заставило немедленно действовать, была высокая смертность в войсках вверенной Суворову Екатеринославской армии. 15 апреля письмо зятю начинает он сразу же с этого:

«Я в горести о умерших, увидите из приложениев, какое в здешних полках происходило, все возможности приняты о пресечении того…»[1602]

В приказе, изданном тогда же, прямо указано на виновников этого несчастья:

«…начальники не имели попечения о солдатском здоровьи, ибо правила, данные на то, выполняемы не были, ротные командиры заболевшего тотчас отсылали в лазарет, при ротах не пользовали, в лазаретах же не наблюдено содержание по сортам болезней и порознь, а все вместе. В следствие чего предписываю строго изыскать сие нерадение и виновным полковым или баталионным начальникам учинить публичный выговор; ротным же командирам, как и эскадронным, отказать от комнаты впредь до исправления…»[1603]

Но гораздо горше, чем леность воинских начальников, была ему подлость того, кого считал Суворов своим близким другом:

«Сердце мое окровавлено больше о Осипе Михайловиче [1604] нежели о торговой бабе Киселеве[1605]. В С[анкт]-П[етер]б[ур]ге первой, видя мой оборот сюда, утая зло, счел по заднему иностранным, но по настоящему течению послал тотчас 1000 червонцев, чтоб воскресить больных по лазарету и меня омрачить…»[1606]

История эта обычная для того времени: приняв командование войсками, Суворов обнаружил большую смертность среди солдат. Особенно велика была она в Одессе, строительством которой руководил де Рибас, одновременно командуя гребным флотом. Здесь от плохого питания, антисанитарии, отсутствия питьевой воды и бань, изнурительных работ и недостатка в обмундировании умирало в год до одной четверти штатного состава войск. Само по себе это было на совести Ф. И. Киселева и де Рибаса как начальника его. Однако же де Рибас, по обычаю того времени, состоял еще и поставщиком продовольствия в собственные же войска в компании с группой темных дельцов. Оборотистый адмирал сильно наживался на этом. Кроме того, утаивая истинные размеры смертности в войсках, он получал суммы на их содержание в полном объеме и разницу клал себе в карман – попросту воровал казенные средства. Находясь по делам в столице и узнав, что Суворов едет командовать в Новороссию, а значит, по обычаю своему, быстро начнет наводить порядок и вскроет его плутни, де Рибас поступил вполне в духе эпохи. Он отослал в Одессу 1000 червонцев госпитальным чиновникам, чтобы они пока что умерших показывали по-прежнему живыми, а как только фельдмаршал вступит в командование, «позволить» солдатикам наконец-то умереть. Вина таким образом падала на нашего генерала и омрачала его репутацию. Однако Суворов быстро разобрался, в чем тут дело, выгнал мелких воров, но тронуть де Рибаса, бывшего в большой протекции у П. А. Зубова, не смог. Теперь полководцу лишь оставалось изливать наболевшее в письмах Д. И. Хвостову. Отношения же и переписка с де Рибасом были прекращены.

Другая проблема – это огромная задолженность казны подрядчикам, снабжавшим войска в Польше провиантом. Он вынужден был просить фаворита:

«…о ассигновании означенной суммы и о доставлении сюда не оставить вашим ходатайством, поелику полки и подрядчики, не получая оной, совершенную терплют крайность…»[1607]

Сумма долга составляла, по документам Главной провиантской комиссии, 1 573 695 рублей, 16 И копеек [1608]. Князь Платон не спешил с ответом, и полководцу приходилось его снова и снова просить о выполнении служебного долга.

Третьей проблемой являлся сам фаворит. Зубов, будучи наместником Новороссии, начальствовал и над Суворовым. Способ же ведения дел, принятый Платоном Александровичем, стал раскрывать фельдмаршалу глаза на истинное лицо благоприобретенного родственника. Вот что пишет фельдмаршал Хвостову о нем 16о апреля 1796 г. из Тульчина:

«Граф Пл[атон] Александрович] в последнее свидание[1609] [говорил]: оба флота в моей команде: гребной – гнилой, парусный – хуторный[1610]. Я – первому подобный. Отзыву письменного нет, будет ли? Властолюбив, факционный. не патриот…»[1611]

Характеристика четкая, взгляд ясный, а подчиняться надо!

Через три дня после отправления письма Хвостову наш герой узнал о пожаловании фавориту княжеского титула Францем II. Это вызвало тут же ядовитое послание к «племяннику» в Петербург:

«После моего выезда и вашего письма чрез 24 дни нет ни слова о моей команде над Черноморскими флотами и, в прибавок к прежнему, слышу, что в парусном назначают ломку кораблей полдюжины, не меньших, и в том числе, якобы, 90-пушеч[ных], из новых. Война с турками только подозрительна[1612]<…> Платон Александрович – князь по вступлении моем в Варшаву. Это мне предопределяемое, и ведомо, кознью осеклось ему. Г[раф] Н[иколай] Алек[сандрови]ч родственник [1613], а я им свойственник, но ниже мало о том помышляю, а знаю, что быть им у сильного не иное что, как быть покорну, к его услугам, без взаимного удовлетворения…»[1614]

Старый воин все понял и сделал правильный вывод, но лишь после того, как осознал, что его обманывают. И самое тяжелое в этой ситуации – очень трудно повернуть назад, ибо в цепких руках Зубовых оставил он слишком ценный залог послушания – свою любимую дочь. Да, на паркете Зимнего дворца великосветские интриганы оказались снова искуснее его.

В тот же день вынужден фельдмаршал писать фавориту поздравительное письмо по случаю пожалования титула князя Священной Римской империи германской нации. В нем он выражает свое неудовольствие весьма косвенно и только по адресу Франца II:

«До меня ж Император скуп; я ему больше утвердил и подарил, нежели подобная титла с собою приносит…»[1615]

Смирив гордость, 5 мая обращается он к П. А. Зубову с почтительным вопросом: будет ли наконец обещанное назначение о верховном командовании черноморскими флотами?[1616] Однако в благополучный исход ожиданий он уже не верит и в тот же день в очередном письме Хвостову дает волю накипевшему раздражению против Зубовых:

«Турки без Магмут хана[1617] пуще заснут[1618] и тут жаль, что мы особливо не по Дунай, живой рубеж. Театр на Востоке; герой граф Валериан за Дербент, покорит и укрепит Каспийское море, прострит свои мышцы до Аракса[1619], далее завоеваниев Петра Великого, и ограничит Грузию.

Тогда ему ф[ельдмаршал] мал. Пла[тон] А[лександрови]ч – князь: взял мой наем, вы на это холодно взираете. Титлы мне не для меня, но для публики потребны. Хорошо, если поправить. Впрочем, фортуна улетела с ее лбиными волосами и кажет голой затылок…»[1620]

В этих строках Суворов являет нам очень верный взгляд на результаты развернувшихся событий. Но поделать с этим ничего не может, а свое неудовольствие демонстрирует, перестав носить пожалованный австрийским императором портрет и:

«Також не украшаюсь прусскими орлами [1621], по множеству их у иных»[1622].

Но и мысли о возможной войне с турками все-таки не оставляют его, как и о плачевной судьбе обоих Черноморских флотов под управлением бездарного фаворита:

«…кои в своем правлении и сгноил, и людей выморил над ими отнесенной мне команде. После в начертании ни слова не имею, а при войне будет поздно. Свойства я не знаю.

Вы не унижайтесь»[1623].

Обида за обман и опасения за гибель флота мучают его, и он отрекается от «свойства» с Зубовыми.

Новую вспышку раздражения он изливает через два с половиной месяца в письме от 14 июля все тому же Хвостову. Вызвана она несоразмерными успеху наградами Валериану Зубову за взятие Дербента:

«Влажнее[1624] прежнего, и как стиль диктованный[1625], пишет ко мне Г[раф] Н[иколай] Александрович]. Приложенный его план дербентский с награждениями, яко за Стамбул…»[1626]

И действительно, провинциальный Дербент, как бы ни было выгодно стратегически его положение, вряд ли «стоил» ордена Св. Георгия 2-го класса и бриллиантовых знаков ордена Св. апостола Андрея Первозванного. Награда явно венчала не заслугу, а слепое счастье Фортуны. Несправедливость фаворитизма, низость искательства у сильных мира сего возмущали и вызывали горестные строки:

«Известно, что я в Камчатку и Японь готов, ежели на то Высочайшая воля, а не клевретская, но различие сих противостояниев никто мне в С[анкт]-П[етер]б[ург]е, ниже что верно по модной диалектике, не объяснил, и Вы ко мне в течение многого времени ничего о том не писали. <…>

Оси[пу] М[ихайлови]чу пособи Бог, я от моего управления не отстану, и без того здешних ни флотов, ни крепостей я видеть не буду. Скоро оставлю мир, а ежели поживу и дело будет, мне они не надобны, пусть ими берет Стамбул К[нязь] Пл[ато]н из своего кабинета…»[1627]

Выход этому тяжкому состоянию души он, по своему обыкновению, искал лишь в одном, о чем и писал государыне 12 августа в конце обширного отчета о состоянии дел в подвластных ему войсках:

«Карманиольцы [1628] по знатным их успехам могут простирать свой шаг и на Вислу. Союзной Король Прусский, примирившийся с ними против трактата 1792-го года, для своих выгод им туда, особливо чрез Саксонию, может быть, препятствовать не будет.

Всемилостивейшая Государыня! Я готов с победоносными войсками Вашего Императорского Величества их предварить; турки еще частию спят и прежде полного лета нечего от них ожидать[1629]»[1630].

Мысль о необходимости превентивной войны с Францией в последующие дни овладевает его сознанием, и Суворов постоянно обращается к ней, связывая промедление с бездарностью фаворита:

«Ученик (давший себе то звание) К[нязь] П[лато]н не смыслит, лучше бы было дело на меня, в доверенности я не злоупотребителен, не так как сей дитя; хотя ему надлежит быть ближним <…> Пора ему опомнитца не для меня, но для России, в чем бы ему очень пособил г[раф] А. А. Без[бородко], оставя свою застенчивость.

Идет очень худо, медленностью нашей (козел к[нязь] П[латон] с научением не будет лев), пора давно начинать! Уже судят в Москве, по обычаю развратных нравов в больших городах, Россия будет Франциею. Уже король прусской по Варшаве и частию Гнезне хочет быть польским королем, хотя то вовсе ненадежно. Французы не захотят силы в сем короле и лучше дадут ему Саксонию за уступку его польских частей»[1631].

Получив в тот же день, 29 августа, письмо от Хвостова, фельдмаршал живо откликается на него и снова возвращается к этой же теме. Он дает афористичный и очень глубокий анализ сложившейся ситуации, предлагая все то же ее разрешение:

«…Турецкая ваша война, – нет… А принятца за корень, бить французов… От них она родитца. Когда они будут в Польше, тогда они будут тысяч 200300. Варшавою дали хлыст в руки прусскому королю, – у него тысяч 100. Сочтите турков (благодать божия со Швециею). России выходит иметь до полу-миллиона; ныне же, когда французов искать в немецкой земле, надобно на все сии войны только половину сего. Публика меня посылает с 50–60 000 против французов, вы один молчите[1632]…» [1633]

Эти тяжкие, но, по сути, верные размышления на следующий день, 30-го числа, фельдмаршал подытоживает убийственной характеристикой Зубова. Сравнивая его в искусстве «игры», то есть интриги, с де Рибасом и Потемкиным, Суворов пишет:

«…к[нязь] П[лато]н играть не умеет, разве по свойству своему змею за пазуху спрячет…»[1634]

Итак, наш герой всей душой рвался на большую войну сокрушать французов, ум его охватывал всю сложнейшую обстановку в Европе и звал русские знамена упредить победоносную Республику на Рейне, дабы не отражать потом ее легионы на Висле и Немане. Сохранился интереснейший набросок стратегического характера, записанный тогда же его адъютантом и правителем канцелярии И. О. Курисом[1635]. Но все это оставалось на бумаге, а в реальности Суворов мог лишь упражнять войска свои в сквозных атаках[1636] да в изучении вахт-парада[1637], то есть «Науки побеждать». Время сохранило для нас высокую оценку этих летних маневров в «Записках» Ланжерона:

«Фельдмаршал Суворов, знающий в совершенстве дух своего народа и являющийся действительно наиболее соответствующим этому духу генералом, собирает уже с апреля месяца свою армию, разделяет ее на три или четыре лагеря и заставляет ее проделывать действительно военные маневры: ночные переходы, атаки крепостей, ретраншементов, нечаянное нападение на лагери и т. п. Он смотрит на дело как настоящий полководец, упражняет, закаляет людей, приучает их к огню, вселяет в них смелость и самолюбие и делает их непобедимыми. Полки его армии отличаются, даже в России, своею силою и своим воинственным видом.

Правда, что некоторые из маневров Суворова носят на себе отпечаток отличающей его странности и к тому же они являются настоящими сражениями, в которых кто-нибудь всегда лишается жизни. Я не буду односторонним хвалителем таких маневров и не думаю, что для кавалерии было бы необходимо проходить на всем скаку наполовину сомкнутые ряды пехоты[1638], но полагаю, что подобные военные подробности безконечно предпочтительнее во всех отношениях печальных марширований повзводно на плац-параде, большею частию бесполезных, в особенности для пехоты, но составляющих истинную прелесть для большинства офицеров, которых единственное достоинство заключается в уменье хорошо управлять вертениями на одной ноге и которые, может быть, и не выказали бы других достоинств при столкновении с неприятелем»[1639].

Увы, это трезвое суждение было записано как раз в ту печальную пору истории русской армии, когда «умение хорошо управлять вертениями» и «маршировать повзводно на плац-параде» было объявлено альфой и омегой военного дела, а сам полководец оказался в ссылке, в глубине сумрачных новгородских лесов.

Но будет это лишь через полгода, а пока что наступила осень 1796 г. Отношения нашего героя с семьей Зубовых испортились. Видно это из письма к Хвостову от 30 сентября:

«Г[раф] Н[иколай] З[убо]в огорчен, раздражен, осерчал; хотя яко какой повелительный, мне все равно. Долг его ко мне писать, а меня даже и в ответе ему хотя покровительно извинять: тогда ко мне не писал, и я к нему не пишу. Он муж моей дочери. От меня не для родни или свойства: я солдат, не знаю ни племени, ни рода…» [1640]

Ну что ж, зять получил по заслугам: старый фельдмаршал, воспитанный в духе уважения и почитания старших, не мог простить малейшего неуважения к себе. Тему эту он развил через месяц в новом письме ко все тому же почтеннейшему Хвостову:

«Наташа отдана мужу, тако с ним имеет связь; он ко мне не пишет, я к ним не пишу; Божие благословение с ними! Естественно муж имеет связь с братьями, обоюдно для брака муж и я имели связь, но по совершении его она кончилась. Родство и свойство с долгом моим: Бог, государь и отечество»[1641].

Отношение же к фавориту оформилось окончательно в строках того же письма:

«Известно Вам, сколь он [1642] безчестно долгое время мною играл; чтоб того впредь избежать и в настоящем уже важнее, надлежало мне с ним времянительное добродушие разорвать, чтоб никогда сего больше не обновлять, и что дружбы с ним не будет. В виде прозрачности Монархине тверд доказать, дабы изволила ведать, что он был, есть и будет мне неприятель, для предварения его козней…»[1643]

Лишь 27 октября Н. А. Зубов наконец-то собрался написать письмо тестю: он сообщил об успехах брата Валериана, об учебе Аркадия, жившего и учившегося теперь в семье старшей сестры, и сообщил о жене следующее:

«Графиня моя в настоящем положении сл[ава] б[огу] здорова, за половину ее беременность. Ея теперь дома нет…»[1644]

Письмо это, по-видимому, несколько разрядило обстановку. Сама же молодая графиня Зубова весь 1796 год кружилась в хороводе придворной жизни: к императорскому столу в марте приглашали ее 5 раз, в апреле – 6 раз, в мае – 10 раз, танцевала она на придворном балу 10 мая в Таврическом дворце[1645]. Весь июнь и июль проводит она в Царском Селе, появляясь практически каждый день при дворе[1646]. Вернувшись со двором в столицу, она по-прежнему была постоянной участницей придворных церемоний, обедов и торжеств. Так, 22 сентября вместе с супругом участвует в торжествах по случаю тридцать четвертой годовщины коронации государыни[1647]. Как видно, размолвка отца с мужем и всесильным шурином ее не коснулась. Наступил октябрь, и она опять 10 раз была при дворе, последний раз была приглашена за стол Екатерины II 29 октября[1648]. Монархине оставалось прожить 8 дней.

Утром 5 ноября 1796 г. императрицу разбил паралич, отнялись конечности, она утратила речь и лежала без сознания на матрасе в туалетной комнате, где ее обнаружили придворные. Великие деяния и грандиозные замыслы, непомерная гордость и незавершенные начинания – все это на глазах покрывалось мельчайшей сеткой трещин и буквально рассыпалось в прах перед леденящим сердце дуновением смерти. Великая Екатерина в последние часы своей жизни была беспомощной шестидесятисемилетней женщиной, чьи последние капли бытия утекали в опрокинутых клепсидах ее судьбы[1649].

Надменный еще вчера фаворит совершенно растерялся, ему даже не хватало сил рвать на себе волосы, видя, как отлетает последнее дуновение его Фортуны. Придворные сторонились его как зачумленного. Едва сдерживая слезы, отправил он брата Николая в Гатчину известить цесаревича. Вечером Павел Петрович прибыл в Зимний дворец, матушка не приходила в сознание. Что чувствовал он, нелюбимый сын, страстно все эти десятилетия мечтавший о короне, считавший мать похитительницей престола и содрогавшийся от мысли, что она может лишить его власти, никому было знать не дано. Но одно понимал он точно: эта огромная, ни с какой другой на земле не сравнимая самодержавная власть сейчас, с каждым слабеющим вздохом матери, переходит в его руки. Сама, без каких-либо усилий. 6 ноября в 21:45 государыни не стало. На русский престол вступил император Павел I.

Ему шел сорок третий год, не менее двадцати двух лет ждал он этого часа. Ждал и в глубине сердца содрогался от мысли: вдруг час этот никогда не наступит? Он ждал, не уверенный ни в чем и ни в ком, ждал терпеливо, приучившись сносить надменность и заносчивость фаворитов, ждал, страшась, что мать лишит его наследства, что она захочет передать трон его старшему сыну Александру. Он ждал, он уже почти не верил в то, что это может случиться, но вот час неожиданно пробил, он дождался, и он теперь император всероссийский.

Нервный и легко возбудимый, ни в чем не знал он меры – ни в стремлении облагодетельствовать того, кто сумел снискать его расположение, ни в желании наказать того, кто имел несчастье вызвать его раздражение и тем более гнев, а гневался он часто и чаще всего из пустяков, которые почему-то почитал важнейшими проступками. Он так долго ждал возможности царствовать, что малейшее промедление в исполнении своих пусть даже мелких повелений склонен был почитать тяжким преступлением, если вообще не бунтом. Судя по всему, испытывая некоторые сомнения в законности своего происхождения и будучи бессилен против неуважения, выказываемого ему целым рядом матушкиных фаворитов, он и теперь, став самодержцем, был твердо уверен, что многие за его спиною смеются и издеваются над ним. Искал подтверждения своим подозрениям, и если находил тому хоть малейший признак, наказывал мгновенно и сурово. Будучи свято уверен, что при матери его все делалось неправильно и просто плохо, он вступил на престол, обуреваемый жаждой все переделать, поправить и переиначить – и немедленно. При этом искренне считал, что если сейчас этого не сделать, Россия погибнет.

Будучи чрезвычайно преувеличенного мнения о природе самодержавной власти, Павел полагал, что он всегда прав – и в большом, и в малом, и все, что ни делает он или велит делать другим, идет только на благо Отечеству. Тот же, кто с ним не соглашается, а тем более не выполняет повелений, – враг ему и великому предназначению его, а значит, должен быть устранен, удален, отставлен, сослан и повергнут если не физически, то уж точно юридически.

На беду Суворова, армия стала одним из первостепенных объектов приложения государевых усилий по переделке. Военное дело император очень любил, но понимал его так узко и однобоко, что только портил все в армии, к чему бы ни прикасался, попросту сжигаемый зудом «преобразования». Военного же искусства Павел I просто не понимал и тем был особенно опасен как для армии, так и для Суворова. Как и все пустые формалисты своего времени, самодержец был зачарован эффектной, но пустой плац-парадной маршировкой, почитая ее становым хребтом боевой подготовки и совершенно забывая, что война протекает на резко пересеченной местности, а не на ровной поверхности гатчинского плаца. Таким образом, все усилия Суворова по тактической подготовке войск, энергичные марш-броски, обучение сквозным атакам, позволяющее привыкнуть в мирное время к штыковой атаке и отражению пехотой атакующей кавалерии, то есть к тому, что составляет высшую точку духовного напряжения во время боя или сражения, все это отметалось практикой плац-парадной муштровки, перед которой благоговел император. Тонкие развернутые линии ритмически марширующей пехоты почитались им единственно верным способом достижения победы. Применения шахматного боевого порядка каре или ломовой, пробойной силы атакующей колонны, собственно, и выражающих на деле суворовскую «импульзацию», монарх просто не понимал. Боевые порядки Фридриха II возвел он в аксиому, упорно не замечая, что король сам же отступал частично от них, когда считал это необходимым, как, например, при Кунерсдорфе, штурмуя Большой Шпиц.

Система управления армией, должностные полномочия начальников, административные права их, организация дислокации в мирное время – все это механически было перенесено из прусских уставов во вновь им вводимые в русской армии. При этом Павел I был очевидно даже рад, что тем самым он лишает генералитет и полковых командиров свободы как в управлении, так и в боевом командовании войсками. Может быть, он рассчитывал, что тем самым ограничит возможность злоупотреблений и казнокрадства всякого рода, но не видел, что на практике обращает управление в бездушный формализм, а командование начисто лишает инициативы. При этом император не мог никак понять, что Фридрих II поступал так, рассчитывая на собственные полководческие способности, считая, что с его генералов хватит простой исполнительности. Сама по себе позиция прусского короля была ошибкой, ибо привела к исчезновению в его армии самостоятельно мыслящих и творчески подходящих к делу полководцев. К моменту смерти Фридриха II в его армии остались лишь послушные рутинеры и посредственности, которые через восемь лет ничего не могли поделать ни с французскими революционными войсками, ни с повстанцами Костюшко. Павел I был убежден, что неудачи пруссаков теперь проистекают оттого, что они отошли от «священных правил» великого короля. Поэтому надо их буквально перенести в русскую армию, и она станет прекрасна. Озлобление против Потемкина и своей матери застилало ему глаза и не позволяло видеть блестящих успехов русской военной школы, находящих свое выражение в стратегии и тактике Румянцева и Суворова, в армейских реформах Потемкина.

Вообще все, сделанное князем Таврическим, вызывало в нем ярость и отвращение. Поэтому сначала обрушился император на военную форму, введенную Потемкиным и являвшуюся впервые за XVIII столетие хотя бы немного функционально пригодной для войны, а не для плац-парада. Войска переодели в мундиры, чей покрой был скопирован с прусских времен Семилетней войны: император вполне серьезно считал, что нынешние неудачи пруссаков вызваны тем, что они отступили от покроя фридриховских времен. В солдатскую прическу, о которой Потемкин писал, что «у солдат парикмахеров нет, им чесаться и завиваться некогда, солдатский туалет должен быть таков: как встал, так и готов», теперь вернулись букли у висков, коса сзади, обернутая черной лентой, и мука, заменявшая пудру, достойную осенять лишь офицерские головы. Вот что вспоминает об этом капитан Московского гренадерского полка Грязев:

«…головы наши остригли под гребенку, облили вонючим салом; к вискам привесили огромные пукли; аршинную косу прикрутили вплоть к затылку и осыпали мукою…»[1650]

Читатель может недоуменно спросить: «А что вы, собственно, так останавливаете свое внимание на какой-то там прическе? Да бог с ней». Но ведь именно с буклей и кос, с сала и муки началось противостояние фельдмаршала с императором. Однако по порядку. Получив высочайшие известия из Петербурга и рескрипт, Суворов уже 18 ноября поспешил писать императору:

«Посвящая мою жизнь Высочайшей службе Вашего Императорского Величества и Всепресветлейшего дома, повергаю себя к освященным стопам с благоговением…» [1651]

Государь же, еще не получив этого письма, шлет 15 декабря еще один милостивый рескрипт:

«Comengons denouveau[1652]. Кто старое помянет, тому глаз вон, у иных, правда, и без того по одному глазу было[1653].

Поздравляю с новым годом и зову приехать в Москву, к коронации, ест-ли тебе можно.

Прощай, не забывай старых друзей.

Павел

Приведи своих в мой порядок пожалуй»[1654].

Рескрипт не просто милостивый, но даже в известном смысле сердечный, отправлен так, чтобы прибыл к Рождеству и Новому году. Его можно было бы назвать почти ласковым, если бы не последняя фраза, приписка, поставленная уже после того, как император подписал письмо. Он мягко требует, чтобы полководец ввел в своих войсках новые уставы, действовавшие с 26 ноября 1796 г. Однако Суворов пока об этом и не думал: он скорбел об умершей:

«Сей день печальный! Я отправлял… после заутрени без собрания один в алтаре на коленях с слезами. Неблагодарный усопшему Государю будет неблагодарен царствующему…»[1655]

Так писал он «племяннику» Хвостову 24 ноября. Между тем Павел I пока что милостив и награждает зятя Суворова Н. А. Зубова орденом Св. апостола Андрея Первозванного за «добрую весть»: это он привез цесаревичу в Гатчину 5 ноября сообщение об инсульте, постигшем императрицу. Суворов пишет 30-го:

«Любезный мой зять, Граф Николай Александрович, всемогущий Бог Благослови вас на веру и верность [1656]: и впредь на высочайшие императорские милости…»[1657]

Но какова ирония судьбы: ведь именно Н. А. Зубов, пожалованный на веру и верность, в роковую ночь с 11 на 12 марта 1801 г. первым в спальне Михайловского замка нанесет удар императору. Но это все еще скрыто завесой будущего, а пока что Павел I жив и здоров и утром 17 декабря при пароле карандашом записывает приказ:

«О Суворове. Дать полк Суздальский»[1658].

Вроде бы все идет хорошо, но вот оно – первое облако появилось на горизонте: в формулярном списке нашего героя содержится примечание, что 20 декабря великий князь Александр Павлович передал президенту Военной коллегии непотопляемому Н. И. Салтыкову высочайшее повеление «оставить это без исполнения впредь до повеления»[1659]. Может быть, скажет неосведомленный читатель, это же пустяк. Однако далее написано:

«Таковым же приказом Екатеринославская дивизия отдана генерал-лейтенанту Беклешову, а Суворову быть в Петербурге и остаться без команды»[1660].

Это уже повелено 27 января 1797 г. Что же произошло между 17 декабря 1796 г. и 27 января 1797 г.? Почему у Суворова отняли войска?

Дело было в реакции полководца на «дружеское» предписание императора «привести войска» в новый «порядок». Рапортом от 29 декабря фельдмаршал доносит государю:

«Вашего императорского величества войски, мне вверенные, по штатам, высочайше апробованным, самопоспешнейше приводить буду»[1661].

Ну, ведь все же хорошо. Да нет, ибо в тот же день пишет он письмо Хвостову, и оно, наоборот, не покорствующее воле государя, как рапорт, а горестное и протестующее против того, что начало твориться в армии с введением новых уставов и правил. Во-первых, жалуется он, что, будучи назначен 24 ноября командующим Екатеринославской дивизией, по новому расписанию войск сравнен он в должности со своими помощниками генерал-аншефами С. Г. Волконским и М. В. Каховским:

«Вождь вождей <…> Все степени до сего брал я без фавору. Генерал-Аншеф – великая степень, вождь!

Было их со мною два, ныне – не одного [1662]. К[нязь] Г[ригорий] Семенович] Волконский здесь необходим дивизии. Я с ним перед смертью[1663] поровнен[1664] <…> В войне готовься к миру, в мире готовься к войне: сочиняй армию, она мне принадлежит…»[1665]

Вот где разгадка: даже в мирное время нужна группировка войск по армиям, а не уравнительное дислоцирование по дивизиям, из которых, лишь когда война грянет, формируют армию. Войска, разделенные таким образом в мирное время, «не сработаны» в единое целое под одним управлением и на совместных маневрах «не притерлись». А значит, они «отсырели», стали внутренне дряблыми, и с началом войны придется терять время, а вернее всего, и лишнюю кровь солдатскую, пока эти войска «сработаются» под огнем. Вот почему призывает наш герой в мирное время: «…сочиняй армию, она мне принадлежит»[1666]. То есть деление на армии в мирное время, да еще под командой того, кто, будь война, поведет их в бой, резко повысит их мобилизационные навыки и боевую подготовку. Фактически к предложению Суворова об административном управлении и командовании в мирное время перешли лишь в 1814 г., когда вернувшиеся из заграничного победоносного похода войска продолжали дислоцироваться вдоль всей континентальной границы, поделенные на 1-ю и 2-ю армии, сориентированные на театр военных действий в Центральной Европе с прицелом на Западную, то есть Францию (1-я армия), а также на театр Балканского полуострова, то есть против Османской империи (2-я армия). Кстати, эти практики были возобновлены в 1920-е гг., когда по окончании Гражданской войны армия, нацеленная из Белоруссии против Польши, именовалась Западным фронтом, а в Приморье – Дальневосточным. Мы приводим эти примеры без глубокой стратегической оценки их правильности в момент создания и их актуальности к середине XIX в. накануне Крымской войны, но чтобы показать, как глубока всегда была стратегическая мысль Суворова, даже если умещалась всего в одной фразе частного письма.

Соответственно, из такого взгляда на дислокацию в мирное время проистекает не только обида и раздражение на то, что по воле императора сломан разумный порядок вещей, но и на то, что эти «новации» хороши лишь для бездушных, наемных армий, ведомых такими же полководцами:

«И великий Кобург – мерсинер[1667], но ни я, ни русские – они отечественники – различие иностранных правлениев с российским <…> Прием мерсинеров лутче, нежели мне был в последний раз в С[анкт]-Петербурге. Он[1668] говорит: принц Фридрих, три шага за мною, Ваше Высочество моложе меня. Завтра он его Главнокомандующий. Какая честь[1669]»[1670].

Далее Суворов обрушивается на институт инспекторов, которых в административных правах сравняли с шефами полков:

«…а поручик Шакен от майора, генерал-инспектором присланного, – его людей в палки до смерти бьет – и всякой шеф по своему полку ему равен…»[1671]

Из этой безумной ситуации полководец делает совершенно резонный, но для императора весьма обидный вывод:

«Обширность России далеко зрения Государя, – сего дозволить не может[1672]. От белых медведей до Ненасытецких порогов [1673] имеет она дело с тремя прочими сферами. Французы заняли лутчее от нас, мы теряем; карманьольцы бьют немцов, от скуки будут бить русских, как немцов. Я далеко зашел, но подозрение – мать премудрости…»[1674]

Чем больше и дольше изучаю я жизнь своего героя, тем больше убеждаюсь, что с годами приобрел он дар в профессии – время от времени прозревать будущее. Конечно, это было не чудо, но результат постоянного интеллектуального напряжения: Суворов ежедневно поглощает большое количество политической, стратегической и научной информации, анализирует ее с помощью огромного жизненного и профессионального опыта и приходит к поразительно правильным стратегическим выводам, чему свидетелями мы только что были. Если понять это, станет понятен смысл следующего отрывка, идущего сразу за приведенной выше цитатой:

«Париж государю! Даже Мадрид с Алкудием, и дать им древние законы; Россия цела… Реформ не важен, тож русские войски…»[1675]

Не медлить, вступить в войну с Францией сейчас же, восстановить «справедливые» порядки, бывшие до 1789-го г.[1676], и тогда Россия не пострадает, опасные для армии «реформы» не нужны.

Теперь становится ясен скрытый смысл следующего далее места в этом столь важном для дальнейшей судьбы полководца письме:

«Вдруг (Ростопчин) великого Государя письмо 15-го ч. декабря. Первое – верноподданному милость. Она не питает его заслуги, когда сей, яко каженник[1677], теряет свои преимущества. Они или Кобрин, доволен.

Боже! Как не ехать в Москву. Не Ваш, но и естественный закон, токмо с ними, а не мерсинером…»[1678]

Со свойственной ему иносказательностью фельдмаршал говорит, что письмо императора, пересланное Ф. В. Ростопчиным, конечно же, милость, но это пустышка, так как отнимает у него преимущества, то есть права, которыми в екатерининское время обладал фельдмаршал как главнокомандующий. А если их нет, то к чему служба, уж лучше сразу же в Кобрин, то есть в отставку. Конечно, он не может не ехать в Москву: долг верноподданного зовет его в Первопрестольную на коронацию. Но наемником, которому все равно кому и как служить, лишь бы платили, он никогда не будет. Ведь он патриот и служит не за жалованье, а за идею. Новые государевы правила враждебны его идее – что ж, тогда в отставку.

Так начал он свой путь, но не в Кобрин, а в Кончанское, и не в отставку, а в ссылку. Честь ему дороже карьеры, он сам пишет об этом Хвостову крещенским вечером 6 января 1797 г. из Тульчина:

«Я был на Иордане, скромно, с караулами; еще живу. <…> Я не хочу убавить мой, честью заслуженной, караул и для того низъиду на штаб-офицерского одного часового до отъезду в Кобрин»[1679].

Новые требования устава лишали его права на фельдмаршальский заслуженный караул, отказаться от него для Суворова – бесчестье, и он идет на обострение: караул сохраняет, пока не уедет в Кобрин, то есть не оставляет мысль об отставке. Вторая половина короткого письма многозначительна:

«Совесть мне воспрещает надеть военный пояс против герба России, которой я столько служил, разве без головы, или прусской в прусской службе. Здесь Александру Дмитриевичу[1680] кокард Петра Великого, который я носил и не оставлю до кончины моей»[1681].

Первая фраза может означать только одно: как бы ни был он уязвлен и оскорблен тем, что стало происходить в армии, совесть не позволит ему выступить против императора. Поэтому он уходит: снимает свою кокарду – белый бант на треуголку, который считался введенным еще Петром I, и отсылает ее внучатому племяннику. Жест символический: старик, стоящий одной ногой в могиле, передает эстафету и жизненный завет младенцу, только что явившемуся в этот несправедливый мир. Теперь понятно, почему за четыре дня до того напишет фельдмаршал в записке «Буря мыслей»:

«Я пахарь в Кобрине лучше, нежели теперь инспектор, которым я был подполковником. В Москве я безгласен и для декорации величества. Со дни на день умираю»[1682].

Мысль о невозможности взбунтоваться, нарушить долг верноподданного не оставляет полководца и в последующие дни. Она возникает в новом коротком письме Хвостову, которое символически датировано:

«Генваря 10 го [1]797 на закате солнца.

<…> Я, боже избавь, никогда против отечества» [1683].

Никогда раньше не указывал он время суток, когда написано письмо. Как видно, сердце его сокрушено и потрясена душа. Закат солнца подобен для фельдмаршала закату его жизни. Похоже, следующую за этим ночь он не спал, ибо, едва забрезжило, взялся за перо и вверху почтового листа вывел бисерным подчерком:

«11 генваря поутру Тульчин.

Сколь же строго, Г[осуда]рь, ты меня наказал за мою 55 летнюю прослугу! Казнен я тобою штабом[1684], властью производства, властью увольнения от службы, властью отпуска, знаменем с музыкою при приличном карауле, властью переводов. Оставил ты мне, Г[осуда]рь, только власть Высочайшего] указа за 1762 год (вольность дворянства) <…>

Какое благовоние от цветов Ваших! И каков Ваш контраст.

Не отлагаю, тороплюсь ехать в Кобрин…»[1685]

Обида и боль ведут его рукой, скрупулезно перечисляет полководец отнятые у него новым уставом права, которыми обладали все командующие армиями, согласно их должности, все те десятилетия, пока он служил. Все те права, которые подчеркивали исключительность их положения, того самого, к которому он так долго стремился, которое он наконец завоевал и которым так недолго пользовался. О, как же это несправедливо! Как обидно ему, поседевшему на ревностной службе, ему, израненному в боях, ему, не знавшему в служении ни единого укора совести, ни единого пятнышка на офицерской чести. Ему осталась лишь одна власть, и он иронично подчеркивает это: власть выйти в отставку по силе Указа о вольности дворянства. Вот оно – подлинное «благовоние» цветов надежды на новое царствование, источавшихся в письмах Хвостова в первые недели.

Через несколько часов все в тот же день, 11 января, Суворов пишет императору:

«Мои многие раны и увечья убеждают вашего императорского величества всеподданнейше просить для исправления от дни в день ослабевающих моих сил о всемилостивейшем увольнении меня в мои здешние кобринские деревни на сей текущий год.

Повергаю себя к освященнейшим вашего императорского величества стопам»[1686].

Герой наш уходит, но оставляет дверь открытой: о прямой отставке речь не идет, он просится в годичный отпуск, а местом выбирает Кобрин, чтобы на всякий случай быть ближе к своим войскам, если вдруг понадобится. Он знает себе цену и все еще немного надеется, что в Петербурге опомнятся в последний момент. Он равняет себя с Фридрихом II, столь почитаемым Павлом, и «решает» сравнение в свою пользу:

«Государь лутче Штейнвера не видел. Я – лутче Прусского покойного великого короля; я, Милостью Божиею, батальи не проигрывал…» [1687]

Полководец играет словами: император лучше, чем Штейнвер (прусский капитан, перешедший в 1788 г. в русскую службу в Гатчину), офицеров не видывал, а он, Суворов, лучше Фридриха II. Чувства переполняют его, и в тот же день, 12 января, в новом письме к Хвостову фельдмаршал практически обращается к императору:

«Милосердие покрывает строгость, при строгости надобна милость, иначе строгость тиранство.

Я строг в удержании здоровья [солдат], истинного искусства благонравия; милая солдатская строгость, а за сим общее братство. И во мне строгость по прихотям была бы тиранством.

Гражданские добродетели не заменят бесполезную жестокость в войсках[1688]»[1689].

Он целит в самого самодержца – и не только целит, но и пишет об этом. Какая неосторожность! И это в нашей России, где перлюстрация писем была прямой обязанностью почтмейстеров, а смелое слово – прямой уликой для обвинения.

Его письма и записки к Хвостову только отправились с оказией из Тульчина в Петербург, а оттуда, вздымаемая ледяным вихрем мертвящих перемен, устремилась на юг настоящая лютая метель официальных бумаг, грозящая погрести графа Рымникского под собой. 2 января император шлет рескрипт, требуя распустить штаб и офицеров его причислить к полкам[1690]. Правда, 5 января государь снова зовет его в Москву на коронацию[1691], но уже 13-го любимец Павла I генерал-адъютант Ростопчин шлет официальное письмо о запрещении увольнять офицеров в отпуск без императорского разрешения[1692]. Самодержец, явно недовольный тем, что Суворов нарушает новый устав, в тот же день шлет собственноручный рескрипт с выговором за это и с весьма суровой и недвусмысленной «рекомендацией» строго выполнять приказы и знать свое место:

«…Не меньше удивляюсь я, почему вы входите в распределение команд, прося вас предоставить сие мне. Что же касается до рекомендации вашей[1693], то и сие в мирное время до вас касаться не может, разве в военное время, естли непосредственно под начальством вашим находится будет.

Вообще же рекомендую поступать во всем по уставу…»[1694]

Стоит ли удивляться, что 19 января император отказывает на просьбу о годичном отпуске[1695]. Через четыре дня он шлет фельдмаршалу новый выговор за несоблюдение устава[1696], а в конце весьма многозначительная фраза:

«…Удивляемся, что вы, тот коего мы почитали из первых ко исполнению воли нашей, остаетесь последним; и как достоинство должно поддерживаемо быть времянем, то и надеемся, что вы впредь не доведете нас до сомнения в оном.

Павел»[1697].

Обратите внимание, читатель, что в рескрипте уже нет обычного завершения «пребываю вам доброжелательный». Это верный признак глубокого неудовольствия. Прошло три дня, и 26 января, не дожидаясь ответа на предыдущие выговоры, Павел I шлет один за другим два ничего хорошего не предвещающих рескрипта:

«Господин генерал-фельдмаршал граф Суворов-Рымникский. Донесение ваше получа, немедленно повелел возвратить его к вам, означа непонятные в нем два места. По предписаниям нашим исполнять в точности, не доводя о напоминовении долгу службы…»[1698]

«Господин фельдмаршал граф Суворов-Рымникский, с получением сего немедленно отправьтесь в Санкт-Петербург.

Павел» [1699].

Суворова отрешили от должности.

Очевидно, еще не зная об этом, но чувствуя, что делать в армии при нынешних порядках ему нечего, полководец сам попросил полной отставки. Текст прошения до нас не дошел полностью, но разгневавшее императора место тот привел в своем приказе от 6 февраля 1797 г.:

«Фельдмаршал гр. Суворов отнесся к Его Императорскому Величеству, что так как войны нет и ему делать нечего[1700], за подобный отзыв отставляется от службы»[1701].

Тем же приказом Суворов был лишен шефства над батальоном Преображенского полка, на какое имел право как его подполковник. Итак, служба подошла к печальному концу. Оставалась жизнь.

Глава двадцатая

Погребен в Кончанском

3 марта 1797 г. Суворов послал императору Павлу донесение, что до него дошел слух об отставке, поэтому:

«На сих днях еду я в кобринские мои деревни. Вашему императорскому величеству всеподданейше донося, повергаю себя к освященнейшим стопам…»[1702]

Несмотря на почтительную форму письма, на сердце было неспокойно, но не за себя. Внимательно следил он в эти месяцы за ходом войны в Германии и Италии:

«Французы заняли лутчее от нас, мы теряем: карманьольцы бьют немцов, от скуки будут бить русских, как немцов. <…> Я ныне Вурмзера боюсь. Моро пропал бы от меня, а Дуссельдорф цел; вот немецкие штаты…» [1703]

Из газетных и журнальных сообщений, сверяя их с географическими картами, составляет себе Суворов картину небывалой войны, охватившей половину Европы. «Играет» за австрийских полководцев, ведет колонны пехоты в белых мундирах на пыльных дорогах Ломбардии через горные тропинки Шварцвальда, отступает с фельдмаршалом Вурмзером в мрачную цитадель Мантуи посреди огромного озера. С эрцгерцогом Карлом разбивает генерала Журдана, победившего два года назад его старого друга принца Кобурга при Флерюсе, и ведет австрийские полки на Дюссельдорф, чья твердыня на берегу Рейна запирает путь как во Францию, так и в Германию. О, если бы был он сейчас там, то Жан Виктор Моро со своей Рейнско-Мозельской армией не ушел бы из окружения на Верхнем Дунае из Баварии, а Дюссельдорф, перед которым остановился в нерешительности эрцгерцог, был бы взят, подобно Измаилу и Праге, и был бы открыт путь на левый берег Рейна, и содрогнулся бы Париж, пока юный Бонапарт блокирует Мантую, властвуя в Милане и Турине…

Но нет у Суворова чудесного ковра-самолета, и не служит ему покладистый джинн из сказок «Книги тысячи и одной ночи», которыми еще недавно зачитывалась вся Европа, и не улететь ему на поля сражений. А осужден он быть бессильным перед тупым упрямством нового самодержца, вообразившего, что его «Опыт полевого воинского искусства», скопированный с «Тактики и дисциплины по новым прусским уставам» 1761 г., сделает непобедимой переученную по нему русскую армию.

«…и, вообразительно, сим заяц победит Александра [Македонского]»[1704].

И остается старому фельдмаршалу, кусая локти, восклицать:

«Не зная тактики моей, Вурмзер есть в опасности»[1705].

И через два месяца, уже накануне своей отставки, пишет он русскому послу в Вене А. К. Разумовскому удивительное письмо, наполненное глубочайшим анализом происходящего, письмо, в котором впервые появляется имя Наполеона:

«Милостивый государь мой Граф Андрей Кириллович!

Бонапарте контроцентрируется. Гофкригс-рехт его мудро охватывает от полюса до экватора. Славное делает раздробление, ослабевая массу…»[1706]

А дальше что ни фраза, то точнейшая характеристика результатов этой гибельной стратегии: генерал Провера, спешивший на помощь Вурмзеру, по-прежнему запертому в Мантуе, окружен и капитулировал при Фавори-то 5 января[1707], фельдмаршал Альвинци, разбросавший свои превосходящие силы вместо того, чтобы держать их в кулаке, разгромлен 3–4 января при Риволи Бонапартом, сумевшим сосредоточенными силами отбросить его к Тиролю. Мантуя обречена этим отступлением, и неясно, успеет ли эрцгерцог Карл, спешащий из Германии через Тироль на спасение ее[1708]. Далее в нескольких фразах разбор кампании эрцгерцога в 1796 г. в Германии: порицание за то, что не осмелился штурмовать Дюссельдорф, и похвала за победу 23 августа над Журданом при Вюрцбурге, принудившую и Журдана, и Моро очистить внутренние области Германии и убраться за Рейн:

«Вирсбург[1709] мне приятнее всех славных дел сего принца. Тем он потряс Нидерланды [1710] и Францию»[1711].

Последняя фраза обличает поразительное понимание стратегии и дает представление о полном развитии полководческого таланта в Суворове. Но уже в следующей строчке убогая реальность его существования в павловской России встает в полный рост:

«Я команду сдал, как сельский дворянин. Еду в Кобринские деревни в стороне Литовского Бржеста…»[1712]

Итак, он едет в Кобринский ключ, чтобы пребывать там как «репный Фабриций»[1713]. А на страже чести и славы России встанут император Павел и пожалованные в фельдмаршалы при пароле, то есть простым высочайшим приказом, а не за выдающиеся заслуги, Репнин, Салтыков и иже с ними. Бедное Отечество наше, чего же теперь ему ожидать?

Несколько наивно полагал Суворов, что в Кобрине оставят его в покое, – не тут-то было. Сам отъезд его вызвал высочайшее подозрение, ибо уехал он не один: за ним последовали 19 офицеров его штаба, которые предпочли выйти в отставку, нежели продолжить службу при новых порядках. Кроме того, полководец сделал им выгодное предложение: так как большей частью они были людьми без состояния, то он предоставил каждому из них по небольшой деревне из состава Кобринского ключа. Однако же после ссылки фельдмаршала далеко не все из них поступили благородно и отказались, как Фридрих Антинг[1714], от предоставленного им состояния. Так началось разорение нашего героя. Но еще более опасным для него в эти мартовские дни стал слух, что удалился он со своими офицерами в деревенский приют не просто так, а для приготовления военного бунта. Мы уже упоминали о двух фразах в письмах от 6 и 10 января 1797 г.[1715], где полководец ясно дает понять, что он никогда не выступит против Отечества, то есть императора. Так вот, существует устойчивое предание, основанное на показаниях, сделанных во время следствия по делу о «смоленских якобинцах» в 1798 г. капитаном В. С. Кряжевым, о том, что А. М. Каховский, полковник Нижегородского драгунского полка, делал в те критические дни предложение Суворову взбунтовать войска против Павла I и двинуть их на столицу, но герой наш резко возразил:

«Молчи, молчи – не могу. Кровь сограждан»[1716].

Правда это или легенда, мы не знаем. Доподлинно известно, что Каховский и его друзья, среди которых был, очевидно, и его единоутробный брат А. П. Ермолов, хорошо известный в нашей военной истории, создали тайное офицерское общество в 1798 г. на Смоленщине, критиковавшее и высмеивавшее императора. По доносу их арестовал генерал-губернатор Линденер, происходивший из павловских гатчинцев, и дело закончилось ссылкой.

Между тем темные слухи весной 1797 г. циркулировали и достигли в апреле Москвы, где гуляли среди присутствовавших на коронационных торжествах. Особенно отличался в распространении их сын великого полководца граф М. П. Румянцев. Он написал новоиспеченному фельдмаршалу Н. В. Репнину, что Суворов «смущает» умы своих подчиненных и может тем вызвать самые тяжкие последствия. Как вспоминает графиня В. Н. Головина:

«Князь Репнин чувствовал всю лживость этого известия, но не мог отказать себе в удовольствии подслужиться и повредить фельдмаршалу, заслугам котораго он завидовал. Поэтому он сообщил письмо графа Румянцева графу Ростопчину. Этот последний представил ему, насколько было бы опасно возбуждать резкий характер императора. Доводы его не произвели, однако, никакого впечатления на кн. Репнина, он сам доложил письмо Румянцева его величеству, и Суворов подвергся ссылке» [1717].

Косвенно подтверждает это, не раскрывая сути дела, и граф фон Гейкинг, хорошо осведомленный о происшествиях при дворе и в свете в павловское время. Правда, он относит происки князя к 1799 г., забывая, что из-за неудачи миссии в Берлине Репнин еще 30 ноября был отставлен от службы и уехал в Москву, не заезжая в Петербург. Но суть недоброжелательства «добродетельного и христолюбивого» завистника мемуарист отметил совершенно правильно:

«Назначение это[1718] рассчитывал получить Репнин, который ввиду сего всегда старался унизить достоинства Суворова, не любимого Павлом и отставленного от службы за то, что осмелился выразить мнение, будто можно выигрывать сражения, не обременяя солдат крагами, косами и пудрою. <…> Репнин же увлекся в отношении к этому известному генералу до таких низостей, что мне и говорить о них не хочется» [1719].

Результатом этого низкого поступка явилась ссылка полководца в село Кончанское. Вот как описал эту катастрофу, разразившуюся в Кобринском ключе, П. Г. Корицкий, многолетний сотрудник нашего героя и его доверенное лицо:

«25 числа[1720] в 10 часов по-полуночи постигло нас несчастие чрез отъезд Его Сиятельства с нарочно присланным, в Боровицкие его деревни…»[1721]

Единственное, что согревало сердце старого воина во время этого тяжелого путешествия, – письмо от зятя, пришедшее в начале апреля и сообщавшее радостную весть: Суворов стал дедом, Наташа родила ему внука. Сохранилось короткое письмо к Н. А. Зубову от 8 апреля:

«Вы меня потешили тем, чего не имел близ семидесяти лет: читая, дрожал <…> Наташа, привози графа Александра Николаевича ко мне в гости, а он пусть о том же попросит своего батюшку, твоего мущину»[1722].

Особенно было приятно думать, что мальчика назвали в его честь, хотя, в общем-то, покойный свояк тоже был Александром.

Он ехал в свое новгородское поместье в сопровождении приставленного к нему для надзора в пути коллежского асессора Ю. А. Николева, снабженного императором широкими полномочиями для доставки отставного фельдмаршала недлительно и беспрепятственно к месту ссылки. Кончанское, находящееся в глубине Боровичского уезда Новгородской губернии, выбрано было самодержцем не случайно: он надеялся, что там, отрезанный от «мира», отрезанный от армии, Суворов будет безопасен, смирен и «впадет» в общественное забвение. Однако на деле вышло иное. Родное и любимое дитя сердца его милая Наташа-Суворочка проявила в эти месяцы лучшие качества своей души, столь свойственные сердцу русской женщины. Не убоявшись грозы, разразившейся над головою отца, она обратилась к императору с просьбой навестить родителя. Это было в начале июня 1797 г., тогда же послала она в Кончанское письмо:

«Милостивый государь, Батюшка. Все, что скажет сердце – молить Всевышнего о продолжении дней ваших при спокойствии душевном. Мы здоровы, с братом и с сыном просим благословения вашего. Необходимое послали при записке к Прокофью. Желание мое непременно скорее вас видеть, о сем Бога прошу: он нам покровитель. Целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная дочь ваша графиня Наташа Зубова.

Графа Николая Александровича не вижу: все беспрестанно живет в Павловске»[1723].

Поступок ее был очень смел, так как первенцу ее исполнилось едва четыре месяца, а она готова оставить его и ехать к опальному отцу. Кроме того, это могло скомпрометировать мужа, единственного из братьев Зубовых, не подвергшегося пока опале. Суворочка не убоялась и этого.

Наконец разрешение было получено, и в июне, взяв с собой брата Аркадия, кузину А. М. Раевскую, воспитателя брата К. О. Оде де Сиона и его жену, графиня едет в Кончанское. О том, насколько это было важно для опального, видно из рапорта новгородского губернатора П. П. Митусова генерал-прокурору А. Б. Куракину от 19 июля:

«Его Сиятельство в слабом его здоровье, кажется, несколько подкрепился приездом к нему детей Его: Графини Натальи Александровны и Графа Аркадия Александровича[1724], которые с приезда их проговаривали, что пробудут недель шесть»[1725].

Надо отдать должное непосредственно надзиравшему за опальным боровичскому городничему А. Л. Вындомскому: строго исполняя свои официальные полицейские функции, перлюстрировать письма графини он не стал. Губернатору пришлось особо запрашивать об этом Куракина, ибо:

«…живущей теперь и его дочери, которой писем он, Вындомский, свидетельствовать не смеет»[1726].

Резолюция генерал-прокурора от 29 августа была такова:

«Гражданскому Губернатору Новгородскому Митусову предписать, чтоб переписки Графини Зубовой и ее людей не свидетельствовал, ибо в том никакой надобности не находится…»[1727]

О том, как было хорошо ссыльному в окружении своих детей, видно из следующих строк письма Д. И. Хвостова в Кончанское от 16 августа:

«Кланяюсь Графине Наталье Александровне и ее Сопутникам. Чувствую сколь вам от них утешно…» [1728]

Однако с наступлением осени передышке этой наступил конец: до императора дошло, что Суворов делает визиты соседям по поместью. 17 августа Павел I распорядился:

«Разъезды по гостям графу Суворову воспретить»[1729].

Однако же А. Л. Вындомский и суворовский сосед Ф. А. Долгово-Сабуров уклонились от непосредственной слежки за фельдмаршалом, не желая мараться филерской работой. Тогда 4 сентября последовало августейшее повеление:

«Надзирать за графом Суворовым поручить г. Николеву, который за ним был отправлен, предписывая ему надзирание же чинить наездами»[1730].

Награжденный за свою «миссию» в Кобрине чином коллежского советника, Николев, не задумываясь, принял новое малодостойное назначение: получив 15 сентября высочайший приказ, он уже на следующий день выехал из Москвы[1731], 20-го был в Боровичах в 6 часов утра и, не медля ни минуты, отправился в Кончанское[1732]. О своем появлении донес рапортом 22 сентября:

«Сего сентября 20 приехал я в деревню Графа Суворова, в село Кончанское, где нашел живущих Графиню Зубову, сына Графского[1733], племянницу его девицу Раевскую, жену майора Сиона, Господина городничего Вындомского и приехавшего 20 числа из Кобринских Графских деревень управлявшей оными шляхтича Красовского, привезшего к Графу бриллианты и оброчных денег три тысячи рублей[1734]; из коих Графиня, молодой Граф, Раевская отправились вчерашнего числа в ночь, в Санкт-Петербург»[1735].

Из скоропоспешного отъезда близких, да еще в ночь, можно сделать вывод, что Николев фактически выгнал их из поместья. Результат этой грубости не замедлил сказаться, и в том же рапорте безжалостный надзиратель сообщает:

«И по причине Графинина отъезду много плакал и сказывается больным…»[1736]

Через месяц, 20 октября, состояние ссыльного улучшилось, но:

«Граф Александр Васильевич находитца здоров, только очень грустит, что не имеет никакого известия от дочери с тех пор, как она отсюда уехала…»[1737]

И лишь через неделю:

«Сего 24 октября… о Графе Александре Васильевиче честь имею донести… в то же время, получа он от графини дочери письмо, крайне был обрадован»[1738].

Итак, лето Суворов прожил согретый любовью своих детей, но осенью с их отъездом он чаще всего чувствовал себя несчастным, казалось, что связь его с внешним миром истончилась до предела. Оттуда на него теперь сыпались только удары злой судьбы и притеснения императора. Приезд надзирателя и спешный отъезд родных настолько поразили его, что дух на мгновение поколебался, и всегдашний победитель, пользуясь тем, что это потрясение совпало с днем рождения Павла I, написал ему короткое письмо, а скорее моление:

«Всемилостивейший Государь!

Ваше Императорское величество с Высокоторжественным днем рождения верноподданейше поздравляю.

Сего числа ко мне Коллежский советник Николев. Великий монарх! Сжальтесь: умилосердитесь над бедным стариком. Простите, ежели в чем согрешил.

Повергая себя в освященнейшим стопам…»[1739]

Напрасная мольба и напрасное унижение. Император с особенным удовольствием дает ход многочисленным и весьма вздорным претензиям разных лиц: от казачьих офицеров до польских шляхтичей. Все они заявляют, что понесли из-за Суворова многотысячные убытки, и требуют их возместить, а император, каждый раз не особенно вникая в суть, повелевает взыскать с опального. В довершение всего отторгнутая им супруга предъявляет права на свою долю. Суворов не выдерживает и пишет короткое, но отчаянное письмо зятю, уповая, что тот благодаря тому, что продолжает служить при дворе, сможет ему помочь:

«Граф Николай Александрович!

Я слышу, что Варвара И[вановна] желает жить в моем московском] дому. С сим я согласен, и рождественский мой дом к ее услугам![1740] Только Милостивый Государь мой! никаких бы иных претензиев не было, знамо, что я в немощах <…> 150 000. Боже мой! какая несправедливость…»[1741]

Но император, тешивший себя тем, что государь он правосудный, никакой несправедливости тут не видел и продолжал разорять осажденного старостью, болезнями и царской немилостью великого человека.

И вот посреди этих ударов злодейской Фортуны, казалось бы, навсегда отворотившей лик свой от несчастного, посреди безмолвия перепуганного света вдруг раздается голос, возвещающий всем слабым духом, что Суворов жив, что сломить его невозможно, что он герой и пример для подражания. Оправдывая имя свое, Г. Р. Державин в оде, обращенной к В. А. Зубову, впавшему в немилость при новом царствовании и в мгновение ока превратившемуся из главнокомандующего победоносной армии в ничто, ставит ему Суворова в пример[1742].

Недавно, в конце октября, посетил я, дорогой читатель, село Кончанское. Прошелся по тонущей в лужах под моросящим дождем дорожке старого парка, слегка отогрелся в деревянных стенах небольшого барского домика – настоящий, суворовский, приказал долго жить несколько десятков лет тому назад. Послушал, как мелкой дробью барабанит усиливающийся дождь по оконным стеклам, и как-то особенно глубоко осознал, какая же тоска была на сердце моего героя, если он умерил гордость перед силой обстоятельств.

В Институте русской литературы хранится автобиография Д. И. Хвостова, написанная им в 1821 г. для «Словаря русских писателей» Евгения Болховитинова. Сказано там об интересующем нас предмете следующее:

«В 1798 году, в начале, после многих сношений с придворными и ближними Государю, без ведома Николева, Граф Хвостов получил от Суворова письма к Императору, Императрице, благодетельной Екатерине Ивановне Нелидовой. Сии письма имели желаемый успех: в Кокшанское[1743] был послан флигель-адъютант Государев – родной племянник Суворова, Князь Горчаков с приглашением старца в столицу» [1744].

Написанное Хвостовым подтверждает письмо «портретной фрейлины» Е. И. Нелидовой к императрице Марии Федоровне, в котором просит она супругу государя содействовать возвращению из ссылки полководца[1745]. 12 февраля 1798 г. император повелел Куракину:

«Генерал-фельдмаршалу графу Суворову-Рымникскому всемилостивейше дозволяя приехать в Петербург, находим пребывание коллежского асессора Николева в Боровицких деревнях ненужным…»[1746]

В тот же день Павел I послал рескрипт Горчакову, племяннику полководца:

«Ехать Вам, князь, к графу Суворову, сказать ему от меня, что если было что от него мне, я сего не помню; что может он ехать сюда, где, надеюсь, не будет поводу подавать своим поведением к наималейшему недоразумению»[1747].

Итак, император простил все, но требует быть абсолютно покорным и украсить своим присутствием блеск его благополучного царствования. Ох уж эта тяжкая государева милость.

Наш герой прибыл в столицу в самом конце февраля, и 28-го числа того же месяца камер-фурьерский журнал отметил его появление в Зимнем дворце[1748]. Все время, пока пребывал он в Петербурге, он жил в доме своего зятя, а значит, ежедневно был окружен заботами и ласками своих детей и радовался лепету подрастающего внука[1749]. Сколько пробыл полководец при дворе Павла I? Обычно авторы указывают срок в три недели, а такой скрупулезный исследователь, как В. С. Лопатин, утверждает, что Суворов уехал в Кончанское в начале марта 1798 г.[1750], то есть пробыл буквально несколько дней. Однако же камер-фурьерский журнал отмечает приглашение фельдмаршала к императорскому столу 28 февраля, 1 и 2 марта и 5 апреля[1751], а это значит, что опальный полководец пробыл в столице не менее пяти недель.

Все это время император усиленно «ухаживал» за отставным фельдмаршалом, пытаясь склонить его вновь проситься на службу. Причиной было все усиливавшееся в военной среде недовольство «реформами» в армии, и возвращение в ее ряды Суворова могло бы на время заставить замолчать критиковавших происходящее. Но уговорить полководца было не так-то легко: едва вдохнув воздух свободы, он стал увертлив и неуступчив. Еще плотнее натянув на себя всегдашнюю личину чудака и чуть ли не юродивого, он всячески уклонялся от того, чтобы «понять», с какой целью столь долго и терпеливо обхаживает его император. Замечательный историк Итальянского и Швейцарского походов Д. А. Милютин подробно изложил в своем труде бесконечные увертки кончанского затворника и бессилие перед ними императора[1752]. Кончились же его препирательства с государем совсем не так, как можно было бы ожидать, зная вспыльчивый характер последнего. Суворов был отпущен с миром, надзор был с него снят, он возвращался в Кончанское добровольно, но вполне свободным человеком.

Для любого другого такой добровольный отказ от августейшего благоволения означал бы конец карьеры и конец бесповоротный, но не таков был наш герой: сама судьба благоволила ему. В то самое время, когда почтовые лошади тянули возок с Суворовым по весенней распутице новгородских дорог назад, под сень кончанских берез, ветер надежды стал наполнять паруса французского флота, принимавшего на свой борт армию генерала Республики Наполеона Бонапарта, решившего совершить прыжок в далекий Египет и далее в Индию – страну чудес, богатства и противостоящего англичанам владыки Майсура Типусагиба.

Победителю Австрийской империи, завоевателю и освободителю Италии после того, как он по собственному расчету заключил с Веной Кампо-Формийский мирный договор, было тесно в Париже. Трусливая Директория затаенно ненавидела его, но не смела и пальцем коснуться любимца славы. Он же, презирая от всего сердца этот слабый, продажный и коварный режим, не мог пока покуситься на него. Поэтому его план о походе в Индию через Египет как нельзя кстати удовлетворил обе стороны. Он, отправляясь на Восток, получал там для себя свободу, а Директория – передышку в связи с его отсутствием и надежду, что беспокойный и слишком уж прославленный для 29 лет корсиканец сложит голову в этих почти что сказочных далях. То, что вместе с ним может погибнуть лучшая из армий Республики, мало заботило «почтенных» Директоров.

В середине мая 1798 г. флот покинул Тулон и устремился в лазоревые дали Средиземного моря, три недели спустя французские вымпелы увидели с белых бастионов Ла-Валлетту – столицу ордена Св. Иоанна Иерусалимского на острове Мальта. Через три дня орден был упразднен – и его место занял французский гарнизон. Для генерала Бонапарта все было просто и очевидно: Мальта была идеальной позицией в самом центре Средиземноморья, отличная «станция» на пути в Египет, одновременно позволяющая поддерживать связь с Францией, угрожать Сицилии и вообще контролировать все движение по великому внутреннему морю. Одного не пожелал учитывать ум молодого полководца: как отнесется к этому император России. Вернее сказать, он просто решил проигнорировать это обстоятельство. А оно, как вскоре оказалось, стало решающим для последующих событий во всей Европе.

Павел I обладал не только причудливой внешностью, но и не менее странным складом ума. Идеи, которые зарождались, вынашивал император долго, но потом под влиянием внешнего толчка он начинал их стремительно реализовывать. При всем своем консерватизме во взглядах на устройство общества, он был подвержен новым эстетическим влияниям, тем более если они как-то соответствовали его вкусам и общественно-политическим взглядам. Долгие годы устранения от государственной деятельности, опасения потерять права на престол, невозможность ответить на презрение или третирование со стороны фаворитов развили в его душе чувство одиночества в окружающем его мире. Обычно такое восприятие социума присуще подросткам и юношам, которых сама природа в этом возрасте толкает на путь самоутверждения и представляет весь мир сообществом враждебных одинокому герою особей. Меланхоличный юноша считает себя обреченным на непонимание и постоянную борьбу, противопоставляя себя всему свету, он представляет себя героем, рыцарем, носителем высшего духовного идеала, чем и оправдывает отношение к окружающим. У многих это с годами проходит. У некоторых же дела складываются иначе.

Российский император и в 44 года изволил продолжать считать себя рыцарем и даже иногда пытался себя так и вести, что для главы государства и практикующего политика довольно трудное и чаще всего неблагодарное занятие. Мир рыцарства кажется ему прекрасной эпохой, когда в обществе царил внутренне справедливый порядок и подчинение низших сословий высшим опиралось на признание низшими права высших править ими, ибо высшие несут на себе тяжкое бремя ежечасного сохранения покоя и процветания народа, защищая его мечом и платя за дело чести кровью. Однако же, признавал Павел I, с течением столетий дворянство в Западной Европе стало уклоняться от пути рыцарства и предалось погоне за выгодой и наслаждениями, пренебрегая своими обязанностями носителей высшей нравственности и не желая жертвовать собой ради исполнения суровых требований долга. С этой точки зрения революция торжествует вполне справедливо, и кара забывших свой общественный долг закономерна. Но сама по себе революция безбожна и ужасна.

Революция представлялась ему еще большим кошмаром, чем галантно-шутливый, изысканный разврат Людовика XV или покойной маменьки. Но как же бороться с ней? Постепенно император пришел к мысли, что победа в этой борьбе станет возможна, только когда дворянство возродит в себе древние рыцарские добродетели и тем вернет уважение и сочувствие простого народа, и без того страдающего душой под железной пятой богоборческой тирании. И когда в 1797 г. благодаря проискам бесстрашного мальтийского бальи Ю. П. Литты державный орден Св. Иоанна Иерусалимского обратился к императору с просьбой о высочайшем покровительстве поместьям ордена, находившимся в бывшем Великом княжестве Литовском, ставшем теперь частью Российской империи, то призыв ордена был не только услышан, но и благосклонно принят. Павел I не только взял под покровительство поместья в Белоруссии и на Украине, но и простер свою защиту на сам орден, приняв сан его протектора 17 ноября и сообщил об этом всем правительствам Европы, в том числе в Париж.

Отношения же с Директорией уже второй год складывались непросто. При вступлении на престол император заявил, что Россия нуждается в отдыхе и ни с кем воевать далее не собирается. Более того, будучи согласен с канцлером А. А. Безбородко в том, что нынешняя Директория – совсем не то, что двумя годами ранее, император решил заключить мир с Республикой. В Париже были рады такому обороту дел, и в 1797 г. начались переговоры. Но по мере их развития становилось ясно, что взгляд на условия мира у сторон совершенно разный. Павел I считал, что Франция должна оплатить мир возвращением в свои границы 1792 г. Директория же хотела нечто другое: она желала бы сохранить все завоевания Республики, то есть Бельгию, Люксембург, левый берег Рейна в Германской империи, Савойю и Ниццу, отторгнутую у Пьемонта, контроль над дочерними республиками – Батавской (Голландия), Гельветической (Швейцария), Цизальнинской и Транспаданской (Северная Италия) и, кроме того, приобрести мир с Россией. По мере того как это становилось очевидным для российского самодержца, его стремление к миру с Францией стало сменяться все нарастающим раздражением ввиду «нахальства и жадности» Республики. А раздражать императора было опасно.

Одновременно с этими внешнеполитическими заботами в голове Павла I зародились оригинальные мысли относительно ордена Св. Иоанна Иерусалимского: что, если совсем укоренить его в России, преодолеть различия в вероисповедании и привить его высокие крестоносные идеалы нравственному русскому дворянству? Он так и видел, как чудесным образом под благотворным влиянием мальтийских рыцарей русское дворянство стремительно становится неколебимой когортой новых крестоносцев, к нему тянется воспрянувшее духом дворянство других европейских народов и государств, и все вместе несокрушимой стальной лавиной устремляются они на Запад, на берега Морны и Сены, и поражают чудовищного дракона Революции в его логове. А впереди на белом коне он, под незримым покровительством небесного патрона архангела Михаила, которому он уже посвятил строительство будущего замка посреди града Петрова.

Можно представить себе, каким ударом для государя было известие об уничтожении в три дня доблестного ордена безбожным Бонапартом.

Между тем стали приходить известия о поступках французов на Мальте, прямо враждебных России. Еще при занятии острова французский вождь тут же приказал, чтобы русский представитель при Ордене немедленно покинул Мальту. Назначенный же им комендант под страхом казни запретил мальтийцам и жителям Ионических островов какие-либо сношения с Россией. Всякий же корабль под русским флагом он грозил захватить и потопить[1753]. Это был дерзкий вызов, на который надо было отвечать, чего требовало достоинство России как великой державы.

Косвенно Павел I был причастен к германским делам уже с марта 1798 г., когда Пруссия и Австрийская империя поссорились на общеимперском конгрессе германских представителей и Франции в Раштатте из-за вопроса о компенсациях за потерянные на левом берегу Рейна владения. Обратились они к русскому посредничеству, опираясь на дух и букву Тешинского трактата 1779 г., делавшего Россию гарантом незыблемости границ Германской империи. Согласие на посредничество было дано, вести переговоры в Берлине был отправлен все тот же Н. В. Репнин, который 19 лет назад уже заключал Тешинский договор. Было это в начале апреля, то есть до захвата Мальты. Поэтому и инструкции были даны ему умеренные: примирить Берлин и Вену и склонить их к оборонительному союзу с Россией. Воевать с Францией Павел собирался, только «…когда буйство их простерлось бы на прямые против Нас действия оружием, или возмущением новых Наших подданных[1754], или на овладение городами ганзеатическими [1755] и северной частью Германии»[1756].

Но в середине мая Репнину в Берлине был оказан прохладный прием, так как ни король, ни министры не хотели ни союза с Австрией, ни тем более вступать в союз против Франции. Именно в это время в Петербург и стали поступать тревожные вести об отбытии французского флота из Тулона.

Между тем русская поддержка сделала австрийских дипломатов совсем несговорчивыми в Раштатте, и переговоры были прерваны, а армия стала быстро вооружаться. Это была вторая половина июня, и в этот-то момент прибыли вести о захвате Мальты. Как только Павел I получил почти одновременно известия о трехцветном знамени над Ла-Валлеттой и об отправлении австрийского полномочного посла графа Кобенцля в Петербург, император тут же 13 июля (старый стиль) решил отправить 16-тысячный русский корпус А. Г. Розенберга к Бресту-Литовскому и готовиться выступить в поход на помощь австрийцам. Это и было начало наступательных действий против Франции.

Тогда же пришли известия о прибытии Бонапарта в Египет и высадке его армии у Александрии, а позднее и о начавшемся завоевании им этой страны. Султан Селим III и его Диван* решились просить помощи у России, еще не зная, что 25 июля (старый стиль) император повелел вице-адмиралу Ф. Ф. Ушакову с эскадрой устремиться к Босфору и сообщить султану, что Россия готова прийти на помощь. Уже 13 августа (старый стиль) Ушаков покинул Севастополь. Когда же об этом узнали в Константинополе, то 22 августа (старый стиль) отношения с Францией были разорваны, а 23-го ее посланник Рюфен был заключен в Семибашенный замок.

В этот день русская эскадра, получив официальное приглашение, вошла в Босфор. Народные толпы заполнили оба берега пролива, приветствуя наши корабли. Официальные представители Дивана прибыли на корабль Ушакова, благодаря его от имени Селима III за скорый приход и помощь. В следующие дни у рейс-эфенди[1757] проходили совещания с участием нашего флотоводца, русского посланника В. С. Томары и английского поверенного в делах Спенсер-Смита. Фактически союз был заключен, и 8 сентября (старый стиль) наша эскадра двинулась к Дарданеллам на соединение с турецкой. Война началась.

На фоне этих крупного масштаба политических и военных событий вполне закономерно появление в Кончанском в первых числах сентября генерал-майора И. И. Прево-де-Люмиана, которого старый фельдмаршал хорошо знал по совместной службе в Финляндии в 1792–1793 гг. и уважал. Император Павел I прислал его, ибо, начиная такую войну, даже он понимал, что надо узнать стратегические соображения Суворова. Вот оно! Начинается то, чего наш герой ждал и хотел еще два года назад, – большая война. Только она может разрушить его кончанские «оковы», вывести его из тени забвения, поставить во главе армии, дать вдохнуть свежий воздух дальнего похода, вернуть старую и подарить новую славу.

Дух его сразу же переменился, от усталости и печали не осталось и следа, а прохладный день сентябрьский казался ему майским. Он усадил Прево-де-Люмиана за стол и начал диктовать по-французски свои мысли и возможный план операции в Европе. За окном ветерок шевелил еловые ветви, было 5 сентября 1798 г., эскадра Ушакова стояла на Босфоре.

В первой части заметок полководец с высоты птичьего полета орлиным оком охватывает страны антифранцузской коалиции от берегов Ла-Манша до горной Кабарды. Каждой из стран он дает военно-политическую характеристику, как всегда острую и предельно точную. Его рассуждения об Англии и Австрии, Пруссии и Саксонии, Баварии и Ганновере, Турции, Швеции и Персии столь верны и осмысленны, что нельзя не понять, как напряженно следил он по газетам за развитием событий в этом тревожном 1798 году. Болезнь, денежные трудности, глухая тоска и одиночество оторванного от родных и от любимого дела 68-летнего старика – все это смирял он в сердце стальной волей солдата и в любой миг готов был приступить к тому, чему посвятил жизнь.

Главными союзниками видит он Австрийскую империю и Англию. Пруссия, скорее всего, будет враждебна, но Россия и Австрия:

«…легко нападут с 60 000 человек каждая, ежели не будет он[1758] на их стороне или нейтрален» [1759].

Швеция также не страшна, на нее хватит 24 тыс. войска[1760]. О союзе с Турцией он еще не знает и поэтому определяет против нее 60-тысячную армию и Черноморский флот. Но все это задачи побочные. Главное – атака Республики.

«Австрийцы и русские будут действовать против Франции со 100 000 человек каждые…»[1761]

Кто будет во главе? Конечно, он, иначе зачем же посылать в Кончанское? Поэтому диктует он в самом начале свою главную тактическую максиму:

«Обстоятельства меняются как и их оружие, чего не могу я сказать про себя, привержен будучи к холодному оружию…»[1762]

Итак, он собирается возглавить 100-тысячную русскую армию, а если бог даст, то и австрийскую. Как же собирается Суворов воевать? А вот как:

«1. Только наступление.

2) Быстрота в походе, горячность в атаках холодным оружием.

3) Никакой методичности при хорошем глазомере[1763].

4) Полная власть генерал-аншефу.

5) Атаковать и бить противника в открытом поле.

6) Не терять времени на осаду, за исключением, например, Майнца – как основного пункта, иногда действовать обсервационным[1764] корпусом, блокадой, брать скорее крепости штурмом и сразу живой силой, так имеешь меньше потерь[1765].

7) Никогда не распылять силы для сохранения различных пунктов в случае, если противник их минует, это тем лучше, ибо он приближается, чтобы быть битым[1766].

8) Итак, нужен только обсервационный корпус на Страсбург, еще подвижной[1767] на Люксембург, его острие продвинуть с беспрерывными боями до самого Парижа, как главного пункта[1768], не останавливаясь в Лодане, если не считать установления наблюдения за ним при помощи некоторого количества войск, чтобы иметь свободным тыл, но не для отступления, о чем и никогда не надо думать, но для обозов и никогда не следует перегружаться тщетными комбинациями для контр-маршей или так называемых военных хитростей, хороши только лишь для академика (мыслимы лишь только в теории)…»[1769]

Идти от боя к бою, наращивая раз от разу удар, не отвлекаться на попутное, искать генерального сражения, чтобы посредством его достичь главной цели похода – взять неприятельскую столицу и выиграть войну. Здесь полный разрыв со схоластикой, процветавшей в военных и министерских кабинетах Лондона, Берлина и Вены. Здесь тот же принцип, который начинает исповедовать генерал Бонапарт, единственный достойный противник Суворова в Европе, которому насмешница-судьба уготовила весь 1799 год просидеть запертым в Сирии и Египте.

Генерал Прево-де-Люпиан сердечно благодарит фельдмаршала, садится в карету и увозит его мысли в Санкт-Петербург. И снова наступают тишина и неизвестность. Постепенно дух полководца опять омрачается.

Конец сентября приносит новые огорчения. Зять из-за пустячного обстоятельства драки двух служителей шталмейстерского ведомства от службы отставляется и высылается в Москву вместе с Наташей и уже вторым сыном Платоном, родившимся 26 июля. Отношения с Н. А. Зубовым снова запутываются из-за денег и становятся к концу года неприязненными, раздражение переносится даже на ни в чем не повинную дочь[1770]. Смягчается родительское сердце лишь на Рождество[1771]. Одновременно новая забота гложет его сердце – сын Аркадий. Со ссылкой Зубовых в Москву он остается в Петербурге один, отец хлопочет о передаче его на попечение неизменному Д. И. Хвостову, которого теперь начинает закидывать письмами о содержании, обучении и воспитании графа Аркадия, слово в слово напоминающими письма 1791–1793 гг., посвященные тогда Суворочке. Одновременно мучают его безденежье, запутанность расчетов с засевшими в деревнях Кобринского ключа бесчестными офицерами-арендаторами, возобновившиеся к нему финансовые претензии по кампании 1794 г. и доносы на его якобы «нескромное» поведение в Кончанском. Под самое Рождество, 24 декабря 1798 г., вынужден писать граф Рымникский просительное письмо новому генерал-прокурору Правительствующего сената П. В. Лопухину, недавно получившему этот пост и графский титул благодаря прелестям дочери Анны, приглянувшейся государю. Оправдываясь перед этим ловким карьеристом, полководец вынужден писать:

«Я бы ехал лично наслаждаться высочайшими милостями. Не столько припадки по моим летам, ранам и увечьям, паралича и апоплексии мне препятствуют, сколько мне до сего необычные многие долги <…> Подробно их ведет мой друг обер-прокурор Хвостов, чего ради и здесь живу я на скудном содержании…»[1772]

Так заканчивался 1798 год.

Глава двадцать первая

Воскресение российского мАрса

Январь нового, 1799-го, года выдался снежный, метели заметали дороги в Кончанское, сугробы подбирались к окнам суворовского домика. Днем, когда проглядывало солнце и снег, заваливший дорожки парка, начинал искриться и поскрипывать под ногами, было еще ничего. Но вечером, особенно если тучи заволакивали небо и ветер начинал выть в печной трубе, на сердце становилось смутно, Суворов чувствовал себя старым и одиноким, как-то особенно остро сказывалось, что идет ему семидесятый год и жизнь, по сути, почти прожита. Он смотрел на икону Казанской Божьей матери в красном углу и говорил про себя, что нечего обманываться, что перед лицом правды не лгут и это, очевидно, начало конца, а значит, долг велит как следует приготовиться к последнему походу.

Между тем Павел I спешил заключить союзы для оказания военной помощи: с Неаполитанским королевством – 18 ноября, с Османской империей – 23 декабря, с Англией (на тот случай, если Пруссия примкнет к союзу) – 18 декабря, а через две недели, 3 января 1799 г., – новый договор с Англией, если Пруссия уклонится от союза (даты по старому стилю). И тогда император обязался выставить обещанный 45-й корпус против общего врага. Между тем корпус Розенберга уже вступил в австрийские владения и подходил к Дунаю у Кремса. В Италии война началась еще 13 ноября 1798 г., когда неаполитанская армия вторглась на территории Римской республики и быстро заняла Рим. Но уже 3 декабря (старый стиль) французские войска генерала Шампионе разбили их и через три недели стояли под Капуей. Король Фердинанд, королева и двор бежали из Неаполя на Сицилию, и 12 января 1799 г. (старый стиль) была провозглашена Партенопейская республика. Меж тем с октября по декабрь эскадра Ушакова освобождала от французов Ионические острова у восточного побережья современной Греции и Албании и приступила к блокаде главного острова архипелага – Корфу. Австрийский император и его первый министр барон Тугут, отбросив все колебания перед лицом враждебных действий Пруссии, выдвинувшей на реке Везер 60-тысячную армию, косвенно угрожавшую австрийцам, перед лицом происков Баварии в пользу Франции решились просить русского императора ускорить и усилить помощь Австрийской империи.

Теперь в начале января 1799 г. Тугут просил корпус Розенберга, уже два месяца стоявший на Дунае, а также корпус Германа, планировавший отправиться через турецкие Балканы в Рагузу и в Неаполитанское королевство, теперь соединиться и отправиться на север Италии. В Германию же двинулись бы те 45 тысяч человек, которые по договору с Англией предполагалось послать на помощь Пруссии. Просьбы об этом и отправил 13 января (старый стиль) из Вены наш посол граф А. К. Разумовский. Павел I тут же согласился на все эти предложения и в ответе австрийскому двору писал:

«С полной надеждою на торжество дела правого, Государь объявляет, что вступает в сию новую борьбу без всяких для себя видов приобретения, но с единственной целью, чтобы спасти Империю Германскую от угрожающей ей неизбежной гибели, обезпечить целость ея водворением Франции в прежние ея пределы, содействовать прочному утверждению общего равновесия Европейского…»[1773]

Вставал вопрос: кто будет командовать союзными войсками в Италии?

Сначала в Вене хотели видеть во главе них молодого принца Оранского, но он внезапно умер. Затем задумались над персоной принца Вюртембергского, но его брат, владетельный герцог Вюртембергский, был враждебен Австрии. Наконец, всплыла фигура эрцгерцога Иосифа, палатина Венгерского, но у него вовсе не было военного опыта, а среди старейшин австрийского генералитета не нашлось никого, известного победами над французами. Тогда-то и решили просить о назначении на этот пост Суворова. Об этом и писал Разумовский в донесении из Вены 20 января (старый стиль), отмечая, что австрийцы хотят видеть на этом посту фельдмаршала Суворова, прославившегося и хорошо известного в обеих армиях своими победами совместно с принцем Кобургом в прошлую войну с турками [1774].

Получив депешу из Вены, император был очень доволен и 4 февраля отправил своего флигель-адъютанта полковника С. И. Толбухина со следующим рескриптом:

«Сейчас получил Я, Граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании венского двора, чтоб вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и Мой корпус Розенберга и Германа идут. И так по сему и при теперешних европейских обстоятельствах долгом почитаю не только от своего лица, но и от лица других предложить вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для отъезду в Вену.

За тем есм вашим благосклонным

Павел»[1775].

Свершилось! 6 февраля 1794 г. гром колокольчиков курьерской тройки разбудил мирно почивавшее Кончанское. Толбухина ввели к старику, одетому по-домашнему и опирающемуся на палку из какого-то диковинного дерева. Отрапортовав, полковник протянул кончанскому помещику большой четырехугольный из казенной прочной бумаги конверт с пятью красными сургучными печатями. Тот сломал их побелевшими пальцами, достал лист бумаги и начал про себя читать. По мере того как написанное осознавалось, лицо старца стало меняться: оно светлело, на щеках проступил румянец, спина его разогнулась, глаза заблестели, на губах появилась улыбка. Никакого старика не было и в помине: перед адъютантом императора стоял сухонький, жилистый, напряженный, как готовая раскрыться пружина, генерал-фельдмаршал граф Суворов-Рымникский. Он легко подошел к столу, написав на листе всего одну строчку, сложив бумагу пополам, протянул ее Толбухину. Там был ответ, но это писал уже не «всеподданейший богомолец», а прежний победоносный покоритель Измаила:

«Тотчас упаду к стопам Вашего Императорского Величества» [1776].

Тут же дал он распоряжение находившемуся при нем верному Ф. Т. Матушинскому:

«Матушинскому приказ! Час собираться другой отправляться. Поездка четырьмя товарищами, я в повозке, а они в санях. Лошадей надобно 18, а не 24. Взять в дорогу денег 250 руб. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтобы такую сумму поверил, потому что я еду не на шутку; да я же тут служил за дьяка и пел басом, а теперь буду петь Марсом!»[1777]

Кто это сказал, что в 69 лет жизнь уже прожита? Нет, господа, на семидесятом году она только начинается!

Однако не торопитесь радоваться за Суворова, скачущего в столицу: император Павел I хотя и вызвал его, но не вполне доверял самостоятельному характеру полководца. Мелочная натура самодержца была по самой природе своей враждебна внезапным озарениям суворовского гения. Павлу было «неуютно» при одной мысли, что фельдмаршал, получив командование, начнет воевать не по уставу, а по «страсти». Слепая вера, что «солдат есть механизм, артикулом предусмотренный», внушала ему, что и все люди, даже сановники и полководцы, – всего лишь механизмы, хотя последние, может быть, и сложные. А раз так, значит, должен быть механик, который «заводит» их, сообразуясь только со своей волей. Таковым почитал император себя и был уверен, что каждое утро, начиная управлять посредством указов и рескриптов, он дает ход сложному механизму России. Если же этого не станет, то сложнейшая «махина», попав в руки капризного «ребенка», попросту сломается.

Пока Суворов тут, в столице, присмотр над ним возможен, а там, в Италии, как быть? Император решает приставить к Суворову верного человека, военачальника честного, исполнительного, не увлекающегося; человека, конечно, храброго, но дисциплинированного. И поэтому тут же пишет генерал-лейтенанту И. И. Герману, чей корпус только что подчинил фельдмаршалу:

«Венский Двор просил Меня, чтобы начальство над союзными войсками в Италии вверить фельдмаршалу графу Суворову. Я послал за ним; но предваряю вас, что если он примет начальство, то вы должны будете, во все время его командования, иметь наблюдение за его предприятиями, которые могли бы повести ко вреду войск и общего дела, когда будет он слишком увлекаться своим воображением, заставляющим его иногда забывать все на свете. И так, хотя он по своей старости уже и не годится в Телемаки, тем не менее однакоже, вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умерить порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами…»[1778]

Ответ генерала Германа вполне характеризует его и как человека, и как военного:

«Уважая лета фельдмаршала Суворова, блеск его побед, счастие[1779], постоянно сопровождающее все предприятия его, я употреблю все силы чтобы примениться к гению этого старого воина. Относительно образа войны <…> мы оба с ним, конечно, имеем сходные мнения[1780]: вообще в бою он любит глубокий строй; и я так же предпочитаю это построение, с тем однако же различием, что по моему мнению, оно должно быть приспособлено к параллельному боевому порядку, для уменьшения вреда, наносимого неприятельскою артиллериею[1781]. Что же касается до направления маршей и лагерного расположения войск, то я, по своему званию генерал-квартирмейстера армии, могу вполне заведовать этой важной частию, от которой часто зависит успех целой кампании[1782]…»[1783]

При таких взглядах на себя и свою должность Герман рисковал, когда дойдет до кампании, вступить в серьезный конфликт с Суворовым. К счастью, судьба решила иначе: вскоре он был назначен командовать отдельным корпусом, который должен был действовать вместе с англичанами в Голландии, и с фельдмаршалом уже не встретился. А потерпев вместе с английскими войсками поражение от французов, навсегда погубил свою репутацию.

Между тем Суворов прибыл в Санкт-Петербург, это было 9 февраля 1799 г. Вскорости был он представлен императору. 13 февраля Павел I, являвшийся со 2 ноября (старый стиль) 1798 г. Великим магистром державного ордена Св. Иоанна Иерусалимского, пожаловал полководца званием бальи. В грамоте, данной Суворову, он писал:

«Усердная ваша служба и храбрые противу неприятелей Империи нашей подвиги дают вам право по причислению вас в число кавалеров знаменитого Ордена <…> Мы потому и пожаловали вас Кавалером большого Креста, Божиею вас препоручая сохранению…»[1784]

Так император «извинился» перед ним за два года ссылки и забвения. В тот же день отдельным рескриптом он предоставил Суворову право:

«…когда за нужным признаете, требовать умножения числа войск Наших, относясь лично к Нам. Впрочем, подвиги ваши, усердие и вера всем известны. Продолжайте с Богом, и враг блага общего вами же поражен будет…»[1785]

Последняя фраза говорит о том, что в глазах императора начинающаяся война носила уже характер крестового похода. Еще более подтверждает эту мысль рескрипт от 1 марта (старый стиль), которым под команду фельдмаршала передаются не только корпуса Розенберга и Германа, но и батальоны, составленные для гарнизона Мальты. В конце же написано следующее:

«Мы же молим Бога Нашего, да благословит ополчение Наше, даруя победу на Враги Веры Христианской и власти Всевышнего поставленной, и да пребудут воины Российские словом, делом и помышлением истинными сынами Отечеству и Нам верноподданными»[1786].

Выходит, что солдаты наши – крестоносцы, а Суворов увенчан мальтийским крестом как их предводитель. Именно это и позволяет считать, что император Павел I очень серьезно отнесся к своему возведению в сан Великого магистра и видел теперь в начавшейся войне прямую возможность возрождения рыцарских нравов и через это – победы над духом Революции.

Однако и простые человеческие чувства в этот день оказались доступны его сердцу: в коротком собственноручном рескрипте писал он Суворову:

«Граф Александр Васильевич! Нужным нахожу, чтобы вы приказали обоим корпусам Розенберга и Германа относиться во всем к вам, а не ко Мне, мимо вас. Желаю вам здоровья; ибо за успехами не станет. – Есьмъ вашим…» [1787]

Казалось, что и сам наш герой помолодел в эти дни. Образ его сохранил для нас замечательный акварелист пьемонтец граф Ксавье де Местр. На небольшой миниатюре представлен фельдмаршал в одной белой рубахе, ворот перетянут черным солдатским «галстуком», на грудь спускаются на черной и алой лентах два орденских креста: сверху – Мальтийский, а под ним – Св. Анны, как бы указывая на преданность его императору Павлу, ибо Св. Анна – орден семейный, привезенный Петром III из Голштинии, а Мальтийский – новопожалованный. Необычен ракурс: Суворов смотрит на нас через левое плечо, как бы отвлекшись от важных дел и обернувшись на приветствие случайного посетителя. Волосы, седые как лунь, коротко, по-английски, острижены, что придает определенную моложавость лицу, на котором нет ни одной возрастной морщины. Рот плотно сжат, но в уголках его как бы заблудилась легкая усмешка. Взгляд серых глаз спокоен и сосредоточен. Он словно выглядывает из двухсотлетней толщи времени и спрашивает: «Кто вы и чего хотите?»

17 февраля[1788] фельдмаршал покинул Петербург: он ехал в Италию состоять наставником при эрцгерцоге Иосифе. Но пока совершал это путешествие, назначение палатина Венгерского было отменено – и герой наш был назначен главнокомандующим союзной армией. Однако обратим внимание на важнейшее обстоятельство: когда 5 сентября 1798 г. Суворов диктовал свои соображения Прево-де-Люмиану, он прямо указывал на долину среднего Рейна как на базу для сбора союзных войск и считал, что оттуда начнется наступление на северо-восточную Францию, которое оставит в стороне, к югу, Люксембург и будет нацелено сразу на Париж.

Таким образом, он избирал это направление в качестве главного театра военных действий и именно тут предлагал сосредоточить 200-тысячную армию союзников. Но теперь, в феврале-марте 1799 г., путь его лежал вовсе не в Западную Германию, а через Вену на север Италии. «Мудрые» планы гофкригсрата уводили его на фланговое направление, никоим образом не являвшееся главным театром войны и не ведшее прямым путем на Париж. Все оказывалось снова в точности как писал он два года назад в Вену Разумовскому о Наполеоне, командовавшем Итальянской армией:

«Бонапарте концентрируется. Гофкригзрахт его мудро охватывает от полюса до экватора…» [1789]

Австрийцы раздробили свои вдвое превосходящие французов силы между Германией и Италией и в последнюю, на фланговое направление, не игравшее в их планах главной роли, «загоняли» теперь Суворова. Самое ужасное в этой ситуации было то, что император Павел I, совершенно не проявляя никакого стратегического чутья, слепо соглашался на такое использование единственного тогда в Европе полководца, способного выиграть войну с Республикой в отсутствие Бонапарта и тем обеспечить прекращение всеобщей войны и водворение мира, могущего спасти еще тех монархов, чьи головы и короны пока уцелели от смертоносной косы Революции.

Суворов спешит в Италию, а вслед ему торопятся императорские рескрипты от 1 марта, передающие «в совершенное распоряжение назначенные к соединению и действию в Италии с цесарскими войсками корпусы войск наших…»[1790]. Суворов получил их в Новом Бресте 9 марта и уже 15-го рапортовал в столицу о прибытии в Вену. Через три дня корпуса Розенберга и Германа получили приказы от фельдмаршала об ускорении движения и о маршруте, ибо император Франц II «при первой аудиенции примечательно изволил быть недовольным о медлительности российских корпусов…»[1791]. Так писал полководец Павлу I 23 марта и в этом же донесении сообщил, что пожалован чином австрийского генерал-фельдмаршала. Одновременно просит Ушакова, месяц назад покорившего столицу Ионических островов и Корфу, прислать отряд кораблей для крейсирования у Анконы, порта на адриатическом побережье Италии, занятого французами, угрожавшими оттуда Венеции, занятой австрийцами[1792], и сообщениям их в этой части Адриатики. В очередной раз демонстрирует он отличное понимание необходимости координации действий армии и флота на приморском фланге театра военных действий.

Между тем 84 тысячи австрийцев готовы были выступить в Италию. Ими должен был командовать генерал от кавалерии барон Мелас, 70-летний ветеран Семилетней войны, а пока что их возглавлял генерал-фельдмаршал лейтенант фон Край, храбрый венгерец, не раз отличившийся в боях против пруссаков и турок. Он был несколько моложе Меласа, ему было «всего лишь» 64 года. Суворов покинул Вену и спешил в Северную Италию в сопровождении генерал-квартирмейстера (начальника оперативного отдела штаба) соединенной армии 36-летнего маркиза Шателера, которому предстояло стать его ближайшим сотрудником в Италии.

Суворов 3 апреля диктует ему инструкцию о способах действия в бою для австрийских войск. Время дорого, и пока прибудут они в Верону, где находится ставка, надо подготовить это наставление и разослать в войска, чтобы начать обучать их тут же и продолжить уже на походе, готовя к встрече с неприятелем:

«Надо атаковать!!! – холодное оружие, – штыки, сабли! Смять и забирать не теряя мгновения, побеждать все, даже невообразимые препятствия, гнаться по пятам, истреблять до последнего человека. Казаки ловят бегущих и весь их багаж; без отдыху вперед, пользоваться победой! Пастуший час![1793]Атаковать, смести все, что встретиться, не дожидаясь остальных, восстановить orde de batailile[1794] – дело Шателера. Поменьше перемен.

Употребить немного времени на обучение действию холодным оружием. Генералу Шателеру постараться послезавтра, а может и в тот же день, показать результаты Суворову отдельно по частям, как армия расположена, не расстраивая этим порядка наступательного марша[1795]. Атака должна начинаться за час до рассвета, время укажет Шателер… Монтекукули говорит, что атаковал за 1-172 часа до рассвета.

И прекрасно, это еще удобнее для марша, для исполнения естественных потребностей, даже успеют сварить суп. Забавлять и веселить солдат всячески[1796]. Никаких сигналов, ни труб, ни барабанов. Говорить вполголоса! Не надо патрулей, берегись рекогносцировок, которые раскрывают намерения[1797]. Твердость, предусмотрительность, глазомер, время, смелость, натиск, поменьше деталей и подробностей в речах к солдатам для Шателера, не отставать друг от друга. Артиллерия свободна, офицеры ее вне команды, стреляют куда хотят, ибо при ударе в штыки большинство артиллерии остается позади[1798]…»[1799].

Читая этот отрывок, невольно вспоминаешь соответствующее место из реляции о сражении в урочище Кременчик за Кубанью в 1782 г. Какое знание солдатской психологии и тут же вполне конкретное указание к действию артиллерии во второй фазе сражения!

В следующих двух маленьких абзацах говорится о необходимости «упражняться холодным оружием», то есть учиться штыковой атаке и. выдать жалованье перед боем, чтобы солдаты не думали, что командование надеется присвоить себе деньги убитых. Далее речь о сроке прибытия русских корпусов, а потом мысль его снова переносится к австрийцам:

«Меры! Шателер определит день боя, остальное сказано выше; если бы даже русские и не пришли, все же лучше атаковать и застать врасплох; атакуя, внушаешь страх. Двигаться на неприятеля многими колоннами, рядами; приближаясь к нему (если он уже предуведомлен) – смыкать ряды или идти взводами, смотря по ширине дороги, за 1-172-2 итальянские мили[1800].

Колонны к атаке стремительно атакуют штыками, вместе с кавалериею[1801], если нужно, неприятельские аванпосты; головы не ожидают развертывания вправо или влево в линии или средние колонны[1802]; кавалерия нужна, чтобы рубить и гнать аванпосты и овладеть артиллериею; количество кавалерии укажет Шателер; затем она, не увлекаясь далее, возвращается через интервалы на свое место: уже неприятель близок, линия формируется в мгновение ока, без педантизма, скорым шагом; если разорвана – не беда, стрелков не надо, вперед скорым шагом…»[1803]

Он снова, как при Фокшанах, Рымнике и в Польше, исповедует идею сильного первого удара двумя родами оружия сразу, прекрасно понимая необходимость «снять» орудия, стоящие на аванпостах. Далее формально Суворов предлагает строить пресловутую линию, но она не самоцель, и потому не надо терять времени на ее выравнивание и смыкание, на высылку вперед стрелков для прикрытия: все это смертельно опасная потеря времени! Главное – «вперед скорым шагом!». Фактически это призыв атаковать густыми линиями либо колоннами. При чтении этих строк становится жалко французов: на них идет полководец, исповедующий те же принципы военного искусства, что и они, но применяющий их еще более настойчиво и еще более умело. Совладают ли солдаты Республики с русским гением?

Но вернемся к наставлениям, диктуемым в тряской карете маркизу Шателеру 3 апреля 1799 г. Далее идет короткое, но верное замечание о боевой работе стрелков и о свободе их действий, а потом мысль фельдмаршала снова обращается к атаке и тому, что будет теперь происходить на поле боя:

«Линия идет вперед стремительно, скоро закроет адский огонь своей артиллерии. Шателер устроит столько линий сколько надо на местности, обыкновенно считать 1000 онов[1804] на 2 линии с резервом. Это ничто в сравнении с тем, что было еще в 7-летнюю войну между 2-й линией и 1-й.

Баталионы охватывают… потерпят от огня… далее только штыки… Что не сломила первая линия, докончит 2-я, тут уж и резерв неприятельской 2-й линии делу не поможет.

Вот это стремительная атака! Шателеру поменьше линий, дабы охватить неприятеля; самое лучшее одна хорошая линия с ее небольшими резервами, не более, впрочем, 1/8 части армии[1805].

Дивизионы имеют приданные им взводы в 6-ти рядных колоннах, то есть двойных, а вместо 2-й линии сильный резерв, примерно в 1/2 численности 2-й линии.

Дивизионы прекрасны. Бог им поможет!» [1806]

Ну вот Суворов и высказался. Идея нового боевого порядка перед сражением, построения, обеспечивавшего сокрушение неприятельской армии одним мощным ударом, концентрирующим все усилия атакующей армии, идея, бродившая в его голове все эти опальные годы, кристаллизовалась в дорожной карете и перелилась в наставление для австрийской армии, старательно записанное молодым генералом, который должен был успевать и за причудливым слогом русского фельдмаршала, и за странными поворотами его сознания. Успевал ли маркиз осмыслять записанное, мы не знаем, но эти необычные мысли о походе и сражении должны были произвести на него большое впечатление.

Казалось бы, уже высказано все, даже об обозе подумал полководец, но под самый конец он ставит стратегическую задачу:

«Главное было разбить неприятеля наголову на Олио[1807]. Тогда бы и Пескиеру взяли. Вдруг слухи, что неприятель перешел Олио. Бежать за ним – значит отдаляться от наших целей – не взятой еще Пескиеры и Мантуи»[1808].

Смысл этого финального отрывка в том, что австрийская армия находилась авангардами на реке Адидже, а основной массой – вокруг Падуи, где была и штаб-квартира генерала Края. Силы его армии были разбросаны глубоко в тылу, на востоке до границ Штирии (южная Австрия), полуострова Истрии и Далматского побережья Адриатического моря. Таким образом, к середине марта у него на линии реки Адидже было 57 батальонов, 42 эскадрона, то есть 58 тысяч человек, при этом ударным было левое крыло в 22 400 человек. Правый фланг опирался на Верону, занятую гарнизоном в 3000 человек, а левый – на Леньяго, чью крепость занимали 4700 человек. Таким образом, число собственно полевых войск составляло 50 300 человек. Позиции на реке Адидже были укреплены[1809].

Французская армия, находившаяся под началом посредственного, нерешительного и слабохарактерного генерала Шерера, насчитывала 46 батальонов, 60 эскадронов, то есть 46 400 человек[1810], из них вспомогательных войск из жителей Пьемонта, Цизальпинской республики и польских легионеров – 8000 человек. Из-за постоянного хищничества и коррупции, царивших в Директории и среди ее агентов, армия голодала, была разута и раздета, ослаблена дезертирством. Неповиновение дошло до того, что Шерер был уже шестым главнокомандующим за истекший год, авторитетом в войсках он не обладал, но наступление на австрийцев начать был обязан. В результате 14 марта 1799 г. (старый стиль) французы перешли реку Минчо, на которой они владели крепостью Пескиеры (Пескьеро) у ее истока из озера Гарда, в низовьях которой посреди озера стояла неприступная Мантуя, о чем пишет Суворов.

Генерал Край, узнав об этом, решил атаковать 16-го, но уже 15 марта (старый стиль) был сам атакован на 60-верстном фронте в трех пунктах: при Пастренго – дивизиями генералов Дельмаса и Гренье, где те одержали победу, при Санта-Лючии и Санта-Массимо – генералами Виктором и Гатри, которые после упорнейшего боя овладели к ночи позицией, и при Леньяго, где генерал Монришар с дивизией потерпел поражение от превосходящих сил австрийцев и отступил. Потери составили у австрийцев около 7000 человек, а у французов – до 6000 человек. Таким образом, у австрийцев был разбит правый фланг, а у французов – левый. Однако ни Шерер, ни Край не посмели использовать свой успех[1811]. Напрасно генерал Моро советовал Шереру стянуть армию на левый фланг и, пользуясь тем, что мост через Адидже у Поло был восстановлен, перейти реку. Французский главнокомандующий, потеряв два дня, 18-го принял решение переправляться южнее Вероны. Таким образом, вместо того чтобы передвигать армию влево, ее стали перемещать вправо, да еще ввиду Вероны, куда теперь была стянута основная масса австрийцев, так как Край, вместо того чтобы использовать успех при Леньяго, беспокоясь за правый фланг, передвигали войска туда.

Перемещения обеих армий делались до 24 марта, время терялось, в итоге французы утратили шансы на успех, так как австрийцы передислоцировались. Теперь французы стягивали войска назад от центра на левый фланг по совету Моро, которому Шерер вручил здесь верховное командование, оставшись в центре. Силы их сократились до 40 600 человек[1812].

Между тем теперь Край 25 марта атаковал, бой был тяжелый, и правый фланг французов после первых успехов был разбит и отступил. Моро удержал с большими потерями левый фланг, а у Шерера не осталось никакого резерва. Темнота прервала сражение, главнокомандующий, несмотря на предложения Моро ночевать на поле битвы, приказал отступать. Потери составили по 4000 человек с каждой стороны, но французы потеряли 4000 пленных, а австрийцы – до 2000 человек, зато взяли 8 французских пушек[1813]. Шерер после таких потрясений, имея теперь в строю около 32 тысяч человек, несмотря на пассивность Края, не решавшегося развить успех, не стал оставаться на линии реки Минчо и 1 апреля (старый стиль) стал отступать, оставив гарнизоны в Пескиере и Мантуе[1814].

Именно это и имел в виду Суворов, когда диктовал Шателеру. Он ставил на первое место овладение Пескиерой и осаду Мантуи, основной твердыни Северной Италии, а не преследование отступающего без боя за Олио французского командующего. Через сутки прибудет Суворов в Валеджио, где уже обосновался барон Мелас, приехавший наконец-то к австрийским войскам. Здесь будет наш герой поджидать четыре дня прибывающие русские корпуса и следить за обучением австрийцев, только что стяжавших первые скупые лавры на полях начавшейся кампании.

Суворов привез с собой инструкции императора Франца II, в которых недвусмысленно было сказано, что именно ждет от русского полководца австрийский монарх:

«Мое желание состоит в том, чтобы первые наступательные действия армии имели целью прикрытие собственных Моих владений и постепенное удаление от них опасности неприятельского вторжения. Посему следует обратить усилия наши в Ломбардию и в страны лежащие на левом берегу реки По. Там и в Пьемонте находится истинное гнездо и средоточие неприятельских сил; оттуда угрожают они всей прочей Италии и господствуют над нею.

Успехи наши в означенной стране оградят от неприятельского вторжения южную часть Тироля; а если бы Французы и проникли туда, то принудят их удалиться; впоследствии дадут возможность <…> для обеспечения сообщений через Тироль, Вальтелин и Граубинден с моею Германской армией.

<…> Во всяком случае, при решительном перевесе над неприятелем в Ломбардии, если упрочим за собою приобретенные там успехи, то подкрепив небольшими только отрядами местное население, легко можем очистить всю полуденную Италию[1815].

По этим причинам желаю, чтобы вы, по своему соображению, назначив нужное число войск в Полезину и в низовья реки По <…> устремились с главными вверенными вам силами к Минчио, старались перейти эту реку и овладеть ее ключем Песинерою; потом, смотря по обстоятельствам, вы сами решите: осаждать ли Мантую или только блокировать эту крепость, продолжая наступление к реке Олио и Адде.

Донося Мне о всех происшествиях, вы будете вместе с тем сообщать Мне и предположения свои о дальнейших военных действиях…» [1816]

Эти «пожелания» Франца II очень важны для понимания всех дальнейших событий. В них содержатся как стратегические установки гофкригсрата и императора, так и зерно постоянного раздора Суворова с ними. Он, как видно из набросков, продиктованных Прево-де Люмиану в 1798 г., мыслит стратегически широко, для него война есть способ решения глобальной задачи – покончить с Революцией и Республикой. Австрийские же стратеги и их император мыслят узко, озабочены «копеечными» интересами и ничем более. Требованием к фельдмаршалу постоянно сообщать о его «предположениях о дальнейших военных действиях» стараются поставить его не просто в подчиненное положение, но и «надеть» на него «короткий поводок», что совершенно противоречит самой природе военного искусства и тем более полководческого стратегического искусства, присущего Суворову. Он будет постоянно бунтовать, стараться сбросить с себя эту узду, что и приведет к взаимному неудовольствию, дискретному течению кампании в Италии, ее незавершенности и «изгнанию» русской экспедиционной армии и ее вождя в Швейцарию, где окажутся они в критической ситуации.

С 4 по 7 апреля Суворов оставался в Валеджио, составлял приказы по обучению австрийских войск штыковой[1817] и сквозной атаке[1818]. Все они проникнуты идеями «Науки побеждать»[1819], а иногда и текстуально с ней совпадают[1820]. Между тем прибывали части корпуса Розенберга, наконец 8 апреля русско-австрийские войска выступили и двинулись к реке Киезе. Австрийцы оставили для осады Пескиеры и Мантуи 14 500 человек, генерал Мелас вел на противника 41 тысяча человек[1821]. Шерер оставил в Пескиере 1300, а в Мантуе 10 600 человек, следовательно, в поле он имел теперь 25 тысяч человек[1822]. Русские, дивизия генерал-лейтенанта Я. И. Повало-Швейковского, насчитывали 11 тысяч человек[1823]. Таким образом, силы Суворова составляли 52 тысяч человек. Он надеялся встретиться с неприятелем у Монтекиаро:

«Монтекиаро – выгодное положение – сражение принца Евгения; Кастильоне де Лестивьери – на половине дороги из Бресции[1824] в Мантую[1825]. <…> Естьли мы останемся на день в Бресции[1826], то и они[1827] подойдут, а естьли боле – то легче. И как неприятель получит вспоможение, то надобно драться в Монтекиаро соответственно силам. <…> Между тем 2-я русская дивизия лутче бы соединилась в Кастильоне».[1828]

Все это написано было 7 апреля в Валеджио накануне выступления. Восьмого союзники переходят Минчо и движутся вперед, вот почему Суворов упоминает о Кастильоне и Монтекиаро. Он думает, что к Шереру могут прибыть 12 тысяч пьемонтцев[1829], части из Флоренции, возможно, гарнизон Кремоны – 10 тысяч человек[1830], поэтому надо наступать, чтобы не дать им присоединиться к полевой армии французов. Поэтому-то Суворов спешит и вспоминает о Евгении Савойском (1701 г.), ибо сам хочет действовать так, как этот великий полководец, бивший тогда французов на Киезе и Олио. Но противник был теперь перед ним ничтожный. Шерер, не делая никаких попыток закрепиться на левобережных притоках По, уже уходил от низовий Олио к Кремоне, где был его главный склад. Это вынудило и Моро отказаться от намерений закрепиться на среднем течении Олио у Сончино и Палацолло и отступить теперь уже к Адде на Лекко и Кассано. Шерер же шел к Лоди, бросив в Креме 30 орудий, так как не имел лошадей, чтобы вывезти их[1831].

Обнаружив, что противник ушел, фельдмаршал перешел Киезу и шел далее на запад, перед его правым флангом вставали стены Брешии. Ее цитадель возвышалась над городом, насчитывавшим 40 тысяч жителей. Граф Рымникский двинул к ней австрийскую дивизию генерала И. Цопфа[1832], шедшую за авангардами генералов К. Отта и П. И. Багратиона, туда же направил он и 8-тысячный отряд генерала Ф. Вукасовича из Тироля [1833]. Напор австрийцев Отта и Багратиона был стремителен, а обход, совершенный русскими, отрезал путь отступления французам из города. Они закрылись в цитадели, а горожане сами открыли ворота и впустили союзников. После нескольких часов ожесточенной канонады цитадель капитулировала. После 12 часов перестрелки:

«…в плен досталось: полковник один, штаб и обер-офицеров 34, рядовых природных французов 1030, да раненых в прежних их делах 200. Пушек взято 46, в том числе 15 осадных; с нашей стороны убитых и раненых нет»[1834].

Этот успех передал в руки победителей литейный завод в Альканонике[1835]и сообщение с Тиролем. Скорая и полная победа при взятии Брешии произвела сильное впечатление на местное итальянское население, к которому наш герой еще 4 апреля обратился с воззванием:

«Вооружитесь, народы италийские! Стремитесь к соединению под знамена, несомые на брань за бога и веру; и вы победоносно восторжествуете над враждебными их сомнами. Для защиты святой веры, для восстановления ваших законных правительств, для возвращения собственности вашей сражается и проливает ныне кровь свою союзное воинство двух августейших монархов.

Не обременили ли вас правители Франции безмерными налогами? Не довершают ли они вашего разорения жестокостию военных поборов? Все горести, все бедствия изливаются на вас под именем свободы и равенства, которые повергают семейства в плачевную бедность, похищают у них сынов и против воинства ваших государей, ваших возлюбленных отцов, защитников святой веры, принуждают их сражаться. Да облегчится скорбь ваша, народы италийские: есть бог, вам покровительствующий, есть воинство, вас защищающее…»[1836]

Не желая терять зря времени, уже на следующий день по взятии Брешии, 11 апреля, Суворов продолжил поход. А курьеры с вестью о победе поскакали по дорогам Италии на север: один – в Вену, другие – в далекую Россию. Император Франц II послал к полководцу поздравительный рескрипт, а Павел I получил известие 4 мая в Павловске. Он приказал по окончании богослужения в придворной церкви провозгласить «многолетие господину генерал-фельдмаршалу российских войск, победоносцу Суворову-Рымникскому»[1837]. Оно сопровождалось салютом из крепости Мариенталь. Сын героя Аркадий, бывший камергером великого князя Константина, упал на колени и поцеловал руку императора. Тот, растроганный этим выражением сыновних чувств, отправил 15-летнего юношу вместе со своим сыном, при котором тот состоял, в русскую армию в Италию и написал в тот же день в рескрипте:

«…удовлетворяя желание сына идти по стопам отца и будучи свидетелем побед его, научиться знаменитому искусству – отправляю к вам сына вашего, коего чувствительность к вам и к славе вашей достойны всякой похвалы, <…> а Мы желали вам многие лета на молитве, пребывая к вам благосклонны» [1838].

В другом рескрипте, написанном в этот же день, значилось следующее:

«Начало благо; дай Бог, чтоб везде были успехи и победа. Вы же, умея с нею обходиться, верно и в службе Нашей ее из рук ваших не выпустите, в чем поможет вам успеть особенная и давнишняя личная привязанность ея к вам самим…»[1839]

Император, когда был благорасположен, отлично мог владеть пером. Нашлись у него в этом же послании теплые слова и для простых участников победы:

«Офицерам бывшим в деле объявить Мое благоволение; унтер же офицерам и солдатам выдайте по рублю на человека и скажите сколь приятно Мне видеть, что неустрашимость и усердие повсюду и всегда с ними. Дай Бог им здоровья, а бить неприятеля станем; – этого дела они были и будут мастера»[1840].

Между тем Суворов вел теперь свои полки к реке Адде и так спешил, что когда узрел, что барон Мелас остановил на несколько часов австрийские полки, чтобы дать им обсохнуть после проливного дождя, то послал ему весьма сердитое и ядовитое письмо:

«До сведения моего доходят жалобы на то, что пехота промочила ноги. Виною тому погода. Переход был сделан на службе могущественному монарху. За хорошею погодою гоняются женщины, щеголи (les petits maitres) да ленивцы. Большой говорун, который жалуется на службу, будет, как эгоист, отрешен от должности. В военных действиях следует быстро сообразить – и немедленно те исполнить, чтобы неприятелю не дать времени опомниться. У кого здоровье плохо, тот пусть и остается позади. Италия должна быть освобождена от ига безбожников и французов: всякий честный офицер должен жертвовать собою для этой цели. Ни в какой армии нельзя терпеть таких, которые умничают. Глазомер, быстрота, стремительность! – на сей раз довольно.

Суворов»[1841].

После такой отповеди Мелас, хотя и был одного возраста с Суворовым, не посмел и помышлять об обиде, признавая правоту русского фельдмаршала. А тот, уважая незлобивость австрийца, шутливо называл его «папаша Мелас» и всегда выказывал ему уважение.

Вообще, австрийская армия, почувствовав твердую руку Рымникского, стала внутренне перестраиваться на суворовский лад. Единственное, что измениться в ней не могло, так это осознание целей войны. Из обращения полководца к народам Италии видно, что он разделял мнение императора Павла об освобождении итальянцев и о восстановлении их независимых государств, а вот австрийцы воевали только за интересы своего государя и рассматривали итальянцев как своих будущих подданных, даже венецианцев, утративших независимость по воле Бонапарта, передавшего их прекрасный город и половину территории республики Австрии в 1797 г. По логике русского императора и его полководца, Венецию должны были восстановить, но Франц II и слышать об этом не желал. То же произойдет и с освобожденным Суворовым Пьемонтом. Это будет источником глубокого конфликта между нашим героем и Веной, который приведет к «изгнанию» русских в Швейцарию.

Между русскими и французами 12 апреля произошел бой уже на Олио у Палаццоло за переправу. Генерал Повало-Швейковский, действуя по уставу, остановил голову колонны и завязал перестрелку, французы генерала Серюрье отступили. Но покоритель Измаила был недоволен таким тактическим приемом и сделал замечание своему генералу:

«Палацоло. Якову Ивановичу надлежало, со всею колонною приближась, не останавливаясь ни шагу, но поспешнее туда приступить и вступить мигом в дело. [В]место того он остановился и пошел туда с частию. Сие дневное правило извольте внушить строго всем начальникам»[1842].

Как мы видим, Суворов не был намерен отступать от своих правил, диктованных Шателеру, и требовал их соблюдения не только австрийцами, но и русскими. Согласитесь, читатель, что только таким образом и можно добиться внутреннего единства в любой армии.

Союзники перешли Олио 13 апреля, впереди шли казаки под предводительством полковника Г. В. Грекова 8-го, которому в этот день улыбнулась большая удача:

«…Войски взяли марш на Бергамо.

Следуя за неприятелем 13-го числа от колонны туда в прямом марше, перед вечером армии полковник Греков 8-й с его Донским полком и частью Денисова, в сию крепость ворвавшись, отрезал неприятеля от крепкого замка и обеими овладел. Его скоро подкрепил походной атаман, армии полковник Денисов[1843]. Убито от неприятеля более ста человек, взято в плен один штаб-, 5 обер-офицеров и нижних чинов 123…»[1844]

Кроме того, захвачено было 15 осадных пушек и 4 мортиры со снарядами, а также знамя. У нас убито 2 казака, ранено шестнадцать. На следующий день, 14 апреля, армия вышла к берегам реки Адды, где ждали войска Шерера, насчитывавшие 28 тысяч человек. Некоторые ее дивизии были ослаблены потерями в мартовских боях, их снабжение и управление пришли в беспорядок из-за поспешного и плохо организованного отступления, потери складов и артиллерийских резервов. Дальнейшее отступление грозило потерей связи с французскими войсками в Тоскане, Риме и Неаполе, равно как и с частями, действовавшими в Швейцарии. Оно могло привести русско-австрийскую армию к порогу Милана, создать угрозу потери Ломбардии без боя и открыть путь в Пьемонт, к Турину. Поэтому даже такая посредственность, как Шерер, понимал, что далее пятиться невозможно – надо сразиться.

Однако этот «полководец» не создал ударного кулака ни на одном из своих флангов, он распределил войска поровну в трех дивизиях генералов Серюрье, Гренье и Виктора, выделив небольшой авангард под командованием Лабуассьера. Кроме того, часть войск под командой Монришара Шерер послал на правый берег По подавлять вспыхнувшие там восстания и поддерживать связь с французскими войсками в Тоскане и на юге страны. Таким образом, он сам лишил себя резерва накануне генерального сражения с таким опасным противником, как Суворов. Конечно, французские курьеры спешили к Макдональду, призывая его на север, но пока тот примет их и выступит из Неаполя, пройдет несколько недель, а сражение грянуло на берегах Адды 15 апреля. Занимая позицию от озера Комо до реки По, то есть около 100 километров, Шерер не только разделил силы поровну, но еще и раздробил дивизии: Серюрье на левом крыле защищал позиции, разбросанные на 30 километров, Гренье в центре оборонял фронт в 25 километров, а Виктор и Лабуассьер занимали на правом фланге пространство в 50 километров[1845]. Это напоминало порочную кордонную стратегию австрийцев, приводившую как в Семилетнюю войну, так и теперь к поражениям.

Суворов решил сковать правый фланг неприятеля, послав 20 тысяч австрийцев генерала Секендорфа к Лоди и 6000 человек Гогенцоллерна еще южнее к Пиццигеттоне. Этого было вполне достаточно, чтобы парализовать Виктора и Монришара. Сам же фельдмаршал, имея в центре 35 тысяч человек, готовился форсировать войска противника в Треццо, наведя понтонный мост. Своим правым флангом он намеревался атаковать левый фланг французов при Лекко силами авангарда Багратиона, имея здесь в резерве дивизии Вукасовича и Повало-Швейковского на случай упорной обороны Серюрье. Таким образом, соотношение сил здесь было против 500 °Cерюрье – 3000 русских, авангард Багратиона и в резерве 16 тысяч русских и австрийцев [1846].

Сражение при реке Адде началось 15 апреля (старый стиль) с атаки на Лекко, лежащий на озере Комо при истоке Адды:

«…поутру в 8 часов голова правой нашей колонны: полки казачьи Денисова, Грекова и Молчанова, окружили местечко. Генерал-майор князь Багратион, следуя за ними с его егерским полком[1847] и гранодерским баталионом Ломоносова, ударил в неприятеля штыками перед форштатом[1848], исколол у него сот до семи. Стоявший неприятель по обеим сторонам реки, с его возвышенного против наших места, усмотря малосилие князя Багратиона и укрепясь немедленно прибывшими из-за оной [войсками], наступил на князя Багратиона. Распустя множество стрелков по горам, в ущельи и сады, он[1849] его паки [1850] штыками сильно поразил; казаки тут також пособляли спешенными стрелками. Сие происходило уже внутри города…»[1851]

Бой за Лекко длился весь день, русские постепенно вводили резервы: гренадерский батальон подполковника С. Д. Дендрыгина, с которым прибыл генерал-майор М. А. Милорадович, Низовский мушкетерский полк (в 1799 г. – полк генерал-майора М. С. Барановского 2-го), Московский мушкетерский полк (в 1799 г. – полк генерала от инфантерии Розенберга). Трижды переходили французы в контратаку, русские их отбивали и, наконец, к восьми часам вечера удержали Лекко за собой[1852]. Войска Серюрье дрались отлично, сковали несколько превосходящие их силы русских и отчаянным сопротивлением не допустили нашей переправы через Адду на своем левом фланге.

Суворов весь день 15-го подтягивал свой центр и левый фланг к реке Адде. Он ждал исхода атак Багратиона у Лекко, превратившихся фактически в крупное авангардное дело, предвещавшее назавтра генеральное сражение. Выжидая, он задержал наведение понтонной переправы при Сан-Джервазио напротив Треццо (у Суворова – Трецо[1853]). Лишь в полночь, получив подтверждение, что при Лекко переправа приведет к новым потерям и не решит исход битвы, фельдмаршал приказал наводить переправу в центре у Сан-Джервазио.

Меж тем еще 15-го во французской армии было получено из Парижа распоряжение об увольнении от должности незадачливого Шерера и о назначении главнокомандующим Моро. Решение это было правильное, но роковым образом запоздавшее как минимум на три недели. Конечно, Моро был отличным полководцем и пользовался большим уважением в армии и в обществе, но исправить в одночасье капитальные ошибки прежнего командующего было невозможно: время упущено безвозвратно. Хотя уже вечером 15-го послал Моро приказы Гренье и Виктору стянуть дивизии к Кассано, а Лабуассьеру передвинуться на позиции Виктора, времени завершить этот маневр уже не хватало. Дивизии же Серюрье за ночь пришлось исполнить марш с левого фланга к Треццо, а потом назад к Бривио, ибо там на другом берегу реки Адды появился Вукасович со своими австрийцами и надо было его упредить на переправе. В результате сражавшаяся весь день дивизия не получила ночного отдыха[1854].

Ночью наводилась переправа через Адду: крутые берега, быстрое и извилистое течение отчаянно мешали понтонерам, но маркиз Шателер отлично справился со своими обязанностями генерал-квартирмейстера, и к рассвету мост был наведен [1855]. Французских пикетов на берегу не было, а когда утром они появились, было уже поздно: переправа началась.

16 апреля, второй день сражения, был днем австрийской армии, из русских действовали только три казачьих полка, уже отличившиеся накануне у Лекко. Сам Суворов, как предполагают К. Клаузевиц и Д. А. Милютин[1856], находился при колонне генерала Меласа. Но пребывание его главной квартиры на следующий день в Ваприо[1857] и более подробное описание в реляции императору Павлу I от 20 апреля действий дивизий австрийских генералов Цопфа и Отта, а также казаков Денисова[1858] наводит на мысль, что фельдмаршал находился, скорее всего, именно здесь, то есть в центре. Фраза из реляции служит подтверждением:

«При конце баталии получено известие, что левая колонна, предводительствуемая генерал-фельцейхмейстером Меласом штурмовала укрепленное Касано <…> причем генерал-фельцейхмейстер отличную храбрость оказал…»[1859]

Раз известие «было получено», то самого Суворова в этой части поля сражения не было. На эту же мысль наталкивает и указание на мужественное поведение Шателера при повторных атаках Ваприо, когда Гренье, подкрепив вытесненных оттуда сотоварищей, остановил наступление Отта. Именно в этот момент:

«…маркиз Шателер, взявши с головы оной[1860] 2 баталиона гренадер и 2 эскадрона гусар, с барабанным боем ударил на неприятеля холодным ружьем, ворвался в левое крыло смял и жестоко поразил; за ним последовали остальные [войска] генерала Цопфа…»[1861]

Генерал-квартирмейстер обязан был всегда находиться рядом с главнокомандующим для исполнения его повелений и передачи его приказаний в части. Отсюда мы и делаем предположение, что маркиз выполнял непосредственное поручение Суворова, лично наблюдавшего за ходом боя у переправы и руководившего вводом в дело боевых линий. Это видно и из дальнейшего довольно подробного рассказа о действиях наших казачьих полков и о вводе неприятелем в бой 2-й линии, равно как и о ее сокрушении, тогда как о действиях Меласа сказано кратко и весьма суммарно.

Возвращаясь к общему рассказу о сражении при реке Адде, остается сказать, что совместными усилиями Цопфа, Отта и донских казаков центр французов был наконец-то прорван, Моро, слыша сильную канонаду со стороны Кассано, где отбивался от превосходящих сил Меласа Виктор, приказал Гренье начать отходить от Ваприо на юго-восток к Инсаго, то есть главной квартире французской армии. Но и здесь вскоре уже нельзя было оставаться, ибо стали видны разбитые части Виктора, отступавшие от Кассано. Возникла опасность, что части Меласа зайдут в правый фланг и тыл армии, ибо прямая дорога на Милан через Горгондзолу была уже перехвачена и уходить приходилось южнее через Мельцо. Крайний правый фланг, часть дивизии Гренье и войска Лабуассьера уходили самостоятельно еще южнее на Меленьяно. Как доносил наш герой:

«…неприятель обращен в бегство, которое он принял на Миланскую дорогу…»[1862]

Эпилогом сражения стали события 17 апреля (старый стиль): весь день 16-го числа Серюрье с 3000 человек, выполняя приказ Моро, простоял у Вердеро, образуя центр левого фланга. Битва кипела южнее на 8-10 километров, в ходе нее вечером основные силы французов отступили, оставив его отряд практически в тылу союзников. Связь была теперь нарушена, поэтому получить приказ об отступлении он не мог и остался ночевать на позиции. Возможно, утром он и начал бы отступать, но было уже поздно:

«Императорской-королевской генерал-майор Вукасович, следуя впереди правой колонны команды генерала от инфантерии Розенберга, в полумиле настиг неприятеля при деревне Верде [рио] от местечка Лекко к Милану в 4-х милях, атаковал его и окружил. По сильным выстрелам Розенберг, как усердный генерал, прилежно поспешил. От сближения его неприятели с Вукасовичем находились уже в переговорах. Здесь! и в тот же день вступления нашего в Милан, сдались на Капитуляцию…» [1863]

Это был финал сражения. В три дня Итальянская армия разбита, Милан, важнейший центр Италии, пал. Французы потеряли убитыми свыше 3000 человек[1864], ранены были «Серурье – один из лучших их генералов, с ним генерал Фрезье…»[1865], а 16-го – генерал-бригадир Бекер[1866]. Штаб-офицеров – более 10, обер-офицеров – около 100–160, солдат – до 4700 за два дня; орудий взято – 20, знамя – одно[1867], «главный генерал Моро был уже в гусарских руках, но спасся»[1868].

Взятие Милана есть дело исключительно донских казаков А. К. Денисова. Пока войска, одержавшие победу 16-го, отдыхали на поле сражения:

«Походной атаман с донскими полками впереди[1869] окружил Милан и в оный вступил. Обретши ворота, отделенные от замка[1870], закрытыми, донской полковник, армии майор Молчанов 6-й[1871] их отбил и был встречен вылазкою, которую обще с войсковым старшиною Мироновым поразил, прогнал и взял в плен 2-х офицеров с 32-мя нижними чинами. От казаков был убит один и ранено 2; гарнизон в замке до 7 сот не сдался, имеет множество съестных припасов и не первой раз в блокаде…»[1872]

Так доносил фельдмаршал императору 20 апреля 1799 г. Самодержец ответил весьма сердечным рескриптом 12 мая:

«Реляцию вашу получил: благодарил Бога; благодарю вас и храброе Мое воинство; в нем же слава Моя и России. Господин майор Румянцов скажет вам о радости Нашей и доставит знаки благоволения Нашего удостоенным вами: украсьте их оными и руководствуйте их мужеством в дальних подвигах ваших. Побеждайте, и возстановляйте Царей»[1873].

Глава двадцать вторая

Гроза над берегами По

Взятие Милана вызвало такое воодушевление у государя, что 14 мая он отправил Суворову еще один рескрипт:

«При сем посылаю к вам портрет Мой. Примите его в свидетели знаменитых дел ваших и носите его на руке[1874], поражающей врага благоденствия всемирного. Дай Бог вам здоровья. О многолетии вашем опять вчера молились в церкви, причем были и иностранные министры. Сына вашего взял Я к себе в генерал-адъютанты[1875] со старшинством и оставлением при вас. Мне показалось, что сыну вашему и ученику неприлично быть в придворной службе»[1876].

Жители Милана встретили русские войска с огромным энтузиазмом, большинство миланцев «устали» от «дружеских» объятий французов – и не только от контрибуций и военных повинностей, но и от притеснений по отношению к церкви и самой католической вере, и теперь религиозный пыл увлек их на сторону союзников. Остается только сожалеть о столь радикальной переменчивости народных настроений, но оскорблять народные верования безнаказанно просто невозможно. Нечто подобное, но в еще более агрессивной форме развертывалось в это время в бывшем Неаполитанском королевстве, где 80-тысячная народная армия кардинала Руффо, сминая французские гарнизоны, двигалась из гор Калабрии на столицу.

Пользуясь настроением народных масс Милана и Ломбардии, полководец не собирался долго почивать на лаврах. Он уклонился от народных чествований на улицах, от посещения театра, где его ждала торжественная встреча, но на следующий день, 19 апреля, присутствовал на службе в Кафедральном соборе. После этого, вернувшись домой, очень приветливо обошелся с представленными ему плененными французскими генералами. Передают, что так как 18-го была Пасха, он заставил пленников христосоваться с ним и вполне в духе христианского примирения вернул Серюрье его шпагу со словами: «Кто так владеет шпагою, как вы, не может быть лишен ее». Но отказался освободить вместе с генералом из плена и его солдат, сдавшихся при Вердерио, однако обещал обходиться с ними гуманно, прибавив двустишие из А. С. Сумарокова:

«Великодушный лев злодея низвергает;

Но хищный волк его лежащего терзает»[1877].

Французу перевели эти стихи. Когда он покинул Суворова, то невольно воскликнул: «Вот человек!»[1878] Д. А. Милютин взял этот отрывок из сочинений Е. Б. Фукса. Вполне возможно, что это была и выдумка велеречивого литератора, но в данном случае нам невольно хочется, чтобы в основе этого эпизода было зерно истины.

Всего четыре дня провел полководец в Милане, но в этот момент решалась судьба кампании: с точки зрения гофкригсрата и императора Франца II, цели, поставленные перед армией, были почти уже выполнены, ибо идти за реку Адду в инструкции, данной 23 марта, император от него не требовал и скорее желал овладеть Пескиерой и Мантуей[1879]. Так как они не были еще взяты, то ни о чем ином в Вене и помышлять не желали. У фельдмаршала же взгляд был совсем иной: ждать взятия осажденных крепостей нельзя, надо идти по пятам разбитого неприятеля. Армия Моро сократилась вдвое, ее дух поколеблен, но если дать ей передышку, то в Пьемонте она восстановит силы, вооружившись из местных арсеналов и получив подкрепления из Франции. Кроме того, Макдональд должен был получить письма от курьеров Шерера, звавшего его на помощь. Теперь же, когда он узнает о поражении на берегах Адды и об утрате Милана, то просто устремится на север, присоединяя к себе части, разбросанные по Римской республике и Тоскане. Не считаясь с тем, что может произойти в его отсутствие в Неаполе и Риме, Макдональд соединится с Моро в надежде в новом сражении переломить ход кампании и, если это удастся, вернуть Рим и Неаполь. Поэтому русско-австрийская армия должна немедленно двинуться на запад обоими берегами реки По, перейти границу Пьемонта по левому берегу и спуститься одновременно на юг к границам Генуэзской республики по правому берегу, сжимая Моро на запад и не давая ему получить подкрепления через Геную.

В продиктованном им 23 апреля плане маркизу Шателеру это вкратце выглядело так:

«Отряд генерала Вукасовича, к коему присоединится один казачий полк, переправится через Тичино, пойдет через Новару на Борго-Верчелли, расположится за Сессиею, займет баталионом город Верчелли и пошлет разъезды к Кандии и Трино…»[1880]

Это означало вторжение в Пьемонт левым берегом По и захват обширного плацдарма на востоке этой страны, с которого можно будет угрожать ее столице Турину. При этом:

«Обе императорские российские дивизии под командою генерала от инфантерии Розенберга идут немедленно к Павии переправляться чрез Тичино теперь на судах, а потом по мосту [1881].

Авангард князя Багратиона переправляется чрез По и следует чрез Вогеру к Тортоне[1882]. Казаки выставляют свою цепь форпостов от реки По через Сале к Александрии, потом к Боско и Нови, примыкая у Серравалле к горам[1883]. <…> Князь Багратион продвигается к Нови[1884] и Гави и занимает обе крепости. Казаки высылаются чрез Вольтаджио к Бокете, а потом и к Генуе…»[1885]

Этот фланговый марш прост и прекрасен как дыхание человеческое. Сам по себе он нацелен на решение важнейшей стратегической задачи: разъединение армий Макдональда и Моро, а также создание угрозы важнейшей базе снабжения французской армии на севере Италии морем через Геную.

Но Суворов не был бы собой, если бы одновременно не предписал основным силам Розенберга после переправы через По повернуть на запад и пойти правым берегом к Валенце, то есть нависнуть над Александрией с севера. Главная же квартира Суворова переместится в Ломелло, являющееся узлом дорог в излучине левого берега По и позволяющее контролировать кратчайший путь с севера на юг из Новары к Валенце и далее к Александрии и Нови. Таким образом, наш герой оказывался в самом центре расположения своих войск, непрерывно контролируя их на обоих флангах[1886]. Австрийским дивизиям Цопфа и Фрелиха предписано перейти По и:

«…если Тортона занята войсками нашими, то идут <…> к Нови с тем, чтобы оттуда предпринять операцию на Генуу…» [1887]

Таким образом, наш авангард Багратиона усиливается двумя дивизиями австрийцев – и пусть Генуя побережется.

На генералов Отта и Кленау возлагалась задача после переправы через По на правом берегу соединиться у Модены, и если корпус Монришара встретится им:

«…при Болоне[1888], то они вместе, присоединив к себе еще несколько войск с левого берега По, нападут на неприятеля и прогонят его в Романью»[1889].

То есть им нужно было вытеснить французов в бывшие папские владения на берегу Адриатического моря, куда должны последовать австрийцы из Венеции берегом моря на судах специальной флотилии до Ровенны[1890], что приведет разбитого Монришара либо к сдаче, либо к отступлению далее на юг, где уже разворачивается антифранцузское восстание. О Пескиере и Мантуе в этом плане речь вообще не идет, ибо они в результате вышеописанных действий останутся в таком глубоком тылу союзников, что падение их совершится само собой. План был столь досконально продуман за столь короткое время, что генерал-квартирмейстер Шателер «с удивлением спросил фельдмаршала, когда успел он все это обдумать»[1891]. Именно в стремительной скорости соображения, в соединении отдельных деталей ситуации в одно стройное целое и заключался военный гений Суворова.

Но даже его гений не мог побороть вставшего на пути к победам врага. И этим врагом были вовсе не французские генералы, а барон де Тугут, министр и доверенное лицо императора Франца II – руководитель гофкригсрата. Человек по-своему очень неглупый, дипломат, был он ловким интриганом и усердным тружеником, чье мышление сформировалось в канцелярии знаменитого князя В. А. Кауница. Однако он не унаследовал ни тонкости ума, ни дерзости великого канцлера, чей пост занял. Ревниво относившийся к любому проявлению таланта, снедаемый честолюбием, Ту-гут методично убирал из гофкригсрата и с высших командных постов в армии талантливых военачальников и расставлял везде лично ему преданных и обязанных карьерой слепых исполнителей своей воли. Только такая коронованная посредственность, как Франц II, могла слепо доверять Тугу-ту. Оба они были живым порождением политики жесткого централизма в управлении австрийскими наследственными владениями[1892], уже второе столетие проводившейся домом Габсбургов, старавшихся изгнать из своих земель и из госаппарата какие-либо следы самостоятельности. Даже брат императора, самый талантливый из австрийских полководцев, эрцгерцог Карл не избежал общей участи. И если изгнать его из армии Тугут не мог, то парализовать желание наступать сумел. Суворов очень точно подметил это в письме к генерал-адъютанту П. А. Толстому, состоявшему для связи с Павлом I при штаб-квартире эрцгерцога Карла:

«Эрцгерцог Карл в четырех частях круга солнечного. Французы в офензиве[1893] проворнее многих народов: чрез дефензиву[1894] Эрцгерцога Карла они, центрально моих недосугов, на Лагоди-Комо чуть было мою печенку не проглотили, после лутче[1895]. Дефензив терял Италию до предградиев Вены[1896], офензивом Эрцгерцог Карл выгнал из Германии две армии: Иордана и Моро.[1897] Эрцгерцог Карл, сообразно здешним действиям[1898], не только то, что должен был занимать внимание французов, но надлежало ему давно завоевать Швейцарию и с помощию тамошних храбрых[1899] народов, даровав им вольность, учинить себя господином Рейна – тако сею вернейшую иных чертою оградить цесарские владения. О том для цели, ежели изволит глядеть в туп, до врат Парижа…»[1900]

Письмо это, исключительное по верной оценке обороны и наступления в стратегическом развитии маневренной войны, снова завершается той же мыслью об истинной цели войны, высказанной 5 сентября 1798 г.: вести наступательную войну «до врат Парижа».

Да, стратегически Суворов стократно прав, когда его перо выводит эти строки, но уже через день-другой в руках его окажется сочиненный злейшим врагом его стратегии императорский рескрипт, подписанный с легким сердцем 1 мая 1799 г. императором Францем. Рескрипт в первой же фразе подрубает крылья стратегической мысли фельдмаршала:

«Я должен однакоже выразить Мое желание, чтобы вы, руководствуясь инструкциею, данною вам в пояснение Моих мыслей перед отъездом вашим из Вены, ограничивали главные действия свои левым берегом По; особенное же внимание обратили на обезпечение себя в завоеванных областях покорением находящихся в них крепостей, какова например Мантуя, дабы деятельнее потом приступить к дальнейшим предприятиям, зависящим от времени и обстоятельств, и противопоставить совокупныя силы неприятелю, который вероятно получит подкрепления из Франции, соберется опять между Пиемонтскими крепостями и оттуда выступит против вас…» [1901]

С этого момента черная тень Тугутовой воли легла на все стратегические замыслы Суворова. Это и была из всех грозивших ему опасностей самая главная. В сравнении с ней все планы Моро и Макдональда бледнели и отступали на второй план, ибо французских генералов мог он поразить на поле боя. Тугут же, в чьих жилах вместо крови текли чернила, смешанные с желчью, был неуязвим для Суворова в сумеречной глубине своего венского кабинета.

Военная мысль канцлера осталась на уровне самых дурных образцов австрийского вождения армий эпохи Семилетней войны. Его требование прервать наступление ради осады и взятия Мантуи, Пьяченцы и пр. со стратегической точки зрения было чудовищно. При таком подходе к ведению войны направляемые им армии были бы разбиты не только Бонапартом сейчас, но и Фридрихом II сорока годами ранее. Если Суворов стремился перейти на правый берег По и вторгнуться в Пьемонт и Геную, чтобы не дать времени Моро собраться с силами, а Макдональду соединиться с ним, то Тугут, требуя ограничиться левым берегом По и Мантуей, просто дарил французским генералам это самое драгоценное время, даже не понимая, что чем дальше на запад будут уходить войска, тем вернее падут и Мантуя, и Пескьера, и цитадель Милана, и все прочие осажденные французские крепости, ибо никто уже не сможет пробиться к ним извне, гонимый вспять из Италии.

Нет, ни победы Бонапарта, ни успехи Моро и Журдана ничему не научили барона Тугута и его венценосного хозяина. Цепляясь за мелкие династические выгоды и мертвящую всех и вся централизацию власти и управления армиями из венского кабинета, как слепцы, шли они навстречу пропасти, куда рухнут на поле Аустерлица, да еще тянули туда единственных зрячих военных вождей – Суворова и эрцгерцога Карла. К счастью, герой наш не дожил до этого черного дня, но все усилия его в Италии были обесценены слепой политикой венского паука в канцелярском кресле.

По получении же суворовского плана дальнейшей кампании Тугут разродился новым императорским рескриптом, в котором писал:

«…хотя правило ограничиваться в военных действиях левым берегом реки По нисколько не изменяется, <…> [но можно согласиться овладеть][1902]какою-либо из крепостей, лежащих на правом берегу реки По, в недельном от нея расстоянии…» [1903]

На большее его стратегическая мысль была не способна. Что же касается предложений об очищении Швейцарии от французов и о движении через нее во Францию Итальянской армии Суворова, то тут барон был категоричен:

«Никогда не могу Я согласиться на движение сей армии к Лозане или по тамошней дороге во Францию, – чего и предполагать не следовало; ибо если бы и представилась возможность по совершенном изгнании неприятеля из Италии вторгнуться во Францию, то путь вторжения гораздо лучше определят время и обстоятельства…»[1904]

Яснее высказать полное непонимание природы войны Тугутом было бы просто невозможно, и то, что император Франц II поставил под всем этим подпись, красноречиво говорит о его государственных и военных талантах.

Рескрипты эти наш фельдмаршал получил, когда русские дивизии, выполняя волю его, уже были на правом берегу По, переходя границы Пьемонта. С ним было всего 36 тысяч солдат[1905] из списочного состава армии в 97 500 человек[1906], так как остальные либо, согласно воле гофкригсрата, осаждали Пьяченцу, Мантую, Пиццигеттоне и Миланскую цитадель, либо находились на севере Ломбардии у озера Комо и на реке Тичино. Все это были австрийские войска, и ослушаться приказов из Вены они не могли. Так, благодаря «мудрому» руководству Тугута у Суворова было чуть более трети союзной армии. Это было очень нехорошо, ибо у Моро оставалось 34 тысячи человек, и 9000 французов Монришара и Готье были разбросаны на юг и восток от долины По в Тоскане, Ферраре, Модене и Парме, откуда при желании их можно было стянуть в кулак на правом берегу По. Однако победа при реке Адде и взятие Милана вынудили ядро Итальянской армии отступать в расходящихся направлениях: дивизию Гренье – к Турину, а дивизию Виктора – к Александрии. Это составляло в целом 20 тысяч, еще 9000 было рассеяно по гарнизонам пьемонтских крепостей, а 5000 охраняло генуэзскую Ривьеру [1907]. Но медлить с продолжением наступления было нельзя, ибо с юга двигался Макдональд и в Пьемонте стояли войска, обязанные поддержать французов. По всему выходило, что необходимо поспешить, пока вражеские армии не объединились. Поэтому 20 апреля фельдмаршал покинул Милан и повел корпуса русских (Розенберга) и австрийцев (Меласа) к реке По.

Уже 21 апреля наш герой отправил авангард Багратиона через По на Вогеру к Тортоне, чтобы точно узнать, оставили ли французы эту важную крепость. Оказалось, что противник в Тортоне, и Багратион, согласно приказу, стал наблюдать за ним, ожидая подхода всего корпуса Розенберга. Через четыре дня и Мелас переправился через По и пошел к Вогере. Меж тем Розенберг запаздывал и только подходил к По с севера. Не теряя времени, Суворов в этот день, 25 апреля, выпустил воззвание к пьемонтским войскам:

«Воины пьемонтские! покиньте знамена, опозоренные злодеяниями столь гнусными[1908]; присоединяйтесь к избавителям вашим, чтобы довершить великое дело – возрождения Италии. Офицерам и солдатам оставлены будут прежние их звания и жалование. Никому не будут они присягать, кроме короля сардинского[1909] и не иначе будут употреблены, как только в Италии. Александр Суворов»[1910].

Этот призыв возымел действие, так как правильно был рассчитан на поддержание чувства патриотизма пьемонтцев и их желание возродить независимость Отечества. К сожалению, вскоре своекорыстная политика Тугута свела на нет правильные меры Суворова. Очевидно, в этот же день продиктовал он Шателеру очень важные стратегические заметки:

«Между Краем и нами никоем образом не должен вклиниться противник[1911].

Через операции в Пьемонте будет прикрыт Милан и все остальное.

Между тем прибудет Шембек с избранными войсками [1912].

Если мы продвинемся в районе Пьемонта, то мы противопоставим себя всем силам, наступающим из Франции, и поразим их; при этом нам придется связываться с преодолением крепостей, одной за другой»[1913].

Но мысль Суворова умеет охватить сразу множество стратегических направлений. И уже 26-го он шлет приказ генералу Штрауху перекрыть путь французов в Ломбардию с севера:

«<…> Там вы займете позиции у подножия Сен-Бернара, укрепите все дефиле[1914], ведущие из Швейцарии, и будете защищать их всеми средствами…»[1915]

Какое точное понимание стратегически важных направлений: ровно через год именно этим путем первый консул Франции генерал Бонапарт вторгнется в Италию и при Маренго разгромит армию Меласа.

Меж тем положение Моро становилось критическим: отступив с дивизией Гренье в Турин, он нашел там умы народа в брожении, а выдав национальной гвардии оружие из арсенала, дал ей средства к борьбе с французами. Приходилось действовать поспешно: поместив в столичную цитадель 3400 человек с запасами всяческого рода, он с остальными частями покинул город и 26 апреля стоял уже меж Валенцией и Александрией, с полками генерала Лемуана было у него всего до 20 тысяч. Как искусный стратег, он занял центральную позицию, позволявшую кратчайшим путем и оказать помощь Турину, и ударить в тылы русско-австрийской армии, если бы ее вождь поспешил на подходящего Макдональда. В тот же день в штаб Суворова прибыл второй сын императора Павла I великий князь Константин и генерал от кавалерии В. Х. Дерфельден, старый боевой товарищ фельдмаршала по войне в Турции и в Польше в 1789 и 1794 гг. Ему поручалось опекать великого князя и помогать во всем полководцу, принять корпус Розенберга и, если понадобится, заступить на место главнокомандующего на случай внезапной гибели Суворова.

Приезд Константина Павловича сначала доставил полководцу одни лишние заботы и огорчения: отправившись в авангард войск Розенберга, 1 мая вмешался он в ход авангардного дела у Бассиньяно, незаслуженно обидел Розенберга. Результатом стали нарушение распоряжения фельдмаршала, неоправданные потери и опасность пленения наших раненых. В результате 2 мая Розенберг получил грозное приказание от полководца возвратиться к главной армии без промедления. В конце стояла собственноручная приписка:

«Не теряя ни минуты, немедленно сие исполнить, или под военный суд»[1916].

Однако честный Розенберг отвечал письмом, полным достоинства и осознания своей невиновности:

«Граф Александр Васильевич!

Как подчиненный я виноват без оправдания; но если Ваше Сиятельство примете труд изследовать поведение мое в предприятии занять Валенцию, – ибо я повеление ваше о присоединении к армии получил вошедши в дело, – то уверен, что я прав буду совершенно» [1917].

Узнав, что виновником всего был великий князь, обвинивший генерала, не желавшего нарушать приказ, в трусости, Суворов поступил следующим образом: в приказе по армии от 3 мая, описав несчастное происшествие, он подвел итог:

«Демонстрация – игра юно-военных. Обыкновенно они или пустые, утруждающие войска, или наносящие им вред. Занятие многих постов их разделяет и дает способ неприятелю иметь над ними поверхность по надобности. Нужны разъезды и обвещательные посты от конницы, разве в ущельях гор пехота употреблена быть может и то с великой осторожностию, чтоб отрезана не была.

Иначе военный суд разбирать будет…»[1918]

Это было назидание всем частным начальникам, в том числе и Розенбергу, ибо по смыслу устава он как старший воинский начальник не должен был ни реагировать на предложение великого князя, ни тем более стараться доказать ему, что обвинение в трусости голословно, рискуя жизнями солдат и офицеров[1919]. Генерал по чину был старше Константина Павловича и по должности нес всю тяжесть ответственности, тогда как великий князь хоть и был сыном императора, но должен был тем более соблюдать устав, по сану своему обязан подавать пример воинской дисциплины всем и каждому. А так как по закону судим он быть не мог, то его безответственность была вдвойне преступна. Суворов нашел ему другое наказание:

«…когда Великий Князь прибыл в главную квартиру и явился к фельдмаршалу, Суворов просил Его <…> войти в кабинет и запер за собою дверь на замок. Чрез полчаса Великий Князь вышел с разстроенным лицом и в слезах. Суворов провожал его с низкими поклонами, касаясь рукою до пола…»[1920]

Вернувшись, жестко отчитал великокняжеских адъютантов. Полученный урок пошел впрок Константину Павловичу. Мы остановились на этом эпизоде столь подробно, чтобы читатель мог уяснить, каково должно быть гражданское мужество в полководце и что соблюдение дисциплины и субординации обязательно для всех в действующей армии.

Последующие дни первой недели мая военное счастье было к нашим войскам благосклонно. 4 мая Багратион занял Нови, исполнив замысел Суворова, и прервал прямое сообщение Тортоны и Александрии с Генуей. 5 мая в связи со сдачей 28 апреля Пиццигеттоне к главной армии присоединился генерал Кейм с 6 батальонами и 6 эскадронами австрийских войск. В это же время пришло известие, что продвигавшийся на севере к озеру Лугано и далее к Беллинцоне Виктор Роган со своими 2700 человек был атакован генералом Лекурбом с 7300 человек. Французы опрокинули русско-австрийский корпус, и тот начал отступать, открывая дорогу из Швейцарии в Ломбардию[1921]. Узнав об этом, Суворов кардинально изменил план и решил переводить армию на левый берег По, чтобы не допустить удара в тыл своей армии. Однако в этот же день Моро рано утром 5 мая перешел реку Бормиду и появился перед Маренго, столь прославившим Бонапарта в следующем году. Французский полководец более не мог занимать свою сильную позицию, после того как Багратион утвердился в Нови, и отрезал его от прямой дороги на Геную. Кроме того, бездействие в предыдущие два дня суворовской армии внушило Моро мысль, что Суворов мог уйти снова на левый берег По либо идти на Макдональда. В любом случае французский главнокомандующий решил проверить, не стоит ли перед ним всего лишь заслон, и если это так, то атаковать и опрокинуть его.

В результате пока наша армия готовилась в 18 часов 5 мая выступить к По на север, дивизия Виктора в 6 часов утра произвела переправу – и началась усиленная рекогносцировка. В итоге австрийские войска узнали о происходящем в 9 часов утра, генерал Ф. И. Лузиньян, временно замещавший Фрелиха, устремился на французов и встретил их у Сан-Джулиано. Закипел бой. Французы, превосходя силой, стали теснить его. К счастью, в этот момент появился авангард Багратиона, шедший к Камбио во исполнение директивы, отданной фельдмаршалом накануне. Сам Суворов еще не получил сообщения от Лузиньяна. Русские, как учил их Суворов, устремились на гул выстрелов и поспели вовремя, военное счастье перешло на нашу сторону. Багратион удачно сам атаковал на нашем правом фланге, поведя в атаку шефский егерский полк при поддержке казаков Молчанова и Грекова:

«…Один его [1922] целый гусарский эскадрон сколот казаками Молчанова, в других 3-х нападениях казаки, под предводительством походного атамана[1923], а особливо полк Грекова, низвергли более 200 человек. Много раз императорско-королевская кавалерия[1924] рубила и поражала с казаками части их разсыпанной пехоты, и пригнав к реке Танаро, паки Молчанова полк отрезал одну полбригаду; сия бросилась в воду, где ея до 500 [человек] потонуло, а 78, бросив ружье, сдались. Загнанные в близлежащее болото, конные и пешие многие увязли и потонули. Во всех того дня успехах генерал-майор князь Багратион отличное подавал руководство. <…> Неприятель потерял одними убитыми до 2500, пленных до 200, в том числе 7 офицеров. Наш урон невелик: российских убито 26 человек и один офицер, ранено до 80 нижних чинов и 1 офицер…»[1925]

Так докладывал Суворов Павлу I 16 мая. П. И. Багратион за отличие в этом бою был награжден орденом Св. благоверного князя Александра Невского. Суворов же прибыл на поле сражения, когда оно уже было завершено.

Последствием битвы при Маренго стало отступление французской армии. При этом она разделилась и уходила разными дорогами: Моро с дивизией Гренье отступал на Асти, к Турину, по его пятам шел Суворов, а дивизия Виктора обходными путями через Апеннины Лигурии шла на Савону, то есть на берег Генуэзского залива далеко к западу от самой Генуи[1926]. Путь открывался русским войскам вглубь Пьемонта, они нацеливались на Турин.

После двухдневной задержки 7 мая союзная армия выступила в поход, 9-го остановилась у Кандии и Лангоско и два дня ждала наведения мостов. Меж тем отступление армии Моро продолжалось, французы оставили на правом берегу По Валенцу и Казале-Монферрато, прикрывавшие с востока путь вглубь Пьемонта и к Турину. Восьмого Суворов приказал занять обе крепости. В Валенце обнаружили 111 раненых русских. Моро, достигнув Асти, прикрывавшего Турин в долине реки Танаро, впадавшей в По по правому берегу, останавливаться в этом укрепленном городе не стал и повернул на юг, надеясь, что, идя долиной Танары, достигнет города-крепости Чевы и отсюда через лигурийские Апеннины выйдет к Савоне. Но в Чеве и ее окрестностях вспыхнуло восстание пьемонтского крестьянства, комендант, сам пьемонтец, передал Чеву повстанцам. Путь к Генуэзскому заливу был временно закрыт для французов. Суворов, узнав об этих событиях ранее Моро, успел двинуть в Чеву австрийский отряд. Суворовские призывы к пьемонтцам стали приносить плоды.

11 мая наш герой составляет записку о стратегической обстановке и своих планах:

«Наше движение на Трино, Кресчентино, Кивассо и Турин, общее восстание пьемонтцев, а также голод, который придется испытывать французам в совершенно разоренной стране, вынудят Моро покинуть Пьемонт без сопротивления. Не надо пренебрегать ни манифестами, ни ласками по отношению к пьемонтцам, чтобы извлечь из этого наибольшую пользу; “барбетты”[1927] Пиньерольской долины и ниццары[1928] Тендского ущелья задержат неприятеля до нашего прибытия для полного его истребления.

Генуя падет сама собой. Никогда Край не будет столь силен, чтобы правильно осаждать Мантую <…> ему понадобится 30 000 человек войска, которых нам негде взять.

Поражение Макдональда и Монришара Краем, Отто и всеми инсургентами[1929] вызовет падение Мантуи, что помешает Монришару и Макдональду соединиться с Моро; мы их уничтожим поодиночке.

Роган, Штраух и Бельгард[1930] с его 18 000 человек, что в целом составит 26 000 человек, оставят 12 000 у подножия горы Сен-Бернар, 14 000 присоединятся к нам, и все французы, находящиеся в Италии, будут уничтожены…»[1931]

Мысль полководца работает четко, как часовой механизм; карта Северной Италии постоянно развернута перед его внутренним взором. Он великолепно увязывает воедино действия своей армии и пьемонтских повстанцев, свивающих удавку на горле армии Моро. Как верно понимает он, что не осада приведет к падению Мантуи, а поражение действующего пока что отдельно Макдональда, что французских полководцев должно победить поодиночке. Молниеносно соединяет он в сознании австрийцев, действующих на стыке Швейцарии и Италии, со своей армией и этим готовит гибель войск французских. Все замыслы бьют в одну точку: поразить полевую армию неприятеля. И ключом к решению этой задачи видит он овладение Пьемонтом и Турином, использование силы восставших пьемонтцев:

«С какой бы стороны ни прибыла в Пьемонт из Франции эта помощь, через Савойю ли, или Дофинэ, или Ниццу, они по необходимости должны дебушировать[1932] через Турин. Следовательно, надо двинуть наши войска к окрестностям этой столицы. <…>

Из Турина мы пойдем на Карманьолу, Кераско и Чеву[1933] к Финале[1934], лежащему на берегу моря. Онелия уже в руках пьемонтцев, ”барбетты” и ниццары сделают Тендское ущелье непроходимым и французская армия найдет в нем свои ”Фуркулы Каудинские” (Fourches Candine)[1935]»[1936].

Таким образом, занятие русскими Турина приведет к окружению и пленению Итальянской армии Моро. И надо же так случиться: тот, спасая остатки своей армии и отступая на юг к Чеве, сам открыл Суворову путь на Турин. Победа на берегах реки Адды вот уже четвертую неделю приносила союзной армии одни лишь дивиденды: Ломбардия занята, Милан сдался, союзники вошли в Пьемонт, на очереди его столица, Макдональд рискует не соединиться с Моро, а Мантуя при правильном ведении дел сдастся без осады и штурма. Народ поднимается повсеместно против французов и переходит на сторону союзной армии. Много ли полководцев добивались такого результата одной победой?

Между тем новые успехи сопутствовали союзникам: 9 мая началась осада Миланской цитадели, а 12-го уже 60 орудий готовы были открыть огонь, но генерал Беню сдал ее на капитуляцию. 10 мая капитулировала и Феррара, теперь судоходство по реке По было в руках австрийцев – и провиант мог легко доставляться по ней к нашей армии, а гарнизон Мантуи теперь был лишен надежды на помощь и продовольствия с правого берега По. При этом австрийские отряды надежно запирали все выходы из Швейцарии в Ломбардию. Суворов перешел По 11 мая, 13-го он был в одном переходе от Турина, а 15-го отдал Розенбергу диспозицию к взятию пьемонтской столицы, начинавшуюся словами:

«Город Турин еще не сдался, и оной должно к тому принудить…»[1937]

Согласно плану, колонны австрийских и русских войск окружали город и готовились к штурму ворот Палле, Порта-Сузина, а также должны были устроить батареи «для стрельбы в город и в вороты [лежащие к реке] По…» [1938] На всю инженерную подготовку давался один день. А на следующий:

«…в 3 часа поутру, буде город не сдастся, то послать от каждой колонны 10 человек мастеровых с одним офицером и 50-ю охотниками[1939], потом с одним баталионом прикрытия все вороты штурмовать и, где оные сломаются, то следует за ними вся колонна и занимает позицию пораженного неприятеля, к чему от всякой колонны начальник имеет употребить все старания для отыскания лестниц и досок. <…>

В тех местах, где ворвутся, следует вся колонна, берут позицию пораженного неприятеля, и как скоро одна колонна войдет, то посылает других, откроют вороты для кавалерии, которая врубается, и неприятеля несдающегося колют штыками»[1940].

Одновременно на кавалерию возлагалась задача:

«…лучший порядок соблюсти в войсках и грабежи удержать под строгим взысканием генералов и полковых начальников…»[1941]

Как видно, диспозиция не только в общих чертах, но и в деталях повторяла указания перед штурмами Измаила и Праги Варшавской.

Однако же настоящего штурма не было, так как население города было настроено враждебно к французам и с нетерпением ожидало русских. Занятие столицы Пьемонта полководец описал в реляции Павлу I так:

«14-го числа маия под вечер мы увидели Тюрин. Пред наступлением ночи генерал-квартермистр маркиз Шатлер бомбардировал форштат против моста и Порта-дель-Палацо [1942]. <…> Непрестанно на нас из города во все стороны из пушек стреляли, но от обывателей мы имели отзывы о их к нам благосклонности. Генерал Вукасович расположился на той стороне реки за мостом против Порта-ди-По[1943], уже согласился с комендантом национальной гвардии, всей нам преданной. На форштате сигнал был крик. При пальбе от Вукасовича – сей последовал. Он перешел мост чрез реку, нашел подъемный мост чрез крепостной ров опущен и вошел в отверстые ворота… Французы от них обывательми прогнаны, [Вукасович] ударил всеместно с помощию от обывателей на рассеянного в городе неприятеля, занял площади и хотя он его турнировал из замка чрез порта Нова, он их всех поразил, забрал и в замок прогнал. Части армии немедленно прибыли. 15 маия в 3 часа пополудни даровал нам всемогущий бог город Тюрин…»[1944]

Картина событий описана столь ярко и точно, что прибавить к ней практически нечего: город занят без штурма, французский гарнизон в 3400 человек во главе с генералом Фиорелла осажден в цитадели (замок у Суворова), в арсенале захвачено 382 орудия, 15 мортир и 20 тысяч ружей[1945]. 16 мая фельдмаршал рапортовал императору о победах последних двух недель и взятии столицы Пьемонта.

Любой австрийский полководец после таких успехов мог хотя бы временно почить на лаврах, отправиться на Unterkunft[1946], столь ненавидимый Рымникским, и хотя здоровье требовало отдыха, он писал русскому послу в Вене Разумовскому через два дня после занятия Турина:

«Я от трудов истинно насилу на ногах. А чуть отпустить напряженные струны, арфа будет балалайкою…»[1947]

И действительно: он обращается с прокламацией к жителям Пьемонта, приказывает преследовать в Пинероле французский отряд генерала Циммермана, требует от генерала Вукасовича выйти на генуэзскую Ривьеру и перерезать сухопутное сообщение Генуи с Францией[1948]. Последнее было крайне необходимо, так как Моро наконец сумел, проложив дорогу в Апеннины, уйти по ней в Геную, избегнув окружения в долине Танаро. Но вскоре от намеченного маневра пришлось отказаться. Во-первых, ожидавшийся на севере Италии корпус генерал-поручика М. В. Ребиндера двигался слишком медленно, а Тугут несколько раз в конце апреля – середине мая 1799 г. пытался направить его в Швейцарию, что лишило бы Суворова подкреплений, без которых нельзя было бы развернуть широкое наступление на Моро и Макдональда. Во-вторых, все тот же Тугут посредством гофкригсрата постоянно перенацеливал значительную часть австрийских войск, входивших в армию Суворова, на осаду Мантуи, туринской цитадели и Александрии, что сокращало силы союзной армии. И в-третьих, Тугут просто сорвал наметившееся воссоздание пьемонтской армии, которую собирался использовать Суворов: австрийский канцлер заявил, что пьемонтцы только тогда получат оружие, когда присягнут служить австрийскому императору, он же воспретил королю Карлу Эммануилу II вернуться из Сардинии в Пьемонт. В результате служить австрийцам пьемонтцы не пожелали и создать вспомогательный корпус в 10–12 тысяч человек, о котором настоятельно писал Суворов[1949], не удалось. Насколько был важен ему последний проект, сказано в конце письма Разумовскому от 13 мая 1799 г. из Турина:

«Спешим мы здесь к осаде Туринского замка, сооружаем на то здешние пушки… О боже! колико бы нам пьемонтская армия полезною была. Ее после можно было [бы] распустить, ежели не нужна[1950]. В моих трудах утешают меня всемилостивейшие рескрипты римско-императорско-королевского величества[1951]. Спасителя ради, не мешайте мне»[1952].

От наступления пришлось отказаться, косвенно намекая на ответственность за это австрийцев. Суворов рапортовал о перемене действий Павлу I 27 мая из Турина:

«Фрейлих и Вукасович возвратились[1953] и стали в стороне Асти, дабы подручными быть к Турину и Александрии [1954].

Мы вдруг наши дальнейшие операции остановили для утверждения завоеваниев и приведения их в порядок. Еще не взяты состоящие в блокаде цитадели Александрия и Тортона и, уповательно, что только лишь отворена траншея при Мантуе <…> Край и Клейнау, бывшие в содействии с Оттом, туда возвратились. Сей последний стоит при Фор[те]-Нове неподалеку Пармы, без примечательных действиев, и Туринской цитадель»[1955].

К Александрии же отправлен был парировать возможное движение Макдональда и «граф Бельгард с достаточным, следующим за ним частьми, войском»[1956]. Как видно, все поименованные генералы и войска их австрийские. Конечно, для осады крепостей и цитаделей подходили они больше, чем пьемонтцы, но зато в действиях полевой армии участия они теперь не принимали. Против возможного появления Макдональда теперь оставался один генерал Отт со своей дивизией, раз Край и Кленау возвратились к Мантуе. Остававшихся у Суворова под рукой только русских войск для наступления явно было недостаточно, и фельдмаршалу пришлось «замереть».

То, что он не мог высказать открыто своему самодержцу, написал весьма откровенно Разумовскому в Вену в тот же день 27 мая:

«Ваше сиятельство из приложениев ясно усмотрите: при отправлении моем из Вены, в инструкции сказано мне было о Мантуе, осадить или блокировать. Последнее по обстоятельствам происходило, как сам Край с Клейнау, оставя там нужное, с протчим войском, отделя к соединению с Отто, дабы поразить мнимую, для Мантуи опасную Неаполитанскую бывшую армию, под Магдоналем, содиненную с Монтришардом и Готье, отозван был вдруг, без всякого ко мне предуведомления, к осаде Мантуи, Гофкригсратом. Ежели операциями повелевает Гофкригсрат, то во мне здесь нужды нет, и я ныне желаю домой…»[1957]

Суворов смело и откровенно вскрывает назревший «нарыв»: Тугут через гофкригсрат самовластно распоряжается австрийскими войсками, не ставя Суворова в известность о своих решениях. Ну что ж, тогда пусть и ответственность принимает на свой счет, а он, Суворов, лучше сразу вернется в Россию. Далее граф Рымникский ярко и точно излагает, к чему приводит Тугутово «двоевластие», недопустимое в управлении армией:

«Сей кабинетный декрет разрушил порядок всех моих операций. Мне нужно было для исправлениев довольно сдесь приостановиться. Макдональ не побит, он соединиться с Моро: мне надлежало Белегарда поспешить к себе. Гадик сдремал, но наитомнейший эрцгерцог Карл тот удар ему нанес, и на нас всех опасную бурю наклоняет[1958]. Белегард[1959] на походе должен был подкрепить Гадика почти половиною своих сил; к ним придет слаб, тако и мы будем слабы[1960]. Всякой частной генерал не по одним внутренностям, но во всем относится в Гофкригсрат; тако имеет право интриговать по его пристрастиям и предрассудкам… По сим Гофкригсрат из четырех углов имеет право им повелевать и меня вязать… Томность его кабинета налагает томность эрцгерцогу Карлу. Сей принц, хотя бы и усерден был для общего блага, також связан как я, для кооперациев с нами, как неуповательно, что он сам вредную медлительность любит»[1961].

Излив таким образом душу нашему послу, Суворов обращается к нему с призывом не мешать ему действовать самостоятельно, надеясь, что тот передаст его слова Тугуту:

«Иначе надеяться можно бы было в сию кампанию отвечать: мне за Италию, ему[1962] за Германию, по Швейцарии. Его высокопревосходительство б[а-рон] Тугут да вникнет в сии правила, его мудрость да преодолеет единожды гибельные оным препоны и твердость его духа, да удалит беспечности для спасения Европы…»[1963]

Но упование старого полководца было тщетно: скорее деревья Венского леса пустились бы в пляс, чем отказался бы от своей предвзятости властолюбивый австрийский канцлер.

Как же был прав в своем предвидении Суворов, пророчествуя в конце письма:

«Между Алекто и Терзита[1964]… Как Гофкригсрат мне ни мешал, его одна или две кампании мне стоили месяц[а]. Как его владычество загенералисимуствовало[1965], может мне стать один месяц его кампании на целую кампанию…»[1966]

Между тем, оправдывая предсказания нашего героя, собиралась гроза: пользуясь дарованной им распоряжениями Тугута передышкой, французские войска под предводительством Моро и армия во главе с Макдональдом приблизились к подступам к По. Силы их были следующие: на территории Генуэзской республики у Моро в рассредоточенном состоянии было 25 тысяч штыков[1967] Итальянской армии дивизий Гренье, Лабуассьера и Виктора в разной степени готовности. Макдональд привел Неаполитанскую армию в 23 200 человек, притянул дивизию Монришара из Итальянской армии, отошедшую после битвы при реке Адде к границам Тосканы и насчитывавшую 5800 человек, а кроме того, части генерала Готье, находившиеся в Тоскане. По оценке Д. А. Милютина, у него было свыше 30 тысяч человек[1968], а в четвертом томе книги «А. В. Суворов. Документы» приведена цифра 38 500 человек[1969]. Не имея целью в настоящем сочинении установить подлинность оценок сил Макдональда, хотим отметить, что их было достаточно, чтобы вместе с Итальянской армией составить силу, опасную для соединенной армии Суворова. Однако Моро как старший в чине и должности решил поставить русско-австрийскую армию «в два огня», то есть действовать обеими армиями, не соединяя их, чтобы русский фельдмаршал, устремившись на Неаполитанскую армию, дал Итальянской атаковать себя во фланг и тыл.

Суворов же, не имея от своих шпионов и от местного населения ясного представления о намерениях французских полководцев, решил в последние дни мая 1799 г. дислоцировать полевую армию таким образом, чтобы, находясь на равнине правого берега реки По, иметь центр у Асти, продолжая осаждать Александрию и Тортону. Чтобы прикрыть эти осады с фланга и предупредить наступление от Генуи и Александрии или же на Турин, Суворов выдвинул авангарды на юг в долину реки Бормиды и Акви. Тем самым запер выход из Лигурийских Апеннин и на юго-запад в Аньбу, перекрывая кратчайший путь на Турин через реку Танаро. Такое расположение позволяло фельдмаршалу, откуда бы неприятель ни двинулся на Турин или Александрию, в два или три дневных перехода стянуть к одному из этих пунктов более 30 тысяч человек. Так он оставался верен принципу дислокации, выработанному им еще в Польскую войну 1794 г.: не распылять силы на множество кордонов, но держать ядро армии разделенным на 2–3 «корпуса», которые можно соединить в одно целое за 2–3 дня и тогда иметь свободу стратегического маневра. Принцип этот оправдается через неделю.

Убедившись с помощью разведданных, что наступление французов следует ожидать к Александрии, Суворов 30 мая направляет корпус Розенберга от Турина к Асти:

«Завтрашнего числа весь российской корпус, стоящей у Турина, выступает к Астии <…> 30 числа его сиятельство главнокомандующий будет в Астии…»[1970]

Оттуда всем нужно было идти к Александрии. Сюда же вызвал фельдмаршал и Бельгарда с его австрийцами, идущих от швейцарских рубежей, отсюда собирался он спешно, уже 31-го, идти к Александрии:

«Российские выступают сего часу. Российские впереди, а цесарцы за ними. Полевая артиллерия следует за войсками, обозы позади нее. При войсках остаются только кухни и самые легкие обозы. <…> Вся армия идет левым флангом, авангард составлен для пехоты из полку князя Багратиона[1971] и четырех сводных гранодерских баталионов, казаки идут впереди, прочие тож обыкновенным порядком»[1972].

Отдает полководец приказ 31 мая в Асти. Багратиону приказывает:

«…как прибудете в Асти, повидайтесь со мною и отправьтесь немедленно к Александрии, где вы таинство побиения неприятеля холодным оружием бельгардовым войскам откроете и их к сей победительной атаке прилежно направите. Для обучения всех частей довольно 2х-3х раз и, коли время будет, могут больше сами учиться…»[1973]

Наконец и Отту 31-го он предписывает:

«Приближение неприятельского авангарда генерала Виктора к Ла-Бокетте и высадка 15 000 французов у Савонны [1974] делает необходимым стягивание всех сил армии.

Поспешите, ваше превосходительство, преодолевая все препятствия, прибыть в Александрию, чтоб принять участие в сражении…»[1975]

Рымникский настолько был уверен в приближении сражения, что, как следует из приказа о походном порядке следования от 31 мая, ведет русские войска уже боевым походным порядком, отсылая все тяжелые обозы в тыл и ведя артиллерию в арьергарде. Так движутся они на сближение с неприятельской армией.

Войска собрались у Александрии 1 июня, и Суворов на другой день отдает приказ:

«За скорое собрание и поспешность в марше войскам, следующим от города Турина и прибывшим вчерашний день сюда, объявляю мою благодарность»[1976].

Как был он прав, когда примерно за неделю до этого поспешного марша писал в своих записках:

«Шпионы, Генуя, сведения – они меняются ежеминутно, – надо действовать, следуя здравому смыслу, если не хотят быть лунатиками; пренебрегают их мнением, большинство из них двойные шпионы и они не могут слишком рисковать, чтобы достать правильные сведения. Они получают их от случая к случаю, и по ним нельзя судить об армии, находящейся в удалении…»[1977]

Так оказалось и в этот раз. К 1 мая фельдмаршал собрал в кулак около 34 тысяч человек, ожидая удара через Бокету армии Моро. В течение еще двух дней рассчитывал Суворов увеличить свою армию почти до 50 тысяч. Однако выяснилось, что никаких французских войск в Савоне не высадилось, а вот под Александрией нет продовольствия для такого количества собранных союзных войск. И Суворову пришлось 2 июня отправить корпус Розенберга назад в Асти. Пройдя половину пути, русские встали на ночлег в Кадоре, как вдруг в 5 часов утра 3 июня Розенберг получает записку от Суворова:

«Новейшие известия. Французы как пчелы и почти из всех мест роятся к Мантуе. Нам надлежит на них спешить. Где это вас застанет, отдохнувши сколько надлежит, поспешайте к нам в соединение… Мы скоро подымемся. Они сильны. С нами бог! Простите мне, что вы были затруднены по обстоятельствам…»[1978]

Последняя строка написана рукой самого Суворова, извинявшегося перед подчиненным за то, что заставил его и войска совершать двойной переход.

Между тем такая перемена в направлении приложения боевых усилий была вызвана тем, что прибыло известие: 1 июня австрийцы Гогенцоллерна были атакованы у Модены многочисленными силами французов и отброшены к Мантуе. Это, перейдя Апеннины, появилась армия Макдональда.

Теперь уже генерал Отт получает 2 июня приказ скорее выступить к Парме на соединение с полковником Княжевичем и притянуть к себе Гогенцоллерна и Кленау[1979]. Осаждающего Мантую генерала Края просит Суворов послать два батальона на помощь названным австрийским генералам, на которых падает главный удар превосходящих авангардов Макдональда, а также передать в помощь часть осадного корпуса:

«При этом предприятии надеюсь я, что вы <…> навстречу ко мне пошлете все ненужное для блокады Мантуи, особенно же кирасирский полк Каваньяка. Если вы намерены отрядить их, используя мосты, то исполнить это с величайшей военной осторожностью, так, чтобы отряженное подкрепление имело возможность соединиться с одним из корпусов или Отта, или Гогенцоллерна…»[1980]

Этим обращением Суворов старается немедленно создать сильный передовой корпус из разбросанных на правом береге По австрийских отрядов. Но обратите внимание, что он не приказывает Краю, а просит его. Здесь выражена вся двойственность положения Суворова, на которую жаловался он в письме Разумовскому от 27 мая[1981]. Забегая вперед, скажем прямо: Край не выполнил просьбу Суворова, опираясь на инструкции гофкригсрата, и тем усугубил ситуацию накануне битвы на берегах рек Тидоне и Треббия.

Однако как ни торопился герой наш, мост через реку Бормиду, обтекавшую Александрию с запада, все еще не был готов, и пришлось ждать весь день 3 июня. Лишь утром 4-го началась переправа. Накануне полководец дал наставление войскам:

«1-е. Неприятеля поражать холодным оружием, штыками, саблями, пиками. Артиллерия стреляет по неприятелю по своему рассмотрению, почему она и по линии не расписывается. Кавалерии и казакам стараться неприятелю во фланги ворваться» [1982].

Как видно, Суворов остается верен своим тактическим взглядам, высказываемым им с 1794 г.: главный удар наносится белым оружием, артиллерия группируется в батареи в соответствии со складывающейся обстановкой, то есть маневрирует свободно, а кавалерия действует на флангах, в охват.

Следующий пункт наставления раскрывает механизм перерастания атаки в преследование опрокинутого противника:

«2-е. В атаке не задерживать. Когда неприятель сколон, срублен, то тотчас его преследовать и не давать ему время ни сбираться, ни строиться. Естьли неприятель будет сдаваться, то его щадить, только приказывать бросать оружие. При атаке кричать, чтоб неприятель сдавался, о чем и русские войски известить. Ничего не щадить, не взирать на труды; преследовать неприятеля денно и ночно до тех пор, пока истреблен не будет…»[1983]

Итак, все наставление проникнуто духом атаки и наступления, победы и преследования побежденного. Недаром через три дня в наставлении перед сражением в самом конце была многозначительная фраза:

«Не употреблять команду ”стой”, это не на ученье, а в сражении…»[1984]

Наконец мост был готов, войска перешли реку Бормиду и двинулись к реке Скривии правым берегом По. Марш был ночным ради экономии сил. После трехчасового отдыха утром 5 июня армия снова выступила. Шли в боевом походном построении, как предписал главнокомандующий, слева стальной широкой лентой извивалась По, справа в голубоватой дымке поднимались отроги Апеннин. Жара стояла непривычная как для русских, так и для австрийцев. К вечеру достигли деревушки Страделлы, но это были лишь авангарды союзников, основная масса еще двигалась в облаках пыли по единственной подъездной дороге. Пот тек из-под суконных треугольных шляп, прокладывая соленые борозды на покрытых пылью щеках, пот тек по спинам, изнемогавшим под толстым сукном неудобных и узких мундиров, ноги горели в узких штиблетах, гортань была исколота иглами жажды, но войска шли вперед и вперед, ибо таков был приказ Суворова, а приказы они привыкли исполнять. За сутки войска прошли по жаре 45 верст, или 70 километров. Это и была его БЫСТРОТА.

Ночь дана была армии для отдыха, но уже в 4 утра 6 июня приказано было выступать на Сан-Джованни, впереди которой в версте течет река Тидоне. Авангарды должны были перейти ее и поспешить к реке Треббии, за которой у Пьяченцы находился Отт со своим корпусом. Однако вечером прибыл покрытый густой пелериной дорожной пыли гонец от генерала Отта: днем 5-го у Пьяченцы австрийцы были атакованы превосходящими силами Макдональда, взяты в правый фланг польскими легионерами генерала Домбровского[1985]. Отт отвел свои поредевшие батальоны за реку Тидоне. Немедля приказал фельдмаршал отправить на помощь австрийский авангард, а основная часть войск выступит, несколько отдохнув, задолго до рассвета. Тут же был отдан приказ, целью которого явно было воодушевить войска, начинался он словами:

«1. Взять армию в полон.

Влиять твердо в армию, что их 21 тысяча, из коих только 7000 французов; протчие всякий зброд реквизиционеров…» [1986]

Он явно хотел, чтобы солдаты чувствовали изначально превосходство над противником, и поэтому сообщал вымышленные сведения. От казаков, которым и был посвящен приказ, требовал Суворов колоть неприятеля безусловно, но если тот будет сдаваться, поступать милосердно, а если нет – убивать, не исключая и генералов[1987].

По ночной прохладе 6 июня армия выступила. В 10 часов утра, когда начала устанавливаться жара, армия стала располагаться на отдых, но тут от генерала Отта поступило новое донесение: французы уже атаковали его авангард на реке Тидоне. Это части генерала Виктора по личному приказу Макдональда вступили в дело еще в 8 часов. С каждой минутой натиск их нарастал, французский командующий торопился раздавить австрийцев до подхода армии союзников. Они сбили австрийцев за Тидоне и продолжали теснить их. В этот момент с частями австрийского авангарда прибыл Мелас, что позволило организовать оборону у деревни Сармато, запиравшей большую дорогу, по которой с запада спешил Суворов. Неимоверная жара, установившаяся с полудня, выматывала войска, колонны редели, упавшие без сил, отставшие и изнемогшие усеяли обочины дороги, по которой двигались русские. Суворов на казачьем коне проезжал вдоль колонн войск, постоянно повторяя солдатам: «Вперед, вперед, голова хвоста не ждет!» Он то смешил их прибаутками, то, обогнав колонну, ложился в кустах, а когда она подходила, неожиданно подъезжал к войскам, и это оживляло ее, отставшие спешили нагнать авангард, чтобы услышать или хотя бы увидеть любимого вождя.

Между тем Мелас и Отт постоянно находились в самом пекле боя, силы австрийских полков начали исчерпываться. Стрелки часов приближались уже к трем пополудни, когда дружным напором всех трех французских дивизий их пехота атаковала и взяла австрийскую батарею, прикрывавшую подступы к Сармато. Поляки Домбровского обходили правый фланг австрийцев, нацеливаясь через деревню Корамелло выйти им в тыл между Сармато и Сан-Джованни, когда появился Суворов. Вот как он описал этот момент и последующее течение боя 6 июня:

«Отт уже уступал, как передовые наши войски приближаться начали. Полки казачьи Грекова и Поздеева ударили неприятеля в левой фланг и вслед за ними генерал-майор князь Горчаков[1988] с полками Семерникова, Молчанова и двумя гранодерскими баталионами атаковал их правой фланг» [1989].

Появление наших казаков и гренадеров стабилизировало положение. А между тем следом стали примыкать к боевой линии и другие русские части:

«Российская часть под генерал-майором князем Багратионом вступила в линию после, как значится на плане, и много к успеху поражения соучаствовала. Близость неприятеля построению всей линии препятствовала, но части войск как приходили, так скоро атаковали неприятеля более холодным оружием…»[1990]

Таким образом, никакой линии для ведения ружейного огня не выстраивали, а атаковали, по мере подхода к линии боя, колоннами в штыки. Вечером 6-го этот способ, только что апробированный на поле боя, Суворов закрепил в наставлении войскам, разосланном вместе с диспозицией на 7-е число:

«Для наступления в боевой порядок идут многими колоннами.

Естьли паче чаяния неприятель нас встретит, тотчас строиться в линию, без замешательства, но и без педантизма и лишней точности [1991].

Есть ли же неприятель ретируется, тотчас его преследует кавалерия и казаки, поддерживаемые пехотою, которая уже тогда линиею идти не может, но колоннами, не теряя нимало времени…»[1992]

Как видно, главнокомандующий стремится полностью отойти от уставного шаблона построений и атак. Он просто разворачивает или сворачивает пехоту в зависимости от ситуации на поле боя.

Бой 6 июня закончился в 9 часов вечера:

«Неприятель был побежден. Убито его до 600 человек, взято в полон 400. Он отступил к реке Треббия, мы остались на Тидоне. Багратион с его частию перешел на правое крыло. Между тем прибыли протчие войска»[1993].

Павел I, читая это место реляции, мог ясно представлять весь ход ожесточенного боя. На следующий день наш герой перевел армию тремя колоннами через Тидоне и повел ее вперед. Если 6-го 14–15 тысяч союзников дрались с 19 тысячами французов[1994], то утром 7-го армия Рымникского насчитывала 22 тысячи человек[1995], у французов же Суворов указывает 28 тысяч.[1996] Однако Д. А. Милютин считает, что их было лишь 22 тысячи.[1997] Так или иначе, русско-австрийская армия:

«…Перешед полторы мили, увидела неприятеля, стоящего по сю сторону реки Треббии уже во всех его 28 000. Все сии местоположения изрыты частями рвами сухими, как водяными, и наполнены шелковичными и иными деревьями. Армия стала в боевой порядок, что значит на плане…» [1998]

План этот, а вернее, чертеж боевого построения сохранился в архиве и был приведен Д. А. Милютиным в его труде[1999]. Из него видно, что герой наш использовал по форме линейный боевой порядок в две линии с интервалом в 300 шагов, как и было указано в диспозиции, данной в ночь на 7 июня[2000]. Но если внимательно посмотреть на этот чертеж, то увидим, что Суворов избрал «косую» атаку Фридриха II, восходящую к боевому порядку фиванского стратега Эпаминонда при Левктрах и Мантинее. Чтобы сомнение отпало окончательно, обратимся снова к тексту реляции Павлу I от 19 июня:

«Как войскам надлежало обходить трудные места, то не прежде, как в час пополудни, князь Багратион с 6-ю баталионами, Карачай с 4-мя эскадронами и казачьи полки Грекова и Поздеева быстро атаковали холодным ружьем 7000 пехоты и кавалерии, до тысячи левого неприятельского крыла и опрокинули…»[2001]

Да, перечисленные подразделения находились на правом, ударном, фланге русско-австрийской боевой линии, а батальоны Багратиона еще и составляли авангард армии, размещенный эксцентрически со смещением на ударный фланг, что было смелым новшеством. Атака правым флангом была избрана старым фельдмаршалом совсем не случайно: при той позиции, которую избрал Макдональд, его правый фланг прикрывался течением По и устьем Треббии, зато левый, подвергавшийся первоочередной атаке, определенно «висел в воздухе», не имея серьезного прикрытия.

Второй причиной атаковать именно так было то, что, атакуя в первую очередь левый фланг, Суворов имел возможность, сбив его, угрожать всем сообщениям Макдональда со Средней Италией, а при полном успехе – прижать Неаполитанскую армию тылом к реке По, что могло стать для нее прологом к катастрофе.

Наконец, в-третьих, на левом фланге стояла польская дивизия легионеров Домбровского. Можно было ожидать, что встреча с этим противником, битым уже пять лет назад, особенно воспламенит русских солдат и приведет их к победе. Полякам же встреча с их прежними победителями может напомнить о предыдущих поражениях и ослабит волю к борьбе. Так или иначе, на левом фланге французы сражались яростно, поляки – с ожесточением. Войска схватились грудь в грудь, польские жолнежи[2002] пускали в ход приклады. Генерал Виктор, видя, что русские берут верх (Суворов пишет, что в это время погибло уже 500 поляков, было пленено 600 при 2 полковниках и адъютанте Домбровского, а также 2 пушки и знамя достались победителям [2003]), послал на выручку часть дивизии генерала Руска и свою. Теперь счастье стало склоняться на сторону французов, бой кипел вокруг деревни Казалиджо. Багратиону грозил фланговый удар, могущий отрезать его от остальных наших сил. Но, как пишет Суворов:

«…неприятель усилился до 15 000. А как Розенберг[2004] с частию генерал-лейтенанта Повало-Швейковского подкрепил князя Багратиона, то совокупно сбит неприятель за реку Треббию; оставил на месте всего 800 человек и взято еще 400 в полон…»[2005]

Пока эти события развивались на нашем правом фланге, в центре генерал-лейтенант И. П. Ферстер вместе со 2-й колонной возглавил атаку. Опытной рукой руководя боем, постоянно вводил в дело новые части. Наконец:

«…сражающейся тут неприятель, имевши прежде пехоты 2000, усилился с левого его крыла половинным числом пехоты до 10 000. Ферстер атаковал холодным ружьем, опрокинул и сбил неприятеля чрез реку; он оставил на месте до 400 человек, и до 50 в полон. Пальба пушечная и ружейная с обоих берегов продолжалась до 11 часов ночи…»[2006]

Одновременно с этим шел бой и на нашем левом фланге. Здесь 3-й колонной командовал Мелас, перед ним находилось «неприятельское правое крыло, состоящее из 10000 человек»[2007]. Мелас должен был действовать дивизией Отта и гусарским полком эрцгерцога Иосифа, но своей властью притянул из резерва предназначенную для поддержки ударного правого крыла австрийскую дивизию генерала Фрелиха. Это создало подавляющий перевес и влекло к поражению французов и здесь. Однако изъятие дивизии Фрелиха привело к тому, что на направлении главного удара русские полки не имели численного превосходства и добыли себе и армии успех исключительно мужеством, стойкостью в бою, но и лишними потоками русской крови.

Эпилогом этого дня сражения, когда обе армии, уже разделенные Треббией, разжигали бивачные огни, явилась крупная стычка между тремя батальонами французов на нашем левом фланге, почему-то переходившими сильно обмелевшую Треббию, и отразившими их австрийцами. Бой проходил прямо в воде, сопровождаемый взаимной канонадой, и утих только к 23 часам вечера, что совпадает с текстом реляции, приведенным выше.

Итак, французы были 7-го поражены на всех направлениях и прогнаны за реку. Второй день – и вторая победа. По странному стечению обстоятельств именно в эти кровавые минуты 7 июня Павел I, ничего не зная о происходящем сражении, написал Суворову следующий рескрипт:

«Граф Александр Васильевич! В первый раз уведомили вы Нас об одной победе; в другой – о трех; а теперь прислали реестр взятым городам и крепостям. Победа предшествует вам всеместно, и слава сооружает из самой Италии памятник вечный подвигам вашим. Освободите ее от ига неистовых разорителей, а у Меня за сие воздаяние для вас готово…» [2008]

Послание императора еще не успело отправиться в дальнюю дорогу, а истомленные тяжелым боем армии уже спали мертвым сном.

Третий день сражения полководец описал так:

«8 числа июня произошла 3-я баталия <…> кровавее прежних. Она началась в 10 часов утра. Неприятель перешел Треббию, наступил на все наши части армии, имевшей прежнюю позицию. Первее встретил неприятеля штыками князь Багратион с шестью баталионами, правее его полк кавалерии Карачая, казачьи Грекова и Поздеева, а на левом драгунский Лобковица дивизион, також холодным ружьем, и через час сбили неприятеля за реку…»[2009]

Как видим, Макдональд пытался сбить наш правый фланг, но был контратакован и отброшен. На атаку снова покушались поляки Домбровского и снова были приняты в штыки егерей и палаши драгун, нашлось дело и для казачьих пик. Потери были примерно такие же, как день назад: 600 убитых и 400 пленных жолнежей при 29 офицерах, взяты пушки и знамя [2010]. Эти потери окончательно обескровили польских воинов, их храбрость, проявленная в эти три кровавых дня, не принесла им ничего, кроме тяжелых потерь. Честь польского оружия была в этих боях подтверждена, но победа не далась безвозвратно.

Пока Багратион бился с Домбровским, он открыл свой левый фланг и правый фланг дивизии Повало-Швейковского. Этим воспользовались французы: генералы Виктор и Руска атаковали нашу дивизию во фронт и правый фланг:

«Неприятель паки переходит через реку на нашу сторону и атакует влеве от Багратиона полки Розенберга, Швейковского и баталион Дальгейма[2011], в двух колоннах. Генерал Дальгейм не дал неприятелю выстроиться и его баталионом ворвался в неприятельскую против себя колонну, разорвал и опрокинул, причем убито у неприятеля 300, пленено 2 капитана и больше 50 рядовых и взято одно знамя. Сам Дальгейм был ранен. Генерал Розенберг атаковал неприятеля в линии, сломил и прогнал. <…> Швейковского полк здесь подкреплял. Два раза прогнанный неприятель на ту сторону перешел опять реку и ударил на левой фланг Дальгейма, но Багратион и полк Розенберга[2012] обратились вмиг к тому месту и уже неприятеля конечно поразили. Он побежал в третей раз на ту сторону <…> и уже больше оттуда не возвращался…»[2013]

Так писал Суворов в реляции. Интересно, что в описании этой фазы сражения на правом фланге у Д. А. Милютина[2014] совершенно отсутствует эпизод блестящей штыковой атаки батальонной колонны генерала Дальгейма. Вместо этого вставлены исторические «анекдоты» Я. И. Старкова. Но зато у Суворова не упомянута героическая оборона Московского гренадерского полка Розенберга. Он был полностью окружен французами и, повернув 3-ю шеренгу «кругом», отстреливался как с фронта, так и с тыла, по свидетельству Г. Жомини[2015]. Общим итогом этой фазы боя была потеря неприятелем 1000 убитыми и 330 пленными[2016]. Всего же при всех атаках нашего правого фланга французы потеряли до 1600 убитыми и 730 пленными[2017].

В центре Ферстер с пехотой, действовавшей штыками, и австрийскими драгунами Левенера отбросил неприятеля за Треббию[2018]. При этом Суворов ничего не пишет об участии в этой схватке кавалерии генерала Лихтенштейна. Между тем Д. А. Милютин положительно утверждает, что она участвовала в поражении дивизии Монришара, атаковавшей батальоны Ферстера[2019]. Но зато и фельдмаршал, и историк описывают, как Лихтенштейн, смяв французскую конницу и одну из пехотных колонн, оказал помощь полкам Меласа, атакованным дивизией генерала Оливье в правый фланг[2020]. При этом Суворов пишет, что под принцем был убит в пылу схватки конь[2021], Милютин же этого не упоминает. Бой на левом фланге у Суворова заканчивается общим указанием на то, что после атаки Лихтенштейна 2-я французская колонна под ударами австрийского батальона и 4 эскадронов отступила назад за Треббию, потеряв 150 человек пленными и 200 убитыми[2022]. Д. А. Милютин приводит красочную картину контратаки всей пехоты Меласа с распущенными знаменами и барабанным боем на бригаду генерала Сальма, которую они теснили на правый берег Треббии, а сами дошли до середины русла обмелевшей от жары реки, прежде чем были отбиты артиллерийским и ружейным огнем французов[2023]. Завершает историю рассказ о бое на левом фланге с отражением колонны генерала П. Ф. Ватрена, вынужденной отступить назад за реку, дабы избегнуть окружения. Эта колонна потеряла 300 человек пленными[2024].

И полководец, и историк говорят, что третий день сражения прекратился к 18 часам 8 июня 1799 г. Трижды, каждый день, французская армия атаковала суворовские войска и трижды была поражена и отброшена за Треббию. Д. А. Милютин писал, что эта тяжелая битва была выиграна Суворовым «на тех самых местах, где за две тысячи лет назад (218 лет до Р. Х.) Аннибал одержал решительную победу над Римлянами»[2025]. Историк имеет в виду победу Ганнибала Барка над объединенной римской армией зимой 218 г. до н. э., когда карфагенянин застиг врасплох римлян при переходе через Треббию.

Потери русских войск составили 675 солдат убитыми и 2041 ранеными, у австрийцев было убито 244 солдата и ранено 1816. Французы потеряли за эти три дня больше 6000 убитыми и 5085 пленными[2026]. То, что произошло после, каковы были его планы и какова оказалась реальность, Суворов изложил кратко, но емко:

«Мы намерены были на другой день 9-го июня, перейдя Треббию, неприятеля атаковать, но он в той же ночи ретировался. Мы двумя колоннами пошли за ним в погоню»[2027].

Левая колонна под командованием Меласа заняла без боя Пьяченцу, там она застала армейский французский госпиталь. В плен попали раненные в сражении дивизионные генералы Оливье и Руска, бригадные генералы Сальм и Камбре, 354 офицера и 7183 солдата[2028]. Таким образом, Неаполитанская армия потеряла не менее 6000 убитыми и 12 268 пленными, а в целом 18 868 человек за три дня сражения при Треббии. Но поистине ее берега были всегда несчастливы для армий романских народов, ибо пока австрийцы собирали пленных по всей Пьяченце,

«…правая колонна Розенберга, отошед 3 мили, повстречалась с неприятельским арьергардом. Генерал Чубаров[2029] во главе колонны с 3 баталионами и подоспевшим Розенберговым полком гнал сей за реку Нура, и милю за оную, во рвах и лесах стеснил. Чады Павловы ударили в штыки! 400 скололи, протчие били шамад[2030] и сдались в полон в числе двух полковников, 1-го подполковника и 26 офицеров; нижних чинов до 1000, лутчих армии французской солдат, в коих числе был частью их отличной старинной полк Оверни. Взяты Чубарова полком: пушка 1, знамя 1 и Розенберговым два знамя…»[2031]

Этот бой на реке Нура и был последним аккордом сражения. Знамя же 17-й французской полубригады, в которую и входили кадры полка Оверне, хранится до сих пор на экспозиции Государственного мемориального музея А. В. Суворова в Санкт-Петербурге.

Наступило 10 июня, как рапортовал Суворов, союзные войска:

«…были паки в походе одну милю за бежавшим стремглав неприятелем, как нечаянно дошло известие, что Пуап[2032] с Генуэзсским, так называемым Лигурским легионом, в 3000 сближается к нашим, позади следующим обозам, и что за ним идет Моро. Сие принудило нас оставить дальнюю погоню и обратить внимание назад[2033]. <…>

Моро как скоро сведал о нашем походе, пошел с собранным им войском до 10 000, в том числе 1000 генуэсцев на Бокету, Нови, чрез Тортону, которую опорожненную занял и стал на левом боку Бормиды при Сенжульяне и Маренго…»[2034]

Таким образом, от окончательного рассеивания Неаполитанскую армию спас Моро. Но он покинул Генуэзскую республику не потому, что спешил помочь Макдональду, узнав о его поражении, наоборот: он выступил в поход 5 июня, а 6-го показался на равнине около Нови, то есть нацеливался скорее на Александрию, осажденную Бельгардом, чем на Тортону, через которую можно было идти на помощь Неаполитанской армии. У него было 14 тысяч человек[2035]. 7 июня он разделил свою армию на три части и первую двинул к Тортоне. Это могло бы помочь Макдональду, если бы Гренье со своими 9500 солдатами поспешил. Но Моро велел продвигаться осторожно, не столько желая сражаться со всей союзной армией, сколько желая приковать ее к себе. Тем самым он бы облегчил удар Неаполитанской армии в спину союзникам, ибо ни 6-го, ни 7 июня он ничего не знал о сражении на берегах Треббии, в котором французы с поляками истекали кровью, остановленные Суворовым. Вторая часть Итальянской армии, дивизия Ла-буассьера, оставалась охранять проходы в Апеннинах, по которым французы только что прошли из Лигурии[2036]. Наконец, третья часть – 4500 человек генерала Груши – двинулась к Нови, прикрывая левый фланг Гренье и провоцируя Бельгарда снять осаду Александрии. Такое распыление сил не делает чести французскому полководцу.

Граф же Бельгард, не снимая осады Александрии, стал притягивать к себе разбросанные на юге, севере и востоке австрийские отряды. Но не дожидаясь их прихода, 8 июня всего с 6000 войск перешел Бормиду и решил принять бой, дабы притянуть Моро к себе и не дать ему зайти в тыл Суворову. Моро же в этот день хоть и занял частью сил Гренье Тортону, но узнав о выдвижении Бельгарда, прекратил движение на восток и стал перегруппировывать войска на запад против австрийского генерала. В результате 9 июня, когда Макдональд уже спешно отступал от Треббии через реку Нуру, Бельгард был атакован дивизией генерала Груши. Бой шел весь день при Сан-Джулиано и Касина-Гросса. И только в конце дня с прибытием на поле сражения дивизии Гренье Моро смог прорвать центр австрийцев и Бельгард ушел за Бормиду, потеряв до трети своих сил, то есть вдвое больше, чем французы. Это вызвало неудовольствие Суворова, порицавшего Бельгарда в реляции Павлу I от 19 июня:

«…Бельгард, перешед мостом через Бормицу, не дождавшись всех войск, возвращающихся к нему от гор, его[2037] атаковал бесплодно и, хотя мог причинить вящий вред в убитых неприятелю, но сам потерял до 1000 человек, в том числе превосходно взятых им самим в плен…»[2038]

Однако Моро 10 июня никаких действий не предпринимал, а пытался раздобыть сведения о положении дел у Макдональда. Суворов же, получив в этот день сведения о появлении Моро, 11-го отдал приказы о развороте армии и возвращении к Александрии[2039]. Он послал сообщения об этом Бельгарду и Краю, осаждавшему Мантую. 12-го и 13-го армия наша двигалась уже на восток, Суворов готовился к сражению с Моро и 14 июня послал предписание Бельгарду о совместной атаке французов у Сан-Джулиано либо при Тортоне[2040]. Была составлена диспозиция к атаке на 15 июня. Но вечером 14-го фельдмаршал получил донесение от Бельгарда, что Итальянская армия спешно уходит в Лигурийские Апеннины. Утром 15-го стало ясно, что сражения не будет, оставалось лишь преследовать арьергарды противника. На следующий день главная армия была уже в виду Александрии. Поход на Макдональда, сражение при Треббии и возвратный марш-маневр против Моро – все вместе заняло 10 дней. Результат этой декады был огромен. Неаполитанская армия перестала существовать, Итальянская армия несолоно хлебавши убралась назад в Геную, судьба Александрии, туринской цитадели и Мантуи была предрешена погромом на берегах Тидоне, Треббии и Нуры. Положение русских и австрийцев на севере Италии упрочено. Суворов был велик как никогда. Все действия его как стратегические, так и тактические были безукоризненны.

Глава двадцать третья

Италия почти свободна

Сейчас, совершив подвиг, единственный в анналах военного искусства, наш герой, казалось бы, способен на все и дерзанию его не может быть предела. А между тем два мощных врага подкапываются под его гений. Первый из них – гофкригсрат и подчиненные ему генералы. Во время похода на Макдональда генерал Край, несмотря на просьбу полководца, не выделил ему просимых войск, ссылаясь на требования из Вены не ослаблять осады Мантуи, и трехдневное сражение пришлось вести, не имея существенного перевеса в силах. Во время же самой битвы во второй и третий день Мелас самовольно нарушил диспозицию к сражению и удержал при себе дивизию Фрелиха, не послав ее подкреплять атакующий правый фланг, составленный почти целиком из русских частей, чем поставил его дважды в тяжелое положение. Суворов не смог ни наказать его, ни даже пожаловаться на его действия императору.

Второй враг – здоровье Суворова, уже в это время оставлявшее желать лучшего. Вот как он описывал его сам в представлении Краю от 13 июня 1799 г.:

«При моем истощенном и слабом здоровье, могу я часто подписывать необдуманно: в особенности же когда мне подкладывают что-нибудь в дипломатическом стиле, который так затемняет военное письмоводство…»[2041]

И если со вторым мог он до поры до времени бороться чрезвычайным напряжением своей воли, то первого победить так и не смог.

Прекрасно понимая, что недорубленный лес обязательно вырастет снова, он считал главным вскоре перейти к новому наступлению, предварительно добившись падения крепостей Пьемонта, в которых заперлись французские гарнизоны, оставленные Моро. Вот как сам он формулирует это 14 июня:

«…армия расположится при Поцоло-Формигаро; авангард у Нови; слабо занимает Оваду и Акви[2042]; посылает оттуда казаков и кавалерии по дорогам к Генуе до неприятеля <…> Находясь в этом расположении, армия отделяет 10 000 человек для осады Александрии и 3000 для блокады Тортоны.[2043] <…> По сдаче Александрии должна все силы обратить на Тортону, а по сдаче этой цитадели все силы могут быть притянуты к армии для нового наступательного предприятия…»[2044]

То есть было необходимо наступление на Геную с целью покончить с Итальянской армией и примкнувшими к ней остатками войск Макдональда. Этот поход завершал очищение Северной и Средней Италии от французов и мог предоставить время и средства для движения уже во Францию.

Сначала, казалось, все благоприятствовало этому замыслу: 11 июня сдался в плен гарнизон Туринской цитадели[2045]. Это должно было ускорить падение Александрии и Тортоны, ибо высвободившаяся после этого осадная артиллерия по рекам По и Тинара доставлялась «…для осады Александрийского замка, а потом Тортонского: ежели время и надобность допустит»[2046]. Так сообщал полководец императору 19 июня. А на следующий день Суворов письмом вызвал под стены Александрии инженера-полковника И. М. Гартинга:

«Как героя Туринского замка, я бы весьма желал ваше высокоблагородие здесь обнять и дружески прошу сюда поспешить, чтоб также и здешний замок пал пред ваши ноги…»[2047]

Казалось бы, все обещает новые успехи, но в тот же день, 20 июня, в письме к русскому послу в Вене Разумовскому Рымникский пишет:

«Всепочтеннейший мой друг, я часто без глаз, языка и памяти, извольте внять из цидулки Дмитрию Ивановичу Хвостову. Предуготовьте мне милостию вашею разбременение с мирскими суетами и спокойствие моим малочисленным дням»[2048].

Из текста можно понять, что он соединяет в одно целое физическую немочь и интриги венских недоброжелателей. Вскоре фельдмаршал напишет об этом открыто:

«Я очень в здоровье слаб, часто забываюсь и сумнительно, чтоб выдержал кампанию. Гофкригсрат во все мешается. Ежели давать баталию, то должно в Вене доложиться. Экивок[2049], энигма[2050], аллегория, дипломатик, сцептик[2051], скибистин[2052], сии стали покровом всегдашней вредной лжи. Гонения мне без малейшей истины: между дурака и плута, или оба в одном[2053]; интриг каждого с Гофкригсратом. Так обвыкли биты быть, чтоб один раз в 3-х отделенных корпусах погибло больше, нежели у меня на последних трех баталиях, и с великим трудом я то таинство постиг. Сим не мог я еще совершеннее победу одержать. Армия завоеваниями и победами слабеет без помощи. Французы от их земли близки, я и ныне чуть от службы не отказался. Удержала на время высочайшая милость всероссийского императора…»[2054]

Этот поток жалоб создает столь тягостное впечатление, что их источник можно было бы приписать только болезненному состоянию вспыльчивого и мнительного старика. Но подтверждением того, что раздражение его было вызвано австрийскими интригами, а болезнь лишь обострила его, служит короткий рапорт Суворова Павлу I от 25 июня:

«Робость венского кабинета, зависть ко мне, как чужестранному, интриги частных, двуличных начальников, относящихся прямо в Гофкригсрат, которой до сего операциями правил, и безвластие мое в производстве сих прежде доклада на 1000 верстах, принуждают меня Вашего Величества подданейше просить об отзыве моем, ежели сие не переменится. Я хочу мои кости положить в моем отечестве и молить Бога за моего Государя»[2055].

Этот рапорт ясно говорит об отчаянии полководца, ибо понятно, что такому государю, как Павел I, такой рапорт под влиянием каприза не пишут. Но пока бумага дойдет до Гатчины, надо продолжать служить, бороться с гофкригсратом, Тугутом, императором Францем и побеждать французов. И Суворов продолжает делать все это. Между тем Макдональд привел свои потрепанные полки, благо австрийцы их не преследовали, через север Тосканы в Лигурийскую республику и передал их под команду Моро. Несколькими днями позднее население Тосканы восстало, взялось за оружие и отвоевало свою столицу, славную Флоренцию, у французов. И это тоже было следствием победы при Треббии. В те же дни конца июня 1799 г. под Александрию прибыли из Турина осадные орудия и начались осадные работы. Было это в ночь с 29 на 30 июня, а 10 июля в полдень комендант крепости генерал К. М. Гардан принял парламентера:

«…11 июля сдал сей цитадель 1-го класса на дискрецию генералу графу Бельгарду, оказавшему в его неутомимости отличное рвение к службе…»[2056]

Заметим, что как бы Суворов ни был раздражен венскими интриганами, он всегда воздавал должное австрийским войскам и их генералам, когда они этого заслуживали.

Несколькими днями ранее прибыл в Италию и встал лагерем у Пьяченцы давно ожидаемый корпус русских войск генерал-лейтенанта М. В. Ребиндера, имевший в строю более 8500 человек (по спискам около 10 тысяч). Суворов произвел перераспределение обязанностей: вновь прибывший корпус был вверен Розенбергу, а его войска – Дерфельдену. Теперь русские войска в Италии насчитывали около 27 тысяч человек пехоты, артиллерии, саперов и кавалерии. Однако австрийский император был настолько недоволен победоносным русским полководцем, что имел дерзость жаловаться на него Павлу I и укорять нашего героя в неповиновении, раз тот игнорирует гофкригсрат. Русский самодержец прислал свой ответ через нашего посла в Вене:

«Что касается до фельдмаршала Суворова, то Я предоставил его в распоряжение Его Величества Императора Римского. В нем нет недостатка, ни усердия, ни доброй воли; а ремесло свое он знает не хуже какого-нибудь министра или посланника. Пусть только ему предпишут чего от него желают, и ему останется исполнять…» [2057]

Взгляды Павла I на своих подданных в этом отрывке отразились как в капле воды: он, конечно, благожелателен к полководцу, но и на него, равно как и на любого русского, смотрит всего лишь как на вещь, хотя дорогую и редкостную, но вещь, которую он может предоставить в пользование другому императору. А тот может предписать, что он хочет от данного ему внаймы искусного слуги.

Неудивительно, что Франц II, получив это послание, вежливо, но твердо предписал Суворову исполнять свою августейшую волю:

«Искренний друг и Союзник Мой, Император Всероссийский ныне повторил мне, чрез графа Кобенцля, прежнее объяснение Свое, что предоставил вам, любезный фельдмаршал, принять главное начальство над Моею армиею, Он и вас совершенно вверил Моим распоряжениям; а потому немедленно надеюсь, что вы будете в точности исполнять предписания Мои»[2058].

И хотя написано это было уже 3 августа, то есть перед сражением при Нови, но сути положения Суворова дата не меняет: в глазах австрийского императора полководец являлся собственностью, временно переданной в пользование императором всероссийским, не более того. Счастье же полководца было в том, что к августу Павел I стал осознавать глубинный и преступный эгоизм австрийской политики, использовавшей его и кровь русской армии в своих корыстных интересах. Суворов в том и велик, что гораздо ранее своего повелителя разобрался, с кем имеет дело. Однако если самодержец и прозрел относительно императора Франца II и барона Тугута, то свой взгляд на русский народ и его место не поменял ни на йоту. Этим и объясняется печальный финал жизни нашего героя весной 1800 г.

Тогда же, в конце июня 1799 г., полководец удостоверился, что за его спиной Разумовский пытается прямо посылать предписания корпусу Ребиндера. Это вынудило его вежливо, но определенно просить прекратить подобную практику как вредную для ведения войны:

«Вена в воинских операциях не может никогда, как я, сведуща быть. Не заведите другого гофкрисрата; и один всю мою веру и верность крушит. Простите мне чистосердечие…»[2059]

Но граф настолько признавал верность политики Тугута и гофкригсрата, а это весьма прискорбно для русского посла, обязанного стоять на страже интересов России, что пытался оправдать австрийских горе-политиков перед Суворовым:

«Будьте уверены, что Император Римский и министр Его барон Тугут признают во всей цене заслуги, отменно вами оказанные. <…> в операциях военных никогда не хотят и не будут вам препятствовать; но правда, что опасаются, дабы политические разчисления в Кабинете не были разстроены…»[2060]

Но как же не хотят мешать, если их узкая и косная стальная паутина «политических разчислений» препятствует военным операциям того, кто спасает и укрепляет престол неблагодарных Габсбургов, за спиной его налагающих новые оковы на только что освобождаемую Италию? Горькая судьба гения, служащего дюжинным деспотам. Наступил июль, а соединенная армия стоит недвижно, как пришитая, теперь под Александрией, ожидая сдачи Тортоны и падения Мантуи, ибо такова воля Тугута. Суворов беспрестанно ругает гофкригсрат и треклятого его председателя в письмах к Разумовскому[2061]. Он шлет предписания Краю об ускорении осады и взятии Мантуи[2062], внимательно следит за положением дел в Швейцарии, словно чувствуя, что именно туда через три месяца закинет его военная судьба, старается воздействовать на эрцгерцога Карла, чтобы тот активизировал там своих генералов и не допустил занятия французами Сен-Готарда и Валлиса, Симплона и Сен-Бернара[2063]. Наконец, трижды повторяет фельдмаршал за 17 дней предположения о наступлении на французскую армию, укрывшуюся в генуэзской Ривьере[2064]. И еще дважды за следующую неделю (23 июля – 1 августа) пишет Суворов диспозицию к наступлению в предвидении приближающегося сражения[2065]. За этот месяц сдалась Тортона, и 19 июля капитулировала Мантуя. У нашего героя появилась надежда, что наконец-то руки его будут развязаны, а с ног сняты кандалы.

В эти недели вынужденного бездействия полководца в далеком Петергофе жалобы его наконец-то возымели некоторое воздействие, тем более и реляция о победе при Треббии достигла своего адресата. Как уже было сказано, Павел I стал менять свое отношение к Францу II и 12 июля собственноручно написал ему, прося, чтобы Гофкригсрат перестал мешать:

«Подобные действия <…> могут повести к последствиям самым гибельным для общего дела союзных Монархов, от которого зависит возстановление порядка и спокойствия в целом свете…»[2066]

А на следующий день он шлет рескрипт самому Суворову:

«Граф Александр Васильевич! Портрет Мой на груди вашей да изъявит всем и каждому признательность Государя к великим делам Своего Подданного. Им же прославляется Царствование Наше. Пребываю к Вам благосклонный

Петергоф. 13 июля 1799. Павел»[2067].

Портрет этот, судя по всему, фельдмаршал не получил, ибо на последнем прижизненном портрете Суворова, писанном в январе 1800 г. придворным живописцем курфюрста Саксонского И. Шмидтом, его не изображено. Но в «реестре тем бриллиантовым вещам, кои получил князь Аркадий Александрович по кончине родителя своего князя Александра Васильевича» он значится под № 11[2068]. Жаль, что он не украсил грудь нашего героя там же в Италии, ибо, судя по надписи на его обороте, любезно сообщенной в свое время автору одной из сотрудниц Эрмитажа, портрет носил характер оберега, а текст явно масонский. Он написан вкруговую по краю портрета: «Твоя се слава честь, чтоб оным увенчаться. Его с крестом, чтоб нес, и сим лишь утешаться». В центре круга крестообразно (слева направо и снизу вверх) написано греческое имя Иерофей, причем таким образом, что буква «о» является центром сложного креста, составленного из текстуальных строк, расположенных наподобие «розы ветров» и связанных текстуальным же квадратом, тоже составленным из половин строк. Сама эта конструкция вместе с вышеприведенной надписью представляет нечто напоминающее «колесо счастья», то есть полностью текст можно прочесть, лишь зрительно вращая его по часовой стрелке. Полностью эти строки при переложении в стихотворную строфу выглядят так:

«Твоя се слава честь, чтоб оным украшаться.

Его с крестом, чтоб нес, и сим лишь утешаться.

Крестом как Иерофей, Солнце свет сияет

Для нас все Иерофей счастье составляет,

На грудь твою взирая, мы крест целуем сей,

Дом язвы исцеляя. Гласим: ты нам Моисей,

Нас щедрой Бог рукой

Благословил с тобой».

К чести императора надо добавить, что, в отличие от своего австрийского собрата, в состоянии благодушия он был способен воздать должное и своим простым подданным. Вот написал он 11 июля под влиянием только что полученной о победе реляции:

«Граф Александр Васильевич, Маиор князь Гагарин приехал и Реляцию вашу привез. Поздравляю вас вашими же словами: Слава Богу, слава вам <…> Завтра молебен, а теперь занимаюсь приятно награждениями всем тем, коих вы рекомендовали; им же, как и солдатам, подобает всякая честь и похвала. Вам доброжелательный Павел

Петергоф

Июля 11 дня 1799 г…».[2069]

Если кто из монархов Европы был искренне в восторге от Суворова, так это Карл Эммануил II, король Сардинский. Материковую часть его королевства, Пьемонт, только что освободил от французов русский полководец. Радость его от возвращения своего королевства была столь велика, что он наградил полководца по-королевски:

«Божиею Милостию Мы, Карл Эммануил, Король Сардинский, Кипрский, Иерусалимский и проч., и проч. Слава войскам знаменитых Союзников Наших, Дворов Венского и Российского, которые глубокою мудростию соображений и храбростию своих непобедимых армий спасли наше Государство от вторжения опасного неприятеля!

В ознаменование Нашей признательности, в сохранение на вечное время в Пиемонтских летописях памяти толиких подвигов и во изъявление Нашего особенного удовольствия, Мы назначаем храброго фельдмаршала Александра Суворова главнокомандующим Наших армий с достоинством Генерал-Фельдмаршала. Но чтобы ознаменовать более Нашу любовь к нему, согласно мнению Совета Нашего, именованного Фельдмаршала и Главнокомандующего Российско-Австрийских войск и Нашего Генерал-фельдмарша-ла Александра Суворова-Рымникского, на коего возлагаем Мы ордена Наши, а равно на потомков мужеского поколения, жалуем Мы на вечное время, то есть из рода в род, титлом, степению и достоинством Принцев Наших братьев двоюродных и Грандов Нашего Государства с присвоенными им жалованьем, преимуществами, достоинствами и проч. <…>

Дано в Кальяри в 4/23 день июля/июня в лето от Рождества Христова 1799 и в 14 Нашего Царствования. Подписано: Карл Эммануил…» [2070]

Единственным, кто никак не желал награждать главного русского вождя и его героических сподвижников, был Франц II. Даже когда генерал Край в донесении о капитуляции Мантуи отмечал, что «не может достаточно выразить, сколь доволен службою Императорских Российских войск»[2071], венский цесарь не проронил ни слова благодарности. Тогда уже и император Павел I в благодарственном рескрипте Суворову по случаю сдачи первейшей крепости Европы написал:

«Хотя вы генерал-фельдцейхмейстера Края и рекомендуете, но я ему ничего не дал, потому что Римский Император трудно признает услуги и воздает за спасение своих земель учителю и предводителю Его войск…»[2072]

Ну что же, справедливо, но несколько мелочно, ведь генерал Край был хорошим воином. Заканчивался этот рескрипт весьма многозначительной припиской:

«Простите победоносный Мой фельдмаршал, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский!» [2073]

С капитуляцией Мантуи Суворов воспрянул, теперь ничто уже не могло удержать его от давно принятого и подготовленного решения. На другой же день по получении долгожданного известия свое отношение[2074] к Меласу начал он такими словами:

«Падение Мантуи и увеличенные благодаря этому силы армии не дозволяют никакого дальнейшего отлагательства в предположенном приближении к Ривьере.

Вы можете сами так же хорошо видеть, как и я, выгоды для нас в том случае, если мы выступим туда завтра. <…>

Заклинаю ваше превосходительство приверженностию к его величеству всемилостивейшему монарху нашему и усердием ко всеобщему благу, употребить весь свой опыт и всю силу вашу, чтобы приготовления, необходимые для действия в Ривьере, совершенно окончены были в течение десяти дней. Быстрота – величайшее достоинство, медлительность – грех, непростительный за вредные последствия.

Прошу немедленно и подробно уведомить меня, с каким успехом производятся эти приготовления…»[2075]

Одновременно Суворов обратился за помощью к уже знаменитому английскому адмиралу Г. Нельсону:

«…я оборачиваю мои виды на другие крепости и главным образом на Генуэзскую Ривьеру, чтобы изгнать оттуда неприятеля.

Пока я буду заниматься подготовкой обеспечения провиантом, совершенно необходимо блокировать неприятеля и помешать доставке для него всякого вида припасов.

На суше все возможности ему отрезаны, есть только [возможность] со стороны моря, где ему нужно пресечь всякий подвоз провианта, который, прежде чем прибыть в Ривьеру, должен пройти по открытому морю. <…> я умоляю его величество короля обеих Сицилий поддержать этот проект маленьким галерным флотом <…> Вследствие этого убедительно прошу ваше высокопревосходительство поддержать также с вашей стороны этот спасительный и точный план, способствующий действительно общему интересу…»[2076]

Через несколько дней полководец обратился с аналогичным письмом к адмиралу Дж. Сен-Винценту, командовавшему британским флотом на Средиземном море[2077]. Как видно, наш герой остается преданным идее сотрудничества армии и флота в операциях, протекающих в прибрежной полосе. Это было сформулировано им еще в 1792 г. во время разработки плана войны против Оттоманской Порты. Суворов торопится сам и торопит других. И делает это не зря: во Франции происходят серьезные перемены, грозящие вылиться в переход Итальянской армии в наступление на русско-австрийскую.

Французская Республика переживала тяжелые времена. Власть стремительно деградировала, воровство и коррупция членов Директории, ее министров, политических комиссаров, генералов и чиновников были притчей во языцех. И не только среди якобинцев и роялистов, но и среди простых французов как в Париже, так и в провинции. Власть эту никто не уважал, а терпели по необходимости, ибо трудно было решить, чем ее заменить. В такой обстановке началось в апреле 1799 г. наступление Суворова в Северной Италии. Его победа при Адде совпала с выборами одной третьей Совета пятисот, нижней палаты депутатов парламента. К 18 апреля русско-австрийская армия уже шла к Милану. Вновь избранные депутаты, левые республиканцы, были враждебны Директории, которая с их появлением в рядах Совета пятисот теряла свое зыбкое большинство. Вскоре член Директории Ребелль, согласно жеребьевке, покинул ее ряды. Совет пятисот заменил его Э. Ж. Сиейесом. Это был один из немногих самых известных политических деятелей 1789 г., остававшихся к этому моменту во Франции. Он уцелел, потому что начиная с 1792 г. замолк, стушевался и ушел в тень. И пока лезвие гильотины со свистом отсекало одну за другой выдающиеся над революционной толпой головы, он оставался жив. Он ждал своего часа, и вот этот час настал: 7 июня 1799 г. в «Мониторе»[2078] было опубликовано правительственное уведомление, что гражданин Сиейес согласился принять пост члена Директории.

Через две недели с его согласия Совет пятисот добился отставки двух других членов Директории: Мерлена (из Дуэ) и Ларевельера-Лепо, верных сотоварищей главного прежде члена Директории Барраса. Их заменили людьми, верными Республике, но политически слабыми, – генералом Муленом и Роже Дюко. Баррас оказался в изоляции, и лидером Директории стал Сиейес. Это произошло 18 июня, то есть спустя 10 дней после победы Суворова при Треббии, весть об этом уже катилась к Парижу [2079]. Ситуация была грозная:

«Непрекращающаяся внешняя опасность, победоносное шествие Суворова, грозившее вторжением неприятеля во Францию, в то время как лучший французский генерал оставался с избранной частью армии на востоке, все это скоро стало вызывать внутри государства возврат к формам террора. <…> ввиду приближения Суворова патриотическая экзальтация достигла тогда такой степени, что на мгновение все разногласия исчезли, чтобы дать место новому усилию, направленному на защиту отечества»[2080].

Именно в этой наэлектризованной обстановке Сиейес, «относившийся явно враждебно к политике Директории и имевший в голове свой собственный план Конституционной реформы»[2081], и решил действовать. Он задумал свергнуть Директорию, упразднить старую конституцию и навязать Франции конституцию новую, возводящую его на вершину гражданской власти без угрозы ежегодной жеребьевки и полной смены Директории по истечении пяти лет, как этого требовала действующая тогда конституция. Однако для столь дерзкого покушения на правительство и на основной закон страны бывшему аббату не хватало мужества или даже просто храбрости. Он был человеком штатским в самом мещанском значении этого слова.

Ему нужна была шпага, то есть генерал, согласный таскать для него каштаны из огня, человек храбрый, но не настолько честолюбивый, чтобы его нельзя было удовлетворить после «победы» постом видным, но явно второстепенным по сравнению с тем, который Сиейес предназначал для себя. В ходе месячных поисков коварный директор нашел такого генерала: им был Бартелеми Катрин Жубер. Биография его была обычна для той эпохи:

«Жубер, уроженец Энского департамента, прежней Бресской провинции, готовился к адвокатской карьере. Революция побудила его поступить в армию. Он служил в Итальянской армии, где был произведен в бригадные генералы, а потом в дивизионные генералы. Он был высокого роста, худой и казался по природе слабого сложения, но закалил свое тело среди тягот походной жизни и в горной войне. Он был неустрашим, бдителен, энергичен. В ноябре 1796 г. он стал дивизионным генералом вместо Вобуа. Под его командованием были войска, действовавшие в Тироле. Кампанию в Германии <…> он провел с честью. Он сильно был привязан к Наполеону, поручившему ему в ноябре 1797 г. отвезти Директории знамена[2082], взятые Итальянской армией. В 1799 г. он ввязался в парижские интриги и был назначен главнокомандующим Итальянской армией после поражения Моро. <…> По молодости Жубер еще не успел приобрести всего необходимого опыта. Он был создан для роли крупного полководца»[2083].

Так вспоминал о Жубере Наполеон в ссылке на острове Святой Елены. Сиейес и Жубер достигли соглашения в начале июля 1799 г., «Монитор» опубликовал приказ о его назначении командующим Итальянской армией 6 июля. Хитроумный директор понимал, что свергнуть Директорию и разогнать палаты может только тот, кто выиграет решительную схватку со всесокрушающим Суворовым, спасет Францию и вернется в Париж в ореоле национального героя, за которым охотно и слепо пойдут народные массы и окрыленная его победами армия. Жубер рвался в Геную, навстречу битве, славе и судьбе.

Силы французов на Генуэзской Ривьере составляли теперь около 45 тысяч человек и были растянуты на 150–170 километров, при этом левое и правое крыло армии были серьезно разобщены – и левое скорее нацеливалось на Акви в долине реки Бормиды, тогда как правое генерала Сен-Сира, лучше владевшего ситуацией, следило за основной массой союзной армии, расположившейся на равнине между реками Бормидой и Скривией, на которой стояла блокированная австрийцами Тортона. Таким образом, Жубер, прибывший в армию 24 июля, застал войска разделенными на две группы, при этом левый фланг неправильно ориентированным да еще далеко отстоящим от правого. 26 июля новый командующий, поняв, что наступать пока невозможно, стал смещать левый фланг к правому, но так как делалось это в горной местности с запада на восток, а течение рек и направление отрогов Лигурийских Апеннин шло с юга на север, то для этого маневра требовалось время.

Кроме того, на военном совете 29 июля Жубер все-таки принял решение направить левое крыло только до Акви, то есть лишь сблизить фланги, вместо того чтобы соединить их в целое. Это была роковая ошибка. Решаясь на сражение с противником, о силах которого он не имел ясного представления, французский командующий начал движение, не нацеленное на соединение армии, вне возможного поля битвы. Это означало, что он рисковал натолкнуться на русско-австрийскую армию не одной массой своих войск в 34 900 человек, а двумя группами примерно по 17 тысяч человек, при этом разделенными неприятелем, который держал свои корпуса в пределах половины дневного перехода друг от друга, то есть концентрически. Тогда как французы, расположенные эксцентрически, и наступали, и соединялись бы прямо на поле битвы в виду такого опасного противника, как Суворов, который не замедлил бы воспользоваться этой грубой стратегической ошибкой.

Если что и спасало 31 июля и 1 августа французские корпуса от разгрома, то это то, что Суворов не имел в эти дни точных сведений о движении французов, пока что скрытых горными отрогами. Но зато само расположение его корпусов, по-прежнему с 20 июля по 1 августа ориентированных на наступление к Генуе[2084], продолжало держать их на таком расстоянии, чтобы при появлении неприятеля собрать их в кулак можно было в несколько часов. Французы же так поступить со своими частями не могли. Итак, Суворов стратегически пока переигрывал Жубера. Лишь 1 августа, удостоверившись в движении французского левого фланга разными путями на Акви и далее, возможно, к Тортоне [2085], фельдмаршал отдает приказания своим корпусам, начинает подтягивать к Акви войска генерала Края, приказывает усилить поиски авангардами и занять горные проходы частям генерала Алькаини, прикрывающего осаду Тортоны, то есть приводит армию в боевую готовность и четко определяет ее стратегическую задачу:

«…так как цель наша – выманить неприятеля на равнину»[2086].

Этой четкой установкой Суворов достигает нового стратегического успеха: на равнине он сильнее французов, у него 37 800 человек, способных уже сейчас принять бой, и ожидается, что Край приведет 26 900 в ближайшие два дня[2087]. Силы Жубера по-прежнему разобщены и никак не возрастают. Наш герой настолько уверен в грядущей победе, что шлет Краю приказ в стихах на немецком [2088], мы же приводим их перевод:

«Да здравствует сабля и штык

Никакого мерзкого отступления.

Первую линию прорвать штыком.

Других опрокинуть.

Резерв не выдерживает,

Так здесь Бельгард и герой Край

Последний Суворову проложил путь к победе»[2089].

Редко в военной истории встречается такая уверенность в будущем успехе, основанная на верных расчетах и отданных распоряжениях.

Из предписания, посланного Суворовым 3 августа (старый стиль) Краю, становится ясен оперативный замысел сражения:

«Я согласен с предложением вашего превосходительства напасть на неприятеля завтра 4/15 числа на рассвете со всеми вашими силами; особенно поручаю вам обратить величайшее внимание на левое крыло противника. Должно ударить на него с величайшей стремительностью и стараться прогнать его чрез Нови к Серавале, то-есть от равнины Лемы до равнины Скривии, и с возможною стремительностью отрезать от Гави. За этой атакою в равнине я буду следовать с войсками, находящимися у Поцоло-Формига-ро и дам знать об этом армии, стоящей у Ривальты. Совершенно полагаюсь на моего друга, одушевленного геройскими подвигами»[2090].

В этом коротком послании весь план сражения, основанный на том, что противник допустил ошибку 3 августа: Жубер дал своим войскам выйти из горных отрогов Лигурийских Апеннин через долину реки Орбы и реки Леммы на левом фланге, в центре занять Нови, оттесняя авангард Багратиона, а на правом фланге выйти на равнину через долину реки Скривии. Вот теперь-то фельдмаршал хотел атаковать в долине Леммы корпус генерала Периньяна, то есть левый фланг, сбить его и теснить через Нови, то есть центр, где сковывает французов Багратион, подкрепляемый Милорадовичем, стоящим у Поццоло-Формигаро, и давить далее в долину Скривии, то есть на правый фланг французов. При этом надо было стремиться отрезать их от местечка Гави в долине реки Скривии, через которое лежал кратчайший путь отступления назад в Лигурийские Апеннины. Если же будет нужно, притянуть из Ривальты корпус Дерфельдена в 14 900 человек, составляющий резерв армии. Таким образом, как и при Треббии, Суворов планирует подобие «косой» атаки, насколько это возможно на всхолмленной равнине. Как видно, он снова творчески развивает идею Эпаминонда и Фридриха II, но при этом не стремится выстраивать идеальные, педантичные, линейные боевые порядки, исходя из рельефа местности, диктующего скорее комбинирование линий и колонн в зависимости от того, на какую местность передвигаются войска в ходе сражения.

Однако жизнь внесла существенные коррективы в этот замысел. Едва 3 августа французы стали показываться из отрогов Апеннин, как Жубер, шедший с левым крылом, дойдя до Пастурано на высотах левее Нови, остановил свои части и поспешил на правое крыло к Сен-Сиру и Моро, остававшемуся при армии и шедшему с Сен-Сиром. Вместе эти генералы выехали на высоты у Нови, и только тут Жубер увидел истинное положение дел: превосходящая его силы армия союзников была видна на равнине от подошвы возвышенностей, на краю которых и стояло Нови, до самой По, извивавшейся почти на линии горизонта. Войска союзников были так хорошо видны в подзорную трубу, что становилось понятно, как он ошибался, думая, что осадный корпус, покоривший Мантую, еще не прибыл к главной армии. Положение было угрожающее, ни о каком спуске на равнину и движении к Тортоне не могло быть и речи. Что же тогда делать? Жубер был в замешательстве.

Принять тут же решение он не осмеливался и провел совещание с Сен-Сиром, Периньоном, возможно, с Моро и Сюше, своим начальником штаба. Мнение старшего генералитета было почти одинаково: немедленно отступить и ждать, когда будет сформирована и введена в действие Альпийская армия Шампионе. Жубер стыдился такого проявления малодушия после того, как он, начиная наступление, обратился к войскам с пламенными прокламациями, призывая идти вперед и победить. Потому заявлял, что отступать в виду столь сильного противника смертельно опасно. Но и решиться атаковать он не смел. Лишь к вечеру он смирился с очевидной необходимостью и, отпуская генералов к их корпусам, обещал вскоре прислать диспозицию к отступлению.

Однако, оставшись лишь со своим штабом, Жубер снова стал колебаться и за диспозицию не засел. Поздно вечером какой-то шум в лагере русско-австрийской армии был воспринят как звуки снимающихся с позиций пушек, а значит, отступления под покровом ночи. Жубер принял роковое решение ждать утра, ничего не предпринимая, в надежде на слепое счастье завтрашнего дня.

Между тем Суворов никуда отступать не собирался. Еще ночью началось движение правого, атакующего, фланга. Вот как писал об этом в реляции от 14 августа сам фельдмаршал:

«Генерал-фельдцейхмейстер Край, по предписанной ему диспозиции, выступил уже ночью и со своим в две линии построенным корпусом приближился к неприятелю на ружейный выстрел…»[2091]

Рассвет еще не наступил, а гусары полка эрцгерцога Иосифа на левом французском фланге опрокинули передовые дозоры французской кавалерии. В центре ее усиленные разъезды на дороге к Поццоло-Формигаро попали под огонь русских егерей и стали отступать. Эти выстрелы окончательно вывели Жубера из заблуждения: противник не отступал, а сам первым открыл огонь. Французский главнокомандующий поскакал со своим штабом на левый фланг, чтобы, произведя рекогносцировку, наметить атаку: отступать было уже поздно. Поднявшись на высоту он и без зрительной трубы увидел развернутые линии Края, идущие в атаку на возвышенности. Хладнокровие оставило генерала: вместо того чтобы отдавать приказы, столь необходимые в этот первый час сражения, он со своими адъютантами устремился вперед, крича войскам перед атакой: «Вперед, вперед!» – и тут же был сражен пулей наповал. Так пал Жубер в самом начале несчастного для французов сражения при Нови, виновником которого он и явился. Смерть его удалось скрыть от войск.

Генерал Моро, еще не зная о произошедшем, вскоре прискакал на левый фланг и вынужден был принять снова команду над Итальянской армией. Между тем австрийцы уже были у подножия холмов. Склоны были так круты и покрыты столь густыми виноградниками, что атаковать можно было только по узким лощинам или извилистым дорожкам, с трудом протискиваясь между ними. Австрийская пехота свернулась в атакующие колонны и практически стала карабкаться вверх по склону. Бельгард с австрийским полком Гуффа атаковал в первых рядах «с такой храброй отважностию, что, невзирая на отчаяннейшее сопротивление, овладел первым возвышением выгодной неприятельской позиции…»[2092]. Это был крайний левый фланг французов, где дивизия Груши еще не успела из-за ночного бездействия Жубера полностью занять высоты. Левее Отт и Край сцепились с дивизией Лемуана, сбили 2-ю легкую полубригаду, их части поднялись уже на высоты. Но Моро, уже приняв командование, вызвал подкрепление от Сен-Сира и, встав в ряды войск Лемуана, призывал их держаться на позиции до подхода резервов, которые не замедлили прибыть в лице бригады Колли. Также Периньон наконец ввел свои войска на левом фланге. В результате войска Края были сбиты с только что занятых высот, но Периньон для этого ввел в дело резервы левого фланга, а это было нехорошо для начала сражения.

Между тем рассвело, и, согласно реляции Суворова:

«В 6 часов пополуночи генерал-майор князь Багратион с вверенными ему передовыми войсками атаковал неприятеля, расположившегося на горе за городом Нови[2093], с неустрашимой храбростию» [2094].

Атака русских велась прямо на Нови от Поццоло-Формигаро, как и было сказано в предписании Краю от 3 августа[2095]. Сам фельдмаршал отдал приказ об этом ударе, одновременно Милорадович получил приказ поддержать Багратиона, и Край возобновил атаку. Моро, видя этот соединенный натиск, стал вводить новые части своего правого крыла, чтобы поразить левый фланг русских. Это означало, что он использует его как свой резерв, что было крайне опасно, ибо дивизии Розенберга и Дерфельдена еще даже не приблизились к полю битвы и, значит, у Суворова оставался резерв в 28 тысяч человек, то есть 45 % армии. Ничем подобным Моро уже не располагал.

Багратион, отделив от своих сил один егерский полк и два гренадерских батальона племяннику Суворова генерал-майору А. И. Горчакову для удара по правому флангу атакующих, сам со своим шефским егерским полком и двумя батальонами гренадер ударил в середину атакующих французов[2096]. Загорелся ожесточенный рукопашный бой, и французы стали поспешно отступать. Суворов надеялся, что схватка развернется на открытом пространстве, ибо:

«На расстояние пяти верст было открытое поле, где неприятеля ожидали. Напротив того, он[2097] бросился с отчаянною отважностию в Нови, занял сей город и овладел всеми окрестными возвышениями, составляющими подошву Генуэзских гор»[2098].

Французская артиллерия и стрелки вели сильнейший огонь из-за крестьянских каменных домов и старинных усадеб. Русские колонны, невзирая на огонь, развернули свой фронт вправо и стали заходить к Нови справа[2099]. Французы усилили огонь, но атака русских продолжалась столь стройно и мужественно, что Сен-Сир особо отметил это в своих мемуарах[2100].

Однако стрельба нашей артиллерии с равнины по высотам резко снизила точность огня: колонны русской пехоты, не получая поддержки своей артиллерии, должны были карабкаться вверх по узким тропинкам между виноградниками, из которых, отлично укрытые густыми лозами, вели свой меткий огонь многочисленные французские стрелки. Потери нашей пехоты росли очень быстро, а гребни высот по-прежнему оставались недоступны. Багратион был вынужден на время прекратить атаки. В этот момент:

«Генерал-майор князь Горчаков во время своего на неприятеля нападения увидел вдруг целую неприятельскую колонну, тогда подкрепили его полки Молодо-Баденский и Милорадовича[2101] с генерал-лейтенантом Ферстером…»[2102]

Это были две бригады из дивизии генерала Ватрена, действовавшего по своей инициативе и случайно оказавшегося на левом фланге русских. Хотя появление их и было неожиданным, но Суворов, будучи начеку, парировал внезапное появление противника названными в реляции полками под началом Ферстера. Бой на этом участке снова усилился. А меж тем к полю сражения уже двигались вызванные ранее русские части под общим командованием Дерфельдена, но нужно было время, чтобы они прибыли.

Пока вновь лилась кровь на левом фланге, Багратион возобновил атаку высот перед Нови и… снова с потерями был отбит. Теперь уже генерал Гардан отправил из городка бригаду пехоты на правый фланг Багратиона, угрожая таким образом обоим флангам русского центра. Однако к этому времени французские резервы уже окончательно иссякли. Конечно, выгодные позиции и высокие боевые качества оказывали Итальянской армии большую услугу, но отсутствие свежих сил должно было со временем дать о себе знать.

Итак, части Гардана и Ватрена теснили наши фланги, вторая атака Багратиона не удалась. Что же дальше? Вот тут-то и стали подходить колонны, которые вел Дерфельден. Старый боевой товарищ Суворова успел вовремя:

«…вторая колонна подоспела к неприятелю, и тогда генерал … Дерфельден подкрепил Ферстера и князя Горчакова полками генерала-лейтенанта Швейковского, Ферстера и баталионом Дальгейма…»[2103]

Началась общая атака на русском левом фланге. Войска Ватрена, опрокинутые этим ударом, ушли с равнины на все те же высоты перед Нови. Тогда Дерфельден несколько раз посылал свои батальоны на приступ, склоны холмов и виноградники уже побурели от русской крови, как писал сам Суворов в реляции Францу II:

«…солдаты, как бы ослепленные огнем орудий, казалось не замечали преимуществ позиции неприятельской, они презирали неминуемую смерть и не было возможности удержать их…» [2104]

«Неприятель, маневрируя беспрестанно то влево, то вправо, принуждал наши войски три раза переменять построение нашего фронта…»[2105]

Было уже невозможно беспрестанно атаковать, время приблизилось к часу дня, солнце палило немилосердно, люди падали на землю без сил от жажды и жары. Фельдмаршал приказал приостановить атаки, дать войскам передышку. Французы поступили так же, ибо и они нуждались в передышке. Бой утих повсеместно, лишь изредка давала несколько выстрелов артиллерия, и снова все затихало.

Вполне возможно, что Моро следовало бы воспользоваться затишьем и начать отвод войск. Он не мог не заметить колонн против пика, тянувшихся от деревни Ривальти по левому и правому берегам реки Скривии к французскому правому флангу. С их приближением можно было ожидать последнего и решительного удара. Теперь уже не только во фронт, но и во фланг, что привело бы к опасности быть окруженным и отрезанным от кратчайшего пути отступления. Но, критикуя Моро, не надо забывать, что у него не было уже резервов, чтобы прикрыть отступление, на глазах неприятеля подобный маневр был крайне опасен. Кроме того, и французские войска были крайне истомлены и без отдыха не были способны на сложное движение, каковым являлся выход из генерального сражения. Потому понятно: главнокомандующий Итальянской армией надеялся, что верно служившие до сего часа высоты помогут французским полкам продержаться до наступления темноты даже при появлении у Суворова резервов. Мог он надеяться и на то, что войска Республики из чувства патриотизма и воинской чести будут стоять насмерть, пока темнота не прекратит сражение. А уж тогда под ее благодетельным покровом можно будет начать отход и уйти в Лигурийские Апеннины.

Между тем граф Рымникский еще до перерыва в сражении стал слать адъютантов к Меласу с приказом выступить из Ривальты к полю битвы и Розенбергу с приказом двинуться от Тортоны к Ривальте. Однако Мелас руководствовался предписанием нашего героя от 3 августа, то есть данным накануне сражения:

«Если счастие нам будет благоприятствовать, то неприятельская колонна, наступающая от Серавалле вдоль Скривии к Тортоне[2106], должна быть отрезана и отброшена на главную армию или на корпус, расположенный у Тортоны и Вигицолло[2107]; а потому прошу ваше превосходительство быть внимательным, забирать все, что будет обращено в бегство или рассеяно, и послать за ними команды в самые горы»[2108].

Потому австрийский генерал наступал, уже выделив часть войск на оба берега Скривии для сбора бегущих неприятелей. Каково должно было быть его удивление, когда он стал получать приказы Суворова переводить большую часть войск на правый берег и примыкать к русским на равнине. Это прямо противоречило тексту предписания, отданного накануне. Быстро перестраиваться 70-летний австрийский полководец не умел. Отсюда и последовало промедление, отмеченное русскими офицерами квартирмейстерской части, составлявшими план сражения при Нови, тогда же в 1799 г.:

«Медлительное движение генерала Меласа от Ривальто дель Скривье принудило российский корпус генерала от кавалерии Дерфельдена предпринимать сии отчаянные атаки»[2109].

Последнее замечание относится к атакам, ведшимся до приостановки сражения.

Однако надо отметить, что замедление в исполнении приказа фельдмаршала привело к тому, что сражение возобновилось лишь в четвертом часу дня. Бой закипел по всей линии фронта. Сначала французы держались стойко, но их левый фланг уже атаковали войска Края и Бельгарда, в центре – Дерфельдена, на правом фланге появился Мелас. Вот как описал сам Суворов эту фазу сражения:

«Тогда неприятель, собрав войски, усилил свой центр, который уже стенал от жестоких ударов Дерфельдена; подкрепление не пособило. Когда в центр войски его были собраны, то правый фланг его обессилился; и тогда генерал от кавалерии Мелас, воспользовавшись сим, взял путь свой на высоту горы от стороны Сераваля[2110] и, пришед во-время, поражал неприятеля в левый фланг с решительным успехом. Нападение от каждого и всех вообще началось с беспримерною решимостию и мужеством; неприятель был повсюду опрокинут; замешательство его в центре и на левом фланге было свыше всякого выражения; он выгнан был из выгоднейшей своей позиции, потерял свою артиллерию и обращен в бегство. С центром и левым его крылом сражавшиеся войски могли тогда с тем большею удобностию возобновлять и усугублять свое нападение. Все соединенные войски, равно и генерал-фельдцейхмейстер Край с своею колонною, гнали его, брали в плен, разили за восемь верст и далее от Нови. Таким образом продолжалось 16 часов сражение упорнейшее, кровопролитнейшее и в летописях мира, по выгодному положению неприятеля, единственное. Мрак ночи покрыл позор врагов, но слава победы, дарованная Всевышним оружию твоему, Великий Государь! озарится навеки лучезарным немерцаемым светом»[2111].

Силы армии, сражавшейся при Нови, Суворов определил в реляции в 38 тысяч человек[2112]. Из расчетов Д. А. Милютина получается 51 239 человек[2113]. Столь серьезное расхождение в количестве войск можно попытаться объяснить тем, что фельдмаршал мог приводить данные о корпусах Края, Багратиона, Милорадовича и Дерфельдена, то есть тех, с которыми атаки велись до перерыва в сражении. По строевой ведомости за июль от 20 августа, поданной Павлу I, русских всего 15 552 человека[2114], а корпус Края составил 18 945 человек[2115], Бельгарда – 8084[2116]. Всего это 42 581 человек. Расхождение с 38 тысячами из реляции от Нови составляет 4581 человек, однако из контекста реляции понятно, что цифра, приводимая полководцем, скорее эмпирическая. Расчеты же, приводимые Д. А. Милютиным, несомненно, основаны на архивных данных, и у нас нет оснований им не верить.

Почему Суворов так ошибся? Вероятно, потому, что войска Края и Бельгарда, Милорадовича и Багратиона, корпус Дерфельдена так или иначе находились постоянно у него «на глазах». Барон Мелас же прибыл на поле сражения в конце, действовал на фланге, и хотя его появление наконец-то переломило ход сражения, но для Рымникского поздний приход делал эти части как бы «отсутствующими».

Если придерживаться этой точки зрения, то расхождение в четыре с половиной тысячи при зрительной оценке количества войск не такая уж и большая погрешность. Не утверждая ничего категорически, признавая точность подсчетов Д. А. Милютина, я пытаюсь объяснить возможные причины расхождения в оценке численности войск.

Гораздо интереснее наблюдать, как изменилось тактическое решение битвы уже в ходе сражения. Спланировав в предписании Краю от 3 августа формальное подобие «косой» атаки левого фланга, Суворов надеялся ею сбросить армию французов на Нови и гнать ее на правый фланг в Серавале[2117]. Но уже в ходе сражения он убедился, что это невозможно: французская армия находилась на высотах, а не на равнине. Тогда он предпринимает целый ряд фронтальных атак центром, составленным из войск Милорадовича и Багратиона. Взять высоты перед Нови они не могут, но их повторяющиеся удары вынуждали Моро и Сен-Симона направлять сюда все новые и новые части. Французский центр и правый фланг, игравший поневоле с самого начала сражения роль резерва, постепенно истощаются. Суворов, как мы видели, вызывает в центр корпус Дерфельдена, и атаки возобновляются. Большая часть Итальянской армии прикована к своему центру, к высотам перед Нови. Именно в этот момент, приблизительно между 12 и 13 часами дня, в битве и были задействованы те самые 38 тысяч человек, указанных Суворовым, или же 42 581, согласно подсчетам Д. А. Милютина, ибо Край также возобновил атаки.

Сражение теперь разыгрывается как фронтальное, то есть фельдмаршал переформатировал распределение сил между центром (Багратион, Милорадович и Дерфельден – 15 552 человека) и левым крылом (Край и Бельгард – 26 900 человек). Естественно, что потери в убитых и раненых сократили численность обеих группировок, но их совокупность превышала первоначальную численность Итальянской армии, когда она на рассвете подверглась атаке частями Края. Практически наш герой своими непрерывными атаками не только приковал неприятельскую армию к позиции, но и лишил способности стратегического маневра на поле боя. Его фраза: «Неприятель маневрируя беспрестанно, то влево, то вправо, принуждал наши войска три раза переменять построение нашего фронта»[2118] – говорит о тактическом маневрировании французов и о том, что и русские с австрийцами в его руках оказались способны к быстрому парированию вражеских атак. Маневры Моро осуществлял уже не столько за счет резервов, сколько благодаря высочайшему профессионализму своих войск. Но эти маневры не достигали цели: русские не отступали, поэтому французская армия начала в этих отчаянных схватках «перемалываться», а это должно было привести рано или поздно к кризису боя и ее поражению.

Выше уже были описаны причины, по которым Моро не мог вывести армию из сражения во время перерыва. Это был еще один тактический успех Рымникского, в стратегическую удачу он должен был перерасти с подходом Меласа. Именно указание о движении на правый фланг французов, отданное генералу еще 3 августа[2119] и выполненное на следующий день (но без должной поспешности), изменило в третий раз решение битвы: теперь решающий удар свежими силами был нанесен на правом фланге противника, а не на левом, как предполагалось.

Таким образом, если профиль местности продиктовал Моро и Сен-Сиру тот образ действий, который в начале сражения оказался для них наиболее выгодным и сорвал замысел Суворова, то сам же фельдмаршал в ходе битвы, происходившей совершенно не по его замыслу, сумел использовать сложившиеся обстоятельства так, что постоянными атаками превратил сильную сторону неприятельской армии и ее позиции в слабость. А вызвав резервный корпус Меласа, сумел использовать его предуказанное направление движения в инструмент достижения победы. Моро же, сосредоточив все силы на отстаивании позиции перед Нови, сам лишил себя стратегического маневрирования, которое Суворов не выпускал из рук на протяжении всех 16 часов битвы. Хотя в каждую отдельную фазу стороннему наблюдателю могло казаться, что тактическое преимущество французских войск может привести их если не к победе, то к почетной ничьей. В конце концов гений и воля Суворова взяли верх над талантом и волей Моро. Так была выиграна битва при Нови.

Победа была совершенная, но полководец желал тут же сделать следующий шаг: преследовать французскую армию и идти до самой Генуи. Об этом, во-первых, говорит записка его сына Аркадия к Багратиону:

«При сношении вашем с Краем извещайте его, чтоб погоню усиливал. О сем мне граф приказал, а я, вас извещая, пребываю покорнейшим слугою

граф Аркадий Суворов-Рымникский

И к тому непрестанно Края наклонять[2120].

Будь сам готов с Мих[аилом] Андреевичем] и очень. А.С. [2121]»[2122].

Во-вторых, вот первый абзац диспозиции на 5 августа:

«Назначенные прежнею диспозициею для движения к Генуе и для атаки Бокетты[2123] колонны из русских войск генералов Розенберга и Дерфельдена должны дойти завтра 5 (16) числа по крайней мере до Вольтаджио, а 6 (17) стараться как можно ранее дойти до Генуи. Еслиб генерал Розенберг и не подоспел так скоро, то генерал Дерфельден, несмотря на то, продолжает свое движение…»[2124]

Однако смелому замыслу не суждено было сбыться: французские войска в Швейцарии (дивизия Тюрро) атаковали 2 и 3 августа австрийские войска Рогана и Штрауха. Это было исполнение плана Массена, командующего Швейцарской армией. В результате оба австрийских генерала были побиты и отступили, очистив долину верхней Роны. Французам достались Симплон и Нифенский проход. Дивизии же Лекурба и Гюдена, наступая в долине Рейсы, овладели Альтдорфом, Урзерном и Чертовым мостом. Наконец, 5 августа Лекурб овладел Сен-Готардом.

Таким образом, кантоны Валлис и Ури, долина реки Рейсы, кантон Унтервальден и частично Граубюнден снова были в их руках. Возникала опасность удара неприятеля в Ломбардию с севера из этих районов Швейцарии. С другой стороны, австрийское интендантство ухитрилось не доставить необходимых для похода на Ривьеру вьючных мулов. Обо всем этом Суворов был вынужден донести Павлу I 7 августа[2125]. Фельдмаршал не мог и предполагать, что через два месяца ему придется самому вести русскую армию именно в эти области альпийской республики, но его внимание этот край привлекал с самого начала Итальянского похода.

Как видно, австрийская военная администрация оказалась силой, противодействующей нашему герою в равной мере с французской армией. Но через несколько дней Франц II и Гофкригсрат превратились в главных противников графа Рымникского. Сначала корпус Кленау, успешно теснивший французов в Ривьере-ди-Леванте (восточная часть генуэзской Ривьеры) и уже взявший Леричи, на подступах к порту Специя был отозван гофкригсратом назад в Тоскану и Романью, уже ранее им освобожденные. Это было 7 августа. А двумя днями ранее, 5-го числа, то есть на следующий день после победы при Нови, Мелас сообщил Суворову:

«Я получил из Гофкригсрата Высочайшее повеление, чтобы для действий в Тоскане и Романьи собран был генералами гр. Гогенцоллерном и Минквицем особый отряд, который поступит под начальство ген. Фрелиха. <…> В следствие сего, я полагаю употребить для означенного назначения войска, направленные из Мантуи для подкрепления гр. Кленау. <…> Так как означенное Высочайшее повеление должно быть выполнено безотлагательно, то я прямо уже сообщил о том упомянутым выше генералам и сделал надлежащие к тому предмету распоряжения.

Что же касается до наступательного движения на Ривьеру, то В. С. уже изволили признать, что оно не может быть предпринято, пока не будут собраны мулы, которых Вы требовали к 20му (9му) числу…»[2126]

Ситуация была чрезвычайная и совершенно нетерпимая: главнокомандующего союзной армией его подчиненный информировал о том, что за спиной начальника он выполнил приказ гофкригсрата, разрушающий замысел фельдмаршала и срывающий план по завершению завоевания Северной Италии. Суворов был просто поставлен перед фактом, что австрийские части его армии будут в первую очередь выполнять приказы гофкригсрата, отдаваемые через его голову. А он, главнокомандующий, должен быть еще и рад, если ему об этом будут сообщать «для сведения», и при этом не лично, а через исполнительного служаку Меласа, да еще и после исполнения приказа. Суворову просто указали на его место. А чтобы он не вздумал спорить, все это было подкреплено рескриптом Франца II от 29 июля, в котором вполне директивно говорилось:

«3) Ежели нельзя иначе овладеть Ривьерою, как только открытой силою, то можно опасаться, что эта трудная операция будет стоить много крови, необходимо при этом, так же как и во всех вообще случаях, более всего заботиться о сбережении по возможности людей, ибо Австрия, как вам известно, ведет уже не первую кампанию: войска Мои <…> понесли в течение этого времени такие потери, что народонаселение Моих владений уже чрезвычайно истощено. <…>

Я должен при этом случае повторить, что на нынешнюю кампанию не должно и помышлять о каком-либо вторжении во Францию, или о переходе за границу Италии <…> а потому все, что клонилось бы к подобному предприятию, должно быть совершенно исключено из плана действий»[2127].

Все, что написано здесь, не только противоречит правилам военного искусства в частности, но и самой природе войны в целом. Можно представить, как такое бесцеремонное отношение к своему делу, попрание самих законов войны, постигнутых им в тонкости, должно было выводить из душевного равновесия и без того нервного, почти 70-летнего Суворова. Стоит ли удивляться, что в тот же день, 5 августа, получив донесение Меласа, фельдмаршал написал письмо Растопчину, возглавлявшему Коллегию иностранных дел. Формально оно было посвящено победе при Нови, но фактически это была горькая жалоба на неблагодарных союзников. После первого короткого абзаца о победе Суворов писал:

«Все мне не мило. Присылаемые ежеминутно из Гофкригсрата повеления ослабевают мое здоровье, и я здесь не могу продолжать службу. Хотят операциями править за 1000 верст, не знают, что всякая минута на месте заставляет оные переменять. Меня делают экзикутором[2128] какого-нибудь Дейрихштейна и Тюрпина[2129]. Вот новое военного кабинета распоряжение, которое я вверил оригиналом с донесением государю <…> из которого вы усмотрите, могу ли я более быть здесь. Прошу ваше сиятельство доложить о сем Его Императорскому Величеству, как равно и о том, что после Генуэзской операции буду просить об отзыве формально и уеду отсюда. Более писать слабость не позволяет…»[2130]

Вряд ли можно найти второе такое письмо какого-либо великого полководца, написанное на следующий день после его блистательной победы. Оно отражает всю фальшивость и нетерпимость положения, в которое поставили Суворова мрачный рутинер Тугут и его державный хозяин.

Мысль о несправедливости и пристрастности австрийского канцлера была столь сильна, что через два дня герой наш снова писал Растопчину:

«Я здесь, коль паче вдали, от цесарцев ничего верного не знаю. Всюду всякий имеет отвес на Гофкригсрат с его сателлитами. Я столько духом изнурен, что насилу говорю. <…> Сколько ни мужаюсь, но вижу, что должен скоро в каком ни есть хуторе или гробе убежища искать…»[2131]

Конечно, он не сдается, надеясь, что настроение в Вене каким-то чудом переменится, и поэтому 13 августа наставляет Кленау в необходимости быть готовым наступать на Ривьере даже с ослабленными войсками:

«Деятельность и неутомимое усердие ваше к высочайшей службе несомненно возместят потери, происшедшие в ваших войсках»[2132].

Но тщетно, чуда не происходит. 15 августа Моро наносит удар силами Миолиса и Ватрена по 1500 австрийцев Кленау. Как следствие – тяжелое поражение и отход от Специи. Стало ясно: Генуя сдана не будет. Тогда же Шампионе с Альпийской армией начал наступать из Савойи и овладел на севере Аостой, на западе – Сузой и Пинеролем, создавая угрозу широкого охвата подступов к Турину. К счастью, на большее эта 10-тысячная армия оказалась не способна, но наличие опасности в будущем было ясно ею обозначено. Вот почему, когда Суворов получил рескрипт Франца II от 6 августа (17-го по старому стилю) о передвижении русских войск в Швейцарию, он ответил ему весьма обстоятельным донесением, в котором выдвинул целый ряд возражений:

«<…> считаю крайне необходимым, для общего блага, дождаться здесь сдачи Тортоны и потом немедленно поведу в Швейцарию императорский российский корпус генерала Дерфельдена.

Чем более размышляю об этом столь важном для общей пользы обстоятельстве, тем более убеждаюсь, что самое покорение помянутой крепости не обеспечивает еще завоеваний наших в Италии и что можно не иначе достигнуть цели сей, как покорением еще крепостей Кони, Ниццы и прочным занятием западных пределов Пьемонта[2133], чтобы дать армии необходимое отдохновение и в течении зимы вновь ее усилить и укомплектовать. Думаю, что безошибочно могу почитать это важнейшей целью; даже и на новое свое назначение смотрю я не иначе, как на средство к достижению той же цели, только другим путем, что едва ли удастся, если успехи, уже приобретенные здесь, не будут упрочены.

Я имею глубокое убеждение, что с потерею Италии нет возможности завоевать Швейцарию, а потому из этой страны можно тогда только отделить часть сил в пользу Швейцарии, когда они сделаются для Италии не нужными <…> И так долгом считаю… представить вашему императорскому величеству, что я по изъясненным причинам тогда только могу выступить отсюда… когда покорение крепости Кони, совершенное поражение неприятеля в графстве Ницском и Савое[2134], и наступление позднего времени года, когда действия в горах уже становятся невозможными, прикроют Пьемонт и всю Италию, по крайней мере на столько времени, сколько нужно для принятия мер к дальнейшему удержанию или распространению завоеваний наших.

Для сего потребно, может быть, еще месяца два, в продолжение которых и в Швейцарии война может принять лучший оборот, с прибытием туда значительного подкрепления из российских войск; тогда-то предположенная смена войск может совершиться без всяких опасений; тогда и я с своей стороны могу действовать на пользу общего дела, с той же ревностию, которая доселе направляла каждый шаг мой.

Наконец должен я представить важнейшее замечание, что ни один из корпусов императорских российских войск, находящихся в Италии и Швейцарии, не снаряжен таким образом, чтобы мог действовать отдельно от императорско-королевской армии…» [2135]

Далее идет подробный перечень необходимых для предполагаемой кампании видов боеприпасов и снаряжения. В конце этого перечисления стоит многозначительная фраза:

«Весьма было бы прискорбно, еслиб недостаток в средствах, при всем моем усердии, остановил меня на пути к высокой цели»[2136].

Однако почему вдруг решено было послать наши победоносные войска в Альпы? Дело это запутанное, но мы постараемся изложить его в соответствии с хронологией событий, тем самым прояснив хитросплетения большой европейской политики.

Английское правительство очень хотело ослабить Францию отторжением от нее Батавской республики – так с 1795 г. называлась Голландия, завоеванная французами. Это дало бы важную базу на границах победоносной Республики, позволило бы Англии контролировать устья Рейна, а значит, значительную часть внешней торговли Германии, и, пожалуй, самое главное: голландский флот, как военный, так и торговый, из вражеского стал бы союзным, а французское влияние на морях существенно ослабело бы. Сторонников свержения профранцузской власти, заставлявшей воевать за чуждые интересы и пополнять чужой бюджет за счет голландского, было в избытке. Недоставало только сухопутных войск для осуществления задуманного. Попытки привлечь для этой цели армии Пруссии и Швеции провалились. Тогда-то Лондонский кабинет и обратился к Павлу I. Тот, польщенный, что таким образом расширяется признание его могущества, с радостью согласился. Так возник план «секретной экспедиции», и 11 июля 1795 г. англо-русский договор был заключен: русские выставляли экспедиционный корпус в 17 593 человека, англичане – около 25 тысяч пехоты и 6 тысяч кавалерии. Войска наши перевозились на судах Балтийского флота, а эскадры вице-адмирала Макарова и Тета уже второй год участвовали в блокаде голландских портов.

При этом до последней минуты переговоры держались в тайне от Тугута, так как английский министр иностранных дел лорд Гренвиль хорошо отдавал себе отчет в том, что:

«…постоянная зависть его во всем, что может сколько-нибудь служить к приращению Прусского влияния на севере Европы[2137], весьма вероятно побудила бы Австрийское министерство, если не препятствовать означенному предположению, то по крайней мере разгласить о нем с умыслом, чтобы Франция могла принять свои меры и усилив войска на стороне Голландии, ослабить свои силы против Австрийцев» [2138].

Каково же было удивление русского и английского послов в Вене, когда Тугут поддержал сообщенный ему договор. Все было очень просто: хитроумный канцлер решил тут же использовать эти обстоятельства, чтобы вернуть под власть Австрии Бельгию и Люксембург[2139]. Он предложил привести в Швейцарию русские корпуса генералов А. М. Римского-Корсакова (бывш. Германа) и Конде[2140]. Оттуда им вторгнуться во Францию через провинцию Франш-Конте, а эрцгерцог Карл из Швейцарии рокировался бы на средний Рейн и вторгся из Швабии в Эльзас. Принц Фердинанд Вюртембергский же с австрийцами встал бы на нижнем Рейне у Майнца. Таким образом и швейцарская граница, и большая часть Рейна превращались бы в линию фронта, смыкавшуюся на севере с англо-русской экспедицией. Получалось бы нечто уже высмеянное Суворовым в 1797 г. в Тульчине:

«Бонапарте контроцентрируется. Гофкригс-рехт его мудро охватывает от полюса до экватора.

Славное делает раздробление, ослабевая массу»[2141].

Но на этом кабинетные стратеги остановиться не смогли. Английское правительство в июле предложило оставить в только что освобожденной Северной Италии лишь австрийцев для ее обороны, а русский корпус Дерфельдена передвинуть в Швейцарию на усиление двух первых русских же корпусов и их силами вторгнуться во Франш-Конте. Начальство же над этими тремя корпусами вверить Суворову [2142].

Император Павел был очень доволен, тем более что жалобы Суворова на австрийцев уже порождали желание дать обеим сторонам организационный «развод». Теперь же появился удобный предлог. Поэтому в рескрипте от 21 июля он пишет фельдмаршалу:

«Для лучшего успеха и скорейшего достижения к желаемому концу в общем деле, препоручаю в начальство ваше, сверх находящихся уже теперь войск Моих в Италии, корпусы генерал-лейтенанта Римского-Корсакова и Принца Конде. Намерение Мое есть, дабы вы, коль скоро возможность будет, оставя в Италии корпус генерал-лейтенанта Ребиндера <…> и присоединя к оной всех вооруженных Англиею Швейцарцев, произвели в действо план наступления во Францию чрез Франш-Конте…»[2143]

В конце императорского послания речь идет о конечной цели предпринимаемых усилий, величие и значимость которой должны были вызвать в сердце нашего героя прилив гордости за доверенное ему дело:

«В сем новом от Меня поручении, вы найдете новое доказательство доверенности Моей к особе вашей, и тем паче для Меня и для вас сие приятно быть должно, что чрез сие главный подвиг сея войны, то есть разрушение беззаконного во Франции правления и возстановления Королевской законной власти, предстоит храбрым Российским войскам»[2144].

Если и ранее граф Рымникский никогда не упускал из виду, что освобождение Италии – лишь определенный этап в осуществлении великого плана, без исполнения которого покой в Европе[2145] не мог бы наступить, то теперь, когда ему было прямо сказано, что именно на него и на его войска будет возложена миссия исполнения этого плана, чувство честолюбия, желание великой славы, которая увенчает весь его жизненный путь, переполнили его. Однако все это мгновенно было разрушено мелочной и своекорыстной политикой австрийского канцлера и его государя, мечтавших только о своей узкой габсбургской выгоде.

В то время, когда рескрипт в кожаной сумке фельдъегеря трясся по европейским дорогам из Павловска в лагерь русских войск при Асти, Тугут снова принялся перекраивать им же созданный план продолжения кампании. Теперь, основываясь на «секретной экспедиции» и результатах битв при Адде и Треббии, он захотел вторгнуться в Австрийские Нидерланды. Для этого канцлер решил передвинуть армию эрцгерцога Карла с Верхнего Рейна на Нижний: довести ее до 65 тыс. человек, поручить ей осаду Майнца, войти в контакт с англо-русской десантной армией в Голландии и вторгнуться в Бельгию. На Среднем Рейне расположить промежуточную армию из австрийцев, баварцев, вюртембержцев и прочих контингентов германских имперских князей. Эта армия должна была осуществлять связь между Суворовым и эрцгерцогом. Что же касается Суворова, то его строптивый характер и желание, в соответствии с мнением Павла I, восстановить пьемонтского короля в его владениях, которые жадный Габсбург уже предназначал себе в добычу, толкали Тугута на «простенькую» идейку: переместить всю русскую армию из Италии в Швейцарию. Чтобы она перестала путаться под ногами у строителя великой империи Его Апостолического Величества[2146].

При этом, как видно из рескрипта Франца II от 29 числа, покидать Италию и тем более идти из нее во Францию в кампанию текущего 1799 г. австрийцы не собирались, а вот Суворову идти в Швейцарию предписывалось безотлагательно. Эрцгерцогу же предписывалось покинуть Альпийскую республику немедленно. Удивительнее всего в этом стратегическом безумии было то, что Павел I принял этот план без каких-либо возражений и в рескрипте от 4 августа (старый стиль) предписывал исполнять его неукоснительно:

«Я нашел оный (план) столь во всем сходным с предположениями Моими, что в оригинале его к вам не медля ни мало отправляю, препоручая по оному исполнение вам, также и назидание, чтобы не воспоследовало перемены в Вене – или лучше сказать в голове барона Тугута, кои могут принудить Меня взять совсем другие меры…»[2147]

Концовка этого отрывка говорит, что император уже недоволен постоянными переделками плана кампании и раздражение против канцлера копится. Но, увы, порочности самого способа стратегического мышления габсбургского «оракула» Павел I просто не понимает, ибо он вместе с венским горе-стратегом одного поля ягоды.

Тугут как приверженец схоластического мышления действует в рамках кордонной стратегии. Театр войны, ее тысячекилометровый фронт для него не более чем шахматная доска. Он перемещает по ней многотысячные армии как шахматные фигуры, совершенно игнорируя факт, что войска, которые он гоняет из Италии в Швейцарию, а оттуда в Германию вдоль правого берега Рейна от альпийских верховий до Дюссельдорфской равнины, двигаться должны не по поверхности штабного стола в Гофкригсрате, а под палящим солнцем Италии или через альпийские льды, снега и перевалы, пересекая теснины Шварцвальда и десятки рек и речек, сбегающих по ним в Швабии и Франконии на пути к Рейну. Он не думает, что во время этих бесконечных маршей войска несут потери от недоедания, усталости и болезней. Не хочет подумать он и о том, что французы с левого берега Рейна, с высот Вогезов и Хердта[2148] в сотни внимательных глаз следят за всеми передвижениями австрийских войск и имеют полную возможность их упредить. Не хочет думать о том, что в самом сердце Гельветической республики стоят 65 тысяч солдат отважного Массена, деятельных Лекурба, Молитора и других французских генералов, которые после ухода войск эрцгерцога займут их позиции и прервут любое прямое сообщение корпуса Римского-Корсакова с Италией и Суворовым.

Тугут передвигает армии по карте для выгоды австрийского императорского дома. А император российский шлет свои армии морем в Голландию, по суше через пол-Европы в Швейцарию, а теперь еще туда же и из Италии. И все для того, чтобы получить славу сокрушителя «беззаконной» Французской республики. А единственный человек, кто в лагере коалиции действительно постиг все тайны военного искусства, больной, нервный, гениальный почти 70-летний старик, один пытается противиться этому стратегическому безумию, ибо понимает, чем это может обернуться для жизни и судеб тысяч его русских солдат.

Суворов в последнюю декаду августа 1799 г. дает еще одно, теперь уже невидимое, сражение, пытаясь отсрочить свое изгнание в Швейцарию. 17 августа шлет он донесение об этом Францу II[2149], об этом же и в тот же день пишет эрцгерцогу Карлу. На следующий день ему же шлет герой наш письмо уже об опасности поспешного вывода австрийских войск:

«Я получил известие, крайне удивляющее меня: ваше королевское высочество считаете обязанностью ввести в действие намеченный состав русских войск в Швейцарии так поспешно, что с императорско-королевскою армией, находившейся до сих пор в Швейцарии, выступаете уже в Швабию.

Печальные следствия для Германии и Италии, неизбежные с этой переменой, должны быть очевидны для опытного военачальника. Я уверен, что по усердию и великой цели на общее благо ваше высочество не поспешит исполнением хотя бы даже уже отданного повеления, выполнение которого было бы в полном противоречии с великими намерениями <…> Полагаясь совершенно на прозорливость и доброту вашего сердца, остаюсь спокоен в розсуждении всякого преждевременного шага…» [2150]

Пишет граф Рымникский очень уважительно, ведь принц действительно хороший полководец, как бы он его в сердцах ни ругал. Но напрасно: даже брат императора не смеет игнорировать приказ Гофкригсрата, таково «великое» правило управления империей. В тот же день граф пишет А. М. Римскому-Корсакову, уже прибывшему к Цюриху:

«Течение обстоятельств непрестанно переменяется: я хотел от вас сюда 10 000, [в]место того сам к вам иду и разве нечто прежде двух месяцев. Мы били на Адде 20 000, на Тидоне – Треббии 30 000, при Нови 40 000, а ныне в горах, или из гор имеем против себя уже 50 000. Падшие главы гидры сугубо возрождаются <…> Вы хорошо делаете, что при очищении прочих малых кантонов будете иметь Люцерн, как нужный пункт для связи с здешними и моего впредь прохода. Но отнюдь [ни] по какому неистовому и неуповательному желанию Гадика не сменяйте[2151], завися от меня…»[2152]

Напрасно: генерал Гадик ждать Суворова не станет. Суворов пытается воздействовать косвенно: 14 августа пишет английскому представителю при союзной армии В. Викгаму:

«Я настолько удивлен намерением эрцгерцога Карла <…> немедленно отвести <…> армию вплоть до Швабии из Швейцарии, наводненной в настоящий момент неприятелем, с целью возложить всю оборону ее на малочисленные войска Корсакова, – что почел безусловно необходимым отложить выполнение полученного мною приказа отправиться с моей армией в Швейцарию еще на два месяца. <…>

Отвод австрийских войск из Швейцарии тем более невозможен, что он причинит почти непреодолимые препятствия для успешного выполнения будущих операций…»[2153]

Он надеется, что британский дипломат сообщит своему правительству и оно удержит австрийцев от гибельного шага. Тщетно, ведь лондонский кабинет сам и затеял этот стратегический пасьянс. Наконец, скрепя сердце полководец шлет 20 августа донесение Павлу I:

«Вашего императорского величества высочайший рескрипт от 21 июля о составлении армии из российских войск в Швейцарии я имел щастие получить <…> Наш предмет после сдачи Тортона… итти на Кунео или Коль-ди-Тенде… и в каком из сих мест неприятель обретаться будет… дать ему баталию, осадить Кунео, к чему все готово будет, и ею недели в полторы овладеть, кончить Ниццею и Италиею! на что полагаем времени от ныне близ двух месяцев; без того все завоевания подвергаются явной опасности. <…> Тако необходимость принуждает меня промедлить выступлением отсюда в Швейцарию близ двух месяцев…» [2154]

Чтобы убедительнее воздействовать на самодержца, тут же пишет Растопчину:

«Император Римский[2155] без расчета мне пишет: сменить Гадика сюда[2156], на что почти не достанет всего Дерфельдена[2157]; а мне самому одному со свитою прибыть к Корсакову на моем Буцефале[2158] <…> Я уже с неделю в горячке, больше от яду венской политики, но на ногах и служу…»[2159]

В этот же день жалуется он на ситуацию и нашему послу в Лондоне С. Р. Воронцову, надеясь, что тот через свои связи сможет воздействовать на английское правительство и общественное мнение в пользу доводов Суворова.

Беспокойство дошло до того, что 22 августа пишет он уже и С. А. Колычеву, советнику русского посольства в Вене, с просьбой воздействовать на нашего посла Разумовского, слепо поддерживающего политику Тугута. Фельдмаршал апеллирует и к милости Павла I к дипломату, и к дружеской расположенности к тому Воронцова. При этом полководец так издерган, что просит действовать обиняком:

«Лучше дело трактовать посторонним образом, нежели от моего имени, терзаемого и в горячке от сателитов Тугута, опоясанного мечем Скандербега[2160]. Сия сова не с ума ли сошла? или того никогда не имела. Приложения храните в тайности» [2161].

На следующий день, потеряв терпение, наш герой прямо пишет о том же Разумовскому:

«Когда вы конферируете по неистовостям, сначала не надлежит вам моего имени употреблять, а посторонне: оно было орудием к гонению меня сателитами Тугута. Сей подъячий – сова из своего темного гнезда, хотя опоясан мечем Скандербега, может ли водить армию? правит в поле мгновенно переменяющимися обстоятельствами. Завоеватель не может быть и командующим без политических правил[2162], а Тугуту принадлежит после деталь. Гиганту Тугуту, своею оборонительностью потерявши Нидерланды, Швейцарию с крепостьми на Рейне и Италию, остался отрадою один Компо-формидо, где уклонил колено юному Бонапарте. Однако помощию Божиею чуть я начал дела исправлять, как он своею глупою военною системою давит меня Франциею, чрез канал эрцгерцога Карла[2163]…» [2164]

Остается лишь догадываться, до какой степени должны были быть напряжены нервы полководца, если он не выдержал и так написал стороннику Тугута. Написал прямо, за сутки до этого призывая Колычева действовать осторожно и в обход того же самого Разумовского.

Наконец 24 августа, укрепясь духом, Суворов решился и написал самому Павлу I:

«<…> В течение нынешней кампании венский кабинет, забыв всю цену великодушных видов, с каковыми ваше императорское величество для единого восстановления спокойствия и прежнего образа здешних государств правления подъяли на помощь Австрии оружие Ваше победоносное, обнаруживает на каждом шаге корыстолюбивые свои предположения к обширным завоеваниям. По поводу сего не одобрил и уклонил его римско-императорское величество возвращение короля сардинского в прежнюю его столицу, Турин. Равномерно делал он мне строжайшие выговоры за то, что якобы я вмешивался в политические дела, с сильнейшим подтверждением, чтобы я на будущее время от того удерживался <…> Впрочем, все политические мои поступки основывались на точных высочайших вашего императорского величества благонамеренных повелениях, сообразно которым издаваемы мною были и все прокламации. Корыстолюбивые беспредельные сего двора замыслы, непрерывно к новым стяжаниям стремящиеся, обнажаются наиболее повелением, данным самим императором римским непосредственно генералу Фрелиху, сменить генерала Кленау, храбро и успешно неприятеля поражавшего и уже недалеко до Генуи преследовавшего, и действовать сим корпусом независимо от меня, которую военную силу обращает он на Романию. Не взирая на все знаменитейшие победы, на столь великие завоевания, при которых российское войско вливало в упадший дух австрийцев соревнование, получал я от римского императора токмо равнодушные письма, наполненные иногда выговорами, или же предписаниями относиться в таковой отдаленности о всех военных операциях предварительно к нему. Ухищрения венского Гофкригсрата противополагают мне також все возможные затруднения и все способы употребляются для очернения даже наших войск. Таким образом осмелился генерал от кавалерии Мелас мимо меня в письме своем к отпущенным на пароль французским военнопленным присоветывать, чтобы они на возвратном пути, для избежания от российских войск грабительства и притеснений, не шли дорогою к Генуе. Не хочу я здесь более распространяться донесением о многих тому подобных примерах, дабы не обременять ваше императорское величество и, поставляя себя свыше всех таковых низкостей, чту и повинуюсь токмо с верноподданническим благоговением высочайшей величества священной воле…»[2165]

Обратите внимание: граф Рымникский написал все это без обычных своих экспрессивных «выкриков» и темных для понимания мест. Это говорит о высочайшей концентрации воли полководца в момент написания письма. Фельдмаршалу надо было, чтобы государь прочитал внимательно и до конца, а потом согласился с его мнением об опасностях, поджидающих русские войска в Швейцарии, и, может быть, все-таки отменил это предприятие.

Вернемся снова к письму Суворова и начнем с того месте, где прервали чтение:

«Теперь император римской, опираясь на заключенном между дворами Вашего Императорского Величества венским и великобританским постановлении, требует настоятельно и усильно неукоснительного перенесения оружия в Швейцарию, где недеятельность и слабосилие эрцгерцога Карла утратили блистательную кампанию. Опасаясь, чтобы при таковом, беспрестанными опытами дознаваемом венского кабинета к нам недоброхотстве не последовала для понуждения нас к исполнению сих императорских приказаний остановка в продовольствии войск; приняв также во уважение и то, что император римской предписывает остановить все дальнейшие военные операции, вследствие чего и не могу уже ожидать от австрийских генералов какого-либо повиновения, решился я предпринять с помощию Божиею сей многотрудный в Швейцарию поход. Непонятны для меня все сии венского двора поступки, когда единое мановение Вашего Императорского Величества возвратить войски в империю вашу может ниспровергнуть все таковые занощивые его умыслы…» [2166]

Выходит, что генералы австрийские теперь уже могут не повиноваться, продовольствием снабжать не станут и толкают бедных русских солдат в Швейцарию на столь многотрудный поход, что уповать им остается лишь на помощь Божию. А ведь без русского государя австрийцы ничто, он одним мановением руки может отозвать наши рати и сокрушить заносчивых австрияков. И это уже не ирония, фельдмаршал всем строем письма подводит Павла I к принятию такого решения: отзывать, может, и не надо, но в опасную Швейцарию идти не вели. А чтобы у императора и сомнения не закралось, что воля его для полководца священна, Суворов заканчивает свой пассаж так:

«Впрочем, всеми изображенными в высочайшем Вашего Императорского Величества рескрипте предписаниями буду я руководствоваться и доносить всеподданейше, если что-либо впоследствии касательно видов венского кабинета откроется»[2167].

Увы, это столь тонко написанное послание не могло остановить самого похода в Швейцарию, но имело, несомненно, влияние на скорое охлаждение дружеского отношения Павла I к австрийскому кабинету и Францу I.

В эти же дни в далекую Гатчину прибыли сведения из Вены и суворовский адъютант Кушников с реляцией о победе при Нови. Император был так доволен, что очень тепло написал Суворову 25 августа (старый стиль):

«Не знаю что приятнее, вам ли побеждать, или мне награждать за победы; но Мы оба исполняем должное: Я как Государь, а вы как первый полководец в Европе <…> Посылаю награждение за взятие Сераваллы; а вам, не зная что уже и давать, потому что вы поставили себя выше награждений, определил почесть военную, как увидите из приказа, сегодня отданного. Достойному достойное. <…> Прощайте князь, живите, побеждайте Французов и прочих…» [2168]

Самодержец не кривил душой: мы уже видели, что за падение Мантуи Рымникский был превращен в князя Италийского[2169]. Действительно, что может быть выше как награда для того, кто уже давно был кавалером высших степеней всех российских орденов? Но Павел I сумел изобрести весьма почетную награду: 24 августа 1799 г. он отдал по армии российской следующий приказ:

«В благодарность подвигов князя Италийского, графа Суворова-Рымникского, гвардии и всем Российским войскам, даже в присутствии Государя, отдавать ему все воинские почести, подобно отдаваемым особе Императорского Величества»[2170].

С этой наградой Суворов по объему почестей уже превосходил не только Румянцева, но и Потемкина-Таврического. По праву и за заслуги он становится кем-то вроде древнеримского полководца, удостоенного права триумфа при возвращении из победоносного похода в вечный город. Слава его сравнялась с мерой сил и возможностей человеческих.

Желая быть последовательным в своей щедрости, на следующий день, 25 августа (старый стиль), император написал герою новый рескрипт:

«Отличие, сделанное вам Его Величеством Королем Сардинским, Я от всего сердца позволяю вам принять; чрез сие вы и Мне войдете в родство, быв единожды приняты в одну Царскую Фамилию; потому что владетельные Особы между собою все почитаются роднею»[2171].

Такие награды могли бы удовлетворить честолюбие любого смертного. Но наш герой после победы при Нови, не зная еще о милостях императора, хотел высших иностранных отличий. Возможно, так желал он заглушить горечь от несправедливостей и придирок Гофкригсрата и Тугута, ибо в следующие после победы дни он в письме жаловался Растопчину[2172]:

«Русский Бог велик… охают французы, усмехаются цесарцы… а здесь хоть и победно, но тяжело. <…> И в Англии мною довольны, и шифр мой на праздниках[2173], и Семен Романович[2174] меня хвалит!.. а у меня чулки спустились…»[2175]

Столь простодушным образом намекает Суворов на желание получить высший английский орден Подвязки. Зачем он ему? Неужели непомерное честолюбие и старость помрачили этот дотоле столь ясный разум? Ведь он хорошо знал цену наградам, столь часто обесцениваемым ничтожностью награждаемых. А может, наш герой хочет их тусклым блеском ослепить и зачаровать скорыми шагами приближающийся неизбежный конец земных обид и сожалений? Думается, дело не в этом. Суворов тоже человек, он высочайший мастер своего нелегкого дела, а истинному мастеру остро хочется похвалы среди ценителей и знатоков и, что греха таить, восторгов очарованной публики. И награда, подобная ордену Подвязки, есть всего лишь законный знак заслуженного признания таланта. Кроме того, он мог разумно полагать, что чем больше будет ему почесть, тем громче станет слава России.

Однако же оставим теперь в стороне вопросы этического характера, ибо в Швейцарии дела стали приобретать дурной оборот. Едва 3 и 4 августа (старый стиль) русский корпус Римского-Корсакова прошел к швейцарской границе на севере у Шаффхаузена, как эрцгерцог Карл начал готовиться покинуть страну и идти на север, в Германию. Русский генерал, располагавший всего 27 тысячами человек, из них – 7,3 тысячи кавалерии, малопригодной в горах, за исключением казаков (около 3000[2176]), резонно протестовал против того, чтобы занять позиции, удерживавшиеся 58 тысячами австрийцев. Эрцгерцог занял двойственную позицию: как дисциплинированный генерал он должен был вывести войска тотчас, но как настоящий военный с приходом русских он хотел попытать боевого счастья, имея теперь перевес над армией Массена.

После ряда совещаний и споров было решено, что 20 тысяч русских соединятся с 10 тысячами австрийцев генерала Ф. Готце и атакуют французов на южной стороне Цюрихского озера, на реке Линт. Но когда все было готово, 15 августа (старый стиль) стало известно, что 6000 австрийцев уходят с позиций в Цюрих к армии эрцгерцога. Римский-Корсаков понимал, что с 24 тысячами человек не сможет атаковать и победить 30 тысяч французов, закрепившихся на горной позиции. Между ним и Готце произошел резкий разговор, Готце уступил и сообщил эрцгерцогу об этом. В результате атаки 16 августа не было, Готце получил строгий выговор и отправил войска, а русские, уничтожив мосты на реке Линт, вернулись назад, в Цюрих, откуда уже уходил эрцгерцог, понуждаемый новым строгим приказом из Вены. Отход их начался 18 августа. Правда, уходя, Карл все же временно оставлял Готце с 22 тысячами человек до прихода Суворова. Но всех этих сил, растянутых на протяженном фронте, теперь было недостаточно против армии Массена, имевшей от Сен-Готарда до Базеля около 71 тысячи человек [2177]. У Цюриха же, где сконцентрированы были русские, их 20 тысяч можно было противопоставить чуть более чем 30 тысячам французов[2178].

Как отмечал через много лет в своих воспоминаниях участник тех событий русский фельдмаршал и тогда генерал-майор Ф. В. Остен-Сакен:

«Эрцгерцог как будто подписал в этот день поражение своих союзников и угнетение своего отечества. Русские пришли на защиту прав немцев и государей немецких; сами же немцы и государи их покинули русских. На все это возражают инструкциями и повелениями, данными Эрцгерцогу от Двора. Но какой Монарх, какой министр могут из кабинетов своих управлять отдаленными военными действиями?»[2179]

Так или иначе, но при таком повороте Суворов был просто обязан поспешить в Швейцарию, что он и решил сделать. Выступление наших войск он наметил на 28 августа (старый стиль)[2180]. Но поход предстояло вести почти что вслепую, как он сам и отметил в предписании Римскому-Корсакову, Готце и Линкену о представлении их соображений и совместных действиях:

«Не имея обстоятельного сведения, о расположении находящейся в Швейцарии союзной армии <…> и догадываясь только по некоторым случайным рассказам, что российские войска генерал-лейтенанта Римского-Корсакова занимают правый берег Лимата между Цюрихом и рекою Ааром [2181], войска же <…> Готце – правый берег Линты между озерами Цюрихским и Валленштадтским[2182] и что, наконец, войска фельдмаршал-лейтенанта Линкена – протянуты от Валленштадта через Майенфельд по долине Рейнской до Дисентиса[2183], – я должен прежде всего ожидать соединения с… Линкеном. Но где и как соединиться, в том желал бы знать мнение его самого, как человека, знакомого с краем»[2184].

Идти на соединение с Линкеном Суворов мог только из Северной Ломбардии через Лугано и далее на север колесной дорогой до Беллинцоны, столицы кантона Тичино, вверх по течению реки Тичино. Однако от Беллинцоны колесной дороги уже нет, а есть лишь вьючная тропа, следовательно, в Беллинцоне надо было собрать мулов. Армия же этим путем должна была дойти до Айроло, откуда путь на север только через перевал Сен-Готард. Спустившись с перевала, войска попали бы в г. Андерматт и повернули на северо-восток, перешли через перевал Оберальп, спустились в долину Переднего Рейна и попали в Дисентис к войскам Линкена.

Но если бы фельдмаршал избрал такой путь, следуя далее вниз по течению Переднего, а потом и Верхнего Рейна к Мариенфельду, а оттуда повернув на запад вдоль течения реки Зец и правого берега озера Валензе, вниз по реке Линт в направлении на Цюрих, то он сделал бы очень большой крюк в 215–225 километров, огибая Гларнские Альпы, и рисковал опоздать на соединение с корпусом Римского-Корсакова. Поэтому полководец наметил совсем другой маршрут.

После последней процитированной нами фразы он пишет:

«За тем полагаю я российским войскам, прибывшим из Италии[2185], наступать по правому и левому берегам Люцернского [2186] озера; <…> Линкену и Готце – между озерами Цугским и Цюрихским, и, наконец, по соединении всех войск[2187], со включением российских генерал-лейтенанта Римского-Корсакова, занять общую позицию вдоль правых берегов нижней Рейсы и Аара[2188]; это единственный маневр, который, полагаю, обещает решительные последствия для будущих действий военных»[2189].

Указанный путь был возможен, если следовать из Беллинцоны вверх по реке Тичино до Айрало, оттуда на Сен-Готард, но, достигнув Андерматта, не поворачивать на восток на соединение с Линкеном, а идти дальше на север долиной реки Рейсы на Чертов мост и вперед на Амштег к Альтдорфу, вдоль озера Урнерзе, соединяющегося с Люцернским, на г. Швиц. Оттуда на город Цуг и на соединение с Готце и Линкеном как раз между Цугским и Цюрихским озерами. Путь этот от Андерматта до Цюриха составлял около 100 километров и обещал Суворову успеть вовремя к русским полкам под Цюрихом, составив армию около 66 тысяч человек в абсолютных цифрах[2190]. С учетом потерь при движении от усталости и заболеваний, а также боевых потерь войска эти достигли бы 50–60 тысяч человек.

Но идти надо было по территории, где вполне могли находиться французские войска, тем более что накануне битвы при Нови отряд полковника Штрауха был сбит с Сен-Готарда. Следовательно, при первом же шаге из Беллинцоны вверх по Тичино русские части, идущие из Италии, должны были встретить французские посты, а дойдя до Сен-Готарда, стали бы штурмовать его, ибо перевал занимала бригада Гюдена. Следующие за перевалом на север и лежащие на будущем пути местечки и городки Андерматт, Вассен, Амштег, Альтдорф были 3–5 августа (старый стиль) заняты частями Шабрана, Луазона и Молитора, которые, как и Гюден, подчинялись Лекурбу, командовавшему всем правым крылом армии Массена. Точно так же войска его заняли тогда Швиц. Равным образом и знаменитый Чертов мост оказался в руках французов. В их же руках была теперь и долина реки Муота. Австрийцы же, предводимые Елачичем, отступили за реку Линт. Вся долина реки Рейс была также в руках французов. Они занимали позиции севернее Швица до Цюрихского озера, обладая Люцерном. Таким образом, весь маршрут, намеченный фельдмаршалом для движения на соединение с Римским-Корсаковым, был теперь в руках неприятеля.

Никаких точных сведений об этом у нашего героя не было, он уповал на получение информации от австрийцев, когда писал в вышеприведенном предписании от 25 августа (старый стиль):

«…ожидаю курьеров от фельдмаршал-лейтенантов Готце и Линкена с известиями о силе и сположении союзных российско-австрийских войск, о силе и распределении неприятельских; также желал бы я, чтобы они сообщили мне свои сведения о местных затруднениях и способах края для военных действий и мнения о том, как именно удобнее будет исполнить предполагаемое общее содействие союзных войск, как находящихся уже в Швейцарии, так и вновь направленных туда. Тогда только буду я иметь возможность решить свой план атаки и назначить для того в точности день и час»[2191].

Из этого отрывка понятно, что Суворов вынужден полагаться на добросовестность и своевременность информации, поступающей от австрийцев, другого источника сведений у него нет. Насколько союзники окажутся добросовестными – это большой вопрос.

Наконец, завершая предписание, снова он обращал внимание генералов на необходимость концентрации сил:

«…во всех случаях предосторожности держать по возможности все силы свои в совокупности, дабы бесполезным раздроблением их и добровольным ослаблением не сделать самую атаку безуспешною» [2192].

Как и ранее в 1789 и 1794 гг., он ясно дает понять бесполезность и опасность кордонной стратегии, тем более в горной войне. Действовать на путях сообщения только мобильными постами, высылая вперед разъезды для сбора информации, и поддерживать тесное и регулярное общение:

«Затем должно разузнавать вернее стоящего перед собою неприятеля и настоящую силу его. Мы должны о первых своих шагах подробно извещать друг друга чрез ежедневных[2193] курьеров» [2194].

Ясно, что при таком подходе каждый русский и австрийский корпус, сохраняя свои силы вместе, будет окружен паутиной постов и разъездов, которая позволит учесть большую часть движений французов и парировать их быстрым ударом всей массы войск на угрожаемом направлении. Таким образом, мы видим, что у Суворова стратегия и тактика составляю единое целое, где одно вытекает из другого.

На следующий день, 26 августа, в диспозиции, отданной к выступлению, намеченному на 28-е, Суворов для русских корпусных командиров Дерфельдена и Розенберга, ведущих войска из Италии, изложил свой стратегический замысел более конкретно:

«Как скоро посты неприятельские, преграждающие вход в Швейцарию, опрокинуты будут, то войска полковника Штрауха[2195] останутся на границе и прикрывают дальнейшее наступление российской колонны, не входя во внутрь Швейцарии. Овладев Сен-Готардом, российская колонна старается зайти неприятелю в тыл теми же путями, которыми он сам напал на левое крыло австрийской армии в Швейцарии[2196], и доселе еще теснить его, то-есть по долинам Рейссы и Линте, а может быть, и по долине Рейна»[2197].

Итак, взяв Сен-Готард, Суворов планировал сломать систему французских коммуникаций в Центральной Швейцарии, идя долиной Рейсы. При этом не отбрасывает он и флангового удара долинами Рейна и потом Линты.

Австрийцам при этом предписана также активная роль: они идут навстречу наступающим русским корпусам:

«Как выше сказано, обе императорские армии должны произвести в одно время нападение на неприятеля с фронта, а потому <…> Линкен должен употребить все усилия для соединения с российскими войсками, следующими из Италии, в чем, без сомнения, он легко успеет, и растянутое правое крыло неприятельское, атакованное с фронта и с тылу, будет совершенно разбито»[2198].

Как выросло за полвека военное искусство в руках Суворова: в 1759 г. при Кунерсдорфе Фридрих Великий спланировал охват русского левого крыла на Малом Шпице, надеясь этим выиграть битву; в 1799 г. великий Суворов планирует охват правого крыла французской армии, растянутого на десятки километров в альпийской горной стране, надеясь на выигрыш целой кампании. Примечательно, что для обоих полководцев маневр не самоцель, как для австрийской военной школы, а средство, обеспечивающее конечный успех атаки, которую они признают самым действенным средством достижения победы. Закономерно, что третьим великим полководцем уходящего XVIII в., исповедующим этот же принцип, стал «юный Бонапарте» [2199].

Но Суворову мало разгрома одного фланга армии Массена, ему нужно больше: после первого крупного успеха он хочет в кантоне Гларус соединиться с Готце[2200], а потом:

«Однакоже не должно и тем ограничиваться: российские войска, вступив из Италии в Швецарию, устремятся решительно по левому и правому берегам Люцернского озера до самого Люцерна, совокупно с войсками… Линкена и Готце, атакуют и отбросят правый фланг неприятеля, расположенного между озерами Цюрихским и Цугским, и наконец вместе с корпусом… Римского-Корсакова употребят все усилия, не щадя никаких жертв[2201], чтобы овладеть позициею на правом берегу нижней Рейссы и Аара. Тогда занятие Сен-Готарда, Фурки[2202] и Гримзеля[2203] левым крылом российских войск, из Италии прибывших, совершенно прикроет левый фланг»[2204].

Результатом всех этих усилий должно было стать поражение французской армии на всех пунктах стокилометрового пути от Сен-Готарда до Цюриха, освобождение Центральной Швейцарии и восстановление прямой связи между Италией, освобожденной Суворовым, и Южной Германией, куда переходит армия эрцгерцога Карла.

Все это фельдмаршал считал возможным, если постоянно и ежедневно поддерживать координацию усилий, непрерывно наступать, «не щадя никаких жертв». Все принципы «Науки побеждать» (глазомер, быстрота и натиск) развернуты в этой диспозиции и приспособлены для горного театра войны. Казалось, можно было выступать. Даже распоряжения о снабжении продовольствием и фуражом были загодя отправлены австрийским провиантмейстерам и комиссарам[2205], отдан прощальный приказ по австрийской армии, остающейся в Италии[2206]. Наконец послано донесение императору Павлу I:

«…поведу я теперь храброе Вашего Императорского Величества воинство в Швейцарию, куда Высочайшая Ваша воля путь мне указует, и тамо, на новом поле сражения, поражу врага или же умру с славою за отечество и государя, которому малый остаток преклонных дней моих принадлежит, и тем запечатлею всеподданическую верность мою к августейшему престолу»[2207].

Но едва был сделан первый шаг, как началось вмешательство самой судьбы.

Сначала облеклась она в синий французский республиканский мундир и, приняв облик Моро, 28 августа двинулась спасать осажденную Тортону. Суворов, как было

«получено известие, что неприятель наступает 3-мя колоннами на Серваль, Акви и Нови для освобождения Тортоны и потом, что к Нови пришел в 6000-х, где с обеих сторон происходили разные шермицели»[2208],

поворотил полки назад, но неприятель, увидя их возвращение, «скрылся паки в горы»[2209]. Войска наши простояли на прежних позициях, пока 31 августа не сдалась Тортонская цитадель. Поход вновь возобновился. На марше наш герой уточнил вновь план наступления[2210], написав императору Францу II и эрцгерцогу и прося не выводить австрийские войска, то есть корпуса Готце и Линкена, пока Швейцария не будет освобождена им[2211].

Но все было тщетно, теперь судьба надела белый австрийский мундир и оказалась для Суворова куда опаснее, чем все французские полководцы, вместе взятые. По прибытии в швейцарский городок Таверни фельдмаршал вынужден был, сдерживая раздражение, писать Францу II:

«Я пришел сюда 4/15 числа <…> Но здесь не нашел я ни одного мула и даже не имею никаких известий о том, когда прибудут они. Таким образом поспешность нашего похода – осталась бесплодною; решительные выгоды быстроты и стремительности нападения – потеряны для предстоящих важных действий»[2212].

Это было написано 6 сентября (старый стиль), и только через два дня, как известно из письма Меласу, вместо необходимых для перевозки провианта на русскую армию 1344 мулов [2213] и 70 для запасных патронов, только теперь, 8-го числа, прибыло всего 650 голов вьючных животных, при этом оплаченных всего лишь до Беллинцоны, то есть еще на 10 миль пути. И это все! На следующий день, 9 сентября (старый стиль), Суворов сообщает обо всей этой истории Павлу I. Он негодует на австрийцев уже открыто и называет имена обманщиков.

Это канцлер Тугут, который английского посла в Вене «торжественно уверил, что эрцгерцог ныне отнюдь из Швейцарии не выступит при обнадеживании, что о сем предмете [будет] писать к эрцгерцогу. Но сим самым удостоверением обманул он его и дал эрцгерцогу выиграть время для выходу его из Швейцарии»[2214].

Это генерал Мелас, который дал мулов только

«…под горную артиллерию, а в прочих отказал, уверив, что я их всех найду готовых в Белинцоне, откуда путь на Сен-Готард <…> Спешным по встречавшимся уже горам походом достигли мы до Таверны, в 10 верстах от Белинцоны лежащей, где ни одного мула не находим»[2215].

Наконец, это генерал Тиллер, который «со своими комиссарами обманывает нас двуличными, постыдными обнадеживаниями, и уже пятые сутки стоим мы праздно у Таверны. Таковая наша недеятельность доставляет неприятелю все способы оправиться, и приятием новых его мер может положение наше содеяться весьма опасным»[2216].

В своих опасениях Суворов оказался абсолютно прав: ситуация быстро ухудшалась именно из-за потери времени. Другой бы на его месте пал духом и отказался от задуманного. Но именно утратой духа герой наш никогда не страдал. Выход был найден: взамен недостающих мулов навьючили казачьих лошадей, и свое письмо к государю полководец закончил по-деловому:

«Мы выступаем в поход к Белинцоне»[2217].

Как потом оказалось, они выступили в поход к бессмертию. Войска двинулись в страну вечных снегов, вооруженные наставлением о ведении боев в горах. Фельдмаршал составил его в те несколько безрадостных и хлопотливых дней, что армия провела в Таверни. Мы можем не сомневаться, что именно тактическое творчество в эти дни было ему нравственной опорой против непорядочности австрийцев. Не имея прямого опыта войны в горах, силой только рационального подхода, помноженного на личный боевой опыт, пусть и в равнинной местности, Суворов высказал ряд очень верных рекомендаций, говорящих, что он постиг специфику горной войны, исходя из специфики профиля местности в соединении с применяемыми им боевыми навыками.

В первых же строках рекомендаций он отталкивается от особенностей горной страны как специфического театра военных действий:

«По большей части дороги по горам столь узки, что едва и порожняя лошадь по оным оборотиться сможет, тем менее отягощенные вьюками мулы, от чего в марше произойти может великое затруднение; и для того колонны таким образом устроить должно, чтобы движениям оных ничто не могло препятствовать» [2218].

Такой постановкой вопроса полководец настраивает генералов и офицеров на то, что главным препятствием могут являться вовсе не горы. Их можно преодолеть, если изменить неправильное внутреннее устройство походной колонны, которое и является, с его точки зрения, главным препятствием. Его деятельный начальник может и должен исправить в диспозиции к движению, которая одновременно будет и диспозицией к бою.

Как же наш герой предлагает выстроить колонну: во-первых, убрать из ее головы привычных давно казаков, ибо

«…в горах по вышеизясненным затруднениям, оные пользы сей приносить не могут, и для того офицер, ведущий колонну[2219], по собственному ли своему о местоположении знанию или по сведениям, от достоверных проводников полученным, прежде выступления в затруднительную дорогу командующего головою колонны генерала или штаб-офицера уведомить должен»[2220].

Новое построение колонны в походе таково: впереди идут «несколько вооруженных пионеров [2221] и под прикрытием пехоты открывают путь для авангарда»[2222].

Во-вторых, артиллерия убирается из головы колонны, но не в хвост, ибо если будет в ней нужда, оттуда она быстро не вернется. Значит, нужно ее поместить ближе к середине: так она не будет мешать идти по горной крутизне и быстро явится в голову в случае чего[2223].

В-третьих, построение колонны, а она состоит из пехотной дивизии, планировалось таким:

«При голове колонны, ежели местоположение позволит, для авангарду: 25 казаков 20 пионер, 1 бат. пехоты егерей или гренадер[2224], 1 пушка с снарядами, 3 баталиона, 1 пушка, 2 баталиона, 1 пушка, 2 баталиона, 1 пушка, 2 пушки запасные. За сим 10 мулов с ружейными патронами. И сим порядком все дивизии следуют…»[2225].

Такой принцип построения вскрывает полностью мысль Суворова: казаки – в авангарде, если долина широка; если нет – пионеры, за ними егеря, если долина широка или склоны покаты; если нет – гренадеры и штыковой удар сразу по прокладке пути; в первом случае – стрельба по засевшим французским стрелкам, а потом штыковой удар. Далее основная часть колонны чередуется подобным образом исходя из того, что если егерей и гренадер, по мнению ведущего голову колонны генерала или штаб-офицера, недостаточно для прорыва, нужно подкрепить атаку предварительным артобстрелом. Если и это не даст результата, нанести массированный удар сразу четырьмя батальонами и уже двумя орудиями. Если и этого недостаточно, то, исходя из профиля местности, либо удар усилить, введя дополнительно два или четыре батальона и лве или четыре пушки, либо послать два, а может, и четыре батальона и две или четыре пушки из хвоста колонны в обход с фланга, чтобы угрозой отрезать пути отступления заставить неприятеля отступить. Схема простая, логичная и понятная. При достаточном искусстве начальствующего и командного состава она даст положительный результат. Продумано все, даже когда убрать из авангарда казаков:

«Когда проводник объявит, что войски должны вступить в тесную дорогу, то находящиеся казаки в голове колонны замыкают оную»[2226].

«Дивизионным колоннам сколько возможно быть сомкнутым и избегать растяжение. Между колоннами же надлежит иметь двести шагов расстояния» [2227].

Далее речь идет об атаке вражеской позиции, тут Суворов советует:

«Для овладения горою, неприятелем занимаемою, должно соразмерно ширине оной, взводом ли, ротою, или и более рассыпясь, лезть на вершину; – прочие же баталионы во сте шагах следуют; а в кривизнах гор, где неприятельские выстрелы не вредны, можно отдохнуть, и потом снова идти вперед»[2228].

По сути, все построение колонны к походу и бою и действия при штурме горы опираются на опыт штурма крепостей, примененный к особенностям горного рельефа.

Финальная часть боя снова строится на использовании опыта как полевой баталии, так и штурма крепости – все усилия венчает штыковой удар:

«Единою только твердою и неколебимою подпорою колонны можно придать мужества и храбрости порознь рассеянным стрелкам, которые ежели бы по сильному неприятельскому отпору и не в состоянии были далее итти, то должна колонна, не сделав ни одного выстрела, с великим стремлением[2229] достигнуть вершины горы и штыками на неприятеля ударить. Сей, приведенный в робость, не в состоянии будет выдержать столь мужественного наступления и, конечно, весьма слабую учинит оборону»[2230].

Тайна доходчивости любых текстов Суворова в языке письма: он простой, ясный и при этом живописный. Полководец не перегружает их терминами, но зато словом дает поэтапную картину движения колонны, завязывания боя, его развития и, наконец, кульминации.

Кроме разработки наставления заботит Суворова и другой вопрос: верно ли определил он направление, выбранное для наступления русских войск именно через Сен-Готард? Находясь уже в Беллинцоне, он еще раз рассматривает все за и против с точки зрения стратегии наступления. Результат следующий: самое сильное по занимаемой французами позиции – их левое крыло от устья реки Аар, вверх по реке Лиммат к Цюриху, где стоит Римский-Корсаков, и далее к Линте по кантонам Цуг, Гларус, Швиц, Ури и Ун-тервальден. Здесь труднопроходимые хребты, 30 тысяч войска, заранее оборудованные батареи. Везде атака ведется против неприятеля, засевшего на высотах и ведущего перекрестный огонь. Да и само наступление может вестись только из Цюриха[2231]. Значит, успех возможен лишь при атаке правого фланга французской армии.

Этот вывод сам собой уничтожает смысл любого движения из Беллинцоны не к Сен-Готарду, а все далее на восток через Мезонно на Задний Рейн и далее через Шплюген в долину Переднего Рейна к городу Куру, а оттуда к городу Зарганс, к Валленштедскому озеру, на реке Линт к Готце и его австрийцам. Ибо это был бы тот самый обходной путь, который крайне замедлял соединение и с Готце, и тем более с русскими у Цюриха. В этом-то и ошибка всех многочисленных критиков Суворова[2232], судящих о его планах по результату, а не по смелому замыслу. Сам фельдмаршал нисколько не сомневался в верности избранного им направления даже в том случае, если силы французов, разбросанные в кантонах Швиц и Гларус, потревоженные появлением русских, успеют присоединиться к 30 тыс. Массена и увеличат их на 10 тысяч человек[2233]. Его строки, написанные после констатации такой возможности, дышат уверенностью в конечной победе:

«К тому же нельзя не заметить, что в таком случае[2234] мы будем иметь двойную выгоду: первоначально мы будем иметь дело только с 20 000 неприятельских войск, против которых сможем выставить более 35 000[2235]; эта часть неприятельских войск будет разумеется разбита и обращена в бегство <…> несколько тысяч пленных останутся в наших руках; затем мы нападем победоносно на остальные силы правого крыла его, приведем их в расстройство, в замешательство; упорное сопротивление сделается невозможным и последствием будет победа»[2236].

Вот как должен говорить командир, обращаясь к своим подчиненным, когда определяет цель и ставит задачу операции, сражения или даже боя. Вот до какой степени он должен быть уверен в правильности принимаемого решения, чтобы внушить эту уверенность и в сердца своей армии. Закончим план словами нашего героя:

«И так представляется только следующий вопрос: каким образом можно скорее и легче опрокинуть означенные 20 000 правого крыла неприятельского? Если бы для этого стараться первоначально соединиться с левым австрийским крылом, находящимся при Дисентисе, то пришлось бы нам подниматься, по крайней мере, на четыре горных хребта, весьма недоступных, употребив на это столько же дней, сколько нужно, чтобы достигнуть до самого Люцерна, а быть может и более. Мы имели бы с левого фланга целую дивизию Лекурба <…> Единственное средство – атаковать С.-Готард со стороны Белинцоны. Одною этою атакою уже достигаем мы того, что при изъясненном первом предположении не прежде могли бы достигнуть, как на 6-й день, и то не иначе, как с помощью особого отряда, направленного со стороны Белинцоны[2237].

И так бесспорно, всего для нас выгоднее будет немедленно воспользоваться путем из Белинцоны, на котором мы уже и находимся»[2238].

Итак, 11 сентября (старый стиль) армия начинает движение. Она идет вверх по течению река Тичино к Сен-Готардскому перевалу. Еще за несколько дней до этого, прежде чем покинуть Италию, в плане «Общего наступления на французов в Швейцарии»[2239] фельдмаршал указал, что на первом этапе похода, то есть при операции по взятию Сен-Готарда, войска наши пойдут двумя группами. Первая под командой Дерфельдена двинется из Беллинцоны прямо на Айроло и Сен-Готард, ее поддержит австрийская дивизия тирольцев Штрауха в 4500 человек и прикроет левый фланг Дерфельдена[2240]. Вторая группа пойдет под командой Розенберга, в ней 6000 человек. Она, покинув Беллинцону, уйдет восточнее по маршруту Донго – Санте-Мария – Таветш и, обойдя перевал, выйдет к долине реки Рейс в районе Урзерна и Чертова моста, где и атакует левый фланг французов [2241].

Таким образом, Суворов запланировал глубокий тактический обход, который должен был принудить Гюдена, защищавшего сильную позицию при Айроло и на Сен-Готарде с 3800 человек и могущего ожидать помощи от генерала Луазона, имевшего 4900 человек, покинуть эти позиции под угрозой быть отрезанным от своего дивизионного начальника Лекурба и расположенной еще севернее дивизии Сульти в 12 700 человек, противостоявшей Готце на верхней Линте. Иначе говоря, движение на Сен-Готард должно было не только привести к овладению перевалом, но и открыть путь вниз по долине Рейса к Люцернскому озеру, а также быстро сблизить Суворова с Готце и Линкеном. А это уже позволяло проникнуть к Цугскому озеру и с появлением на правом фланге главной группы войск французского главнокомандующего в Швейцарии Массена косвенно облегчить положение Римского-Корсакова на берегу Лимота и перед Цюрихом. Таким образом, взятие Сен-Готарда было ключом к быстрому и победоносному развитию кампании.

Поэтому войска двигались вперед, не жалея сил: уже 13-го авангард Дерфельдена под предводительством Багратиона:

«…пополудни в два часа дня достиг неприятеля при местечке Айрало и, обозрев его позицию, ударил быстро в правый его фланг гораздо сильнее[2242]; тогда укрепленный неприятель, видя его стремление, тотчас обратился в бегство, начав ретироваться по большой дороге Сен-Готардской»[2243].

Багратион послал вслед егерей, а сам повел авангард вправо, «пошел чрез каменистые горы, дабы по переходе оных отрезать левый неприятельский фланг…»[2244] Видя это, враг остановился на дороге уже у самого перевала и «засевши за камнями и в ущельях, производил сильный ружейный огонь»[2245]. Но на левый фланг французов ударил в штыки со своими егерями 7-го егерского (Багратиона) полка Лутовинов. Когда он был тяжело ранен, его сменил полковник Шувалов, а когда ранили в ногу и его, атаку продолжил подполковник Цукато[2246].

Между тем подошла дивизия Повало-Швейковского и отряд Горчакова. Теперь атака велась уже тремя колоннами:

«…и поелику требовала того позиция неприятельская, то разделилися они на половине горы и учинили на неприятеля такое нападение, которое принудило его ретироваться» [2247].

Гюден был преследуем, до Вассена продвинулся Велецкий со своим Бутырским мушкетерским полком, французы же беспорядочно отступили на запад к городу Фурка. Путь к Урзерну и Чертову мосту был открыт.

Между тем Розенберг не терял времени даром: 10-го он выступил из Беллинцоны, два дня войска наши совершали марш под проливным дождем по горам и явились в Таветш 12 сентября ночью[2248]. Тут стало известно, что до неприятеля два часа марша. Дав войскам передохнуть и привести себя в порядок до утра, с его наступлением 13-го числа Розенберг повел войска к Урзерну:

«Не доходя лежащего пред ним озера мили две, между двух возвышенных гор к западу, открыт был передовыми казачьими войсками неприятель, имевший свои пикеты впереди за милю, за коими держался во множестве землянок и шалашей»[2249].

Казаки «сбили» французские пикеты и атаковали лавой, после чего вперед был послан с частями авангарда Милорадович с приказом взять возвышения перед нашим левым флангом, а генерал Мансуров во главе своего Орловского мушкетерского полка еще ранее был отправлен с той же целью на правый фланг. Одновременно он должен был обойти его и зайти в тыл. Завязалась горячая перестрелка, потом «мушкетеры генерала Милорадовича поспешно взошли на гору и сбили неприятеля вниз к озеру[2250], который, проходя его, ударил на наш правый фланг, но баталионом егерей Кашкина[2251] и подоспевшим с гор полком Мансурова был сбит оттуда вниз к правому берегу озера Урзерн»[2252].

Но бой не закончился и на этом: болото преградило путь казакам и замедлило переправу Азовского мушкетерского полка Ребиндера. Французы снова за оградой валунов выстроились в две колонны, но стрелки-охотники из азовцев, егеря и другие части при поддержке трех орудий смешали ряды противника, и тот бежал. Азовские мушкетеры, предводимые генерал-майором Ф. В. Харламовым, огнем и штыками гнали французов «до самой горы пред местечком Урзерн»[2253].

Отступали французы 6 верст, потеряли свыше 100 убитыми и столько же унесли раненых. Однако под Урзерном, отступив до своих резервов, французы в третий раз обновили сражение, составив шесть колонн пехоты и введя в действие артиллерию. Наступил вечер, и Розенберг отправляет свой корпус, находившийся на высотах, вниз в атаку:

«Скорость, с каковою войски с горы на неприятеля спустилися, была невероятно поспешна и никак неприятелем не ожидаема, а залп, по нем произведенный, и удары штыками совсем смешали все его колонны, и он, оставя нам местечко Урзерн, обратился в бег к Тейфельбрюку[2254] по вышинам гор. Густой туман, покрывавший долину, и наступившая темнота ночи пресекла сражение, и мы осталися после трудов в поле пользоваться добычами: оные состояли из хлеба на день для целого корпуса, двух пушек и одного единорога с снарядами, да из 370-ти тысяч патронов»[2255].

Следующий день, 14 сентября (старый стиль), был днем штурма Тойфельбрюка – Чертового моста. На рассвете Мансуров с батальоном своего полка и 200 егерей (13-го полка) с майором Тревогиным перешли Рейсу и стали подниматься на гору слева от моста. Мансуров с правой стороны Рейсы:

«…приближаяся к утесу горы по ведущей чрез знатный каменный пролом, называемой Урзерн-Лох, дороге, занимает оной, прогоняет из него и [с] самого мосту неприятеля. Егери Кашкина и полковник Свищов с баталионом[2256] с высоты гор ему способствуют».

Французы защищали Урзерн-Лох с орудием, огонь отбил в первый раз атаку Мансурова, но наши егеря заставили противника оставить позицию. Далее произошло следующее:

«Старавшийся совсем испортить мост неприятель не допускается, на том месте поражается, падает в Русс[2257], срывает оставшиеся с лафета пушки и бросает в воду» [2258].

Представьте себе, что все, описываемое в реляции, которую мы цитируем, происходило под непрерывным огнем вражеских стрелков, что мост перекинут через глубокое, в 35 метров, ущелье, на дне которого стремительно несся поток Рейсы, и вы оцените следующие строки реляции:

«Майор князь Мещерской 1 переходит на ту сторону через испорченной мост, переводит туда генерала и офицера с помощию шарфа[2259], нижние чины за ними следуют по оставшемуся бревну, бегут за неприятелем, гонят и теснят везде по пути его. Свищов и Тревогин также по горам спускаются и его поражают»[2260].

Так был взят Чертов мост.

Преследование продолжал молодой генерал Н. М. Каменский, действовавший с левого фланга и гнавший противника до местечка Везен. Того самого, куда продвигается 13-го числа Велецкий из корпуса Дерфельдена. Потери французов бригады Луазона, по оценке реляции, составили более 280 человек. Финал этого тяжелого дня был таков:

«За Вазеном в некотором расстоянии неприятель портит мост, и потому 14-го числа, покуда не поправили оной, преследовать его далее было невозможно»[2261].

На третий день, 15 сентября (старый стиль), соединившиеся корпуса на рассвете выступили. Милорадович отбросил французов к Амштегу, здесь в Рейс входит приток, текущий под прямым углом, то есть прикрывает подступы к городку. Французы старались разрушить его. Милорадович же:

«…находит другой[2262] мост в Амштеге сожженным. Сие ни его, ни целый корпус не удерживает, все идут по тлеющим бревнам к Альтдорфу, принимают из французского магазейна несколько мешков муки и выгоняют из лагерей неприятеля. При сближении к Альтдорфу удерживается он на горах между стенами и на мосту перед оным; он защищает сии места пушкою, но не будучи в состоянии противиться наступавшим на него, оставляет мост и убитых на сем месте до 80-ти [человек], бежит через местечко Альтдорф и оставляет нам оное» [2263].

Первый этап похода был завершен. Суворов был уверен, что далее откроется перед ним дорога на Швиц и на Цуг, а с правого фланга присоединятся генералы Готце и Линкен с Елачичем, то есть 19 500 австрийского войска[2264]. Надежду на это подавало нашему герою письмо Готце, полученное на марше 2 сентября (старый стиль). Оно было ответом на уже ранее приводимое письмо фельдмаршала от 25 августа (старый стиль), приглашавшее Готце, Линкена и Римского-Корсакова высказать свои соображения о его плане наступления. Готце в общем поддержал идею Суворова, единственно прося разрешения притянуть Линкена к себе, а не посылать его сразу же на соединение с Суворовым. Фельдмаршала расположило в пользу Готце место из письма, где он писал:

«Мои наступательные действия направлены будут через кантоны Гларис и Швиц, с тем чтобы выйти как можно скорее к Менцингену, в тыл позиции неприятельской на Альбисе, и чрез Эгерн достигнуть Цугского озера»[2265].

Это, в общем-то, и было движение, которого хотел от австрийцев Суворов, когда писал в плане общего наступления на французов в самом начале сентября в Таверне:

«Того же [числа] выступает генерал Готце с большею частью своих войск от Утшенах до Ейнзидельн в кантон Швиц <…> Как скоро генерал Готце в Ейнзидельн вступил, посылает он сильное отделение кавалерии на половину дороги к Швиц вперед, которую российская колонна от Швиц на половину дороги к Ейзидельн тож предпринимает <…> Готце ударяет от Ейнзидельн до Альбис 8 миль в правой фланг главной позиции неприятеля…»[2266]

Уверенность в том, что из-под Сен-Готарда русские попадут в Альтдорф, а оттуда в Швиц, Суворову дает следующее место из письма Готце: фельдмаршал-лейтенант предлагал отправить из Дисентиса 2000 человек Ауфен-берга перевалом прямо на Амштег, в тыл сен-готардской позиции, и этим вынудить Гюдена отказаться от ее упорной защиты[2267]. После этого:

«От Амштега ген. Ауфенберг пойдет чрез Альтдорф, по пешеходной тропинке в кантон Швиц [курсив мой. – Авт.] на соединение со мною, между тем как в[аше] с[иятельство] будете продолжать наступление к озеру Люцернскому» [2268].

На основании этого места Суворов посчитал, что из Альтдорфа можно попасть в Швиц, но речь шла не о городе, а о кантоне. Такое прочтение уверило его во мнении, что долиной Рейсы придет он в Альтдорф, а оттуда вдоль озера Урзерн-Зе продвинется к Швицу. Между тем абзацем ниже Готце пишет, как двинется с Линты к Мариа-Эйнзидель. Получается, что австрийцы должны были пойти по небольшой дуге, обращенной на юг. При этом еще южнее:

«…часть войск отряжена будет долиною Муттенталь к Швицу»[2269].

Эта долина – та самая, в которую придется идти Суворову из Альтдорфа через труднодоступный перевал Росшток. Возможно, этот путь Готце и называл пешеходной тропой, по которой в кантон Швиц должен был идти Ауфенберг. Точного ответа нет, и Готце дать его уже не смог бы, ибо 14 сентября (старый стиль) в девятом часу утра он пал, сраженный пулями французских стрелков при переправе дивизии Сульта через реку Линт между Цюрихским и Валленштадтским озерами[2270].

Это был первый день наступления главных сил Массена на Лиммате и Линте, который круто изменил всю ситуацию в Центральной Швейцарии. Французский главнокомандующий почти месяц готовил эту операцию, когда обнаружилось, что эрцгерцог покидает со своей армией страну и оставляет русских перед Цюрихом одних. Никаких известий о приходе армии Суворова к Массена не поступило, и он ускорял подготовку. Даже 12 сентября (старый стиль) Лекурб, который по своему положению начальника левого фланга должен был первым забить тревогу, сообщил главнокомандующему, что русские, несмотря на все слухи о них, нигде не появились. А ведь это было накануне штурма Сен-Готарда.

Таким образом, появление фельдмаршала было полной неожиданностью, на что он и рассчитывал, но Римский-Корсаков пока что оставался один на один против Массена, отделенный от Суворова всей альпийской горной страной, путь по которой еще надо было проложить силой оружия. Суворов, понимая опасность этой ситуации, спешил пройти предназначенный путь, но одновременно пытался внушить Римскому-Корсакову мысль о необходимости соединиться с Готце ради сохранения войск, то есть действовать совместно, атакуя неприятеля. Об этом писал он ему еще 31 августа (старый стиль):

«Желаю притом, чтоб вы до соединения моего неприятеля, пред вами стоящего, поразили соединенно с генералом Гоцем[2271], а особливо мужественные россияне, прославившиеся их блистательными победами пред целым светом, вам легко к тому путь отворить могли б! Сколько здесь слышу, неприятель не сильнее вас и не мешало бы, хотя чем вас превосходил, как то здесь часто бывало, [в]место того [вы], стоя недвижимо, и цесарцы на левом крыле разделенно, даете способ неприятелю делать покушение на отделенные отряды» [2272].

И Готце было послано предписание в том же духе 2 сентября (старый стиль):

«В намерении держаться ваших предположений[2273], прошу вас снестись между тем с генерал-лейтенантом Римским-Корсаковым, которому теперь же изъявляю я полное свое согласие на ваш план и предписываю точнейшим образом ему следовать. Нельзя только сейчас с точностью определить, какого числа именно сделать нападение на Сен-Готард…»[2274]

Если внимательно прочесть оба отрывка, то становится понятно, что Суворов предписывает обоим генералам наступательные действия, чтобы они вырвали инициативу из рук неприятеля. Но что же делают Римский-Корсаков и Готце? Австриец занимается тем, что довольно схоластическим образом высчитывает, когда Суворов начнет атаку Сен-Готарда, и с этим увязывает обходные действия Ауфенберга и свои собственные, и получается:

«Согласно плану полк. Штрауха, я принимаю за основание, что 18 числа, когда 8000 Русских прибудут к Сельва, ф-л. Линкен двинется ко мне; 19-го же числа будет предпринята атака на С.-Готард. В тот же день я перейду со всеми своими силами чрез Линту и постараюсь вытеснить неприятеля из кантона Глариса. 20 числа перейду я чрез речку Аар, двинусь до Лахена и долиною Веггиталь к Мария-Эйндизельн[2275]» [2276].

Все, что пишет здесь Готце, напоминает толстовский пересказ диспозиции к Аустерлицу: «…ди эрсте колоннэ марширт, ди цвайте колоннэ марширт…» – бездушная схоластическая механика. И почему Готце решил, что все произойдет именно по его расчислению? Ведь Суворов написал ему:

«Нельзя только сейчас с точностью определить, какого числа именно сделать нападение на Сен-Готард»[2277].

Перед нами две совершенно разные методики: сухой, прагматичный, псевдоматематический расчет Готце, весь основанный на «бумажной» стратегии, и тончайшая смесь огромного опыта, самостоятельно осмысленной теории и интуитивного озарения русского природного гения. Осмелюсь утверждать, что именно здесь непримиримость противоречия немецкого и русского взгляда на жизнь и на искусство. Результат: пока Готце готовился атаковать по своим расчетам, энергичный Сульт атаковал его, застиг врасплох и одержал победу. Фельдмаршал-лейтенант как честный человек и воин расплатился за ослепление уверенностью в правильности «расчетов» своей жизнью, а корпус его был разбит.

Но Римский-Корсаков оказался еще хуже. Он не внял приказу Суворова объединиться с Готце, приказу атаковать самому и опередить французов[2278]. Он слишком уверовал в невозможность для Массена переправиться через Лиммат после двойной августовской неудачи совершить это для австрийцев и их противников. Русский генерал предпочел просто стоять на позиции перед Цюрихом, да еще 10 тысяч человек[2279] расположил на левом берегу, то есть сделал их доступными для прямой атаки Массена. Остальные были разбросаны по правому берегу, в худших традициях кордонной стратегии, вниз по течению на почти 30 километров до впадения Лиммата в Аар. Их было 7800 человек[2280]. Все это было очень нехорошо и совершенно против суворовских правил. Кроме всего, свой последний резерв он вынужден был уступить Готце, ультимативно потребовавшему это. И три полка пехоты вечером 13 сентября (старый стиль) отправились на Линту[2281]. О том, что Массена собирается наступать, да еще и завтра, Римский-Корсаков не имел никакого понятия, так как служба казачьей разведки (разъезды и проникновение через неприятельскую цепь пикетов) просто отсутствовала.

Результатом всего этого явилось сражение при Цюрихе 14–15 сентября (старый стиль), то есть начавшееся в день взятия Сен-Готарда. Место переправы было выбрано удачно, и сражение, подробности которого рассматривать в наши планы не входит, было к вечеру 15-го числа выиграно Массена при более чем полуторном перевесе в силах. Римский-Корсаков в эти два дня допустил ряд грубых промахов и ошибок, которые лишь облегчили задачу французам. Несмотря на храбрость и стойкость наших войск, бестолковость командующего корпусом привела к тому, что 15 сентября они покидали Цюрих в таком беспорядке, что:

«…весь обоз, парки, раненые, походная канцелярия корпусного штаба[2282]осталось в руках неприятеля»[2283].

Город Цюрих и его кантон были потеряны, русские ушли на правый берег Рейна, на самую северную границу Швейцарии, близ Шаффхаузена, уничтожив мосты через Рейн. Это было 17 сентября (старый стиль). Теперь Суворова никто в глубине Швейцарии не ждал. Кроме Массена и его 30 тысяч солдат.

Фельдмаршал еще ничего об этом не знал. Однако едва 15 сентября (старый стиль) русские заняли Альтдорф, как начались неприятности. Они были, конечно, крупные, но, как казалось, не носили характера катастрофы: никакой дороги из Альтдорфа вдоль Люцернского озера в Швиц, как это представлял себе Суворов по прочтении письма Готце, не оказалось. Наоборот: отвесные гранитные скалы спускались прямо за Альтдорфом в Люцернское озеро. По словам местных жителей, в Швиц они добирались всегда по воде, но французы все суда и лодки забрали в свою озерную флотилию. Что делать дальше? Мосты на Рейсе Лекурб, отступая, сжег и левый берег Рейсы тем удержал за собой. Вообще, надо сказать, что все эти дни он, не имея перевеса в силах, сражался храбро и грамотно, не сдав ни одной позиции просто так, поддавшись панике. Так, после потери Госпинталя, вместо того чтобы уйти на запад, он всю ночь с солдатами карабкался через хребет Бетцберг по козьим тропам и к утру заграждал путь к Чертовому мосту[2284]. Теперь же с 6000 человек он сторожил левый берег.

Но и наш герой был не из тех, кто теряется перед неожиданностью. Новые препятствия лишь ускоряли в нем принятие решений и укрепляли волю к достижению поставленной цели. Он хотел скорейшим образом пройти в Швиц, когда стало ясно, что это можно сделать, проникнув в Муттенскую долину. Он выбрал туда путь самый трудный, но зато и самый прямой: по охотничьей тропе через хребет Росшток. Казалось, в этот день Суворов достиг невозможной стойкости духа и стальной неколебимости воли, на пороге семидесятилетия побеждая ежедневно воинским искусством французов, а остротой ума – козни Тугута. Теперь он устремился на штурм самой природы. Устремился и победил.

Авангард под предводительством Багратиона выступил из Альтдорфа в 5 часов утра 16 сентября, за ним двигались основные силы под командой Дерфельдена, арьергард был вверен Розенбергу и должен был удерживаться, пока не пройдут все вьюки. Сам герой Рымника и Измаила шел с авангардом. Вот как описал этот переход Д. А. Милютин:

«Постепенно тропинка становилась все круче и уже, а местами и вовсе исчезала в скалах. Войска должны были взбираться поодиночке, то по голым каменьям, то по скользкой глине; в иных местах приходилось карабкаться как бы по ступеням, на которые не умещалась и подошва ноги; в других мелкие шиферные камешки осыпались от каждого шага; далее приходилось вязнуть в рыхлом снеге, которым одета вершина хребта. Тяжело было и пешим взбираться на такую гору, но чего же стоило провести лошадей и мулов, навьюченных орудиями, зарядными ящиками и патронами! Бедные животные едва передвигали ноги; нередко обрывались с узкой тропинки, летели стремглав с кручи и разбивались о камни» [2285].

Весь путь составлял от Альтдорфа до Муттена 16 верст[2286], наш авангард преодолел его за 12 часов.

Спускаясь в долину Муотты, Багратион обнаружил в селении Муттенталь французский пикет силой до роты пехотинцев. Он послал полковника Донского казачьего войска Я. З. Сычова с казаками охватить деревню с двух сторон, сам же части егерей своего полка, так как укрыться было невозможно,

«…приказал стремительно со всех сторон на него ударить, приведя неприятеля тем в замешательство, который бросился было бежать, но, не обретая нигде спасения, принужден был отдаться в руки победителям со всем своим оружием»[2287].

Пленено было 94 человека, а пятьдесят поколото казаками и егерями. Эта маленькая победа подняла настроение войскам. Меж тем приблизился вечер: если авангард уже был в Муттентале, то сама армия растянулась в живую цепочку по обоим склонам Росштока, арьергард же еще и не покидал Альтдорфа. Спустилась мгла, и люди ночевали там, где она их застала: под открытым небом, мостясь на крутых склонах в ночной мороси и вечернем тумане. Лишь внизу удалось собрать дрова и доски для бивачных костров и напечь лепешек. Весь следующий день 17-го числа армия продолжала прибывать в долину, а обоз затратил на это еще 18 и 19 сентября. Арьергард силами полков Фертча, Мансурова и Тыртова [2288] два дня отбивал атаки Лекурба, и столь успешно, что заставил его прекратить свои покушения.

Между тем Суворов уже был обеспокоен отсутствием сведений о Линкене и 17-го послал полковника Сычова вверх по долине с казачьей сотней, надеясь вступить в связь с австрийцами. Но вместо этого казаки принесли весть, что в долине Кленталя стоят французы. Это была бригада Молитора в 2600 человек. Линкен же к этому времени, узнав о поражении Готце и Елачича, ушел малодушно назад в Иланц. Ничего об этом не зная, Суворов, однако, почувствовал, что раз выход на восток заблокирован, то он рискует оказаться в западне, и стал торопиться к Швицу. Однако надо было дождаться прихода вьючного обоза. К концу 17-го числа в Муттенталь прибыл и корпус Розенберга[2289]. Очевидно, в это же время стало известно о сражении под Цюрихом и на Линте, но детали и исход боев не были еще известны. Наступило 18 сентября, в этот день Массена прибыл по озеру в Альтдорф и вместе с Лекурбом провел разведку в сторону Росштока. Они убедились, что русские уже в Муттенской долине. Тогда главнокомандующий приказал сосредоточить дивизии Мортье (8000 человек) и Гумберта (3000 человек) в Швице, а дивизии Газана (5000 человек) идти к Молитору в Клентальскую долину[2290]. После чего Массена поспешил обратно в Швиц. Суворов же теперь положительно знал о двойном поражении русских и австрийцев как из расспросов местного населения, так и из донесения Линкена[2291]. Старый фельдмаршал, осознав произошедшее, по опыту понял, что нельзя терять ни минуты, но устав требовал созвать в таком случае воинский совет, что он и сделал, собрав его в монастыре Святого Иосифа, где квартировал.

Существует красочный рассказ об этом совещании в передаче Я. М. Старкова, который утверждал, что все подробности сообщил ему в 1805–1807 гг. Багратион[2292]. Ход совета изложен в труде Д. А. Милютина[2293], однако в IV томе «Документов» А. В. Суворова[2294] протокол заседания военного совета отсутствует, нет упоминания о протоколе и совете и в реляции полководца Павлу I от 3 октября (старый стиль)[2295].

Но в капитальном труде Д. А. Милютина о войне с Францией 17981799 гг. текст протокола приведен[2296]. В протоколе констатировался факт необходимости дождаться сбора вьючного обоза и уточнения сведений о «случившемся происшествии с ген-лейт. Римским-Корсаковым и ген. Готцем»[2297]. После этого:

«…выступить на Гларис и продолжать марш на Саганц и далее, сообразно встречающимся обстоятельствам, желая предметом соединение с помянутыми генералами»[2298].

Подлинность текста подтверждается смысловым совпадением второй части протокола с предписанием, отданным в тот же день генерал-провиантмейстер-лейтенанту М. М. Трохимовскому, указанному и во второй части протокола[2299]. Но почему же сам протокол не попал в том IV «Документов» и в реляцию императору? О нем нет ни слова, объяснений найти пока что не удается. Кроме того, у Милютина сказано, что Суворов тут же продиктовал диспозицию на 18 и 19 сентября, однако же и ее нет ни в томе IV «Документов», ни в томе III приложений к труду Милютина. Эти странности заставляют воздержаться от пересказа диалогов и монологов, приведенных Милютиным[2300], но любознательный читатель может прочесть их как в труде нашего маститого историка, так и в книге самого Я. М. Старкова.

Настало 19 сентября (старый стиль), рано утром:

«…генерал-майор князь Багратион выступил из Мутенталя с его авангардом по-полуночи в 7 часов чрез горы к местечку Глерису. Дойдя до деревни Кленталь, нашел он там сражающегося с французами генерал-майора Ауфенберга» [2301].

Так начался бой за Кленталь. Багратион тут же применил маневр с целью охватить левый фланг генерала Молитора, причем бой шел при численном превосходстве французов. На правом фланге противника в дело были введены два наших гренадерских батальона и егерский полк[2302], в центре, прямо на дороге, Багратион поставил еще два гренадерских батальона, а сам повел свой шефский егерский полк на левый фланг неприятеля. Французы построились в четыре колонны и наступали, ведя ружейный огонь. Багратион прикрылся передовыми стрелками из егерей, а с остальными подавал все время вправо:

«…взял гораздо у неприятеля правой[2303] его фланг, потом, нимало не мешкав, закричал ура, ударил штыками и в ту же минуту опрокинул первые его две колонны; побил и поколол на месте более 70 человек, в плен взял полкового командира, 3-х офицеров и 162 человека рядовых…»[2304]

Преследование продолжалось до озера Рутен, где из-за узости дороги, шедшей по берегу, утонуло при бегстве более 200 французов. Преследование продолжалось до самой темноты.

Пока шли эти схватки, следом за авангардом на восток двигались части корпуса Дерфельдена, состоявшие в основном из дивизии генерала Повало-Швейковского. Им пришлось преодолеть 20 верст, двигаясь по трудной горной тропе через высокий снеговой хребет. Опять было потеряно много вьючных мулов и лошадей с поклажей. Ночевали войска прямо на тропе, приказано было соблюдать тишину, огонь разводить только в горных расщелинах, чтобы французы не увидели его. Шел дождь и мокрый снег, был густой туман. Солдаты промокли насквозь, дрожали от холода и оголодали, однако не пали духом. Только Суворов и великий князь Константин Павлович ночевали с известным комфортом: они нашли прибежище в овчарне[2305].

Пока таким образом разворачивались события на востоке, на западе Муттенской долины происходило следующее: на рассвете 19-го числа французские патрули обнаружили русские пикеты – и вспыхнула перестрелка, впрочем, потом затихшая. Войска корпуса Розенберга до двух часов дня никто не тревожил. За это время сам Массена прибыл в Швиц и решил атаковать русских, стоявших перед Муттенталем. О том, что это всего лишь арьергард неприятеля, французский главнокомандующий не знал. Вообще, разведка обеих сторон в этой кампании была явно не на высоте. Французы имели у Швица уже около 8000 солдат [2306], русские – 4000[2307], но основная их часть находилась в Муттентале, и наблюдать ее было невозможно. Поэтому, чтобы не задерживать предрешенное наступление:

«Пополудни в два часа неприятель, рассеяв своих тирольеров[2308] впереди, сделал атаку начально на пикеты, потом на стоявшую впереди роту егерей и далее на расположенные за монастырем наши войска. Маневры передовых войск, как-то: казаков и егерей заманили его[2309] и довели до последних; тут встречен был он егерским полком Кашкина, мушкетерским Ребиндера и казачьими полками»[2310].

Арьергардом русских командовал ветеран суворовских походов генерал-лейтенант М. В. Ребиндер. Построив свои два полка в развернутый боевой порядок, он встретил французские колонны картечью, дал ружейный залп и ударил в штыки.

Французы были сильнее не менее чем вдвое, наша атака была отражена. Но Ребиндер был старым и опытным воином, пользовавшимся большим уважением как в войсках, так и у самого Суворова, всегда звавшего его по имени. Он снова и снова водил своих егерей и мушкетеров в штыки, и французы дрогнули:

«…неприятель был сбит назад…»[2311]

Но тут к французам подошло подкрепление, и русские линии подались назад. Однако теперь Розенберг выступил на помощь из Муттенталя. Впереди шли три мушкетерских полка, их своевременное появление и удар в штыки снова переломили ход боя в нашу пользу. На флангах атаковали казаки, и противнику пришлось отступать. Его преследовали 6 верст, казаки Денисова и Курнакова постоянно «висели» на плечах французов. Особенно отличился полк второго:

«…поразив и пленив неприятеля на левом фланге, бросился через реку Муттен вброд и вплавь, опрокинул по горам и в лесу неприятеля, нашел на засевшего в каменьях, вытеснил его из-за оных спешенными казаками, действовал, где удобно, и конными» [2312].

Приближение ночи прервало сражение. Русские могли гордиться этим днем: они побили и отбросили вдвое превосходившие силы Мортье, убили до 500 человек противника, утопили в Муотте при преследовании до ста, пленили семьдесят, ранили до тысячи, отбили 8-фунтовое орудие[2313]. Таким образом, и на западе нам сопутствовала удача. Главный же успех был в том, что мужество солдат, офицеров и генералов корпуса позволило основной части армии беспрепятственно совершить тяжелейший переход из Муттенской долины на восток в Клентальскую долину, где и должна была завтра решаться судьба всей русской армии, заброшенной интригами венского кабинета в самое сердце Альпийских гор.

Наступило утро 20 сентября, решившее тяжелейший вопрос: будет ли суворовская армия сломлена и пленена или, отразив натиск сильнейшего противника на западе, взломает его оборону на востоке и проложит себе путь к свободе. На склонах гор, спускающихся в Клентальскую долину, перестрелки патрулей вспыхнули еще до рассвета. Французские части открыли огонь по всей линии, наши солдаты как будто ждали этого и без приказа, повинуясь инстинкту, с криком «ура!» бросились вперед. Егеря 8-го полка, решив, что началась общая атака, стали спускаться по крутым склонам, выходя на правый фланг и в тыл частям Молитора. Ориентиром им были лишь выстрелы французов. Скользя вниз, они «сваливались» на голову противнику, ударяли в штыки, схватывались в рукопашную и часто летели вместе с неприятелем вниз, навстречу неминуемой гибели. Тела их усеяли узкую дорогу, что вилась у подножия горы[2314]. А по самой дороге вперед шли батальоны дивизии Повало-Швейковского, в лоб атаковал Низовский мушкетерский полк. Французы, укрывшиеся за церковной оградой, были опрокинуты, Багратион обошел их с правого фланга, 3-й егерский появился с тыла, и Молитор начал спешно отступать. Его теснили 6 верст, потом он закрепился в деревне Нетсталь и отбивался, пока не пришли резервы из Гларуса. Атаки Багратиона были безуспешны, бой решил удар Московского гренадерского полка под командой полковника Е. Ф. Комаровского. Французы отступили к деревне Нефельс и долго оборонялись на правом берегу Линты, прикрывая деревню Моллис.

Таким образом, бой шел на обеих сторонах реки, Гларис давно уже был русскими пройден. Французские части сражались стойко, прежде чем Багратиону удалось наконец войти в Нефельс. Русские сумели переправиться через Линту и стали теснить противника к Моллису: надо было открыть путь на соединение с австрийцами Елачича. Наши уже вошли в Моллис, это была заслуга Архангелогородского мушкетерского полка, но тут появились авангардные части неприятеля. Это была, очевидно, 2-я Гельветическая полубригада. Все снова переменилось: теперь уже французы вытеснили русских из Моллиса, перешли Линту и атаковали наши части во фланг в Нефельсе. Бой шел на улицах деревни и на мосту. Шесть раз французы врывались в Нефельс, и шесть раз русские выбивали их оттуда. День догорал, сгущалась темнота, фельдмаршал прислал приказ Багратиону отойти к Нетсталю. Едва части наши стали покидать деревню, как Газан сам повел солдат в атаку, но русские отбили и это нападение. Французы отошли к Нефельсу, а русские авангарды заняли позицию перед Нетсталем. Суворов находился в Гларисе и отсюда послал Розенбергу приказ уходить из Муттенской долины на восток для соединения с главной частью армии [2315].

Между тем день 20 сентября там, перед Муттенталем, развивался следующим образом: русские провели ночь почти без пищи, так как обозы ушли на восток, французы же получили подкрепления, и силы их предположительно возросли до 10 тысяч человек[2316]. Как гласит реляция Суворова:

«20-го в 11-м часу утра неприятель, собравшийся в числе 10 000 и быв устроен <…> генералом Массена, в присутствии его произвел на нас атаку с большой стремительностью»[2317].

Французы, прикрывшись густой цепью тиральеров и артиллерией, наступали по обоим берегам Муотты.

«Велецкий[2318], выполняя в точности ему приказанное, с передовыми пикетами и его баталионом, отстреливаяся, отступает к левому флангу и заманивает неприятеля за собою в ровную долину к устроенным там в боевом порядке нашим силам…» [2319]

Сам командир корпуса Розенберг на коне ехал вдоль фронта и приказывал солдатам, не теряя времени, встретить французов штыками. Генерал же Милорадович, прискакав к Белецкому, передал приказ немедленно раздаться в обе стороны и быстро отойти за фланги. Маневр был выполнен мгновенно, и противник внезапно оказался перед боевым строем русских. Тогда неприятель сам быстро перестроился из колонны в развернутый боевой порядок и продолжил наступать. Но как только он оказался в пределах прицельной досягаемости мушкетной стрельбы, русские дали общий залп, и вся боевая линия с криком «ура!» бросилась в штыки.

Противник не ожидал столкнуться с такими войсками:

«…коими целою линиею поражен был штыками так, что потеряв множество убитыми и смертельно ранеными, показал нам свой тыл. Полки: Ферстера, Велецкого, Мансурова и егерский Кашкина на бегу не переставали поражать его, а баталион Фертча, усмотря оное, також бросился вслед и продолжал делать то же. Казачьи полки Денисова и Курнакова открывали рассеянного неприятеля в выгодных его местах, мнящего на некоторое время удержаться, купно с пехотными били и брали в полон»[2320].

Как доносил сразу после сражения Розенберг Суворову:

«…неприятель более 8 верст до самого Швица гнан был до того, что у преследовавших не достало сил бежать за ним и бить его…»[2321]

Французы оставили Швиц и стали укрепляться уже за ним. Таков был конец последнего сражения, данного русскими на швейцарской земле.

В плену оказалось 1200 рядовых, убито три тысячи[2322] и генерал Легурье, пленен генерал Лакур, а также:

«1 бригадный и 1 батальонный командиры, 13 офицеров и 1200 рядовых <…> отбито 5 пушек из коих одна 12-ти фунтовая, стоявшая на мосту, обращена была на поражение бегущего неприятеля к Швицу…»[2323]

Трижды прав был Суворов, когда писал императору в реляции:

«Все сии победы пребудут новыми вечными памятниками неутомимой храбрости российского войска [в] изгнании неприятеля из самых неприступнейших, природою укрепленных местоположений [и] уподоблялися действительным штурмом каковых больше упорнейших и кровавых было три при восхождении на С.-Готар» [2324].

Но реляция писалась 3 октября (старый стиль) уже в Фельдкирхене[2325], а пока что надо было еще выйти из альпийских теснин. Сначала 21 сентября Розенберг пошел на военную хитрость: он послал в Швиц приказ его жителям заготовить хлебных и мясных порций на 12 тысяч человек, которые явятся в город на следующий день. Конечно, Массена узнал об этом и сутки ждал нападения. Это и позволило нашим героям спокойно покинуть Муттенталь и его долину. На следующий день, вступив в Муттенталь, французы нашли там 600 тяжелораненых русских и более тысячи французских солдат. С ними были оставлены военный писарь, несколько фельдшеров и штабс-капитан Н. И. Селявин, назначенный командовать русскими ранеными и представлять их интересы, что он с успехом и исполнил, как это засвидетельствовала похвальная грамота от консулов Франции, с которой он возвратился в 1800 г. в Россию. Преследовать ушедших русских Массена не стал, посчитав переход через гору Брагель опасным. Он пошел долгой, но удобной дорогой в долину Линты к Молитору.

Генерал же Розенберг повел наши полки через засыпанную свежевыпавшим снегом Прагель в ночь и туман. 23 сентября героический арьергард соединился со всей армией в Гларисе[2326]. Войска наши были голодны, разуты и раздеты, патроны вышли все, пушек почти не осталось: они вместе с вьюками провалились в пропасти. Соединиться с Линкеном было уже невозможно, так как он покинул долину Линты и ушел на юго-восток в кантон Граубюнден. Куда же идти? После некоторого размышления Суворов решил повернуть на юго-восток, идти долиной реки Зермут на Эльм, а оттуда через хребет Паникс в долину Переднего Рейна, в Иланц, а отсюда уже рейнской долиной на север к Констанцу на соединение с Римским-Корсаковым. Оставив в Гларисе еще партию тяжелораненых с сопроводительным письмом к французам, в ночь на 24 сентября (старый стиль) войска выступили.

В этот день французы атаковали наш арьергард, которым теперь командовал Багратион, в бою у Швандена. Имея всего 1800 человек против пяти тысяч противника, Багратион и его доблестные солдаты снова покрыли себя славой: они столь яростно постоянно переходили в штыковые контратаки, что казалось, словно русские не отступают, а гонят перед собой неприятеля. Армия собралась вокруг Эльма и здесь ночевала, ежечасно тревожимая французами[2327]. В два часа ночи 25-го числа войска выступили вновь, французы «проспали» их уход, и когда рано утром атаковали казачьи пикеты, убедившись, что русской армии уже нет, прекратили преследование из-за быстро сужавшегося ущелья, мешавшего им.

Весь день наши измученные войска карабкались на хребет Паникс. Дорожка была узкой, идти можно было лишь поодиночке. Шла она либо по крутому косогору, либо по краю пропасти, ее разрезали глубокие промоины и горные потоки. Погода была уже несколько дней отвратительная, и внизу, начиная восхождение, солдаты вязли в грязи. Потом началась круча, и здесь вместо грязи преградой стал свежевыпавший снег, занесший дорогу. Наверху началась вьюга, солдаты утопали в сугробах, проложенные следы тут же заметало, и задние шли наобум, так же как и передние. Началась буря, в долине грохотала гроза, ветер порывами достигал такой силы, что срывал огромные камни. Каждый неверный шаг был оплачен падением в пропасть. Лишь авангард, ведомый Милорадовичем, успел вечером спуститься в деревню Паникс. Армия же ночевала на вершине и склонах хребта, там, где застала спустившаяся тьма. Добила погода уже глухой ночью: ударил мороз, промокшие до костей, в изодранной форме, босые солдаты покрывались ледяной коркой, многие из бывших на вершине хребта замерзли насмерть.

Перед рассветом 26-го числа войска стали спускаться по обледеневшему склону, многие просто садились на салазки, дарованные природой, и катились вниз. Суворова и великого князя Константина казаки наши спустили на бурках, сев впереди и образовав живой бруствер. К счастью, жертв при спуске почти не было. К полудню войска собрались у Паникса и, произведя расчет и построение, пошли к Иланцу, которого и достигли в тот же день.

Здесь царила мирная тишина. В городке стояла бригада Линкена, далее вниз по течению на расстоянии дня пути в Куре был Ауфенберг со своими солдатами, туда же были свезены припасы для русских. Весь дальнейший путь по долине Рейна до самого Боденского озера, где и стоял Констанц, охраняли части генералов Елачича и Петраша. Снежная громада Паникса осталась позади, надежно защищая своей гранитной спиной от неприятеля. Поход через Швейцарию был благополучно завершен.

Благополучно, ибо армия, попавшая в тяжелейшее положение, стратегически окруженная в Муттенской долине, оставшаяся почти без боеприпасов, продовольствия и обоза, сохранила воинский дух и дисциплину, способность до последнего дня боев бить и побеждать сильнейшего противника, как это показали части Розенберга 20 сентября. Армия, хотя и оставившая раненых на попечение неприятеля, но сумевшая вывести с собой взятых в боях пленных. Побежденной считаться такая армия не может. Кому обязана она таким результатом тяжелейшего похода в труднопроходимых горах? Удивительным человеческим и боевым качествам своих солдат и офицеров. Воспитавшему ее и закалившему в сражениях великому Суворову.

Мало кому из военных гениев удавалось так завершить свое военное поприще: пламенный Ганнибал после 15 лет труднейшей войны проиграл Публию Корнелию Сципиону битву при Заме и обрек тем родной Карфаген на поражение в войне; искуснейший стратег и тактик маршал Франции виконт Тюренн д’Овернь был сражен ядром при рекогносцировке, и это изменило ход кампании; наконец, Ватерлоо поставило кровавую точку в военной и политической карьере Наполеона. А Суворов завершил свой последний поход под клики восторга и недоумения всей Европы с гордо поднятой головой, которую поэты и цари спешили увенчать новыми лаврами. В далеком Петербурге Державин, охваченный пиитическим восторгом, кладет на бумагу чеканные строки:

«О радость!.. Муза! дай мне лиру,

Да вновь Суворова пою!

Как слышен гром за громом миру,

Да слышит всяк так песнь мою!..

Отвсюду окружен врагами,

Водой, горами, небесами

И воинством противных сил. <…>

На воздух льется пламень, дым, —

Таков и Росс: средь горных споров

На Галла стал ногой Суворов,

И горы треснули под ним»[2328].

Как бы вторя поэту в тихом октябрьском Гатчино, Павел I пишет о том же в рескрипте:

«Князь Александр Васильевич. Побеждая повсюду и во всю жизнь врагов Отечества, недоставало вам еще одного рода славы – преодолеть и самую природу. Вы и над нею одержали ныне верх. Поразив еще раз злодеев веры, попрали вместе с ними козни сообщников их, злобою и завистью против вас вооруженных. Ныне награждаю вас по мере признательности моей и ставя на высший степень чести и геройству предоставляемый. Уверен, что возвожу на оной Знаменитейшего полководца сего и других веков. Пребываю ваш благосклонный

Павел

Гатчина

октября 29-го дня 1799-го» [2329].

Так Суворов стал генералиссимусом. По воспоминаниям Ф. В. Растопчина, при этом император сказал ему:

«Это много для другого, а Суворову мало: ему быть Ангелом»[2330].

Может быть, слова эти и были искренни, но как же недолго пребывал император во власти подобных настроений!

Война в Швейцарии затихала. 26 сентября (старый стиль) Римский-Корсаков имел встречный бой с войсками Массена на трех плацдармах левого берега Рейна перед Констанцем. Это была крупная боевая демонстрация, закончившаяся вничью. Однако об упорстве боя свидетельствовал сам французский главнокомандующий, рассказывая в реляции о схватке на втором плацдарме:

«Нет слов, чтобы высказать, с каким упорством Русская кавалерия производила свои атаки, и с какой стойкостью наша пехота встречала натиски противника»[2331].

На следующий день эрцгерцог Карл предложил вывести русские войска на правый берег Рейна, что и было исполнено, а понтонные мосты разобраны. Война на северной окраине Швейцарии прекратилась, русский корпус ушел на территорию Вюртемберга в Германию.

Сам Суворов в день этих боев уже из Паникса писал эрцгерцогу Карлу, что если австрийцы сделают нужные распоряжения о снабжении его войск, то он сможет двинуться на соединение с Петрашем в Куре[2332]. Через 4–5 дней, очевидно, уже в Фельдкирхене, фельдмаршал составляет еще заметки на случай одновременного наступления на Массена своих войск и корпуса Римского-Корсакова[2333]. Но 2 октября (старый стиль) оттуда же пишет Ростопчину уже совсем по-другому:

«Сколько обстоятельства дозволили б, но уже действовать надежды нет. Победительная армия[2334] низошла на 10000. Пехота боса, нага, дневной провиант, в котором терпела недостаток, как и патронах, чего последнего ради, наконец избегая от сражения. Корсаков без палаток, плащей, артельных и прочих денег, в одной рубашке и с нужным провиантом. Едва у него 10000 пехоты. Здешние цесарцы до 18000 для гарнизонов <…> Не имею на цесарцев надежды к соединению с Корсаковым: 40 и до 60 000 массеновых препоною. Что ж после и где спокойные квартиры в зиму, не на Дунае ли…»[2335]

На следующий день в донесении Павлу I полководец повторяет эту же мысль:

«Единый спасительный способ при вышеописанных обстоятельствах[2336]остается нам тот, чтобы оставя Швейцарию, где недостаток всякого продовольствия соделывает пребывание войск наших невозможным, итти на винтер-квартиры, куда удобно будет. Там, на квартирах, можем мы укомплектоваться людьми, лошадьми и военною амунициею, одеться, обуться и поправить наши изнуренные силы для открытия новой кампании»[2337].

Как видно, Суворов смиряется с прекращением кампании, но надеется на продолжение войны.

В течение последующих пяти дней его армия переходит из Фельдкирхена в Линдау на берег Боденского озера. Здесь Суворов находится под влиянием двух взаимно противоположных желаний: с одной стороны, он 5 октября (старый стиль) откликается на предложение эрцгерцога возобновить действия против французов[2338], а с другой – под влиянием усиливающегося недовольства интригами Тугута и медлительностью самого эрцгерцога Карла отказывается от дальнейшего участия в кампании[2339]. Сам генералиссимус 9 октября донес Павлу I о решении собранного по этому вопросу военного совета так:

«Сии замечания предложил я собранному генералитету: весь единогласно решил, “что, кроме предательства, ни на какую помощь от цесарцев нет надежды, чего ради наступательную операцию не производить; но для необходимейшего поправления войск остановиться на правом берегу Рейна”»[2340].

Накануне получил он императорские повеления от 7, 9, 14, 16 и 18 сентября, разрешившие ему в случае обнаружения склонности Австрии к заключению сепаратного мира с Францией поступить следующим образом:

«…избирите одно из двух средств: или оставшись в Швейцарии, продолжать оттуда войну самим собою, или приняв нужные меры, обратиться с армиею вашею к России, предоставляя суду Божиему вероломных. В обоих случаях уведомьте Меня немедленно, приступя меж тем к исполнению мер вами принятых и не дожидаясь, по отдаленности, Моего на сообщение ваше разрешения. <…> Мужайтесь Князь Александр Васильевич и идите на труды, аки на победы. Живите с Богом и со славою»[2341].

Ну что ж, решение было принято, сомнения отброшены, и 19 октября (старый стиль) Суворов с войсками покинул Линдау и пошел вглубь Германии. Эрцгерцог, крайне раздосадованный этим, позволил себе в прощальном письме назвать это движение отступлением и тут же получил от русского полководца горячую отповедь:

«Ваше королевское высочество!

В письме Вашем от 19/30 октября употреблено на мой счет слово отступление. Я протестую, потому что не знал его во всю мою жизнь, как не знал и оборонительной войны, стоившей в начале нынешней кампании только в Тироле жизни свыше 10 000 человек.[2342] Потеря, значительнее понесенной нами за всю кампанию в Италии. Я выступаю на зимние квартиры, чтобы отдохнуть и подготовить русские войска к службе обоим союзным императорам и возможно быстрее сделать их способными содействовать Вашему Королевскому Высочеству в освобождении Швейцарии…»[2343].

Достойно всяческого уважения то, как стремительно и категорично вступился Суворов за честь русского оружия и свою собственную.

Между тем полки наши, не останавливаясь, совершали движение, и уже 23-го числа герой наш мог отправить из Меммингена русскому послу в Мюнхене К. Я. Бюлеру письмо, начинавшееся шутливым обращением:

«Барон. Вот я и ваш сосед…» [2344]

Однако далее речь шла о нешуточных проблемах:

«Уверенный, что Вы, барон, разделите со мною негодование по поводу ложных донесений, напечатанных французами в различных газетах, позволяю себе послать Вашему Превосходительству прилагаемый при сем краткий правдивый рассказ о моем переходе через Альпы с просьбой поместить его по возможности скорее по-французски и по-немецки в самых распространенных газетах и вместе с тем аккуратно доставлять мне впредь газеты лейденские и гамбургские за мой счет…»[2345]

И действительно: уже в ноябре в немецких газетах появилось продиктованное генералиссимусом «Объявление Суворова в ведомостях по всей Германии в рассуждении ложного показания Массена…».

Вскоре русские войска пришли в вольный имперский город Аугсбург и простояли там без малого месяц, постепенно восстанавливая силы. Суворов получил здесь рескрипт Павла I от 11 октября с копией его письма Францу II о разрыве союза с ним из-за политики Тугута. Другим рескриптом полководцу предписывалось готовить армию к возврату в Россию. Занимаясь теперь приготовлениями к дальнему переходу, князь Италийский не переставал думать о будущей кампании против Франции, которую считал неизбежной. Он изложил свои мысли в конце ноября в Аугсбурге[2346]. Генералиссимус считал, что надо будет наносить два удара: первый – из Пьемонта с базой в Турине через французскую провинцию Дофине[2347], второй – из Швейцарии через провинцию Франш-Конте[2348]. Мысль о Швейцарии не оставляла его, и, рассуждая о втором направлении, он пишет на полях записки:

«Начать со Швейцарии по первому же снегу, чтобы приготовиться к весне начать главную операцию… Но надо, чтобы во главе соединенных армий находился лишь один главнокомандующий, на случай, если он не пойдет к Висле[2349]» [2350].

Так, стоя уже одной ногой на дороге, ведущей на родину, все еще мечтал он дойти до Парижа.

Приверженный правде и справедливости, перед самым выходом из Аугсбурга Суворов был принужден дать еще один бой. Сражался он теперь посредством пера и чернил – и снова с Тугутом. Тот отказался ходатайствовать на переговорах с французами о размене русских пленных из корпуса Римского-Корсакова на французов под предлогом, что эти войска содержались на английские субсидии, а значит, и хлопотать о размене должны англичане. Не помогло ничто: ни письмо к русскому посланнику в Вене С. А. Колычеву – Тугут отказал ему[2351], ни обращение к Францу II с напоминанием, что, взяв в Швейцарии 1400 французов в плен, он передал их австрийцам[2352], – холодное молчание было ответом. Все было тщетно. Вернулись они в Россию лишь через десять месяцев по приказу первого консула Франции Наполеона Бонапарта. Но Суворов об этом уже узнать не мог.

Русская армия потянулась по дорогам Верхнего Пфальца и в начале декабря вступила в Чехию, принадлежавшую австрийцам. Франц II был недоволен, что вчерашние союзники идут через его владения, обременяя его казну, и настаивал, чтобы марш свой совершили они как можно скорее[2353]. Герой наш со свойственной ему проницательностью сообщал Павлу I из Праги, что на самом деле это недовольство есть результат наступившего наконец-то осознания, что с уходом русских австрийский император останется один на один против французов[2354]. Вскоре Суворов получил от своего императора новый рескрипт, который предписывал ему оставаться в Чехии до весны 1800 г. и привести армию в порядок на случай, если Австрия продолжит войну с Францией. Суворов 14 декабря донес Павлу I о получении этих указаний и о прибытии из Вены повеления:

«…чтобы нас в нынешнем положении не тревожить и подавать нам всевозможные пособия, впредь до будущего повеления»[2355].

Дипломатический ветер снова переменился.

Вскоре прибыл в Прагу хорошо знакомый по боям в Италии Бельгард и привез новый продукт стратегического «гения» Тугута и гофкригсрата. Теперь предлагалось следующее: в Италии, Швейцарии и Швабии будут действовать австрийские войска. Армию же Суворова перевести на Нижний Рейн, ниже Майнца, где она перейдет на левый (французский) берег Рейна и начнет наступать в Северную Францию для соединения с англо-русской армией, которая высадится или в Голландии, или в Бельгии, или в Нормандии. Соединившись, обе армии пойдут вглубь Франции и возьмут Париж! [2356] Суворов не принял Тугутова плана, в целом ряде писем Колычеву и Растопчину он подверг измышление венского горе-стратега ядовитой и уничтожающей критике[2357], особенно не верил он в удачную возможность десанта после печального опыта только что провалившейся англо-русской экспедиции в Голландию. Он по-прежнему стоял за свою идею:

«Для произведения в действие нападения на границы Франции чрез Франш-Конте ли или чрез Дофине, которое последнее я всегда предпочитаю, надлежит употребить сто тысяч соединенного из российского, австрийского и других войск»[2358].

Так 24 декабря писал генералиссимус Павлу I из Праги. Император же по прочтении наложил резолюцию:

«Чтобы исполнил в силу последнеданных ему повелений»[2359].

Что же касается посылки его собственной армии на Рейн, князь Италийский весьма четко высказался в тот же день в письме Растопчину:

«Так гнали нас из Италии в Швейцарию на предательство и гибель; так ныне на Рейн, где бремя крово[про]лития на одних россиян пасть может.

Его короле[вско]-имп[ераторско]е величество мне своего титла уже не дает, следственно и влияния моего в его войски не будет, распашная ж операция явится гигантическою»[2360].

Насупили рождественские дни. Армия наша отмечала их среди дружественного ей чешского народа, а сам генералиссимус проводил их в Праге. Он был постоянно окружен иностранными визитерами, спешившими увидеть чудесного русского полководца, ставшего в этот сезон всеевропейской знаменитостью. Победитель при Абукире адмирал Горацио Нельсон прислал письмо, в котором говорил:

«Все восхищаются Вашими великими и достославными подвигами. Это делает и Нельсон. Но он Вас любит за Ваше презрение к богатству. <…> Нынешний день соделал меня самым гордым человеком в Европе: некто, видевший Вас в продолжение несколько лет, сказал мне, что нет двух человек, которые бы наружностью своею (а не ростом, скорее, сложением) и манерами так походили друг на друга, как мы. Мы непременно друг другу с родни» [2361].

К письму был приложен гравированный портрет адмирала. Суворов 1 января (старый стиль) 1800 г. ответил английскому герою:

«Любезный мой барон и брат!!

Если чья-либо память мне дорога, то конечно память такого первостатейного адмирала, как Вы. Глядя на Ваш портрет, я действительно нашел между нами некоторое сходство. Можно, следовательно, сказать, что великие умы сходятся и так, можно будет сказать, что мы сошлись мыслями. Я от этого вдвойне счастлив, а еще пуще от того, что и характером с Вами сходен»[2362].

Именно в эти январские дни был написан последний прижизненный портрет нашего героя. Саксонский курфюрст, желая иметь портрет русского витязя, прислал из Дрездена своего придворного художника И. Г. Шмидта. Автор этот хорошо известен тонкой правдивостью своих произведений. Немецкий живописец использовал пастель – технику чрезвычайно хрупкую, но позволяющую передать всю жизненную правду и внутреннюю силу того, кто запечатлен на портрете. Хорошее цветное воспроизведение этого образа Суворова и сейчас стоит на моем рабочем столе. Восьмиугольник, где на теплом коричневатом, цвета корицы с шоколадом, фоне изображен погрудно он. Даже белый цвет австрийского мундира не скрывает худощавость, хрупкость фигуры генералиссимуса.

Через пять месяцев полководца не станет, однако в те дни еще ничто не предвещало беды. Суворов казался веселым и даже беззаботным. Настали святки, и он, всегда любивший их веселую кутерьму, устраивал обычные забавы, вовлекая в нее и офицеров своего штаба, и пражскую аристократию: играли в жмурки, в жгуты и фанты, особенно любил вождь вождей русские хороводные песни, пел сам и проказничал, заставляя петь по-русски чопорных немецких дам. Он добился, что и посланец гофкригсрата Бельгард, и английский посол Минто, и немецкие графы и бароны танцевали, а он постоянно переменял фигуры танцев, путал игры и от души смеялся поднятой им кутерьме.

Император прислал ему сердечный привет в рескрипте:

«Поздравляю Вас, Князь, с новым годом, и желая его вам благополучно зову вас к себе. Не Мне тебя, герой, награждать; ты выше мер Моих; но Мне чувствовать сие и ценить в сердце, отдавая тебе должное. Благосклонный Павел»[2363].

Баварский курфюрст Максимилиан Иосиф наградил его орденом Св. Губерта – старейшей из баварских наград. Австрийский император же, чья рука с трудом разжималась для награждения русских защитников его державы, словно очнувшись, 12 октября 1799 г. пожаловал Суворову большой крест военного ордена Марии-Терезии[2364], что, конечно же, было крайне мало за освобождение Милана и трехкратные победы над французами. Теперь же, скрепя сердце, ибо был феноменально скареден, оставил за полководцем до конца его дней звание австрийского фельдмаршала и жалованье в 12 тысяч гульденов в год. Не столь уж и дорого оценил он заслуги русского героя.

Думается, что гораздо приятнее было получить ему письмо от своего давнего поклонника и боевого соратника принца Кобургского. Старый друг хоть и не был великим воином, но был порядочным человеком и писал от чистого сердца:

«Соболезную о горестной участи Германии, взирающей ныне на разлуку столь достойных императорских армий, предназначенных по самой натуре для действий за взаимные выгоды. Господи! прости виновнику сего!»[2365]

Письмо это доставил генералиссимусу великий князь Константин Павлович, ездивший в ноябре в Кобург увидеться с родителями жены. Этой поездке обязаны мы интереснейшим воспоминанием о беседе с Суворовым: Комаровский, адъютант великого князя, был послан к полководцу спросить разрешения для своего шефа отлучиться в Кобург. Суворов любезно принял молодого офицера, отлично показавшего себя в Италии и Швейцарии, разрешение, естественно, тут же дал, а потом:

«…показал мне стул, стоящий подле стола, а сам сел на канапе против меня, и облокотясь локтями на стол, закрыл глаза и сказал мне:

– Садись, слушай и перескажи его высочеству, что я буду говорить. – Князь начал свой разговор о тогдашней политике всех дворов. Говоря об Англии, он сказал: сия держава старается поддерживать только вражду против Франции всех прочих государств, дабы не дать ей усилиться, ибо одна Франция может соперничествовать с Англиею на морях; политика ее лукава. В доказательство тому князь Суворов привел, что английское министерство, завидуя успехам нашей армии в Италии, домогалось и интриговало, чтобы оная послана была в Швейцарию, где, по малолюдству своему, армия наша могла погибнуть. Сверх того, английский флот, блокировавший Геную, допустил французскому гарнизону, там находящемуся, морем получить и секурс[2366]и продовольствие. – Австрийская политика, – продолжал он, – самая вероломная и управляемая врагом своего отечества Тугутом, который вместо того, чтобы действовать на защиту лишенных престола королей, своих союзников, вздумал делать приобретения из завоеванных нами у неприятеля городов и провинций. Гофкригсрат, мой злейший неприятель, предписал мимо меня генералу Меласу на всяком взятом нами у неприятеля городе выставлять австрийский императорский герб, но я ему воспротивился. Один наш император поступает, как прилично высокому союзнику, безо всяких видов корысти и из единого похвального подвига, чтобы восстановить и храм Божий и престолы царей. Сию монаршую волю мы, кажется, сколько могли, исполнили. Я сделался стар и слаб, – присовокупил он, – и одной прошу милости у всемилостивейшего государя моего, чтобы отпустил меня домой. Мы увидим, что будет с австрийцами, когда бич их Бонапарте возвратится в Европу.

Генералиссимус еще со мной несколько времени говорил, но что я мог вспомнить, кажется, было самое интересное из его разговора» [2367].

Все, о чем вспоминает мемуарист, очень тесно перекликается с мыслями о политике Англии и Австрии, высказанными Суворовым в письмах к Растопчину 20 и 27 января 1800 г., написанных с дороги уже по выступлении из Чехии к родным пределам[2368]. Эти письма, равно как и изложение беседы, записанное Комаровским, можно считать последним стратегическим анализом, данным полководцем на самом пороге смертельной болезни. Сам того не зная, он нанес ей предварительное свидание 27 января 1800 г., об этом всего одна строчка из письма все тому же Ростопчину:

«Я возвратился с места, где скончался Лаудон; пролил на нем слезы, жребий смертных» [2369].

Посещение гробницы знаменитого полководца было не случайным: Суворов хорошо знал боевые подвиги Г. Э. Лаудона в Семилетнюю и вторую Турецкую войны, ценил его, иногда сравнивал его карьерные успехи со своими. Бог весть какие чувства и переживания теснились в усталой груди генералиссимуса, когда глядел он на пышную гробницу, в которой покоились бренные останки фельдмаршала.

Вскоре, будучи в Кракове, наш герой тяжело занемог. Насмешница-судьба поразила его именно там, где летом 1772 г. он, принудив капитулировать гарнизон краковского замка, поставил точку в войне с барскими конфедератами, после чего и последовал первый раздел Речи Посполитой. Свое славное военное поприще закончил он там, откуда высоко взлетел, став впервые известен в России, Польше и Франции. Генералиссимусу стало плохо 25 января на подъезде к Кракову. Там сдал он командование Розенбергу, из древней польской столицы впервые написал Д. И. Хвостову о тяжелом состоянии и заговорил о возможной кончине:

«Вам далее скажут – мне недолго жить, кашель меня крушит, присмотр за мною двуличной. О основании собственного моего положения на остаток дней моих. Но, как раб, умираю за отечество[2370] и, как космополит, за свет[2371]»[2372].

Высокие мысли в этом письме перемешаны с обычными житейскими заботами, говорящими, как тесно связан он с делами мира. Это двойственное настроение будет сохраняться во всех дошедших до нас последних письмах полководца.

Из Кракова поспешил Суворов в свои кобринские деревни. Там в начале февраля слег он окончательно. Болезнь усиливалась, он очень ослаб:

«Сухопутье меня качало больше, нежели на море. Сверх того тело мое расцвело: сыпь и пузыри – особливо в згибах, здесь я лекаря нашел, он мне обещает исправить чрез неделю, я бы согласился и на две»[2373].

Так он писал Ростопчину 9 февраля. Однако лучше не становилось. Лечение голоданием, к которому князь прибегал часто, из-за слабого желудка не давало результата:

«…я на чистом голоду, даже малейшая крупица хлеба мне противнее ревеню. 2-е – почти годовой кашель мне здесь умножился непрестанным, томные кишки подвело. Все тело мое в огнеищи, всякой час слабее, и, ежели дни чрез два то же будет, я ожидать буду посещения парков ближе, нежели явиться Всемогущему Монарху» [2374].

Упоминание о Парках, богинях судьбы, рождения и смерти, прядущих непрестанно тонкую нить человеческой жизни и перерезающих ее в урочный час, говорит само за себя. В этом же письме прорываются мысли о необходимости привести дела в порядок ради благосостояния сына, которого узнал он и полюбил только в этот последний год, на полях сражений и в тяготах похода:

«Хоть бы я пожился, но много ли мне надобно… Мне хочется Аркадию все чисто оставить. Господь Бог им благоволи»[2375].

Так писал он племяннику Алексею Горчакову. А через три дня, 14 февраля, в письме Растопчину, описывая свою борьбу с болезнью, написал наш мученик слова, оказавшиеся пророческими:

«Чистейшее мое многих смертных тело во гноище лежит! Как сыпи, вереды, пузыри с места на место переходят, то я отнюдь не предвижу скорого конца»[2376].

Образ лежащего во гноище больного навеян Библией: Иов многострадальный, испытуемый Богом, лежит на гноище, и псы лижут язвы его. Генералиссимус скончается 6 мая (старый стиль) – в день памяти Иова многострадального.

Князь Багратион, находившийся в небольшой свите князя Италийского, покинул Кобрин и поспешил в Петербург. Павел I милостиво принял его, ведь Суворов столько раз в реляциях хвалил князя и представлял к наградам. Рассказ его о болезни полководца тронул самодержца, и тот направил в Кобрин лейб-медика Г. И. Вейкарта. Он приехал 6 марта вместе с сыном Суворова Аркадием. Последнего император послал с приказанием доносить о состоянии здоровья великого воина.

К этому времени больного уже третью неделю лечил кобринский доктор А. Р. Кернисон. И хотя у кровати страждущего теперь находились и Вейкарт, и военврач К. Я. Яниш, и хирург Н. Нотбек, именно Кернисона покоритель Альп назвал своим спасителем в письме к Растопчину 7 марта:

«К спасению моему я в Кобрине нашел Августа Николаевича Кернисона <…> Дружба его меня радикально избавила от смерти! Брестской, Тереспольской докторы меня посещали и возвращались; он был при мне денно и ночно и есть при прибывших на сих днях инспекторе врачебного искусства Янише и операторе[2377] Нотбеке. Мне грех ему не отблагодарить. Ваше Сиятельство, покорнейше прошу… титлом титулярного советника» [2378].

Просьба полководца была уважена уже 16 марта 1801 г., и благодаря его хлопотам врач стал по чину личным дворянином.

«Я шаг за шагом возвращаюсь с другого света, куда меня едва не утянула неумолимая фликтена с большими мучениями…»[2379]

Едва почувствовав себя лучше, Суворов пишет пространное письмо барону Ф. Гримму с анализом своей кампании в Италии. Жизнь возвращается к нему, и уже на другой день в письме к Д. И. Хвостову нет ни слова о болезни, но на четырех страничках – рассуждения о покупке поместий, предположения о парадной жизни в столице и уединенной в деревне, о сбережении наследства для сына. Ни одна деталь не ускользает от его внимания: ни то, что король Неаполя «забыл» наградить его орденом Св. Януария, ни то, что к кресту Св. Иоанна Иерусалимского он так и не получил от государя бриллиантов, ни то, что хоть он теперь и князь, но титулуется сиятельным, а не светлейшим[2380], как Безбородко или Лопухин. Характер и воля его берут свое настолько, что врачи дают разрешение ему осторожно двинуться в Санкт-Петербург. Он знал из рассказа сына и других лиц, что император готовит там триумфальную встречу освободителю Италии. В двадцатых числах марта Суворов в последний раз в жизни сел в дорожную карету.

Щадя полуздорового полководца, его неторопливо везли в столицу, и вдруг над головою его разразилась новая гроза: 20 марта в Зимнем дворце Павел I пишет рескрипт, знаменующий начало новой опалы, теперь уже последней в жизни нашего героя:

«Господин генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский. Дошло до сведения моего, что во время командования вами войсками моими за границею имели вы при себе генерала, коего называли дежурным, вопреки всех моих установлений и Высочайшего устава. То удивляяся оному, повелеваю вам уведомить меня, что вас побудило сие сделать»[2381].

В тот же день замечание за это было отдано в приказе по армии. Судя по всему, Суворов поступил так по привычке, усвоенной в екатерининское время, когда командующий армией имел на это право. Но при Павле I это было простым смертным полководцам строжайше запрещено, лишь сам государь имел при себе такого. Как отмечает Д. А. Милютин, в начале похода эту должность несколько дней при тогда еще фельдмаршале отправлял генерал И. И. Ферстер, но в официальной переписке об этом упоминаний не было. В руки же императора попало донесение генерал-лейтенанта Баура, посланное 28 февраля 1800 г. из Линца, в котором среди прочего стояло:

«Господин генералиссимус и кавалер князь Италийский граф Суворов-Рымникский, чрез дежурного генерал-майора Милорадовича предписал полку, мне Всемилостивейше вверенному…» [2382]

Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать гнев императора. Но почему? Неужели проступок был столь уж велик? Приблизиться к ответу позволяет одно место в «Записках» уже цитировавшегося нами Комаровского. Состоявший, как мы уже видели, флигель-адъютантом великого князя Константина, он был хорошо принят в императорской фамилии, многое знал и многое видел. Вот что вспоминает этот беспристрастный человек:

«Один раз государь спросил у великого князя[2383], покойна ли теперешняя одежда для солдата во время походов. Император знал, что во всю кампанию солдаты штиблет не надевали, а унтер-офицерские галебарды, которые были в 4 аршина, все изрублены были на дрова, когда проходили снежные Альпийские горы.

– Я готов сделать всякую перемену в одеянии, – продолжал государь, – ибо удобность познается опытом.

Тогда его высочество отвечал, что башмаки, штиблеты и особливо унтер-офицерские галебарды вовсе не удобны в походе. На сие император ему сказал:

– Прикажи одеть рядового и унтер-офицера во всей амуниции и вооружении, и представь мне для образца.

Великий князь через несколько дней представил императору образцовых; так как форма немного походила на бывшую при императрице, государь с гневом сказал его высочеству:

– Я вижу, ты хочешь ввести потемкинскую одежду в мою армию; чтобы они шли с глаз моих долой, – и сам вышел из комнаты, где находились образцовые.

Великий князь увидел, но поздно, что государь хотел только выведать его мысли насчет формы, им введенной, а не переменить оную. С тех пор началась холодность к великому князю и ко всем бывшим при нем, а потом гонения на участвовавших в Итальянской кампании. Известно как поступлено было с князем Суворовым, которого император приглашал приехать в Петербург, обещал принять его, как Рим принимал своих триумфаторов; вместо того, лишь только генералиссимус приехал на нашу границу, как ему сделан был выговор в приказе по армии за то, что во время кампании он имел при себе против устава дежурного генерала, вместо бригад-майора, и князь Суворов умер, не видавши императора. Я слышал от наследника[2384], что государю завидно было, что князь Суворов приобрел такую славу, а не он сам; от сего в нем родилась зависть ко всем служившим в сей знаменитой кампании»[2385].

Герой, выстоявший и победивший всех и вся в сотне боев и сражений, был сбит с ног предательским ударом судьбы-злодейки. К тому же болезнь вернулась, и безобразная костлявая уродина снова встала на караул дверей его комнаты.

Весь день 20 апреля 1800 г. продержали экипаж его у Нарвской заставы столицы: днем не велено было пускать. Лишь около 10 часов вечера простучали колеса кареты по сосновым торцам мостовой и умолкли у дома вдовы полковника Фомина за Торговым мостом на Крюковом канале. Здесь снимал квартиру Д. И. Хвостов, здесь и прошли последние шестнадцать дней жизни Суворова. Все эти дни душа Павла I кидалась из одной крайности в другую: он то наносил удар, то смягчался. Не успели уложить полководца в постель, как сообщили о прибытии императорского посланца, герой наш воспрянул духом и велел немедля звать, но вошедший князь Долгорукий сообщил:

«Генералиссимусу князю Суворову не приказано являться к Государю»[2386].

Но узнав, что тот совсем плох, император послал к нему Багратиона «спросить о здоровье», зная, что старцу будет приятно увидеть своего любимца[2387]. Однако же следующим присланным был не уважаемый никем в обществе П. И. Кутайсов, обер-шталмейстер двора, в прошлом камердинер Павла. Тонкий придворный и остроумный человек, Растопчин сумел посетить умирающего, не вредя своей карьере в глазах императора: он явился на Крюков канал с разрешения самодержца, чтобы вручить пожалованный королем французских эмигрантов графом Прованским, именовавшим теперь себя Людовиком XVIII, орден Св. Лазаря и Богородицы горы Кармельской[2388]. Принц сей был всегда эгоистичен и глуповат, а потому и орден пожаловал великому воину один из младших по статуту среди королевских наград[2389]. Суворов навещал его на пути в поход весной 1799 г. в Митаве[2390], где принц жил на русских хлебах. Теперь же награда, пожалованная ему этим царственным прихлебателем, вызвала один из последних сарказмов военачальника. По воспоминаниям, слушая текст указа, он переспросил:

«Так ли прочитали? Из Митавы? Король Французский должен быть в Париже, а не в Митаве»[2391].

По велению сердца, не страшась высочайшего гнева, посетил генералиссимуса лишь один человек в Санкт-Петербурге. Это был поэт, чья муза не единожды черпала свое вдохновение в подвигах Суворова, – Г. Р. Державин. Именно он позднее вспоминал, как полководец, придя в себя от забытья, говоря о пышной гробнице Лаудона, просил положить на его могилу простую плиту и сочинить скромную эпитафию. Задумавшись на минуту, поэт сказал:

«“И трех слов будет достаточно: здесь лежит Суворов” – “Помилуй бог! Как хорошо. Распорядись”, – откликнулся тот».

Жизнь медленно, шаг за шагом, как арьергард отступающего войска, покидала его: память слабела, приступы забытья становились все чаще и продолжительнее. Иногда он как будто становился бодрее, приказывал посадить себя в кресло. Казалось, взор его становится ясен, как прежде, и вспыхивает в нем позолота куполов Никольского собора. Но это краткое оживление быстро проходило, и голова опускалась на грудь, и он забывался. Настало 5 мая (старый стиль). Уступая просьбам родных, Суворов приобщился Святых Тайн и простился с близкими. Ночь прошла беспокойно. Утром 6-го генералиссимус уже никого не узнавал.

Он умирал. Может быть, в горячечном бреду распоряжался герой наш в горниле нового сражения, а может, грезилось ему, как раскрылся над ним потолок, повеяло весенней свежестью, и там, среди лазури петербургского майского неба, прояснилось окно в горние выси, откуда к нему склонялись и, приветливо улыбаясь, призывали к себе герои его отрочества и юности, сопровождавшие всегда в размышлениях о деле всей его жизни, оживавшие в строках его писем. Вот дружески машут они ему и зовут к себе: сжигаемый страстью отмстить за отечество любезное Ганнибал, мечтательный и буйный Александр, холодно-доброжелательный Цезарь, тонкий, как тростинка, принц Евгений и надменно-румяный Мальборо. Возможно, смутно различил он за их спинами сутулого гиганта Петра, миниатюрную и в то же время величественную матушку Екатерину, а рядом с ней – скромную и любящую, ту, о которой так и не написал он ни слова в многочисленных письмах своих, ту, дороже которой нет никого для человека, мать свою Евдокию. Кто знает, что грезилось ему в эти последние мгновения?

Сын Аркадий, шестнадцатилетний, юный, с красными от бессонницы и слез глазами, ловил глухо клокочущие хрипы, исторгаемые из истерзанной болезнью груди, и с тоской думал, как будет теперь жить без столь странного, капризного и такого родного отца. Тут же стоял верный «племянник» и бездарный пиит Д. И. Хвостов, и слезы текли по его небритым второй день прокурорским щекам. День разгорался над Крюковым каналом и колокольней Никольского собора. Дыхание становилось все слабее и слабее. И вот оно прервалось. В эту же минуту в далекой Москве остро и горячо повернулась стальная игла в сердце дочери Наташи, и она почувствовала, что дорогого папеньки не стало.

Он лежал на кровати весь алебастрово-бледный, как-то особенно высохший, с заостренными скулами и носом. Впереди у него была целая вечность. А России, любезному Отечеству, предстояло теперь как-то обходиться без своего великого воина.

Там, на другом конце Европы, в эти же самые утренние часы другой великий воин трясся в скромной дорожной карете. Он еще в предрассветной темноте покинул Париж и в сопровождении верного адъютанта Дюрока и секретаря Бурьена спешил в славный город Дижон, столицу Бургундии, навстречу знойному небу Маренго и мглистому солнцу Аустерлица.

Примечания

1

Российский биографический словарь. – Т. 20. – СПб., 1912. – С. 96–97 (далее – РБС).

2

Полное собрание русских летописей. – Т. 3. – Ч. 4. – СПб., 1841. – С. 174; Новгородская вторая летопись.

3

РБС. – Т. 20. – С. 96–97.

4

Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. – Т. 1–2. – СПб., 1886–1887.

5

Там же. Т. 2. С. 439–440.

6

Дополнение к актам историческим, собранным и изданным Археографическою комиссиею. – Т. 4. – СПб., 1851. – № 61. – С. 174.

7

Молева Н. Н. Суворовские места в Москве // Вопросы истории. – 1980. – № 12. – С. 168.

8

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 1.

9

«Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции». – Кн. X. – М., 1888. – С. 3.

10

РБС. – Т. 20. – С. 90.

11

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 80. № 113.

12

Алексеев В. А. Письма и бумаги генералиссимуса Суворова. – Т. 1. – Пг., 1916 (далее – ПибС). – С. 417.

13

Молева Н. Н. Указ. соч. С. 168.

14

ПибС. – С. 418.

15

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. – М., 1993. – Т. 1. – С. 41–42.

16

Рачко М. Г. Что читали в семье Суворовых. – Суворовский биеннале: Труды международной научной конференции. – СПб., 2018. – С. 172.

17

Рачко М. Г. Указ. соч. С. 183.

18

Рачко М. Г. Указ. соч. С. 171.

19

Там же. С. 183.

20

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 2.

21

ПибС. – С. 418.

22

ПСЗРИ. – Т. 5. – 1719 г. – № 3380. – С. 701.

23

Там же. —Т. VI. – 1720 г. – № 3626. – С. 230.

24

Молева Н. Н. Суворовские места в Москве // Вопросы истории. – 1980. – № 12. – С. 169.

25

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 2.

26

Там же.

27

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 2. ПибС. – Пг., 1916. – С. 418.

28

ПСЗРИ. – Т. 9. – 1734. – № 6615. – С. 399.

29

Там же. – 1736. – № 9680. – С. 834.

30

Там же. – Т. 10. – 1737. – № 7368. – С. 260.

31

Меерович Г. И., Буданов Ф. В. Суворов в Петербурге. – Л., 1978. – С. 28.

32

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 428–429, 449.

33

Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. – М., 1993. – Кн. 8. – С. 71.

34

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 77.

35

Действительно, князь Ю. В. Долгоруков был записан на службу в двухлетнем возрасте (там же. С. 760).

36

Лопатин В. С. Указ. соч. С. 393.

37

Фукс Е. Б. История генералиссимуса князя Италийского Графа Суворова-Рымник-ского. – Ч. 1. – М., 1811. – С. 78.

38

РБС. – Т. 4. – М., 1914. – С. 215.

39

Там же.

40

Монтекукколи – имперский генералиссимус итальянского происхождения, крупный полководец XVII в. Один из выдающихся теоретиков и практиков военного дела своего времени.

41

Фукс В. С. История генералиссимуса князя Италийского, графа Суворова-Рымник-ского; в 2-х частях. – М., 1811. – Ч. 1.

42

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 392.

43

Всего в документе перечислено 20 фамилий молодых дворян, зачисленных в полк одновременно с нашим героем. Фамилии их мы опускаем ради экономии места. (Геруа А. В. Суворов-солдат 1742–1754. – СПб., 1900. – С. 4–5).

44

Меерович Г. И., Буданов Ф. В. Указ. соч. С. 11–12.

45

Там же. С. 13.

46

Бордонев Ж. Мольер. – М., 1983. – С. 22.

47

Гней Домиций Корбулон (ок. 6-67 гг.), выдающийся римский военачальник, консул 39 г.

48

Монтекукколи Р. Записки Монтекукколи, генералиссимуса императорских войск, или Общие принципы военного искусства: В 3 кн. / Пер. Я. С. Семценкова. – Монреаль, 2012. – С. 297.

49

Суворов А. В. Указ. соч. С. 73, 257.

50

Там же. С. 257.

51

Геруа А. В. Указ. соч. С. 6.

52

Там же.

53

Там же. С. 7.

54

Там же. С. 7.

55

Там же. С. 10.

56

Геруа А. В. Указ. соч. С. 9.

57

Там же.

58

Там же.

59

Там же. С. 10.

60

Геруа А. В. Указ. соч. С. 10.

61

Там же. С. 13.

62

Меерович Г. И., Буданов Ф. В. Указ. соч. С. 17.

63

Геруа А. В. Указ. соч. С. 14.

64

Геруа А. В. Указ. соч. С. 15.

65

Там же. С. 14.

66

Там же.

67

Вес мушкета – 14 фунтов, или 5 кг 733 г; калибра 14 мм трехгранный штык длиной 10 вершков = 44,5 см.

68

Геруа А. В. Указ. соч. С. 22

69

Там же.

70

Сейчас на этом месте стоит Михайловский замок.

71

Геруа А. В. Указ. соч. С. 27–29.

72

Геруа А. В. Суворов-солдат 1742–1754. Цит. по: Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. С. 31.

Меерович Г. И., Буданов Ф. В. Указ. соч. С. 48.

73

Державин Г. Р. Сочинения. – М., 1985. – С. 378.

74

Дубровин Н. Ф. А. В. Суворов среди преобразователей екатерининской армии.

75

Меерович Г. И., Буданов Ф. В. Указ. соч. с. 60.

76

От «курфюрст» (нем.) – князь-выборщик императора Священной Римской империи германской нации.

77

Коробков Н. М. Семилетняя война. – М., 1940. – С. 19.

78

Там же.

79

Александр Васильевич Суворов. Слово Суворова. Слово современников: Материалы для биографии. – М., 2000. – С. 21.

80

Геруа А. В. Указ. соч. С. 36.

81

Геруа А. В. Указ. соч. С. 41–42.

82

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 15.

83

ПСЗРИ. – Т. 13. – С. 869–870.

84

Кавалергарды: История. Биографии. Мемуары. – М., 1997. – С. 23.

85

Кавалергарды: История. Биографии. Мемуары. – М., 1997. – С. 243–244.

86

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 18.

87

Попов В. И. История 9-го пехотного Ингерманландского, императора Петра I полка 1703–1903 гг. – Калуга, 1903. – Приложение 9. – С. 292.

88

Там же.

89

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – Приложение 3.

90

Коробков Н. М. Указ. соч. С. 20.

91

Так льстиво называл Фридриха II Вольтер.

92

Фрейзер Д. Фридрих Великий. – М., 2003. – С. 232.

93

Коробков Н. М. Указ. соч. С. 88.

94

А. В. Суворов. К 250-летию со дня рождения. М., 1980. С. 244.

95

Масловский Д. Ф. Русская армия в Семилетнюю войну. – М., 1886. – Вып. 1. – С. 256–257.

96

Алексеев В. А. Указ. соч. С. 419.

97

Болотов А. Т. Указ соч. Т. 1. С. 329.

98

Там же.

99

Болотов А. Т. Указ соч. Т. 1. С. 330.

100

Герой Гросс-Егерсдорфа и Кунердорфа, будущий фельдмаршал и победитель турок при Кагуле в 1770 г.

101

Болотов А. Т. Указ. соч. Т. 1. С. 330.

102

На следующий день.

103

Ныне Колобжег (польск.) на берегу Балтики.

104

Дельбрюг Г. История военного искусства. – СПб., 1997. – Т. 4. – С. 261.

105

Рамбо A. Русские и пруссаки: История Семилетней войны / Пер. и коммент. Д. В. Соловьева. – М., 2004. – С. 136.

106

Там же. С. 137.

107

Там же. С. 140.

108

Современная Клайпеда в Литве.

109

Масловский Д. Ф. Указ. соч. Вып. 1. С. 96.

110

Там же. С. 103.

111

Суворов А. В. Указ. соч. (изд. 1980 г.). С. 243.

112

Масловский Д. Ф. Указ. соч. С. 103.

113

Суворов А. В. Указ. соч. (изд. 1980 г.). С. 246.

114

Суворов А. В. Сборник документов. – М., 1949. – Т. 1. – С. 3.

115

Коробков Н. М. Указ. соч. С. 205–208.

116

Там же. С. 196.

117

Суворов А. В. Указ. соч. (изд. 2000 г.). С. 21.

118

Коробков Н. М. Указ. соч. С. 223.

119

Суворов А. В. Указ. соч. (изд. 2000 г.). С. 21.

120

Там же.

121

Рамбо А. Указ. соч. С. 76–77.

122

Семилетняя война. Материалы о действиях русской армии и флота в 1756–1762 гг. – М., 1948. – С. 487.

123

Рамбо А. Указ. соч. С. 184–185.

124

Там же. С. 185.

125

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 397–398.

126

Масловский Д. Ф. Указ. соч. С. 28.

127

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 1. – С. 4.

128

Там же.

129

Там же. С. 57–63 (№ 4-13).

130

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. С. 26–27.

131

Масловский Д. Ф. Указ. соч. С. 349–350.

132

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 28.

133

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 3.

134

Там же. С. 34–36.

135

Гольнау.

136

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 35.

137

То есть почти по луку седла.

138

Желтые гусары, по цвету доломанов; полк этот был навербован из грузин.

139

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 36.

140

Пруссаки.

141

То есть почти полного состава 600–700 человек, в то время как наши гусарские эскадроны явно насчитывали по 100–150 человек.

142

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 36.

143

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 36.

144

Там же. С. 70.

145

Полное собрание законов Российской Империи (ПСЗ РИ). – Т. XV, № 11170, 15 XII, 1760. С. 587. Там же. № 11188, 17I, 1761. С. 629. № 11245, 2V, 1761. С. 701–702.

146

Там же. № 11284, 20VI 1761. С. 737–739.

147

Масловский Д. Н. Указ. соч. С. 529.

148

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 71.

149

Болотов А. Г. Указ. соч. Т. 2. С. 118.

150

Болотов А. Г. Указ. соч. Т. 2. С. 123–124.

151

Там же. С. 140–141.

152

Пальма – символ мира.

153

Болотов А. Г. Указ. соч. Т. 2. С. 141–142.

154

Болотов А. Г. Указ. соч. Т. 2. С. 147.

155

ПСЗРИ. – Т. 16. – № 11605. – С. 12.

156

Генерал-фельдмаршал от артиллерии.

157

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 4.

158

Там же.

159

Участники государственного переворота 28 июня 1762 г., возведшего Екатерину II на русский престол.

160

Путь к трону. История дворцового переворота 28 июня 1762 г. – М., 1997. С. 247248.

161

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 7.

162

Меерович Г. В., Буданов Ф. В. Указ. соч. С. 103.

163

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 86.

164

То есть не для строевого смотра или отдавания караулом чести начальству.

165

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 364.

166

Там же. – С. 86.

167

Плутонг – часть ротного развернутого строя, то есть приучать к стрельбе по взводам, «перекатами».

168

То есть прицеливания быстро.

169

Петрушевский А. Ф. Указ соч. Т. 1. С. 60–61.

170

То есть обозрение, разведку.

171

Меерович Г. И., Буданов Ф. В. Указ. соч. С. 113–115.

172

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 47.

173

Там же.

174

Там же.

175

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. – М., 2002. – С. 226.

176

Имущество (польск.).

177

Сочинения императрицы Екатерины II. – СПб., 1901. – Т. XII. – С. 547.

178

Сборник Императорского Русского Исторического Общества. – СПб., 1867–1916. – Т. 67. – С. 149, 204 (далее – Сб. РИО).

179

Посол римского папы в том или ином государстве.

180

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 8.

181

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 8. Письмо № 4.

182

Там же.

183

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 249.

184

Корпус генерала И. П. Нумерса.

185

Тогда под Литвой понималось Великой княжество Литовское, то есть современные Литва и Белоруссия вместе.

186

Д. М. Бантыш-Каменский указывает этот путь в пересчете с польских миль в 600 русских верст (Бантыш-Каменский Д. М. Указ. соч. – Ч. 2. – С. 95).

187

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 14.

188

Суворов по-французски называет его деташементом.

189

То есть Воронежского драгунского полка.

190

Маршалок (польск.) – поветовый маршал, председатель поветового (уездного) сеймика шляхетства, что-то вроде уездного предводителя дворянства.

191

Один из лидеров Барской конфедерации.

192

Преодолели (фр.).

193

Проход, «прорезанный» через возвышенность, бывает как естественный, так и искусственный, имеет высокие скаты, потому и называет его автор «тесным», то есть нешироким и глубоким.

194

Граната – зажигательный артиллерийский снаряд; после того как загорелась деревня в тылу, конфедератам ничего другого не оставалось, как спешно отступать, пока еще были пути для отхода.

195

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 14–15.

196

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 249.

197

Там же. С. 248.

198

Там же. С. 248.

199

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 16–17.

200

Там же. С. 17.

201

Снабжении (фр.).

202

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 16.

203

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 248.

204

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 17.

205

Это говорит о том, что они сражались в боевых порядках, увлекая за собой подчиненных.

206

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 18.

207

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 251.

208

Там же.

209

Там же.

210

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 457.

211

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 231–232.

212

Там же. С. 491.

213

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 542, 575.

214

Там же. С. 40.

215

Там же.

216

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 40.

217

Так в Турции называлось правительство.

218

Румянцев П. А. Документы. – Т. 2. – М., 1953. – С. 344–345.

219

Фактически дивизии по численности и по оперативной значимости были сравнимы с корпусами.

220

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 22.

221

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 607.

222

Там же. С. 40.

223

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 22.

224

Звание, равное майору.

225

Звание, равное капитану.

226

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 611.

227

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 611.

228

Там же. С. 618.

229

Там же. С. 41.

230

Там же. С. 618.

231

Там же. С. 619.

232

Там же. С. 42.

233

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 619–620.

234

Там же. С. 621.

235

Там же. С. 613.

236

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 614.

237

Там же. С. 614–615.

238

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 621.

239

ПибС. – С. 90.

240

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 32.

241

Там же.

242

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 624–633.

243

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 637.

244

Там же. С. 639.

245

Там же. С. 642.

246

ПибС. – С. 94–95.

247

Тот самый, который ночью на 8 июня предложил вернуться назад.

248

Н. С. Шемякин во время второго рейда на Туртукай был подполковником Ингерманландского карабинерного полка.

249

На самом деле – Магомет, бей Мекки.

250

То есть штыками.

251

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 22–23.

252

ПибС. – С. 106–107.

253

ПибС. – С. 106–107.

254

Там же. С. 107–108.

255

ЦГВИА. Ф. 341. Св. 1. Д. 1. Л. 43.

256

Военный журнал. – СПб., 1810. – Кн. 10. – С. 60–62.

257

Фельдмаршал скончался в ноябре 1796 г.

258

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 1. – С. 678.

259

3 сентября (старый стиль) 1773 г.

260

Согласно реляции самого Суворова, по показаниям пленного, турок было «4000 пехоты и 3000 конницы с артиллериею» (см. Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 1. – С. 679).

261

То есть маневрирование.

262

То есть переправившись с острова по понтонному мосту, из резерва.

263

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 1. С. 42–43.

264

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 170.

265

Там же. С. 167.

266

Там же. С. 170.

267

Так всегда называет он турок в своих донесениях и записках.

268

То есть никогда не останавливаться, чтобы дать залп, при котором первая шеренга становится на колено.

269

В диспозиции.

270

То есть кавалерию.

271

Из полковых пушек, движущихся в углах каре.

272

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 687–688.

273

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 692.

274

Там же. С. 697.

275

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 687–688.

276

Героем Гирсова.

277

Тот самый, о котором так много писал Суворов в наставлении.

278

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 687–688.

279

Просторные, широкие восточные одежды, намокнув, сковывали движение турок и албанцев, а бумажные патроны, которые они хранили в карманах шаровар, намокли.

280

Французский офицер-инструктор, занимавшийся реформированием турецкой артиллерии.

281

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 687–688.

282

Там же.

283

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 687–688.

284

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 24–26.

285

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. – Т. 6. – М., 1950. – С. 125.

286

Не присягнувших самозванцу.

287

Пушкин А. С. Указ. соч. – С. 118.

288

Пушкин А. С. Указ. соч. – С. 165–166.

289

Пушкин А. С. Указ. соч. – С. 174.

290

Там же. С. 175.

291

Там же. С. 174.

292

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 27.

293

Русский архив. – 1870. – № 8. – Стлб. 1431–1432.

294

Буганов В. И. Очерки истории классовой борьбы в России XI–XVIII вв. – М., 1986. – С. 225.

295

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 27.

296

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 27.

297

Там же. С. 28.

298

Там же.

299

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 36.

300

То есть П. С. Потемкин.

301

Любимая левретка Екатерины II.

302

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 501.

303

ПибС. С. 193.

304

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 28.

305

Каменский А. Б. Указ. соч. С. 286.

306

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 37.

307

Титул, принятый на себя владыками Османской империи.

308

То есть неверных.

309

Правительство Турции.

310

Григорьев С. И. Шафир весьма крутого нрава: Суворов А. В. и Крымское ханство (1771–1779). – СПб., 2015. – С. 147–154.

311

Сборник Императорского Русского исторического общества. – СПб., 1880. – Т. 27. – С. 120 (далее – СИРИО).

312

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 39.

313

Там же.

314

Сакович П. М. Исторический обзор деятельности графа Румянцева-Задунайского. – Русская беседа. – М., 1858. – Т. 2. – Кн. 10. – С. 36–37.

315

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 8.

316

Суворов А. В. Документы. Т. 2. С. 10–11.

317

Там же.

318

Сакович П. М. Указ. соч. С. 67.

319

Там же. С. 68.

320

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 40.

321

Григорьев С. И. Указ. соч. C. 197–217.

322

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 43.

323

То есть граф Румянцев.

324

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 41.

325

Там же.

326

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 16–17.

327

Виллар Клод Луи Виктор (1653–1734) – герцог и маршал Франции, губернатор Прованса, где соорудил канал, названный его именем.

328

То есть в 48 дней.

329

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 75.

330

Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции и донесения. – СПб., 1887. – Т. 2. – С. 261.

331

Там же. С. 262.

332

Суворов А. В. Военная наука – наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 29.

333

Современная Евпатория.

334

Современная Севастопольская.

335

Современная Феодосия.

336

Сикурс (фр.) – подкрепление. Военный термин XVIII – 1-й пол. XIX в.

337

Григорьев С. И. Указ. соч. С. 248.

338

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 66.

339

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 205.

340

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 68–69.

341

Там же. С. 70–71.

342

Там же. С. 74.

343

Там же. С. 85.

344

Дубровин Н. Ф. Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции и донесения. – СПб., 1887. – Т. 2. – С. 429–430.

345

Там же. С. 535.

346

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 784–785.

347

Там же. С. 549.

348

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 91–92.

349

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. Т. 2. – С. 785.

350

Там же. С. 754.

351

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 225.

352

Ясырь (от турец. esir) – военнопленный христианин, превращенный в раба.

353

Склав (от лат. sclavus) – раб.

354

Григорьев С. И. Указ. соч. С. 304.

355

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 44.

356

Хан позволил себе единственный жест протеста: он покинул Бахчисарай и перемещался по Крыму якобы для «развлечения» себя охотою, фактически он сам себя временно отрешил от власти.

357

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 44.

358

Торговля (нем.).

359

То есть к уговору выехать из Крыма.

360

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 45.

361

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 45–46.

362

Там же. С. 45–46.

363

То есть транспорт из Азовской губернии для перевоза переселенцев от Перекопа к Азову.

364

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 45.

365

Или Цезарь, или ничего (фр.).

366

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 46–47.

367

Там же. С. 107.

Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции и донесения. – СПб., 1887. – Т. 2. – С. 655–656.

368

Там же. С. 661.

369

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 786, 791–792, 798.

370

Там же. – С. 48.

371

То есть Румянцева.

372

Суворов А. В. Письма. С. 45.

373

Намек на Румянцева: фельдмаршал проживал в поместье Вишенки.

374

Суворов А. В. Письма. С. 48.

375

Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции и донесения. – СПб., 1887. – Т. 2. – С. 799.

376

Там же. С. 703.

377

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 112–113.

378

Там же. С. 113.

379

Суворов А. В. Письма. – С. 75.

380

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 50–51.

381

Очень тонкая хвала, ее можно отнести как к Божией матери, так и к императрице.

382

То есть беременную.

383

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 52.

384

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. Т. 2. – С. 710.

385

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 122.

386

Там же. С. 122–123.

387

Григорьев С. И. Указ. соч. С. 399–401.

388

Суворов А. В. Письма. – С. 71.

389

Суворов А. В. Письма. – С. 523.

390

Григорьев С. И. Указ. соч. С. 402.

391

Суворов А. В. Письма. – С. 56.

392

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 139.

393

Сакович П. М. Указ. соч. С. 176, 179, 181.

394

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 167.

395

Суворов А. В. Письма. – С. 56.

396

Точнее натухайцы – черкесское племя.

397

Правильнее – бжедухи, адыгейское племя.

398

Абазины – северокавказская народность.

399

Суворов А. В. Письма. – С. 56–57.

400

Суворов А. В. Письма. – С. 57.

401

Там же. С. 57.

402

Там же. С. 58–59.

403

Там же. С. 59–61, 62.

404

Суворов А. В. Документы. – Т. 1 – С. 24.

405

Суворов А. В. Письма. – С. 63.

406

Российская национальная библиотека. Рукописный отдел. – Ф. 755, к. 1. Л. 5е-6.

407

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 518.

408

Так тогда называли в России Азербайджан.

409

Укрепленные опорные пункты для торговли.

410

Нерсисян М. Г. А. В. Суворов и русско-армянские отношения в 1770–1780 годах. – Ереван, 1987. – С. 46.

411

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2 – С. 221.

412

Так называл он ее иногда в письмах.

413

Защита, сохранение (от фр.).

414

Сейчас – Решт в Иране.

415

Суворов А. В. Документы. – Т. 2 – С. 222–223.

416

Там же. С. 223.

417

Верст.

418

Суворов А. В. Документы. – Т. 2 – С. 224.

419

То есть Баку.

420

Суворов А. В. Документы. – Т. 2 – С. 224.

421

То есть к подножию Большого Кавказского хребта, так как войска идут по территории современного Дагестана.

422

Суворов А. В. Документы. – С. 224–225.

423

Там была верфь.

424

Суворов А. В. Документы. – С. 225.

425

Суворов А. В. Письма. – С. 226.

426

Там же. С. 64–65.

427

Суворов А. В. Письма. – С. 65.

428

Там же. С. 66–67.

429

Учение возникло на рубеже XV и XVI вв., были они последователями гуситов.

430

То есть племянник, Н. С. Суворов.

431

Суворов А. В. Письма. – С. 66.

432

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 227.

433

То есть со всем имуществом.

434

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 228.

435

Там же. С. 230.

436

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 146.

437

То есть уроженец города Гянджа.

438

То есть под угрозой потери жизни.

439

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 232.

440

Суворов А. В. Письма. – С. 524.

441

Там же. С. 67.

442

То есть на охоту.

443

То есть веселый, как у его пятилетней дочери.

444

Суворов А. В. Письма. – С. 69.

445

Там же.

446

Там же. С. 70.

447

Суворов А. В. Письма. – С. 71.

448

То есть обществу.

449

То есть нечисты душою и духом.

450

Суворов А. В. Письма. – С. 72.

451

Суворов А. В. Письма. – С. 72

452

То есть тех, кого отвергло себялюбивое начальство.

453

Суворов А. В. Письма. – С. 73.

454

Суворов А. В. Письма. – С. 73.

455

Там же.

456

Там же. С. 528, 529, 531.

457

Там же. С. 71, 79.

458

Суворов А. В. Письма. – С. 71, 79.

459

Там же. С. 81.

460

Тюрьма (перс.).

461

Дубровин Н. Ф. Присоединение Крыма к России. – СПб., 1889. – Т. 4. – С. 836.

462

Там же. С. 837.

463

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992.

464

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 247.

465

Там же.

466

Суворов А. В. Документы. С. 247–248.

467

Там же. С. 249–250.

468

Там же. С. 253–254.

469

Соловьев С. М. История падения Польши. – М., 1863 г. – С. 156–157. // Цит. по: Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 66.

470

Сб. РИО. – Т. 27. – С. 231–232.

471

ПСЗРИ. – Т. 21. – № 15707, 8 апр. 1783 г.

472

И. Ф. Лешкевич, подполковник Молдавского гусарского полка, в 1778–1784 гг. – русский «пристав» при ногайских татарах.

473

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 255.

474

Там же. С. 256.

475

Там же.

476

Там же. С. 257.

477

Там же.

478

Там же. С. 258.

479

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. С. 261.

480

Там же. С. 262.

481

То есть донские казачьи полки.

482

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 263–264.

483

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. —С. 268.

484

То есть 28-го на равнине перед Ейском.

485

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 85.

486

То есть непокорных.

487

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 86.

488

Там же.

489

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 261.

490

Суворов А. В. Письма. – С. 87.

491

Там же.

492

Там же.

493

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 73.

494

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 272.

495

Суворов А. В. Письма. – С. 88.

496

Сводный отряд пехоты и кавалерии.

497

Суворов А. В. Письма. – С. 89.

498

Там же.

499

Капитан Н. И. Сизратов.

500

Суворов А. В. Письма. – С. 89.

501

Суворов А. В. Письма. – С. 89.

502

Там же.

503

Там же. С. 87.

504

Там же. С. 90.

505

30 сентября 1783 г.

506

Турецкая база на Черноморском побережье.

507

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 287.

508

Через Кубань.

509

Артиллерийские упаковки пороха.

510

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 287–288.

511

Там же. – С. 287–289.

512

Там же. С. 289.

513

Там же.

514

Там же.

515

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 302.

516

Сейчас это Ростов-на-Дону.

517

Суворов А. В. Письма. – С. 90.

518

Там же. С. 91.

519

ПибС. – С. 385.

520

Св. Владимира 1-й степени.

521

Граф Мусин-Пушкин.

522

Ланского, на тот момент фаворита императрицы.

523

Записки Одесского общества истории и древностей. – Одесса, 1844–1919. – Т. 9. – С. 241 (далее – ЗООИД).

524

Там же.

525

Суворов А. В. Письма. – С. 537.

526

Там же. С. 92.

527

Там же. С. 296.

528

Рождествено – подмосковская усадьба Суворова.

529

Суворов А. В. Письма. – С. 93.

530

В. И. Суворов купил село Кончанское в 1763 г. у графа И. И. Шувалова.

531

Суворов А. В. Письма. – С. 93.

532

Там же. С. 98.

533

Суворов А. В. Письма. – С. 99.

534

Там же. С. 95.

535

Там же. С. 96.

536

Там же. С. 99.

537

Там же. С. 100.

538

Суворов А. В. Письма. – С. 100–101.

539

Там же.

540

Суворов А. В. Письма. – С. 101.

541

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 254.

542

Там же.

543

Суворов имеет в виду, что вместе с Екатериной II в Крым путешествовал и Иосиф II, император австрийский.

544

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 30.

545

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 203.

546

Александр Васильевич Суворов. Слово Суворова. Слово современников: Материалы для биографии. – М., 2000. – С. 64.

547

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 203.

548

Там же. С. 107.

549

Суворов А. В. Документы. – Т. 1. – С. 25.

550

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 97.

551

Глава Коллегии иностранных дел.

552

Князь Молдавии, утверждавшийся султаном.

553

Столица Молдавии.

554

Столица Валахии.

555

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 117.

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. – М., 2002. – С. 627.

556

Там же. С. 628.

557

Суворов А. В. Документы. – Т. 2.

558

То есть линейных.

559

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 308.

560

Там же. С. 310.

561

Потемкин был удостоен этого титула 8 июня 1787 г.

562

Зажигательные, насмоленные ядра.

563

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 316.

564

Здесь Суворов ведет речь о судьбе турецкого десанта, если он будет высажен в Крыму.

565

Капитан-лейтенант А. А. Обольянинов, командир фрегата «Скорый».

566

Лейтенант И. Ф. Кузнецов, командир бота «Битюг».

567

Высшая оценка их военного искусства.

568

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 312–313.

569

Суворов отправил его в Кинбурн еще 22 августа (см.: Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 312).

570

То есть в лощине.

571

То есть атаковать нужно на рассвете, внезапно.

572

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 314.

573

Там стояли наши корабли.

574

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 315.

575

Там же. С. 316.

576

Там же. С. 317.

577

Там же. С. 318.

578

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 319–320.

579

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 120–121.

580

Суворов А. В. Письма. – С. 114.

581

Там же.

582

Суворов А. В. Письма. – С. 114.

583

Там же.

584

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 325.

585

Там же. С. 327.

586

Там же. С. 328.

587

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 329.

588

Там же.

589

Там же. С. 331.

590

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 332.

591

Там же. С. 336.

592

Там же. С. 338.

593

Часть сечевиков еще в 1775 г. после ликвидации Сечи перешла к туркам.

594

Окоп, состоящий из рва и насыпного бруствера.

595

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 339.

596

Там же.

597

Зажигательный снаряд, состоящий из железной оболочки, начиненной горючим веществом.

598

Эстакада – толстые бревна, скрепленные цепями, их ставят на якорь для закрытия входа в гавань.

599

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 340.

600

Там же. С. 349.

601

Суворов А. В. Письма. – С. 115.

602

Там же.

603

Там же. С. 116.

604

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 42.

605

Г. А. Потемкин. От вахмистра до фельдмаршала. – СПб., 2002. – С. 214.

606

Г. А. Потемкин. От вахмистра до фельдмаршала. – СПб., 2002. – С. 214.

607

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 42.

608

Г. А. Потемкин. Последние годы. – СПб., 2003. – С. 13.

609

Русская старина. – СПб., 1876. – Июнь. – С. 255.

610

Девиз ордена Св. апостола Андрея Первозванного.

611

Девиз ордена Св. великомученика и победоносца Георгия.

612

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 126–127.

613

А. В. Суворов. К 250-летию со дня рождения. М., 1980. С. 254.

614

То есть завершить обучение и выпуститься из Смольного.

615

От итал. камора — комната, отсюда каморка, иначе – домой.

616

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 56–57.

617

Суворов А. В. Письма. – С. 128.

618

Там же. С. 131.

619

Там же. С. 133.

620

Там же.

621

Там же. С. 134.

622

Суворов А. В. Письма. – С. 134.

623

То есть Н. И. Корсаков.

624

Суворов А. В. Письма. – С. 128.

625

Там же. С. 135.

626

Там же.

627

Он был старше Н. И. Корсакова на 20 лет.

628

Суворов А. В. Письма. – С. 136.

629

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 401–402.

630

То есть Нассау-Зиген.

631

Алексиано Панаиоти Павлович, активный участник Архипелагской экспедиции 1770–1774 гг., капитан 1-го ранга, командовал бригадой кораблей в Лиманской эскадре.

632

То есть очаковскую стену со стороны Кинбурна.

633

Верное запорожское войско, воссозданное Потемкиным.

634

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 402.

635

Русская старина. – СПб., 1875. – Май. – С. 32.

636

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 33.

637

Там же.

638

Суворов А. В. Письма. – С. 138.

639

Там же. С. 139.

640

Там же. С. 140.

641

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 405–406.

642

Суворов А. В. Письма. – С. 141.

643

Там же. С. 142.

644

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 406.

645

Джоном Полем Джонсом.

646

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 408–409.

647

Заметьте, что это выражение есть и в письме Суворова.

648

Материалы для истории русского флота. – СПб., 1895. – Ч. 15. – С. 125.

649

Сборник военно-исторических материалов. – СПб., 1891–1894. – Вып. 4. – С. 132.

650

ЗООИД. – Т. 11. – С. 386.

651

Суворов А. В. Письма. – С. 143.

652

Суворов считает, что очень много солдат передал на корабли гребной флотилии.

653

Русский архив. – 1909. – № 1. – Стлб. 6.

654

Суворов А. В. Письма. – С. 146.

655

То есть смолянкам.

656

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 57.

657

Суворов А. В. Наука побеждать. – СПб., 2015. – С. 57–58.

658

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 414.

659

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 415.

660

Там же.

661

Там же. С. 417–418.

662

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 418.

663

Там же. С. 419.

664

То есть Нассау.

665

«Великий Аллах, о Аллах!» (тур.).

666

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 419–420.

667

Там же. С. 420.

668

Суворов А. В. Письма. – С. 148.

669

Там же. С. 150.

670

Суворов имеет в виду редуты на Кинбурнском полуострове, построенные еще осенью 1787 г.

671

Суворов, написав это, намекает Нассау: «А вы прикрыты моими батареями. Так кто же кого подкрепляет? Вы меня или я вас?»

672

Суворов А. В. Письма. – С. 152.

673

П. П. Алексиано и Дж. П. Джонсу.

674

Суворов А. В. Письма. – С. 155.

675

То есть Суворов полагает тон его письма повелительным, словно Джонс считает себя его начальником, а батарея решит судьбу войны.

676

Тут уж полководец совсем не прав: он не просто несправедливо обвиняет Дж. П. Джонса в трусости и зазнайстве, но еще и смешивает в одну кучу отважного графа А. Г. Орлова-Чесменского и «робкого» М. И. Войновича.

677

Суворов А. В. Письма. – С. 154.

678

То есть обмануть.

679

Исторический вестник. – 1902. – Т. 82. – № 3. – С. 1077.

680

Увы, этого пришлось ждать еще месяц.

681

Суворов А. В. Письма. – С. 154–155.

682

Там же. С. 144.

683

Это он пишет уже о самом себе.

684

Под даймоном великий философ разумел внутренний голос человека, его глубочайшее убеждение в собственном призвании.

685

Суворов А. В. Письма. – С. 153.

686

Суворов говорит, что победа в Лимане превзошла все бывшие ранее. Думается, это явное преувеличение.

687

Суворов А. В. Письма. – С. 159.

688

Суворов понял, что Поль Джонс встретился с незнакомым ему противником и потому действовал осторожно, а вовсе не из трусости и эгоизма.

689

Суворов А. В. Письма. – С. 161.

690

Русская старина. – СПб., 1875. – Июнь. – С. 160.

691

Счастлив ли он? (итал.)

692

Сборник военно-исторических материалов. – СПб., 1891–1894. – Вып. 4. – С. 144145.

693

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 423, 424.

694

Суворов А. В. Документы. – С. 426.

695

Суворов А. В. Письма. – С. 163.

696

Карлскрона – главная база шведского военного флота на юге Швеции.

697

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 71–72.

698

Памятные записки Храповицкого. С. 71–72.

699

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 479.

700

То есть осаду.

701

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 430.

702

Там же. С. 431.

703

Там же. С. 431.

704

Там же. С. 432.

705

Там же. С. 433.

706

На рекогносцировке.

707

Г. А. Потемкин. Последние годы. – СПб., 2003. – С. 83.

708

Там же.

709

Там же. С. 84.

710

Русская старина. – СПб., 1875. – Май. – С. 38.

711

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 434–435.

712

Г. А. Потемкин. Последние годы. – СПб., 2003. – С. 84.

713

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 435.

714

Там же.

715

Там же. С. 354–355.

716

Суворов А. В. Письма. – С. 169.

717

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 434.

718

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 434–435.

719

Там же. С. 433.

720

То есть фанагорийских стрелков и гренадеров Фишера.

721

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 434–435.

722

Граф К. П. Браницкий – давний знакомый Суворова, коронный гетман Польши, женатый на племяннице Потемкина, то есть влиятельный вельможа польский.

723

В. А. Ангальт-Бернбург – принц Шаумбургский, родственник Екатерины II, генерал-поручик русской службы, вместе с Браницким находился при штабе Потемкина под Очаковым.

724

Суворов А. В. Письма. – С. 168–169.

725

Вот оно, указание, что он был на поле боя.

726

Суворов А. В. Письма. – С. 169.

727

Там же.

728

Принц Ш.-Ж. де Линь – австрийский представитель при ставке Потемкина в 1788 г.

729

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 169.

730

Суворов А. В. Письма. – С. 119.

731

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 437.

732

Там же.

733

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 143–144.

734

Там же. С. 144

735

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 93.

736

Г. А. Потемкин. Последние годы. – СПб., 2003. – С. 83.

737

Старина и новизна. – СПб., 1914. – Кн. 18. – С. 41.

738

Суворов А. В. Письма. – С. 168.

739

Несомненно, он не преувеличивает свое болезненное состояние, помноженное на нравственную боль.

740

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 436.

741

Из-за повышенной мнительности Суворов принял на свой счет недовольство Потемкина лейтенантом флота Понсаром, состоявшим при полководце.

742

В числе недругов своих считает он и любимца Потемкина С. Л. Львова, известного острослова.

743

Мотив для Суворова очень важный: с непочтительностью мириться он не желал никогда, ибо таким образом затронута может быть честь его.

744

Здесь почти слово в слово повторены мысли, высказанные в письме к де Рибасу от 12–14 июня (см.: Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 154).

745

Рана из-за беспокойного поведения генерала заживала долго и тревожила его.

746

Оба они были люди верующие, достаточно церковные для военных.

747

Суворов А. В. Письма. – Т. 2. – С. 438.

748

То есть штабу.

749

Суворов А. В. Письма. – С. 166.

750

Там же.

751

Русская старина. – СПб., 1875. – Май. – С. 39.

752

«Если хотите истинной славы, следуйте стопами добродетели» (фр.). То, что в письме есть фразы на французском, в соответствии с этикетом означает, что оно частное.

753

Суворов позволяет себе каламбур – верный признак, что настроение его улучшилось и что письмо не только частное, но и доверительно-интимное.

754

Сборник военно-исторических материалов. – СПб., 1891–1894. – Вып. 4. – С. 162–163.

755

После того как он разругал неоднократно американца, это заявление выглядит несколько комично.

756

Суворов А. В. Письма. – С. 168.

757

Там же. С. 169.

758

Русская старина. – СПб., 1875. – Май. – С. 39.

759

Сборник военно-исторических материалов. – СПб., 1891–1894. – Вып. 4. – С. 166.

760

Там же. С. 172.

761

Там же. С. 178.

762

Там же. С. 179.

763

Там же.

764

Там же. – С. 166.

765

Русская старина. – СПб., 1876. – Октябрь. – С. 23.

766

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 48.

767

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 454–455.

768

Он сам их так называет (см.: Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 2. – С. 458).

769

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 455–457.

770

То есть начальнику Н. В. Репнину.

771

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 456.

772

Там же. С. 457.

773

Там же.

774

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 458–459.

775

Здесь речь идет о боевом построении 50-летней давности, эпохи Анны Иоанновны.

776

То есть боевой порядок, несходный с указанным в пунктах а, в, с.

777

Действительно, при построении турок клином прорвать армию, построенную в одно каре, вполне возможно при известной настойчивости атаки, что и происходило с австрийцами в 1737–1739 гг. и привело их к проигрышу войны и утрате Сербии и Малой Вилахии.

778

Бошняки – боснийцы, служившие всегда в армии султана. Очевидно, имеется в виду какой-то эпизод русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Скорее всего, речь идет о Гирсово.

779

Снова приводит как правило то самое требование, которое сам же нарушил 18 июня 1788 г. под Очаковым.

780

Фактически герой наш предлагает действовать «перекатами», наращивая удар из глубины боевого порядка путем смены боевых линий на поле боя.

781

Он не хочет распылять силы легкой конницы. Кстати, кавалерией именует тяжелую – карабинеров и драгунов, а гусаров, казаков и др. – конницей, что очень тонко.

782

То есть пусть ночью как можно больше солдат отдыхает.

783

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 459–461.

784

То есть Потемкина.

785

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 461.

786

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 465.

787

Там же.

788

Там же.

789

Казаки Грекова и арнауты майора Соболевского.

790

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 466.

791

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 466.

792

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 466.

793

Там же. С. 467.

794

Там же, вклейка между с. 464 и 465.

795

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 467.

796

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 467.

797

Там же.

798

Имперские (то есть австрийские) гусары.

799

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 467.

800

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 468.

801

Там же. С. 468.

802

«Моя любезная сестрица! Поцелуй за меня моих приятельниц и ручку Софье Ивановне» (фр.). С. И. де Лафон – главная начальница Смольного института, замечательный педагог, пользовалась большим уважением современников.

803

Обед, трапеза (фр.). То есть пировали с турками.

804

Празднества (фр.).

805

Суворов А. В. Письма. – С. 178.

806

Там же. С. 177.

807

Суворов А. В. Письма. – С. 592.

808

То есть к Бырладу.

809

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 462–463.

810

Там же. С. 463.

811

После победы при Фокшанах.

812

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 463.

813

ЗООИД. – Т. 8. – С. 206.

814

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 202.

815

Целую ручки (фр.).

816

То есть смолянок.

817

Суворов А. В. Письма. – С. 179.

818

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 471–472.

819

К Суворову.

820

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 474–475.

821

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 472.

822

Там же.

823

Там же. С. 473.

824

Там же. С. 476–477.

825

Там же. С. 477.

826

Переносные пешеходные мостки.

827

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 477.

828

Дефиле – сужение, дорога идет внутри высоких откосов; скорее всего, она проложена или прорыта через возвышенность. В дефиле удобно обороняться, в данном случае туркам, а русским его надо форсировать.

829

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 477.

830

Там же. С. 478.

831

А. В. Хастатов – генерал-адъютант Суворова в 1787 г. под Кинбурном.

832

То есть егеря находились в центре атакованного каре на этот случай.

833

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 478.

834

Подразделение турецкой армии, имеющее свое знамя.

835

Таким образом, и здесь, как при Фокшанах, войска действуют «перекатами» из 3-й и 4-й линий через интервалы пехотных каре 1-й и 2-й линий.

836

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 478.

837

Там же.

838

Там же. С. 475.

839

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 478.

840

Карабинерный.

841

Австрийцы.

842

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 478.

843

Там же. С. 478–479.

844

Там же. С. 479.

845

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 479.

846

Шеволежеры – полки легкой кавалерии, вооруженные саблями, пистолетами, карабинами, прообраз конных егерей.

847

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 479.

848

То есть полковые пушки сопровождали каре, идя на фасах в углах.

849

То есть при вхождении в лес егеря покинули каре и развернулись в стрелковую цепь.

850

То есть атака наша была столь стремительна, что турецкие пионеры (саперы) не успели покинуть свои работы.

851

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 479.

852

Там же.

853

Там же. С. 480.

854

То есть валашскими (румынскими).

855

На Дунае.

856

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 480–481.

857

Там же. С. 481.

858

Там же. С. 483–484.

859

Там же. С. 485.

860

Там же. С. 494.

861

Суворов вспоминает победу при Столовичах в 1771 г. над коронным гетманом Литвы графом К. Огинским. Он считал впоследствии 11-е число для себя счастливым: Столовичи, Рымник, Измаил.

862

Его мучил пароксизм тяжелой лихорадки, но огромное нервное напряжение перед битвой погасило болезнь.

863

Суворов А. В. Письма. – С. 180–181.

864

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 476.

865

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 491.

866

Сын Отечества. – СПб., 1839. – Т. 9. – С. 64.

867

Суворов имеет в виду, что 16 лет назад он был награжден орденом Св. Георгия II степени и за эти годы разбил почти 200 тыс. неприятелей.

868

Согласно статуту георгиевского военного ордена, Суворов явно заслуживает теперь его I степень.

869

Отечественные записки. – СПб., 1822. – Ч. 9. – № 22. – С. 274–275.

870

Русская старина. – СПб., 1876. – Октябрь. – С. 223.

871

То есть русским послам за границей.

872

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 207.

873

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 208.

874

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 171–172.

875

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 172.

876

Это древний галицкий город Белгород-Днестровский.

877

Памятные записки А. В. Храповицкого. – С. 208–209.

878

Там же.

879

Российская национальная библиотека (РНБ). ОР. Ф. 755, Т. 1. Л. 10; 10 об.

880

Напомним, что официально Вена была столицей Священной Римской империи германской нации.

881

Российская национальная библиотека (РНБ). ОР. Ф. 755, Т. 1. Л. 5.

882

РНБ. ОР Ф. 755, Т. 14. Л. 73.

883

Там же. Т. 1. Л. 5-5а.

884

Русская старина. – СПб., 1876. – Т. 17. – С. 209.

885

Там же. С. 209–210.

886

Русская старина. – СПб., 1876. – Т. 17. – С. 210.

887

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 172.

888

Суворов А. В. Письма. – С. 181.

889

Там же. С. 183.

890

Там же.

891

Это о Гаджибейском замке.

892

Суворов А. В. Письма. – С. 186.

893

Там же. С. 187.

894

Суворов А. В. Письма. – С. 185.

895

Там же.

896

Там же.

897

Отец имеет в виду, что Суворочка окончит курс в Смольном лишь в начале 1791 г.

898

Суворов А. В. Письма. – С. 186.

899

РНБ. Ф. 755. Т. 2. Л. 4, 5 об.

900

Графиня двух империй (фр.).

901

В этом (фр.).

902

От моей Высочайшей Матери (фр.).

903

Суворов А. В. Письма. – С. 189–190.

904

РНБ. Ф. 755. Т. 1. Л. 3–3 об.

905

Там же. Т. 15. Л. 29.

906

Левшин В. Собрание писем и анекдотов, относящихся до жизни Александра Васильевича князя Италийского, графа Суворова-Рымникского. – М., 1809. – С. 13.

907

Там же.

908

Суворов А. В. Письма. – С. 189.

909

Там же. С. 190–191.

910

Суворов А. В. Письма. – С. 287.

911

Наверное, потому что la prens в русском переводе означает и «князь», и «принц» (см.: Алексеев В. А. Суворов – поэт. – СПб., 1901. – С. 34–35).

912

Суворов А. В. Письма. – С. 190.

913

Там же. С. 191.

914

Отечественные записки. – СПб., 1822. – Ч. 9. – № 22. – С. 276.

915

Великий князь Константин Павлович. Прочился бабкой своей на престол в Константинополе.

916

Рога турецкого полумесяца.

917

Памятные записки А. В. Храповицкого. – С. 208.

918

В воротах Константинополя во время штурма султаном Мехмедом II пал последний император Византии Константин IX Драгос Палеолог. Турки взяли Царьград 23 мая 1453 года.

919

Суворов А. В. Письма. – С. 192.

920

Суворов А. В. Письма. – С. 192.

921

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 209.

922

А. А. Безбородко.

923

«В мемуарах кардинала де Реца» (фр.).

924

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 213.

925

Брабант – главная провинция Бельгии, Брюссель – его столица.

926

У Питт-младший – премьер-министр, враг России.

927

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 213.

928

Там же. С. 214.

929

Там же. С. 215.

930

Там же.

931

Суворов А. В. Письма. – С. 193.

932

Суворов А. В. Письма. – С. 193.

933

Там же. С. 195.

934

Там же. С. 602.

935

ЗООИД. – Т. 23. – С. 54.

936

Там же.

937

Леопольд II до того правил во Флоренции, великий герцог Тосканы – в течение 25 лет, провел ряд реформ в духе просвещенного абсолютизма, действительно был скуп.

938

Суворов высказывает надежду, что завоевания в Сербии и старая распря с Пруссией из-за Силезии (Шлезия) заставят Леопольда II сохранить союз с Россией.

939

Суворов А. В. Письма. – С. 195.

940

Суворов А. В. Письма. – С. 196.

941

Там же.

942

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 945.

943

Там же. Стлб. 944–945.

944

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 510.

945

Суворов А. В. Письма. – С. 199.

946

Правительство и боярская дума Валахии.

947

Суворов А. В. Письма. – С. 199.

948

Там же. С. 200.

949

Так «скромно» генерал называет своих шпионов.

950

Связки крупного хвороста, используемые для заваливания рвов.

951

Константинополь.

952

Мирный договор.

953

Суворов А. В. Письма. – С. 201.

954

Она капитулировала 18 октября.

955

Суворов А. В. Письма. – С. 202.

956

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 528–534.

957

Суворов А. В. Письма. – С. 204.

958

Суворов А. В. Письма. – С. 205.

959

Там же. С. 203.

960

Там же. С. 205.

961

Там же. С. 205–206.

962

Там же. С. 206.

963

Суворов А. В. Письма. – С. 206.

964

То есть для похода в Болгарию.

965

Суворов А. В. Письма. – С. 206.

966

Там же.

967

Суворов А. В. Документы. – С. 524–525.

968

Это о М. И. Голенищеве-Кутузове.

969

Кутузов М. И. Документы. – М., 1950. – Т. 1. – С. 113.

970

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 525–526.

971

То есть члены военного совета.

972

Сборник военно-исторических материалов. – СПб., 1895. – Вып 8. – С. 194.

973

Цит. по: Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. С. 193.

974

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 528.

975

Там же.

976

Там же. С. 528–529.

977

Там же. С. 529.

978

Там же.

979

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 530.

980

Дуб – лодка, выдолбленная из ствола дерева.

981

Кавальер – отдельная высокая постройка в виде башни позади вала в крепостной ограде. Используется для обстрела участков местности, не обстреливаемых с вала или стены.

982

Куртина – участок крепостной стены между двумя бастионами.

983

В Измаиле кроме старой крепости, превращенной теперь в цитадель, была и новая земляная, возведенная французскими инженерами.

984

Частырма – турецкое одномачтовое судно; лансон – одно– или двухмачтовое речное судно.

985

То есть нерегулярного, в данном случае – казаки.

986

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 530.

987

Там же.

988

Там же. С. 532.

989

Шефом которого был Суворов.

990

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 530.

991

Там же. С. 530–531.

992

Туры – высокие, плетенные из хвороста корзины цилиндрической формы; набивались землей, защищали от обстрела.

993

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 531.

994

То есть предполагается проникновение внутрь старой крепости и города к самому Дунаю.

995

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 531.

996

Там же.

997

Там же.

998

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 532–534.

999

Там же. С. 534.

1000

Там же. С. 535.

1001

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 535–536.

1002

Там же. С. 537.

1003

То есть терять время, переписываясь с Потемкиным.

1004

То есть не ослаблять кольцо вокруг Измаила.

1005

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 537.

1006

Там же. С. 538.

1007

То есть 10 декабря.

1008

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 539.

1009

Там же. – С. 545.

1010

Удар, напор, стремление.

1011

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 546.

1012

Там же.

1013

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 546.

1014

Там же. С. 546.

1015

Там же. С. 547.

1016

Там же.

1017

В будущем – генерал от кавалерии и войсковой атаман Донского казачьего войска.

1018

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 547.

1019

Там же. – С. 547–548.

1020

Там же. С. 548.

1021

Там же.

1022

Там же. С. 549.

1023

То есть до 11 часов утра.

1024

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 549.

1025

Там же.

1026

Там же. С. 554.

1027

Там же. С. 549.

1028

Комендант крепости.

1029

Главнокомандующий.

1030

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 550.

1031

Там же.

1032

Другой вид знамен.

1033

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 550.

1034

Там же. С. 577.

1035

Там же. С. 552.

1036

Там же. С. 548.

1037

Там же. С. 558.

1038

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 561–562.

1039

Там же. С. 567.

1040

То есть произвел визуальную разведку.

1041

То есть батарей, предназначенных для подавления артиллерии противника.

1042

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 574.

1043

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 562.

1044

См.: Энциклопедия военных и морских наук / Под общ. ред. В. Ф. Новицкого. – СПб., 1914.

Статья о Полоцком пехотном полке. Р.Б.С. СПб., 1903. Т. 9. С. 647–698.

1045

Измаильская мечеть была освящена в церковь во имя Св. Спиридония Тримифунтского, то есть в день памяти его и был взят Измаил.

1046

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 540.

1047

Суворов А. В. Документы. – Т. 2. – С. 539.

1048

Сборник военно-исторических материалов. – СПб., 1895. – Вып. 8. – С. 197.

1049

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 197.

1050

Сборник военно-исторических материалов. – СПб., 1895. – Вып. 8. – С. 197–198.

1051

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 236.

1052

Русский вестник. – СПб., 1841. – № 8. – С. 349–350.

1053

Суворов А. В. Письма. – С. 208.

1054

Библейская реминисценция, хорошо понятная Потемкину, любившему все церковное и богословское.

1055

Суворов А. В. Письма. – С. 208.

1056

Там же.

1057

Там же. С. 209.

1058

ЗООИД. – Т. 11. – С. 424.

1059

Русский архив. – 1874. – № 3. – С. 762–763.

1060

Там же. С. 763–764.

1061

Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 210.

1062

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 239.

1063

Шумигорский Е. С. Суворочка. – Исторический вестник. – 1900. – Т. 80. – С. 535.

1064

Сочинение императрицы, комическая сатира на Густава III Шведского.

1065

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 240.

1066

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 255.

1067

То есть австрийцев.

1068

Русская старина. – СПб., 1876. – Декабрь. – С. 643.

1069

Бондаренко А. Ю. Кавалергарды. История, биографии, мемуары. – М., 1997. – С. 181.

1070

Бондаренко Ю. А. Указ. соч. С. 185.

1071

Там же. С. 188.

1072

Бантыш-Каменский Д. М. Указ. соч., ч. 2, с. 214.

1073

Там же. С. 201.

1074

ЗООИД. – Т. 8. – С. 229.

1075

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. VI. – С. 411.

1076

Графиня Н. В. Салтыкова, жена вице-президента Военной коллегии, «друга» Суворова в то время.

1077

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. VI. – С. 414.

1078

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 8. Л. 135.

1079

Княгиня М. В. Барятинская – жена обер-гофмаршала князя Ф. С. Барятинского, одного из убийц Петра III.

1080

То есть заниматься сводничеством.

1081

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 12. Л. 14 об.

1082

То есть в Санкт-Петербурге.

1083

Это вполне может быть намек на императрицу.

1084

Это указание на Потемкина, покинувшего столицу и отбывшего в армию.

1085

Следовательно, требование удалить Наташу от двора хоть на время рассматривалось всеми как бестактное, а такого поведения ни двор, ни свет не прощает.

1086

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 8. Л. 14–15.

1087

Там же. Т. 6. Л. 18–18 об.

1088

РНБ ОР Ф. 755. Т. 8. Л. 20.

1089

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 206.

1090

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 206.

1091

Бантыш-Каменский Д. М. Указ. соч., ч. 2, с. 201.

1092

Там же. С. 214.

1093

Там же. С. 220.

1094

Бантыш-Каменский Д. М. Указ. соч. Ч. 2. С. 221.

1095

Там же. С. 222.

1096

Там же.

1097

Пирамида из ста жертвенных животных (др. – греч.). Он имеет в виду, что теперь, сосланный в Финляндию, приносит этим огромные жертвы императрице.

1098

Суворов А. В. Письма. – С. 212.

1099

Из текста следует, что было это до знаменитого празднества, данного Потемкиным государыне в Таврическом дворце 28 апреля 1791 г.

1100

То есть Потемкина.

1101

Державин Г. Р. Сочинения. – М., 1985. – С. 422.

1102

Первый камердинер императрицы З. К. Зотов пользовался известным влиянием на государыню, а следовательно, и при дворе. К нему обращены слова Потемкина 15 апреля (см. далее текст «Записок»).

1103

А. М. Дмитриев-Мамонов – прежний фаворит, адъютант Потемкина. Фельдмаршал сердит на него не без основания: специфика взаимовлияний при дворе была такова, что если не удавалось воздействовать на императрицу сразу и лично, то прибегали к посредничеству любезного ее сердцу фаворита, который, будучи обязан своим местом патрону, в данном случае Потемкину, всегда оказывал содействие. Но так как Мамонов ушел с важнейшего поста «глупым образом», то обращаться к П. А. Зубову сложно: он ставленник Н. И. Салтыкова и камарильи, то есть врагов. Кроме того, обращаться к этому «мальчишке» гордыня не велит.

1104

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 241.

1105

ПТШ – Платоша, то есть Зубов.

1106

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 241.

1107

Там же. С. 242.

1108

См. запись в цитате от 17 апреля.

1109

Памятные записки А. В. Храповицкого. – С. 242.

1110

Там же. См. записки 14, 16, 21 мая.

1111

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 4.

1112

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 243.

1113

Суворов А. В. Письма. – С. 212.

1114

Медиация (лат.) – здесь: посредничество.

1115

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 245.

1116

Там же. С. 242.

1117

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. 4. – С. 441.

1118

То есть Потемкина.

1119

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. 4. – С. 441.

1120

Там же. Т. 6. С. 414–415.

1121

Это хорошо известный образ из басни Лафонтена, где мартышка заставила кота таскать для себя каштаны из огня. Если бы Суворов мог знать, как он близок к истине!

1122

Тут полководец абсолютно прав.

1123

Здесь он заблуждается, ибо никакой пользы он в глазах тех, кому пожертвовал дружбой с Потемкиным, теперь не представляет. Все еще наивно думает о молодом Салтыкове как о женихе для Наташи.

1124

Мысль угодничать перед Потемкиным ему ненавистна, понятие о чести сохранилось.

1125

Cравнился бы по положению при дворе с графом Фр. Ангальтом, двоюродным кузеном императрицы, директором 1-го Кадетского корпуса.

1126

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. 6. – С. 421.

1127

Брига – поездка (от слова «бричка»), то есть без поездки в Санкт-Петербург.

1128

Суворов А. В. Письма. – С. 236.

1129

Там же. С. 239.

1130

Суворов А. В. Письма. – С. 240.

1131

Там же.

1132

Там же. С. 241.

1133

То есть поддерживаете любые придворные настроения, зная их неустойчивость.

1134

То есть Зубова и Салтыкова.

1135

Суворов А. В. Письма. – С. 250.

1136

Там же. С. 251.

1137

Русский архив. – 1868. – № 10. – Стлб. 1865–1866.

1138

Факционный, то есть карьерист.

1139

Суворов А. В. Письма. – С. 273–274.

1140

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 3.

1141

Там же. С. 4.

1142

Это древняя новгородская Корела, сегодня же – Приозерск.

1143

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 5.

1144

Там же.

1145

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 6.

1146

Там же. С. 7.

1147

Там же. С. 8.

1148

Там же. С. 9.

1149

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 11–12.

1150

Там же. С. 12–13.

1151

Там же.

1152

Там же. С. 15–17, 19–22, 26–27, 33–34, 36.

1153

Там же. С. 18, 30, 35, 37, 39.

1154

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 16, 17, 23.

1155

Там же. С. 18.

1156

Там же. С. 21.

1157

В мирное время, так как между Нейшлотом и Вильманстрандом не было прямого водного сообщения по русской территории.

1158

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 25.

1159

Там же. С. 27.

1160

Там же. С. 30.

1161

Там же. С. 33.

1162

Там же. С. 34–35.

1163

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 45–46.

1164

Там же. С. 46.

1165

Там же. С. 47.

1166

Там же. С. 47–49, 61.

1167

Там же. С. 50–52, 57, 59, 63, 65, 67, 69, 97.

1168

Там же. С. 53, 60, 65–66.

1169

Там же. С. 55.

1170

Там же. С. 74–75.

1171

Там же. С. 72.

1172

Там же. С. 74.

1173

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 76.

1174

То есть без форсированной скорости.

1175

В плутонгах учить только прицеливанию.

1176

Две шеренги хороши только для стрельбы, и то лишь из-за укрытия. А для «импульзации», то есть для удара в штыки, нужны три шеренги, что позволяет массировать атаку.

1177

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 39.

1178

Там же. С. 76.

1179

Там же. С. 78–79.

1180

Там же. С. 79.

1181

Там же. С. 81.

1182

Там же. С. 83.

1183

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 84–85.

1184

Там же. С. 88.

1185

Там же. С. 89–92.

1186

Там же. С. 93.

1187

Там же. С. 94.

1188

Там же.

1189

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 97.

1190

Суворов хочет сказать, что в этот день был он записан в лейб-гвардии Семеновский полк.

1191

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 101.

1192

Индейский петух, красивый, но пустой. Это намек на увлечение А. П. Шувалова всем французским: французы и галломаны яркие, но пустые.

1193

Намек на масонство Репнина, так как оратор – одна из должностей в руководстве ложи, совы же действуют в темноте, то есть под покровом тайны. Суворов разделяет общее убеждение своего века.

1194

Суворов А. В. Письма. – С. 230.

1195

Державин.

1196

Репнин.

1197

Державин Г. Р. Сочинения. – С. 449.

1198

Суворов А. В. Письма. – С. 238.

1199

Репнин. Суворов вообще в своих письмах многим давал прозвища. Это прозвище образовано от слов фагот (Репнин голосом его напоминал) и фальшь.

1200

Его дядя, граф Н. И. Панин, был главой Коллегии иностранных дел.

1201

Журнал Министерства народного просвещения. – 1856. – Ч. 92. – № 10. – С. 3637 (далее – ЖМНП.)

1202

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. 6. – С. 410.

1203

Там же.

1204

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. 6. – С. 411.

1205

Там же. С. 414.

1206

Старый дипломат теперь скромно жил в Москве.

1207

Суворов А. В. Письма. – С. 229.

1208

Наташе было завещано 1500 душ обоего пола.

1209

Суворов А. В. Письма. – С. 229.

1210

Там же. С. 629.

1211

Суворов А. В. Письма. – С. 629.

1212

Там же. С. 230.

1213

РНБ ОР Ф. 755. Т. 12. Л. 13–13 об.

1214

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 119.

1215

Там же. С. 120.

1216

Державин Г. Р. Сочинения. – М., 1985. – С. 208–209.

1217

Ф. Ф. Штейнгель, барон, в 1791–1792 гг. подполковник Генерального штаба, обер-квартирмейстер Суворова.

1218

Эта фраза – намек на желание перевода на юг.

1219

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 120.

1220

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 129.

1221

То есть туркам.

1222

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 130.

1223

Там же. С. 131.

1224

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 131–133.

1225

Там же. С. 134–134.

1226

Там же. С. 173.

1227

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 173.

1228

То есть в Херсоне.

1229

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 173.

1230

Все трое – военные инженеры, в 1793 г. были сотрудниками Суворова.

1231

Русский архив. – 1878. – № 1. – Стлб. 140.

1232

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 177–178.

1233

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 967.

1234

Фаворит был возведен Францем II, императором Австрии и Германии, в графское достоинство Священной Римской империи германской нации в 1793 г. Это был аванс, выданный в надежде, что Екатерина II примкнет к войне с республиканской Францией.

1235

И. П. Салтыков, командовавший в Финляндии до Суворова, пытался переложить ответственность за умерших при его командовании на Суворова.

1236

Н. И. Салтыков.

1237

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 138.

1238

Суворов А. В. Письма. – С. 220.

1239

Русская старина. – СПб., 1872. – Т. 6. – С. 425.

1240

Eclips (фр.) – затмение.

1241

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 102.

1242

Суворов А. В. Письма. – С. 251.

1243

Суворов А. В. Письма. – С. 230.

1244

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 8. Л. 150.

1245

Там же.

1246

Герцог Ф. Брауншвейгский, прусский генерал-фельдмаршал, командующий прусской армией, вторгшейся во Францию.

1247

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 8. Л. 150.

1248

То есть пустая отговорка, чтобы не дать ему команды из-за якобы небольшого количества посылаемых войск, что было бы недостойно Суворова.

1249

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 116.

1250

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 12. Лл. 160–161.

1251

Так как она от Франции расположена далеко и не претендует на ее территории.

1252

Намек на продажность великого оратора, умершего к этому времени.

1253

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 12. Лл. 88–88 об.

1254

Людовик XVI был гильотинирован 21 января 1793 г.

1255

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 9. Лл. 5–6.

1256

Памятные записки А. В. Храповицкого. – М., 1990. – С. 282.

1257

То есть был инженером.

1258

Суворов этим хочет сказать, что он до такой степени рвется на войну, что готов командовать десантом на нашей эскадре под началом какого-нибудь контр-адмирала, то есть того, кто чином ниже его.

1259

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 177.

1260

Австрийский посол в России.

1261

П. И. Турчанинов.

1262

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 9. Л. 6.

1263

Брат Людовика XVI, с 1824 по 1830 г. – король Карл X. Приезжал просить военной и финансовой помощи.

1264

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 9. Л. 15 об.

1265

Д. И. Хвостов и его жена вообще не хотели брака с Ф. И. Эльмптом, а его лютеранское вероисповедание было лишь формальным поводом, который Суворов отмел.

1266

Суворов А. В. Письма. – С. 247–248.

1267

О. И. Курис – адъютант и доверенное лицо Суворова.

1268

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 12. Л. 50.

1269

Суворов А. В. Письма. – С. 261.

1270

Там же.

1271

Там же.

1272

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 216.

1273

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 216.

1274

Там же. С. 217.

1275

ЖМНП. – 1856. – Ч. 92. – № 10. – С. 43.

1276

Там же. С. 41.

1277

Себастья Ле Претр де Вобан и барон Менно ван Кугорн (Кегорн) – знаменитые военные инженеры второй половины XVII в. и начала XVIII в.

1278

Г. Кюрасс – автор «Универсальной истории»; И. Гюбнер (Гибнер) – автор пособия по всемирной географии.

1279

Гай Юлий Цезарь, Тюренн, принц Евгений Савойский, Фридрих II – знаменитые полководцы, чьи труды изучаются до сих пор.

1280

Шарль Роллен – известный историк. Суворов имеет в виду первые тома его 30-томной истории, посвященные Древнему Египту, Греции, Карфагену и Риму; граф Мориц Саксонский, маршал Франции, знаменитый полководец, его «Мои мечтания» содержали ряд новых идей о военном искусстве, значительно опередивших свое время.

1281

Речь о глазомере.

1282

Речь о тактическом определении на местности.

1283

Речь о быстроте реакции.

1284

Речь о правильности постановки оперативной задачи.

1285

Суворов А. В. Письма. – С. 254.

1286

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 255, 257.

1287

Там же. С. 255.

1288

На тот момент граница России с Дунайскими княжествами, то есть с Османской империей.

1289

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 255–265.

1290

Сейчас это румынский горд Джурджу.

1291

Сейчас это болгарский город Русе.

1292

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 255–256.

1293

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 257.

1294

Там же.

1295

Там же. С. 257–258.

1296

Молдавии и Валахии.

1297

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 260.

1298

Там же.

1299

Там же. С. 261.

1300

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 263.

1301

Там же. С. 264–265.

1302

Там же. С. 265.

1303

То есть к де Рибасу.

1304

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 980.

1305

Там же. С. 980.

1306

В. С. Лопатин отмечает, что к этому письму приложена записка саксонского дипломата со сведениями о состоянии армии и флота Турции, о народных настроениях.

1307

Суворов А. В. Письма. – С. 265

1308

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 248–249.

1309

Там же. С. 326.

1310

Там же.

1311

В отличие от Екатерины II, Фридрих-Вильгельм II получил исконные польские земли на западе страны.

1312

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 300–301.

1313

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 308.

1314

То есть бывших польских войск.

1315

То есть в русские губернии.

1316

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 300–301.

1317

Там же. С. 307.

1318

Румянцеву оставалось жить всего два года.

1319

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 318.

1320

Там же. С. 323–324.

1321

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 982–983.

1322

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 325.

1323

Там же. С. 315–316.

1324

Унтер-офицер инженерных войск.

1325

Суворов настолько раздражен сложившейся ситуацией, что несправедливо пренебрежителен к своему вернейшему сподвижнику, с которым ему предстояло совершить итало-швейцарский поход в 1799 г.

1326

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 985–986.

1327

Там же. С. 986–988.

1328

Там же. С. 988–989.

1329

Там же.

1330

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 328.

1331

Там же. С. 330.

1332

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 333.

1333

Там же. С. 334.

1334

Описка, он имеет в виду «фракционный», то есть эгоист и карьерист.

1335

Суворов А. В. Письма. – С. 273–274.

1336

То есть к австрийцам.

1337

Русский архив. – 1866. – № 7. – Отлб. 994.

1338

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 335.

1339

Граф П. А. Румянцев-Задунайский.

1340

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 1003–1005.

1341

Будущая Одесса.

1342

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 1005–1007.

1343

Лопатин В. С. Письма Суворова. М., 1986. С. 277.

1344

Принца Кобургского.

1345

Проиграв генералу Журдану битву при Флерюсе.

1346

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 338.

1347

Судя по всему, речь о В. А. Зубове, которому было тогда 23 года.

1348

Русский архив. – 1866. – Вып. 7. – Стлб. 986–988.

1349

Русский биографический словарь. – СПб., 1909. – Т. 16. – С. 113.

1350

Русский архив. – 1866. – Вып. 7. – Стлб. 988.

1351

Имеется в виду граф Михаил Петрович, старший сын фельдмаршала.

1352

Русский биографический словарь. – СПб., 1909. – Т. 16. – С. 113.

1353

Брест-Литовский.

1354

Король и его армия все еще осаждали Варшаву, но явно без ожидаемого в начале успеха.

1355

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 343–344.

1356

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 345.

1357

Там же.

1358

Там же. С. 346.

1359

Там же. С. 347–353.

1360

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 355.

1361

Там же. С. 359.

1362

Там же.

1363

Там же. С. 360.

1364

Там же. С. 361.

1365

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 361.

1366

Там же. С. 362–363.

1367

То есть хорошо обученных.

1368

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 366–367.

1369

Там же. С. 363.

1370

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 363.

1371

Был пленен еще 4 сентября.

1372

То есть дали подписку.

1373

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 365.

1374

Там же. С. 372.

1375

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 372.

1376

Там же.

1377

То есть вел визуальную разведку.

1378

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 374.

1379

Таким образом, сражение выливалось с самого начала в преследование отступающего противника.

1380

То есть отступления.

1381

Итак, Суворов начал активное нападение на уходящего противника, надеясь использовать естественное разделение его колонн при отступлении.

1382

Петр Алексеевич Исленьев.

1383

Иван Иванович Исаев.

1384

Георгий Иванович Шевич.

1385

Схемы к сборнику документов «А. В. Суворов». – М., 1952. – Т. 3. – Л. 7.

1386

То есть Белорусского егерского корпуса.

1387

Федор Федорович Буксгевден.

1388

Схемы к сборнику документов «А. В. Суворов». – М., 1952. – Т. 3. – Л. 7.

1389

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 373.

1390

Там же.

1391

Там же.

1392

Там же.

1393

Так в оригинале.

1394

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 373.

1395

Там же. С. 369.

1396

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 369.

1397

Там же. С. 371–372.

1398

Там же. С. 377.

1399

Там же.

1400

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. —С. 378.

1401

Там же. С. 380.

1402

Ж. Ш. Фоллар – известный французский военный деятель и писатель, сторонник построения в бою колонной.

1403

Т. е. Брест.

1404

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 381.

1405

Там же. С. 382.

1406

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. —С. 384.

1407

Прага Варшавская – восточное предместье польской столицы.

1408

Это значит, что Суворов начал сбор плавсредств для переправы через Вислу под Варшавой.

1409

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 384.

1410

Там же. С. 385.

1411

Н. В. Репнин.

1412

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 386.

1413

Орлов Н. А. Штурм Праги Суворовым в 1794 году. – СПб., 1894. – С. 48.

1414

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 9. Л. 119.

1415

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 9. Л. 136.

1416

Там же. Л. 142.

1417

Левшин В. А. Собрание писем и анекдотов, относящихся к жизни Александра Васильевича, князя Италийского, графа Суворова-Рымникского. – М., 1809. – С. 91.

1418

Кипнис Б. Г. Подлинная история неподлинного стихотворения // Русский текст. – СПб., 1995. – № 3. – С. 161–166.

1419

Государственный мемориальный музей А. В. Суворова. – Фонд документов МС, 2035.

1420

Алексеев В. А. Суворов-поэт. – СПб., 1901. – С. 11.

1421

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 387.

1422

Там же.

1423

Прага Варшавская – предместье Варшавы на правом берегу Вислы. Было хорошо укрепленным полевым лагерем.

1424

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 388.

1425

То есть блокировать Варшаву с «русской» стороны и не более того, Вислу же не переходить.

1426

То есть отойти от Варшавы.

1427

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 388.

1428

Там же.

1429

Там же. С. 389.

1430

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 389.

1431

Там же. С. 390–391.

1432

Там же. С. 391–392.

1433

То есть Кобылку.

1434

То есть 15 октября.

1435

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 392.

1436

Там же.

1437

Бой при Кобылке.

1438

Значит, запасов фуражного зерна нет.

1439

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 393.

1440

То есть Мокрановский.

1441

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 395.

1442

Там же. С. 391.

1443

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 397–398.

1444

Там же. С. 398.

1445

Мир.

1446

Положи оружие.

1447

Первый пункт звучал: «При малейшем сопротивлении, атаковав, никогда не упустить».

1448

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 398.

1449

Там же. С. 408.

1450

Там же.

1451

Там же. – С. 408–409.

1452

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 409.

1453

То есть польского левого, для русских же это атака правым флангом.

1454

Песчаные холмы.

1455

То есть против течения Вислы.

1456

Прагу с Варшавой соединял единственный мост.

1457

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 409–410.

1458

Там же. С. 410.

1459

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 388.

1460

Там же. С. 410.

1461

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 410.

1462

Там же. С. 410–411.

1463

Там же. С. 411.

1464

Там же. С. 413.

1465

Там же. С. 411.

1466

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 411.

1467

Там же.

1468

Там же.

1469

Там же.

1470

Там же. С. 399.

1471

Всего 104 орудия.

1472

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 399.

1473

Успенский В. М. Имперский шаг Екатерины. Россия в английской карикатуре XVIII века. – СПб., 2016. – С. 186.

1474

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 398.

1475

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 400.

1476

Там же.

1477

Там же. С. 401.

1478

Там же. С. 402.

1479

Там же. С. 403.

1480

Там же. С. 405.

1481

Польский генерал-поручик А. Горжинский был сторонником капитуляции.

1482

То есть тех, кто откажется капитулировать.

1483

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 406.

1484

Там же. С. 426–427.

1485

Там же. С. 423.

1486

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 395.

1487

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 434.

1488

Там же. С. 435.

1489

Там же. С. 424.

1490

Там же.

1491

Там же. С. 436.

1492

Искусственное препятствие в виде бороны с высокими зубьями.

1493

Северный архив. – СПб., 1822. – Октябрь, № 20. – С. 117.

1494

Там же.

1495

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 402.

1496

Салтыков.

1497

Сб. РИО. – Т. 29. – С. 274.

1498

Там же. С. 275.

1499

Исторический вестник. – СПб., 1900. – Т. 80. – С. 540–541.

1500

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 437.

1501

Бантыш-Каменский Д. М. Указ. соч., ч. 2, с. 136.

1502

Недаром Суворов в 1793 г. писал о них: «Фальгот и компания сошли на Фельдмаршальстве] с ума» (Суворов А. В. Письма. – М., 1986. – С. 258).

1503

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 262.

1504

Записки императрицы Екатерины Второй. – СПб., 1907. – С. 568.

1505

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 439.

1506

Повстанцев.

1507

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 440.

1508

Лопатин В. С. Потемкин и Суворов. – М., 1992. – С. 263.

1509

То есть обещание, данное именем императрицы, простить мирных граждан и предать все забвению (см. Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 400).

1510

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 460.

1511

То есть тост самой императрицы.

1512

Племянник князь А. И. Горчаков.

1513

Суворов А. В. Письма. – С. 286.

1514

Суворов А. В. Письма. – С. 287.

1515

РНБ РО. Ф. 755. Т. 14. Л. 76 об.

1516

Там же. Л. 56.

1517

РНБ РО. Ф. 755. Т. 14. Л. 75.

1518

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 453.

1519

То есть фрейлина императрицы.

1520

То есть графа Ф. И. Эльмпта.

1521

ЖМНП. – 1856. – Ч. 92. – № 10. – С. 42–43.

1522

Русский архив. – 1872. – № 3. – Стлб. 1018–1019.

1523

ПибС. – Пг., 1916. – С. 339.

1524

Камер-фурьерский церемониальный журнал за 1795. – СПб., 1894. – С. 164–165.

1525

Суворов А. В. Письма. – С. 291.

1526

Там же. С. 291–292.

1527

Государственный мемориальный музей А. В. Суворова. – Фонд документов МС, 2258.

1528

Отец жениха, о чьем здоровье беспокоился в письме от 6 марта Суворов, уже скончался.

1529

Камер-фурьерский церемониальный журнал за 1795 год. – СПб., 1894. – С. 368–375

1530

Институт русской литературы. Пушкинский дом. – Ф. 322. Л. 8.

1531

Там же. Л. 84.

1532

Там же. Л. 166.

1533

1796 г.

1534

Институт русской литературы. Пушкинский дом. – Ф. 322. Л. 168.

1535

Наветы.

1536

Суворов А. В. Письма. – С. 292.

1537

Там же. С. 294.

1538

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 464.

1539

Там же. С. 466.

1540

Там же. С. 470.

1541

Там же. С. 476.

1542

Там же. С. 479.

1543

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 65.

1544

Там же. Т. 3. С. 7–8.

1545

Там же. С. 347–353.

1546

Там же. С. 347.

1547

Там же. С. 348.

1548

Там же. С. 504.

1549

То есть действенный.

1550

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 348.

1551

Там же. С. 505.

1552

Там же. С. 507.

1553

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 348.

1554

Там же. С. 507.

1555

Там же. С. 349.

1556

Там же. С. 502.

1557

Там же. С. 349.

1558

Там же. С. 505–506.

1559

Там же. С. 350.

1560

Там же. С. 505.

1561

Там же. С. 350.

1562

Там же. С. 505.

1563

Там же. С. 351.

1564

Там же. С. 505.

1565

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 352–353.

1566

Там же. С. 505.

1567

Там же. С. 458.

1568

Там же. С. 466.

1569

Суворовский сборник. – М., 1957. – С. 165.

1570

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 476.

1571

Суворовский сборник. – М., 1957. – С. 166.

1572

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 505.

1573

Пятисотенный каре.

1574

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 505.

1575

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 505.

1576

Там же.

1577

Там же. С. 560.

1578

Там же. С. 480–481.

1579

Автор имеет в виду киническую простоту нашего героя, действительно образом жизни и поведения напоминавшего образованному современнику древнегреческих философов киников (отсюда циники), составлявших оппозицию лощеным, аристократичным софистам.

1580

То есть в 17:00.

1581

Среди них оказался и автор воспоминаний.

1582

Русская старина. – СПб., 1895 г. – Март. – С. 158–159.

1583

Речь о высоком честолюбии, двигающем душой, стремящейся к подвигам.

1584

Русская старина. – СПб., 1895 г. – Март. – С. 156.

1585

Там же.

1586

Там же. С. 159.

1587

Уже этой фразой Ланжерон дает ответ на свои же сомнения.

1588

О суворовской «быстроте и натиске».

1589

Русская старина. – СПб., 1895 г. – Март. – С. 158.

1590

Русская старина. – СПб., 1895 г. – Март. – С. 158.

1591

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 494.

1592

В. Х. Дерфельден.

1593

П. А. Румянцев.

1594

Н. В. Репнин.

1595

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 955–956.

1596

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 955–956.

1597

Суворов А. В. Письма. – С. 296.

1598

Утренний халат.

1599

Державин Г. Р. Сочинения. – М., 1985. – С. 159.

1600

Суворов А. В. Письма. – С. 302.

1601

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 500.

1602

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 959.

1603

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 958–959.

1604

Де Рибас.

1605

Генерал-майор Ф. И. Киселев, подчиненный де Рибаса, командовал войсками в Одессе.

1606

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 514.

1607

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 510.

1608

Там же.

1609

То есть перед отъездом из Петербурга на Украину.

1610

То есть ветхий.

1611

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 514.

1612

То есть сомнительна.

1613

То есть Н. А. Зубов – зять.

1614

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 518–519.

1615

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 965–966.

1616

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 521.

1617

Властитель Персии.

1618

То есть без союза с Персией на войну с Россией Турция не решится.

1619

Именно по этой реке с 1828 г. по 1991 г. проходила граница нашей страны с Ираном.

1620

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 520.

1621

То есть ордена Красного и Черного орлов.

1622

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 520.

1623

Там же.

1624

Неискренне.

1625

То есть написано не от души, а как будто под чью-то диктовку.

1626

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 544.

1627

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 544–545.

1628

Так называет Суворов французских республиканцев, по карманьоле – любимому народному танцу в эпоху Революции.

1629

То есть не ранее следующего года, ибо ныне лето уже на исходе.

1630

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 550.

1631

Там же. С. 552–553.

1632

То есть не сообщаете, верен ли слух о подготовке армии Суворова и о походе на французов или же это лишь досужие сплетни.

1633

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 553.

1634

Красный архив // Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 554.

1635

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 556–557.

1636

Там же. С. 551.

1637

Там же. С. 546, 547, 548, 551, 560.

1638

«Этот превосходный урок для кавалерии желателен и для пехоты» – позднейшее примечание Ланжерона. «Я переменил мнение по этому предмету, этот прием Суворова является для кавалерии лучшим уроком, какой можно дать людям и лошадям», – Ланжерон, 1824–1826.

1639

Русская старина. – СПб., 1895. – Т. 83. Май. – С. 196.

1640

Суворов А. В. Письма. – С. 311.

1641

Государственный мемориальный музей А. В. Суворова. – Фонд документов МС, 2353. – С. 2–3.

1642

П. А. Зубов.

1643

Суворов А. В. Письма. – С. 311.

1644

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 10. Л. 68–68 об.

1645

Камер-фурьерский журнал за 1796 г. – СПб., 1896. – С. 209, 212, 231, 235, 256, 259, 274, 281, 283, 293 297, 339, 354, 358, 371, 438, 479, 453, 456, 463, 466.

1646

Там же. С. 477–633.

1647

Камер-фурьерский журнал за 1796 г. – СПб., 1896. – С. 672.

1648

Там же. С. 723.

1649

Клепсиды – водяные часы у древних греков.

1650

Александр Васильевич Суворов. Слово Суворова. Слово современников: Материалы для биографии. – М., 2000. – С. 158.

1651

Суворов А. В. Письма. – С. 313.

1652

Начнем сначала (фр.).

1653

Намек на ненавистного Потемкина.

1654

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 563.

1655

Суворов А. В. Письма. – С. 314.

1656

«За веру и верность» – девиз ордена.

1657

Русский архив. – 1866. – № 2.

1658

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 563. (То есть полководец стал шефом своего старого полка, это тоже почесть.)

1659

Александр Васильевич Суворов. К 250-летию со дня рождения. – М., 1980. – С. 262.

1660

Там же. С. 262–264.

1661

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 565.

1662

Наличие в подчинении генерал-аншефов подчеркивало его статус как фельдмаршала.

1663

Как всегда в минуту горечи и волнения, думает он о близящейся кончине.

1664

То есть поставлен на одну ступень с младшим в чине и по службе.

1665

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 164.

1666

Там же.

1667

Наемник (фр.). В своей полемичности Суворов несколько увлекся: принц Кобургский хотя и не был уроженцем австрийских владений, но служил своему императору, да и армия австрийская была рекрутированная, а не исключительно наемная.

1668

Павел I.

1669

Имеется в виду прием, оказанный наследнику прусского престола, которому Павел I дозволяет командовать на разводах войск в своем присутствии.

1670

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 566.

1671

Там же.

1672

Император не сможет проконтролировать и пресечь все злоупотребления, хотя Павел I считал как раз наоборот.

1673

Пороги Днепра.

1674

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 566–567.

1675

Там же.

1676

В мировоззрении Суворова и таких же, как он, мыслящих консерваторов якобинский террор обесценил идеи и достижения 1789 г., а заставляет теперь мечтать о возвращении «правильных» порядков, бывших до взятия Бастилии. Таково уж свойство человеческого разума, потрясенного ужасом террора.

1677

Каженник – больной.

1678

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 567.

1679

Там же. С. 571.

1680

Недавно рожденный сын Д. И. Хвостова.

1681

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 571.

1682

Милютин Д. А. История войны 1799 года между Россией и Францией в царствование императора Павла I. – СПб., 1857. – Т. 3. – С. 121.

1683

Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 572.

1684

Штабом.

1685

Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 572.

1686

Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 573.

1687

Там же. С. 574.

1688

Стремление Павла I исправлять воровство – гражданская добродетель, но она ничто, раз в армии бесполезная жестокость.

1689

Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 575.

1690

Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 569.

1691

Там же. С. 570.

1692

Там же. С. 577.

1693

Суворов рекомендовал «злосчастного» подполковника Переяславского конно-егерского полка Е.Ф. Батурина как отличного офицера, отправляя его в отпуск.

1694

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 577.

1695

Там же. С. 579.

1696

Там же. С. 580.

1697

Там же.

1698

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 580.

1699

Там же. С. 581.

1700

Выделено автором.

1701

Милютин Д. А. История войны 1799 г. между Россией и Францией. – СПб., 1857. – Т. 3. – С. 123.

1702

Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 585.

1703

Там же. С. 164.

1704

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 3. – С. 570.

1705

Там же. С. 572.

1706

Там же. С. 584–585.

1707

Все даты в абзаце по старому стилю.

1708

Через месяц стало ясно, что он не успел спасти положение.

1709

Вюрцбург.

1710

Имеются в виду австрийские Нидерланды, современная Бельгия и Люксембург, завоеванные французами в 1794 г. после победы Журдана при Флерюсе.

1711

Суворов А. В. Документы. – Т. 3. – С. 585.

1712

Там же.

1713

Отечественные записки. – СПб., 1822. – Ч. 9. – № 22. – С. 274.

1714

Напомним, что это автор первой биографии Суворова, его адъютант.

1715

Отечественные записки. – СПб., 1822. – Ч. 9. – № 22. – С. 571–572.

1716

Вопросы истории. – М., 1952. – № 9. – С. 112.

1717

Записки графини Веры Николаевны Головиной. – СПб., 1900. – С. 113.

1718

Командовать войсками против Франции.

1719

Русская старина. – СПб., 1887. – Ноябрь. – С. 394.

1720

25 апреля 1797 г.

1721

Милютин Д. А. История войны 1799 года между Россией и Францией в царствование императора Павла I. – СПб., 1857. – Т. 3. – С. 123.

1722

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 962.

1723

Институт русской литературы. Пушкинский дом. – Ф. 265, оп. 2. – № 2728. Мемориальный музей Суворова, фонд. докум. МС.2131, подлинник.

1724

Подростку едва исполнилось 13 лет.

1725

Центральный государственный архив древних актов. – Ф. 7, ед. хр. 3038, л. 3 (далее ЦГАДА).

1726

Там же. Л. 22.

1727

ЦГАДА. – Ф. 7, ед. хр. 3038, л. 31.

1728

Там же. Л. 21.

1729

Исторический вестник. – СПб., 1884. – Т. 18. – С. 150.

1730

Там же.

1731

ЦГАДА. – Ф. 7, ед. хр. 3038, л. 47.

1732

Там же. Л. 57.

1733

Бросается в глаза упоминание Наташи и Аркадия не только без имени, но и вообще без должного почтения, что ярко характеризует личность Николева, мелкого человека, гордящегося доверенной ему властью над людьми, стоящими гораздо выше него в свете и обществе.

1734

Из этого видно, что Николев еще и потребовал отчета о финансах ссыльного!

1735

ЦГАДА. – Ф. 7, ед. хр. 3038, л. 59.

1736

Там же. Л. 59.

1737

Там же. Л. 86.

1738

Там же. Л. 88.

1739

Исторический вестник. – СПб., 1884. – Т. 18. – С. 156–157.

1740

Пусть живет в отеческой вотчине!

1741

Общая сумма претензий троекратно превышала годовой доход полководца.

1742

Державин Г. Р. Сочинения. – М., 1985. – С. 176–178.

1743

Так в тексте.

1744

ИРЛИ. – Ф. 322, ед. хр. 25. – Л. 24.

1745

Correspondance de S. M. l’imperatrice Marie Feodorovna: Avec Mademoiselle de Nelidoff, sa demoiselle d’honneur. – Paris, 1896. – P. 362.

1746

Исторический вестник. – СПб., 1884. – Т. 18. – С. 160.

1747

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 124.

1748

Камер-фурьерский журнал за 1798 г. – СПб., 1897 г. – С. 259.

1749

ИРЛИ. – Ф. 332, ед. хр. 25. – Л. 24.

1750

Суворов А. В. Письма. – С. 697.

1751

Камер-фурьерский журнал за 1798 г. – СПб., 1897. – С. 259, 263, 267, 406.

1752

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 155–159.

1753

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – № 56. – С. 124.

1754

То есть поляков в Литве, Белоруссии и на Украине.

1755

То есть членами немецкой Ганзы: Гамбургом, Бременом, Любеком и пр. (прорывом Франции уже на южный берег Балтийского моря).

1756

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 58–59.

* Так называлось правительство Оманской империи.

1757

Министр иностранных дел.

1758

Король Пруссии.

1759

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 326.

1760

Там же.

1761

Там же.

1762

Там же.

1763

Не терять время на военные советы.

1764

То есть наблюдательным.

1765

Он опирается на опыт Измаила и Праги, то есть считает, что если бы велась правильная осада, потерь было бы еще больше от болезней и утомления на осадных работах, а также от попыток неприятеля атаковать деблокирующей армией.

1766

Этот вывод согласуется с максимой пункта 5.

1767

Из последующего текста ясно, что это – главная армия.

1768

Это вывод из похода на Варшаву в 1794 г.

1769

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – С. 326.

1770

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 11. Л. 21–21 об.

1771

Русский архив. – 1866. – № 7. – Стлб. 950.

1772

Суворов А. В. Документы. – М., 1952. – Т. 3. – С. 591.

1773

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 125.

1774

Там же. Т. 3. С. 117.

1775

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 3.

1776

Суворов А. В. Письма. – С. 331.

1777

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 15. Л. 87. Копия.

1778

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – №. – С. 160–161.

1779

Упоминание «счастия» говорит о том, что генерал не вполне понимает, что победы Суворова есть результат глубокого анализа противника, его образа ведения войны и поля битвы.

1780

Герман показывает, что он приверженец сухого «академизма» последователей прусского и австрийского формализма и вовсе не понимает тактики Суворова.

1781

Герман считает линейный боевой порядок панацеей от потерь, причиняемых артиллерийским огнем. Как видно, он забыл о возможности атакующих колонн прорывать линии и захватывать вражеские батареи быстро. Он не до конца понимает «быстроту» и «натиск» Суворова.

1782

То есть он самонадеянно ставит свою оперативную ученость выше суворовского искусства.

1783

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 161.

1784

РНБ РО. Ф. 755. Т. 3. Л. 24.

1785

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 125.

1786

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 125–126.

1787

Там же. С. 126.

1788

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 4.

1789

Там же. Т. 3. С. 584.

1790

Там же. Т. 4. С. 5.

1791

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 9–10.

1792

Там же. С. 10.

1793

То есть атаковать на рассвете.

1794

Боевой порядок.

1795

То есть движение на неприятеля важнее дислокации, из которой оно начато.

1796

Сохранилось свидетельство австрийского офицера, как при Рымнике Суворов что-то такое сказал своим солдатам, взбиравшимся по склону оврага, что они, хохоча, как черти в Клопштоковом аду, пошли стеной на турок.

1797

Имеется в виду разведка большими силами, а не личная визуальная разведка начальника штаба, генерал-квартирмейстера или самого полководца с 1–2 ординарцами.

1798

Это означает, что она уже своим сосредоточенным огнем проложила путь пехоте, а теперь ведет огонь самостоятельно. Такой подход вытекает из малой подвижности полевой артиллерии и отсутствия конной.

1799

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 12–13.

1800

Очень важное место: приближение к полю битвы вне видимости противника (11,5–2 мили) – в колоннах, а будучи в пределах видимости – смыкать ряды, то есть уплотнять растянувшуюся колонну, либо идти «в голову», разбившись по взводам в зависимости от ширины дороги. В любом случае это усилит пробивную силу удара.

1801

Так учил только он, для австрийцев это удивительная новость.

1802

То есть стремительность атаки искупит «разрывы» в боевой линии.

1803

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 13.

1804

Аршинов (фр.).

1805

Это совершенно новая тактическая идея: отказаться от двух боевых линий, в которые обычно разворачивалась армия, а действовать одной с резервом для усиления сокрушительности первого удара.

1806

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 14.

1807

Олио – река в Ломбардии, впадает в По.

1808

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 14.

1809

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 230, табл. № 17.

1810

Там же.

1811

Там же. С. 234–236.

1812

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 213.

1813

Там же. С. 246.

1814

Там же. С. 247.

1815

То есть Южную Италию.

1816

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 251–252.

1817

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 15–16.

1818

Там же. С. 16–17.

1819

Там же. С. 18–19.

1820

Там же. С. 19.

1821

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 262.

1822

Там же.

1823

Там же. С. 270.

1824

Совр. Брешиа.

1825

Там собирался он дождаться 2-ю русскую дивизию из корпуса Розенберга.

1826

Но ее еще надо отбить у французов.

1827

2-я русская дивизия.

1828

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 24.

1829

Там же. С. 23–24.

1830

Там же. С. 23.

1831

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 270–271.

1832

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 26.

1833

Там же. С. 25–26.

1834

Там же. С. 27.

1835

Там же. С. 41.

1836

Там же. С. 14–15.

1837

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 273.

1838

Там же.

1839

Там же.

1840

Там же.

1841

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 27–28.

1842

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 31.

1843

Адриан Карпович Денисов – русский военачальник, генерал-лейтенант, войсковой атаман Войска Донского.

1844

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 41.

1845

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 280.

1846

Там же. С. 280–283.

1847

7-й егерский полк, Багратион был его шефом.

1848

Предместье (нем.).

1849

П. И. Багратион.

1850

Снова.

1851

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 42.

1852

Там же. С. 43.

1853

Там же.

1854

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 287–288.

1855

Там же. С. 288.

1856

Там же. С. 290.

1857

Там же.

1858

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 43–44.

1859

Там же.

1860

Дивизии генерала Цопфа.

1861

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 43.

1862

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 43.

1863

Там же. С. 44.

1864

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 43.

1865

Там же. С. 44.

1866

Там же. С. 43.

1867

Там же. С. 43–44.

1868

Там же. С. 43.

1869

17 апреля.

1870

Миланская цитадель.

1871

А. И. Молчанов.

1872

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 294.

1873

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 44.

1874

Суворов был награжден бриллиантовым перстнем с портретом Павла I.

1875

Аркадию было всего 15 лет, и, конечно, производство его в императорские генерал-адъютанты было большой почестью за заслуги фельдмаршала.

1876

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 294–297.

1877

Фукс Е. Б. Анекдоты Князя Италийского, Графа Суворова Рымникского. – СПб.,

1827. – С. 141. Не совсем точная цитата из трагедии Ломоносова «Тамирз и Селим».

1878

Там же. С. 300–301.

1879

Там же. С. 252.

1880

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 46.

1881

Таким образом, корпус Розенберга кратчайшим путем устремлялся на юг к реке По.

1882

То есть овладевает опорными пунктами на юго-востоке Пьемонта и отрезает его главную крепость Александрию от возможного прорыва туда войск Макдональда.

1883

То есть к Лигурийским Апеннинам, за которыми уже Генуя.

1884

У стен которой и будет 4 августа дана Суворовым последняя битва в Италии.

1885

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 46.

1886

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 46.

1887

Там же. С. 47.

1888

Болонья.

1889

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 47.

1890

Там же.

1891

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 303.

1892

Не путать с собственно германскими княжествами, где прерогативы императора были резко ограничены.

1893

В наступлении (фр.).

1894

Оборону (фр.).

1895

Фельдмаршал имеет в виду, что из-за пассивности, предписанной Тугутом левому флангу армии эрцгерцога в Швейцарии, не были отвлечены силы Серюрье вглубь горной республики, и он смог 15 апреля оказать столь сильное сопротивление при Лекко Багратиону и сорвать, как мы видели, возможность обхода левого фланга армии Шерера, сведя все дело, несмотря на наши потери, к простой диверсии, чего Суворов терпеть не мог.

1896

Намек на вынужденное отступление эрцгерцога Карла весной 1797 г., приведшее к миру, продиктованному Бонапартом в Кампо-Формио.

1897

Речь о победе эрцгерцога в кампании 1796 г. в Швабии и на Рейне над Журданом и Моро.

1898

То есть в Италии.

1899

Это воспоминание о значительной роли швейцарских наемников в войнах XIVXVII вв.

1900

Военный журнал. – СПб., 1810. – Кн. 1. – С. 48.

1901

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 305–306.

1902

Примеч. авт.

1903

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 306.

1904

Там же. С. 309.

1905

Там же. С. 336.

1906

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 306.

1907

Там же.

1908

То есть оставьте французов.

1909

Официальный титул короля Пьемонта.

1910

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 52.

1911

То есть не допустить, чтобы французы разъединили полевую армию с корпусом генерала Края, осаждавшим Мантую.

1912

Корпус генерал-лейтенанта А. Я. Шембека двигался через Австрию на соединение с Суворовым. Шембек сменил на этом посту генерала И. И. Германа, получившего пост командующего войсками, предназначенными в Голландскую экспедицию. Суворов еще не знал, что 24 апреля Шембек был внезапно отозван и отставлен. На его место был назначен генерал-лейтенант М. В. Ребиндер, старый суворовский солдат, он и привел корпус в Италию.

1913

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 53.

1914

То есть долины.

1915

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 54.

1916

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 66.

1917

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 374.

1918

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 70.

1919

Наши потери составили в тот день 1200 нижних чинов убитыми, ранеными и пленными, погибло 7 офицеров (Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 371–372).

1920

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 379–380.

1921

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 383–384.

1922

Неприятеля.

1923

Генерал-майора А. И. Денисова.

1924

Гусары генерала А. Карачая.

1925

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 100.

1926

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 390.

1927

Горцы – местные крестьяне.

1928

Ниццары – жители Ниццы.

1929

Повстанцами.

1930

Командиры австрийских корпусов, оперирующих в южной части Швейцарии, шли туда со стороны Ломбардии.

1931

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 83.

1932

То есть двигаться.

1933

То есть зайдут в тыл армии Моро.

1934

Суворов появится на побережье западнее Савоны, куда стремится Моро, и тогда его армии конец.

1935

Это и есть картина конца французской армии. «Фуркулы Каудинские» – Кавдинское ущелье, где в 321 г. до н. э. самниты окружили и заставили с позором пройти «под ярмом» римское войско.

1936

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 83–84.

1937

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 94.

1938

Там же. С. 95.

1939

Стрелки-добровольцы.

1940

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 95–96.

1941

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 96.

1942

Дворцовые ворота.

1943

Ворота перед р. По.

1944

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 101–102.

1945

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 409.

1946

Отдых, покой — Суворов употреблял эти слова иронически, как синоним безделья.

1947

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 104.

1948

Там же. С. 119, 121, 129.

1949

Там же. С. 83, 107.

1950

Вынужденная уловка для смягчения впечатления от своей просьбы.

1951

Он неискренен, ибо мы видели, что эти рескрипты связывали полководцу руки.

1952

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 107.

1953

От блокированного ими ранее Кунео.

1954

То есть действовать при осадах.

1955

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 134–135.

1956

Там же. С. 135.

1957

Военный журнал. – СПб., 1810. – Кн. 3. – С. 66.

1958

Генерал К. Гадик 17 мая отбил французов генерала Луазона с Сен-Готарда, но 21-го потерпел поражение у Чертова моста. Суворов считал, что в этом виноват эрцгерцог Карл, но сам же это опровергает несколькими фразами ниже.

1959

Генерал Бельгард.

1960

Очень точно подмеченная зависимость русских от подкрепления австрийцами.

1961

Военный журнал. – СПб., 1810. – Кн. 3. – С. 67–68.

1962

Эрцгерцогу Карлу.

1963

Военный журнал. – СПб., 1810. – Кн. 3. – С. 68.

1964

Алекто – одна из фурий (богинь зла), Терсит – болтун, демагог, клеветник, персонаж из «Илиады». Так характеризует Суворов французов и Тугута.

1965

Здесь генералиссимус – верховный главнокомандующий, то есть гофкригсрат сидит на шее у Суворова и управляет его действиями, из-за чего один месяц такого руководства может обернуться целой годичной кампанией.

1966

Военный журнал. – СПб., 1810. – Кн. 3. – С. 69.

1967

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 496.

1968

Там же. С. 498.

1969

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 153.

1970

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 139.

1971

Его шефский егерский полк.

1972

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 143.

1973

Там же. С. 142.

1974

Это известие было ложным.

1975

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 143.

1976

Там же.

1977

Там же. С. 141.

1978

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 144.

1979

Там же. С. 144–145.

1980

Там же. С. 147.

1981

Военный журнал. – СПб., 1810. – Кн. 3. – С. 66–69.

1982

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 145.

1983

Там же.

1984

Там же. С. 155.

1985

Того самого, чье имя и по сей день звучит в национальном гимне «Еще Польша не погибла, покуда мы живы!»

1986

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 153.

1987

Там же.

1988

Это племянник полководца, герой боя за Шевардино 24 августа 1812 г.

1989

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 171.

1990

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 172.

1991

То есть не выравниваясь в прямую линию, а может быть, просто развернутыми колоннами, глубокими линиями с фронтом в роту.

1992

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 152.

1993

Там же. С. 172. По австрийским же документам французы потеряли до 1000 убитыми и ранеными и 1200 пленными (Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 528).

1994

Там же.

1995

Там же. С. 535.

1996

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 172.

1997

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 531.

1998

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 172.

1999

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 533.

2000

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 155.

2001

Там же. С. 172.

2002

Солдаты (польск.).

2003

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 172.

2004

Розенберг осуществлял общее командование на правом фланге и в центре. Суворов же находился при правом фланге и оттуда послал ему приказ о поддержке Багратиона.

2005

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 172.

2006

Там же. С. 172–173.

2007

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 173.

2008

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 421.

2009

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 173.

2010

Там же.

2011

И. И. Дальгейм – генерал-майор, шеф Архангелогородского мушкетерского полка.

2012

Московский гренадерский полк.

2013

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 173.

2014

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 543.

2015

Жомини же пользовался записками Шателера (Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 294).

2016

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 173.

2017

Там же.

2018

Там же.

2019

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 544–545.

2020

Там же. С. 545.

2021

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 174.

2022

Там же.

2023

Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 1, с. 545; т. 3, ч. IV, прил. 46, с. 295.

2024

Там же.

2025

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 535.

2026

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 175.

2027

Там же. С. 174.

2028

Там же.

2029

Генерал-майор, шеф егерского полка, командир авангарда корпуса Розенберга.

2030

Сигнал к сдаче.

2031

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 175.

2032

Генерал Ж. Ф. Лапоип состоял в армии Моро, был послан на помощь Макдональду, но проявил робость и явился слишком поздно.

2033

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 174–175.

2034

Там же. С. 175.

2035

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 558.

2036

Древнеримское название Генуэзской области, давшее тогда имя Лигурийской республике.

2037

Неприятеля.

2038

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 175.

2039

Там же. С. 161.

2040

Там же. С. 167.

2041

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 165.

2042

Оба этих городка прикрывают с юга и юго-запада Нови. Значит, армия была нацелена на Геную.

2043

Без взятия последних невозможно контролировать главную дорогу из Турина по правому берегу По, ведущую на Пьяченцу – Парму – Модену – Болонью.

2044

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 169.

2045

Там же. С. 176.

2046

Там же. С. 176.

2047

Там же. С. 179.

2048

Там же. С. 181.

2049

Шутка.

2050

Загадка.

2051

Скептик.

2052

Бумагомаратель.

2053

Это, скорее всего, Мелас.

2054

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 184–185.

2055

Там же. С. 189.

2056

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 212.

2057

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 598.

2058

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 598.

2059

Там же. С. 599.

2060

Там же.

2061

Суворов А. В. Документы. – М., 1930. – Т. 4. – С. 187, 190–191, 196–197, 198–199, 203.

2062

Там же. С. 180, 182, 185, 189, 223, 229.

2063

Там же. С. 178, 179, 192–193, 197, 199, 204, 250, 253.

2064

Там же. С. 200–201, 215–217, 224–226.

2065

Там же. С. 237–243, 255–256.

2066

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 600.

2067

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 3. Л. 63.

2068

Там же. Т. 13. Л. 99.

2069

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 3. Л. 61.

2070

Фукс Е. Б. История генералиссимуса, князя Италийского, графа Суворова-Рымникского. – СПб., 1826. – Ч. 2. – С. 648–650.

2071

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 642.

2072

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 1. – С. 643.

2073

Там же.

2074

Здесь: деловая бумага с запросом или уведомлением о чем-либо.

2075

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 234.

2076

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 220.

2077

Там же. С. 236.

2078

Французская газета, основанная в Париже в 1789 г. Шарлем-Жозефом Панкуком.

2079

Олар А. Политическая история Французской революции. – Пг., 1918. – С. 468.

2080

Там же.

2081

Там же. С. 467.

2082

Это был высокий знак отличия для лучших генералов либо офицеров.

2083

Наполеон. Избранные произведения. – М., 1941. – Т. 1. – С. 173–174.

2084

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 224–226, 234, 237–243.

2085

Там же. С. 255–256.

2086

Там же. С. 255.

2087

Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 2. С. 36.

2088

Там же. С. 37.

2089

А. В. Суворов. Письма. – С. 349.

2090

Суворов А. В. Документы. – Т. 4. – С. 256–257.

2091

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 272.

2092

Там же. С. 272–273.

2093

Суворов хочет сказать, что они стояли перед Нови, так как французы зашли накануне за город.

2094

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 273.

2095

Там же. С. 255.

2096

Там же. С. 273.

2097

Неприятель.

2098

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 273.

2099

Там же.

2100

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 47.

2101

Апшеронский мушкетерский полк, шефом его был М. А. Милорадович.

2102

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 273.

2103

Из Архангелогородского мушкетерского полка.

2104

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 49.

2105

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 273–274.

2106

В это время Суворов думал, что главная цель французов – деблокировать Тортону, поэтому хотел нанести им удар войсками Края, почему тот и начал сражение на следующее утро первым.

2107

Имеются в виду войска Розенберга и австрийца Алкаини.

2108

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 256.

2109

Там же, приложение «План сражения при Нови 4 августа 1799 г…».

2110

Это момент перелома сражения в пользу союзников.

2111

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 274.

2112

Там же.

2113

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 353.

2114

Там же. С. 352.

2115

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 241.

2116

Там же. С. 240.

2117

Там же. С. 257.

2118

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 273–274.

2119

Там же. С. 256.

2120

Приписка адъютанта фельдмаршала.

2121

Собственноручная приписка Суворова.

2122

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 258.

2123

Перевал в Лигурийских Апеннинах на кратчайшем пути в Геную.

2124

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 259.

2125

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 263.

2126

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 372.

2127

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 65.

2128

Управляющий канцелярией.

2129

Члены Гофкригсрата, креатуры Тугута.

2130

Военный журнал. – СПб., 1812. – Кн. 22. – С. 63.

2131

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 265.

2132

Там же. С. 269.

2133

Тех самых, куда только что вторглись войска Шампионе.

2134

Полное опровержение 4-го пункта вышеприведенного рескрипта.

2135

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 282–283.

2136

Там же. С. 283.

2137

Это писалось еще 3 мая, когда велись переговоры с Пруссией.

2138

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 105–106.

2139

Они с 1714 г. назывались Австрийскими Нидерландами.

2140

Корпус состоял из французских дворян-эмигрантов и считался на русской службе.

2141

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 3. – С. 584–585.

2142

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 107.

2143

Там же. С. 108–109.

2144

Там же. С. 109.

2145

Для него этот покой был связан с разрушением революционной Республики.

2146

Титул австрийского императора.

2147

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 111.

2148

Горные системы во французском Эльзасе и германском Пфальце.

2149

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 282–283.

2150

Там же. С. 284.

2151

То есть не соглашайтесь на немедленную смену австрийских частей Гадика, оставленного пока с 20 тысячами человек эрцгерцога в Швейцарии, но обязанного по первому приказу покинуть ее. Заменить Гадика до прихода Суворова означало бы самоубийство русского корпуса.

2152

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 285.

2153

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 286.

2154

Там же. С. 287–288.

2155

Франц II.

2156

То есть отсюда, обычная «затемненность» стиля Суворова.

2157

У Дерфельдена, по расчету Суворова, было 12 500 человек, а у Гадика – 20 тысяч (см. Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 288).

2158

Кличка коня Александра Македонского. Суворов иронизирует, так как ездит на донской казачьей лошади.

2159

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 289.

2160

Георг Кастриот, замечательный албанский полководец XV в., прозван за свои победы над турками Скандербегом, то есть Скандером (Александром Македонским). Тонкая ирония: меч великого воина не по плечу «карлику» Тугуту, мнящему себя полководцем.

2161

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 295.

2162

Суворов вплотную подошел к мысли Клаузевица: «Война есть продолжение политики, только другими средствами». Однако в отличие от великого пруссака он считает, что и политика должна быть в руках военачальника, дипломату же (Тугуту) править можно лишь детали при заключении мира. Интересно отметить, что здесь наш герой пришел к тому же выводу, что и Бонапарт уже в 1797 г., будучи недоволен политикой Директории, требуя во время войны первенства армии над «адвокатами».

2163

То есть отзывая эрцгерцога из Швейцарии, Тугут ставит под смертельный удар посылаемого туда Суворова и его русские полки.

2164

Военный журнал. – СПб., 1812. – Кн. 22. – С. 65.

2165

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 299–300.

2166

Там же. С. 300.

2167

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 300.

2168

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 57.

2169

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 3. Л. 82.

2170

Там же. Л. 84.

2171

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 95.

2172

Военный журнал. – СПб., 1812. – Кн. 22. – С. 63–64.

2173

Огненный «транспарант» на фейерверке.

2174

Граф Воронцов, русский посол.

2175

Суворов А. В. Письма. – С. 350.

2176

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 116.

2177

Там же.

2178

Там же.

2179

Там же. С. 134–135.

2180

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 302.

2181

Это кантоны Цюрих и Ааргау – север страны, Суворов же вступит в нее с юга через кантон Тичино.

2182

То есть север страны на восток от Цюрихского озера.

2183

Указанное расположение более всего напоминает кочергу, положенную на свою длинную ручку. Короткая ее часть, которой ворошат поленья и уголья, тянется с северо-запада на юго-восток на 80 километров от Балленштедта до Майенфельда, стоящего на правом берегу Верхнего Рейна.

2184

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 303.

2185

То есть по соединении с Линкеном.

2186

Сегодня оно называется Фирвальдштетское.

2187

То есть Линкен покидает долину обоих Рейнов и, сконцентрировавшись в Балленштедте, соединяется с Готце на реке Линт, и они движутся южнее Цюрихского озера на соединение с Суворовым, который пойдет, прикрывшись нижним течением реки Рейс, к Цюриху и к Римскому-Корсакову мимо Цугского озера.

2188

Прикрыв таким образом Цюрих с запада от Массена.

2189

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 303–304.

2190

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 118.

2191

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 304.

2192

Там же.

2193

Частота посылки курьеров позволяет следить за всеми нюансами изменения обстановки.

2194

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 304.

2195

Предполагалось, что Штраух только поможет овладеть Сен-Готардом.

2196

Именно это место говорит о том, что Суворов стремится нанести удар по сообщениям противника и тем обрушить его фронт перед Линкеном и Готце, о чем говорится дальше.

2197

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 307.

2198

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 307.

2199

Военный журнал. – СПб., 1812. – Кн. 22. – С. 65.

2200

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 307.

2201

Суворов имеет в виду максимальное выражение «натиска», напряжение всех боевых сил.

2202

Перевал Фурка, примерно в 20 км к западу от Сен-Готарда.

2203

Горный хребет, прикрывающий оба эти перевала.

2204

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 307.

2205

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 302, 313.

2206

Там же. С. 315–316.

2207

Там же. С. 309.

2208

Там же. С. 317.

2209

Там же.

2210

Там же. С. 321–323.

2211

Там же. С. 324, 325.

2212

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 327.

2213

Там же. С. 306.

2214

Там же. С. 329.

2215

Там же. С. 329–330.

2216

Там же. С. 330.

2217

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 330.

2218

Там же. С. 331.

2219

Резко увеличивается ответственность офицера квартирмейстерской службы.

2220

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 332.

2221

Это саперы-строители, прокладывающие дорогу и наводящие переправы. Их роль столь же велика, как и при штурме крепости (см. диспозиции к штурму Измаила и Праги Варшавской).

2222

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 332.

2223

Там же.

2224

Это также зависит от местности: если склоны пологи, можно послать егерей; если узкое дефиле с крутыми склонами, то лучше штыковой удар гренадеров и взлом пути впереди.

2225

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 333.

2226

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 333.

2227

Там же.

2228

Там же.

2229

То есть не расхолаживать себя, не сбавлять темпа, который психологически мотивирует на то, чтобы вложить всю душу в штыковой удар.

2230

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 333.

2231

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 334.

2232

См.: Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 201–202.

Петрушевский А. Ф. Указ. соч. – Т. 3. – С. 233, 283.

Клаузевиц К. Швейцарский поход Суворова 1799 года. – М., 1939. – С. 67, 70.

Мышлаевский А. 3. Две катастрофы. Суворов в Швейцарии, Петр на Пруте. – СПб., 1900–1901. – Т. 3. – С. 50–84.

Кавтарадзе А. Г. Итальянский и Швейцарский походы А. В. Суворова в 1799 г. / Новая и Новейшая история. – 1981. – № 3. – С. 126, 130, 131.

2233

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 334.

2234

То есть при атаке через Сен-Готард.

2235

Эта цифра основана на том, что к русским присоединятся Линкен и Ауффенберг, а также часть сил Готце.

2236

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 334–335.

2237

Об этом отряде и его маневре на перевале Сен-Готард идет речь в опущенном в цитате отрывке.

2238

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 335.

2239

Там же. С. 320–323.

2240

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 321.

2241

Там же.

2242

Этот удар грозил отрезать путь к отступлению на запад, который 14-го и был избран после потери Сен-Готарда.

2243

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 350–351.

2244

Там же.

2245

Там же.

2246

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 351.

2247

Там же.

2248

Там же. – С. 354.

2249

Там же.

2250

Озеру Урзерн.

2251

13-й егерский полк.

2252

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 354.

2253

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 354.

2254

Чертов мост (нем.).

2255

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 355.

2256

В. И. Свищов, полковник Азовского мушкетерского полка Ребиндера.

2257

Реку Рейс.

2258

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 355.

2259

Из этого и следующего текста о переправе солдат можно понять, что Мещерский использовал свой поясной офицерский шарф как перетяжку, чтобы перевести Мансурова по единственному уцелевшему бревну. Однако в письме от 3 февраля 1800 г., прося Растопчина ходатайствовать об ускорении производства Мещерского в следующий чин, пишет, что тот «при переходе через Тейфельсбрюк оказал опыты храбрости, быв первым, который начал связывать шарфом доски чрез сей мост» (Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 448).

2260

Там же. С. 355.

2261

Там же. С. 356.

2262

Имеется в виду, что тот мост «другой» по отношению к ранее описанному Тойфельбрюку.

2263

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 356.

2264

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 196–197.

2265

Там же. Т. 3. С. 480.

2266

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 322–323.

2267

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 480.

2268

Там же. С. 480.

2269

Там же.

2270

Там же. Т. 2. С. 269.

2271

Готце.

2272

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 318–319.

2273

То есть плана наступления, изложенного Готце в письме, полученном в этот день и цитированном нами выше.

2274

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 327.

2275

Это тот самый «Эйндизельн», к которому Суворов предполагал послать из Швица русскую кавалерию (см. Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 322).

2276

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 480.

2277

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 327.

2278

Там же. С. 317–318.

2279

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 240.

2280

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 240.

2281

Там же.

2282

И с ней секретные шифры.

2283

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 260.

2284

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 222.

2285

Там же. С. 232–233.

2286

Там же. С. 233.

2287

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 352.

2288

Новгородский, Орловский и Тульский мушкетерские полки.

2289

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 356.

2290

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 273, 277.

2291

Там же. С. 278.

2292

Старков Я. М. Рассказы старого воина о Суворове. – М., 1847.

2293

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 279, 283.

2294

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 349–360.

2295

Там же.

2296

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – С. 813.

2297

Там же.

2298

Там же.

2299

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 340.

2300

Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 2. С. 279–283.

2301

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 352.

2302

Надо понимать, что и батальоны, и полки были неполного состава после шести месяцев боев.

2303

Учитывая предыдущий текст, речь о левом фланге французов.

2304

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 353.

2305

Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 2. С. 289.

2306

Там же. Т. 3. С. 514.

2307

Там же. Т. 2. С. 288.

2308

Стрелки (фр.).

2309

Неприятеля.

2310

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 356.

2311

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 356.

2312

Там же. С. 357.

2313

Калибр тогда определялся по весу снаряда.

2314

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 243.

2315

Там же. С. 297.

2316

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 357.

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – № 97. – С. 515.

2317

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 357.

2318

Генерал-майор В. В. Велецкий.

2319

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 357.

2320

Там же.

2321

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 293.

2322

Французы признавали 1000 убитых (см. Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 294).

2323

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 358.

2324

Там же.

2325

Это австрийская земля Форарльберг.

2326

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 297–298; Т. 3. – С. 519–520.

2327

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – 303–304.

2328

Державин Г. Р. Сочинения. – М., 1985. – С. 210, 211, 214.

2329

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 3. Л. 138.

2330

Бантыш-Каменский Д. М. Указ. соч., ч. 2, с. 181.

2331

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 317.

2332

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 343.

2333

Там же. С. 340–347.

2334

То есть армия самого Суворова.

2335

Военный журнал. – СПб., 1812. – Кн. 72. – С. 65–66.

2336

То есть отказе эрцгерцога Карла действовать вместе с Суворовым.

2337

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 362.

2338

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 364.

2339

Там же. С. 364–365, 366, 375, 378, 379, 381–382.

2340

Там же. С. 371.

2341

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 185.

2342

Намек на действия эрцгерцога.

2343

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 391.

2344

Там же. С. 393.

2345

Там же.

2346

Там же. С. 411–414.

2347

Там же. С. 412.

2348

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 413.

2349

То есть не будет отозван в Россию.

2350

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 412.

2351

Там же. С. 409.

2352

Там же. С. 408, 415.

2353

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – №. 11. – С. 626–627.

2354

Там же. С. 422–423.

2355

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 424–425.

2356

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 3. – №. 12. – С. 627–628.

2357

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 426, 427, 429, 430.

2358

Там же. С. 436.

2359

Там же.

2360

Суворов А. В. Документы. – М., 1950. – Т. 4. – С. 437–438.

2361

Русский архив. – 1872. – № 3. – Стлб. 747–750.

2362

Там же, стлб. 748–751.

2363

Милютин Д. А. Указ. соч. – Т. 2. – С. 492.

2364

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 11. Л. 76.

2365

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 742.

2366

Подкрепление.

2367

Комаровский Е. Ф. Записки графа Е. Ф. Комаровского. – СПб., 1914. – С. 88.

2368

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 446, 447.

2369

Там же. С. 447.

2370

То есть как гражданин за свою родину.

2371

Как человек (тогда космополитом называли человека высокой гражданственности, служащего человечеству).

2372

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 449.

2373

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 449.

2374

Там же. С. 450.

2375

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 383.

2376

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 451.

2377

Хирурге.

2378

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 452.

2379

Там же. С. 453.

2380

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 388–389.

2381

Суворов А. В. Документы. – М., 1953. – Т. 4. – С. 455–456.

2382

Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. – № 47. – С. 631. (Слова «чрез дежурного генерал-майора» в тексте донесения подчеркнуты чернилами.)

2383

Константина Павловича.

2384

Цесаревич Александр Павлович.

2385

Комаровский Е. Ф. Записки графа Е. Ф. Комаровского. – СПб., 1914. – С. 93.

2386

Меерович Г. Н., Буданов Ф. В. Суворов в Петербурге. – Л., 1978. – С. 274.

Лопатин В. С. А. В. Суворов. Письма. – М., 1986. – С. 757.

2387

Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 2. – С. 498.

Меерович Г. Н., Буданов Ф. В. Указ. соч. С. 272.

2388

РНБ ОР. Ф. 755. Т. 11. Л. 86. Диплом.

2389

Спасский И. Г. Иностранные и русские ордена до 1917 года. – СПб., 1993. – С. 43.

2390

Русская Курляндия.

2391

Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 2. – С. 499.

Content

Борис Кипнис
Непобедимый. Жизнь и сражения Александра Суворова

Глава первая Рождение героя

Глава вторая Жизнь в семье. Как формируется личность

Глава третья Солдат гвардии и армейский офицер

Глава четвертая Семилетняя война

Глава пятая Командир полка

Глава шестая Три войны вместе

Глава седьмая Мирные годы и немирные заботы 1775–1778 гг

Глава восьмая Семейная драма и «маленькая» секретная экспедиция

Глава девятая Тяжкая пора перед грозой

Глава десятая Гроза разразилась

Глава одиннадцатая Война входит в зенит

Глава двенадцатая Солнце Рымника

Глава тринадцатая Год Измаила

Глава четырнадцатая Поражение при дворе

Глава пятнадцатая Годы тягот и треволнений

Глава шестнадцатая Новый взлет судьбы

Глава семнадцатая Остаться человеком на войне

Глава восемнадцатая Фельдмаршал

Глава девятнадцатая Тщетные надежды и неожиданный закат

Глава двадцатая Погребен в Кончанском

Глава двадцать первая Воскресение российского мАрса

Глава двадцать вторая Гроза над берегами По

Глава двадцать третья Италия почти свободна

Примечания