Джо Аберкромби

Мудрость толпы

Joe Abercrombie

The Wisdom of Crowds

Copyright © Joe Abercrombie 2021

© В. Иванов, перевод на русский язык, 2022

* * *

Посвящается Лу – с беспощадными, суровыми объятиями.

Часть VII

«Великие кажутся великими лишь потому, что мы стоим на коленях. Поднимемся же!»

Элизе Лустало[1]

Чувствовать себя королем

– А знаешь, что я тебе скажу, Танни?

Взгляд слегка налитых кровью глаз капрала скользнул в сторону Орсо.

– Да, ваше величество?

– Должен признаться, я вполне доволен собой!

Стойкое Знамя колыхалось на ветру, белый конь на нем по-прежнему вставал на дыбы, золотое солнце сверкало, и название «Стоффенбек» уже было вышито среди имен других знаменитых побед, свидетелем которых оно было. Сколько Высоких королей торжественно выступали под этим куском блестящей ткани? И вот теперь Орсо – находясь в численном меньшинстве, осмеянный и в целом списанный всеми со счетов – присоединился к их рядам. Тот, кого памфлеты некогда окрестили «принцем проституток», словно прекрасная бабочка, появляющаяся из отвратительной куколки, вдруг оказался новым Казамиром! Да, жизнь порой выкидывает странные фортели. В особенности жизнь королей.

– И вы имеете полное право быть довольны собой, ваше величество, – напыщенно возгласил маршал Рукстед (сам большой эксперт по части самодовольства). – Еще до боя вы показали, что вы умнее ваших врагов, в бою – что вы их сильнее, и к тому же захватили в плен самого мерзкого предателя из всей кучи!

И он бросил удовлетворенный взгляд через плечо.

Лео дан Брок, тот самый герой, который несколько дней назад только что не подпирал макушкой небо, теперь трясся в жалком фургоне с зарешеченными окнами, в обозе позади Орсо. Даже от его бренной оболочки осталось меньше, чем было прежде, – его изувеченная нога была погребена на поле боя вместе с его изувеченной репутацией.

– Вы победили, ваше величество! – пропищал Бремер дан Горст, но тут же захлопнул рот и нахмурился, озирая приближающиеся башни и дымовые трубы Адуи.

– И в самом деле. – На лице Орсо сама собой появилась непроизвольная улыбка. Он уже и не помнил, когда такое случалось в последний раз. – Подумать только, Молодой Ягненок наголову разбил Молодого Льва!

Казалось, даже одежда сидела на нем лучше, чем перед сражением. Орсо потер подбородок, во всей этой неразберихе несколько дней не видевший бритвы.

– Может быть, мне отрастить бороду?

Хильди, сдвинув на затылок фуражку, которая была ей велика, окинула его щетину критическим взглядом.

– А вы на это способны?

– Ты права, Хильди, в прошлом у меня многое не получалось. Но так можно сказать и о множестве других вещей! Будущее сулит нам большие перемены!

Наверное, впервые в жизни ему не терпелось увидеть свое будущее – может быть, даже схватиться с этой мерзкой тварью и заставить ее принять такой облик, какой желает он. Именно поэтому Орсо оставил маршала Фореста распоряжаться и возвращать потрепанной в бою Дивизии кронпринца какое-то подобие порядка, а сам с сотней верховых отправился в Адую впереди основного корпуса. Ему не терпелось поскорее добраться до столицы, чтобы направить государственный корабль на верный курс. Теперь, когда с мятежниками было покончено, он наконец сможет отправиться, как давно мечтал, в большое турне по всему Союзу и приветствовать своих подданных как король-победитель. Выяснить, чем он может им помочь, сделать их жизнь лучше. С благосклонной улыбкой он представлял, каким именем нарекут его восторженно ревущие толпы. «Орсо Стойкий»? «Орсо Непоколебимый»? «Орсо Бесстрашный»? «Твердыня Стоффенбека»?

Он сел прямее, мягко покачиваясь в седле, и глубоко втянул в себя зябкий осенний воздух. Ветер дул с севера, относя дымы Адуи к морю, так что он даже не закашлялся.

– Наконец-то я понимаю, что значит выражение «чувствовать себя королем»!

– О, на этот счет не стоит беспокоиться, – заметил Танни. – Я уверен, что вы глазом моргнуть не успеете, как вас снова накроют смятение и беспомощность.

– Несомненно.

Помимо воли Орсо снова бросил взгляд в конец колонны. Израненный лорд-губернатор Инглии был не единственным их знатным пленником. Позади тюремного фургона, где был заточен Молодой Лев, в окружении многочисленной охраны грохотал экипаж, в котором ехала его беременная жена. Что это там, не бледная ли рука Савин схватилась за край окошка? Орсо поморщился даже при мысленном упоминании ее имени. Когда единственная женщина, которую он когда-либо любил, вышла замуж за другого (а затем предала и его), он искренне считал, что ничего хуже быть уже не может. Пока не узнал, что она его единокровная сестра.

Ароматы трущоб, беспорядочной россыпью окружавших городские стены, лишь усилили внезапно накатившую на него тошноту. Подъезжая к городу, Орсо рисовал себе простолюдинов с улыбками на лицах, веснушчатых детишек, размахивающих флажками Союза, ливень благоуханных лепестков, которыми его осыплют красотки с балконов. Он всегда воротил нос от подобной патриотической чепухи, когда она касалась других победителей, но нисколько не возражал против того, чтобы самому стать ее мишенью. Но вместо этого на него из темных углов хмуро взирали какие-то оборванные типы. Хрипло расхохоталась проститутка, жующая куриную ногу за скособоченным окном. Какой-то безобразный нищий весьма недвусмысленно сплюнул на дорогу, когда Орсо рысцой проезжал мимо.

– Недовольные всегда найдутся, ваше величество, – вполголоса утешил его Йору Сульфур. – Спросите моего господина, поблагодарил ли его хоть кто-нибудь за все его труды.

– Хм-м… – Насколько Орсо мог припомнить, окружающие всегда относились к Байязу не иначе как с подобострастнейшим почтением. – И как он на это реагирует?

– Просто не обращает внимания. – Сульфур перевел безразличный взгляд на обитателей трущоб. – Как на муравьев.

– И правильно! Нельзя позволять им портить себе настроение.

Однако было уже поздно. В дуновении ветра появился неприятный холодок, и Орсо ощутил знакомое беспокойное покалывание на загривке.

* * *

Внутри фургона еще больше потемнело, грохот колес зазвучал более гулко. Лео увидел, как мимо зарешеченного окна промелькнула каменная кладка, и понял, что они, должно быть, въехали в Адую через одни из городских ворот. Он-то мечтал вступить в столицу во главе триумфальной процессии! Вместо этого его ввозили в запертом фургоне, воняющем лежалой соломой, гноем и позором.

Пол под ногами подпрыгнул, отозвавшись волной нестерпимой боли в его культе, выжав новые слезы из опухших глаз. Каким же он был гребаным идиотом! Какими возможностями не сумел воспользоваться! Каким шансам дал проскользнуть у себя между пальцев! В какие ловушки позволил себе угодить!

Ему надо было послать подальше этого вероломного труса Ишера сразу же, как только в его болтовне проскочило первое упоминание о мятеже. Или, еще лучше, пойти прямиком к отцу Савин, выложить Костлявому все как есть. Тогда он до сих пор был бы самым знаменитым человеком в Союзе. Героем, побившим Большого Волка! А не остолопом, проигравшим Молодому Ягненку…

Ему следовало усмирить свою гордость в переговорах с королем Яппо. Подольститься, позаигрывать с ним, поиграть в дипломата, с улыбкой предложить ему Вестпорт, выменяв этот никому не нужный клочок Союза на всю остальную территорию – и высадиться в Миддерланде, имея за спиной стирийское войско…

Он должен был взять с собой мать. При мысли о том, как она упрашивала его на пристани, ему хотелось рвать на себе волосы. Уж она-то сумела бы навести порядок в той неразберихе на берегу! Бросила бы один спокойный взгляд на карты – и сразу бы направила войска к югу по нужной дороге. Они бы пришли в Стоффенбек первыми и навязали противнику заведомо проигрышное сражение…

Ему следовало прислать Орсо свой ответ на приглашение к обеду на острие копья! Еще до заката атаковать всеми силами, выбить этого лживого мерзавца с занятой им высоты, а потом порвать в клочки пришедшее к нему подкрепление…

Даже когда левый фланг Лео дал осечку, а правый оказался смят, он мог хотя бы отказаться от финальной атаки. Тогда, по крайней мере, у него остались бы Антауп и Йин. У него остались бы нога и рука… Возможно, Савин удалось бы выторговать у короля какое-нибудь соглашение. В конце концов, она его бывшая любовница. А возможно, что и настоящая, судя по тому, что Лео видел на собственном повешении. Он даже не мог ее винить – она ведь спасла ему жизнь, разве нет? Чего бы эта жизнь теперь ни стоила…

Он был пленником. Изменником. Калекой.

Фургон замедлил движение, теперь он еле тащился, вздрагивая на неровной дороге. До Лео донеслись голоса спереди – пение, возбужденные выкрики… Верноподданные короля, вышедшие им навстречу поздравить Орсо с победой? Но это звучало совсем не похоже на торжество.

Когда-то тренировочный круг был его танцевальной площадкой. Теперь ему стоило немалого труда просто выпрямить единственную оставшуюся ногу, чтобы схватиться здоровой рукой за прутья решетки и подтянуться наверх. Когда Лео наконец почувствовал на лице прохладный ветерок и прищурился, вглядываясь в улицу, затянутую дымом литейных цехов, фургон вздрогнул в последний раз и остановился.

Ему в глаза бросились странные детали – разбитые ставни магазинов, косо свисающие с петель сорванные двери, засыпанная всякой дрянью улица… Увидев в дверном проеме кучу тряпья, он сперва решил, что это спящий бродяга. Потом, с нарастающим чувством беспокойства, на мгновение заставившим его забыть о собственной боли, Лео понял, что это может быть труп.

«Во имя мертвых…» – прошептал он.

Рядом виднелся обгорелый остов складского здания – обугленные стропила выступали, словно ребра расклеванной птицами туши животного. Поперек его почерневшей передней стены буквами в три шага высотой был начертан лозунг:

ВРЕМЯ ПРИШЛО

Лео прижал лицо к прутьям, изо всех сил пытаясь рассмотреть, что происходит в дальнем конце улицы. Позади офицеров, слуг и рыцарей-телохранителей на нервничающих лошадях, возле усаженной поверху штырями стены виднелись фигуры – целая толпа. Над головами, словно знамена над полком, колыхались транспаранты: «ЗА ЧЕСТНУЮ РАБОТУ – ЧЕСТНАЯ ПЛАТА», «ДОЛОЙ ЗАКРЫТЫЙ СОВЕТ», «ВСТАВАЙ!»… Толпа уже стекалась к королевскому кортежу, гудя от сдержанной злобы; слышались оскорбительные выкрики и свист. Неужели это… ломатели?

«Клянусь мертвыми…» – вновь прошептал Лео.

В боковой улице тоже были люди. Он видел рабочую одежду, сжатые кулаки. Бегущие фигуры, преследующие кого-то. Догоняющие, наносящие удары кулаками, ногами.

От головы колонны послышался зычный крик – возможно, Рукстеда:

– Именем его величества! Освободите дорогу!

– Сам… освободи дорогу! – рявкнул человек с густой бородой и практически без шеи.

Люди просачивались из соседних переулков, создавая неприятное ощущение, будто колонну окружают.

– Там Молодой Лев! – крикнул кто-то, и Лео услышал неуверенные приветственные возгласы.

Его действующая нога, которую он несколько дней назад считал своей недействующей ногой, полыхала огнем, но он продолжал цепляться за решетку. Люди стекались к фургону, протягивая к нему руки.

– Молодой Лев!

* * *

Савин смотрела из окна своего экипажа, совершенно беспомощная – одна рука придерживает распухший, грузный живот, другая вцепилась в руку Зури, – как этот сброд обступает тюремный фургон Лео, словно свиньи кормушку. Было трудно понять, собираются ли они его освободить или разорвать на куски. Вероятно, они и сами не знали.

Она поняла, что не помнит, каково это – ничего не бояться.

Скорее всего, все началось с забастовки. Савин знала в Адуе каждую мануфактуру, и сейчас они находились возле бумажной фабрики Фосса дан Харбера – предприятия, в которое она дважды отказывалась вкладывать деньги. Прибыли выглядели многообещающе, но у Харбера была отвратительная репутация. Он был из тех жестоких владельцев, безжалостных эксплуататоров, из-за которых всем остальным очень трудно наладить нормальное взаимодействие со своими работниками. Да, скорее всего, все началось с забастовки – а потом, как порой бывает с забастовками, быстро обернулось чем-то гораздо более ужасным.

– Назад! – выкрикнул молодой офицер и хлестнул по толпе хлыстом, который держал в руке. Один из конных стражников оттащил какого-то человека за плечо, потом отмахнулся щитом от другого, попав ему по голове. Тот упал. Показалась кровь.

– Ох, – вымолвила Савин, широко раскрывая глаза.

Кто-то ударил офицера палкой, и он покачнулся в седле.

– Стойте! – Кажется, это был голос Орсо. – Стойте!

Но все было бесполезно. Высокий король Союза внезапно оказался таким же беспомощным, как она сама. Люди напирали со всех сторон – море разъяренных лиц, стиснутые кулаки, раскачивающиеся плакаты… Стоял ужасный гвалт, заставивший Савин вспомнить Вальбек в дни восстания. Впрочем, настоящее было достаточно кошмарным, чтобы еще и вызывать в памяти кошмары прошлого.

Подъехали новые солдаты. Кто-то завопил и тут же умолк, попав под копыта.

– Ублюдки!

Кто-то с тонким звоном вытащил меч.

– Защищайте короля! – донесся выкрик Горста.

Солдат ударил одного из толпы сперва эфесом меча, потом плоской стороной клинка, так что с того слетела шапка и он кувырком полетел на мостовую. У кого-то из рыцарей-телохранителей оказалось меньше выдержки. Взблеск стали, пронзительный крик… На этот раз опустившийся меч рассек человеку предплечье: Савин увидела зияющую рану… Что-то ударилось о стенку экипажа, и она вздрогнула.

– Помоги нам бог, – пробормотала Зури.

Савин воззрилась на нее.

– Когда Он кому-то помогал?

– Я не перестаю надеяться. – Зури положила Савин руку на плечи, защищая ее. – Отодвиньтесь подальше от окна…

– Куда? – прошептала Савин, прижимаясь к ней.

За стеклом царил полный хаос. Конный солдат и краснолицая женщина рвали друг у друга край транспаранта с надписью «ВСЕ РАВНЫ», другой конец скрывался среди мелькающих рук и лиц. Одного из рыцарей-телохранителей стащили с лошади, и он мгновенно затерялся в толпе, словно моряк в штормовом море. Люди были повсюду – проталкиваясь между конными, пихаясь, хватаясь, вопя.

Стекло со звоном лопнуло, и Савин отпрянула под дождем осколков.

– Предатели! – завопил кто-то. (Кому? Ей или Лео?)

Внутрь просунулась грязная рука и зашарила в поисках защелки. Савин неловко ударила по ней кулаком сверху вниз, как стучат по столу пивной кружкой. Она не была уверена, что будет хуже – если толпа вытащит ее сейчас из экипажа или если ее повезут дальше в Допросный дом, в объятия инквизиции.

Зури как раз поднималась с места, когда снаружи что-то мелькнуло. На щеку Савин брызнули капли. Красные пятна на ее платье. Рука выскользнула обратно. За окном внезапно вспыхнуло пламя, и она согнулась, обхватив обеими руками живот, обхватив боль, пронзившую ее кишки.

– Помоги нам бог, – пропыхтела она.

Неужели ей суждено родить здесь, на усыпанном стеклянными осколками полу экипажа, посреди мятежа?

– Сволочи!

Какой-то верзила в фартуке схватил под уздцы лошадь светловолосой девчонки, которую Орсо держал в качестве прислуги – той самой, что носила когда-то письма от него к Савин и обратно, тысячу лет назад… Бунтовщик вцепился ей в ногу, она отбрыкивалась, плюясь и щеря зубы. Савин увидела, как Орсо развернул коня и принялся молотить напавшего по плешивой макушке. Тот ухватился за Орсо, пытаясь стащить его с седла.

– Сво…

Его голова взорвалась, оросив все вокруг красным дождем. Савин уставилась неверящим взглядом. Она могла бы поклясться, что этот человек, Сульфур, всего лишь шлепнул его ладонью – и снес ему полчерепа.

Мимо, шпоря лошадь, пронесся Горст с оскаленными зубами, яростно рубя вправо и влево. Тела валились как подкошенные.

– Король! – визжал он. – Защищайте короля!

– К Агрионту! – проревел кто-то. – Не останавливаться ни перед чем!

Экипаж дернулся. Савин сбросило бы с сиденья, если бы Зури не успела подставить руку. Савин отчаянно вцепилась в край выбитого окна и прикусила губу, когда ее раздутый живот пронзила новая вспышка боли.

Она видела разбегающихся людей. Слышала вопли ужаса. Чье-то тело, вращаясь, ударилось об угол экипажа, проскребло вдоль двери и упало под бешено молотящие копыта лошади рыцаря-герольда. В разбитом окне застряла прядка светлых волос.

Колеса подпрыгнули, переезжая через опрокинутый дорожный указатель, мягко зашуршали по устилавшим влажную дорогу памфлетам. Впереди гремел тюремный фургон, высекая искры из булыжной мостовой. Вокруг бесновались лошади – взметающиеся гривы, болтающаяся упряжь… Что-то ударилось в противоположный борт экипажа, потом они наконец проехали, оставив фабрику Харбера и бунтующих рабочих за собой.

Через разбитое окно внутрь залетал зябкий ветер. Сердце Савин колотилось, рука на оконной раме была холодна как лед, но лицо горело, словно от пощечины. Как Зури могла оставаться такой спокойной? Лицо горничной было неподвижным, рука твердо поддерживала Савин. От толчков и раскачивания ребенок в ее утробе зашевелился. Что ж, по крайней мере, он был жив. Он был жив…

За окном Савин увидела лорда-камергера Хоффа – старик судорожно вцепился в поводья, церемониальная цепь намоталась на его красную шею. Она увидела пожилого седовласого королевского знаменосца, крепко сжимающего флагшток: солнце Союза колыхалось над его головой, по золотой ткани расплывалось масляное пятно.

Мимо проносились улицы, такие знакомые и незнакомые одновременно. Когда-то этот город принадлежал ей. Никем так не восхищались, никому так не завидовали, никого так не ненавидели, как ее, – что Савин всегда принимала как единственный искренний комплимент. Мимо мелькали здания. Здания, которые были ей знакомы. Здания, которые даже принадлежали ей…

Во всяком случае, раньше принадлежали. Теперь все это будет конфисковано.

Савин крепко зажмурила глаза. Она не могла вспомнить, каково это – не испытывать страха.

Она вспомнила, как приняла у Лео кольцо. Под ними расстилался Агрионт со всеми этими крошечными людишками… Им принадлежало будущее. Как им удалось настолько основательно разрушить все, чего они достигли? Его беспечности или ее амбициозности в одиночку на это не хватило бы. Однако, смешавшись, словно два химических реагента, сами по себе, может быть, лишь слегка ядовитые, в сочетании они дали нестабильную взрывчатую смесь, отправившую к чертям их собственные жизни вкупе с тысячами других.

Рана на ее бритой голове чесалась под повязками не переставая. Возможно, было бы милосерднее, если бы тот кусок металла пролетел немного ниже и расколол бы ей череп, вместо того чтобы просто содрать кусок кожи.

– Шагом! – послышался пискливый голос Горста. – Ша-агом!

Они пересекали один из мостов, ведущих в Агрионт, чьи величественные стены уже маячили впереди. Когда-то она чувствовала себя в этих стенах надежно, как в родительских объятиях. Теперь они казались ей стенами тюрьмы. Они и были тюрьмой: на ее шею по-прежнему была накинута петля, равно как и на шею Лео.

После того, как его увели с виселицы, она взялась переменить повязки на его ноге. Это казалось чем-то таким, что жена обязана сделать для своего раненого мужа. Особенно когда его раны – по большей части ее рук дело. Савин считала себя сильной женщиной, она всегда славилась своей холодной беспощадностью. Но это… Это было похоже на какой-то непристойный стриптиз. Повязки разматывались, становясь сперва белоснежными с бурыми пятнами, потом розовыми, потом черными. Потом открылась культя. Кривые швы, кошмар портного: рваные, лилово-багровые, с каплями влаги. Ужасное, невероятное, выглядящее каким-то трюком отсутствие конечности. Зловоние дешевого спирта и мясной лавки. Она закрыла рот рукой. Не было сказано ни единого слова, но она поглядела ему в лицо – и увидела в нем отражение собственного ужаса. А потом пришли стражники и увели ее, и она была им благодарна. Даже при воспоминании об этом ее затошнило. Затошнило от чувства вины. От отвращения. От чувства вины за свое отвращение.

Савин поняла, что дрожит. Зури сжала ее руку:

– Все будет хорошо.

– С какой стати? – прошептала Савин, уставившись в ее темные глаза.

Экипаж перестал трястись и остановился. Офицер открыл дверцу; зазвенело разбитое стекло. Потребовалось несколько мгновений, чтобы заставить ее пальцы разжаться – ей пришлось отцеплять их чуть ли не силой, словно стиснутые пальцы трупа. Пошатываясь, она спустилась на мостовую, с каждым движением ожидая, что обмочится. Или она уже обмочилась?

Площадь Маршалов. Вот по этому вымощенному гладкими плитами пространству она раз в месяц возила своего отца в колесном кресле, смеясь над несчастьями других. Она посещала собрания Открытого совета в Круге лордов, просеивая пустую болтовню в поисках благоприятных возможностей. Она обсуждала со своими соратниками дела: кого возвысить, кого стереть в порошок, от кого откупиться, с кого взыскать долг. Ей были знакомы все местные ориентиры, высящиеся над исполосованными потеками сажи крышами – стройная, похожая на палец Цепная башня, нависающий над городом силуэт Дома Делателя… Но они принадлежали к иному миру. К другой жизни. Повсюду виднелись изумленные, неверящие взгляды. Люди с исцарапанными лицами, изорванные парадные мундиры, обнаженные мечи, выпачканные красным.

– Ваша рука, – сказала Зури.

Рука тоже была измазана кровью. Тупо повернув ладонь, Савин увидела торчащий из нее осколок стекла. Должно быть, воткнулся, когда она схватилась за оконную раму. Она даже не почувствовала.

Савин подняла глаза и встретилась взглядом с Орсо. Он был бледен и взъерошен, его золотой венец съехал набок. Их губы слегка приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, она – что-то ответить. Но прошло несколько мгновений, а они все молчали.

– Найдите для леди Савин и ее мужа какое-нибудь помещение, – наконец вымолвил Орсо хриплым голосом. – В Допросном доме.

Савин сглотнула, глядя, как он уходит прочь.

Она не могла вспомнить, каково это – не трястись от ужаса.

* * *

Орсо шагал через площадь Маршалов примерно в направлении дворца, сжав кулаки. Все же в Савин было что-то такое, от чего у него до сих пор перехватывало дыхание. Тем не менее перед ним стояли и более насущные проблемы, чем дымящиеся руины былой любви.

К примеру, то, что его надежда на триумфальное возвращение домой была не просто обманута, но обернулась кровавой резней.

– Они меня ненавидят, – пробормотал он.

Конечно же, он привык ко всеобщему презрению. Оскорбительные памфлеты, сальные сплетни, насмешки в Открытом совете… Но когда короля вежливо терпеть не могут за его спиной, это лишь говорит о нормальном состоянии общества. А вот когда король подвергается физическому нападению со стороны толпы, это уже близко к открытому бунту. Второму за месяц. Адуя – сердце мира, вершина цивилизации, светоч прогресса и процветания – погрузилась в беззаконие и хаос!

Разочарование оказалось довольно острым. Как будто ты положил в рот изысканный деликатес, начал жевать и вдруг обнаружил, что на самом деле это кусок дерьма. Однако из таких вот моментов и складывается жизнь монарха: один нежданный кусок дерьма за другим.

– Недовольные… найдутся всегда… – пропыхтел лорд Хофф, пытаясь поспеть за ним.

– Они меня ненавидят, мать их растак! Вы слышали, как они приветствовали Молодого Льва? Когда только этот высокородный негодяй успел стать народным любимцем?

Прежде все считали его презренным трусом, а Брока – великим героем. Конечно же, после того как Орсо одержал победу, их позиции по справедливости должны были поменяться местами! Но нет: теперь его считали презренным тираном, а Молодому Льву сочувствовали как бедолаге, которому просто не повезло… Если бы Брок принялся заниматься мастурбацией посреди улицы, похоже, даже это вызвало бы у публики громогласное одобрение.

– Треклятые изменники! – рявкнул Рукстед, ударяя обтянутым перчаткой кулаком в обтянутую перчаткой ладонь. – Надо было перевешать всю эту мерзкую свору!

– Всех не перевешаешь, – заметил Орсо.

– Если позволите, я сейчас же вернусь обратно в город и хотя бы начну.

– Боюсь, наша ошибка состояла в том, что повешений было слишком много, а не слишком мало…

– Ваше величество! – На аллее Королей, возле изваяния Гарода Великого, дожидался устрашающего роста рыцарь-герольд, зажав крылатый шлем под мышкой. – Закрытый совет настоятельно просит вашего присутствия в Белом Кабинете.

Герольд пошел рядом с Орсо, для чего ему пришлось значительно укоротить свой шаг.

– Позвольте поздравить ваше величество с вашей блистательной победой при Стоффенбеке…

– Такое чувство, будто это было уже давным-давно, – отозвался Орсо, не сбавляя скорости. Он боялся, что если перестанет двигаться, то рассыплется, словно детская башня из кирпичиков. – Я уже получил поздравления от довольно большой толпы бунтовщиков!

Он поднял мрачный взгляд на огромную статую Казамира Стойкого, гадая, приходилось ли тому бежать от собственного народа по улицам собственной столицы. В исторических книжках ни о чем подобном не упоминалось.

– В столице было… неспокойно в ваше отсутствие, ваше величество. – Орсо не понравилось, как герольд произнес слово «неспокойно». Как будто это был эвфемизм, обозначавший нечто гораздо худшее. – Вскорости после вашего отбытия начались… беспорядки. Из-за повышения цен на хлеб. Учитывая восстание и плохую погоду, в столицу не удалось завезти достаточно муки… Толпа женщин разгромила несколько пекарен. Они избили владельцев, а одного объявили спекулянтом и… убили.

– Очень неудачно, – вставил Сульфур (чудовищное преуменьшение).

Орсо заметил, что маг тщательно вытирает носовым платком кровь с ребра ладони. От легкой усмешки, которую он умудрялся сохранять во время казни двухсот человек перед стенами Вальбека, не осталось и следа.

– На следующий день была забастовка в литейной на Горной улице. Через два дня – еще три. Несколько стражников отказались патрулировать. У остальных была стычка с мятежниками. – Герольд кисло пожевал губами. – Несколько убитых.

Отец Орсо был последним в процессии увековеченных монархов. Он взирал поверх пустынного парка с выражением повелительной решимости, какого у него никогда не бывало в жизни. Напротив него, выполненные в несколько менее монументальном масштабе, высились знаменитый воин лорд-маршал Вест, прославленный палач архилектор Глокта, а также Первый из магов собственной персоной. Байяз гневно взирал в пространство перед собой, поджав губы, словно все люди поистине были для него жалкими неблагодарными муравьями. Орсо не раз думал о том, кто из его свиты займет место напротив его собственного изваяния, но только сейчас впервые усомнился, что такое изваяние вообще будет поставлено.

– Ну, теперь-то порядок восстановится! – попытался развеять мрачное настроение Хофф. – Вот увидите!

– Хотелось бы надеяться, ваша светлость, – отозвался рыцарь-герольд. – Группы ломателей захватили несколько мануфактур. В районе Трех Ферм они устраивают открытые демонстрации, требуя… ну, в общем, они требуют роспуска Закрытого совета его величества. – Орсо не понравилось, как он произнес слово «роспуск». Как будто это был эвфемизм, обозначавший нечто гораздо более окончательное. – Люди взбудоражены, ваше величество. Люди хотят крови.

– Чьей крови? Моей? – пробормотал Орсо, безуспешно пытаясь ослабить воротник.

– Н-ну… – Рыцарь-герольд довольно вяло отсалютовал, прощаясь с ним. – Просто крови. Мне кажется, им все равно, чья она будет.

…Неутешительно небольшое число членов Закрытого совета, кряхтя, поднялось на престарелые ноги, когда Орсо с грохотом вломился в Белый Кабинет. Лорд-маршал Форест остался в Стоффенбеке с потрепанными остатками своей армии. Архилектор Пайк наводил страх на беспокойных жителей Вальбека, заново склоняя их к покорности. Верховному судье Брюкелю раскроили голову во время предыдущего покушения на жизнь Орсо, и на его место до сих пор не нашли замены. Кресло Байяза в конце стола пустовало, как это было на протяжении последних нескольких столетий. Генеральный же инспектор, как можно было предположить, снова отсутствовал из-за проблем с мочевым пузырем.

Лорд-канцлер Городец заговорил первым. Его голос звучал довольно пронзительно:

– Позвольте мне поздравить ваше величество с блистательной победой…

– Выкиньте ее из головы. – Орсо бросился в неудобное кресло. – Я это уже сделал.

– На нас напали! – Рукстед порывисто устремился к своему месту, звякая шпорами. – На королевский кортеж!

– Проклятые бунтовщики заполонили улицы Адуи! – просипел Хофф, грузно опускаясь в кресло и утирая вспотевший лоб рукавом мантии.

– Еще вопрос, кто больше проклят, бунтовщики или улицы, – буркнул Орсо.

Он провел по щеке кончиками пальцев и посмотрел на них: они были слегка запачканы красным. Из-за усердия Горста он был теперь забрызган с ног до головы.

– Есть новости от архилектора Пайка?

– Вы не слышали? – Городец, по-видимому, оставил былую привычку распушать и разглаживать свою длинную бороду; теперь он крутил и дергал ее, зажав между скрюченных пальцев. – Вальбек пал! Город захвачен мятежниками!

Орсо сглотнул так громко, что звук отразился от голых беленых стен.

– Захвачен?

– Опять? – взвизгнул Хофф.

– От его преосвященства никаких вестей, – заметил Городец. – Мы боимся, что он мог попасть в плен к ломателям.

– В плен? – ошеломленно переспросил Орсо. Комната вдруг показалась ему еще более невыносимо тесной, чем обычно.

– Вести о беспорядках доходят со всех концов Миддерланда! – выпалил верховный консул голосом, вибрирующим от еле сдерживаемой паники. – Мы потеряли связь с муниципальными властями Колона! Из Хольстгорма тоже поступают тревожные сигналы. Грабежи. Самосуды. Чистки…

– Чистки? – выдохнул Орсо. Кажется, сегодня он был обречен без конца, в ужасе и потрясении, повторять за собеседником последние слова.

– Ходят слухи о бандах ломателей, бесчинствующих в провинции!

– Огромных бандах, – вставил лорд-адмирал Крепскин. – И они стекаются к столице! Мерзавцы обнаглели до того, что называют себя «Народной Армией»!

– Измена плодится, как какая-то чертова зараза, – пропыхтел Хофф, глядя на пустующее кресло в конце стола. – Нет ли способа как-то сообщить лорду Байязу о происходящем?

Орсо остолбенело покачал головой:

– Не настолько быстро, чтобы это могло нам помочь.

В любом случае вполне возможно, что Первый из магов предпочтет остаться на благоразумном расстоянии, вычисляя, какую прибыль он может получить от происходящего.

– Мы сделали все, что могли, чтобы новости не просочились в народ…

– Чтобы предотвратить панику, ваше величество, вы понимаете, но…

– Они могут оказаться у ворот города уже через несколько дней!

Воцарилось долгое молчание. Чувство торжества, с которым Орсо приближался к столице, теперь казалось полузабытым сном.

Если существовала полная противоположность тому, чтобы чувствовать себя королем, это была она.

Перемена

– Согласитесь, это впечатляющее зрелище, – произнес Пайк.

– Соглашусь, – отозвалась Вик, на которую было не так-то просто произвести впечатление.

Возможно, Народной Армии не хватало дисциплины, снаряжения и припасов, но никто не мог бы оспорить ее масштаб. Она тянулась насколько хватало глаз, теряясь в дымке мороси вдалеке, заполонив дорогу на дне долины и раскисшие склоны по обеим сторонам.

Когда они вышли из Вальбека, их было, наверное, тысяч десять. Впереди, словно яркий наконечник копья, выступала пара подразделений бывших солдат, сверкая новенькими, только что из литейной, подарками от Савин дан Брок. Но вскоре порядок уступил место разнузданному хаосу. Фабричные рабочие и литейщики, красильщицы и прачки, каменщики и ножовщики, мясники и лакеи не столько маршировали, сколько отплясывали под старые рабочие песни и стук барабанов, сделанных из кастрюль. Пока что восстание носило в целом добродушный характер.

Вик ожидала и где-то даже надеялась, что они рассеются в течение медленного, изнурительного похода по раскисшим дорогам под все усиливающимся дождем, однако их число только возрастало. В их ряды вливались работники, арендаторы и фермеры с косами и вилами (что вызывало некоторую озабоченность), а также мешками муки и окороками (что служило причиной всеобщей радости). К ним присоединялись шайки попрошаек и банды хулиганов. Солдаты, дезертировавшие с полей давно проигранных и позабытых сражений. Торговцы, шлюхи и демагоги, всучивавшие людям шелуху, секс и политические теории в палатках, расставленных вдоль растоптанных в месиво дорог.

В их энтузиазме тоже нельзя было усомниться. По ночам огни костров растягивались на мили; люди сидели, натянув на себя влажные от росы одеяла в качестве защиты от осенних холодов, и с горящими глазами говорили, говорили без конца о своих окутанных дымом мечтах и желаниях. О перемене. О Великой Перемене, которая наконец пришла.

Вик не имела понятия, насколько далеко простиралась теперь их пропитанная дождем колонна. Не имела понятия, много ли в ней ломателей и сжигателей. Мили и мили дороги были заполонены мужчинами, женщинами и детьми, тащившимися по грязи к Адуе. К светлому будущему. У Вик, разумеется, были сомнения, однако… Столько надежды! Целый потоп. Как бы сурово ни обошлась с тобой жизнь, такому напору нельзя было не поддаться. Или, возможно, жизнь просто обошлась с ней не настолько сурово, как она любила представлять.

Лагеря научили Вик всегда держаться с победителями. С тех пор это стало ее основным жизненным правилом. Однако ни в лагерях, ни во все последующие годы у нее никогда не возникало сомнений относительно того, кто эти победители. Те, кто стоит у власти: инквизиция, Закрытый совет, архилектор. Сейчас, глядя на эту необузданную человеческую стихию, задавшуюся целью изменить мир, она уже не была так уверена, чья сторона победит. Она не была уверена даже, где кончается одна сторона и начинается другая. Если бы Лео дан Брок побил Орсо, у них был бы новый король, новые лица в Закрытом совете, новые зады в больших креслах, но в целом все осталось бы по-прежнему. Но если Орсо побьет вот эта компания – что дальше? Все, в чем она прежде не сомневалась, рассыпалось в прах. Теперь она сомневалась даже в том, что у нее вообще останется хоть что-то несомненное, а не одни лишь дурацкие догадки.

В Старикланде, во время восстания, Вик довелось присутствовать при землетрясении. Земля под ногами задрожала, книги попадали с полок, с соседнего дома на мостовую свалилась дымовая труба. Это продолжалось недолго, но достаточно, чтобы она успела испытать ужас понимания, что все, на что она рассчитывала как на нечто прочное, надежное, может в одно мгновение рассыпаться, как карточный домик.

И вот сейчас у нее снова было это же чувство. Только сейчас она знала, что землетрясение еще только началось. Как долго мир будет содрогаться? И останется ли от него хоть что-то, когда все закончится?

– Я вижу, вы все еще с нами, сестра Виктарина.

Пайк прищелкнул языком, понукая лошадь спуститься вниз, к голове расхристанной колонны. У Вик было сильное желание остаться. Однако она последовала за ним.

– Да, все еще с вами.

– Значит ли это, что вы готовы присоединиться к нашему делу?

Одна сторона ее существа, исполненная надежды, хотела верить, что это может стать исполнением мечты Сибальта о лучшей жизни, и отчаянно желала увидеть ее воплощение. Другая, боязливая сторона чуяла близкую кровь и подбивала ее этой же ночью все бросить и бежать в Дальние Территории. И была еще расчетливая сторона, по мнению которой совладать с обезумевшей лошадью можно, только оставаясь в седле, а изо всех сил держаться за повод, возможно, менее опасно, чем совсем его отпустить.

Вик искоса посмотрела на Пайка. Собственно, она до сих пор не могла понять, в чем, собственно, их «дело» заключается. Собственно, ей казалось, что дело здесь было у каждого свое – у каждой из этих крошечных точек, составляющих собой Народную Армию. Но сейчас было не время говорить правду. (Да и наступит ли оно когда-нибудь, это время?)

– Было бы глупостью утверждать, что я нисколько не убеждена.

– И если бы вы сказали, что убеждены полностью, с моей стороны было бы глупостью вам поверить.

– Что ж, поскольку мы оба не глупцы… давайте скажем «может быть».

– О, мы все тут глупцы. Но я ничего не имею против старого доброго «может быть». – Лицо Пайка не выражало никаких признаков удовольствия или какого-либо другого чувства. – Крайностям никогда нельзя доверять.

…Вик сомневалась, что двое других лидеров Великой Перемены, ехавшие по травянистому склону в их направлении, с ним бы согласились.

– Брат Пайк! – прокричал Ризинау, радостно маша пухлой рукой. – Сестра Виктарина!

Ризинау беспокоил Вик. Бывший наставник Вальбека имел репутацию глубокого мыслителя, однако, на ее взгляд, он был из тех, кого идиоты почитают за гения: его идеи представляли собой сплошную путаницу с пустотой в середине. Он много распространялся о справедливом обществе, которое ждет их впереди, но был удивительно туманен относительно ведущих к нему путей. Его карманы вечно топырились от бумаг – теорий, манифестов, прокламаций. Набросков речей, которые он визгливо выкрикивал в возбужденную толпу на каждом привале. Вик не нравилось, что люди приветствуют его цветистые воззвания к разуму, потрясая оружием, одобрительно воя и выкрикивая гневные лозунги. По ее опыту, больше всего ущерба можно ждать от людей, действующих на основании высоких принципов.

Однако еще больше Вик беспокоила Судья. Эта женщина ходила в ржавой старой кирасе, увешанной бренчащими крадеными церемониальными цепями, поверх бального платья, усыпанного выщербленными осколками хрусталя. Впрочем, в седле она сидела по-мужски, а не по-дамски, так что оборки ее драной юбки задрались к бедрам. Она ехала, засунув босые, перепачканные грязью ноги в оббитые кавалерийские стремена – лицо словно составлено из ножей, костистые челюсти яростно стиснуты, черные глаза гневно прищурены. Ее обычно пылающий огнем рыжий хохол побурел от дождей и свисал сбоку, прилипнув к черепу. Судью принципы интересовали только как оправдание для творимого ею хаоса. Когда сжигатели захватили здание суда в Вальбеке, ее присяжные не оправдали ни одного человека – и единственным вынесенным ею приговором для каждого была смерть. Если глаза Ризинау были постоянно возведены к небу, чтобы не видеть разрушений, через которые он ступает, Судья, напротив, не отводила свирепого взгляда от земли, стремясь не упустить ничего, что можно было бы растоптать.

А Пайк? На обожженной маске, которую представляло собой лицо бывшего архилектора, невозможно было прочитать ничего. Кто мог знать, какие цели преследует брат Пайк?

Вик кивнула в направлении серой от сажи, накрытой покрывалом дыма Адуи, которая неотвратимо, дюйм за дюймом приближалась к ним.

– И что будет, когда мы доберемся дотуда?

– Перемена, – отозвался Ризинау, самодовольный как индюк. – Великая Перемена!

– От чего к чему?

– Господь не благословил меня Долгим Взглядом, сестра Виктарина. – Ризинау хихикнул при этой мысли. – Глядя на куколку, трудно предсказать, какая именно бабочка появится из нее, чтобы приветствовать восходящее солнце. Но перемена будет. – Он погрозил ей толстым пальцем. – В этом вы можете быть уверены! Новый Союз, построенный на высоких идеалах!

– Миру не нужны перемены, – буркнула Судья, не отрывая взгляда темных глаз от столицы. – Ему нужен костер.

Вик не доверила бы ни тому, ни другой даже загнать стадо свиней в хлев, не говоря о том, чтобы направлять мечты миллионов людей к новому будущему. На ее лице, конечно, ничего не отразилось, но Пайк, по-видимому, все же уловил какую-то толику того, что она чувствовала.

– Кажется, у вас по-прежнему есть сомнения?

– Я никогда не видела, чтобы мир менялся быстро, – ответила Вик. – Пожалуй, я вообще не видела, чтобы он менялся.

– Я начинаю думать, что вы так нравились Сибальту оттого, что были его полной противоположностью. – Ризинау игриво приобнял ее за плечи. – Ох, сестра, вы так циничны!

Вик повела плечом, стряхнув его руку.

– Думаю, я это заслужила.

– После того, как ваше детство украли лагеря, после того, как вы сделали карьеру тем, что заводили друзей, чтобы потом предать их архилектору Глокте, – чего еще можно было ожидать? – заметил Пайк. – Однако цинизма тоже может быть чересчур много. Вы еще увидите.

Вик не могла не признать: она ожидала, что их «Великая Перемена» развалится задолго до этого момента. Что Судья и Ризинау, устав от перебранок, вцепятся друг другу в глотки; что непрочное содружество ломателей и сжигателей, умеренных и экстремистов распадется на множество фракций; что решимость Народной Армии растает, размокнув под дождями. В конце концов, что на гребне любого из встреченных ими на пути холмов появится кавалерия лорд-маршала Рукстеда и порежет это воинство оборванцев на куски.

Однако Ризинау с Судьей продолжали терпеть друг друга, а королевской гвардии было не видно и не слышно – даже сейчас, когда они уже входили в лабиринт дурно спланированных, дурно построенных, дурно пахнущих лачуг под стенами столицы. Дождь понемногу утих, струйки воды сочились из разбитых водосточных труб в грязные немощеные проулки. Может быть, силы Орсо были истощены столкновением с Лео дан Броком? Может быть, они были брошены на усмирение других восстаний? А может быть, в эти странные времена его солдаты были вынуждены столько раз менять стороны, что больше не знали, за кого им сражаться… Вик подумала, что хорошо их понимает.

…В этот момент выглянуло солнце, и она увидела вдалеке ворота Адуи.

Несколько мгновений Вик размышляла, в городе ли Огарок. Может быть, ему грозит опасность? Но потом поняла, как это глупо – беспокоиться об одном человеке посреди всего, что творилось вокруг. В любом случае, что она могла для него сделать? Что здесь вообще можно было сделать для кого бы то ни было?

Ризинау нервно взглянул на стены столицы, покрытые потеками сырости.

– Мне кажется, лучше соблюсти меры предосторожности. Может быть, дождемся, пока подвезут пушку, и уже потом…

Судья, громко и презрительно фыркнув, вонзила босые пятки в бока своей лошади и припустила вперед.

– В храбрости ей не откажешь, – заметил Пайк.

– Разве что в здравом смысле, – парировала Вик.

Она чуть ли не надеялась на ливень стрел, но ничего подобного не произошло. В неуютной тишине Судья рысцой подъехала к воротам, вызывающе вздернув подбородок.

– Эй, вы там, внутри! – завопила она, придержав лошадь. – Солдаты Союза! Горожане Адуи!

Она привстала в стременах, указывая назад, на огромную орду, ползущую по размокшей дороге по направлению к столице:

– Вот это – Народная Армия! Она пришла, чтобы освободить свой народ! От вас мы хотим знать только одну вещь! – Она воздела над головой скрюченный палец. – С кем вы? С народом… или против него?

Ее лошадь бросилась в сторону, но Судья, рванув за повод, заставила ее описать небольшой круг, по-прежнему держа палец в воздухе, под нарастающий громовой топот тысяч и тысяч ног.

Вик вздрогнула, когда позади ворот что-то гулко загремело. Потом между двумя створками появилась светлая щелка, заскрипели несмазанные петли, и ворота медленно растворились. С парапета свесился солдат, размахивающий шляпой, с безумной ухмылкой на лице.

– Мы с народом! – заорал он. – Да здравствует Великая Перемена!

Судья вскинула голову и повернула лошадь, отъезжая с дороги, потом нетерпеливо махнула рукой, приглашая Народную Армию внутрь.

– В жопу короля! – завизжал одинокий солдат, вызвав волну одобрительного хохота у приближающихся ломателей.

После чего, рискуя жизнью, он взобрался по мокрому флагштоку, чтобы сорвать висевшее над городскими воротами знамя – флаг Высоких королей Союза, реявший над стенами Адуи на протяжении веков. Золотое солнце Союза, эмблема, данная Гароду Великому самим Байязом; флаг, перед которым люди опускались на колени, которым клялись и которому приносили клятвы… трепеща, упал на усеянную лужами дорогу перед городскими воротами.

– Мир может меняться, сестра Виктарина. – Пайк взглянул на нее, приподняв одну безволосую бровь. – Вот увидите.

Он прищелкнул языком и пустил лошадь в направлении раскрытых ворот.

Было что-то почти чересчур символичное в том, как Народная Армия входила в Адую, попирая ногами флаг прошлого, валяющийся в грязи.

Маленькие люди

– Они здесь! – Якиб был в таком волнении, что у него перехватывало горло, и голос звучал надтреснуто, срываясь на визг. – Ломатели! Здесь, черт подери!

Столько дней, столько недель, столько месяцев они ждали – и вот он стоял посреди маленькой гостиной их дома, дико озираясь, сжимая и разжимая кулаки и не зная, что делать дальше.

Петри не казалась взволнованной. Скорее встревоженной, даже недовольной. Парни предупреждали его не жениться на такой брюзге, но тогда он этого не видел. Он вечно на что-то надеялся. «Ты вечно на что-то надеешься», – говорили ему. А теперь вид у нее становился все брюзгливее с каждым днем… Однако сейчас был едва ли подходящий момент, чтобы беспокоиться об их неудачном браке.

– Здесь, черт подери!

Он схватил свою куртку, смахнув со стола памфлеты, рассыпавшиеся по всему полу. Не то чтобы он их читал. Он, в общем, и читать-то не умел. Но даже просто иметь их уже казалось неплохим шагом по направлению к свободе. Да и кому нужны памфлеты, когда ломатели явились в город во плоти?

Подойдя к камину, он потянулся за дедушкиным мечом, висевшим на крюке, и шепотом выругал Петри, заставившую его повесить его так высоко. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы достать эту треклятую штуковину, едва не уронив ее при этом себе на голову.

В нем шевельнулось чувство вины, когда он увидел ее лицо – пожалуй, даже не столько недовольное, сколько испуганное. Вот чего всегда было нужно этим ублюдкам – инквизиции и Закрытому совету. Чтобы все были напуганы. Он ухватил ее за плечо, потряс, пытаясь передать ей хоть немного своей надежды:

– Теперь цены на хлеб быстро упадут, вот увидишь. Хлеб будет для всех!

– Ты думаешь?

– Я знаю!

Она дотронулась кончиками пальцев до помятых ножен.

– Не бери его с собой. Если у тебя будет меч, тебе захочется пустить его в дело. А ты не умеешь.

– Еще как умею, – отрезал Якиб, хотя они оба знали, что это не так.

Он рванул оружие на себя, повернув не той стороной вверх, так что покрытый пятнами ржавчины клинок наполовину выскользнул из ножен прежде, чем он перехватил его и загнал обратно.

– Мужчина должен быть вооружен, хотя бы в день Великой Перемены! Если мечи будут у многих, их вообще не придется вынимать.

И, не дожидаясь, пока она озвучит новые сомнения, он выскочил наружу, с силой хлопнув за собой дверью.

Улицы снаружи были чистыми и светлыми – после недавнего дождя все блестело и сверкало как новенькое. Повсюду были люди, нечто среднее между бунтом и карнавалом. Кто-то бежал, кто-то вопил. Некоторые лица были ему знакомы, но большинство были чужаки. Какая-то женщина обхватила его за шею и поцеловала в щеку. Местная шлюха взгромоздилась на ограду, одной рукой придерживаясь за стену, а второй приподнимая платье, чтобы дать толпе взглянуть на свой товар. «Весь день за полцены!» – вопила она.

Он был готов драться. Идти на ряды роялистских копий, и пусть свобода и равенство послужат ему доспехом! Впрочем, Петри эта идея была не очень по вкусу, и, честно говоря, у него и у самого понемногу начинали возникать сомнения. Однако солдат ему попалось лишь несколько, и на их лицах были улыбки, а мундиры нараспашку, и они орали, прыгали и веселились не хуже любого другого.

Кто-то пел. Кто-то плакал. Кто-то танцевал прямо в луже, обдавая всех брызгами. Кто-то лежал в дверном проеме – наверное, пьяный… Потом Якиб увидел на его лице кровь. Может быть, ему нужна помощь? Но бегущие люди уже увлекли его за собой. Он сам не знал, зачем бежит с ними. Он не знал ничего.

На Балочную улицу, что широкой полосой прорезала фабричные районы Трех Ферм, выходя к центру города. Здесь он увидел вооруженных людей – начищенные доспехи, новенькие, сверкающие… Якиб замер на углу, с колотящимся во рту сердцем, спрятав меч за спиной – он решил, что встретился с королевской гвардией. Потом он заметил их бородатые лица, их размашистую походку, транспаранты в их руках с криво вышитыми разорванными цепями – и понял, что это и есть Народная Армия, марширующая к свободе.

Из дверей мануфактур валом валили рабочие, вливаясь в толпу, и он принялся проталкиваться сквозь них, хохоча и крича до хрипоты. Ему на пути попалась пушка! Пушка, черт подери! Ее катили улыбающиеся во весь рот красильщицы. Их руки были покрыты разноцветными пятнами. Люди пели, обнимались, плакали. Якиб больше не был башмачником – он был борцом за справедливость, гордым братом ломателей, участником величайшего события эпохи.

Он увидел во главе толпы женщину на белом коне, в солдатской кирасе. Судья! Точно, Судья. Разглядывая ее сквозь слезы на глазах, он даже не смел надеяться, что она окажется такой прекрасной, и яростной, и праведной. Это был чистый дух, идея, облекшаяся плотью. Богиня, ведущая людей навстречу их судьбе.

– Братья! Сестры! Вперед, к Агрионту! – И она показала вперед, на дорогу, ведущую к свободе. – Мне не терпится поприветствовать его гребаное августейшее величество!

По толпе прокатилась еще одна бурная волна смеха и восторга, и Якибу показалось, что в каком-то переулке он увидел, как кого-то лежащего на земле бьют ногами, пинают снова и снова, и он вытащил ржавый дедушкин меч, и поднял его высоко над головой, и присоединился к поющим.

* * *

– Идут, – шепнул Грей.

Капитан Лееб вытащил меч. Пожалуй, самое время это сделать.

– Я слышу, капрал.

Он пытался вселить в окружающих ощущение уверенности. Уверенность – основное качество офицера. Так говорил ему его брат.

Судя по звуку, их было значительное количество. Весьма значительное. И неуклонно приближающееся. Леебу вспомнился гомон толпы на турнире: сотни голосов, возбужденно и восторженно вопящих. Тысячи голосов. Однако сейчас в них была определенная нотка безумия, оттенок гнева. Время от времени сквозь гомон прорезались звон разбитого стекла, треск дерева.

Лееб испытывал сильное желание сбежать куда-нибудь подальше. Он вовсе не хотел пятнать себя кровью, в особенности своей собственной. К тому же не то чтобы он не испытывал симпатии к их движению, до определенного предела. Свобода, справедливость и так далее – кто же не хочет всех этих вещей? Ну так, в принципе? Однако он принес присягу королю. Не самому королю лично, разумеется, но как бы там ни было, он ее принес. Если он с радостью дал клятву, когда дела шли хорошо, едва ли было бы справедливо забрать ее обратно, как только запахло опасностью. Иначе что бы это была за клятва?

Полковник заверил его, что помощь на подходе. Королевская гвардия их поддержит. Потом это был Вестпорт. Потом Старикланд. Потом еще менее вероятные места. В конце концов, никакая помощь не пришла ниоткуда.

Лееб бросил взгляд на своих людей, растянувшихся поперек Балочной улицы. Хлипкая редкая цепочка в красных мундирах. Человек сорок арбалетчиков да восемьдесят копейщиков. Половина роты вообще не вышла. Некоторые оказались не настолько приципиальными, как он. Лееб всегда считал, что в человеке нет качества, более достойного восхищения, чем умение держать слово. Верность долгу – основное качество офицера. Так говорил ему отец. Однако сейчас ему начинало казаться, что некоторая гибкость тоже может порой пригодиться.

– Идут, – снова прошептал Грей.

Ветерок немного рассеял пелену, тянувшуюся от литейной в дальнем конце улицы. Во рту у Лееба пересохло.

– Я вижу, капрал.

Их поистине было много – и из дымки возникали все новые. Многие выглядели как обычные горожане, с женщинами и с детьми; они потрясали ножками от стульев, молотками, ножами, пиками, сделанными из швабр. Другие были похожи на профессионалов: в свете проглянувшего солнца поблескивали доспехи и лезвия клинков. Понемногу, с медленно раскрывающимся ртом Лееб начал осознавать масштаб надвигающейся толпы.

Похоже, что меры, предпринятые Закрытым советом – все эти визгливые воззвания, комендантские часы, угрозы, показательные экзекуции, – не достигли желаемого результата. Скорее наоборот.

– Во имя Судеб… – выдохнул кто-то.

– Спокойно, – проговорил Лееб, но его голос прозвучал мышиным писком, не способным успокоить никого. Разве что лишить спокойствия тех, у кого оно еще оставалось.

Было мучительно очевидно, что их хлипкая цепь не имеет никаких шансов остановить этот вскипающий прилив. Абсолютно никаких шансов.

Увидев Лееба и его солдат, бунтовщики остановились, неуверенно сбиваясь в кучу. Песни и выкрики затихли на их губах. Наступило напряженное, неловкое молчание, и из глубин Леебовой памяти всплыло неуместное воспоминание: вот такая же напряженная, неловкая пауза возникла после того, как он, пьяный, попытался поцеловать свою кузину Ситрин на той танцульке. Ситрин в ужасе отпрянула, так что он в результате просто ткнулся губами в ее ухо. Эта пауза была похожа на ту. Только она была гораздо более страшной.

Что делать? Во имя Судеб, что делать? Просто дать им пройти? Присоединиться к ним? Вступить с ними в бой? Броситься бежать без оглядки? Хороших вариантов не было. Нижняя губа Лееба глупо затряслась, но он не мог издать ни звука. Даже наименее плохой вариант не приходил в голову. Решительность – основное качество офицера, но к такому их не готовили. Никто не может подготовить тебя к тому, что мир внезапно переворачивается с ног на голову.

Сквозь толпу в передние ряды протиснулась женщина верхом на коне, с копной мокрых рыжих волос и презрительной, свирепой усмешкой. Как будто ее гнев был заразительным, он мгновенно распространился по толпе. Повсюду вокруг нее лица искажались, оружие вздымалось вверх, с губ рвались вопли, боевые кличи и насмешки, и внезапно Лееб понял, что выбора у него нет.

– Луки к бою! – пролепетал он. Как будто кончилось время, отведенное ему на придумывание лучших идей, и осталась лишь эта, ужасная в своей очевидности.

Его люди беспокойно задвигались, переглядываясь.

– Луки к бою! – проревел капрал Грей, напрягая жилы на толстой шее и одновременно глядя на Лееба с выражением смутного отчаяния. Наверное, так может глядеть кормчий тонущего корабля на своего капитана – молчаливо спрашивая, неужели они действительно сейчас пойдут ко дну вместе с судном.

Возможно, поэтому-то капитаны и тонут вместе с кораблем: у них просто нет лучших идей.

– Пали! – взвизгнул Лееб, рубанув мечом сверху вниз.

Он не мог бы сказать, сколько человек действительно выстрелило. Меньше половины. Боялись стрелять по такой толпе? Не хотели стрелять в мужчин, которые могли оказаться их отцами, братьями, сыновьями; в женщин, которые могли быть их матерями, сестрами, дочерьми? Пара человек взяла слишком высоко – то ли нарочно, то ли в спешке. Послышался крик. Кажется, в передних рядах этой бушующей массы все же упало два-три человека? Это не имело ровным счетом никакого значения. С чего бы?

Кошмарная дьяволица ткнула в Лееба скрюченным пальцем:

– Убейте этих говнюков!

И сотни человек кинулись к ним.

Лееб был умеренно храбрым человеком. Умеренно честным человеком. Умеренным монархистом, который принимал свою присягу королю очень близко к сердцу. Но Лееб не был глупцом. Повернувшись, он бросился бежать вместе со своими людьми. Они больше не были ротой – это было похоже на визжащее, толкающееся, всхрапывающее от ужаса стадо свиней.

Кто-то отпихнул его в сторону, и он упал, покатившись по земле. Кажется, это был капрал Грей, черт бы его побрал. Они все уже разбегались в разные стороны, бросая оружие, и он тоже устремился к ближайшему проулку, споткнувшись о ноги какого-то изумленного нищего и едва не полетев снова. В самом деле, как может один человек остаться верным присяге, когда все вокруг ее нарушают? Армия в большой степени зависит от единства целей составляющих ее солдат.

«Надо бежать к Агрионту» – вот все, о чем он мог думать. Он углубился в кривые боковые улочки, загривок покалывало от страха, дыхание сипло вырывалось из груди. Чертовы легкие! Проклятье всей его жизни. «Назови мне хоть одного лорд-маршала со слабыми легкими, – говорил его брат. – Легкие – вот основное качество офицера!» Конечно, адуанский смог тоже делал свое дело. Тяжело дыша, Лееб нырнул в какую-то подворотню, пытаясь подавить кашель. Меч он где-то выронил. Или выбросил?

«Проклятье!» – он уставился на свой офицерский мундир. Ярко-красный. Краснее, кажется, некуда. Разумеется. В этом же и была идея – сделать так, чтобы он выделялся. Словно яблочко на мишени…

Спотыкаясь, он выбрался из подворотни, продолжая сражаться с медными пуговицами, – и угодил прямиком в середину группы плотных, коренастых людей. Должно быть, рабочие из какого-нибудь соседнего литейного цеха. Однако сейчас в их глазах было диковатое выражение, на темных от сажи лицах ярко блестели белки глаз.

Они уставились на него, он – на них.

– Погодите, – начал он, поднимая ослабевшую руку, – я просто выполнял…

Но их это не интересовало. Ни его долг, ни его присяга, ни его сочувствие их делу, ни его умеренный монархизм. Сегодня никому не было дела до умеренности, не говоря уже об основных качествах офицера. Один из них набычился и ринулся на него. Лееб успел нанести ему лишь один удар – совершенно безобидный, скользнувший по лбу, не нанеся никакого ущерба.

Брат когда-то показывал ему, как надо бить, но он плохо слушал. Сейчас он жалел, что не слушал внимательнее. Впрочем, его брат и сам не так уж хорошо умел драться.

Нападавший врезался Леебу плечом в бок, выбив из него дух и сбив с ног. На мгновение Лееб оказался в воздухе, потом с жутким хрустом врезался в мокрую булыжную мостовую.

А потом они всем скопом накинулись на него и принялись пинать ногами, изрыгая ругательства, словно безумцы. Словно дикие звери. Лееб скорчился на земле, всхлипывая при каждом ударе. Что-то шмякнулось ему в спину с такой силой, что его стошнило. К своему ужасу, он увидел, что один из них вытащил нож.

* * *

Для него было шоком, когда Кэл вытащил нож. Хотя, вроде, с чего бы – Дорз знал, что он с ним ходит. Дорз перестал пинать офицера и уставился на лезвие. Хотел было крикнуть, чтобы Кэл не делал этого, – но тот уже ткнул его ножом, и еще раз, и еще.

– Дерьмо, – прошептал Дорз.

Он не планировал никого убивать, когда ушел со своего места на фабрике и сбежал, чтобы присоединиться к ломателям, заполонившим Балочную. Он сам не знал, чего хотел. Навести порядок, чего-нибудь в таком роде. В кои-то веки добиться справедливости. Во всяком случае, не этого. Они все выглядели потрясенными – и Кэл больше всех.

– Иначе нельзя, – выговорил он, глядя вниз на несчастного ублюдка, сипящего и сплевывающего красным. Он уже пол-улицы залил своей кровищей. – Иначе нельзя…

Дорз не очень понимал, почему нельзя. Вроде бы зарплату им платил не этот бедолага. Могли бы попинать его, поучить как следует и оставить. Но можно там или нельзя, а дело было сделано. Уже не поправишь.

– Пойдем отсюда.

Дорз повернулся, оставив умирающего офицера на мостовой, и торопливо двинулся по направлению к Балочной. К Агрионту. Никто не знал, что будет, когда они дотуда доберутся, – так же, как никто не знал, чем это кончится, когда они принялись бить этого офицера.

Жалеть они будут завтра.

* * *

– Они пришли.

Шоули смотрел, как одна группа бежит по улице внизу; шлепки их шагов прыгали между узких фасадов. Он опрокинул в рот остатки вина и спустил ноги с подоконника.

– Кто пришел? – заплетающимся от шелухи языком спросила Рилл, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Ломатели, дура тупая!

Он накрыл ее лицо ладонью и пихнул обратно на кровать. Падая, Рилл ударилась головой об изголовье. Она приложила пальцы к ушибленному месту – кончики были в крови. Шоули не мог не расхохотаться. Он всегда был веселым парнем.

Он взял со стола свой топорик и сунул в рукав рукояткой вперед.

– Похоже, сейчас неплохой момент, чтобы уладить кое-какие счеты.

Шоули надел шляпу на голову – как раз под нужным углом; глядясь в зеркало, выправил воротник, взял последнюю понюшку жемчужной пыли и беспечно сбежал по ступенькам на улицу.

В воздухе пахло бучей. Бучей, которая может порвать все так, что потом можно будет сложить совершенно по-новому. Мимо пробежала женщина, визжа то ли от страха, то ли от смеха, и Шоули приподнял шляпу, приветствуя ее. Все знали, что у него хорошие манеры. Потом отступил в сторону, чтобы пропустить группу бегущих мужчин, и подождал, держа руку на топорике – так, просто на всякий случай. Он был не единственным, у кого имелись незакрытые счеты. У Шоули было множество врагов. Такой уж талант – ссориться с людьми.

В переулке пожилая пара оборванцев раздевала мертвого офицера, лежавшего в луже крови. Шоули шел развинченной походкой, опустив голову, держась боковых улочек и срезая через дворы. Он всегда был мастер находить дорогу. Он боялся, что не получится миновать Арнольтову стену. Даже подумывал о том, чтобы проскользнуть в город через канализацию, но тогда он бы испортил отличные ботинки, которые стянул у того купца. Однако Собольи ворота стояли широко открытыми. Похоже, тут была стычка – толпа затаскивала на стену окровавленные трупы королевских гвардейцев. У одного из живота свисали кишки, другой был без головы. Кто знает, куда она подевалась? Спрашивать было бы невежливо. Он приподнял шляпу, приветствуя отвратительную женщину, во рту которой оставалось всего четыре зуба, и проскользнул в ворота.

Впереди слышались звуки творящихся беспорядков – сумасшедший грохот и гвалт наполнял богатые кварталы внутри Арнольтовой стены. Можно сколько угодно звать это Народной Армией; может быть, где-то там даже замешалась пара принципов, но если хотите знать его мнение, головорезов всегда хватает – головорезов, которым достаточно любого предлога. А многим не нужно и предлога, чтобы по-быстрому навариться в общей неразберихе. Свидетельства их работы были повсюду. Шоули приостановился, чтобы стащить красивое колечко с пальца трупа, который кто-то оставил валяться на виду. У него был дар примечать всякие мелочи.

А вот и дом. Сколько раз он стоял здесь снаружи, в тени, раздумывая о том, как отомстить? И вот, благодаря счастливому стечению обстоятельств, месть сама шла к нему в руки, нужно было только не упустить момент. Ворота были закрыты, но он стащил с себя куртку и набросил ее на прутья, торчавшие поверх стены. Все равно никто не смотрел. Разбежавшись, Шоули перемахнул через стену и скользнул в мокрый сад с кустами, подстриженными в виде каких-то птиц или бог знает чего еще. Сплошная трата денег, если хотите знать его мнение. Денег, которые по праву принадлежали ему.

Окно столовой по-прежнему плохо закрывалось, и Шоули тихонько отворил его, скользнул через подоконник и бесшумно спрыгнул в темную комнату. Он всегда был мастер ходить бесшумно. Здесь почти ничего не изменилось – темный стол, темные стулья, темный буфет с поблескивающим серебряным подносом. Который по праву принадлежал ему.

До него донеслись смех, звуки голосов, снова смех. Вроде бы женский голос – молодая женщина и мужчина постарше. Похоже, они еще не знали о том, что творится в городе. Странное дело: полсотни шагов в сторону от этого безумия, а тут словно бы самый обычный день… Мягко ступая, он прошел по коридору и заглянул в дверной проем.

После резни на улицах открывшаяся сцена выглядела необычно. Девушка лет двадцати, с массой светлых волос, стояла, разглядывая себя в зеркале виссеринского стекла, которое одно стоило, должно быть, больше, чем весь дом Шоули. На ней было надето незаконченное платье из сверкающей материи, вокруг хлопотали две швеи – молодая, с полным ртом булавок, и пожилая, которая стояла на коленях, подшивая подол. Фюрнвельт сидел в углу с бокалом вина в руке, спиной к Шоули, но в зеркале было видно, как он улыбается, глядя на эту картину.

И тут до Шоули дошло: девчонка, должно быть, Фюрнвельтова дочка! Вот как долго он ждал. Надо было бы прикончить старого мерзавца на месте, но Шоули хотел, чтобы тот знал, кто его убил. Поэтому он шагнул через порог и приподнял шляпу.

– Дамы, приветствую! – проговорил он, ухмыляясь своему отражению.

Они обернулись, обескураженные. Еще не испуганные. Это еще впереди. Шоули не мог припомнить ее имя, но Фюрнвельтова дочка выросла настоящей милашкой. Вот что бывает, когда растешь, имея все эти преимущества. Преимущества, которые по праву должны были принадлежать ему.

– Шоули? – Фюрнвельт вскочил с кресла. По его лицу разливалось восхитительное потрясенное выражение. – Кажется, я говорил тебе никогда не возвращаться сюда!

– Ты мне много чего говорил. – Шоули позволил топорику выскользнуть из рукава и ухватил его за рукоять. – Старый лицемерный говнюк!

И он ударил богача сбоку по голове.

Тот успел поднять руку, отражая удар, но лезвие все равно задело череп. Кровь брызнула через комнату.

Фюрнвельт смешно ойкнул, пошатнулся и выпустил бокал, разбившийся об пол.

Молодая швея завопила, роняя изо рта булавки. Дочка Фюрнвельта уставилась на него, на ее бледных босых ногах проступили сухожилия.

Во второй раз Шоули врезал Фюрнвельту аккурат промеж глаз – топорик со звонким хрустом вошел в череп.

Швея снова завопила. Черт, ну и противный же голос!

Фюрнвельтова дочка рванула из комнаты, проворная, как хорек, особенно если учесть, что на ней по-прежнему болталась эта недошитая тряпка.

– Проклятье! – Надо было бы достать и ее тоже, но топорик крепко засел в Фюрнвельтовой черепушке, и как Шоули ни тянул, вытащить не получалось. – А ну вернись, с-сука!

* * *

Лилотта неслась со всех ног. В голове не было ни единой мысли. Охваченная ужасом, она миновала прихожую, подстегиваемая воплями портних. Трясущимися руками отперев замок, промчалась сквозь сад, выскочила за ворота. Она бежала, сжимая в руках подобранный полупрозрачный подол свадебного платья, шлепая босыми ступнями по мокрому булыжнику.

Площадь. Люди повсюду. Ошеломленные, торжествующие, любопытные, рассерженные. Незнакомые люди, охваченные эмоциями незнакомой для нее интенсивности, превратившими их бледные искаженные лица в звериные маски. Откуда они все взялись?

На деревянном ящике стоял человек и вопил что-то насчет голосования. Ухмыляющиеся рабочие поддерживали его одобрительным ревом. Какая-то женщина с всклокоченными волосами прыгала на плечах здоровенного громилы, потрясая мечом и изрыгая ругательства в бледное небо. Сперва Лилотта собиралась закричать «На помощь!», но инстинктивное чувство заставило ее прикусить губу и прижаться к стене. Она стояла, переводя дыхание, не понимая, что происходит. Ломатели – вот это кто! Наверное, это ломатели.

Однажды ей довелось побывать на их собрании. Она держалась в задних рядах, укрывшись шалью, позаимствованной у горничной. Ей казалось, что это такой отважный поступок, она ожидала встретить гром и молнии, шум и ярость… какую-то опасность. Однако все, что она услышала, звучало так разумно! Честная зарплата. Справедливый график работы. Уважительное обращение. Даже непонятно, почему их все так боятся. Позднее, раскрасневшаяся и возбужденная, она повторила услышанные аргументы своему отцу – и услышала, что у нее нет никакого представления о сложностях управления рынком труда. Что то, что кажется ей абсолютно разумным, для некоторых ушей может прозвучать как измена. А также что благовоспитанной даме, какую он пытается из нее сделать, никогда не понадобится беспокоиться о подобных вещах.

По крайней мере, в отношении последнего пункта он жестоко ошибся.

Прихрамывая, Лилотта шла по заполоненной людьми улице. Солнце зашло за тучи, подул зябкий ветерок, начал снова накрапывать дождь. Кто-то пиликал на скрипке чересчур быструю мелодию; люди танцевали, вскрикивая и хлопая в ладоши, словно гости на какой-то особенно буйной вечеринке, а совсем неподалеку поверх ограды свисал хорошо одетый труп, капая кровью из разбитого черепа в канаву внизу.

Неужели ее отец мертв? Лилотта тихо застонала и прикусила костяшку пальца, чтобы не закричать.

И ведь были предупреждающие знаки. От поварихи она слышала, что цены на хлеб и мясо неуклонно растут. От Харбина она знала, что лояльность войск неуклонно падает. Потом было это восстание в Вальбеке. Смутная озабоченность, что могут быть новые мятежи, когда бунтовщики высадились в Срединных землях. Вести о победе короля принесли некоторое облегчение. Но потом дошли слухи о том, что к Адуе приближаются ломатели. Потом ввели комендантский час. Потом инквизиция начала аресты. Потом Закрытый совет начал устраивать показательные повешения.

Она предлагала отложить свадьбу, но ее отец был глух к ее доводам так же, как раньше к аргументам ломателей. Он и слышать не хотел о том, чтобы отсрочить счастье своего единственного ребенка из-за каких-то бандитов. Харбин высмеял идею о том, что крестьянская армия может взять столицу, так что Лилотте пришлось тоже выдавить из себя смешок – ведь молодой даме пристало во всем соглашаться с будущим мужем, во всяком случае, до свадьбы. Так они убедили себя, что этого не может произойти.

На этот счет они также жестоко ошиблись.

Она почти не узнавала улиц, на которых выросла, – их затопили обезумевшие люди, увлекаемые незримыми течениями веселья и гнева. Она ужасно замерзла. Хоть она и не плакала, из глаз и носа текло не переставая. Ее голые плечи были холодными и влажными от мороси; ее босые ноги были сбиты безжалостными булыжниками мостовой. Дыхание вырывалось перепуганными всхлипами, кожу под недовышитым жемчужным корсажем покрывали мурашки.

Лишь сегодня утром ей казалось так важно, чтобы все гости получили приглашения! Чтобы они с Харбином не спутали слова клятвы. Чтобы подол ее платья был подшит на нужной высоте. Теперь подол ее платья был черным от дорожной грязи, и, помогай ей Судьбы, в бурых пятнах крови ее отца… Все перевернулось с ног на голову и вывернулось наизнанку.

Лилотта продолжала ковылять вперед, сама не зная, где находится и куда направляется. Ее платье зацепилась непришитой оборкой за сломанную изгородь, и она едва не полетела на землю от неожиданного рывка. Кто-то засмеялся, еще кто-то захлопал в ладоши. В любой другой день доведенная до отчаяния босая девушка в забрызганном кровью свадебном платье привлекла бы к себе некоторое внимание. Но сегодня в этом не было ничего примечательного. Весь город, весь мир сошел с ума.

Над крышами промелькнул парапет Цепной башни – самой высокой башни в Агрионте, – и Лилотта застонала от облегчения. Но когда она, запыхавшаяся, выбежала на каменный тротуар возле рва, ее радость сменилась ужасом.

Через этот мост она лениво переходила счастливыми летними днями, вместе с другими богатыми отдыхающими, направляясь в парк Агрионта, чтобы посмотреть на людей и показать себя, поаплодировать фехтовальщикам на летнем турнире… Она вспомнила, как улыбалась при виде утят, чинной цепочкой плывущих следом за матерью, как они с Харбином считали зеленые, красные и лиловые листья водяных лилий в тот день, когда он сделал ей предложение. Все было так живописно!

Теперь ворота были закрыты. Перед ними теснились люди, колыхался отчаянный лес рук, к надвратной башне летели вопли с просьбами впустить. Пожилая женщина в изысканном платье скребла по дереву ногтями. Лилотта, пошатываясь, перешла мост и присоединила свой голос к остальным. А что еще ей оставалось?

– Помогите! – верещала она. – Помогите!

Бледный человек в красном шарфе смотрел куда-то за ее спину, и она обернулась, следуя за его взглядом. Вся ширина Прямого проспекта была заполнена приближающейся толпой. Над головами колыхались транспаранты, блестели наконечники копий и доспехи.

– О нет, – прошептала Лилотта.

У нее больше не было сил бежать. Ей больше некуда было бежать. Неподалеку горел дом; клубы дыма выкатывались из верхних окон в брызжущее дождем небо.

Люди принялись разбегаться, сбивая друг друга с ног, топча друг друга в бессмысленной спешке. Лилотта получила локтем в лицо и пошатнулась, чувствуя вкус крови во рту. Ее нога запуталась в порванном платье, парапет ударил ее по коленям, и, отчаянно ахнув, она полетела кувырком.

Ров не был таким уж глубоким, но даже несмотря на это, вода с размаху ударила ее, лишив дыхания, и засосала в глубину в потоке пузырьков. Ее чудесное воздушное платье мгновенно превратилось в мертвый груз – ткань сковывала движения, тащила вниз. У нее не оставалось никаких сил. Даже на ужас. Какая-то ее часть хотела просто отпустить все и погрузиться на дно, но другая часть не соглашалась сдаваться, заставляя ее биться, бороться, дрыгать ногами.

Лилотта всплыла, отхаркивая грязную воду, сражаясь с гущей цепких, липнущих к телу водяных лилий, вблизи оказавшихся гораздо менее живописными. Ее окружала темнота – она была под мостом. Девушка прижалась к склизким камням; на лицо налипли мокрые волосы, в ноздрях стоял запах гнилых овощей.

Неподалеку, лицом вниз, плавал труп. Едва различимая в полумраке намокшая одежда, спутанные волосы… Вот он медленно повернулся, ткнулся в покрытую мхом стену рва, и его потащило прочь. Как знать, кто это мог быть? Как знать, кто такая она сама? Как знать, будет ли она еще жива через час? Все изменилось.

Народная Армия пришла в город. А она – разве она не народ? Когда она стала их врагом? Лилотта крепко зажмурилась, дрожа в ледяной воде, и перестала пытаться сдерживать рыдания – все равно никто не мог их услышать в оглушающем шуме толпы наверху. Грохот сапог, лязг металла, звон стекла, дребезжание колес… Демон с тысячью голосов.

– Хлеб! Дайте нам хлеба!

– Пускай Закрытый совет выйдет к людям!

– Великая Перемена наступила!

– Открывайте ворота, сукины дети!

– Впустите нас, или мы сами войдем!

И громче всего остального – буравящий воздух безумный визг:

– Тащи сюда его гребаное величество!

* * *

– Тащи его сюда! – надрывалась Матушка Мостли, проталкиваясь вперед.

Они дошли до самого Агрионта, в кои-то веки готовые взять правосудие в свои руки, вместо того чтобы, поджав хвост, отдаться на милость королевского. Но теперь люди умерили свою прыть, то ли из каких-то крупиц былого почтения к прежним хозяевам, то ли, по крайней мере, из страха перед ними. При входе на мост толпа замешкалась.

– Там наверху солдаты, – сказал кто-то. – Королевская гвардия. У них луки!

Глаза Матушки Мостли были уже не те, чтобы различить с такого расстояния, гвардейцы там или не гвардейцы. Вся надвратная башня казалась ей большим темным пятном, нависшим над головами толкающихся впереди. Конечно, гвардейцы не смогут перебить целую толпу, но некоторых они наверняка достанут, и никто не горел желанием оказаться первым.

Но Матушку Мостли так просто не запугаешь! Ее отец пытался это сделать, когда она была еще девчонкой, и она ткнула его вязальной спицей и сбежала из дома. Ее первый муж пытался это сделать, и она ткнула его разделочным ножом и сплавила его тело в канал. Стирийцы тоже пытались, когда наводили в Арках свои порядки. Они потребовали с нее денег, а она сказала им, чтобы убирались, откуда пришли. Тогда они ее избили – но она поправилась. Они отчекрыжили ей два пальца – но она в тот же день снова взялась за стирку. Они разбили ей дверь, разбили ставни, разбили лоханки – но она нашла себе новые. В конце концов, пришел их начальник, и она была уверена, что он ее убьет, но он только уважительно кивнул. «Пускай она не платит», – сказал он. Она одна на всем районе!

Теперь это знали все, каждая последняя собака в Арках: Матушку Мостли не запугать никому. Ни стирийцам, ни королевским гвардейцам, никому.

Так что она протолкалась сквозь толпу, подобрав юбки и заткнув их за пояс, как всегда, когда ее ждала работа. Она распихивала людей, пробираясь все дальше вперед, – то, что она так или иначе делала всю свою жизнь, – при помощи локтей, выпяченного подбородка и своего грубого зычного голоса:

– Прочь с дороги!

Она прокладывала себе путь среди этих больших, вооруженных, защищенных доспехами мужчин, которые по-прежнему неуверенно перетаптывались на месте. Снаружи они, может, и твердые, но там, где нужно, у них сплошная мякоть. Матушке Мостли судьба с рождения не отпустила особой мягкости, а жизнь в прачечной выщелочила последние остатки, сделав ее не более покладистой, чем моток проволоки.

Наконец оказавшись на пустом мосту, Матушка окинула стену с ее надвратной башней, зубцами и бойницами тем же мрачным уничтожающим взглядом, каким смотрела на людей, которые были должны ей деньги.

– Я женщина Союза! – проревела она. – Пятьдесят лет я работаю без продыху! Меня так просто не запугаешь, слышите вы?

Сзади послышались подбадривающие крики, свист и хлопки, словно люди смотрели представление цирка уродцев.

– Тащите сюда эту стирийскую суку! – завопила она снова в сторону стены, потрясая ножом. – Королевскую мамашу!

– Ее там нет! – крикнули из толпы. – Сбежала в Стирию, уж несколько месяцев как!

Матушка Мостли бросила испепеляющий взгляд на надвратную башню. Та по-прежнему оставалась расплывчатым пятном, но она знала, что там, наверху, стоят люди. И она не даст этим ублюдкам себя запугать.

Она сделала еще один шаг вперед.

– Тогда тащите этого сучьего сына, нашего короля!

* * *

Ритингорм приложил рот к бойнице и проревел во всю мочь, на какую был способен его голос:

– Стойте! Именем его величества!

Он отступил назад, чтобы взглянуть на результат. Прежде эти слова всегда оказывали магическое действие, волшебным образом рождая повиновение. Однако сейчас заклинание внезапно перестало работать.

– Я приказал вам остановиться, черт подери!

Очень может быть, что в толпе его просто не услышали за всем этим гамом. Он сам-то себя едва слышал, так колотилось у него сердце.

В начале этой недели маршал Рукстед обратился к их полку. Сказал, что они – последняя линия обороны. Что поражение немыслимо, а отступление невозможно. Ритингорм всегда восхищался Рукстедом. Великолепная борода. Безупречная отвага. Офицер высшей пробы, такой, каким бы хотел быть он сам. Однако сейчас Рукстед выглядел каким-то взъерошенным, даже его борода была в беспорядке. Теперь Ритингорм понимал почему.

Толпы народа продолжали валить из городских кварталов по ту сторону рва, сбиваясь во все более плотную пробку в конце моста. Ломатели! Изменники! Здесь, возле самых ворот Агрионта! И так много! Он едва мог в это поверить. Вот они начали понемногу заползать на мост. В особенности бросалась в глаза одна женщина, шедшая впереди всех, – какая-то грязная крестьянка, черт ее подери, с юбкой, заткнутой за пояс, так что были видны ее бледные, жилистые ноги. Она размахивала ножом, что-то пронзительно вопя – он не мог различить слова. Что-то про какого-то сына.

– Невообразимо! – прошептал Ритингорм.

Если бы он прочел об этом в каком-нибудь романе из тех, что читала его сестра, то решил бы, что это сплошные выдумки.

Надо отогнать их от ворот. И вообще убрать с этого моста. Надо преподать им урок, черти б их драли!

Ритингорм указал на вопящую женщину:

– Пристрелить ее!

* * *

– Сэр? – переспросил Парри, моргая.

Черт, как пересохло во рту! Приходилось постоянно облизывать губы.

Капитан Ритингорм подошел к нему и ткнул пальцем в бойницу. Он стоял совсем близко, так что Парри слышал звук его дыхания, отдающийся от стен тесного караульного помещения. Так близко, что Парри ощущал его запах. Должно быть, капитан пользовался каким-то парфюмом: от него пахло лавандой. Белый от ярости, он снова ткнул пальцем вниз, показывая на ту прачку:

– Я сказал: пристрелить ее!

Парри снова облизнул губы. Лук у него был наготове, в этом можно было не сомневаться. Его руки сами все сделали за него, следуя привычному распорядку. Он вскинул лук, прицелился, четко и аккуратно. Странное дело: она напомнила Парри его мать. Та тоже вот так подтыкала юбки, когда готовилась мыть полы.

– Ну, стреляй!

Парри был готов повиноваться. До сих пор он всегда повиновался приказам. Но его рука не хотела отпускать тетиву! Женщина подходила все ближе, вопя во весь голос – и это еще больше усиливало ее сходство с его матерью. Люди, следуя ее примеру, принялись тоже понемногу выдвигаться на мост, ближе к воротам.

Он еще раз облизнул губы. Черт! Как-то это неправильно – вот так взять и пристрелить ее.

Парри медленно опустил лук.

– В чем дело?!

Парри снял стрелу с тетивы и, не зная, что с ней делать, спрятал за спину.

– Это неправильно, – проговорил он.

Ритингорм ухватил его за отвороты мундира:

– Я отдал тебе приказ!

– Это верно. – Все теперь смотрели на них. – Мне очень жаль, сэр.

Ритингорм потряс его.

– Что это, черт возьми, а? Измена?

Что он мог ответить? Он только моргнул и сглотнул, стискивая за спиной стрелу, и покачал головой.

– Нет, сэр… не думаю. – Честно говоря, он и сам не знал. – Просто… как-то это неправильно.

Ритингорм отшвырнул его к стене. По бокам его узкого лица сжимались и разжимались мускулы челюстей.

– Сержант Хоуп!

– Сэр! – рявкнул сержант.

Ритингорм ткнул пальцем в Парри:

– Убейте этого человека!

* * *

Сержант Хоуп, опустив голову, разглядывал свой короткий меч. Широкий клинок, попав в длинную полосу света из бойницы, поблескивал в полумраке. За своим старым капитаном Хоуп был готов идти хоть в ад. Он и ходил – тогда, в Стирии. Но не за этим маленьким говнюком. Этим мелким ублюдком с его чистым выговором, с его бледным лицом и тонкими пальцами, с его треклятым парфюмом. В особенности когда он приказывает убивать хороших людей. Приказывает стрелять в жителей Адуи. Сержанту пришло на ум, что у него больше общего с ломателями, распевающими песни по ту сторону моста, чем с этим Ритингормом. Это ведь просто люди. Люди, которые хотят, чтобы их выслушали. Люди, которые с трудом сводят концы с концами, в то время как другие имеют в десять раз больше, чем им нужно.

Двадцать лет он делал то, что ему велели. Никогда не думал о том, что может быть по-другому. Но сейчас, вдруг, в одно мгновение, словно у него под носом щелкнули пальцами, он решил, что с него хватит.

– Нет, – сказал он.

Ритингорм как-то странно ухнул, его рот и глаза расширились от неожиданности, когда короткий клинок вошел в его выглаженный форменный китель. Хоуп вытащил меч, и Ритингорм слабо схватился за его плечо, надувая щеки. Сержант отпихнул его, снова поднял меч и рубанул Ритингорма по черепу. Брызнула кровь. Его всегда удивляло, как много в человеке крови.

Несколько мгновений Хоуп смотрел на труп капитана и моргал. Он чувствовал необычайную легкость в голове. Да и во всем теле, если на то пошло. Словно с его плеч свалился тяжело нагруженный мешок.

Через прорези бойниц он видел, что на мосту уже полно народа. Ворота внизу скрипели под напором теснящейся толпы.

Хоуп повернулся к своим людям. Те смотрели на него во все глаза – Парри и остальные. Такие молодые… Хорошие ребята. Неужели он тоже выглядел таким юнцом, когда впервые завербовался? Они не знали, что сказать. Что делать. Хоуп тоже не знал, но что-то делать было надо.

Он показал мечом на лестницу:

– Сдается мне, нам лучше открыть ворота.

* * *

Лыба услышал тяжелый удар поперечного бруса, лязг засовов, а потом ворота поддались напору, и толпа хлынула вперед, словно река, прорвавшая плотину в наводнение. Людей прижимало к нему с такой силой, что он боялся, как бы кто-нибудь не напоролся на шип с тыльной стороны его боевого молота.

Вот какая-то горничная в съехавшем на лицо чепчике. Вот мастеровой – должно быть, колесник или бондарь. А тот парень выглядит не лучше какого-нибудь бродяги. Здесь были горожане Адуи, присоединившиеся только сегодня, были жители Союза, присоединившиеся во время их похода через Срединные земли. И все они смешались с Первым полком ломателей – такими людьми, как Лыба, людьми, которые прошли несколько войн в Стирии, потом участвовали в хлебных бунтах в Колоне, потом сражались на фабриках в Вальбеке и, наконец, вооруженные доброй инглийской сталью, отправились освобождать себя от тирании. Теперь все эти жертвы, вся эта борьба, в конце концов, принесут плоды – Великая Перемена наконец-то наступила!

Они восторженно ломились через проход, ведущий в гнилое сердце прежнего порядка – в Агрионт. По обе стороны вздымались великолепные здания. А вот и площадь Маршалов, где Лыба когда-то, еще мальчишкой, видел летний турнир и вопил до хрипоты, когда Джезаль дан Луфар побил Бремера дан Горста в финальном поединке.

Сегодня здесь тоже сверкали клинки. Поперек площади протянулась двойная цепь солдат, неровная, построенная в спешке. Щиты и оружие торчали во все стороны; офицер сорванным голосом выкрикивал команды.

Ломатели ринулись вперед. Им не нужна была команда. Они не смогли бы остановиться, даже если бы захотели, так сильно их подпирали сзади. За их плечами была вся Народная Армия, вплоть до последнего замученного работяги в Союзе. Но Лыба и не хотел останавливаться. Он хотел разнести всю эту затхлую лавочку вдребезги. Всех этих жадных ублюдков, которые посылали его друзей умирать в Стирии, умирать на фабриках, умирать в застенках. Он хотел выжечь всю эту гниль и сделать так, чтобы страна принадлежала своему народу.

Лыба выбрал, на кого будет нападать, – тот выглядывал поверх щита, и в его глазах было отчаяние. В реве Лыбы звучали ненависть, радость, торжество; каменные плиты заскользили под его ногами; его братья вокруг ринулись вместе с ним к свободе.

Их щиты с грохотом столкнулись. Они боролись, напрягая силы; Лыба мельком увидел оскаленные зубы своего противника, его расширенные глаза. Потом внезапно давление исчезло, тот пошатнулся, и Лыба увидел, что Ройс проломил ему шлем своей алебардой.

На самом деле это была просто бойня. Роялисты уже дрогнули, уже начали разбегаться, уже устремились к огромным статуям в дальнем конце площади; ломатели преследовали их с гиканьем и улюлюканьем, оставив Лыбу пялиться на мертвого солдата в пробитом шлеме.

И тут ему пришло в голову, как легко он сам мог бы оказаться в этой цепи, если бы все сложилось немного по-другому. Если бы, вернувшись из Стирии, он остался в армии, вместо того чтобы плюнуть и уйти. Лишь бросок монеты отделял его от этих мертвецов…

– Ты герой! – Какая-то женщина с тяжелым подбородком и подвязанными красным шарфом волосами запрокинула к нему лицо и влепила ему в челюсть сочный, мягкий поцелуй. – Вы все тут настоящие герои!

* * *

Солдат посмотрел на нее сверху вниз, недоуменно моргая, в съехавшем набок шлеме. «Удивлен, – подумала она, – но вроде не разочарован». Аднес так давно не целовала мужчин, что уже не знала, как определить реакцию. Впрочем, ею владело не столько романтическое чувство, сколько радость от того, что у нее опять есть надежда. Хотя… может быть, романтическое чувство здесь тоже было, потому что он ухватил ее за затылок и начал целовать в губы, и она прильнула к нему (что было довольно неудобно по причине его жесткой кирасы), и по всему ее телу прошла волна огромного тепла, и она жадно присосалась к его языку, у которого был вкус лука, и это был замечательный вкус.

Ей бы никогда и в голову не пришло, что она может вот так взять и поцеловать незнакомого человека, но сегодня все было по-новому, королевских солдат побили, все прежние правила были отменены, и солнце снова вышло из-за туч, так что доспехи солдат заблестели, и засверкали маленькие лужицы на каменных плитах площади. Наверное, это и была свобода?

Поток радостных людей растащил их в разные стороны, потом опять бросил друг к дружке, пронес через площадь Маршалов, вверх, по величественным ступеням Круга лордов и внутрь, через инкрустированные двери. Аднес подняла взгляд к куполу, высоко-высоко вверху – и повсюду вокруг, в огромной и тяжелой тишине, сотни людей, никогда в жизни не предполагавших, что им доведется войти в эти двери, также поднимали головы.

Она смотрела на позолоту, разноцветный мрамор и дерево редких пород, на золотые солнца, вышитые на подушках скамей, и витражные окна с изображениями сцен, которых она не понимала. Лысый человек, протягивающий корону… Бородатый человек с мечом, стоящий над двумя другими… Молодой человек, озаренный лучом солнца, в стороне от толпы… Все здесь было полно безукоризненной роскоши. Абсолютно ничего общего с фермой, которую она покинула, когда мимо проходила Народная Армия, – где они спали на соломе на полу своей хибары, сдирали руки до мяса на работе, а местный землевладелец обращался с ними так, словно они хуже, чем грязь.

Что ж, теперь они стали хозяевами.

Ризинау внесли на золоченом кресле, должно быть, выдранном из какого-нибудь здешнего помещения, какого-нибудь кабинета или залы. Аднес схватилась за одну ножку, добавив свою руку к лесу рук, помогающих его нести, и Ризинау засмеялся, и они все засмеялись, и восторженная толпа разразилась радостными воплями, и они пронесли колыхающееся кресло вниз по проходу между полукруглыми рядами скамей и установили посередине, прямо на Высоком столе.

Наверху, на галерее для публики, было полно народу, они пели и хлопали в ладоши. Эхо их радостных криков прыгало по всему огромному пространству, наполняя его жизнью, какой в нем не бывало с тех пор, как возвели этот купол. Среди людей оказалась цветочница с мешком лепестков; она бросала их вниз целыми пригоршнями. Они порхали, словно бабочки, между столбов разноцветного света, устилая ковром плиты пола внизу. Аднес никогда не видела ничего более прекрасного. Ей поневоле пришли на память могила ее мужа и могилы ее сыновей, там, в лесу, где растут дикие цветы, и все в ее глазах расплылось от слез. Столько радости и столько боли одновременно! Ей казалось, что ее грудь сейчас разорвется.

– Вы воплотили мечту в жизнь, друзья мои! – гремел Ризинау, и ему отвечал рев настолько громкий, что у Аднес заныли зубы и зазвенело в ушах, а сердце застучало как ненормальное.

– Ризинау! – вопили люди. – Ризинау!!

И Аднес присоединила к их крику свой всхлипывающий, бессмысленный вой, протягивая к нему руки.

– Равенство, братья мои! Единство, сестры мои! Начнем все с нуля! Страна, которой управляют все – в интересах всех! На смертном одре вы будете вспоминать – и вспоминать с улыбкой, – что были здесь! В тот день, когда Круг лордов стал Кругом общин! В день Великой Перемены!

Аднес рыдала, не сдерживаясь, и повсюду вокруг нее мужчины и женщины плакали и смеялись одновременно.

Сегодня сбывались все их мечты. Сегодня был рожден новый Союз.

Тот солдат схватил ее за руку, и на его лице тоже были слезы, но и улыбка тоже. «У него приятная улыбка», – подумала она.

– Я не знаю, как тебя зовут.

– Кому какое дело?

Она стащила с него шлем, чтобы запустить пальцы в его пропотевшие волосы, и они снова принялись целоваться.

* * *

Эттенбек выскользнул через боковую дверь Круга лордов на узкую улочку позади здания. Он-то думал, что будет здесь в безопасности! Где может быть безопаснее, чем в самом сердце Союза? Но теперь ломатели проникли внутрь. Он слышал, как они там веселятся. Он слышал, как они ломают двери и крушат мебель во всех окрестных домах!

Должно быть, так это выглядело, когда гурки напали на Союз и в Агрионт проникли едоки. Он помнил, как его дядя рассказывал об этом, устремив неподвижный взгляд водянистых глаз в пространство, словно видел там невообразимые ужасы. Но здесь-то были не какие-нибудь там чародеи-людоеды, не неведомые бесчеловечные демоны, не адепты запретных знаний! Самые обыкновенные люди.

В здании Комиссии по Землевладению и Сельскому хозяйству лопнуло окно, и из него вылетел стол, разбившись о мостовую неподалеку. Эттенбек чувствовал, как у него по черепу стекают струйки пота. Пот лился из него, словно из сжатой губки. Требовались последние остатки самоконтроля, чтобы не сорваться на отчаянный бег. Стены дворцового комплекса, возможно, еще держатся. Если только добраться дотуда…

– Вон еще один! – Он услышал стук шагов откуда-то со стороны зданий. – Держи его!

Теперь он бросился бежать – но убежал недалеко. Кто-то рванул его за руку и швырнул на землю. Мелькнуло бородатое лицо, новенькие с виду доспехи… Его снова втащили наверх, ухватив за локоть. Странная шайка – точно таких же людей можно видеть на любом крестьянском рынке. Только в этих клокотала ярость.

И тут Эттенбек понял, что самые обыкновенные люди тоже могут вселять запредельный ужас.

– Далеко собрался, мудачина? – прорычал человек со шрамом на подбородке.

– От народного суда не уйдешь! – взвизгнула женщина и влепила ему пощечину.

– Теперь мы главные!

Он с трудом понимал их тягучий выговор. Не знал, чего они от него хотят. Не представлял себе, что он может им дать.

– Мое имя Эттенбек, – сказал он, хотя в этом не было ровным счетом никакого смысла.

Они принялись толкать его вперед. Его щека пылала.

Оказывается, в толпе были и другие пленники. Администраторы, чиновники, клерки. Пара солдат. Их гнали вперед, как скот, подталкивая копьями. Ухмыляющийся возчик щелкал над их головами своим хлыстом, заставляя шарахаться и вскрикивать. Одно окровавленное лицо показалось Эттенбеку знакомым, но он не мог вспомнить имени. Все имена повылетали из памяти.

– Спекулянты! – вопил кто-то охрипшим голосом. – Барышники!

Какого-то темнокожего человека гнали по улице пинками, он спотыкался и падал, вставал, и его пинали, он снова падал, снова вставал… Кажется, это был посол какой-то страны. Может быть, Кадира? Воспитанный, доброжелательный человек. Эттенбек как-то слышал его очень трогательную речь в Солярном обществе, что-то об укреплении связей со странами за Круговым морем. И вот теперь с него сбили шляпу и плевали на него, как на мразь.

– Мразь! – рявкнул человек в солдатской одежде, но без мундира. Его рубашка была в пятнах крови. – Ублюдок!

И он с силой наступил послу на голову.

Что-то ударило Эттенбека по скуле, и он упал, жестоко ударившись об землю. Шатаясь, он поднялся на четвереньки. Скула наливалась болью.

– Ох, – пробормотал он, капая кровью на булыжник. – Ох, боже мой…

Из его онемевшего рта выпал зуб.

Его снова ухватили за локоть и вздернули вверх – боль пронзила подмышку. Толчок в спину – и он снова поплелся вперед.

– Барышники! – верещала женщина, брызжа слюной, с выпученными глазами тыча в него скалкой. – Спекулянты!

– Это один из тех мерзавцев из Закрытого совета!

– Нет! – Голос Эттенбека прозвучал отчаянным визгом. – Я простой клерк!

Это была ложь. Он был одним из старших помощников министра аграрных налогов и сборов. С какой гордостью он повторял себе этот титул, когда получил повышение! Уж теперь-то сестра начнет принимать его всерьез!.. Как он сейчас жалел, что вообще появился в Адуе, не говоря уже об Агрионте! Но желаниями сыт не будешь, как любила повторять его мать.

Они проволокли его, лягающегося и извивающегося, через маленькую площадь перед зданием Кадастровой палаты, по направлению к фонтану. Безобразное сооружение – широкая, высотой по пояс, наполненная водой каменная чаша с массой торчащих из середины переплетенных, извергающих воду рыбьих тел. Композицию нисколько не украшал труп человека, висевший на бортике кверху задом, едва касаясь плит мостовой острыми носами модных ботинок.

Эттенбек внезапно понял, что его тащат туда, к этому трупу.

– Нет! Постойте! – взвизгнул он.

Уцепившись за каменный бортик, он отчаянно брыкался, чувствуя на лице водяную пыль, но его крепко держало множество рук. Одну его ногу оторвали от земли и потащили вверх, с другой свалился ботинок при попытке зацепиться за землю. Кто-то сграбастал ладонью его затылок.

– Выпей за счет народа в последний раз, советник!

И его пихнули лицом в воду. Сквозь бульканье фонтана он слышал крики, смех, пение… Эттенбек сумел на мгновение поднять голову, хватанул ртом воздух и увидел обезумевшую толпу, которая подступала к Допросному дому, потрясая мечами и копьями. На одном копье была насажена отрубленная голова, непристойно двигавшаяся вверх-вниз над толпой. Она казалась абсурдной. Словно дешевый реквизит в плохо поставленной пьесе. За исключением того, что это было реально.

Его голову снова окунули под воду. Забурлили пузыри.

Больше не ввязываться

Броуд был занят тем же, чем занимался с того самого дня, как его заперли в этой камере: ходил взад и вперед, взад и вперед, взад и вперед. От одной стенки до другой было всего лишь пять шагов, да и то самых коротких, но он все равно ходил. И на ходу снова и снова пережевывал все те сотворенные им глупости, в результате которых оказался здесь. Иногда он пинал стену, или ударял ноющим кулаком по своей ноющей ладони, или давал себе пощечину – крепко, до боли. Похоже, он просто не мог не причинять боль. И когда под рукой не оказывалось других людей, делал больно себе самому.

Он обещал, что ничего такого больше не будет, – и тут же позволил себе снова вляпаться. «Государственная измена», – вот как будет звучать обвинение, и он был действительно виновен, и наказание могло быть только одно. И Савин на этот раз его не спасет – она тоже сидит взаперти где-то здесь, в этом подземном кроличьем садке. На этот раз она даже себя не сумела спасти.

И тогда он дал себе зарок. Если по какой-то невероятной, незаслуженной им прихоти судьбы ему все же удастся вывернуться из этой ловушки, он станет жить только для Лидди и Май. «Больше не ввязываться, – прошептал он, прижавшись лбом к шершавой каменной стене. – Ни за что!» Он поклялся. Поклялся еще раз.

Потом за тяжелой дверью послышались шаги. Идут! Допрос? Или сразу виселица? Броуд сжал кулаки, хотя знал, что драка не поможет. Он и попал-то сюда как раз из-за того, что дрался.

Ключ заскрежетал в замке. Его дыхание вырывалось коротко и часто сквозь стиснутые зубы. Дверь со скрипом отворилась…

В щели показалось лицо – но не практик в черной маске, как он ожидал. Низенькая женщина с красными щеками в прожилках лопнувших вен. Она выглядела неуверенно, словно не знала, чего ожидать. Потом, увидев его, стоящего за дверью, она расплылась в сияющей улыбке:

– Брат! Ты свободен!

Броуд уставился на нее. Он не знал, что сказать.

– Чего?

– Ты свободен! – Она потрясла кольцом с нанизанными на него ключами. – Мы все свободны!

И она исчезла, оставив дверь широко открытой.

Теперь он начал слышать доносящийся откуда-то смех. Радостные крики, пение… А это что за звук? Вроде бы кто-то играет на дудочке? Прямо как у них в деревне в базарный день, когда он был мальчишкой… Он поправил на носу свои стекляшки, собрался с духом и шагнул к двери.

– Брат! – Какой-то человек в сияющих, новеньких, заляпанных кровью доспехах вытащил Броуда в затхлый коридор – но не так, как тащат осужденного, чтобы предать смерти, а скорее как встречают давно потерянного товарища. – Ты свободен!

Они отпирали камеры, и с каждой распахнутой дверью разражались радостными воплями, и с каждым вытащенным узником разражались новыми. Люди в доспехах обнимали женщину, которая, похоже, провела в темноте много месяцев – бледная и ссохшаяся, она щурилась на свет, словно он причинял ей боль.

– Как твое имя, сестра?

Она опустилась, прислонясь спиной к стене, безвольно, словно тряпичная кукла.

– Кажется… кажется, Гриз, – прошептала она. Броуд увидел, что одна ее рука была раздавлена: скрюченные пальцы, распухшие, как сардельки.

Кто-то схватил его за рубашку:

– Ты не видел моего сына? – Какой-то старик с одичавшими, слезящимися глазами. – Ты не знаешь, где мой сын?

Броуд отпихнул его от себя.

– Я ничего не знаю.

Кто-то обхватил его руками сзади, и он еле подавил инстинктивный порыв ударить локтем.

– Ну разве не чудесно? – Девчонка не старше шестнадцати, с пятнистой шалью, накинутой на плечи, плачущая и улыбающаяся одновременно. – Разве не чудесно?

И она схватила кого-то еще, и они, пошатываясь, принялись отплясывать нечто вроде джиги, тотчас же налетев на старуху, потрясавшую шваброй с примотанным к концу рукоятки ножом. Та полетела на землю, едва не выколов Броуду глаз своим оружием.

Может быть, в нем тоже должно было возникнуть желание поплясать при этом нежданном глотке свободы. Да вот только Броуду уже доводилось видеть такую же смесь безумной радости с безумным гневом – прежде, во время Вальбекского восстания. Если вспомнить, как там все обернулось, его не особенно тянуло танцевать. Скорее уж украдкой забраться обратно в камеру и задвинуть за собой засов.

Среди толпы были ломатели. Ветераны в сияющем новеньком снаряжении, которое Броуд тут же опознал. Это оружие и доспехи он сам привез из Остенгорма по приказу Савин, передав их Судье в обмен на обещание поддержки со стороны ломателей. Похоже, они все же восстали. Правда, по собственному расписанию.

Распихивая людей, он пробрался против охваченного весельем потока вверх по лестнице, в другой коридор, более широкий и светлый. Мимо пробежал хохочущий человек в кожаном фартуке, прижимая к груди стопку документов; бумаги выскальзывали из-под его руки, спархивая на пол. Другой человек пытался сбить замок с помощью тяжелого бидона с элем. Вот откуда доносилась та музыка: на полу, скрестив ноги, сидела женщина с напяленным по самые брови цилиндром, явно снятым с какого-то писца, и с закрытыми глазами оживленно дудела в маленькую флейту.

…И сквозь все это безумие, едва переставляя ноги, освобожденные столь же неожиданно, как и он сам, навстречу Броуду шли его прежние наниматели – лорд и леди-губернатор Инглии. Он не сразу их узнал, хотя и был в стекляшках. Молодой Лев закинул правую руку на плечи жены, его изможденное, покрытое шрамами лицо было искажено болью. Он двигался судорожными рывками; его левая рука безвольно свисала вдоль туловища, штанина была закатана до культи. Савин одной рукой придерживала мужа, другой – свой раздувшийся живот; она тащилась вперед, сгорбившись, оскалив зубы. Из обмотанной бинтами головы торчали пучки темных волос.

Еще недавно этим двоим принадлежал весь мир. А теперь – взгляните на них.

– Броуд! – Савин крепко, до боли, вцепилась в его руку. Ее покрывшееся пятнами лицо блестело от пота. – Благодарение Судьбам, ты здесь!

Ее голос, дрожащий и срывающийся, заставил Броуда вспомнить ту охваченную ужасом бродяжку, которая умоляла его о помощи на баррикадах в Вальбеке.

Брок стоял, вцепившись ногтями в стену, чтобы не упасть.

– Что тут происходит, черт побери?

– Не знаю. Но это снаряжение… – Броуд кивком показал на одного из вооруженных людей и понизил голос: – Оно с вашего оружейного завода в Остенгорме.

Савин в мгновение ока сообразила то, что Броуду пришлось долго и мучительно складывать в голове.

– Ломатели захватили Агрионт? – прошептала она.

– Что-о? – выдавил ее муж.

– Лучше нам убираться отсюда, пока можем, – сказал Броуд. – Найти безопасное место.

Глаза Савин глянули из полутьмы, большие, испуганные и налитые кровью:

– Безопасное место? Разве такое есть?

На это у Броуда не было ответа. Он протянул Броку вторую руку – ту, что с татуировкой на тыльной стороне ладони. Было видно, как мучительно для лорда признавать, что ему нужна помощь. Но сейчас было не время для гордости.

Непростая задача – провести беременную женщину и одноногого мужчину через эту мельтешащую толпу спасателей и мародеров. За разбитыми двойными дверьми люди с гоготом переворачивали мебель, били стекла и швыряли в воздух пригоршни трепещущих бумаг.

– Здесь был кабинет моего отца, – прошептала Савин, когда они ковыляли мимо.

Вот в этой самой комнате всемогущий архилектор Глокта одним росчерком пера распоряжался жизнью и смертью людей… Да, поистине времена изменились.

– Маршал Бринт! – окликнул Брок. – Вы живы!

– Если это можно так назвать.

Седоволосого старика прижало толпой к стене. В нем, если приглядеться, еще можно было различить остатки военной выправки – где-то под грязным офицерским мундиром с сорванными знаками различия. Брок протянул ему руку для пожатия. Даже это было непростым делом, учитывая, что у Бринта рука была только одна, а у Брока только одна действовала.

– Меня арестовали еще до вашей высадки, – объяснил маршал. – Треклятый лорд Хайген выболтал им все, как только его схватили.

Брок покачал головой.

– Открытый совет… какой кучей бесполезных ублюдков они оказались!

– В самом деле, – выдавила Савин сквозь стиснутые зубы. – Кто бы мог подумать?

Они выбрались наружу, мигая на ярком дневном свете, и принялись спускаться по парадной лестнице Допросного дома. Ветер холодил лицо Броуда. Наверное, он должен был чувствовать облегчение, но толпа снаружи была еще безумнее, чем внутри, – все они орали и распевали песни, потрясали зажженными факелами, мечами и обломками мебели. Повсюду летали листы бумаги. Их нанесло по щиколотку, словно сугробы. Люди кидали их из окон целыми охапками, на милость ветра – вчерашние секреты, внезапно лишившиеся ценности. Повсюду воняло дымом. Человек с руками по локоть в крови хохотал и не мог остановиться. Броуд похолодел, осознав, что ублюдок с самодовольной ухмылкой в двух шагах от него держит в руках пику с насаженной на нее головой. Она была повернута затылком, так что он не видел лица. Ему вспомнилась Мусселия – мешок мерзких воспоминаний, который он надеялся никогда не развязывать.

– Это же Молодой Лев! – крикнул кто-то, и внезапно вокруг них начали скапливаться люди, протягивая руки к Лео. – Гляньте-ка! Это Лео дан Брок!

– Не может быть!

– Точно! Я видел его на параде, устроенном в его честь!

– А где его нога?

– Потерял в борьбе за свободу!

– Молодой Лев!

– Прошу вас! – Лео старался как-то удержать их своей здоровой рукой. – Позвольте…

– Он герой, черт подери!

Какой-то здоровяк позади Брока наклонился, и прежде чем кто-нибудь успел что-либо сделать, поднялся, держа Молодого Льва на своих плечах, так что тот оказался высоко в воздухе.

Кто-то принялся наигрывать на расстроенной скрипке военную мелодию – ту самую, под которую Броуд когда-то маршировал в Стирии. Кто-то плясал, кто-то отдавал салют, кто-то пытался дотронуться до культи Молодого Льва, словно это был какой-то гребаный талисман. Трудно сказать, был ли в этом какой-то реальный смысл, но, по всей видимости, теперь, когда их собственное восстание увенчалось успехом, неудачный мятеж Брока каким-то образом примешался к нему.

– Все еще преклоняетесь перед знатью?

Какой-то парень с густыми бровями, сросшимися на переносице, появился рядом, недружелюбно хмурясь.

– Мать твою растак, где твое достоинство? – набросился он на человека, который нес Брока. – Мы всю жизнь таскали этих мерзавцев на своих спинах! Разве теперь мы не все равны?

Броуд ощутил, как настроение толпы меняется. Кое-кто уже поглядывал на него с сомнением и на Савин тоже. Если они поймут, что перед ними дочь того самого человека, который замучил тысячи человек в том самом здании, что возвышается за их спинами…

– Подержите-ка, – Броуд сунул свои стекляшки Бринту, потом понял, что бывший маршал не может держать их и Савин одновременно. Тогда он засунул их Бринту в нагрудный карман и повернулся обратно к толпе, превратившейся в сплошное цветное пятно.

– Я был при Стоффенбеке! – рычал бровастый. – Не сражался он ни за какой народ! Все, что делал этот говнюк…

Кулак Броуда врезался в его расплывшееся лицо. Прежде чем он упал, Броуд ухватил его за ворот и врезал ему еще раз.

– Я тоже там был! Ты все врешь! – И Броуд ударил его еще раз. – Молодой Лев – настоящий герой, мать его растак! Отдал ногу и руку за свой народ!

Броуд уже давно не верил ни в каких героев, но людям, по всей видимости, по-прежнему нравилось это понятие. Он шмякнул бровастого об стену Допросного дома. Тот сполз и покатился по булыжнику, прижимая ладони к разбитому лицу.

– Молодой Лев! – проревел Бринт, выступая вперед с поднятым кулаком единственной руки.

В мгновение ока настроение людей переменилось в обратном направлении, и они снова разразились радостными воплями. Лео дан Брок бултыхался на плечах своего приплясывающего носителя, его культя торчала в воздухе, раненая рука беспомощно болталась.

– Хорошо бы как-то его снять, – сказал Броуд.

Савин покачала головой:

– У меня такое чувство, что для нас всех будет безопаснее, если он останется там.

– Вы действовали… быстро и решительно, – вполголоса сказал Бринт, вкладывая стекляшки Броуда в его ноющую ладонь. – Я вижу, вы были лестничником?

Броуд хмуро поглядел на свою татуировку, только сейчас обнаружив, что между двумя ободранными костяшками застрял маленький кусочек зуба.

– Ну да.

Скривившись, он вытащил зуб и щелчком отбросил прочь.

– В грядущие дни Союзу будут нужны такие люди, как вы, – произнес Бринт, наблюдая за толпой, радостно подбрасывающей Брока на своих плечах. – Кому-то придется наводить здесь порядок.

– Я нужен своей семье. Это все, что для меня важно.

– Несомненно, – отозвался Бринт. – Но… возможно, вы лучше всего послужите ей, служа здесь?

Броуд медленно зацепил свои стекла дужками за уши, аккуратно угнездил их в знакомой бороздке на переносице и издал глубокий вздох.

Он поклялся больше не ввязываться в неприятности, но вот проблема: неприятности находили его сами.

Тащи короля!

Орсо смотрел вниз из башенки над дворцовыми воротами, едва способный поверить свидетельствам собственных чувств.

Это можно было назвать только одним словом: нашествие. Кипящая волна людей катила по аллее Королей, втекала в парк, мимо повелительных изваяний его отца, Первого из магов, и все еще незаконченной статуи архилектора Глокты, и устремлялась к воротам дворца. Человеческий поток казался бесконечным.

– Откуда они все взялись? – пробормотал Орсо.

Дурацкий вопрос, на который он уже знал ответ: из Вальбека, из Колона, из Адуи, из всех уголков Миддерланда. Это были граждане Союза. Его подданные – по крайней мере, до настоящего момента.

Судя по всему, в задуманном им грандиозном турне по стране больше не было необходимости. Страна явилась к нему сама.

В ошеломлении и ужасе он смотрел, как вандалы срывают со зданий флаги Союза, устраивают победные пляски на крышах. Несколько зданий еще оставались в руках верных ему людей, но они были островками в штормовом море, безнадежно осажденными со всех сторон. Повсюду, куда ни взгляни, разворачивались маленькие кровавые драмы. Крошечные фигурки, убегающие от погони. Крошечные фигурки, вываливающиеся из окон. Крошечные фигурки, висящие на деревьях.

Дворец представлял собой самостоятельную, тщательно охраняемую крепость внутри крепости Агрионта. Однако ломатели уже толпились перед воротами, и с каждым слабым, сиплым выдохом Орсо их толпа становилась все гуще.

– Скажите, мастер Сульфур, нет ли какой-то возможности…

Орсо готов был поклясться, что маг еще только что находился рядом, однако, когда он повернулся, Сульфура нигде не было видно. По всей видимости, сегодня на магическую помощь надежды не было. И то сказать, эффектное спасение короля от дюжины ломателей – это одно, но когда их бесчисленные тысячи – очевидно, совсем другое. Видимо, бывают ситуации, когда даже таким могущественным кредиторам, как банкирский дом «Валинт и Балк», приходится списывать со счетов убыточное предприятие.

– Короля тащи! – завопил кто-то настолько пронзительно, что этот выкрик прорезал общее сумрачное бормотание. Толпа зашевелилась, кто-то в середине с воплем упал, и его тут же затоптали. Что это, кажется, тяжелые ворота скрипят под напором? Что-то разбилось о парапет невдалеке от Орсо, и он инстинктивно отступил назад.

– Прикажете стрелять, ваше величество? – спросил один из офицеров. Его лицо над малиновым воротником казалось очень бледным.

– Нет! – Орсо старался придать своему голосу как можно больше авторитетности. – Не сметь стрелять! Я не собираюсь сражаться с собственными подданными… снова, – неловко добавил он, помимо воли вспомнив массовые захоронения под Стоффенбеком.

Канцлер Городец вытянулся во весь рост. Рост был невеликий, но Орсо оценил попытку.

– Мы все готовы умереть за вас, ваше величество!

Стоит ли говорить, что при этих словах на дворцовых укреплениях обнаружилось множество мужественно выпяченных квадратных подбородков: рыцари-телохранители, рыцари-герольды, избраннейшие из элитных подразделений. Однако за героическим фасадом можно было различить и струйку все более усиливающегося сомнения. Отдать жизнь за короля звучит очень неплохо в принципе, но когда доходит до того, чтобы действительно это сделать, и человек вспоминает, что жизнь у него только одна, энтузиазм осязаемо убывает.

– Я очень надеюсь, что до этого не дойдет, – сказал Орсо. – Кроме того, ведь во дворце есть и дамы…

Он взглянул на Хильди, изо всех сил старавшуюся напустить на себя бесстрашный вид, и выдавил улыбку.

– С моей стороны было бы верхом неучтивости просить их отдать за меня жизнь. И, в любом случае, насильственными действиями мы ничего не добьемся. – Орсо снова вспомнил тот очаровательный кусочек сельской местности, который он превратил в огромную братскую могилу, и встряхнулся. – Я не уверен, что они вообще бывают эффективны.

– Вы не должны отчаиваться, ваше величество! – воскликнул лорд Хофф, заламывая руки. – Тридцать лет назад, когда вашего отца только что короновали, наш город попал в руки гурков…

– Врага гораздо более грозного, чем эта шушера! – прохрипел маршал Рукстед, чья внешность претерпела прискорбные изменения, перейдя от художественной растрепанности в царство абсолютного хаоса.

– Едоки, ваше величество! Они были в Агрионте! Внутри самого дворца!

– Я помню. Отец рассказывал мне эту историю, – сказал Орсо. Он помнил также, что его мать выслушивала эти рассказы с невероятно скучающим видом.

– Но он не сдался! – Рукстед ударил кулаком по своей ладони. – Гурков прогнали! Едоки были разбиты! У нас еще есть…

– Гурков прогнал мой дед, великий герцог Орсо, и лорд-маршал Вест с его преданными войсками, вовремя подошедшими из Инглии. – Орсо поднял бровь. – Но моего деда давным-давно убила Талинская Змея, инглийские войска взбунтовались против нас, а что до преданных войск… Лорд-маршал Форест отступает к востоку под сильным натиском противника, и у него осталось совсем немного людей. Да, конечно, мы побили гурков. Но…

Орсо беспомощно махнул рукой в направлении беснующейся под стенами толпы:

– Может ли Союз побить сам себя?

Хофф огляделся вокруг с раскрытым ртом, словно ища убедительные аргументы. Орсо потрепал его по отделанной мехом руке. Лорд-камергер никогда ему не нравился, но сейчас он испытывал к нему жалость. В самом деле, ведь этот человек любил монархию больше чего-либо другого. Сам-то Орсо никогда не придавал ей большого значения.

– Что до едоков, – продолжал он, – с ними справился Первый из магов, по ходу дела разрушив половину Агрионта. Сегодня, как легко заметить, Байяза с нами нет. Даже у мастера Сульфура, по всей видимости, нашлись более срочные дела.

Орсо поглядел в сторону Дома Делателя, высившегося за стенами Агрионта суровой, черной, явно не сулившей помощи громадой.

– Боюсь, эпоха магов поистине закончилась. И, в конечном счете, нельзя не усомниться, не была ли цена, которую они запрашивали, чересчур высока.

– Но в таком случае… – канцлер Городец нерешительно облизнул губы, – что же… дальше?

«Что дальше»… – этот вопрос Орсо задавал себе с тех самых пор, как вернулся в свою столицу и узнал, что к ней стекаются бесчисленные полчища ломателей.

Поистине, что же дальше?

Он засунул палец за воротник, попытавшись его расслабить, потом понял, что делает это, не расстегнув крючок на шее. Разумеется, ничего не получилось. Для этого там и был этот чертов крючок.

Было бы неплохо спросить мнения Танни. В конце концов, у него инстинкт самосохранения был развит лучше любого другого. Но Танни, конечно же, последовал этому инстинкту и куда-то подевался сразу же, как только начались мятежи. Никаких слезных прощаний – просто однажды утром его не оказалось на месте. Какой такой король? Не знаем никакого короля! Орсо едва не фыркнул от неуместного смеха при этой мысли. Капрал никогда не делал вид, будто предан кому-либо другому, помимо себя.

На самом деле Орсо и без того прекрасно знал, что он должен делать. Просто было бы здорово, если бы кто-нибудь попробовал его отговорить.

«Тащи сюда короля!» – Этот воинственный клич, донесшийся снизу, был самым разумным из всех услышанных им предложений. Орсо вздохнул.

– Лорд Хофф, боюсь, что я должен отдать себя в руки ломателей.

– Но ваше величество… – Лорд-камергер побледнел настолько, что стал похож на собственный призрак, к тому же донельзя перепуганный. – Вы не можете всерьез…

– Могу. В кои-то веки я совершенно серьезен. – Орсо взглянул на хаос, творящийся под стенами. – Настало время кому-нибудь благородно принести себя в жертву. В отсутствие других, более квалифицированных кандидатур… боюсь, придется обойтись моей.

Оставшиеся почтенные члены Закрытого совета зашаркали по ступенькам следом за ним. Семеро стариков, согбенных под грузом тяжелых одежд, церемониальных цепей, ответственности… Внезапно они стали похожи на группу престарелых пенсионеров, выведенных сиделкой на прогулку.

– Короля сюда! – раздался пронзительный вопль, и за ним глухой гул множества голосов. – Тащи короля!

– Иду, иду, черт вас побери, – пробормотал Орсо.

…Дворцовый сад переполняли воспоминания. Вот среди этих статуй он играл в прятки с сестрами – веселой маленькой Карлоттой и серьезной маленькой Катиль. А вон там отец учил его, как держать клинки. В этой беседке мать показывала ему, как выразить крайнее неудовлетворение, не переставая улыбаться. Их семья никогда не была особенно счастливой, но, во имя Судеб, как ему их не хватало сейчас, когда он остался один!

– Хильди, – тихо проговорил Орсо, наклоняясь к ней, – когда ворота откроются, я хочу, чтобы ты исчезла.

Проницательный взгляд, который она на него бросила, был в точности тем же самым, как когда он впервые ее увидел – десятилетнюю и упрямую, как гвоздь.

– Кажется, вы сказали, что эпоха магов закончилась?

Он улыбнулся. Было приятно видеть, что она по-прежнему не спускает ему ни малейшей оплошности.

– Я имел в виду, замажь грязью свои веснушки, натяни фуражку на самые глаза и слейся с толпой. Ты ведь когда-то мыла полы в борделе, так что вполне сможешь сойти за свою.

– Я вас не брошу.

– Разумеется, нет! Это будет просто тактическое отступление. Если мне удастся остаться в живых, я буду пленником. Мне понадобится верный человек, который поможет мне бежать. Запечет фомку в пироге или что-нибудь в этом роде.

– Я не умею печь пироги.

– Но, ручаюсь, ты сумеешь найти пекаря.

– Наверное…

Она вытерла щеку тыльной стороной ладони. Орсо подумал, понимает ли она, что он лжет. Вероятно. Только самый неисправимый оптимист мог бы вообразить, что он проживет дольше часа, а ни один из них не соответствовал этому определению.

– Вы все еще должны мне денег, – буркнула Хильди.

– Придется отложить расчеты на потом, – ответил Орсо, похлопывая ее по плечу на прощание. – Оставил кошелек во дворце.

Если он еще немного промедлит, то может вообще передумать, а сейчас всем требовался пример царственного самообладания. В конце концов, вероятно, это его последний шанс продемонстрировать, как это делается. Будет жаль, если он пропадет впустую. Так что Орсо обдернул свой мундир и захрустел по гравийной дорожке, так безупречно выровненной, что можно было решить, будто по ней никто никогда не ходил. Приятно видеть, что хоть какие-то стандарты все еще поддерживаются на высоте.

Теперь он чувствовал в себе странное спокойствие. Совсем как при Стоффенбеке, когда вокруг дождем сыпались пушечные ядра.

Крики по ту сторону ворот перешли в нечто вроде песнопения:

– Та-щи… ко-ро-ля! Та-щи… ко-ро-ля!

Ритм отмечался металлическим лязгом, воплями и смехом, топотом сапог, настолько многочисленных, что казалось, будто трясется земля.

– Та-щи… ко-ро-ля!

Орсо подумал о том, был ли у него какой-нибудь выбор. Какой-нибудь способ избежать этого. Если и был, то он прошел для него незамеченным. Вероятно, в этот момент он думал о своей матери, или о крючке на своем воротничке, или о том, что подумают о нем другие. Жаль, что он не смог быть хоть немного более целеустремленным. Но что поделать, люди такие, какие они есть.

Он набрал в грудь воздуха:

– Полковник Горст, прошу вас, откройте ворота.

Горст молча уставился на него.

– Я все понимаю, – мягко сказал Орсо. – С этого момента я освобождаю вас от любых обязательств и клятв. Вы больше не начальник моей стражи.

Во взгляде Горста было странное потерянное выражение.

– Кто же я тогда?

– Полагаю… это вам решать. – В любом случае речь шла о нескольких последних мгновениях, прежде чем толпа разорвет их на части. – Выполняйте.

Горст сглотнул, повернулся и просипел:

– Открыть ворота!

Ну и голос. Сколько бы ты его ни слышал, никогда не привыкнешь.

С ворот сняли брус, отодвинули засовы, и между огромными створками показалась щелка света. Пение смолкло. Ворота растворились, открыв взгляду массу изумленно взирающих людей. Они спотыкались, теряя равновесие из-за напора задних рядов. Орсо стоял один, лицом к ним, с высоко поднятой головой. На его голове блестел королевский венец. На боку висел украшенный драгоценными камнями меч. С плеч спускался плащ, застегнутый заколкой в виде золотого солнца Союза. Воплощение царственного величия.

Он шагнул к ним, и бунтовщики невольно опустили оружие. Несколько человек даже спрятали его за спины, словно несколько смущенные тем, что оно оказалось у них в руках. В зловещем молчании Орсо прошел вперед, с колотящимся сердцем, но абсолютно невозмутимым лицом, пока не оказался под самой аркой. Настолько близко, что если бы он протянул к ним руку – или они к нему, – их пальцы соприкоснулись бы.

– Итак? – проговорил он твердым и ясным голосом. Даже немного строгим. Голосом недовольного отца. Тем тоном, к которому был часто вынужден прибегать его собственный отец. – Я здесь.

Его взгляд скользнул по толпе, остановившись на немолодой женщине в заплатанном платье и перепачканном переднике, с закатанными, несмотря на холод, рукавами, открывающими мясистые багровые предплечья.

– Позвольте поинтересоваться, какое дело привело вас сюда, мадам?

Она со стуком захлопнула рот и попятилась, ничего не ответив.

Подняв бровь, Орсо перевел взгляд на лысеющего человека с красным, в прожилках лицом, держащего в руке старенький топор:

– А вы, сэр? Какова ваша цель, могу ли я спросить?

Тот глянул направо, налево, его нижняя губа пошевелилась, и, возможно, едва слышное сипение вырвалось из его морщинистой глотки – но не более того.

Орсо сделал еще один шаг вперед, и толпа с шорохом отступила. Как-то раз на собрании Солярного общества, куда он пришел по настоянию Савин, Орсо довелось видеть, как железные опилки двигаются под влиянием магнетического отталкивания. Эффект был практически таким же.

Его горло перехватывало все сильнее. Он подвигал плечами, охваченный – как бы это ни было невероятно – внезапным раздражением из-за заминки.

– Ну же, давайте приступим наконец к делу!

Однако вместо того, чтобы наброситься на него, как стая голодных волков, молчаливая толпа расступилась, открыв в своей середине человека в простом темном костюме. Его лицо, обезображенное ужасным ожогом, было лишено растительности. Возле него стояла суровая женщина, хмурившая брови.

Орсо уставился на него с невольным изумлением.

– Архилектор Пайк? – прошептал он.

– Я думаю, мы можем считать это моим заявлением об отставке, ваше величество. Хотя, как вы видите, на самом деле я никогда не был вашим слугой.

Пайк явно не был пленником этих людей. Судя по их взглядам, он пользовался у них почтением. Пожалуй, они даже повиновались ему. Во имя Судеб… он был их лидером!

Осознание этого принесло Орсо почти что облегчение. Теперь было ясно, что он ничего не мог сделать. Все это время рядом с ним находился предатель.

– Так это вы – Ткач? – шепотом спросил Орсо.

– Я использовал это имя время от времени.

– Надо же. А я ничего не подозревал. – Подняв бровь, Орсо взглянул на Тойфель. – А вы? Вы всегда казались мне женщиной, которая подозревает всех и каждого.

Взгляд Тойфель скользнул к Пайку.

– Нет, – коротко ответила она.

Ее чувства относительно происходящего, как всегда, было невозможно разгадать.

– Ну что ж. Видимо, я должен сдать вам дворец. Прошу вас выказать милосердие по отношению к моим телохранителям и свите. Они всего лишь пытались мне служить.

– Было пролито достаточно крови, – проговорил Пайк, но тут же зловеще добавил: – На сегодня.

Они замолчали. Со стороны площади Маршалов по-прежнему слышались отдаленные радостные крики. Более угрожающие звуки доносились от Допросного дома. Однако, по всей видимости, никто не собирался рубить его на кусочки прямо сейчас.

– Итак… – Орсо неловко откашлялся. – Что дальше?

– Это решит народ, – отозвался Пайк.

Орсо поглядел вокруг. На так называемый народ.

– В самом деле? – спросил он с недоуменной улыбкой. – Вы думаете, он способен это сделать?

Все карты

Через высокие окна замка Скарлинга задувал ветер, зябкий от речного тумана. Он шелестел деревьями в долине, хлопал и шуршал висящим над огромным камином полотнищем с вышитым символом Долгого Взгляда. Рикке плотнее закуталась в плащ и накрылась капюшоном, глядя на бурлящую далеко внизу серую воду и размышляя о том, что предстоит сделать.

Чтобы сидеть на троне Скарлинга, нужно быть твердым. Необходимо. Хочешь ты этого или нет.

– Подумываешь прыгнуть? – спросила Изерн.

– Отсюда упал Девятипалый. По крайней мере, так говорят.

– И какой же урок ты из этого извлекла? Что чем выше ты карабкаешься к власти по горе трупов, тем дальше будет падать?

Рикке глянула вниз, меряя взглядом немалое расстояние до воды, потом осторожно отступила на шаг от окна.

– Не скажу, что мне нравится такой урок.

Изерн ухмыльнулась, просунув кончик языка в дыру между зубами.

– Если слушать только те уроки, которые тебе нравятся, то никогда ничему не научишься. Хороший у тебя мех!

– Правда?

Рикке погладила его ладонью – тонкий, белый и такой мягкий. Его нашили поверх той красной тряпки, что дала ей Савин дан Брок. Получился плащ, достойный королевы из какой-нибудь легенды.

– Это жители Карлеона мне подарили, – похвасталась она.

– Малость оттаяли на твой счет, а?

– Люди всегда меня любили.

– Особенно когда у тебя за спиной несколько сот вооруженных людей.

– Такое чувство, что чем лучше они вооружены, тем больше меня любят. Небось благодарны, что я до сих пор не спалила их город. Похоже, доброе отношение все же дает свои плоды.

– Что говорить, оно бывает кстати, – согласилась Изерн. – И, понятное дело, народ к такому тянется, после Стура-то с его мрачным нравом и злобными выходками. Но только ты, девочка, нос-то особо не задирай. Благодарность – все равно что весенние цветочки, пахнет хорошо, да живет недолго. Я бы на твоем месте держала факел наготове где-нибудь в таком месте, где бы он напоминал о горящих городах. Чтобы быть уверенной в их благодарности.

– Может быть, тебе они тоже подарят мех.

– Он мне ни к чему. – Презрительно фыркнув, Изерн перекинула через плечо болтающийся конец своей изодранной шали. – Совершенство незачем улучшать.

Створка огромных дверей с грохотом распахнулась, и в залу ворвалась Корлет. Висевшая у нее на поясе секира запуталась рукоятью в ее коленях, так что она едва не упала, но сделала пару отчаянных шагов и остановилась, упершись ладонями в бедра и тяжело дыша.

– Интересно, – заметила Изерн, указывая на нее татуированным пальцем. – Обычно эта женщина ведет себя довольно спокойно.

Корлет махнула рукой в сторону двери:

– Они идут!

– Кто идет? – спросила Изерн.

– Все!

Теперь Рикке тоже слышала возбужденный шум – бормотание толпы, радостное и гневное одновременно. Любимое настроение воина. Она откинула капюшон и постаралась, как смогла, расчесать пальцами слежавшиеся волосы. Сердце вдруг забилось очень сильно.

– Они его взяли?

– Они его взяли, – кивнула Корлет.

Кто-то пинком распахнул вторую створку, и в зал ввалилась группа воинов, смеясь и толкаясь, сияя торжеством. Впереди шел Трясучка с бутылкой спиртного, которая уже побывала в деле, за ним Йонас Клевер, и при нем юркий паренек и девушка с каменным лицом. Гвоздь с каким-то здоровенным бородачом волокли за руки грязного, полуголого пленника. Его голова болталась, ноги безвольно скребли по земле.

– Во имя мертвых, – пробормотала Рикке. – Время его не пощадило.

В последний раз она видела короля Севера (если не считать мстительных мечтаний) на похоронах своего отца. Тогда он был гибким, как змея, и еще более ядовитым.

– Время никого не щадит, – отозвался Трясучка, вкладывая бутыль в ее обессилевшую руку.

Они швырнули его на пол перед помостом, на котором был установлен трон Скарлинга, так что Рикке оказалась возвышающейся над ним, словно судья. На том самом месте, где он сам возвышался над множеством других. Камни, на которых он лежал, были покрыты пятнами крови, пролитой по его приказу.

– Рада снова приветствовать тебя в твоем тронном зале, Большой Волк, – сказала Рикке и сделала долгий глоток из бутылки. Зелье прожгло ее до самого пищевода, и она скривилась, в то время как ее воины вокруг мужественно соревновались в злорадстве.

Стур попытался встать на четвереньки, упираясь в пол трясущимися руками и не переставая подвывать. К нему подступил Черствый и пнул его в брюхо, так что он опять распластался на каменных плитах.

– Поползай, говнюк! – рявкнул Черствый, выказывая несколько больше черствости, чем Рикке ожидала от старого седого военачальника своего отца; но людское милосердие часто кончается как раз в тот момент, когда в нем возникает надобность.

– Что у него с ногами? – спросила она.

– Не хотели, чтобы он сбежал. – Трясучка пожал плечами. – Перерезали ему поджилки под коленями.

Изерн одобрительно выпятила нижнюю губу.

– Ладно придумано. Вот что бывает, если задирать нос.

И она бросила на Рикке многозначительный взгляд из-под бровей.

На этот раз Стуру удалось подняться на колени, но, судя по виду, он был готов в любой момент снова рухнуть. Его было почти не узнать: нос свернут на сторону, губы распухли, покрытые ссадинами щеки вздулись. Его язык постоянно облизывал окровавленную верхнюю губу с каким-то причмокиванием. Он озирался вокруг так, словно не узнавал, где находится. Один его глаз заплыл так, что почти не открывался, на белке второго было большое красное пятно. Рикке поймала себя на том, что потирает собственный слепой глаз, и была вынуждена отдернуть руку.

– Ты захватила Карлеон, – прохрипел Стур.

Даже его голос звучал разбито. Злорадство требовало от нее некоторых усилий, но люди этого ждали.

– Понимаешь, какое дело, – сказала Рикке. – Когда Лео задумал свою маленькую вылазку в Союз, я сразу подумала, что это предприятие для мальчиков. Я подумала, почему бы не пригласить короля Орсо присоединиться к вам, а самой остаться здесь? Чтобы не терять зря времени. Видишь, вот, разжилась стульчиком.

Ее воины расхохотались, но Стур был не в том состоянии, чтобы оценить шутку.

– Мой отец жив? – прошептал он.

– До поры до времени, – сказала Изерн. – Прячется где-то в Высоких Долинах.

Стур повесил голову.

– Он отдаст все что угодно… чтобы вернуть меня к себе…

На пол упала капля влаги. Сукин сын плакал! Чтобы стоически переносить страдания, нужна практика. Вот уж чего у него никогда не было.

– Я – будущее Севера, – промямлил он таким тоном, словно сам не верил, что это может быть правдой. – Пожалуйста…

Сколько бы гордыни ни было в человеке, в конце концов, нужно не так уж много, чтобы выбить ее из него. Чтобы он не желал ничего другого, лишь бы его перестали бить.

У Рикке была заготовлена целая обвинительная речь насчет того, сколько бед он причинил Северу, и какую цену теперь должен заплатить, и что мы сами сколачиваем себе виселицу, и теперь ему пора повисеть на своей, и так далее и тому подобное. Она шлифовала ее целыми днями, как боец-поединщик свой парадный шлем. Но ей не доставляла радости перспектива каркать над этим полутрупом.

Она снова приложилась к бутылке и едва не подавилась.

– Пожалуйста… – Покрытые струпьями пальцы Стура проползли по полу и ухватились за вышитый золотом подол ее нового плаща. – Пожалуйста…

Во имя мертвых, ну и вонял же он! Когда он дрался с Лео на кругу, Рикке казалось, что ее ненависть к нему не имеет границ. Но теперь колодец внезапно опустел, и все, что у нее осталось, – это отвращение ко всей этой затее. Однако она знала, что желают видеть ее парни. Если хочешь сидеть на троне Скарлинга, ты должен сделать свое сердце каменным.

– Ты смеешь ко мне прикасаться? – рявкнула она и пнула его в лицо. Поскольку Стур стоял на коленях, она попала ему прямо в подбородок, так что его голова дернулась назад, и он опрокинулся на спину.

– Прости, – шептал он, сворачиваясь в клубок и прикрывая дрожащей, разбитой рукой окровавленное лицо. – Не бей меня…

Такого Рикке не планировала. Она планировала для начала, что он будет держаться надменно, изрыгая насмешки и оскорбления, а она будет пылать праведным гневом и сразит его умнейшими доводами, каких тут еще не слыхивали. Но как можно кого-то сразить, если он и так не стоит на ногах?

Скривив губу, она бросила взгляд на Гвоздя.

– Хочешь посадить его в клетку?

– В ту, где он держал моего отца?

– Разве у меня есть другая?

Гвоздь улыбнулся. Ей нравилась его улыбка. Особенно когда она была обращена к ней. Потом он ухватил Стура за волосы и потащил его, хнычущего, с волочащимися ногами, по направлению к клетке.

– Что, мы его не убьем? – спросил Клевер, едва заметно сдвинув седоватые брови. – Если он останется в живых, едва ли он нас когда-нибудь простит.

– Такие не прощают, – подтвердила Изерн, вытаскивая кусок чагги и принимаясь отрезать себе маленький ломтик.

– А Черный Кальдер склонен к прощению еще меньше. – Клевер проводил взглядом Гвоздя и его жертву. – Не могу сказать, что будущее, в котором этот ублюдок останется в живых, сулит нам что-нибудь хорошее.

– О будущем не беспокойся. – Рикке кивнула на символ Долгого Взгляда и постучала по таким же рунам на своем лице. – Видеть будущее – моя забота.

Она ловко выхватила у Изерн кусочек чагги прежде, чем та успела донести его до рта, и засунула себе за губу.

– Я ведь могу тебе доверять, а, Клевер? Мой отец однажды сказал, что если ему понадобится человек, на которого можно положиться… это будешь не ты.

– Твой отец был честным человеком и хорошо разбирался в людях. – Клевер слегка пожал плечами. – По моему скромному мнению, было бы ошибкой чересчур полагаться на одного человека.

– В особенности на того, который уже предал одного хозяина, – добавила Изерн, отрезая себе другой ломтик чагги и скатывая его в комочек.

– Ты слишком великодушна ко мне, Изерн-и-Фейл. Я предал порядка пяти этих мудаков. – Клевер, выказав поразительную сноровку, в свою очередь выхватил катышек из пальцев Изерн и засунул себе за губу, щурясь в направлении потолочных балок, словно вызвать в памяти полный перечень своих измен было непростой задачей. – Сперва был Бетод, потом Глама Золотой, и Кейрм Железноголовый, и, пожалуй, я предал Черного Кальдера в то же самое время, когда предал его сына. Не удивлюсь, если найдется еще парочка, о которых я позабыл в спешке.

Он задумчиво похлопал себя по брюху.

– Не думаю, что сильно польщу себе, если скажу, что среди преданных мной имеются несколько величайших имен Севера. Но знаешь, что у них всех было общего?

– Ну-ка скажи, – отозвалась Рикке, передавая ему бутылку.

– Они сами устроили так, что для меня было бы глупостью их не предать. Надеюсь, у тебя будет больше мастерства.

И он вытащил что-то из внутреннего кармана. Золотую цепь с массивными звеньями и алмазом, сверкающим в свете, падавшем из высоких окон. Ту самую, что была на Скейле Железноруком во время поединка. Ту, которую Стур Сумрак носил на похоронах ее отца. Цепь, которую выковал Бетод еще до ее рождения, когда огнем и мечом заставил Север объединиться.

– Я бы сказал, что это теперь твое.

– Оставь ее себе, – сказала Рикке.

Брови Клевера уехали на лоб:

– Я?

Брови Изерн вздернулись еще выше:

– Он?

– Ее носил Бетод, и Скейл, и Стур. И погляди, чем для них все обернулось. И чем все обернулось для Севера. Не сказала бы, что мне это подходит. – Рикке зацепила большим пальцем свое ожерелье из зеленых камней и мягко покрутила его вокруг шеи. – Пожалуй, пока что с нас хватит королей.

Клевер поднял цепь и хмуро взглянул на болтающийся алмаз.

– Мне она подходит еще меньше.

– Ну, расплавь ее на монеты. А камень вделай в рукоятку столового ножа. Можешь считать это платой за то, что притащил ко мне ее владельца.

– А что, я так и сделаю! – Клевер засунул цепь обратно в карман. – Твоя мудрость уступает только твоей щедрости… вождь.

– Я бы не стала слишком рассчитывать ни на то, ни на другое, – отозвалась Рикке, сузив глаза. – Расскажи-ка, что там произошло в Союзе?

– Мы не стали задерживаться, чтобы посмотреть на финал. – Клевер отхлебнул из бутылки, аккуратно обтер горлышко и передал ее Изерн. – Там разразилось немаленькое сражение, а я стараюсь их избегать. Насколько я могу судить, Орсо победил.

Рикке обнаружила, что рада этому известию, – и не только потому, что она предала его противника, и если бы победил Молодой Лев, то она оказалась бы в довольно неловком положении. Ей не требовалось слишком больших усилий, чтобы направить свои мысли к тому дворцу в Адуе, залитому струящимися из окон лучами утреннего солнца. Время смягчило жуткую головную боль, от которой она тогда страдала. Ей вспомнился Орсо, стоящий в дверях с широкой улыбкой на лице и подносом в руках. «Я принес тебе яйцо»… Надо сказать, он не показался ей человеком, способным побеждать в битвах. Однако этого нельзя было сказать и о ней, и, тем не менее, вот она, сидит в замке Скарлинга, и главный зал служит ей гостиной.

Послышался лязг – это Гвоздь захлопнул дверцу клетки. Стур скорчился внутри, прижавшись грязной спиной к прутьям и свесив между ними руку.

– Похоже, у нас на руках все карты.

– Но их еще нужно правильно разыграть, – возразил Клевер, сумрачно глядя на то, что осталось от Стура Сумрака.

– Карлеон наш, – заметил Трясучка.

– А с ним и половина Севера, – просипел Черствый. – Люди Большого Волка разбежались по норам зализывать раны, да и у Черного Кальдера, сдается мне, мало кого осталось.

– Надо ударить по нему сейчас, – сказал Гвоздь. – И посильнее.

– Кальдер слаб! – прорычал бородатый громила.

– Кальдер хитер, – возразила Изерн. – Не сомневаюсь, что у него здесь есть шпионы.

Стур был врагом того сорта, что нападают на тебя сразу. Черный Кальдер принадлежал к другому.

– Сомневаюсь, что он хотя бы вполовину так слаб, как кажется, – сказала Рикке. – У него все еще есть друзья, и он наверняка уже их собирает.

– К тому же дело идет к зиме, – добавил Трясучка, кивая в сторону белесого неба за окнами.

– Нужно, чтобы он сам пришел сюда. – Рикке шлепнулась на сиденье трона и перекинула ногу через подлокотник, пытаясь выглядеть по-домашнему, хотя, видят мертвые, в этой чертовой штуковине не было ни капли уюта. – Чтобы мы могли выбирать, где сражаться и когда сражаться.

– И как же ты это устроишь? – иронически спросил Черствый.

– О, я знаю, как. – Рикке приложила кончик пальца к татуированной щеке и театрально подмигнула Трясучке своим слепым глазом. – Я это видела!

Никто больше не смеялся над такими заявлениями. Никто не глумился и никто не спорил. Фактически ее слова были встречены почтительным бормотанием. А также пугливыми взглядами и нервным переступанием с ноги на ногу. Все эти Названные, закоренелые убийцы, испытывали благоговейный трепет перед Тощей Рикке и ее Долгим Взглядом. Еще год назад она пряталась от Стура Сумрака в ледяной воде горной речки. А сейчас он сидит, запертый в собственной клетке! Припадочная Рикке, которая, бывало, обсиралась посреди улиц Уфриса, завладела половиной Севера! При мысли об этом ей хотелось разразиться диким хохотом, но это сбило бы нужное настроение.

– Терпение, – мягко проговорила она, постукивая ногтем по облупившейся краске на подлокотнике Скарлингова трона. – Мы должны прожевать то, что откусили, прежде чем кусать заново. Пока вы, ребята, развлекались по дороге из Уфриса, тут поднакопилось работенки.

– Я от работы никогда не отлынивал, – сказал Трясучка.

– Мы тут делаем запасы еды на зиму, и у меня такое ощущение, что ребята в соседней долине что-то от нас утаивают. Может быть… – Она искоса взглянула на Изерн. – Может быть, я была с ними слишком мягкой. Надо бы тебе съездить к ним с парочкой других каменных сердец.

В металлическом глазу Трясучки блестело изогнутое отражение высокого окна.

– Просто предупредить или поучить?

«Просто предупредить», – вертелось у нее на языке. Но все смотрели на нее. Смотрели и оценивали. Перед такими ублюдками, как эти, она не могла себе позволить выглядеть слишком снисходительной.

– Решай сам. И возьми с собой Черствого, раз уж он нынче в таком кровожадном настроении.

– Конечно.

Трясучка, поманив за собой Черствого и нескольких других, направился к двери.

– Клевер!

– Рикке?

– Съезди со своими людьми в долину Красной речки. Кальдер с его ребятами там порезвились, сожгли пару ферм. Дай им ясно понять, что этот берег реки мой.

– Снова на холод! – Клевер с вожделением посмотрел на пылающий очаг и вздохнул. – Это большая честь для нас, правда, Шолла?

Каменнолицая девушка повернула к нему каменное лицо.

– Неописуемая.

Пока Клевер и его люди выходили, Рикке подозвала к себе Корлет.

– Скажи, чтобы вскипятили воды, и вымой этого ублюдка в клетке, ладно?

– Милосердие? – спросила та, подняв бровь.

– Разве что к моему носу. Он воняет, как адское дерьмо.

– Я по-прежнему считаю, что луна бы улыбнулась, если бы он вернулся в грязь. – Изерн потыкала синим пальцем прутья, и клетка начала тихо поворачиваться. Большой Волк лежал на дне, не шевелясь, словно груда грязных тряпок. – Помнишь, как он гонял нас по лесам, замерзших, голодных, пожранных комарами? Помнишь, какие чувства ты к нему испытывала?

– Я ничего не забыла, – сказала Рикке.

– Он сказал, что пошлет твоему отцу твои кишки в шкатулке. «Сломай то, что они любят», – это его слова.

– Я ничего не забыла. Но он нам еще может пригодиться.

– Признаю, из него получилось отличное украшение. Сидит в клетке, которую сам же и выковал, э? Получил по рогам в той же комнате, где получил по рогам его герой Девять Смертей. – Она хихикнула. – Мой папаша бы долго смеялся, если б узнал, как все обернулось!

Она похлопала Рикке по подбитому мехом плечу и всунула ей в руку почти опустевшую бутылку.

– Ты всегда говорила, что твой папаша был полное говно.

– Еще бы! Такое говно, какое ни одна задница в Земном Круге больше не высирала. – Она помахала своим синим пальцем. – Но он видел холодную суть вещей гораздо чаще, чем многие.

Изерн зашагала к двери, у порога демонстративно потянулась и сплюнула на пол.

– Так что не задирай нос, девочка.

Она закрыла за собой дверь. Щеколда с гулким лязгом встала на место, и Рикке осталась наедине с бывшим королем Севера и Гвоздем, устремившим на нее взгляд своих белесых глаз.

– Я по-прежнему считаю, что мы должны ударить по Черному Кальдеру, пока можно, – проговорил он.

– Еще бы. Бить – это ты любишь.

– А ты нет?

– Не ради одного удовольствия. Я предпочитаю ударить один раз, но так крепко, чтобы не пришлось бить во второй.

– Кажется, твой отец поклялся спровадить Черного Кальдера обратно в грязь?

– Так говорят. Но мой отец был не слишком-то высокого мнения о мести. К тому же, поскольку он уже мертв, сдается мне, он не откажется чуток подождать.

Гвоздь скупо улыбнулся, просунув кончик языка между зубов.

– А ты умная штучка, а?

– Делаю все, что могу.

Рикке поняла, что снова теребит свое изумрудное ожерелье, пропуская его между пальцев, чувствуя, как прохладные пальцы щекочут перепонки.

Она бросила на Гвоздя оценивающий взгляд. Его нельзя было назвать красавцем. Длинный и нескладный, он стоял, вольготно прислонясь к стене, запустив большие пальцы за пояс и выставив локти в стороны, а подбородок вперед. Однако Рикке сомневалась, что «красавица» было бы первым словом, пришедшим кому-нибудь на ум относительно нее самой в последнее время. К тому же в нем что-то было. Спокойный, уверенный, неторопливый. Словно ему нравилось быть в собственной шкуре – чувство, ей практически незнакомое. Нас всегда притягивают наши противоположности. Притягивают и одновременно пугают. Но что интересного в человеке, который тебя не пугает хоть капельку?

Рикке встала и подошла к нему, по пути сделав еще один глоток из бутылки. Вкус был еще хуже, чем прежде, смешавшись с горечью чагги, но горло больше не обжигало. По нему просто разливалось приятное тепло, словно тлеющие угли в большом очаге.

– Как тебя зовут твои друзья? – спросила она, протягивая ему бутылку.

Он нахмурился, глядя на оставшуюся на дне каплю спиртного, не больше плевка.

– Гвоздем.

– Ну да, но я говорю о близких друзьях.

Не отводя от нее взгляда, Гвоздь допил последний глоток.

– Таких близких у меня больше нет. С тех пор, как помер папаша.

– А он как тебя звал?

Пауза.

– Гвоздем.

– Могу я позаимствовать у тебя плащ?

Он поднял свои белесые брови, расстегнул пряжку и кинул ей плащ. Рикке прошла в угол зала – не торопясь. Она чувствовала себя напряженно, словно что-то собиралось случиться, и ей это нравилось. Что бы там ни говорила Изерн, Рикке считала, что заслужила право немного задрать нос. Привстав на цыпочки, она накинула плащ на клетку со Стуром.

– Не хочу, чтобы он смотрел.

Наклонившись, она стянула с ноги один ботинок, оставив его лежать на полу. Дрыгнула ногой, скинув второй, и он отскочил от стены и упал боком. Гвоздь, нахмурясь, посмотрел на нее.

– Почему ты снимаешь ботинки?

Она расстегнула пряжку ремня.

– Потому что в них я не смогу снять штаны.

Тут она поняла, что сколько бы недостатков ни было у юбок, их зато можно скинуть в любой момент. Или задрать, если уж очень приспичит. Со штанами так просто не разделаешься. Она стащила их ниже колен, это было легко, зато потом едва не упала, вытаскивая правую ногу – пришлось прыгать на левой, пока она наконец не высвободилась.

Можно было сказать, что запланированная ею страстная непринужденность не задалась. Похоже, с задиранием носа она все же перебрала. Но теперь ничего другого не оставалось, кроме как довести дело до конца. Рикке юркнула на трон Скарлинга и постаралась расположить вокруг себя свой замечательный новый плащ таким образом, который сохранил бы тонкий баланс между избытком загадочности и ее недостатком.

Гвоздь поглядел на эту композицию, потом на накрытую его плащом клетку Стура, потом почесал в затылке:

– Надо сказать, этот вечер принял неожиданный оборот.

Короткая пауза. Снаружи грохотала река.

Это была плохая идея. Одна из худших ее идей. Рикке попыталась вспомнить, куда она зашвырнула свои штаны, и прикинуть, сколько постыдной возни понадобится, чтобы заползти в них обратно, чтобы можно было сделать вид, будто ничего не произошло.

– Ты ведь не собираешься меня отшить, а? Потому что это поставило бы меня в довольно неловкое положение.

– Еще чего. – И его лицо расползлось в улыбке. – Просто подумал, что нужно запечатлеть эту сцену в памяти, пока есть возможность. – Он постучал бутылкой себя по голове. – Уж больно она хороша!

Гвоздь высосал из бутылки последние капли и подошел к Рикке, на ходу расстегивая портупею и сбрасывая ее. Что, надо сказать, было большим облегчением, поскольку, помимо всего прочего, холодный сквозняк от окна уже забирался под плащ, и ее бедра покрылись гусиной кожей.

– Это тебя не беспокоит? – Гвоздь поставил огромный сапог между ее голых ног и взглянул через плечо в направлении клетки в углу, слегка поскрипывавшей под накинутым плащом. – То, что он там?

– В этом половина задумки. Он как-то сказал, что даст меня оттрахать своим псам.

Гвоздь поставил второй сапог рядом с первым.

– Как грубо.

– Так что пусть знает, что я сама решаю, кто и как меня трахает.

– То есть… ты используешь меня, чтобы преподать ему урок?

Рикке повернула голову и выплюнула катышек чагги.

– Пожалуй.

Он тихо хохотнул.

– Вот это здорово!

И он вышвырнул пустую бутылку в окно, наклонился над троном, опершись на подлокотники, и поцеловал ее в губы. Мягкий, аккуратный поцелуй – сперва он сжал губами ее верхнюю губу, потом нижнюю. Так мягко и аккуратно, что она едва не рассмеялась.

Поцелуй – в каком-то смысле дело незамысловатое, однако у каждого имеется в нем свой стиль, как и в разговоре, ходьбе, драке, письме. Гвоздь продолжал целовать ее – одну губу, потом другую, – и ей пришлось вытянуть шею, чтобы ответить, чтобы сделать поцелуи немного глубже, чтобы подключить к делу кончик языка. Теперь ей больше не хотелось смеяться, вовсе нет. Она скользнула ладонями по исцарапанным подлокотникам Скарлингова трона, пока они не встретились с его руками, пока она не схватила его за запястья, пока его колени не начали тереться о внутренние поверхности ее голых ляжек – не сильно, словно в этом не было ничего особенного, однако на ее вкус в этом было на самом деле очень много.

Он все время держал глаза открытыми, глядя на нее, и она тоже держала глаза открытыми, глядя на него, – ну, во всяком случае, зрячий глаз, – и по какой-то причине в этом было ощущение опасности, словно каждый маленький поцелуй нес в себе риск. Она выгнула шею, чтобы целовать глубже, но он отодвинул лицо, так что она не могла полностью дотянуться, и она поневоле сделала тихий возбужденный вдох, а он тихий удовлетворенный выдох, и их дыхание смешалось между ними, горячее, наполненное запахом спиртного.

Это была отличная идея. Одна из лучших ее идей.

Она расстегнула его ремень одной рукой, радуясь тому, что у нее такие ловкие пальцы, потом запустила их вовнутрь и принялась шарить, пока не вытащила наружу его член, уже наполовину твердый и определенно видоизменяющийся в нужном направлении. Нельзя сказать, что она была совсем пьяна, но пьянела все больше, гладя его одной рукой, а другой обхватив за затылок и скребя ногтем большого пальца его светло-рыжую бороду.

– Я хочу попросить тебя о помощи в одном деле, – выдохнула она.

– Не знаю… как я могу выказать больше желания…

– Не в этом. Ну, то есть в этом тоже. Но и еще кое в чем. Боюсь, тебе не понравится.

– Ты выбрала… не самое удачное… время… чтобы просить… об одолжении, – шепнул он, пощипывая ее губы своими.

– Говорят, торговаться нужно всегда с позиции силы.

– Вот как?

Настал ее черед ахнуть, когда он подсунул ладони под ее зад, опустился на колени и потянул к себе, так что ее голова скользнула вниз по спинке трона, а задница по сиденью, и она оказалась наполовину лежащей, наполовину свешивающейся с трона, ее босые ступни стояли на холодном каменном полу, колени были раздвинуты по обе стороны его головы, а бедра притиснуты к нему; тепло от очага грело сбоку ее голую ногу, а холодный ветерок от окна щекотал голый живот. Она извивалась так и этак, но не могла найти даже отдаленно удобное положение среди всех этих безжалостных углов. Да уж, чтобы сидеть на Скарлинговом троне, нужно быть выносливым, а чтобы трахаться на нем – выносливым вдвойне.

Гвоздь ухмыльнулся ей снизу, глядя поверх ее растительности, и Рикке ухмыльнулась в ответ.

– Все никак не могу разжиться подушкой, – пробормотала она.

Вопросы

– Эй, там! – во весь голос заорала Вик. – Вы меня слышите?

Кажется, с тех пор, как Народная Армия вошла в Адую, она не делала ничего другого, только кричала. Ее глотка была уже сорвана до хрипоты. В новом Союзе ничего нельзя было добиться, говоря тихо.

Из-за чудовищных, усеянных заклепками дверей в высоченной, усеянной по верху остриями стене этого банка-крепости донесся слабый отклик:

– Я вас слышу.

– Я инквизитор… – она скрипнула зубами, – то есть главный инспектор Тойфель! У меня ордер, подписанный комиссаром Пайком, на обыск всех филиалов банкирского дома «Валинт и Балк».

Она высоко подняла документ, хотя будь она проклята, если понимала, как они смогут отличить, подлинный он или фальшивка. Все теперь должно было быть напечатано, при том что все хорошие печатные станки разломали, когда брали Агрионт, так что ордер был весь в серых пятнах, печать расплывалась кляксой, а подпись была размазана.

– И нам было бы гораздо проще разговаривать, если бы вы открыли мне дверь!

На последнем слове ее голос окончательно сорвался.

– Я не уполномочен это делать, инспектор.

Перед банком начала собираться толпа любопытных. В эти дни толпы возникали по малейшему поводу. Ризинау настаивал, что так и надо. «Необходимо поддерживать диалог с народом»… «Нужно политизировать массы»… Ризинау много чего говорил, но, по крайней мере, для Вик ничто из сказанного им не имело большого смысла. На ее вкус, массы и без того были слишком политизированы.

– А кто уполномочен? – рявкнула она. Этот вопрос в новом Союзе задавали то и дело.

Ей пришлось напрячься, чтобы расслышать ответ:

– Управляющий…

– И где же он?

Пауза.

– Его здесь нет.

У Вик лопнуло терпение. В последнее время она вообще была гораздо менее терпеливой, чем прежде.

– Тащите сюда пушку! – гаркнула она.

Среди наблюдающих пронесся возбужденный шепоток, когда практики собрались вокруг повозки. Теперь их называли констеблями, но на их лицах до сих пор была видна граница загара там, где прежде были маски. Вик уперла руки в бедра и принялась нетерпеливо постукивать пальцем, глядя, как они с натугой подталкивают колеса, брызжа слюной сквозь стиснутые зубы. Когда она не кричала, то нетерпеливо постукивала пальцем. Пушка еле ползла по неровному булыжнику.

Огарок наблюдал за происходящим, дуя в сложенные лодочкой ладони со своим обычным виновато-покорным видом.

– Так что, мы больше не инквизиция?

Вик была чертовски рада, что он остался жив, но ничем этого не показывала. Вместо этого она буркнула, как всегда, нетерпеливо:

– Комиссар Пайк решил, что это название может вызвать нежелательные ассоциации.

– В смысле, с шестью веками пыток, ссылок и повешений?

– Вот именно. Однако кто-то по-прежнему должен держать народ в узде. – Один из констеблей поскользнулся и упал, и повозка тут же откатилась назад. – Даже если эту узду приходится связывать из обрывков.

– Конечно, кто лучше справится с работой, чем те, кто уже выполнял ее прежде?

– Нас можно обвинить в чем угодно, только не в недостатке соответствующего опыта.

– То есть… это те же люди, делающие то же самое, только под другим именем?

– Возможно, ты ухватил суть Великой Перемены лучше, чем председатель Ризинау в десятке сотен речей. Добро пожаловать в обновленный Союз с его Народным инспекторатом, базирующимся в Доме Истины – это в Агрионте, такое большое здание с маленькими окошками, если ты не понял.

– Так что, там больше не задают вопросов?

– О, задают, и еще как.

– Но… вежливо?

– Очень сомневаюсь.

– Может быть, теперь для них стало важнее выяснить истину?

– Время покажет. – Хотя насчет этого у Вик тоже были большие сомнения.

– Я слышал, что Народная Армия выпустила всех заключенных.

– Кое-кого из которых мне стоило большого труда туда засадить. Большинство даже не были ломателями – воры, контрабандисты, множество убийц и один идиот, который любил устраивать пожары. Это если не вспоминать о Молодом Льве и его соратниках-заговорщиках… Братья, вы все свободны! Кстати, твою сестру ведь тоже выпустили?

– Да.

– Хорошо.

Вик тут же пожалела, что сказала это. Новый там Союз или старый, а позволять себе выражать свои чувства – все равно что указывать на дыру в своей броне. Почти приглашение ткнуть туда ножом. Она нахмурилась, искоса поглядывая на Огарка. Теперь, когда его сестру выпустили, у него не оставалось причин работать с ней. И еще меньше – быть ей верным.

– Ты, однако, все еще здесь, как я погляжу.

– Держусь вместе с победителями. – Он неуверенно улыбнулся ей. – К тому же, куда мне идти?

– И то верно.

Учитывая, сколько народу нахлынуло в Адую с Народной Армией, сколько фабрик и мануфактур позакрывалось или было разрушено, какой беспорядок царил на дорогах, на каналах и в портах, найти работу было трудно, а цены взлетели выше, чем когда-либо. К тому же, как было узнать, кто теперь кому верен? Старые друзья оказывались по разные стороны баррикад, былые враги становились союзниками. В этом новом Союзе все связи были разорваны, все перевернуто вверх дном, и кто мог поручиться, что то, что было скреплено сегодня, завтра не будет порвано заново?

– У тебя, по крайней мере, есть мундир, – добавил Огарок.

Вик, хмурясь, оглядела себя. Чертова куртка была слишком тесной в подмышках, а сапоги жали.

– Похоже, черный цвет никогда не выходит из моды.

– Тебе идет. Ты выглядишь очень грозно.

– Что ж, в таком случае можно предположить, что все это было не напрасно.

В самом деле, было трудно сказать, чего еще достигла Великая Перемена на настоящий момент. Нет, конечно, кто-то выиграл, а кто-то проиграл, но тот лучший мир, на пришествие которого она позволила себе надеяться, казался столь же далеким, как и прежде.

Практики, в конце концов, вытащили повозку на нужное место и развернули так, чтобы жерло пушки указывало на двери банка. Вик наклонилась к командиру расчета, широкоплечему крепышу с лицом, настолько обезображенным сыпью, что, наверное, он выглядел менее пугающе, когда они ходили в масках.

– Эта чертова штука хоть заряжена?

– Заряд есть, – отозвался он. – Пороху бы еще достать…

Заряд есть, пороху нет. Коротко и ясно. Просто ей придется взрывать дверь при помощи лжи, как обычно.

– Запалите, по крайней мере, фитиль, чтобы было похоже, будто хотя бы мы ожидаем, что эта треклятая штука выстрелит.

Вик прочистила саднящее горло и повернулась к банку.

– Эй, там! Вы меня слышите?

– Я вас слышу.

– А видите?

Пауза. В створке двери открылась крошечное окошечко.

– Я вас вижу, – донеслось из отверстия, на этот раз значительно громче.

Вик снова скрипнула зубами. Похоже, к тому моменту, когда эта дверь откроется, от них останутся одни корешки.

– Почему вы не открыли это окошечко сразу, черт вас дери?

Нет ответа.

– Вы видите, что мы направили на вас пушку?

Нет ответа.

– Будем считать, что это «да». – Посыпались искры: одному из констеблей наконец удалось поджечь запальный шнур, и несколько человек среди их растущей аудитории опасливо отступили на шаг назад. – Я считаю до десяти. Если, когда я скажу «десять», эта дверь не будет открыта, я разнесу ее на куски.

Нет ответа. Однако ей показалось, что она увидела пару глаз, нервно выглянувших в окошечко.

– То же самое относится ко всему, что находится от нее на расстоянии двадцати шагов.

– Что вы имеете в виду?

– Тебя, – сказала Вик. – Тебя я тоже разнесу на куски. Тебя и всех говнюков, какие там еще есть.

– Э-э, возможно, мы могли бы…

– Раз, – сказала Вик.

Послышался звон ключей, грохот засовов, потом одна створка дверей отворилась, и наружу высунулась голова с проплешиной на макушке, поворачиваясь в зябком осеннем воздухе.

– Мы сдаемся, – проговорила голова.

Вик взглянула на бригадира констеблей – хотя предпочла бы проделывать это как можно реже.

– Чего вы ждете?

– А! Конечно.

Он затушил фитиль и шагнул вперед, взмахом руки приказывая остальным следовать.

– Вообще, почему комиссара так интересуют банки? – бормотал Огарок. – Почему, я не знаю, не арсеналы? Или казармы? Или зернохранилища?

– Уверена, до них мы тоже доберемся.

– Да, но почему банки в первую очередь?

Когда она служила под началом архилектора Глокты, Вик уяснила себе, что лучше не тратить слишком много времени, отвечая на вопрос «почему?». Скорее всего, то же самое относилось и к комиссару Пайку. Возможно, даже в двойном размере. Так что она молча пожала плечами.

– Но, наверное, лучше устраивать облавы на банкиров, чем на ломателей, – продолжал Огарок.

– Разве?

– Ну да. Ты как бы на правильной стороне, в историческом смысле.

Вик фыркнула:

– В истории нет правильных сторон, в том-то вся и штука! Какая сторона была правильной, выясняется сильно позже, когда всем на это уже наплевать.

– Так обычно говорят те, кто знает, что они на неправильной стороне.

– Ну, наверное, – уступила Вик, устало хмыкнув.

– Все чисто! – крикнул из-за двери констебль, и Вик, соблюдая предосторожности, шагнула в открытую парадную дверь адуанского филиала банкирского дома «Валинт и Балк».

Банковские служащие, сбившиеся в кучку в холле, вовсе не были похожи на угрозу для обновленного Союза. Они были похожи на горстку перепуганных клерков, на которых направили пушку. Вик выбрала одного, одетого лучше других, – того самого, с проплешиной, пытающегося спрятаться за спинами своих коллег.

– Вы здесь главный? – спросила она.

– Н-ну… – Он нервно огляделся по сторонам, но никто не рвался брать на себя ответственность. – Пожалуй, я действительно дольше всех служу в этом отделении, так что… Мое имя Арио Маттерно, я заведующий отделом займов…

– Стириец?

– Это… – он сглотнул, – это проблема?

– Не для меня.

Вик отлично понимала, что многочисленные страдания, которые ей довелось испытать в жизни, в основном были делом рук ее собственных сограждан. Однако толпы никогда не любят чужестранцев. Несколько дней назад в Трех Фермах сожгли дюжину гуркских иммигрантов, сочтя их шпионами. В обновленном Союзе было опасно иметь слишком темную кожу – или чересчур светлую, или быть слишком богатым, или слишком бедным, или слишком безумным, или слишком здравомыслящим. Полученная свобода, кажется, ничуть не уменьшила народный гнев. С другой стороны, цены на хлеб продолжали расти, а речи председателя Ризинау не наполняли желудки.

– Где хранилище? Там?

Вик направилась в ту сторону. Маттерно торопливо засеменил рядом, нервно потирая руки.

– Инквизитор…

– Инспектор, – поправил его Огарок.

– Прошу прощения, да… Столько перемен, за всеми и не уследишь… Вы в самом деле уверены, что хотите это сделать?

– Вопрос не в том, чего я хочу. – Вик сомневалась, что этот вопрос вообще когда-либо стоял в ее жизни. – Просто комиссар Пайк приказал, чтобы все филиалы «Валинта и Балка» были закрыты. Незамедлительно.

Старый клерк выглядел потрясенным. Словно комиссар Пайк приказал воде течь вверх.

– Но… это же «Валинт и Балк»! Вы не можете это сделать!

– Вы видели пушку?

Он снова попытался объяснить:

– Наш банкирский дом ссужает деньгами всех. Всех! У нас огромное множество друзей – и здесь, в Союзе, и за границей. Было бы крайне неразумно… было бы абсолютным сумасшествием…

– Вы давно выходили наружу? Здравый смысл больше никому не нужен, а сумасшествие как раз в моде. Все бухгалтерские книги порваны; друзья, которые прежде считались ценными вкладами, перешли в графу обременений. – Вик продолжала шагать. – Завтрашние опасности не кажутся такими уж серьезными, когда перед тобой так много сегодняшних. Так что, возможно, вам стоило бы придержать свои угрозы при себе.

…В холле банка было холодно – пожалуй, даже холоднее, чем снаружи. Вик подавила желание ступать как можно мягче, чтобы каждый шаг не разносился гулким эхом. Потолок был где-то далеко вверху, как в гуркском храме; их окружали темный мрамор и темное дерево, позолота поблескивала в пыльных лучах света, падавшего из высоких окон. Там и сям были разбросаны островки дорогих стульев, на которых просители могли подождать, пока банк даст им свое благословение или развеет их планы в прах. Впрочем, сегодня здесь никаких дел не вели. Холл был пуст, если не считать мраморные бюсты богатейших людей в истории, алчно хмурившихся на них из прошлого.

– Вот это дверь так дверь! – вырвалось у Огарка.

Дверь была поистину впечатляющей. Она занимала большую часть дальней стены конторы, доминируя над помещением: огромное полотно черного металла с внушительной золотой гравировкой по центру: «ВАЛИНТ И БАЛК». Внизу, ближе к полу, имелся латунный штурвал, как на корабле, с двумя замочными скважинами по обе стороны, которые казались совсем крошечными.

Огарок глазел на все это с распахнутым ртом.

– Это и есть хранилище?

– Для двери кухни немного слишком претенциозно, как ты считаешь?

Вик махнула констеблям в направлении конторы, и те принялись вытаскивать ящики из столов, рыться в бумагах и раскидывать все вокруг с обычным для них видом рассеянного безразличия.

– Разве она не должна находиться где-нибудь подальше от глаз? – спросил Огарок. – В каком-нибудь подвале?

– В том-то и задумка, чтобы никто из входящих не смог ее не заметить. Каждый поневоле начинает представлять себе, сколько денег может находиться за такой большой дверью. Сколько власти.

Она кивком указала Маттерно на латунный штурвал:

– Открывайте.

– Я не уполномочен это делать, инспектор, – едва слышно отозвался заведующий отделом займов.

Вик снова уперла руки в бедра:

– Только не заставляйте меня закатывать эту чертову пушку сюда!

– Здесь в толщину два фута инглийской стали. Пушка разве что оставит вмятину.

Вик поглядела ему в глаза:

– Я направлю ее не на дверь. Я направлю ее на вас.

Маттерно сглотнул, вытащил из кармана ключ и протянул ей. Очень длинный и тонкий, ключ выглядел хрупкой безделушкой по сравнению с этой необъятной дверью. Замысловатая бородка напоминала крошечный лабиринт.

– У меня только один ключ. Вам нужен еще второй.

– Дайте угадаю: второй ключ у управляющего?

Маттерно медленно развел руками:

– Я… боюсь, что так.

– Арестовать его, – распорядилась Вик. – И остальных тоже. Помещение опечатать.

– Но… инспектор! – Двое констеблей подхватили под мышки все еще не верящего заведующего отделом займов и поволокли его прочь. – Это же «Валинт и Балк»!

– Объясните это комиссару Пайку! – крикнула Вик ему вслед. – В Допросный дом его!

– В Дом Истины, – поправил Огарок.

– Какая разница! – отмахнулась Вик, морщась и растирая онемевшее бедро. Чертов сустав всегда начинал ныть, как только погода становилась холоднее. – В любом случае там нынче освободилась куча камер.

– Это точно. – Огарок еле слышно вздохнул. – Я так понимаю, нам пора их снова заполнять.

Граждане

– Более глубокий вопрос… – Ризинау откинулся на спинку некогда принадлежавшего Орсо резного кресла, жалобно скрипнувшего под его тушей, и устремил взгляд на позолоченный купол наверху, – это чем мы теперь являемся?

Орсо подумал, что это один из лучших вопросов нынешнего времени. Несколько плиток облицовки треснуло, несколько скамей были сломаны, одно из великолепных витражных окон было разбито и наспех заколочено досками, так что по залу время от времени проносился холодный сквозняк, но в остальном Круг лордов почти не изменился. Правда, теперь его называли Кругом общин. Они перевернули вышитые подушки, чтобы солнца Союза были не видны, а сидевшее на них буйное сборище теперь называлось не Открытым советом, но Ассамблеей представителей.

Насколько он понял, во всех районах Адуи провели голосование. В котором приняли участие все уроженцы Срединных земель, какими бы жалкими и невежественными они ни были. Результатом явилась ассоциация представителей – насколько мог видеть Орсо, такая же жалкая и невежественная, как каждый из них по отдельности. Голосование… Можно вообразить, что сказала бы на это его мать! Тирания большинства… Через какое-то время представители должны были быть избраны и в других городах Союза, но пока что их скамьи пустовали. Тем временем в Ассамблее шли споры относительно правил. Здесь спорили даже больше, чем спорили в Открытом совете, если такое возможно. Спорили по каждому пункту. Спорили относительно порядка этих пунктов. Спорили касательно методов ведения спора.

– Чем мы являемся? – с огромным апломбом провозгласил один из приспешников Ризинау. – Или же… чем мы должны являться?

Любая фраза произносилась с огромным апломбом. Самые банальные замечания становились глубочайшими откровениями, слезными протестами, страстными воззваниями с биением себя в грудь.

– Очевидно, республикой?

– Как вы это себе представляете? – Говоривший хмуро взглянул в сторону Орсо. Он выглядел смутно знакомым. Внушительные бакенбарды. – У нас до сих пор есть король!

– Да, это весьма прискорбно. – Орсо не разглядел, кто это сказал.

Вероятно, того же мнения придерживались здесь все. В конце концов, он и сам долгое время так думал. Он не очень понимал, почему ломатели не разделались с ним сразу же, в день Великой Перемены. Возможно, не могли вот так сразу отказаться от остатков почтения к королевской особе. А возможно, считали, что его присутствие придаст происходящему какой-то налет легитимности. Возможно, он был для них предпочтительнее в роли бутафорского монарха, которого все презирают, нежели мученика, за которого кто-то может захотеть отомстить. Но, скорее всего, они просто боялись разрушать прошлое сразу, в один присест, и придерживали его для зрелищного финального акта.

Каковы бы ни были их соображения, ломатели соорудили для содержания королевской особы смехотворную загородку – нечто среднее между театральной ложей и скамьей подсудимых, – выкрашенную дешевой золотой краской, уже начинавшей отслаиваться. Орсо не очень понимал, играет ли он роль символической фигуры, придающей их действиям некоторый авторитет, или ненавистного напоминания обо всем, что они пытались оставить в прошлом. Он чувствовал себя чем-то наподобие того нелепого павлина, которого посол какой-то южной страны однажды подарил его матери. Она держала птицу в серебряной клетке, чтобы показывать посетителям. Павлин выглядел глубоко несчастным, извергал невероятное количество помета и прожил совсем недолго.

Ему было бы хоть немного легче, если бы Великая Перемена смела с мест всех прежних обитателей Открытого совета – но горстка наихудших врагов Орсо каким-то образом умудрилась остаться на прежних позициях. Лорд Ишер, словно змея, выскользнул из своего укрытия. Лорда Хайгена выпустили из тюрьмы. А в переднем ряду вместе с несколькими другими выжившими мятежниками-аристократами сидел Молодой Лев. Тем временем немногочисленные дворяне, оставшиеся верными короне, томились в подземных камерах Дома Истины. Мир поистине вывернулся наизнанку: изменники теперь были патриотами, перебежчики – верноподданными, разврат считался чистотой, а правдивые речи – ложью.

Помимо укороченной версии лорда Брока от Инглии больше не было делегатов. Там снова заправляла леди Финри, тщательно взвешивая свои возможности. Старикланд тоже не был представлен. Лорд-губернатор Скальд официально осудил Великую Перемену и, если Орсо хоть сколько-нибудь знал своего зятя, уже сейчас прикидывал, как можно будет повернуть ее к своей выгоде. Единственными зарубежными представителями были несколько встревоженных вестпортских старейшин, без сомнения, с каждым новым днем жалевших о принятом решении остаться в стране. Орсо рассеянно подумал, не сможет ли передать через них весточку своей матери и сестре в Сипани, заверить их, что у него все в порядке. В конце концов, успокоительная ложь всегда была тем клеем, что скреплял их семейство.

– Союз всегда являлся и посейчас является монархией, – донесся до него голос Ризинау, как всегда, изобилующий ненужными акцентами.

«Председатель Ризинау» – так он себя называл. Более чем уместно, учитывая, что он почти не вставал с кресла.

– Набрасывая контуры нашего будущего, мы не можем не признавать наше прошлое. Однако отныне это будет новой разновидностью монархии, а следовательно, мы должны изобрести для нее новый термин! – Ничто не приносило Ризинау большего наслаждения, чем возня с терминами. Это был не человек, а настоящая фабрика словоблудия. – Мы можем назвать ее представительской или, возможно, конституционной монархией…

Среди новых народных избранников были рабочие, купцы, печатники, изготовители оптики, часовых дел мастера, свечные литейщики; имелись даже пара горничных и одна воинствующая прачка. Но также здесь было непропорционально большое количество разнообразных артистов, поэтов и – самое туманное из определений – «интеллектуалов». Ризинау явно считал себя неким сочетанием того, другого и третьего, хотя в его извилистых словесных конструкциях Орсо не находил большого артистизма, поэзия там если и была, то лишь самого дешевого толка, а интеллект отсутствовал вовсе.

– Я думаю, что у нас должна быть письменная конституция!

Снова тот, с бакенбардами – склонился над свитками, разложенными на Высоком столе, зажав в перепачканной чернилами руке перо. До Орсо наконец дошло, кто это: Спиллион Суорбрек, тот самый чертов писателишко, в чьем кабинете они когда-то встречались с Савин. Вопреки всему это воспоминание вызвало нечастую теперь улыбку на его лице.

– Мне представлялось что-нибудь наподобие, э-гм… «Мы почитаем самоочевидными следующие факты…»

В среде великих мыслителей мгновенно возникли возражения:

– Как это? Не может быть ничего самоочевидного!

– Претенциозно! Самонадеянно!

– Сама идея плоха.

– Ужасная первая строчка.

Перо скребнуло по бумаге, вычеркивая начало.

– Да уж, непростое это дело! С самых первых набросков… Совсем не то, что писать беллетристику.

Судья в очередной раз громко и презрительно фыркнула. Она сидела, развалясь в кресле и закинув одну босую ногу на Высокий стол, так что грязная подошва указывала прямиком на председателя. Ее губы были искривлены в застывшей высокомерной усмешке, глаза раз и навсегда сощурены. Среди ее последователей – сжигателей – распространилась мода окрашивать разные части своей одежды в красный цвет. Некоторых из них можно было видеть на скамьях: красные шляпы, красные рукава, красные штанины. Словно их вымочили в крови. Возможно, так оно и было.

– Давайте пока что пропустим первую строчку.

– Мы еще не начали, а уже пропускаем?

– Разве писатели не говорят, что первую строчку нужно писать в последнюю очередь?

– От писателей только такую вот чепуху и услышишь…

И так далее и тому подобное. Курс дебатов направлялся либо прихотями Ризинау, либо теми из присутствовавших, кто кричал громче всех. Посередине одного обсуждения они плавно переходили на другое. Это была воистину самая удручающая демонстрация дурного управления, какую Орсо доводилось видеть с тех пор, как он в последний раз сидел в этом помещении, еще до Великой Перемены. Он наклонился вбок, протягивая бокал:

– Хильди, ты не могла бы плеснуть мне еще?

В день падения Агрионта она, как ей и было приказано, растворилась в толпе – однако тут же сконденсировалась обратно, как только убедилась, что толпа не разорвала его на месте. Орсо сделал ей строгий выговор за непослушание, но, по правде говоря, он был до слез благодарен девочке за эту не заслуженную им крупицу верности. У нее конфисковали фуражку – что вызвало поток ругательств, все еще не до конца иссякший, – но в остальном позволили ей остаться на своем посту и носить свою абсурдную ливрею. Подход, типичный для нового режима: какие-то вещи они яростно ниспровергают, другие оставляют и даже порой слезно превозносят. И во всем этом – ни малейшей закономерности или цели.

– Вы уверены? – пробормотала она, не разжимая губ.

– Боишься, им не понравится, что я много пью? Ну так я им и без того не нравлюсь настолько, что они даже низвергли монархию. Они оставили мне вино – плохое вино, но это лучше, чем ничего. Так что, я считаю, лучше им воспользоваться.

Его взгляд на мгновение встретился со взглядом капрала Танни, грузно сидевшего на скамье в задних рядах. Это причинило Орсо больше боли, чем он ожидал, – видеть своего старого знаменосца в рядах врагов. Но нельзя ожидать от оплачиваемых прихлебателей, что они будут продолжать прихлебательствовать после того, как им перестанут платить, а никто не выражал собой изменническую, упадочную и подлую натуру простонародья лучше, чем капрал Танни.

Суорбрек продолжал жужжать:

– Если мы примем, просто на данный момент, в качестве временной меры, в дальнейшем подлежащей пересмотру, что мы все же рассматриваем определенные факты как самоочевидные… – Последовала исполненная многозначительности пауза. – То что это могут быть за факты?

– А! – Ризинау приставил палец к губам и снова задумчиво направил взгляд к куполу. – Да, вот это, пожалуй, значительно более глубокий вопрос!

Орсо со стоном распростерся в кресле и позволил своему взгляду лениво скользнуть вдоль переднего ряда. Лишь один из сидевших там осмелился посмотреть ему в глаза. Молодой Лев больше не выглядел ни особенно молодым, ни хоть сколько-нибудь похожим на льва. Его лицо было опустошенным, покрытым морщинами боли, а с левой стороны исполосовано до сих пор не зажившими шрамами, один из которых оттягивал угол рта, придавая этой половине лица постоянное страдальческое выражение.

Орсо поднял бокал в молчаливом приветствии. В конце концов, зачем тратить силы на ненависть? Мир, в котором они были соперниками, уже ускользнул в небытие под их ногами, словно пошедший на дно корабль. Все они барахтались в воде, пытаясь выжить.

* * *

Лео сидел, испытывая непередаваемые мучения. Раздавленная рука немела и пульсировала, отдаваясь в плечо. Во рту было солоно, обеззубевшие десны саднили. Непрестанно ныла стопа, которой у него больше не было. Мучительно чесался обрубок ноги.

– Во имя мертвых, – беззвучно выдохнул он, елозя на сиденье.

Ему хотелось разорвать зашитую брючину, вцепиться в кровавые раны, рвать их ногтями, грызть швы, словно волк, пытающийся отгрызть застрявшую в капкане лапу. Он плотно зажмурил глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, пытаясь слушать – но не мог разобрать ни слова. Толпа ревела и лопотала, сливаясь с гулом крови у него в ушах, и в ее шуме было не больше смысла, чем в шуме штормового моря.

От него осталась искалеченная оболочка. Измученный призрак. Он больше никогда не будет собой.

– Вы в порядке? – спросил Хайген.

Лео постарался, как мог, изобразить на лице улыбку. Оскал черепа.

– Все отлично.

Он никогда не умел лгать, но это, должно быть, было самой жалкой ложью в его жизни.

– Если бы я был на вашем месте, – протянул Ишер, – я постарался бы как можно скорее выбраться из этого сумасшедшего дома и припустил бы в Инглию со всех ног! – По-видимому, осознав, насколько неудачен его выбор слов, он поспешил поправиться: – Со следующим же приливом, я хотел сказать.

– Савин вот-вот рожать, – буркнул Лео. – Вряд ли она сможет сразу отправиться в плавание. – Даже говорить было больно, черт! – В любом случае, комиссар Пайк пригласил нас остаться. В том смысле, что мы по-прежнему пленники. Не сомневаюсь, что его люди следят за нами.

– Его люди следят за всеми, у кого есть «дан» в имени, – пробормотал Хайген.

– Мы сами следим для него друг за другом. – Хайген с подозрением окинул взглядом окружающие скамьи. – Выходит даже дешевле.

– Господа, позвольте? – крикнул кто-то.

– Граждане! – заревел кто-то в ответ.

– Граждане, разумеется! Мои глубочайшие извинения! – Новый оратор казался перепуганным до смерти. Здесь никого не покидало ощущение, что твои малейшие ошибки подмечаются, запоминаются и очень скоро будут использованы против тебя. – Я хотел поговорить о стенах! О городских стенах и стенах Агрионта. С практической точки зрения они являются препятствием для роста города. Символически же они напоминают нам о притеснениях монархического режима!

Ишер вскочил с места – когда хотел, этот человек мог двигаться стремительно. Например, когда он покидал поле боя при Стоффенбеке… Или когда спешил вернуться, увидев, что может этим что-то выгадать.

– Тем не менее они чертовски необходимы для обороны города! – Лео показалось, что он специально огрубляет свой отрывистый выговор, характерный для миддерландской знати, чтобы звучать более похоже на простолюдина. – У нас будут зарубежные враги, завидующие нашей свободе. Будут враги в провинциях, желающие утащить нас обратно в прошлое. Будут враги в нашей собственной среде, жаждущие снова посадить нам на головы короля!

Ишер указал на Орсо, который наблюдал за этим представлением с выражением усталого презрения.

Те, кто захватил власть обманом или силой, всегда боятся, что ее у них отберут. Со скамей послышалось одобрительное бормотание, прокатилась волна кивков. «Впрочем, публика на галерее выказывала меньше энтузиазма – не столько по отношению к сказанному, – подумал Лео, – сколько к тому, кто это сказал».

– Аристократы! – прокричал кто-то сверху. – Вечно цепляются за свою аристократическую символику!

С галереи посыпались оскорбления, объедки, смятые памфлеты. Король приветствовал этот ливень, подняв бокал и сделав ленивый глоток.

– А что скажет Молодой Лев?

– Давайте послушаем Брока!

Ризинау ударил молотком по столу, требуя порядка, и Лео вздрогнул: звук напомнил ему тот пушечный залп в Стоффенбеке. Разрушенное здание ратуши. Его лошадь, падающая на него сверху. Антауп, придерживающий окровавленными руками живот. Йин, утыканный арбалетными стрелами.

Он попытался вытереть лицо, скользкое от холодного пота.

– Вы должны сказать что-нибудь, – пробормотал Ишер, хмурясь в направлении глумливо ликующей галереи.

Мысль о том, чтобы встать, вызывала в нем ужас, однако где-то глубоко внутри него, должно быть, еще оставался какой-то упрямый кусочек прежнего Молодого Льва. «Лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним», – как любил говорить Ищейка. Может быть, Лео и потерял ногу и руку, но он покажет этим мерзавцам, что сердце у него еще осталось!

Хайген помог ему подняться, в то время как Ишер втиснул ему под мышку костыль, после чего оба уселись обратно, рукоплеща его мужеству. Конечно, он не тот человек, что был прежде – он никогда не будет прежним, – но калека в качестве диковинки всегда способен сорвать парочку аплодисментов.

С дрожащей ногой, с полыхающей культей Лео вытянулся во весь рост, поднял подбородок и взревел на весь гулкий зал, так же, как некогда в Инглии ревел своим кавалеристам, поднимая их в атаку:

– Граждане! Мы изменили мир! Это была Великая Перемена! – Перемена от плохого к значительно худшему, в его случае. Однако он услышал хлопки. Во всяком случае, он надеялся, что это хлопки, а не просто кровь шумит в его раскалывающейся голове. – Но нам еще очень много предстоит сделать!

Пот щекотал ему скальп, щекотные капли скатывались по лбу. Он остановился, переводя дыхание, пытаясь думать сквозь боль. Всю свою жизнь он думал только о том, что хотел сказать сам, не уделяя ни единой мысли тому, что от него хотели услышать.

– Стены… больше нас не защитят! Только единство! – Во имя мертвых, весь зал плыл перед его глазами. – Те, кто получил великие привилегии, должны быть готовы идти на большие жертвы!

Им нужен какой-то благородный жест. Лео оскалил зубы:

– Поэтому… я отказываюсь от приставки «дан» в своем имени! Я отвергаю ее! Я вырываю ее с корнем! Мы все должны… быть равными!

Без сомнения, теперь ему хлопали – это была настоящая овация. Люди вставали с мест. Кто-то орал: «Молодой Лев!», снова и снова. Казалось, ушла целая вечность, прежде чем Лео смог повернуться, пошатываясь на единственной ноге, вцепившись в липкий от пота костыль ноющей рукой. Ишер, Хайген и остальные лорды смотрели на него с немалым беспокойством.

– Я уверен, что мои товарищи… те, кто прежде сидел в Открытом совете… с радостью последуют моему примеру. По крайней мере, я… – Он собрал все силы для последнего рывка и проревел срывающимся голосом прямо в купол: – Не могу представить титула более гордого, чем «гражданин»!

Бешеные аплодисменты и топот ног с галереи для публики, казалось, слились с его грохочущим сердцем, с пульсирующей болью в обрубке ноги. Он с трудом мог расслышать то, что говорит Ризинау:

– Несомненно, Ассамблея желает поблагодарить Молодого Льва за его жертвы во имя Великой Перемены! Всех нас не может не вдохновлять то, что он так скоро оправился от своих ран и вернулся на службу нации. Пусть стены Агрионта будут разрушены! Нам, тем, кто обладает властью, больше нет нужды отделять себя от народа. – Ризинау шлепнул по столу пухлым кулаком. – Мы сами народ!

Снова аплодисменты. Еще один колеблющийся, неверный полушаг-полупрыжок, и Лео рухнул на переднюю скамью. Ишер подхватил его под руку, хлопнул по спине, маша рукой в направлении галереи, и яростно прошипел сквозь застывшую на лице улыбку:

– Мы на это не соглашались!

– Ничего, согласитесь.

Лео было глубоко наплевать на неудобства, которые он причинил этому трусливому червяку. Ему было вполне достаточно собственных.

– Когда вы потеряете руку и ногу, – прорычал он, сжимая пульсирующую культю, – кусочек вашего имени не покажется такой уж большой жертвой.

* * *

Броуд стоял в военном мундире, который поклялся больше никогда не надевать.

Теперь его звали «капитан Броуд» – черт возьми, кто бы мог подумать! Интересно, что сказала бы на это Лидди. Скорее всего, спросила бы, какого черта он тут делает. Хотел бы он сам это знать… Он не напрашивался на это. Даже не соглашался. Но и не противился, когда это произошло.

– Символы обладают могуществом! – Снова тот треклятый писатель, Суорбрек, только что пену со рта не роняет от увлеченности. – И статуи на аллее Королей являются самыми могущественными символами из всех! Неужели представители народа будут обязаны каждый день проходить в буквальном смысле под стопами таких угнетателей, как Гарод Великий или маг Байяз? О нет! Я скорее отдам свою жизнь – отдам ее на эшафоте, где столько мучеников погибли от лап инквизиции, – чем еще хоть день буду смотреть на такой позор!

– Гражданин Суорбрек желает дать людям свободу, – пробормотал Бринт, каким-то чудом преобразовавшийся за несколько недель из лорд-маршала при старом режиме сперва в заключенного изменника, а затем в генерала Народной Армии. Подобные взлеты и падения нынче можно было видеть в Адуе повсеместно.

Броуд вспомнил Вальбек. Улицы, заваленные обломками. Толпы и костры. Суп из обоев.

– Людям нужен хлеб, – сказал он. – Потом безопасность. Потом крыша над головой. Свобода где-то ближе к концу списка, а принципы еще дальше.

– Возможно, вам стоило бы стать представителем.

Броуд поднял брови, оглядывая ряды скамей. На них сидело какое-то количество неплохого народу. Честные люди со светлыми идеями и добрыми намерениями. Жаль, что им почти что не удавалось вставить слово.

В первый день, когда собралась Ассамблея, был момент, когда они все принесли присягу служить народу, потом были громоподобные овации, от которых затрясся купол, и все принялись бросать в воздух свои головные уборы. Чья-то кепка до сих пор висела, зацепившись за резьбу пониже галереи. В тот момент Броуд был уверен, что отныне дела пойдут на лад. Что теперь всем станет лучше жить. Но еще до окончания сессии все начало закисать. Даже если они приходили к согласию насчет того, чего хотят люди, то не могли согласиться, как этого достичь. И с того самого момента они топтались на месте, словно повозка, у которой на каждом углу запряжено по лошади.

Броуд сложил руки поверх выданного ему нагрудника.

– Спасибо, генерал, у меня и без того работенка достаточно дерьмовая.

– Добрые люди должны держаться вместе. Чтобы попытаться как-то сдержать все это безумие.

Если такова была цель, то, на взгляд Броуда, она уже потерпела поражение.

– Не могу вам ничего обещать.

– И не надо. Все равно обещания никто не держит.

– Мы должны снести Дом Делателя! – пронзительно вопил человек с огромной бородой, потрясая огромной пачкой бумаг. Должно быть, планы на будущее. Этого добра нынче везде было в избытке. – Этот символ регресса!

– Наша проблема не Дом Делателя! – горланил мощный здоровяк с татуировкой якоря на щеке. – Не статуи и не чертовы стены! – Он набрал в грудь воздуха, раздувая ноздри. – Гребаные чужестранцы – вот наша проблема!

Броуд скривился. Гнев переполнял здесь всех и каждого. Все искали кого-то, кого можно обвинить. Любая ситуация грозила перейти в физическую расправу. Он чувствовал себя так, словно вернулся в Стирию, на войну. Сжатый кулак, чешущийся, готовый ударить. И хуже всего – Броуд не был уверен, что ему не нравится это чувство.

– Граждане, прошу вас! Мы должны действовать заодно! – Со скамьи вскочил костлявый старик с копной спутанных седых волос. В его голосе было что-то отчаянное, заставившее всех остальных на мгновение затихнуть. – На протяжении последних двенадцати лет я распоряжался благотворительностью на Трех Фермах, и я клянусь вам, что положение никогда не было таким ужасным! Никогда!

Несколько наиболее оборванных представителей простонародья одобрительно закивали. Несколько представителей знати закатили глаза.

– Мы вырвали бразды правления у Закрытого совета. Отлично! Я аплодирую этому! Эти люди тащили нашу страну в пропасть. Зернохранилища стоят пустые как никогда. Угля почти не достать. Те бедствия, которые привели к народному восстанию – нищета, дефицит, упадок, болезни, – все это не исчезнет само собой просто потому, что мы переделаем несколько статуй! Все знаки указывают на то, что эта зима будет суровой. Мы должны принять меры, граждане! Мы должны быть готовы!

Броуд поймал себя на том, что одобрительно кивает, однако шум в зале снова усилился. Кто-то хлопал, кто-то свистел; звучали выкрики в поддержку и возгласы протеста. Голос старика был слишком слаб, чтобы с ними справиться, и вот с места уже вскочил Суорбрек и загремел, перекрывая его:

– Разумеется, мы должны быть готовы – но мы не должны поддаваться пораженческим настроениям! Мы не должны поощрять в себе опасную ностальгию по «старым добрым временам», которых никогда не было! Я скорее отдам свою жизнь, чем буду смотреть, как эта благородная Ассамблея занимается придирками, отписками и грызней. Мы не имеем права порочить свою нацию!

– Прежде чем наполнять желудки людей, мы должны снабдить пищей их умы, – согласился Ризинау. – Лишь имея правительство, основанное на здравых принципах равноправия и справедливости, сможет наша нация процветать!

И в то время как старик, лишенный последних сил, рухнул на свою скамью, остальные представители поднялись на ноги, чтобы поаплодировать своему председателю – они проделывали это постоянно. Броуд крепче стиснул кулаки и бросил взгляд на Судью, которая расслабленно полулежала на своем кресле, положив затылок на спинку и почесывая вытянутую шею. То ли с ужасом, то ли с возбуждением он вдруг осознал, что она тоже смотрит ему прямо в глаза.

Броуд вспомнил, как сидел, привязанный к стулу, а она сидела у него на коленях и терлась об него пахом, – и снова ощутил ту виноватую щекотку глубоко внутри. Он вспомнил ее ухмыляющееся, забрызганное кровью лицо, когда он раскроил череп тому банкиру, – и щекотка стала еще отвратительнее… еще восхитительнее…

В уголке ее рта дрожала едва заметная улыбка. Словно она в точности знала все, о чем он думал. «Против своей природы не попрешь…»

– Я хотел бы уточнить один вопрос!

Когда все представители расселись по местам, один человек остался стоять в проходе. Самого обычного вида, в поношенной, заляпанной грязью одежде, с дорожным посохом в руке. Ризинау воззрился на него.

– Я не узнаю вас, гражданин. Какой район вы представляете?

– О, это мастер Сульфур! – Король попытался сделать глоток из своего бокала, нахмурился, перевернул его кверху дном и вытряс пару капель себе на штаны. Потом перевел ленивый взгляд в сторону скамей. – Он представляет орден магов.

При этих словах собрание взволнованно загудело и галерея тоже. Броуд, подняв бровь, взглянул на Бринта. Генерал пожал плечами. Их теперь мало что могло удивить. Если бы со скамьи поднялся дракон, скорее всего, ему бы спокойно сообщили, что его иск отклонен ввиду несоблюдения процедуры.

– Мой хозяин, Байяз, весьма озабочен последними событиями, – провозгласил Сульфур, – происходящими в Союзе, который он основал. В городе, который он построил. Касающимися короля, которого он короновал.

Он указал на Орсо, который откинулся на спинку кресла, протянув бокал, чтобы его снова наполнили.

– Прошу, поблагодарите своего хозяина за его заботу, – отозвался Ризинау, – но скажите ему, что он может больше не беспокоиться! – (Смех, одобрительный стук кулаков по скамьям.) – Свободные люди Союза не нуждаются в его вмешательстве!

– Как скоро вы забываете, – сощурил глаза Сульфур. – А ведь не сменилось даже одного поколения с тех пор, как он спас Адую от угрозы едоков!

– Разрушив половину города и принеся смерть тысячам людей! – парировал Ризинау. – Возможно, Байяз действительно спас нас от едоков, но я не могу не спросить… кто спасет нас от Байяза?

Снова смех и гневные выкрики. Ризинау сверкнул скупой натянутой улыбкой:

– Генерал Бринт, не могли бы вы проводить нашего посетителя? Эпоха магов закончилась, мастер Сульфур. Настает эпоха разума!

– Разума? – Сульфур обвел взглядом скамьи и зашипел от негодования: – Надеюсь, я ее не увижу!

И он зашагал вверх по проходу, стуча посохом о ступени.

Не успел он дойти до двери, как кто-то другой уже принялся орать, чтобы его услышали:

– Я требую, чтобы мы заново рассмотрели вопрос о том, действительно ли это собрание должно называться Ассамблеей представителей! Я хотел бы предложить вариант «Коллоквиум»…

Ответом ему был хор стонов.

– Опять?!

Чудеса

Горло Савин было сорвано от воплей.

Снаружи было темно. Ни лучика света не проникало между ставнями. Значит, прошло несколько часов. Ей казалось, что прошла вечность.

Один и тот же вопрос безостановочно крутился у нее в мозгу: сколько ее знакомых женщин умерли при родах?

– Миледи… – начал акушер.

– Черт… подери… не зовите… меня так! – огрызнулась она через плечо между судорожными вздохами, едва не задохнувшись собственным языком от ярости. – Так больше… никого… не называют.

– Конечно, конечно, приношу свои извинения! К новым временам не так быстро привыкаешь. – Он говорил самым благодушным, монотонным голосом, словно они обсуждали погоду и его пальцы вовсе не были засунуты в ее влагалище. – Вы можете тужиться, если почувствуете необходимость…

– Да что вы, …, говорите? – завопила Савин ему в лицо.

Мысль, что она может перестать тужиться, казалась абсурдной. Тужиться было всем, что у нее осталось в мире.

Идиотская сорочка, которую ей выдали, сбилась вокруг шеи, душила ее. Савин попыталась ее сорвать, запуталась, принялась рвать ее с себя, брызжа слюной. Затрещали швы, и сорочка, наконец высвободившись, упала на кровать, намотанная на ее запястья. На ней были пятна крови. Руки Зури быстро схватили ее и убрали прочь, сложив так, чтобы крови не было видно.

Сколько ее знакомых женщин умерли при родах?

Она закряхтела, и боль в нижней части живота усилилась, и кряхтение перешло в стон, стон стал воем, вой – криком, а крик превратился в душераздирающий вопль. Савин обоими кулаками стиснула простыни, попыталась взобраться вверх по спинке кровати, но так было еще хуже, и она шлепнулась обратно, но так было еще хуже, и она принялась отчаянно извиваться, стоя на четвереньках, – но ей становилось все хуже и хуже.

– …, – выдохнула она. – …! …! …!!

Савин пожалела, что не знает более крепких ругательств. Жаль, что Зури не научила ее кантийскому – у них на юге есть совершенно дикие проклятия… Черт, как жарко в комнате! Пот щекотал ей голову, но онемевшие руки так сильно дрожали, что она не могла даже почесаться.

Люди входили и выходили. Вламывались в комнату с водой, с одеждой, с какими-то сообщениями. Стоя на четвереньках, голая, кверху задницей, вереща как свиноматка, Савин не обращала на них внимания. Если на то пошло, она была даже благодарна за струйку свежего воздуха, когда дверь в очередной раз открылась.

– Прошу простить за всю эту суету, – пробормотал акушер.

– Да ладно, впускайте сюда хоть весь чертов город, – рявкнула она, – только вытащите из меня чертова ребенка!

Схватки теперь происходили так быстро, что превратились в сплошную непрекращающуюся пытку. Савин снова стиснула зубы с такой силой, что они, казалось, вот-вот рассыплются.

Все говорят: «Это самая мучительная боль, какая только бывает» – слегка злорадным тоном, с понимающе поднятой бровью поглядывая на твое раздутое брюхо. Все так говорят, но ты убеждаешь себя, что они слишком драматизируют. Ее мать то и дело вспоминала о своих детородных муках, словно это был долг, который Савин никогда не сможет выплатить, – ну так на то ее мать и была одной из наиболее склонных к преувеличению людей в мире. Теперь Савин казалось, что она скорее недоговаривала… Во имя Судеб, как ей хотелось, чтобы ее мать была здесь! Конечно, та наверняка была бы в подпитии, но в критических ситуациях она всегда умела сохранять трезвую голову.

Савин почувствовала на своем плече твердую руку Зури. Та принялась растирать ей ноющую спину, и Савин испытывала к ней бессильную благодарность за это. Она хотела заплакать, но обнаружила, что уже плачет.

– Возможно, будет легче, если вы ляжете на спину… – начал акушер.

– Легче для кого?..

– Вот! Боевой дух – это то, что нам нужно.

Она разразилась очередным хриплым воем, пыхтя и содрогаясь, извиваясь всем телом, но из этой ситуации было не вывернуться. Савин хотела в жизни так много всего! Победить всех, завоевать всё, заполучить всё сразу, причем так, чтобы все видели… Теперь ей нужно было лишь одно: чтобы это побыстрее закончилось.

Сколько ее знакомых женщин умерли при родах?

Если это продлится еще какое-то время, то, возможно, смерть будет предпочтительнее.

– Еще немного поднатужиться и…

– Иди на!..

– Отлично, отлично.

Савин снова завопила. Она вопила, пока у нее не треснул рот. Она вопила, пока из нее не вывалились кишки. Она вопила так, словно ее резали, – она и чувствовала себя так, словно ее режут. Жгучая, пылающая, рвущая боль прибавилась ко всему остальному, а потом у нее кончилось дыхание, ее вопль выродился в сиплый стон, и она почувствовала, как из нее что-то выскользнуло.

Зури обняла ее голову обеими руками.

– Все, – прошептала она. – Все кончено.

Это были лучшие слова, какие Савин доводилось слышать. Она обмякла, уткнувшись лицом в постель. Дыхание вырывалось судорожными всхлипами.

Кто-то помог ей перевернуться. Кто-то вытирал ее бедра. Кто-то накрыл ее простыней, прохладной, льняной, натянув до подбородка.

Постель была мокрой. Мокрой и липкой. Но ей было все равно. Она лежала с закрытыми глазами и просто дышала. Агония закончилась. Осталась только тупая боль в пояснице.

Она словно бы плыла, возлежа на облаке. Кто-то промакивал ей лицо фланелевой тряпкой. Савин сомневалась, что это сильно поможет, но если им это нравится – пускай продолжают. Она не станет им препятствовать.

Откуда-то доносилось пение – один из ломательских маршей, где-то на Прямом проспекте. Их долго держали взаперти, поэтому они любили маршировать. Им долго затыкали рты, поэтому они любили петь. Изрекать свое мнение на каждом углу. Пищи и топлива не хватало, но мнений было всегда предостаточно.

Откуда-то слышались рыдания – протяжные, отчаянные, безумные. Словно раненая кошка. Очень громкие… Может быть, это здесь, в комнате? Может быть, это она сама? В последнее время люди только и делали, что плакали. Выставлять свои эмоции напоказ стало модным. Еще лучше – вываливать их в толпу. Впрочем, возможно, у них было много причин плакать. У некоторых больше, чем у других.

Разумеется, в круге ее знакомых начали появляться пустые места. Те, у кого были особенно плохие отношения с рабочими, или те, кому особенно не повезло. До нее доходили самые отвратительные слухи. «Кстати, вы слышали: такого-то вчера выловили из канала?» – «И, между прочим, того-то зарезали и раздели, а тело бросили в помойную яму»… Она пыталась делать вид, будто это всего лишь слухи. Делать вид, будто она не помнит лиц этих людей, смеявшихся на каком-нибудь приеме, еще до Великой Перемены.

Разумеется, в Агрионте царил хаос. После внезапной и безвременной кончины Закрытого совета бюрократический аппарат продолжал двигаться вслепую, шатаясь, словно курица с отрубленной головой. Ломатели разломали большую часть механизмов управления, и теперь Ризинау и его прихлебатели размахивали вырванными рычагами, очевидно, даже не понимая, что те больше ни к чему не прикреплены. Савин спросила у Лео, как идут дела в Ассамблее представителей, и он ответил, что ему доводилось проигрывать битвы, но никогда не доводилось видеть такого бардака.

Однако в то же самое время жизнь продолжалась. Горны в районах Арок и Трех Ферм по-прежнему пылали – большей частью. Колеса по-прежнему вертелись – большей частью. Товары по-прежнему производились, цены по-прежнему назначались и уплачивались, деловая жизнь продолжала вестись – возможно, на пониженных тонах, с покачиванием голов относительно нынешнего положения вещей. Актеры по-прежнему вышагивали по сценам Адуи – хотя им пришлось в срочном порядке выпустить новые пьесы, восхваляющие простого человека, а при поднятии занавеса они просили у публики аплодисментов для председателя Ризинау, а не для его величества.

По крайней мере, так Савин слышала. Сама она в последнее время практически не выходила из дома. Она не была уверена, как ее теперь примут. Встретят презрительными возгласами и свистом, словно злодея в уличной пьесе? Или восторженными криками, какими всегда привечали ее мужа, хотя он не делал ничего особенного, помимо того, что ему заблагорассудится? Или же кулаками и палками, и петлей, свисающей с балки где-нибудь в складском помещении, какие ждали некоторых из ее менее популярных деловых партнеров на протяжении тех первых кровавых дней?

Всю свою жизнь она выставляла себя напоказ. Однако бывают времена, когда здравый смысл подсказывает, что человек со вкусом должен держаться подальше от общественной деятельности…

– Это мальчик, – сказала Зури.

Савин уже уплывала в объятия сна. Свет лампы заблестел в ее мокрых глазах, когда она снова их открыла. Зури стояла над ней, протягивая ей что-то – белоснежный сверток, тщательно запакованный, словно подарок. Белоснежный сверток с крошечным, сплющенным личиком.

У Савин вырвалось нечто вроде всхлипа, откуда-то из самого нутра.

Она протянула к нему руки. У нее почти не оставалось сил даже на то, чтобы их поднять, но ей так хотелось подержать его! Она сама не понимала почему. Слезы текли из нее ручьем, в носу хлюпали сопли, а воспаленный рот непроизвольно искривился. Она прижала сверток к груди, издавая нечленораздельные звуки.

– Я стала матерью, – прошептала она.

Зури подняла черные брови:

– Единственный из возможных выводов.

До Савин донесся звук журчащей воды – акушер мыл в раковине окровавленные руки.

– Вы прекрасно справились, – сказал он ей с аккуратной улыбкой на опрятном лице. – Просто замечательно. Передайте лорду Броку, что он может познакомиться со своим сыном!

Савин испытала смутное желание снова послать его подальше, но, вероятно, теперь это было бы уже плохим тоном. К тому же она была занята тем, что смотрела на лицо своего малыша и улыбалась ему. Улыбалась слезливой, дрожащей, ничем не защищенной улыбкой, абсолютно на нее не похожей.

Человек! Крошечное, беспомощное человеческое существо, возникшее внутри ее тела.

Савин всегда презирала детей, даже больше, чем домашних животных. Когда другие женщины принимались лопотать и агукать над ними, она обычно снисходительно улыбалась и говорила то, что принято говорить в таких случаях, думая про себя о том, какие это безобразные, морщинистые, бессмысленные существа – пронзительно вопящие, требующие постоянной помощи во всем и ежечасно пачкающие пеленки.

Конечно же, все говорят: «Когда у вас будет свой, он покажется вам прекрасным» – с самодовольным видом, словно извергнуть из себя ребенка – это какое-то тайное знание, словно они стали какими-нибудь членами магического ордена. Все так говорят, но ты убеждаешь себя, что они просто пытаются хоть чем-то оправдать свалившееся на них проклятие родительства. И черт с ними, пускай обманывают себя!

Теперь ей казалось, что они скорее недооценивали ситуацию. Ее ребенок был невероятно, потрясающе прекрасен; каждое его шевеление казалось чудом… Какая банальность!

– Мальчик, – прошептала Савин.

Она смутно припоминала, что раньше предпочитала дочь. Но теперь каким-то образом оказалось, что сын – это в точности то, чего ей всегда хотелось.

До нее доносились разговоры откуда-то возле двери. Мужские голоса. Теплые слова. Поздравления… Словно они были хоть как-то к этому причастны!

Она услышала неровное постукивание костыля по доскам пола и подняла полные слез глаза. Над кроватью стоял Лео. Его плечи теперь были непривычно перекошены – одно было ниже, поскольку бесполезная рука была заткнута за отворот куртки, другое выше, поскольку этой подмышкой он налегал на костыль.

– Столько крови, – хрипло выговорил он, широко раскрывая глаза.

– Совершенно нормальное явление, – заверил акушер. – Нет причин волноваться.

– Это мальчик, – сказала Савин, улыбаясь и плача одновременно.

Нахмурив лоб, он уставился на крошечное личико ребенка. Словно все это явилось для него полнейшей неожиданностью.

– У меня сын!

– У нас… А! – Савин скрипнула зубами, когда внезапная колющая боль пронзила ее живот, спустившись к ногам. – А-а!

Еще один спазм, еще хуже первого, так что она дернулась всем телом.

– В чем дело?

– Возьми его, – выдавила она, протягивая ребенка трясущимися руками.

Лео попытался опереть свой костыль о кровать, но его запястье застряло в перекладине, и он едва удержался на ногах, когда Зури скользнула мимо него.

– Проклятье!

– Возьми его… А-а!

Савин выгнула спину. Новый приступ боли, гораздо продолжительнее, гораздо сильнее. Она повернулась на бок, лягаясь, всхлипывая, извиваясь на окровавленных простынях; потом снова встала на четвереньки, со стоном хватая ртом воздух, трясясь от слабости, трепеща от страха.

Сколько ее знакомых женщин умерли при родах?

– Что с тобой? – пролепетал Лео, привалившись к стене возле кровати.

Акушер был уже рядом с ней, он хмурился, нажимая холодной рукой ей на живот.

– Лорд… я хотел сказать, гражданин Брок, возможно, вы бы предпочли подождать снаружи…

– …твою мать! Кому какое дело, что бы он предпочел! – прошипела Савин сквозь стиснутые зубы. – Что со мной?

– Ничего особенного. – Акушер поглядел на нее поверх поблескивающих глазных стекол. – Но боюсь, вам предстоит сегодня еще немного потрудиться.

Савин ощутила, помимо боли, охватившую ее волну холодного ужаса.

– В чем дело?!

Зури, державшая ребенка на сгибе локтя, взяла свободной рукой ладонь Савин и сжала ее.

– Двойня.

Небольшое публичное повешение

Ребенком Орсо обожал гул далекой толпы. Толпа означала зрелище, праздник, волнение: напряжение летнего турнира, торжественность парада. Став юношей, он начал находить этот шум утомительным. Толпа стала означать выполнение должностных обязанностей, церемонии, ответственность: разочарование званых приемов, скука официальных визитов. Теперь звуки, издаваемые толпой, наполняли его ужасом. В новом Союзе толпа означала мятежи, террор, беспорядочное насилие. Рычащая свора.

Затерянные в анонимности толпы, люди были готовы совершать кошмарные вещи, которые в одиночку вызвали бы у них тошноту. Которые наверняка вызывали у них тошноту впоследствии. Но их раскаяние вряд ли могло служить утешением для их жертв.

– Что там происходит, Хильди? – вполголоса спросил он.

– Не знаю. – Хильди прикусила губу, словно собираясь с духом. Теперь она всегда выглядела так, будто готовится к худшему.

Впрочем, стоило им выйти на площадь Маршалов, как суть происходящего стала вполне ясна.

– О черт, – проговорил Орсо, и его плечи поникли. – Как же я ненавижу повешения!

Виселицы теперь были нового типа – очевидно, веяние прогресса. Вместо поперечного бруса с привязанными к нему веревками позади платформы, словно жадно протянувшиеся пальцы, торчали под углом пять высоких штанг. На их концах были приделаны шкивы, и позади каждой имелся противовес в виде железной пластины. Петли тоже больше не были веревочными, но сделаны из стального троса. Пока конвой сопровождал его к огражденной ложе, где ему, как обычно, предстояло играть роль экспоната для любопытных, Орсо заметил, что в одной петле болтается кукла в человеческий рост.

Председатель Ризинау сидел впереди толпы, с Судьей по одну руку и Пайком по другую. Лидеры Великой Перемены. Тот чертов писателишко, Суорбрек, склонялся к ним, помавая рукой в сторону высящегося над ними эшафота:

– Проблема прежней системы состояла в том, что тела падали ниже люка. Правосудие осуществлялось, но люди не видели, как оно осуществляется! Теперь же, стоит только высвободить противовес…

Он театрально взмахнул рукой, словно конферансье. Ничего не произошло.

– Ну же, давайте!

Раздался лязг механизма, противовес упал, свистнул трос – и кукла, вздернутая за шею, заполоскалась на ветру шагах в пяти над платформой. Толпа ахнула, потом принялась аплодировать, одобрительно улюлюкать и выкрикивать добродушные оскорбления. Атмосфера карнавала. Орсо сморщился и попытался ослабить пальцем воротник.

– Очень изобретательно. – Ризинау задумчиво покивал, словно ему продемонстрировали работу машины по очистке фруктов. Может быть, он и не был толковым администратором, но он понимал могущество хорошего спектакля. – Вы должны невероятно гордиться собой.

– Счастливое сочетание моего пристрастия к театру и технической смекалки гражданина Карнсбика.

И Суорбрек приобнял рукой великого машиниста, дружески его стиснув. Карнсбик, отказавшийся от своих великолепных жилетов и демонстрировавший теперь неприметную одежду разных оттенков грязи, выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

– Маловато крови, вам не кажется? – вставила Судья со своей обычной убийственной усмешкой.

Ризинау закатил глаза:

– Ей-богу, гражданка Судья, вы бы приказали разрывать осужденных дикими псами, если бы это можно было устроить!

Она откинулась назад, задумчиво поглаживая свое покрытое сыпью горло, словно взвешивала преимущества публичной казни посредством собак.

– Посмотрим сперва, как это работает. Ввести осужденных!

– О нет, – пробормотал Орсо.

…Первым шел лорд-камергер Хофф. Орсо вспомнил, как тот показывал ему бесконечные портреты потенциальных невест в гостиной его матери. Какая это была скука! И насколько счастливым то время казалось сейчас!.. Следующим был лорд-канцлер Городец. За ним – верховный консул Матстрингер. Следом – генеральный инспектор (во имя Судеб, он так часто отсутствовал на заседаниях Закрытого совета из-за своего мочевого пузыря, что Орсо даже не мог вспомнить его имени). Замыкал шествие лорд-маршал Рукстед, заметно хромая. Кажется, ему повырывали половину растительности на лице. В звяканьи цепей их вывели на платформу и поставили в тени этих пяти высоких штанг. Великие лорды Закрытого совета… Люди, правившие Союзом от имени Орсо. Что за жалкое зрелище они представляли собой теперь: одетые в мешковину вместо прежних мехов и золотых шнуров, в кандалах вместо церемониальных цепей, седые волосы и бороды спутаны и немыты.

– Сограждане! – Ризинау никогда не упускал шанса обратиться к толпе. – Мы собрались здесь, чтобы увидеть, как пятеро врагов народа получат по заслугам. Чтобы увидеть справедливое возмездие, налагаемое от имени всех угнетенных жителей Союза. Чтобы распрощаться наконец с эпохой тирании. – Он широко развел руки в стороны. – И распростертыми объятиями приветствовать эпоху равенства!

Радостные вопли, свист, смех. Куски всякой дряни, полетевшие на эшафот, когда петли закрепили на шеях осужденных. Великая Перемена никак не изменила поведение толпы на публичных казнях. По щеке бывшего канцлера разбрызгался гнилой апельсин.

– Мы несколько веков плясали для их развлечения! – провизжала Судья, поворачиваясь в кресле, чтобы быть лицом к толпе. – Пускай теперь они попляшут для нас!

Орсо никогда не питал большого расположения к своему Закрытому совету. Он думал о его членах так, как люди думают о своих кредиторах, землевладельцах, тюремщиках. Однако сейчас, видя их в таком положении, он едва мог сдержать слезы.

Хофф прошаркал вперед, насколько позволял ему трос, то есть недалеко.

– Ваше величество! – выкрикнул он поверх петли. – Я прошу вашего прощения!

– О, это я должен просить прощения у вас! – Орсо повернулся к Судье, Ризинау и Пайку. – Прошу вас, объясните, в каких преступлениях их обвиняют?

– В коррупции, спекуляции и эксплуатации, – ответил Ризинау.

– В измене народу, гражданам Союза! – прошипела Судья.

– Есть ли какие-нибудь доказательства? – продолжал Орсо.

Судья бросила на него пылающий взгляд.

– Они сидели в Закрытом совете. Каких еще доказательств вам надо?

– Будет ли им позволено защищаться?

– Они сидели в Закрытом совете. Какая тут может быть защита?

– Мы с вами тоже там сидели, ваше величество, – вкрадчиво произнес Пайк. – И вы знаете, что каждый из них был добровольным винтиком в чудовищной машине, закоренелым пособником чисток и несправедливостей. Можете ли вы воистину полагать, что эти люди лучше тех, кого они приказали повесить под стенами Вальбека?

Орсо сглотнул.

– Кого вы приказали повесить.

– За лучший мир приходится платить назначенную цену. Мы все должны приносить жертвы. К тому же поглядите вокруг, – Пайк обвел безмятежным взглядом неистовствующую толпу, – народ уже вынес свой вердикт.

– Давайте уже! Вздерните наконец этих ублюдков! – заорал кто-то, и другие голоса его поддержали. Очевидно, никто не был расположен к милосердию. А было ли когда-нибудь иначе?

– Что бы они ни сделали, они делали это от моего имени, – сказал Орсо треснувшим голосом. – По крайней мере, позвольте мне быть повешенным вместе с ними.

– Всему свое время, ваше величество, – промурлыкала Судья.

Ризинау поднял ладонь, веля ей умолкнуть и не сводя с Орсо маленьких жестких глазок:

– Если король не может хранить молчание, когда творится народное правосудие, его придется обуздать силой. Капитан Броуд!

Чудовищных размеров человек шагнул в королевскую ложу – в королевский загон. Не человек, а бык, практически без шеи, выглядевший еще более свирепо из-за пары глазных стекол в проволочной оправе, насаженных на плоскую переносицу. Он положил огромную лапищу на поручень рядом с Орсо. На ее тыльной стороне была татуировка: перекрещенные молния и боевой топор, и звезды на ободранных костяшках. Хильди шагнула к нему, сжав кулаки, словно котенок, шипящий на медведя. Здоровяк только грустно улыбнулся ей и снял свои стеклышки, обнаружив усталые, слабые глаза.

– Вы храбро себя вели, ваше величество. – В его мягком голосе не было угрозы, всего лишь утомленный прагматизм. Он осторожно подышал на стеклышки и начал протирать их обшлагом. – Но это ничего вам не даст. Вы наверняка не хотите, чтобы вам причинили боль, и я-то уж точно не хочу причинять вам ее.

Он нацепил стеклышки обратно на место и поглядел на Орсо, подняв брови:

– Все уже и так плохо. Зачем делать еще хуже?

Он был прав. Тысячи людей столпились на Площади Маршалов, чтобы увидеть, как этих людей повесят. Орсо был бессилен что-либо изменить более чем когда-либо. Он позволил Хильди оттащить себя к своему креслу и молча уселся, сложив на коленях обмякшие ладони.

Лорд Хофф шумно откашлялся.

– Если мне будет позволено… сказать несколько слов, прежде чем…

– Нет.

Судья щелкнула пальцами. Под платформой что-то лязгнуло. Стрекотнули шестеренки, противовес упал – и Хофф взлетел вверх, в точности как та кукла. Натянувшийся трос швырнул его к штанге, он ударился головой и обрушился вниз, бешено раскачиваясь, с кровью, струящейся по лицу, с гротескно вытянувшейся шеей.

Орсо вцепился в поручень ограждения. Его побелевшие руки оказались по обе стороны лапищи Броуда.

Судья щелкнула еще раз. Городец ахнул – и тоже оказался в воздухе. Пайк бесстрастно, с поблескивающими глазами наблюдал, как его бывшие коллеги болтаются в петле.

– Подождите!

Ботинок Матстрингера остался на платформе, когда петля затянулась на его горле и утащила его наверх.

Безымянный генеральный инспектор крепко зажмурился, потом его противовес тоже упал, и он взлетел следом за остальными.

Хофф все еще раскачивался. Его раздувшаяся шея почернела. Генеральный инспектор, по-видимому, не умер сразу – он все еще брыкался. Возможно, это был просто какой-нибудь нервный импульс. Орсо очень на это надеялся. Из штанины его дерюжных штанов выбежала струйка и закапала на платформу внизу.

Карнсбик закрыл лицо руками.

Рукстед оскалил зубы:

– Ну и идите вы все к черту!

Щелк! Упал последний противовес. Рукстед взлетел в воздух, но в механизме, должно быть, что-то испортилось: петля не осталась висеть под штангой, вместо этого ее затянуло наверх, к самому шкиву. Голова маршала отлетела в сторону, а тело с грохотом рухнуло на платформу, брызжа кровью.

– Ха! – восторженно завизжала Судья, вскочив на ноги.

Толпа разразилась неистовым ревом одобрения. Какая-то женщина принялась плясать, содрав с себя передник и размахивая им над головой, как флагом.

– Ох, – вымолвила Хильди тоненьким голоском.

Из-за ее острого ума и непокорного нрава Орсо порой забывал, что она еще совсем ребенок. Ему захотелось прикрыть ей глаза ладонью. Да что там, он бы и себе глаза прикрыл – но было уже поздно.

Охваченный ужасом, он сидел на заседаниях в Белом Кабинете, где при откровенно чудовищном попустительстве Первого из магов принципы попирались ради выгоды, коррупцию возводили до уровня искусства, а правосудие превращали в студень. Он знал, что это недопустимо, но только разводил руками, говоря себе, что так уж заведено. Что так уж, видимо, тому и быть. Он не сумел защитить свой народ от своих советников. И вот теперь он не сумел защитить своих советников от своего народа.

– Я ничего не сумел, – прошептал он.

Четыре трупа свисали с тросов. Городец по какой-то причине оказался немного ниже остальных, его тело, не спеша, поворачивалось то в одну сторону, то в другую. Толпа притихла; в задних рядах люди уже начинали понемногу расходиться. Над сборищем витал дух разочарования. Вероятно, они обнаружили, что, когда враги побеждены, после них остается пустое место. Впрочем, без сомнения, они очень скоро найдут новых, чтобы его заполнить.

– Ну что ж. – Ризинау поднялся с места, сложив руки на выпирающем брюшке. – Не знаю, как вы, а я рад, что с этим делом покончено. Теперь мы можем сосредоточиться на восстановлении справедливости!

– Покончено? – прорычала Судья, окидывая горящим взглядом болтающиеся тела. – Да мы еще даже не начали!

Орсо закрыл глаза. Он вдруг понял, что глубоко внутри надеялся, что все это временно. Какой-то преходящий морок, наваждение, от которого они все вскоре очнутся.

Но, возможно, отныне мир просто будет вот таким.

Возможно, он всегда был таким.

Гадючье гнездо

– Печенкой чую, – прошептала Изерн, – у этой маленькой сучки что-то на уме.

Корлет шагала через толпу перед ними, по скользкой от дождя булыжной улице, ведущей из замка Скарлинга в промозглый город, с холщовым мешком, закинутым за плечо.

– Я это вижу, – продолжала Изерн. – И луна это видит. Единственная, кто этого не видит, это ты!

– Не единственная, – возразила Рикке. – Кроме луны и твоей печенки всем остальным она нравится.

– То есть ты хочешь сказать, что окружена глупцами, ну так я это и сама знаю. Она сказала тебе, что собирается отлучиться?

– Нет. С какой стати?

– Она спрашивала разрешения уйти?

– Нет. С какой стати?

– Что у нее в этом мешке?

– Люди иногда ходят с мешками. Это еще ничего не доказывает.

– Разве я не говорила тебе не задирать нос?

– Примерно тысячу раз.

– И если бы ты хоть один раз прислушалась, мне бы сейчас не надо было молоть языком. – Изерн оскалилась, демонстрируя дырку в зубах и по-прежнему не сводя взгляда с Корлет. – Говорю тебе, от нее неправильно пахнет.

– Кому бы и жаловаться на запахи, но не тебе.

– Погляди, как она украдкой выбирается из замка.

– Мы и сами украдкой туда забрались, и ты вроде бы не возражала.

– Мы туда забрались, чтобы укрыться от наших врагов!

– Ну, мы ведь в некотором роде бросили Броков со спущенными штанами, при том, что незадолго до того приветствовали их улыбками.

– Это ты приветствовала. Ты вообще слишком много улыбаешься. – Изерн скользнула за угол, таща Рикке за собой через горстку людей под прикрытие повозки, откуда они могли наблюдать за идущей Корлет. – Чертовы Броки! Они воткнули бы тебе нож в спину, если бы ты не сделала это первой. Я это вижу, и луна это видит. Единственная, кто этого не видит…

– О нет, это-то и я прекрасно видела. – Рикке засунула палец за изумрудное ожерелье, которое подарила ей Савин, и слегка передвинула. Оно не было тесным. Оно не было тяжелым. Но в последнее время оно ей как-то натирало, с тех пор, как она уселась на трон Скарлинга. – Должно быть, теперь мы все равно уже не узнаем наверняка…

Изерн с отвращением тряхнула своей косматой головой.

– Мы здесь не для того, чтобы почесать мягкое подбрюшье твоей вины – чувство, которое вождь по-любому должен выкинуть в сральник вместе с милосердием, – но для того, чтобы выяснить, с какой стати твоя подружка Корлет крадется через Карлеон, такая вся из себя пугливая и скрытная.

– Вовсе она не крадется, – возразила Рикке. – Просто идет по городу.

И действительно, девочка вовсе не пыталась держаться незаметно, опасливо огибая углы и поглядывая через плечо – что, несомненно, проделывала бы сама Рикке, если бы затевала какое-нибудь темное дельце.

– Это да, но куда она идет?

Изерн прижалась к стене, заглядывая за угол, и Рикке поняла, что непроизвольно повторяет ее движения. Корлет по-прежнему была впереди, непринужденно скача вверх по ступеням по направлению к маленькому домику, ничем не отличавшемуся от сотни других в городе. С карниза обомшелой, крытой тростником крыши сыпались капли дождя.

– Видишь ли, какое дело, она ходит к этому дому через день. Регулярно, как луна.

Рикке нахмурилась. Это действительно внушало некоторое беспокойство.

– Может быть, она нашла себе мужика, который будет греть ее зимой. – Она подула в сложенные лодочкой ладони, думая о Гвозде и о том, чем они занимались этим утром. На ее лице сама собой возникла довольная ухмылка. – Они, бывает, того стоят.

– Любовника скрывать незачем.

Рикке пожала плечами:

– Может, он какой-нибудь урод?

– Тс-с!

Взмахом руки Изерн затолкала Рикке в подворотню. Промозглый холод напомнил ей то время, когда они прятались по лесам от людей Стура Сумрака, и это воспоминание отозвалось в ней уколом страха, который она тогда чувствовала. Впрочем, за ним тотчас последовала теплая волна удовлетворения при мысли, что в настоящий момент ублюдок сидит у нее в клетке с перерезанными поджилками.

Дверь отворилась. Корлет широко улыбнулась – что казалось странным, поскольку она не особенно часто улыбалась. Девочка вошла внутрь, и дверь закрылась.

– Ну ладно, – проворчала Изерн, широкими шагами направляясь к домику. – Сейчас мы доберемся до сути ее происков.

– И кто теперь задирает нос? – прошипела Рикке, поспешая следом. – Что, если девчонка и впрямь что-то скрывает?

Ей представилась комната, набитая головорезами Черного Кальдера, которые все как один поворачиваются к двери, когда туда вламывается Изерн.

– Надо было взять с собой Трясучку и пару его парней…

Но Изерн уже забарабанила по хлипкой двери так, что та заходила ходуном. Дверь распахнулась, и Корлет выглянула наружу. На ее хмуром лице появилось подозрительное выражение, когда она увидела их двоих, теснящихся на пороге.

– Что это вы тут делаете?

– А ты что тут делаешь? – торжествующе взревела Изерн.

Она схватила Корлет за шею и толкнула внутрь, другой рукой вытаскивая кинжал.

– Во имя мертвых, только не зарежь ее! – взвизгнула Рикке, торопливо входя следом.

Насколько она смогла разглядеть, когда ее глаза привыкли к полумраку, это был самый обыкновенный дом. Одна комната, освещенная одним маленьким окошком. Из горшка на очаге плыл аппетитный запах готовящейся еды. Рядом лежал раскрытый мешок, но в нем тоже не было никаких секретов, если не считать нескольких морковок и пары костей. Никакой банды головорезов, всего лишь скрюченная старуха с подслеповатыми глазами и здоровенной бородавкой на щеке, чрезвычайно удивленная при виде размахивающей ножом горянки, ворвавшейся в ее дом.

– Какого хрена? – прохрипела Корлет, распластанная по стене: рука Изерн пережимала ей горло.

Старуха схватилась за метлу.

– А ну отпусти мою внучку!

Рикке вздохнула, чувствуя себя более чем смущенной своим участием в этом фарсе.

– Сдается мне, Изерн, что ты можешь спрятать свой кинжал. Разве что ты хочешь порезать им морковку.

– Это моя бабушка, – буркнула Корлет, потирая покрасневшую шею. – Я прихожу сюда повидаться, когда получается. Приношу ей дрова, всякие объедки на суп.

– Почему ты мне ничего не сказала? – спросила Рикке.

– У тебя и без меня довольно хлопот. – Во имя мертвых, Рикке почувствовала себя еще хуже, чем прежде. – Послушай, может, ты наконец уберешь свой нож?

Изерн сунула кинжал куда-то в обтрепанные глубины своей одежды с таким кислым лицом, что им можно было бы квасить капусту.

– Ты же понимаешь, нам нужно соблюдать бдительность, – объяснила Рикке. – Черный Кальдер – хитрый ублюдок. У него повсюду могут быть лазутчики.

– Ты что, думала, что моя Корлет шпионит? – Старуха опустила метлу, и ее нижняя губа задрожала, у бедняжки. – Да она только и говорит о том, какая ты умная да как она рада, что тебе служит! Что ты изменишь весь Север к лучшему. Люди ходят ко мне за советом, и я всегда им говорю, как здорово…

– Ладно, ладно, ба, – перебила Корлет, жестами успокаивая ее. – Она права, нужно быть настороже. Просто мы друг друга не поняли, ничего особенного.

– Точно, – подтвердила Рикке, метнув в Изерн пронзительный взгляд. – Проще простого свалить вину на того, кто этого не заслужил.

– И насчет Черного Кальдера ты тоже права, он хитрый. – Старуха шагнула к Рикке, понизив голос: – Между нами, тут живет одна старая ведьма через два дома, так я ей совсем не доверяю. Держала бы ты ее на примете.

– Может, мы так и сделаем.

– Ну ладно. – Бабушка Корлет обвела их строгим взглядом. – Кто хочет супа?

* * *

Когда они снова вышли на улицу, холодный дождь поливал с еще большей силой, и Рикке снова натянула на голову капюшон и плотно завернулась в него, спасаясь от холода.

– Благодарение мертвым, что нам удалось выкурить это гадючье гнездо! – сказала она.

Изерн это не казалось забавным.

– Ты не должна ослаблять бдительность! Особенно теперь, когда ты взгромоздила свою задницу на Скарлингов трон. Ты должна быть твердой! Ты должна сделать свое сердце…

– Знаю, знаю. Что поделать, придется, как только мы вернемся, вырезать Корлет кровавый крест за то, что таскает с кухни объедки. – Рикке покачала головой. – А жаль, мне нравится эта девчонка. Крепкие бедра.

– Бедра-то ее тебе зачем? Собираешься заделать ей ребеночка?

– Да нет, я имею в виду – она крепко стоит на ногах. Устойчиво. Такая не вспыхнет внезапно ни с того ни с сего. – Рикке взглянула на Изерн, подняв бровь. – В отличие от некоторых, кого я бы могла назвать.

– Мои узкие бедра не оскорбляли твой взор, когда я спасала твою жизнь там, в лесах!

– Ну, как сказать… Так, самую малость.

– И все же я тебе говорю, с этой девчонкой что-то нечисто. – Изерн сплюнула через плечо в направлении дома. – И с бабкой ее тоже.

– О да, особенно с бабкой! Никогда не видела ничего более ужасного. – Рикке надула щеки, шагая по узкой крутой улочке обратно к замку Скарлинга. – Подозреваю, что это переодетый Девять Смертей.

Свободная коммуникация

Они рассеялись вокруг фермы. Клевер насчитал десять человек, но продолжал сидеть на своем пне, чтобы их не спугнуть, двигаясь только чтобы потыкать палочкой жарящуюся над огнем тушу, да и то не спеша. Солнце садилось за холмы, и долина наполнилась тенями, так что лиц он особо разглядеть не мог, но там был один старикан с седой бородой, один в кожаном капюшоне, еще один в помятом шлеме, и еще молодой парень. Друзья или враги – чем дольше Клевер бродил по свету, тем больше они становились похожи друг на друга. Тем больше он понимал, что разницы, черт подери, вообще никакой нет.

В конце концов, один все же подошел к огню и протянул к нему руки. Клевер узнал его, когда свет костра упал на его лицо: Траппер. Один из Кальдеровых парней.

– Привет, Траппер, – проговорил он как можно дружелюбнее. Всегда держись с людьми по-дружески, если можешь.

– Клевер? Ты, что ли?

– Вроде да, хотя я нынче ни в чем не уверен.

– Где ты был, черт побери?

– О, это длинная история. – Люди Траппера понемногу подтягивались, даже не особенно скрываясь. Становилось зябко, и их тянуло к теплу, да еще и жарящееся мясо так соблазнительно пахло. – Сплавал в Миддерланд вместе с Большим Волком и Молодым Львом, проблевался по пути туда, попал в шторм, сражался в битве, мы проиграли, проблевался по пути обратно. Это если вкратце.

Они уже собрались по другую сторону костра. Расслабились, потеряли бдительность.

– Ну, а потом Рикке-Затейница послала меня сюда к вам, перемолвиться с вами словечком. Похоже, тут возникло недоразумение насчет того, где располагается граница.

У них ушли пара мгновений, чтобы сообразить. Потом тот, седобородый, схватился за свой здоровенный топор.

– Так ты что, теперь с этой ведьмой?

Клевер осторожно почесал свой шрам.

– Честно сказать, на этот счет ситуация малость… неопределенная. Я, как обычно, просто пытаюсь найти место, где не качает. Подумал вот: надо бы угостить вас, ребята, жарким в знак моих добрых намерений, вы понимаете. – Он ткнул тушу ножом, и из нее потек кровавый сок. – Правда, она еще не сготовилась. Может, заглянете попозже?

Траппер передвинул руку так, что она оказалась на рукояти меча, и медленно покачал головой.

– Нет, не думаю.

– Ну что поделать, тогда, боюсь, придется делать это на голодный желудок.

Клевер резко свистнул. Из ниоткуда прилетела стрела и воткнулась в тушу, дрожа оперением.

Он-то надеялся, что они сохранят трезвую голову, когда поймут, что окружены. Попытаются действовать здраво. Но теперь ему пришло на ум, что глупо требовать от людей здравомыслия, когда начинают летать стрелы, даже если они пока что втыкаются только в мертвечину.

– Черт! – вскрикнул кто-то.

Старикан с седой бородой описал полукруг с топором в руках, едва не раскроив череп своему сотоварищу. Тот еле увернулся, чуть не упал, споткнулся о лежащее в костре бревно, подняв фонтан искр. Траппер поднял меч. Еще один парень в плаще из овчины припустил бегом, словно заяц, услышавший хлопок в ладоши. Полный бардак.

– Эй! – позвал Клевер, протягивая к ним раскрытые ладони. – Эй, ну-ка, успокойтесь!

Парень в шлеме шагнул к нему, занося копье, и ему в плечо воткнулась стрела. Он резко выдохнул, потом пронзительно заорал, выронив копье в костер и устроив еще один фейерверк, извернулся, пытаясь запустить руку за плечо, потом под мышку, чтобы дотянуться до стрелы, но кончики пальцев чуть-чуть не доставали.

– Меня подстрелили! – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Эти ублюдки меня подстрелили!

– Мы заметили, – примирительно сказал Клевер, показывая на ферму и вокруг. – У меня люди вон там, в том амбаре, и вон там. И еще в той рощице и в тех кустах. Они тут повсюду, и у всех в руках натянутые луки.

На самом деле там были только Шолла и еще несколько других, но Клевер не видел проблемы в том, чтобы солгать ради спасения человеческих жизней. Ну, или еще зачем-нибудь.

– Если вы не хотите каждый получить по стреле, до которой не сможете дотянуться, мой вам настоятельный совет: сложите аккуратно ваше оружие вон там, а потом подходите к костру и усаживайтесь, чтобы мы могли спокойно побеседовать, не отвлекаясь на Великого Уравнителя, дышащего нам в затылки.

– Откуда нам знать, что ты нас просто не убьешь? – спросил молодой парень с жидкими сальными волосами, стоявший возле Траппера. Похоже, он был при нем чем-то вроде Хлыста: примерно столько же лет и столько же здравого смысла. То есть почти никакого.

– Потому что если бы я задался целью вас убить, то приказал бы перестрелять вас, пока вы еще болтались на дороге. Можешь мне поверить – и Траппер это подтвердит, – я не тот человек, что склонен без надобности рисковать своей персоной. Все, что я хочу, – это поговорить. Нам нет нужды проливать лишнюю кровь.

Из-за деревьев показался Нижний, одной огромной ручищей волоча за собой того парня в овчинном плаще, а в другой зажав тяжелую секиру.

– Вождь, – буркнул он и швырнул свою жертву на землю рядом с тем, подстреленным.

– Меня подстрелили! – всхлипнул тот.

– Меня оглушили, – промычал парень в овчине, прижимая окровавленную ладонь к окровавленной голове.

– Мы заметили.

Траппер опустил меч и воткнул его в землю. Остальные тоже принялись неохотно вытаскивать из-за спин луки, доставать топоры и ножи, бросать на землю копья, так что вскорости перед зданием фермы оказался целый небольшой арсенал.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Клевер. – Разве так не спокойнее?

– Не сказал бы, – отозвался Траппер, мрачно косясь на секиру Нижнего.

– Ну, мне-то точно спокойнее, можешь мне поверить.

Клевер снова свистнул, и Шолла, Хлыст и парочка других выскользнули из-за кустов, из амбара и других укрытий. Они подошли к костру, по-прежнему не выпуская из рук луков с наложенными стрелами, в то время как Траппер со своими людьми неохотно расселись полукругом с дальней стороны от огня, словно детишки в предвкушении сказки.

– Ну вот, – произнес Клевер. – Почему бы нам не начать с того, что затевает Черный Кальдер? Какое у него настроение, сколько у него человек, о чем он думает и все такое. И прошу вас, ничего кроме правды.

– Правды? – повторил один из людей Траппера, тот, что с седой бородой. – Правда в том, что ты за это заплатишь, Йонас Клевер.

Скривив губу, он сплюнул в огонь – похоже, немного попало даже на тушу, что вызвало у Клевера некоторое раздражение.

– Нельзя просто взять и перейти на другую сторону, как только поменяется ветер! – продолжал седобородый.

Клевер задумчиво потер переносицу:

– Почему же, такие всегда находятся.

– Черный Кальдер еще отвоюет Север! – прорычал старикан. Впечатляющий голос: хриплый, словно его глотка набита галькой. – И никакая гребаная разрисованная ведьма со своим гребаным Долгим Взглядом это не изменит! – Он покосился на Нижнего, стоявшего за его плечом. – И когда это случится, вам всем…

Секира Нижнего с хрустом проломила ему череп. Старик опрокинулся на спину и дрыгнул ногой – с такой силой, что с ноги слетел сапог и улетел на крышу сарая, – и это было последнее, что он сделал в своей жизни.

Нижний наклонился над ним, высвобождая секиру.

– Парень слишком много болтал, – буркнул он в качестве объяснения.

– И все не по делу, – согласился Клевер.

Он развел руки и оглядел людей по ту сторону костра, таращившихся на босую ногу своего бывшего товарища.

– Но, может быть, мы постараемся сделать так, чтобы это был последний труп, который мы здесь оставим? Наверное, никто не будет спорить, что если на Севере чего-то и хватает с избытком, так это трупов.

– Ты убил моего дядю, сволочь! – прошипел парень с сальными волосами. – Ну, смотри теперь, лучше ходи поосторожнее, потому что наступит день, когда я…

Хрясь! Секира Нижнего раскроила ему череп, брызнув кровью в лицо Клеверу.

– Уф! – вскрикнул тот, отшатнувшись и едва не свалившись с пня.

Тело паренька качнулось и рухнуло лицом вниз. Вокруг его головы стремительно расползлась красная лужа, с тихим шипением огибая пылающие угли. Нижний, нахмурясь, взглянул на перепачканное лезвие своей секиры и принялся обтирать ее о спину лежащего.

– Может, хватит уже, а? – гаркнул на него Клевер.

Нижний пожал плечами:

– Прости, вождь. Мне показалось, что назревает бунт, а с бунтом всегда лучше разобраться сразу, пока он еще не разросся.

Клевер глубоко вдохнул и выдохнул, утирая с лица капли крови.

– Пожалуй, я могу понять твою точку зрения.

– Меня подстрелили, – прошептал тот, со стрелой в плече.

– Мы заметили… Итак, на чем я остановился?

– Черный Кальдер, – напомнил Хлыст.

– Ах да. Черный Кальдер. Как у него настроение?

Шолла обвила рукой шею Траппера и засунула кончик ножа ему в ноздрю.

– И давай, как он сказал: ничего, кроме правды.

– Я никогда не видел его таким злым, – просипел Траппер, не сводя взгляда скошенных глаз с ножа Шоллы. – Но при этом он спокоен. Спокоен и осторожен.

– Я боялся чего-нибудь в этом роде, – пробормотал Клевер. – Сколько у него людей?

Траппер вздрогнул: нож Шоллы пощекотал ему ноздрю.

– С каждым днем все больше. Приходят новые, кто-то возвращается из Союза… И еще он заключил сделку с этим новым ублюдком из-за Кринны, как его там зовут?

– Жилец Курганов, – подсказал один из сидящих. – Говорят, он спит в гнезде из костей.

– Звучит зловеще, – заметил Хлыст.

– Во всяком случае, неуютно, – подтвердила Шолла.

Это звучало неуютно для всего Севера. Когда Черный Доу привел из-за Кринны Стучащего Странника с его дикарями, чтобы те помогли ему совладать с Союзом, стычки не прекращались много лет. Было ясно, что Кальдер собирается драться по-серьезному. И в такой драке Клевер не имел желания участвовать ни с одной из сторон.

Когда Клевер пошел против Стура, у него не было сомнений, что это правильный выбор. Он делал это для себя, а также в память Чудесницы, а также ради всех остальных. Однако он был уверен, что Рикке прикончит мерзавца. Когда она этого не сделала, у него начали закрадываться сомнения, что, возможно, у нее недостаточно твердости для такой работы. Конечно, держаться на стороне победителя – самое разумное решение во все времена. Проблемы начинаются, когда ты не уверен, кто победит. Крайне неприятная ситуация.

– Ну ладно, Траппер, вы с твоими парнями можете идти. – Клевер поморщился, поглядев на босую ногу мертвого старика, на грязь под отросшим ногтем. – В смысле, те, кто еще может идти. Скажи Черному Кальдеру, что вы наткнулись на нас. Скажи, что я старался действовать благоразумно.

– Это, по-твоему, благоразумно? – взвизгнул подстреленный.

– У любого благоразумия есть благоразумный предел… Передай ему, что я бы хотел поговорить в какой-нибудь удобный момент. Объяснить, как обстоят дела, поделиться информацией к нашему общему благу и так далее.

Траппер медленно кивнул. Он не стал высказывать собственное мнение об этой идее. Умный парень.

– Ну что, мы тогда пойдем. Можно нам взять наше оружие?

Клевер глянул на груду железа и вздернул бровь:

– Не могу сказать, что я в восторге от этой идеи.

– Да ладно, Клевер! Не заставляй меня возвращаться безоружным. Ты ставишь меня в чертовски неловкое положение!

– Это верно. Но я думаю, ты и сам понимаешь, что лучше оказаться в неловком положении, чем в могиле. Мне совсем не хочется, чтобы вы стали нас преследовать.

Тот, что в кожаном капюшоне, растерянно поглядел на него:

– Но мне нужен мой меч! Отдай хотя бы мой меч!

– Я сказал – нет, – ответил Клевер твердо, но не повышая голоса. – Мы не торгуемся. Никаких исключений. «Нет» значит «нет».

Капюшон, кажется, сильно расстроился.

– Слышь, это меч моего отца, чтоб ты…

Хрясь! Клевер моргнул: кровь снова обрызгала его лицо. Нижний раскроил череп и этому бедолаге.

– Какого…

– Мне показалось, это малость похоже на бунт, вождь, – объяснил Нижний, вытирая секиру.

– Нам с тобой предстоит разговор, – прорычал ему Клевер. – А вы там, давайте шевелитесь!

Он махнул рукой, отсылая Траппера и его сотоварищей в ночь. Пара человек помогли подняться своему стонущему приятелю в овчинном плаще, и они поспешили прочь, к темным деревьям, оставив троих мертвых лежать на земле. Тот, со стрелой в плече, все продолжал ныть, что его подстрелили.

Клевер потыкал мясо.

– Ну, от этого все равно уже никакого толку. – Сперва на него плюнул тот старикан, потом залили кровью двое других, и все равно оно до сих пор не сготовилось. – Кажется, я только тем и занимаюсь, что убеждаю своих новых хозяев, что мне можно доверять.

– Может быть, если бы ты не предавал предыдущих… – пробормотала Шолла, роясь в груде оружия.

– Думаешь, нам стоило остаться со Стуром?

– Да нет. – Она вытащила из груды понравившийся нож и засунула его за пояс. – Просто говорю, что такие поступки имеют последствия.

– Не сказал бы, что мне нравится это слово.

– Какое? – спросил Хлыст.

– «Последствия». А ты думал какое? «Имеют»? – Клевер покачал головой. – Клянусь мертвыми, парень, ты туп, как пень.

– Если они перешли реку… – Хлыст, похоже, только сейчас сообразил, где они находились, когда появился Траппер со своей командой. – Разве мы не должны были их убить?

– Ты, может быть, этого еще не понял, но я в целом предпочитаю убивать как можно меньше людей. – Клевер кинул на Нижнего многозначительный взгляд, имевший примерно такое же действие, как удар стрелы о каменную стену. – Если бы мы перебили их всех, они не смогли бы отнести наше послание Кальдеру, а мне кажется разумным сохранять возможность свободной коммуникации.

– Свободной… чего?

Клевер вздохнул.

– Возможность продолжать разговаривать. Нижний, поскольку ты являешься автором этих трупов, мне кажется вполне справедливым, если ты их и похоронишь.

– Ну вот, – пробурчал тот, убирая секиру. – Черт возьми, неблагодарная это работа – убивать людей.

– В каком-то смысле только на это и надежда, не так ли? – отозвалась Шолла.

Клевер мотнул головой Хлысту:

– Ты будешь ему помогать.

– Я-то что сделал? – пискнул паренек.

– Ничего, просто ты самый молодой и бестолковый и тобой легче всего помыкать. Так что давай, принимайся за дело.

Хлыст печально кивнул, признавая очевидную справедливость сказанного.

– Так… на чьей же мы все-таки стороне?

Клевер снова осторожно почесал шрам.

– Вот один из вопросов, на которые лучше не пытаться отвечать, пока совсем не припрет.

Политик

– Ну, как?

– Болит, – прорычал Лео сквозь стиснутые зубы. – Болит, как черт знает что. Но если я смогу стоять в Ассамблее на собственных ногах, оно того стоит… В смысле, на одной собственной и на вот этой.

Он хмуро взглянул в зеркало на стальной стержень, торчавший из его закатанной штанины, на окруженное пружинами шарнирное соединение, исполнявшее роль голеностопного сустава, на слегка изогнутую металлическую пластину, служившую ступней.

– Так, значит… ты будешь и дальше туда ходить?

– Я не собираюсь сидеть тут и оплакивать былую славу. Будущее Союза решается в Ассамблее!

Он поглядел в зеркало на Савин. Обложенная подушками и окруженная морем светлых юбок, она сидела на кушетке, держа одного из младенцев у груди. Второй спал рядом. Лео до сих пор не мог различить, который из них который.

– Ты думаешь, это благоразумно – вот так выставлять себя напоказ?

Она говорила встревоженным тоном, который он не привык от нее слышать.

– Никогда не думал, что доживу до дня, когда ты будешь возражать против выставления себя напоказ.

– Еще немного, и ты бы до него не дожил, – тихо проговорила она.

Лео нахмурился.

– Можешь мне не напоминать, это ведь моя шея была в петле. Но мне дали право слова, и я собираюсь им воспользоваться.

Это будет битва другого рода, нежели те, к каким он привык. Вместо мечей – слова, вместо доспехов – идеи, вместо атак – речи. Он будет стоять в одиночку, без верных товарищей по оружию, прикрывающих его спину. Но Лео все так же жаждал победы. Может быть, даже больше, чем прежде. Каждый спазм в его ноге, каждая болезненная пульсация в руке, каждый испуганный взгляд на его культю или шрамы были для него словно укол шпор.

«Боль – это цена, которую мы платим за то, что исполняем свой долг». Так говорил его отец. Странное дело, Лео чувствовал, что никогда до сих пор по-настоящему не понимал, что тот имел в виду. Может быть, он до сих пор вообще ничего не понимал по-настоящему.

Он попытался сделать шаг и скривился, когда вес тела пришелся на ноющий обрубок.

– Карнсбик говорит, что мог бы сделать тебе протез, который будет больше похож на…

– На настоящую ногу?

– Ну… да.

– Так лучше. Я хочу, чтобы они видели, чем я пожертвовал. Я хочу ткнуть их в это носом. Впрочем, для домашнего использования я, наверное, мог бы найти что-то более приятное на вид…

– Если это ради меня, то не нужно. Я вышла замуж за тебя, а не за твою ногу.

– Жалеешь?

– Мы наделали кучу ошибок. – Она сглотнула, нахмурилась и опустила взгляд к полу. – Ужасных ошибок. Но наш брак теперь имеет для меня больше смысла, чем когда-либо.

Она ничего не сказала про любовь. Лео не мог припомнить, когда они в последний раз произносили это слово. Наверняка еще до Стоффенбека. Он помнил, что она сказала ему в тот день, когда он сделал ей предложение. Точнее, когда их матери сделали им предложение. Их брак – это деловое соглашение. Политический альянс. И это как раз то, что ему сейчас необходимо: партнеры и союзники. Любовь – это роскошь, которую он не может себе позволить.

Взгляд Савин устремился на спящего ребенка. Их ребенка. И теперь он увидел любовь в ее глазах.

– Учитывая все случившееся, – тихо проговорила она, – нам повезло, что мы имеем то, что у нас есть.

Пройти по комнате было испытанием, помочиться – тяжелым трудом, одеться самостоятельно – почти невозможной задачей. Однако она была права: все могло сложиться гораздо хуже. В конце концов, еще недавно они были осужденными изменниками, гнившими в застенках в угоду королю Орсо. Теперь Орсо оказался пленником в собственном дворце, а они вернулись в огромный особняк Савин рядом с Прямым проспектом. Правда, большинство комнат были закрыты в связи с нехваткой прислуги, но тем не менее.

– Мы знаем людей, которые живут гораздо хуже, – признал он.

– Мы знаем людей, которые уже вообще не живут. Мы должны защитить себя. – Она мягко погладила темный пушок на голове младенца. Их младенца. – Защитить нашу семью.

– Люди все еще восхищаются мной. Это можно использовать.

Трястись на плечах толпы перед Допросным домом было далеко не приятным переживанием. Но это гораздо лучше, чем быть растерзанным той же толпой на куски.

– А также мое место в Ассамблее.

Лео попытался вызвать на своих обезображенных шрамами губах прежнюю беззаботную улыбку, ту самую, что играла на них, когда король Джезаль вручил ему плохо сбалансированный памятный меч. Казалось, что это было тысячу лет назад, но если попытаться, он еще мог найти в себе следы того Молодого Льва.

– Но на этот раз никакой опрометчивости. Никакого тщеславия. Никаких сантиментов.

– Никаких чрезмерных амбиций, – добавила Савин. – Никаких рискованных шагов. Мы должны соблюдать осторожность. Смотреть, кому мы доверяемся.

Лео фыркнул.

– Да уж, худших друзей было трудно найти.

– Ишер, Хайген и Барезин.

– Трусы и глупцы! – хмыкнул Лео. – Хотя, возможно, их все еще можно использовать.

– И этот дикарь Стур Сумрак.

– Я должен был держать его на строгом поводке.

– И эта проныра Вик дан Тойфель.

– Лжет, как дышит. – Когда-то это приводило его в ярость. Теперь он едва ли не восхищался ею. То, что он прежде считал недостатками, нынче казалось сильными сторонами, а украшающие человека добродетели – роковыми ошибками.

– И твоя старая подруга Рикке.

Лео нахмурился.

– Ее задержал шторм.

– Ох, вот не надо! – Савин скривила губу. – Она еще за несколько месяцев написала королю Орсо, выложила ему весь план. Он знал, что мы собираемся напасть.

Лео сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

– Ах она сука гребаная! – взорвался он, забрызгав слюной зеркало. – Предательница! Я жизнью рисковал ради нее! За каким чертом она…

– Мы не можем тратить время на то, что уже сделано, – перебила Савин. – Надо просто выучить урок и в будущем осторожнее выбирать себе друзей.

– Ты права. – Лео сделал глубокий вдох, загоняя гнев в глубину. Он не мог позволить, чтобы любая эмоция уносила его невесть куда. – Что насчет этого твоего человека, Броуда? Он близок с ломателями. Капитан их Народной Армии.

Савин задумчиво выпятила губы:

– Пожалуй, даже слишком близок.

– Кажется, его семейство по-прежнему в Инглии?

– Предлагаешь на них нажать? – Савин выглядела удивленной. Даже шокированной. – А ты изменился.

– Чтобы сожалеть о своих методах, надо сперва победить. – Не в силах больше стоять на ногах, Лео сделал неверный шаг и охнул, когда подбитое мягким гнездо протеза сдавило культю. – Но после того, как ты победил, кому какое дело до твоих методов?

– Ты что, брал уроки у моего отца?

Не так давно она считала Лео полной противоположностью Занда дан Глокты… Шипя от боли, он рухнул в кресло лицом к ней.

– Почему бы и нет? Этот человек тридцать лет правил Союзом. Подходящий кумир для любого честолюбивого калеки. Он, должно быть, до сих пор имеет полезные контакты. Знает полезные вещи… Где он сейчас?

– Убрался подальше от глаз и, как я догадываюсь, собирается держаться там и дальше. Что до мастера Броуда – я в долгу перед ним и его семьей. Они спасли мне жизнь в Вальбеке.

– Ну и кто из нас изменился? – Лео наклонился вперед, чтобы расстегнуть пряжки на своей железной ноге. – Я думал, ты неподвластна чувствам.

– Но долги я всегда платила. Это полезно для бизнеса.

Она поглядела на него, хмуря брови, наморщив шрам на лбу, и крепче сжала своего ребенка. Их ребенка. Она сама не знала которого.

– Поскольку уж мы решили отказаться от чувств, Броуды не единственные полезные люди, оставшиеся в Инглии. Как насчет твоих старых друзей, Гловарда с Юрандом?

Лео застыл. В его мозгу, далеко не в первый раз, всплыла непрошеная картинка: эти двое на коленях на сипанийском ковре… Гловард с зажмуренными глазами стиснул в кулаках покрывало… Юранд прижался к его спине, запустил пальцы ему в волосы, покусывает ухо… Блаженство, написанное на их лицах…

– Думаешь, мне нужна нянька? – огрызнулся он, силой отгоняя воспоминание. – Кто-то, кто будет присматривать, чтобы я не споткнулся?

– Я думаю, что нам нужны люди, которым мы можем доверять, – спокойно отозвалась Савин. – Ты так мне и не рассказал, что произошло между вами тремя.

Лео скривил губу, продолжая возиться с застежками. Делая вид, что ему противно. Но ему ведь и было противно. Разве не так?

– Я их застал, когда они трахались, – наконец сказал он, стараясь говорить так, будто ему все равно, хотя его сердце заколотилось. – В Сипани.

– Разве в Сипани не все этим занимаются? Трахались с кем?

Лео прочистил горло.

– Друг с другом.

– А-а… – Она на мгновение прикрыла глаза, потом едва заметно кивнула, словно только сейчас нашла очевидное решение давно мучившей ее загадки. – Это многое объясняет.

Лео нахмурился. Объясняет их размолвку или объясняет что-то… большее?

– Ты не удивлена?

– Когда ведешь дела, встречаешься с самыми разными людьми. – Савин сунула сосок в ротик малыша. – Нужно уметь отделять их личные предпочтения от их ценности для тебя. Представь, насколько беднее я бы была, если бы не вступила в партнерство с Карнсбиком.

Лео поднял взгляд от своих застежек.

– Великий машинист? Отец новой эры? Неужели он…

«… трахается с мужчинами?» Эти слова замерли на пересохших губах Лео, но он так и не нашел в себе храбрости выдавить их наружу.

Савин подняла брови:

– Ты что, не видел его жилетов?

– Я думал… что он женат.

– Королева Тереза тоже была замужем, и, тем не менее, насколько я слышала, она перепробовала больше дырок, чем ее сын. Юранд умен. Он великий организатор. А Гловард предан и усерден. Если бы они были с нами при Стоффенбеке…

– Думаешь, мы могли бы победить? – перебил Лео.

Савин дернула плечом, не ответив.

– Такую преданность, как у них, нигде не купишь.

– Я думал, уж ты-то способна купить все что угодно.

– Я тоже так думала. Когда-то. – Савин снова нахмурилась, глядя в пол. – По всему выходит, что я ошибалась.

– Никогда бы не подумал, что доживу до дня, когда услышу от тебя такое признание. Ты действительно изменилась!

– У меня не было другого выбора.

Она подняла глаза, встретившись с его взглядом в зеркале, и Лео уловил в них отблеск былой стали:

– Ты сможешь с этим смириться?

Воспоминание снова выскочило перед его глазами – но на этот раз это в его волосы Юранд запускал свои длинные пальцы, это его ухо покусывал и шептал в него, это между его ног просовывал вторую руку…

– Лео?

Он повернулся к жене плечом, чтобы та не увидела, как кровь прилила к его лицу. Собственно, не только к лицу.

– Что ж… видно, придется и мне научиться… отделять их личные предпочтения от их ценности для меня.

Конечно же, будет здорово иметь рядом с собой кого-то, на кого можно положиться. Кто, возможно, сумеет даже заставить его улыбнуться. С удовлетворенным хмыканьем Лео расстегнул наконец последнюю пряжку, и железная нога с лязгом упала на пол.

– Я напишу Юранду.

– Давай. Ты тоже изменился.

Савин отняла от груди младенца, глазенки которого восторженно поблескивали, и уложила его на кушетку рядом с другим. Однако не успела она застегнуть платье, как второй зашевелился и принялся пищать. Савин скрипнула зубами и принялась снова расстегиваться.

Лео поморщился и отвел взгляд, и наконец-то смог сесть прямо, не испытывая стеснения. Вероятно, к счастью, для него не было ничего менее возбуждающего, чем раздувшиеся, покрытые прожилками, истекающие жидкостью груди его жены.

– Тебе надо найти кормилицу, – сказал он.

Или, по крайней мере, делать это в таком месте, где ему не придется на это смотреть.

– Я хочу кормить их сама.

– Что ж, ты шагаешь в ногу со временем. – Лео осторожно помассировал свой ноющий обрубок. – В Ассамблее только и трещат о том, в чем должны заключаться обязанности гражданки. «Высший долг материнства», как зовет это Ризинау.

Савин фыркнула:

– К черту этого идиота!

* * *

За стеной Агрионта было заросшее место, куда теперь повадились выкидывать старые статуи. Безносые, безрукие, безногие лорды и леди, некогда повелевавшие дворцами, теперь правили куском осушенного рва с пучками жухлой травы и запахом гниющих водяных растений. Там и сям виднелись чудовищные фрагменты знаменитых статуй с аллеи Королей, высящиеся над остальными: грандиозная рука, исполинский сапог, половина надменной улыбки.

Как всегда, Лео перестарался. Он сидел на кулаке Гарода Великого, вытянув перед собой железную ногу. Ему ужасно хотелось отстегнуть этот треклятый пыточный инструмент, но он сомневался, что сможет потом прикрепить его обратно без посторонней помощи. Он наблюдал за рабочими, которые сновали по шатким лесам, долбя и расшатывая укрепления Агрионта – бесконечная, бессмысленная, невыполнимая работа. Утренний воздух в последние дни был зябким, и он плотнее закутался в куртку, вдувая курящийся пар в кулак здоровой руки. Раньше он никогда не мерз, даже на Севере. Теперь холод, казалось, засел в его костях.

Послышались чьи-то шаги по хрусткой от морозца траве. Он схватился за свою палку, чтобы встать.

– Председатель Ризинау…

– Сидите, гражданин, сидите!

Лео с облегчением опустился на место. Вставать было для него нелегкой задачей в эти дни. Хмурые телохранители председателя расположились вокруг и замерли, неподвижные, как эти разбитые статуи.

– Благодарю, что согласились со мной встретиться.

– Для нас честь – иметь в наших рядах героя вашего калибра!

Интересно, из жирных губ этого мерзавца хоть раз в жизни вырывалось слово правды? Конечно же, он не питал к Лео ровным счетом никакого уважения, и между их задачами никогда не было ничего общего – однако оставались люди, относившиеся к Лео с восторгом, и Ризинау была нужна их поддержка. Поскольку его собственная позиция становилась все более шаткой.

– Это еще бо́льшая честь для меня, – отозвался Лео, отвечая ложью на ложь. – Получить место в Ассамблее, быть свидетелем вашего великого начинания.

– Я затеял все это не просто для того, чтобы угнетатели и угнетаемые поменялись местами. Равенство – вот чего я жажду! Истинное равенство! – Ризинау с довольным видом погладил роскошную меховую отделку своего костюма. – В Ассамблее должны быть представлены все. Даже те, кого мы, возможно, некогда считали соперниками. Даже те, кого мы некогда считали врагами! Взгляните вокруг. – Он указал на огромную лысую голову Байяза, валяющуюся на боку в траве. Оптимистичная молодая поросль плюща уже взобралась по его каменной губе. – Кладбище идей! Лживые представления прошлого были сметены, чтобы расчистить дорогу нашему общему будущему!

– И нация благодарна вам за это, – сказал Лео. – Меня не назовешь красноречивым…

– Вы на себя наговариваете! – Ризинау укоризненно потряс пухлым пальцем. – Ваши выступления в Ассамблее до сих пор производили на меня самое благоприятное впечатление.

– Я солдат, простой и прямой. По крайней мере… был им.

– А теперь?

– Теперь… – Лео помедлил. Очевидно, солдатом он больше не был. Да и прямота была для него непозволительной роскошью, как и любовь. – Полагаю… я стал политиком.

Не так давно он воспринял бы такой эпитет как оскорбление, однако непрекращающаяся боль как ничто иное меняла взгляд на вещи.

– И отцом, – добавил он.

– У вас двойня, насколько я понимаю? Двойное благословение! Поздравьте вашу жену от моего имени. Нет высшего дара, какой женщина может принести своей нации, чем плод своей утробы, вы согласны со мной?

– Она, несомненно, согласилась бы. – Лео улыбнулся, представляя себе, как Савин пнула бы его в лицо за такую неслыханную дерзость. – Именно отцовство заставило меня задуматься о том, какой мир я оставлю своим детям. По правде говоря… меня беспокоит Инглия.

– Меня тоже, – заверил Ризинау. – Меня тоже.

– Между Срединными землями и провинциями разверзлась пропасть. Частично я виню в этом себя, хотя это все началось еще в давние времена. Но я не хочу, чтобы этот разрыв становился еще шире. Мне ненавистна мысль о том, что провинция, в которой я родился, может… отколоться от Союза.

– Это немыслимо, – подтвердил Ризинау с едва заметным угрожающим блеском в глазах.

– Вы абсолютно правы. Когда я был тамошним губернатором… – Лео решил, что приставка «лорд» сейчас может только помешать, – я пытался вести Инглию путем прогресса. – Точнее, Савин убедила его сделать вид, будто он пытается это делать. – Новое трудовое законодательство, более справедливая система налогов…

– Я осведомлен о ваших начинаниях и восхищаюсь ими.

– Это лишь маленькие шаги по сравнению с тем, чего достигли вы. Но я хотел бы помочь инглийцам пройти этот путь до конца. Похоронить прошлое. – Он указал на поверженную голову Байяза, в точности так же, как это сделал Ризинау. – Указать им путь в то будущее, которое строите вы.

Председатель приложил кончик пальца к задумчиво выпяченным губам.

– Вы думаете, что сможете убедить ваших бывших соотечественников вернуться в лоно Союза?

– Я должен сделать такую попытку. Разрешите мне написать моей матери. Заверить ее в ваших добрых намерениях. Заверить ее, что я, моя жена и ее внуки находимся здесь в качестве добровольных последователей вашего дела. – Скривившись, Лео тяжело оперся на палку и встал, чтобы говорить с Ризинау как друг. – Позвольте мне вызвать сюда единомышленников, которые смогли бы представлять нашу провинцию в Ассамблее. Людей, достойных доверия, простых и прямых. Людей, которые смогут своими глазами убедиться в достоинствах производимых вами изменений – производимых нами изменений. Людей, которые, вернувшись домой, смогут нас поддержать и защищать наши взгляды.

Ризинау молча разглядывал Лео своими маленькими черными глазками. Холодный ветер шуршал между разбитых изваяний. Вдалеке стучали зубила. Прежде Лео ни минуты не бывал в покое. Следить за нитью разговора было для него мучением, сидеть смирно – пыткой. Теперь, когда он знал, что такое истинная пытка, он был только рад ожиданию. Когда любое движение приносит боль, начинаешь ценить моменты неподвижности.

Наконец Ризинау улыбнулся.

– Молодой Лев! Я боялся, что вы окажетесь помехой на пути Великой Перемены. Я понимал, что вы нам необходимы, из-за вашей популярности как среди простых людей, так и среди знати, из-за ценности, которую вы представляете для вашей матери – но я был уверен, что нам придется волочить вас в будущее силком! – Он ухватил Лео за плечи, от чего его ногу пронзила боль. – Но теперь я вижу, что нашел в вас родственную душу!

И он подтащил Лео еще ближе, окутав запахом пота и розовой воды, и расцеловал в обе щеки.

Лео едва сдержался, чтобы не боднуть ублюдка прямо в его жирное лицо. Вместо этого он, следуя примеру Савин, улыбнулся как можно шире:

– Мы с вами оба отцы. Я принес в мир двоих новых детей, вы же – целую новую нацию!

– Весьма уместная метафора, Молодой Лев! Никакое рождение не происходит без боли. Без крови. Без риска. Но, тем не менее, это всегда повод для радости!

– Однако новорожденные очень нежны, – заметил Лео. – Они нуждаются в защите.

– Какое понимание! – Ризинау посмотрел на него едва ли не с восхищением. – Вы проникли в самую суть! Пишите ваши письма, гражданин Брок! Я сам позабочусь, чтобы их доставили по назначению. Мы шагнем в новое будущее вместе!

И он хлопнул Лео по плечу, после чего повернулся и зашагал прочь в сопровождении своих охранников.

– Шагнуть не шагнем, но хотя бы пропрыгаем, – пробормотал Лео.

Опустив взгляд, он увидел, что его бесчувственная рука вывалилась из-за отворота куртки, а он даже не заметил. Ему пришлось подковылять к голове Байяза и неловко прислониться к носу мага, чтобы, тяжело дыша, запихнуть бледную обмякшую ладонь обратно между двумя пуговицами.

Гнев

– Никак это инспектор Тойфель!

Гуннар Броуд был все таким же огромным. Его глазные стекла и татуировка лестничника никуда не делись. Но он стал как-то жестче. Возможно, трудные времена содрали с него всю мякоть, обнаружив то, что было внутри.

– Никак это капитан Броуд!

Он недовольно покосился на знаки различия на своем рукаве:

– Даже не знаю, откуда взялась эта глупость.

– В последнее время так можно сказать практически обо всем.

Она уперла ладони в бедра, вдавив кончик большого пальца в то, которое снова занемело, и нахмурилась, глядя в дальний конец моста. Людей еще не было видно, но звуки уже доносились. Знакомые звуки: гнев, ищущий выхода.

– Похоже, мы продолжаем встречаться. И снова в дерьмовых обстоятельствах.

– У меня других не бывает. – Броуд протер стекла и снова аккуратно зацепил дужки за уши. – Наверное, лучшего я не заслуживаю.

– Ну, я рада, что ты на меня не в обиде. – Вик вспомнила, как видела его в последний раз: вместе с Броками, перед Стоффенбекской битвой. Дворяне, сражающиеся против короля. Казалось, это было в другом мире. – В нашу последнюю встречу ты назвал меня предательницей.

– Ну, я в свое время наговорил много ерунды, которая потом оказалась ничего не стоящей.

Теперь она уже видела людей, выступающих из мглистой дымки по ту сторону моста. Что это было? Протест? Бунт? Мятеж? Было трудно сказать. Еще труднее, чем прежде. Они были вооружены – если это можно так назвать. Рабочие инструменты, доски, брусья. Один нес кирку со свисающей с нее гирляндой сосисок. Конечно, это было не оружие, но скажите это тому, кто получил по голове кузнечным молотом! По-видимому, многие из них были пьяны, как и вообще многие в эти дни. Спиртное было единственным, что оставалось дешевым.

– Только давайте помнить, что они тоже люди, да? – крикнула Вик через плечо. – Постарайтесь никого не убить.

– Думаешь, у них такой же приказ? – буркнул Броуд, надевая на руку щит и берясь за рукоять боевого топора.

Вик сомневалась в этом. Многие из них были в красном – красные шапки, красные рукава, пятна красной краски на куртках. Значит, сжигатели. Или, по крайней мере, сочувствующие идеям сжигателей. Это можно было видеть все чаще и чаще. Терпение людей истощалось, и кто мог их винить?

– Много этих ублюдков, – пробурчал Огарок, выглядывая из-за плеча Вик.

Парню выдали мундир констебля и дубинку, но видя, как он смотрит на мост своими большими, печальными глазами, было трудно представить, что от него может быть какая-нибудь польза.

– Держись поближе к капитану Броуду! – рявкнула Вик. Честно говоря, в данный момент она и сама не отказалась бы последовать своему совету.

– И, похоже, они злы как черти, – пискнул Огарок.

Трудно сказать, из-за чего они были так разгневаны. Несомненно, у каждого имелся свой повод. Цены на хлеб. Цены на жилье. Цены на дрова – погода становилась все холоднее. Слишком маленькая зарплата, слишком большой рабочий день, слишком много законов или слишком мало законов… Пайк преподал им урок: если достаточное количество людей достаточно сильно рассердятся, они могут что-то изменить. Теперь гнев был их ответом на что угодно.

Изначально Великая Перемена была корзиной сладких снов, букетом обещаний. «Всем всего поровну»… И все это было отлично, пока, вопреки всем ожиданиям, ломатели не победили. И тут, совершенно неожиданно, выяснилось, что самой по себе перемены недостаточно – что ты должен меняться к чему-то. Проблема в том, что стоит только попытаться действительно привести эту чертову штуку в действие, придать ей форму конкретной системы, где помимо прибылей существует и цена, где помимо выигравших есть и проигравшие, – в общем, девять десятых населения внезапно понимают, что Великая Перемена это не совсем та перемена, которой они хотели, и что в таком виде она им на хрен не нужна.

– Мудрость толпы… как я от нее устала, – прошептала Вик.

Огарок был прав: людей было много, и все они выглядели разъяренными. Ей захотелось поглядеть через плечо, чтобы пересчитать людей Броуда, но она подавила побуждение и продолжала смотреть прямо перед собой, широко расставив ноги. «Это мой мост», – сказала она себе.

– Может, сразу по ним ударим? – вполголоса буркнул Броуд.

Вик очень хотелось ответить «да», но она подавила и это желание. Хоть кто-то должен был это сделать.

– Попробуем сперва поговорить.

– У меня такое чувство, что словами тут ничего не решишь.

– Зато и никого не искалечишь, – пробормотала Вик и взревела во всю глотку, брызжа слюной: – Ни шагу дальше!

Они нерешительно столпились в дальнем конце моста, хмуро разглядывая ее через разделявшее их пространство. Первые капли холодного дождя намочили камни мостовой. Люди подобрались самые разные: сгорбленный босой старик, тощий мальчишка с впалыми, пятнистыми от холода щеками, беременная девушка с мокрым новостным листком на голове взамен шляпки.

– Я главный инспектор Тойфель! – выкрикнула Вик. – Меня прислал комиссар Пайк. Сам Ткач, слышите вы?

Люди глухо забормотали, но их угрюмые гримасы никуда не делись. Вик стиснула зубы и глубоко набрала в грудь воздуха.

– Послушайте, я все понимаю! Вы разочарованы. Вы недовольны. Скажем прямо: вы злы как черти! Поверьте мне, я тоже.

Сквозь толпу протолкалась какая-то женщина. Большие красные кулаки сжимают деревянный валек. Значит, прачка. Прачки – суровый народ. Вик подумала, что если бы целыми днями полоскалась в горячей мыльной воде, то тоже была бы разъярена.

– Нам не нужны разговоры! – завопила она. – Нам нужен хлеб!

Толпа ответила ей одобрительным ворчанием, какой-то старик затряс самодельным плакатом, а маленькая девочка, сидевшая на чьих-то плечах, проверещала: «Долой Закрытый совет!», что было несколько мимо кассы, поскольку всех членов совета, которых удалось поймать, уже несколько недель как повесили.

Вик подняла ладонь и подождала, пока шум утихомирится. Потом она посмотрела той прачке прямо в глаза, подыскивая нужные слова. Такие, какие выбрал бы Малмер. Какие выбрал бы Сибальт.

– Я вас понимаю, – сказала она, и это было правдой, чего бы она ни стоила. – Вам обещали лучший мир, а вы до сих пор так ничего и не получили, кроме прежнего знакомого дерьма. Обещаниями брюхо не набьешь. Надеждами не обогреешь дом. Вам надоело выслушивать ложь! Поверьте – мне тоже.

По крайней мере, ей надоело лгать самой. До смерти надоело.

– Но сейчас перед нами открывается возможность! Возможность построить что-то лучшее.

Забавно, что именно ей, которая никогда не позволяла себе надеяться ни на что, выпало на долю попытаться разжечь искорку надежды в сердцах этих ублюдков; однако она вложила в свою речь все, что могла.

– Нам просто нужно проявить немного терпения, – дрогнувшим голосом продолжила Вик. – Немного…

Что-то, вращаясь, полетело в нее из толпы, промазало на какой-то шаг и со звоном отскочило от щита одного из Броудовых людей. Они едва не кинулись в атаку в этот момент. Вик чувствовала их ярость, какую труднее сдержать, чем дать ей выход, – словно свора псов, рвущихся с поводка. Однако она подняла дрожащую руку, решившись на еще одну, последнюю попытку, проповедуя терпение, в то время как оно быстро кончалось у нее самой.

– Ступайте по домам! – В ее голосе послышалось предостерегающее рычание, она шагнула вперед, шаркнув подошвами сапог по камням и одновременно продевая за спиной пальцы в отверстия кастета. – Потому что даю вам слово: любой, кто попытается перейти этот мост, пожалеет об этом!

– Может, это вы пожалеете! – выкрикнул какой-то пронырливого вида мерзавец в цилиндре с наполовину оторванной подкладкой, сжимавший в руке кусок железного поручня. – Об этом ты не подумала?

– Подошью к делу! – огрызнулась Вик.

В нее полетело что-то еще – может быть, бутылка. Вик увернулась, снаряд пролетел мимо и разбился обо что-то за ее спиной. И это было концом попыток прибегнуть к благоразумию. Словно это был сигнал, обе стороны с воплями ринулись друг на друга, встретившись посередине моста с грохотом, лязгом, стуком дубинок, ножек от стульев и рабочих инструментов. Та прачка устремилась прямиком к Вик, высоко занеся свой валек:

– Убью!

– Посмотрим! – отозвалась Вик, увернулась от валька и ударила женщину кастетом в горло. Та схватилась за шею, выпучив глаза. Самым безопасным было бы сейчас врезать ей в колено и повалить, но Вик тоже не была неуязвима для гнева.

Когда толпа ворвалась в Агрионт, они обшарили ее крошечную квартирку, забрали все, что смогли забрать (совсем немного), и разломали все, что смогли разломать (немногим больше). Та смешная книжица, которую так любил Сибальт, осталась, разорванная, лежать на полу. Вик сама удивилась, насколько это ее разъярило.

Так что сейчас она врезала этой суке по лицу, так что ее голова дернулась назад, врезала еще раз, и та с размаху грохнулась на землю, споткнувшись о чью-то вытянутую ногу. Прачка, с хлещущей из носа кровью, попыталась встать, но Вик поставила сапог ей на грудь и пихнула обратно.

– Стирала бы ты лучше белье, – проговорила она.

Бунтовщиков, конечно, было много, и они были рассержены, но на мосту не было достаточно места, чтобы их количество могло сыграть роль. Люди Броуда все были ветеранами. Они выстроились в бронированную цепь, сомкнув щиты, и двинулись вперед, молотя дубинками, топча ногами упавших, не делая различий между зачинщиками и случайными зрителями, между бунтовщиками и демонстрантами. Все одинаково были смяты.

Вик услышала крики откуда-то сзади толпы: констебли, которых она послала в обход, высыпали из боковой улицы и врезались во фланг бунтовщикам. Те мгновенно рассеялись, словно стая скворцов. Насмешки превратились в испуганные крики; они швыряли наземь оружие, памфлеты и украденную еду, давя друг друга в паническом бегстве. Один человек перевалился через парапет и с воплем полетел в канал.

Вот она во всей красе – мудрость толпы. И храбрость толпы заодно.

– Ну ладно! – заорала Вик, вспрыгивая на парапет и взмахивая руками. – Достаточно!

Один из констеблей с разлитым по лицу ликующим выражением увлеченно пинал ногами того тощего мальчонку.

– Я сказала, хватит! – Она оттащила его в сторону, едва не получив локтем в лицо за свою заботу.

Да, гнев может вспыхнуть почти моментально, однако с такой же быстротой он и угасает. Те, кто не успел убежать, представляли собой плачевное зрелище: понурые головы и трясущиеся губы, словно дети, пойманные за разговорами после отбоя.

Вик ухватила Огарка за плечо:

– Выбери нескольких зачинщиков. И кто-нибудь, выловите из канала этого идиота!

Огарок, моргая, воззрился на нее.

– Как же я отличу, кто из них зачинщики?

– Очень просто. Это будут те, на кого ты укажешь.

Броуд выловил в толпе того проныру и выволок за шкирку. Цилиндр с него слетел, из раны на голове текла кровь. Увидев Вик, он завопил:

– Ах ты, гребаная сука…

Кулак Броуда впечатался ему в живот, и он сложился пополам.

– Говори с людьми уважительно, – сказал Броуд, поднимая его за ворот и встряхивая, словно тряпичную куклу, так что тот заскреб по мостовой носками ботинок.

– Я думал, мы теперь свободные люди! – захныкал тот. С его губы свешивалась нитка слюны.

– Похоже, ваша свобода нуждается в ограничении. – Вик дернула головой в направлении Агрионта. Если его еще так называли. – Отведите этого говнюка в Дом Истины.

Броуд вытащил из его кармана памфлет и пихнул пленника констеблям, чтобы они надели на него наручники.

– Кажись, один из Суорбрековых…

– Можешь даже не говорить, – заметила Вик, когда он принялся вглядываться сквозь глазные стекла в плохо отпечатанные страницы. – Великая Перемена не решила всех проблем, поэтому ответом может быть только одно: ее должно быть больше.

– Да, тут примерно об этом, – подтвердил Броуд, комкая памфлет в огромном кулаке и отшвыривая прочь. – Кстати, ты толкнула неплохую речь.

Вик стащила кастет с ноющих пальцев и нахмурилась, оглядывая царящий вокруг хаос.

– А толку-то…

– Для меня толк был. «Обещаниями брюхо не набьешь»… – Броуд медленно кивнул, поправляя пальцем стекла на носу. – Это мог бы сказать Малмер.

Вик глубоко вдохнула и выдохнула через нос.

– Ну да. И посмотри, где он в результате оказался.

* * *

– Там полный хаос! – рявкнула Вик.

Она до сих пор чувствовала ярость. Словно ее надули. Обманом заставили поверить, что все может стать по-другому. В то время как на самом деле она лишь обманывала саму себя.

Комиссар Пайк спокойно смотрел на нее через стол. Они были в той самой пустой, голой комнате, из которой архилектор Глокта правил Союзом. На мебели до сих пор кое-где виднелись следы, оставшиеся с того дня, когда пал Агрионт. За всеми этими зеркальными гостиными, бархатными портьерами и золочеными фасадами – настоящие решения, по-видимому, всегда принимались в пустых, голых комнатах.

– Насколько я понимаю, вы столкнулись с некоторыми беспорядками, – протянул он со своим всегдашним даром к преуменьшению.

– На днях толпа повесила двоих торговцев углем. Те и так уже продавали настолько дешево, насколько могли. Цены сейчас еще выше, чем до Великой Перемены. Выше, чем когда-либо прежде! Люди вломились к ним в лавку, заплатили, по их мнению, честную цену. Потом кто-то объявил хозяев спекулянтами – и их повесили! После чего двинулись дальше по улице, к лавке торговца мукой.

– И совершили такой же произвол в отношении его личности?

– К счастью для него, я оказалась поблизости.

– Однако вы, насколько я могу видеть, остались неповешенной.

– К счастью для меня, среди ломателей оказались несколько человек, которые умели разбивать не только цепи, но и головы.

– Ну так не забудьте взять нескольких из них с собой в следующий раз.

– И это ваше решение? Вооруженные люди на улицах? Разве не в этом заключалась проблема старого режима?

– Мы не можем винить во всем старый режим. Некоторые проблемы – и некоторые решения – зависят просто от того… каковы люди по природе. После всего, что мы с вами видели, мы не можем питать иллюзий насчет человеческой природы.

– Разве не для этого все затевалось? Чтобы сделать их лучше?

– Со временем, инспектор. Постепенно. Сейчас мы не можем позволить себе отвлекаться. Перед нами еще масса работы – в управляющем аппарате, в банках.

– Да неужели?

– Коррупция разъела все части общественного устройства Союза. Никто не сможет быть по-настоящему свободен до тех пор, пока ее не выжгут каленым железом – и не заменят… чистыми учреждениями.

– Такие вообще бывают?

Обожженные губы Пайка слегка шевельнулись – это означало у него улыбку.

– Вы так циничны, инспектор. Именно эта черта делает вас отличным следователем. Но мы пытаемся изменить мир. При этом неизбежны определенные… детские болезни.

– Мы сейчас говорим не о детях, а о мертвых торговцах. В городе есть кварталы, куда мы не заходим ночью. В отдельные кварталы мы и днем не можем зайти, если не испросим позволения у сжигателей!

Пайк длинно выдохнул, словно мертвые торговцы являлись каким-то причиняющим неудобство побочным продуктом, вроде шлака в литейной.

– Вы никогда не казались мне человеком, который беспокоится по пустякам, инспектор Тойфель.

– В таком случае вы должны понимать, что если я беспокоюсь, значит, дело серьезное.

– Еще более серьезно я отнесусь к предлагаемым вами решениям.

Вик замолчала. За все годы, что она работала на Глокту, ее ни разу не просили предложить свое решение. Пайк тоже молчал, разглядывая ее жесткими, как кремень, глазами.

– Не стесняйтесь, говорите все, что думаете.

– Без каких-либо последствий?

– Предложение без последствий – это всего лишь еще одно мнение. – Скривив губу, он кивнул в направлении Круга общин. – Их у нас и так хватает с избытком.

– Ризинау должен уйти! – выпалила Вик, впечатав ноющий кулак в столешницу. Возможно, она нарушала все правила, но теперь возврата уже не было. – Он ничего не контролирует. Только болтает и болтает о том, чтобы сделать людей свободными, словно это ответ на любую проблему. Однако все, что он сделал, – это дал им возможность убивать всех, кого они решат обвинить.

– Но, инспектор, кто-то должен стоять во главе. Кого бы вы посадили вместо него в председательское кресло?

Она понимала, что не может высказать того, что все чаще приходило ей в голову: что Великой Перемене грозит опасность стать переменой от плохого к худшему и что король Орсо на таком фоне начинает казаться ей идеальным руководителем. Вик решила остановиться на втором по счету варианте. По крайней мере, втором из не самых катастрофических.

– Вы Ткач. Вы все это затеяли.

– Для того, чтобы дать власть народу. Не для того, чтобы захватить ее самолично. Я никогда не хотел становиться у власти.

– Могу ли я спросить, чего же вы хотели?

– Того же, чего и вы. Чего хотим мы все. – Он не улыбнулся. Не нахмурился. – Сделать мир лучше.

Возможности

Обычно Савин порхала от одного светского мероприятия к другому. Каждый день представлял собой вереницу аккуратно расписанных встреч – изысканный танец под музыку записной книжки и часов; нескончаемая, подогреваемая жемчужной пылью социальная карусель. Дом был для нее всего лишь местом, где она спала и одевалась для следующего приема – этим занятиям она уделяла приблизительно одинаковое количество времени.

Теперь она не могла бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз выходила из дома. Еще до родов, несомненно.

Она говорила себе, что это потому, что во всем городе было не достать ни понюшки жемчужной пыли. Она перерыла все коробки и ящики, она делила свои убывающие запасы на все более маленькие порции, однако, в конце концов, порошок окончательно закончился, а без него Савин была дерганой и вялой одновременно и к тому же мучилась непрестанной головной болью.

Она говорила себе, что это не имеет никакого отношения к страху. Ее вовсе не охватывала волна тошнотворного ужаса каждый раз, когда она думала о том, чтобы шагнуть за порог. Ей вовсе не приходилось давить в себе воспоминания о восстании в Вальбеке, о поле боя под Стоффенбеком, о падении Агрионта.

Она говорила себе, что может выйти из дома, когда ей только вздумается. Но зачем? У нее здесь есть все необходимое.

Савин с улыбкой взглянула на Арди, крепко спящую в своей кроватке. Она могла часами смотреть, как дети спят. Часами сидеть и держать их на руках. Снова и снова целовать темный пушок на их головенках, каждый раз приходя в восторг от этого ощущения. От их запаха. От их мягкости. От их еще не сформировавшейся чистоты…

Внизу прозвонил звонок, и Савин ощутила мгновенный укол паники. Резко повернулась, держась рукой за горло, чувствуя кислый вкус ужаса во рту. В эти дни она даже не знала, каких врагов ожидать. Подобралась к окну, едва осмеливаясь отвести одним пальцем занавеску, и выглянула на улицу, которая раньше называлась Прямым проспектом. Кажется, в Ассамблее еще не решили, во что они хотят его переименовать.

Нынче лучше было не упоминать никаких названий или терминов, если ты не был уверен в том, что они получили одобрение. Каждый день приносил новые слова, которых следовало избегать. Новые идеи, не согласовавшиеся с Великой Переменой. Нет, разумеется, каждый был свободен говорить что хочет – просто стоило соблюдать осторожность, чтобы тебя не повесили.

Снаружи стояла вязкая тишина. Савин непрестанно оттачивала свой слух в ожидании первых отзвуков разъяренной толпы, первых сигналов, предупреждающих о мятеже и насилии… Просто она почти не спит, в этом все дело. Двойняшки требуют так много внимания! И к тому же во всем городе – ни понюшки жемчужной пыли. Савин отпустила занавеску и вздрогнула, услышав за спиной голос Зури.

– Я обнаружила двух бродяг, шляющихся по улицам, – проговорила служанка с отблеском прежней шаловливой улыбки. – И поскольку мой наставник по писаниям всегда говорил, что милосердие – первейшая из добродетелей, я решила, что нужно их впустить…

Волна облегчения накатила на Савин, когда Зури широко распахнула дверь, и за ней обнаружились двое братьев. По крайней мере их Великая Перемена, кажется, вовсе не изменила. Гарун был все таким же плотным и серьезным, Рабик – таким же гладколицым и улыбчивым, как всегда.

Ее первым побуждением было броситься к ним и обнять. Савин даже сделала один шаг, но вовремя сдержалась.

– Никому в этом доме так не рады, – с чувством сказала она, и это было правдой.

Гарун склонил голову.

– Мы тоже рады снова быть вместе с вами.

– И видеть, как благословило вас небо! – Рабик наклонился над кроваткой Гарода, чмокая губами, потом перевел сияющий взгляд на Арди. – Благословило вдвойне!

– Простите, что нас так долго не было. После битвы мы пытались вас найти…

– Это я должна просить у вас прощения, – перебила Савин. – Вы приехали в Союз, чтобы избежать творящегося на Юге безумия, и вот, поглядите! – Она вытерла запястьем внезапно навернувшиеся слезы. – У нас тут своего навалом…

Когда Савин была моложе, она прожила, наверное, лет десять, не пролив ни единой слезинки. Теперь же не проходило и часа, чтобы ее глаза не оказались на мокром месте.

– Я не могу выразить, что это значит для меня… иметь рядом с собой друзей, которым я могу доверять. Иметь…

Дверной звонок внизу опять загремел, и Савин снова ощутила тот же прилив паники. Конечно же, беспокоиться не о чем; Зури уже скользнула на лестницу, чтобы ответить. Однако Савин пришлось приложить усилие, чтобы отлепить пальцы от горла.

– Говорят, что Бог ставит каждого туда, где его место, – тихо произнес Гарун.

– Ты в это веришь?

В ее голосе звучали жадные нотки: не имея собственной веры, Савин желала, по крайней мере, поверить в чью-то еще.

– Прежде я считал свою веру непоколебимой. Когда я был солдатом… – Гарун едва заметно поморщился, словно от неприятного вкуса. – Я делал разные вещи во имя Бога и никогда не сомневался. Вещи… о которых впоследствии весьма сожалел.

– У нас у всех есть свои сожаления, – пробормотала Савин.

По крайней мере, Гарун мог винить Бога в своих ошибках. Она могла винить только саму себя.

– Вера время от времени должна подвергаться потрясениям, иначе она становится жесткой. Становится оправданием для любой мерзости. Я пришел к мнению, что у праведного человека… сомнения есть всегда.

Рабик обеими ладонями взял руку Савин и улыбнулся ей. У него была такая открытая, честная, восхитительная улыбка!

– Мы должны верить друг в друга, – просто сказал он.

И этого было достаточно, чтобы она тоже улыбнулась.

– К вам гражданин Корт, – объявила Зури от двери.

– Корт? – Имя всплыло в памяти из глубокого прошлого, словно ей объявили о визите великого Иувина. Савин беспорядочно потыкала пальцами в свой парик, пытаясь собрать обрывки былой самоуверенности. Братья Зури выскользнули из комнаты. – Хорошо, пусть войдет… наверное.

– Леди Савин!

Было очевидно, что Корт процветает. Его одежда была, разумеется, простого покроя, поскольку простота была в моде, но Савин умела на взгляд отличить дорогую материю. К тому же заколка в виде разломанных цепей, которую он носил, чтобы показать свою преданность простому человеку, была усыпана маленькими бриллиантами.

– Гражданка Савин.

Когда-то она была способна калибровать свою улыбку с аккуратностью пушкаря, наводящего свое орудие. Теперь улыбка казалась на ее лице неуклюжей, словно некогда любимые сапожки, которые уже не совсем впору.

Взгляд Корта мельком скользнул по шраму на ее лбу – и его улыбка стала еще шире:

– В любом случае вы прекрасны как никогда!

Не в бровь, а в глаз – учитывая, что на ней было бесформенное, мешковатое платье для кормления, а сама она осунулась от недосыпа и не была ни накрашена, ни напудрена. Ее старая одежда шла ей не больше, чем ее улыбка. Несколько дней назад Савин попыталась втиснуть свое материнское тело в одно из более свободных платьев – и сама поразилась, до чего тоненькой она когда-то была.

Корт взял ее руку в свою слегка потную лапу и наградил ее сердечным поцелуем в щеку. Глядя со стороны, никто бы не предположил, что однажды он пытался обвести ее вокруг пальца, в то время как она угрожала ему грязными слухами, разорением и, в конечном счете, физической расправой. Однако теплота их приветствия лишь показывала, какими они оба были превосходными бизнесменами. В конце концов, что еще остается, кроме прощения, когда речь идет о прибылях?

– Как поживает ваш муж?

– Он… – Калека, борющийся за место под солнцем, снедаемый болью и сжигаемый гневом. – Приспосабливается к своим ранениям.

– И, тем не менее, я ни разу не видел, чтобы он пропустил собрание Ассамблеи, хоть в дождь, хоть в ведро. Из него получился отличный оратор! – Корт благожелательно улыбнулся, заглядывая в кроватку. – Это у нас кто?

– Моя дочь Арди. – Савин чувствовала абсурдную гордость за своих детей и была рада ими похвастаться, даже перед людьми, чье мнение ей было совершенно безразлично. – Названа в честь моей матери. И почти такая же требовательная.

– Я инженер и не всегда вижу, что люди находят в детях, но эта малютка… – И он потыкал ее толстым пальцем. – Эта малютка просто красавица!

Маленькая Арди только недавно начала фокусировать взгляд, но сейчас она устремила его на румяное лицо Корта, и ее ротик начал подозрительно кривиться. Очевидно, она уже сейчас была превосходным знатоком характеров.

– А это мой сын Гарод. – Савин подвела Корта ко второй кроватке. – Назван в честь отца Лео.

– Не в честь первого короля Союза?

– Сомневаюсь, что это было бы созвучно нашей эпохе.

– И правда, наш последний монарх практически лишился какой-либо поддержки. Не считая немногочисленных твердолобых консерваторов на востоке Миддерланда, ему больше никто даже не кланяется, не говоря уже о том, чтобы преклонять колени.

– Да, теперь мы все равны…

Впрочем, еще не так давно Савин преклоняла колени перед королем, умоляя его пощадить жизнь ее мужу. А незадолго до этого она преклоняла перед ним колени в кабинете Суорбрека… по совсем другим причинам.

– Я слышал, что его держат взаперти в шести комнатах дворца, под постоянной охраной, – злорадно продолжал Корт. – Ему приходится просить разрешения, чтобы воспользоваться латриной. Только представьте!

Савин не хотелось это представлять. Орсо выказал милосердие по отношению к ней и ее мужу, как бы мало они его ни заслуживали. Больше милосердия, чем выказала бы она на его месте. Она подумала о том, что готовит ему будущее – теперь, когда ломатели все больше усиливают свою хватку, когда люди забывают прошлое и все меньше и меньше нуждаются в нем как во вселяющей уверенность символической фигуре… Ее брат, Орсо.

Она вздрогнула, как всегда, когда ей приходила эта мысль. Что будет, если секрет каким-то образом выплывет наружу? Если они узнают, что ее дети – внуки короля Джезаля…

Корт взмахнул полами своего сюртука и сел.

– Кажется, роль матери очень вам подходит.

– К моему некоторому удивлению.

– О, я не удивлен! Одна гражданка, знакомая нам обоим, как-то высказалась в том смысле, что вы должны родить набор бритвенных лезвий. Я сказал ей, что она идиотка, если думает, что вы не преуспеете в чем-то, на что направите свои усилия.

– Произошла Великая Перемена. – Савин нахмурилась, глядя на окно: ей показалось, что она услышала что-то снаружи. Она подождала, но новых звуков не последовало. – Мы тоже должны измениться.

– Всем сердцем согласен с вами. – Туша Корта была погружена в кресло, но сейчас он приподнялся, чтобы настойчиво придвинуться к ней. – И чем больше меняется мир, тем большие возможности перед нами открываются! Комиссар Пайк, по всей видимости, намерен сокрушить банки. Учитывая отсутствие кредитования, растущие цены на хлеб, перебои в поставках угля из Инглии… всего лишь покупая и продавая дальновидно, можно за день сколотить целое состояние! А уж для тех, кто знает нужных людей, видит благоприятные моменты; для тех, кто фактически может поставлять товары в Адую… Селеста дан Хайген…

– «Данов» больше нет, вы не забыли?

– Как бы ее там ни звали – она приспособилась к новой реальности с быстротой молнии! Теперь она обходится без париков, сама искренность, можно сказать… оказывается, она даже не рыжая, представляете?

– Я изумлена до глубины души.

– Но при этом она носит красную ленту через плечо! Из симпатии к чертовым сжигателям. Ее послушать, так она уже многие годы ратует за Великую Перемену – в то время, как она уже сколотила целое состояние, скупая в провинциях муку… Говорят, погода станет только холоднее, и роялисты собираются на востоке, жгут посевы. Маршал Форест и его люди. Они отказываются сложить оружие. Нужда будет все увеличиваться. С нашим каналом мы…

– Нет.

– Нет?… Материнство вас поистине изменило.

– Напротив. Я всегда с чрезвычайной осторожностью относилась к тому, какими возможностями пользоваться, а от каких лучше отказаться. – Она понизила голос, снова взглянув в сторону окна. – Когда они перевешают всех своих врагов, вы думаете, они на этом остановятся? Все будет постепенно выходить из строя, и им потребуются те, кого можно обвинить. Вы читаете памфлеты? Они печатают их еще больше, чем прежде! Нападают на аристократов, на иностранных агентов, на спекулянтов, скопидомов, барышников… на всех подряд!

Она вспомнила ту толпу: шарящая рука, пролезшая в разбитое окно ее экипажа…

– Никоим образом я не собираюсь оказываться на виду. И настоятельно советую вам последовать моему примеру.

Корт уставился на нее с распахнутым ртом.

– Вот уж никогда бы не предположил, что вам может не хватить смелости взять то, что само идет в руки! Леди Савин…

– Гражданка Савин.

– Такие возможности…

– Гарун вас проводит.

Старший брат Зури беззвучно скользнул в комнату. Его голова была почтительно наклонена, улыбка выглядела чуть ли не извиняющейся, но что-то в постановке его широких плеч, в том, как одна его сильная рука сжимала другую, не оставляло сомнений, что гостю пора уходить. Гарун умел сказать то, что нужно, не произнося ни слова; он был в этом почти таким же мастером, как его сестра.

Корт, мигая, поглядел на него, потом испустил тяжелый вздох и выбрался из кресла.

– Что ж… Боюсь, вы пожалеете об этом решении.

– У меня так много сожалений – сомневаюсь, что еще одно что-то добавит.

Проснулся Гарод и принялся хныкать; Савин наклонилась над кроваткой, чтобы его успокоить, и почти не заметила, как Корт покинул комнату. Нахмурившись, она опустилась на кушетку, расстегивая отворот на платье, чтобы вытащить липкую, ноющую грудь.

– Проклятье! – прорычала она, когда ребенок сдавил челюстями ее сосок. Даже не подумаешь, что у них еще нет зубов, столько боли они способны по недомыслию причинить.

Некогда ей завидовал весь Союз. А сейчас – поглядите на нее: сидит взаперти в нескольких комнатах, совсем как их король-арестант, и доит сама себя, словно фермер корову. Ради этих двоих неблагодарных маленьких чудовищ она сделалась второстепенным персонажем в собственной жизни… Как жарко в комнате! Или так было и раньше? Савин чувствовала, что задыхается.

Снаружи раздался грохот, она ахнула и напряглась, готовая вскочить на ноги, взглянула в сторону окна. Оттуда слышались голоса. Крики. Потом чей-то смех, постепенно удаляющийся. Гарод, которому помешали кормиться, принялся плакать. Савин снова уселась и поднесла его к груди. Ребенок отчаянно шарил головкой, ища то, что находилось прямо перед ним.

Савин поняла, что думает о том, что бы сказали ее родители, если бы увидели ее сейчас – не строящей никаких планов, не предпринимающей никаких шагов, ничего не контролирующей. Корт едва ли был самым проницательным из общественных деятелей, но даже он сразу увидел: она потеряла былую хватку. Может быть, это было неизбежно, учитывая все, через что ей довелось пройти. Однако, невзирая на головные боли, дефицит жемчужной пыли и обуревающие ее страхи – она просто не могла себе больше позволить прятаться здесь, с бледной улыбкой глядя на своих спящих малюток. Беспокоясь, что станется с Орсо. Живя в дремотной, оцепенелой, спертой атмосфере, пропитанной запахом молока, в то время как мир вокруг рушился. Обмачиваясь от страха при каждом шуме.

Таким образом она не защищала себя. Она не защищала своих детей. Это была не осторожность – это была трусость! Это было признание поражения.

Савин заставила себя опустить плечи и вздернуть подбородок, приняв позу, в которой некогда правила Солярным обществом, – или, по крайней мере, нечто на нее похожее.

– Зури! – позвала она.

Ее голос звучал жестко. Это был не тот голос, которым она агукала своим малышам. Это был тот голос, которым она некогда шантажировала своих соперников. Мгновение, и Зури появилась в комнате, на ходу раскрывая записную книжку и вытаскивая из-за уха карандаш.

– Что я могу для вас сделать?

– Не мог бы Рабик выяснить, какие портнихи еще живы и занимаются своим делом? Это… – она взглянула на заляпанный молоком отворот ее платья, свисающий, словно половая тряпка, – никуда не годится. И еще мне нужна хорошая визажистка. Такая, которая что-то соображает.

– Такая, которая сможет нанести макияж так, чтобы казалось, будто никакого макияжа нет, – кивнула Зури и повернулась к двери, чиркая в записной книжке. Савин остановила ее:

– И еще я хочу, чтобы ты поговорила с нашими агентами. Теми, кто еще в деле. Пускай прочешут все рынки и скупят как можно больше продовольствия. В особенности муку и домашний скот. И пускай Гарун выяснит, не сможем ли мы купить несколько пекарен – насколько я понимаю, это сейчас опасная работа, так что многие из них продают свои предприятия. – Она поднялась с места и принялась расхаживать взад и вперед, баюкая Гарода, кормя его и размышляя одновременно. – А потом мне надо будет поговорить с Лео насчет угля. Посмотрим, не удастся ли ему наладить контакт между своей матерью и Ассамблеей и снова открыть поставки из Инглии.

Не донеся карандаш до бумаги, Зури сделала небольшую паузу, выражавшую ее беспокойство:

– В нынешней обстановке спекуляция может быть довольно рискованным делом. Толпа линчует перекупщиков, и, как я слышала, в Ассамблее собираются объявить любые махинации на рынке незаконными…

– Я не собираюсь ничего продавать.

– Но тогда…

– Моя наставница по писаниям говорит, что милосердие – первая из добродетелей.

Черные брови Зури взлетели на лоб.

– По всей видимости, она чрезвычайно мудра.

– О да! И мой старый добрый друг Хонриг Карнсбик всегда говорил, что у меня щедрое сердце. Так что я решила все это раздать! Я пойду в беднейшие кварталы и просто… раздам все это.

Савин всегда считала, что люди, пользующиеся всеобщей любовью, просто недостаточно стараются, чтобы им завидовали. Однако вовсе не ее деньги спасли их, когда Народная Армия штурмовала Агрионт, – их спасла популярность Лео. Пожалуй, пора уже было обзавестись своей собственной. Может быть, ей даже удастся сделать пару добрых дел, чего бы они ни стоили.

Зури тихо покачала головой:

– Если бы вы год назад сказали мне, что собираетесь что-то отдавать задаром…

– Произошла Великая Перемена, Зури. И мы должны меняться… А!

Савин вскрикнула: Гарод снова прикусил ей сосок. Она сердито оттащила малыша, и он принялся вопить – этот беспомощный, отчаянный крик, который ощущался, словно гвозди, которые забивали прямо в ее красные, припухшие глаза.

– Черт! – рявкнула Савин, запихивая ноющую грудь обратно в платье и принимаясь возиться с пуговицами с другой стороны. – И во имя Судеб, найди мне надежную кормилицу. Я не могу справляться с ними обоими в одиночку!

Напоказ

– Вы это серьезно? – спросил Орсо, заглядывая в тарелку, которую швырнули перед ним на стол.

Кусок отвратительной субстанции, которую он не отважился бы назвать мясом, в окружении нескольких кусков практически сырой моркови и гороха, разваренного до состояния кашицы. Все это успело полностью остыть за время блуждающего путешествия от кухни до отдаленного уголка дворца, ставшего его тюрьмой.

Повар навис над ним, выставив подбородок:

– А что, похоже, что я шучу?

– О нет, это вряд ли, – тихо произнес Орсо, съеживаясь на стуле.

Когда он с тоской вспоминал, «как было раньше», наиболее острую боль утраты доставляли ему мысли о его поварихе Бернилле. Ее нежнейшие супы… Ее миниатюрные пирожки… А что она выделывала с морепродуктами! Это было попросту неприлично… Что-то сталось с ней и ее многочисленными помощниками? Он вспоминал, как наведывался на кухню, в этот благоухающий улей, кипящий жизнерадостной деятельностью. Казнены или согнаны на каторжные работы… или – вероятнее всего, если подумать, – готовят для кого-нибудь другого… Орсо нахмурился. Может быть, они даже счастливы готовить для кого-то другого? Может быть, у них просто не было иного выбора, и потому они обращали к нему свои лоснящиеся от жары улыбки? Может быть, его кухня была для них тюрьмой?

– Наслаждаетесь трапезой, ваше величество?

Орсо старался не обращать внимания на свою аудиторию, но, как обычно, не удержался, чтобы не поднять голову. Несколько дней назад дворец открыли для публичного посещения. «Люди много лет кровью и слезами платили за содержание этого места, – объявил Ризинау на Ассамблее, – поэтому оно принадлежит людям, и им должно быть позволено любоваться его интерьерами». В это понятие были включены и несколько убогих чердачных помещений, где был заключен Орсо, с их потрескавшимся паркетом, отслаивающимися обоями и гирляндами густой паутины, беспокойно шевелившейся на холодном сквозняке. Очевидно, Ассамблея сочла, что и сам монарх также является публичным достоянием, и решила выставить его напоказ. Так что теперь непрестанная цепочка людей входила в комнату через одну дверь, глазела на него поверх деревянного ограждения и выходила в противоположную. Они смеялись и показывали на него пальцами, а Орсо приветствовал их усталой улыбкой.

– Одно унижение за другим, – пробормотал он, встряхивая свою салфетку и церемонно затыкая ее за воротник.

Хильди подвинула к нему маленький столик с его обедом. Ей пришлось подсунуть под одну ножку сложенный вчетверо памфлет, чтобы он не шатался.

– Благодарю, Хильди. Пусть все остальные забываются, но мы не можем себе позволить снижать планку.

– Не могу с вами не согласиться. – Наклонившись ближе, Хильди прошептала: – Удалось сегодня раздобыть для вас хорошего хлеба.

И она украдкой положила ломтик ему на тарелку.

– Хильди, ты настоящее сокровище!

– Только не надо мне льстить, вы все равно должны мне две марки за буханку.

– Кровь и ад! – Орсо поистине редко доводилось уделять внимание цене чего бы то ни было, но это даже ему показалось перебором. – Наш счет, должно быть, зашкаливает!

– Что поделать, нынче все дорого.

– В особенности для королей, – пробормотал Орсо, втыкая вилку в ломтик хлеба и принимаясь его нарезать. Почему-то хлеб казался вкуснее, если обращаться с ним с такой же почтительностью, как если бы это был какой-нибудь чудесный кусок говядины, приготовленный Берниллой.

– Почему бы этому говнюку не поплясать для нас?

Орсо снова не смог удержаться и поднял голову. Человек в цилиндре, залихватски заломленном набекрень, навалился на перила, ухмыляясь во весь рот. На его локте висела чудовищно размалеванная женщина.

– Хорошо сказано, Шоули! – захихикала она.

Орсо улыбнулся той же усталой улыбкой – или она так и осталась на его лице с прошлого раза?

– Отлично сказано, – отозвался он. – Но дело в том, что я могу танцевать только с дамами рангом не ниже графини.

– У нас больше нет лордов и леди, – возразил Шоули.

– В таком случае, если вы не принадлежите к иностранному дворянству, боюсь, вам не повезло. – И Орсо поднял в их сторону свой бокал. – Ваше здоровье!

Среди наблюдавших эту сцену послышались смешки. Но Шоули не собирался смеяться.

– Это мы еще посмотрим, кому тут не повезло…

– А ну отошел от ограждения! – буркнул ему один из охранников.

Этого человека звали Хальдер, и он обладал еще меньшим чувством юмора, нежели повар. Кажется, ни у кого не было чувства юмора в эти дни. Хотя, конечно, возможно, что они просто больше не чувствовали себя обязанными изображать веселье в его присутствии.

Шоули поглядел на него с растущим неудовольствием:

– Я отойду, когда закончу разговор.

– Ты отойдешь, когда я скажу, или закончишь в Доме Истины, – сказал Хальдер.

Один из охранников вытащил тяжелую дубинку. Шоули сдвинул свой цилиндр на лоб, так, что между краем полей и его злобной усмешкой практически не осталось места, и неохотно двинулся прочь. Женщина не переставала бросать через плечо уничтожающие взгляды.

– Покорнейше благодарю за ваш визит! – сказал Орсо, помахивая вилкой в направлении их спин. – Выходите осторожнее, не зацепитесь членом за дверной косяк!

Но всякое чувство торжества мгновенно исчезло, когда он попытался откусить кусок мяса. Все равно что кусать подметку башмака.

– Из меня сделали какого-то треклятого циркового уродца, – пробурчал он, пытаясь жевать и сохранить при этом зубы. – Я, наследник престола Гарода Великого, чистокровный потомок самого Арнольта, исполняю роль животного в зверинце!

Хильди не слушала – она мрачно смотрела на дверь.

– Не поднимайте голову, – велела она, что, разумеется, привело к прямо противоположному эффекту.

– О черт, – пробормотал Орсо со ртом, набитым морковкой, по консистенции напоминавшей хворост.

Кто еще мог возглавлять очередную группу зевак, как не прославленный член Ассамблеи представителей, капрал Танни?

– У него цветущий вид, – хмыкнула Хильди.

– Кутежи и разврат приносят выгоду при любом правительстве, – отозвался Орсо, безуспешно пытаясь сделать вид, будто он наслаждается своей отвратительной трапезой.

– Ба, ба, ваше величество! – Танни блеснул на него желтозубой улыбкой. – Всегда рад вас видеть!

– Право же, вам было совсем не обязательно навещать меня дома. Мы и без того достаточно часто видим друг друга в Ассамблее.

– Должен сказать, ваше жилище выглядит чересчур скромно для монарха. – Танни поднял голову, разглядывая пятно плесени, расползавшееся из потолочного угла. – Вы должны подать жалобу председателю Ризинау!

– Не обращай внимания, – сказал Орсо.

Однако Хильди никогда не упускала случая броситься на его защиту (в эти дни – задача более чем неблагодарная). Набычившись, она шагнула к ограждению.

– Да и ваша свита несколько сократилась. – Танни глянул на Хильди сверху вниз. – Никогда не мог понять, кем вам приходится эта девчонка: одной из ваших ублюдков или одной из ваших шлюх.

– Ну, а я-то всегда знала, что ты гребаный мудак!

И Хильди бросилась на него, пытаясь вцепиться ногтями в лицо. Танни схватил ее за руку, и они принялись бороться поверх барьера. Орсо вскочил, загремев тарелкой.

– А ну отошел от ограждения! – буркнул Хальдер.

Танни грубо отшвырнул Хильди, она споткнулась и упала, ударившись головой.

– Ах ты мерзавец! – рявкнул Орсо, сжимая вилку и нож так, словно это была пара фехтовальных клинков.

Танни приложил кончики пальцев к царапине на своей покрытой седой щетиной шее и ухмыльнулся:

– Что вы собираетесь делать? Заколоть меня вилкой?

– Я не прочь попробовать, разрази меня гром!

– Все отошли от ограждения! – прорычал Хальдер. – И прекратите размахивать столовыми приборами!

Охранники по большей части обращались с Орсо с нарочитым презрением няньки, которой слишком мало платят за присмотр за избалованным ребенком. В случае настоящей стычки Орсо, положа руку на сердце, не смог бы предсказать, чью сторону они примут.

– Бросьте, он того не стоит. – Хильди поднялась на ноги и повела Орсо обратно к его стулу. – Со мной все в порядке.

– Я всегда знал, что он мерзавец, но настолько… – Орсо кинул испепеляющий взгляд вслед Танни, уже вальяжно выходившему в дальнюю дверь. – То, что он меня предал, это ладно, это все делают… Но потешаться над тобой… каков мерзавец! Как я только мог ему доверять…

Он вдруг почувствовал, как ее рука под столом, под прикрытием скатерти, скользнула вдоль его бедра. Шокированный, Орсо уставился на девушку.

– Хильди… я, собственно, отношусь к тебе скорее как к младшей сестре… Хм!

В ее руке было что-то зажато. Клочок бумаги. Должно быть, Танни сунул его ей во время потасовки. Хильди со значением глянула на него из-под светлых ресниц:

– Еще вина, ваше величество?

– Пожалуй, не откажусь. И налей немного себе тоже, ладно? В конце концов, мы оба пережили немалое потрясение.

Пока кислая, как уксус, жидкость лилась в его бокал, Орсо принялся кромсать свой кусок мяса, гремя тарелкой, и одновременно вглядывался в записку на своем бедре, размашисто написанную карандашом:

Прошу прощения за насмешки. И за все, что было сказано в Ассамблее. Передайте Хильди мои извинения. Прости, Хильди! Надо, чтобы они думали, что я против вас.

Я поддерживаю связь с Форестом. «Дивизия кронпринца» почти вся осталась вам верна, вместе с упрямым населением восточной части Миддерланда. Кроме того, я получил известия от принцессы Карлотты – ее муж, канцлер Соториус, выражает желание вам помочь. Бремер дан Горст тоже держит свои клинки наготове.

У вас еще есть друзья, ваше величество! Когда наступит время, я буду готов вновь развернуть ваше знамя.

С наилучшими пожеланиями,

ваш (вечный) друг и слуга, (вечный) капрал Танни.

– Клянусь Судьбами! – На мгновение Орсо засомневался, не является ли это какой-нибудь хитрой уловкой. Но с какой целью?

Нет. Он понимал, что это правда: капрал Танни, скандально известный своей беспринципностью, был единственным преданным ему человеком в Адуе.

– Черт побери, как я мог в нем усомниться? – прошептал Орсо, и его глаза наполнились слезами.

Хальдер угрюмо посмотрел на него, и Орсо, шмыгнув носом, показал вилкой на свою тарелку.

– Горошек, – пояснил он прерывающимся голосом. – Они его просто уничтожили!

Охранник фыркнул. Орсо был бы не прочь, чтобы и его уничтожили заодно. И благодаря капралу Танни, не говоря уже о лорд-маршале Форесте, его сестре Карлотте и Бремере дан Горсте, теперь появился проблеск надежды на то, что это может произойти! Не сегодня, может быть, и не завтра – но в воздухе постепенно холодает. Очень скоро народ обратится против Ризинау, просто потому, что тот обещал им слишком много, а дал слишком мало. По мнению Орсо, этот человек вообще не был способен что-либо давать.

Он положил столовые приборы, осторожно порвал записку на полоски, украдкой сунул их в рот и с наслаждением разжевал. Несомненно, это была лучшая часть его сегодняшней трапезы.

– Хорошие новости? – еле слышно спросила Хильди.

– Очень! – ответил Орсо с набитым бумагой ртом и чокнулся с ней своим бокалом.

Его еще не вызволили, мир еще не был приведен в порядок, о нет, нисколько! Но, по крайней мере, он мог видеть путь, ведущий к этому. Он не был один. Он не был забыт.

Только сейчас Орсо вспомнил, каково это – иметь надежду.

На этот раз по-другому

Лео сидел, теребя нитку, выбившуюся из рукава его бездействующей руки. Год назад он бы расхаживал взад и вперед. Но теперь расхаживание было еще одной вещью, которая вызывала слишком большую боль.

– Ты уверена? Насчет этого дома? – проворчал он.

В камине потрескивал огонь, в комнате было тепло и уютно, и Савин никогда бы не допустила, чтобы хоть одна деталь могла не угодить самому изысканному вкусу – и, тем не менее, комнату едва ли можно было назвать роскошной.

– Если бы я не была уверена, нас бы здесь не было. Это жилье выражает именно то, чего я добивалась.

– Что нас можно не принимать в расчет?

– Нет, что мы скромные и ответственные граждане, оставившие былые излишества и принявшие идею, что мы все равны.

Лео фыркнул.

– Ты хоть видела, какой дворец себе отгрохала Селеста дан Хайген? Или городской особняк Ишера? Куча людей до сих пор живут в свое удовольствие.

– Возможно, они еще пожалеют об этом, – сказала Савин. – Прежде внешний вид означал разницу между успехом и провалом. В нынешние времена он вполне может означать разницу между жизнью и смертью.

Лео нахмурился, разглядывая портрет своего деда, лорд-маршала Кроя, теперь вынужденного тесниться под гораздо более низким потолком.

– Ты всегда любила красивые вещи. – В том смысле, что он только сейчас, когда их больше не стало, осознал, насколько они нравились ему самому.

– Я любила красивые вещи, когда они говорили обо мне то, что мне было нужно. Теперь они говорят совсем о другом. К тому же этот дом гораздо ближе к Агрионту. До Ассамблеи не так далеко идти.

Лео знал, что должен испытывать благодарность. Вместо этого он ощутил легкое раздражение.

– Я вполне способен ходить.

– Я знаю. Но ходьба доставляет тебе боль. Зачем удлинять дорогу, если в этом нет надобности?

– Чтобы доказать, что я это еще могу, – буркнул он, сжимая рукоять своего костыля.

Как обычно, Савин сделала вид, будто не замечает его раздражения, что, как обычно, его только усилило.

– Как бы там ни было, другой дом все равно уже занят.

– Жильцы?

– Дети.

– Что-о?!

– Ты видел, сколько в городе бездомных детей?

Честно говоря, он не видел. Когда Лео выходил из дома, все его внимание было поглощено тем, чтобы держаться на ногах.

– Целые банды. Сироты, брошенные, лишенные самых насущных вещей. Вынужденные вырывать друг у друга куски, красть, продавать себя. Дети умирают от голода на наших улицах!

Лео нахмурился. Савин больше не куталась в бесформенное платье для кормления и, несмотря на отсутствие драгоценностей, выглядела более или менее прежней собой – подтянутой, бдительной, безжалостной. И, тем не менее, она могла вдруг выдать что-то подобное.

– В смысле, «Любимица трущоб» открыла сиротский приют?

Настал ее черед выглядеть раздраженной. Словно мысль о том, что она превратилась в филантропа, была для нее настолько же невыносима, как для него мысль о том, что он стал калекой.

– Просто им нужен шанс в жизни. И мы можем его дать.

– Или, по крайней мере, сделать вид, что даем.

– Вот именно.

– Что ж, полагаю, ты знаешь, что делаешь.

– Как обычно, – отозвалась она. Примерно так завершались почти все подобные разговоры.

Стул под ним завибрировал, и мгновением позже раздался гулкий удар. Украшения на каминной полке задребезжали. Разрушить могучие стены Агрионта с помощью молотков и зубил оказалось слишком кропотливой задачей, поэтому Ассамблея проголосовала за то, чтобы шагнуть в новую эру и попытаться взорвать их с помощью гуркского огня. В результате на окружающие улицы то и дело сыпался дождь мелкого щебня.

– Гребаные идиоты, – выругался Лео в сторону окна, елозя костылем по ковру.

Он почувствовал на плече руку Савин. Точнее, только кончики пальцев – знакомое успокаивающее прикосновение.

– Тебе нужно всего лишь извиниться перед ним.

– Не сказал бы, что это у меня хорошо получается.

Ему хотелось стряхнуть ее руку, но в то же время хотелось, чтобы она осталась на его плече.

– Ну так сделай это плохо.

– Вообще, почему это я должен извиняться?

Однако он прекрасно знал почему.

– Потому что он тебе нужен. – Вот именно поэтому. – С твоей стороны было глупо его отталкивать. Если тебе это поможет, считай, что ты извиняешься не за то, что сделал, а за то, что был глупцом.

– Не уверен, что это поможет.

– Будь обаятельным. Ты ведь можешь быть обаятельным, если захочешь. Ты обаял меня.

– Разве? Насколько я помню, это ты меня соблазнила, потом забеременела, а потом уговорила составить альянс.

Савин с едва слышным досадливым вздохом убрала свою руку.

– Ну, а теперь ты уговори его составить альянс.

Почему-то ее выбор слов показался Лео опасным.

Снаружи, из прихожей, послышался гулкий стук в дверь. Хоть это и было абсурдно, Лео почувствовал, как все его тело напряглось.

– Помоги мне встать.

Савин вытащила его из кресла, действуя без особой деликатности, и он скривился, когда его вес пришелся на железную ногу. Лео был прав: он действительно мог ходить. Но и Савин была права: это было чертовски больно.

– Я буду в соседней комнате, – сказала Савин. – На случай, если возникнут затруднения.

– И чем ты сможешь помочь?

– Я что-нибудь придумаю.

И она затворила за собой дверь, оставив его одного. Лео стоял, чувствуя, как пульсирует его культя, как грохочет кровь в висках. Из прихожей слышались голоса.

Он подумал о том, какую позу ему принять, но когда у тебя только одна нога, причем раненная, и одна рука, которая должна держать костыль, вариантов не так уж много. Так что когда дверь с грохотом распахнулась и Гарун впустил в комнату старейшего из его друзей, Лео все так же стоял посредине ковра, скособочившись, с неуверенной улыбкой на лице.

– Юранд!

Лео не был готов к такому наплыву чувств. У него перехватило дыхание. Многие месяцы он был вынужден якшаться с изменниками, бандитами и трусами, и вид этого знакомого, искреннего лица, по-прежнему миловидного, был все равно что зажженная лампа в темном угольном погребе. Как будто какая-то часть его существа, умершая под Стоффенбеком, – пожалуй, лучшая его часть, – внезапно снова возродилась к жизни.

Больше всего на свете ему хотелось упасть в объятия Юранда и больше никогда его не отпускать. Он уже собрался сделать это. Но потом он увидел потрясенное лицо своего друга, его расширившиеся глаза. Взгляд, перебегающий от его шрамов к бесполезной руке, к железной ноге. Как если бы рушащиеся стены Агрионта придавили его своей тяжестью, на Лео обрушилось понимание того, насколько он изменился с тех пор, как они в последний раз видели друг друга. Насколько он обезображен, искалечен. Он превратился в развалину!

Лео отвернулся. Он бы с радостью закрыл покрытое шрамами лицо левой рукой, если бы мог без посторонней помощи вытащить ее из-за отворота куртки.

Его слова прозвучали вымученным, сдавленным хрипом:

– Я не могу передать… как я рад, что ты приехал…

Потрясение миновало, и Юранд сердито выпятил подбородок.

– Я здесь потому, что леди Финри приказала мне ехать. Не потому, что ты попросил.

Его слова утонули в повисшем между ними молчании. Лео сглотнул. Еще недавно гордость заставила бы его гневно покинуть комнату. Но похоже, его гордость помещалась в ноге: в последнее время она редко его беспокоила.

– Как она?

– Беспокоится. Ужасно беспокоится о тебе, но не показывает виду. Ей теперь приходится снова собирать Инглию воедино. Я, вообще, не знаю, что бы было, если бы не она. Она великий лидер.

Лео вздрогнул.

– Гораздо лучший, чем ее сын.

– Тебе пришлось бы сильно попотеть, чтобы доказать обратное.

Он знал, что не может этого отрицать. Быть в тени своей матери всегда было для него невыносимо. Теперь Лео видел, как ему повезло, что она у него была. Он набрал в грудь воздуха и выпрямился.

– Я… Мне жаль, Юранд. Мне… Мне очень жаль, что все так получилось. Если бы ты был со мной при Стоффенбеке… все могло бы… – Он мрачно взглянул на свою ногу. На свой костыль. – Я был глупцом.

Лицо Юранда не осветилось терпеливой улыбкой, какая прежде всегда находилась у него для безрассудных выходок Лео. Единственным намеком на теплоту в его лице были пятна румянца, проступившего от каминного жара после холода снаружи.

– В кои-то веки ты прав, – отрезал он. – Ты был глупцом. И эгоистом. И чертовски плохим другом.

Лео моргнул. Он понимал, что должен извиниться, – но никак не предполагал, что Юранд может не принять его извинений.

– Я-то всегда думал, что ты знаешь, в глубине сердца, – продолжал Юранд. – Честно говоря, я всегда думал…

Он замолчал, хмуро уставясь в пол и сжимая и разжимая кулаки.

– Что ты думал? – спросил Лео пересохшими губами.

– Кому какое дело, что я думал! Я такой же глупец, как и ты, только в другом роде.

Лео неловко шагнул к нему, скрипнув металлическим суставом. Ему хотелось обнять друга, утешить – но мешал недостаток конечностей.

– Брось, ты один из умнейших людей, которых я знаю…

– По крайней мере, моя глупость не привела ни к чьей смерти. – Юранд снова поднял голову, и в его взгляде была такая горечь, что Лео поневоле снова отступил назад. – Ты помнишь? Когда-то нас было семеро.

Лео застыл на месте с приоткрытым ртом. Уже очень давно он не вспоминал своих веселых товарищей, своих названых братьев, пошедших вместе с ним на войну. Рисковавших ради него жизнью. Все его силы теперь уходили на выполнение задач, которые прежде были такими легкими, и на попытки придать будущему какую-то приемлемую форму.

– Риттер, – отчеканил Юранд. – Барнива. Йин. Антауп. Гловард. И мы с тобой.

Каждое имя было словно пощечина. Лео отступил еще дальше назад, его культя сместилась в креплении фальшивой ноги, колено пронзила острая боль, и он пошатнулся. Костыль с грохотом упал на пол, но Лео успел ухватиться за подлокотник кресла и тяжело опустился на сиденье.

– Это был их выбор, драться, – прошептал он.

– Их выбор был следовать за тобой. А ты привел их на смерть.

– Я скорблю о них. Скорблю так же, как о своей ноге и руке. – Лео тосковал по ним почти так же, как тосковал по Юранду. Теперь, когда он о них вспомнил. – Но я не могу вернуть их обратно к жизни… так же, как ты не можешь вернуть того, что произошло тогда… в Сипани.

И перед его глазами вновь всплыл знакомый образ: Юранд и Гловард, прижавшиеся друг к другу, полураздетые, на коленях… Лео вздрогнул, ощутив прилив болезненного возбуждения, которое всегда сопровождало эти воспоминания. Сейчас, когда его старый друг стоял прямо перед ним, оно было еще острее.

– А кто сказал, что я хочу это вернуть? – рявкнул Юранд, еще более разъяренный, чем прежде. – Тебе не понять! Ты-то в жизни не должен был ничего прятать! Ты всегда говорил и делал все, что тебе заблагорассудится. Какую бы боль ты этим ни причинял. Каким бы глупцом и невеждой себя ни выставлял. Это было твоей прославленной чертой. Как откровенно! Как мужественно! Что ж, как я слышал, мы теперь живем в новом мире. И нам всем придется научиться смиряться с тем, что нам не нравится.

– О да, произошла Великая Перемена, это правда. – Лео ощутил, как его гнев тоже вскипает, всегда готовый выплеснуться через край. Он припечатал ладонью свой ноющий обрубок: – Я в дерьме, и весь мир в дерьме, но все же еще остались вещи, которые…

Его прервал стук открывшейся двери, и в комнату вплыла Савин, сияя улыбкой и держа на сгибе каждой руки по младенцу.

– Юранд! Благодарение Судьбам, ты здесь! Я так рада снова тебя видеть!

– Леди Савин…

– Гражданка Савин! – Она наклонилась к нему, добавив уголком рта: – Мы все теперь равны, насколько я понимаю.

Юранд не сводил глаз с двух свертков.

– Ах да! Эти. Это вот Гарод, а это Арди… по крайней мере, мне кажется, что так, если я ничего не напутала! – Она рассмеялась, словно в комнате не было и тени ледяной напряженности. – А это Юранд, лучший друг вашего папочки, – сообщила она младенцам. – Он среди нас самый умный, да. Так что теперь все будет в порядке, вот увидите… Двое маленьких чудовищ, ты можешь в это поверить?

– Я… с трудом, – признался Юранд, все еще глазея на малышей.

– Они почти такие же безрассудные, как их отец. Ш-ш, ш-ш, тихо… – Один из детей запищал и заизвивался в своем коконе. Лео был не уверен, но ему показалось, что Савин нарочно его ущипнула. – Ты не мог бы его минутку подержать?

И не дожидаясь ответа, Савин сгрузила второй сверток на руки Юранда.

– Какой прекрасный, – прошептал Юранд, глядя вниз на маленького Гарода, с отблеском прежней улыбки на лице.

– Это он в мамочку, – промурлыкала Савин.

Все, что она сделала, – это вошла в комнату с младенцами. «Оставь прошлое, – как бы говорили эти крошечные свертки невинного потенциала. – Посмотри в будущее». И в одно мгновение настроение в комнате переменилось.

Лео поклялся, что не позволит себе упустить еще один шанс. С трудом поднявшись, он постарался потверже встать на ноги, нерешительно протянул руку и положил на плечо Юранда. Тот ее не сбросил.

– Прости меня, – сказал Лео. – Мне ужасно жаль.

И это действительно было так. Он жалел об ошибках, которые совершил.

– Я был глупцом. Ты мне нужен.

– Ты нужен нам, – промурлыкала Савин, ухватив Юранда за второе плечо.

– Ты нужен Союзу. Позиции Ризинау слабеют с каждым днем.

– Его никто не любит, никто не боится, никто не уважает.

– Я читал новостной листок, где его поливали грязью еще хуже, чем раньше короля, – добавил Лео.

– Один из Суорбрековых, без сомнения, – подхватила Савин. – Даже он теперь против председателя.

– Все разваливается на части. Каждый день вспыхивают новые бунты. Кто-то должен занять вакантное место.

Юранд поглядел на руку Лео, лежащую на своем плече, потом глянул ему в лицо.

– Прихромать на костыле?

В прежние времена Лео наградил бы его ударом за такую шутку. Теперь он только улыбнулся:

– Я, вообще-то, надеялся, что ты меня донесешь.

Юранд снова поглядел на сына Лео, крепко спящего на его руках.

– На этот раз все будет по-другому.

– Разумеется, – сказал Лео.

– Никакой идиотской опрометчивости.

– Полностью поддерживаю, – сказала Савин.

– И еще – я хочу чего-то для себя.

Лео сжал плечо Юранда.

– Конечно! Ты это заслужил.

– Я всегда плачу свои долги, – вставила Савин. – Даже мои враги этого не оспаривают.

– Для начала мы можем поговорить о местах в Ассамблее. – Лео пощекотал свою дочь под подбородком, и она завозилась в пеленках. – Для тебя и для Гловарда… Тогда наш успех будет и вашим успехом.

Юранд решительно сжал челюсти, и на его скуле шевельнулся мускул.

– С чего будем начинать?

Земля содрогнулась. Мгновением позже до них докатился грохот нового взрыва.

Ссоры

Она отвесила ему такую оплеуху, что рука занемела от боли. Так что можно было быть вполне уверенной, что его лицу пришлось гораздо хуже.

– Ах ты, гребаный мудило! – завопила она.

– Сука спятившая! – заорал он в ответ, брызгая слюной ей в лицо. – Ну все! С меня довольно!

Пинком распахнув дверь, он устремился прочь из спальни, в которой некогда спал Бетод, потом Скейл Железнорукий, потом Стур Сумрак, а теперь тут спала Липкая Рикке.

Корлет, стоявшая снаружи, распласталась по стене, чтобы пропустить разъяренного Гвоздя.

– Ты безумнее пчелы в сапоге! – рявкнул он через плечо, пытаясь на ходу нацепить портупею и мешая сам себе.

Рикке выбежала вслед за ним, шлепая босыми ступнями по лестнице.

– Лучше уж быть безумной, чем безголовой, вот что я скажу!

– Ну, тебе-то нет нужды выбирать, ты и то и другое одновременно!

Он вывалился наружу. Стоял серый пасмурный день, капли дождя тыкались в разбросанные по двору холодные лужи. Рикке вышла следом.

– Решил сбежать, а?

– Ага, – прорычал он. – Пока я не свернул тебе твою тощую шею.

Заслышав их крики, окрестный люд оживился. Какая-то девчонка с пригоршней хвороста в руках глазела на них из-под мокрого капюшона.

– Мы возвращаемся в Западные Долины! – Гвоздь сердито махнул рукой своим людям, и те пристроились сзади и потянулись угрюмой толпой прочь из Бетодовой крепости в город. От сырости темный камень стал еще темнее; темные крыши блестели от дождя. – Можешь драться с Черным Кальдером в одиночку!

– Так я и сделаю! И прекрасно справлюсь без тебя!

– Ха! Он разделает тебя под орех, и ты просрешь все, что сумела заграбастать!

– Мой папаша всегда говорил, что Западные Долины – это гребаный хлев! – заверещала она ему в спину. – И не нужен Долгий Взгляд, чтобы увидеть, какие убогие свиньи в нем рождаются!

– Какой на хрен Долгий Взгляд? – Гвоздь резко повернулся, нависнув над ней. Его лицо было настолько искажено яростью, что она попятилась и едва не шлепнулась на задницу. – Не смеши мои портянки! – Он ткнул ей в лицо своим длинным исцарапанным пальцем с такой силой, что едва не угодил в ноздрю. – Ты же под своим носом ничего не видишь, ты, полуслепая ведьма!

– Ну, хотя бы у одного из нас есть что-то, что можно назвать «долгим»… – Она тоже подалась вперед, тыча ему в лицо кончиком своего мизинца. – Кажись, теперь я знаю, почему тебя прозвали Гвоздем!

– Вот уж не надо! Мой член… нормального размера! – Он плюнул ей под ноги. – Раньше ты обсирала только Уфрис, теперь принялась обсирать трон Скарлинга!

Он хохотнул с такой яростью, что она едва снова не поскользнулась, потом повернулся и зашагал еще быстрее, чем прежде. Его спутники с кислыми лицами поспевали следом.

– Давайте, проваливайте! – завопила она им вслед. – Возвращайтесь к своим мамочкам, вы, горстка жалких трусов! У вас на всех ни одной твердой косточки не найдется, сплошное желе! Ступайте трахать своих кур! Вовремя мы от вас избавились! Никогда не видела такого сборища скользких говнюков! Ах вы… вы…

У нее закончились ругательства, даже самые неудачные. Впрочем, Гвоздь и его парни все равно уже добрались до ворот Карлеона и нырнули во входной проход. Она сорвала себе голос, вопя на сыром ветру.

Только тут Рикке осознала, что прошла вслед за ними полгорода. Ее босые ступни замерзли на мокром булыжнике, голые ноги под плащом покрылись пупырышками, мокрые волосы прилипли к голове под холодной моросью. И еще она, кажется, во что-то наступила по дороге: одна ступня сбоку была измазана бурым.

– Во имя мертвых, – буркнула Рикке.

Прыгая на одной ноге, она попыталась обтереть вторую о чей-то скользкий порог. Оказывается, вокруг уже собралась толпа любопытных. Горожане, карлы, бонды, пара чумазых ребятишек и большой, лохматый грязный пес.

– Что уставились, говнюки? Больше дел нету? – рявкнула она, плотнее заматываясь в свою красную тряпку со всем достоинством, какое у нее еще оставалось.

Она повернула обратно к замку Скарлинга, выставив вперед подбородок и всем своим видом стараясь показать, что яростная склока с воплями и беготней по городу в полуголом виде под моросящим дождем была лишь еще одним пунктом ее грандиозного плана.

Корлет, Изерн и Трясучка стояли посредине улицы. Похоже, их убедить ей не удалось.

– Слыхала я, что умная женщина при помощи своей дырки может превращать врагов в союзников, – задумчиво проговорила Изерн, сощурив глаза. – Твоя дырка, похоже, работает в обратном направлении.

– Очень смешно. – Рикке протиснулась мимо нее и зашагала вверх, на гору. – Гвоздь забрал себе в голову, если это можно назвать головой, что за Кальдером надо отправляться прямо сейчас. Сейчас! Когда зима на носу! И никакие доводы не берут этого мудака!

– Я предупреждала ее, чтобы не задирала нос, – пробормотала Изерн в сторону. – Может, лучше стоило предупредить, чтобы она не задирала юбку?

– Мы и без него отлично справимся! – проорала Рикке, обращаясь ко всему городу. – Достаточно гребаной морковки, чтобы добиться того же результата!

Трясучка поднял единственную бровь:

– Сомневаюсь, что Черного Кальдера можно побить морковкой.

– Ни морковкой, ни какими другими корнеплодами, – подтвердила Изерн. – Для этого нужны люди. А я догадываюсь, что Гвоздь уйдет в Западные Долины не один, а вместе со всеми своими близкими и дальними родичами, со своими друзьями, друзьями родичей и родичами друзей.

– Если Кальдер сюда заявится, мы окажемся в меньшинстве.

– Не если, а когда.

– Хорошо, хорошо! – огрызнулась Рикке, наступая на тяжелый от грязи подол своего плаща и неловко подтягивая его к коленям. – Может, я и действительно малость погорячилась. Но мы ведь как-то справлялись до того, как он появился, а, Изерн?

Та поглядела на нее, приподняв бровь. Желвак на ее скуле двигался: она жевала катышек чагги.

– В смысле, когда мы спасали свои жизни, прячась от погони в промерзших лесах? Ты это имеешь в виду?

– Вообще-то я скорее думала о том, что было потом.

– Когда мы притащили тебя в холмы, полумертвую и абсолютно спятившую, и ведьма с расколотым черепом тыкала в тебя иголками с краской?

– А, у тебя снова настроение поспорить! – буркнула Рикке.

– Это у тебя настроение поспорить, и совершенно напрасно, – отозвалась Изерн. – То, что ты сидишь на троне Скарлинга, еще не делает тебя Скарлингом. То, что ты носишь на шее ожерелье этой Савин дан как-бишь-ее-там, не делает тебя Савин дан как-ее-там. Ты добилась того, чего добилась, не потому, что дулась или давала волю гневу, а осторожностью и тщательным планированием, а также скромностью и уважением к твоим врагам и твоим союзникам. И только те же самые вещи смогут удержать тебя на твоем месте. Продолжай в том же духе, и падение из окна случится с тобой гораздо раньше, чем я предполагала.

Она испустила протяжный вздох и добавила, сердито выпятив подбородок:

– И все мои усилия будут потрачены впустую.

Рикке стояла под усиливающимся дождем, глядя, как горянка сердито вышагивает прочь. Ей ужасно хотелось ответить какой-нибудь колкостью на прощание, но стрел в колчане больше не оставалось. Она глянула вверх, на Трясучку: тот хмуро разглядывал ее. Его седые волосы потемнели от дождя.

– Я так понимаю, ты с ней согласен?

Настоящий глаз Трясучки выдавал не больше эмоций, чем металлический.

– Во всяком случае, мне нечего возразить.

Зашипев от негодования, Рикке нырнула в дверь и зашлепала мокрыми ногами по каменным плитам.

– Вот, держи, – сказала Корлет, протягивая ей катышек чагги.

– Приятно, что я еще хоть на кого-то могу положиться!

Рикке засунула катышек за губу и растворила двери в замок Скарлинга.

…Стур был теперь чистым, его ушибы и ссадины большей частью зажили – хотя ноги, конечно, никогда не станут прежними. Он больше не умолял. Он вообще больше не говорил. Просто сидел, ухватившись белой рукой за черные прутья и выжидая. Рикке чувствовала на себе взгляд его блестящих, влажных глаз, следивших за каждым ее движением, и волоски у нее на загривке вставали дыбом.

А вот Йонаса Клевера, похоже, присутствие Большого Волка нисколько не беспокоило. Он был одним из тех ублюдков, что будут выглядеть довольными, даже сидя на битом стекле. Словно старый сытый котяра, Клевер грелся, протянув руки к огню и разложив свой промокший плащ сушиться на скамье, как будто был у себя дома.

– Вождь! – приветствовал он ее, подняв голову. – Мой слух уже не тот, что прежде, но я мог бы поклясться, что слышал отзвуки какой-то суматохи.

– Да просто Гвоздь решил покинуть наш город.

– Вот как? И надолго? – Клевер поднял брови, взглянув на Корлет, но никаких подробностей не последовало. – Что ж, мы побывали в долине Красной речки, как ты нам сказала.

– И там были парни Кальдера? – спросила Рикке, бросаясь на трон Скарлинга. То ли он стал мягче, то ли ее задница жестче, но он теперь не казался ей таким неудобным, как прежде.

– Наткнулись на дюжину, под водительством одного парня по имени Траппер.

– И что? Вы вернули их обратно в грязь?

Короткая пауза. Рикке показалось, что он взвешивает, как выставить произошедшее в наилучшем свете. Это было вполне в духе Клевера.

– Некоторых, – осторожно ответил он.

– А остальные?

– Отослал их обратно к Кальдеру с моими сердечными приветствиями и надеждой на взаимно благоприятные отношения в будущем.

– Другими словами, ты не стал торопиться с решительными действиями.

Она услышала, как Стур Сумрак в своей клетке едва слышно презрительно зашипел.

– Попытался сохранить возможность свободной коммуникации, я бы назвал это так, – ответил Клевер. – Подумал, что может прийти время, когда это может пригодиться.

– Пригодиться мне или пригодиться тебе?

– Наши судьбы сплетены воедино, вождь! Я не вижу между ними никакой разницы.

– Ха!

Рикке переместила катышек чагги из одного угла рта в другой и наклонилась вперед, повернувшись к нему левым глазом.

– Я видела твое будущее, Клевер.

Он поморщился.

– По крайней мере, скажи, что в нем я наконец смогу посидеть спокойно.

– Для этого пока рановато. Тебе предстоит нанести визит Черному Кальдеру.

Гримаса на его лице стала еще более отчетливой.

– Это не похоже на то, чего мне бы хотелось.

– А чего бы тебе хотелось? Заново подумать насчет того, где твое место, и решить, что ты предпочел бы находиться где-нибудь еще? Ведь именно этим ты больше всего знаменит, как я понимаю.

– Я знал, что рано или поздно попаду из-за этого в неприятности… Ну ладно, допустим, Кальдер не убьет меня с ходу за то, что я его предал. Что дальше?

Рикке несколько мгновений разглядывала его. Размышляла над своим положением. Потом повернулась на сиденье, чтобы поглядеть на Стура: тот сидел в своей клетке, притихший, блестя в полутьме голодными глазами. Она проговорила, тщательно взвешивая слова:

– Скажи ему, что я хочу заключить договор. Мир на Севере – в обмен на его сына.

Клевер тоже взглянул на клетку. Рикке услышала, как звякнула цепь, когда Стур пошевелился, прижавшись к прутьям. Услышала, как он снова зашипел.

– Ты уверена? – спросил Клевер.

– Я уверена, что хочу задать ему этот вопрос.

– Ладно, как скажешь. – Он стащил со скамьи так и не просохший плащ и накинул на плечи, стряхивая брызги с волчьего воротника. – Но если в ответ ты получишь мою голову в горшке, не говори, что я тебя не предупреждал.

– Я пролью реки слез, можешь не сомневаться… Да, и вот еще что.

– М-м?

– Наверное, будет лучше, если ты не станешь упоминать о наших разногласиях с Гвоздем. Не хотелось бы, чтобы Кальдер считал нас слабыми.

– Само собой!

И Клевер, отвесив ей небрежный поклон, вышел из зала.

Корлет положила руку на подлокотник Скарлингова трона и наклонилась к Рикке.

– Думаешь, ему можно доверять?

– С теми, кому мы можем доверять, Кальдер не станет разговаривать. Иногда бывают нужны люди, которых никакая буря не поколеблет… – Рикке повернулась к тому участку пола, который уже начал покрываться пятнами от ее плевков, и сплюнула туда сок чагги. – А в другое время требуются такие, кто умеет гнуться под ветром.

Слишком много принципов

– Вот это – Круг лордов? – ошеломленно спросил Гловард.

– Был, – отозвался Лео.

Место, о котором его отец отзывался как о колыбели благородных идей. Место, где знатнейшие лорды Союза вели величавые дискуссии о важнейших вещах. Место, где Арнольт в одиночку бросил вызов Морлику Безумцу и изменил ход истории. Обо всем этом сейчас было легко забыть.

– Теперь его называют Кругом общин.

Витражи с изображениями сцен из многовековой истории Союза были объявлены символами угнетения и заменены на идеологически верное, выражающее свободу и равенство прозрачное листовое стекло с новой фабрики в Трех Фермах. Яркий солнечный свет не льстил интерьеру.

Некогда галереи для публики заполнял цвет адуанского общества. Теперь эти люди, даже если они были еще живы и не покинули страну, старались держаться подальше от глаз. Их места заполнили отбросы пресловутого общества, с каждым днем державшиеся все более развязно. Порой заседания Ассамблеи прерывались групповым исполнением непристойных песенок, и правительство Союза со скрипом приостанавливало свою работу, словно застрявшая в грязи телега, дожидаясь, пока нарушителей порядка с грехом пополам выдворят из зала.

Дни становились все короче, так что бесконечные заседания заканчивались уже в глубокой темноте – изможденные лица, освещенные колышущимся пламенем свечей. По утрам здесь было холодно, как в склепе, к обеду становилось жарко, как в духовке; воздух провонял застарелым потом, запахом гнилых зубов и дымом чагги. Представители ели прямо на своих местах, и объедки их трапез оставались гнить под заляпанными жиром скамьями. Гуннар Броуд со своими людьми регулярно разнимал потасовки. На прошлой неделе во время такой стычки с верхней галереи свалился пьяный и разбился в кровавую кашу прямо перед Высоким столом. Заседание прервали, только чтобы дать служителям соскрести останки с пола, и продолжили прения, когда те еще подтирали кровавую лужу.

– Мы должны вести себя как цивилизованные люди, мать вашу растак! – кричал Рамнард, старый портной с лицом, испещренным отметинами от какой-то детской болезни. – Черт подери, я требую, чтобы гражданин Суорбрек сократил количество, не говоря уже об оскорбительном тоне своих нападок на членов этой Ассамблеи в своих новостных листках и памфлетах…

Суорбрек взвился, словно сидел на пружине:

– Ничто не принесет мне большей радости! Я сделаю это в то же мгновение, как только мы сократим количество, не говоря уже о коррумпированности изменников, спекулянтов и просто некомпетентных людей, заседающих в этой Ассамблее!

Смех, аплодисменты. Галерея жаждала боли, слез и страстей не меньше, чем аудитория любого театра. Для Лео времена аплодисментов остались в прошлом, но и он похлопал ладонью по скамье рядом с собой, имитируя одобрение.

– Друзья! Прошу вас! – проныл Ризинау из своего золоченого кресла. – Перед нами еще масса работы над нашей конституцией! Люди обеспокоены. Они так легко поддаются гневу!

Он говорил так, словно не волна этого самого гнева вынесла его на то место, где он сейчас находился.

– Гражданин Суорбрек, мы всего лишь просим вас проявить немного умеренности в ваших обличительных речах…

– Умеренность не поможет продавать памфлеты, – пробормотал Лео.

Суорбрек прекрасно это понимал.

– Что?! Запятнать неискренностью высокие принципы этого высочайшего собрания? Я скорее умру! – И он рванул на себе рубашку, обнажив кусок бледной груди. – Вонзайте сюда свой кинжал, гражданин! Я с радостью омою скамьи этой Ассамблеи кровью моего сердца ради содействия делу Великой Перемены! Я не раз это говорил!

– Вообще-то их стоило бы помыть хоть чем-то, – заметил Юранд на ухо Лео.

Лео чувствовал себя весьма неловко, сидя между ним и Гловардом, учитывая историю их отношений. Учитывая то, что произошло в Сипани – что могло до сих пор происходить… Однако это было лучше, чем позволить им сидеть вместе.

Очередное предложение Суорбрека принести себя в жертву вызвало невероятный гвалт; представители перекрикивали друг друга, чтобы быть услышанными. Это напоминало Лео шум битвы, и он следил за происходящим внимательно, как генерал, высматривающий удобный момент для атаки.

Слово перехватил старый седовласый купец с таким могучим басом, что скамьи, казалось, завибрировали:

– Можно ли на минуту перевести внимание Ассамблеи к другим вопросам? – (Разумеется, и даже с невероятной легкостью.) – Я выдвигаю предложение, чтобы комиссар Пайк выступил с объяснениями своих последних действий!

– Слушайте, слушайте! – выпалил тот коренастый олух, что прежде был одним из партнеров Савин, как его там, Корт, что ли? – Развязанное комиссаром преследование банков плохо отражается на бизнесе. Мы теряем наше преимущество перед стирийцами! На биржевых рынках кипит война!

– У нас… идет настоящая война, если кто не заметил! – крикнул бригадир с Трех Ферм, тряся огромным кулаком.

Этого человека звали Дюжий – весьма уместное имя, хотя Лео не был уверен, фамилия это или прозвище. При его оговорке с галереи засвистели, и он покраснел.

– Прошу прощения. – С галереи послышался смех, и бригадир побагровел еще больше. – Но на востоке до сих пор гнездятся роялистские бунтовщики! Вот о ком нам надо заботиться!

– Изменники!

– Ублюдки!

– Они хотят снова поставить над нами короля!

– Ну, этого-то никак нельзя допустить, – лениво протянул сам король, чья позолоченная ложа сперва стала просто деревянной, затем превратилась в высокий помост, потом в низкий помост и, в конце концов, свелась к детскому стульчику, огороженному перилами.

Галерея встретила его слова всплеском обычной ярости. Сверху полетели смятые памфлеты; огрызок яблока отскочил от плеча какого-то бывшего лорда за несколько сидений от них, и Юранд вздрогнул.

– Не беспокойся, – сказал ему Лео. – Они редко кидают что-то твердое.

– Куда смотрит Народная Армия? – провыл кто-то.

– У меня есть люди, но нет командиров. – Генерал Бринт обвел толпу хмурым взглядом из своего кресла рядом с Ризинау. – Граждане, я прошу вас позволить мне задействовать офицеров из старой королевской гвардии…

– Как мы можем доверять людям, которые служили старому режиму?

– А кому еще мы могли служить? Никакого другого режима не было!

– У вас есть непоколебимые патриоты! – Дюжий ткнул пальцем в Броуда, который вовсе не выглядел непоколебимым, скорее встревоженным. – Люди доброй простонародной закваски!

– Это вопрос не закваски, а обучения!

– Принципы важнее практических соображений! – крикнул кто-то.

– Только не на поле боя! – рявкнул Бринт. – Но если мне понадобится совет бакалейщика о том, как управлять армией, я обращусь к вам в первую очередь!

Лео сморщился. Бринт был неплохой человек, но он не понимал правил своего нового положения.

– И что, здесь все время вот так? – вполголоса спросил Гловард.

– Более или менее.

– Как им вообще удается что-то сделать?

– Они ничего и не делают.

Почувствовав кратчайшее затишье в перепалке, Лео угнездил свой обрубок во впадине железной ноги, а костыль в ноющей подмышке.

– Помоги мне встать, ладно?

– Молодой Лев! – завопил кто-то, когда Гловард придал ему стоячее положение.

Зал притих – настолько, насколько это было возможно.

– Граждане! – Лео прохромал несколько шагов по плиткам пола, чтобы встать поодаль от скамей. – Друзья! Добрые жители и жительницы Союза!

Последнюю фразу он адресовал публичным галереям, получив оттуда поддержку в виде одобрительного бормотания. Он обнаружил, что если удается перетащить на свою сторону отребье наверху, то отребье внизу уже не осмеливается ничему возражать.

– Мы не можем себе позволить ссориться! Наши враги повсюду, и они только и думают о том, чтобы нас разделить!

Лео, разумеется, не стал называть врагов поименно, чтобы каждый смог заполнить пробел собственным вариантом.

– Гребаные стирийцы! – рявкнул кто-то.

– Проклятые южане!

– Аристократы!

– Мы одержали великую победу над тиранией! – взывал Лео. – Мы завоевали шанс выковать новый Союз на зависть всему миру!

Он покрепче утвердился на ногах так, чтобы иметь возможность звучно хряснуть костылем по плиткам пола.

– Но мы должны начинать наводить мосты! Привлекать к себе добрых людей – таких, как вот эти мои старые друзья из Инглии. Раздоры нам ничем не помогут! Нам нужно равенство! Нам нужна лояльность! Нам нужно единство!

Под гром аплодисментов, от которых звенело в ушах, он подковылял обратно к своему месту и рухнул, морщась и тряся железной ногой, чтобы немного ослабить ее контакт с натертой культей.

Гловард выглядел еще более ошеломленным, чем прежде.

– Но ты ведь… ничего не сказал!

Может быть, он и действительно «предан и усерден», как сказала Савин, но Лео уже забыл, какой он тугодум.

– Только идиот полезет выступать перед этим сбродом, чтобы что-то им сказать, – буркнул Лео, вытирая выступивший на лбу пот. – Весь вопрос в том, чтобы смешать в одну кучу несколько нужных слов, а главное, смотреть им в глаза.

Он сверкнул в сторону публики скромной улыбкой, над которой понемногу работал. Взмахнул рукой, отметая поздравления людей, наклонявшихся к нему с задних скамей, чтобы похлопать по плечу.

– Тут важно пробудить чувство. Заставить их думать, что ты один из них. Доказать, что толпа тебя поддерживает. А для того, чтобы что-то сделать, надо выбрать несколько человек и говорить с ними за закрытыми дверьми.

Юранд глянул на него чуть ли не с восхищением. Счастливый проблеск того, как он глядел на Лео прежде… чем все это случилось.

– Я думал, ты всего лишь солдат.

– Я и есть солдат. – Лео передвинул за отворотом куртки бесполезную руку и отсалютовал в сторону галереи. – Просто поле боя теперь другое.

* * *

– Когда этот говнюк стал таким красноречивым? – проворчал Орсо, развалясь в своем абсурдном крошечном креслице. Он и сам едва не зааплодировал Лео. – Равенство? Да он тут, наверное, самый привилегированный из всех этих ублюдков.

– Не считая вас, – пробормотала Хильди.

– Не считая меня, совершенно верно, Хильди, благодарю тебя… Его семья имела собственное место в этом чертовом зале на протяжении нескольких веков. Его деда самого едва не избрали королем. А когда он проиграл на выборах, то стал изменником. Яблочко от яблони, а?

– Ну, тем не менее, вы не можете отрицать, что народ относится к нему с теплотой.

– О да! Молодого Льва всегда любили.

Брок казался все тем же честным инглийцем – ничего похожего на цветистый стиль Суорбрека, – но теперь он дирижировал толпой так, словно это был его персональный оркестр, уверенно направляя нервничающих бывших лордов куда ему было нужно. Теперь на передних скамьях рядом с ним сидела дюжина славных молодых героев из Инглии, готовых одобрительно кивать любому его высказыванию, словно оно исходило из уст самого Эуса. Орсо начинал думать, что теперь Лео стал гораздо более опасен, чем когда все его члены были при нем.

– И он еще говорит о лояльности, ты можешь себе представить? Он, который несколько месяцев назад поднял мятеж против короны!

От подобного лицемерия перехватывало дыхание. Однако публика, по-видимому, обладает ненасытным аппетитом к лицемерию. Взять хотя бы Ишера, который еще не так давно обогатился превыше любых корыстных мечтаний, изгоняя разорившихся арендаторов с общинных земель, а теперь взял за правило проповедовать бережливость, одеваясь в самую вызывающе-скромную одежду цвета грязи, какую только можно вообразить.

– Граждане, прошу вас! – тщетно взывал Ризинау, уже которую неделю пытавшийся навести в этой неразберихе хоть какой-то порядок. – Вы забыли о нашей конституции!

И тут Орсо начал смеяться. Сперва это был тихий смешок, который он попытался сдержать, но тот вырвался наружу. Смех распирал его, как взрывчатка. С каждым лицом, которое попадалось ему на глаза, делалось только хуже. Чудовищно богатый изменник Ишер, прячущийся под прикрытием скромной праздничной одежды простолюдина… Неудачник и ренегат Брок, превозносимый до звезд за патриотизм и доблесть… Трус и фантазер Суорбрек, разыгрывающий из себя бесстрашного защитника простонародья… Смертоносная лавина напыщенных поучений, сентиментальное хватание друг друга за глотки, стояние насмерть за ежедневно меняющиеся принципы, слезное провозглашение верности до гроба каждый день новым идеалам… Худшие представители человечества, втиснутые на места, где должны были быть лучшие. Корона из дерьма.

– С вами все в порядке? – вполголоса спросила Хильди с озабоченным видом.

Орсо уже сотрясался от хохота, разносившегося по всему залу. Никому, кроме него, однако, не было весело – и в особенности председателю.

– Может быть, ваше величество объяснит, что ему кажется столь забавным?

– Даже не знаю, с чего начать! – На глазах Орсо блестели слезы. – Ваш великий эксперимент? Ваша изумительная новая система? Поверьте, никто не получал меньше удовольствия, чем я, от того, как здесь велись дела прежде; однако мои предшественники правили Союзом шесть веков. А вы? Хорошо, если вам удастся продержаться хотя бы шесть месяцев!

– Капитан Броуд! Мы не можем позволить, чтобы этот кавалер выказывал неуважение к нашей Ассамблее!

Броуд устало поправил на носу стекла и принялся пробираться к королевской загородке. Орсо вскочил с места.

– Разве мы не все здесь равны? – завопил он, адресуясь к галерее для публики в подражание возбужденной манере Суорбрека. – Разве каждый гражданин не заслуживает равных шансов высказать свое мнение? Даже столь низменное существо, как король?

– Пускай говорит! – крикнул кто-то.

– Пускай договорится до петли!

– Вы все угрожаете! Когда же вы наконец доведете дело до конца? – отозвался Орсо.

На него вдруг снизошла необъяснимая храбрость, как это было при Стоффенбеке. Храбрость, рожденная страхом, скукой, разочарованием и – по крайней мере, немного – опьянением. Ингредиенты, конечно же, далеко не героические, но если пирог хорош на вкус, никому нет дела, что пошло в начинку.

– Если вспомнить, сколько достойных людей вы уже повесили, я бы предпочел присоединиться к ним, чем терпеть этот хор льстецов, бандитов и лицемеров!

– Да как вы смеете? – Голос Ризинау, впрочем, больше походил на жалостное поскуливание, чем на разъяренный рев. – Мы творим будущее!

Орсо ощущал к нему почти симпатию.

– Поверьте человеку, побывавшему на вашем месте: вы всего лишь символическая фигура на носу корабля дураков. Нет, я не сомневаюсь, что в этом зале есть хорошие люди с добрыми намерениями. У вас была возможность изменить все к лучшему, и верьте или нет, но никто не желал вам успеха больше, чем я. Но вы, черт вас подери, так ничего и не достигли! Я знаю, в моих устах это может показаться издевкой, но… вы просто недостаточно качественный материал. Вы – бесполезный бурдюк, наполненный бахвальством! Вы – горелая спичка!

– Никогда бы не подумала, что мне доведется согласиться с его гребаным величеством!

По залу пронесся шорох; представители поворачивались назад, устремляя взгляды в верхний конец прохода. Можно было критиковать Судью за множество вещей, но одно оставалось несомненным: она умела произвести эффект. Она принялась не спеша спускаться между рядами скамей уверенной походкой чемпиона, выходящего на фехтовальный круг. Ее краденые цепи гремели по кирасе, рыжие, намазанные жиром волосы были собраны в пылающий гребень. Словно отточенный, твердый как кремень наконечник копья, она выступала во главе группы угрюмых, жестких, одетых в красное людей. Ее черные глаза обвели скамьи с пылающей целеустремленностью, которой так прискорбно недоставало Ассамблее – но Орсо нисколько не почувствовал облегчения, когда ее взгляд остановился на нем.

– Сядьте, гражданин Орсо, – приказала она.

Орсо сел.

Судья вышла вперед и встала перед Высоким столом, положив ладони на бедра и широко расставив босые ноги.

– Я наблюдала за этим гребаным балаганом, за этим детским садиком для дебилов с чувством растущего отвращения! – провозгласила она.

Сжигатели ответили ей согласным одобрительным гулом.

– Вы должны были все исправить! А вы вместо этого лишь размазали целое море болтовни. Я бы сказала… – прорычала она, наклоняясь к Ризинау и упираясь в столешницу сжатыми кулаками, – что люди, допустившие такое положение вещей… – ее губы задрались, обнажая клыки, – намеренно или по преступной халатности… – брызжа слюной, она выкрикнула последние слова: – есть предатели Великой Перемены!

– Мы и есть Великая Перемена! – Ризинау выпятил подбородок, колыхая складками кожи под нижней челюстью. – Мы выслушали вашу критику, гражданка, но еще не слышали причины вашего присутствия здесь!

Судья широко ухмыльнулась: улыбка черепа, никак не отразившаяся в глазах.

– О, я пришла, чтобы арестовать виновных.

Одна из секретарш, положив перо, заторопилась вокруг Высокого стола, воздев перепачканный чернилами палец:

– Со всем уважением, но поскольку у вас нет ордера…

– Вы уверены? Брат Сарлби, ты не мог бы предъявить наши полномочия?

– С удовольствием.

Сжигатель с крысиным лицом, в заляпанной красными брызгами фуражке шагнул вперед, засовывая руку в карман своей куртки. Он вынул ее и показал секретарше. В ней ничего не было – только сжатый кулак. Сарлби без размаха двинул секретаршу в лицо, и та опрокинулась на пол, шмякнувшись головой о плитку. Она так и осталась лежать, изумленно глядя вверх и заливая себя кровью из разбитого носа.

Круг общин наполнила ошеломленная тишина. У Орсо было ощущение, что сейчас, в этот самый момент, поменялись все правила. Снова.

Затем Судья разразилась хохотом.

– Идиоты! Вы тут совсем разнежились, не хуже его величества в старые добрые времена. От вас не больше пользы, чем от Открытого совета! Что же это такое с некоторыми людьми, что власть делает их слабыми?

Ризинау смертельно побледнел.

– Я все еще председатель этой Ассамблеи! – Он ухватился за золоченые подлокотники своего кресла, словно для того, чтобы доказать это самому себе, однако эхо его голоса испуганным писком затихло под высокими сводами купола наверху. – Капитан Броуд! Позаботьтесь, чтобы эту женщину немедленно удалили из зала!

* * *

Броуд, хмурясь, взглянул в сторону двери. Он делал это с того момента, как Судья вошла в зал. И она была далеко не последней: несколько дюжин человек в красной одежде проскользнули вслед за ней. Красные шапки, красные рукава, красные тряпки, повязанные вокруг голов… Некоторые держали руки спрятанными за спиной, или за пазухой, или в карманах. Какая-то девчушка, ухмыляясь от уха до уха, несла здоровенный горшок, капающий красной краской: за ней по грязному мрамору протянулась цепочка красных точек.

Сжигатели.

Пятна красного бросались в глаза повсюду. Броуд поднял голову, чтобы посмотреть наверх сквозь стекляшки, и увидел красные арбалеты возле ограждения галереи для публики.

– Капитан Броуд? – Голос Бринта внезапно зазвучал как-то странно: не столько приказывая, сколько умоляя.

– О нет, нет, нет, – промурлыкала Судья.

Разлохмаченный шлейф ее платья прошелестел по грязным плиткам. Она подошла к Броуду, всю дорогу не сводя с него своих угольно-черных, с красными веками глаз, и протянула руку, и коснулась его лица кончиками пальцев. Нежнейшее из прикосновений – сперва за ухом, потом ее палец скользнул вдоль челюсти и приподнял подбородок, – но по его коже поползли мурашки, а сердце заколотилось как бешеное.

Он мог бы отпихнуть ее. Такую тощую, костлявую – да он мог бы одной пощечиной отправить ее через весь зал. Однако Броуд только стоял на месте, совершенно беспомощный. Беспомощный, словно до сих пор был привязан к тому стулу в вальбекском подвале, а она сидела на нем сверху.

– Мы с капитаном Броудом понимаем друг друга, – мягко произнесла Судья.

И она была права, помогай ему Судьбы! Судья была воплощением всех неприятностей, чудовищем, спущенным с цепи. Она была безумие, огонь, насилие – все те вещи, которых, как уверял себя Броуд, он хотел бы избежать.

Но вот ведь в чем горькая правда: если ты действительно чего-то не хочешь, тебе не приходится то и дело напоминать себе об этом.

Та девчушка поднесла Судье свой горшок, и Судья окунула руку в краску. Вынула, капая красным на плитки пола, и провела кончиками пальцев по нагруднику Броуда, оставив четыре неровных полосы.

– Теперь ты один из нас. – Она приподнялась на цыпочки и прошептала: – Хотя мы-то с тобой знаем, что ты был с нами всегда.

Никто даже не шевельнулся, когда сжигатели достали цепи и кандалы и принялись заковывать в них мужчин и женщин, собравшихся вокруг Ризинау. Но не короля, покорно сидевшего в своем креслице. И не Молодого Льва, который настороженно наблюдал за происходящим в окружении своих инглийцев. И не художников и мыслителей, которых Ризинау привел в Ассамблею.

Даже самые буйные из собравшихся на галерее прикусили языки. И Броуд держался тише всех. Ему не надо было объяснять, что дело проиграно.

– Вы не можете так поступить! – Ризинау вцепился в подлокотники; Сарлби подхватил его под мышку и потащил вместе с креслом, визжа ножками по плитам. – Я пойду к Ткачу…

Судья перевела на него взгляд:

– Жирный глупец! Кто, как ты думаешь, выдал мне ключи от помещения?

Ризинау разинул рот, и тут Сарлби наконец удалось выдернуть его из кресла и защелкнуть наручники на его запястьях.

– Но как же… нам же нужна новая конституция…

– Что нам нужно, так это цель, – парировала Судья. – Что нам нужно, так это чистота. Что нам нужно, так это новый почин!

– А с этими что? Повесить? – спросил Сарлби.

– Повесить? Нет. Что о нас подумают люди? – Судья плюхнулась в кресло Ризинау и смахнула со стола на пол несколько бумаг, освобождая место. – Светлое будущее наконец настало! – Она взгромоздила на полированную столешницу босую ногу и положила вторую сверху, обратив к публике серые от грязи подметки. – Совсем не годится начинать его с повешения, верно?

Броуд резко вдохнул. Только сейчас он понял, что все это время задерживал дыхание. Милосердие – последнее, чего он мог ожидать от Судьи.

– Нет, этих мудаков надо убить как-то поинтереснее, – продолжала она. – Нам нужно что-то более зрелищное. У кого-нибудь есть идеи?

Так, значит, это было не милосердие. Ровно наоборот. Воцарилось хрупкое молчание. Представители глядели друг на друга, на Ризинау и его приспешников, закованных в цепи, на вооруженных сжигателей. Никто не хотел выделяться из толпы.

Наконец Рамнард прочистил горло.

– Я полагаю… всегда можно отрубить им головы?

И вот те же самые ублюдки, которые еще сегодня утром соревновались за внимание Ризинау, принялись соревноваться, кто выдумает для него наиболее лютую смерть.

– Мне показалось, что машина для повешений Карнсбика – отличное усовершенствование…

– Скучно! – протянула Судья.

– Повесить и выпотрошить?

– Методы старого режима, – насмешливо откликнулась Судья.

– На Севере, как я слышал, преступников иногда забивают камнями.

– Хм, – хмыкнула Судья.

– Сварить заживо?

– Посадить на кол?

– Привязать к пушке?

– Позвольте мне! – Суорбрек поднялся с места, его глаза горели от едва сдерживаемого возбуждения. – Ситуация требует от нас чего-то незабываемого. Чего-то, что послужит одновременно уроком и предостережением. Что-то, что будет отражать совершенное преступление.

Судья сощурила глаза:

– Ну-ка, ну-ка.

– Могу ли я предложить, чтобы те, что так низко пали, поступившись принципами Великой Перемены… так сказать, продемонстрировали свое падение? На глазах у граждан, ожидания которых они обманули. Может быть, с верхушки Цепной башни?..

По залу пробежала волна бормотания. Страх? Восхищение? Возбуждение? Все это вместе?

– Во имя Судеб… – прошептал Бринт. Один из сжигателей надел наручник на запястье единственной руки генерала, но так и не смог сообразить, что ему делать со вторым.

– Ха! – Судья запрокинула голову назад, устремив взгляд к позолоченному куполу и почесывая покрытую струпьями шею тыльными сторонами обломанных ногтей. По ее лицу начала медленно расплываться улыбка. – Примите мою благодарность, гражданин Суорбрек, и благодарность своего народа.

Она дернула головой в направлении двери:

– Отведите их на вершину Цепной башни. И спихните их оттуда.

У одного из арестованных вырвался судорожный всхлип. Еще один обмяк, привалившись к Высокому столу.

– Что, без суда?

Это сказал король, и он больше не смеялся. Он нервно сглотнул, дернув кадыком. Судья ответила с широкой ухмылкой:

– Суд состоится, пока они будут лететь. А земля вынесет приговор! Броуд, ты ступай с ними. Проследи, чтобы они все прыгнули. Сарлби!

– Судья?

– Проследи за тем, чтобы он проследил как следует.

Броуд сдвинул стекляшки, чтобы потереть переносицу, затем снова подвинул их на место и принялся закатывать рукава. Медленно. Аккуратно. В конце концов, это помогает – соблюдать привычный порядок действий. Потом он спокойно принялся за дело, так, словно это была самая обыкновенная задача. Или, может быть, за дело принялось его тело, а самому ему не было нужды в этом участвовать. Они выстроили дюжину пленников цепочкой позади стола: Бринт в начале, Ризинау в конце, сжигатели с обнаженным оружием по бокам. Затем несчастные поплелись по выложенному плиткой полу к проходу и дальше вверх, по ступеням, между притихших скамей. Люди смотрели на них в полном молчании.

– Итак, перво-наперво я хочу вам сообщить вот что, – сказала Судья, пока Броуд оцепенело выходил из Круга общин следом за пленниками. – Здесь теперь не столько Ассамблея, сколько зал суда. И в нем мы устроим чистку Союза от его врагов!

Двери с грохотом захлопнулись.

…Снаружи было холодно, но лицо Броуда пылало. С той стороны площади Маршалов – или площади Равенства, или площади Убийств, или как там ее теперь называли – за ними всю дорогу следили любопытные глаза. Броуд прищурился под порывом холодного ветра, взметнувшего бурые листья над каменными плитами.

– Вы не можете так поступить! – булькал Ризинау. – Просто не можете…

– Закрой рот, жирдяй, – сказал ему Сарлби.

– Вы все будете наказаны…

Сарлби дал ему пощечину, и еще одну, и еще. Он шлепал его, пока лицо председателя не покраснело.

– Ты все уяснил?

Ризинау выдул из носа кровавый пузырь. Его дыхание было учащенным, глаза немного скошены.

– Да, – пискнул он.

Броуд шагнул в арку – и впереди открылась Цепная башня, стройная, словно дамский пальчик; белый камень, покрытый потеками сажи. Говорят, она повалилась в тот день, когда Байяз разгромил едоков, и он выстроил ее заново, еще выше прежнего.

При виде башни одной женщине в начале цепочки, по-видимому, стало дурно: она внезапно осела на землю, ее юбка вздулась колоколом. Броуд подхватил ее под руку, поднял – твердо, но не грубо (в конце концов, немного уважения ничего не стоит) – и поставил обратно в строй.

Башня все ближе и ближе… Броуд словно бы вышел за пределы собственного тела. Он не мог ничего изменить. Если он откажется, кто-нибудь сделает это за него, и тогда он полетит с башни вместе с остальными и никогда не вернется домой, к Лидди и Май.

– Капитан Броуд, – прошипел Бринт уголком рта. – Вы должны прекратить это сейчас же! У вас еще есть шанс это прекратить.

Броуд не ответил. Он не был уверен, что может говорить.

Один из пленников плакал. Другой при входе в башню в отчаянии попытался уцепиться за дверной проем, прижавшись лицом к камню.

– Нет! Нет! Нет!..

Один из сжигателей ударил его дубинкой по голове, и тот упал без чувств, забрызгав порог кровью из разбитого черепа.

– Вот это была отличная мысль, – сказал Сарлби, уперев руки в бедра.

– Не мог же я просто оставить его там! – оправдывался сжигатель, несколько смущенный.

– Ну так дал бы ему пинка! Теперь нам придется тащить этого ублюдка на себе… Точнее, тебе придется.

– Дерьмо, – буркнул тот и наклонился, чтобы взвалить человека себе на плечо.

Они поднимались по бесконечной лестнице из гладко обтесанного камня, пихая пленников вперед. Эхо шагов. Эхо дыхания, криков, всхлипов, слов. Чем выше они взбирались, тем больше менялся их тон. Внизу были угрозы:

– Как вы смеете!

– У меня есть друзья, влиятельные друзья!

– Вы за это заплатите!

Потом в узком окошечке открылся вид на городские крыши за стенами Агрионта. Тут началась торговля:

– Я дам вам тысячу марок. Две тысячи!

– Прямо здесь, у меня в кармане!

– У меня есть друзья, богатые друзья!

Шарк, шарк, шарк – подошвы по камню. Потом последовали мольбы:

– Прошу вас!

– У меня трое детей! Они даже не знают, что произошло!

– Пожалуйста!

– Я просто пытался исполнить свой долг! Никто не предан делу Великой Перемены больше меня!

– Прошу вас!

Все впустую. Гуртом – вверх, по бесконечным ступеням.

«Надо быть сильным, – шептал кто-то, – надо быть сильным…» То ли самому себе, то ли кому-то другому. Какая разница, будешь ты сильным или слабым? Все одно падать.

Сколько ступеней они уже прошли? Несколько сотен, не иначе. Ризинау за его спиной сипел все сильнее. Этот человек не был создан для лестниц.

– Давай, поднимайся, жирный ублюдок.

– Может, скинем его прямо отсюда?

– Он ни в одно окно не пролезет.

Смех.

Броуд продолжал взбираться. Его ноги горели, дыхание резало грудь. Тем не менее он почти ничего не чувствовал. Это были не его ноги, не его грудь.

И вот они выбрались из тьмы на крышу – и он заморгал в сиянии ясного, морозного дня. Под ними расстилалась Адуя: торчащие трубы, столбы дыма, развеиваемые холодным ветром, крошечные корабли возле крошечных пристаней в заливе. Игрушечные люди, снующие по игрушечному городу.

– Черт, высоко тут!

Сарлби снял свою красную фуражку, чтобы утереть лоб. Ветер трепал его тонкие волосы, улыбка открывала желтые зубы. Он отыскал где-то пустой ящик и приставил его к парапету в качестве дополнительной ступеньки.

Пленников подволокли поближе. Они тяжело дышали после подъема, кто-то всхлипывал; в морозном воздухе висели облачка пара. Сжигатели смотрели на них, в своих красных шапках, со своими красными платками, в своей одежде, забрызганной и раскрашенной красной краской, с обнаженным оружием, с ясными глазами, исполненными чувства собственной правоты.

Броуд заметил, что на крыше небольшой башенки над лестничным колодцем сидит птица, наблюдая за ними немигающим взглядом.

– Ну ладно.

Сарлби и один из сжигателей подхватили ближайшего пленника под руки и повели через крышу. Высокий парень, с родимым пятном под ухом. Сперва он шел вполне смирно, но, дойдя до ящика, начал брыкаться и вырываться, скребя подошвами по камням.

– Бык, подсоби-ка!

Броуд ухватил парня сзади за куртку, сделал ему подсечку и помог взгромоздить его на ящик. Тот стоял, тяжело дыша, неверяще глядя на город внизу. Его ноги были как раз вровень с краем амбразуры. Броуд увидел, как его кадык дернулся кверху и опустился.

– Скажите моей жене, что я… А-а!

Сарлби выпихнул его наружу. С изумленным выражением парень перевернулся в воздухе – и исчез. Наверное, Броуд должен был вздрогнуть, отвести взгляд, закрыть лицо руками. Но он просто смотрел. Подъем его разгорячил, капли пота щекотали кожу под измазанным красной краской нагрудником. Он почесал липкую подмышку.

Сарлби оживленно выглянул за парапет, словно мальчишка, сбросивший что-нибудь с моста в реку и ждущий, пока оно покажется с другой стороны.

Снизу донесся резкий звук удара – словно треск бича. Сарлби выпрямился, надувая щеки.

– Ну что, один готов!

Сарлби был хорошим человеком. В Стирии, в Вальбеке. Одним из лучших. Лучше, чем Броуд, во всяком случае… Хороший человек… Что хорошего может быть в этом, однако? Что бы сказала Лидди, если бы это видела? Или Май?

Наверное, Броуд должен был заплакать. Или завопить. Но он всего лишь проверил, что его рукава закатаны как надо – и повел от лестницы следующего. Это был один из секретарей, Броуд его помнил: он обычно сидел в дальнем конце стола над своим гроссбухом. Однажды, когда Ризинау разразился очередной речью, он посмотрел на Броуда и закатил глаза к потолку, и Броуд едва не улыбнулся. А теперь вот он вел его по крыше к парапету. Секретарь споткнулся, но один из сжигателей успел его подхватить и снова поставил на ноги. Не годится, чтобы люди падали раньше времени.

– Простите, – пробормотал он, пытаясь забраться на ящик, но его ноги так дрожали, что у него никак не получалось. – Я прошу прощения…

– Оп-па! – Сарлби толкнул его в спину, и он кувырком полетел в амбразуру.

Сарлби уже подзывал следующего.

– Я просто скульптор! Я просто скульптор! – Женщина повторяла это снова и снова, со стирийским акцентом, что вряд ли было ей на руку. Чужеземцев здесь больше не любили. – Я просто скульптор!

Она повторяла это словно молитву, все быстрее, все пронзительнее, все отчаяннее.

– Я просто скульптор!

Она обмочилась. Через крышу протянулась мокрая дорожка, подол ее платья волочился по сырости.

– Я просто скульптор!

– Скульптор, которого признали виновным в измене, – сказал Сарлби, подталкивая ее на ящик острием ножа.

– Нет! Я приехала, только чтобы помочь высечь новые статуи! Я просто…

И она кувыркнулась за парапет.

Сарлби даже не давал им закончить фразу. Словно ничто из того, что они могли сказать, не имело значения. Словно они были мусором, который он выбрасывал в канаву. А те, что оставались, лишь тупо смотрели, как будто это не имело к ним никакого отношения. Хотя их самих, с помощью Броуда, подгоняли все ближе к амбразуре.

Следующим был Бринт. Они так и не придумали, к чему прицепить второй наручник, поэтому, когда один из ломателей попытался схватить генерала, тот стряхнул его с себя, взмахом руки оттолкнул остальных и без единого слова сам прошел к ящику. Глубоко вдохнул, сам шагнул на ящик – и сам шагнул с ящика наружу. И не издал ни звука, пока падал.

Броуд моргнул. Бринт был хорошим человеком. Броуд был в этом более чем уверен. Он пытался выполнять свой долг, когда все вокруг рушилось. Но хороший или плохой, правый или виноватый – падали все одинаково.

Ну, то есть не совсем одинаково. Некоторые махали руками, словно надеялись за что-нибудь уцепиться. Другие падали безвольно, как мешок. Одни не издавали звуков. Другие издавали странные звуки, когда их толкали: потрясенный вздох, удивленный вскрик, испуганный всхлип. Многие вопили. Вопили всю дорогу, пока летели. Это было хуже всего: этот вопль, и потом то, как этот вопль внезапно обрывался. Этот звук внизу – резкий удар, но вроде как немного влажный. А потом, иногда, еще далекий звук разбрызгивающейся жидкости. Словно из окна выплеснули помои.

Внизу, за сухим рвом, уже собралась толпа. До крыши доносились их крики, аханье и улюлюканье. В конце концов, не каждый день увидишь такое зрелище.

Броуд поглядел на полосы красной краски поперек своего нагрудника. Можно ли сказать, что его заставили это сделать? Или это был его выбор? Может быть, он даже этого хотел? Действительно ли он был одним из них, как сказала Судья? И всегда был с ними?

Он снял стекляшки, потер усталые глаза.

– Ты в порядке, Бык? – спросил его Сарлби.

Броуд сглотнул, снова зацепил дужки за уши, подтолкнул стекляшки в привычную канавку на переносице. Это помогает соблюдать привычный порядок действий.

– Да, – солгал он. – Все нормально.

Ризинау после подъема казался уже наполовину мертвым: бледное, залитое потом и слезами лицо, распахнутый рот хватает воздух.

– Я только… хотел… сказать…

– Ты сказал достаточно, мать твою, – отозвался Сарлби – и ткнул председателя ножом в задницу, загоняя его на ящик.

* * *

Вик смотрела, как еще одна крошечная точка упала с Цепной башни. Она падала долго. Вик порадовалась, что оттуда, где они стоят, не видно, как пленники ударяются о землю – о склизкое дно сухого рва, скорее всего. Но звуки она, кажется, все же слышала. Донесенный ветром слабый вопль, внезапно оборвавшийся. Она подумала, что последние ниточки надежды на лучший мир, о котором мечтал Сибальт, оборвались вместе с ним.

Вик довелось повидать немало ужасов на своем веку. В лагерях. В рудниках. Во время восстания в Старикланде, во время Вальбекского мятежа, во время битвы при Стоффенбеке. Но она никогда не видела ничего похожего.

– Что вы наделали? – прошептала она.

Пайк поднял безволосую бровь:

– Что мы наделали, вы имеете в виду? Вы ведь сами говорили, что Ризинау должен уйти. И вы были правы.

– Ризинау должен был уйти, но… – Ее чуть не стошнило, когда она выговорила это имя: – Судья?

– У нас было слишком много принципов. Они не работали.

– И поэтому мы теперь будем обходиться вообще без принципов? – Голос Вик сорвался на визг.

– Время полумер закончилось. – Пайк поглядел на нее ровным взглядом. – Иногда единственный способ что-то улучшить состоит в том, чтобы разрушить это и потом отстроить заново.

Было время, когда она считала, что его обожженное лицо является идеальной маской, скрывающей чувства. Теперь она не была уверена, есть ли там какие-либо чувства вообще.

– Порой, чтобы изменить мир, мы должны сжечь его дотла.

Еще одна крошечная точка свалилась с верхушки Цепной башни.

Толпа, собравшаяся за полуразрушенными стенами Агрионта, разразилась аплодисментами.

Часть VIII

«В толпе накапливается лишь глупость, а вовсе не здравый смысл».

Гюстав Лебон[2]

Море ужаса

– Добро пожаловать, дорогие граждане и гражданки! Добро пожаловать на шестнадцатое полугодовое заседание Солярного общества Адуи! К несчастью, его пришлось несколько отсрочить из-за, э-э… последних событий.

Карнсбик, непривычно скромный в жилете из домотканой материи, чем-то напоминавшем рабочий фартук, поднял вверх свои большие руки, призывая к молчанию – скорее из привычки, чем из необходимости. Прежде на заседаниях общества дым стоял коромыслом. Сейчас люди сидели в тревожном молчании.

– С искренней благодарностью к нашей выдающейся покровительнице, гражданке Брок!

Карнсбик сделал жест в направлении ложи, где сидела Савин. Она выдавила неловкую улыбку и постаралась забиться поглубже в тень. Полжизни она провела, стремясь выделиться из толпы, но сейчас лишь глупцы обращали на себя внимание.

– Я пришел к вам, полный оптимизма! – выкликал Карнсбик в потной манере бродячего торговца, который никогда не купит сам того, что вынужден продавать. – Великая Перемена предлагает нам множество великолепных новых возможностей! Рабочие устремляются в города. – (Их гнали холод, голод и война; все лучше, чем замерзать посреди дороги или подыхать от голода на пороге своего дома.) – Общественные правила и нормативы стали более мягкими. – (Поскольку никто больше не знал, кто за что отвечает и что именно должно соблюдаться.) – Давно занятые земли вновь становятся доступными. – (Главным образом посредством самопроизвольно возникающих пожаров.)

Карнсбик не стал упоминать растущую нехватку продовольствия, угля и сырья, опасность бунта и скорого ареста, а также нескончаемые процессы над перекупщиками, спекулянтами и ростовщиками. Множество пустующих сидений среди аудитории говорили обо всем этом гораздо более красноречиво, чем мог бы сказать даже сам великий машинист.

– Наши друзья в Старикланде, Инглии и Вестпорте испытывают… некоторые опасения. – (Фактически они были почти готовы объявить о своем отделении от Союза.) – Так что, возможно, на данный момент традиционные рынки для нас закрыты. Но перед предприимчивым изобретателем открывается целый мир возможностей! – (Перед теми, кто не разобьется всмятку у подножия Цепной башни.) – Великая жатва ожидает нас, и не только в материальном смысле, но, что гораздо более важно, в нравственном, социальном и культурном отношениях! – (Если получится не обращать внимания на лозунги сжигателей, намалеванные на каждой фабрике и мануфактуре.) – Со свободой и равенством, добавленным к нашим традиционным ценностям – воображению и предприимчивости, – Великая Перемена, несомненно, принесет процветание всем своим детям! – (Тем, кого не пожрет заживо.)

Карнсбик широко раскинул руки, приближаясь к крещендо своей неискренней речи:

– Никто не в силах – и, конечно же, никто никогда не захочет – остановить прогресс!

Никто из публики не осмеливался выделиться, первым начав аплодировать. Мучительное молчание затягивалось, огромное и тяжелое.

…Савин показалось невероятно странным, что в фойе, под двумя огромными канделябрами и треснувшей штукатуркой, там, где прежде висел третий, не было слышно воплей. Никто не плакал, не блевал, не рвал себе лицо ногтями. Жизнь просто продолжалась. Островки разговоров, деловое щебетание – предложения, обещания, уникальные возможности капиталовложений.

– А где старина Хогбек? – спрашивал кто-то. – Арестован?

– Разбился насмерть на испытаниях своего летающего шара, старый дурак. Очевидно, надеялся слететь с небес и унести в своих когтях молоденькую гражданочку.

– Еще ни одна женщина, сев в эту его корзину, не сохранила свое достоинство нетронутым… А Зиллман?

– Разорился. Вложил все свои капиталы в остекление, рассчитывая на то, что все стекла перебиты. Проблема только, что никто больше не заботится их заменять, поскольку завтра их все равно разобьют заново…

Ничто не изменилось с приходом Великой Перемены так сильно, как мода. Костюмы богатых людей все больше напоминали рабочую одежду, в то время как среди женщин идеалом стал образ бесхитростной пастушки. Щеки румянили до багрового оттенка отшлепанной задницы; веера нынче считались ненавистным аристократическим жеманством. Некоторые женщины вовсе перестали носить парики и горделиво демонстрировали собственные безжизненные волосы, словно это был символ их революционной гордости. Прежде публика с ума сходила по экзотическим безделушкам; теперь на все чужеземное глядели искоса, а то и обливали патриотическим презрением. Драгоценные камни резко утратили популярность, зато целые состояния тратились на сухие цветы и венки из трав. Удивительно, что никто не догадался водить с собой стадо коз в качестве украшения. Кормящие груди вздымались так высоко, что представляли для окружающих опасность удушения. Несомненно, Великая Перемена принесла свободу для всех, однако корсеты гражданок были, если такое возможно, еще более тесными, чем те, с которыми приходилось мириться дамам времен царствования короля Джезаля.

– Равенство никогда не раздается равными порциями, – пробормотала Савин.

– Я из Гуркхула, – отозвалась Зури, поглядывая на часы. – Кому это и знать, как не мне.

– Люди ничего не хотят видеть, кроме копуляции и дешевых трюков, – вибрирующим басом жаловался своему знакомому владелец театра. – Некогда наши своды сотрясал призыв великого Иувина к сенаторам! А сейчас мы смотрим, как толстяк спотыкается о ночной горшок и как смазливые парочки делают вид, будто занимаются сексом.

– Ну, секс-то всегда пользовался спросом, признайте!

– Пожалуй. Но в последнее время я вообще перестал понимать, кто на меня работает, актеры или шлюхи.

– Разве есть разница? – Дробная россыпь принужденного смеха.

Они все катались по тонкому льду, замаскировав натянутыми улыбками свой ужас – скользили поверх разбегающихся из-под ног трещин. При каждом шуме с улицы люди вздрагивали, ожидая, что сжигатели ворвутся в театр и накроют все Солярное общество гуртом. Прежде рабочий люд Адуи жил в постоянном страхе перед людьми, находящимися в этом помещении. Теперь они поменялись ролями. Однако жизнь продолжалась, пускай даже мир вокруг замерзал и пылал одновременно. Какая была альтернатива?

– Кредиты! – брызгал слюной человек с невероятных размеров бакенбардами. – Кредитов нынче нигде не достать. Все банки в руинах!

– Большинство банкиров теперь в Доме Истины – прошу прощения, в Доме Чистоты… Это те, которых еще не спихнули с башни. Ростовщичество… Разве же это преступление?

– Если да, то мы, пожалуй, все виновны!

– Если Пайк хотел задушить бизнес, он взялся за дело с нужной стороны…

Когда-то Савин чувствовала себя здесь как дома, перепархивая от одного предложения к другому, оставляя позади себя обломки разбитых надежд и мечтаний. Теперь все, чего ей хотелось, – это перерезать шнуровку своего корсета, рухнуть в кресло, взяв с собой детей, вытащить пробку из графина и больше его не затыкать.

– Клянусь Судьбами, – пробормотала она, – я превращаюсь в свою мать.

– Это не худшее, во что можно превратиться, – утешила ее Зури.

Все было гораздо веселее, когда у нее имелся под рукой запас жемчужной пыли и когда ее жизни не грозила постоянная опасность. Однако жемчужной пыли больше было не достать, а жизнь никогда не стоила дешевле.

– Мне говорили, что старину Марнавента тоже спихнули, – громко и небрежно сообщил кто-то.

– Вот как? И кто теперь заправляет делами в патентном бюро?

– Вы так говорите, будто оно еще есть, патентное бюро. Насколько я слышал, в этом здании теперь держат свиней.

– …и скажите спасибо, если у вас украли только идеи. Йослунд во время восстания лишился всей мебели. Они даже двери у него вынесли!

– Во времена правления короля Джезаля было хотя бы понятно, кому давать на лапу…

– Гражданка Савин!

– Гражданка Селеста.

Если простота была в моде, то Селеста Хайген двигалась против течения. У нее был вид великой княгини во время хлебного бунта. Воинствующая миллионерша с ноткой высококлассной проститутки. Темные рубины скатывались по ее шее, словно капли крови из перерезанного горла, а в искусно проделанных прорезях черного платья сквозил ярко-алый цвет сжигателей. Большинство женщин больше не носили мечей. Сама Савин, ежедневно имея перед глазами раны Лео, окончательно потеряла вкус к орудиям убийства. Селеста пошла в другом направлении: с ее малиновой перевязи свисал самый настоящий боевой топорик.

– Вы выглядите… замечательно.

Савин сказала это совершенно искренне, но история их отношений не предполагала доверия, и грудь Савин оскорбленно заколыхалась. Возможно, любые слова Савин были бы восприняты ею как оскорбление, и в любом случае ничто не могло предотвратить колыхание этой груди.

Селеста окинула Савин сверху донизу насмешливым взглядом.

– А вы выглядите… по-матерински.

Когда-то это было бы оскорблением, наказуемым медленной, тщательно организованной социальной смертью. Теперь Савин только повела плечом.

– Если вспомнить, какой у меня был год…

Последствия Вальбека, брак с Лео, их мятеж против короля, чудовищная мясорубка при Стоффенбеке, едва не состоявшееся повешение ее мужа, еще большая мясорубка в дни Великой Перемены, рождение детей, пришествие Судьи… Мир, медленно и мучительно распадающийся на части… Савин поймала себя на том, что приложила ладонь к тщательно запудренному шраму на лбу, и заставила себя убрать руку.

– Удивительно, что я вообще похожа на живого человека, – закончила она.

– Я сейчас провожу много времени в Народном Суде. Ей-богу, вам стоило бы послушать, как ваш муж обращается к представителям. Дамы на балконе по-прежнему ахают, совсем как в старые времена. Настоящий мужчина! Даже несмотря на то, что сейчас от него осталась только половина.

Савин улыбнулась.

– Я такая уставшая, что мне и с половиной-то не справиться.

– Подумать только. А ведь когда-то у вас были такие аппетиты!

Селеста отвернулась от нее, с болтающимся возле ноги идиотским топориком.

– Разве вы не слышали? Теперь все изменилось, – утомленно буркнула Савин ей в спину.

– Гражданка Брок! – Незнакомый ей молодой человек, в дешевой одежде и с амбициозным огоньком в глазах. – У вас не найдется минутки, чтобы послушать о новом типе зеркал? Прочнее, прозрачнее, дешевле. Мы разорим этих виссеринских свиней…

– Боюсь, вам придется заниматься этим без меня.

Раньше она накидывалась на каждую тень возможности: соколиный глаз, орлиные когти; и каждая цель, которую ей удавалось заграбастать, была еще одним очком, торжественно выигранным в состязании с миром. Теперь даже мысль о прибылях вызывала у нее тошноту. Частично – из-за чувства вины, когда она думала об очередях за хлебом, о бездомных, ночующих под чужими дверьми, о мертвецах на промерзлых кладбищах. Но значительно больше – из-за чувства страха, когда она думала, что любая прибыль может обратиться в обвинения в Народном Суде, выкрикиваемые со скамей, швыряемые вниз с галереи для публики… Это было неизбежно. Она знала, что это неизбежно. Все они рано или поздно окажутся на скамье подсудимых.

Она налепила улыбку поверх своего ужаса, запечатывая его, словно коробку со змеями.

– Но гражданка…

– Я желаю вам всяческого успеха, но я больше не пытаюсь делать деньги. Я ищу любых возможностей их раздать.

На лице человека мелькнуло непонимание, и его отнесло в сторону.

– Столько усилий, чтобы сколотить состояние. – Рядом с ней стоял Карнсбик, качая головой. – А теперь вы попросту все раздадите? Вы действительно полагаете, что благотворительность вам поможет, Савин?

– Будем надеяться, – отозвалась она, сжимая его руку.

– Да, будем… – Карнсбик сильно похудел. Он выглядел тенью прежнего себя. – Но, с другой стороны, если вспомнить о нашем положении, возможно, нам лучше оставить всякую надежду.

– В этом году ваша речь была очень… взвешенной.

– Полное дерьмо! Но что я мог им сказать? Правду? Я не больше любого другого хочу лезть на Цепную башню. Впрочем, скоро уже никому не придется туда лезть. – Он промокнул носовым платком потный лоб. – Мне поручили установить там подъемник.

– Прошу прощения?

– Сжигатели не успевают с достаточной скоростью загонять приговоренных вверх по лестнице. Люди плачут, теряют сознание, умоляют о пощаде… Поэтому Судья хочет, чтобы я построил паровую платформу, которая могла бы поднимать по две дюжины человек за раз.

Савин ощутила, как ее кожа под платьем покрывается пупырышками.

– Вот как.

Что еще можно сказать на такое?

– Когда я был мальчишкой, – пробормотал Карнсбик, – быть патриотом значило целовать флаг и делать вид, что любишь короля. Теперь это вдруг стало означать, что ты должен плевать на короля и иметь плохую мебель. Нужно внимательно следить за текущими изменениями в определениях. Оказаться непатриотичным может быть ужасно. Оказаться патриотичным, но как-то по-своему, может быть фатально. Думаю, я могу признаться вам, как старому другу: с тех пор, как произошла Великая Перемена… я только и делаю, что боюсь.

Карнсбик хохотнул, но Савин видела слезы на его щеках. Он снял глазные стекла и протер их о тыльную сторону рукава. Савин мягко положила ладонь на его предплечье:

– Думаю, в этом вы далеко не одиноки.

– Открыто признаю, что я никогда не был храбрым человеком. Когда я был в Дальних Территориях, я встретил там одного человека – его звали Лэмб. Он прошел сотни миль в поисках своих детей. На его пути встречались и призраки, и наемники, и люди из племени дракона, и все возможные опасности. Но что бы с ним ни происходило, он попросту… не давал себя запугать. Я часто о нем вспоминаю. Мне бы хотелось быть больше похожим на него. Однако сам я на протяжении всего путешествия каждый день испытывал страх. Наверное, я просто…

– Вы – изобретатель. – Савин сжала его горячую, вялую, липкую ладонь между двумя своими. – Вы принесли миру больше пользы, чем тысяча воинов. Покажите мне любого, кто осмелится это отрицать, и я плюну ему в глаза!

Карнсбик криво улыбнулся:

– Вот в этом я не сомневаюсь.

– Гражданка Брок! – К ним приблизился курчавый человек, ничем не примечательный, если не считать глаз разного цвета. – Я надеялся, что увижу вас здесь.

– Гражданин Сульфур… не знаю, правильная ли это форма для обращения к магу?

– В нынешнее время я и сам едва ли знаю, какая форма правильная, а какая нет. Да если бы и знал, боюсь, уже к завтрашнему утру все опять поменяется.

– И что же привело вас в Солярное общество?

– Собственно говоря, я собираюсь инвестировать большую сумму денег.

– В таком случае вы найдете здесь множество друзей. Безжалостная война, развязанная комиссаром Пайком против банков, привела к большому недостатку инвестиций.

– Насколько я понял, вы снабжаете бедняков хлебом и углем. Возможно, мы могли бы объединить наши усилия в этом благом деле? Не согласились бы вы принять ссуду?..

Савин ощутила, как по ее затылку пополз холодок. Она вспомнила то, что говорил ей отец. Относительно магов. Относительно Байяза. Относительно «Валинта и Балка». Она ответила, не забывая улыбаться, но при этом так твердо, как только могла:

– Боюсь, я ничем не могу вам помочь.

– Ах, как жаль! Я помню нашу последнюю встречу с вами, в Остенгормском порту, перед самым началом вашего мятежа против короны. Тогда вы тоже ничем не смогли мне помочь. И это оказалось весьма серьезной ошибкой.

Удержать на лице улыбку требовало некоторых усилий.

– Это была далеко не единственная из моих ошибок. Тем не менее я остаюсь при своем. Вы должны понимать, женщине не следует слишком глубоко залезать в долги.

– И она должна очень внимательно выбирать партнеров.

– Совершенно верно.

– Но еще внимательнее она должна выбирать, кого ей отвергнуть. – Чем вкрадчивее он говорил, тем больше беспокойства поселялось в ее сердце. – Особенно если это женщина с секретами.

Савин очень пожалела, что у нее нет при себе веера, чтобы закрыться им от собеседника.

– У нас у всех есть секреты, мастер Сульфур.

– Но не все из нас являются королевскими бастардами.

Ее улыбка рассыпалась. Время словно бы замедлилось. Савин ощущала холод и обжигающий жар одновременно. Фойе кружилось калейдоскопом чересчур ярких лиц, внимательных глаз, чутких ушей…

– Может быть, все же передумаете? – Сульфур стоял совсем рядом. – Корона теперь стала таким ужасным бременем… – Он коснулся ее предплечья тыльной стороной ладони. – И поскольку у короля Орсо нет наследников, возможно, она должна будет перейти к одному из ваших детей?

Его губы искривились, обнажив острые белые зубы:

– Скажите, кто из них вылез первым? Мальчишка или…

– Ублюдок! Убью! – завопила она ему в лицо, вцепившись в его камзол дрожащими кулаками. – Угрожать моим детям? Считай, что ты уже мертвец!

Удивление, отразившееся на его лице, было гораздо меньше ее собственного и уже через мгновение исчезло. Сульфур склонил голову к одному плечу:

– Поистине, мой господин выбрал бы вас в первую очередь. Но по моему опыту – и, несомнено, вашему тоже, – не нужно далеко ходить, чтобы найти того, кто согласится взять твои деньги. Или разделить твои секреты… Гражданка Хайген! Минуточку вашего времени, если позволите!

Он смахнул с себя ее ослабевшую руку и шагнул обратно в толпу. Савин увидела, как взгляд Селесты метнулся к нему, с той же жаждой любого намека на благоприятную возможность, какая прежде сквозила в ее собственном взгляде. Она попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались. Зури нигде не было видно. За глазными яблоками пульсировала кровь.

Ее первым побуждением было бежать. В порт. Потом – в Инглию. В Стирию. Да хоть на далекий Тхонд! Однако она знала, что за ней следят. С двумя младенцами далеко она бы не убежала. К тому же бежать означало признать свою вину – хотя Савин сама не знала, в чем виновата.

Но уж они что-нибудь придумают.

Заговоры

– Заговор! Типичный заговор, из тех, что пожирают нашу бедную Адую! – гремел Суорбрек. – Так же, как черви пожрут урожай, если оставить его без присмотра!

Орсо не сомневался в том, что заговор был типичным – в том смысле, что он был полностью вымышленным.

Суорбрек пошел мимо скамьи подсудимых, по очереди тыча в каждого из обвиняемых пальцем, вибрирующим от праведного гнева:

– Банкир… мельник… пекарь… и стирийская шпионка!

Это звучало похоже на начало дурного анекдота, но собравшимся было не до смеха с тех самых пор, как Судья сбросила своего предшественника с Цепной башни. Ризинау поменял сидевших на скамьях старых лжецов на новых, выдрал из окон витражи и превратил Круг лордов в Круг общин. Судья возвела здесь кривые перегородки и трибуны, огороженные перилами из кое-как напиленных досок, измазала мраморные стены лозунгами и превратила это место в Народный Суд. С утра представители со всей своей прежней неэффективностью дискутировали касательно мелких вопросов управления страной. Но с того момента, как Судья бросалась в кресло, где прежде сидел Ризинау, и водружала свои грязные ноги на Высокий стол, заседание суда считалось открытым и враги народа могли начинать трепетать.

– Банкир ссужал мельника деньгами, – ревел Суорбрек, – чтобы тот подмешивал в муку мел и прочую дрянь, а пекарь потом продавал хлеб по взвинченным ценам, вызывая голод и раздоры, – и все это в рамках стирийского заговора, призванного манипулировать нашими рынками и подорвать доверие к Великой Перемене!

Вопли ужаса с переполненных публичных галерей. Ропот недовольства со скамей представителей. Орсо подумал о том, каким образом были выбраны обвиняемые. Какой кошмарный бросок костей переместил их за невидимую линию, отделяющую народ от врагов народа? «Гражданин Брок, – заметил Орсо, – хранил осторожное молчание». Молодой Лев развил тонкое чутье на то, когда следует говорить, а когда не стоит. Что следует говорить, а о чем лучше умолчать.

Поистине, дело зашло далеко, если можно желать обладать здравомыслием Молодого Льва, а не только его женой… Орсо нахмурился. Неужели он действительно это подумал?

– Я не знаю этих людей! – выла стирийка, ломая руки. – Я вижу их впервые в жизни!

Орсо поморщился, услышав ее отчетливый акцент, немедленно привлекший глумливые выкрики сверху. Любой намек на отличие возбуждал подозрение. «Будь бдителен!» – призывал огромный лозунг, высеченный в стене буквами в два человеческих роста. «Свобода значит Наказание!» – ревел другой потеками красной краски. «Заговоры повсюду!» Гуркские едоки, посланные пророком Кхалюлем, чтобы девальвировать монетную систему. Ухищрения Старой Империи, стремящейся ослабить Народную Армию и аннексировать Ближние Территории. Интриги стирийцев, подсылающих зараженных шлюх ради распространенния половых заболеваний. Даже Инглия, Старикланд и Вестпорт были теперь рассадниками регресса, роялизма и измены делу Великой Перемены.

Орсо, весьма близко знакомый с вопросами управления государством, подозревал, что гораздо более вероятными объяснениями его недостатков были мелочное себялюбие, некомпетентность и неудачное стечение обстоятельств, нежели запутанные сети злокозненных замыслов, тянущиеся через весь Земной Круг. Но, с другой стороны, такие объяснения приносили гораздо меньше удовлетворения. Ему бы даже хотелось, чтобы некоторые из этих диких теорий оказались правдой. Если бы в стране имелась хотя бы половина того количества тайных монархистов, какое тут предполагалось, он бы вообще не был низложен. Сидел бы себе вот в этом золоченом кресле, возглавляя собственную, более мягкую форму вопиюще несправедливого правительства. Коронованная марионетка, которой Байяз потрясал перед людьми, другой рукой обирая их карманы. Благостно улыбающаяся фигура на носу корабля, команду которого составляли безжалостные палачи, наподобие Костлявого, своекорыстные казнокрады, наподобие лорда Ишера, и жестокие животные, наподобие лорда Веттерланта.

Орсо поморщился и потер рукой переносицу.

Суорбрек начал с пекаря. Это был круглолицый человек – а значит, он был виновен в том, что хорошо питается. Кроме того, он обильно потел – а значит, был виновен в том, что ему тепло. И то и другое считалось за смертный грех в эту жестокую зиму Великой Перемены.

– Я был пекарем двадцать лет, – объяснял он. – И мой отец был пекарем.

– Толстосумы! – завопил кто-то.

– На башню его!

– На башню всю их шайку!

Стирийка сжимала свое лицо в ладонях, словно хотела его раздавить.

– Пощады! – всхлипывала она. – Пощады!

Суд не был полностью лишен милосердия. Судья представляла собой голос толпы. Она была их горьким гневом, их завистью и алчностью, но она же воплощала и их сентиментальную готовность прощать. Бывали моменты, когда общее настроение вдруг изменялось, тронутое каким-нибудь красноречивым стариком или невинной молодой женщиной, и тогда у Судьи сперва начинал морщиться подбородок, потом ее нижняя губа принималась дрожать, а черные глаза наполнялись слезами. Порой она выпрыгивала из-за Высокого стола, целовала обвиняемых и прижимала их головы к своей ржавой кирасе. После этого их обнимали плачущие стражники, и они, сопровождаемые аплодисментами, выходили из зала, а публика распевала песни и скандировала лозунги – свободные граждане и гражданки, более не враги!

Возможно, Судье нравилось видеть надежду в глазах обвиняемых, чтобы можно было ее потом раздавить. Возможно, она действительно верила, что делает нужную работу, и радовалась справедливо оправданным не меньше, чем справедливо обвиненным. Возможно (несомненно, самая ужасная возможность из всех), она действительно делала нужную работу, просто Орсо почему-то не понимал, что это правильно.

Пекарь пытался защищаться – но как доказать ложность того, что выглядит явным абсурдом?

– Я назначал самые низкие цены, какие только мог, чтобы не прогореть! Но цены на муку так возросли…

– Ага! И здесь мы переходим к тебе! – вскричал Суорбрек, обращаясь к мельнику.

Костлявый и угрюмый, тот имел привычку остро поглядывать из-под бровей, которая сейчас совсем не играла ему на руку.

– Урожай был очень скудный! – рявкнул он. – А теперь из-за холода каналы замерзли, на дорогах заторы. Товары невозможно завезти в город!

– Ах, вот как? То есть виновато правительство? – Суорбрек развел руками, обращаясь к рядам слушателей позади скамьи подсудимых, и представители сурово закачали головами при мысли о таком клеветническом предположении. – А поскольку наше правительство состоит из народных избранников… – Суорбрек откинулся назад и распростер руки еще шире, обращаясь к балконам: – то, значит, виноват народ?

– Вопрос не в том, кто виноват! – заорал мельник, которого было почти не слышно за потоком сыплющихся сверху оскорблений. – Я просто говорю, как есть!

Но никому не было дела до того, «как есть», и, конечно же, вопрос был именно в том, «кто виноват» – по крайней мере, для публичных галерей. Кто-то что-то бросил – монету? – промахнувшись в мельника и угодив в лоб стирийке. Она взвизгнула и обмякла без чувств.

– Кто это бросил, мать-перемать? – завопила Судья. На ее покрытой струпьями шее натянулись жилы. Капитан Броуд, укрывшийся за Высоким столом, чтобы украдкой отхлебнуть из фляжки, ринулся вперед. Он отшвырнул с дороги стул, и тот закувыркался по покрытому плиткой полу, заставив съежиться всех, кто находился в пределах двадцати шагов, включая Орсо.

– Кто это бросил, мать-перемать? – проревел Броуд, сжимая огромные, со вздувшимися жилами кулаки, перенимая ярость Судьи, как хороший пес перенимает настроение хозяина.

В последовавшем виноватом молчании наконец стали слышны попытки банкира оправдать себя:

– Я всего лишь работал в банкирском доме «Валин и Балк» и никогда не получал личной выгоды от каких-либо…

– Ростовщик! – завопил кто-то.

Понятное дело, ростовщики и спекулянты имелись всегда. Просто до Великой Перемены их называли дельцами, и самых отъявленных из них прославляли как самых успешных людей в обществе.

Банкир нервно взглянул наверх, блеснув треснутыми глазными стеклами.

– Вот, посмотрите сами… – Он водрузил на поручень тяжелый гроссбух, развернув густо исписанную цифрами страницу в направлении Суорбрека. – Ссуды, которыми я управлял, выдавались главным образом на разработку месторождений, вкладывались в рудные промыслы, литейные мастерские…

Представители тянули головы и щурили глаза, пытаясь разглядеть цифры. Судья наморщила нос. Ее и вообще мало заботили доказательства, а уж ко всяческим бумагам она относилась с особенным презрением.

– Вот, посмотрите, типичная сделка: шесть тысяч марок…

– У суда нет времени копаться в этих мелочах, – проворчал Суорбрек, отмахиваясь от него.

На лице банкира появилась тревога. Он явно считал свою защиту железной.

– Но как же… ведь эти книги доказывают, что я невиновен…

– Мерзавец! – крикнул кто-то. – Лжец!

– Довольно цифр! – рявкнула Судья. – Избавьтесь от этих чертовых книг!

Тощий сжигатель, Сарлби, схватился за гроссбух. Какое-то время они с банкиром тащили за него с двух сторон, вырывая страницы.

– Но ведь цифры доказывают… а!

Сарлби наконец отобрал у него гроссбух и принялся колотить им банкира по голове. Остальные подсудимые глядели на это в ужасе, но галереи для публики развлекались от души.

– Пускай сожрет свою книгу! – крикнул кто-то, заходясь смехом. – Пускай сожрет!

– Порядок в гребаном суде! – рявкнула Судья.

Сарлби отшвырнул гроссбух, и тот, хлопая страницами, заскользил по плиткам пола в дальний угол. Банкир стоял, тяжело дыша, с перекосившимися стеклами и порванным воротничком, из раны на его лбу текла кровь.

– Цифры… – шептал он ошеломленно, – доказывают…

Орсо, закрыв лицо руками, наблюдал сквозь пальцы за происходящим. Бедолага не мог понять, что все стало наоборот. Каким бы ни был вопрос, ответом являлась Великая Перемена. Этот факт никто не осмеливался оспорить. Поэтому причиной дефицита, ошибок, поражений неизбежно должны были быть спекуляции, измены и заговоры. Стоит только вычистить всех нелояльных, всех неверующих, всех иностранных агентов, и тогда настанет победа. Тогда всего будет вдоволь. То, что лекарство убивало больного, могло означать только, что его давали в недостаточных количествах. Это не было рациональным аргументом, поэтому факты были против него бессильны. Это был аргумент, основанный на вере. Его место было в храме, а не в суде – но, разумеется, ирония состояла в том, что все храмы сжигатели сожгли. Поэтому они превратили в храм Круг лордов и назвали это судом… И никто не бывает более фанатичен в вере, чем новообращенные.

Суорбрек вновь зашагал по плиткам пола, пока не оказался перед плачущей стирийкой.

– Ну, а что до тебя, – провизжал он, – ты была тайным руководителем этого заговора!

Женщина уставилась на него с трясущимися губами, прижимая окровавленную руку к ранке от брошенной монеты. Орсо редко доводилось видеть кого-либо, менее похожего на тайного руководителя чего бы то ни было. Ее розовый язык облизнул бледные губы, дыхание вырывалось учащенно. Она была в панике, и кто мог ее винить? Орсо почувствовал, как у него опускаются плечи. Все присутствующие знали, что последует дальше.

– Я отрекаюсь от них! – в отчаянии провыла стирийка. – Я не знала, что они замыслили! Они виновны! Они все виновны!

– Я знал это! – в восторге вскричал Суорбрек.

– Я впервые вижу эту женщину! – завопил пекарь.

– Врет, – буркнул мельник. – Все она врет.

Банкир трясущейся рукой стащил с переносицы стекла и закрыл глаза ладонью.

– Виновны! – торжествующе вскричала Судья, оставляя в Высоком столе вмятины небольшой кувалдой, которую она использовала вместо деревянного судейского молотка. – Виновны, виновны, мать их! Все виновны!

Не было необходимости объявлять приговор. В этом суде могло быть только два варианта: либо оправдание, либо Цепная башня. Хильди круглыми глазами смотрела на Судью, на Броуда, на Сарлби, на заляпанных красным сжигателей, беснующихся на публичной галерее. Орсо услышал, как она прошептала:

– Они чудовища…

– Если бы, – тихо отозвался он. – Так было бы проще. Но они просто люди.

– Они худшие люди из всех, кого я встречала!

– Разумеется. Лучших мы повесили. Тех, кто мог бы помочь, мог бы пойти на компромисс, мог бы попытаться построить мосты. Все они остались болтаться вдоль Вальбекской дороги. Конечно же, эти люди жестоки, алчны и бесчеловечны. Мы сами их этому научили. Мы подали им пример.

– Я впервые вижу этих людей! – ревела стирийка, пока пленников толкали вверх по проходу. – Я невиновна!

Но было уже слишком поздно. Слишком поздно было уже в тот момент, когда они оказались на скамье подсудимых. Ведь в действительности здесь существовал только один заговор: найти тех, кого можно обвинить. И все они были в нем соучастниками.

Судья швырнула на стол кувалду и откинулась на спинку кресла, ковыряя в зубах.

– Что там на обед? – спросила она.

Хуже, чем убийство

– Черт, ну и холодина! – шепнул Огарок, окутанный облачком пара. Он покрепче обхватил тощими руками свои тощие ребра и зарылся подбородком в шарф.

Точно так же делал ее брат – тогда, в лагерях. Они тогда кутались в любой обрывок ткани, какой только могли найти. Жались друг к дружке под одеялом, за кражу которого ей разбили нос. Воспоминание об этом вызвало у Вик внезапное побуждение обнять Огарка, потереть ему спину, накрыть его покрасневшие уши руками в рукавицах.

Вот только последним человеком, кого она обнимала, был Сибальт, и он в результате перерезал себе горло. Так что Вик всего лишь отхаркнула холодную мокроту и сплюнула в промерзшую грязь сбоку от повозки.

– Почему у тебя никогда не хватает одежды?

– Сейчас ни у кого не хватает одежды.

– Констебль в шарфе… Выглядит не больно-то грозно.

– Всяко грознее, чем замерзший насмерть.

Вик согласно хмыкнула, выпустив облачко пара. Трупы замерзших они находили каждое утро – в переулках, на порогах домов, в подвалах, с заиндевевшими ресницами… Земля так закаменела, что этих бедолаг было даже не похоронить.

– А тебе что, никогда не бывает холодно? – спросил он.

Ей было холодно. У нее который день болело горло, воспаленные ноздри постоянно подтекали, и их приходилось постоянно вытирать. Однако Вик знала, что нельзя показывать свой дискомфорт. Показывать боль – значит, напрашиваться на новую.

– В лагерях бывало и похолоднее. Лучше подумай о светлой стороне. – Она отхаркнула новую порцию слизи. – Если бы было теплее, в городе была бы чума.

– Ты так харкаешь, будто у тебя и так чума, – пробурчал Огарок.

– Если боишься заразиться, ты всегда можешь присоединиться к ним, – Вик кивнула в дальний конец улицы.

Сжигатели развели там огромный костер. Изображения царственных особ. Символы прошлого. Портреты короля Орсо, короля Джезаля и множества других коронованных задниц, которые им предшествовали. Мебель, украшенная резными изображениями пылающего солнца Союза. Портьеры с вышитыми гербами знатных фамилий. Столовые приборы с отштампованными патриотическими высказываниями. Флаги. Мундиры. Парики. Веера. Все, что могло быть сочтено аристократическим. Один сжигатель, топая, вышел из соседнего дома и вывалил в пламя целый обеденный сервиз. Люди стояли в опасной близости от огня, протягивая к языкам пламени жадные ладони. На осунувшихся, обтянутых кожей лицах играли отблески.

Огарок глубже закутался в шарф.

– Нет уж, я лучше постою здесь.

– Как мне повезло, – иронически отозвалась Вик.

Впрочем, если хоть раз в жизни быть честной, она была рада его компании. Таково было печальное следствие жизни, которую она для себя выбрала, приговор, который сама себе вынесла: единственный человек, которому она доверяла, был тем самым, кого она шантажом заставила предать своих друзей.

Пайк широкими шагами вышел из погреба, натягивая перчатки.

– Отличная работа, главный инспектор Тойфель! – проскрипел он, наблюдая, как констебли цепочкой тянутся вверх по ступенькам и вываливают охапки бумаг на повозку. Пара листков, вырвавшись на волю, спорхнули на землю и застряли в полузастывшей грязи. – Банк, спрятанный в погребе винного торговца! Мы загнали их под землю, как крыс.

– Если это можно назвать банком, – отозвалась Вик. – Они ссужали деньгами сутенеров и скупщиков краденого – здесь, в трущобах, – держали ломбарды и забегаловки, инвестировали в игорные дома, курильни шелухи, ночлежки, бордели…

– Банк для преступников, – пробормотал Огарок.

Пайк сощурил глаза:

– Все банки преступны. Возможно, здесь оперировали меньшими суммами и под более высокие проценты, но прибыли текли в те же самые сундуки. В те же самые карманы. В те же самые бездонные колодцы алчности! Этот погреб был таким же филиалом банкирского дома «Валинт и Балк», как и то великолепное здание у Четырех Углов. – (Огромная дверь его хранилища, кстати, до сих пор сопротивлялась любым попыткам слесарей, инженеров и операторов гуркского огня.) – Корни этих отвратительных учреждений проникли глубоко во все части Союзного общества. – Пайк скривил губу, наблюдая за бумагами, сгружаемыми на повозку. – Это паутина долгов и коррупции, тянущаяся от самых ничтожных к самым великим. Это гниль, которую необходимо выжечь. – Двое констеблей выволокли на улицу визжащего клерка. – Без сомнений. – В воздухе замелькали дубинки, черные на фоне языков пламени. – Без колебаний. – Обмякшее тело потащили прочь с болтающейся головой. – Без пощады.

Развязанная Пайком война с банками выглядела все более фанатичной – но никто не мог отрицать, что фанатизм был сейчас в моде.

– А что насчет всего остального? – спросила Вик.

Комиссар повернулся к ней. Его дыхание клубилось облаком вокруг поднятого воротника.

– Что насчет всего остального?

– Я признаю, мятежей в последнее время не было…

– Слишком холодно, – шепнул Огарок, пытаясь собрать тепло своего дыхания в побелевших ладонях.

– …Но грабежей, разбоя, насилия сейчас ничуть не меньше, чем когда Ризинау был председателем.

– Даже больше, – пробормотал Огарок. – Если это возможно.

– На улицах полно бездомных. Полно отчаявшихся и голодных. Они приходят отовсюду в поисках работы – притом что работы в городе меньше, чем когда бы то ни было! Фабрики закрываются. Мануфактуры разрушены. Ни угля, ни пищи… – Вик облизнула обветренные губы, глядя, как из погреба вытаскивают закованных в кандалы работников «Валинта и Балка». – Ни денег.

– Нам следует сосредоточить свои усилия на крупных преступлениях. О мелких позаботятся сжигатели.

Вик скривилась, глядя на костер в конце улицы. На нем вроде бы не сжигали людей – но лишь потому, что Судья желала настоящего зрелища, когда их позже спихнут с вершины Цепной башни.

Ей следовало держать рот на замке. Она всегда держала его на замке. Но почему-то это давалось все с бо́льшим трудом.

– Со всем уважением, комиссар, но, как мне кажется, сжигателям все равно, кого наказывать – виновных или невиновных.

Пайк почти ее не слушал.

– Нашей целью остаются банки. Ростовщичество – худшее из преступлений.

– Хуже, чем убийство?

– Убийство уносит из наших рядов одного гражданина. Банки заражают своей алчностью всех. – В уголках глаз Пайка мерцали отблески костра. – Насколько мы приблизились к тому, чтобы отыскать управляющего Адуанским филиалом «Валинта и Балка»? Мне не терпится увидеть, что они прячут в своем хранилище.

– Мы понемногу продвигаемся. Допрашиваем работников. Но их несколько сотен, и большинство ничего не знают, кроме своего маленького кусочка ведущихся дел. Как выясняется, банк владел недвижимостью по всему городу – просто невероятно, сколько зданий ему принадлежало.

– Мы отберем их обратно, – сказал Пайк, – и отдадим народу.

Вик взглянула в сторону костра.

– И что народ с ними сделает?

– Иногда, чтобы изменить мир, необходимо сперва…

– …сжечь его дотла, – тихо закончила Вик. Впрочем, это все больше и больше звучало похоже на слова сумасшедшего в оправдание своей любви к разжиганию пожаров. – Если управляющий в городе, мы найдем его.

– Держите меня в курсе, – жестко кивнул Пайк и зашагал прочь в сопровождении дюжины констеблей.

Они прошли мимо какой-то фигуры, стоявшей в тени дверного проема по другую сторону улицы. Женщина с дощечкой, приставленной к бедру. Она окинула взглядом блестящих глаз Пайка и его свиту, погреб и повозку, потом устремила взгляд в сторону освещенной костром толпы сжигателей.

– Проследи, чтобы все это добралось до Дома Истины, – буркнула Вик Огарку.

– Мы теперь называем его Домом Чистоты, ты не забыла?

Вик уже переходила улицу, на ходу засовывая руку в карман и нащупывая холодные ребра кастета. Лучше приближаться к любому человеку так, словно он представляет угрозу. Впрочем, женщина не выглядела особенно опасной. Ее губы имели синеватый оттенок, края ноздрей покраснели, на плечи было наброшено старое стеганое одеяло с прорезанной дыркой для головы.

– Ваше имя, гражданка?

– Грум, инспектор. Карми Грум. – Она опустила свою дощечку. К ней был прикреплен лист бумаги, в черных пальцах другой руки она сжимала обломок угля. – Я художница.

Вик немного расслабилась. Насколько это было возможно.

– Я вижу.

– Я делаю наброски. Для картины.

Вик нахмурилась, поглядев на костер, на оборванные фигуры, греющие руки у огня, на сжигателей, выволакивающих жителей из зданий, на констеблей, опустошающих погреб, который оказался банком.

– Вы хотите это нарисовать?

– Будущие поколения могут не поверить, что это когда-то происходило. – Выдув струйку пара, она сдула с лица прядь светлых волос и вернулась к своим зарисовкам, зашуршав углем по бумаге. – И тогда это может произойти снова.

Уроки

– Когда-то на этом месте произошло чертовски кровопролитное сражение, – сказал Трясучка.

Он приостановился на склоне холма, обратив хмурый взгляд в сторону покрытой снегом долины, наполненной той хрупкой тишиной, какая бывает только в зимнем лесу.

Изерн фыркнула, извергнув фонтан морозного пара:

– То же можно сказать обо всем Севере. Найдется ли между Кринной и Белой хоть один клочок земли, в какой-то момент не политый кровью?

– Не настолько обильно, как здесь, – возразил Трясучка. – Это была величайшая битва, какую только видел Север. На этом холме, где мы стоим, располагалось знамя Черного Доу. Скейл был вон там, тогда еще с обеими руками. – Он указал вниз, на белые поля справа от них, перерезанные черными стенами, усеянные черными деревьями. – И Бродд Тенвейз, и Кейрм Железноголовый, и Глама Золотой, и Коул Ричи – там, левее, в Осрунге.

Дождавшись, пока Рикке вскарабкается к ним, он тут же повернулся и полез дальше вверх.

– Все до единого теперь вернулись в грязь.

– Что ж, – хмыкнула Изерн, опираясь на свое копье, как на посох, – звание боевого вождя чревато большим риском, но и немалым вознаграждением.

– Маршал Крой был на той стороне, – продолжал Трясучка, – с тысячами союзных солдат. И твой отец тоже был с ним. Три красных дня мы пережили тогда. Люди бились здесь из последних сил, сражались за каждый шаг. Убивали и умирали за каждую пригоршню земли.

Он снова нахмурился, оглядывая пространство тихой, хрусткой белизны, простиравшееся кругом вплоть до затянутых туманом болотистых пустошей, и покачал головой, словно не мог что-то уместить в своем сознании:

– А теперь… даже и не скажешь. Прошло несколько лет – и словно ничего не было. Просто поля.

– Ты что-то разговорился, – заметила Рикке. Она не помнила, когда в последний раз он произносил столько слов за один вечер.

– Наверно, это потому, что мы снова здесь. Все стало вспоминаться… – Трясучка шагнул через бровку холма на плоскую вершину и нахмурился, глядя в сторону круга огромных камней, которые называли Героями. Черные на фоне белесого неба, они торчали словно зубцы в короне великана. – Плохое и хорошее.

– Ну, теперь-то мы можем без проблем водрузить тут твой флаг. – И Корлет воткнула в снег свернутый штандарт Рикке с изображением Долгого Взгляда. Лицо девушки было в розовых пятнах от холода.

Один из камней был обломан на середине, пара других за прошедшие века повалилась на землю. Еще один, со срезанной верхушкой, был расколот пополам трещиной, словно ему нанесли могучий удар исполинским молотом. Рикке шагнула к ближайшему и принялась оббивать об него снег со своего сапога. Во имя мертвых, вот это исполин! В четыре человеческих роста или еще выше, с шапкой снега на верхушке, в потеках сырости, испещренный лишайниками, поросший мхом…

– Как они затащили сюда наверх эти гробины? Я сама-то сюда еле залезла!

Ее лицо осунулось, а в груди саднило от зимнего воздуха, но тело было все липким и горячим после подъема, так что она никак не могла решить, то ли закутаться в плащ поплотнее, то ли, наоборот, скинуть его с себя.

– Вот здесь Черный Доу дрался с Кальдером. – Трясучка стоял на краю круга камней, глядя внутрь, на покрытую снегом площадку, заросшую спутанным бурьяном и колючками. – Один на один, до смерти.

– Ага, и ты смухлевал, – вставила Изерн. – Это ведь ты долбанул Черного Доу по затылку вот этим самым мечом, который сейчас у тебя на поясе! Поэтому Кальдер стал Черным Кальдером и захватил в свои руки Север, и отдал Скарлингов трон своему братцу, а тот отдал его своему племянничку. – Она оттопырила нижнюю губу и поскребла горло. – Так что, если подумать, это ты во всем виноват!

Трясучка нахмурился, глядя на серую рукоять своего меча, потом поглядел на Изерн.

– На тот момент Кальдер казался лучшим выбором.

– А сейчас?

– А сейчас, – перебила Рикке, – нет никакой возможности изменить все, что было сказано и сделано с того дня, и исправить все, что запуталось и перекосилось. Это не вопрос правильного или неправильного выбора – не больше, чем когда дует ветер или падает снег.

Она осторожно, словно дотрагивалась до спящего пса, положила ладонь на один из камней. Может быть, она надеялась, что ее Долгий Взгляд откроется и покажет ей скрытую истину, – но если здесь и была высокая магия, то она давно выветрилась. Ну или у Рикке не было ключа, который мог бы ее открыть. Камень оставался просто камнем.

Корлет вытащила фляжку, сделала небольшой глоток и пустила ее по кругу.

– Похоже, твоего друга еще нет.

– Он мне не друг, – отозвалась Рикке, тоже делая глоток.

– В таком случае мы еще успеем отвалить, пока он не пришел, – сказала Изерн. – Ты захватила Уфрис без его помощи, захватила Карлеон без его помощи, захватила половину Севера без его помощи – и вот теперь он подкатывается к нам, обнюхивая углы, словно барсук в курятнике! Тебе не нужна его помощь, чтобы заполучить в свои руки вторую половину.

– Поглядеть, как все складывается, так она может понадобиться, чтобы удержать в своих руках первую.

– А из-за чего оно так складывается? Из-за того, что ты задирала нос! Разве я не говорила тебе, что если будешь задирать нос, то споткнешься и полетишь в собственную могилу?

– Примерно тысячу раз. Не будет большого вреда, если я послушаю, что он хочет сказать.

Изерн повернула голову и сплюнула сок чагги, оставив на своем подбородке бурую струйку.

– Скоро ты скажешь, что не будет большого вреда, если засунуть краба себе в штаны.

– Мои штаны, мне и выбирать, что в них совать, – буркнула Рикке, передавая фляжку Трясучке.

– Так-то оно так, да вот только этот твой выбор – очень неудачный, как и большинство твоих решений, с тех пор, как ты умостила на Скарлинговом троне свою тощую задницу.

Рикке скрипнула зубами.

– Знаешь, мне скоро надоест выслушивать твои пренебрежительные отзывы о моей заднице.

– А мне уже надоело смотреть, как по-идиотски ты управляешь Севером!

– О, это ты показала более чем ясно! Думаю, я уже догадалась, что ты имеешь в виду – благодаря тому, что ты постоянно это повторяешь прямо мне в лицо, не глядя, сколько человек тебя слушает!

– Благоразумный лидер черпает мудрость у своих советников.

– Жаль только, что у моих советников ее и в помине нет!

– Э, э, – проговорил Трясучка, опуская фляжку. – Моя жизнь, полная поражений, может служить неиссякаемым источником мудрости!

Рикке проигнорировала его.

– Было время, когда твои уроки смахивали на мудрость, Изерн-и-Фейл. Теперь они смахивают на безумную болтовню, состряпанную на коленке. Или еще хуже – на самые безумные куски, которые ты вытащила из безумной болтовни твоего папаши, как пьяная белка, выковыривающая полупереваренные орехи из чужого помета. Я могу превосходно обойтись без постоянного уничижения моего авторитета!

– Трудно унизить то, чего практически нет, – отрезала Изерн. – Сперва ты обосралась с Гвоздем, а теперь считаешь, что Йонас Клевер – тот мешок, в котором стоит хранить все наши надежды?

– Есть задачи, для которых надежные люди не подходят, – проворчала Рикке. – Чтобы поймать кролика, нужен хорек, а не бык.

– Смотри, как бы этот хорек не забрался к тебе в штаны.

– Что у тебя за навязчивая идея касательно животных в моих штанах?

– Я тоже не понимаю, – буркнула Корлет.

– А ты вообще заткнись, девчонка! – взвилась Изерн, оборачиваясь к ней и потрясая копьем перед ее лицом. – Не то я закрою тебе рот так, что он потом не скоро раскроется!

– Что ты к ней-то докапываешься? – Рикке шагнула между ними. – Ты с самого начала имела на нее зуб, а ведь она всего лишь пыталась помочь. Во имя мертвых, ты же рычишь на нее, как цепной пес! Как ты думаешь, Корлет, тебе приходилось в жизни видеть женщину, которая больше напоминала бы цепного пса?

Корлет, моргая, взглянула на Изерн, потом на Рикке, потом сглотнула.

– Если честно, я бы лучше предпочла не влезать между вами двумя.

– Вот она, мудрость, – заметил Трясучка, хмуро глядя на их закипающую склоку.

Рикке не слушала его:

– Ты слишком великодушна, Корлет! Видишь, Изерн, какая она великодушная? А ты все брешешь на нее, как будто тебя с цепи не спускают!

Изерн сжала древко своего копья так, что побелели костяшки.

– Вроде бы я тебя спасла, разве не так? Тогда, в лесах? Среди зимы? Не каждая цепная собака на такое способна!

– Ты действительно меня спасла, и мои уши уже болят от напоминаний, а глотка – от благодарностей за это. Если бы я планировала снова заблудиться в лесах, ты была бы первой, кого я избрала бы в спутницы. Но поскольку я планирую вместо этого сидеть на троне Скарлинга, то я начинаю сомневаться, что ты подходишь на эту роль. – Рикке махнула рукой в сторону Корлет. – Существуют люди с более трезвыми головами и гораздо более приятным характером, которых я могла бы поставить возле своего локтя.

Изерн прищурилась:

– Да что ты говоришь?

– Клянусь тебе! И если мои слова для тебя жестковаты, можешь прихватить их с собой обратно в холмы, откуда ты пришла, и снова заняться постройкой домов из дерьма, или чем у вас там принято заниматься. Я знаю, ты дала обещание моему отцу, но мой отец вернулся в грязь, и твое обещание отправилось вместе с ним, во всяком случае, на мой взгляд, понимаешь ли. – (Последние слова Рикке произнесла, передразнивая горский акцент Изерн – весьма удачно, по ее собственному мнению.)

Изерн была далеко не так довольна. Точнее говоря, на протяжении этой речи она мрачнела все больше, пока не приобрела вид настолько свирепый, что Рикке даже немного обеспокоилась, не зашла ли на шаг-другой дальше, чем следовало.

– Ну что ж, в таком случае жри дерьмо, ты, маленькая неблагодарная козявка! – рявкнула она, брызжа соком чагги так, что Рикке поневоле попятилась. – Раскрашенное обоссанное чучело! Гребаная одноглазая дрочилка!

– Среди одноглазых встречаются и вполне приятные люди, – буркнул Трясучка.

– Да увидит тебя моя задница! – прошипела Изерн в лицо Рикке. – Да проклянет тебя луна! Да засохнет твой Долгий Взгляд! Отныне можешь сама катать себе чаггу!

И она ринулась прочь, разобиженная донельзя – фактически Рикке никогда не видела ее такой разобиженной. Отпихнув Корлет с дороги, горянка прошествовала между камней и направилась прямиком на север, обратно в ту сторону, откуда они пришли.

– Боюсь… – проговорил Трясучка, хмуря свою единственную бровь, – что это была ошибка.

– Ну, она у меня не первая, – отрезала Рикке, прекрасно отдававшая себе отчет в своих действиях. – И сомневаюсь, что будет последней.

– Несомненно. Но, может, тебе стоило бы сыпать ими не так густо.

– Она, небось, еще вернется, – пробормотала Корлет, хотя вид у нее был далеко не убежденный, а фактически немного напуганный.

– Я о своих месячных больше беспокоюсь, чем о том, вернется она или нет, – отрезала Рикке. – Проваливай, и хер с тобой! – заорала она вслед Изерн, чья косматая голова уже почти скрылась за промерзшей травой на бровке холма.

Горянка не ответила.

– Я не вовремя? – раздался голос сзади.

Да, это был он. Никаких тебе мистических одежд или золотых жезлов – только поношенная старая куртка и отполированная временем палка. Зимнее солнце блестело на его лысой голове. Его дыхание было ровным, хотя, знают мертвые, до Героев было невозможно добраться, не забираясь на этот холм. Словно он находился здесь все время, просто они только сейчас его заметили.

– Байяз! – Рикке отложила свое дурное настроение в сторону и подошла к нему с улыбкой, похрустывая сапогами по снежку внутри круга. Герои обступали их кольцом хмурых гигантов, неодобрительно взирая сверху на их встречу. – Первый из магов! Первый ученик великого Иувина! Мне оказана особая честь – удостоиться аудиенции!

– Рикке с Долгим Взглядом! – Он тоже пошел к ней. Маг не выглядел даже вполовину таким энергичным и самодовольным, как тогда, в Зеркальном зале в Адуе. Теперь он казался изможденным, его глаза ввалились, борода выглядела какой-то растрепанной. – Дочка Ищейки, госпожа Уфриса, Карлеона и половины Севера впридачу! Ты сильно выросла с тех пор, как мы встречались в последний раз.

– Это все капюшон, – пояснила Рикке. – Он делает меня выше по крайней мере на дюйм.

И когда они встретились в центре круга, она стянула с себя капюшон, откинула волосы на одну сторону и повернулась к нему левым глазом. На лице мага мелькнуло потрясение.

– Ты выросла не столько телом, – выдохнул он, с острейшим любопытством обшаривая глазами ее лицо, – сколько могуществом. Кто вытатуировал руны вокруг твоего Долгого Глаза?

– Одна знакомая. Там, наверху, в горах.

– Твоя знакомая наделена редким талантом, особенно в эти последние дни. Одиннадцать стражей и одиннадцать перевернутых стражей… Воистину могущественное заклинание! Я еще больше, чем прежде, чувствую, какое это благословение для меня, что ты согласилась встретиться.

Рикке не была выше того, чтобы испытывать приятные чувства, когда ей льстили. Но она была выше того, чтобы их показывать.

– Когда человек твоего возраста путешествует по нашей глуши в такую погоду… я решила, что это должно быть что-то важное.

И она широко улыбнулась. «Твой лучший щит – это улыбка», – говорил ее отец, а у Рикке было чувство, что в этой беседе щит-другой может оказаться не лишним.

– Кроме того, я все равно была неподалеку. Дела в Осрунге. – Она махнула в сторону тонких струек дыма, поднимавшихся из городских труб, ниже по течению реки. – Решила устроить себе небольшое турне по Северу. Хотя бы по тем его кускам, которыми я теперь заправляю.

– И как ты его нашла?

– Похоже, некоторыми кусками я заправляю больше, чем другими. – Рикке бросила мрачный взгляд вслед Изерн. – Непростое это дело, заставить толпу северян смотреть в одну сторону.

– Я пытался делать это на протяжении веков, и без особого успеха. Когда мы встречались в Адуе, я сказал, что нам следует поговорить когда-нибудь потом.

– И вот это «потом» настало, – подтвердила Рикке.

– Есть у него такое свойство, наставать, – буркнул Трясучка, за чье бдительное присутствие в паре шагов позади нее Рикке чувствовала немалую благодарность.

– Я подумал, что нам стоит обсудить будущее, – сказал Байяз.

– Почему бы и нет. – Рикке неспешным шагом двинулась вокруг старого мага. – Хотя мне казалось, что такой старый человек, как ты, должен больше интересоваться прошлым.

Маг улыбнулся, следя за ней взглядом.

– Прошлое никогда меня не интересовало. К добру или к худу, оно уже прошло, это нечто законченное, определенное и усеянное разочарованиями, как поле сражения усеяно трупами. Но будущее – это свежая пашня, полная потенциала. Будущее мы можем повернуть в нужную сторону, придать ему удивительные очертания! С моей помощью Север может стать твоим. Весь, целиком, и не только на сегодняшний день. Только представь, сколько добра мы сможем совершить вместе!

– Кто сказал, что я хочу совершать добро?

– Разве не этого хотим мы все? – Байяз вздохнул через нос. – Все битвы истории – это не сражения между правыми и виноватыми, но между правдой одних людей и других. Зло – не противоположность добра; это то, как мы называем представления других о добре, когда они различаются с нашими.

У Рикке были свои сомнения на этот счет.

– Так, значит, ты хочешь помочь мне воплотить на Севере мои представления?

– Почему бы нет? Нам всем бывает нужна помощь время от времени.

– О, это верно. Все, чего я достигла, я достигла с чьей-то помощью.

Рикке уже описала полный круг. Проходя мимо Трясучки, она с признательностью потрепала его по плечу, потом повернулась к Байязу, задумчиво нахмурившись. Она не перестала шагать – медленно, хрусть, хрусть, хрусть. Рикке никогда не любила стоять на месте.

– Если я правильно помню эту историю, Бетод тоже пользовался твоей помощью. Как у него дела?

– Я сделал его королем. Но он стал чересчур самонадеян и пал.

– Следующим, кажется, твою помощь получал Девять Смертей. С ним-то все в порядке?

– Его я тоже сделал королем. Но он поддался своему гневу – и тоже пал.

– В таком случае Черный Кальдер. Уж он-то точно процветает!

– Его я сделал тем, кто делает королей, – отозвался Байяз, когда она проходила за его спиной, потом повернул голову и глянул на нее уголком глаза. – Но он разленился и позволил тебе проскользнуть с черного хода. Моя помощь – это не слово Эуса. Она не может защитить человека от его собственных недостатков.

– В таком случае, если я приму твою помощь, кто защитит меня от моих недостатков?

Байяз нетерпеливо вздохнул, словно учитель при виде ученика, не умеющего сложить два числа.

– Я знаю, что твои дела в последнее время идут не очень-то гладко. Я знаю, что некоторые из твоих друзей больше тебе не друзья. Гвоздь со своими людьми из Западных Долин. Даже горянка Изерн-и-Фейл теряет терпение. Я знаю, что во время твоего маленького турне по Северу люди сочли тебя слишком мягкой, слишком необузданной, слишком странной. Но при всем при том, как показывает твой список имен, усесться на трон Скарлинга – это одно, а остаться на нем сидеть – совсем другое.

Рикке завершила еще один круг, заключив мага в кольцо из снежных следов. Она поглядела ему в глаза.

– Ты много знаешь.

– Знание – корень власти. Я мог бы поделиться своим знанием с тобой.

Но Рикке сомневалась, что Байяз стал Байязом потому, что делился с людьми больше, чем это было необходимо.

– Я тоже вижу кое-что, – произнесла она, поворачиваясь к нему левым глазом и широко открывая его. – Как знать? Может быть, даже парочку таких вещей, которых не знаешь ты. Я знаю, что твои дела в последнее время тоже идут не совсем гладко. Ты оставил Север на попечении Черного Кальдера, а он намочил в штаны. Его брат мертв, его сын сидит в клетке, и теперь тебе приходится слушать, как я хлопаю губами. А ведь есть еще твой Союз – я помню, какую ты тогда толкнул замечательную речь. Все эти бесчисленные людишки были разложены вокруг тебя, словно ковер перед императором. Сомневаюсь, что сейчас, после их Великой Перемены, тебя встретили бы с таким же почетом, как ты считаешь? Количество твоих статуй в Агрионте сильно поубавилось. И кто может их винить? Ведь не так давно ты помогал и им тоже – и их славный город оказался в руинах, а трупы грузили повозками. Или мой отец что-то напутал, рассказывая мне эту историю?

– Разговаривать с тобой – то еще приключение! – Погода стояла холодная, но мороз в голосе Байяза был еще более ощутимым. – Тебя мотает из стороны в сторону, словно корабль под ветром.

– Я постоянно удивляю даже саму себя!

Еще одно нетерпеливое облачко пара, на этот раз вырвавшееся сквозь зубы мага – словно у пастуха, чье стадо отказывается повиноваться.

– Ты видишь эти камни, дитя?

– Еще бы. – И она снова пустилась бродить, на этот раз забирая в сторону расколотого камня. – Их трудно не заметить, старик!

– Здесь погиб Черный Доу. На этом самом месте. Он правил Севером после того, как пал Девять Смертей. Великий воин. Грозный вождь. Здесь он сдерживал натиск Союза. Но он решил, что сможет справиться без меня. – Байяз сощурил глаза, глядя в сторону плоской белой равнины, расстилавшейся к северу. – Он лежит где-то там, в яме, не отмеченный ничем, всеми позабытый.

– Великий Уравнитель забирает всех, – тихо проговорил Трясучка.

– Без поблажек, без исключений.

Рикке протянула руку и провела кончиками пальцев по огромной трещине в камне, уже немного сглаженной, немного выветрившейся за годы, прошедшие со времени битвы.

– Откуда взялись эти камни? – спросила она.

Первый из магов нахмурился.

– Герои?

– Да. Кто их сюда водрузил? И как? И зачем?

– Этого не знает никто из живущих. – Сердитый взгляд Байяза остановился на Корлет. Девочка сглотнула, заморгала и опустила взгляд в землю. – Они пришли из эпохи еще до Древних Времен. Они уже были древними, когда родился мой наставник Иувин.

– Надо же! Такие старые? Хорошо, что камни не покрываются морщинами, верно? Не жиреют, не лысеют, не видят, как все их хитроумные замыслы разваливаются у них перед носом? Сдается мне, что они по большей части выглядят точно так же, как в тот день, когда они тут появились! Хотя вот этот… как это он получил такие повреждения? Магия?

Байяз нахмурился еще сильнее.

– Нет.

– Пушка, – пояснил Трясучка.

– Пушка! – Идти обратно к магу было трудно. Все равно что идти против ураганного ветра. Но Рикке заставила себя беззаботно проплыть через белое пространство, оставляя в снегу новую цепочку следов. – Наподобие тех, которые моя добрая приятельница Савин дан Брок, которая дала мне эти симпатичные изумруды, штампует дюжинами в своей новой литейной в Остенгорме! Итак, я тоже не знаю, откуда взялись эти камни, но я знаю, отчего раскололся вот этот. Похоже, по крайней мере, в этом отношении у меня не меньше знаний, чем у тебя! До твоего времени было время камней. После – будет время пушек. И эти времена – до и после тебя – настолько широки и бездонны, что век твоего владычества по сравнению с ними все равно что щелчок детских пальчиков.

И она щелкнула пальцами в лицо Байяза. «Щелк!»

Его глаз едва заметно дернулся от раздражения.

– Люди зовут тебя Рикке-Проныра. Кажется, это имя вполне заслуженно.

– Они зовут меня еще и Рикке-Зануда, – пробормотала она в сторону. – Это ты тоже увидишь, обещаю.

– Без сомнения, настанет время, когда меня не будет. – Байяз не отводил от нее взгляда своих жестких, блестящих зеленых глаз. – Но это время еще не наступило. Для той, кто благословлен даром Долгого Взгляда, ты сделала несколько весьма близоруких просчетов.

Она пожала плечами, насколько могла небрежно – что было непростым делом, учитывая, что на ее плечах громоздился вес его неудовольствия.

– Ты однажды сказал мне, что людям должно быть позволено делать собственные ошибки.

Глаза мага сузились, и он одним шагом покрыл разделявшее их расстояние. Рикке ощутила, как Трясучка за ее спиной пошевелился, услышала тихий стук, когда он взялся за рукоять меча, и ей едва хватило самообладания поднять палец, успокаивая его.

– Ты очень храбрая девушка, – сказал Первый из магов голосом, от которого у нее заболели уши. – Или же очень опрометчивая. Придираться к тому, кто способен вызывать ураганы и низводить молнии с неба! К тому, кто рассеял могучую Тысячу Слов, словно полову на ветру!

Он наклонился вперед, оскалив зубы, и от нее потребовались все усилия, чтобы не съежиться, не отшатнуться, не упасть на колени.

– Да что там! Знаешь ли ты, что одной мыслью я могу обратить тебя в пепел!

Вот это был тяжелый момент. Хуже, чем прятаться в ледяном ручье и слушать, как на берегу обсуждают твою смерть. Хуже, чем смотреть, как Молодой Лев проигрывает схватку Большому Волку. Хуже, чем выбирать, какой глаз тебе должны выколоть. Ей пришлось собрать все силы, чтобы встретить взгляд Байяза. Вспомнить все, чему она научилась, и все, что потеряла. Его гнев был словно стиснувшая ее рука, выжимавшая дыхание из груди. Однако Рикке посмотрела ему в глаза. А потом выпятила губы, словно бы в задумчивости, и прижала к ним палец, и пожала плечами.

– Нет, – весело произнесла она. – Не верю. Если бы все знали, что это ты выбираешь королей, что у тебя вся власть, им могло бы прийти в голову отобрать ее у тебя. Сдается мне, ты предпочтешь остаться за кулисами, где безопаснее, а жечь поручишь другим.

Последовало зябкое молчание. Холодный ветер свистел между камнями, подметал тяжелую от снега траву. Тяжкое, холодное молчание, растягивавшееся все дальше, и Рикки начала думать, не сделала ли она последнюю ошибку в своей жизни. Потом Первый из магов тяжело вздохнул и отступил назад, и ужасное давление ослабело.

– Что же, ты сделала свой выбор. Возможно, я отправлюсь в Керрагом. Думаю, Черный Кальдер будет благодарен за мою поддержку.

– Наверное, – отозвалась Рикке, стараясь, чтобы ее голос не дрожал от облегчения. – Она ему понадобится. Возможно, когда я с ним разберусь, мы поговорим снова. Как знать, может, к тому времени ты захочешь покупать секреты у меня! Всего тебе хорошего, Первый из магов!

– Я бы пожелал тебе всего хорошего, Рикке с Долгим Взглядом. – Маг блеснул скупой улыбкой, уже поворачиваясь прочь. – Но, боюсь, ничего хорошего тебя больше не ожидает.

Он быстро прошел между камней, ступил на склон холма и очень скоро исчез из вида.

Корлет надула щеки и вытерла пот со лба тыльной стороной руки.

– Не сказала бы, что я в восторге от этого старого ублюдка, – пробормотала она.

– Я тоже, – буркнула Рикке, складывая руки на груди и надеясь, что ее грохочущее сердце наконец успокоится.

Трясучка хмурился, оглядывая белые поля в южной стороне долины.

– Он был здесь тогда, после сражения.

– Думаю, тогда слетелось много воронья, чтобы поклевать косточки.

– Он особенно выделялся. Когда Черный Кальдер, Союз и твой отец заключили сделку.

– И мой отец плюнул Кальдеру в ладонь и поклялся убить его, если он еще раз перейдет через Каск?

– Вот именно. Байяз и тогда дергал за все ниточки.

– Ну, за наши ниточки он дергать не будет.

Трясучка повернул к ней здоровый глаз.

– Может быть, лучше, если за них будут дергать, чем перережут.

– Может быть.

Однако ее отец сражался всю свою жизнь, чтобы они могли быть свободными. Рикке поежилась и плотнее натянула на горло меховой воротник, опустила капюшон и двинулась в обратную дорогу. На север, оставляя Героев за спиной.

– Зато, пока этого не случится, мы будем плясать под собственную дудку.

Далеко не закончено

Клевер отодвинул с дороги мокрую ветку и поглядел через реку. Глаза у него были не те, что прежде, но его не покидало неприятное чувство, что в дальнем конце моста маячили знакомые лица.

– Во имя мертвых, ну у меня и везение, – пробормотал он, пытаясь согреть дыханием сложенные горстью ладони. – Это там не Траппер с его парнями?

– Ага, – отозвалась Шолла. – С теми, кого Нижний не успел прикончить, если точнее.

– Лучше, чем оставлять за спиной неулаженные счеты, – буркнул Нижний.

Шолла закатила глаза:

– А как насчет тех счетов, которые теперь Траппер имеет к нам из-за того, что ты убил троих его людей?

Нижний почесал густую бороду, раздумывая над этим.

– То есть ты хочешь сказать… что мне надо было прикончить и остальных тоже?

Клевер вздохнул.

– Жизнь, несомненно, умеет совать человеку под нос его давние ошибки.

– Это было-то всего несколько недель назад, – возразил Хлыст.

– Ну, значит, недавние ошибки… – Клевер и без того имел мало надежд на то, что удастся дожить очередной день, а сейчас его шансы резко упали. – Вам лучше всем остаться здесь.

– Я даже не знал, что ты за нас беспокоишься, вождь.

– Я и не беспокоюсь. – Он поднял бровь и взглянул на Хлыста. – Но ты настолько туп, что только все испортишь. – Он перевел взгляд на Шоллу. – А ты слишком тощая, чтобы за тобой прятаться. – И на Нижнего. – Про тебя я вообще молчу.

– Ты уверен, что удачно оделся? – спросила Шолла. – Для такой цели?

Клевер нахмурился, оглядывая превосходный волчий плащ, который обычно носил Стур. Девчонка была в чем-то права. Появляться перед Черным Кальдером в украденном наряде его украденного сына было бы не очень благоразумно.

– Черт, – проговорил он, расстегивая пряжку с некоторой неохотой, поскольку погода ни в коей мере не располагала к раздеванию, и швыряя плащ Шолле. – Если мое везение окажется гораздо лучше обычного, то мы скоро увидимся.

– А если твое везение будет как обычно? – прошипела вслед ему Шолла, ухмыляясь и натягивая плащ на свои костлявые плечи.

– Тогда будем считать, что тебе достался хороший плащ.

И Клевер вышел из-за деревьев, засунул ладони под мышки и побрел по направлению к мосту.

Траппер стоял в дальнем конце, засунув большие пальцы за портупею и морща губу.

– Ба! Да никак это Йонас-гребаный-сукин-сын Клевер!

– Обычно я использую более короткую версию своего имени, – отозвался Клевер, которого уже колотила дрожь, – но и такая употребляется достаточно часто, чтобы я чувствовал себя обязанным откликаться.

– Ты смешной. – Это был тот парень в овчинном плаще, которого Нижний долбанул по голове в их последнюю встречу. – Но для меня ты будешь еще смешнее с выпущенными кишками.

– Однако же ты вроде не торопишься меня убивать.

Траппер повернул голову и угрюмо сплюнул.

– Нет.

– Я ожидал худшего, если честно.

– И был прав. Черный Кальдер сказал нам, что ты, скорее всего, появишься.

– Как он это узнал, интересно?

– Он же Черный Кальдер, верно? Знать всякие вещи – то, чем он больше всего знаменит.

Траппер протянул к нему руку и повелительно щелкнул пальцами.

– А? Ну да.

Клевер расстегнул свою портупею и протянул ему. Он все равно не помнил, когда в последний раз вытаскивал чертов меч, разве что для того, чтобы смазать его маслом.

– Ты должен знать, что я сожалею о том, что случилось в нашу последнюю встречу, – сказал он, идя вслед за Траппером по глинистой дороге. – Я не хотел никаких трупов, но чертов Нижний… он из тех ублюдков, что при каждом шаге оставляют за собой полосу разрушений.

– Если ты берешь такого человека в свою команду, тебе следовало бы позаботиться о том, чтобы покрепче держать его в узде. – Траппер негодующе покачал головой. – Не сказал бы, что у тебя это вообще получается.

– Не совсем справедливое утверждение, – отозвался Клевер. – Ты вроде как еще отбрасываешь тень.

Мало удивительного, что остаток пути они проделали в угрюмом молчании. Снег лежал на наклонных полях, на низких каменных стенах, на голых ветвях деревьев по бокам долины, на крутых крышах домов, разбросанных ближе к верхушке холма. Палатки тут тоже были, и костры, и бойцы, кучками сидевшие вокруг огня. Впрочем, их было меньше, чем ожидал увидеть Клевер. Бонды и карлы; несколько седобородых лиц он опознал. Не настолько много, чтобы представлять какую-либо угрозу для Рикке – даже теперь, когда с ней распрощался Гвоздь со своими парнями из Западных Долин.

Может быть, Черный Кальдер потерял хватку. Рано или поздно это случается со всеми. Люди расслабляются. Настолько привыкают к мысли, что они самые лучшие, самые сильные, самые хитрые, что когда появляется кто-то лучше, сильнее, хитрее их, они даже не осознают, что остались во вчерашнем дне. По крайней мере, до тех пор, пока не оказывается слишком поздно.

…Он ждал его – под окаймленными льдом карнизами замка на вершине холма. Человек, который правил Севером вот уже двадцать лет. Возможно, у него прибавилось седины с последнего раза, когда Клевер его видел. Появилась пара новых морщин. Но разве то же самое не относилось ко всем? Для человека, чьи мечты разбились в прах, он выглядел довольно спокойным.

– Йонас Клевер! – Кальдер раскинул руки в стороны, словно привечая старого друга. Клевера, впрочем, этот жест отнюдь не успокоил. – Добро пожаловать в Керрагом! Что ты думаешь об этом месте?

– Очаровательные зимние пейзажи, – отозвался Клевер, оглядываясь назад на долину, переводя дыхание и пытаясь растереть занемевшие розовые кончики пальцев. – Впрочем, замечу, что мне приходится карабкаться на гораздо большее количество холмов, чем я бы предпочел в моем возрасте.

Кальдер махнул в направлении жалких кучек людей, разбивших лагерь на склоне:

– А ты думаешь, собирать воинов – это то, чем я планировал заниматься в пору своего старческого слабоумия, ленивый ты ублюдок? Карлеон нравился мне гораздо больше, но мой придурок-сын его потерял… Одай ему его меч, Траппер, что это с тобой?

Траппер искоса взглянул на Клевера.

– Я подумал, мало ли, вдруг он что-нибудь выкинет.

– Это же Йонас Клевер, что он может выкинуть? Расскажет скабрезный анекдот? В этих ножнах небось и меча-то нет, колбаса про запас или еще что-нибудь в этом роде.

Клевер почувствовал себя малость оскорбленным, пристегивая портупею на место. Хотя, возможно, не стоило бы. Чувствовать себя оскорбленным еще никому не приносило пользы. К тому же Кальдер был прав: что-нибудь выкинуть в подобных обстоятельствах мог бы Йонас Крутое Поле, любивший безумно-отважные выходки. И поглядите, что сталось с этим идиотом.

– Давай-ка уйдем с холода. – Кальдер повернулся к своему замку. – Ты знаток мечевого боя, тебе должно понравиться.

Когда двери отворились, изнутри послышались узнаваемые звуки стали, лязгающей о сталь. «Музыка клинков», как называли это скальды, которые зарабатывали себе на жизнь, называя окружающие их ужасы поэтическими именами. Среди резных балок освещенного камином зала плясали тени. После холода снаружи здесь было жарко, как в топке. Занемевшие конечности Клевера сразу же начало покалывать. На скамьях сидели люди, пили, ели, охали и ахали, глядя на двоих дерущихся. Или, может быть, это был тренировочный бой. Большой, плотный мужчина против тощего паренька. Сперва они показались Клеверу неравной парой, но, подойдя ближе, он увидел, что все обстоит не совсем так, как можно было ожидать.

На протяжении своей долгой и ничем не примечательной карьеры учителя фехтования ему довелось видеть сотни мальчиков, практикующихся с клинком, – и, как правило, это зрелище не доставляло ему ничего, кроме мучительного разочарования. Не больше дюжины из них обладало хоть сколько-нибудь выдающимся талантом к этому делу. Здесь требовалась не столько храбрость (которая встречалась относительно часто), сколько отсутствие страха. Отсутствие страха получить ранение, что само по себе было редкой вещью, и отсутствие страха повредить другому – как ни странно, еще более редкое.

Густые черные волосы парня липли к его мокрому от пота лицу. Каждый раз, когда ему удавалось обхитрить своего рослого партнера или ускользнуть от его атаки, заслужив восклицания зрителей, он – еще одна редкость – не улыбался, не кричал, не вскидывал кверху руки жестом триумфа. Его лицо было словно вылеплено из бледной глины, на которой не могло появиться никакого выражения. В нем не просто отсутствовал страх – в нем была дыра на том месте, где страх должен был находиться. Между его ртом и носом белел шрам: рассеченная губа.

– Я знаю этого паренька, – заметил Клевер, стаскивая с себя шапку и соскребая потные прядки, прилипшие к лысине. – Он был с тобой в тот день, когда я предлагал тебе яблоко.

– Верно.

Парень метнулся, уходя от выпада, его меч вырвался вперед и ужалил здоровяка в руку. Тот втянул воздух сквозь зубы, и его клинок выпал в солому. Парень шагнул к нему с занесенным мечом.

– Стой! – крикнул Кальдер. – У меня не так много воинов, чтобы позволять тебе их резать для собственного развлечения. Ты помнишь Йонаса Клевера? Прежде известного как Крутое Поле? Победителя во многих поединках?

– И проигравшего в одном, – пробормотал Клевер себе под нос.

– Я помню, – отозвался парень, глядя на него из-за завесы черных волос.

Он не выказал никаких признаков почтения или презрения. Просто смотрел, внимательно и настороженно.

– Он не очень-то разговорчив, верно? – сказал Клевер.

– Это так, но он может заставить клинок петь, – произнес какой-то коренастый пожилой лысый ублюдок с короткой седой бородкой, который подошел к ним сбоку. Клеверу его лицо было незнакомо, что было странно, поскольку он полагал, что знает на Севере всех, обладающих достаточно известным именем, чтобы начать высказывать свои мысли в присутствии Черного Кальдера. – Этим он напоминает мне молодого Скарлинга.

– Вот как? – спросил Клевер, поднимая брови, поскольку Скарлинг Простоволосый отправился в грязь много поколений назад.

– Это Байяз, – представил его Кальдер с подобострастной улыбкой, ни в коей мере ему не подходившей. – Первый из магов.

Брови Клевера взлетели еще выше. Это кое-что объясняло – например, то, что он находился в приятельских отношениях с давно умершими героями. А также то, как увивался вокруг него Черный Кальдер. По правде говоря, своим видом он нисколько не напоминал легендарного волшебника: слишком толстая шея и слишком быстрая улыбка. Однако что-то в глазах Байяза, когда он оглядел Клевера с ног до головы, заставило того подумать, что такого человека было бы плохо иметь в числе врагов.

– Крутое Поле, так, кажется? – переспросил лысый.

– Да. – Клевер взял себе за правило никогда не поправлять магов.

– И, без сомнения, ты, как и я, прибыл в Керрагом позаботиться о том, чтобы на троне Скарлинга сидел достойный человек?

Поскольку мнения относительно того, чья именно задница более всего пригодна для заполнения этого неудобного предмета мебели, могли быть различными, Клевер ответил от чистого сердца:

– Совершенно верно.

– Мы не можем позволить, чтобы наши планы относительно судеб Севера пошли наперекосяк из-за какой-то самонадеянной девчонки с колдовским глазом!

Клевер прочистил горло.

– Не в обиду будь сказано, но сдается мне, она уже их малость покривила.

Глаза Байяза блеснули в свете очага.

– Ничего такого, чего мы не смогли бы выправить, имея нужные знания и хороших друзей.

Это было сказано вполне добродушно, но где-то за его словами таилась угроза.

– Хорошие друзья никогда не помешают, – отозвался Клевер, думая о том, что бывают и такие друзья, без которых человеку лучше обойтись.

Кальдер стоял, выкручивая себе одну руку другой, словно служанка, которая очень надеется, что лорду понравится принесенный ею эль.

– Ты ведь знаешь, как я всегда был тебе благодарен за твою помощь.

– Насколько я припоминаю, в первый раз, когда ты нанес мне визит, тебе несколько недоставало манер. – Байяз взглянул на Кальдера сверху вниз, словно тот до сих пор оставался заносчивым щенком. – Но все эти годы, прошедшие со времени битвы при Героях, я не переставал тебя поддерживать.

– А я тебя. – Кальдер сглотнул с несколько бледным видом. – На вежливость следует отвечать вежливостью, я всегда так считал.

– Хорошо сказано. Если бы только молодое поколение обладало твоей выстраданной мудростью!

И Байяз, кивнув Клеверу, двинулся к двери. По пути он бросил улыбку черноволосому пареньку, который уже принялся выставлять дураком следующего взрослого воина.

Клевер нахмурился ему вслед.

– Кажется, ты когда-то говорил, что помощь мага никогда не стоит уплаченной цены?

– Он появляется только тогда, когда знает, что у тебя нет другого выбора. – Лицо Кальдера снова вернулось к прежней хмурой гримасе, как согнутый ивовый прут возвращается к своей первоначальной форме. – Но бывают времена, когда приходится разыгрывать все карты, какие у тебя есть, чего бы это ни стоило.

Он провел Клевера мимо длинного очага к высокому креслу, стоявшему возле его дальнего конца, оставив за спиной лязг стали и возгласы воинов.

– Это был замок моего отца. До того, как он занял Карлеон. Здесь родилась его мечта об объединенном Севере.

– Я слышал, что при этом пролилось много крови, как это обычно бывает при родах, – заметил Клевер.

– В те дни ничего нельзя было сделать, не пролив много крови.

– А сейчас разве иначе?

Кальдер небрежным движением плеч признал его правоту и упал в кресло, в котором, очевидно, некогда сиживал Бетод.

– Ты хочешь эля, Клевер?

– От эля я никогда не отказывался.

Он перебросил ногу через скамью, кинул шапку на сиденье в качестве подушки и уселся поближе к очагу, глядя, как девушка наливает для него эль в кружку.

– Должен сказать, я боялся, что не встречу у тебя такого теплого приема.

– Мы с тобой всегда ладили, разве не так?

– Верно. – Клевер оглядел окружавшие его суровые лица. Твердые руки поблизости от острых клинков. Решив, что если бы Кальдер хотел видеть его мертвым, то не стал бы тратить яд, он отхлебнул из кружки. – Но все же я ведь пошел против тебя и твоего сына.

Кому-то показалось бы безумием поднимать этот вопрос, но Клевер рассудил, что лучше уж покончить с ним сейчас, чем ждать, пока он вцепится тебе в задницу позднее.

Кальдер сузил глаза.

– Я предположил, что ты пришел ко мне, чтобы рассказать, как ты жалеешь о своем поступке.

Попытка лгать Черному Кальдеру ни к чему бы его не привела. Правда, возможно, тоже, но шансы нравились ему больше.

– О том, что пошел против тебя, я действительно жалею. О том, что пошел против твоего сына, – нет.

– Хочешь сказать, что он это заслужил?

– Заслужил? Да он на это, можно сказать, напрашивался!

Кальдер отодвинулся к спинке кресла, вцепившись в подлокотники так, что на его худых руках выступили жилы.

– Я слышал, что Коул Трясучка его изувечил.

Клевер вытер пот со лба и помахал ладонью, пытаясь загнать немного воздуха за воротник. Во имя мертвых, ну и жара же здесь! Он был вдвойне рад, что не стал брать с собой плащ.

– Верно. А Гвоздь измочалил его как тряпку, а Хитрая Рикке держит его в клетке, которую он сам же и выковал для собственного развлечения. Нельзя сказать, что у нее нет чувства юмора.

Он бы не удивился вспышке ярости, но Кальдер всего лишь медленно кивнул, не сводя глаз с тлеющих углей.

– Может быть, он наконец выучил уроки, которые я никогда не мог собраться с духом ему преподать. Любовь порой бывает слабостью. Я виню в случившемся себя.

– Я тоже этим занимался долгие годы. – Клевер сделал еще один глоток из кружки. – Не помогло.

– Ха! – Кальдер поднял голову и улыбнулся ему, блеснув зубами в свете очага. – Ты все так же нравишься мне, Клевер. Я никогда не мог заставить себя доверять верным людям: не могу понять, что ими движет.

– Полностью согласен.

– Человек, который верен кому-то, может в один прекрасный день взять и решить, что он предпочитает быть верным кому-то другому. – Он покачал поднятым пальцем перед лицом Клевера. – Но человек, который верен только самому себе? Он никогда себя не предаст. Ты не прикидываешься кем-то, кем ты не являешься. В этом ты надежен.

– Я?

– Скажем так, ты надежен в своей ненадежности. Что придает интереса выбору тебя в качестве посланника.

– Рикке ничего такого не сказала прямо, но у меня было чувство, что она считает, что ты можешь не прислушаться к кому-то не столь гибкому. Фактически, что ты можешь прислать ей его голову в мешке.

– А твою, значит, не пришлю?

Клевер аккуратно почесал потную шею.

– Честно говоря, я сомневаюсь, что в данном случае ее сильно волнует исход.

– Она умна, не так ли?

– Это верно.

– Может быть, немного слишком умна для собственного блага.

– Может быть.

– Итак, в чем же заключается послание?

Клевер наклонился вперед. К Кальдеру. К теплу тлеющего очага.

– Она прислала меня с предложением. Поделить Север. Оставить его так, как он есть сейчас. Уфрис и Карлеон останутся у нее. Ты оставишь при себе то, что имеешь. И получишь обратно своего сына.

Кальдер смотрел на него в молчании, спокойном, как горное озеро. С другого конца очажной ямы доносились смех и хлопки, там продолжался поединок. Тлеющее бревно просело в очаге, раздался хруст, взвился сноп искр. Клевер поглядел вокруг: все те же суровые лица, твердые руки, острые клинки. Та же вечная угроза быстрого возвращения обратно в грязь. Он откашлялся.

– Ну так что?..

– По правде говоря, я устал, Клевер. – Кальдер с утомленным вздохом откинулся на спинку. – Куча народу вернулась в грязь. Мой отец, моя жена, мой брат… Множество друзей… Я устал, я одинок; я даже не помню, когда в последний раз смеялся. Может быть, на это она и рассчитывает. Безжалостность – удел молодых… – Он нахмурился, глядя в огонь, словно тот был средоточием разочарований. – Тех, кто не знает, к чему это приводит.

– То есть… ты согласен?

Взгляд Кальдера скользнул к лицу Клевера.

– Заключить сделку с этой тощей шавкой?

– То есть… ты не согласен?

– Я устал. Но я еще не мертв. – Кальдер встал. – Пойдем со мной.

Клевер осушил свою кружку, напялил обратно шапку и вслед за Черным Кальдером вышел из зала через заднюю дверь.

…За этим холмом была еще одна долина. В общем-то, так ведь обычно и бывает с холмами и долинами: они чередуются. Снег и здесь лежал на полях, на низких каменных стенах, на траве и кустах по склонам, на крышах хижин и сараев. Однако в этой долине люди не сидели разрозненными кучками – они тут кишели. Палатки стояли впритык до самого низа, вплоть до полузамерзшего ручья на дне долины, и дальше до верха противоположного склона. Костры и факелы горели в ночном небе, словно созвездия. Клевер слышал смех и обрывки песен, и непрерывный лязг молотов из множества кузниц, из труб которых поднимались тонкие струйки дыма, растворяясь в розовом закате.

– Клянусь гребаными мертвыми, – прошептал Клевер, словно ударенный по лицу одновременно холодом и этим зрелищем.

– А ты подумал, что ошметки с той стороны – это все, что я смог набрать? – спросил Кальдер. – Мерзкий характер моего сына, может быть, и ущемил чьи-то чувства, но у меня еще остались друзья. И на юге, возле Олленсанда, и в Высоких Долинах, ближе к Йоузу. Многие до сих пор не успели вернуться после этой гребаной катастрофы в Миддерланде.

Он указал на вершину гребня впереди, где огни горели ярче всего, и где, насколько мог разглядеть Клевер, в холодном сумраке торчали вверх какие-то разлохмаченные штандарты.

– А благодаря Первому из магов у меня теперь есть еще и друзья из-за Кринны. Тебе пока не доводилось встречаться с Жильцом Курганов?

– Нет, но у меня есть чувство, что это имя само намекает, чего от него можно ожидать.

– Помнишь Стучащего Странника?

– Вспоминаю без удовольствия.

– По сравнению с Жильцом Курганов он кажется полным жизни и веселья.

– И приводить подобных людей на Север теперь считается благоразумной затеей?

– Это был не мой выбор. Если тебя беспокоит, что они могут здесь устроить, я бы на твоем месте обсудил это с твоей подружкой Рикке.

– У меня будет такая возможность?

– Когда мы двинемся на Карлеон.

Клевер вздохнул, выпустив облако пара.

– Я боялся, что ты это скажешь.

– Я было решил, что моя работа закончена. Что настало время задрать ноги кверху и оставить плетение заговоров следующим поколениям. Но знаешь что? Кажется, я вполне доволен, что судьба призывает меня спасти Север еще раз.

– А, то есть ты в данном случае выступаешь героем, да?

– Как человек, которому довелось исполнять роли и героя, и злодея, уж ты-то, Йонас Крутое Поле, должен знать лучше любого другого: герой тот, кто побеждает. – И Кальдер улыбнулся, глядя на все эти огни. Из уголков его глаз разбежались глубокие морщинки. – Пожалуй, у меня еще найдется пара-другая хитростей, чтобы поучить Хитрую Рикке. Без сомнения, она знает свое дело, но я слышал, что она начала делать ошибки. Вроде бы у них вышла небольшая размолвка с Гвоздем?

– Ну, видишь ли, он ведь из тех ублюдков, с которыми люди начинают ссориться с момента первой встречи… А ты много всего слышишь.

– В этом деле главное – уметь слушать. – Кальдер удовлетворенно вдохнул холодный вечерний воздух и со вздохом выпустил. – Вот здесь была рождена мечта моего отца. Единый Север! Единая нация, под рукой одного короля. Глупость моего идиота-братца не смогла остановить эту мечту. Глупость моего идиота-сына тоже ее не остановит. Даже Ищейка не смог ее остановить, хотя за ним стоял весь Союз! И его дочка уж и подавно не сможет, какой бы у нее там ни был взгляд, Долгий, короткий или какой-нибудь еще.

– Мне бы надо привести моих людей в тепло, – сказал Клевер. – Они там, в лесу, возле…

– Их уже окружили и разоружили.

– Да?

– Да.

– Хм-м… – Клевер задумчиво почесал свой шрам, борясь с желанием спросить, доживут ли они до завтрашнего дня.

В любом случае Кальдер понял, о чем он думает:

– Не беспокойся, я велел обращаться с ними как с гостями. Я не мой брат и не мой сын. Я не ломаю вещи, которые могу использовать. Вообще, можешь ни о чем не беспокоиться – кроме одного вопроса.

– Где бы тут поссать?

– На чьей ты стороне?

Клевер надул щеки. За всеми этими напыщенными позами и ненужными усилиями, пока Стур был у власти, он успел забыть, насколько опасным ублюдком может быть Черный Кальдер. Мыслители, они такие – пока твой взгляд прикован к бойцам, они подкрадываются к тебе сзади. Конечно, он хотел совсем не этого. Но когда он получал то, что хотел?

– Н-ну, если уж я такой чертовски надежный… – Клевер поглядел на долину, на все эти огни, расстилавшиеся вплоть до дальних холмов. – Ты уже и сам это знаешь.

Единственное объяснение

– Единственным объяснением вашему поражению может быть измена! – вопил Суорбрек, молотя кулаком по перилам.

У Лео в прошлом была битва, проигранная вопреки всем преимуществам, так что ему приходило на ум множество других объяснений. Беспечность, самонадеянность, доверчивость, нерешительность, плохая погода, некомпетентные союзники, неудачное стечение обстоятельств… Или, к примеру, тот факт, что когда наконец нашлись деньги на то, чтобы послать армии новые сапоги, Ризинау распорядился, чтобы солдат вместо этого снабдили сборниками его статей. С предисловием Суорбрека.

Однако измена была единственным объяснением, которое хотел слышать Народный Суд.

– Я сделал все, что мог, для победы, сэр! – рявкнул генерал Белл. – Я хотел сказать, гражданин. Вы не найдете более преданного человека, чем я!

– В точности то, что мог бы сказать предатель! – завизжал Суорбрек, и пьяная публика на галерее поддержала его одобрительными возгласами, словно толпа на боксерском поединке в трущобах.

Лео был свидетелем того, как его превратили из сержанта Белла в генерала Белла после того, как Судья захватила власть. Красный от гордости, он стоял на том же самом месте, где его сейчас судили. Он получил чин командующего Народной Армией, ни дня не прослужив офицером. Мундир Бринта плохо ему подходил, а служебные обязанности Бринта – и того хуже. Однако, невзирая на это, представители наполнили купол своими сентиментальными аплодисментами и хлопали его по спине, когда он шел вверх по проходу сражаться с лорд-маршалом Форестом и его роялистами. Уже тогда можно было догадаться, чем это закончится. Лео, во всяком случае, догадался. Но со времен Великой Перемены видимость играла более важную роль, чем реальность. Впрочем, Савин сказала бы, что так было всегда.

– Насколько я слышал, – пробормотал Лео, – этот человек был лучшим сержантом в армии.

Гловард печально кивнул:

– Серьезный, осторожный, заботливый, почти лишенный воображения. – Он будто описывал самого себя.

– Качества, ужасные для генерала, – пробормотал Юранд.

– Насколько я понимаю, вы служили под началом знаменитого роялиста лорд-маршала Фореста? – Суорбрек произнес это имя с насмешкой, словно Форест был каким-то мифическим чудищем, в которое никто из взрослых не верит. – В битве при Осрунге, где он носил звание старшины? И во время войн в Стирии, когда он благодаря покровительству короля начал продвигаться по служебной лестнице?

Белл заморгал, глядя на скамьи, но теперь сентиментальных аплодисментов не было слышно.

– Это так, но…

– Вы хорошо его знали?

– Все в армии его знали.

– И относились к нему с почтением?

– Разумеется, он ведь… – Белл слишком поздно заметил ловушку. Его лицо стало еще краснее, чем когда он получил свое роковое повышение. – Ни у кого не было причин его не уважать. Никто не мог бы сказать про него худого слова!

– Восхищение! – взвизгнул Суорбрек. – Восхищение одним из самых непреклонных и коварных врагов Великой Перемены! Человеком, который проливает союзную кровь на союзной земле, чтобы снова посадить нам на шеи эту змею Орсо!

И он указал на короля своим вечно трясущимся пальцем.

Ризинау сажал Орсо на все более низкие кресла. Судья пошла еще дальше и стала на время заседания суда запирать его в клетку. Все, чего ей удалось этим добиться, – это придать ему некое подобие скандального достоинства. Его сардоническая улыбка как бы спрашивала, каким трусом надо быть, чтобы бояться такого труса, как он.

Суорбрек снова врезал кулаком по перилам.

– Армия честных патриотов не могла быть побита в честном бою роялистскими наемниками маршала Фореста! – Он потер руку, куда явно засадил занозу из плохо обструганного поручня. – Вы пришли с ним к соглашению, не так ли? Вы предали Великую Перемену!

Со всех сторон послышались негодующие возгласы. Лео подозревал, что истина была гораздо проще. Белл получил назначение, для которого у него явно не хватало способностей, и был брошен против целеустремленного противника, сражавшегося на собственной территории. Его армия была плохо снабжена, плохо экипирована и к тому же кишела «офицерами чистоты», которые лезли в каждое военное решение со своей политикой. Удивительно, что их не разгромили еще раньше.

– Да, черт подери, не было у нас никакого соглашения! – взвыл Белл. – Они застигли нас врасплох, под дождем. Наше войско растянулось по дорогам, люди были крайне вымотаны. Офицеры чистоты настаивали, чтобы мы маршировали в удвоенном режиме!

– Вечно у вас виноват кто-то другой! Теперь это офицеры чистоты, сжигатели с незапятнанной родословной, которым не терпелось схватиться с ненавистным врагом!

– Но Народная Армия была на марше несколько недель! Людям почти не платили. Да ладно бы это, их почти не кормили…

– А в чьи обязанности входит следить, чтобы армия была должным образом подготовлена, позвольте спросить, если не командующего генерала? Может быть, в наши?

Скамьи возмущенно зашевелились. Даже Лео буркнул что-то, отрицая такую возможность. Нельзя давать семенам обвинения возможность укорениться. Иначе, не успеешь ты и глазом моргнуть, как тебя начнут подозревать во всех смертных грехах. С галереи для публики на Белла дождем лилось негодование.

– Бедняга, – сочувственно пробормотал Гловард, чуявший в этом большом, лишенном блеска человеке родственную душу.

– Я всегда был предан нашему делу! – У Белла на глазах блестели слезы. – Спросите любого, с кем я служил!

Зал резко смолк, когда Судья в своем кресле подалась вперед, скользя длинными пальцами по столешнице, словно кошка, выгибающая спину и собирающаяся поточить когти. Суорбрек мог болтать сколько ему вздумается, но все знали, что несколько слов, брошенных Судьей, обладают гораздо бо́льшим весом.

– Не могу отрицать, что я слышала весьма лестные отзывы о вашем поведении, Белл. Благодаря этому вы и получили свое назначение. Вы подвергали себя опасности, чтобы спасти раненых солдат. Отдавали другим свой паек. Шли пешком, отдав свою лошадь больным товарищам. Очень благородно. Если бы я прочла это в книге, то заплакала бы! – Судья вытянулась еще дальше, не сводя с обвиняемого черных глаз. – Впрочем, меня легко растрогать. Вы сказали, что сделали для победы все, что было в ваших силах.

– Это так, гражданка Судья, прошу, поверьте…

– Тем не менее вы не победили.

Белл застыл с полуоткрытым ртом.

– Я не могу с уверенностью сказать, что вы предатель, – продолжала Судья, – но знаю точно, что вы неудачник. А для генерала это почти так же плохо. Может быть, даже хуже, мать-перемать!

Она воздела свою кувалду и долбанула ею по избитому столу:

– Виновен! На Цепную башню его!

Броуд подхватил Белла под руку и потащил со скамьи подсудимых.

Лео смутно помнил время – несколько недель назад, – когда еще существовала некая средняя позиция. Пространство для компромисса, хотя бы иногда, хотя бы относительно некоторых вещей. Теперь каждый был либо экстремистом, либо предателем общего дела; любой намек на сомнение считался изменой.

– Нам нужен новый генерал! – заревел кто-то с задних скамей, в то время как старого еще не успели увести навстречу его печальной участи.

– Этих треклятых роялистов необходимо остановить!

Юранд наклонился к Лео.

– Пора?

Тот с трудом удержался от улыбки. Их мысли шли в одном русле, как никогда.

– Давай хотя бы сперва проверим почву, – вполголоса буркнул он.

– Граждане! – Юранд вскочил на ноги. – Представители! Работники суда! По милости зарубежных интриг и роялистских заговоров нам часто приходилось встречать поражение на поле боя.

Он всегда соображал быстрее любого другого из всех, кого знал Лео, и у него не заняло много времени, чтобы изучить язык Великой Перемены. Из Юранда получился хороший оратор, искренний и вызывающий доверие, с легким румянцем страсти на щеках.

– Маршалу Форесту и его изменникам нельзя было позволять одержать верх над Народной Армией! Но теперь наши патриотические войска находятся в беспорядке. Их боевой дух подорван. Они парализованы коррупцией, заговорами и преступной некомпетентностью!

Лео взглянул на Корта и едва заметно кивнул. Тот поднялся, чтобы прокричать свой текст, о котором они договорились заранее:

– Всего лишь пять дней назад отряд фермеров на побережье возле Колона, собравшихся, чтобы противостоять гуркским захватчикам, были сами приняты за гуркских захватчиков и атакованы группой вооруженных рыбаков. Погибло двенадцать человек! – (На самом деле погиб только один, но в эти дни из-за одного трупа никто не стал бы приходить в возбуждение.)

– Чего нам отчаянно не хватает, так это организованности! – воззвал, следуя своему сигналу, бывший лорд и законодатель мод, а ныне скромно одетый гражданин Хайген. – Что нам совершенно необходимо, так это испытанный и проверенный лидер!

– Могу ли я предложить имя, хорошо известное нам всем? – вопросил Юранд, пылко потрясая кулаком. – Имя, которое уже вертится на языке у многих благоразумных людей, когда речь заходит о защите Союза. Имя, которое является синонимом храбрости, верности и боевого духа! Вы уже поняли, кого я имею в виду: гражданина Брока! Молодого Льва!

Лео ожидал смешанной реакции. Бывшие лорды и жители Инглии разразились восторженными криками, вместе с Кортом и несколькими другими представителями, подкупленными Савин. С публичной галереи донеслась россыпь аплодисментов. Он потерял ногу, но все же не растерял своего обаяния. Однако слышался и ропот недоверия и подозрения. Люди качали головами и бросали в его сторону угрюмые взгляды.

И была еще Судья, которая разглядывала Лео, сощурив глаза, как только что рассматривала несчастного Белла. Обаяние действовало на нее примерно так же, как зажженная спичка на безжалостную зиму, царившую снаружи, – то есть практически никак.

– Я бы предпочла довериться человеку, который выиграл битву, а не проиграл, – сказала она.

– Ну, он с самого начала знал, что при Стоффенбеке ему не победить! – гладко солгал Юранд, хлопая Лео по плечу. – Однако, несмотря на это, решил сражаться, чего бы это ему ни стоило! Вопреки всем вероятностям! Против бесчисленных роялистских сил. Любой гражданин может видеть, какие жертвы он принес ради их блага!

Презрительное королевское фырканье было слышно, наверное, даже на верхней галерее. Без сомнения, у Орсо были другие воспоминания о Стоффенбеке, и, без сомнения, не у него одного; однако если эти суды чему-то и научили Лео, так это тому, что действительные события и наполовину не так важны, как то, что люди хотят слышать. Схватившись за плечо Гловарда, он поднялся на ноги, взял у Юранда свою трость и неловко шагнул вперед, на открытое пространство. Зал моментально притих.

– Граждане! Гражданки! Я отказался от приставки «дан» в своем имени. С радостью, на этом самом месте! Я отказался от лорд-губернаторства, принадлежавшего мне по праву рождения. Поскольку я верю в то, что мы здесь делаем! Потому что я верю в Великую Перемену!

Он замахал рукой, утихомиривая крики поддержки со стороны тех представителей, которых сам же и убедил кричать в свою поддержку.

– И тем не менее! Никуда не деться от того факта, что я принадлежу к знатному роду. А Народную Армию должен вести человек из народа. – (Такой, каким был сержант Белл, когда они застегнули на нем плохо сидящий генеральский мундир Бринта и отправили его, вооруженного сборником статей, проигрывать битву с роялистами.) – С сожалением я признаю, что не могу принять эту честь!

Король Орсо снова громко фыркнул, но звук тотчас потонул в аплодисментах самоотверженности Молодого Льва и его готовности жертвовать собой. Возможно, ему удалось убедить кое-кого из тех, кто сомневался прежде. Даже Судья проводила его прохладным кивком, когда он снова упал на скамью.

– Так ты что, отказался? – шепотом спросил Гловард.

– Лучше отказаться самому, прежде, чем они откажутся предлагать, – пробормотал Юранд сквозь плотно сжатые губы, оценивая реакцию публики на галереях. – Теперь никто не помешает нам вернуться к этому позднее.

– Нам нужен патриот! – вопил кто-то.

– Хватит с нас гребаных генералов! Хватит с нас гребаных экспертов!

– Нам нужен тот, кто действительно верит!

Лео поправил свою бесполезную руку за отворотом мундира. Вера не способна остановить пушечное ядро. Он мог бы рассказать им об этом.

Благотворительность

Снег тяжелым покрывалом ложился на трущобы. Его струйки и завитки, грязные от фабричного дыма, серыми потоками заметало в углы окон, в дверные проемы, в переулки.

Лозунги сжигателей виднелись повсюду, намалеванные поперек домов красной краской: «ВСЕ РАВНЫ», «СМЕРТЬ РОЯЛИСТАМ!», «ВСЁ – В ЖЕРТВУ!». Свирепая ненависть Суорбрека и ему подобных к миру и всему, что в нем содержится, распространилась, словно зараза, из книг – в новостные листки и памфлеты. Теперь эти дурно отпечатанные обрывки истерик виднелись повсюду, прямо на закопченных стенах; сегодняшние обвинительные тирады против тех, кто тащит Союз обратно в прошлое, наклеенные поверх вчерашних. Рваная бумага трепетала на ветру.

По промерзшей улице проплыл обрывок песни. Прошел пошатывающийся человек, на ходу прикладываясь к бутылке. В верхнем окне кто-то взвизгнул от смеха, и Савин вздрогнула. Смеяться в Адуе в эти дни казалось чем-то глубоко неуместным. Словно ты смеешься на похоронах. Или на казни.

– Надеюсь, у вас все хорошо, гражданин Валлимир.

– Я жив, гражданка Брок, и моя жена жива, что после событий, которые нам пришлось перенести в Вальбеке, я считаю значительным везением.

– А в остальных отношениях? – Она могла видеть это с одного взгляда. Валлимир всегда был худощав, но сейчас он выглядел настоящим скелетом, закутанным в драную одежду, впрочем, тщательно заштопанную. – Я до сих пор с теплотой вспоминаю то желе, что подавали в вашем Вальбекском доме.

Валлимир хмыкнул.

– Ну, желе у нас давненько не бывало. Мне на какое-то время удалось устроиться бригадиром на текстильную фабрику, но после Великой Перемены… цены на уголь… одним словом, фабрика закрылась. Жена зарабатывает стиркой. Я вырезаю игрушки. Солдатики всегда пользуются спросом… если на них нет роялистской символики, – наклонившись ближе, вполголоса добавил он.

– Да, времена сейчас трудные для всех.

Повсюду виднелись уличные торговцы, пытавшиеся наскрести несколько монет продажей спичек, лент, яблок, ботиночных шнурков. Были здесь и бродяги, демонстрировавшие свои раны, свои болезни, свое убожество, зная, что, несмотря на собственную нищету, здешний народ более щедр, чем в более богатых районах города. Здесь люди понимали, что значит не иметь ничего. Большинство из них и сами находились на расстоянии одной получки от этого состояния.

Проститутки дрожали на углу в тех же самых туфлях на высоких каблуках и юбках с прорезями, которые носили, когда на троне сидел король Джезаль. Великая Перемена не переменила для них ничего. Зима стояла студеная, и от женщин требовалась немалая храбрость, чтобы продемонстрировать голую ногу, но они делали все возможное. Бледная, покрытая пупырышками кожа, заостренные лица, красные и обветрившиеся на морозе, вырывающееся клубами дыхание, когда они бросали свои безнадежные подбадривающие выкрики в безучастную стужу вокруг.

Затем были еще воры и грабители, кружившие вокруг любого, кто выглядел похожим на человека, у которого может заваляться монетка. Было время, когда Савин полагалась на имя своего отца, защищавшее ее на этих улицах. Теперь она не выходила из дома без Гаруна и нескольких хорошо вооруженных людей.

– Вы знаете, что я с высочайшим уважением отношусь к вам как к деловой женщине. – Валлимир откашлялся. В его голосе слышалось болезненное похрипывание. – Но связи в высоких кругах в эти дни не самая безопасная вещь. Могу ли я спросить, почему вы за мной послали?

– В Вальбеке вы помогали мне делать деньги. Теперь… я хотела бы, чтобы вы помогли мне их раздать.

Они добрались до хвоста очереди. Десятки оборванных фигур толпились вдоль одной стороны улицы, похожие на бесформенные свертки рваной одежды, одеял, тряпок. Они топали по снегу, чтобы сохранить тепло, обнимали себя, обнимали друг друга. Дальше впереди кто-то пиликал на скрипке, какая-то женщина танцевала. Танцевала хорошо. Дети осыпали друг друга снежками. Вот они задели прохожего; послышались смех, хлопки. Чувство веселья, столь редкое нынче в городе.

– За чем они стоят?

Савин вздохнула. Она испытывала некоторое смущение, произнося это:

– За моей благотворительной помощью, гражданин Валлимир. – Она указала в сторону торчавшей над крышами жестяной трубы. Черный дым, клубясь, вздымался вверх, в то время как вниз, кружась, слетали бледные хлопья. – Я теперь владею шестью пекарнями в этом районе, мои агенты прочесывают Миддерланд в поисках муки. Суп мы делаем из всего, что удается найти. Нитки покупаются в Вальбеке, а одеяла ткут здесь неподалеку, на этой же улице. Уголь поступает из моих рудников в Инглии благодаря нашему соглашению с леди-губернаторшей Финри. Я использовала канал, которым владею в доле с Диетамом Кортом, для перевозки товаров, но сейчас он замерз.

Все в городе замерзло. Вода в фонтанах. Река вокруг стоящих у пристани судов. Фестоны льда свисали с ломаных водосточных труб. Говорят, в некоторых дешевых тавернах вино замерзало прямо в чашках.

– Когда я впервые сделала попытку раздать хлеб, это превратилось в бунт. Один фургон перевернули. Люди дрались в грязи из-за крошек. Тех, кому удалось унести то, что я им дала, грабили на соседних улицах. Я наблюдала за всем этим безобразием, прижавшись к дверному проему, в то время как братья моей компаньонки прикрывали меня своими телами.

– Это не в вашем духе, выказывать столько веры в добрые намерения людей.

Кто же знал, что щедрость может оказаться еще опаснее алчности?

– Ошибка, которую я больше не повторю. С того самого случая, раздавая свои деньги, я прибегаю к тем же строгим мерам, что и когда я их получала.

Они прохрустели по умятому башмаками снегу к началу цепочки, где она проходила через железные ворота на территорию склада.

– Цены на недвижимость в здешних краях просто рухнули. Вы не поверите, если я скажу вам, сколько заплатила за это место. – (Фактически она скупила половину окрестных развалюх и урезала арендную плату.) – Я распорядилась, чтобы крышу починили, вложила немного денег в охрану и починку ворот. Местные жители нанимаются ко мне возить повозки, грузить товары, разжигать печи, месить тесто. Я дала несколько продуманных взяток здешним сжигателям, а также заручилась поддержкой своей старой знакомой в местном криминальном братстве; она помогает поддерживать порядок на улицах. – Савин махнула в сторону одной из жаровень, возле которой несли вахту пара предоставленных Маджир хмурых громил, практически идентичных. – Люди становятся в очередь; будем надеяться, они не слишком сильно мерзнут. Каждый получает мешок угля, пару буханок хлеба, одеяло. В хорошие дни порой бывает еще молоко или мясо для детей. Имена и адреса записываются, им выдаются специальные метки, чтобы предотвратить мошенничество. Но даже несмотря на это, периодически приходится кого-то показательно наказывать.

Валлимир поднял бровь, и она пожала плечами:

– Не в моем духе выказывать слишком много веры в добрые намерения людей. В такие дни у нас случается меньше нарушений.

– Благотворительность в промышленных масштабах, – пробормотал Валлимир. – Вы никогда не останавливались на полумерах.

– Нет. Я собираюсь организовать подобную же операцию с другой стороны реки, а здесь мне нужно передать управление в надежные руки.

– В мои?

– Если вырезание игрушек не отнимает у вас все время. Уверена, что смогла бы найти применение и талантам вашей жены. Дом моих родителей в настоящий момент полон детей-сирот. Работы там непочатый край…

Она не договорила, и воцарилось неловкое молчание. Валлимир разглядывал ее с немалой долей подозрительности.

– Я читал тот памфлет, знаете ли.

Памфлеты, циркулировавшие при старом режиме, были достаточно плохи. Некоторые из тех, что циркулировали сейчас, выходили далеко за пределы клеветы, углубляясь в царство омерзительных фантазий.

– Даже боюсь спросить который, – сказала Савин, которая уже начинала подмерзать.

Валлимир вытащил смятый, выцветший листок бумаги. «Любимица трущоб». А вот и гравюра: Савин дан Брок с сияющей улыбкой раздает монеты голодающим, в то время как дети-сироты цепляются за ее юбки. При виде этой картинки Савин почувствовала легкую тошноту.

– И что вы о нем подумали?

– Я не мог избежать заключения, что вы – проклятая лгунья.

Савин криво улыбнулась:

– У меня и в мыслях нет это отрицать.

– В таком случае я не могу не спросить… в чем идея? – Еще бы, его вполне можно понять, учитывая, что он знал Савин до Стоффенбека; даже до Вальбека. Трудно поверить, что это было всего лишь полтора года назад. Савин дан Глокта казалась ей сейчас давней знакомой, которую она едва могла вспомнить, и то без особенно теплых чувств. – Где-то во всем этом запрятана какая-то выгода?

Савин вспомнила, как Зури качала головой, разглядывая цифры в бухгалтерской книге.

– Не в финансовом плане, разумеется.

– В таком случае что? Репутация? Популярность?

– Всем нам не помешала бы капелька доброй репутации в эти смутные времена, но подозреваю, что я могла бы отполировать свой имидж и за малую толику того, что я здесь трачу.

– Тогда зачем… – Валлимир махнул рукой в направлении женщины с мешком угля, которая, переваливаясь, выходила из ворот склада; ее выпирающий живот был заметен даже сквозь массу одежды. Трое детей мал мала меньше, так же переваливаясь, шли за ней, словно утята за своей матерью, самый последний держал в розовой ручонке буханку хлеба, по его лицу стекали две блестящие дорожки соплей, – …все это?

Действительно, зачем? Савин глубоко набрала холодного – почти до боли – воздуха и поглядела на языки пламени, пляшущего в жаровне.

– Мои мотивы, как вы, без сомнения, догадались, полностью эгоистичны. Правда в том… что прошлое для меня словно подсохшая рана, которую я не могу перестать расковыривать. Я часто думаю о Вальбеке. О восстании, о том, что я тогда сделала… и о том, что я делала до этого. О детях, которых мы использовали на нашей фабрике. Которых… я заставляла вас использовать. – Огни жаровен, очередь, заснеженная улица – все расплылось сверкающим пятном; ее взгляд был сосредоточен где-то далеко. – И о Стоффенбеке я тоже думаю. О поле боя. О могилах. Вы, наверное, просто не поверили бы… какого они были размера, эти могилы. По правде говоря… Я пытаюсь понять, действительно ли Великая Перемена изменила все к худшему или это произошло только для меня? Действительно ли теперь больше нищих или я просто начала видеть их впервые в своей жизни? Была ли я хоть чем-нибудь лучше Судьи, когда власть была в моих руках? Может быть, я была еще хуже? По правде говоря… когда я иногда просыпаюсь среди ночи, рывком, уверенная, что за мной наконец пришли сжигатели – я знаю… что заслужила это.

Савин откашлялась и аккуратно вытерла пощипывающие веки кончиком обтянутого перчаткой пальца.

– И я начала думать: может быть, было бы неплохо… если бы мир благодаря моему существованию становился лучше. – В конце концов, Карнсбик всегда говорил, что у нее щедрое сердце, а она считала его сентиментальным глупцом. Возможно, оно просто было скрыто под всей этой жемчужной пылью и амбициями? Скрыто даже от нее самой? – Я обнаружила… что чувствую себя немного легче с каждой маркой, которую отдаю. Наверное, вот в этом… и есть идея.

Она оторвала взгляд от очереди и обнаружила, что ее бывший деловой партнер смотрит на нее во все глаза, по-прежнему с памфлетом в руке, почти настолько же удивленный этим моментом откровенности, как и она сама.

– Не стесняйтесь, можете начинать читать мне лекции, – фыркнула Савин. – Вы не скажете мне ничего такого, чего я не знаю сама! Что все это – попытка подобрать губкой реки страданий, которые я пролила ради собственной выгоды. Что это вершина слащавого лицемерия. Женщина, которая делала из детей рабов, протягивает им несколько кусков угля, словно это бог весть какой героический поступок!

Валлимир продолжал молчать с полуоткрытым ртом, вероятно, не зная, то ли вежливо отрицать сказанное, то ли согласиться, поскольку это очевидная правда. Потом он повернулся к очереди, засовывая «Любимицу трущоб» обратно в карман пальто, и издал глубокий, клубящийся паром вздох.

– Наверное… лучше действительно раздать все это, чем держать при себе.

И так они стояли вместе под падающим снегом, глядя, как людям раздают буханки хлеба.

* * *

– Генерала Белла сбросили с Цепной башни, – крикнул ей Лео.

Мгновением позже Савин услышала стук его упавшей на пол ноги и удовлетворенный вздох, когда он откинулся на подушки. Она поморщилась – не столько из-за мысли о казни, сколько из-за небрежного тона, каким он это сообщил.

– Да, я слышала.

– Юранд предложил суду, чтобы на его место поставили меня.

Савин вошла в спальню и воззрилась на него, распростертого на кровати в свете единственной свечи.

– Ты вправду этого хочешь?

– Пока нет. Потом, когда настанет момент. – Он, кажется, был удивлен ее удивлению, даже несмотря на то, что генералов сбрасывали с Цепной башни почти с такой же быстротой, как банкиров. – Командующий Народной Армией, Савин! Я мог бы перетянуть солдат на свою сторону. Впрочем, как я слышал, они в ужасном состоянии – ни еды, ни снаряжения, ни желания служить.

– Мы могли бы послать им одеял. Зимние мундиры для офицеров. Может быть, хлеба. – Савин до сих пор не могла привыкнуть к форме его тела под одеялом. Одна нога и нелепое отсутствие другой. Словно какой-то ярмарочный фокус. Лишь с трудом она заставила себя не глядеть в том направлении. – И не забыть подчеркнуть, что все это прислал им Молодой Лев. Одним героям от других героев.

Лео улыбнулся, обнажая дыру в зубах:

– Ты всегда знала, как подать вещи так, чтобы они блестели!

Если бы… Она опустила взгляд к полу, гадая, возможно ли придать хоть какой-то глянец тому, что она собиралась ему сказать.

– Есть одна вещь… которой я хочу с тобой поделиться. Которую я узнала незадолго до нашей свадьбы.

Лео слегка сузил глаза.

– Почему ты не сказала мне тогда?

Он изменился. До Стоффенбека ему бы даже не пришло в голову спрашивать.

– Надо было так и сделать. Но у меня и в мыслях не было, что ты можешь об этом узнать. Что кто-то может об этом узнать.

Его глаза сощурились еще больше. Взгляд осторожного покупателя, подозревающего, что ему пытаются сбыть второсортный товар.

– Но кто-то все же узнал?

– Похоже на то. И они могут сделать это достоянием других. – Савин сглотнула. Каждое слово казалось тяжелым грузом. – Секреты, по моему опыту, редко остаются лежать под спудом.

– И ты решила, что будет лучше сказать мне сейчас, чем рисковать, что я обнаружу самостоятельно? Превосходная стратегия. Ничего меньшего я от тебя не ожидал.

– Лео, прошу тебя.

– Что же за секрет тебя так беспокоит?

Отвратительный – и потенциально смертоносный. Савин стиснула кулаки. Заставила себя произнести:

– Король Орсо… и я…

Лео отмахнулся:

– Ты что, забыла? Чертова Селеста дан Хайген уже рассказала мне, что вы были любовниками.

– Не это.

Ну, то есть и это тоже – но было и нечто гораздо, гораздо большее. До сих пор она не могла произнести это без потрясения, думать об этом без отвращения… Савин крепко зажмурилась, слыша в ушах шум крови, и выпалила:

– У нас один отец!

Молчание. Открыв глаза, она увидела, что Лео хмурится, разглядывая ее. Недоумевая. Словно подозревая, что плохо расслышал.

– Погоди-ка…

– Король Джезаль и моя мать были любовниками! Давным-давно. Еще до того, как его сделали королем. И в результате родилась я.

– Так Орсо – твой брат? – прошептал Лео.

Она скривилась.

– Да.

– Вот почему он меня не повесил…

– Может быть. Отчасти.

Лео откинулся назад, хмурясь в потолок.

– То есть… моя жена…

Она снова закрыла глаза, чувствуя, как горит лицо.

– Да.

– …старший ребенок короля Джезаля?

– Что?!

То, что она с энтузиазмом практиковала инцест, по-видимому, не пришло ему в голову. Или, по крайней мере, другие аспекты сделанного открытия интересовали его гораздо больше.

– А наши дети – внуки короля Джезаля! Во имя мертвых, Савин, это значит, что наши дети могут быть наследниками престола!

В его голосе не звучало страха или негодования. В нем звучало возбуждение. И это почему-то обеспокоило ее еще больше.

– Но разве ты не видишь… – Савин села на кровати, нервно прижимая к себе скомканное одеяло. – В какой опасности мы из-за этого оказались… в какой опасности они оказались…

– Конечно, конечно! – Он сжал ее руку, блестя глазами в свете свечи. – Но опасность и благоприятные возможности часто ходят вместе.

Савин воззрилась на него.

– Так часто говорил мой отец.

– Который? Костлявый? – Он наклонился с постели и выудил с пола свою железную ногу. – Не могу сказать, что мы с ним хорошо ладили.

Лео вложил культю в подбитое мягким гнездо и принялся застегивать пряжки.

– Но никто еще не отрицал, что он был умным ублюдком. Ладно, Савин, нет времени лежать. Меня ждет работа!

И он ухватил свою трость и встал.

Савин сидела в молчании, слушая, как он со стиснутыми зубами хромает прочь из комнаты. Щелк, клац, всхрип… Щелк, клац, всхрип… Эта смесь хитрости, безжалостности, пылающего честолюбия и непрекращающейся боли была ей более чем знакома.

Ей доводилось слышать, что каждая женщина, в конце концов, выходит замуж за своего отца. До этого момента она всегда считала себя исключением.

Нужная работа

Солнце садилось огромным огненным пятном вокруг Цепной башни, светя сквозь зимнюю дымку и фабричный дым, над обломанными зубцами частично разрушенных стен Агрионта. Они уже более или менее отказались от попыток их разрушить. Еще одна работа, сделанная на четверть, как и большинство вещей, предпринимавшихся с начала Великой Перемены. Не считая убийств, конечно.

Площадь Маршалов стала теперь площадью Мучеников – море каменных плит с высеченными на них именами ломателей и сжигателей, убитых за двадцать лет чисток Костлявого. Молотки стучали целыми днями – тук, тук, тук! – добавляя все новые. Сотни имен. Тысячи.

Теперь посмотреть на казни приходило меньше народа, чем когда Судья только взяла власть в свои руки. Может быть, устали от вида крови. А может быть, от холода. От холода-то наверняка – нынче стоял собачий мороз. Когда самые сердитые кричали оскорбления обвиненным, из их ртов вырывались облачка пара.

Броуд не видел большого смысла в том, чтобы кричать на тех, кто и так уже все равно что мертвый. Но он и сам в эти дни ходил, что называется, мертвецки пьяным. Почти все время, что был на ногах. Мертвецки пьяный, совсем как в Стирии. Единственный известный ему способ, чтобы пройти через все это.

Это было общество в миниатюре – на площади Мучеников. Все возможные типы людей и все возможные типы хищников, которые на них кормились. Можно было бы подумать, что аристократы и чиновники постараются держаться подальше – но нет, они тоже были здесь. Бывшие леди с красными лентами в прическах и бывшие лорды с красными пятнами на костюмах. Эти выкрикивали оскорбления громче всех остальных, словно это могло их спасти от того, чтобы стать следующими.

В Агрионт привезли повозки и устроили на них импровизированные сувенирные лавки, распивочные и закусочные на колесах. Какой-то предприимчивый ублюдок превратил караульное помещение в ломбард, где ты мог продать свои часы за четверть стоимости и идти прямиком наверх, где находился бывший офис какого-то чиновника, превращенный в бордель. Книжные шкафы были отодвинуты, чтобы освободить место для непристойных игрищ, столы стали кроватями, мягкие кресла – берлогами для курения шелухи. Предприимчивые люди всегда найдут способ.

Броуд подтолкнул ближайшего пленника в спину, чтобы тот не останавливался. Не стал ничего ему говорить. Начни говорить – и им захочется что-нибудь сказать в ответ, а последнее, что ему было надо, это начать разговор. Это напомнило бы о том, что ты сбрасываешь с башни не просто какой-то хлам, а живых людей. Он снова отхлебнул из фляжки. Надо не переставать пить. Потихоньку и регулярно. Он теперь всегда оставлял бутылку возле кровати, когда ложился спать, чтобы можно было начинать пить сразу же, как только стряхнул с себя ночные кошмары. Это помогает, привычные действия.

Он все думал, сколько уже народу переправил через площадь Маршалов. Даже пытался считать. Когда начались процессы, их приводили по одному. Теперь они приходили по двое, по трое, по четверо. «У нас тройня!» – сказал бы Сарлби…

Сарлби шел впереди, с арбалетом под мышкой. Вышагивал по площади едва ли не весело, по всем этим именам мертвецов. Раньше он был хорошим человеком, Сарлби… В эти дни в нем чего-то недоставало. У него не было сомнений.

У самого Броуда, как ему порой казалось, не оставалось ничего другого, кроме сомнений. Но сомнения ничего не меняют.

Он сделал еще глоток. Чем больше он пил, тем труднее было продолжать счет. Чем больше он пил, тем меньше ему было дела до того, кто виновен, а кто нет. Чем больше он пил, тем меньше его заботил их плач. Их споры. Их бесконечные гребаные доводы. Когда этого добра становилось слишком много, хорошая затрещина всегда их успокаивала. Точно так же было с пленниками в Стирии. У нас нет лишней пищи, чтобы кормить врагов, так что… позовите Гуннара Броуда. Он знает, что делать.

Он знал. И делал. Их семьи собирались здесь, в холодной тени Цепной башни, чтобы сказать последнее «прости». Может быть, в надежде, что в последний момент придет помилование – но такого никогда не случалось.

Какая-то женщина, закутанная в одеяло, с красным, обветренным лицом, на котором блестели слезы, ринулась вперед и обхватила пленника, ближайшего к Броуду. Они вцепились друг в друга, принялись что-то шептать, прижавшись лбами. Броуд подумал о том, что стал бы делать, если бы это были они с Лидди. Или они с Май. Может быть, придет день, когда он это узнает. Если есть на земле справедливость.

Он отхлебнул снова, чувствуя, как спиртное обжигает саднящую гортань. Все равно что снять стекляшки с мозга: все сразу становится мутным пятном. Так, что не приходится видеть перед собой лицо Лидди или Май. Думать о том, что они скажут. Ставить их рядом с тем, во что он превратился. Бояться того, что он может с ними сделать. Проще делать свое дело, когда ты пьяный. Или проще сваливать вину? «Я был пьян, так что ничего не соображал». «Я был пьян, так что не мог сдерживаться». «Я был пьян, так что, фактически, не был самим собой»… хотя на самом деле, когда он был пьян, он был самим собой гораздо больше, чем когда был трезвым. Он становился самим собой только тогда, когда напивался.

Если говорить начистоту, он был таким человеком, который все ломает. Он пытался убежать от этого еще со времен Стирии, и все, что у него получалось, – это с разбегу налетать на ту же самую стену, снова и снова. Он убеждал себя, что будет безопаснее, если Лидди и Май останутся в Инглии, а он будет здесь. Убеждал себя, что делает это ради них… Все лучше, чем признаться, что есть и другой вариант: что он делает это ради самого себя.

Эти двое все цеплялись друг за дружку с отчаянной силой, словно пытаясь как-то отсрочить окончательное расставание. Броуд ощутил пощипывание сентиментальных слез в глубине переносицы, когда растаскивал их руками, онемевшими от холода. Онемевшими от пьянки. Но он все равно сделал это.

– Я тебя люблю! – выкрикнула женщина, когда один из других сжигателей утаскивал ее прочь, а Броуд принялся подталкивать ее мужчину вперед, к Цепной башне. «Я тебя люблю»… Словно ее любовь могла превратиться в подушку и уберечь его, когда он ударится о мерзлую землю.

За гневным ропотом толпы, слабо доносившимся из-за полуразрушенных стен Агрионта, слышался лай собак. Эти были кровожадны в другом роде. Теперь они бродили по улицам стаями, одичавшие не меньше людей. Волки и лисы тоже стекались из холодных лесов и полей в город, где можно было уловить проблеск огня, унюхать запах крови. Пробравшись сквозь толпу под стенами, животные бросались вперед, чтобы подлизать полузамерзшие брызги у основания башни.

Броуд стащил стекляшки, чтобы дрожащей рукой потереть основание переносицы, но запах чувствовался и без стекляшек. Его можно было уловить за несколько улиц, даже на холоде: место казней. Место, где земля выносила падающим свой окончательный приговор.

Его это больше даже не шокировало. Часть рабочего дня, все равно что драить баки в вальбекской пивоварне. Невыразимое стало обыденным.

У основания башни они передавали пленников сжигателям, и те загоняли их на новый подъемник Карнсбика. Чудо современной эпохи. Давался сигнал, машина с лязгом оживала, платформа, дрожа и шатаясь, принималась ползти вверх. Заставлять их взбираться ногами казалось едва ли не милосерднее.

Над родственниками осужденных слышались стоны и рыдания, они посылали воздушные поцелуи и заливались слезами, вверх тянулся лес рук. Жены и мужья, родители и дети… Осужденные пытались оставаться сильными… Повседневный, наскучивший шаблон.

Броуд повернулся к ним спиной. Поплелся по обледенелым камням по направлению к Народному Суду. Сарлби насвистывал какую-то мелодию. Все лица, которые они миновали, были задраны кверху, свет факелов плясал на их выжидающих улыбках, закат сверкал в их восторженных глазах: они ждали, когда с башни начнут падать крошечные точки. О, это радостное чувство – знать наверняка, что сегодня ты еще будешь жив!

Он сделал еще один глоток. Проще делать свое дело, когда ты пьяный. Поэтому он продолжал пить. Это помогает – привычные действия. В Стирии не было никакой разницы, кто прав, кто виноват, и здесь тоже не было. В конце концов, не было никого виноватее, чем он, верно? Однако его не спихивали с башни; он сам спихивал других.

Важны были только слова Судьи. Это все, что заботило людей на скамьях и людей наверху, на галереях. «Виновен», «виновен», «виновен». Как Броуд мог что-то возразить? Он не был кем-то особенным. После Великой Перемены быть особенным вообще не рекомендовалось.

Он говорил себе, что не хочет этого делать. Потому что боялся, трус. Потому что это было лучше, чем признаться себе, что на самом деле хочет, – потому что внутри него яма, полная ярости, которую невозможно заполнить. Уж лучше он будет говорить себе, что ненавидит Судью, чем признает, что он в точности такой же, как она.

Броуд поглядел на замусоренные ступени здания Народного Суда.

– Пойду отчитаюсь перед Судьей, – буркнул он.

– О да, еще бы, такой случай нельзя упустить!

Искра ухмылялся, глядя на него. Этот человек любил его подначивать. Может быть, из-за того, что Броуд устроил ему взбучку тогда в Вальбеке. Некоторые люди никогда не выучивают уроки.

– В смысле? – спросил он.

– В смысле, у нее на тебя прям чешется, а когда Судья чего хочет, она обычно получает.

– Оставь эти глупости, – проворчал Сарлби. – Броуд семейный человек.

– Так это и отлично! – Ухмылка Искры расширилась еще больше, и он непристойно задвигал бедрами, на случай, если кто-нибудь еще не уловил соль шутки. – Одна семья в Инглии, а здесь тем временем можно завести вторую…

Броуд ухватил Искру за воротник и всадил кулак ему в лицо. Потом втащил его на пьедестал какой-то отсутствующей статуи, уложил так, что шея торчала за край каменного блока, уперся основанием ладони в край челюсти и надавил. Искра беспомощно хватал Броуда за запястья, скреб ногтями по его измазанному красным нагруднику, то ли сипя, то ли скуля. Его глаза выпучивались все больше по мере того, как череп загибался все дальше и дальше за угол.

– Надо бы оторвать тебе твою гребаную голову, – сказал Броуд. Это не была какая-нибудь дикая, шипящая угроза; просто бытовое наблюдение. Сделанное почти скучающим тоном.

– Брось его, Бык, – сказал Сарлби. – Да, он гребаный идиот, но если это считать преступлением, то нас всех стоило бы спихнуть с башни, а?

Броуд отпустил, и Искра сполз с пьедестала и рухнул на колени, хватаясь за шею и выдувая из носа кровавые пузыри.

– Нас всех и следует спихнуть с башни, – сказал Броуд и зашагал вверх по ступеням.

Он говорил себе, что на мгновение потерял контроль. Что сумел остановиться прежде, чем сделает то, о чем потом пожалеет. Это было лучше, чем признаться, что на самом деле он наслаждался каждым моментом. И вовсе не пожалел бы, если бы действительно сломал Искре шею.

…Суд закончился, галереи опустели, последние несколько представителей пробирались через фойе. Мраморные стены были перемазаны подтекающими воззваниями; красная краска в свете свечей казалась черной. Броуд растолкал людей, свирепо щерясь. Он был в воинственном настроении. Как всегда.

В вестибюле стоял на страже Баннерман, с ухмылочкой на лице и перемазанными красной краской рукавами. Еще недавно он избивал рабочих на службе у Савин дан Брок. Теперь он стал сжигателем и избивал аристократов на службе у Судьи. Получая не меньшее удовольствие от своего дела. Вполне естественно, что тот, кто калечит людей для одного хозяина, не побрезгует делать то же самое для другого. Обычная работа. Горшечнику не нужны идеалы, чтобы обжигать горшки, верно? Почему же бандит должен придерживаться каких-то более высоких соображений?

Броуд подумал, не двинуть ли ему в рожу. Впрочем, он теперь думал примерно то же самое о каждом встреченном человеке. Они ничего не сказали друг другу, даже не кивнули. О чем им было говорить?

– Ублюдок, – проворчал Броуд себе под нос.

Он едва не споткнулся на ровном месте. Черт, ну и пьян же он был! И все равно этого было недостаточно. С рассвета он насчитал шестьдесят пять человек. Если вдруг кому интересно. Двадцатерых они сделали сразу после восхода солнца – это были те, кого осудили вчера вечером, в темноте. Он стащил с себя стекляшки и сжал пальцами переносицу. Крепко, до боли. По крайней мере, в Стирии у тебя были настоящие враги. Теперь враги были повсюду вокруг. Врагами были все. Врагом был ты сам.

– Тяжелый день?

Судья сидела в своем кресле – том кресле, где когда-то сидел Ризинау, где еще раньше сидел король, том кресле, из которого она провозглашала вердикты и выносила приговоры, – закинув одну босую ногу на избитый кувалдой стол. В ее руке была трубка с шелухой, она глубоко затянулась и выдула огромное облако сладкого пахучего дыма, от которого у Броуда защекотало в гортани, захотелось кашлять, захотелось сблевать, захотелось ухватиться за свое лицо и драть его ногтями. Она откинула голову на спинку, вытянув длинную, тонкую шею. Броуд мог бы поклясться, что видит, как на ней пульсируют толстые вены.

– Ты мучаешься, – сказала она, искоса глядя на него.

– Со мной все в порядке.

Он действительно это сказал? Да нет, вряд ли он мог такое сказать. Он был настолько не в порядке, насколько это вообще возможно. Даже больше, чем в Стирии. Он обещал не ввязываться в неприятности – но если жизнь его чему-то и научила, так это тому, что из него дерьмовый держатель обещаний.

– Сегодня шестьдесят пять, – пробубнили его губы.

– Завтра будет лучше.

Говоря «лучше», имела ли она в виду, что они убьют меньше людей? Но у него было ужасное чувство, что она имела в виду, что их будет больше.

Трубка была у него в руках. Он не помнил, как ее взял, но она была у него. Он затянулся так глубоко, как только мог, набрал полные легкие, полную голову – и потом, когда он выдул дым, все внутри онемело.

– Это нелегко, – сказала Судья. – Поверь мне, я знаю, что это нелегко.

Только что их разделял стол. Она что, проскользнула под ним, как змея? Или он сам перелез через него сверху?

– Но если бы нужная работа была легкой, она была бы вся переделана давным-давно.

Ее черные глаза, казалось, глядели прямо сквозь него. Видели его вину, его ужас, его черные воспоминания. В ее глазах не было сомнений – только огонь. Только уверенность, ослепительная как никогда. Или это было его собственное отражение?

– Знаешь, почему меня зовут Судьей? – спросила она, и ее кулаки были стиснуты, а зубы оскалены, словно каждое слово причиняло ей боль. – Потому что для того, чтобы мир изменился, кто-то должен вынести вердикт. Кто-то должен похоронить собственные чувства и приговорить прошлое к смерти.

Он ощутил ее руку, легко прижавшуюся к его нагруднику.

– И кто-то должен выполнить этот приговор. Не потому, что он этого хочет. Потому, что это должно быть сделано, а мы подходим для этой задачи…

Они были одни в этом огромном пространстве – одни среди пустых скамей, пустых галерей, пустых лозунгов. Эхо их голосов шепотом возвращалось к ним из темноты.

– Нас не поблагодарят. Нас не простят. Никто, и в первую очередь мы сами…

Он мог бы убить ее сейчас. Ухватить за тонкую, покрытую пятнами глотку и давить, пока в ней не кончится жизнь. Размозжить ей голову о стол, разбрызгивая кровь по плиткам пола, – легко, все равно что раздавить жука. Он мог бы положить конец этому безумию.

Но он просто продолжал стоять. Называя себя трусом. Это было лучше, чем признаться, что в ней было что-то такое, чему он не мог противостоять. Что-то такое, чего он жаждал, как пьяница жаждет бутылки, зная, что ему будет от этого плохо, что плохо будет всем, – но зная, что все-таки не сможет остановиться.

– Мы должны нести этот груз, – прошептала она. – За тех, чьи имена высечены на камнях там, снаружи. За тех, кто отдал все, что имел. За тех, кто придет после нас…

Она сощурила глаза и протянула к нему руку, а он все стоял, тупой и пьяный, когда она стащила стекляшки с его носа, и Народный Суд превратился в скопище пятнышек света в огромной, размытой, пропахшей шелухой тьме.

– Я так ни хрена не вижу, – пробормотал он.

– Может быть, так и лучше, – прошептала она. Его лица коснулось ее дыхание, горячее и пахнущее спиртным. – Может быть, настало время все отпустить.

Она обхватила его – или это он обхватил ее? В любом случае они принялись целоваться, если это можно так назвать. Слишком жестко, слишком яростно, слишком больно для поцелуев. Рыча и кусаясь. Словно они пожирали друг дружку.

Он попытался отшвырнуть ее – или, наоборот, подтащил ближе? Вцепился в нее. Принялся рвать ее и без того изорванную одежду, застревая кулаками в дырах ее старого драного платья. В его ноздрях стоял ее кислый, дымный запах. Он хотел ее больше, чем когда-либо хотел кого-либо другого. Ненавидел больше, чем когда-либо ненавидел кого-либо другого. Кроме самого себя, может быть.

Он держал ее за дюжину цепей, обмотанных вокруг шеи, а она его – одной рукой за пояс, таща на себя и пытаясь расстегнуть, а второй раздирая ему лицо, жестко, безжалостно, цепляясь за подбородок, запустив большой палец ему в рот и ухватив за щеку, подтаскивая и наклоняя его голову к себе, таща его поверх себя. Он хотел, чтобы она сделала ему больно. Ее босые ноги обхватили его голый зад, прильнули к нему крепко-накрепко, и он рванул ее драные юбки вверх, оголяя вытатуированный на ее ляжке трактат, подтаскивая ее лицо вплотную к своему так близко, что смог увидеть огонь, отражающийся в ее глазах.

– Ты мой, – прошипела она ему в лицо. – Ты мой!

И они вновь зашипели и зарычали друг на дружку, словно совокупляющиеся коты.

Он обещал, что будет держаться подальше от неприятностей, – и вот, пожалуйста, он их трахает, или позволяет им трахать себя, может быть. Прямо на полу Круга лордов, или как это теперь у них называлось.

Может быть, он плакал, делая это. По крайней мере, вначале.

Но это еще не значит, что ты не делаешь того, что делаешь.

Весь мир – лагерь

Процессия выплыла к ним из сумрака и падающего снега. Сжигатели шли по десять в ряд, в своих заляпанных краской одеждах, в забрызганных красным доспехах, каждый с факелом в руке. Свет выхватывал их жесткие, пустые лица. Все остальные должны были убираться с их пути, прижимаясь к стенам и вжимаясь в дверные проемы, – даже Вик со своими констеблями и пленными.

Вот показался и гроб, который несли на плечах восемь женщин, от которых веяло холодом, в белых платьях с перепачканными замерзшей грязью подолами. Во всем этом было чувство чего-то античного, словно погребальная процессия великого Иувина сошла со страниц исторических книг на эти несколько мгновений.

– Кто в гробу? – вполголоса спросила Вик.

– Какой-то сжигатель. Возглавлял восстание в Колоне, как я слышал. – Огарок оглянулся по сторонам и наклонился ближе, чтобы прошептать: – Говорят, будто его убили роялисты, но вообще-то он был умеренным.

– И что это значит?

Те, кто на прошлой неделе были экстремистами, на этой считались умеренными. На следующей они станут уже коллаборационистами.

– По слухам, Судья сама расправилась с ним. Говорят, она пьяна от крови. Совсем от нее обезумела.

– Чтобы обезуметь, нужно вначале быть хоть немного в здравом уме.

Вик смотрела, как шаркающая колонна растворяется в падающем снегу, уходя в направлении Мавзолея Великой Перемены возле Четырех Углов, не достроенного еще даже наполовину, – там собирались класть на вечный покой тех ломателей и сжигателей, которые считались героями.

– Двинулись! – приказала она и двинулась сама, сквозь ледяную кашу, сквозь толпы, сквозь собачий холод, мимо огромной кучи пылающих книг (порой какая-нибудь страница всплывала из огня и летела в ночь), по гулкому тоннелю, ведущему в Агрионт.

На улице, которая некогда называлась аллеей Королей, заменили статуи. Или, по крайней мере, им заменили лица, руки и одежду. Поспешные коррективы превратили их из нескольких поколений королей и их советников в шахтеров, строителей, фермеров, кормящих матерей… Герои простого народа. Дешевое воплощение планов Ризинау. В их неловких позах, в выражениях их неуклюже вытесанных лиц было нечто страдальческое и одновременно обвиняющее.

– Кровь и ад, ну и холодина! – Огарок обнял себя руками, выпуская облачка пара в ранние сумерки. – У моей сестры стекла замерзли изнутри. Она половину времени проводит в очередях за углем, за хлебом, за мясом… А когда доходит до конца очереди, часто все уже кончается. На углу какой-то сумасшедший всю ночь кричал: «Да здравствует король», предсказывал, что Гарод поднимется из могилы и восстановит порядок, а Байяз прилетит в город на огромном орле и назначит новый Закрытый совет.

– Было бы неплохо, если бы сюда прилетел орел, – пробормотала Вик. – Его можно было бы зажарить.

Они плелись мимо здания Народного Суда, из окон которого лился свет. Теперь там судили группами по дюжине человек, до заката и дальше – тех, против кого были свидетельства, и тех, против которых свидетельств не было, всех вместе, словно все их дела были взаимосвязаны, так что вина одного пачкала всех остальных, и каждый тонущий тянул на дно других, словно пловцов, скованных одной цепью. Оправдания в эти дни добивались только те, кто обвинял сам – обвинял всех и вся, без каких-либо сомнений. Обвинял своих любимых, родителей, детей…

Дом Чистоты был переполнен банкирами и чиновниками, так что арестованных сжигателями предателей дела Великой Перемены, подозреваемых в аристократических связях, иностранных заговорах, роялистских симпатиях, в ожидании суда приходилось втискивать куда попало. Крепость рыцарей-герольдов превратили в тюрьму, затем еще одну тюрьму сделали из укрепленного здания Государственного казначейства. Семьи таскались взад-вперед по дворам присутственных зданий, умоляя сказать им, где содержатся их любимые, собираясь в снегу под окнами и поднимая детей на плечи в надежде мельком показать им папочку.

– Я слышал, открывают новые суды, – сказал Огарок.

– Похоже, Судья в одиночку не успевает с достаточной быстротой произносить смертные приговоры.

– Предполагается учредить по одному на каждый квартал Адуи.

– На каждый квартал?!

– И в каждом городе в Миддерланде. В Колоне три и два в Вальбеке. Говорят, что придется открыть еще дополнительные, когда Форест и его роялисты наконец попадут в руки правосудия. Сейчас назначают новых судей, чтобы выслушивать дела. Как я слышал, платить им будут по числу обвинительных приговоров.

– Черт, – прошептала Вик.

– Ну, и новые места для казней тоже.

– Да уж, подозреваю, что они им понадобятся.

– Они попробовали использовать колокольню на старом здании гильдии Торговцев пряностями, но там оказалось недостаточно высоко.

Вик вздрогнула.

– Ч-черт…

– Не все умирали сразу. Им пришлось поставить внизу сжигателя с мотыгой, чтобы он приканчивал этих несчастных…

– Ладно, Огарок, я уже поняла.

Видимо, дело дошло до ручки, если дитя тюремных лагерей находит жизнь в столице слишком неуютной.

Ее мысли устремились туда – к лагерям. К ее отцу, кашлявшему кровью той холодной зимой. Она пыталась выменять что-нибудь на одеяло, заработать на пустой мешок, украсть хоть маленький кусочек угля, но ничего не было достаточно… Ее мать совсем зачахла; под конец она была такой тощей, что кости виднелись сквозь кожу… Вопли ее сестры за спиной, в руднике, когда вода хлынула в туннель…

Вик остановилась в снегу, глядя, как констебли гонят последнюю партию ее арестованных через площадь Мучеников.

– Я надеялась, что станет лучше, – пробормотала она, – но становится только хуже.

Огарок прыгал с одной ноги на другую, пытаясь согреться.

– Ты могла бы сказать то же самое в любой из моментов с тех пор, как я тебя встретил.

– И это тебя утешает? Что мы еще не пробили дно? Судья обладает сейчас большей властью, чем король! Даже Гарод Великий отчитывался перед Байязом. Судья не отчитывается ни перед кем, кроме огня. Она не успокоится, пока не спалит все подчистую!

– И даже тогда вряд ли. – Огарок взглянул в сторону еще одной жалкой группы подсудимых, которых гнали, сгорбившихся, сквозь снег. – Но лучше бы тебе говорить потише.

– Все это затевалось ради того, чтобы мы были свободны! Вместо этого мы превратили в тюрьму весь Агрионт.

Вик нахмурилась, глядя на имена, высеченные в камне под ее ногами, едва различимые под слоем снежной каши. Есть ли здесь где-нибудь имя Сибальта? Она вспомнила, как они лежали в его узкой кровати, разговаривая о том, как изменят мир. Она и тогда знала, что это всего лишь мечты. Но, по крайней мере, эти мечты были красивыми. Неужели вот это и был тот лучший мир, за который он погиб?

– Мы превратили весь город в гребаный лагерь! Весь Союз!

– Ты всегда говорила, что нужно держаться с победителями…

Один из заключенных вдруг вырвался из цепи и ринулся к ней, лязгая цепями на лодыжках, хватаясь за нее замотанными в тряпки руками. Женщина. Вик едва не ударила ее, уже замахнулась – но та хотела лишь сунуть что-то ей в руки. Сложенный клочок бумаги.

– У вас доброе лицо! Пожалуйста! Передайте это моей дочери!

– А ну иди сюда, – буркнул один из сжигателей, хватая ее под руку – без злобы, но и без сочувствия. Так пастух хватает отбившуюся овцу. – Прошу прощения, инспектор.

– Прошу вас! – рыдала женщина, пока ее уволакивали прочь.

Вик знала, что ее лицо вовсе нельзя назвать добрым. «Пучок лезвий» – так она сама всегда думала о нем, глядя на него в зеркало. Письмо было дано ей, а не Огарку или кому-нибудь помягче лишь потому, что она выглядела как человек, способный что-то сделать.

Она развернула бумажку неловкими пальцами, занемевшими даже в перчатках.

– Что там написано? – спросил Огарок.

Ничего особенно поэтического. Нацарапано на обрывке свечной обертки куском угля из потухшего очага. Всего лишь любовь, и лучшие пожелания, и «не сдавайся», и «не забывай меня». Вик осознала, что понятия не имеет, кому это передать. Понятия не имеет, кто была эта женщина. Она могла быть кем угодно – хоть даже и самой Вик. Вот только что ей было некому писать.

– Прощается. – Она смяла бумажку в кулаке. – Присмотри, чтобы заключенных довели до места назначения.

Повернувшись, она зашагала прочь, обратно, туда, откуда они пришли, хрустя сапогами по своим собственным следам, уже ставшим грязно-белыми под свежевыпавшим снегом.

* * *

По-видимому, Великая Перемена ударила по стирийским шпионам не меньше, чем по всем остальным. Лабиринт сумрачных подвалов под вывеской с женщиной-рыбой еще более, чем прежде, напомнил Вик инглийские рудники. Заведение не только находилось под землей – здесь еще и стоял собачий холод, в углах скапливались лужи ледяной воды, натекшей с улицы сверху.

Музыки не было. Никто не танцевал. Посетителей тоже почти не было. Бармен стоял на том же месте, что и в ее прошлый визит, на фоне того же впечатляющего ассортимента бутылок – но во многих из них жидкости оставалось на донышке. Пожалуй, неплохая метафора того, к чему их привела Великая Перемена: те же бутылки, только пустые.

– Виктарина дан Тойфель вторично удостаивает мое заведение своим посещением! – провозгласил бармен, поднимая оранжевую бровь.

– «Данов» больше нет, ты не забыл? Где твоя обезьянка?

– На больничном.

– Жалко. Из вас двоих она мне больше нравилась.

Бармен ухмыльнулся.

– Большинство моих клиентов придерживаются того же мнения.

– У тебя еще осталось то дерьмо, что ты мне наливал в прошлый раз, как бишь оно там называлось?

– Сворфен. К сожалению, его больше нет. Со всей этой погодой и политикой поставки в последнее время – просто кошмар. Если удается достать черствого хлеба из тридевятого села, считай, что ты процветаешь. А достать спиртное из Якры… тут требуется волшебник!

Его рука прошлась вдоль ряда бутылок и выхватила одну.

– Почему бы тебе… – он придвинул к ней стакан и плеснул глоток спиртного, – не попробовать вот это?

Вик отхлебнула и поморщилась:

– Проклятье! Оно сладкое!

– Иногда нам нужен вызов. Иногда – утешение.

– Что, я так плохо выгляжу?

– Ты выглядишь гораздо лучше, чем большинство людей в Адуе.

Она отпила еще немного.

– Значит, так плохо… Я полагаю, что нашу общую знакомую в Талине – ну, ту, окруженную шепотами, – вряд ли можно убедить как-то вмешаться в происходящее по эту сторону Кругового моря? Помочь положить конец этому… хаосу? Чтобы спиртное опять полилось рекой?

Бармен ответил ей печальной улыбкой.

– Я бы не стал унижать нас обоих, делая подобное предложение нашей общей знакомой. Ее госпожа, насколько мы помним, – далеко не самая великодушная из правителей, даже в лучшие времена. А сейчас она испытывает прямо-таки восторг от того хаоса, что творится по эту сторону Кругового моря. Я слышал, что она ежедневно смеется в голос, читая за завтраком новости.

– Не знал, что Талинская Змея способна смеяться в голос.

– Никто не знал. До сих пор.

Вик подтолкнула ему свой пустой стакан. Как большинство спиртных напитков, с повторением это пойло становилось лучше.

– Признаю, это было несколько оптимистично с моей стороны. Чтобы не сказать отчаянно.

Он налил ей еще порцию.

– В нашем деле нет места ни для оптимизма, ни для отчаяния.

Вик подняла свой стакан:

– Ну, за пессимизм и крепкие головы!

– За это и я выпью! – И он выставил на стойку еще один стакан. – Союзу, я боюсь, уже ничем не помочь. Эта Великая Перемена – такая зараза, которая остановится, только когда выжжет сама себя. Но ты всегда казалась мне женщиной, которая не откажется спастись в одиночку.

Вик перестала отхлебывать и поглядела на него поверх края стакана.

– Если ты вдруг решишь, что Адуя утратила для тебя свое очарование… – он обвел взглядом свой сводчатый подвал, – … что вполне можно понять… Я полагаю, наша общая знакомая будет по-прежнему рада принять тебя с распростертыми объятиями.

– Весна в Талине, а?

– Одна погода стоит того, чтобы предпринять такую поездку! Рано или поздно приходит время… – бармен одним глотком прикончил свою порцию и шмякнул пустой стакан на стойку, – когда ты должен выйти из игры.

Она медленно кивнула. Выходить из игры ей было не впервой. Она ведь спаслась из лагерей, не так ли? И в Ростоде, во время мятежа. И в Вальбеке, во время восстания. Спасла себя, пусть даже не смогла спасти никого другого.

Говоря по правде, о ней тут никто не пожалеет. Она сама позаботилась об этом. Никогда не оставайся там, откуда не сможешь уйти не оглядываясь. Никогда не владей ничем, что не сможешь оставить. Никогда не заводи друзей, к которым не сможешь повернуться спиной. Жизнь, не оставляющая следов… Вик подумала об этом, словно впервые. Обо всех людях, которых она обманула, предала, оставила. И она подумала: жизнь, не оставляющая следов, – а жизнь ли это вообще?

Она пришла сюда не в поисках выхода. На самом деле она пришла, чтобы примерить его на себя и посмотреть, как он ей подойдет.

– Не могу не признать, это предложение звучит заманчиво.

Вик вспомнила тот последний взгляд своего брата, прежде чем его утащили. Последние слова Сибальта, прежде чем он перерезал себе глотку.

´

– Однако рано или поздно приходит время… – она осушила стакан и поставила его, – когда ты должен показать, чего ты стоишь.

– И что ты собираешься делать?

Она бросила на стойку монету, и, пока та вращалась, пошла к двери.

– Держаться вместе с проигравшими, – не оборачиваясь, ответила Вик.

Лучше, чем резня

Орсо проснулся от грохота дубинки капрала Хальдера по прутьям решетки его погреба. Слово «погреб» нравилось ему гораздо больше, нежели «тюрьма». В конце концов, это помещение было предназначено для храненния вина, пускай даже сейчас оно действительно использовалось скорее в тюремном аспекте.

– Вставайте, ваше величество, – буркнул Хальдер.

Орсо вздохнул, отбросил в сторону тряпки, которые предпочитал называть одеялами, и спустил ноги на холодный, склизкий пол.

Кровь и ад, ну и холодно же здесь было! Впрочем, холодно сейчас было всюду. Орсо доставляла извращенное удовольствие необходимость переносить те же лишения, какие терпели его менее удачливые подданные. Прежде у него было столько привилегий и столько чувства вины! Он чувствовал себя гораздо легче без необходимости нести этот двойной груз.

Хильди была занята, отстирывая его вторую рубашку – в холодной воде, разумеется, поскольку ничего другого им не предоставили. Закончив, она принялась развешивать ее сушиться возле решетки. Пару раз белье там замерзало – ткань становилась жесткой, словно картон.

– Отойди-ка от двери, девчонка, – сказал Хальдер, доставая ключи.

Орсо отвлек его внимание, театрально потянувшись.

– Вы знаете, моя матушка годами искала невесту, которая отвечала бы моему уровню, но мы так и не смогли обнаружить кандидатуру, которая бы в должной пропорции обладала выдающейся красотой, безупречным происхождением, проницательным умом, неземной грацией, тонкой дипломатичностью и безграничным терпением. – Он приложил руку к груди. – Если бы только вы попались нам в то время, капрал Хальдер, возможно, к данному моменту уже появилась бы на свет пара королевских наследников…

Хальдер уставился на него из-под своих набрякших век.

– Думаешь, ты такой остроумный мудак, да?

– Смех служит тонизирующим средством в тяжелые времена. Я забочусь о вашем же благополучии.

– Ну, там, куда мы пойдем, особо не посмеешься.

– В каком смысле? – спросила Хильди, хмуря брови.

– За его величеством послали.

Хальдер потянул на себя зарешеченную дверь.

– О черт! – Орсо с максимальной небрежностью прислонился к сырой колонне посередине погреба. – Неужели мне действительно так уж необходимо покидать свои апартаменты?

– Боюсь, что да.

– Хильди, скажи повару, чтобы приготовил утреннюю трапезу к моему возвращению!

И с этими словами он стремительно выскочил из погреба. Он знал, что его прислуга терпеть не может, когда он так делает. (Орсо гораздо больше нравилось называть их «прислугой», а не «тюремщиками».)

…Он не осознавал, насколько тепло в дворцовых подземельях, пока не вышел на открытый воздух.

– Ну и холодрыга у вас тут снаружи! – охнул он.

Сад стоял замерзший, каждая ветка каждого дерева была очерчена снегом, водосточные трубы были увешаны поблескивающими сосульками, кучи палой листвы с плюща, увивавшего дворцовые стены, сверкали морозными иголками. Зрелище могло бы быть прелестным, если бы он был несколько лучше одет, но, даже несмотря на то, что на нем были намотаны все тряпки, еще остававшиеся в его пользовании, морозный воздух все равно кусал за все части тела. Орсо не знал, что лучше: дуть на руки или держать их под мышками, и в результате остановился на том, что дул на левую, засунув правую под мышку, и через каждые несколько шагов менял их местами.

– Куда мы, собственно, идем?

– Вам понравится, – отозвался Хальдер, взглянув на него через плечо.

Выражение его лица подразумевало, что ему вряд ли понравится. Вообще, Орсо уже много недель не нравилось ничего из того, что он видел. До Великой Перемены он часто шутил, что быть Высоким королем Союза – худшая работа в мире. После Великой Перемены это была уже не шутка. До него доходили известия, что в городе продают ночные горшки с его лицом на внутренней стороне чаши. Было время, когда адуанские дамы стремились забраться к нему в постель – теперь они стояли в очереди, чтобы на него испражниться. Он не мог бы сказать, что этого не заслужил.

На парк падал снег: всего лишь грязные пятнышки и точки на фоне Дома Делателя, силуэт которого вычерчивался в снежной дымке. В парке было практически пусто. Одинокие фигуры, оскальзываясь, брели по обледенелым дорожкам, их дыхание клубилось вокруг лиц. Пара детишек, невероятно легко одетых для такой погоды, кругами гонялись друг за дружкой, оставляя спирали следов; их лица и руки были красными и обветренными, они хватали с земли снег и кидали друг в друга. Это были не столько снежки, сколько просто потоки сверкающего рассыпчатого праха. Вот они шлепнулись вповалку и забарахтались в сугробе; их смех звонко запрыгал вокруг.

– Приятно видеть, что хоть кому-то весело, – пробормотал Орсо.

Он был бы очень не прочь присоединиться к ним. Особенно после того, как стало ясно, куда они направляются. Конечно, теперь это здание называли «Домом Чистоты», но его вид не стал от этого менее угрожающим. Тот же мрачный, почти лишенный окон фасад. Те же стражники, пленники, вопросы. Даже преступления были в целом те же самые, переменился лишь объект измены.

Он уже посещал это место в прошлом – у него было несколько довольно неприятных интервью с архилектором Глоктой, – но до сих пор ему не доводилось спускаться в подземелья. Орсо боялся, что интервью, проводимые тут, внизу, могут оказаться значительно более неприятными. Тут стояли сумрак и холод, словно в ледяном замке. Никакой романтики. Ощущение дешевого рабочего помещения, пропитанного запахом сырости.

Хальдер постучал в тяжелую, окованную железом дверь. Орсо подумал о том, как он будет переносить пытки. Плохо, скорее всего. А кто переносит их хорошо? И какую подготовку может дать человеку изнеженная жизнь, полная потворства его малейшим желаниям, к профессионально и безжалостно причиняемой боли? Он прикрыл глаза, пытаясь отыскать в себе ту беззаботную храбрость, что откуда-то взялась в нем под Стоффенбеком.

– Войдите.

Комната представляла собой голую белую коробку, по штукатурке в одном углу расползалась плесень. На одной небрежно побеленной стене было нечто, подозрительно похожее на небрежно отмытое кровавое пятно.

Здесь стояли потрепанный стол и два потрепанных стула. Один пустовал. На втором, холодно разглядывая его своими жесткими, лишенными выражения глазами, сидела инквизитор Тойфель. Точнее, теперь она, очевидно, была главным инспектором Тойфель – после Великой Перемены все титулы изменились. Ну, не совсем все; его титул остался прежним, но теперь он означал нечто прямо противоположное.

Тойфель подняла взгляд на Хальдера:

– Вы можете идти.

– Я лучше останусь.

Она нахмурилась, и ее лоб покрылся восхитительно симметричным узором морщин.

– Как ваше имя?

Орсо пожалел, что не знает способа с такой же легкостью заставить этого человека нервничать.

– Почему вам нужно это знать?

– Чтобы я могла доложить комиссару Пайку, кто пытался помешать мне выполнять свою работу.

Хальдер гулко сглотнул, дернув кадыком.

– Хорошо, подожду снаружи.

Он очень аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Главный инспектор Тойфель! – воскликнул Орсо. – Какой приятный сюрприз! И какой очаровательный мундир! Должен сказать, до сих пор моя прогулка принесла мне только самые положительные эмоции. Что нам предстоит дальше? Экскурсия по подземельям Агрионта? Там, должно быть, целые мили…

– Я нашла письмо, ваше величество. В вашем хлебе.

Повисло короткое и чрезвычайно неприятное молчание. Орсо изо всех сил старался сохранить оптимистический настрой, невзирая на зияющую яму паники, разверзшуюся под его стулом.

– Вы, должно быть, находитесь в отчаянном положении, инспектор, если вам приходится красть у меня хлеб! Просто ужасно это слышать.

– Мы все находимся в отчаянном положении. – Тойфель вытащила покрытый пятнами клочок бумаги, весьма похожий на те, что приносила ему Хильди с тех пор, как Танни посетил его чердак. – Роялистские изменники сильно теснят Народную Армию в восточных провинциях Миддерланда. И, судя по тому, что я прочла, похоже на то, что вы поддерживаете связь с маршалом Форестом.

Итак, вот и оно. Орсо очень надеялся когда-нибудь увидеть, как с лица Судьи будет стерта кровожадная улыбка, желательно при падении с Цепной башни, – но, очевидно, шансы на то, что дело раскроется, были высоки с самого начала.

– А я говорил ему, что лучше оставить это дело, но вы ведь знаете, что значит поклонники – стоит им закусить удила, и с ними совершенно невозможно сладить!

– Без сомнения. Эти ублюдки мне тоже проходу не дают.

Она медленно развернула письмо, взглянула на текст, затем на лицо Орсо. Кровь и ад, ну и глаза! По части храненния секретов – и их откапывания – он был ей далеко не ровня и сам прекрасно это понимал.

– Очевидно, Форест и его роялисты вознамерились усадить вас обратно на трон. Очевидно, они поддерживают связь с вашей матерью и сестрой в Сипани. И также очевидно, что они посылали вам сообщения посредством вашей прислуги…

– Я беру всю ответственность на себя! – тут же выпалил он (возможно, с чрезмерным энтузиазмом, и, возможно, весьма неблагоразумно, но когда на кону стояла безопасность Хильди, было не время шутить). – Моя служанка ничего не знала… ни о каком заговоре…

Тойфель подняла руку, останавливая его. Она опустила горящий взгляд в стол, оскалив зубы, словно готовя себя к какой-то неприятной задаче. Орсо не хотелось даже представлять, какие угрозы, шантаж или пытки мелькали в ее мозгу на протяжении этой паузы. Она побарабанила обгрызенным ногтем по исцарапанной столешнице, служившей свидетелем бог весть каких ужасов, что при старом режиме, что при новом.

Наконец Тойфель подняла лицо и взглянула на него. Когда она заговорила, ее голос прозвучал неожиданно мягко:

– Форест не единственный, кто хотел бы видеть монархию восстановленной.

Орсо приготовился услышать почти все что угодно, кроме этого.

– Да неужели?

– Поверьте мне. – Она еще мгновение рассматривала его. – Это безумие продолжалось достаточно долго. Чересчур долго. Судью необходимо остановить.

Она беспомощно пожала плечами:

– И поскольку никто другой за это не берется…

Орсо накрыла волна облегчения, настолько сильного, что она едва не облегчила заодно и его желудок.

– То есть… вы хотите… мне помочь?

– Вопреки собственным убеждениям. По правде говоря… насколько я это вижу, вы – лучший шанс, который есть у Союза.

– Вы – вы!.. считаете, что я…

Орсо почувствовал, как по его лицу разливается улыбка, – ощущение, которого он не испытывал уже давно.

– Только не слишком увлекайтесь, ваше величество. Я говорю только, что вы лучше, чем резня, голод и разруха.

– Честно говоря, из всего, что мне довелось слышать за последние месяцы, это больше всего похоже на похвалу. – (И к тому же из уст человека, не склонного к комплиментам.) Орсо возбужденно подался вперед. – Каков ваш план? – Она производила на него впечатление человека, который не встает с кровати без трех или четырех заранее заготовленных вариантов дальнейших действий. – Я хочу сказать… у вас же есть план?

– Не такой, на который мне хотелось бы слишком полагаться. Но я могу назвать несколько людей, которых можно было бы склонить в вашу пользу. С должным поощрением – кому-то угрозы, кому-то взятки…

Орсо похлопал себя по карманам:

– Боюсь, на данный момент я практически пустой. Фактически я сам в долгу, и немалом, перед моей камердинершей. Вы даже не представляете, сколько в эти дни стоит рубашка…

– Четыре места в Закрытом совете.

Орсо поднял брови.

– Вы собираетесь лежать поперек четырех кресел сразу?

– Я собираюсь их продать.

– Четыре места – это высокая цена.

– Я бы сказала, что это довольно низкая цена, учитывая, что в настоящий момент у вас нет места, даже чтобы сесть самому.

Орсо обиженно надул губы:

– Вообще-то, для того, чтобы сидеть, у меня есть старая коробка. Мы с Хильди называем ее моим троном. Иногда, пребывая в благожелательном расположении духа, я позволяю девчонке примоститься на углу. После того, как мое правление будет реставрировано, я, пожалуй, прикажу поставить эту коробку в тронном зале. Чтобы напоминала мне о смирении.

Кажется, ему удалось вызвать тень улыбки в уголке несгибаемых губ Тойфель.

– В этом отношении вам не помешала бы помощь.

– Будем честными, и во всех остальных тоже.

– Итак, у меня есть ваше позволение? Предлагать места?

– Могу ли я спросить, кому именно?

– Можете, но будет лучше, если не станете.

– Вы собираетесь договариваться с моими врагами?

– Если это сработает, у вас станет меньше врагов и больше друзей. Разве это не то, чего все хотят?

Орсо несколько мгновений сидел молча. Он замерз. Он был опустошен. И подозревал, что пройдет совсем немного времени до тех пор, когда Судья вытащит его из клетки в Народном Суде и переместит на скамью подсудимых. Ему был необходим кто-то, кому можно доверять; и, честно говоря, если бы Виктарина дан Тойфель хотела его предать, у нее была куча великолепных возможностей сделать это, когда она выиграла бы гораздо больше.

– Вы имеете мое позволение – на это и на что угодно другое. Вы можете говорить от моего имени и пользоваться моим авторитетом, если он у меня еще остался. И позвольте мне сказать вам – искренне, в кои-то веки, – что никого другого я бы так не хотел иметь на своей стороне. С первого момента, когда я вас встретил, я всегда чувствовал себя надежно в ваших руках, инквизитор Тойфель… Или инспектор Тойфель? Или…

– Вик. – Она прижала кулак к столешнице, сделала глубокий вдох через нос и длинно выдохнула. – Если нам суждено вместе пойти ко дну, мы вполне можем сделать это, называя друг друга по именам.

– Ну что ж, Вик. У меня нет сомнения, что с вашей стороны в этом присутствует здоровая доля собственного интереса, и еще более здоровая – заботы об общем благе, но от себя лично… – он наклонился к ней и накрыл ладонью ее руку, – я хочу поблагодарить вас из самой глубины сердца за вашу преданность.

Ее лицо как-то странно дернулось, она уставилась на его руку поверх своей, почти со злостью стиснув челюсти. На кратчайший момент у Орсо появилось нелепое чувство, будто она вот-вот заплачет. Или, может быть, двинет ему кулаком в лицо. И то, и другое – в какой-то мере не самые обычные реакции на сердечную благодарность от монарха. Однако в конечном счете она всего лишь ответила ему натянутым кивком и высвободила руку из-под его ладони, потирая тыльную сторону, словно он обжег ее своим прикосновением.

– Мы закончили! – рявкнула она в сторону двери.

К моменту, когда дверь распахнулась и в комнату ввалился Хальдер, на лице Вик не осталось и намека на женщину, способную проронить хоть одну слезинку. Она скривила губу, кивнув в сторону Орсо с безупречно разыгранным презрением. (По крайней мере, он надеялся, что оно разыграно.)

– Проклятый идиот ничего не знает, – сказала она.

Вопрос времени

– Подвинься… вот так.

Она оседлала его единственную ногу и принялась тереться об нее, сопровождая эти действия нежными поцелуями, потом взяла его руку и повела ее вверх по своему боку, одновременно запуская пальцы под его ночную рубашку и принимаясь гладить его, пробуждая к жизни.

– Это тоже в рамках твоей благотворительности? – спросил он.

Было время, и не так давно, когда он получил бы за это пощечину – и ахнул бы от силы удара, и попросил бы глазами, чтобы она ударила еще. Когда он был целым, сильным как лев и мог швырнуть ее через комнату небрежным движением запястья, причинять ему боль было чем-то дерзким, возбуждающим, азартной игрой.

Но теперь он был калекой, таким уязвимым, и от одной мысли о том, чтобы его ударить, ей становилось тошно. Теперь, когда она глядела ему в глаза, ей казалось, что она видит в них что-то наподобие ненависти к себе. Уязвленной зависти. Возможно, он винил ее в том, как все обернулось, не меньше, чем себя. И у нее было чувство, что ему бы очень хотелось швырнуть ее через всю комнату – просто чтобы доказать, что он еще это может.

Было время, и не так давно, когда он был с ней почти слишком нежен. Теперь его единственная рука сжимала ее, стискивала, рвала, мяла и крутила, словно чтобы показать, сколько силы у него еще осталось. Раньше, занимаясь любовью с мужем, она иногда почти скучала. Теперь она иногда почти боялась его.

Все было не так, как прежде. Но разве когда-то бывало иначе? Нужно уметь брать лучшее от того, что у тебя есть.

Она продолжала тереться об него.

– Я скорее имела в виду… честный обмен… выгодный для обоих партнеров.

– А-а, деловое соглашение. На это я могу согласиться.

И он подхватил ее под мышку и повалил на спину. Вероятно, он надеялся сделать это без особых усилий, но, имея лишь одну ногу и одну руку, был вынужден перекатиться сперва на одну сторону, потом на другую, и, в конце концов, его культя запуталась в одеяле.

Одна ее рука была между его ног, направляя его, другая обхватила за затылок, притягивая к себе и одновременно упираясь в него предплечьем, чтобы его бесполезная рука не болталась между ними.

Его зубы были стиснуты от боли и усилий, в его рычании было больше ярости, чем удовольствия. Ей хотелось погладить его по лицу, прошептать что-нибудь успокаивающее – помогай ей Судьбы, точно так же она стала бы успокаивать своих плачущих детей… Почему он не мог позволить ей быть сверху? Это было бы гораздо проще и приятнее для них обоих. Однако приходится работать с тем, что имеешь. Она потянулась, чтобы поцеловать его…

Из-за двери послышался громкий вопль, и оба замерли. Савин упала обратно на подушки.

– Черт…

– Пусть кричат, – прошипел Лео.

– Нет.

Она выбралась из-под него, заставив его охнуть, выскользнула из кровати и встала на холодный пол.

– Ты вовсе не должна во всем им подчиняться.

Но после всех бед, которые она причинила, материнство было для нее шансом хоть в чем-то поступить правильно. Она натянула ночную сорочку.

– Мы все кому-нибудь подчиняемся, Лео.

Она прошла через гостиную, тускло освещенную сиянием угасающих углей, и вошла в детскую. Их можно было различить по голосам: крики Арди звучали как разбойничьи требования, в то время как хныканье Гарода было мольбой о помощи. Всего три месяца – и уже такие разные! Арди кормилась целеустремленно, и когда она засыпала, ничто не могло ее разбудить. Гарод тыкался и возился возле соска, а потом вскидывался при малейшем звуке.

Савин взяла из люльки младенца, сотрясающегося от собственного плача. Прижала к груди, отчаянно пытаясь его утихомирить. Она прикрыла дверь и подошла, чтобы сесть в одно из кресел возле камина – то, на спинку которого была накинута шаль, все еще сохранившая запах ее матери…

Она застыла на месте с полузадушенным возгласом.

В кресле уже кто-то сидел. Кто-то в черном мундире Народного инспектората. Свет очага очерчивал выступающие кости и черные провалы хмурого лица Вик дан Тойфель.

– В чем дело? Меня обвиняют? – спросила Савин.

Удивительно, насколько спокойно звучал ее голос. Возможно, в этом было что-то вроде облегчения – знать, что ей больше не нужно беспокоиться о том, когда это произойдет.

– Пока еще нет, – отозвалась Тойфель. – Но мы обе знаем, что это лишь вопрос времени. Судья вас ненавидит.

Теперь, когда Савин удалось совладать со своим бешено грохочущим сердцем, она была полна решимости не выказывать ни малейших признаков смятения. Она опустилась во второе кресло и распахнула сорочку, словно ее грудь была секретным оружием, которое пришло время расчехлить. Гарод принялся извиваться, отчаянно ища ротиком сосок везде, кроме того места, где он был. Наконец Савин удалось пристроить младенца, и она откинулась на спинку кресла, хмуря брови.

– Судья ненавидит всех.

– О да, но у нее есть фавориты.

– Если все, с чем вы пришли, – это угрозы, мы можем рассмотреть их в рабочее время.

– Я пришла также с предложением. Для вас и вашего мужа.

– Предложение, которое вы предпочли бы сделать тайком?

– Я не из тех, кто привык входить через парадный вход.

– Это верно. По моему опыту, вы все делаете исподтишка.

– В то время как «Любимица трущоб» никогда не пыталась баловаться враньем?

Молчание затягивалось. Они внимательно наблюдали друг за другом, как тогда, давным-давно, когда ехали в одном экипаже, направляясь в Вальбек.

– Пожалуй, тут вы меня поддели, – наконец признала Савин.

Проблема с Тойфель заключалась не столько в том, что та была лгуньей, сколько в том, что она постоянно оказывалась лучшей лгуньей, чем Савин.

– Вы не знаете, где мой отец? – неожиданно для себя спросила она.

– Нет. Хотела бы я это знать.

– Он даже не видел своих внуков. – Смехотворно сентиментальное замечание, учитывая, что речь шла о профессиональном палаче. Она почти ожидала, что Тойфель расхохочется, но та лишь задумчиво сузила глаза. Савин опустила взгляд на Гарода. – Мне кажется, я единственная, кому его не хватает.

– Ну, насчет этого не знаю. Время его правления понемногу начинает казаться золотым веком. Где ваш муж? Вы нужны мне оба.

– Думаю, он скоро к нам присоединится…

Дверь с грохотом распахнулась, и Лео шагнул в комнату, громыхнув железной ногой. Он подпирал плечом парализованной руки дверной косяк, держа в другой обнаженный меч – абсолютно голый и все еще наполовину возбужденный.

Тойфель взглянула на него, не впечатленная ни одним из обнаженных орудий.

– Осторожно, вы можете выбить кому-нибудь глаз этой штукой.

Лео опустил меч.

– Если вы врываетесь к людям в дома, не жалуйтесь, если увидите что-то не по своему вкусу.

– Почему же, я очень рада, что хоть кто-то в этом городе еще развлекается.

Под взглядом Тойфель он подковылял к кушетке, швырнул меч на пол и упал на подушки. Морщась, открутил железную ногу и откинулся на спинку, вытянув культю. Когда он был превосходным образчиком мужественности, то всегда был до странного скромным. Теперь он любил выставлять свои многочисленные шрамы напоказ и смотреть на реакцию людей. Впрочем, как было легко угадать, инспектор осталась бесстрастной.

– Я благодарен вам за ваш визит, – сказал Лео, – но, зная, насколько вы цените искренность, хотел бы сразу сказать, что не питаю к вам доверия.

– Отлично. Взаимная подозрительность – лучшее основание для альянса. Каждый знает, где он стоит.

Лео нахмурился.

– Альянса?

– Простите за напоминание, – вмешалась Савин, – но в последний раз, когда вы пришли к нам с предложением помощи, это обернулось для нас довольно плачевно.

– В тот раз вы собирались предать короля Орсо.

– А сейчас?

– Сейчас я надеюсь, что вы поможете мне посадить его обратно на трон.

Последовала пауза, которую в полной мере можно было назвать многозначительной. Савин потратила ее, вспоминая старый Союз, свою прежнюю жизнь, свое прежнее «я». Впрочем, она изо всех сил постаралась скрыть охватившую ее ностальгию.

– Я почему-то сомневаюсь… что Судья попросту отдаст нам власть.

– Нет. – Вик наклонилась вперед. Свет камина ярко освещал одну сторону ее лица, другая тонула в тени. – Нам придется взять ее силой.

Савин крепче прижала к себе Гарода. Снова кровь. Снова смерти… Она взглянула на Лео: в его глазах не было ни тени сомнения. Скорее, наоборот.

– Что мы от этого получим? – спросил он.

– Четыре места в Закрытом совете, когда он соберется снова.

Савин не смогла удержаться от тихого возгласа. Некогда четыре места означали бы ослепительный выигрыш. Архилектор Сульт и верховный судья Маровия в былые дни сгубили сотни жизней лишь за одно.

– Что, если я хочу больше? – спросил Лео.

– Я пришла не затем, чтобы торговаться. Четыре места – все, что у меня есть, и это то, что я предлагаю. Это честно.

– С моей точки зрения, может быть другое мнение насчет того, что честно, а что нечестно. Учитывая, что я потерял.

– Вы всегда можете попросить добавки у Судьи.

– Может быть, она меня и послушает, если я предложу ей взамен главного инспектора, которая затевает измену.

Угрозы Лео оказали на Тойфель не большее действие, чем его шрамы или его член.

– Валяйте. Но не удивляйтесь, если я скажу ей, что идея с самого начала была вашей, но вас обуяла жадность и вы захотели больше, чем я смогла вам предложить. Как вы оба знаете, я могу быть очень убедительной. Полагаю, в таком случае мы закончим все вместе на скамье подсудимых рядом с каким-нибудь портным или гравером и парочкой темнокожих иноземцев, обвиняемых в том, что они собирались заморозить реку.

Все это звучало удручающе вероятно.

– Что конкретно вы ожидаете от нас взамен? – спросила Савин. За четыре места это должно было быть немало.

– Мне потребуются ваши друзья в Инглии и ваши друзья в Открытом совете. – Она мгновение помедлила. – И Народная Армия.

– У меня ее нет! – отрезал Лео.

– Если вы постараетесь, то, как мне кажется, она у вас будет.

– А ваш вклад?

– Маршал Форест и его мятежники, организация роялистов внутри города, служебная информация о делах инспектората, стирийские контакты и стирийские деньги. Не говоря уже о благословении самого короля. И его прощении.

– Вы говорили с Орсо? – перебила Савин.

– Говорила, – ответила Тойфель, пристально взглянув на нее.

Савин поборола желание спросить, как у него дела.

– И он дал вам свое согласие?

– Да.

– И мы должны поверить вам на слово? – фыркнул Лео. – Простите меня, если…

Савин прервала его:

– Судью необходимо остановить. – Прошлой ночью ей приснилось, что она падает с огромной высоты. Она проснулась в холодном поту. – Любой ценой.

– Да уж, – Лео невесело хмыкнул, – с этим нельзя не согласиться.

– Четыре места в Закрытом совете – это честно. – После всего, что произошло, это было гораздо больше, чем то, на что они могли бы надеяться. – В обмен на инглийцев, бывших лордов из Открытого совета и Народную Армию.

Лео набрал в грудь воздуха и тяжело выдохнул, раздувая ноздри.

– Великие бури выбрасывают на берег странных попутчиков, как говорил Фаранс.

– Никогда бы не заподозрила вас в увлечении философией, – сказала Тойфель.

– В последнее время наверстываю. Читаю классиков.

Инспектор коротко кивнула:

– Что ж, в таком случае у нас всех полно дел. Не провожайте.

Дверь за ней защелкнулась.

Гарод наконец отвалился от груди; его головка запрокинулась, ротик приоткрылся, по подбородку стекала струйка молока. Савин подняла его и отнесла в детскую. Закусив от сосредоточенности губу, осторожно уложила в люльку рядом с сестрой, вытащила из-под него руки.

Она посмотрела на спящих детей: Арди на боку, глаз с длинными ресницами закрыт, а рот, напротив, широко распахнут. Гарод на спине, крошечные ручки повернуты ладонями вверх, словно в жесте капитуляции. Такие маленькие… Такие восхитительные… Такие уязвимые… Она вспомнила то, что однажды сказал ей отец: быть родителем означает жить в страхе. В страхе за детей – и в страхе перед ними.

Очень-очень осторожно прикрыв за собой дверь детской и повернувшись, она обнаружила, что Лео наблюдает за ней.

– Итак, мы теперь в одной постели с королем Орсо, вот как?

Савин поморщилась. Неужели он не мог подобрать какое-нибудь другое выражение?

– Мы пользуемся случаем как-то прекратить этот кошмар. – И, возможно, возместить какую-то толику ущерба, который они принесли. – Судье нельзя доверять, Лео, ты и сам это знаешь.

– Кажется, я ей нравлюсь.

Савин скривилась еще больше. Возможно, он говорил это специально, чтобы ее позлить.

– До поры до времени. Ты умеешь нравиться людям. – (Если он этого хотел.) – Но после того, как она сбросит с Цепной башни всех, кого ненавидит, то примется за тех, кого любит. Такой уж она человек.

Лео нахмурился, глядя на свой обрубок, осторожно почесывая шрамы.

– Да, здесь, пожалуй, ты права.

– Как обычно.

– Но все же это большой риск.

– Если посмотреть, куда все катится, еще больший риск – не предпринимать ничего. Наши дни сочтены – всех, кто прежде был у власти. Даже тех, кто у власти сейчас. Мы все обречены.

Лео задрал голову, свысока глядя на нее:

– Но мы дрались против Орсо.

– Это уже в прошлом.

На его лице появилось жесткое выражение. Горькое, ревнивое.

– Ты все еще его любишь?

И снова ей захотелось залепить ему пощечину.

– Я никогда его не любила, – солгала Савин.

– Даже как брата?

На этот раз Савин едва не врезала ему кулаком. Она даже уже сжала пальцы, но заставила себя их разжать. Все равно удовлетворение не продлилось бы долго. К тому же она могла позволить ему сердиться – в конце концов, у нее-то все конечности были при себе.

Ее колено скользнуло вдоль его ноги.

– Что я могу сделать… чтобы ты мне поверил?

И она поставила второе колено на кушетку, так что оказалась на нем сверху.

Правой рукой она задрала сорочку, а левую протянула вниз, чувствуя на одном голом плече ночной холод, на другом – тепло от очага. Она не смотрела ему в глаза: не была уверена, что ей понравится то, что она в них увидит. Было время, и не так уж давно, когда Лео утверждал, что любит ее, и сама она, если постараться, почти могла убедить себя, что тоже его любит. Но нужно уметь брать лучшее от того, что у тебя есть.

Она взяла его руку, повела вдоль своего тела, вверх по груди. Она взяла его лицо в свои руки, принялась целовать, двигая бедрами вдоль его живота. Все было не так, как прежде, – но разве когда-то бывало иначе? Она протянула руку назад, нашла его член, принялась тереться о него, ища нужное место…

Крик из соседней комнаты прозвучал резко и настойчиво – на этот раз это была Арди. Мгновением позже к ней присоединился и Гарод – тоньше, жалобнее, слабее. Савин закрыла глаза и обмякла на кушетке.

– Черт…

Брать и держать

Она бы не поверила, если бы ей сказали это в момент, когда это происходило, но Рикке должна была признать: ей нравилось, когда на нее наезжали. У нее была куча практики, и это всегда выявляло в ней лучшие, упрямые черты. Рикке-Заноза – все любили эту девчонку. Быстрые мозги, острый язычок; даже когда все шансы против нее, это играет ей на руку.

И наоборот, у нее всегда начинались проблемы, когда люди принимались просить, пресмыкаться перед ней, умолять; это всегда делало ее слабой и нервозной. Склизкая Рикке – кому она вообще нужна?.. Проблема только в том, что, сидя на Скарлинговом троне, она гораздо чаще сталкивалась с упрашиваниями, чем с наездами.

– Прошу тебя! – Фермер дошел до того, что аж упал на колени, артист хренов, крутя в руках шапку. – Я полностью в твоей власти!

В том-то и проблема. Она могла отослать его домой, насыпав ему с собой коробку серебра. Или могла отослать домой его голову, а остальное оставить себе. Все в ее руках.

Она сощурила единственный глаз, который мог что-нибудь видеть, в надежде, что ему удастся проникнуть сквозь кожу фермера и увидеть правду. Что он – бедный честный бедолага с больной женой и двенадцатью голодными ребятишками. Или что он алчный лжец, у которого под грязной рубашкой скрывается шелковая сорочка, а в амбаре закопаны горшки с золотом.

Однако Долгий Взгляд отказывался раскрываться, и в любом случае ответом, скорее всего, было бы «ни то, ни другое, но нечто посередине», как это всегда бывает с ответами. Времена были тяжелые, и она, конечно, могла выжать из него еще немного, но это было бы больно. Больно ему и больно ей. Ему, конечно, было бы больнее – но его-то выжмут только один раз, сегодня! Между тем как перед замком Скарлинга стояла целая очередь таких вот крутильщиков шапок, готовых упасть на колени при первом удобном случае. Если она проявит мягкость к одному, ей придется быть мягкой со всеми. А мягкость может принести приятные чувства один раз, но в конечном счете от нее только хуже. Причем всем.

– Хм-м, – протянула она. – Хм-м-м…

И все это время за ней следили из клетки водянистые глаза Стура мать-его Сумрака, этого прирожденного тирана, словно говоря: «А вот меня бы никто не мог упрекнуть в чрезмерном милосердии».

Отец Рикке наловчился быть вождем настолько легким, что люди даже не замечали, что их ведут. Слушал больше, чем говорил. Люди кивали на каждое его слово, словно никогда не слышали ничего мудрее, даже если он всего-навсего извинялся, что должен отойти поссать. Сидел на своей скамье, накинув на плечи старую овчину и подперев подбородок кулаком… Она тоже пыталась сидеть в такой позе, но на Скарлинговом троне это не работало: в итоге она начинала елозить, и людям могло показаться, что это место не по ней. Ее отец с годами заслужил всеобщее уважение. Но у Рикке не было многих лет в запасе. К тому же порой ей казалось, что там, где люди прощают ошибки мужчине, женщине их еще долго припоминают впоследствии.

Если бы Изерн была здесь, она бы сказала ей, что нужно сделать свое сердце каменным. Закопать свои сомнения и завалить валуном. Что струйка крови сейчас может предотвратить целый потоп позже. Что жестокость – качество, весьма возлюбленное луной. Но Изерн здесь не было. Рикке поймала себя на том, что теребит кольцо, продетое в носу, и заставила себя убрать руку. Вместо этого она принялась ковырять подлокотник Скарлингова трона, что было не лучше.

– А ты что думаешь, Корлет?

Девочка моргнула.

– Я?

– Ты здесь единственная Корлет, которую я знаю.

Девчонка уставилась на фермера, потом перевела взгляд на Рикке.

– Я бы сказала, что жатва была трудная. А зима выдалась еще тяжелее.

– Верно. Зима выдалась тяжелой для всех. – Рикке уныло обмякла на троне. – Хорошо. Ты можешь сейчас заплатить половину. Но остальное отдашь со следующего урожая, ты меня понял?

В устах ее отца это прозвучало бы терпеливым и взвешенным решением. У нее это прозвучало как жиденький компромисс. Она видела это на их лицах. Черствый скреб покрытую пушком лысину. Другие воины в зале вздыхали, словно кузнечные мехи. Ну вот, теперь каждый фермер на Севере будет пытаться любыми способами вызвать ее сострадание.

– Отдашь все до последнего зернышка! – завопила она в спину поспешно удаляющемуся фермеру, что прозвучало еще более жалко, чем прежде.

В тот же момент в зал протолкался еще один парень – воин из Уфриса. Раньше он был одним из карлов Красной Шляпы.

– У меня новости! – крикнул он.

Судя по его лицу, в них не было ничего хорошего. Вообще, хорошие новости начинали казаться чем-то таким, о чем она слышала, но никогда не видела вживую, наподобие драконов или пустынь.

– Давай вываливай, не держи в себе, – проворчала она.

– Про Гвоздя! Он явился с четырьмя сотнями карлов. Взял Бадлхей, что на речке. Убил троих человек и сказал, что деревня теперь его. И сказал, что Уфрис тоже будет его.

– Ах эта гребаная предательская дырка в заднице! – завопила Рикке, вскакивая со Скарлингова трона. – Думает, что может ударить нас в спину, пока мы завязаны с Кальдером! Да я на нем кровавый крест вырежу!

Черствый глянул на нее с еще большей озабоченностью, чем обычно.

– Если мы пошлем людей против Гвоздя, у нас останется едва достаточно, чтобы удерживать Карлеон, не говоря уже о том, чтобы защищать стены, если придет Кальдер.

Трясучка потер подбородок.

– Здешний народ до сих пор не уверен насчет тебя…

– Думаешь, Черный Кальдер им понравится больше? – огрызнулась Рикке.

– Черный Кальдер никому не нравится. Но их беспокоит, что будет, если он победит.

Молчание.

– А они думают, что он победит, – уточнила Рикке.

Черствый развел руками:

– Изерн-и-Фейл ушла, Гвоздь обратился против нас…

Вот вам, пожалуйста: люди говорят, что хотят справедливых правителей, а в результате всегда выясняется, что им больше по душе, когда всем заправляет какой-нибудь ублюдок. Наверное, так для них привычнее.

Рикке спрыгнула с помоста, чтобы быть ближе к двум своим старым Названным.

– И что же? Мы отдадим трон Скарлинга? После всех усилий, которые вложили в то, чтобы его занять?

Черствый пожал плечами.

– В конце концов… это ведь просто кресло.

– Ничего подобного, мать твою растак! – завопила Рикке, так что он отвернул свое сморщенное старое лицо, словно от холодного ветра. – Это символ того, кто здесь главный! Если я позволю Черному Кальдеру его занять, он кусок за куском отвоюет обратно весь Север, и мы окажемся там же, где начали. Только теперь у нас не будет Инглии, чтобы нам помочь. Что там, от Клевера ничего не слышно?

– Ничего, – отозвался Трясучка. – Но мы знаем, что Кальдер собирает людей.

Черствый снова закивал.

– Он никогда не делал ничего наполовину. Сейчас, должно быть, у него уже целая армия, готовая выступить.

– Но зима еще не кончилась, – тихо проговорила Корлет. Все повернулись, чтобы поглядеть на нее, и она немного порозовела, но упрямо продолжила: – Конечно, сейчас уже не так холодно, как раньше, но на дорогах к Керрагому все еще полно снега. Кальдер ни за что не выступит, пока не потеплеет. До весны достаточно времени, чтобы люди успели добраться до Западных Долин и вернуться обратно.

Трясучка выглядел не особенно довольным. Даже меньше, чем обычно.

– Рискованно.

Рикке ужасно не хватало катышка чагги во рту, но Изерн не было, и катать их было некому, так что придется обойтись.

– Надо быть готовым рисковать, если хочешь выиграть. Черствый! Собирай всех людей, без которых мы можем обойтись.

Тот бросил озабоченный взгляд на Трясучку.

– Ладно.

Рикке подтащила его ближе к себе и понизила голос:

– Все, как мы обсуждали, Черствый. Ты ведь помнишь, что мы обсуждали?

– Помню, – отозвался он. – Можешь на меня положиться.

Рикке нахмурилась.

– Вот не люблю, когда люди говорят, что на них можно положиться. Сразу приходит на ум, что это запросто может оказаться не так. У моего отца было три боевых вождя: Красная Шляпа, Оксель и ты. Я вспоминаю их с нежностью. Ну, кроме Окселя, он был та еще задница. Но ты – последний, кто остался от тех времен. – Она протянула руку и аккуратно поправила на нем кольчугу. – Не хотелось бы, чтобы ты кончил так же, как они.

– Они оба были убиты на круге, – сказал Черствый.

Рикке со значением глянула на него исподлобья:

– Я знаю. Я ведь сама это и подстроила.

Повисла пауза. Черствый сглотнул.

– Да, я помню, что мы обсуждали.

– Вот и прекрасно! Тогда принимайся за дело, старый ублюдок! Я желаю видеть, как Гвоздя подвесят за его гребаные яйца!

– А разве они… я не знаю… не оторвутся?

– Я не имела в виду буквально. – Рикке поскребла в голове. – Хотя, пожалуй, если это произойдет, это будет даже в чем-то символично.

Во всяком случае, после этого наверняка никто не станет жаловаться, что она держит себя чересчур мягко.

Черствый устало кивнул, кликнул за собой воинов Уфриса, и они затопали к двери.

– Я думала, вы двое никогда не наговоритесь, – пробормотала Корлет.

– Чертовы старики, ты же знаешь, как с ними бывает. – Рикке положила руку на плотные плечи девушки. – Ты дала мне сегодня мудрый совет.

– Ну… просто это показалось правильным.

– Никогда не бойся высказывать то, что у тебя на уме. Теперь, когда Изерн больше нет, хороший совет мне не помешает. Да, честно сказать, и когда она была здесь, мне порой не хватало чего-то здравого в этом роде. «Сердце из камня», да «возлюбленные луны» и вся эта ее гребаная болтовня… Я хочу, чтобы ты держалась ко мне поближе.

Корлет моргнула.

– Конечно, вождь.

– Я знаю, это тяжело, когда на тебя вот так неожиданно падает ответственность; кому и знать, как не мне. Но твои плечи ведь вполне годятся для такого бремени, а? – И Рикке обхватила ее еще крепче, ведя к двери. – Забавная штука, как судьба сводит с нужными людьми… Однако, сдается мне, ты хочешь проведать свою бабушку. Сходи, убедись, что у нее хватает топлива для очага по такой погоде.

Впрочем, было уже далеко не настолько холодно, как прежде. С арки наверху капала талая вода.

– Ага, – отозвалась Корлет. – Так я и сделаю.

– И принеси мне чашечку этого ее супа, ладно? – крикнула Рикке ей вслед, глядя, как она пробирается через двор к воротам. Снег уже почти весь стаял, остались только островки слякоти по углам возле стен. – Лучший суп в Карлеоне, клянусь!

Рикке весело помахала ей – но потом, когда Корлет скрылась из виду и она опустила руку, ее улыбка угасла, плечи поникли, и беспокойство снова вцепилось ей в глотку.

– Клянусь мертвыми, – пробормотала она, – нелегкое это дело, быть вождем.

Трясучка подошел и встал рядом.

– Наверное, поэтому все и предупреждали тебя, что будет тяжело, – заметил он своим свистящим шепотом.

– Ну да, но у меня ведь привычка – не слушать того, чего я не хочу слышать.

– Да что ты говоришь?

– Нужно все время выглядеть так, будто ты знаешь правильную дорогу. – Рикке поняла, что снова теребит ожерелье, и убрала руку. Дурная манера, все это теребление и ковыряние. От этого она выглядит слабой. – Словно ты всегда во всем уверен, даже если ты сомневаешься до усрачки на каждом шагу.

Она оглянулась вокруг, удостоверяясь, что никто не смотрит, потом подняла на него взгляд.

– Я все правильно делаю, Трясучка? Скажи, что я делаю все правильно!

– Не дергайся, – отозвался он, искоса глянув на нее. – Это всего лишь суп.

– Не играй со мной, старый мудило, ты же знаешь, о чем я! Правильно ли я поступила с Изерн, с Гвоздем, с Черным гребаным Кальдером… – Она вяло махнула рукой в сторону Скарлингова трона и клетки со Стуром Сумраком. – Со всем этим?

– У тебя Долгий Взгляд, кому и знать, как не тебе, – отозвался он.

– Это скорее проклятие, чем благословение, можешь мне поверить. – Она приложила ладонь к татуированной стороне своего лица, которая сейчас была холодной и влажной, и нетерпеливо потерла. – Я могу сделать вид, будто знаю, что впереди, но на самом деле он дает больше новых вопросов, чем ответов.

– Хотел бы я, чтобы у меня были какие-нибудь ответы. Говоря по правде… – Он наклонился и шепнул ей на ухо: – Всю свою жизнь я только и делаю, что болтаюсь от одного провала к другому.

Рикке подняла взгляд на его изуродованное лицо:

– А поглядеть на тебя, так и не скажешь.

Она снова поймала себя на том, что возится с ожерельем, и с сердитым возгласом заставила себя снова убрать руку.

– Просто иногда… мне хочется, чтобы я по-прежнему была кем-то, кто не имеет никакого значения.

– Для меня ты всегда имела значение. – Она ощутила на своем плече тяжесть его руки и была благодарна ему за это. – Только одно я могу сказать тебе наверняка: что бы ни произошло, я буду рядом.

Она накрыла его ладонь своей, и набрала в грудь воздуха, и выдула его с облачком пара. Они стояли вместе у входа в замок Скарлинга, глядя, как талая вода капает с арки.

Оттепель

Кап-кап-кап… Холодная вода капала Клеверу на голову, на плечи, на спину, пробиралась сквозь каждый шов, щекотными струйками сбегала по холодной, липкой коже.

– Чертова капель, – пробормотал он, хмуро глядя вверх на ветви деревьев.

Однако дождь был лишь еще одной из житейских неприятностей, которые он был не в силах предотвратить.

– Мы могли бы выйти из-под деревьев, – буркнул Хлыст.

– Это да, но тогда нам пришлось бы иметь дело с грязью. – Клевер покачал головой и поскреб ногтем грязное пятно на штанах. Напрасный труд, поскольку они все равно окажутся заляпаны при первой возможности. – Чертова грязь. Худшее, что есть на войне.

– Хуже смерти? – спросила Шолла, которая последние полчаса была занята своей не имеющей ни конца, ни смысла задачей: отрезать от куска наитончайший ломтик сыра, какой только возможен.

– Смерть – всего лишь случайный риск. А грязь – она постоянно.

Клевер задумчиво покатал отковыренный от штанов кусок грязи между большим и указательным пальцами.

– Странная штука, да? Земля и вода сами по себе – хорошие вещи. Вещи, без которых нельзя прожить. Но смешай их вместе и добавь к ним армию – и ты получишь сущий кошмар.

Прошедшая зима выдалась холодной, снега в Высокогорье намело в рост человека, так что теперь, когда погода пошла на оттепель, казалось, что тает весь мир. Вода капала с деревьев и с карнизов вымокших домов Керрагома, сочилась сквозь почву заболоченных лужаек, собиралась ручьями и вздувалась, превращая их в грязные реки.

К ним подошел Нижний, чавкая сапогами и сбивая с кустов тающий снег.

– Где ты был? – спросил его Клевер.

– Мне нравятся две вещи: трахаться и убивать. Если не выходит одно, я занимаюсь другим.

– И как твоя рука? – спросила Шолла, не поднимая взгляда от своего сыра. – Надеюсь, ей тоже понравилось?

Клевер хохотнул. Хлыст хихикнул. Нижний насупился, соображая, потом сообразил и насупился еще больше. Отвечать, впрочем, не стал. Без сомнения, он мог бы открутить Шолле голову в борцовском поединке, но прекрасно понимал, что в состязании мозгов у нее было значительное преимущество.

Хлыст ткнул Клевера под ребро.

– Клянусь мертвыми, парень, – буркнул тот, – у тебя самые острые локти на всем гребаном Севере…

И тут он увидел, в чем дело. Черный Кальдер вышагивал к ним, сопровождаемый угрюмой толпой Названных, каждый из которых старался держаться величественно, пробираясь на цыпочках сквозь снежно-грязевую кашу.

– Вождь! – Клевер вскочил, отряхивая грязь с седалища своих штанов. Зная, что они с Кальдером в натянутых отношениях, он старался вести себя особенно любезно. – Как я рад снова тебя видеть!

Кальдер нахмурился, глядя на него вверх из-под бровей:

– Ври, да не завирайся, Клевер. Я пришел тебе сказать, что вы выдвигаетесь.

– Выдвигаемся? Куда?

– В Карлеон.

– Давно пора, – буркнул Нижний, одобрительно кивнув.

Сразу можно понять, что ты ввязался во что-то сомнительное, если это получило одобрение Нижнего.

– Ты собираешься выступать сейчас? Вот по этому?

Клевер повел рукой, указывая на долину, наполненную непроходимым месивом – в основном это была черная липкая грязь, но в западинах еще оставались печальные островки белого снега. Сверху все это было завалено мусором и заставлено расползающимися палатками, между которыми копошились угрюмые люди, словно мокрицы в гнилом бревне, а пронзительный ветерок бросал им в лица пепел потухших костров.

– В дороге погода станет лучше.

– Верно, но сырости от этого только прибавится. Все реки вздуются, все броды будут по шею, все дороги превратятся в чертово болото! И это еще до того, как мы по ним пойдем. Мы потонем в грязи прежде, чем доберемся до Карлеона!

Кальдер сузил глаза:

– Может, мы и потеряем парочку самых слабых, зато остальные окажутся там, где мне надо. Разве не ты всегда бухтишь о том, что нужно уметь правильно выбрать момент? Так вот, этот момент наступил, какая бы там ни была погода. Рикке слаба. Гвоздь размахался членом на юге, и ей пришлось послать Черствого, чтобы с ним разобраться. – Кальдер фыркнул. – Когда тебе некого послать, кроме Черствого, дураку понятно, что выбор у тебя невелик.

Несколько Названных вытужили из себя несколько смешков.

– У нее недостаточно воинов, даже чтобы просто держать Карлеон, не говоря о том, чтобы удержать его против нас. И я собираюсь оказаться там прежде, чем она найдет себе подкрепление. К тому же Жилец Курганов начинает проявлять нетерпение. Если мы не подкинем ему подходящих жертв, он начнет убивать всех, кто попадется, прямо здесь.

Клевер хмуро взглянул на знамена из шкур и костей, водруженные на холме.

– Признак хорошего союзника – когда он так стремится повыдергивать кому-нибудь кости, что готов освежевать друзей, если под рукой нет врагов.

– У всех союзников есть свои недостатки.

– У некоторых их больше, чем у других.

– Например, у ленивых мудаков, которые больше всего любят сидеть под деревом, сложа руки, а если это не получается, готовы предать тебя при первой возможности? Не испытывай мое терпение, Клевер, у меня его нынче не так много. Мы выступаем сегодня.

Клевер глубоко вздохнул и выдавил на лицо улыбку.

– Как скажешь, вождь.

Он постарался, чтобы улыбка не соскользнула, пока Кальдер и его люди шли обратно к замку, распространяя дурную новость у каждого костра.

Сзади послышалось шипение, и Клевер, обернувшись, обнаружил, что Хлыст залил их костер.

– Что ты делаешь?!

– Ну… мы ведь выступаем, так? Нельзя же оставлять его гореть.

– Чего ты боишься, что загорится это гребаное болото? Тут целая долина народу и всего одна дорога. Хорошо, если мы тронемся с места хотя бы до темноты. То есть теперь мы еще и сидеть будем в холоде!

– Погоди-ка… – прошептала Шолла. – Погоди-ка…

Сморщившись от сосредоточенности, она медленно вела нож, отслаивая от куска сыра ломтик настолько тонкий, что он просвечивал насквозь.

– Никто… мать вашу… не дышите…

Он был словно листик бумаги. Наконец она подняла его на лезвии – белый безупречный лепесток, даже слегка трепещущий на ветру.

– Я это сделала!

И тут с ближайшего дерева упала огромная капля, разбившись об нож и разломав тончайший ломтик на кусочки, которые сразу же затерялись где-то в грязи.

– Мать-перемать! – рявкнула Шолла.

Нижний запрокинул голову и расхохотался.

– Это лишь показывает, как судьба может в одно мгновение разбить все наши планы, – заметил Клевер.

– У тебя есть планы? – спросил Хлыст с неподдельным удивлением.

– Ну что значит есть… Они у меня есть в том же смысле, в каком у меня есть сапоги. – Клевер, нахмурясь, взглянул на свою разбухшую от воды обувку. – Скажем прямо, мне никогда бы не помешали другие, получше.

Шолла стояла с сыром в одной руке и ножом в другой, глядя, как по мере распространения приказа Кальдера усталые люди принимаются возиться вокруг своих костров, складывать свои палатки, собирать свои причиндалы.

– Что будет, когда мы доберемся до Карлеона?

– Это вопрос, над которым я до сих пор думаю.

Рикке, несомненно, будет гадать, почему он не прислал обратной весточки насчет ее предложения Кальдеру, и, несомненно, решит (и не без оснований), что, скорее всего, он ее предал. Кальдер тем временем знает, что Клевер уже предал его один раз – и не просто предал, а вручил его возлюбленного сына врагам на поругание. И это мягко говоря. Может быть, он не преувеличивал, когда говорил, что Клевер ему по душе. Но Черному Кальдеру доводилось убивать людей, которые были ему по душе гораздо больше, за гораздо меньшие проступки. И это все еще если не рассматривать вопрос, что будет, если Большой Волк действительно окажется на свободе.

Клевер скривился – что неизбежно происходило каждый раз, когда он задумывался над своим нынешним положением.

– Похоже на то, что мы попали между горами и морем, образно выражаясь.

– Ты попал, – поправила Шолла. – Сомневаюсь, что кому-то есть большое дело до нас, остальных.

– О, ты даже не представляешь, насколько месть, когда она падает с большой высоты, может забрызгать самых невинных людей, просто оказавшихся рядом! А про тебя, моя очаровательная сыробрейка, такого никоим образом не скажешь.

– Хм-м…

Она проводила взглядом Траппера, который как раз проходил мимо с остатками своей дюжины, смахнула с грязного лица спутанные волосы и попыталась ему улыбнуться. Пожалуй, ничего удивительного, что на него это не подействовало.

– Может быть, просто сбежать? – пробормотала она сквозь зубы, продолжая улыбаться.

– Ты удирай сколько твоей душе угодно, но бегать – это для молодых. А мне нужно сидеть, желательно на чем-нибудь сухом. Так что, пожалуй, для меня лучшим вариантом будет остаться поближе к центру событий и попытаться подтолкнуть его в нужную сторону. – Клевер осторожно почесал шрам. – Поближе к центру событий, клянусь мертвыми… Прикладываешь все силы, чтобы обойти что-нибудь сторонкой, и в результате только вляпываешься в это по самую шею!

– Мы все тут скоро увязнем по шею, – мрачно хмыкнул Хлыст, глядя на болото, покрывающее дно долины.

Шолла наклонилась к Клеверу.

– Как ты думаешь, а будет такой момент, когда ты напредаешь столько людей, что больше останется некого предавать?

Тот устало вздохнул:

– Может быть, мы это еще выясним.

Любовь, ненависть, страх

Дворец был вовсе не похож на тот, что помнился Лео по его последнему визиту, – но тогда король Джезаль еще был жив, а сам он был лордом-губернатором, верным короне и обладающим всеми конечностями, а в Круге лордов размещалось возвышенное братство благородных людей, а не сборище кровожадного сброда под предводительством безумной ведьмы.

Что ж, времена меняются. И победителями становятся те, кто меняется вместе с ними.

В позолоченных коридорах металось эхо непривычных звуков – нечто среднее между безумным карнавалом и бунтом. Откуда-то доносилась резкая музыка, или, может быть, кто-то просто разламывал арфу. Здесь стоял странный запах, как в дешевом борделе. На стенах висели портреты надменных монархов, изрезанные и перевернутые вверх ногами. Аккуратно одетый темнокожий человек сидел в кресле, нервно теребя в руках шляпу и подскакивая при каждом звуке. Должно быть, какой-нибудь посол. Мимо, пошатываясь и хихикая, прошла пара женщин в едва застегнутых красных платьях; у одной в руке была бутылка вина, у другой – горшок с плещущейся краской. За ними тянулись две извилистых цепочки красных следов.

– Раньше говорили, что сердце государства прогнило, – пробормотал Гловард, бросив опасливый взгляд через плечо. – А теперь как это называть?

– Адом, – прошептал Юранд. – Кровь и ад – вот во что они его превратили!

Створка билась о раму – тук, тук, тук; через разбитое окно, кружась, залетал снег, оставляя в коридоре лужицу талой воды. Даже несмотря на это, из-за ярко пылающих в каждой комнате каминов стояла удушливая жара, и если этого было недостаточно, чтобы на лбу у Лео выступил пот, навстречу то и дело попадались сжигатели в доспехах, заляпанных красной краской. Некоторые даже лица себе перемазали ярко-алыми дамскими румянами, напоминая то ли дикарей из-за Кринны в боевой раскраске, то ли каких-то клоунов-убийц.

– Прошу вас! Он невиновен, клянусь!

Голос культурной женщины, плачущей и умоляющей одновременно, доносился из-за двери, замок которой был выломан топором.

– Его сегодня отправляют на башню!

– Видишь ли, Лилотта, может быть, я и мог бы поговорить с Судьей о твоем деле… – отвечал мужской голос. Судя по звуку, его носитель от души развлекался.

– Хотя бы скажите мне, что я могу сделать!

– Для начала ты можешь снять одежду.

Гловард замедлил шаг, сжимая челюсти. Полоска света из приоткрытой двери упала на его лицо.

– Может, вмешаемся? – прошептал он.

Лео даже не замедлил шага.

– Не глупи, черт возьми.

До Великой Перемены это он спрашивал бы сейчас, не должны ли они вмешаться. Ворвался бы в эту дверь в порыве тошнотворного самовлюбленного героизма. Но тогда он был беспечным, мягкосердечным идиотом. Он вспомнил, как вместе с Савин раздавал в трущобах хлеб и одеяла – кажется, тысячу лет назад. Он готов был рвать на себе волосы при виде условий, в которых жили эти несчастные. Рыдал, что не может сделать для них больше.

Теперь он только морщился от утомительного вмешательства в его жизнь боли этой женщины. Она казалась тривиальной по сравнению с болью в его обрубке. Как часто говорила ему мать, нельзя позволять любой эмоции уносить тебя невесть куда. Надо смотреть шире.

– Ну так что? – промурлыкал мужской голос. – Вы хотите спасти его или нет?

– Мы здесь ничего не сделаем. – Юранд подхватил Гловарда под локоть и потащил дальше.

Всхлипывания женщины вскоре затихли позади. Лео стиснул зубы и прибавил шагу, кривя лицо при каждом лязге своей металлической ноги. Он ведь нашел какой-то способ жить со всем этим дерьмом, верно? Значит, и она сможет.

Стены повсюду были изрублены и исцарапаны, резьба искалечена в тех местах, где монархические солнца были выдраны с мясом, срублены, выдолблены. На их месте красной краской были намалеваны лозунги: «Вставай!», «Равенство», «Миддерланд для миддерландцев!»… И под конец, поперек мозаичного пола у подножия инкрустированной золотыми листьями лестницы: «Пошли все на …!»

Юранд поднял брови:

– Никогда не видел философию сжигателей столь отчетливо выраженной.

– Да, тут ухвачена самая суть, – пробормотал Лео, мучительно взбираясь по ступенькам.

По ровной поверхности он теперь мог идти, почти не опираясь на трость, но лестницы до сих пор вызывали у него смятение. По ним приходилось карабкаться, развернувшись вполоборота, по ступеньке за раз. Сперва трость, потом искусственная нога, потом настоящая. И всегда был момент, когда вес всего тела приходился на обрубок – через гнездо, через железную стопу, – когда он чувствовал, что вот-вот упадет. Момент, когда ему приходилось стискивать зубы от боли и попросту не соглашаться сдаваться.

Он заметил, что Гловард маячит возле его локтя, словно готовясь подхватить.

– Кончай меня опекать, – буркнул он.

– Он просто не хочет, чтобы ты размозжил себе голову, – заметил, обгоняя их, Юранд.

На верхушке лестницы Лео постоял, переводя дыхание, дожидаясь, пока утихнет боль в пульсирующем обрубке, утирая пот рукавом действующей руки, поплотнее заталкивая вторую за отворот куртки. Потом он обратил внимание на размеренное поскрипывание мебели, доносившееся из-за закрытой двери сбоку. Шумное пыхтение, стоны, рычание… По меньшей мере четыре разных голоса. Один из них, возможно, плакал.

– То ли трахаются, то ли убивают друг друга, – пробормотал Юранд.

– Одно другому не мешает, – отозвался Лео.

Он сделал последние несколько шагов к двери Судьи, стараясь принять самую горделивую осанку, какую только мог.

…Ее кабинет представлял собой огромное помещение с куполообразным потолком, заваленное всякой дрянью. Пустые бутылки, полные бутылки, погнутые столовые приборы. Топоры и арбалеты. Кипы порванных, покрытых пятнами документов. Недоеденная куриная тушка. Античные вазы, используемые как пепельницы. Украшенная резьбой кровать размером с небольшой военный корабль: шелковые занавеси разодраны и свисают полосами, одна из подушек разрезана, перья усыпали пол и кружатся на сквозняке… Юранд смотрел куда-то с несколько потрясенным выражением на лице. Лео проследил за его взглядом. Сперва он решил, что ошибся – он очень на это надеялся, – но нет, это действительно выглядело так, будто кто-то испражнился прямо на пол.

Через открытую дверь Лео мельком увидел голые тела, безвольные конечности. Возможно, сжигатели, отсыпающиеся после очередной попойки, но он бы нисколько не удивился, если бы это оказались трупы. Женщина, крест-накрест перепоясанная ремнями с кармашками, полными метательных ножей, сидела на корточках возле стены и кидала кости. Двое покрытых шрамами сжигателей стояли возле узкого окна, глядя на падающий снаружи снег. Какой-то неприятный ублюдок с сильно искалеченным лицом встречал их насмешливой ухмылкой, скрестив руки на груди.

Гуннар Броуд стоял среди общего молчания, отхлебывая из бутылки и глядя, как хромающий Лео входит в комнату. Он изменился почти настолько же, насколько и дворец, – и примерно в том же ключе. Не осталось и следа от того внимательного защитника, что охранял Лео и Савин в тот день в трущобах. Его глаза, кажущиеся маленькими позади толстых линз, приобрели ужасное, пустое выражение, и теперь Лео не хотелось встречаться с ним взглядом. Словно он до сих пор не начал крушить все вокруг лишь потому, что не мог решить, чью голову размозжить в первую очередь.

Судья лежала поблизости, распластавшись на чудовищных размеров диване перед чудовищных размеров камином. На ней был драный халат яркого сулджукского шелка, открывавший бледную, бугристую грудную кость и ярко-красную сыпь на всю шею. Ее волосы свисали спутанной оранжевой занавеской, закрывая один глаз; другой, прищуренный, с красными веками, глядел прямо на Лео.

– Что я вижу! Гражданин Брок собственной персоной! – Ее черный глаз скользнул в сторону, уставившись на Юранда с Гловардом. – А также уцелевшие представители клуба инглийских поклонников Молодого Льва! Добро пожаловать в мой салон!

Стены украшала древняя фреска – или, по крайней мере, ее остатки. Над головой Судьи какой-то истекающий кровью старик лежал посреди леса, пять фигур уходили прочь с одной стороны, шесть с другой. Лео никогда не обращал большого внимания на уроки своих наставников, так что имел лишь весьма приблизительное представление о сюжете. Очевидно, умирающий старик был Иувином, а его ученики – маги – шли, чтобы за него отомстить. Он предположил, что лысеющая фигура впереди изображала Байяза, хотя кто-то соскоблил его лицо, намалевав на его месте красный вздыбленный член.

Возможно, еще несколько месяцев назад это был настоящий шедевр, но сжигатели потрудились над фреской не меньше, чем над всем остальным: изрубили ее мечами и топорами, оставили вмятины боевыми молотами, намалевали сверху страстные призывы и гневные цитаты наряду с детской похабщиной, пририсовали фигурам символические рога и хвосты. Кровь, текущую из ран Иувина, они превратили в грандиозный поток, заливший весь пол вокруг камина.

Судья ухмыльнулась:

– Огонь, смерть и месть! И мой любимый маг. Вот ублюдок, который умел жечь!

Она махнула рукой на стену позади Лео. Тот, нахмурившись, обернулся. Над дверью, через которую он вошел, мрачный, зловещий и не тронутый красной краской, высился брат Иувина и его убийца – Мастер Делатель, Канедиас, широко раскинувший руки. За его плечами полыхало море пламени.

Лео выдавил улыбку, скрывая свое отвращение, и прохромал в комнату, чувствуя себя петухом, заходящим в логово к лисе.

– Гражданка Судья. Если не ошибаюсь, вы за мной посылали.

– Вы не ошибаетесь. Почему бы нам всем не присесть? – Судья махнула рукой на разбитые стулья. – Можете спихнуть все это дерьмо на пол.

– Спасибо, я предпочту постоять.

Она взглянула на его культю и сморщила нос в недоверчивой усмешке:

– Странное предпочтение для одноногого! Бросьте. Дайте вашей ноге отдохнуть. Выпейте гребаного чаю. – Она подтолкнула к нему чайник через наваленную на столе груду всякого хлама, столкнув за край стопку книг, с хлопаньем полетевших на пол. – Я сама не поклонница южных обычаев, но знаю, что глоток чая может ткнуть человека как раз в нужную дырку.

Гловард поставил на ножки перевернутый детский стульчик и нервно взгромоздился с краешка. Один из людей возле окна оскалил зубы и издал странное шипение. Лео, скривившись, попытался сесть так, чтобы сохранить какую-то долю достоинства. Судья выудила из груды хлама трубку для шелухи и принялась сосать с такой силой, что ее щеки втянулись вовнутрь.

– Вы все считаете, что я спятила, не так ли? – внезапно спросила она, выпуская из носа бурые струи дыма, словно дракон.

Последовало нервное молчание. Юранд прочистил горло.

– Э-гм, я бы не сказал…

– Быть сумасшедшей может быть полезно. Или чтобы люди считали тебя сумасшедшей. Тогда они не видят твоего приближения. Король Орсо ведь видел ваше приближение при Стоффенбеке, не так ли, Молодой Лев?

– Видел, – признал Лео. – За тысячу миль. Очень болезненный урок, который мне не придется учить по второму разу.

– Самый лучший вариант! Ризинау считал меня сумасшедшей. Кажется, во рву до сих пор валяются пара его кусков… Вот и все, что можно сказать о сумасшествии. И о здравом смысле. – Она протянула ему трубку. – Покурим?

– Предпочитаю иметь ясную голову.

– Хорошая идея! – Она отшвырнула трубку в угол, оставив на полу след дымящегося пепла. – Очень… здравая.

Во имя мертвых, Лео, кажется, по-прежнему слышал, как те люди трахаются – или убивают друг друга. Впрочем, возможно, это были уже другие.

Юранд снова прочистил горло:

– Насколько я понял… было еще одно поражение. На востоке.

– Хм-м, – протянула Судья. – Да, Форест снова задал Народной Армии взбучку. Генерала Катлера и нескольких его неудачников-офицеров уже тащат обратно в Адую, чтобы судить за измену. Похоже, когда даешь маленьким людям башмаки больших людей, это не делает их большими, а только заставляет спотыкаться.

Она склонила голову набок.

– А Форест с его изменниками сейчас маршируют к Адуе, чтобы водрузить нашего олуха-короля обратно на престол, можете вы в такое поверить? Полный бардак в головах, как у всех военных! Похоже, Великой Перемене нужен герой, который ее спасет. – Ее брови взлетели вверх, словно эта идея только что пришла ей в голову. – Как вы себя чувствуете, Молодой Лев? Не хотите снова сесть в седло?

Фактически он рвался к этому уже несколько месяцев, в особенности со времени посещения его Виктариной дан Тойфель. Однако Лео старался больше не давать желаниям водить себя за нос.

– Если меня призовут на защиту Великой Перемены, я исполню свой долг, – спокойно сказал он.

– Ха! – Угол рта Судьи загнулся вверх. – Вы знаете, почему меня прозвали Судьей? Это целая история. Нет, в самом деле, выпейте гребаного чаю!

И она откинулась обратно на подушки, задрав одну босую ногу на стол и задумчиво уставившись на изображение Мастера Делателя. Лео, похолодев, осознал, что ее халат раскрылся, открыв на обозрение половине комнаты ее поросшую рыжими волосами промежность. Он не мог сказать, сделала ли она это специально, но что-то в том, как небрежно она выставила себя напоказ, привело его в легкий ужас. Меньше всего на свете он хотел видеть это, но почему-то ему приходилось постоянно отводить глаза в сторону.

– Я не знаю, кто были мои родители, – задумчиво продолжала Судья, шевеля пальцами ног. – Может быть, поселенцы в Дальних Территориях. Но они были убиты, когда я была еще ребенком, а потом меня украли призраки. Привели к себе и воспитали. В клане Великого Санджида, Императора Равнин.

Женщина с ножами подняла голову от своих костей и засмеялась. Судья, нахмурившись, взглянула на нее.

– Я что, мать твою, сказала что-то забавное?

Та покачала головой и вернулась к своим костям.

– Они обращались со мной хуже, чем с грязью, призраки. Хуже, чем с рабыней. Но по причине того, что я была человеком со стороны, меня сделали судьей всевозможных разногласий между их кланами. Вопрос не стоял о правосудии, о чьей-то невиновности или вине. Вопрос был только в том, что должно быть сделано. В поддержании равновесия между разными группами на равнине, чтобы ни одна не получила слишком большого перевеса над остальными. – Она потерла неровную щетину сбоку своей головы. – Конечно, потом начало прибывать все больше поселенцев с этими их братствами, и они повыбили призраков одного за другим, разогнали дичь и отравили воду. Однажды они пришли в нашу деревню и убили всех, кого я знала, и сказали мне, что они меня освободили. Они спросили, как меня зовут, и знаете, что я им ответила?

– «Судья»?

Она прищелкнула пальцами:

– А вы не дурак! Да, может быть, поэтому я теперь разыгрываю из себя судью. Они привили мне вкус к поддержанию равновесия.

– Звучит больше похоже на оправдание, чем на объяснение, – пробормотал Юранд.

Лео бросил на него хмурый взгляд.

– Это одно и то же. Смотря с какой стороны посмотреть.

– Ха! – Судья ткнула в Лео пальцем. – Я собиралась сказать в точности то же самое! У этого парня не одно только смазливое личико, а, Броуд?

Броуд уставился на Лео, пожевал челюстями и отхлебнул из фляжки. Лео подумал, что он, должно быть, настолько зол, что не может разговаривать, или настолько пьян, что забыл, как это делается. Возможно, и то, и другое.

– Знаете, в чем проблема с хорошеньким личиком? – продолжала Судья. – Люди привыкают к преимуществам своей красоты, а потом, когда ее вдруг не остается, им больше нечем добиваться успеха в жизни. Нет ничего поганей человека, который прежде был красивым. У них такая жалкая улыбка! «Любите меня, любите, любите», – как бы говорит она, хотя там уже не осталось ничего, что можно любить.

Судья подалась вперед – так что ее нагота, слава мертвым, снова оказалась в тени – и схватила со стола топорик. Гловард беспокойно зашевелился, но Судья всего лишь отрубила ногу от куриной тушки парой звонких ударов, вызвавших недовольное полусонное мяуканье из соседней комнаты. Она швырнула топорик обратно и принялась жадно обгрызать кость. Потом остановилась.

– Да, так о чем мы там говорили?

– О руководстве Народной Армией, – отозвался Лео, словно эта тема была ему совершенно не интересна.

Он старался говорить поменьше, но, тем не менее, ощущал, как ее глаза словно бы измеряют его, вскрывают, роются в его внутренностях, словно хирург над трупом.

– Ну хорошо! – Она ткнула в него куриной ногой, и кусок мяса, оторвавшись, шлепнулся на пол за его спиной. – За последние пару лет многое переменилось, но вы по-прежнему пользуетесь популярностью. Военное дело у вас в крови, и бойцы вас уважают. Человек, побивший Стура Сумрака в кровавом круге, и все такое прочее. Я слышала, что вы прежде грешили опрометчивостью, но, насколько я понимаю, уже излечились от этого недуга. Не могу сказать, что я вам доверяю, но я вообще не доверяю никому из тех, кому доверяю, вы понимаете, о чем я? Вы – это риск, но в эти дни ничто не безопасно, и такое положение меня в любом случае устраивает.

– Итак…

– Итак, вы – превосходный кандидат.

И она уселась и снова принялась за куриную ногу.

– Но?..

– Но вы здесь не единственный, кто чего-то хочет. – Судья отбросила обгрызенную кость, облизала пальцы и вытерла их о свои волосы, заодно убрав их с лица. – Знаете, кого мне больше всего хотелось бы видеть на скамье подсудимых?

Лео не хотелось затягивать этот разговор. Беседа с Судьей была похожа на игру, которая в любой момент могла оказаться фатальной. Он попытался придумать, кого больше всего хотел бы видеть на скамье подсудимых он сам.

– Короля Орсо?

Судья наморщила нос:

– Этот ходячий член? Нет… Вам доводилось читать какую-нибудь из книг Суорбрека?

Лео скорее бы выпил Суорбрековой мочи.

– Я… вообще немного читаю.

– А зря. Его книги скрасили мне многие тяжелые дни. В последней главе обычно размещается сентиментальное прощание с героями. Но кульминация истории располагается чуть-чуть раньше. Главная опасность. Самый волнительный момент. Самое торжество. Вы понимаете? Суд над королем Орсо… – Она театрально вздернула свои костлявые плечи. – Это последняя глава. Это будет необходимо сделать, но от этого ни у кого уже не закипит кровь, верно я говорю, Броуд?

Броуд хранил молчание.

– Нет, человек, которого я больше всего хотела бы судить, – это сам Костлявый. Занд мать-его дан Глокта. Это ведь с него все пошло! Это он пытал людей, он водрузил виселицы, он устраивал показательные казни. Это он отправил на тот свет большинство людей, чьи имена мы теперь высекаем на площади Мучеников. – Судья негодующе оскалилась. – Но поскольку он хитрая старая мокрица, то успел юркнуть в щелочку и отсиживается в ней. Так вот, мне нужен на скамье подсудимых кто-то, с чьей помощью мне удастся выманить калеку на свет.

Она выжидающе подняла рыжие брови.

– Н-ну, могу вас заверить, мы с ним никогда не питали друг к другу особенно теплых чувств. Я не имею понятия, где…

– Я хочу посадить на скамью подсудимых вашу жену.

Судья сказала это с улыбкой, так что Лео принял это за шутку и даже сумел сам выдавить кислую ухмылку.

– Вы, конечно, шутите.

– Еще чего! – прошипела она, оскалив зубы. – Я хочу, чтобы вы дали слово: если я отправлю под суд вашу жену, вы не станете мне препятствовать. Пускай она отречется от своего отца, расскажет нам, где его можно найти, – и тогда, думаю, суд сможет найти в себе к ней толику милосердия. Ну, что скажете, а? А? А?

Лео сглотнул. Его сердце билось очень громко. Он поглядел на Броуда, но его линзы как раз поймали луч света от окна и сверкнули белым огнем, так что Лео не смог разглядеть его глаз. В его лице, покрытом густой щетиной, было что-то мертвое. Засохшие корки на татуированных костяшках. Цепочка синяков с одной стороны шеи. Броуд поднял свою бутылку и отхлебнул.

– Лео… – услышал он шепот Гловарда и поднял руку, веля ему замолчать.

И года не прошло, если в такое можно поверить, с тех пор, как он представил Савин населению Инглии, слушал их ликующие крики на пристани, полный гордости и восхищения. Он припоминал даже, что употребил слово «любовь», хотя сейчас не смог бы объяснить, что имел под этим в виду. Если бы в те дни кто-нибудь угрожал тронуть хоть волосинку на голове его жены, то столкнулся бы с его поспешным и праведным гневом. Но с тех пор произошла Великая Перемена. Перемена во многих вещах. Он больше не мог себе позволить ни поспешности, ни праведности, ни тем более гнева.

– Если против моей жены есть какие-то улики… – Лео выговаривал слова медленно и осторожно, – то пусть ее судит народ. Я согласен на ваши условия.

Последовало долгое, нервное молчание. Потом Судья взорвалась смехом.

– О, Молодой Лев, это просто замечательно! – Она хлопнула себя по татуированной ляжке. – Любовь может свести людей, пока светит солнышко, но она их не свяжет, когда настанут холода. По моему опыту, ненависть лучше. Люди объединяются против общего врага. Тем не менее потом враги оказываются побиты и остаются в прошлом – как ломатели побили короля, как маги побили Канедиаса. И что происходит тогда? Люди уже привыкли к врагам, им нужно еще! Они начинают кидаться друг на дружку.

Какой-то человек забрел к ним из соседней комнаты. Низенький, коренастый. На нем был жилет – и более ничего.

– Что за?.. – пробормотал он, щурясь на свет.

– Надень на себя хоть что-нибудь, животное!

Судья снова перевела взгляд на Лео.

– Любовь и ненависть – это роскошь. Поэты говорят, что это все якобы от сердца, но я говорю: нет. Это ложь, которой мы кормим сами себя. Это выбор, который мы делаем сами. Но вот страх, – она воздела вибрирующий кулак, – это инстинкт! Страх, похоть и голод – они универсальны! Они есть даже у самых примитивных насекомых! Страх сидит у тебя в печенках. В костях. Во всех твоих гребаных дырках! Страх, похоть и голод – вот что связывает нас вместе и держит на верном пути! Людям не нужны любовь и ненависть, Молодой Лев, но они всегда должны бояться. Не забывайте об этом.

Лео подумал над услышанным и кивнул.

– Мудрый совет, – сказал он, и ему даже не пришлось кривить душой. – Итак… – Не без усилия он поднял здоровую ногу, каблуком спихнул с дороги какой-то хлам и водрузил ее на грязный стол рядом с ногой Судьи. – Мне пора надевать мой дорожный сапог?

– Тотчас же, если не раньше, генерал Брок! Молодой Лев снова в седле! – Она вскинула вверх руки, и один из сжигателей возле окна похлопал в ладоши. – Вот ведь парадокс: при власти короля у нас был простолюдин, которого сделали лорд-маршалом, а при власти народа у нас будет лорд-губернатор, сделавшийся простолюдином! Жизнь бывает ужасна, – продолжала она, ткнув большим пальцем в мертвого Иувина. – Но она бывает и прекрасна! – Она показала на Канедиаса и его огненное море. – Вот где настоящая красота, а? Какой размах! Наверняка ваш старый мундир лежит где-нибудь, дожидаясь своего часа. Правда, одну штанину, наверное, придется подшить.

– А представители согласятся на это?

– Я что-то не замечала, чтобы в последнее время мне кто-нибудь возражал. А вы? – Судья дернула головой в сторону человека со сломанным носом. – Искра! Ты отправляешься с ними.

Казалось, тот был так же недоволен этим распоряжением, как и сам Лео, но гораздо хуже сумел скрыть свои чувства.

– Я?

– Что, теперь ты решил со мной поспорить?

Броуд пошевелился, сжимая кулак незанятой руки, и Искра опасливо отступил назад.

– Конечно, нет, Судья! Конечно, нет.

– Во-от. Он будет вашим – как это называется? Связующим звеном между вами и офицерами чистоты. Будет присматривать, чтобы все вели себя хорошо, были верны нашему делу и смотрели в нужную сторону.

– Без сомнения, это окажется для нас огромной помощью.

Лео скрипнул зубами, перенес вес назад и затем выпихнул себя наверх, на ноги. Боль в культе сразу же вновь обострилась.

– Я пришлю его к вам позже. Нам нужно сперва перемолвиться словечком – как сжигатель со сжигателем, вы понимаете.

– Уверен, что он сможет меня нагнать. – Лео похлопал тростью по своей фальшивой ноге. – Я теперь хожу не особенно быстро.

– Не хотелось бы вмешиваться в ваши мужские военные дела, но все же – одно слово совета, генерал, прежде чем вы выступите навстречу славе. – Судья запрокинула голову назад, глядя на него вдоль носа. – Не проигрывайте. А теперь, кто-нибудь, разотрите мои гребаные ноги! Во всяком случае, можете начать с них, а дальше двигаться выше.

…По крайней мере, те ужасные голоса наконец умолкли – по крайней мере, Лео их больше не слышал, когда хромал обратно к лестнице. Кроме того, который плакал; этот продолжал тихо всхлипывать.

Гловард догнал его и зашипел в ухо:

– Она хочет отдать Савин под суд…

Лео отшвырнул свою трость, ухватил здоровяка за отворот куртки и навалился на него, прижав к стене.

– Ты думаешь, я этого не заметил, мать твою растак?

– Я мог бы ее предупредить…

– Ни в коем случае. Ты соберешь всех, на кого можно положиться, и, не мешкая, выступишь вместе со мной, чтобы присоединиться к Народной Армии.

Гловард потрясенно уставился на него. Словно до этого момента он толком не видел Лео, а теперь это наконец произошло, и увиденное ему совсем не понравилось.

– Но как же… твои дети…

Лео снова пихнул его к стене, шипя сквозь сжатые зубы:

– Если Савин сбежит, Судья поймет, что мы нарушили уговор, и все будет кончено! Нужно, чтобы она мне доверяла – по крайней мере, до какой-то степени. Это единственная возможность, если мы хотим, чтобы наш план сработал!

– Он прав, – тихо сказал Юранд, просовывая трость Лео между ним и Гловардом и используя ее как рычаг, чтобы их разделить. – У нас нет выбора.

Разумеется, Юранд видел, что это необходимо. Он никогда не был сентиментален.

– Савин сама этого захотела, – отрывисто сказал Лео. – Ей следовало знать, к чему это может привести.

Он выхватил из руки Юранда свою трость и заковылял вниз по лестнице. Лязг его железной ноги гулко отдавался под золоченым потолком.

– Что, я должен был отказаться? – Он дернул подбородком в сторону лозунга у подножия лестницы. – Послать Судью туда же? Да мы бы все оказались на скамье подсудимых еще до заката!

Позади него Юранд тяжело вздохнул.

– Может быть, еще окажемся.

Этот недоделанный заговор

Вик пробиралась по улице, состоявшей из массы отпечатков ног в снежной каше. В канавах и возле дверных порогов лежали островки покрытого черной коркой снега. Как всегда, она шла против толпы, раздумывая обо всем, что могло пойти не так.

Конечно, она широко расставила сети, сколачивая этот недоделанный заговор. У нее не было другого выхода, иначе это бы просто не сработало. И сети принесли ей таких людей, каким она по своей воле доверилась бы в последнюю очередь. Савин Брок – безжалостная интриганка, с которой можно только надеяться никогда не иметь общих дел. Ее муж Лео, из-за чьей опрометчивости одна попытка государственной измены уже провалилась. Капрал Танни, известный в курильнях шелухи и игорных домах своей невероятной похвальбой и невероятной же трусостью. Его прихвостень Желток, который, если судить по их короткому знакомству, являлся одним из глупейших людей в истории человечества. Ну и, наконец, центральная фигура всего предприятия – король Орсо, рожденный с серебряной ложкой, запихнутой в зад так глубоко, что можно было видеть ее конец, когда он зевал. Вик надеялась только на его прислужницу, четырнадцатилетнюю девчонку, которую он взял к себе в услужение, когда она работала прачкой в борделе. Возможно, хоть она помешает ему совершить какую-нибудь роковую оплошность.

Единственным, кому она по-настоящему доверяла, был Огарок – и именно его она постаралась держать как можно дальше от всего этого.

Все жестокие уроки, полученные ею в лагерях; все ее тщательно выверенные риски и расчеты; вся ложь, которую она нагородила, чтобы держаться вместе с победителями, – все это пошло псу под хвост за один-единственный момент глупости.

Она остановилась на углу, чтобы отряхнуть грязный снег с ботинок, а также чтобы, воспользовавшись моментом, бросить осторожный взгляд через плечо.

Тот здоровенный ублюдок в капюшоне все так же околачивался на другой стороне улицы. Лица не было видно, если не считать клочковатой седой бороды на массивном подбородке. Сперва она боялась, что он следует за ней; теперь она была в этом уверена. Было в его позе что-то такое, что ей совсем не нравилось, – он стоял, слегка скособочившись на левую сторону. Как будто пытался спрятать оружие, слишком большое, чтобы его спрятать.

Обстановка на рынке была накаленная. Запасы товаров, и без того скудные, все уменьшались, цены, и без того высокие, продолжали расти. Какой-то верзила-рабочий спорил с рыбным торговцем; он стоял с широко расставленными ногами, тыча в собеседника пальцем. Вик скользнула к нему сквозь толпу и, проходя мимо, просунула руку между его ног и слегка сжала яйца. Работяга вихрем развернулся, но она уже рассматривала подержанные столовые приборы на соседнем прилавке.

– Какого…

Верзила схватил за грудки ближайшего к нему человека и принялся что-то вопить ему в лицо. Вик нырнула под стоявший рядом фургон, выскользнула с другой стороны и шмыгнула сквозь уже собравшуюся толпу, согнувшись вдвое и стиснув больное бедро, чтобы не так болело. Люди становились на цыпочки, чтобы разглядеть разгоревшуюся позади нее свару. Она скользнула в дверь знакомого ей ломбарда, где имелась задняя дверь, выходившая на Прямой проспект. Кивнула клерку, строго глянувшему на нее поверх треснутых глазных стекол, поддернула воротник повыше, спасаясь от холода, и присоединилась к угрюмой толпе людей, которые брели в южном направлении.

* * *

В таверне было людно. Здесь стоял гул праздной болтовни и жар разгоряченного дыхания; окна запотели так, что улица снаружи превратилась в размытое поблескивающее пятно. Одно из тех мест, куда богатые молодые люди приходят, чтобы изображать из себя бедных молодых людей, и вываливают друг на друга последние из услышанных ими мнений. Одно из тех мест, где богатые молодые люди некогда вопили о Великой Перемене, а теперь крепко пили и крепко надеялись, что она куда-нибудь денется и все станет как прежде.

Вик постаралась прийти загодя, но человек, с которым она встречалась, был уже здесь. Ничем не примечательный, с веточкой остролиста на лацкане. Перед ним на столе стояли пустой стакан и тарелка с серыми сосисками.

– Инспектор Тойфель.

– С кем имею честь?

– Я состою на службе у Соториуса, канцлера Сипани.

Тем не менее он говорил безо всякого акцента. Она опустилась на стул напротив.

– За вами следили?

– Нет. А за вами?

Вик незаметно оглядела комнату, но не увидела никого похожего на того здоровяка, что следовал за ней. Только какая-то пухлая женщина в шикарной шляпке, заляпанной красными пятнами, декламировала стихотворение о том, как ужасно, когда твои дети умирают от голода у тебя на глазах.

– Нет.

– Хорошо. Вам стоит попробовать вот это. – И он подтолкнул ей через стол свою тарелку, едва слышно добавив: – Подарок от принцессы Карлотты.

– Выглядит очень аппетитно, – солгала она и подтянула тарелку к себе, так что скрывавшийся под ней пакет упал ей на колени. Вик откусила от одной сосиски. – М-м, и на вкус они такие же, как на вид!

Это, по крайней мере, было правдой. Но в эти дни можно было считать удачей уже то, что тебе дали поесть. Требование, чтобы еда была еще и вкусной, сочли бы за блажь.

– На этом наше дело можно считать завершенным, – проговорил невыразительный посланник канцлера Соториуса. – Удачи в вашем предприятии!

Вик поймала его за запястье, когда он уже поднялся, чтобы уходить.

– Надеюсь, она понимает, что я не могу ничего обещать.

– Если есть какая-то возможность помочь ее брату, это ее вполне устроит.

И, коротко кивнув ей, он исчез в толпе.

Позади нее группа молодых людей сдвинула пивные кружки, плеща пеной на стол, и разразилась громовым хохотом.

О, чего бы она только не отдала, чтобы быть таким вот беспечным молодым идиотом!

* * *

Она остановилась рядом с мальчиком, продававшим спички, настолько закутанным в шарф, что видны были только глаза.

– Прежде всего, дай мне спичек, – произнесла она, показывая ему серебряную марку и дождавшись, пока его взгляд прояснится.

– А потом?

Вик старательно не стала оглядываться.

– Ты видишь позади меня большого человека? В капюшоне, с седой бородой?

Мальчишка взглянул за ее спину.

– Он остановился шагах в двадцати отсюда.

Вик оскалила зубы. Ублюдок каким-то образом снова напал на ее след!

– Я сейчас сверну налево. Задержи его так долго, как только сможешь.

– Могу с ним подраться, если дадите еще марку.

– Хороший мальчик. – Она вложила ему в ладонь еще одну монету. – Но этим я займусь сама.

Она нырнула мимо него, пробежала перед мордой скелетоподобной лошади, тащившей почти пустую повозку, и скользнула за угол, в переулок, ведущий в один из выгоревших городских кварталов. Кто-то устроил пожар, чтобы сжечь один из храмов южан, ну и заодно спалил несколько соседних улиц. Теперь дома зияли пустыми проемами – почерневшие балки, обугленные окна, в дверных проемах виднеются горы горелых обломков.

Здесь было тихо – эта мягкая, приглушенная тишина, какая сопровождает выпавший снег. Несколько цепочек следов – кто-то искал убежище среди руин, у кого-то имелись здесь более темные делишки того или иного сорта, – но они были уже частично засыпаны недавним снегопадом. Вик протоптала в белизне полтора десятка отчетливых отпечатков, потом быстро вернулась, ставя ноги в старые следы, чтобы не оставить новых. Сгруппировалась и прыгнула вбок, в дверной проем, прижавшись спиной к обожженной штукатурке. Замерла, сделавшись тихой, маленькой, незаметной. И принялась ждать.

Она могла бы просто улизнуть. Но если этот ублюдок нашел ее дважды, то найдет и снова, и в следующий раз у него может оказаться преимущество. Она должна была выяснить, кто он такой, кто его послал, в каком из тысяч возможных мест ее шаткий план дал трещину. Может быть, уже сейчас в ее квартире поджидает дюжина сжигателей с пачкой писем от короля, пестрящих ее именем? Она должна была знать.

Она вытащила дубинку – тяжелую, твердую, черную. Единственное, что не изменилось, когда инквизиция стала инспекторатом. Слишком тупое орудие, чтобы выкапывать им ответы, но при должном применении поразительно эффективное. Даже не верится, какие проблемы можно решить с помощью куска дерева.

Все это напоминало ей лагеря. Снег, холод, темнота. Ожидание в темном углу, с дубинкой в руке и стиснутыми зубами. Она услышала, как он подходит: тяжелые, хрусткие шаги. Вот он увидел отпечатки ее ботинок. Пробурчал ругательство. Прошел мимо двери, опустив голову, идя по следу. Кажется, он держал руку за отворотом пальто – возможно, на рукоятке оружия. Она крепче сжала свою дубинку и выскользнула из дверного проема.

Человек стоял к ней спиной. Вблизи он оказался еще больше, чем ей представлялось. Плечи выглядели ужасно крепкими. Ни в коем случае не следует давать ему никаких шансов. Сперва бить, со всей силы. Шансы будут потом.

Слыша в ушах грохот сердца, Вик кралась за ним. Вот он дошел до конца следов и остановился, крутя головой, пытаясь сообразить, что произошло. Она сделала еще один осторожный шаг к нему – и сморщилась от приступа боли в чертовом бедре. Снег хрустнул под ее ботинком, когда она занесла дубинку.

Его голова рывком повернулась. Она мельком увидела седобородое лицо, угол глаза.

Оскалив зубы, она врезала ему сбоку по колену, но он в последний момент поднял ногу, и удар с глухим шлепком пришелся по мясистой части икры. Незнакомец не упал. Даже не вскрикнул. Может быть, слегка охнул и отступил в сторону. Когда он повернулся, Вик уже собралась с силами и снова замахнулась. На этот раз она била сверху, вложив в удар все силы.

Он отдернул голову в сторону, и дубинка угодила по плечу. На этот раз он даже не охнул, просто отступил на полшага назад. Она ударила еще раз, но он отразил дубинку предплечьем, отвел в сторону и набросился на Вик с такой скоростью, что она даже не увидела атаки, не говоря уже о том, чтобы убраться с пути.

Ее много били. Но никогда ее не били так сильно.

Она сложилась пополам, словно бумажный пакет, дубинка вывалилась из онемевших пальцев, она рухнула на колени в снег, разинув рот, с ниткой слюны, свисающей с губы. Обхватив себя руками, она могла только беспомощно сипеть, чувствуя, как ужасные, пульсирующие волны боли расходятся откуда-то сбоку живота.

В ее ботинке был спрятан нож. Но она не могла двинуться, не могла даже вздохнуть.

Человек присел перед ней на корточки, но она не могла видеть ничего выше его коленей.

– Инспектор Тойфель? Служанка короля сказала мне разыскать вас.

Этот высокий, писклявый голос нельзя было спутать ни с чем. Перед ней был Бремер дан Горст.

* * *

– Здесь больше никого нет? – спросил он, когда она плечом отворила дверь.

Ей захотелось рассмеяться, но даже при мысли об этом в боку снова вспыхнула боль.

– Нет. Больше здесь никого нет. – Ее последним гостем был Огарок. Когда она заплатила ему за предательство его друзей. Она взглянула на Горста. – У вас бывает чувство, что вы сделали в жизни неправильный выбор?

Он не ответил. Почему-то она приняла это за «да». Вик захромала по коридору, такому узкому, что Горсту пришлось развернуть свои огромные плечи вполоборота, чтобы пройти следом за ней. Проклятье, ну и холодно же здесь! Кажется, внутри даже холоднее, чем снаружи. Она наклонилась над маленьким столиком в маленькой столовой, вытащила купленные спички и зажгла огарок свечи, потом опустилась на стул, держась за бок. Горст продолжал стоять возле двери. Слабый свет, словно резцом, очертил тени на каменной глыбе его лица.

– Болит?

– Только когда я пытаюсь вздохнуть. – У нее было подозрение, что он сломал ей пару ребер. – Я ведь вас не ушибла?

Он осторожно положил на стол ее дубинку и покачал головой.

– Но вы могли бы хотя бы сделать вид, правда? Чтобы пощадить мою гордость?

– Вы шутите? – Он спросил так, словно действительно хотел это знать. Словно действительно не мог понять, шутит она или нет.

– Пытаюсь. Видимо, нам всем нравится думать, что мы крепче, чем есть на самом деле. Никому не приятно, когда его иллюзии разбиваются. – Она махнула рукой, указывая на пустые шкафы. Пара дверец висели на сорванных петлях еще со времен штурма Агрионта ломателями. – Я бы вам что-нибудь предложила, но… у меня ничего нет.

Она оглядела комнату, словно видела ее по-новому. Если считать место, где ты живешь, отражением твоей жизни, то ее жизнь едва ли могла быть более пустой. Пыльная доска для игры в квадраты, на которой никогда не играли. Пыльные книги, которые никогда не читали. Не считая разве что Сибальтовой потрепанной «Жизни Даба Свита». Но едва ли можно считать чтением, когда ты просто раз за разом глядишь на одну и ту же картинку, размышляя обо всех возможностях, которые упустила.

– У меня нечасто бывают гости, – пробормотала она.

– Да и я нечасто бываю в гостях, – отозвался Горст, отодвигая с головы капюшон.

Вик помнила его с тщательно выбритой головой. Теперь по бокам его лица отросли густые седые баки, а над макушкой виднелся полупрозрачный хохолок. Он был больше похож на какого-нибудь верзилу-судейского, чем на бойца.

– Капрал Танни прятал меня в своем, э-э…

– Борделе? – подсказала Вик.

– Туда явились сжигатели. Мне пришлось выбираться через окно.

– Должно быть, окна там большего размера, чем мне представлялось.

– Мне действительно пришлось протискиваться. – Горст недоуменно нахмурился. – Меня обвиняют в том, что я роялист.

– Ну, вы как-никак возглавляли королевских телохранителей при двух королях. Каких еще роялистов вам надо?

– А что насчет вас?

– Я делала грязную работу при двух архилекторах. Я выросла в лагерях… – Мгновение она сидела с открытым ртом, не зная, как продолжать. – В таких местах учишься держаться с победителями.

– В таком случае что привело вас на сторону проигравших?

Хороший вопрос. Уж кто-кто, а она пострадала от старого режима больше многих других. Старый режим украл у нее детство и юность, отобрал семью. Казалось бы, никто больше нее не должен радоваться его падению! Но вот она рискует жизнью, чтобы его реставрировать.

– Я по горло сыта зрелищем людей, которых сбрасывают с Цепной башни. И к тому же мне нравится король Орсо.

Странно, что она так сказала. Она ведь почти не знала этого человека. Если не считать нескольких слов благодарности, когда она вернулась из Вестпорта. И руки, положенной на ее руку, в подвалах Допросного дома. Неужели этого было достаточно, чтобы завоевать ее поддержку? Возможно, Глокта был прав. Возможно, ей действительно отчаянно необходим хоть кто-то, кому можно быть верной.

– Пока что вы можете остаться здесь. Сомневаюсь, что вас станут искать в нескольких сотнях шагов от Народного Суда. К тому же у них и без вас хватает, за кем гоняться. Кажется, им вообще все равно, кого казнить, до тех пор, пока есть очередь.

– Что вы делали в той таверне? – спросил Горст.

– Не доверяете?

Он не ответил. Видимо, в вопросах безопасности короля начальник стражи не склонен доверять никому.

– Мне передали вот это. – Она с гримасой вытащила из-за пояса пакет и положила его на стол. – Драгоценные камни. От сестры короля, из Сипани. С их помощью мы собираемся подкупить стражу у городских ворот.

– Неужели алчность до сих пор в ходу?

Она фыркнула.

– Люди до сих пор люди…

В дверь громко постучали. Встретив взгляд Горста, Вик поднесла палец к губам – излишний жест, поскольку он и так почти ничего не говорил. Прильнув к стене, он беззвучно вытащил свой короткий клинок, длиной в предплечье, блеснувший в свете свечи безупречно отполированной сталью.

Итак, та дюжина сжигателей, которых она ожидала, оказались умными ребятами и дождались, пока она придет домой, прежде чем нанести ей визит. Скривившись, она нагнулась, вытащила из-за голенища нож и тут же спрятала его за своим предплечьем.

– Иду! – оживленно отозвалась она, двигаясь по коридору и чувствуя, как сердце грохочет в ушах.

Она открыла дверь, пытаясь сделать вид, будто невиновна ни в чем, будто у нее не сломаны ребра… На нее накатила головокружительная волна облегчения, и тут же – головокружительная волна боли, когда она слишком глубоко вздохнула.

– Огарок! Что такое? У меня гости.

Он стоял в холодном вечернем сумраке, глядя на нее во все глаза.

– О тебе ничего не было слышно пару дней. Я беспокоился. А потом… ну, в общем… услышал голоса…

– И, по-твоему, единственная причина, по которой мужчина может осквернить мой порог, это попытка меня убить? – Она передвинулась, загораживая дверной проем. Это было несложно: дверь была узкая. – У нас всех есть свои потребности, Огарок.

На его лице появилось удивленное выражение, затем сменившееся легким замешательством, очевидно, при мысли о том, что у нее могут быть потребности.

– А-а… Понятно.

– Я ценю твою заботу.

Он продолжал стоять, уставившись на нее. Вик взмахнула кончиками пальцев, практически прогоняя его:

– Ты можешь идти.

И она закрыла дверь плечом. Какое-то время она стояла, прислонясь к стене, держась за бок и осторожно дыша – не слишком мелко, не слишком глубоко. Потом вернулась по коридору обратно, скользнула мимо Горста и подошла к окну, слегка приоткрыла ставень и выглянула в щелку, удостоверяясь, что Огарок действительно ушел.

– Вы ему не доверяете? – тихо спросил Горст.

– Я никому не доверяю.

Почему-то ей было проще сказать себе это, чем признаться, что она не хочет подвергать мальчишку опасности. Она наблюдала за его сгорбленной фигурой, бредущей по снегу, пока он не скрылся за углом. Проклятье, до чего же он похож на ее брата!

Она взглянула на Горста, на слабый отблеск света на его изборожденном морщинами лице, на клочок чахлой бороды и пучок свесившихся на лоб сальных волос.

– Так, значит, мы двое представляем собой надежду нации? – Держась за бок, она осторожно опустилась обратно на стул. – Да помогут Судьбы Союзу!

Скандальное разоблачение

– Только поглядите, в каком они состоянии, – брюзжал Орсо, которого вели мимо новых статуй на аллее, прежде носившей имя Королей.

Ударившие морозы, теперь сменившиеся сырой оттепелью, не были к ним милосердны. У одной из гигантских матерей-кормилиц уже отвалился нос; его бесформенные куски валялись вокруг пьедестала. Кроме того, сомнительные трещины окружали также ее бюст. Скорее всего, он отлетит в следующую очередь, размозжив голову какому-нибудь незадачливому прохожему. Раздавленный гигантскими сиськами – кажется, именно так Танни всегда хотел закончить свой земной путь?

– Ризинау привез из Стирии какую-то скульпторшу, чтобы их переделать, – сообщила Хильди, хмуро глядя вверх, – но ее сбросили с Цепной башни вместе с ним. Так что им пришлось подрядить на это дело простых каменщиков.

– Ах да…

Он смутно помнил, что этот вопрос как-то обсуждался представителями в суде. Какой-то молодой провинциальный самородок яростно кипятился: «Профессиональный скульптор – это аристократическое излишество! Нет такой задачи, с какой не справился бы честный работяга из Союза!»…

Орсо надул щеки:

– Клянусь Судьбами, они даже разрушить ничего толком не могут.

– Вы хотите сказать, что скучаете по старым изваяниям? – спросила Хильди.

Орсо открыл рот, собираясь ответить, но замолчал. Как и со многими другими вещами в эти дни, он испытывал по этому вопросу безнадежно смешанные чувства. Лорд Хофф однажды назвал статуи на аллее Королей «величайшим сокровищем Союза», прославляющим все, что есть и было благородного. Они поистине были чудом света – для тех, чьим идеалом является патриотическое чванство.

Вот только те статуи, разумеется, тоже были беззастенчивым надувательством, парадом своекорыстия и самодовольства (в котором Орсо тоже предстояло когда-нибудь занять место), где алчных палачей превозносили за их сострадание, мстительных милитаристов – за их терпимость, безрассудных бездельников – за их внимательность и заботу. И словно задавая тон этому беззастенчивому искажению правды, Байяз, величайший бесстыдник и вор в истории, был в буквальном смысле вознесен на пьедестал на обоих концах аллеи – за все, что он дал Союзу…

Орсо пожал плечами:

– Что тебе больше нравится: величественная ложь или уродливая правда?

– По мне, так лучше обойтись и без того, и без другого, – пробормотала Хильди.

Еще более смешанные чувства Орсо испытывал относительно изменений, произведенных на площади Маршалов. Он пытался держать подбородок кверху и идти с той беззаботной развязностью, что так раздражала его многочисленных охранников, но не мог удержаться, чтобы нет-нет да не опустить глаза. Не мог удержаться, чтобы не читать имена, высеченные на плитах, на которых некогда закончился парад в его честь. То здесь, то там виднелись оплывшие горки свечных огарков, осыпавшиеся венки, размокшие листки со словами благодарности – самодельные святилища, образовавшиеся вокруг имен наиболее почитаемых мучеников. Столько имен… Тысячи и тысячи; и за каждым стоял человек, умерший, чтобы он мог сидеть в золоченом кресле и делать вид, будто правит страной.

Может быть, к счастью, а может быть, нет, но его внимание вскорости было отвлечено обычными насмешками. Зима значительно уменьшила размеры толпы возле Народного Суда, но оставшиеся фанатики восполняли свою малочисленность интенсивностью своей ярости. Они наседали на охранников, потрясая памфлетами и выкрикивая оскорбления.

Орсо, как всегда, улыбался, махал и посылал им воздушные поцелуи.

– Вы так добры, мои подданные! Явиться ради меня в такой холод! Весьма любезно с вашей стороны!

Какая-то женщина плюнула в него, и он прижал руку к своей куртке, словно поймал букет цветов.

– Я сохраню это как величайшее сокровище!

– Да здравствует король! – выкрикнул кто-то.

– О нет, – проговорила Хильди.

Кто-то взобрался на один из разбитых пьедесталов возле ступеней суда. Блеснуло золотое солнце Союза на куске материи, которым отчаянно размахивал несчастный.

Толпу обуяла ярость.

– Да здравствует…

Крик оборвался воплем. Человека стащили вниз. Люди нахлынули со всех сторон, пытаясь добраться до него, чтобы принять участие в избиении.

Подобные случаи происходили все чаще. Кто были эти спонтанные роялисты? Сумасшедшие? Простаки? Самоубийцы? Или просто в людях накопилось столько разочарования в Великой Перемене, что это породило нечто вроде мании? Орсо был благодарен за любую поддержку, но неужели они не могли поддерживать его молча? Открытые демонстрации монархических чувств никому не приносили пользы – меньше всего самому монарху.

В своем последнем послании Тойфель сообщала, что планы понемногу приводятся в действие. Что он должен быть наготове. Что, возможно, все решится в течение нескольких дней. При мысли об этом ему приходилось каждый раз подавлять прилив нервного возбуждения.

Наклонившись к Хильди, он прошептал:

– Я думаю, Судья скоро отдаст меня под суд.

– Вы говорите это уже несколько месяцев.

– Ситуация становится опасной.

– Это вы тоже говорите уже несколько месяцев.

– Потому что это правда! Хильди, я серьезно. Сейчас, возможно, самый лучший момент для тебя уйти в сторону.

Она еще больше понизила голос и проговорила сквозь сжатые губы:

– У ваших друзей все получится.

Орсо мельком увидел своего последнего поклонника – его волокли мимо, бесчувственного, с кровью в волосах. Один из охранников лениво пнул его ногой. Толпа набросилась на старый флаг, словно стая волков на труп своей жертвы, готовые растоптать друг друга в своем рвении растоптать ненавистный символ. Капрал Хальдер наблюдал за происходящим со скучающе-отстраненным выражением, положив руки на бедра.

– Я, конечно, надеюсь на это, – пробормотал Орсо, – но, будучи реалистом…

– С каких это пор вы им заделались?

– …вероятность неудачи очень велика. – Фактически чем ближе был заветный день, тем она казалась больше. – А последствия неудачи…

Их едва ли стоило перечислять. Он и без того все время беспомощно прокручивал их в мозгу, а когда спал, они ему снились.

– Если у них все же ничего не выйдет…

– Вы узнаете об этом, когда услышите, как я разоблачаю вас в Народном Суде.

Орсо улыбнулся:

– Молодец, девочка! И пускай твое разоблачение будет скандальным, хорошо? Без этого скучного вычитывания списков имен, как стало принято в последнее время… Я хочу, чтобы твоя речь фонтанировала пикантными подробностями, шокирующими фактами и примерами моей низкой нравственности.

– О, я им устрою настоящий фейерверк, – пообещала Хильди. – На галереях все обосрутся.

– Может быть, до этого все же доводить не стоит. Там и без того воняет.

– Пошли, – буркнул Хальдер, подталкивая Орсо вверх по ступеням Народного Суда.

Было время, когда доступ к королевской особе диктовался правилами, изложенными в книге по этикету в четыре пальца толщиной. Теперь любой идиот мог безнаказанно пихать его в спину.

…Судья с комфортом развалилась в кресле, в то время как Орсо засунули в его монаршью клетку. Он увидел, что в передних рядах, где обычно прихорашивались гражданин Брок с его инглийцами, зияла дыра. Орсо очень надеялся, что им самим устроили скандальное разоблачение и уволокли в Дом Чистоты, но, наверное, это было бы чересчур большой удачей. Если подумать, удача не посещала его уже пару десятилетий.

– Тишина в зале!

Гул голосов смолк, и вперед вышел Суорбрек. Он теперь расхаживал в кроваво-красном костюме – с тех пор, как был назначен главным обвинителем от Великой Перемены. Поскольку происходящее имело отношение не столько к закону, сколько к утешительным фантазиям и дешевой мелодраме, без сомнения, писатель подходил на эту роль как никто другой.

– После нескольких недель кропотливого расследования, – выкрикнул он (имея в виду несколько ночей, в течение которых несчастных вытаскивали наугад из их постелей), – преданные служители Великой Перемены, – (здесь имелись в виду вечно пьяные, накачанные наркотиками и рвущиеся убивать сжигатели), – вырвали с корнем самый зловещий заговор и вытащили его на свет правосудия!

Вечно у них новые заговоры. И вечно они самые зловещие. С каждым разом все более изощренные, дьявольские, не поддающиеся опровержению. Интриги, в которые каким-то образом оказывались вовлечены стирийцы, гурки и северяне – все сразу. Заговоры, предполагавшие, что враги Великой Перемены должны быть непостижимыми кукловодами и полными идиотами одновременно. Орсо подумал о том, что случится, когда сжигатели перебьют всех. Возможно, Судья напоследок устроит суд над самой собой, в пустом Народном Суде приговорит себя к смерти и спрыгнет с вершины Цепной башни? При этой мысли он не смог удержаться от совершенно неуместного смешка. Жаль, что он не доживет до того, чтобы это увидеть, – он-то, небось, превратится в кашу на дне сухого рва за много лет до этого события. Разве что его друзья из Дома Чистоты все же добьются успеха раньше, чем с ним будет покончено…

Взгляд Орсо переместился к последней группе несчастных, которых гнал к скамье подсудимых капитан Броуд, – и он поневоле выпрямился.

Большинство пленников старались выглядеть скромно. Этого было нетрудно добиться, проведя несколько дней на скудной пище и без мытья в каком-нибудь стылом углу Агрионта, поспешно превращенного в тюрьму. Однако женщина, выступавшая последней в этом трио, явно стремилась к противоположному эффекту. Она была разодета, словно для летнего турнира в расцвет старого режима, – сплошь пышный рыжий парик, драматические черные шелка и трепещущая грудь.

– Селеста дан Хайген, – пробормотал Орсо.

Он знал, что эта женщина отнюдь не глупа. Так почему же она оделась, словно собираясь исполнять роль злодея в этой конкретной пантомиме? Она сидела на скамье подсудимых, горделиво выпрямившись и бросая вызов оскорбительным выкрикам, свисту и непристойным замечаниям, сыпавшимся с галерей для публики, однако под ее слишком густым слоем румян проступала восковая бледность. Селеста взглянула на Судью, и заводила этого безумного цирка ухмыльнулась ей в ответ, задирая грязные ноги на Высокий стол и кивая обвинителю, чтобы тот принимался за свою праведную работу.

– Хенрик Йост! – взревел Суорбрек, обращаясь к первому пленнику, дородному человеку с двойным подбородком, в заплатанном жилете. – Вы обвиняетесь в ростовщичестве в особо крупных размерах, а также в участии в заговоре! Хотите ли вы что-нибудь сказать?

Тот поднялся со скамьи. Кажется, он был немного не в себе. Над его глазом набухал большой кровоподтек.

– Я признаю, что больше десяти лет служил старшим клерком по кредитованию в банкирском доме «Валинт и Балк»… – Свистки сверху. – Но это считалось уважаемым делом, самым что ни на есть почтенным! Я организовывал ссуды для достойных предприятий – фабрик и мануфактур по всему Миддерланду. Учреждений, которые давали работу множеству…

– Включая предприятия и учреждения, – прошипел Суорбрек, словно это была какая-то вершина черной магии, – принадлежавшие этой женщине, Селесте Хайген?

Хор презрительных возгласов. Кусок какого-то гнилого овоща прилетел сверху и разбился, разбрызгав сок по плиткам пола. Банкир воззрился на Селесту. Она тоже глядела на него, тяжело дыша сквозь раздувающиеся ноздри.

– Ну… да, но в те дни никто не считал это преступлением…

– Время – не защита от наказания! – прорычала Судья. – Виновен!

Йост хотел было что-то возразить, но Сарлби, перегнувшись через ограждение, ударил его по голове, заставив рухнуть обратно на сиденье. Суорбрек уже перешел к следующему обвиняемому, трепещущему человечку с ореолом стоящих дыбом волос и налитыми кровью глазами за треснувшими линзами.

– Пеатер Норлгорм, вы обвиняетесь в нелояльных высказываниях, роялистских симпатиях и участии в заговоре с целью поднятия бунта! Хотите ли вы что-нибудь сказать?

– Несомненно! – Человечек вскочил, потрясая зажатой в кулаке пачкой листов, исписанных торопливым почерком с обеих сторон. – Я могу предоставить железную защиту!

С галереи послышалось недовольное ворчание, когда он сдвинул глазные стекла на покрытую редкими прядями лысину и принялся перебирать свои разрозненные листки.

– Боюсь, мои записи несколько пострадали во время последнего обыска у меня в камере…

– Ты вроде бы сказал, что защита у тебя железная? – крикнул какой-то остряк с галереи, сопровождаемый смехом.

– Ага, вот!

Старик откашлялся, выпятил грудь и принялся читать свои заметки, нацарапанные на старой рубашке, декламируя с ораторскими подвываниями:

– Не сам ли Иувин, говоря с самнитами, сказал: «Правосудие – нечто большее, чем наказание, большее, чем месть»? Э-гм… – Он снова начал перебирать свои записи. Несколько листков выпало на пол. – И, кажется, Бьяловельд – нет, простите, минуточку… видимо, это был все же Вертурио… – сказал…

– Мы тут собрались не для гребаного урока истории! – рявкнула Судья, грохая кувалдой по столу. – Этот тоже виновен!

– Но я ведь только подошел к началу вступления…

Броуд вырвал из рук Норлгорма пачку записей и пихнул его на скамью, мимо которой тот промахнулся и шлепнулся на пол. Он сидел в окружении порхающих вокруг исписанных каракулями бумажных пакетов, свечных оберток и нотных листов.

– Селеста дан Хайген! – рявкнул Суорбрек.

Она поднялась с места. На ее ключицах проступали нездоровые красные пятна, но кулаки были стиснуты, словно у призового боксера, выходящего на ринг.

– Вы обвиняетесь в спекуляции, барышничестве, эксплуатации и участии в заговоре. – Как обычно, все пункты достаточно неопределенны, чтобы их можно было доказать или опровергнуть. – Хотите ли вы что-нибудь…

– Я хочу выступить с разоблачением! – выпалила Селеста, словно боясь упустить свой шанс высказаться. Она даже не позаботилась объявить о своей невиновности. В этом, возможно, она была права – невиновность обвиняемых в эти дни не имела для суда никакого значения.

Судья жадно облизнула губы.

– Прошу вас!

Из Селесты полились имена, словно вино из разбитой бочки. Имена всех, с кем она была знакома, хлестали сплошным бурливым потоком. Некоторых, как знал Орсо, уже казнили. По ее лицу заструились слезы, оставляя черные потеки краски вплоть до забрызганных слюной губ. Она обличала друзей, деловых партнеров, членов семьи. Борас Хайген, ее кузен, съежился на своем сиденье, дрожа от страха, – обычное зрелище, совершенно неудивительное в эти дни. Орсо довелось наблюдать на скамье подсудимых проявления храбрости и вдохновенного товарищества, и величественного достоинства. Но также он видел, как братья наговаривают на своих сестер, как жены обвиняют мужей, как родители отрекаются от детей.

Судья начинала понемногу хмуриться, нетерпеливо ерзая в своем кресле. Вот она скривила губу и потянулась за кувалдой…

– Савин Брок! Я обвиняю Савин Брок! – выкрикнула Селеста.

Орсо почувствовал, словно его кишки внезапно вывалились через задницу. И он был не единственным, на кого это имя так подействовало. Никто не издавал одобрительных криков, слышался лишь недоверчивый ропот. Представители бывшей знати смотрели мрачно: это была атака на их лидера, а значит, атака на них. Но в последнее время Савин добилась популярности и на другом конце социальной шкалы. Она кормила людей, одевала их, снабжала топливом в суровую зимнюю пору, в то время как сжигатели не приносили им ничего, кроме трупов.

Суорбрек озабоченно взглянул на Судью, но та с энтузиазмом замахала рукой, веля ему продолжать.

– В чем конкретно вы ее обвиняете?

– В спекулянтстве, барышничестве, ростовщичестве в крупнейших размерах! Общеизвестный факт – что она годами эксплуатировала рабочих Союза ради собственной выгоды! Что она действовала заодно со своим отцом, архилектором Глоктой! А также заодно с банкирами, гуркскими агентами и стирийскими шпионами! – Селеста подняла трясущийся палец и указала прямиком на Орсо. – И также факт, что она была в сговоре с королем!

Он уставился на нее с видом потрясенного недоумения:

– Все знают, что она участвовала в заговоре против меня!

– Тогда почему вы спасли ее и ее мужа от петли? – завопила Селеста.

Это был хороший вопрос. Один из тех, на которые Орсо сам до сих пор не мог найти удовлетворительного ответа. Селесте, впрочем, не потребовалось долго размышлять:

– Потому что – еще один факт – Савин Брок многие годы была королевской любовницей!

Орсо сидел на своем табурете, нахмурившись, слушая, как по галереям для публики ползут шепотки. Отрицать это было еще труднее, по крайней мере, с убежденностью. Ведь он до сих пор частенько ловил себя на том, что с наслаждением перебирает эти воспоминания, каждый раз испытывая чувство вины.

– Но и это еще не все! Еще один факт! – Селеста выплюнула это слово в сторону короля с видом свирепого торжества. – Что Савин Брок приходится королю сестрой!

Орсо ощутил, как краска сбежала с его лица. Вероятно, в этот момент ему следовало бы начать лгать напропалую – в конце концов, ведь именно этим здесь все занимались. Но он был застигнут слишком врасплох. Как и все остальные.

– Это факт! – Селеста уже вопила, брызжа слюной, и эхо ее сорванного голоса отдавалось от сводов. – Савин Брок – незаконная дочь короля Джезаля Первого!

В суде воцарилась мертвая тишина – все пытались придать хоть какой-то смысл тому, что они услышали. Представители сидели на скамьях с разинутыми ртами. С галерей доносились дружные ахи. Капитан Броуд замер, не донеся фляжку до рта. Судья сидела, выпрямившись в своем кресле, скривив губы в торжествующей усмешке.

В своем последнем послании Тойфель сообщала, что, возможно, все решится в течение нескольких дней. Но, похоже, нескольких дней у него уже не было.

– Вот это, – выдохнула Хильди, – я называю скандальным разоблачением!

Чистота

– Офицеры чистоты Народной Армии! – выкрикнул Лео.

Этих ублюдков было около сотни, в заляпанной красным одежде и доспехах – по двое на роту. Они следили, чтобы каждое военное решение было политически выверено и каждый солдат оставался предан Великой Перемене. Это были самые бывалые и самые рьяные сжигатели, фанатики, которые оставались с Судьей, когда оставаться с Судьей казалось безумием.

– Вы все знаете, кто я такой! – продолжал выкрикивать Лео. Может быть, у него больше не было ног, подобающих герою, но героический голос у него по-прежнему оставался, и он намеревался его использовать. – Мое имя Лео Брок. Некоторые зовут меня Молодым Львом.

Было бы слишком самонадеянно рассчитывать на аплодисменты, но все же он сделал паузу для того, чтобы дать публике выразить свои чувства. Их не было. Он видел лишь скрещенные на груди руки, слышал нетерпеливое бурчание, встречал хмурые взгляды с изрезанных шрамами лиц. На этих людей было не так-то просто произвести впечатление. Они испытывали мало почтения к бывшим дворянам, бывшим лордам-губернаторам и даже бывшим героям Союза. Они уже отослали несколько генералов с их приближенными обратно в Адую для последнего прыжка с башни.

Лео тяжело вдохнул через нос и взглянул на Искру. Тот насмешливо пожал плечами.

– Гражданка Судья сделала меня генералом Народной Армии. – Лео показалось, что несколько человек в последних рядах при этих словах презрительно фыркнули. – Она хочет, чтобы я повел вас к победе против роялистов… – Кто-то шумно сплюнул на пол амбара. – Я сражался со Стуром Сумраком на кругу – и победил! Я сражался с королем при Стоффенбеке…

– И проиграл, мать твою, – проворчал кто-то.

Согласное бормотание. Лео почувствовал, как Гловард недовольно заворочался за его плечом.

– Да, я проиграл! – крикнул он. – Потому что действовал поспешно! Я был опрометчив! Я был тщеславен! Это стоило мне жизней двух моих лучших друзей, не говоря о руке и ноге. – Он постучал по металлической конечности тростью. – Но я выучил урок! Я учу его заново каждый раз, когда пытаюсь взять на руки одного из своих детей, взобраться по лестнице или вытащить член, чтобы поссать!

Несколько неохотных кивков. Большинство из них были ветеранами. Может быть, они мало к чему испытывали почтение, но они уважали боевые ранения и с пониманием относились к крепкому словцу.

– Ну и герой же я был! И гребаный глупец в придачу. Но я не настолько глуп, чтобы повторять сделанные ошибки.

Он взглянул вбок, и Юранд ответил на его взгляд едва заметным одобрительным кивком. Этого было достаточно, чтобы утихомирить все его сомнения и ощутить теплый прилив уверенности. Юранд всегда знал в точности, что нужно Лео. Оставить его в Инглии было худшей ошибкой из всех. И эту ошибку он никогда не повторит. Лео выпятил грудь, как делал прежде, когда произносил речи перед армией Инглии.

– Под моим руководством больше не будет никаких компромиссов. Никаких полумер. Никаких новых поражений! – Их руки понемногу опускались, хмурые лица разглаживались. – Я знаю, что у вас давно недостает продовольствия и припасов, что вам неделями не платят жалованья. С этим я разберусь в первую очередь.

Их хмыканье приобрело одобрительный оттенок. Даже таким фанатикам нравится, когда им платят.

– Но я могу понять, почему вы, может быть, не хотите меня признавать! Прежде я был представителем знати. Теперь я гребаный калека! – Он улыбнулся им, вызвав пару ответных угрюмых смешков. – Я не стану вам навязываться, что бы там ни говорила Судья. Но я и не собираюсь драться с вами за каждое свое решение. Я пришел, чтобы командовать! Поэтому сейчас мне требуется ваше согласие на то, чтобы вами командовали. Я дам вам некоторое время, чтобы это обсудить, но когда я вернусь, то хочу услышать от вас откровенный ответ.

Какой-то здоровяк с выкрашенной красным бородой начал:

– Молодой Лев, позвольте, я скажу вам от всех нас…

Лео прервал его, подняв руку:

– Обсудите это! Проголосуйте, если понадобится. Я не хочу потом слышать, что кому-то не дали возможности высказаться. – Он похлопал Искру по плечу рукояткой трости. – Гражданин Искра проследит, чтобы такую возможность получил каждый.

И прежде, чем кто-то смог возразить, он повернулся и захромал прочь из амбара на утренний холодок, услышав, как за ним со скрипом затворились двери.

…Он ждал, крепко сжимая свою трость. Ждал, слушая, как птицы щебечут в кронах капающих талой водой деревьев и облитых росой живых изгородях. Ждал, глядя, как туман понемногу уползает из безмолвной долины. Лео втянул носом холодный воздух и улыбнулся. Это не потребовало усилий. Он чувствовал себя гораздо лучше, чем ожидал, снова надев мундир и снова командуя солдатами, пускай даже мундир плохо сидел, а солдаты представляли собой сплошное отребье.

Когда он покидал Инглию, мать предупреждала его, что из него не выйдет генерала. Теперь Лео видел, насколько она была права. Он был поспешным и нерешительным одновременно и вдобавок жутко сентиментальным. Потеря всего, что он имел, вид друзей, умирающих у него на глазах, и затем месяцы непрекращающейся боли излечили его от всех этих недостатков. Может быть, у него осталась только половина конечностей, но он чувствовал в себе вдвое больший потенциал, чем прежде. Теперь у него была более трезвая голова, более твердое сердце, и главное – гораздо более крепкие нервы.

– Генералы выковываются в огне поражений, – пробормотал он себе под нос. Столикус, кажется?

Интересно, что сказала бы его мать сейчас.

– Ты ведь не передумал? – спросил Юранд, вставая рядом с ним.

– Ты меня знаешь. – Лео охнул, перенеся вес на железную ногу. – Я вообще не умею думать.

– Может быть, так было раньше. Но не теперь.

И Юранд улыбнулся ему. Во имя мертвых, эта улыбка… Лео мог бы смотреть на нее целый день.

Из амбара доносились повышенные голоса. Сжигатели и ломатели всегда любили подискутировать. Устроить дебаты. А еще лучше – голосование. Чем шумнее и скучнее спор, тем лучше. Сколько этой бессмыслицы ему пришлось вынести на руинах Круга лордов!

– Как ты думаешь, чью сторону они в результате примут?

Юранд с удивлением поглядел на него:

– Какое это имеет значение?

– Наверное, мне просто любопытно. В конце концов, мы все любим нравиться другим.

Сморщившись, Лео обернулся и махнул одетым в темные мундиры инглийским солдатам, собравшимся вокруг амбара. Действуя тихо и осторожно, его люди двинулись вперед. Просунули в скобы крепкий брус, чтобы двери было не открыть изнутри. Принялись плескать масло на нижние венцы амбара. Несколько человек вышли вперед с зажженными факелами, прикоснулись ими к дереву – и пламя взвилось. За несколько минут языки взбежали по стенам по всему периметру, до самых свесов крыши. Изнутри послышались крики, заглушенные треском и ревом огня. Двери загремели, затряслись.

Люди Лео, бросив факелы, вытащили мечи и взвели арбалеты.

– Окружить амбар! – приказал он. – Убейте любого, кто выберется наружу!

– Есть, ваша светлость.

– Гловард, поставь надежных инглийцев на те места, которые занимали офицеры чистоты. Юранд, проследи, чтобы Народная Армия получила провизию и жалованье из тех денег, что дала тебе Савин. Когда наступит время, я хочу, чтобы они были мне верны. До какой-то степени, во всяком случае.

За ревом огня Лео почти не слышал их вопли. Если прибавить к этому вонь горелого, это довольно сильно напоминало ему Стоффенбек. Он был зачат на одном поле брани – и заново рожден на другом.

Лео осторожно отступил назад, щуря глаза от жара и глядя, как дым, бурля, вздымается в утреннее небо.

– Что поделать, это было необходимо, – проговорил Гловард, в расширенных глазах которого отражался блеск пляшущих языков.

– Они любили огонь, – сказал Лео, одергивая на себе мундир и поворачиваясь к амбару спиной. – Они его получили.

Ни одной карты на руках

– Кальдер идет! – проорал гонец, проехавшись по инерции до середины зала Скарлинга и едва не шлепнувшись на задницу.

– Во имя мертвых, – выдохнул кто-то.

Рикке ощутила трепет в животе. Страх и сомнения, разумеется, – это были ее старые друзья, – но и возбуждение тоже. Оно было таким сильным, что она не смогла удержать улыбки, расплывшейся по лицу.

– Похоже, погода ему все же не помешала, – заметила Рикке, глянув на Корлет.

Гонец, выдохшийся от долгого бега, закашлялся, сплюнул, потом начал торопливо выкладывать дальнейшее, давясь и сглатывая:

– Он в какой-то… паре дней ходьбы отсюда. Они растянулись на плохих дорогах, но… у него куча людей. Просто куча! Тысячи! И к тому же там еще полно ублюдков из-за Кринны. Их гребаный вождь едет в повозке из костей. «Жилец Курганов», так его зовут.

Его слова были встречены в зале Скарлинга ропотом голосов. Страх и сомнения, разумеется, но… Нет, вообще-то, ничего там не было, кроме страха и сомнений. И это те люди, которые вели себя такими тиграми еще несколько месяцев назад, когда они притащили в зал Стура Сумрака и бросили перед ней на колени! Отец говорил ей: «Все воины храбры, когда они уверены в победе». Поразительно, насколько немногие сохраняют храбрость, когда численный перевес не на их стороне и надежды не так уж много.

– Они жгут все фермы на своем пути, – продолжал тараторить гонец, – и снимают с людей кожу, и вытаскивают кости!

– Кости? – пробормотал кто-то с таким лицом, словно вот-вот сблюет.

– Это такие штуки, которые помогают нам оставаться стоять, а не ползать на брюхе, – проворчала Рикке. – Было бы неплохо, если бы мы тут их не растеряли раньше времени… Трясучка! Пошли дозорных в холмы, пускай присматривают за Кальдером и его людьми. Чтобы не было никаких новых сюрпризов. И разошли весточку по окрестным долинам. Не хотелось бы, чтобы этот курганный мудак резал наших людей, если их можно предупредить. Передай всем нашим друзьям, что Черный Кальдер на подходе и чтобы они были готовы.

– Угу, – коротко отозвался тот.

Он выбрал нескольких людей, и те опрометью ринулись к двери. На его изборожденном шрамами лице не было никаких признаков страха. Он не знал, что это такое. Или если знал, то запрятал его так глубоко, что никто не мог углядеть даже краешка. Рикке воодушевила эта мысль, хотя ее сердце колотилось так сильно, что казалось, будто Черный Кальдер может услышать даже за пару дней ходьбы отсюда.

Корлет наклонилась к трону:

– Они еще не подошли. Может, еще не поздно дать деру?..

– Давно уже поздно. – Рикке улыбнулась ей. Надо было улыбаться, невзирая на то, что живот крутило, на коже высыпали мурашки, а руки непроизвольно тряслись. – Я уже бегала от Черного Кальдера, и мне не понравилось. С тех пор я дала зарок, что больше не побегу.

– То есть мы остаемся? – пробурчал один из воинов, всем своим видом показывая, что сам он выбрал бы другой вариант.

Трясучка взглянул на Рикке, подняв единственную бровь.

– Мы остаемся, – сказала она Трясучке.

– Мы остаемся! – перевел Трясучка всем остальным, кто был в зале.

– Но у нас ни одной карты на руках! – крикнул кто-то (очевидно, имея в виду, что Рикке их все повыбрасывала). – Гвоздь смылся, Черствого тоже нет, даже Изерн-и-Фейл ушла…

– У Кальдера сильный перевес, – прохрипел парень с мужественным, но бледным от страха лицом. – Может, десять к одному…

– У него люди, – проговорила Рикке, – у нас стены.

– Но ведь… если эти ублюдки из-за Кринны доберутся… пощады не жди…

– Надеяться на милость врага – жидковатый настрой для начала драки! – Она вскочила со Скарлингова трона и глянула на них сверху вниз. – Не думала, что придется это объяснять вам, парни. По идее, это они должны надеяться на вашу милость! Только гляньте на себя: квохчете и мечетесь, словно куры, в то время как женщинам не терпится ввязаться в драку!

Она махнула рукой в сторону Корлет, у которой, если честно, был такой вид, словно она тоже имела крупные сомнения относительно всего этого предприятия.

– Знаешь что, Корлет, а приведи-ка сюда в замок свою бабку! Тут безопасно. Безопаснее, чем там, по крайней мере!

И она натужно рассмеялась. Малость бесстрашия – вот что им сейчас требовалось увидеть. Может быть, оно перекинется на них.

– В своем-то доме повеселее будет… – буркнула Корлет.

– Лучше быть грустным, но живым, сказала бы я. Давай! Трясучка тебе поможет. – Рикке уже шагала по направлению к Стуровой клетке. – К тому же на самом деле у нас все же осталась пара карт, которые можно разыграть.

Бывший ужас Севера сидел, поблескивая глазами в полумраке, свесив сквозь прутья безжизненную ногу так, что пальцы почти касались каменного пола.

– Папочка тебя любит, верно? – пропела Рикке. – Ничего ради тебя не пожалеет! Даже Карлеона.

Тот бледнолицый воин был уже почти зеленым:

– Может, Черный Кальдер и согласится на сделку. Но ты правда думаешь, что он станет соблюдать уговор после того, как ты отдашь ему этого ублюдка?

Стур схватился исхудавшей рукой за прутья и, звякнув цепью, подтащил себя к свету. Ей уже давненько не приходилось видеть этой острозубой, мокроглазой улыбочки, и к ее нервозности добавилось новое, весьма неприятное чувство. В конце концов, страдания редко делают людей лучше. Очень может статься, что после того, как Стур выберется из своей клетки, он станет сеять ужас еще пуще, чем прежде.

– Беги, – прошелестел он. – Беги со всех ног и не останавливайся!

Рикке ощутила, как между ее лопатками прошла дрожь, но превратила ее в небрежное пожатие плечами:

– Я уже решила остаться. Все мы вернемся в грязь, так или иначе. Вопрос только – как и когда. И относительно этого… – она тоже ухмыльнулась и постучала себя по скуле с начертанными рунами, – может быть, я знаю кое-что, чего не знаешь ты.

Громоздить ужасы

– Наконец-то ты показалось, – буркнул Клевер, глядя на солнце. – Кокетливая тварь.

Было приятно наконец-то ощущать на лице его тепло. Словно вернулся старый друг, по которому ты сильно скучал. Например, Чудесница… Он поневоле скривился, вспомнив о ней. Она-то уж не вернется… Его нож об этом позаботился. Что же до солнца, оно появилось слишком поздно, чтобы облегчить им жизнь.

Пара недель марша – и тщательно сколоченное воинство Кальдера начало разваливаться. Люди болели. Люди недоедали. Люди страдали от холода и обморожений. Люди недосыпали и выбивались из сил. Люди были покрыты слоем грязи настолько, что напоминали чертей; на серых лицах белели лишь встревоженные глаза. Многие предпочли плюнуть на этот пропитанный сыростью кошмар и смотались, несмотря на то, что дезертиров вздергивали на придорожных деревьях и вырезали на них кровавый крест, оставляя висеть с болтающимися кишками в окружении жужжащих мух. Дозорные предпочитали больше глядеть в огонь своих костров, нежели на дальние холмы. Карлы больше волновались о том, чтобы им было тепло, чем о своем оружии. У всех на уме был единственный враг – грязь, и в этой войне невозможно было победить. Они оставляли за собой гигантский след из брошенного снаряжения, увязших фургонов, лошадиных трупов, не говоря уже о трупах людей, валяющихся вдоль растоптанных в кашу дорог, что остались за их спиной.

Невдалеке от ревниво оберегаемого клочка травы, на котором Клевер с его людьми развели небольшой костерок, колонна матерящихся людей брела через полужидкую трясину на дне долины. Их копья торчали во все стороны, словно встопорщенные иглы ежа, грязное знамя свисало с облепленного грязью древка. «Когда-то под этой жижей находилась дорога», – подумал Клевер… Теперь это вспоминалось как сквозь сон: нечто фантастическое, вроде сухой обуви, теплых конечностей и ненатертых гениталий.

– Я начинаю думать, – пробормотал Хлыст, с сосредоточенной гримасой суя в огонь пару отсыревших палочек, – что война – это совсем не так весело, как изображают.

– Брось! Иногда стоит потерпеть, если потом ждет добрая битва, – прогудел Нижний.

– Добрая… битва? – Шолла поднесла руки так близко к огню, что если бы тряпки, которыми они были обмотаны, не были насквозь пропитаны водой, то они бы наверняка загорелись. – Как-то мне не кажется, что эти два слова подходят друг к другу.

– С тем же успехом ты мог бы сказать, что несколько недель медленного умирания стоят того, чтобы потом насладиться парой часов свирепой резни.

Клевер попытался поддернуть повыше воротник своего заляпанного грязью волчьего плаща, но это нисколько не помогло против резкого ветра, словно ножом полосовавшего склоны долины со все еще разбросанными кое-где островками тающего снега.

– И кстати о свирепой резне. – Хлыст широкими глазами глядел в ту сторону, откуда они пришли. К ним неторопливо приближалась огромная повозка; объятые ужасом люди спешили убраться с ее дороги. – Вон едет Жилец Курганов.

Клевер ожидал увидеть мрачного гиганта с угольно-черными волосами, наподобие Стучащего Странника. Однако новый вождь Ста племен оказался бесцветным человеком с серыми завитками шрамов, вырезанных на впалых щеках. Под его ввалившимися, как у черепа, глазницами взбухали крупные вены, в которых почти можно было видеть пульсацию крови.

Он сидел, покачиваясь, на козлах повозки, чавкающей колесами по разъезженной грязи, спокойно и мирно, словно какой-нибудь фермер, везущий на базар урожай репы… Вот только его урожай состоял не из репы, а из костей. Они были навалены грудами, вываренные до желтовато-белого цвета. Четверо лошадей, тянувших повозку, были обвешаны костями от гривы до копыт, превратившись в каких-то адских тварей: безумные глаза выглядывали сквозь глазницы разрубленных пополам лошадиных черепов, кости болтались в их разлохмаченных гривах, были вплетены в их хвосты. Сам возница был облачен в доспехи с нашитыми на них мелкими косточками, образующими странные узоры. Фаланги пальцев – причем, кажется, детских.

– Похоже, парень увлекается костяными орнаментами, – заметила Шолла.

– Да, кости ему явно по вкусу, – отозвался Хлыст, расширяя глаза еще больше, чем прежде.

За повозкой тащилась группа людей в ошейниках, от которых тянулись цепи к сиденью возницы. Мальчики и девочки, мужчины и женщины, полуобнаженные и заляпанные грязью до самых волос, избитые в кровь, спотыкающиеся, оскальзывающиеся. Над ними поднимался жалобный хор стонов, а роль ритмического инструмента играл лязг разболтанных осей.

– Вы только посмотрите на этот гребаный цирк, – пробормотал Клевер, словно кто-то мог смотреть на что-то другое. Обычно ему было трудно внушить отвращение, но эта сцена справилась с задачей.

Толпа дикарей, изрезанных шрамами, украшенных шипами, разрисованных военными узорами, рысцой бежала за повозкой, потрясая своим зазубренным оружием и своими странными штандартами, в экстазе пуча глаза при мысли о близящемся кровопролитии. С ними были собаки – огромные псы, рвущиеся с шипастых поводков; жестокие твари, с которыми жестоко обращались, здоровенные как волки и гораздо более злобные, с заточенными напильником зубами, рычащие и огрызающиеся на каждого, кому хватало ума подойти поближе.

Карлы и бонды спешили убраться с пути этого явления ада – а точнее, явления из-за Кринны, что было примерно одним и тем же, – с лицами, на которых отражались мрачная ненависть, потрясение, страх, отвращение, негодование. Нижний шумно отхаркнул мокроту и сплюнул в направлении дикарей.

– Вот из-за таких-то говнюков Север и считают говенным местом.

– В кои-то веки я с тобой согласна, – сказала Шолла.

Жилец Курганов придержал своих покрытых костями лошадей, нисколько не тронутый выражениями неприязни со стороны своих предполагаемых союзников, и Клевер увидел, что возле повозки появился Черный Кальдер на своем черном жеребце. Никто бы не удивился, если бы это призрачно-бледное, как у трупа, лицо разразилось хриплым воем, но было, пожалуй, еще хуже слышать самый обыкновенный голос, говорящий самые обыкновенные вещи.

– Черный Кальдер, друг мой. Как хорошо, что вышло солнце. Может быть, оно хоть немного подсушит дорогу.

– Будем надеяться, – отозвался Кальдер несколько напряженным тоном. – Наши дозорные уже видят Карлеон, он сразу за теми холмами. – Он прищурился, глядя на бегущие облака. – Должно быть, завтра будет битва.

– Чудесно. – Бесцветные глаза Жильца Курганов были устремлены на горизонт. – У меня все еще остались пустые повозки, и Байяз обещал мне, что ты поможешь их наполнить. Скоро ли будет привал?

Он повернулся и спросил у одной из своих рабынь:

– Что у нас на обед?

Ее губы зашевелились: она что-то прошептала.

Жилец Курганов выбрал из связки ее цепь и дернул женщину к себе так резко, что она ударилась плечом об угол повозки и упала в грязь. Он намотал цепь на кулак, подтянув к себе ее покрытое синяками лицо; ее босые ноги волочились по земле.

– Ты что, не слышала меня? Я спросил, что на обед.

Она хваталась пальцами за ошейник, кожа вокруг побелела от нажима.

– Баранина, – просипела она.

Жилец Курганов отпустил ее, и она упала на колени в грязь, отплевываясь и хватая ртом воздух.

– Баранину я люблю. К ней еще будет соус. – Он причмокнул губами. – Я всегда требую, чтобы был хороший соус.

– В соусе самый смак, – пробормотал Кальдер, глядя, как девушка пробирается обратно к остальным рабам.

– Ты любишь баранину, Черный Кальдер? Не хочешь ли позднее присоединиться ко мне и отведать нашей баранины с соусом?

– К сожалению, я буду занят. Надо подготовить людей.

– Ты все о работе! Человек должен оставлять место для удовольствия. Ну что ж… – Жилец Курганов весело засмеялся своим высоким голосом, – мне больше достанется!

Он щелкнул поводьями, и его кошмарная повозка загрохотала дальше.

– У вас нет такого чувства, – пробормотал Хлыст, глядя, как рабы волочатся следом, стукаясь друг о друга, хватаясь за ошейники и оглашая окрестности жалобными криками, – будто мы оказались не на той стороне?

– И оно все больше крепнет. – Клевер аккуратно почесал свой шрам. – Причем независимо от стороны.

– Я хочу сказать… – Хлыст оглядел себя и похлопал по груди, очевидно, имея в виду костюм Жильца Курганов. – Зачем обвешивать себя костями?

– Потому что когда тебя боятся, это ударяет в голову не хуже хорошего пойла, – буркнул Нижний, вытаскивая точильный камень и готовясь заняться любимым делом: затачиванием своей секиры.

– Сперва страх является твоим оружием. – Клевер мог вспомнить несколько боев, выигранных им еще до того, как они начались, просто благодаря твердому взгляду и весу его имени. – Потом он становится щитом. Единственным, что не дает твоим врагам тебя убить. Единственным, что не дает твоим друзьям тебя убить. Ты начинаешь бояться, что тебя недостаточно боятся, и поэтому громоздишь одни ужасы на другие. Превращаешь себя в монстра. А поскольку память имеет свойство преувеличивать прошлое, сегодняшние ублюдки вечно стараются превзойти в ублюдстве прошлогодних ублюдков.

– Что-то вроде… состязания в зверстве, – задумчиво проговорила Шолла, постукивая пальцем по губе и глядя, как Нижний вострит лезвие своей секиры.

– Именно, – вздохнул Клевер. – И победителю достается тот же приз, что и проигравшему: скорая смерть.

– Поневоле заскучаешь по старине Девять Смертей. Он, может, и перебил больше людей, чем зимние морозы, но, по крайней мере, не устраивал из этого гребаного передвижного шоу.

– Самое печальное, что людям нравится следовать за тем, кого боятся другие, – сказал Клевер. – Тогда они и себя чувствуют страшными. Да, у нас находится теплое слово для хороших людей. Честных, правильных. Таких, как Тридуба или Ищейка. Но песни мы слагаем об убийцах. Мясниках, сжигателях и проливателях крови. Таких, как Крякнутый Виррун или Черный Доу. Таких, как Девять Смертей. Люди мечтают не о том, чтобы поступать правильно, а о том, чтобы вырвать у мира то, что они хотят, с помощью своей силы и воли.

– Вот этим мы завтра и займемся! – Нижний в последний раз провел точилом по лезвию и поднял секиру к свету, чтобы полюбоваться ее остротой. – Есть к чему стремиться, а?

Клевер посмотрел на него, как он улыбается, щурясь на солнце, при мысли о грядущей бойне. Во имя мертвых, неужели и он когда-то был таким?

– Почему она не сбежала? – пробормотал он, угрюмо глядя в направлении холмов. Он думал о Рикке, как она сидела, взгромоздившись на Скарлингов трон, с этой своей знающей улыбочкой. С этим ее большим черным глазом, окруженным рунами, с зияющим зрачком, словно бездонная яма, полная тайн. – Что она увидела этим своим Долгим Взглядом?

Он поежился. На солнце опять набежало облако, погрузив полную грязи долину в тень.

Драконьи сокровища

Было холодно, но смертельные, кусачие морозы прекратились. Снег быстро таял, вода капала с карнизов, мостовые превратились в канавы, наполненные истоптанной снежной кашей, в канавах бурлило грязное месиво. Очереди перед булочной и угольной лавкой были длинными уже с утра; закутанные до бровей граждане были готовы драться до смерти за те крохи, которые просочились в город за ночь. На углу квартальный глашатай радостно выкрикивал имена вчерашних обвиненных. По всей видимости, список был длинным.

– Так что, они нашли управляющего?

Огарок длинно шмыгнул носом и поглядел в сторону банка. До Великой Перемены громада «Валинта и Балка» возвышалась над любым деловым предприятием, над любой сделкой, заключавшейся в Союзе. Недосягаемый колосс… Теперь с фундамента их главной конторы была содрана мраморная шкура, обнажив скрывавшиеся под ней дешевые кирпичи. Слово «ростовщики» было наляпано красной краской тысячу тысяч раз по всему разрушенному фасаду.

Главный зал банка был обобран дочиста. Он стоял, промозглый и пустой, не считая обломков мебели, обрывков бумаги, двух-трех дюжин хмурящихся констеблей и пыли. Комиссар Пайк задумчиво разглядывал гигантскую дверь хранилища, ее латунный штурвал и две крошечные замочные скважины, а также несколько ярких царапин на ее черной поверхности – скудный результат усилий Народного инспектората проникнуть внутрь.

– Так что, вы нашли управляющего? – спросила Вик, подходя к нему.

Пайк взглянул на нее.

– Да, и фактически благодаря вашим стараниям. После того, как вы прикрыли тот винный погреб в Трех Фермах, не осталось никого, кто мог бы приносить ему еду. Какая-то старуха услышала, как он поет, и уведомила власти.

– Поет?

– Он заложил себя кирпичом в потайном месте между двумя принадлежащими банку доходными домами в трущобах. Прятался там несколько недель.

«Да, это почти так же неудобно, как принимать Бремера дан Горста в своем крошечном жилище», – подумала она.

– По всей видимости, он совсем спятил.

«А кто здесь не спятил?» – хотела спросить Вик, но сдержалась.

– Однако у него мы нашли вот это. – Пайк показал ей длинный стальной ключ. – Не желаете мне поассистировать?

Он протянул ей другой ключ – тот, который заведующий отделом займов отдал ей, когда она вломилась в банк с незаряженной пушкой. Вик подняла взгляд на возвышавшуюся над ней дверь, чувствуя потребность в чем-то более значительном, чем простой поворот маленького металлического стержня. Однако именно так ведь и открывают замки. Она сунула ключ в одну из двух скважин и увидела, что Пайк сделал то же самое.

– На счет «три»? – предложила Вик.

– Почему бы и нет? Раз… два… три! – Они одновременно повернули ключи с тихим двойным щелчком. – Констебль!

Самый крупный здоровяк из бригады ухватился за штурвал, налег на него плечом и принялся поворачивать. Послышался шелест хорошо смазанного механизма, потом приглушенный ответный лязг откуда-то изнутри – и дверь начала неспешно, плавно открываться.

Вик никогда особенно не интересовали деньги. Но даже она не смогла унять возбужденную дрожь при мысли о том, что может скрываться позади такой мощной стальной брони. Воображение рисовало ей груды блестящих монет, сундуки, полные драгоценных камней, усыпанные бриллиантами мечи, рога для питья из слоновой кости… Благовония и жемчуг, шелка и ароматические смолы – почему бы и нет? Статуэтки из Старой Империи, утерянные работы Аропеллы, закладные на целые государства, личные дневники Мастера Делателя… Добыча, награбленная армией варваров, и прибыли от целого города торговых королей, слитые воедино.

Когда щель стала достаточно большой, чтобы через нее проскользнуть, Вик едва сдержалась, чтобы тут же не броситься вперед. Пайк, однако, с невероятным терпением ждал, пока огромная стальная махина дюйм за дюймом сперва подползет к ним, потом проползет мимо… И вот наконец хранилище Адуанского филиала банкирского дома «Валинт и Балк» открылось.

Оно оказалось не таким уж большим. Помещение было лишь чуть-чуть шире, чем сама грандиозная дверь. Вдоль стен от пола до потолка поднимались ряды полок. А на полках… Вик ступила вслед за Пайком в гигантский дверной проем, в царившую внутри тяжелую тишину, дождалась, пока глаза постепенно привыкнут к полумраку, – и увидела…

Ничего.

Помещение было абсолютно пустым.

Вик доводилось встречаться с разочарованиями, но, кажется, никогда она не испытывала настолько интенсивного.

– Они давным-давно вывезли все деньги, – пробормотал Пайк.

Вик прикоснулась кончиком пальца к одной из полок и провела, оставляя аккуратную бороздку в тонком слое пыли. Однако, учитывая, что помещение было замуровано, эта пыль могла копиться многие годы. Десятилетия.

– Если здесь вообще было что вывозить.

– Так, значит, все могущество «Валинта и Балка» основывалось на пустом хранилище… – В голосе Пайка звучало едва ли не уважение. – В нем не было ничего, кроме обещаний и лжи, и…

– Пустоты, – подсказала Вик.

Со стороны Пайка послышалось какое-то булькающее сипение. Сперва она подумала, что комиссар задыхается, и уже собралась позвать на помощь, когда вдруг поняла, что это смех. Из всех странностей, которые ей довелось видеть за время Великой Перемены, это зрелище – главный зачинщик всего происходящего, помирающий со смеху посреди пустого хранилища «Валинта и Балка», – было, наверное, самым причудливым.

Наконец он выпрямился, все еще вздрагивая от смеха и вытирая слезящиеся глаза.

– Надо же, как неудачно. А ведь огромная груда золота пришлась бы нам так кстати!

– Когда она бывает некстати? – отозвалась Вик, думая обо всех взятках, которые ей уже удалось организовать с помощью драгоценных камней принцессы Катиль, и тех, над которыми еще требовалось поработать.

– Да… но на самом деле это меняет лишь сроки, – продолжал Пайк. – Кстати, как там поживает ваш заговор?

На протяжении одного головокружительного мгновения до нее не доходило. Вик стояла с озадаченным видом человека, который видит фонтан крови, но еще не осознал, что она бьет из его собственной перерезанной глотки.

Ее первым побуждением, после того, как она повторила себе его слова и уловила их смысл, было бежать. Вторым – драться. Лагерная привычка. Ее взгляд метнулся к двери хранилища, пальцы дернулись к оружию. Но вокруг кишели констебли. Она не сделала бы и пяти шагов. И с этой уверенностью к ней пришло странное спокойствие. Вик всегда ждала, что ее раскроют. Каждая минута, когда этого не случалось, была для нее сюрпризом. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула.

Убьют ли ее прямо здесь, на месте, а тело потом найдут плавающим возле доков, как любил повторять ее прежний хозяин, архилектор Глокта? Или потащат в Дом Чистоты для допроса, потом в Народный Суд для вынесения приговора, а потом к Цепной башне для последнего прыжка? Или Пайк сделает для нее исключение, хотя бы ради иронии ситуации, и отправит ее назад в инглийские лагеря?

– Огарок не имеет к этому никакого отношения, – проговорила она.

Конечно же, это было ошибкой. Снова она нарушает все собственные правила. С тем же успехом она могла бы разорвать на себе рубашку и показать точное расположение своего сердца. Но это была ошибка, которую она не могла не сделать. Словно хотя бы под конец она должна была сделать хоть что-то стоящее.

– Вам нравится этот мальчишка, не так ли? – Лицо Пайка уже снова превратилось в маску. – Нет ничего постыдного в том, чтобы испытывать к кому-либо теплые чувства. Например, вы нравитесь мне, и гораздо больше, чем большинство других. Поставить Броков и короля Орсо бок о бок в одном заговоре? Очень амбициозный проект – совместить настолько взрывоопасные компоненты. Пожалуй, даже опрометчивый. Совсем не то, чего я от вас ожидал. Я всегда считал, что вы, напротив, чересчур осторожны.

– Я тоже, – отозвалась Вик.

И тут ей вспомнился Сибальт. Его скупая печальная улыбка в полумраке литейной перед самым концом.

– Но приходит время… – пожалуй, она могла позволить себе напоследок немного драматизма, – когда ты должен показать, чего ты стоишь.

– Да, – сожженные губы Пайка раздвинулись, обнажая зубы. – Это урок, который выучил в лагерях я.

Отвернувшись от пустых полок, он принялся разглядывать ее, потом длинно вдохнул через нос, выдохнул и сказал с аккуратным маленьким кивком:

– Продолжайте.

В хранилище повисло тяжелое молчание. Откуда-то сзади доносились приглушенные удары – похоже, констебли все же нашли что-то, что еще можно было разломать.

И вновь у Вик ушло несколько мгновений, чтобы уловить смысл сказанного. Потом она осторожно прочистила горло.

– Что?

– Великая Перемена выполнила свою задачу.

– Свою… задачу?

– Один мудрый человек как-то сказал мне, что порой для того, чтобы изменить мир, нужно сжечь его дотла. Но Судья – это огонь, который невозможно контролировать. Пришло время залить пламя и восстановить порядок, прежде чем от нашего мира останутся одни головешки.

– Так, значит… – Молчание между ними затягивалось. – Продолжать?

– Совершенно верно. Я бы предложил вам помощь, помимо игнорирования ваших действий, но, боюсь, при текущих обстоятельствах в инспекторате нет ни одного человека, которому я мог бы полностью доверять. Кроме вас, разумеется, инспектор. – Пайк снова повернулся к пустым полкам, сцепив руки за спиной. – В последнее время стало совершенно невозможно определить, кто на чьей стороне.

На протяжении нескольких мгновений Вик стояла, уставившись на него.

– Да что вы говорите, – пробормотала она.

…Снаружи, на промозглой улице, снег по-прежнему продолжал таять. Все так же тянулись очереди. Глашатай все еще не докричал свой список имен обреченных.

– Ты выглядишь довольной, – заметил Огарок, все так же ежась от холода. – Что, в хранилище оказалась куча денег?

На лице Вик постепенно проступала непривычная для нее улыбка.

– Нет, там было пусто.

Она не знала почему, но у нее начало появляться чувство, что у них есть шанс. Если Пайк будет с ними – или, во всяком случае, не против них… Если маршал Форест и Молодой Лев сумеют выполнить свою задачу, не поубивав друг друга… Если у Бремера дан Горста получится не попасться никому на глаза… Если король Орсо сможет держать язык за зубами… Если им удастся избежать новых катастроф хотя бы на протяжении еще нескольких дней – у них есть шанс!

– И наконец! – взревел глашатай, напоследок выкладываясь по полной. – Обвиняется! В барышничестве и спекуляциях! В эксплуатации людей и ростовщичестве в особо крупных размерах! В предательстве Великой Перемены! В роялистских симпатиях и инцесте! Гражданка… Савин Брок!

Улыбка слетела с лица Вик гораздо быстрее, чем там появилась.

– Проклятье, – прошептала она.

Никто не спасен

– Я должна вас предупредить, – сказала гражданка Валлимир, останавливаясь у входной двери, – это может вызвать довольно… сильное впечатление.

На ней были строгое черное платье и испачканный передник. В этой женщине трудно было узнать ту хлопотливую хозяйку, у которой Савин как-то обедала в Вальбеке. Но кому удалось пройти через Великую Перемену, оставшись прежним?

– Поверьте, это производило достаточно сильное впечатление, еще когда тут жили… мои родители…

Савин осеклась, переступив порог. Шутки больше не казались уместными.

Прихожая была полна детей. Они стояли вдоль стен с обеих сторон двумя плотными рядами. Оборванные, покрытые грязью и струпьями. Между ними было пять или шесть изможденных кормилиц, выглядевших едва ли лучше. Мать Савин настаивала, чтобы здесь каждый день ставили свежий букет цветов. Теперь здесь цветов не было. Канделябр, видимо, украли; в воздухе пахло затхлостью. Савин изобразила на лице вымученную улыбку и кивнула, приветствуя всех разом. Зури за ее плечом резко втянула в себя воздух – для нее это было такой же тревожной реакцией, как вопль ужаса у кого-нибудь другого.

– Дети, это гражданка Брок! Она владелица этого дома. Именно благодаря ее щедрости у вас есть еда и кров…

– Хватит, – перебила Савин. – Нет, в самом деле…

Она вдруг поняла, что странный ковер из тряпок, на котором стояли дети, состоял из их одеял, разложенных вдоль стен справа и слева, так что посередине оставалась лишь узкая полоска исцарапанного пола в качестве прохода.

– Они что, здесь спят? – пробормотала она, отшатываясь от девочки, которая смотрела на нее огромными черными глазами, очевидно, не в силах оторваться. Ее немигающий взгляд был похож на птичий.

– Нам не хватает места.

Гражданка Валлимир толкнула дверь в комнату, где Савин когда-то выпивала вместе с матерью, смеялась вместе с матерью, испытывала тошнотворный ужас, когда мать рассказала ей свой секрет. Теперь большинство окон были заколочены, так что ее глаза не сразу привыкли к сумраку.

Почему-то ей представлялись аккуратные шеренги симпатичных, чисто вымытых, благодарных сирот. Спасенных сирот… Вид детей в прихожей шокировал ее – но теперь она поняла, что те выглядели еще вполне прилично.

Дети, набившиеся в эту лишенную мебели комнату, выглядели так, словно принадлежали к другому виду. Скрюченные, чахлые, искалеченные, странные. Полосы пыльного света высвечивали отвратительные подробности: огромный букет струпьев на впалой грудной клетке, сгорбленную фигуру, без конца раскачивающуюся взад и вперед… Раскрытые рты, капающие слюной… Мухи, вьющиеся вокруг слезящихся глаз… Некоторые лежали неподвижно, бесчувственно. Другие съежились, скаля почерневшие зубы. Они были тощими, как дворовые коты, безумными, словно бешеные псы. У одной девочки в волосах засохла рвота. У одного мальчика все лицо было покрыто язвами. Еще один глазел на отслаивающиеся обои, без устали шлепая себя ладонью по наполовину облысевшей голове, снова и снова. Они производили странные звуки – слов не было, только какое-то бульканье, сипение, рычание… Словно брошенный хозяевами зверинец, в котором все звери сошли с ума.

Когда Савин поглядела на ряды этих голодных лиц, у нее не родилось сентиментального желания обнять их и начать гладить по головкам. У нее родилось желание поддаться панике и ринуться прочь, расшвыривая детей с дороги. Она и с собственными-то двумя младенцами едва справлялась – но как можно было удовлетворить нужду такого масштаба, какая ощущалась хотя бы в этой комнате, не говоря обо всем доме?

– Во имя Судеб… – прошептала она, невольно прикрывая рукой лицо, чтобы защититься от всепроникающего зловония.

– К этому потом привыкаешь и не обращаешь внимания, – утешила ее гражданка Валлимир. – Мы стараемся, как можем, моем их, боремся с болезнями и вшами. Но у нас слишком мало людей, мыла нигде не достать, и не хватает угля, чтобы греть воду. Младших мы держим тут, внизу, а старших наверху.

Она посмотрела на выходившую в прихожую роскошную лестницу (ту самую, с которой Савин некогда спархивала, паря на головокружительных высотах светской жизни) взглядом генерала, изучающего нейтральную полосу.

– Старшие более… недоброжелательны. Они организуют банды, нападают друг на друга. По ночам… одним словом, по ночам тут нужно быть осторожным.

– И сколько их у вас тут? – прошептала Савин, оглядывая бывшую гостиную своей матери. Ей вспомнилась фабрика в Вальбеке, где дети некогда трудились ради ее выгоды.

– Честно говоря… я даже не могу сказать. Вначале мы пытались вести учет. Записывали, когда это было возможно, имена, места рождения, возраст… Но когда мы поняли, что происходит в городе… – Она беспомощно вздохнула. – Городские беспризорники сбиваются в группы, ищут теплые местечки и забиваются туда. И там им грозит ужасная опасность. На них охотятся, загоняют их, как овец. Потом продают и покупают. Отдают в рабство на фабрики… или… в рабство еще худшего толка. И вот они начали приходить сюда. Вскоре тут каждое утро под воротами толпилось по нескольку десятков. У нас не было сил их пересчитывать, главное было их впустить, обогреть, накормить… А потом…

Она развела руками и бессильно их уронила, красноречиво передавая огромность задачи.

Савин ощутила на своем плече утешающее прикосновение Зури:

– Вы сделали доброе дело. Настолько, насколько смогли. Не забывайте об этом.

Для Савин в этот момент было трудно представить, что она сделала что-либо, помимо того, что собрала самые ужасные страдания в одном месте. Она заставила себя убрать руку от лица, подавить панику и попытаться думать об этом, как о любой другой проблеме. Она ожидала встретиться здесь с проблемами образования, воспитания, предоставления профессиональных навыков. Однако стоило ей сделать несколько шагов за порог, как стало ясно, что тут никто не смотрит дальше того, чтобы выжить.

– Вам нужны деньги на еду, топливо, одежду. – Последнее, что она имела, Савин отдала Лео, чтобы подкупить Народную Армию. – Если мне придется идти в правительство… – (предполагая, что в стране еще осталось что-то, достойное этого наименования), – или искать какого-нибудь богатого благотворителя… – (хотя те, у кого были деньги, не подавали виду, пряча их на черный день), – мне необходимо хотя бы примерно знать, о каком количестве детей идет речь.

– Я попытаюсь посчитать. – Зури вытащила из-за уха карандаш и принялась деловито обходить комнату, помахивая им в направлении каждого ребенка.

Каждый такой взмах означал целую жизнь, которую требовалось восстановить, вырастить заново с нуля. Даже пересчитать их было нелегкой задачей. В комнате имелось нечто вроде шатких трехъярусных кроватей, но одеялами были также застланы все доступные участки пола, все углы и закоулки.

– С каждым днем все хуже, – жаловалась гражданка Валлимир, в то время как Зури выскользнула из комнаты, чтобы продолжить свои подсчеты. Савин стало не по себе от мысли, что и весь остальной дом, от погребов до чердака, должно быть, представляет собой нечто подобное. – Тут и сироты, тут и брошенные дети, и те, кто добрался в город из деревни, где вообще все безнадежно. Они рассказывают такие вещи… ни одному ребенку лучше бы даже не слышать ничего подобного, не говоря уж о том, чтобы встречаться с этим самому.

Она понизила голос до шепота, стреляя глазами во все стороны, словно боясь, что ее могут подслушать:

– А еще эти казни… для детей тех, кого скинули с Цепной башни, ведь вообще не предусмотрено никакого содержания…

Из прихожей послышался грохот, и Савин резко повернулась. Новый удар, треск древесины, громкие голоса.

– Это еще что такое? – спросила гражданка Валлимир.

Савин закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она уже знала, что это.

…Сжигатели в заляпанных красной краской доспехах вломились через разбитую входную дверь, отбрасывая с дороги детей. По всему дому слышались перепуганные вопли и визг. Они уже топали вверх по лестнице, безнадежно запутываясь пиками в перилах. Они были повсюду.

Итак, похоже на то, что Судья наконец обнаружила настоящий заговор, который можно будет раскрыть перед Народным Судом. Видимо, поймали Тойфель, или Орсо проболтался, или у Лео ничего не получилось. Думая о том, что все потеряно, Савин одновременно думала о том, что пики – самое идиотское оружие, какое только можно придумать для закрытых помещений, и при этой мысли ее обуревало желание расхохотаться, несмотря на выступающие на глазах слезы.

Гражданка Валлимир выпрямилась во весь рост:

– Что это значит, позвольте…

– Все в порядке, – сказала Савин, отодвигая ее в сторону. Она была благодарна ей за поддержку, но от этого не могло быть ровным счетом никакой пользы. – Полагаю, они пришли за мной.

– Прямо в точку, – проговорил жилистый сжигатель с красным отпечатком ладони на нагруднике и широкой улыбкой на лице. Улыбкой вежливого торговца, доставляющего долгожданный товар. – Меня зовут Сарлби.

– Я помню. Мы встречались на баррикадах в Вальбеке.

Он издал недоверчивый смешок.

– Ба! Это же та девчонка, что жила у Броков! Никогда б не поверил. Эй, Бык, слышь-ка, это…

– Я знаю, кто она.

Броуд вступил в комнату, скрипнув половицей. Он отрастил клочковатую бородку, и уголки его рта были словно бы покрыты какой-то коркой. Савин вспомнила, как он впервые появился в этом доме, вместе с Лидди и Май – съежившиеся, благоговейно глядящие вокруг… Теперь он стоял, гордо выпрямившись, его переносицу перерезали морщины от не сходящей с лица гневной гримасы, а та угроза, которую он прежде пытался спрятать – та, которую она сама пробудила, чтобы использовать против своих бастующих рабочих, – теперь была яростно выставлена напоказ. Дети, выглядывавшие из дверного проема, забились в углы. Савин и самой хотелось забиться куда-нибудь подальше.

Сарлби вытащил грязный, плохо отпечатанный документ.

– Гражданка Брок, вы были разоблачены – надо сказать, чертовски впечатляюще, – и вызываетесь в Дом Чистоты для пребывания в ожидании суда.

– Разоблачена? И кто же меня разоблачил? – спросила Савин, хотя это едва ли имело значение.

– Какая-то из знатных… Классные сиськи. Не запомнил имени…

– Хайген, – буркнул Броуд.

Селеста. Значит, не Тойфель. И не Орсо. Неужели ее просто затянуло в обыденную, беспощадную мясорубку Народного Суда? Что за горькая шутка выйдет, если причиной ее падения окажется не широкомасштабный заговор против Великой Перемены, а какая-то старая свара с завистливой соперницей!

Савин сглотнула, лихорадочно соображая. Значит, Лео, возможно, еще на свободе! Возможно, их планы еще в движении.

– Гражданка Валлимир, – вполголоса сказала она, – я буду очень благодарна, если вы сможете передать весточку моему мужу…

– О, Молодой Лев прекрасно обо всем знает, – перебил Сарлби, вытаскивая связку тяжелых цепей с наручниками, отполированными изнутри от многократного использования. – Как я понял, они заключили сделку с Судьей. Бык, ты же был там, верно? Как он там сказал?

Глазные стекла Броуда блеснули.

– «Пусть ее судит народ».

Савин могла только стоять и смотреть, как Сарлби защелкивает наручники на ее ослабевших запястьях. Мгновенно вспыхнувшая надежда так же быстро и угасла. Неужели ее собственный муж обратился против нее? Или он сделал то, что было необходимо, чтобы получить контроль над Народной Армией? В последнее время она его почти не узнавала. Не представляла, что он способен сделать в следующий момент.

– Не беспокойтесь, – сказал Сарлби, утешающе похлопав ее по плечу. – Вам не придется долго ждать. Вас передвинули в самое начало очереди. Видать, друзья на высоких местах, а?

Или враги… Вес кандалов, их холодное прикосновение почему-то заставляли Савин задыхаться. Она подумала о том, сколько других людей были закованы в эти же самые наручники. И о том, жив ли хоть кто-нибудь из них. В конце концов, каковы бы ни были причины твоего осуждения в Народном Суде, на приговор это влияло не сильно. Падение с башни оставалось все тем же падением с башни.

– Гражданка Валлимир, – с трудом выговорила она, – могу ли я просить вас об одолжении? Принесите мне в Дом Чистоты моих детей. Они в опасности, вы понимаете? Они должны быть вместе со мной.

При мысле о детях, беспомощно лежащих в своих кроватках с одной лишь нянькой, ее голос едва не сорвался.

– Сомневаюсь, что из этого что-то выйдет, – заметил Сарлби, встряхивая ее наручники, чтобы удостовериться, что они защелкнулись как надо.

– Она хочет своих детей. – Броуд снял глазные стекла, подышал на них и начал протирать обшлагом рубашки. Его глаза повернулись к Савин, налитые кровью, окаймленные красным. Казалось, он ее почти не узнавал. – Пусть ей принесут ее детей.

Сверху послышался грохот, и сжигатели поволокли кого-то вниз по лестнице.

– Взяли! – торжествующе крикнул один.

Охваченная ужасом, Савин вдруг поняла, что их пленницей была Зури. Запястья и лодыжки горничной были закованы в толстенные черные кандалы, звенья цепей были в палец толщиной. Она едва могла двигаться из-за их тяжести.

– Во имя всего святого! – воскликнула Савин. – Неужели эти цепи так уж необходимы?

– Лучше не рисковать, – отозвался Сарлби, когда сжигатели грубо поставили Зури на ноги у подножия лестницы. – Как знать, может, она из едоков.

Та быстро взглянула на Савин сквозь черную путаницу рассыпавшихся волос, закрывавших ее лицо.

– Обо мне не беспокойтесь, я…

– Закрой рот, ты, бурая сука!

Один из сжигателей сорвал с ее шеи серебряные часы. Цепь зацепила ухо, и она охнула от боли. Сжигатель поглядел на добычу, одобрительно хмыкнул и засунул часы к себе в карман. Другой запрокинул ей голову и принялся прилаживать к ее лицу какое-то приспособление из проволоки и пряжек. Во имя Судеб! Они надевали на нее намордник!

– Вы что, спятили? – взвизгнула Савин и тут же пожалела об этом. Разумеется, они все давно уже спятили. – Зури моя компаньонка, а не какая-нибудь ведьма! Гуннар, ты ведь ее знаешь!

Броуд сморщился, словно звук его имени доставил ему боль.

– Не мне решать, – буркнул он, прикладывая к губам фляжку и делая маленький глоток. – Решать суду.

– Сколько предполагаемых едоков вы арестовали? – спросила Савин у сжигателей, пока они волокли Зури к двери, расшвыривая ногами детские постели.

– Десятки, – ответил Сарлби.

Савин сжала руки, загремев кандалами:

– И сколько из них действительно оказались едоками?

– Какая разница, после того, как их заковали и надели намордники? Эй, кстати, у нее ведь были еще какие-то братья?

– Но они… хорошие люди, – прошептала Савин.

Что за бессмысленное заявление! Она поглядела на сирот, жавшихся к облезающим стенам. Какая же она была дура, думая, будто может кого-то спасти! Она не могла спасти даже саму себя.

Сарлби взял ее под руку и повел к двери.

– На казни в последнее время приходит совсем мало народу, даже обидно, – проговорил он беспечно, словно они обсуждали погоду. – Похоже, им надоело. Если меня что-то и удивляет в людях, так это их способность заскучать от чего угодно. Я видел это в Стирии, видел в Вальбеке. Что бы там ни творилось, любые ужасы, любые пакости – под конец люди все равно начинают скучать… Но не беспокойтесь! Учитывая, кто ваш отец – а точнее, оба ваших отца, – я уверен, к вам-то публика проявит интерес!

Он подмигнул ей, выводя за порог ее дома, где она когда-то мечтала стать королевой, наружу, на холодный воздух.

– К тому же на хорошеньких всегда собирается толпа.

На одной стороне

У Лео был особый секрет, чтобы надевать рубашку. Теперь ему для всего требовался особый секрет. Прежде всего он собирал рукав гармошкой и продевал в него свою бесполезную руку.

Она совсем высохла. Тонкая, мягкая, бледная, не считая россыпи розовых шрамов. Иногда ему казалось, что он чувствует металл, запрятанный в мясе. Острые осколки среди тупой пульсирующей боли. Теперь его левая рука выглядела странно. Ногти приобрели лиловый оттенок. С онемевших кончиков пальцев отслаивалась старая кожа. Словно рука трупа, и примерно настолько же пригодная к делу.

Стиснув зубы, он раскатал рукав вдоль бесчувственной руки до плеча, потом обвел правой рукой позади головы, скользя по воротнику большим и указательным пальцами, и просунул ее в другой рукав, так что хлопнула натянувшаяся ткань – ловко, словно он делал шаг в танце.

Вот такой вот секрет. Теперь Лео требовался особый секрет для всего, что было сложнее, чем открыть дверь.

Юранд просунул голову в палатку.

– Они пришли. Роялисты.

Лео поднял брови, запихивая полы рубашки за поясной ремень:

– Инспектор Тойфель нас всех сделала роялистами.

– Они разбивают лагерь на другой стороне долины. Если это можно назвать лагерем.

Юранд стащил со спинки складного стула генеральский мундир и шагнул к нему. Он не стал смущать Лео вопросом, нужна ли ему помощь. Как обычно, Юранд без слов знал, что от него требуется.

Лео позволил ему обращаться с собой, словно портному с манекеном. Или гробовщику с трупом. Возможно, самый важный из секретов, которым он научился, была способность поступиться своей гордостью и принять любую помощь, которую ему предлагали.

Юранд, нахмурившись, застегивал пуговицы на мундире Лео быстро и ловко, словно заправский камердинер.

– Их люди выглядят почти так же жалко, как и наши. Ну, почти… Ночью еще несколько человек дезертировали.

– Это не так уж и плохо, – пробурчал Лео. – Избавиться от всех, у кого есть сомнения… относительно нового руководства…

Юранд стоял так близко, что Лео чувствовал его запах. От него пахло кожей, мастикой, лошадьми и мылом. Он слышал его медленное дыхание. Видел каждую из его длинных ресниц, крошечное пятнышко на щеке, его сосредоточенно сжатые губы – но в уголке притаился тот незаметный изгиб, который появлялся там всегда, когда они были вместе, до того, как… все это случилось.

Ему не потребовалось бы никаких усилий, чтобы наклониться и поцеловать его. Пожалуй, больше усилий пришлось приложить, чтобы не сделать этого. Лео представил ощущение прикосновения шероховатой, свежевыбритой челюсти Юранда к его собственной щеке. Ощущение волос Юранда между его пальцев. Вкус его языка…

Юранд поднял голову, и их взгляды встретились. Лео замер, боясь вздохнуть, с пылающим лицом.

– Я… должен был быть с тобой, – пробормотал Юранд. – При Стоффенбеке. Если бы я был там…

– Я рад, что тебя там не было. Рад, что ты… не пострадал. – Лео подумал об Антаупе, о Йине и о сапогах Бремера дан Горста, хрустящих по разбомбленной площади. – Я не мог бы себе позволить… потерять тебя.

Он отвел глаза, которые начало жечь, и поднял подбородок, чтобы Юранд смог застегнуть верхнюю пуговицу.

– На этот раз ты будешь со мной, – с трудом выговорил он хриплым голосом.

– Теперь я всегда буду с тобой.

Кажется, Юранд мягко протянул руку к его парализованной руке, словно желая помочь и с этим тоже? Но Лео взял ее первым и неловко засунул в проем за обшлагом мундира. С натужной улыбкой он повернулся к зеркалу:

– Как я выгляжу?

Юранд подобрал какую-то пылинку с шитья на груди Лео и щелчком отбросил в сторону.

– Такой же красавчик, как и всегда, – тихо отозвался он.

* * *

– Лорд-маршал Форест! – воскликнул Лео, подъезжая к нему.

По крайней мере, ездить верхом он по-прежнему мог хорошо, поскольку лошадь выполняла бо́льшую часть работы. От необходимости держаться в седле культя начинала болеть, но будь он проклят, если позволит привязывать себя к седлу! Лео подумал, не взять ли повод в зубы, но решил, что это будет выглядеть немного слишком неформально, поэтому просто бросил его на седло, освобождая руку для рукопожатия и надеясь, что лошадь будет вести себя воспитанно.

Лорд-маршал, в покрытом пятнами мундире, с обветренным, иссеченным шрамами лицом и седой, взъерошенной бородой, поглядел на протянутую руку без большого энтузиазма, но в результате все же взял ее в свою и крепко сжал.

– Молодой Лев.

– Для меня большая честь встретиться с вами. Правда. Лучше всего учишься уважать человека, проиграв ему битву. Правда, я видел вас только издалека, когда вы удерживали тот гребень против Стура Сумрака. Вы стояли незыблемо, как гора! Великолепное зрелище.

– Могу сказать то же самое про вашу атаку, – неохотно проговорил Форест. – Чем бы она ни закончилась.

– Надеюсь, на этот раз нас ждет более счастливый исход. Говоря между нами, я не могу себе позволить продолжать в таком же темпе терять конечности.

Один из угрюмых адъютантов Фореста держал боевое знамя Союза, и Лео сам удивился тому горько-сладкому чувству ностальгии, которое ощутил при виде этого полотнища, даже несмотря на то, что оно болталось вяло, словно висельник, пропитанное холодной утренней росой. Это пылающее солнце было содрано со всех флагштоков Адуи, сколото со всех каменных поверхностей, сожжено вместе с миллионами кусков ткани и бумаги. Он подумал о том, сколько обеденных приборов с солярной символикой было уничтожено за время Великой Перемены.

– Капрал Танни говорит, что мы с вами теперь на одной стороне, – произнес Форест.

– По милости Виктарины дан Тойфель. – (Или по ее вине, смотря как к этому отнестись.)

– Еще не так давно вы выступали против короля, – проворчал маршал. – А теперь собираетесь сражаться за него?

Лео надул щеки и поглядел вверх, на знамя.

– Честно говоря, я уже плохо помню, как выглядел мир тогда, до всего этого. – Он передвинул свою левую руку за отворотом мундира, попытался пошевелить пальцами и сморщился от тупой боли в локте. – Я едва могу вспомнить, каково это было – не чувствовать постоянной боли. Причины, по которым я выступал против вас, если у меня и были какие-то веские причины, сейчас испарились, как утренний туман.

Он не стал упоминать о предложенных ему местах в Закрытом совете. Все же он понемногу учился оценивать, что стоит говорить, а о чем лучше промолчать.

– Великую Перемену необходимо откатить назад, по крайней мере, до какой-то степени, пока Союз не пожрал сам себя. Вот мои причины помогать вам, и этого должно быть достаточно.

Плечи Фореста слегка поникли.

– Поскольку уж мы говорим откровенно, я сейчас приму любую помощь, какая только будет предложена. Впрочем, ваши люди, кажется, в довольно плохой форме.

Лео повернулся в седле, чтобы поглядеть на длинный склон, который пересекала дорога в Адую с растянувшейся вдоль нее Народной Армией. Они представляли собой недисциплинированную толпу, когда вломились в столицу и освободили его из Допросного дома. Сейчас они выглядели гораздо хуже. Назвать их ряды нестройными значило бы им польстить – там едва ли вообще оставались какие-то ряды.

– Они в ужасной форме, бедолаги, – откликнулся Лео. – Голодные, усталые, замершие, обнищавшие. И, прежде всего, им все осточертело. Осточертели сражения, осточертела Судья, осточертела вся эта треклятая затея.

Улыбаясь, он повернулся обратно к Форесту.

– В общем и целом, я бы сказал, что они готовы к реставрации монархии.

– И они пойдут за вами? – уточнил один из Форестовых адъютантов.

– Они пойдут за любым, кто их накормит, – сказал Юранд. – Особенно если при этом им еще и покажут дорогу к дому.

– Мы избавились от самых рьяных сжигателей, – добавил Лео, – и поставили на их места верных людей. Но, говоря по правде, они не хотят больше драться.

Он кивнул в направлении оборванных, разномастных подразделений Фореста, разместившихся на склоне впереди:

– Судя по их виду, ваши люди настроены примерно так же.

Форест, в свою очередь, повернулся в седле и нахмурился, оглядывая свои кривые шеренги. Когда он снова посмотрел на Лео, вдруг стало видно, что это уже очень немолодой, седой, усталый человек.

– Полагаю, силы на одну битву у них еще остались.

– В таком случае пусть это будет хорошая битва! – сказал Лео, разворачивая коня. – Гловард, отдавай приказ! Мы выступаем к Адуе!

То, что они любят

Солнце ярко блестело на крыше надвратной башни, но Рикке ощутила в воздухе холодок, когда армия Черного Кальдера раскинулась под стенами Карлеона. Впрочем, наверное, любой почувствует себя немного зябко, глядя на тысячи людей, готовящихся его убить.

– Пришли, значит, – констатировала она, опуская подзорную трубу. – Похоже, они по дороге сильно перепачкались. Ты только глянь, в каком виде эти ублюдки!

Трясучка медленно кивнул.

– Но и количество тоже впечатляет.

Он прихорошился к битве, как мог – в сверкающей кольчуге, с боевым рогом у пояса, седые волосы связаны сзади аккуратно, как у невесты, щит заново выкрашен красным, с нанесенным на него знаком Долгого Взгляда: зияющий черный зрачок точно посередине.

– Да уж… – Рикке поискала уместную шутку, но поблизости не оказалось ничего подходящего. Особенно учитывая, что ее желудок пытался взобраться вверх по пищеводу, видимо, желая вылезти наружу и дать деру.

Все новые и новые войска сыпались через гряду холмов на севере, между скользившими по земле тенями быстро движущихся облаков, и выстраивались неровными шеренгами в полях вокруг города, где последние клочки снега, бледные и грязные, еще цеплялись за ложбины.

Прямо скажем, народу тут была целая куча. Наверное, столько же, сколько Черный Кальдер привел на битву под Красным холмом. Гораздо больше, чем рассчитывала Рикке. Ее собственные люди, расставленные наверху стен Карлеона, выглядели жидковато. Они выглядели одинокими и беспокойными – карлы Уфриса, служившие еще ее отцу, которых забросило далеко от дома, под водительством женщины, которая с каждым днем выглядела все сомнительнее.

Рикке доверяла своему суждению еще меньше, чем они. Она видела кое-что там, в холмах, когда ведьма татуировала руны вокруг ее глаза. Осколки и фрагменты. Достаточно, чтобы предположить, что ждет впереди. Но далеко не достаточно, чтобы быть уверенной.

– У них лестницы, – заметила Корлет. Ее волосы полоскались возле стиснутых челюстей, штандарт Долгого Взгляда полоскался наверху.

– Много лестниц, – добавил Трясучка.

– У них вообще всего много, – отозвалась Рикке. – Будем надеяться, что они хотя бы пушки не притащили!

Она разразилась смехом, но едва не подавилась им. Пришлось неловко сглатывать едкую гадость, щекочущую в горле.

– Они ведь не притащили пушки? Что у них там в повозках? – Она прищурилась, глядя в подзорную трубу. – Это что… кости?

– Небось Жилец Курганов. У этих ребят из-за Кринны вечно какие-то странные идеи. Стучащий Странник, как я слышал, был вне себя от мысли о водопроводе.

– Ну, а кому интересно умереть от рук людей, у которых нет никакого хобби?

Рикке набрала полную грудь холодного воздуха и выдохнула. Так или иначе, а дело кончится сегодня. Все те счеты, которые завязались, когда Скейл Железнорукий вторгся в Протекторат много месяцев назад. И даже еще более ранние – когда ее отец пообещал Черному Кальдеру, что вырежет на нем кровавый крест, во время битвы при Осрунге. Когда Черный Кальдер много лет назад убил Форли Слабейшего. Когда ее отец и Девять Смертей дрались за Бетода, а потом против него, по всему Северу и обратно, в оба конца оставляя за собой вереницу трупов. Одна распря рождалась из другой, кровь вытекала из крови – и все это будет улажено сегодня… Или, может быть, это глупо – так думать. Может быть, сегодня просто начнутся новые распри.

– Мне прямо не терпится! – крикнула Рикке, вытягиваясь на цыпочках и выдавливая на лицо улыбку, словно она знала в точности, что им предстояло (хотя на самом деле в ней бурлили сомнения). Она хлопнула Корлет по плечу. Ей нравилось это делать: плечи у девушки были мясистые, и ощущение придавало ей уверенности. – Тебе не терпится?

Корлет сглотнула.

– По правде говоря, я готова обосраться.

– Ну так это практически то же самое!

Рикке потерла живот, побрыкала ногами, пытаясь утихомирить ноющую боль.

– Клянусь мертвыми, что-то мне плохо.

– Что с тобой?

– Просто месячные. Сегодня ночью вышла кровь.

– Ха! У меня тоже.

– Подумать только! Наши матки нашли общий ритм! То же самое случилось с Изерн. – И Рикке с сожалением вздохнула. – Сдается мне, пора выпускать Стура из клетки.

– Угу, – отозвалась Корлет и оживленно двинулась к лестнице.

Трясучка хмуро оглядывал окрестные поля. Солнечный свет поблескивал в его металлическом глазу, отражая движение облаков.

– Сомневаюсь, что это единственная кровь, которая будет пролита сегодня, – сказал он.

* * *

Кальдер стоял, уперев руки в бедра и сверля Карлеон яростным взглядом. Город, откуда он двадцать лет правил Севером. Конечно, это неприятно – когда его крадет у тебя девчонка с волшебным глазом. Конечно, это неприятно – когда ты должен умолять ее пощадить жизнь своему единственному сыну. Впрочем, после того, как ты достигаешь определенного возраста, в жизни вообще остается мало приятного.

– Клевер, – буркнул он, – я хочу, чтобы ты был поблизости.

– Конечно, вождь. Хотя должен сказать, на полях сражений я всегда начинаю чесаться.

– Нам всем сегодня придется перенести некоторые неудобства. Я достал для тебя лошадь.

– Вот это здорово! – отозвался Клевер с плохо скрываемым сарказмом.

Когда-то, давным-давно, у него была лошадь, но только потому, что это было то, чего люди ожидали от знаменитого воина. Ему и в голову не приходило на ней ездить. Он сел на нее лишь один раз, в самом начале, когда ее покупал, притворяясь, будто вовсе не боится упасть, – только потому, что это то, чего люди ожидают от человека, покупающего лошадь. Все остальное время она с унылым видом стояла в стойле, жуя его сено и переводя его деньги. Странное дело, как часто приходится беспокоиться о том, что о тебе подумают люди. Казалось бы, уж если и есть плюс в том, чтобы быть знаменитым воином, так это что ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, – ан нет, черта с два.

– Мы должны напасть, – сказал Жилец Курганов, подъезжая к ним в своих обвешанных костями доспехах на своей обвешанной костями лошади. – Напасть! Напасть! Накрыть их черной волной, превратить их в ничто! Низвергнуть их в ад! – Этим примерно и исчерпывалась его военная стратегия. – Не будем тратить время, разговаривая с ними. Все эти разговоры – всегда сплошная ложь и хвастовство. Трата вашего времени, трата моего времени. Я когда-нибудь умру. Сперва я хочу собрать столько костей, сколько смогу. Говорят, на Юге городам нет конца, и в них полно людей, как воды в полноводных реках. И все эти люди полны костей! Каждый из них! – На его лице заиграла мечтательная улыбка. – Я хочу побывать в этих местах.

– У них мой сын, – сказал Кальдер, по-прежнему не сводя с города свирепого взгляда. – После того, как он окажется в моих руках, можешь забирать себе Карлеон и все кости, какие в нем только найдешь.

Улыбка Жильца Курганов расплылась шире:

– Я согласен.

Клевер взглянул на Шоллу и встретил ее взгляд, полный откровенного ужаса.

– Останешься здесь с Хлыстом, – буркнул он.

– Вождь, я…

– Я сказал, останешься здесь, – сказал Клевер, глядя ей в глаза.

– Не беспокойся, – вставил Нижний. – Я присмотрю за ними.

– Это меня утешает.

Клевер вскарабкался на предоставленную лошадь, обнаружив, что это нравится ему еще меньше, чем прежде. Со временем забываешь, какие это высоченные твари, лошади. К тому же, пока он наклонялся, чтобы взять повод, животное успело развернуться в обратную сторону.

У Черного Кальдера тоже были проблемы с посадкой в седло. Ему пришлось несколько раз подпрыгнуть, прежде чем он сумел взгромоздиться на своего жеребца. Когда это наконец произошло, вид у него был не ахти: слабый, седой, мрачный старик. От того красавчика и шутника, что некогда умыкнул Север у всех из-под носа, почти ничего не осталось. Человек, переживший свое время. Человек, вынужденный вести на одну битву больше, чем нужно.

Впрочем, и одна битва – это на одну больше, чем нужно.

Клевер ехал к Карлеону с тяжелым сердцем. Хмуро поглядывал влево, где текла огромная масса ублюдков из-за Кринны, готовящихся пожинать свой урожай костей. Хмуро поглядывал вправо, где Кальдеровы карлы понемногу двигали свою многоцветную стену щитов через залитые солнцем луга. Хмуро поглядывал вперед, где над городскими стенами торчали черные зубцы. У него было чувство, что все это плохо кончится.

С другой стороны, все что угодно кончится плохо, надо только подождать.

* * *

Рикке глубоко вздохнула. Во имя мертвых, как же ей хотелось помочиться! Она уже делала это не так давно, но теперь ей снова казалось, будто она вот-вот лопнет. Выглядело бы не лучшим образом: ужасная ведьма, обладательница Долгого Взгляда, мочится в штаны на стенах своего города, на виду у двоих своих худших врагов и целой вражеской армии! Тем не менее ее отец всегда говорил, что был готов обмочиться перед каждой битвой. Что не помешало ему выиграть большинство из них.

– Ну что ж, начнем!

Она изобразила на лице загадочную улыбку и размашисто прошагала к парапету. Это было то самое место, где Девять Смертей убил Бетода. Возможно, камни, на которые она оперлась ладонями, были те самые, об которые были выбиты мозги первого короля Севера. Надеясь, что все эти нюансы не будут упущены ее противниками, Рикке перегнулась через парапет и широко улыбнулась двум дюжинам всадников, столпившимся внизу перед воротами.

Там виднелся значок Кальдера – красный круг на черном поле, – а с ним и другие знаменитые штандарты. Она заметила Йонаса Клевера, околачивавшегося позади. У него был озабоченный вид, и Рикке его прекрасно понимала: его компания была не из приятных. Ублюдков из-за Кринны было трудно не заметить, с их раскрашенными лицами и костяными украшениями. Особенно один, седоволосый, серолицый, сероглазый, не сводивший с нее взгляда – он был с ног до головы обвешан костями, а его шлем украшал череп какого-то здоровенного рогатого животного. Перед ним на черной лошади сидел поджарый человек с резкими чертами лица, в хорошем черном меховом плаще, наброшенном на плечи.

– Черный Кальдер! – крикнула она. – Добро пожаловать обратно в Карлеон!

Его лошадь беспокойно затанцевала, и он яростно осадил ее, не сводя с Рикке мрачного взгляда.

– Рикке с Длинным Глазом!

Она постучала пальцем по своему лицу:

– Другого у меня нет. Как зовут твоего шута?

– Шута?

– Вон того весельчака в костяных погремушках.

– Я – Жилец Курганов, девчонка! Главный вождь Ста племен, властитель всех заболоченных земель от Кринны до самого моря, повелитель десяти тысяч копий! Я явился, чтобы собрать кости для своего великого кургана! Кости мужчин и женщин, волков и ястребов. Кости мальчиков и девочек, ягнят и жеребят. Возможно, я еще погляжу, сколько костей мне удастся выдрать из твоего тела, пока ты будешь жива. Это мое излюбленное времяпрепровождение.

Молчание затягивалось. Дохнул холодный ветер, качая в отдалении уже покрывшиеся почками деревья и вздыхая возле стен Карлеона. Рикке засунула мизинец в ухо, покрутила, вытащила наружу, внимательно осмотрела результат и щелчком отправила за стену.

– Какой-то он несмешной, правда? – спросила она.

– Даже я смешнее, – откликнулся Трясучка.

– Ты смешной просто потому, что никто не ожидает веселья от человека с металлическим глазом. – Она махнула рукой Жильцу Курганов. – Слышь, ты, если собираешься и дальше носить клоунскую одежду, тебе стоит заготовить хотя бы пару хороших шуток!.. Ну ладно, не будем затягивать. У меня тут начались месячные, и уже не помешало бы переодеться. Кстати, если вас возбуждает кровь, я могу бросить вам свои старые тряпки.

Жилец Курганов оскалился, собираясь рявкнуть что-то в ответ, но Кальдер успел первым:

– Наш общий друг Йонас Клевер…

– Я не уверена, что Йонас Клевер чей-то друг, кроме самого себя, – перебила Рикке.

Предмет их разговора смущенно улыбнулся:

– Просто стараюсь дотянуть до конца дня, только и всего.

– Он говорит, что ты хочешь заключить сделку, – продолжал Кальдер. – Мой сын в обмен на половину Севера. Это правда?

– Может быть. – Рикке облокотилась на парапет, скрестив предплечья и свесив наружу кисти рук, с болтающимся на шее ожерельем, разглядывая растекавшееся вокруг Карлеона огромное воинство. – Но ты притащил с собой ужасную кучу друзей через ужасную кучу грязи. Все лишь для того, чтобы заключить со мной сделку?

– Мой отец всегда говорил: «Можешь болтать сколько угодно, но когда человек вооружен, его слова звучат гораздо убедительнее». Так что я решил сделать свои слова настолько убедительными, насколько получится.

– Да, я слышала, что ты когда-то был знаменит своим умением убеждать женщин. Приведите сюда Большого Волка, чтобы папочка мог на него посмотреть!

Трясучка подхватил Стура под мышку, поднял с земли и вытащил вперед. Руки Стура были связаны за спиной, босые ноги беспомощно волочились по земле. Он потерял половину веса и всю свою былую гордость, его губы потрескались, глаза ввалились, он щурился на солнце с таким выражением, словно никогда не видел его прежде. Несколько месяцев он не вылезал из своей клетки в замке Скарлинга, так что вид неба явился для него немалым потрясением.

– А вот и он! – воскликнула Рикке, когда Трясучка подволок Стура к парапету, где вся долина могла хорошенько его рассмотреть. – Внук Бетода! Убийца Скейла Железнорукого! Король Севера во всей своей красе – Стур Сумрак!

И она вытянула руку, указывая на дурно пахнущего калеку, который когда-то наводил ужас на весь Север. Последовала пауза, на протяжении которой люди внизу пытались узнать его в таком состоянии и гадали, неужели это действительно тот же самый человек.

Кажется, в глазах Кальдера что-то блеснуло, но, возможно, его глаза просто заслезились от ветра.

– Ты в порядке, сын? – прохрипел он.

– Они перерезали мне поджилки. – В голосе Стура слышалось слезливое хныканье, словно у ребенка, жалующегося на то, что ему достался самый маленький кусок пирога. – Они перерезали мне поджилки!

Неожиданно Рикке почувствовала – кто бы мог подумать – царапающее чувство вины. Ей пришлось напомнить себе, сколько всего у нее накопилось к этому человеку.

– Он-то, между прочим, собирался дать меня трахнуть своему борову, – заметила она. – «Сломай то, что они любят» – это его слова! Так что, на мой взгляд, он еще легко отделался.

Даже на таком расстоянии она видела, как Кальдер скрипнул зубами.

– Карлеон твой, – прорычал он. – А теперь перережь путы моего сына и отправь его вниз.

– Ну, мне-то он больше ни к чему. – Рикке щелкнула пальцами, взглянув на Трясучку. – Надеюсь, у тебя есть нож?

– Ножей никогда не бывает слишком много.

Он вытащил один, отполированный за много лет работы, и подал ей рукояткой вперед. Небольшой ножик. Но маленького ножика чаще всего достаточно, чтобы сделать необходимое.

– Уверена, что не хочешь, чтобы это сделал я? – спросил он своим шелестящим шепотом.

Рикке видела этот момент. Знала, как он пройдет. Что будет после него – вот в чем вопрос.

Она тихо качнула головой:

– Мой отец сказал бы, что есть вещи, которые вождь должен делать сам.

– Давайте уже хоть кто-нибудь, сделайте это! – рявкнул Стур через плечо, тыча в ее направлении связанными руками.

– Терпение, Большой Волк.

И она взяла нож из руки Трясучки. Она видела это, знала, что это случится, – и все же это было нелегко. Надо сделать свое сердце каменным, как всегда говорила ей Изерн. Однако во рту у нее словно набился сухой песок, на спине проступил холодный пот, а маленький ножик весил как наковальня. Она протянула руку, взялась за одно из Стуровых запястий и аккуратно перепилила связывавшую их веревку.

Он ухмыльнулся кривой ухмылкой:

– Давненько я ждал этого момента!

Она заставила себя ухмыльнуться в ответ:

– О, я тоже!

И она ткнула ножом в его глотку. Лезвие почти беззвучно вошло в место сочленения шеи с плечом и тут же вышло обратно с фонтаном брызнувшей крови, промочившей ей руку. Рикке была потрясена, какой она была горячей.

Стур сперва дернулся с тихим восклицанием, словно его укусила пчела. Он уставился на Рикке, расширив свои влажные глаза, его обмякшее лицо было в красных брызгах из пузырящейся раны.

– Ввав, – проговорил он, пуская кровавые слюни на грязную рубашку.

Рикке взглянула на Трясучку. Ее рука тряслась, но голос звучал твердо:

– Ну что, отправляй его вниз.

– Сейчас.

И Трясучка, сделав один шаг, перекинул Большого Волка через парапет.

* * *

Клевер присутствовал при том, как Девять Смертей сражался с Наводящим Ужас. Это было еще даже до того, как он завоевал себе имя Крутое Поле, и задолго до того, как его потерял. Он держал щит на том поединке. Видел, как Бетода швырнули со стены.

И вот теперь он видел, как Бетодова внука швырнули примерно с того же самого места, и ударился о землю он тоже примерно там же – рухнул на сырую траву там, где в тот день был размечен бойцовский круг.

Кровь обрызгала лошадь Жильца Курганов, но животное, по-видимому, привычное к кровавым фонтанам, даже не вздрогнуло. Стур лежал, широко раскинув руки, словно приветствуя отца, но его голова была свернута затылком кверху, искалеченные ноги подвернулись, а кровь черной струей стекала в зеленую траву. Еще несколько мгновений назад он воплощал будущее Севера. Теперь он превратился в грязь. Суровый урок для всех, кто питает высокие амбиции.

Кальдер уставился на сына, широко раскрыв рот. Потом перевел взгляд вверх, к надвратной башне, где Рикке с Трясучкой черными силуэтами вырисовывались на фоне ясного неба.

– Убейте их! – завопил он с искаженным лицом. – Убейте их всех!

Если бы кто-нибудь его спросил, Клевер бы сказал, что у них с самого начала не было шансов уладить дело разговорами. Однако никогда не отдаешь себе отчета, сколько у тебя было надежд, пока эти надежды не пырнут ножом и не спихнут на тебя с крыши.

– Скоро увидимся! – проверещала Рикке им вслед, тыча в небо окровавленным ножом.

Выходит, что, может быть, она и не была такой уж умной и не видела своим Долгим Взглядом ничего особенного. А была просто самой спятившей из всей банды и подписала приговор себе и всем, кто за ней последовал. И, вероятно, Клеверу тоже – хотя он ничего не сделал, только пытался выгрести на безопасный курс в этой буче, заваренной другими людьми.

Ему едва удавалось контролировать свою лошадь даже на шаге. А на этом зубодробительном галопе – прочь от городских стен, посреди двух дюжин других несущихся, толкающихся животных с выпученными глазами – Клевер был просто беспомощен. Он с трудом удерживался в седле, вцепившись в него ноющими от усилий ногами. Повод болтался, его было никак не подобрать. Вокруг сыпались стрелы, спархивая вниз, в траву. У Клевера чесалось между лопатками в предчувствии, что очередное древко воткнется ему в спину. С одним из дикарей так и произошло: он свалился с лошади, вопя, с длинными волосами, обмотавшимися вокруг разрисованного лица. Вот в чем проблема использования костей в качестве доспеха: доспехи из них просто никакие.

Клевер никогда в жизни не испытывал такой благодарности, добравшись до опушки леса. Ему как-то удалось подобрать повод и замедлить движение своей лошади – правда, потом она едва не понеслась рысью обратно к стенам. Вероятно, так бы и случилось, если бы Шолла не схватила животное под уздцы. Клевер соскользнул с седла и встал, упершись ладонями в дрожащие колени и пытаясь отдышаться.

– Ты в порядке? – спросила Шолла.

– Во имя мертвых, – просипел он, хватаясь за ее руку, чтобы выпрямиться. Голова все еще кружилась. – Кажется, я чуть не обосрался.

– Что там произошло, черт возьми?

– Что, что…

Клевер поглядел в сторону Карлеонских стен, прищурив глаза, словно против штормового ветра.

– Я-то надеялся, что мне больше никогда не придется участвовать в сражении…

Люди Кальдера уже двинулись вперед. Это была не самая энергичная из атак, после всего дерьма, через которое им пришлось прочавкать, чтобы добраться досюда. Но, тем не менее, они двинулись.

Клевер вздохнул глубоко, из самого брюха:

– Но что проку в надеждах!

Маленькие люди

Корлет была уверена, что у нее все четко схвачено. Знала в точности, как все обернется. Не могла бы знать лучше, даже если бы видела это Долгим Взглядом.

А потом Рикке пырнула Стура в шею ножом и спихнула его с надвратной башни. И, значит, теперь будет битва, а потом город будут грабить – и кто, черт побери, может сказать, чем это закончится? Внезапно жизни всех оказались на краю пропасти, включая ее собственную. Трудно представить себе что-то менее четко схваченное, говоря по правде.

Повсюду вокруг города люди Кальдера устремлялись к стенам. Тысячи людей. Оборванные толпы, грязные, нестройные, с поблескивающим среди них металлом; изодранные штандарты полощутся под ветром, дюжины лестниц торчат во все стороны, кровожадные крики разносятся по всей долине. Защитники стен принялись сгибать луки, посылая стрелы в накатывающую толпу. Оттуда, где она стояла, сжимая древко знамени Долгого Взгляда, Корлет видела, как несколько человек упало. Но их было очень и очень мало, чтобы на что-то повлиять.

Она была уверена, что у нее все четко схвачено. Могла предсказать любое движение Рикке. Знала, что та слишком мягка, слишком доверчива. Но теперь в ней не было ничего мягкого – широкая ухмылка, забрызганная Стуровой кровью, единственный глаз пучится с татуированного лица, уставясь на Корлет. Она глазела на нее и улыбалась, опустив руку с окровавленным ножом, и Коул Трясучка, огромный и кряжистый, маячил рядом… У Корлет появилось нехорошее чувство в животе, не имевшее ничего общего с месячными.

Стрелы летели теперь в обратном направлении, и некоторые из них были зажжены. Они принялись сыпаться на город, грохоча о шиферные крыши. Корлет пригнулась, вовсе не желая быть подстреленной. Кажется, откуда-то запахло дымом. Повсюду слышались крики, паника царила везде. Кроме крыши надвратной башни, где они стояли. Кроме лица Рикке.

– У твоей бабушки много посетителей, – сказала она.

– Что?

– Изерн-и-Фейл ужасно недоверчива. Может быть, так бывает со всеми, у кого отец безумец, а роль матери исполняет луна. Она с самого начала была против тебя. Поэтому она подослала людей следить за твоей бабушкой. Пф-ф! – Рикке надула щеки. – В этом доме столько народу, словно это какой-то бордель.

– Люди приходят к ней за советом. – Корлет пыталась говорить спокойно, что было непросто посреди закипающей битвы. – Они питают к ней глубокое уважение…

– Особенно те трое братьев. Они получают от нее уйму советов!

– Раз в неделю, – добавил Трясучка, хмуро взирая сверху на Корлет.

С волосами, завязанными сзади, так что его шрам был виден во всей своей красе, он выглядел монстром. Его металлический глаз сверкал на солнце, проглядывающем между облаков. Как она могла хотя бы наполовину привыкнуть к этому? Не в силах удержаться, Корлет зыркала глазами во все стороны. На крыше внезапно появилось слишком много суровых лиц, и учитывая, что битва разворачивалась в другой стороне, слишком многие из них были повернуты к ней.

– И ведь они пивовары, знаешь ли, эти братья, – продолжала Рикке, – так что они повсюду разъезжают на своих повозках. Есть одно место, где их эль особенно ценят.

– Керрагом, – буркнул Трясучка.

– Погоди-ка, погоди. – Рикке нахмурилась. – Кто-то из моих знакомых ведь живет в Керрагоме? Кажется, кто-то, чьего сына я только что убила. Имя вертится на языке…

– Черный Кальдер?

– Точно! – Татуированное лицо Рикке просияло. – Он самый!

Тело Корлет напряглось, чтобы бежать – но бежать было некуда. За стенами подносили и устанавливали лестницы. Она видела, как пара из них зацепились за парапет; люди на стене пытались столкнуть их обратно. Рикке продолжала болтать, словно никакой опасности не было:

– В последний раз, когда один из этих братьев двинулся в Керрагом, мы остановили его на полдороге. И странное дело – его бочонки все оказались пустыми!

– Большое разочарование, – проговорил Трясучка. – Если ты любишь эль.

– А кто же его не любит? Стало быть, он вез туда какой-то другой груз. Сперва он не хотел говорить какой. Но люди рассказывают Коулу Трясучке такие вещи, какие не рассказали бы даже своей мамочке. – Рикке любовно похлопала его по руке. – Должно быть, дело в том, что у него очень красивый металлический глаз.

Трясучка пожал плечами:

– А может, просто потому, что я продолжаю их кромсать, пока не расскажут.

– Ну да, может, и так… И знаешь, что за груз он вез?

Корлет облизнула губы. Ни о какой четкой схваченности не могло быть и речи – все разваливалось и распадалось на куски.

– Откуда мне знать? – прошептала она.

– Да потому, что ты же ему его и дала, глупышка!

Корлет почувствовала, как ее схватили сзади – и крепко. Знамя выпало из ее руки, загрохотав о камни. Она попыталась вырваться, скорее инстинктивно, чем по-настоящему, но один человек взял ее за левую руку, а другой за правую. А третий схватил за шею и приставил к горлу кинжал, и холодное прикосновение стали к коже заставило ее обмякнуть, словно тряпка.

– Секреты, – продолжала Рикке, подходя ближе. Зрачок ее магического глаза зиял бездной, зрачок второго был словно булавочный укол среди незрячей пелены. – Вот какой был у него груз. Что мы тут делаем, сколько у нас человек, кто с кем поссорился. Что я говорю, что думаю… или, во всяком случае, что я, по твоему мнению, думаю – а это, возможно, не совсем то же самое. Ты делилась всем этим со своей бабушкой, твоя бабушка делилась с братьями, а братья потом, не спеша, добирались до Керрагома на своей гребаной пустой повозке – и делились моими секретами с Черным Кальдером!

Во имя мертвых! Совсем недалеко от них, дальше вдоль стены несколько Кальдеровых людей уже добрались до верха! Там завязалась стычка, сверкали мечи. До падения города оставалось совсем недолго… Но слишком долго для Корлет, скорее всего.

Не было смысла дальше цепляться за ложь. Ее уже давно разоблачили.

– Послушай, – проговорила она нетвердым голосом, – я могу поговорить с Кальдером, после того, как все закончится… может быть, заключить какую-нибудь сделку…

– После того, как все закончится? – Рикке взглянула на нее так, словно это она окончательно потеряла рассудок. – С какой стати мне понадобится твоя помощь тогда? Когда все закончится, Кальдер сам придет умолять меня поговорить!

Корлет моргнула.

– Но ты не можешь победить!

– Я это уже слышала прежде, и не раз.

– У тебя слишком мало людей! Ты оттолкнула от себя всех своих друзей!

– Правда? – Рикке постучала пальцем по татуировке на своей щеке. – А может, я видела все заранее и все идет в точности так, как я хотела?

Корлет считала, что у нее все четко схвачено. Теперь схваченной оказалась она сама, и пути на свободу не было.

– Ты спятила, – прошептала она.

– И это я тоже слышала! Но сумасшедший – это просто тот, кто видит мир по-другому. Трясучка, как ты думаешь, не пора ли уже подудеть в этот твой рог?

Тот глянул на разворачивающуюся битву в точности так же, как бабушка Корлет глядела на кипящий на огне суп, решая, наступил ли нужный момент, чтобы кинуть в него морковку.

– И то правда, – сказал он. Одна выбившаяся прядка седых волос трепетала на его нахмуренном лбу. – Невежливо заставлять людей ждать.

И, поднеся рог к губам, он оглушительно затрубил.

* * *

– Что там происходит? – проворчал Черствый, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть из-за деревьев.

Однако, кроме самих деревьев, видно ничего не было. Может быть, проблеск дневного света где-то вдали, между стволов и листьев. Однако в том-то и заключалась вся идея – засесть в лесу настолько глубоко, чтобы их никто не увидел. А это по определению означало, что и сами они едва ли смогут многое рассмотреть.

– Кажется, Кальдер атакует, – пробурчал Брендал, кусая ноготь.

– Да, да, это-то я слышу, черт возьми! – Издали ленивым эхом доносился гомон толпы, словно с ярмарки в соседней долине. – Я имею в виду, помимо этого.

Проклятье, как же он нервничал! Если не считать пары Кальдеровых разведчиков, которых они поймали, и еще одного, которого они пристрелили, когда он пытался смыться, они пока что не сделали ровным счетом ничего. Весь план казался безумным. Безумным с начала и до конца. Никаких шансов, что такой хитрец, как Черный Кальдер, на него попадется. Но Рикке продолжала кивать и стучать пальцем под глазом, с этим ее знающим видом, и говорить: «Я это видела»… Трудно отрицать, она действительно увидела дорогу к скамье своего отца в Уфрисе. И дорогу к трону Скарлинга в Карлеоне. Тогда все это тоже казалось безумием. А теперь – кто мог знать, что разумно, а что нет? В любом случае не Черствый. К тому же, по чести говоря, понадобился бы человек похрабрее него, чтобы сказать ей «нет».

Однако все это отнюдь не значило, что он не нервничал. Желудок опять крутило. Подавив отрыжку, Черствый потер нагрудник в том месте, где разгорался болезненный огонь, поднимавшийся к глотке. Во имя мертвых, если они прождут еще дольше, ему придется снова идти гадить. Вот будет удача, если сигнал прозвучит как раз когда он будет сидеть в подлеске со спущенными штанами…

– Мать их растак, да что там…

И тут он услышал рог. Длинный, низкий, вибрирующий рев, наполнивший всю долину. Черствый ждал его много часов. Думал о нем много дней. Слышал его в беспокойном сне предыдущей ночью. И, тем не менее, когда он наконец прозвучал, то застал его абсолютно врасплох.

– Клянусь мертвыми! Это сигнал!

Он вскочил на ноги, сморщился от резкой боли в затекшей лодыжке и едва не упал, прикусив себе язык, уже готовый выкрикнуть команду. Вытащил из ножен меч и поднял над головой:

– В атаку!

Со страшным грохотом, лязгом, криком люди вокруг него повскакивали на ноги и ринулись бежать через лес. Какое-то время Черствый ковылял вслед за ними. Кровь и ад! Колени, бедра – все скрипело словно деревянное после многочасового сидения на корточках в холоде и сырости. В конце концов, ему пришлось остановиться и схватиться за плечо Брендала, чтобы потрясти ногами и вдохнуть в них какую-то жизнь, в то время как люди проносились мимо, устремляясь на свет опушки.

– Так-то лучше!

И он снова пустился бегом – хотя, по правде сказать, это был не столько бег, сколько серия скачков. Бежать сквозь лес не так-то просто. Кочки, ямы, упавшие ветки, древесные корни, готовые дать тебе подножку… Наконец, тяжело дыша, он вырвался на открытое место и услышал шум: гораздо громче, гораздо ближе, гораздо четче.

Его глаза были уже не те, что прежде, и к тому же на них выступили слезы от встречного ветра во время бега, так что Черствому пришлось прищуриться, чтобы разглядеть, что происходит под Карлеоном. Люди Кальдера кишели в полях, окружающих город. Целые тучи этих ублюдков. Они уже лезли на стены, приставив лестницы; стрелы летали взад и вперед.

– Во имя мертвых, – пробормотал он.

План казался безумным, но было очень похоже на то, что Кальдер-таки на него клюнул, причем заглотил наживку целиком. Его люди, зажатые между Черствым и городскими стенами, были развернуты задницами к лесу.

– Бей их! – заорал он.

Правда, его голос уже ослабел от усилий, и ветер отнес его в сторону. Но бойцы и так уже ринулись в атаку, выскакивая из-за деревьев на опушку и ссыпаясь вниз по склону. Черстый снова побежал; Брендал с высоко поднятым знаменем держался рядом. По правде сказать, это был не столько бег, сколько неровная трусца – бежать по открытой местности тоже не сахар. Особенно страдали колени; на неровной поверхности вспаханного поля он то и дело оступался, лязгая зубами; солнце слепило глаза, то вспыхивая, то снова прячась за бегущие по небу облака. Почему они не могли выбрать для атаки хороший, ровный участок дороги?

Черствый приостановился, упершись одной ладонью в ляжку; во второй болтался меч. Проклятье, ну он и выдохся! А ведь было время, когда он мог бежать часами. Самый быстрый бегун в Уфрисе. Его обычно посылали через болота со срочными посланиями. Впрочем, если подумать, это было лет сорок назад…

– Вождь, ты в порядке? – спросил Брендал, втыкая знамя Черствого в землю рядом с ним. – Хочешь воды?

И он протянул ему фляжку.

– Ага. – Черствый рыгнул, сплюнул, взял фляжку, отхлебнул, проглотил. – Клянусь мертвыми, все-таки эта игра для молодых!

– Ты о чем? – спросил Брендал.

– О войне, а ты что думал?

– Я думал, о беге.

– Ну, эти две вещи не то чтобы никак не связаны.

Черствый снова рыгнул, и его едва не вывернуло, но он успел проглотить.

– Дело стариков – расставлять по местам молодых ублюдков. – Он подбоченился, глядя, как гордые воины Уфриса сыплются по расстилающемуся перед ним длинному склону в направлении города. – И с этой точки зрения… должен сказать… что я чертовски доволен своей стариковской жизнью!

Он почувствовал, как по его лицу расплывается широкая улыбка. Столько лет он провел, боясь поражения, что уже забыл, как это здорово – побеждать.

– Ну ладно, Брендал, паренек! Давай-ка хватай это знамя, нам нельзя мешкать. Нас ждет битва!

* * *

– Давай полезай, мудило! – ревел Плоский Камень, хлопая воина по спине и направляя его к лестнице. – Вверх, вверх, ублюдки!

Стоило освободиться нескольким ступеням, как он уже пихал в плечо следующего.

– Забирайся, говнюк! – Он хлопнул по заднице еще одного.

Они подходили к стенам слишком медленно, выдохшиеся после бега по неровной местности вокруг города, да еще и стрелы сыпались повсюду. Надо было их подтолкнуть. Заставить двигаться вперед.

– Давай, давай, давай!

Наконец он и сам прыгнул на лестницу и принялся карабкаться вверх.

У ублюдков наверху были все преимущества – они были свежими, сытыми, сухими, располагались выше, да еще и за парапетом, – так что их требовалось ошеломить, затопить, завалить людьми, не заботясь о собственных потерях. Однако нельзя было и торопиться, иначе поскользнешься и упадешь, сшибая людей внизу. Или выдохнешься, и у тебя не хватит сил драться, когда ты доберешься до вершины. А его люди были и без того уставшими, а многие еще и больными. Переход от Керрагома, по оттепели, выдался дьявольски тяжелым. Один из худших, что он видел – а ему довелось повидать немало тяжелых переходов.

Раздался вопль, и с соседней лестницы кто-то свалился. Плоский Камень не обратил внимания. Тут уже ничего не поделаешь. Он сосредоточил взгляд на каменной стене перед своим лицом, прикладывая все силы, чтобы она двигалась быстрей.

Вскоре он уже тяжело дышал, но это была не первая лестница, на которую Плоскому Камню доводилось влезать, так что он знал свое дело. Спокойно и ровно, ноги одна за другой переступают по поперечинам, руки гладко скользят по боковинам. Впрочем, особо гладко не получалось – лестницы были сработаны не лучшим образом и не из лучшей древесины, наспех, как теперь делается все, так что он посадил себе несколько заноз. Но его ждет кое-что похуже заноз, если они не доберутся доверху в достаточном количестве. После того, как ты бросил на стены первых людей, твой долг перед ними – бросать новых и новых, пока вы не пробьетесь.

– Наверх, мать вашу! – ревел он, не обращаясь ни к кому конкретно. Его слышали и вверху, и внизу. – Давай, давай, давай!

Снова крики. На этот раз он не смог удержаться и не глянуть вбок. Соседняя лестница запрокидывалась; боец на самой верхушке с безумными от ужаса глазами цеплялся за пустоту; еще один уже падал, молотя руками и вереща во все горло. Плоский Камень уткнулся взглядом в стену перед своим лицом. Лезь, лезь. Спокойно и ровно.

И вдруг он оказался наверху. Перевалился через парапет и упал с другой стороны. Перед ним раскинулся Карлеон – холм, покрытый кривыми улочками и серыми крышами, с замком Скарлинга на вершине. Он вытащил из-за пояса секиру, перекинул щит со спины вперед. И вовремя: из окон здания в двадцати шагах от них засвистели стрелы. Одна ударилась в его щит, другая отскочила от шлема стоящего рядом воина. Еще одна нашла цель, и кто-то с воплем упал, врезался в кого-то еще, и оба свалились со стены в город, барахтаясь в воздухе.

Пылали пожары. Он чувствовал запах гари; клубы дыма вздымались в небо. В горле першило, так что не получалось отдышаться. Над головой летели горящие стрелы. Повсюду сражались, слышался лязг металла, его карлы потоком лились с лестниц на парапет, с мрачным упорством тесня защитников. Щиты скребли о щиты, сапоги скользили в крови, цеплялись за трупы.

– Да! – ревел Плоский Камень, потрясая секирой в северном направлении.

Там, поверх голов сражающихся людей, виднелась надвратная башня, откуда сбросили Стура. Где должна была находиться ведьма. Они уже захватили добрых тридцать шагов стены и понемногу теснили защитников все дальше.

– Дави их! Круши! Бей!

Какой-то бонд сидел, привалившись к парапету, без сомнения, мертвый, но Плоский Камень все равно раскроил ему голову секирой. У него не было шансов пробраться сквозь давку туда, где шла настоящая схватка – это будет позже, – но всегда хорошо, чтобы твое оружие было красным, лицо было красным, руки были красными. Это задавало тон тому, что должно было произойти позже.

– Бей мерзав…

– Вождь! – крикнул кто-то ему в ухо, хватая за плечо. – Вождь!

– Что там, мать твою растак? – заорал Плоский Камень, поворачиваясь.

Он сразу же увидел что. Огромная масса людей заливала длинный склон к югу от города. Накатывалась на стены, по которым только что взобрались Плоский Камень и его люди. Волна разноцветных щитов и поблескивающих кольчуг. Подкрепление! Они пришли, чтобы помочь им штурмовать город! Его губы раздвинулись в непривычной улыбке.

А потом он увидел знамена, развевавшиеся на ветру. И узнал их.

– Какого…

С некоторыми из этих ублюдков он сражался под Красным холмом. Видел эти самые значки, колыхавшиеся над остатками стены разрушенной крепости, где закрепился Ищейка. И вот теперь они были здесь – и шли в атаку прямо на их тыл!

– Откуда взялась вся эта сволочь?!

– Похоже, с юга…

– Это я и сам вижу, идиот!

– Я думаю, они сидели в засаде…

– Ты так думаешь, мать твою растак?

Плоский Камень дико огляделся – но впереди уже тоже назревали неприятности. Из городских зданий высыпали карлы и хлынули вверх по ступеням, на помощь тем, кто сражался на стене.

– Черт, – прошептал он.

Надо было пробиваться к северу, чтобы соединиться с остальными Кальдеровыми людьми, оказать врагу сопротивление на стенах и в полях вокруг города. Пускай их и застали врасплох, но численный перевес был по-прежнему за ними.

Плоский Камень перегнулся через парапет.

– Поднимайтесь все сюда! – заорал он тем, кто был на лестницах, и тем, кто был у подножия лестниц, и тем, кто спешил к ним присоединиться.

Некоторые уже увидели надвигающуся сзади угрозу и начали разбегаться.

– Жми к северу! – крикнул он тем, кто уже был наверху, указывая в направлении надвратной башни.

Кажется, он даже видел ведьму на крыше, в ярко-красном плаще. А значит, высокий ублюдок рядом с ней был Коул Трясучка. И действительно, солнце на мгновение блеснуло в его металлическом глазу.

– Тот, кто принесет мне голову этой ведьмы, получит ее вес… серебром! – проревел он.

Сперва он хотел сказать «золотом», но даже в такие моменты нельзя забывать о том, что сколько стоит.

* * *

Они сражались, там, на стене. Игнет видела их, выглянув из-за угла своего дома. Где-то что-то горело – она чувствовала запах. Словно подгорелые пирожки.

Глядя во все глаза, с грохочущим сердцем, она видела, как один человек убил другого, там, наверху. Проткнул его копьем. Тот упал и свалился на крышу неподалеку, съехал вниз и зацепился, свесив одну ногу с крытого камышом карниза.

– Игнет, сейчас же в дом! – завопила мама, схватила ее за руку и втащила внутрь. Папа захлопнул дверь и заложил на два засова.

Игнет всегда считала эти засовы такими крепкими, такими тяжелыми! Теперь они казались тонкими железными щепками, от которых зависело, ворвутся ли к ним в дом все эти свирепые воины.

Она съежилась в углу. Звуки битвы были по-прежнему слышны. Она всегда считала городские стены такими толстыми, такими высокими! Больше ей так не казалось. Неужели враги через них перелезут? Неужели они войдут в город? Неужели они начнут ломиться в двери их дома?

Расширенными глазами, прижав плечи к ушам, она смотрела на засовы, ожидая, что те в любое мгновение могут начать трястись и грохотать в скобах.

– Что будет, если Рикке победит? – спросила мама.

Папа лишь пожал плечами.

– Что будет, если она проиграет? – спросила мама.

Папа беспомощно покачал головой.

– Что же нам делать? – завопила мама, хватая папу за обе руки.

– А что мы можем сделать? – пробормотал он в ответ.

Игнет заползла под стол и закрыла голову ладонями. Снаружи, глубокий и вибрирующий, снова послышался звук рога.

* * *

– Ну же, ну, – бормотал Гвоздь, не сводя глаз с гребня холма, где полоскалась под ветром бахрома травы. – Ну давай же, давай…

Ему не сиделось на месте. Он сгорал от нетерпения вступить в драку, чувствуя такое же нетерпение в людях вокруг, в людях позади, напряженных, словно натянутые луки, рвущихся, словно собаки с цепи. Судя по звукам, битва уже началась: радостный звон стали и веселая музыка сражения доносились из-за небольшого пригорка. Не в силах больше сдерживаться, он прополз к гребню, среди колышущейся травы, и выглянул на ту сторону, просунув кончик языка между оскаленными зубами – вниз, в долину.

Слева были эти мудаки из-за Кринны с их костями и шкурами – они лезли на стены Карлеона. Прямо были Кальдеровы карлы – эти еще приставляли лестницы. Зато справа был Черствый! Его люди уже добрались до города, они дрались в полях, дрались на стенах, и Гвоздь не смог удержаться, чтобы не рассмеяться.

Значит, план Рикке сработал! А ведь он казался полным безумием, когда она шепотом рассказала ему, что собирается делать. Ее глаза были скрыты темнотой – тот, что ничего не видел, и тот, что видел слишком много; ее горячее дыхание касалось его лица, донося приятный запах эля. Ее план казался полным безумием, но он был таким смелым, что Гвоздь не смог отказаться. Даже не подумал о том, чтобы отказаться. Пожалуй, он не смог бы сказать ей «нет» никогда в жизни.

Она была честной и мудрой, прекрасной и необычной, и знала такие вещи, которые не знал никто другой, и говорила такие вещи, которые никто другой не осмелился бы сказать, и могла его рассмешить, на что никто другой был не способен. Он никогда не встречал подобной женщины. Таких больше просто не было.

– Ну давай, давай же, – шептал он. – Давай…

Он много слышал о любви, но никогда не думал, что это может как-то затронуть его самого. Но, может быть, это и есть любовь – когда женщина постоянно оказывается в твоих мыслях. Когда чувствуешь, что время, проведенное не с ней, потрачено впустую. Когда тебе не терпится поскорее снова оказаться в ее постели.

При воспоминании о том, как она скинула с себя штаны прямо на Скарлинговом троне, не сводя с него глаз и разводя ноги, его член начинал твердеть в самое неподходящее время. Во имя мертвых, он начинал твердеть прямо сейчас, когда он лежал на сырой верхушке холма, глядя на разворачивающуюся внизу битву! Однако сегодня был день не для любовных мечтаний. Сегодня был красный день для красных мыслей и красных дел. Он был нужен Рикке – и пусть Великий Уравнитель придет с красным визитом к любому, кто встанет между ними!

– Давай, давай, давай, да…

Он вскочил на ноги и бросился бежать еще до того, как затихли отголоски второго сигнала Трясучки, летя вниз по усеянному пучками травы склону холма. Боевые кличи никогда не были его коньком. Зачем сообщать врагам, где ты находишься? Они и так скоро это узнают.

Главное – неожиданность. Дерешься ли ты с одним человеком, с тысячей или с десятком тысяч. Чем больше число твоих противников, тем важнее захватить их врасплох, потому что эффект неожиданности распространяется быстрее чумы, стремительнее пожара, превращая храбрейших воинов в трусов.

Поэтому он несся беззвучно, как зима, неслышно, как болезнь. Он знал, что остальные следуют за ним. Его братья, его кузены – все, кого он только смог собрать, пришедшие из Западных Долин по длинным, холодным дорогам под покровом ночи, чтобы оказаться здесь вовремя.

Впереди маячил обоз. Кальдерово мягкое подбрюшье. Грязные лошади и перемазанные глиной повозки с припасами, кузнецы и повара, женщины и дети, притащившиеся следом за мужчинами. Убивать бойцов – все равно что отрубать пальцы, но напасть на обоз – это значило взрезать кишки. И Гвоздь почувствовал, как его лицо растягивается в свирепой улыбке, как свирепое пламя расходится по его конечностям, с каждым шагом становясь все сильней.

Может быть, он любил Рикке – но битва была его старой любовью, его самой первой любовью. Таким он был и таким будет всегда.

При обозе была небольшая охрана, но она уже разбегалась. Он слышал их отчаянные вопли, словно тянущие его к себе. Женщины тоже принялись вопить и завывать. Среди охранников нашелся один боец – он стоял впереди, в блестящей кольчуге, с блестящим копьем, пытаясь повернуть своих бегущих людей, выстроить шаткую стену щитов; но его усилий было и наполовину недостаточно. Слишком поздно, слишком мало бойцов. Гвоздь ринулся прямо на него, еще больше прибавив шагу, чувствуя на лице ветер. Он всегда набрасывался на самого крутого ублюдка из всех, кого видел. Свали самого крутого, и остальные сломаются сами.

Гвоздь налетел на него, не останавливаясь. Врезал секирой по щиту, так что боец пошатнулся от силы удара, рубанул мечом и попал по ободу, высек искру; удар отдался в руку – приятное ощущение. Дыхание клокотало в груди, резало в глотке, со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы, сквозь застывшую усмешку. Он продолжал рубить, тесня бойца назад, заставив его пригнуться. Потом его меч задел по ноге, и тот взвыл. Брызнула кровь.

Гвоздь увернулся от его отчаянного тычка копьем, зацепил секирой его колеблющийся щит и ударил мечом, сунув его в открытое забрало шлема. Боец опрокинулся назад, из его рассеченного рта хлынула кровь. Он попытался что-то сказать, но все, что из него могло выйти, – это кровь, и, пожалуй, это было достаточно красноречиво. Это было красноречие битвы.

– Убивайте всех! – завопил Гвоздь, поскольку больше не было нужды скрываться. Теперь требовалась только ярость; и он ринулся дальше, наступив тому бойцу на голову, вдавив его в грязь. Другие уже были вокруг – рубили, кололи, вопили, хохотали, лавировали между повозками, между фыркающими, прядающими лошадьми. Красным потопом заполонили обоз, пьяные от битвы, обезумевшие от крови.

Он скользил мимо стоявшей на подпорках повозки – у нее меняли колесо, – когда из-под нее вынырнул перемазанный грязью человек, всхлипывая и подвывая. Должно быть, прятался там, и его спугнул кто-то еще.

– Привет! – сказал ему Гвоздь, уже занося меч.

Тот повернулся, уставившись мокрыми глазами. Меч пришелся как раз в нужное место, так что голова отлетела, вращаясь, со стуком ударившись о борт повозки. Кровь окатила стоявшую между оглоблями недозапряженную лошадь, и та взвилась на дыбы, ударила задом и рванулась в безумный, тяжелый галоп, таща за собой перекосившуюся, подпрыгивающую на одном колесе повозку. Через борт полетели бочонки и коробки; потом она зацепилась за чью-то палатку, сорвала и потащила за собой, словно шлейф за платьем невесты, рассыпая по земле среди выдранных пучков травы одежду, помятые котелки и погнутые ложки.

Хорошая здесь будет добыча, есть чем поживиться. Одна из палаток вспыхнула, попав в костер. Воняло дымом и страхом. Гвоздь увидел мальчишку – тот пробежал несколько шагов, потерял равновесие и упал, взобрался на ноги, пошатываясь, сделал несколько шагов и снова упал, снова поднялся, снова упал… Кальдеровы люди разленились, оглупели, утомились после долгого перехода, все их внимание было направлено на город перед ними. Теперь они разлетались кто куда, словно стая ворон, а он был ястребом в их середине.

Гвоздь рубанул кого-то в фартуке секирой по спине, тот завопил; он врезал ему в лицо, у того с ноги слетел сапог. Кто-то улыбнулся, размозжив кому-то голову об угол повозки. Рубанул еще одного сзади по ногам, и тот рухнул и покатился, переворачиваясь. Кто-то пытался вскрыть молотком деревянный ящик; весело разлетались щепки. Гвоздь рубанул его секирой по затылку, и тот остался шататься с болтающимся куском черепа, а Гвоздь уже несся дальше с восторженным гиканьем, мимо какой-то женщины, которая сидела, обессиленно уставившись в траву, и по ее залитому кровью лицу катились перепуганные слезы. Кто-то засмеялся, втаптывая чье-то лицо в грязь. Гвоздь слышал своих братьев, своих кузенов, своих людей – как они орали, и рубили, и хохотали. Он увернулся от отчаянного удара мечом и рубанул по державшей меч руке; брызнула кровь, он рубанул еще раз; отпихнул человека со своего пути, рубанул его еще раз, когда он падал, промахнулся и побежал дальше, не заботясь о том, чтобы добить.

Стиснув челюсти, Гвоздь устремил взгляд на город. Впереди были новые люди, и эти не собирались так легко разбегаться. Они начали строиться во что-то наподобие шеренги, развернутой спиной к Карлеону – и лицом к нему. Гвоздь сделал клокочущий вдох, выплюнул кровь и улыбнулся еще шире прежнего.

С легким делом было покончено. Теперь их ждало настоящее дело.

* * *

– Стройся в шеренгу! – орал Траппер.

Он вел своих бойцов к стенам, готовясь к штурму, когда увидел людей, хлынувших с юга. Теперь люди заполонили их тыл еще и с запада. Черного Кальдера поймали со спущенными штанами, тут уж и к бабке не ходи; и они все оказались с голым задом вместе с ним.

– Стройтесь в шеренгу, мать вашу! – рявкнул он, хватая пробегающего мимо бойца за плечо.

– Сам стройся! – Ему в челюсть прилетел кулак, и он пошатнулся от удара.

Он даже не знал, кто его ударил. У него было не больше пары дюжин человек, и все глядели в разные стороны, растерянные в наступившей неразберихе. Надо было собрать их вместе, но он даже не знал, в какую сторону строить шеренгу – лицом к городу или спиной к нему?

– Что нам делать? – всхлипнул кто-то.

Враги были повсюду. Траппер даже не знал, кто они. Откуда они взялись. Должно быть, ведьма Рикке выколдовала их из ада. А они еще смеялись над ее Долгим Взглядом, там, в Керрагоме! Теперь им было не до смеха.

– Сдвигайте щиты, мудаки!

Они глазели на него мокрыми, широкими от ужаса глазами. Мимо пронеслась лошадь, таща за собой обломки разбитой повозки. Один из людей громко завопил: в его боку торчала стрела. Еще один стоял на коленях, хватаясь руками за окровавленное лицо.

– Я ничего не вижу! Мать вашу, я ничего не вижу!

– Щиты! – взревел Траппер, не зная, что еще он может сделать, кроме как орать.

Но люди уже разбегались. Даже те, кого ему удалось собрать. Их маленькая горстка рассыпа́лась во все стороны, бросая оружие. Траппер и сам бы побежал, если бы понимал куда.

Те ублюдки уже шли в атаку, рубя, кромсая, гоня перед собой бегущих. Впереди всех несся высокий, поджарый сукин сын с секирой и мечом, с копной бесцветных волос. Его искаженное дьявольской гримасой лицо было сплошь залито кровью.

Во имя мертвых, это же Гвоздь! А они-то думали, что этот безумный ублюдок за много миль отсюда!

Траппер выронил щит.

Бежать было некуда. Но он все равно побежал.

* * *

Шолла думала, что здесь они будут вдалеке от битвы – на этом маленьком холмике возле опушки. Симпатичный пригорок с большим плоским камнем на вершине, наполовину ушедшим в сочную зелень. Отличное место, где в более подходящий день можно было бы посидеть и вволю построгать сыр. Здесь они будут в безопасности и смогут увидеть резню во всех подробностях, и получат хороший урок относительно того, почему сражений лучше избегать.

Они смотрели, как Кальдеровы люди и эти уроды из-за Кринны двигаются вперед, устанавливают лестницы, готовятся взбираться на стены… А потом все пошло наперекосяк. Сперва какие-то люди, похожие на бойцов из Уфриса, скатились с дальних холмов на юге; потом какие-то люди, похожие на бойцов из Западных Долин, высыпали из леса на западе, разметали обоз и разделили силы Кальдера на две части. Кое-кто из них оказался совсем недалеко от того места, где находились Шолла с Хлыстом.

Вот в чем проблема, когда пытаешься избежать сражений: иногда сражения приходят и находят тебя сами.

Кальдеровы телохранители окружили макушку холма кольцом щитов и выстроились на гребне, возле плоского камня, где было установлено знамя Кальдера – то самое, под которым сражался еще Бетод. Сам великий человек стоял в его тени, мрачно скрестив руки и наблюдая, как его армия и все его надежды разваливаются на куски.

Клевер околачивался неподалеку, как всегда, словно бы слегка пригнувшись, как будто старался никому не попадаться на глаза. Шолла была рада, что он здесь, хотя и не показывала этого. Ей нравился Клевер. Он был относительно неплохим вождем и относительно неплохим человеком – а большего, по ее опыту, ни от вождей, ни от людей ожидать не стоило.

– Ты в порядке? – спросила она его.

Она держала в одной руке лук, а в другой стрелу, чтобы, по крайней мере, с виду казалось, что от нее может быть какая-то помощь.

– Пока вроде ничего. А ты?

– Тоже. Не считая… всего этого. – Она махнула стрелой в направлении яростной схватки, кипевшей в какой-нибудь сотне шагов от них. – Откуда они все взялись?

– Должно быть, из Западных Долин. Это же Гвоздь и его ребята. Похоже, не так уж они и рассорились с Рикке. – Клевер потер подбородок с выражением, близким к восхищению. – Похоже, она расставила хитрую ловушку, и мы все в нее попались. Я знал, что надо держаться рядом с ней!

Он положил ладонь Шолле на плечо и наклонился ближе:

– Может быть, будет неплохо, если вы с Хлыстом двинетесь в направлении леса.

Многие уже двигались в этом направлении. С той быстротой, на какую только были способны. Большинство людей Клевера словно растворились в воздухе – но ведь примерно так же всегда поступал и их вождь.

– А что насчет тебя? – буркнула Шолла.

Клевер бросил косой взгляд на Кальдера.

– У меня такое чувство, что наш вождь предпочитает, чтобы я пока не уходил.

– Я хочу остаться здесь, – сказал Хлыст, взвешивая в руке меч.

– Нет, не хочешь, – коротко отозвался Клевер. – Вот тебе последний урок: выигрывать битвы уже само по себе достаточно плохо. Но никогда не оставайся для того, чтобы проиграть.

Шолле нравился Клевер. Но далеко не настолько, чтобы за него умирать. Кивнув ему, она вскинула лук на плечо, ухватила Хлыста за рубашку и потащила прочь, к деревьям, продолжая сжимать стрелу в потной ладони.

Нижний, наблюдавший за всем этим, яростно оскалился, когда они проходили мимо, не переставая крутить в руке рукоять своей секиры. Было очевидно, что ему-то не терпелось поскорее ввязаться в драку. Безумный ублюдок.

По нему Шолла скучать не будет.

* * *

– Когда же наше-то время придет? – буркнул Скенн, хмуро разглядывая битву сквозь колышущуюся под ветром листву.

Не то чтоб ее можно было не заметить, разве что если закрыть глаза. Битва была что надо. Как десять битв, сложенные вместе. Самая большая из всех, что он видел. Самая большая из всех, что видел его отец, чем бы он там ни хвалился. Безмерная похвальба была одним из многочисленных недостатков его отца. Однажды он заявил, что убил под Ярнвостом двести человек, а потом Скенн узнал, что там сражалась всего сотня, причем считая с обеих сторон. Воспоминание об отце заставило его улыбнуться. Он ненавидел этого жирного ублюдка, но все же тот порой бывал очень веселым парнем, если был в настроении. Возлюбленный луны, вот кто он был. Возлюбленный луны… и теперь они с луной, без сомнения, смеялись вместе, с ласковой улыбкой взирая вниз, на побоище.

На лице его сестры Изерн не было ласковой улыбки. Она вообще не умела ласково улыбаться – один из ее многочисленных недостатков.

– Когда рог протрубит в третий раз, – отозвалась она, копаясь в носу.

– Ты уверена, что мы его не пропустили?

– Коул Трясучка знает, как обращаться с рогом. – И она вдруг разразилась хриплым смехом. – Поверь мне! Говорит, его этому научили в Стирии.

Скенн подумал, что это, скорее всего, шутка, но так и не понял, в чем соль. Что, он не мог не признать, было одним из его многочисленных недостатков.

– Там делают добрую работу, и мне не терпится принять участие. – Он поднял свой молот и покрутил в руке, с улыбкой любуясь многочисленными шрамами, украшавшими тяжелую головку оружия. – Молот нашего отца проголодался.

– Это всего лишь гребаный молот, – откликнулась Изерн, щелчком пальцев отбрасывая в гнилую листву результат своих раскопок. – Он не чувствует голода.

– Ну, значит, его секира проголодалась, – вставил Скофен, поднимая секиру, не менее потрепанную в битвах.

– К секире это тоже относится. С тем же успехом можно сказать, что его копье хочет спать. – Изерн потрясла им. – Сплошная чушь! Это дерево и металл, у них нет никаких чувств.

– Но я хочу задать жару этим разрисованным ублюдкам! – рявкнул Скофен, нетерпеливо потирая татуировки на своем лице.

Если начать перечислять его недостатки, они все занимались бы этим до вечера.

– У тебя будет шанс, – сказала ему Изерн.

И тут зазвучал рог, пульсируя в корнях деревьев, так что у Скенна защекотало в ступнях.

– Сигнал! – вскричал Скофен. – Пора!

Скенн широко улыбнулся сестре:

– Папа был бы просто в восторге!

– Будто мне есть дело до того, от чего был бы в восторге этот мудак, – буркнула она.

Она вспрыгнула на камень, высоко вздымая копье их отца, с высоко подоткнутой юбкой, так что были видны бугристые жилы, выпирающие на голых ногах.

– Ну что, устроим этим Криннским овцелюбам такой денек, который они не скоро забудут!

И пока эти вдохновенные слова еще звенели в воздухе, она спрыгнула с камня, и люди ринулись за ней, выскакивая из-за деревьев и устремляясь вниз по склону по направлению к серому городу, с добрым ветром, свистящим вокруг, и боевыми кличами, гремящими по всей долине.

– За луну! – провыл кто-то.

– За холмы! – вторил кто-то другой.

– За Круммоха-и-Фейла! – взревел Скенн.

За его спиной собрались все горцы, кто согласился поучаствовать в битве – то есть, понятное дело, практически полный набор, повылезавшие из каждой горной расщелины. Им была предложена возможность подраться, что они любили, причем подраться с Черным Кальдером, которого они ненавидели почти настолько же, насколько прежде ненавидели Бетода. К тому же Рикке пообещала отдать две богатые долины тем, кто придет сражаться, – и хотя кое-кто может считать, что горцы живут простой честной жизнью, говоря по правде, они такие же скареды, как и все остальные, а то и немного больше.

Впереди виднелись ряды Криннских мерзавцев, шипастых, разрисованных. Чертовы дикари – проколотые во всех местах, изрезанные шрамами, обвешанные гребаными костями. Они уже увидели, что происходит с их союзниками, и успели отойти от города и развернуться лицом к Гвоздю и его ребятам, накатывавшим с запада. Но они не имели понятия, что с севера к ним приближаются дети Круммоха-и-Фейла. Поэтому теперь, когда горцы врезались в их ряды, те, что были сзади, поворачивались к ним с белыми от страха глазами, хватались за головы и с воплями разбегались кто куда.

Скенн видел, как Изерн проткнула одному лицо своим копьем. Как Скофен ударом отцовской секиры вскрыл другому грудную клетку, и наружу вывалились красные внутренности. Там был какой-то идиот в идиотском шлеме, сделанном из челюстей. Скенн обрушил на него отцовский молот, словно падающий с горы валун, вбив ему голову в плечи среди огромного фонтана крови.

Он раздавал удары направо и налево, ревя и вращая молотом, и люди вокруг отшатывались с воплями и бросались бежать. Он был кровавым вихрем, как их отец в свои лучшие годы – или в худшие. Он был возлюбленным луны, и ему улыбалась удача. Кажется, его кто-то задел, но даже если так, большой разницы не было. Он по-прежнему мог поднять молот, а значит, по-видимому, все еще был среди живых, а если и нет – что же, это смерть, которой улыбнется луна.

Какой-то высокий ублюдок тыкал пальцем и верещал что-то своим людям на их тарабарском наречии, но Изерн вспрыгнула на повозку, рассыпая кости, и обрушилась на него сверху; ее копье метнулось и пронзило его грудь, изо рта у него хлынула кровь, он упал на колени, и Скофен раскроил ему голову отцовской секирой.

Может быть, они и соревновались, кто из них больше ненавидит папочку, но к добру или к худу, а он дал им это – подготовил их к этому, представил их вниманию луны.

Какой-то криннский ублюдок, весь обвешанный костями, набросился на него, вереща по-своему, и Скенн взревел и размахнулся, и молот врезался тому в бок всей своей массой, сметя его с дороги, словно паутину, дробя кости снаружи и кости внутри, швырнув его в сторону в ливне красных брызг и белых осколков. Мимо пронесся здоровенный пес, совершенно обезумевший, со стрелой в боку. Еще один кинулся на Скенна, но Скофен взмахнул секирой, поддев его под брюхо, и зверь покатился вбок, визжа и корчась.

Смерть была рассеяна повсюду вокруг, и добрая трава была напоена доброй кровью, и луна не могла не улыбнуться, глядя на труды этого дня. И в особенности на Рикке-с-Долгим-Взглядом, которая казалась всего лишь бледной, тощей щепкой, когда ее принесли в горы, – но она увидела, что это случится, и сделала так, что это случилось, и разложила добрые дары, чтобы каждый из них мог взять столько, сколько ему надо.

Скенн рассмеялся, пнул какого-то хромающего дикаря в спину, потом врезал ему молотом по заднице, а потом, когда тот уже полз, добил по голове. Махнул в сторону другого, пробегавшего мимо, и промазал – едва сам не улетел вслед за своим молотом. Пришлось крутануться вокруг оси, компенсируя силу удара.

Молот – грозное оружие, но тяжелое, как гора. Сейчас он бы скорее предпочел копье. Может, тогда и он мог бы порхать по всему полю боя, как его сестра, кидаясь взад и вперед, словно жабий язык. Впрочем, у него не хватило бы терпения для такого скользкого занятия. Да, честно говоря, и мозгов. Да, честно говоря, и дыхалки.

Он опустил молот на землю и оперся на рукоять, переводя дух – глядя, как Скофен рубит мертвых, как Изерн, стоя на спине какого-то ублюдка, протыкает ему копьем глотку. Как остатки горцев устремляются в тыл криннским дикарям, и те рассыпаются, словно стая скворцов.

Он чувствовал гордость, что горцы сражаются вот так, все вместе. Такого не случалось уже много лет. Может быть, со времен битвы в Высокогорье, когда Девять Смертей убил его брата Ронда. Впрочем, благодаря нескончаемому аппетиту его отца к своим женам у него было множество других братьев и сестер, так что потеря была не так уж велика. Лишь на плохой пашне не остается пары мертвецов в борозде. Слабые отсеиваются, сильные остаются. Мякина улетает с ветром, чтобы возлюбленные луной зерна могли прорастать и колоситься.

Он нахмурился, глядя на несколько гигантских, в человеческий рост, котлов. Под ними был разведен огонь, изнутри поднимался пар.

– Кровь и ад, а это еще зачем? Для супа, что ли?

– Видишь ли, они в них вываривают трупы. – Изерн нахмурилась, разглядывая окровавленный наконечник своего копья. – Чтобы добыть из них кости.

Скенн недоверчиво покачал головой:

– Вот ведь стая говнюков!

* * *

Рэнс крепче сжал секиру и постарался вызвать в себе гнев. Они ведь пришли, чтобы сжечь его город, разве не так? Пришли, чтобы перебить его сограждан. Настало время быть мужчиной.

После четвертого сигнала рога, оглушительного на таком близком расстоянии, двое здоровенных карлов вытащили засов из скоб, двое других широко распахнули створки, и все они высыпали из ворот Карлеона в поля.

Во имя мертвых, ну и шум! В последний момент ноги Рэнса, казалось, прилипли к мостовой, но его все равно потащило вперед потоком воинов, устремившихся прочь из города, словно пробку, попавшую в наводнение.

Люди Кальдера были не готовы. Сперва они запаниковали из-за нападений с тыла, а теперь нападение с фронта вызвало среди них не меньший переполох. Их ряды дрогнули, копья неуверенно закачались, но Рэнсу все равно не нравилась идея бежать в ту сторону. Совсем не нравилась. Как-то внезапно ему пришло в голову, насколько твердая и безжалостная вещь наконечник копья и насколько мягкая и легко протыкаемая вещь человеческий живот.

Спотыкаясь, он выбрался из потока орущих, визжащих, атакующих людей. Вздрогнул, когда кто-то свалился со стены в нескольких шагах от него; поверх упавшего сбросили обломки лестницы. Весь мир провонял кровью и дымом. Повсюду валялись тела, ползали раненые, стонали, цеплялись за что попало.

Его дядя предупреждал, что война – занятие не для двенадцатилетнего мальчика. Теперь он видел, что оно и не для взрослых; это было занятие для безумцев. Кто-то врезался в него сзади, и он едва не упал, запутавшись в дядиной старой кольчуге, болтавшейся на нем как на вешалке. Потом едва не упал, споткнувшись о чей-то труп. Молодой парень без шлема, белокурые волосы испачканы кровью. Один глаз был открыт и глядел в пространство.

Он видел, как Коул Трясучка прорубается сквозь ряды неприятеля – его серый меч взлетал вверх и падал вниз с такой ужасающей скоростью, с такой устрашающей силой! И ему подумалось, насколько острая и беспощадная штука лезвие меча и насколько хрупкая штука человеческий череп. Кальдеровы воины уже отступали, уже разделялись на части. Пожалуй, в нем там не было большой нужды. Наверняка ему еще предоставится случай побыть мужчиной как-нибудь потом.

Рэнс скользнул вдоль стены и юркнул в сумрак городских ворот.

* * *

– Бежим! – взревел Жилец Курганов и сам ринулся к опушке.

Сканлих огромными прыжками понесся следом. Великий воин должен знать не только когда ему драться, но и когда драться не следует. Сканлих гордился некоторыми неудавшимися битвами, из которых им удалось выйти живыми, не меньше, чем теми, где они победили.

Эта битва была неудачной. Очень плохой. Хуже всех.

Горцы какое-то время преследовали их, но принялись осматривать мертвых на предмет поживы, и это их задержало. Они постреляли им вдогонку – стрелы свистели им свое «прощай», чирикали в зелени, стукались о стволы, втыкались в землю, трепеща оперением. Жилец Курганов со своими длинными ногами держал быстрый темп, и звуки битвы вскоре затихли.

Они остановились, чтобы перевести дыхание и прислушаться. У Громмы из спины торчала стрела, и он сел, прислонясь к дереву, сипя и пуская красные слюни, и больше не встал.

– Мы были глупцами, что доверились Черному Кальдеру! – закричал Йорт. – Хитрость хитрых всегда заканчивается, и чаще всего в самый неудачный момент. Я говорил это еще…

Жилец Курганов схватил его за горло и повалил на землю, и сел на него сверху, душа его, молотя черепом о древесный корень, пока не показалась кровь, потом ухватил его за голову и крутанул, и поворачивал до тех пор, пока шея не хрустнула.

– Это было хорошо сделано, – заметил Сканлих.

– Да, – отозвался тот, вставая. – Жаль, я не могу забрать его кости.

Остальные возгласами выразили свое одобрение. Это была достойная мысль.

Потом Жилец Курганов побежал дальше, с секирой в руке, и Сканлих бежал вместе с ним. Но ему казалось, что чем дальше они углублялись в лес, чем он становился темнее, сумрачнее и гуще, тем меньше у них оставалось людей.

Под деревьями стоял холод. Сырой, промозглый, да еще и поднявшийся туман цеплялся за кусты, так что ветки, возникая из ниоткуда, хлестали по лицу, колючки хватали за ноги, и люди с воплями падали в траву и исчезали в серой пелене.

– Откуда взялся этот туман? – прошипел Жилец Курганов, замедляя шаг и осторожно пробираясь вперед.

И действительно, туман казался каким-то живым существом, извивающимся между черными стволами, липнущим к людям в лохмотьях.

Они выбрались на поляну. Сканлих шел, спотыкаясь и вытянув перед собой руки, словно слепой. Из серой пелены показалось чахлое дерево… нет, не дерево – пень, и на пне чья-то фигура. Сгорбленная старуха. Однако когда она подняла голову, что-то блеснуло у нее на лбу, и Сканлих отпрянул в изумлении, поскольку увидел, что ее лицо рассекал надвое здоровенный шрам, и две половины были сшиты вместе золотой проволокой.

– Дьявол, – прошептал он. – Дьявол!

Собиратели костей собрались в кучку. Их осталось не больше дюжины – а ведь были сотни, тысячи. Теперь они сгрудились вокруг Жильца Курганов, спина к спине, черпая силы от его силы.

– Это ты сотворила туман? – рявкнул он на старуху.

– Я, – отозвалась она. – И, по-моему, у меня неплохо получилось.

Хотя она была старой, ее голос звучал молодо и был так же восхитителен для слуха, насколько ее вид был отвратителен для зрения.

– Я так не считаю, ведьма. – Жилец Курганов сделал шаг вперед, тяжело хрустнув среди тишины. – Убери его.

– Как скажешь.

И, словно вода из разбитой чаши, туман стал утекать с поляны, но Сканлих не почувствовал радости от того, что его больше нет. Теперь он видел фигуры на опушке, среди деревьев. Сперва решил, что их окружили призраки, но с каждым моментом они становились все более реальными, все более ужасными, и Сканлих понял, что хочет, чтобы туман вернулся обратно.

– Боги, – прошептал он, чувствуя, как в жилах холодеет кровь.

Это были искореженные, нечистые твари. Твари, состоящие из плоти и металла. Из бивней, зубов и заклепок. Из ржавых пластин и пересекающихся шрамов. Твари с плоскими головами и кривыми конечностями, разрубленные и сшитые заново. Они сжимали в когтистых лапах кривые копья, кривые луки, кривые ножи, и секиры, и мечи.

– Этих тоже сделала я, – пропела ведьма, гладя ближайшего из них по безволосой голове.

Они скользнули вперед, стягивая кольцо – десятки, сотни тварей с тускло поблескивающими в зеленом сумраке глазами.

– Что тебе надо? – Сканлих услышал в голосе Жильца Курганов то, чего никогда не слышал прежде и никогда не думал услышать: дрожь страха.

Ведьма улыбнулась, так что кожа вокруг золотых стежков натянулась и пошла морщинами.

– Твои кости, – ответила она.

Удовлетворение и сожаление

– Все кончено, – сказал Кальдер.

Его голос звучал удивленно. Но очень спокойно для человека, видящего, как все его мечты разбиваются в прах. Он принял свое поражение гораздо лучше, чем множество великих воинов, которых знал Клевер. Казалось, его даже позабавил такой внезапный поворот от успеха к катастрофе.

– Мой сын мертв. Север потерян. Все кончено.

Никто не собирался с ним спорить, и Клевер меньше всех.

Кальдеровы телохранители встали полумесяцем, образовав стену вокруг их зеленого пригорка с плоским камнем на вершине, сомкнув щиты и держа оружие наготове. Должно быть, это было единственное место во всей долине, где сохранился порядок. Правое крыло их армии было смято, когда на него навалились люди из Уфриса. Центр рассыпался под ударом людей из Западных Долин, прорвавшихся с тыла через обоз. Потом из-за деревьев с воплями повыскакивали горцы и показали этим ублюдкам из-за Кринны, кто тут настоящие дикари. А потом раскрылись городские ворота, и оттуда вышел Коул Трясучка, так что остатки их сопротивления угодили между молотом и наковальней. И все это было организовано с помощью лишь нескольких сигналов его рога, четко и изящно, словно весенний танец. Но с гораздо бо́льшим количеством трупов.

Невдалеке от них один из тех огромных псов прыгал, катался по траве и визжал – шерсть на его боку каким-то образом загорелась, и он бешено метался, пытаясь избавиться от самого себя. То, что Клевер пытался сделать уже много лет и примерно с таким же успехом.

– Надо бежать, – пробормотал он, с вожделением посматривая на деревья. – Или сдаваться.

– Бежать или сдаваться. – Кальдер окинул его уничтожающим взглядом. – Всегдашний совет Йонаса Клевера. Я удивлен, что ты не предлагаешь мне перейти на сторону врага.

Клевер скривился:

– Боюсь, для этого уже поздновато.

– Верно. Но я все же хочу сделать еще одну вещь. Собирался сделать это после моей победы. – Он глубоко вздохнул. – Но пожалуй, придется перенести на сейчас.

…Должно быть, годы все-таки не притупили инстинкты Клевера настолько, насколько он считал, потому что каким-то образом он почувствовал, что сейчас будет. Он кинулся в сторону, ощутив на скальпе ветерок от секиры. Неловко перекатился на спину и поспешно отполз назад, так что второй удар Нижнего пришелся в дерн прямо между его ногами. Клевер вскарабкался на ноги, едва не упав снова, спиной вперед взобрался на пригорок и нырнул за большой камень на вершине, тяжело дыша.

Это выглядело малость недостойно, но Клевер уже давно решил, что предпочитает скорее сохранить жизнь, чем достоинство. Помогай ему мертвые, он даже вытащил меч! Первое, что он всегда говорил ученикам, обучая их владению мечом: никогда не вытаскивай эту чертову штуковину. Однако сейчас он его вытащил, и взвесил в руке, и увидел блеск, пробежавший по полированному металлу.

– Нижний, мать твою растак, ты что это такое делаешь? – крикнул он сквозь шум битвы.

– Убиваю тебя. Разве непонятно?

– Потому что Кальдер тебе заплатил?

– Ну да. – Голос Нижнего звучал смущенно.

– Но с ним покончено! – Клевер махнул свободной рукой в сторону сражения (можно было махать в любую сторону: оно кипело повсюду вокруг, все ближе накатываясь на кольцо Кальдеровых телохранителей). – Любому видно, что с ним покончено. Черт побери, он сам это только что сказал!

– Сказать тебе по правде, Клевер… – Нижний сделал шаг к нему, ища брешь в его защите, ища тяжелым сапогом удобное место в траве, – я не такой умный, чтобы следить за всеми этими поворотами и изгибами. У меня от них голова болит. Все эти хитрости, и только для того, чтобы оказаться там же, откуда начинал? Нет. Если уж я что-то обещал, я это доведу до конца!

И он прыгнул вперед. Для такого здоровяка он двигался быстро. Все, что Клевер мог сделать, – это нырнуть назад, споткнувшись и едва не полетев наземь прежде, чем он сумел восстановить равновесие. Они кружили вокруг плоского камня, не сводя друг с друга глаз. Хорошо хоть, что остальные Кальдеровы телохранители не представляли опасности – они были слишком заняты, борясь за собственные жизни. Враги наседали на них все плотнее и плотнее.

Происходящее казалось Клеверу ужасно несправедливым, после того как он дал Нижнему место в своей команде, когда никто не хотел связываться с этим бешеным ублюдком. С другой стороны, человек, который предал столько людей, как он, не должен слишком расстраиваться из-за того, что сам оказался преданным.

Клевер потерял счет тем, чье доверие он обманул. Против кого обернулся. Кейрм Железноголовый, Глама Золотой, Стур Сумрак… Магвир с арбалетной стрелой в глотке… И Чудесница, со своей восхитительной поднятой бровью. Обвиняющая толпа разочарованных друзей, товарищей, вождей, качающих головами, глядя на него из мира мертвых… Клевер отмахнулся от этой мысли. В драке от таких мыслей только тяжелее, а ему было и так тяжело. Он все отступал назад, бросая взгляды по сторонам в поисках чего угодно, что могло бы ему помочь, и не находя ничего.

Нижний выглядел здоровенным, даже когда дрался на твоей стороне. В качестве противника он выглядел просто огромным, с большим изрубленным щитом, в тяжелой кольчуге от шеи до колен и легком стальном шлеме. Такого ублюдка хрен уложишь одним мечом. Он был быстрее и сильнее Клевера и лучше вооружен. Однако именно ум человека отличает его от животного; по крайней мере, так Клевер всегда себе говорил. Нижний снова сделал шаг вперед, и Клевер скользнул в сторону, стараясь держаться по другую сторону плоского камня и надеясь, что подвернется какой-нибудь благоприятный случай. Низкая боевая стойка, в которой он привык сражаться, больше не казалась такой уж удобной. Суставы гнулись хуже прежнего, да и брюхо наросло с тех пор, как он в последний раз ее использовал, – должно быть, дело в этом.

Знаменосец Кальдера стоял в нескольких шагах от него – молодой парень с глазами огромными, как тележные колеса, от вида всех этих драк и смертей, не говоря уже о поединке, развернувшемся перед самым его носом.

– Эй, ты! – крикнул ему Кальдер. – Убей его!

Знаменосец оцепенело вытащил меч. Поглядел на Клевера. Поглядел на Кальдера. Поглядел на одного из Кальдеровых телохранителей, который полз по траве с торчащей из плеча стрелой, в то время как остальные поспешно смыкали ряды. Потом отшвырнул знамя и опрометью бросился к лесу. Черный Кальдер глядел ему вслед, кажется, даже с некоторой завистью… Его упавшее знамя соскользнуло со склона холма. Двадцать лет его авторитет был железным; теперь он превратился в паутину среди бури. Одна проигранная битва – и ты ничего не стоишь. Клевер мог бы сказать ему это, но он был немного занят.

Он ахнул, когда Нижний снова набросился на него, но сумел увернуться от первого взмаха секиры. Клевер поискал брешь в защите, куда можно было бы ткнуть мечом, но огромный щит уже стремительно надвигался на него, врезался ободом в зубы, так что голова дернулась назад. Не успел он опомниться, как с другой стороны уже сверкнула секира, так что он едва успел отшатнуться. Тяжелое лезвие просвистело совсем рядом, отколов от камня здоровенный кусок. Пошатываясь, Клевер отступил, встряхивая звенящей головой и едва не врезавшись в одного из Кальдеровых телохранителей, удиравшего к лесу с дикими глазами. Нижний ухмыльнулся ему поверх сверкающего обода своего щита. Клевер сунул язык в саднящую дыру, где совсем недавно был зуб, и сплюнул кровью.

Дело в том, что внутри него все еще оставался упрямый кусочек прежнего Йонаса Крутое Поле, засевший, словно заноза. Засевший так глубоко, что его никогда не удавалось вытащить. Эта заноза принималась колоть его каждый раз, когда он отступал, бежал с поля боя, переходил на сторону врага. И вот теперь она наконец вышла на поверхность. Вылезла из саднящей раны в виде низкого, хриплого рычания.

– Ну ладно, засранец, – прорычал он, сжимая кулак на рукояти своего меча. – Давай попляшем.

– Попляшем? – хмыкнул Нижний. – Куда тебе…

Из-за деревьев вылетела стрела и ударила Нижнего в плечо. Она не воткнулась глубоко, так, зацепилась за кольчугу. Вероятнее всего, даже до крови не оцарапала. Но этого было достаточно, чтобы заставить его на мгновение повернуть голову.

В конечном счете единственное, что действительно зависит от человека, – это правильно выбрать момент. Ждать, пока противник откроется, понять, когда это произойдет, и воспользоваться этим.

Клевер сделал финт влево, а сам прыгнул вправо, услышав удивленный возглас Нижнего, когда секира рубанула дерн в том месте, где должен был стоять он. Клевер уже перекатывался поверх плоского камня, спрыгнул с поворотом, лезвие его меча выхлестнуло вперед и резануло заднюю поверхность сапога Нижнего, как раз под краем его кольчуги.

Нижний даже не заметил. Он с ворчанием обернулся, занес секиру, сделал шаг вперед… И вдруг шатнулся вбок, вскрикнув от неожиданности и схватившись за край камня рукой с висевшим на ней щитом. Клевер предположил, что в этот момент у него лопнуло подрезанное сухожилие над голеностопным суставом.

Прыгнув вперед на здоровой ноге, Нижний оглушительно взревел, брызжа слюной и бешено размахивая секирой. Клевер отскочил, и тяжелое лезвие просвистело мимо его носа. Когда Нижний повернулся вслед за ударом, он шагнул вперед и ткнул мечом под обод его щита.

С металлическим скрежетом меч прорезал кольчугу и воткнулся Нижнему в живот. Хотя Клевер никогда и не доставал оружие в битвах, он все же следил, чтобы оно оставалось острым.

Глаза Нижнего распахнулись. Клевер вытащил меч, и Нижнего шатнуло вперед, его изувеченная лодыжка подвернулась, и он упал на одно колено. Он со свистом втянул в себя воздух.

– Я думал…

– Всем плевать, что ты думал.

И Клевер одним хлестким ударом снес с него голову. Она отскочила от земли и покатилась вниз по склону, туда, где остатки Кальдеровых телохранителей уже бросали оружие. Тело шмякнулось набок, хлынул обильный поток крови, вид которой, без сомнения, доставил бы Йонасу Крутое Поле большое удовольствие.

Кальдер поднял брови:

– Так ты все-таки еще способен драться!

– Я стараюсь не афишировать этот факт. – Клевер повернул голову и снова сплюнул кровь. – Не то сразу найдется куча людей, которым захочется попробовать тебя убить.

* * *

Рикке стояла перед воротами Карлеона, тихо потирая свою испачканную кровью руку и хмуро разглядывая искалеченный труп Стура Сумрака. Никто другой не обращал на него большого внимания. В конце концов, на нем совершенно нечем было поживиться.

Ей часто доводилось слышать, что нет зрелища слаще, чем мертвый враг. Обычно это говорили люди, которые в жизни не имели врагов и, тем более, их не убивали. Если по правде, она не чувствовала удовлетворения, глядя на Большого Волка, вернувшегося в грязь. Но не чувствовала и сожалений. Это надо было сделать. За ее отца. За ее людей. За нее саму. Это следовало сделать давным-давно.

Битва была, более или менее, кончена. Несколько людей еще сражались маленькими группками возле стен, многие бежали, рассеявшись по склонам долины, но в основном воины Кальдера бросали оружие, поднимали руки и становились на колени на изборожденную колеями, истоптанную сапогами, утыканную стрелами землю. Те, кто уже не лежал на ней, конечно, не собираясь подниматься, – а таких было множество.

Она не чувствовала удовлетворения, глядя на это. Но не чувствовала и сожалений.

– Вот она, моя девочка!

Изерн неторопливо выступала среди побоища, кровь текла по ее лицу из раны на лбу, но на лице, открывая дырку в зубах, сияла широчайшая улыбка.

– Изерн-и-Фейл! – Рикке крепко обняла ее и поцеловала в щеку. Кислый запах ее кожи, смешанный с ароматом чагги, доставлял неожиданное утешение. – Я знала, что ты меня не подведешь!

Изерн лизнула пальцы и скрутила катышек чагги.

– Я всегда говорила, что ты что-нибудь придумаешь, разве нет? Никогда не сомневалась в тебе!

– Ты рассказывала, как ты во мне сомневаешься, каждое утро, день и вечер, – отозвалась Рикке, пытаясь выхватить у нее чаггу.

С невероятной ловкостью Изерн успела бросить катышек в рот, прежде чем на нем сомкнулись пальцы Рикке.

– Если твои недостатки не выложены перед тобой так, чтобы ты могла их видеть, как ты сможешь с ними бороться?

Люди с шарканьем расступались, склоняя головы, когда она проходила мимо. Люди почтительно уступали ей дорогу. Люди раскрыли перед ней сквозной проход и топали ногами, и грохотали мечами, и стучали секирами по щитам, подняв грандиозный шум, пока она шла по нему. Таким же представлением они бы встретили Девять Смертей или Скарлинга Простоволосого, или любого из великих боевых вождей прошлого.

Говоря по правде, она сама с трудом верила, что ее план удался. Но не стоило давать об этом знать кому-то другому. Поэтому она шла, высоко подняв голову и расправив плечи, так, как ходила Савин дан Брок: словно она никогда не знала, что такое сомнения. Так она прошла к подножию зеленого холмика возле самой опушки леса, где мертвые были навалены особенно густо.

Трясучка кивнул ей. Его шлем был весь изрублен и истыкан в сражении, его волосы снова развязались и свисали вокруг лица.

– Все хорошо?

– Все хорошо.

Им двоим не нужно было других слов.

На вершине был Черный Кальдер. Возле плоского камня, наполовину ушедшего в землю, там, где упало его знамя. Тот, кто двадцать лет определял судьбу Севера, стоял на коленях, с мечом Йонаса Клевера, приставленным к глотке. Нельзя было не восхититься его спокойствием при поражении. Рикке подумала, сумела ли бы она сама отнестись к этому так хладнокровно, или начала бы строить планы спасения, а потом реветь и умолять пощадить ей жизнь? Но кому дело до того, как ведут себя проигравшие? Изменяют мир те, кто выиграл.

Клевер кивнул ей:

– Я его взял, вождь!

– Да что ты говоришь? – Рикке потрогала ногой здоровенный труп, лежавший в луже крови возле ее ног. – А этого тоже ты уделал?

– Мой человек, Нижний. Что поделать, он всегда страдал избытком драчливости и недостатком сообразительности.

– Так ты, в конце концов, выбрал свою сторону?

– Я никогда ее не покидал, – отозвался Клевер. – Чья бы сторона ни победила.

Кальдер глядел на нее, не переставая хмуриться.

– Ты обнаружила мою шпионку.

– Изерн-и-Фейл вычислила ее в тот же момент, как она появилась.

– Я чую ложь, – пояснила Изерн, держа копье на плече синей рукой, а белую перевесив через древко. – А от этой суки так и разило.

– То-то мне казалось, что все идет как-то слишком легко, – задумчиво проговорил Кальдер, глядя в сторону Карлеона, поверх заваленных трупами полей, где остатки его армии либо пытались бежать, либо сдавались в плен.

– Что поделать, – сказала Рикке, – все мы склонны верить в то, чего мы хотим. Вообще-то эту идею я подхватила у Трясучки.

Тот скромно пожал плечами:

– «Лучшая сила – это выглядеть слабым».

– Все, что я сделала, – Рикке пошевелила пальцами в воздухе, – это слегка посыпала ее блестками.

– Это было отлично проделано, – Кальдер задумчиво сощурился, глядя на нее. – Скажи мне одну вещь, между нами… эта штука действительно работает? Этот твой Долгий Взгляд? Ты действительно знала, как все обернется, с самого начала?

Она поглядела на него сверху вниз, просунув большой палец за цепочку изумрудов на своей шее.

– Я знаю, как все обернется теперь. Много лет назад мой отец поклялся убить тебя, если ты снова перейдешь через Каск.

– Я помню. – Кальдер медленно кивнул, устремив взгляд куда-то далеко. – За все приходится платить, рано или поздно.

– У меня ушло некоторое время, чтобы сдержать его слово, – сказала Рикке. – Но все же мы к этому пришли. Трясучка!

– Ага, – отозвался тот, вытаскивая меч.

Кальдер поднял голову, когда тень воина упала на него.

– Давно не виделись.

– Ага, – сказал Трясучка.

– Помнится, ты спас мне жизнь. Тогда, на круге, на холме Героев.

– Ага.

– Какая ирония, что ты же должен будешь ее и закончить.

– Ага.

– Ну что ж… едва ли я могу сказать, что этого не заслужил.

– Похоже, мечта твоего отца все же исполняется, – заметила Рикке. – Север объединен! – Она закинула руки за голову и потянулась всем телом. – Просто возглавлять его будут не его потомки. Скейл вернулся в грязь. Стур вернулся в грязь. Бетодова линия кончается на тебе!

– А! – По какой-то причине на лице Кальдера появился призрак улыбки. Он наклонился вперед и проговорил так тихо, чтобы слышала только она: – Так, значит, ты видишь не все.

Клинок опустился. Раздался резкий хруст, взметнулась вверх темная струя крови, и Кальдер упал лицом вниз на грязную траву.

…Последовала долгая тишина, оглушительная после шума битвы. Все взгляды были устремлены на клокочущую рану в Кальдеровом затылке. Трясучка стоял, хмуро глядя вниз, среди потрясенных лиц, и в его кулаке был зажат меч, прежде принадлежавший Девятипалому, – тот самый тусклый серый клинок с единственной серебряной буквой возле эфеса, весь в брызгах и пятнах крови.

Потом Скенн-и-Фейл высоко вознес свой молот, к изборожденной шрамами головке которого, кажется, прилип клок чьих-то волос.

– Это была добрая работа! – провозгласил он.

– Воистину эту девчонку любит луна! – прибавил его брат Скофен, смеясь и потрясая своей секирой.

– Черный Кальдер правил Севером. – Изерн шлепнула твердой ладонью по плечу Рикке. – Та, что побила его, достойна того же. Дети Круммоха-и-Фейла стоят за Черную Рикке!

– И я! – проревел Гвоздь прежде, чем Рикке успела вставить слово. Он выступил из толпы, залитый кровью настолько, что казалось, будто он в ней плавал. – Я тоже стою за Черную Рикке!

– И я, – буркнул Черствый, с некоторым усилием взбираясь на пригорок. Он рыгнул и похлопал себя по нагруднику, глядя вниз на труп Кальдера. – Твой отец мог бы тобой гордиться.

Рикке, моргая, поглядела на него. Кальдер украл свое имя у Черного Доу, в тот день, на холме Героев. Похоже, теперь она украла свое у него.

– Черная Рикке! – кричали повсюду вокруг, даже те, кто до того момента, как опустился меч, считали себя людьми Кальдера. Ну, в конце концов, должны же они теперь были кому-то принадлежать. – Черная Рикке!

Все кричали наперебой, один громче другого, словно следовать за девчонкой с татуированным лицом, которая еще недавно обсиралась на улицах Уфриса, всегда было их заветной мечтой.

– Черная Рикке!

Словно только на это они и надеялись, только этого и ожидали.

Трясучка аккуратно вытер меч тряпкой. Солнечный свет отблескивал в его металлическом глазу.

– Похоже, ты победила, – сказал он.

Рикке перевела взгляд с пригорка на перепаханное поле битвы, потом на тело Кальдера, лежавшее у ее ног. Она не почувствовала никакого удовлетворения, глядя на него.

Ну, может быть, самую малость.

Часть XIX

«История повторяется: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса».

Карл Маркс[3]

Готовы к битве

– Крепче не надо, – выдохнула Савин, стиснув край стола и слыша, как Фрида за ее спиной пыхтит от натуги, зашнуровывая тесемки.

Над камином было намалевано: «Мы сожжем прошлое», а обои были изрублены топором, но в целом, думала Савин, ее тюремная камера могла оказаться гораздо хуже. Это было одно из дворцовых помещений, где какой-нибудь незначительный дворянчик, явившийся с визитом, мог бы тихо стареть, дожидаясь приема у его величества. Еще чуть-чуть, и комнату можно было бы принять за гардеробную светской дамы… Если не считать прутьев, наскоро приделанных к оконным рамам, и ощущения еле сдерживаемого смертельного ужаса.

Ей выдавали хорошую еду и чистое белье. Ей принесли пару ее детских кроваток, в которых Гарод и Арди блаженно посапывали, не подозревая об угрожающей им опасности. Ее снабдили всевозможными мылами и ароматическими маслами, порошками и румянами, париками и платьями, какие только могли понадобиться самой привередливой светской львице для выхода в свет. Ей даже вернули ее старых горничных, Фриду и Метелло, чтобы те помогли ей приготовиться. Это немного напомнило Савин благословенные времена, когда она была леди-губернаторшей, еще до того, как она предала короля, до Великой Перемены. Вот только Лизбит была мертва, а Зури сидела в тюрьме.

Лицо Савин исказилось гримасой при этой мысли. Они пытали людей, подозреваемых в спекуляции мукой, – что же они сделают с предполагаемой колдуньей-людоедкой на службе у Пророка? И Гаруна с Рабиком тоже забрали, а ведь они так преданно ей служили! И вот из-за своей преданности оказались в цепях. Это было безумие! Это было нелепо. Но в нынешнем климате безумие и нелепость могли очень быстро оказаться роковыми.

Савин прикрыла глаза и судорожно вздохнула. Очень скоро ей придется отвечать на обвинения против нее самой, не менее безумные и нелепые, чем те, что предъявлялись Зури и ее братьям, а также на те, что были, увы, более чем правдой. Сперва она должна отстоять себя. Если ее сочтут виновной, она не поможет никому.

– Это? – спросила Метелло со своим сильным стирийским акцентом.

Она держала наброшенное на руку платье: водопад светло-голубого сулджукского шелка, отделанного по обшлагам осприйскими кружевами и обшитого по подолу цветочным узором. Кажется, Савин заказывала его для выхода в театр, но так ни разу и не надела. Этот цвет всегда казался ей чересчур надуманным. Она махнула рукой:

– Во имя Судеб, нет, конечно!

Судья надеялась запудрить ей мозги хорошим обращением. Надеялась, что она расслабится, оказавшись среди привычных предметов роскоши, – и появится на суде в своем прежнем образе: воплощении безжалостной, эксплуататорской, привилегированной элиты, которую Великая Перемена была призвана искоренить.

Судья даже снабдила Савин драгоценностями. Превосходные серьги и очень неплохое рубиновое ожерелье, без сомнения, полученное в виде взятки от жены какого-нибудь бывшего лорда в обмен на помилование, которого так и не случилось. Судья не миловала никого, даже за такие отличные рубины, как эти. Савин подцепила ожерелье пальцем и поднесла к свету, любуясь кроваво-красными отблесками. Потом положила обратно в коробку и решительно отодвинула. Скорее всего, Судья отправит ее на Цепную башню, но она полная дура, если считает, что Савин станет ей в этом помогать.

– Дамы, я хочу чего-то очень простого. Чистота и скромность! Никаких украшений, никаких париков. – Метелло расстроенно прищелкнула языком, хмуро разглядывая ежик собственных волос Савин, тусклых и коротко остриженных. – Никакого шелка, никаких…

Снаружи раздался удар, и Савин рывком повернулась к двери, сделала неверный шаг к детям, прижав одну руку к ослабевшему животу, а другую протягивая к кроваткам.

С практической точки зрения, даже не говоря о мучениях, которых ей стоило произвести их на свет, и необратимом ущербе, который они нанесли ее телу, она не видела от детей ничего, кроме невообразимых неудобств. Жующие соски, извергающие помет, убивающие сон чудовища, с которыми даже не поговорить! Тем не менее она испытывала за них даже больший ужас, чем за саму себя.

За дверью послышался смех. Новый удар, потом веселые голоса. Их журчание понемногу удалялось, пока не затихло. Ничего особенного. Просто сжигатели, занимающиеся своими сжигательскими делами. Савин заставила свою панику утихнуть. Заставила себя опустить руки. Потом в удивлении обернулась, услышав громкий всхлип. Лицо Фриды было искажено гримасой, ее плечи тряслись.

– Что такое? – требовательно спросила Савин.

Если уж кто-то и должен был плакать, то она полагала, что право первенства должно принадлежать ей. Она почти не спала с тех пор, как ее арестовали. Кажется, только беспощадно зашнурованный корсет держал ее в выпрямленном положении.

– Когда все это случилось… в смысле, Великая Перемена… – Нижняя губа Фриды затряслась, потом слова полились потоком. – Я думала, будто это что-то хорошее! И сперва ведь так и было, всеобщая свобода и все такое, и все ходили такие счастливые… Но потом… – Она устремила взгляд в угол, ее глаза наполнились слезами. – Потом… во имя Судеб, госпожа, простите меня!

Первым побуждением Савин было дать ей пощечину. Будет везением, если сама она доживет до заката, так что ей не особенно хотелось провести оставшиеся часы, утешая свою горничную. Как же ей не хватало Зури! Та-то никогда не плакала. Даже когда ее тащили прочь в наморднике. «Но мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть», – как любил повторять ее отец. Подавив свой гнев, она мягко положила руку Фриде на плечо.

– Мне не за что тебя прощать, – сказала она, сделав над собой усилие. – Возможно, из этого и могло выйти что-то хорошее. Должно было выйти… И я больше не госпожа, просто гражданка. Именно это я и хочу, чтобы люди во мне увидели.

Фрида шмыгнула носом, втягивая слезы, и подняла пудреницу.

– Давайте я припудрю ваш шрам…

– Ни в коем случае, – отозвалась Савин, глядясь в зеркало. Кривой и розовый, он пересекал ее лоб и скрывался в коротко остриженных волосах. – Достань румяна. Надо его немного выделить. Пусть они видят, что я знаю, что такое боль. Мы больше не имеем ничего общего с Савин дан Глоктой, наводившей ужас на светские салоны, понимаешь? Пускай они судят Любимицу трущоб!

– Это? – спросила Метелло, поднимая одно из ее платьев для кормления, простое и белое.

– Превосходно!

Тяжелый стук в дверь вызвал у нее новый прилив тошнотворного ужаса.

– Гуннар Броуд, – донесся снаружи грубый голос.

– Сказать ему, что вы одеваетесь? – прошептала Фрида.

Савин снова прижала руку к животу. Снова задушила свой страх. Преимущество встречи со смертью состоит в том, что соображения приличий перестают играть такую уж важную роль. Она ответила, повысив голос, чтобы ее было слышно за дверью:

– Когда Гуннар Броуд спас мою жизнь в Вальбеке, Фрида, меня, полуголую, преследовала разъяренная толпа. Сомневаюсь, что вид моей нижней юбки его шокирует. К тому же у него все равно есть ключ.

Дверная ручка повернулась, дверь распахнулась, и на пороге возник Броуд – огромный, в доспехах, с красными глазами. Он тяжело шагнул в комнату. Бросил хмурый взгляд на детей. Бросил хмурый взгляд на Фриду (та съежилась за туалетным столиком). Бросил хмурый взгляд на Савин. Он выглядел больным, пьяным, разъяренным и сентиментальным одновременно. Самый настоящий сжигатель. Словно он не мог решить, просить у нее прощения или ударить ее кулаком в лицо.

– Вам остался один час, – проговорил он, поворачиваясь обратно к двери.

– Благодарю за напоминание. Кстати, у меня для тебя кое-что есть, – Савин протянула ему листок сложенной бумаги. – От Лидди.

Его безжизненное лицо дернулось при звуке этого имени.

– Лидди не умеет писать.

– Я думаю, что это написала Май. Оно пришло с почтой от матери Лео.

Броуд подвигал челюстью, не сводя с письма налитых кровью глаз. Его рука, протянутая к нему, застыла на полдороге.

– Что там написано?

– Не говори глупостей, Гуннар! Я не читаю писем, адресованных не мне. Право слово, ты еще скажи, что Зури действительно ест людей!

Она небрежно вложила письмо в его ладонь и повернулась обратно к своей пудренице, но продолжала следить за ним в зеркале. Несколько долгих мгновений он стоял, уставившись на листок бумаги в своей руке, потом очень медленно подошел к двери, переступил порог и очень медленно затворил ее за собой. Савин стиснула зубы и сжала дрожащий кулак. Может быть, ей и суждено полететь с Цепной башни – видят Судьбы, все шансы были против нее, – но она не дастся без борьбы!

Фрида склонилась над одной из кроваток, нежно воркуя с Гародом.

– Хотите, чтобы я присмотрела за детьми? – На ее глаза уже снова наворачивались слезы. – В смысле… пока вы будете в суде…

– Возможно, тебе придется присматривать за ними… – у Савин внезапно пропал голос, и ей пришлось прочистить горло, – после того, как мне вынесут приговор.

Лучше было сказать так, чем «если». Она не осмеливалась сказать «если».

– Но пока этого не случится – в суде, на скамье подсудимых… они будут со мной.

Это был не суд – это было представление. А уж Савин-то знала, как устроить хорошее представление. Никто не знал это лучше нее.

* * *

Адуя скрывалась за возвышением, но огромное облако висящего над ней дыма было видно за несколько миль.

– Горны по-прежнему горят, – заметил Юранд.

– Как ни пытайся, а прогресс не остановить, – пробормотал Лео.

Маршал Форест прищурился, глядя на солнце, от которого наконец-то исходило настоящее тепло – кажется, впервые за много месяцев.

– Мне не нравится идея маршировать вот так, на открытой местности.

– Если это можно назвать маршировкой.

Барабаны отбивали ритм в удвоенном темпе, но деморализованные остатки Народной Армии и выбившиеся из сил остатки Дивизии кронпринца все равно едва тащились. Они давно уже не шли стройными рядами, превратившись в шаркающую ногами толпу; флаги обвисли, флагштоки клонились в разные стороны. Они оставляли позади себя полосу распаханной грязи и набросанного мусора. Гигантский слизень, а не армия, из последних сил ползущий через мокрый ландшафт.

– Они совсем не кажутся готовыми к битве.

– Они и не готовы, – отозвался Гловард. – Мы потеряли больше людей дезертирами, чем потеряли бы в сражении.

Лео бросил взгляд в сторону нескольких хорошо вымуштрованных подразделений кавалерии в темных мундирах, возглавлявших колонну.

– По крайней мере, на инглийцев мы можем полагаться.

– Они будут с тобой до смерти, – заверил Юранд.

Гловард хлопнул Лео тяжелой ручищей по плечу:

– Так же, как и мы!

На какой-то счастливый момент все было совсем как в старые добрые времена.

Форест глядел в сторону дымного пятна в небе, придирчиво оправляя свои обтрепанные обшлага.

– Они не могут не знать о нашем приближении.

– Они считают, что мы убиваем друг друга за много миль отсюда, – отозвался Лео. – А инспектор Тойфель следит за тем, чтобы Народный инспекторат ничего не разнюхал на этот счет.

– Вы ей доверяете? – спросил Форест.

– Нет, – ответил Лео. – Но доверие – плохое основание для альянса. Я выяснил на собственной шкуре, насколько чертовски эффективна эта женщина.

– Пусть даже так, невозможно держать несколько тысяч солдат в секрете, по крайней мере надолго.

– А это еще кто? – Гловард пришпорил коня и выехал впереди Лео, держа руку на рукояти меча.

Пара Форестовых разведчиков вели в поводу растрепанную лошадь, на которой сидел взъерошенный пленник со связанными за спиной руками.

– Вот, лорд-маршал, поймали этого типчика на дороге! – доложил один из разведчиков.

– Поймали? – взвизгнул пленник. – Черт побери, я сам пытался вас найти! У меня послание от капрала Танни!

Форест широко улыбнулся:

– Этого типчика зовут Желток, и как это ни прискорбно, но он на нашей стороне. Развяжите его.

Как только его руки освободились, Желток неловко отсалютовал:

– Лорд Брок! Мне необходимо поговорить с вами. Я хотел сказать… вы ведь теперь снова лорды, верно? Или…

– Давай выкладывай! – потребовал Лео.

– Речь о вашей жене. Она… ну, в общем… нелегко об этом говорить…

– Говори как есть!

– Ее арестовали. Судья отдала ее под суд, обвинив в спекуляциях и измене, и… э-э… – Желток сглотнул. – В общем, там упоминался инцест.

Молчание. Позади них продолжали бить барабаны, топали сапоги, слышался лязг оружия. Лео не знал, что он должен чувствовать. Каких чувств от него ожидали. Он сжал здоровую руку в кулак.

– Когда это произошло?

– Сегодня. На суде будет присутствовать король. Да что я, полгорода будет там! Говорят, что это будет самая зрелищная казнь с тех пор, как Ризинау полетел с башни… ну, то есть…

– Мы успеем, – проговорил Юранд. – Не беспокойся. Мы подойдем вовремя.

– Конечно, – буркнул Лео.

Новости, конечно же, были ужасны. Его жена в опасности! Его дети! Он постарался, чтобы все видели, как глубоко он это переживает. Ужасные новости! Но вместе с тем он не мог не видеть и положительную сторону: сжигатели будут отвлечены. Возможно, это даст им удобный шанс.

Форест подъехал ближе.

– Послушайте, Молодой Лев. Я глубоко вам сочувствую, но вы не должны позволять чувствам вмешиваться в ваши решения. На первом месте должна стоять безопасность его величества.

– Он тоже будет в Народном Суде. Будем спасать обоих одновременно.

Юранд, нахмурясь, поглядел в сторону их падающего с ног воинства.

– Мы не спасем никого, если будем так тащиться.

– Согласен, – сказал Форест.

– Если я что-то и понял под Стоффенбеком, – сказал Лео, – так это то, что ничего хорошего нельзя сделать с плохими людьми. Лорд-маршал, я предлагаю вам выбрать двести человек, которым вы полностью доверяете, с лучшим вооружением и на лучших конях. Самых верных. Когда мы прорвемся через стену Арнольта…

– Если мы прорвемся.

– …когда мы прорвемся, Гловард и ваши офицеры распределят остальных по территории города. Займите все ворота, причалы, мосты, площади и перекрестки; полностью заблокируйте город ради его собственной безопасности. Я с лучшими из своих и ваших людей ударю прямиком по Агрионту и захвачу южные ворота. Мы освободим короля прежде, чем они узнают о нашем нападении!

Форест угрюмо кивнул:

– И заодно вашу жену.

Лео нахмурился, глядя на огромную дымную завесу над горизонтом. Кажется, уже можно было разглядеть самые высокие из адуанских башен – тонкие, словно булавки, они выглядывали из травы на гребне возвышенности… Дом Делателя… Самые высокие из фабричных труб… Возможно, даже верхушку Цепной башни…

– И заодно мою жену.

Савин бы поняла. В конце концов, она всегда любила рискованные игры.

* * *

– Крепче не надо, – пискнул Горст.

Вик закрепила ремень пряжкой и стукнула кулаком по задней пластине его доспеха – это казалось уместным жестом, когда помогаешь мужчине надевать доспехи. Не то чтобы она много знала о таких вещах. Помогать мужчинам надевать и снимать одежду – многие годы она занималась этим гораздо меньше, чем ей хотелось бы.

– Брок с Форестом уже в пути, – сказала она.

– Но успеют ли они вовремя?

Вик могла только пожать плечами. Она понятия не имела, сколько времени у них уйдет, чтобы добраться до города. Или какое сопротивление они встретят, когда дойдут. Или сколько продлится судебное заседание. Слишком много неопределенностей, и ни на одну она никак не может повлиять. Горст рассовывал по ножнам свои отполированные до блеска клинки, а она тем временем отодвинула доску для игры в квадраты, расстелила карту и принялась разглядывать, словно на ней мог внезапно обнаружиться какой-то ответ, начертанный невидимыми чернилами.

– Я подкупила стражу у всех ворот в стене Казамира и стене Арнольта. Если повезет, наши друзья смогут пройти, не встретив препятствий. Но с воротами Агрионта у нас проблема. – Она постучала пальцем по южным воротам цитадели. Как всегда, самое слабое место в плане, и без того слабом. – Сжигатели взорвали несколько кусков стены, недостаточно, чтобы это могло нам помочь. Тем не менее Судья поставила своих самых преданных людей охранять этот участок. Подкупать их слишком рискованно. Эти параноидальные ублюдки сняли с петель все ворота, но опускные решетки остались. Если они ими воспользуются, наши друзья окажутся в тупике. Могут уйти дни, прежде чем они прорвутся внутрь – если вообще прорвутся.

– А значит?..

– А значит, мы должны захватить караульное помещение надвратной башни, где находится опускной механизм.

– Мы?

– Ну да, мы с вами. Я запудрю стражникам мозги какой-нибудь историей насчет сомнений в их лояльности и попробую удалить из помещения хотя бы пару из них. Потом… мы разберемся с остальными. Забаррикадируем дверь. И будем удерживать помещение до тех пор, пока не появится кавалерия Молодого Льва.

Горст медленно кивнул. Он не сказал, считает ли этот план хорошим или плохим. Этого и не требовалось. Вик и так знала, что план ужасен, просто ей не приходило в голову ничего лучшего.

– Нужно правильно выбрать время, – пробормотал он, беря со стола разложенные в аккуратном порядке различные виды оружия и рассовывая их по многочисленным кармашкам, чехлам и потайным местам. – Придем слишком поздно, они будут наготове, и нам не удастся захватить комнату. А слишком рано, даже если мы захватим комнату, мы можем ее не удержать до того момента, как появится Брок.

Горст немного подумал.

– И мы, скорее всего, уже будем мертвы, – добавил он.

Горст, снова выбривший голову, с тихим шелестом провел ладонью по серебристой щетине.

– Сколько там людей?

– Стандартный расчет… – Вик облизнула губы. – Восемь человек.

Горст никак не прокомментировал эту информацию. Скорее всего, он бы не дрогнул, даже если бы она сказала «тысяча».

– Для вас это много? – спросила она.

– Сколько есть, столько есть. Вы сможете кого-нибудь убить?

Услышав это сказанным вот так, откровенно и жестко, Вик засомневалась.

– Я понимаю, что поставлено на карту, – отозвалась она, засовывая свой кинжал в чехол за голенищем. – И сделаю то, что требуется. Если вы справитесь с семью остальными.

Она предполагала пошутить, но он не улыбнулся.

– Чем меньше, тем лучше.

Конечно, вдвоем им придется нелегко. Она могла бы взять Огарка, но сказала себе, что он будет только мешаться под ногами. Она могла бы нанять кого-нибудь, но не было никого, кому бы она доверяла.

– И вот так всю жизнь, – пробормотала Вик.

Излишек доверия может убить тебя в мгновение ока. Этот урок она выучила в лагерях. Выучила, может быть, чересчур хорошо – потому что теперь ей казалось, что недостаток доверия точно так же может убить. Только это произойдет медленно, на протяжении многих лет, проведенных в одиночестве и с постоянной оглядкой через плечо.

Тем не менее, когда речь шла о схватке, от исхода которой зависело будущее Союза, пожалуй, трудно было найти более подходящего человека, чем Бремер дан Горст. Он с немалыми усилиями натянул на себя шинель констебля – самую большую, какую Вик удалось найти, и, тем не менее, она едва не лопалась на плечах, над верхней пуговицей блестел нагрудник кирасы, а многочисленное оружие отчетливо бугрилось под тканью.

– Мне никогда не удавалось быть незаметным, – смущенно сказал он.

– Если нам повезет, их мысли будут заняты другим. – Вик сунула за пояс дубинку, и она была готова. – Как я слышала, Судья собирается устроить из этого целое представление.

Мы знаем, кто ты

Орсо сидел на табурете в своей клетке в Народном Суде, потел, ждал и волновался. Ему уже давно не доводилось делать ничего другого.

За последние несколько недель их аудитория становилась все малочисленнее, а ее вкус все пресыщеннее. Он видел процессы, где обвиняемых было больше, чем наблюдателей. Он видел крошки, сыплющиеся с галерей, где люди устраивали перекус в то время, как в суде озвучивались леденящие кровь обвинения. Он видел, как пожилые представители клевали носом на своих скамьях перед молодыми матерями, умоляющими пощадить им жизнь.

Но сегодня все было по-другому. Галереи ломились от публики, скамьи были забиты. Впервые за долгое время снаружи светило солнце, рассекая Народный Суд и его щурящихся обитателей длинными полосами лучей. Возбужденный гомон наполнял помещение, поднимаясь к исписанному лозунгами куполу; в воздухе застыло напряженное ожидание. Ожидание события.

Орсо передвинул табурет в самый угол своей клетки, поближе к Хильди. Она сидела снаружи, на плиточном полу, скрестив ноги и прислонясь спиной к прутьям.

– Где же Молодой Лев, черт бы его побрал? – прошептал он, не разжимая губ.

Еще совсем недавно, перед битвой при Стоффенбеке, он провел несколько бессонных ночей в надежде, что Брок не появится. Теперь он отчаянно желал услышать хотя бы какие-то новости об этом мерзавце.

Хильди взглянула в сторону капрала Хальдера, но он и остальные охранники Орсо уже давно перестали делать вид, будто они кого-то охраняют. Они просто сидели в пятне солнечного света, нежась, как ящерицы, и не обращая на Орсо ни малейшего внимания.

– Они уже в пути, – прошипела она углом рта.

– Что, если они не успеют вовремя? – Кому, как не Орсо, было знать, насколько быстро Народный Суд был способен вынести вердикт! – Что, если Савин… осудят?

– Я видела, как это случалось и с лучшими людьми.

Этого Орсо не мог отрицать, хотя по какой-то причине ему отчаянно хотелось.

– Меня беспокоит, что после этого они перейдут к худшим, – прошептал он. – А именно ко мне.

К его неудовольствию, Хильди, кажется, вовсе не собиралась ему возражать.

В зале появилась Судья: цепи на нагруднике блестят, подол изорванного бального платья шуршит по полу, взметая мириады пылинок сквозь косые столбы света. Вслед за ней вошли Суорбрек, Броуд, Сарлби и несколько десятков других, самых рьяных сжигателей. Гомон сразу же затих, сменившись обычной благоговейной тишиной, когда Судья, этот кошмар Союза, воплощение мстительности, опустилась в кресло, некогда предназначавшееся для Орсо, взяла в руки свою кувалду и с треском хрястнула ею по Высокому столу, и без того уже безнадежно испорченному.

– Суд идет, мать его растак! – завопила она.

Орсо оттянул воротник, пытаясь загнать туда хоть немного воздуха. Месяцами он едва мог вспомнить, каково это – когда тебе тепло. Теперь в Народном Суде царила удушающая жара. От весеннего солнца, сверкающего и отблескивающего на кривых оконных стеклах. От возбужденного дыхания толпы. От их слухов, пересудов, потрясения, страха. Единственным пристанищем прохлады, когда высокие двери распахнулись, явилась обвиняемая.

На Савин было простое платье кормилицы, безупречно белое. Ни драгоценностей, ни даже парика. Ее темные волосы были острижены очень коротко, под самый череп, словно она отбросила всякое притворство; лоб пересекал багровый шрам. Орсо никогда не видел ее такой прекрасной. Впрочем, эта мысль являлась ему каждый раз, когда он ее видел, с утомительной предсказуемостью. Он схватился за прутья клетки, только что не прижавшись к ним лицом, когда она проходила мимо.

Ему хотелось крикнуть ей что-нибудь ободряющее – «Будь сильной!», или «Ты покажешь этим мерзавцам!», или «Я люблю тебя!», – но она смотрела в другую сторону. Савин проскользила по плиткам пола, стиснув руки и высоко подняв голову, словно принадлежала к какому-то другому, более благородному виду существ, нежели та потная масса, что собралась на скамьях и галереях. За ней следовали две горничные, каждая несла на руках нечто вроде маленького свертка одеял.

– Это что, ее дети? – пробормотала Хильди, садясь прямее.

Один из свертков пошевелился и тихо запищал. Орсо мельком увидел маленькое недоумевающее личико, когда его проносили мимо.

– Кровь и ад, – выдохнул он.

По толпе тоже прошла волна ропота. Так, значит, это… его племянница и племянник? Он ощутил легкую тошноту при этой мысли.

Суорбрек, в своем кроваво-красном обвинительском костюме, поглядел на них с открытым презрением.

– Дети не допускаются на заседания Народного Суда!

– Вы можете подвергать сомнению мою невиновность, – прозвенел голос Савин, в котором не было ни следа страха, – но какое преступление совершили мои дети, что они должны быть отделены от своей матери?

Обычно на обвиняемую после таких слов посыпался бы град оскорблений, а возможно, и объедков, монет и осколков стекла – в одном памятном случае сверху полетело даже ведро с мочой, – но сегодня настроение было совсем другим. В доносившемся с галерей ропоте слышалось одобрение. Даже поддержка. Похоже, спокойное достоинство, с которым держалась Савин, встретило там не меньшее восхищение, чем в клетке Орсо. Он не мог сдержать едва заметную улыбку, едва заметную дрожь стиснутого кулака. В Народном Суде каждая маленькая победа была поводом для праздника.

Однако Судья только лениво отмахнулась:

– Они ведь тоже граждане, верно? У нас все равны и все равно приветствуются! – Она развалилась в кресле, задрала ноги и с отчетливым стуком опустила босые ступни на столешницу. – На приговор это никак не повлияет.

Истинность ее слов была мучительно очевидна для любого, кто видел, как суд посылает на смерть сотни людей, независимо от предъявленных доказательств или процедур. Савин могла демонстрировать хитрость Гластрода, величие Иувина, силу воли самого Эуса, громоздиться на горе младенцев посреди океана симпатии – Орсо не видел, каким образом это могло хоть как-то что-то изменить. Что-то изменить могло только своевременное прибытие нескольких тысяч вооруженных людей.

В последний раз коснувшись своих детей, Савин вплыла в отделение для подсудимых с тем же спокойствием, словно это была ее персональная ложа в театре. Орсо взглянул в сторону скамей, где в переднем ряду развалился Танни, раскинув руки и лениво щурясь на солнце. Его старый партнер по азартным играм, сводник и, по требованию, знаменосец не глядел на него, но как бы рассеянно крутил пальцем, описывая круг за кругом.

Время! План Тойфель работал! Форест с Молодым Львом уже двигались сюда! Орсо покусал губу, поглядывая на суд с новым ощущением срочности. Он должен был найти какой-то способ выиграть время.

Судья несколько раз врезала по столу, требуя порядка, и с грохотом отшвырнула кувалду.

– Запереть все двери! – завопила она. – Чтобы ни одна сука нам не помешала!

И вновь воцарилась напряженная, бездыханная тишина.

* * *

– Гражданка Брок!

Суорбрек прошагал к Савин в своем нелепом красном мундире, сжимая в руке стопку бумаг. Похоже, этот напыщенный болван сам себя обманул своим актерством и вообразил, что он действительно является величайшим юридическим светилом эпохи.

– Вы обвиняетесь в спекуляциях и ростовщичестве невероятных масштабов… в связях с врагами Союза… и заговоре против Великой Перемены!

Он перечислял обвинения так, словно это были знаменитые заключительные строки какой-нибудь известной пьесы, и так же ждал аплодисментов. Но давний партнер Савин, гражданин Валлимир, очевидно, в точности выполнил данные ему инструкции, наполнив галереи людьми, которые пользовались ее благотворительностью, и заплатив остальным, чтобы они вели себя соответствующим образом. Теперь, когда эхо высказанных Суорбреком обвинений растворилось в угрюмом молчании, ее последнее капиталовложение окупилось сполна. Лица зрителей, прижатые к перилам балконов, глядели вниз на обвинителя с выражением холодной враждебности.

Она отрепетировала свою позу перед зеркалом, с величайшей тщательностью отточила каждую деталь. Непокорная, но не заносчивая. Величественная, но не гордая. Теперь, когда ожидание закончилось и завязалась битва, ее страх полностью исчез. Несмотря на лихорадочную жару в зале, она чувствовала ледяное спокойствие. Она не стала отвечать на обвинения, всем видом показывая, что они недостойны ее ответа.

Суорбрек откашлялся, пожевал губами, собираясь для следующей атаки, и ткнул в нее обвиняющим пальцем:

– Я вижу, вы сегодня сама скромность! Однако те из нас, кто знаком с вашими публичными появлениями, привыкли видеть вас закутанной в шелк и осыпанной алмазами. Ваше имя является синонимом выставляемой напоказ неумеренности! Очевидно, вы еще и мастерица менять свой облик. Настоящий хамелеон!

– Уверяю вас, я такой же человек, как и все остальные. – В ее голосе, отразившемся от купола, звучала обнадеживающая уверенность. – И в полной мере разделяю недостатки других людей.

– Более чем в полной мере, как могли бы сказать некоторые! Вы притворяетесь скромной гражданкой Союза, такой же, как все. Вы спрятали свое неприглядное прошлое за прославленным именем вашего мужа. – Он снова обратился к галереям. – Но мы знаем, кто вы такая! Не кто иная, как Савин дан Глокта, отъявленная… отъявленная… что это вы там делаете?

Последняя реплика была вызвана тем, что Савин принялась расстегивать пуговицы на своем платье.

– По-моему, это очевидно, гражданин Суорбрек. Я собираюсь удовлетворить нужды своих детей.

По залу суда пронесся ропот, когда она расстегнула свой корсет для кормления и вытащила одну грудь наружу. Суорбрек поспешно отвел взгляд, его щеки залила краска. Зная, что он глупец и трус, едва ли стоило удивляться тому, что он еще и ханжа.

– Я полагаю, здесь… совсем не подходящее место для…

– Какое место может быть более подходящим? – Савин щелкнула пальцами, и Фрида передала ей Арди. – Великая Перемена освободила всех нас!

Она приложила дочку к груди, и та немедленно принялась сосать, героическая малютка.

– Тем не менее, с тех пор, как она наступила, – продолжала Савин, – я слышала множество лекций на предмет ответственности, которую должна нести каждая гражданка. И из всех пунктов материнство всегда стояло на первом месте! Перед окнами этого здания находится изваяние высотой в несколько этажей – Природа, кормящая младенцев этого мира. Должна ли я пренебречь ее уроком? Должна ли я отказаться от ответственности, которую несу перед своими детьми, лишь потому, что на кону стоит моя собственная жизнь? Должна ли я отвергнуть принципы Великой Перемены – здесь, в самом ее сердце, в Народном Суде? Нет, гражданин Суорбрек, я отказываюсь это делать! Я буду кормить их до последнего вздоха!

Эта речь была встречена самыми настоящими аплодисментами. Жидкими, но аплодисментами! Возможно, она задела чувствительные струнки в душе присутствующих матерей. Судья, впрочем, быстро прекратила это несколькими ударами своей кувалды, бросая свирепые взгляды в направлении галерей.

– Кормите, сколько хотите, – прорычала она. – Нас здесь сегодня интересует ваша виновность. Продолжайте, мать вашу!

– Разумеется, гражданка Судья, разумеется. – Суорбрек порылся в своих бумагах (Савин не была бы удивлена, обнаружив, что на листках ничего не написано), пытаясь восстановить потерянный ритм. – Перейдем, э-э… в таком случае перейдем к конкретным обвинениям! Вы были ведущей фигурой и соосновательницей этого гнезда спекулянтов, так называемого «Солярного общества»!

– И я горжусь этим, – ответила Савин. – Солярное общество было светочем прогресса, имевшим целью принести благосостояние всем людям.

– Слушайте, слушайте, – донесся до нее голос Карнсбика со скамей сзади. Это было сказано негромко, но достаточно громко, чтобы его услышали.

– Вы, в заговоре с другими такими же спекулянтами, наживались за счет простого народа! – взвизгнул Суорбрек.

– Я, в партнерстве с другими людьми, строила новое там, где прежде не было ничего.

– Воистину так, – услышала она на этот раз голос Корта, сидевшего среди представителей.

– Вы много лет плели заговоры против Союза вместе с иностранными агентами! – голос Суорбрека, сорвавшись, дал петуха, и ему пришлось прочистить горло. – С дикарями-северянами и дегенератами-стирийцами! Вы в собственном доме укрывали гуркских шпионов!

– Я вела дела по всему Земному Кругу и завязывала дружеские отношения везде, где это было возможно. Единственный «заговор», о котором может идти речь, – это моя поддержка людей с чистой совестью, собравшихся, чтобы низвергнуть косное, отжившее свой век правительство Союза.

– Верно! – выкрикнул Ишер, на которого всегда можно было положиться, если речь шла о защите его собственных интересов.

С галерей уже слышался устойчивый гул голосов. Суорбрек промокнул платком капли пота, проступившие на его сальном лбу.

– На ваших фабриках и мануфактурах эксплуатировался труд рабочих, они получали увечья, были практически рабами на службе вашей ненасытной алчности!

– Рабочим предоставлялись рабочие места, честная заработная плата и шанс улучшить свое положение. Никто никого ни к чему не принуждал.

Она запрятала грудь обратно в корсет и вытащила другую. Суорбрек неловко кашлянул, уставясь в свои записки. Савин приложила Арди ко второй груди – девчонка могла бы преспокойно кормиться во время землетрясения!

– Вы принимали участие в ростовщических операциях особо крупных размеров! Выжимали вопиющую плату из отчаявшихся арендаторов! Жили как императрица, в то время как ваши жильцы гнездились в грязи! Вы, в сговоре с банкирским домом «Валинт и Балк»…

– Ничего подобного! – рявкнула она. – Я никогда не брала денег у Валинта и Балка! Ни единой марки. Ни единого гроша! Достоверность предоставляемых сведений должна играть первостепенную роль при рассмотрении судебного дела, вам так не кажется?

Суорбрек был сбит с толку. Ему явно еще ни разу не приходилось иметь дело с ответчиком, имевшем реальный шанс защитить себя. Он сощурился на солнце и был вынужден неловко прикрыть глаза от света стопкой своих бумаг.

– Но… допустим… но как вы это докажете?

– У меня нет вашего юридического опыта, гражданин Суорбрек, но как мне всегда казалось, бремя доказательства должно ложиться на сторону обвинения.

С галереи для публики послышались смешки. Она передвинула Арди, поудобнее устраивая ее возле груди.

– Впрочем, я могла бы с легкостью предоставить вам необходимые доказательства… – она знала, что должна сохранять спокойствие, но не могла скрыть нотки презрения в своем голосе, – если бы вы не засадили моего бухгалтера в тюрьму по обвинению в том, что она колдунья.

* * *

На этот раз смех был гораздо громче.

– Эта сука выставляет нас всех дураками, – прорычал Сарлби. – Еще эти ее сиськи… Я не понимаю, она подкупила этих ублюдков или что?

Броуд не был бы удивлен, если бы и подкупила. Он предупреждал Судью, что это ошибка – дать Савин возможность высказаться. Но та была настроена дать большое представление. Унизить Савин, а не просто наказать. Пока что из этого ничего не получалось.

Впрочем, его-то больше всего заботило письмо. Тяжелое, оно было зажато в его потной руке. Словно квадрат раскаленного железа.

Он не мог перестать думать о Лидди и Май. Обо всем том, что он сделал с тех пор, как они виделись в последний раз. О том, как они посмотрели бы на него сейчас… Разочарование и откровенный ужас на их лицах… Он даже не был пьян; фляжка, нетронутая, лежала в его кармане, но в голове все равно кружилось.

Суорбрека уже освистывали. В самом прямом смысле, как в старых театрах, когда пьеса начинала надоедать публике. Сжигатели выглядели обеспокоенными. Баннерман стоял возле скамьи подсудимых со сложенными на груди руками, хмуро и тревожно поглядывая в сторону галерей.

Броуд развернул письмо. Он уже почти не помнил, как выглядит почерк Май. Да и вообще, из него был никудышный читатель, даже со стекляшками. Перед глазами все плыло. Народный Суд куда-то делся. Нервное болботание Суорбрека, задающего вопросы, холодные и резкие ответы Савин, брюзжание Сарлби и растущий гомон публичных галерей – все исчезло.

Читая письмо, он слышал только голос Лидди. Голос Лидди и голос Май.

Гуннар. Отец.

Люди говорят, что ты попал в беду. Говорят, ты потерял себя. Нам тебя не хватает. Каждый день мы вспоминаем о тебе.

Мы знаем, кто ты. Наш муж и отец. Добрый человек. Тебе нужно просто это вспомнить.

Каждый день мы надеемся, что скоро тебя увидим.

Твоя семья:

Лидди и Май.

Добрый человек… Что-то закапало на бумагу, и чернила потекли. Пот со лба, что же еще. Он скомкал письмо в кулаке, стащил с себя стекляшки и вытер лицо татуированной тыльной стороной ладони. Его рука тряслась.

– И теперь, – вопил Суорбрек, – вы хотите, чтобы мы поверили, будто вы обратили все свои, несомненно, выдающиеся способности на благотворительные проекты? Что великая эксплуататорша стала великой филантропкой!

– Я открыла свой дом для сирот, – отвечала Савин еще более резким тоном, чем прежде. – В трущобах я пытаюсь раздавать хлеб и уголь нуждающимся. Знают Судьбы, их у нас предостаточно.

– Да неужели?

На лице Суорбрека заиграла коварная улыбка. Он решил, что подловил ее, словно удильщик, подцепивший на крючок невиданных размеров рыбу и затаскивающий ее в лодку.

– Есть множество людей, для которых Великая Перемена не изменила практически ничего, – продолжала Савин. – Люди сидят без работы, без пищи, без топлива. Пропасть между богатыми и бедными зияет еще шире, чем прежде. Я просто прикладываю все силы, чтобы как-то сократить это расстояние.

– Вы действительно осмеливаетесь это утверждать? – Голос Суорбрека звучал торжествующе.

– Нет, – отозвалась Савин. – Это утверждаете вы.

– Что?..

Засунув руку под приникшее к груди дитя, она вытащила что-то наружу. Покрытый пятнами, потрепанный, напечатанный на дешевой бумаге, разлохматившийся на краях памфлет – но имя автора было напечатано очень крупными буквами. Достаточно крупными, чтобы их могли разглядеть все присутствующие в суде.

– «Любимица трущоб», – прочла Савин. – Автор: Спиллион Суорбрек.

Броуд вспомнил тот день, когда памфлет появился на свет, их экскурсию к Трем Фермам – и поневоле фыркнул. Ее дерзостью нельзя было не восхититься.

– Я… э-э… – Суорбрек покраснел так, что мог поспорить цветом со своим костюмом. – Я не уверен… что припоминаю…

– Позвольте мне освежить вашу память чтением одного типичного пассажа.

Савин встряхнула памфлет, разворачивая его, и, продолжая покачивать младенца, принялась читать:

– «Смотреть, как леди Брок идет по этим темным улицам – все равно что смотреть на свет маяка, освещающего для этих несчастных, заброшенных людей путь к лучшей жизни. Она – как луч солнца, пробившийся сквозь дым мануфактур. Да, она дает людям хлеб, она дает людям поддержку; она, не скупясь, раздает им деньги – но самое ценное из всего это то, что она дает людям надежду!» Дальше вы превозносите мое милосердие и самоотверженность, – она взглянула на памфлет. – Прошу прощения, мою несравненную самоотверженность и милосердие.

Савин подняла бровь.

– Так что же, вы сами себя называете лжецом?

Галереи для публики взорвались восторженным ревом. Там, наверху, люди повскакали с мест. Даже кое-кто из представителей захлопал в ладоши. Король Орсо восторженно бил кулаком по прутьям своей клетки, так что дверь дребезжала в петлях.

– Да здравствует Любимица трущоб! – заорал кто-то с самого верхнего балкона.

Броуд никогда не видел Судью в такой ярости – даже при том, что ярость была у нее основной чертой. Видеть, что ее обвинителя ненавидят, – это одно. Видеть, что над ним насмехаются, – совсем другое.

– Эта гребаная сука выставляет нас всех идиотами! – рявкнул Сарлби.

Письмо было по-прежнему зажато у Броуда в кулаке. Виднелись несколько слов, написанных почерком Май:

Мы знаем, кто ты.

* * *

Лео не мог работать мечом так, как прежде, но выученный боевой конь сам по себе чертовски грозное оружие. Дав животному шпоры, он въехал в открытые ворота с тем же безумным выражением на лице – наполовину улыбкой, наполовину свирепой гримасой, – что было там всегда, когда он бросался в бой. Мельком увидел чьи-то расширенные глаза и схватился за седло рукой с поводом, растоптав человека копытами коня. Еще одного сбросили со стены – на булыжнике осталось красное пятно.

Лео не был даже уверен, что они вооружены. Однако он знал точно: на картине, которую он закажет, чтобы запечатлеть этот момент, у них будет самое грозное оружие, какое только возможно.

Через арочный проем уже врывались другие всадники, объезжая его и рассеиваясь по городу. Золото Тойфель выполнило бо́льшую часть работы, но оставалось кое-что и для стали. Имелись еще ломатели и сжигатели, готовые дать бой.

– Пристрелить этих ублюдков! – взревел он, показывая в дальний конец улицы, в направлении двух бегущих фигур.

Юранд прицелился с седла и свалил одного на расстоянии в двадцать шагов.

– Готов! – рявкнул Лео, жалея, что у него нет свободной руки, чтобы хлопнуть его по плечу.

Загремело еще несколько арбалетов. Второй человек пошатнулся, сделал еще несколько неверных шагов и со стоном рухнул на колени посреди улицы.

– Вперед! – гремел Форест. – Вперед!

Взмахами руки он посылал всадников в ворота. Копыта грохотали по булыжнику. Лео подумал, найдется ли для него место на картине. Сильный лидер, уважаемый человек… Возможно, где-нибудь сзади.

– Вперед, на Агрионт!

Наклонившись с седла, Лео крикнул Гловарду:

– Отправляйся на юг, к порту. Рассыпьтесь там, возьмите город под контроль. Арестуйте любого, кто будет оказывать сопротивление!

– А если они не захотят, чтобы их арестовывали?

– Мы не можем позволить никому встать у нас на пути! Ты понял меня?

Гловард сглотнул.

– Я понял.

Он тоже был по-своему хорошим человеком, но слишком мягкосердечным, чтобы иметь шанс оказаться на переднем плане.

Над надвратной башней уже подняли потрепанное боевое знамя – золотое солнце, подхватив ветерок, весело заполоскалось здесь впервые с начала Великой Перемены. Лео взглянул на него с улыбкой. Для него-то на картине, несомненно, найдется место.

– Что будем делать с этими? – Юранд кивнул в направлении угрюмой горстки людей, которых вытаскивали из караульного помещения и ставили в ряд, пихая на колени.

– Оставим в пленных, – сказал Лео. – Разберемся с ними позже, когда все уляжется.

– Может быть, безопаснее повесить их сразу, – Юранд в последнее время стал менее сентиментален, чем прежде. Словно поселившаяся в Лео безжалостность дала ему позволение. – Мы не хотим, чтобы нас неправильно поняли.

– Вот именно. – Лео кивнул в направлении перепуганных лиц, глядящих из окон. – Люди и без того видели достаточно казней. Надо им показать, что мы пришли, чтобы положить этому конец. – Он улыбнулся какой-то маленькой девочке: проблеск былого очарования Молодого Льва. – Повесить ублюдков мы можем и позже. Подальше от глаз.

– Как вы думаете, не ждут ли нас проблемы в Агрионте? – Форест нахмурился, глядя в дальний конец площади, где над крышами возвышался силуэт Дома Делателя. – Если они еще не знают о нашем приближении, то узнают очень скоро.

– Придется положиться на обещание инспектора Тойфель открыть нам ворота.

– Мы ставим все на кон, полагаясь на слово женщины, которая живет ложью?

– Да, мир перевернулся с ног на голову.

И Лео, оскалив зубы, пришпорил коня и поскакал через площадь. Его культя горела от быстрой езды, но останавливаться было нельзя. Только не сейчас! Будущее Союза будет определено в следующие несколько часов. Он дал себе обещание, что больше никогда не окажется на проигравшей стороне.

* * *

– Вы готовы? – спросила Вик.

Глаза Горста блеснули в полутьме.

– Готов.

Напустив на себя мрачную гримасу главного Народного инспектора в омерзительном настроении, она толкнула дверь караульной.

Внутри царил ошеломляющий беспорядок. Свет проникал из узких окон в противоположных стенах, но лучи пробивались и снизу, через прорези в полу, выходившие в проход под стеной. Висящие цепи, рычаги и механизмы, стойки с копьями и доспехами, три поднятых решетки с прутьями толщиной в запястье – все отбрасывало дезориентирующие тени. Однако вскоре стало понятно, что в помещении не восемь человек, как ожидала Вик. Стражников было всего четверо.

Возможно, все же существует такая вещь, как удача.

– Ты! – рявкнула Вик на того из них, что выглядел наиболее опасным – большой, коротко стриженный, с деформированными ушами и полосой красной краски, размазанной по камзолу. – Как твое имя?

Сжигатель глянул на остальных, нервно облизнув губы, но не нашел поддержки.

– Капрал… Лыба? – пробормотал он, словно сам был не до конца в этом уверен.

– Лыба? – прорычала Вик. – Это что, шутка?

– Нет! Ну, то есть… меня так прозвали в Стирии, потому что я никогда не улыбался. Вот оно и пристало, а теперь…

Он попытался ей улыбнуться. Это и вправду выходило у него очень плохо. Лыба прочистил горло и вытянулся в струнку:

– Я в вашем распоряжении, инспектор!

– Надеюсь, что так. Комиссар Пайк имеет сомнения относительно верности поставленных здесь людей.

– Более верных вы нигде не найдете! – поспешно встрял еще один, с неприятно перекошенным лицом.

– Великая Перемена! – выкрикнул другой, подняв кулак.

Вик повернулась и устремила на него свирепый взгляд. Он кашлянул и поспешно спрятал руку за спину.

– Разве вас здесь должно быть не восемь человек? – спросила она, хмурясь и оглядывая помещение, словно ища слабые места, которые следует укрепить (или, в данном случае, которыми можно воспользоваться).

Капрал Лыба снова прочистил горло, двигая кадыком на толстой шее.

– Вообще-то, конечно, да…

– И где остальные?

– Они… ну, в общем, они пошли поглядеть на суд…

Вик дала ему несколько секунд повариться в собственном дискомфорте. Приятели бочком отодвигались от него, словно от зараженного болезнью. Один попытался спрятаться за опускной решеткой, забыв, что решетки для того и нужны, чтобы сквозь них было все видно.

– Кто здесь главный? – рявкнула на него Вик.

– Сержант Хамбек!

Конечно же, теперь они начнут сваливать вину друг на друга. Если в эти дни и было что-то, что умел делать каждый, так это обвинять других.

– Позвольте я догадаюсь: он пошел поглядеть на суд?

– Говорят, на этот раз там что-то особенное… Так что мы бросили жребий… ну и…

– Вы двое! Идите и приведите его сюда. Сейчас же.

– Слушаюсь! – пискнул Лыба, хватая своего прячущегося за решеткой друга и поспешно направляясь к двери.

Горст прижался к стене, чтобы дать им пройти. И вот так легко их шансы уравнялись. Осталось только двое стражников: тот, перекошенный, и второй, бородач постарше возрастом, который хмуро поглядывал на Горста, словно не мог понять, что это за человек.

– Эй, ты! – гаркнула Вик, и его голова резко повернулась к ней. – Покажи мне опускной механизм.

– Механизм, инспектор?

– Мне надо проверить, что он не испорчен, – объяснила она, думая о том, как бы поэффективнее его испортить.

– Испорчен, инспектор?

Она шагнула к нему.

– У вас тут что, эхо?

– Просто это… это глупо.

– Вот как? Может быть, ты не прочь прогуляться в суд и рассказать Судье о том, как это глупо?

По его лицу было ясно, что ему этого не хотелось.

– Первый ворот вот здесь, – просипел он, ныряя под пару свисающих цепей и приглашая ее следовать за собой. – Тут нет ничего сложного. Вот эта штука с рукоятками навроде корабельного штурвала – ее нужно просто повернуть, и решетка поднимется. А эти рычаги для противовесов… Но все равно для того, чтобы ее поднять, понадобятся трое крепких людей, можете мне поверить…

Вик едва могла его слышать за грохотом собственного сердца, вытаскивая из-за пояса дубинку. Она старалась не смотреть на его шарф – теплый, с симпатичным узором; такой шарф жена могла связать для своего мужа или дочь для отца. Вместо этого она сосредоточилась на его лысине. Там оставалось несколько седых волосков. Ей не хотелось его убивать, но, по ее опыту, лучше ударить человека слишком сильно, чем недостаточно сильно.

– А вот этот рычаг для того, чтобы быстро ее уронить, если неприятель атакует…

Дубинка с сочным хрустом врезалась в его затылок. Бородач рухнул поверх ворота, заливая его кровью из рваной раны в скальпе, брызжа кровью на цепи, на рычаги, на пол…

Она услышала приглушенный вскрик в другом конце помещения, увидела неясные силуэты, колышущиеся среди теней. Потом один упал, а Горст остался стоять. Его короткий клинок отблескивал красным.

– Ох… – Бородач попытался встать, опираясь на ворот. Кровь лилась по его лицу равномерными толчками, пропитывая шарф. – Моя голова…

На этот раз Вик ударила его сбоку еще сильнее, чем прежде. С такой силой, что он вдруг снова оказался на ногах, крутанулся на пятке и рухнул, на этот раз врезавшись в решетку. Он сполз по ней на спине, брыкаясь, словно выброшенная на берег рыба, и пуская изо рта пену. Его дрыгающаяся нога задела стойку с копьями, и они с грохотом посыпались на пол.

Отбросив дубинку, она бросилась на него, пытаясь прижать к полу.

– Помогите мне его удержать…

Раздался резкий хруст: Горст проломил коротким клинком макушку его разбитой головы. Бородач обмяк, неожиданно прекратив брыкаться. Вик села рядом с ним на корточки.

– Черт, – шепотом ругнулась она.

Могла бы и сама сообразить, что попытка обойтись без убийств – безнадежная затея.

Однако, похоже, удача пока что была с ними. Они захватили караульное помещение, а это волновало ее в первую очередь. Это место было специально оборудовано так, чтобы его можно было удерживать, даже если неприятель возьмет окружающие стены. Теперь им оставалось только запереться изнутри…

В дверном проеме стоял какой-то парнишка, глядя дикими глазами на Горста и Вик, покрытых кровью и склонившихся над мертвым сжигателем.

Вик выпрямилась:

– Эй, постой-ка!

Парень юркнул вбок, стремительный, словно хорек. К тому времени, как она выбралась в коридор, от него оставалось только исчезающее эхо шлепающих ног.

– Ч-черт! – прошипела она снова, но уже гораздо громче.

Она взялась за край двери – толстой, из крепкого дуба – и потянула на себя, пока та не закрылась с обнадеживающим тяжелым стуком. Вик потянулась за засовом, чтобы заложить его в толстые скобы, – и замерла.

Засова не было.

Была петля на косяке с парой болтающихся шурупов – и это все. Она принялась отчаянным взглядом шарить в тенях, но нигде не было ничего похожего на засов! Может быть, его сорвали ломатели, когда занимали Агрионт. Может быть, его выдрали сжигатели, когда снимали с петель ворота внизу. Едва ли имело значение, почему его не было. Тот парень приведет стражников – очень много и очень скоро.

– Здесь нет засова! – гаркнула она.

– Вот как, – отозвался Горст без малейших эмоций.

Если действительно существует такая вещь, как удача, похоже, ее отпускают в ограниченных количествах.

На сторону святых

– Ну хватит! – завопила Судья, вскакивая на ноги и награждая изувеченный стол таким яростным ударом кувалды, что он треснул. – Кончайте, мать вашу!

Савин не заплатила столько, чтобы это окупило всю поддержку, которую давали ей галереи. По крайней мере, что-то из этой бури эмоций было действительно искренним. Люди шли на немалый риск, показывая свои истинные чувства. Всю свою жизнь она трудилась, чтобы ей завидовали, – но никогда даже не воображала, что ее смогут по-настоящему любить.

– Броуд! – брызжа слюной, Судья протянула руку с проступившими жилами в сторону галерей, потрясая кувалдой. – Если хоть один ублюдок издаст еще хоть один звук, поднимайся туда и покажи ему короткий путь вниз!

Броуд бросил свирепый взгляд вверх, потом на Судью, потом на Савин. В его руке был зажат смятый листок – письмо, которое она ему передала? В зале наступила тишина, как в могиле. Очень приятно, когда тебя любят; однако все недостатки этого чувства как защиты против страха обнаружились мгновенно и недвусмысленно.

– Если какой-нибудь говнюк хочет сказать что-нибудь в поддержку нашей обвиняемой, он может сойти вниз и присоединиться к ней на скамье подсудимых! – Черные глаза Судьи скользнули по балконам, по скамьям. – Нет? Никто не хочет? – Молчание было настолько абсолютным, что давило на уши. – Так я, мать вашу, и думала!

– Гражданка Судья… – начал Суорбрек, ломая руки.

– Сядь уже и сиди, гребаный самовлюбленный болван! – рявкнула она на него. – Пока я тебя самого не отправила на башню!

Суорбрек сел.

Судья повернула свой горящий взор к Савин.

– Ладно, перестанем ходить вокруг да около и перейдем к сути. Вы одеты как кормилица, вы улыбнулись нескольким сироткам и выдали попрошайкам пару одеял. Поздравляю. Но от этого вы не перестали быть Савин дан Глоктой. Вы – дочь не одного тирана, но сразу двоих, не говоря уже о том, что приходитесь сестрой третьему!

– Должна ли я понести наказание за то, кем родилась? – спросила Савин, но голос выдал ее: он внезапно ослабел.

– Я видела, как людей осуждали и за меньшее. – Судья кивнула в направлении клетки Орсо. – Но если вы хотите более серьезных обвинений, то, насколько я понимаю, вы с королем знаете друг друга несколько лучше, чем следовало бы для брата с сестрой.

Несмотря ни на что, она не смогла удержаться, чтобы не посмотреть на него. Не смогла не встретиться с ним взглядом. Не смогла не ощутить тех же чувств, что ощущала всегда.

Судья проследила за направлением ее взгляда, высоко задрав рыжие брови.

– Я хочу сказать, трудно найти человека с более широкими взглядами, чем я, но даже у меня начинает что-то чесаться, когда речь заходит об инцесте.

Савин ощутила, как у нее пылает лицо. Она знала, что выглядит виновной на все сто. Что она действительно виновна на все сто.

– В то время я не знала… что он… – Она не смогла даже закончить начатую фразу.

– Увольте нас от вашего румянца. – Судья великодушно махнула рукой. – Забудем о ваших с братом забавах. Рассмотрим остальное в свете вашей заботы о младенцах, сиротах, попрошайках и о ком там еще. Правда в том, что вы действительно спекулянтка! Вы действительно эксплуатировали рабочих – мужчин, женщин и детей. Вы действительно выстроили свои дворцы на их костях. Вы – все худшее, что было в старом режиме, в образе женщины! Вы виновны, мать вашу, виновны как Гластрод! Я это знаю, вы это знаете, и мы все отлично это знаем!

Савин действительно это знала. Список людей, которых она использовала, безжалостно разворачивался перед ней. Отчаявшиеся просители в Солярном обществе. Партнеры, которых она запугивала и шантажировала. Рабочие, которых избивали и пытали по ее распоряжению. Дети, трудившиеся как рабы на ее фабрике в Вальбеке. Солдаты, лежащие в неглубоких могилах под Стоффенбеком. Даже ее собственный муж, которого она искусно подталкивала к служению ее амбициям, а затем оставила расплачиваться по счету своей рукой и ногой.

Невозможно взобраться высоко, не ступая по головам других, а она всегда хотела взобраться на самую вершину. Каким пустым это все казалось сейчас! Там ничего нет, на этой вершине, кроме долгого падения вниз.

С галерей слышался ропот другого рода, уже далеко не дружественный.

– Но этот суд не чужд милосердию! – выкрикнула Судья, поднимая руку, чтобы призвать к тишине. – Мы видим, что вы пытаетесь искупить свою вину. Мы видим, что вам уже удалось принести некоторое благо. Те самые руки, что прежде рвали у людей барыши, теперь раздают их обратно нуждающимся. Вы ступили на верную почву, пусть даже ваша вторая нога пока еще остается увязшей в прежнем болоте! Поэтому мы готовы дать вам шанс. Возможность перейти на сторону святых, как могли бы сказать ваши гуркские друзья.

Судья наклонилась вперед и ткнула в нее своим длинным пальцем.

– Признайте свою вину и отрекитесь. Отрекитесь от обоих своих отцов! Скажите нам, где мы можем найти Костлявого. Приведите его вместо себя на скамью подсудимых – и останетесь жить. Ну а если откажетесь… – Она снова раскинулась в кресле, не сводя черных глаз с Савин, словно волк, глядящий на свой ужин. – Цепная башня ждет!

Никто больше ничего не кричал в защиту Савин, сколько бы денег они ни получили, – и их можно было понять. На лицах, плотно набившихся на кругах балконов под куполом, можно было прочесть только обвинение. Савин, перегнувшись через барьер, положила Арди на сгиб Фридиной руки рядом с братиком. Край одеяла выбился, и Савин осторожно подоткнула его со всех сторон, положила одну ладонь на девочку, а вторую на Гарода (он тут же заворочался и захныкал). Ей так хотелось подержать его в последний раз! Но это значило бы навлечь опасность еще и на детей. Надо было в кои-то веки проявить храбрость: отказаться от своих желаний ради кого-то другого.

– Постарайся спрятать их в безопасном месте, – прошептала она.

Фрида оцепенело кивнула. По ее щекам текли слезы – скорее от страха, чем от горя, как подозревала Савин. Но девушку можно было понять.

Савин обдернула на себе платье, поворачиваясь обратно к Судье. Глупость, конечно, но с этой привычкой было уже невозможно что-то поделать. Мать всегда предупреждала ее, что мужчин судят по их лучшим моментам, а женщин – по худшим. Нужно было сделать над собой усилие, даже ради неформального события. Савин заставила себя расправить плечи и поднять подбородок до того положения легкого дискомфорта, которое ее гувернантка всегда называла осанкой.

– Я не имею понятия, где находится мой отец, – сказала она.

Судья сузила глаза:

– Бросьте, гражданка Брок! Так вы не спасете свою жизнь.

Савин не видела, что могло бы ее спасти – не считая разве что появления самого архилектора Глокты, если бы он вдруг сбросил с себя плащ и объявился среди галереи для публики. Однако она не собиралась позволять им торжествовать победу. Чувство собственного достоинства в конечном счете немногого стоит, но Савин была намерена его сохранить.

– Вы выбрали для себя подходящее имя. – Савин обвела взглядом изуродованный зал, который некогда назывался Кругом лордов: расколотый мрамор, разломанная мебель, пустые лозунги, заляпанные красным головорезы. – Сжигатели. Вы ничего не строите, не делаете ничего нового. Все, что вы можете, – это разрушать. Старый режим действительно прогнил. Люди жаждали свободы. И что вы им дали? – Она безнадежно повела плечами. – Трупы! Я не знаю, где находится мой отец. Но даже если бы и знала, то не сказала бы вам.

Отзвуки ее голоса затихли. Она не слышала ни звука, не считая учащенного дыхания, вырывавшегося из ее собственных ноздрей, и тихого хныканья малютки Гарода.

Однако ее усилия даже не поколебали улыбку Судьи.

– В таком случае, гражданка Брок, вы не оставляете мне другого выбора, кроме как приговорить вас к смерти через падение с Цепной башни. И да будет мне позволено сказать, что за свою долгую карьеру я не выносила ни одного постановления с бо́льшим удовольствием!

Она подняла кувалду.

* * *

– Подождите! – взвизгнул Орсо, прижавшись потным лицом к прутьям клетки.

Судья очень медленно повернулась и поглядела на него, сузив глаза.

– Чего мы должны ждать, гражданин Орсо?

– Если она отказывается от разоблачений, их сделаю я! – По публике прокатилась волна шепота, невзирая на угрозы Судьи. – Я готов разоблачить кого угодно! Всех разоблачу! Черт возьми, я гарантирую вам самое лучшее разоблачение, какое вы только слышали!

На протяжении долгого напряженного мгновения Судья разглядывала его. По лбу Орсо, щекоча, медленно-медленно скатывалась капля пота. Наконец она издала веселый смешок:

– О да, такое нельзя не выслушать! Капрал Хальдер! Позвольте его жалкому подобию гребаного величества обратиться к суду!

Хальдер подошел к дверце клетки и отомкнул ее под возбужденный гомон, расходящийся по залу.

– Что вы делаете? – прошипела Хильди, когда Орсо шагнул из своей тюрьмы на волю.

– Стараюсь выиграть время.

Он не был могучим воином. Он не был ученым мудрецом. Но в том, чтобы молоть ерунду, Орсо не признавал себе равных.

– Представители! – прогремел он, выходя вперед на пространство мозаичного пола, где он некогда приговорил к смерти лорда Веттерланта. – Бывшие лорды и леди, бывшие подданные мои и моего отца, добрые граждане и гражданки Союза! Я, Орсо Первый, король Инглии, Старикланда и Срединных земель, протектор Вестпорта и Высокий король Союза, а в последнее время – обитатель промозглого подвального помещения под своим дворцом, оказался сегодня перед вами в этой изнемогающей от духоты развалине, чтобы выступить с обвинениями!

– Давайте, приступайте уже, – поторопила Судья.

– Обязательно, гражданка, обязательно!

Орсо откашлялся, обратил к суду извиняющуюся улыбку, растягивая театральную паузу.

– Боюсь, я не смогу открыть вам место, где скрывается Костлявый. Ни в коем случае не потому, что не хочу! Потому, что я его не знаю. Честное слово, каким нужно быть идиотом, чтобы доверить мне столь важную информацию? Вот вы бы доверили? Я не уверен, что я сам бы доверил! – Он покачал головой. С галерей послышались смешки. – Нет, я вовсе в этом не уверен.

Он был рад разыгрывать перед ними клоуна, если это могло выиграть несколько минут для Савин.

– Но я с радостью разоблачу этого мерзавца! Он был архилектором инквизиции, во имя Судеб! В какой-то мере это уже само по себе служит обвинением! – (Радостные крики одобрения.) – Тридцать лет он представлял собой прогнившее сердце Закрытого совета! Он подгребал под себя власть. Мучил и убивал людей. Он был беспощадным врагом как для знати, так и для простых людей. Хуже всего – он оставил свою дочь… – он бросил взгляд на Савин, которая во все глаза смотрела на него со скамьи подсудимых, вцепившись в барьер, – …свою приемную дочь… расплачиваться за его преступления в его отсутствие! Этот сморщенный говнюк! Этот трусливый калека! Этот дешевый тиранчик!

Публика встречала каждое новое оскорбление одобрительными криками и смехом. Орсо как бы мимоходом взглянул на Танни: на лице его бывшего знаменосца блуждала рассеянная улыбка, палец по-прежнему совершал вращательные движения. «Тяни время… Тяни время…»

Орсо сделал глубокий вдох.

– Да, мои добрые граждане и гражданки, его преосвященство архилектор Глокта был отвратительным экземпляром, в нравственном смысле не менее, чем физически. Однако он не развалил Союз в одиночку! Он не смог бы привести нас к тому ужасному состоянию, в котором мы ныне пребываем, без помощи добровольного олуха, который грел своей задницей трон, пока он работал. Так позвольте мне представить вам своего достопочтенного отца – короля Джезаля Первого!

При упоминании этого имени сверху полетели объедки и оскорбления, так что Судье пришлось снова взмахнуть рукой, призывая к тишине:

– Люди, прерывайте защиту сколько вам влезет, но, мать вашу, не разоблачение же!

– Благодарю, ваша честь! – Орсо поклонился ей с преувеличенной вежливостью, в точности так, как учила его мать. – Мне хочется думать, что у моего отца были добрые побуждения, где-то глубоко внутри. Он часто обсуждал со мной эти темы, когда мы вместе фехтовали. Возможность облегчить жизнь бедняков. Обеспечить всем равные возможности получать медицинскую помощь и образование. Добиться мира на наших границах. Но то, что они у него были, эти добрые побуждения, лишь усугубляет его полнейшую неспособность провести их в жизнь! Можно простить человека, который не знает, что можно сделать лучше. Но того, кто игнорирует лучшее в себе? Такого можно только осудить! Каким же он оказался никчемным куском мяса! Этот бесполезный пердун! Этот пустой ночной горшок!

– Слушайте, слушайте! – Судья лениво постучала кувалдой по столу. – Я заочно нахожу этого ублюдка виновным!

Далеко не худшая несправедливость, какой был свидетелем Народный Суд. Несмотря на его многочисленные недостатки, отец Орсо был великодушным человеком. Он не стал бы возражать против того, чтобы быть слегка оклеветанным ради доброго дела. Особенно когда это доброе дело касалось жизни его первого ребенка.

– Благодарю вас, друзья, за ваше долготерпение, – продолжал греметь Орсо, – но мой позорный список еще далек от завершения! Вы можете предположить, что во всем был виноват тот, кто сидел на троне, но нет ничего более далекого от истины! В Союзе всегда имелся человек, прятавшийся в тени трона…

Он немного потянул момент, испытывая их терпение.

– Следующим пунктом моего разоблачения будет не кто иной, как Байяз, Первый из магов, чья статуя до недавнего времени стояла на аллее Королей! А точнее, даже две статуи – такое у этого ублюдка было чудовищное самомнение. Начало и конец многих столетий рабства! Это он был тем, кто отдавал распоряжения моему отцу и Костлявому. Это он был тем кропотливым часовщиком, который по винтику собрал машину коррупции, чудовищную мельницу, перемалывавшую граждан Союза от мала до велика. Это он возвращался в любое удобное для него время, чтобы проследить за тем, что она продолжает молоть людей с прежней эффективностью! Это он, не моргнув глазом, сровнял с землей Агрионт и убил тысячи людей во имя своих амбиций, а затем вынудил оставшихся в живых чествовать его как своего спасителя! Само воплощение безжалостности, кукловод, распоряжавшийся королями как своими марионетками!

Орсо прошелся взад и вперед по грязным, засаленным плиткам. Все взгляды были обращены к нему, но краем глаза он увидел, как Савин что-то прошептала своей служанке, и та бочком удалилась с детьми на руках. Орсо удвоил свои усилия:

– Все это общеизвестно, хоть и не менее ужасно от этого. Но знаете ли вы, что он получал от всего этого выгоду? Такую выгоду, о которой не может и мечтать самый жадный скряга? Вы хотите ростовщиков? Накопителей? Спекулянтов? Байяз им всем приходится дедушкой! Этот маг был больше очарован деньгами, чем магией. – Секреты больше не казались ему такими уж важными, бессмертные колдуны такими уж страшными. – Он и есть «Валинт и Балк», един в двух лицах! Все займы, развалившие наше государство, брались у него, все проценты выплачивались ему. Это он был тем, кто сделал Великую Перемену неизбежной. Даже необходимой! Это он должен сейчас находиться здесь, на скамье подсудимых, в ожидании народного правосудия!

– Я позабочусь, чтобы на него выписали ордер, – проговорила Судья, поблескивая глазами, – но, как это ни прискорбно, Первый из магов находится вне нашей досягаемости. Вы закончили?

– Я умоляю суд проявить терпение! У меня остался еще один обвиняемый, худший из всего набора. Мерзейший из всех мерзавцев! В последнюю очередь, но с наибольшим пылом, я обвиняю… самого себя!

И он широко раскинул руки, словно приглашая толпу расстрелять его из луков и арбалетов. Послышались смех и даже аплодисменты, хотя и шутливые.

– Я был ленив! Я был тщеславен! Я был мелочен, как моя мать, и нерешителен, как мой отец. Я мог бы сделать что-то хорошее, но мне было не до того. Я мог бы добиться мира, но был слишком занят любовью. Я мог бы сделать Союз замечательным местом! Если бы не был так безнадежно пьян… У меня нет сомнений, что в истории я останусь не просто последним королем Союза, но также худшим из его королей, а мое краткое царствование будет названо самым катастрофическим…

Раздался гулкий удар, двери в дальнем конце прохода распахнулись, и на верхнюю ступень, пошатываясь, шагнул запыхавшийся сжигатель в заляпанном красной краской доспехе. Судья вскочила на ноги, занеся над головой кувалду, словно собиралась швырнуть ею в непрошеного посетителя.

– Я сказала, чтобы нас не прерывали!

– Но там роялисты! – завопил он, съежившись. – Приближаются к Агрионту!

– Там что?!

– Они уже в городе! Под предводительством маршала Фореста!

Поднявшийся шум не мог бы остановить никто.

– Роялисты? – ахали одни.

– Измена! – вопили другие.

– Форест?! – визжали третьи.

– Куда подевался гребаный Молодой Лев? – вопросила Судья.

– Он с ними!

На мгновение даже она потеряла дар речи. Как и все остальные. И, глядя на ошеломленные лица на скамьях представителей, от граждан Хайгена и Ишера до удивительно популярного нищего, избранного от Трех Ферм, Орсо знал, что каждый из них отчаянно пытается решить это новое уравнение, вычислить, в чем заключаются его насущные интересы и, соответственно, какую конкретно смесь эмоций следует выставить на обозрение. Он подозревал, что в этот момент люди меняли стороны быстрее, чем когда-либо, с тех пор, как его отца так неожиданно избрали на трон.

Те, кто был наиболее предан Великой Перемене, в смятении потрясали кулаками и орали. Некоторые из бывших лордов не выглядели удивленными и, тем более, недовольными. Большинство предпочло – пожалуй, благоразумно, – не показывать своих чувств и подождать развязки. Однако наверху, на галереях для публики, мнения высказывались более откровенно.

– Молодой Лев! – выкрикнул кто-то. (Это звучало очень похоже на громогласную поддержку.)

– Любимица трущоб! – раздался женский голос. – Ты спасла мне… – (Голос оборвался резким взвизгом.)

– Свобода! Свобода! – (Кому? От чего? Никто не объяснил.)

Публикой овладело лихорадочное возбуждение. Нечто вроде безумия, где смешались надежда, страх и ярость – может быть, сродни тому, что было в тот день, когда ломатели захватили город. Люди рвались к выходу – одни стремились к безопасности, другие к своим семьям. Другие пробивались к ограждениям галерей, чтобы огласить свое негодование или одобрение.

– Смерть аристократам!

– Хватит кровопролитий! Хватит кровопролитий!

– Долой Великую Перемену!

– Вешай всех!

– Сволочи!

Прозвучал даже жалобный выкрик: «Да здравствует король!» Был ли кричавший чересчур откровенным человеком, полным безумцем или же загодя сделал ставку на новую реальность – определить было невозможно.

– Ну, в его гребаном здоровье я сильно сомневаюсь, – процедила сквозь зубы Судья.

Она указала на Орсо пальцем, на котором блестело, по крайней мере, четыре краденых обручальных кольца:

– Поскольку вам так не терпелось обличить себя ради вашей возлюбленной сестрички, теперь вы можете совершить вместе с ней последний прыжок. Капрал Хальдер, свяжите этого мудака!

Судя по его виду, Хальдер скорее предпочел бы выскользнуть через боковую дверь, но привычку к повиновению было трудно перебороть. Вместе с одним из своих товарищей он заломил Орсо руки за спину, и веревка больно впилась в его запястья. Тем временем Броуд вывел Савин из загородки и тоже связал ей руки, выпятив тяжелую челюсть и неподвижно глядя перед собой налитыми кровью глазами.

– Сжигатели, ко мне! – заверещала Судья.

Они начали стягиваться изо всех концов зала – с представительских скамей, с галерей для публики, со своих постов возле стены, где они несли охрану. Мужчины и женщины в заляпанной красным одежде, в забрызганных красным доспехах, с фанатическим огнем, по-прежнему горящим в глазах. Мужчины и женщины, которые предпочли бы сгореть заживо, чем видеть возвращение хоть какой-то версии старого Союза.

Хальдер схватил Орсо под локоть и повел к проходу. Человек восемьдесят сжигателей обступили их плотным кольцом, обнажив клинки. Судья яростно выступала во главе шествия.

* * *

Дверь под плечом Вик задрожала, раздался треск ломающегося дерева.

Значит, они принесли топор и, судя по ощущениям, немаленький. Она подумала о том, как долго они с Горстом смогут удерживать эту дверь. И сколько сжигателей находится по ту сторону. И что случится, когда они окажутся внутри. Ответы ни на один из этих вопросов ей не нравились.

Удары топором прекратились, и внезапно дверь снова толкнули еще сильнее, чем прежде, так что Вик едва не плюхнулась на пол.

Она запихала в скобы обломки копья вместо отсутствующего засова, но они плохо подходили, гнулись и вываливались. Снаружи доносились голоса, один из них задавал ритм:

– Давай! Давай! Давай!

Раздался тихий скрежет, и Вик, охваченная холодным ужасом, увидела, как одна из скоб отходит от дверного полотна: проржавевшие гвозди вылезали из треснувшего дерева под давлением снаружи.

– Здесь все прогнило! – прошипела Вик сквозь стиснутые зубы.

В двери приоткрылась щелка, потом она стала шире, надсадное кряканье с другой стороны стало слышнее.

Горст встретился с ней взглядом, и Вик почувствовала, что они пришли к одному и тому же заключению: им недолго удастся держать эту дверь закрытой.

– На счет «три», – прошептал он, продолжая подпирать дверь плечом, но вытаскивая второй рукой короткий клинок, – мы откроем.

– Что-о?!

– И примем бой.

Дверь рывком продвинулась еще на палец. Что-то проскользнуло в щель, так близко, что Вик пришлось отодвинуть голову и скосить глаза, чтобы разглядеть его. Острие копья. Его использовали как рычаг, чтобы открыть дверь.

– Один, – пропищал Горст.

Вик в последний раз пихнула дверь и откатилась назад, схватив с пола свою окровавленную дубинку.

– Два.

Скоба окончательно отделилась от дерева и свалилась на пол, обломки копья рассыпались вокруг. Сапоги Горста поехали по полу под очередным нажимом с той стороны.

– Три!

Он отпрыгнул в сторону, выхватывая длинный клинок. В полумраке и панике Вик не разобрала, сколько людей ворвалось в помещение караульной. Слишком много. Все орали – за собственным учащенным дыханием она не могла разобрать что. Наверное, просто ругались. Или вообще вопили без слов. Она и сама была не прочь завопить.

Первый ввалился согнувшись, теряя равновесие и едва не упав от напора сзади. Длинный клинок Горста рубанул его по затылку, взметнув фонтан крови. Следующий получил коротким клинком в брюхо и завопил, задергался, путаясь в собственной алебарде. Следующий, однако, выставил перед собой щит, врезался в Горста и сумел отпихнуть его от двери.

Благодаря чему следующий набросился прямиком на Вик, вопя во весь голос. Она мельком увидела его, когда он попал в луч света: зубы оскалены, на щеке пятно красной краски.

Ее дубинка врезалась ему прямо в рот; полетели куски зубов. Его голова дернулась назад, яростный вопль превратился в визг. Она попыталась ударить еще раз, но он врезался в нее, так что дубинка не попала по голове, а лишь слабо шлепнула его по спине. Вик пошатнулась, наступила пяткой на чье-то тело и плюхнулась на задницу. Ревя как раненый зверь, сжигатель ринулся мимо нее к ближайшему вороту, плюясь кровью.

– Черт!

Вик вскочила на ноги и бросилась за ним, обеими руками занося дубинку. Удар пришелся по затылку, но его руки уже сомкнулись на рычаге. Сжигатель рухнул на рычаг сверху, придавив своим весом.

Раздался тяжелый лязг, механизм загремел, и решетка поехала вниз вместе со своей решетчатой тенью на противоположной стене.

Горст с лязгом бросил клинки и ухватился за рукоять ворота. Она немного протащила его за собой, но он извернулся, стиснул зубы, уперся в нее плечом и напрягся – дрожа от натуги, рыча, прикладывая все силы, чтобы ее сдержать. На какое-то мгновение в помещении воцарилась странная тишина.

Потом кто-то появился в дверном проеме за его спиной. Капрал Лыба. Теперь-то он уж точно не улыбался. Он увидел Горста, увидел тела мертвых сжигателей, плюс еще одного, который вопил и ползал по полу, пытаясь удержать вываливающиеся кишки. Он занес над головой огромную секиру – должно быть, ту самую, которой вышибал дверь, – и едва не задел лезвием потолок, готовясь расколоть Горсту череп.

Он ухнул от неожиданности, когда Вик врезалась в него и всем весом впечатала в стену. Секира ударила ее по спине и упала на пол. Она вложила в этот бросок все свои силы. Сделала неуклюжую попытку ткнуть его дубинкой в яйца, но попала только по ляжке. Врезала вторым кулаком ему в живот, но это вызвало у него лишь сиплый выдох. Она выпрямилась, чтобы с размаху ударить его в горло.

В темноте за ее спиной что-то метнулось, раздался тошнотворный хруст.

Она фыркнула, забулькала. Во рту было полно крови. Какое-то странное ощущение в лице. Кто-то вопил – кошмарные, захлебывающиеся взвизги. Это что, она?

Она должна была сделать что-то важное. Никак не вспомнить… Мозги не работали.

Что-то насчет прохода. Ах да, решетка! Вик тряхнула мутной головой. Горст по-прежнему удерживал ворот, стиснув челюсти, но казалось, что он где-то очень далеко. В глазах темнело.

На шею что-то давило. Вик попыталась отмахнуться, но ее руки совсем ослабли. Давило все сильнее и сильнее. Нечем дышать.

Лыба держал ее за глотку, прижав к стене. Ее ноги почти не касались пола. Он рычал ей в лицо, в котором пульсировала кровь. Вик рвала его ладони ногтями; ее рот раскрылся, издавая сипящие, хлюпающие звуки. Она билась и извивалась, но он был слишком силен. Нечем дышать.

Ей удалось поднять ногу, скользнув каблуком вдоль стены за ее спиной. Лыба запрокинул ей голову и давил назад, словно пытался свернуть шею курице. Вик боролась и извивалась; потом ее рука нашарила рукоятку ножа, спрятанного за голенищем. Казалось, будто он вот-вот открутит ей голову; череп был готов расколоться. Нечем дышать.

Продолжая держать ее одной рукой, он сжал огромный кулак, отвел его назад, чтобы снова врезать ей в лицо, и тут она вытащила нож и ударила сверху вниз. Ее рука была онемевшей, и к тому же его локоть оказался на пути, но клинок все же куда-то попал.

Лыба отпустил ее, и Вик шлепнулась на четвереньки. Кровь взревела у нее в ушах с такой силой, что она почти не слышала его воплей. Только увидела, как он, пошатываясь, пятится назад, прижав руку к одной стороне головы. Потом он обо что-то споткнулся в темноте и рухнул на спину.

Проклятье, как же ей хотелось просто полежать! Тот ублюдок с вываливающимися кишками свернулся клубком на боку и тихо всхлипывал. Ей хотелось к нему присоединиться. Но вместо этого она заставила себя подняться на ноги, цепляясь за угол ящика с арбалетными стрелами. Колени подгибались, словно у моряка на скользкой палубе во время шторма. Вик хватала ртом воздух, сипя, хрипя, едва удерживаясь, чтобы не сблевать при каждом вздохе. Лицо было сплошной пульсирующей массой боли.

Горст все так же упирался в рукоять ворота, на его шее выступили жилы, по лбу катился пот; механизм скрежетал и скрипел. Его взгляд метнулся к клинкам на полу, возле его сапога, потом в другой конец комнаты. Там, среди теней, Лыба поднимался на ноги, рыча сквозь сжатые зубы. Сбоку его головы зияла большая рваная рана, кровь заливала плечо и стекала по доспехам. Его ухо висело на лоскуте хряща. Рана достаточно серьезная, чтобы он всерьез рассердился, но недостаточно серьезная, чтобы лишить его дееспособности.

Вик, разумеется, очень не помешала бы помощь Горста. Но если он отпустит ворот и решетка упадет, все их планы пойдут к черту.

– Фтойте там! – проворчала она ему, с трудом втягивая воздух сквозь измочаленное горло, с трудом выговаривая слова избитым ртом. – Я фправлюфь.

Она схватилась за рукоять здоровенной секиры и подтащила ее к себе, скребя лезвием по камням. Кровь и ад, ну и тяжеленная же! Толстое древко было укреплено стальными полосами, так что Вик едва смогла его поднять.

Лыба был уже на ногах, глядя на нее с другой стороны помещения. Он стоял возле открытой двери, держа в одной руке меч одного из своих мертвых товарищей и зажимая другой рану, которую нанесла ему Вик. Его кожаный фартук был забрызган сверху донизу; было невозможно разобрать, где красная краска, а где его кровь – или ее кровь. Его лицо исказилось свирепой гримасой.

– Ну, сука, иди сюда! – проревел он.

Вик ринулась на него. Точнее, она сделала движение в его сторону, но тут же как бы споткнулась и как бы упала. Но не вперед, а вбок, туда, где была решетка. Она рухнула на пол – это было совсем нетрудно – и протащила секиру по полу за собой, продев древко сквозь опускную решетку вплоть до самой головки.

Горст отпустил рукоять. Механизм заскрипел оживленнее, решетка двинулась вниз – потом стальная поперечина с лязгом наткнулась на окованное сталью древко секиры, и все замерло. Слышалось лишь тихое звяканье свисающих цепей.

С тихим рычанием Горст отлепил ладони от рукояти. Нагнулся, не сводя прищуренных глаз с Лыбы. Выпрямился, держа в руках окровавленные клинки. Покрутил плечами, вытянул шею в один бок, потом в другой.

– Ну, сука, иди сюда, – проговорил он своим писклявым голосом.

Лыба взглянул на Вик. Не поднимаясь с коленей, она только пожала плечами. Лыба отшвырнул меч и опрометью выскочил в дверной проем. Перешагнув через один из трупов, Горст подошел, навалился плечом на дверь и снова ее закрыл, потом скользнул вниз и остался сидеть, прислонясь к ней спиной. Сжигатель, которого ранили в живот, перестал вопить, просто лежал на боку в большой луже крови, тихо постанывая с каждым вздохом.

– Вы ранены? – спросил Горст.

Вик осторожно поднесла пальцы к носу – точнее, к едва узнаваемой липкой штуковине, что была теперь спереди ее саднящего лица.

– Бывало и пофтрафнее, – пробормотала она.

Наверное, это прозвучало бы более героически, если бы ей удавалось выговаривать шипящие. Кажется, она слышала какой-то звук – или это кровь шумит в ушах? Или действительно вдали стучат копыта? Она поднялась на нетвердые ноги, вцепившись в ноющее бедро, и подошла к узкой бойнице, выходящей на сухой ров. Прищурилась на солнце, прижавшись лицом к камню.

Перед ней был мост. За ним – исписанные лозунгами здания. Широкая улица, ведущая в город. По этой улице, грохоча по булыжнику, легким галопом приближалась огромная масса конницы. Блестели доспехи, щетинилось оружие. Знамя Лео дан Брока с изображением льва реяло впереди, и за ним второе, с солнцем Союза.

– Прифли! – хрипло выдохнула Вик.

Наверное, это принесло бы большее облегчение, если бы у нее так не болела шея. Вик попыталась всхлипнуть, но нос был закупорен. Тогда она обвела языком вокруг зубов и сплюнула кровь.

– Так фто… вфе хорофо.

* * *

Изборожденные трещинами стены Агрионта неслись им навстречу. Глаза Лео были прищурены от ветра, его конь радостно скакал по булыжнику, вокруг толкались и кричали всадники – но он уже видел, что решетки были по-прежнему подняты. Их железные зубы поблескивали наверху, под сводом проема ворот.

Значит, Тойфель сдержала слово! Эта женщина не располагала к дружеским чувствам, но Лео в последнее время предпочитал компетентность очарованию. Арка белого света призывно светилась в дальнем конце прохода: дорога в Агрионт была открыта!

Лео широко улыбнулся Юранду, скакавшему сбоку, и Юранд улыбнулся в ответ. Во имя мертвых, он уже и забыл, как это здорово – скакать в атаку на врага бок о бок с добрыми товарищами!

Люди разбегались от ворот в разные стороны. С перепуганными лицами отскакивали из-под копыт. Это могли быть ломатели, сжигатели, просто какие-нибудь дураки, пришедшие поглазеть на суд над Савин, – или просто какие-нибудь дураки, спасающие свои жизни. Все, что знал Лео, – это что они стояли у него на пути.

Он пришпорил коня, и боль пронзила его собственную ногу. Сбил с ног какого-то человека; тот отлетел в сторону, врезавшись в стену прохода. Его вопль потонул в гулком грохоте. Топот копыт, лязг доспехов, звон оружия, крики офицеров – все те звуки, которые так любил Лео. Он снова был Молодым Львом!

Они вылетели на яркий свет. Впереди, где дорога сужалась между двумя белыми зданиями, их встречало некое подобие сопротивления. Несколько дюжин сжигателей, перемазанных красной краской, поспешно сооружали баррикаду вокруг перевернутой повозки.

Лео не смог бы остановиться, даже если бы хотел – а он не хотел.

– За Союз! – проревел он, чувствуя, как все тело болит от усилий держаться на лошади. – В атаку!

Он выбрал место, пригнулся, перепрыгнул несколько сцепившихся ножками стульев и приземлился с другой стороны баррикады среди вопящих сжигателей, разбрасывая тела.

Чтобы вынуть меч, ему пришлось бросить поводья. Можно было бы подумать, что с одной рукой еще вполне можно рубить клинком, но без ноги, чтобы цепляться за лошадь, и второй руки, чтобы удерживать баланс, он лишь беспомощно болтался в седле, маша мечом без большого толка. Попав по кому-то плашмя, он едва не выронил меч. Собственная неуклюжесть наполнила его яростью, и он стиснул зубы, яростно рубя вокруг. Наконец ему все же удалось нанести достойный удар наискось. Кровь обагрила чьи-то соломенные волосы.

Да, следовало признать: Лео был не тот, что прежде. Он обливался по́том под доспехами, хватал ртом воздух, его бесполезная рука тупо пульсировала.

Всадники Лео продолжали разносить остатки баррикады, перепрыгивали через нее, сверкая клинками на солнце. Юранд, оскалившись, рубил направо и налево. Пара лошадей издыхала на земле, один из его офицеров стоял на коленях, кашляя кровью, но в целом сжигатели были разбиты и уже разбегались, преследуемые всадниками Фореста. Сам маршал следовал за ними по пятам. Вот он пригнулся в седле, перепрыгивая недостроенную баррикаду.

– Спасайте короля! – проревел он, обернувшись через плечо.

Лео пришпорил коня, держа меч и повод в одной руке. Перед ними открылся парк – грязный, заросший; жалкая пародия на то шелестящее, переливающееся под солнцем зеленое пространство, через которое он так гордо вышагивал, когда впервые прибыл в Адую. Повсюду виднелись бегущие фигуры. Одни бежали к нему, другие прочь. Хаос царил почти такой же, как в день Великой Перемены. Над крышами впереди виднелся огромный позолоченный купол, тускло поблескивавший под слоем налипшей сажи, а за ним – черная спица Цепной башни.

Внезапно ему пришло в голову, насколько все было бы проще, если бы Савин уже успела совершить свой последний прыжок.

Лео сердито оттолкнул от себя эту мысль. Савин – его жена! Мать его детей! Он обязан сделать все возможное, чтобы ее спасти! Пускай Молодой Лев больше не поддается эмоциям с прежней легкостью, но к своему долгу он по-прежнему относится очень серьезно.

– Вперед! – проревел он через плечо. – К Кругу лордов!

Будь он проклят, если позволит кому-нибудь еще хоть раз назвать это здание Народным Судом!

Приговор

Савин за последнее время сделалась чем-то вроде знатока беспорядков. Сперва она попала в самый разгар кошмарного восстания в Вальбеке, потом оказалась пленницей в Агрионте в день Великой Перемены и лично наблюдала все последовавшие за этим ужасы. Но хаос, царивший сейчас на площади Мучеников, не носил того целенаправленного характера, какой ломатели, а за ними сжигатели намеревались навязать Союзу. То, что творилось сейчас, больше напоминало ей последствия разгрома при Стоффенбеке: неприкрытая паника проигравших, неистовая жажда каждого спасти свою шкуру.

Поглядеть на ее казнь собралась немалая толпа, но теперь, с появлением новостей о приближении роялистской армии, их вниманием полностью завладела перспектива собственной неминуемой смерти. Возле арочных проходов, ведущих с площади на соседние улицы, собрались толпы людей; они вопили, пробивались вперед, отпихивая и топча друг друга, натыкаясь на всадников и повозки разъездных торговцев. Так кончаются все вещи: не грандиозной драмой, но постыдной давкой у ворот.

Шум и визг стоял, как на бойне, и Савин показалось, что сквозь вопли ужаса доносятся слабые отзвуки вооруженной схватки. Тот же самый отдаленный гвалт людей и лязг металла, какой она слышала при Стоффенбеке, и он зажег в ней такую же искру надежды пополам со страхом – хотя теперь в этом чувстве был гораздо ощутимее привкус отчаяния.

Судья обернулась, бросив пылающий взгляд вдоль замусоренных ступеней вверх, на Круг лордов – Круг общин – Народный Суд… Здесь было сердце Союза, о какой бы версии Союза ни шла речь, – это здание, отстроенное с еще большим великолепием на величественных руинах того, которое сровнял с землей Байяз. Теперь камень его стен был выщерблен, исцарапан и исписан лозунгами Великой Перемены.

– Сжечь его! – приказала она.

Судя по тому, как рьяно они принялись за дело, это действие было запланировано уже давно. Сжигатели забегали вокруг с факелами, и спустя несколько минут потрясенная Савин уже увидела языки пламени, лижущие бока здания. Должно быть, у них были сложены наготове какие-нибудь доски, а опорные балки заранее промазаны смолой.

Судья глубоко вздохнула и угрюмо хмыкнула, словно человек, оглядывающийся на пристанище своей мечты, из которого его изгнали.

– Суд распущен на каникулы, – буркнула она. – Двинулись!

– Двинулись, – повторил Броуд, ведя Савин за плечо. В его действиях не было жестокости, но и сопротивляться ему было невозможно.

…Когда они вышли на площадь, сжигатели обступили их более плотной группой, сквозь которую ей не было видно ничего, кроме бегущих фигур и мимолетных, объятых ужасом лиц. Она не могла даже понять, где находится Орсо. Где-то здесь же, среди этой толкающейся, воняющей, заляпанной красным толпы фанатиков. Как бы ей хотелось, чтобы он оказался рядом! В последний раз…

Савин споткнулась и упала бы, если бы Броуд не поддержал ее под руку. Из-под ее ноги раскатились свечи. Это было очередное маленькое святилище рядом с одним из имен, высеченных на каменных плитах площади. Имен тех, кто был убит, чтобы старый режим мог оставаться у власти. Она мельком замечала их под своими заплетающимися ногами, они расплывались перед ее глазами, полными влаги. Имен тех, кого ее отец избивал, пытал, вешал ради того, чтобы она могла наслаждаться богатством.

Броуд связал ей руки спереди, а не сзади: сжигатели не опасались, что она может устроить какой-нибудь безумный рывок к свободе. Ей иногда доводилось видеть, как уводят арестованных, безмолвных и покорных, и она недоумевала, почему они не борются, сколь бы ни были малы их шансы. А теперь сама позволяет себя вести к смерти, даже не…

Дети! Ее охватил внезапный ужас. Мысли лихорадочно заметались, она стиснула свое платье, чувствуя, как веревки врезаются в запястья… Дети у Фриды. Савин испустила судорожный вздох. Фрида позаботится об их безопасности. А если не сможет – что она может с этим поделать? Ничего.

Она была намерена стать лучше – ради них. Лучше, чем были ее родители для нее. Стать им лучшим другом, надежным защитником, мудрым учителем, доверенным лицом. А теперь они вырастут, даже не зная ее. Даже не помня, как она выглядела… С того момента, как ее арестовали, Савин говорила себе, что обречена, но только сейчас действительно начала в это верить.

Что-то звонко ударилось в шлем одного из сжигателей. «Это безумие, – прошипел другой, – настоящее безумие!» Его нервный взгляд заметался: очевидно, этот был не таким истинно верующим, как остальные.

– Не останавливаться! – послышался окрик Судьи.

Звуки схватки были все громче, все ближе. Лео, очевидно, был где-то совсем рядом с площадью. Может быть, он уже сейчас пробивается к ней. По толпе сжигателей прокатилась волна движения, ее пихнули вбок, она зацепилась за что-то ногой и едва не упала, прикусив себе язык. Вытянутая рука безвольно лежащего тела, окровавленные волосы разметались по треснувшим плитам.

– Не останавливаться, – проворчал Броуд, подталкивая ее перед собой.

В Народном Суде было легко сохранять храбрость. Играть роль благородной мученицы. Теперь же, когда впереди замаячила Цепная башня и голова Савин, не отводившей взгляда от крыши, запрокидывалась все дальше и дальше назад, ею начал овладевать страх. Такой же, как в Вальбеке, когда она ползла сквозь недра своих собственных машин, а потом бежала по разгромленным улицам. У нее пересохло во рту, колени ослабли, дыхание вырывалось чаще и чаще.

…Она была так сосредоточена на вершине башни, что не увидела подъемник Карнсбика до тех пор, пока они не подошли к нему вплотную. Впрочем, ему было далеко до великолепия лучших работ изобретателя. Шаткая обрешетка, вздымающаяся на головокружительную высоту, и деревянная платформа у подножия с перилами по краям и цепями на каждом углу. При виде этого сооружения Савин не могла удержать вздымающуюся грудь, но в то же время почему-то никак не могла вздохнуть по-настоящему. Внезапно, как это ни глупо, ей отчаянно захотелось к маме.

– Еще не поздно договориться! – вырвалось у нее.

– Договариваться всегда поздно, – Судья глянула на нее, задумчиво подняв одну бровь. – Знаешь, почему меня прозвали Судьей?

Савин онемело уставилась на нее.

– Если честно, я тоже не знаю. – Судья дернула головой в направлении подъемника. – Давай забирайся.

Броуд помог ей подняться на платформу – а фактически затолкал ее туда. Савин чувствовала себя такой слабой, что казалось, будто она вот-вот упадет. Броуд залез следом, и все сооружение вздрогнуло под его тяжелым сапогом.

– У вас в руках король, – сказала Савин. – Вы могли бы заключить сделку.

На лицах нескольких сжигателей, в конце концов, начало появляться сомнение, но Судья была непреклонна.

– Заключать сделки – твое занятие, а не мое. Никакая сделка никого отсюда не вытащит. Эй, вы там, оцепить здесь все! Чтобы никто не прошел, вы меня поняли? Сарлби, Хальдер – со мной!

Они впихнули Орсо на подъемник рядом с ней. В уголке его рта по-прежнему играла прежняя насмешливая улыбка. Та самая, которую все принимали за знак презрения к миру, но она-то знала, что на самом деле это было презрением к себе. Он был спокоен, как человек, садящийся играть в карты.

Еще несколько сжигателей столпились на платформе вокруг них. Орсо наклонился к Савин:

– Ты когда-нибудь бывала там, наверху?

– Что? – выдавила она.

Они не говорили друг с другом уже несколько месяцев. С тех пор, как она умоляла его пощадить жизнь Лео. С тех пор, как сообщила ему, что она его сестра. И вот он говорит с ней так, словно они какие-то светские знакомые, случайно встретившиеся в парке!

– Оттуда потрясающий вид. Отличное место, чтобы поглядеть, как горит Круг лордов. Тебе понравится.

Савин воззрилась на него, приоткрыв рот.

– Ты что… шутишь?

– Боюсь, это может быть мой последний шанс.

Она обнаружила, что и сама издала недоверчивый смешок. Быть может, наполовину смешанный со всхлипом.

Орсо подтолкнул ее плечом.

– Скорее всего, это послужит тебе небольшим утешением, но я рад, что мы вместе.

– Я тоже. – Это придавало ей силы. Она даже сумела изобразить нечто вроде игривого взгляда, какой могла бы бросить на него в кабинете Суорбрека в былые дни. – Мама всегда говорила мне, что очень важно, с кем девушка появляется на людях.

– М-м, – протянула Судья, – как мило! Сарлби, я, кажется, сейчас заплачу!

– Я уже плачу, – отозвался Сарлби. – Хотя, может быть, это просто дым.

В воздухе действительно уже висел едкий запах гари, становившийся сильнее по мере того, как языки пламени все выше вздымались над Народным Судом. Или теперь его снова можно было называть Кругом лордов, по крайней мере пока он не сгорит?

По виду Броуда нельзя было сказать, что он сейчас заплачет. Он казался деревянным манекеном, который двигался, повинуясь словам Судьи, как машина повинуется рычагам.

Еще один сжигатель вскарабкался на платформу рядом с ними. Похоже, он с большой радостью остался бы внизу, но не видел, каким образом может избежать поездки. Савин поняла, что знает его – это был один из людей, нанятых Броудом для улаживания вопросов «трудовых отношений». Баннерман, кажется? Она видела, как он улыбался на суде. Сейчас он больше не улыбался. Их глаза встретились, и он сглотнул, дернув крупным кадыком.

Звуки схватки становились все громче, толпа людей на площади бесновалась все отчаяннее. Оставшиеся сжигатели окружили подножие башни и вытащили оружие. Судья дернула большим пальцем вверх, к небесам:

– Поднимайте!

Раздался визг шестеренок, вся конструкция содрогнулась и с дребезжанием поползла вверх.

– По крайней мере, нам не придется карабкаться по этим проклятым ступенькам, – заметил Орсо, запрокидывая голову, чтобы проследить взглядом цепи. Они уходили вверх вдоль колодца обрешетки, к крошечному квадратику неба на вершине. – Спасибо мастеру Карнсбику за его превосходный подъемник!

– Это прогресс, – прошептала Савин.

* * *

– Спасайте короля! – пропищал Горст, расталкивая перепуганную толпу.

Топорные изваяния добродетелей Великой Перемены взирали сверху на весь этот хаос. Люди метались, вопили, забивались в щели, налетали друг на друга. Было трудно сказать, кто на какой стороне – если здесь еще осталось что-то похожее на стороны. Большинство просто пыталось по возможности остаться в живых.

– Спасайте короля!

Он рубанул кого-то длинным клинком, и тот отлетел к пьедесталу статуи, размазывая кровь по грязному мрамору. Горст раздавал пинки и тычки, визжал, пробиваясь сквозь толпу, и Вик хромала следом, с опаской следя за его клинками, чтобы он не снес ей голову на отмашке. Ее лицо было сплошной пульсирующей массой; она гадала, есть ли у нее шансы отыскать в этой неразберихе кого-нибудь, кто мог бы вправить сломанный нос.

Наконец они вырвались на площадь Мучеников, и она резко остановилась, поскользнувшись и чуть не упав от неожиданности, закрывая свободной рукой избитое лицо. Народный Суд горел. Пылал, словно гигантский факел. Яростные языки огня с ревом вздымались вверх. Вот лопнуло одно из огромных окон, взметнулся сноп искр, осветив праздничным светом царящий вокруг хаос.

Что-то ударило Вик по затылку, и она пошатнулась. Даже не поняла, что это было, откуда прилетело. Она дотронулась до волос: на пальцах была кровь. Впрочем, она и без того была с ног до головы покрыта кровью. В носу была кровавая пробка, на подбородке кровавая корка, во рту стоял соленый вкус.

– Спасайте короля!

Горст продолжал пробиваться вперед, расталкивая перед собой людей. Из-за исписанных лозунгами зданий по правую руку вылетел отряд всадников и загрохотал по площади, рубя всех без разбору. Одна из лошадей упала прямо перед Вик и перекатилась, сминая своего всадника. Вик и сама едва не упала, пытаясь ее обогнуть и наткнувшись на женщину, сжимавшую в руках охапку свечей.

– Спасайте короля! – визжал Горст, прокладывая себе путь к Цепной башне.

Сквозь слезы, навернувшиеся ей на глаза от едкого дыма, Вик показалось, что она видит подъемник Карнсбика, ползущий вдоль одного бока башни к вершине.

Там были сжигатели. Они стояли полукругом, с оружием на изготовку; острая сталь блестела, отражая пламя пожара. Последняя линия обороны – вокруг места казни.

На них налетели всадники – в темных мундирах, по-видимому, инглийцы. Замелькали копья, вздымались и опускались мечи. Шум стоял кошмарный. Визжал металл, визжали животные, визжали люди. Что-то с хрустом врезалось ей в бок, и Вик покатилась по земле, оказавшись возле разбитой повозки с крутящимся в воздухе, скрипящим колесом. Она перевернулась на спину, ощупала куртку: просто грязь. Она не ранена. Не хуже, чем бывало прежде, во всяком случае. Дубинка все еще болталась на ремне у нее на запястье; Вик ухватила ее за рукоять и поднялась на ноги.

Шеренга сжигателей была прорвана. Вик отпрянула назад, когда мимо прогрохотал один из всадников. Другому копье проткнуло глотку, и он кувыркнулся с седла. Какой-то человек упал на колени, в его шлеме была вмятина на полголовы. Она увидела Горста с застывшим на лице оскалом, яростно размахивающего клинками.

Какой-то сжигатель уставился прямо на Вик. Она подступила к нему, схватила за заляпанный краской нагрудник, занося дубинку. Длинный клинок Горста мелькнул в воздухе, и голова сжигателя покатилась на землю, оставив Вик потрясенно смотреть на фонтанирующий обрубок. Ее пальцы застряли в его доспехе, ее потащило на землю, она упала поверх тела, снова забрызгав кровью лицо и глаза.

Вик выпросталась, отплевываясь и откашливаясь. Какой-то бородач сидел с весьма удивленным видом, уставясь на обломок копья, торчащий из его паха. Какая-то женщина рыдала, стоя на коленях; из ее носа свисали длинные сопли. Какой-то всадник с полосами сажи на лице разглядывал свою раненую лошадь – животное лежало на боку, слабо скребя копытами по окровавленным каменным плитам.

– Где она? – проревел кто-то. – Где она?!

– Помогите! Кто-нибудь, помогите!

– Спасайте короля!

– Плечо-о! Боже, мое плечо-о!

Вик стояла, ошеломленно глядя вокруг; дыхание тяжелыми толчками вырывалось из саднящего рта. Она по-прежнему сжимала дубинку, так крепко, что болела рука.

Горст воздел зажатые в кулаках окровавленные клинки, глядя вверх, на гигантскую конструкцию, на платформу, дюйм за дюймом взбирающуюся к вершине.

– Больше это не повторится! – прорычал он. – Не повторится!

Со сжигателями было покончено. Большинство были мертвы или ранены, остальные бросали оружие. К добру или к худу, но было похоже, что Великая Перемена отжила свое. Или, может быть, это была новая Великая Перемена, но к чему именно – никто пока не мог бы сказать.

Брок возвышался над общим смятением на своем огромном коне, посередине кучки инглийцев в темных мундирах, показывая мечом на Цепную башню.

– Как работает этот чертов подъемник? Мы должны его опустить!

Вик уставилась на крышу: платформа больше не двигалась. Они были уже на вершине.

Она облизнула разбитую губу и в который уже раз сплюнула, размотала непослушными пальцами ремень на запястье и швырнула дубинку на землю. После минутного размышления сама устало опустилась на землю рядом. В канавку выбитого в камне имени кого-то из мучеников натекла струйка крови, окрасив половину букв красным.

– Слишком поздно, – пробормотала Вик.

* * *

Броуд шагнул на крышу Цепной башни. Денек выдался хороший, ясный и солнечный, с прохладным ветерком, относившим смог, так что можно было видеть панораму города. Тот же безумный вид, который он наблюдал уже сотню раз, но каждый раз он почему-то вызывал у Броуда удивление.

Он поймал взгляд Баннермана. Тот растерял всю свою былую наглость, казался испуганным и сбитым с толку одновременно. Словно не мог понять, как они здесь очутились. Броуд-то знал как. Против своей природы не попрешь.

Он не был пьян; вообще весь день не притрагивался к фляжке. Но ощущал себя пьяным. Голова кружилась. Интересно, сколько людей он уже отсюда спихнул? И сколько спихнули другие на его глазах? Впрочем, ни разу это не был кто-то из тех, кого он знал. Кто спас ему жизнь. Ему и его семье.

Он ощутил в своем кулаке письмо, смятое в потный шарик.

Говорят, что ты попал в беду…

Кажется, звуков схватки больше не было слышно. Только стоны раненых, слабо доносимые ветром. Что же, Молодой Лев победил? С Великой Переменой покончено? Эта мысль не вызвала у него особенных чувств. Может быть, он снова притворился мертвым, как тогда, в Стирии. Тогда он сказал себе, что умер, а значит, ничто из того, что с ним могут сделать, не имеет значения. И ничто из того, что делает он, не имеет значения.

Здесь, наверху, царило спокойствие – высоко над городом, выше самых высоких дымящихся труб. Он увидел, как Баннерман подтолкнул Савин на три ступеньки, ведущие на возвышение. Орсо скинул руку Хальдера и поднялся на эти три ступеньки сам, встав рядом с ней. Лицом к городу. Лицом к морю.

Говорят, ты потерял себя…

– Не беспокойся, – сказала Судья. Ветер взметнул и заполоскал ее буйные рыжие волосы, а позади нее полоскались языки пламени, и дым клубами поднимался в небо над горящим Народным Судом. Она положила ладонь Броуду на щеку. – Я знаю, это нелегко. Сарлби!

– Нет, – сказал Броуд.

Он швырнул письмо через парапет, проследил взглядом за его падением.

– Это должен сделать я.

Мы знаем, кто ты.

Он шагнул вперед. Протолкался мимо Сарлби, и Баннермана, и Хальдера. Его товарищей по полям сражений в Стирии, по баррикадам в Вальбеке, по полуночным избиениям бастующих рабочих. Каждое движение требовало усилий. Словно он брел через болото.

Наш муж…

Еще больше города открылось перед ним, когда он шагнул на возвышение. Серые от сажи белые башни, черные трубы фабрик, лабиринт крыш, уводящий вдаль, к сверкающему морю. Отовсюду пахло паленым – так сильно, что было трудно дышать.

Наш отец…

Савин взглянула вниз, на расстояние, отделявшее ее от земли. На ее скуле сжимался и разжимался мускул; она стояла, слегка пригнувшись, словно хотела прижаться к крыше. Орсо стоял со связанными за спиной руками и принужденной улыбкой человека, присутствующего при событии, которое он находит невыносимо скучным.

Добрый человек…

– Вы готовы, ваше величество? – Броуд подступил к нему вплотную, быстрым движением ножа разрезал веревки на его запястьях и незаметно сунул нож ему в руку.

Орсо глянул через плечо, удивленно подняв брови:

– Пожалуй, я не прочь попробовать.

Тебе нужно просто это вспомнить…

Кончиком пальца Броуд поправил на носу стекляшки, глубоко вздохнул, шагнул вниз с возвышения и спихнул с крыши Баннермана.

Тот не ожидал ничего подобного. Не успел даже напрячься. Хватило жесткого тычка одной ладонью; его голова дернулась вбок, он выронил меч и зацепился одной ногой за другую. Удивленный возглас – и он кувыркнулся за край, словно человек, собравшийся сесть и обнаруживший, что какой-то шутник выдернул из-под него стул.

– Что?.. – вымолвил один из сжигателей.

Броуд ударил его в лицо с такой силой, что сбил с него шлем. Тот качнулся назад, наткнулся на парапет и отчаянно вцепился в него одной рукой. Броуд нагнулся, подхватил его за лодыжку и дернул вверх. Сжигатель завопил и полетел через край, молотя руками воздух.

– Не-ет! – взвизгнула Судья то ли гневно, то ли уязвленно-недоверчиво.

Орсо ткнул ножом Хальдера. Лезвие ушло под челюсть по самую рукоять, кровь брызнула королю на кулак, пропитывая грязные кружева его манжеты. Савин стояла рядом, на фоне синего неба ее лицо было бледным, глаза огромными, белое платье забрызгано кровью.

Еще один сжигатель ринулся на Броуда с дубинкой. Его звали Лювонте. Он был стириец. Странно: казалось бы, с чего ему быть сжигателем? Впрочем, а сам-то Броуд – про него ведь тоже такого не подумаешь…

Стириец взмахнул дубинкой, Броуд пригнулся, и удар пришелся по касательной, отскочив от его макушки. Броуд подскочил к нему, ухватил за кирасу, поднял в воздух, перевернул и впечатал головой в крышу башни.

Он ощутил какой-то толчок, какой-то укол в спину. Боли практически не было. Удивленный, Броуд обнаружил, что из его плеча торчит кинжал с рукой Сарлби на рукоятке. Броуд взревел и развернулся. Сарлби ударил его. Удар отскочил от скулы, но зацепил Броудовы стекляшки и сбил их, так что они повисли на одной дужке. Внезапно весь мир заволокло туманом. Размытое искрящееся пятно.

Броуд попытался схватить Сарлби за горло, но тот был скользким, словно рыба. Броуд ударил вслепую обоими кулаками, но Сарлби увернулся. Броуд споткнулся обо что-то: Лювонте, застонав, перевернулся на спину, его лицо было сплошным красным пятном. Броуд тряхнул головой, сощурился, умудрился ухватить свои стекляшки и насадить их обратно на нос. Одно стекло треснуло. Трещина в мире.

Он увидел Хальдера: тот сидел, прислонясь к парапету и ухватив себя рукой за горло. Между его пальцами толчками текла кровь, черная, как деготь.

Потом он увидел Сарлби с Баннермановым мечом в руке. Оскалившись, он замахнулся, и Броуд бросился назад; клинок врезался в парапет, брызнув каменной крошкой. Сарлби поднял меч для второго удара, но Броуд подступил к нему вплотную и схватил одной рукой рукоять. Клинок, так и не успев опуститься, закачался в небе между ними.

Броуд ударил его, но у Сарлби была свободна вторая рука, и он успел защититься. Броуд впечатал его спиной в парапет, выбив из него дыхание в сиплом выдохе. Сарлби выронил меч, и тот полетел, вращаясь и сверкая, в кровавый ров далеко внизу. Там, внизу, были крошечные фигурки, они глядели вверх.

Броуд услышал, как Орсо матерится во весь голос.

Он ударил еще раз и еще, рыча, плюясь и хрипя. Позади раскрывался странный и прекрасный вид. Голова Сарлби резко дернулась назад и ударилась о парапет, оставив на камне пятно крови.

Сколько раз они сражались бок о бок? Он был хороший человек, Сарлби. Лучше, чем Броуд. Может быть, и до сих пор оставался таким.

Что не помешало Броуду превратить его лицо в кровавую кашу.

* * *

Все произошло так быстро! Савин отвернулась от края и увидела, что двое сжигателей свалились с башни. Третий сидел, глядя перед собой, с перерезанной глоткой. Четвертый лежал и стонал, его лицо было залито кровью. Броуд одной рукой пришпилил Сарлби к парапету, а вторая ходила взад-вперед, как поршень, нанося удар за ударом. Орсо, изрыгая ругательства, сцепился с последним из группы. Пытаясь вырвать друг у друга секиру, они переместились к другому краю парапета, оставив Савин и Судью глядеть друг на друга через пространство плоской крыши Цепной башни.

Способность к холодному вычислению лежала в корне многих побед Савин. Но бывает время, когда помочь может только слепая ярость.

Вопя во весь голос, она ринулась вниз с возвышения. Если бы ее руки были свободны, она бы молотила по воздуху обоими кулаками. Но поскольку они были связаны, ей пришлось сжать их в один кулак.

Она больше не думала ни о своих детях, ни о Союзе, ни о себе самой. Она не думала ни о чем, кроме того, чтобы размозжить Судье голову голыми руками.

– Сдохни, бешеная сука!

Она ударила Судью прямо по лицу, так, что та отлетела к подъемнику. Савин схватила ее за покрытое сыпью горло, впечатала спиной в ограду и принялась душить, так что платформа подъемника затряслась, цепи закачались, и вся конструкция задрожала.

Оскалив окровавленные зубы – это была почти улыбка, – Судья выпростала руку. Ее ногти вонзились Савин в шею и рванули. Та взвизгнула – и тут же засипела, когда Судья врезала ей в живот коленом, отпихнула ее от подъемника и погнала обратно, через крышу башни.

Кто-то натолкнулся на нее, и она отлетела в сторону. Это был Орсо, все еще продолжающий свой нескладный танец с одним из сжигателей. Голова Савин ударилась о камень, в ушах зазвенело. Ее руки были в луже крови – она не знала чьей.

– Сама сдохни! – прорычала Судья.

Ее нога врезалась Савин в ребра и опрокинула, так что та ударилась затылком о ступени возвышения. Судья кинулась к ней, занося босую ногу для второго удара.

На этот раз Савин ее поймала, потянула к груди, сворачивая на сторону, так что Судья, потеряв равновесие, была вынуждена пропрыгать на одной ноге, а затем толкнула назад. Судья отлетела и распласталась по крыше, скребя по ней ржавым нагрудником.

Тот человек с окровавленным лицом схватил Броуда сзади. Сарлби занес свою секиру, готовый рубануть его по затылку. Савин схватила секиру пониже лезвия и вырвала у него из рук.

Она развернулась, неловко держа ее связанными руками, как раз в тот момент, когда Судья двинула ее плечом, кинув на парапет, так что дыхание вырвалось из ее грудной клетки судорожным хриплым выдохом. Они сцепились, давя, царапаясь, нанося удары локтями. Между ними оказалась секира; Савин, оскалясь, придавила ее к лицу противницы и нажала, но в ней было недостаточно силы, чтобы остановить Судью; получилось лишь медленно соскрести клок кожи с ее щеки.

Судья ударила Савин в живот. И еще раз. И еще. Она выбивала из нее дух. Выбивала силу. Волна тошноты обожгла гортань. Секира вывернулась из ее связанных рук, кувыркнулась через плечо и полетела вниз с башни. Савин боролась, извивалась, лязгала зубами, но Судья держала ее крепко, загибая спиной через парапет. Кровь кривыми ручейками стекала из рваной раны на ее щеке, капала с подбородка на лицо Савин.

– Ты крепче, чем кажешься, – проговорила она, обнажая красную улыбку. И схватила Савин за горло, сдавливая, сдавливая. – Но последний прыжок тебя не минует!

Это было верно. Савин скользила, носки ее ног уже оторвались от крыши, парапет вжимался в поясницу. Она чувствовала, что теряет равновесие, зависнув над краем.

Она вобрала в грудь последний вдох и врезала Судье коленом между ног, ослабив ее хватку как раз настолько, чтобы обеими руками обхватить ее за затылок, так что веревка, натянутая между ее запястий, врезалась в покрытую сыпью глотку Судьи.

– Тебя тоже.

И она упала спиной вперед.

Время замедлилось.

Смазанный вид неба и облаков. В ее глаза лезли рыжие волосы Судьи.

Она пожелала, чтобы ее дети прожили хорошую жизнь.

Мельком – перевернутый вверх ногами горящий Круг лордов, языки пламени, рвущиеся книзу.

Мир вращался, как безумный. Крошечные строения далеко внизу.

Она падала.

Потом вскрикнула, когда что-то дернуло ее за лодыжку.

Боль пронзила колено, потом бедро.

Она увидела, как падает Судья. Мелькнула ее кровавая оскаленная гримаса – и она рухнула вниз массой бешено мельтешащих конечностей и полощущейся ткани.

Потом Савин врезалась во что-то, очень сильно.

Не в землю. В тесаные камни.

Боковая поверхность башни.

Она услышала, как Броуд рычит от напряжения.

Все стало белым: ее платье вывернулось, накрыв ей голову.

Она висела вниз головой, а он держал ее за одну ногу!

– Тащите! Тащите же! – прозвучал отчаянный голос Орсо.

Напряженное, залитое кровью лицо Броуда. Орсо сзади обхватил его за талию и тянул на себя.

Надо было сказать им, чтобы позволили ей упасть, но все, на что она оказалась способна, – это вопить, едва переводя дыхание. Ей следовало, по меньшей мере, оставаться неподвижной, чтобы дать им себя затащить. Вместо этого она рвала на себе платье, царапала ногтями покрытые сажей камни, завывая, кашляя и давясь собственной слюной.

Стена скребла ее, драла, рвала на ней одежду. Потом парапет вдавился в живот… И, наконец, они все вместе рухнули на крышу, посреди тел сжигателей. Кровь была повсюду. Кровью были залиты оружие и парапет. Кровь пропитала куртку Броуда и ручейками исполосовала его руки. Кровь щекотала Савин голову, заливала глаз, стекала на ее белое платье кормилицы, все еще наполовину вывернутое наизнанку.

Она не могла двинуться. Лицо пульсировало, нога болела. В одном из ее кулаков между пальцев был зажат большой клок оранжевых волос Судьи. Она никак не могла его разжать. Ее дыхание звучало гулкими всхлипами.

Пошел снег. Он был черным.

Не снег, а пепел от горящего Круга лордов, опускающийся на крышу.

Орсо продолжал крепко сжимать ее.

– Я держу тебя, – прошептал он еле слышно за диким грохотом ее сердца. – Держу.

* * *

Подъемник, вздрогнув, коснулся земли, и Орсо ощутил такой сильный прилив облегчения, что ему захотелось заплакать. Возможно, в нем все же была сентиментальная жилка-другая.

У подножия башни столпилось множество солдат. Инглийцы в темных мундирах. Были здесь и сжигатели – эти стояли на коленях, или им вязали руки за спиной, или они лежали неподвижно, покрытые красными пятнами, и не только краской. Больше они никому не внушали ужаса.

– Эй! Здесь нужна помощь! – крикнул он.

Броуд привалился спиной к ограждению, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, его рукав пропитался кровью, из плеча по-прежнему торчал нож. Орсо не осмелился его вытащить. Двое человек в восхитительно знакомых мундирах королевских гвардейцев бросились к нему.

– Этот человек спас нам жизни, – сказал Орсо. – И мне, и ей.

– Мы проследим, чтобы о нем позаботились, ваше величество.

«Ваше величество»… Это было сказано искренне, без насмешки, без сарказма, не подразумеваясь как шутка или оскорбление. Очень давно Орсо не приходилось слышать это обращение с такой интонацией.

Он помог Савин сойти с платформы, все еще обхватив ее одной рукой. Он никак не мог ее отпустить. Словно какая-то неодолимая сила притягивала их друг к другу.

Его окружали знакомые лица. Лица, при одном виде которых ему еще больше захотелось заплакать. Старые друзья и преданные товарищи. Лорд-маршал Форест, потрепанный в боях и надежный. Капрал Танни, выглядевший так, словно он сорвал крупный куш за игорным столом. Хильди, укравшая где-то новую солдатскую фуражку, с лицом, выпачканным сажей. Виктарина дан Тойфель, которую он тоже был рад видеть, несмотря на то, что ее нос распух, был весь в крови и окружен внушительным ассортиментом синяков. Даже Бремер дан Горст, все еще с клинками в руках и с совершенно непривычной улыбкой на лице.

В конце концов, взгляд Орсо обратился к лицу, при виде которого, следовало признаться, он испытал далеко не такой восторг. Лео дан Брок, улыбавшийся Савин с некоторой неуверенностью.

– Благодарение Судьбам, ты в безопасности, – проговорил он, когда она отлепилась от Орсо, покрытая кровью и синяками, но далеко не побежденная.

Они не поцеловались и не упали друг другу в объятия – но, впрочем, Савин никогда не отличалась любовью к публичному выражению чувств.

– Где дети? – первым делом спросила она.

– Они в порядке, – отозвался Брок. – Их охраняют. Мы обо всем позаботились.

Тойфель обратила усталый взгляд к гигантскому факелу, который некогда был Кругом лордов. Дым валил от него с большей густотой, чем из всех городских труб, вместе взятых.

– Прямо-таки обо всем?

– Наши люди пытаются сдержать огонь, – сказал Форест. – Говорите о сжигателях что хотите, но разжигать пожары они умели!

Последствия недавних событий только сейчас начали доходить до Орсо.

– Так, значит… я снова король?

Хильди поглядела, как последних сжигателей оттаскивают прочь.

– Похоже на то, – сказала она.

– Кто бы мог подумать!

Обвиняя себя, Орсо был искренен в каждом слове. Но теперь, вопреки всем вероятностям, благодаря преданности старых друзей и своекорыстию многих из старых врагов, было похоже, что ему дали второй шанс. Он бросил взгляд через заваленную трупами площадь Маршалов: все больше и больше людей собирались там, глядя расширенными глазами, удивленно моргая. Словно они долгое время сидели в темноте и вот сейчас впервые выбрались на свет. Ветераны его Дивизии кронпринца в поношенных мундирах. Бойцы из Инглии в суровой черной одежде. Бывшие лорды Открытого совета, вооруженные арбалетами.

– На этот раз, Хильди, все будет по-другому, – сказал он. – Я обещаю.

– Вы никогда не держите обещаний.

– Да, но на этот раз все будет по-другому! – Он говорил это не только ей. Он обещал это самому себе. Он прокричал это всем, кто торжествовал победу у подножия Цепной башни: – Теперь у нас есть шанс! Начать заново. Создать новый Союз. – Один из людей Фореста держал старое боевое знамя, и Орсо почувствовал прилив гордости, когда ветерок развернул его и над Агрионтом снова заблестело золотое солнце. – Шанс… сделать все правильно!

Он поглядел на их возбужденные лица. Кое-кто даже начинал улыбаться.

– Больше никаких бунтов, – восклицал он. – Никаких судов, никаких казней! Никакой мести и сведения счетов. Никакого Народного Суда!

Он поймал взгляд Савин: ее подбородок был вздернут, глаза горели. Если она верила в него – он знал, что это могло быть сделано.

– Но не будет и Закрытого совета! Никакой коррупции и несправедливостей. Никакого «Валинта и Балка», мертвой хваткой держащего нацию за горло! На этот раз я собираюсь править ради всего народа, а не ради горстки избранных. Я буду королем для всех!

– Вы действительно думаете, что все это у вас получится? – спросила Вик. На ее лице была привычная маска презрения, но ей не удалось полностью скрыть блеснувшую искорку надежды.

В этот момент Орсо казалось, что он может сделать что угодно.

– Я постараюсь. Мы постараемся. Все вместе. Я должен вас всех поблагодарить! Вас в особенности, Вик. – Он схватил ее израненную руку и прижал к губам. – Вы рисковали всем, хотя совсем не были обязаны это делать.

– Похоже, во мне есть сентиментальное стремление к лояльности, – буркнула она, облизнув окровавленную губу и неловко отобрав у него свою руку.

– И я этому сердечно рад! – Орсо хлопнул по плечу капрала Танни и заключил Фореста в крепкие объятия. – Что бы я делал без вас всех?

– Я просто выполнял свой долг, – проворчал Форест. Его щеки над бородой порозовели.

Орсо повернулся к Молодому Льву – бледному, изможденному, неловко державшемуся на искусственной ноге. Его светлые волосы потемнели от пота, на лице была прежняя слащавая улыбка. По различным причинам, порою вполне оправданным, Орсо в последнее время испытывал к бывшему лорду-губернатору Инглии весьма неприязненные чувства. Но его отец однажды сказал, что о человеке можно судить по его обращению с теми, кто ему неприятен. Орсо пообещал, что будет королем для всех, и собирался сдержать слово. Для низших так же, как и высших, для врагов так же, как и друзей. А ведь Брок сегодня немало для него сделал, это нельзя было не признать.

– Перед вами я тоже в долгу, лорд Брок, – сказал Орсо (по-видимому, они все возвращались к своим прежним титулам). – Между нами были разногласия. Трудно найти двух людей, более не похожих друг на друга. Но если даже такие люди, как мы с вами, могут отправиться в будущее вместе, значит, надежда все же есть!

Он протянул ему руку.

– Надежда есть для каждого!

Брок с гримасой поглядел на ладонь Орсо, набирая в грудь воздуха. Словно готовясь выполнить какую-то неприятную задачу.

– Не для каждого.

…Он вытащил из-за спины кинжал и ударил в грудь Фореста. В тот же самый момент Орсо ощутил, как его схватили сзади, прижав к горлу клинок.

– Стоять! – раздался над ухом Орсо шипящий голос. Человек Брока, Юранд. – Всем стоять смирно!

Внезапно отовсюду появились взведенные арбилеты, сверкали наконечники наложенных стрел. Один был у лорда Ишера и у нескольких его друзей, некогда сидевших в Открытом совете; были арбалеты и у инглийцев. Форест нетвердо шагнул вперед и упал на колени. Кровь темным пятном расползалась по его мундиру.

– Что ты делаешь? – Голос Савин сорвался на визг, она расширенными глазами глядела на обнаженные мечи и выставленные копья.

– Кладу конец Великой Перемене, – отозвался ее муж, – и занимаю Агрионт от имени короля.

Инглийцы уже разоружали ошеломленных королевских гвардейцев, пихая их на колени рядом со сжигателями.

– Ах фы убвюдок, – выдохнула Вик, но с интонацией вынужденной покорности.

Орсо мог только смотреть на происходящее со знакомым падающим ощущением. Ему следовало догадаться в тот самый момент, когда все вроде бы начало налаживаться, что произойдет что-нибудь подобное.

– Строго говоря, ублюдок не я, а моя жена, – сказал Брок. – Что делает моего сына Гарода старшим ребенком старшего ребенка короля Джезаля. То есть законным наследником престола.

– Законы престолонаследия так не работают, – рявкнул Танни, которого тоже поставили на колени.

– Вы уверены? У меня три дюжины арбалетов, которые придерживаются другого мнения.

Горст, по-прежнему с окровавленными клинками в руках, нехорошо сощурился и незаметно сместил вес.

– Нет! – крикнул ему Орсо, чувствуя, как нож Юранда сильнее вдавливается ему в шею. Пускай Горст даже лучший фехтовальщик в мире, он будет мертв прежде, чем успеет добраться до Брока, и остальные погибнут вскорости после него. – Положить оружие! Это мой королевский указ! – (Первый за долгое время и, судя по всему, также последний.)

Горст тяжело задышал, потом фыркнул, как бык, и с грохотом швырнул клинки наземь. Двое инглийцев, тотчас подступив к нему, принялись вязать его запястья. Они уже проделывали то же самое с Тойфель, с Хильди, со всеми, кто еще мог остаться верным королю.

– Что ты наделал? – прошептала Савин, приложив тыльную сторону ладони ко рту. – Отпусти их, Лео, прошу тебя! Отпусти!

– Ты перенесла серьезное испытание, – монотонно протянул Брок. – Кто-нибудь, отведите мою жену к нашим детям. Им нужна мать.

Кровь расплывалась лужей вокруг тела Фореста.

– Он был хороший человек, – оцепенело прошептал Орсо. – Верный человек…

– Слишком верный. – Брок прищелкнул пальцами. – Выставьте стражу в воротах Агрионта.

– Уже сделано, – поспешно отозвался Ишер. Трус на поле боя, в качестве изменника он был настоящим профессионалом.

– Вы за это заплатите! – проговорил Орсо, которому связывали запястья в третий раз за этот день. Он чувствовал необходимость как-то выразить свое сопротивление, пусть и бессмысленное.

Брок поглядел на него без малейших признаков чувства стыда или вины.

– Я уже за все заплатил… Проследите, чтобы гвардейцы содержались под стражей до тех пор, пока мы не будем уверены в покорности каждого человека. Найдите для гражданина Орсо и его слуг запирающееся помещение в Допросном доме. Гловард, должно быть, уже взял под контроль все ворота и мосты в городе. Я хочу, чтобы были напечатаны прокламации и развешаны на каждом углу! Люди должны знать, что с Великой Переменой покончено.

Ишер, широко улыбаясь, опустил арбалет.

– Да здравствует король Гарод Второй, – проговорил он.

Выковывая будущее

– Ну ладно, – проговорила Рикке, устраиваясь на троне Скарлинга и пытаясь выглядеть одновременно беззаботно и повелительно (кажется, и то и другое одинаково не получилось). – Время раздавать награды.

– И наказания, – заметила Изерн, не переставая жевать.

– Верно, – Рикке поправила на плечах свой замечательный мех и постаралась как можно заметнее выпрямить спину. – И их тоже.

Трясучка кивнул стражникам, и двери Скарлингова замка с могучим скрипом распахнулись.

Всегда хорошо начинать с радостной ноты, поэтому первыми пригласили героев-победителей – бойцов из Уфриса и Западных Долин. Черствый вышагивал во главе отряда с такой резвостью, словно был втрое моложе самого себя. Гвоздь, который действительно был втрое моложе него, размашисто шагал рядом, привычно ссутулившись и положив расслабленную руку на потертую рукоять меча. От битвы на нем осталось несколько новых шрамов и царапин, но они его совсем не портили. Нисколько не портили!

– Ну что, мальчики, я могу вами гордиться! – провозгласила Рикке. – Я бы предложила вам какие-нибудь подарки, но подозреваю, что мертвые уже это сделали.

– Так, пару безделушек! – И Черствый, ко всеобщему одобрению, покрутил вокруг выставленного пальца золотую цепь.

– Черствый, – сказала Рикке, – ты не оставлял моего отца ни в хорошие времена, ни в плохие. Теперь ты делаешь то же самое для меня. Я назначаю тебя своим вторым.

Его седые брови взлетели вверх:

– Правда?

– Вот именно! И начнешь ты с того, что будешь греть мне кресло, пока меня не будет.

Брови уехали куда-то к волосам.

– Что?! Трон Скарлинга?!

– Может быть, он был героем не совсем твоего полета, но я надеюсь, что ты сможешь на пару недель заставить себя опуститься до его уровня.

– К тому же, – заметила Изерн, – я знаю мало людей, настолько искушенных в деле сидения на месте.

Черствый оглядел трон с выражением некоторого сомнения.

– А ты где будешь?

– Мне надо предпринять еще одну маленькую поездку, прежде чем я смогу сидеть на нем, не испытывая беспокойства. – Рикке обнаружила, что снова теребит изумруды у себя на шее, и отпустила их. – До меня дошли слухи, что мои старые друзья, Молодой Лев и его жена…

– В жизни не видала более модной сучки, – вставила Изерн.

– …захватили власть в Союзе.

– Эту парочку хлебом не корми, дай где-нибудь власть захватить! Как их ни дави, они все равно умудряются всплыть на самый верх, в точности как пара козьих говешек в колодце.

Трясучка без остановки крутил на мизинце свое кольцо с красным камнем.

– Как я слышал, малыш Лео в последнее время стал немного мстительным.

– С ранеными воинами такое часто случается, – заметил Гвоздь, задумчиво глядя в угол, где прежде висела клетка со Стуром.

– А ведь большинство воинов так или иначе оказываются ранеными, – пожаловался Черствый, потирая губу. – Вот, например, я помню тот день, когда Виррун из Блая угодил мне по зубам своим…

– Короче, я отправляюсь в Адую, – перебила Рикке. – Погляжу, не удастся ли залатать трещины в нашей дружбе.

– Трещины? – фыркнул Гвоздь. – Ты воткнула им нож в спину! И не один раз.

– Ну, значит, залатать дырки от ножа. Прежде чем Лео придет в голову продырявить нас в отместку. Северу никогда не везло в войнах с Союзом. Что нам сейчас нужно, так это мир, улыбки, торговля…

– И шутки, – добавил Трясучка с каменным лицом. – Я всегда любил посмеяться.

– Я на Скарлинговом троне – каких шуток вам еще надо? – пробормотал Черствый, хотя еще совсем недавно мысль, что там может сидеть Рикке, показалась бы людям намного забавнее. Он задумчиво пощупал свою ягодицу. – Сдается, моя задница будет малость пошире твоей.

– Ну, значит, сиденье будет тепленьким к моему возвращению, – отозвалась Рикке, вызвав среди людей несколько смешков. – Ну а теперь Гвоздь. Еще недавно ты был для нас грозным противником. Я бы поблагодарила Стура Сумрака за то, что ему хватило дурости превратить тебя в нашего друга, но мертвых благодарить смысла мало. Западные Долины уже твои. Я могу прибавить к этим землям еще две с восточной стороны.

– Ты так же щедра, как и прекрасна, – отозвался Гвоздь с незаметной усмешкой.

– Одного из двух мне вполне достаточно. Но мне понадобится от тебя кое-что взамен.

– Говори.

– Я слышала, что ты любишь потасовки.

Его улыбка стала шире:

– За хорошее дело не грех и подраться.

– Похоже на то, что народ в Олленсанде как-то кисло смотрит на то, что я теперь всем заправляю. Закрыли городские ворота, говорят, что будут теперь делать все по-своему.

– Никуда не годится, – прошелестел Трясучка.

– Позволь одной овце самой выбирать себе дорогу, – проговорила Изерн, – оглянуться не успеешь, как все стадо начнет выступать со своими мнениями.

Гвоздь медленно кивнул.

– Я покажу им ошибочность их взглядов.

– Только мягко, ладно? Не нужно сразу спускать на них всех собак. Будет лучше, если они пойдут полюбовно.

– А если нет?

– Ну что делать, тогда веди за рога.

– И то верно.

Гвоздь мгновение помедлил, словно хотел сказать что-то еще. Рикке догадывалась, что у него на уме: то, что случилось между ними двумя перед тем, как он ушел. У нее на уме было то же самое. Она была бы не прочь, чтобы он остался, даже если это будет на одну ночь. Даже если это будет всего лишь быстрый перепих где-нибудь за кухней. Но вождь должен внимательно относиться к тому, кого он к себе приближает. С кем его видят. Особенно если это вождь женского пола.

Гвоздь поскреб в своей бесцветной бороде, искоса глянул на нее, приоткрыл рот, словно собираясь заговорить. Пауза затягивалась. Рикке не стала ему помогать – не могла себе этого позволить.

– И то верно, – наконец повторил он и зашагал прочь, махнув своим людям, чтобы следовали за ним.

…Не успели они выйти, как в зал вошли братья Изерн, ведя за собой свору татуированных горцев и горянок.

– Скофен-и-Фейл! Скенн-и-Фейл! – приветствовала их Рикке. – Бывала ли на свете пара толстых ублюдков, более возлюбленных луной, чем вы двое?

– Мой отец всегда говорил, что на мужчине должно быть мясо, – отозвался Скофен, кладя огромную руку на огромное брюхо.

– Чем больше объем, тем больше в нем достоинства, – подтвердил Скенн, расчесывая пальцами свою буйную рыжую бороду.

– Раздоры между кланами Севера и горным народом длились слишком долго, – продолжала Рикке. – Со времен Круммоха-и-Фейла и Бетода и со времен еще более давних. Но теперь все это смыто! Вы пришли, когда я в вас нуждалась, и я приду, если вы будете нуждаться во мне, обещаю. Однако, поскольку обещания дешево стоят, вы можете также забрать себе земли, о которых мы говорили.

– По правде говоря, ты уже сослужила нам невообразимую службу, когда избавила нас от нашей сестры, – признался Скенн.

– Каждое мгновение, когда ее злобный язык жалит тебя, – это мгновение, когда он не жалит нас, – подтвердил Скофен.

Изерн сплюнула струю чагги, окропив рубашку Скофена, но тот лишь широко улыбнулся.

– Смотри, как бы тебя не ужалило что-нибудь поострее, – проворчала она.

– Я и сама гляжу на нее как на сестру, – сказала Рикке. – Причем старшую сестру, более сильную и мудрую. Так что выходит, что вы и мои братья тоже. А семья должна держаться вместе.

Рикке подалась вперед.

– Вот что я скажу: надо открыть пути в горы! Построить хорошие дороги и начать обмениваться товарами, а не ударами мечей. У меня остались хорошие воспоминания о том эле, которым меня угостили, когда я была у вас в последний раз. Я слышала, что в горах есть уголь и медь. Ну и у нас, конечно, найдутся всякие штуки из железа, стали и ткани, которые вам наверняка пригодятся.

– Наверняка, – промолвил Скенн, задумчиво протягивая руку к кольчуге Черствого и потирая двумя пальцами край рукава.

– Вам двоим стоит поехать со мной в Адую. Поглядеть мир. Вкусить благ цивилизации. Привезти с собой новые идеи и увезти что-то взамен. Показать тамошним людям, что Север теперь един. Вместе мы страшнее как враги и заманчивее как друзья, так что мы все сможем получить от этого выгоду.

– О-о, враги и выгода! – У Скофена загорелись глаза. – Две вещи, которые наш отец любил почти так же сильно, как луну!

И все принялись смеяться, хлопать друг друга по спине и обмениваться добродушными оскорблениями и невероятными байками о прошедшей битве.

…Однако вождь не может только и делать, что веселиться с друзьями. Рано или поздно настает время и пригрозить врагам. Следующим в зал ввели Плоского Камня, одного из людей Кальдера, избитого и замотанного бинтами. Его руки были связаны, но он стоял, выпрямившись, словно предпочитал умереть, но сохранить свое достоинство, – подход, которым Рикке, пожалуй, была готова восхищаться.

Трясучка, стоявший за его плечом, достал свой блестящий маленький ножик. Может быть, он не специально повернул лезвие так, что отблеск упал Плоскому Камню на лицо, но Рикке за это бы не поручилась.

– Ты Бродд Плоский Камень, – произнесла она.

– Да.

– Один из боевых вождей Кальдера.

– Был.

– Сколько моих людей ты убил в сражении?

Плоский Камень бросил взгляд на нож в руках Трясучки, потом сжал зубы и выпятил подбородок.

– Сколько смог.

– Ха! А как долго ты служил Черному Кальдеру?

– Больше двадцати лет. С тех пор, как получил свое имя в битве при Героях. Тогда я и присоединился к Кальдеру. Тогда многие поступили так. – Плоский Камень втянул воздух своим широким носом и выдохнул. – И сейчас я бы поступил точно так же. Кальдер был великим вождем, в свое время.

– Но его время закончилось.

– С этим не поспоришь. – Плоский Камень поник головой. – Его время закончилось, а твое наступило. Так уж все устроено.

– Вопрос, который меня заботит, звучит так: сможешь ли ты быть так же верен мне, как был верен ему?

Он резко поднял голову и, моргая, оглядел комнату. Потом расправил плечи:

– А что, почему бы и нет?

– Ты, такой большой мужик, преклонишь колени передо мной, маленькой женщиной?

– Я бы сказала, что рост у тебя скорее средний, – буркнула Изерн.

– Ну да, но тогда не получится красивого оборота речи.

– Для меня нет стыда в том, чтобы преклонить колени перед женщиной, если она доказала, что этого стоит, – сказал Плоский Камень.

Рикке подняла брови:

– Ну и?..

– Ах да. Верно.

И с болезненным кряхтением, со все еще связанными за спиной руками, Плоский Камень опустился на одно колено.

– Мой отец всегда говорил: зачем выбрасывать то, что можно использовать? Думаю, это относится к людям не меньше, чем ко всему остальному. Даже больше, если учесть, сколько усилий требуется, чтобы наплодить этих ублюдков.

Собравшиеся в зале воины одобрительно заворчали. Они были не против помиловать бойца, который честно и храбро сражался. Особенно зная, что в один прекрасный день могут и сами оказаться на коленях, если удача повернется к ним не той стороной.

– Я хочу, чтобы ты собрал всех своих карлов, кто остался в живых после битвы и кто захочет мне служить. Возьмите кости этих гребаных дикарей и отвезите их обратно за Кринну. Ну и когда окажетесь там, проучите как следует любого, кто решил, что им теперь можно перебираться через реку. Ты меня понял?

– Понял, – кивнул Плоский Камень.

– Понял?..

– Понял, вождь.

Трясучка перерезал веревки на его запястьях и, дождавшись, когда он встанет, вручил ему секиру, отобранную у него в день битвы, с яркими золотыми завитками на клинке. Плоский Камень взял ее и поглядел на Рикке:

– Спасибо, что дала мне шанс. Я тебя не подведу.

– О, я знаю! – Рикке повернулась к нему своим волшебным глазом. – Я это видела.

Плоский Камень сглотнул и зашагал к двери.

– Слишком мягко, – буркнула Изерн.

– Давать врагам шансы – дело стоящее. Они знают, что не могли на это рассчитывать, и, возможно, будут благодарны. – Рикке хмуро посмотрела в сторону. – С друзьями иметь дело гораздо тяжелее.

…И в самом деле. Изерн тоже нахмурилась еще сильнее прежнего, когда в зал втащили следующую парочку: Корлет и ее бабушку. Они были грязными после сидения в подвале, их руки были крепко связаны.

– Спокойно, – сказала Рикке. – Мы выиграли, ты не забыла? Мы можем себе позволить немного великодушия.

– Если ты можешь себе что-то позволить, это еще не значит, что это стоит себе позволять, – хмыкнула Изерн, глядя, как молодуху и старуху выводят перед возвышением и ставят на колени, как те щурятся в луче солнечного света. – Корлет… это хоть твое настоящее имя?

– Да!

Девушка не выглядела усмиренной. Ее челюсть была выпячена; в ней было не меньше воинственности, чем когда она впервые явилась в Уфрис.

– Можешь что-нибудь сказать в свое оправдание? – спросила Рикке.

– Я могла бы придумать кучу оправданий, но в чем смысл? Все уже знают, что я лгунья.

– Мы сделали то, о чем нас просили, – прокаркала старуха.

– Жаль, что вы не справились получше, – насмешливо ответила Изерн. – Может, не стояли бы тут на коленях.

Рикке подняла руку, утихомиривая ее.

– Подозреваю, что куча народу с радостью бы посмотрела, как на вас вырезают кровавый крест как на предателях и шпионах.

Она позволила паузе затянуться, пока присутствовавшие взвешивали висящие на волоске жизни.

– Но я настроена быть великодушной. В конце концов, мы не смогли бы подловить Черного Кальдера, не предложи вы нам наживку… В общем, так: вы пришли в Уфрис, чтобы рассказывать Кальдеру о том, что мы затеваем. Теперь я хочу, чтобы вы сходили в Остенгорм и рассказали мне о том, что затевает Союз.

Эта новая порция милосердия пришлась воинам совсем не по вкусу. Они еще могли посмотреть сквозь пальцы на мужчину, который хотел их убить, но женщина, пытавшаяся их обмануть, – это было уже слишком.

– Вроде бы ты хотела мира с Союзом? – пробурчал Черствый. – Торговля, улыбки…

– Мне будет гораздо легче улыбаться, если я буду знать, что у них на уме, – ответила Рикке.

– Я там никого не знаю, – сказала Корлет.

– Ты такая искусная лгунья, не сомневаюсь, что ты быстро заведешь себе друзей.

– А что насчет моей бабушки?

– Она в самом деле твоя бабушка?

– Да!

– У меня большое искушение оставить ее здесь, чтобы она варила мне суп. – Рикке откинулась на спинку трона, размышляя. – Но было бы жаль разбивать вашу пару, когда вы так отлично справляетесь вместе. Трясучка, разрежь им веревки!

Он повиновался, ничем не показывая, считает ли эту идею хорошей или плохой.

– Спасибо тебе, Черная Рикке, – сказала бабушка, только что не целуя перед ней пол. – Ты об этом не пожалеешь!

– Я знаю. – И Рикке постучала себя по скуле. – Это я тоже видела.

– Слишком мягко, – прошипела Изерн, качая головой.

И она была не одинока в своем мнении. Многие ворчали. Кто-то откровенно хмурился. Один воин плюнул Корлет под ноги, когда та шла мимо. Утомительное это дело – быть вождем. Доказать один раз, что ты вождь, никогда недостаточно; приходится делать это заново с каждым новым выбором.

…Дальше в зал ввалилась целая толпа жалких оборванцев – точнее, их пинками и тычками загнали внутрь и поставили на колени перед Рикке на безжалостные камни, в лязге цепей. То, что осталось от воинства Жильца Курганов. Без своих костяных доспехов и краски на лицах они выглядели далеко не такими устрашающими. Один дрожал всем телом; другой, кажется, плакал. Какое бы свирепое лицо ты ни показывал миру, лишь немногие отваживаются поглядеть в глаза Великому Уравнителю, когда он приходит с визитом. Рикке ощутила знакомое шевеление великодушия и села прямее, грозно хмурясь на них со Скарлингова трона.

– Вы, ублюдки, перешли через Кринну.

Их предводитель выполз вперед на коленях, едва не касаясь подбородком пола, со свисающими вокруг лица жидкими волосами.

– Нас пригласили, о великая королева! – прохныкал он, говоря на северном наречии с таким акцентом, что это оскорбляло слух. – Нас пригласили!

– Я вас не приглашала, – резко сказала она, и он вздрогнул. – Жилец Курганов, по которому мир не станет плакать, собирался поглядеть, сколько костей он сможет выдрать из моего тела, пока я буду еще жива.

Они захныкали и заныли, словно свора избитых бродячих псов. Рикке сделала долгий медленный вдох.

– Но я не Жилец Курганов. – Она величественно взмахнула рукой. – Страдание не вызывает у меня улыбки.

Их предводитель склонился еще ниже:

– Ты мудра и милостива, о великая королева!

– Да, мне нравится так думать.

Она кивнула Трясучке:

– Сперва убей их, а уже потом вывари их кости. Отдай их Плоскому Камню, чтобы отвез обратно к Кринне. Может быть, это научит их племя держаться по ту сторону реки.

Глядя, как их, плачущих и лепечущих, выволакивают из зала, она чувствовала, как меняются лица ее суровых воинов. Больше никто не глядел на нее с неодобрением – фактически большинство уткнулись взглядами в пол. Ее отец мог бы сказать, что демонстрация милосердия – хорошая вещь, если ты в то же время можешь показать, при необходимости, что сделала свое сердце каменным.

Изерн протянула ей катышек чагги, и Рикке взяла его и засунула за губу.

– Ты одобряешь?

– Разве я сказала, что не одобряю? – парировала Изерн.

…И так оно все и продолжалось. Одни входили сами, других втаскивали. Те, кто бился на одной стороне, и те, кто бился на другой. Те, кто служил ей, и те, кто служил Черному Кальдеру. В основном она старалась придерживаться великодушной линии, но не забывала и наказывать кое-кого для примера. Достаточно, по ее мнению, чтобы на Севере держался порядок, пока она будет занята заключением сделки с бывшими друзьями, которых она превратила во врагов. День тянулся все дальше, и полоски света из высоких окон ползли по каменному полу от одной стены Скарлингова замка до другой, пока, наконец, зал почти полностью не опустел: потоп превратился в ручеек, а ручеек понемногу иссяк.

– Это все? – спросила Рикке, откидываясь назад.

– Остался еще один, – сказал Трясучка.

Недопеченный хлеб

Клевер сидел во дворе снаружи Скарлингова замка и наблюдал, как нервничающих людей одного за другим вызывали вовнутрь получить то, что им причитается. Кто-то выходил, расправив плечи, сияя от полученной награды. Кто-то выходил весь поникший, сокрушенный полученным наказанием. Пара человек, как он заметил, не вышли вообще.

Жизнь и смерть вершились по слову Черной Рикке. Теперь она держала бо́льшую часть Севера, и более крепкой хваткой, нежели Черный Доу в свои самые грозные годы, или Черный Кальдер – в свои самые хитроумные. Кто бы мог подумать, что все так сложится, когда она выкатилась из мокрого леса прямо ему под ноги много месяцев назад? Он хохотнул при этой мысли. Да уж, поистине потребовался бы Долгий Взгляд, чтобы такое предвидеть!

Клевер был свидетелем всех их подъемов и падений – главарей, вождей, королей… Фактически он сам принимал участие в некоторых из этих подъемов и падений. Бетод, Девять Смертей, Черный Доу, Скейл Железнорукий, Стур Сумрак – список расцветов и катастроф становился все длиннее. И к тем, кто им служил, это тоже относилось: судьбы маленьких людей испытывали подъемы и падения вместе с большими людьми, за которыми они выбрали следовать. Как лодки, которые либо поднимает приливом, либо выбрасывает на мель. Он взглянул на Шоллу с Хлыстом, надеясь, что они не окажутся выброшенными на мель из-за того, что связали свои судьбы с его судьбой.

Может быть, проведя полжизни слишком безрассудно, он теперь стал чересчур осторожным? Он цеплялся за тех, кто уже поднялся и дальше мог только опускаться, вместо того чтобы иметь смелость отыскивать тех, чей прилив еще только начался. Или, может быть, тех, кто ему действительно нравился. Но, по крайней мере, он еще отбрасывал тень, чего нельзя было сказать о Чудеснице, Магвире, Нижнем и всех остальных, кого он уложил в грязь за все эти годы. «Все еще жив», – как любил говорить в свое время Девять Смертей. А чем еще гордиться человеку, носящему меч? Даже если он старается никогда его не доставать.

– Клевер.

В дверном проеме Скарлингова замка стоял Трясучка. С ним никогда нельзя было знать, что у него на уме. Его живой глаз выражал не больше эмоций, чем мертвый. Никакого намека на то, каким будет приговор Рикке. Однако, судя по всем предыдущим передвижениям, Черная Рикке оказалась более крутым судьей, чем предполагали люди. В этой девчонке явно было железо, и к тому же остро заточенное.

– Могу я взять своих людей? – спросил Клевер.

Трясучка взглянул на Хлыста с Шоллой.

– Почему бы и нет?

И он подвинулся, давая им пройти вперед. То есть сам он, конечно же, будет за их спинами. Такого человека, как Коул Трясучка, лучше не иметь за спиной, когда у него в руке меч, – спросить хоть Черного Доу. Но если Клевер до этого времени не привык к присутствию рядом плохих людей с мечами в руках, то, наверное, и никогда не привыкнет.

…Рикке сидела на Скарлинговом троне, на спинку и сиденье которого была наброшена старая овчина. На ее плечах был алый плащ, на шее ожерелье из зеленых камней, на бледном лице чернели татуировки. Она довольно уютно устроилась в этом более чем неуютном кресле, положив одну ногу на другую и слегка покачивая поношенным ботинком. В зале были люди с большими именами, но все лица были словно бы слегка повернуты к ней, как цветы поворачивают головки туда, где находится солнце. Не было сомнений, кому в этом помещении принадлежит решающее слово.

– Йонас Клевер, – проговорила она, задумчиво постукивая ногтем по подлокотнику трона, когда он наконец дотащился и встал перед ней. – Да, вот это загадка.

– Ну, – отозвался он с извиняющейся улыбкой, – никто не хочет, чтобы о нем думали как о простаке.

– Есть люди, которые оказали мне услуги, и есть люди, которые причинили мне вред. – Она подалась вперед, вперив в него взгляд своих будоражащих глаз, словно могла видеть, что творится в его голове, в его сердце. – Но мне не приходит на ум ни одного, который был бы таким недопеченным хлебом, как ты.

Клевер почесал в затылке.

– Признаю, меня называли и похуже, причем вполне заслуженно.

– Ты был одним из людей Кальдера – точнее, людей Сумрака. Одним из тех, кто много месяцев назад вторгся в Протекторат.

– Правду сказать, в основном я околачивался позади. – Он сощурился, глядя в направлении темных потолочных балок. Паутинка свесилась вниз, трепеща на долетавшем из окошка ветерке. – В этой войне, если я правильно помню, я убил больше людей с нашей стороны, чем с вашей.

– Ну, тут-то гордиться нечем, – буркнул Черствый.

– Нечем. – Клевер уныло пожал плечами. – Ты найдешь немного людей, менее гордых собой, чем я.

– И после того, как мне достался трон Скарлинга, – продолжала Рикке, – ты, судя по всему, перешел обратно на Кальдерову сторону, как только тебе представилась возможность.

– Просто, когда ты оставила Стура в живых, а потом расшвыряла всех своих друзей, я начал беспокоиться, что у тебя может не хватить твердости для такой задачи. В свое оправдание могу сказать, что ты очень убедительно сыграла роль человека, готового обосраться.

– Много практики, – буркнула Рикке. – И, в конце концов, я не смогла бы пощадить Стура, если бы сперва ты мне его не вручил.

– Вообще-то, я сделал это не столько чтобы услужить тебе, сколько потому, что у нас были с ним свои счеты.

Рикке озадаченно поглядела на него.

– Когда я считаю что-то против тебя, ты не согласен. Потом я считаю что-то в твою пользу, и ты снова не согласен?

– По моему опыту, вещи редко можно полностью отнести на ту или другую сторону.

– В этом ты прав, – согласилась Рикке, откидываясь на спинку. – К тому же ты ведь отпустил меня тогда, в лесу.

– Благое деяние, за которое я полностью беру на себя ответственность, – признал Клевер.

– Человека, который всегда поступает хорошо, легко предугадать. То же самое с тем, кто всегда поступает плохо. Но что делать с тем, кто никак не может определиться?

– Вот-вот, я тоже часто об этом думаю.

– Ты мне нравишься. Но я не могу держать тебя при себе. Трясучка!

Клевер закрыл глаза, ожидая ощутить, как меч врубается в затылок. Как это случилось с Черным Доу. Как случилось с Черным Кальдером. Немного подождав, он набрался храбрости, чтобы обернуться, – и увидел, что Трясучка протягивает ему мешок. Он взял его и заглянул внутрь. Там блестело серебро, и, судя по всему, немалое количество.

– Это… более чем щедро, – вымолвил Клевер. – Если бы я был тобой, я бы тоже не захотел держать меня при себе. Черт возьми, даже я сам порой устаю от собственной компании, хотя она и моя собственная!

Он положил руку на плечо Шоллы и вывел ее вперед.

– Если ты соблаговолишь уделить мне еще немного времени, я бы хотел рекомендовать тебе вот эту личность. Ее зовут Шолла, и у меня ни разу не было случая усомниться в ее преданности. Отличное владение луком, самый тихий шаг, какой я когда-либо слышал, а также неоспоримое мастерство в благородном искусстве нарезания сыра. Я бы скорее назвал это бритьем сыра! Ломтики получаются тонкие, как бумага, – клянусь, сквозь них можно смотреть!

Рикке подняла бровь над слепым глазом и повернула его к Шолле.

– Если я о чем-то и жалею, так это что мой сыр никогда не бывает достаточно тонко нарезан.

– И есть еще вот это вот существо по имени Хлыст. Мне пока не удалось обнаружить в нем никаких талантов, но они, без сомнения, скрываются где-то под этой непритязательной внешностью. А даже если и нет, по крайней мере, у него приятные манеры, что на Севере большая редкость. Думаю, ты со мной согласишься.

Рикке обвела взглядом свой ближайший круг: Коул Трясучка, Изерн-и-Фейл…

– Н-ну, по крайней мере, возражать не стану, – проговорила она, надув щеки.

– Вот и хорошо.

Клевер стиснул плечо Хлыста на прощание и убрал руку, потом с улыбкой обвел взглядом зал.

– Поосторожнее там, в Адуе. Я слышал, тамошним людям нельзя доверять в такой мере, как здешним.

Рикке фыркнула:

– Отличный совет!

– Ну и если кто-нибудь захочет обучиться фехтованию, я всегда готов.

И с неловким то ли кивком, то ли полупоклоном Клевер вышел из зала.

– Наше мнение не считается? – буркнула Шолла, выходя за ним вместе с Хлыстом.

Солнце уже опускалось, половина двора была залита ярким светом, другая половина погружена в глубокую тень. В точности, как он говорил Рикке: редко бывает, чтобы что-то было полностью тем или другим.

– Я решил избавить вас от этого бремени, – сказал Клевер. – Вам обоим будет лучше здесь. Я это знаю, и вы это знаете. И если бы вы немного поразмыслили, то поняли бы, что должны мне об этом сказать, и получилась бы чертовски неловкая сцена. Позвольте мне потешить свою гордость, приняв за вас это последнее решение как ваш вождь.

Он заключил их в смущенные объятия, главным образом для того, чтобы не слушать их возражений.

– Спасибо вам за вашу поддержку в трудные времена! И особенно за ту стрелу, что ты всадила в плечо Нижнему.

– А, ну да, – отозвалась Шолла, и Клевер польстил себе мыслью, что она, возможно, старается сдержать пару просящихся наружу слезинок. – Не хотелось доставлять этому ублюдку удовольствие тебя убить.

– Ты смеешься! Этот полудурок стоял в точности там, где мне было нужно! Я просто выжидал удобного момента.

– И что бы ты сделал? – спросил Хлыст, который даже не пытался сдерживаться: слезы лились из его глаз ручьем, оставляя на щеках грязные разводы.

Клевер широко улыбнулся:

– В нужный момент что-нибудь всегда подворачивается.

И он повернулся и зашагал прочь с мечом на плече.

Солнце новой эры

– Тебе не нравится дворец, – сказал Лео.

Савин в последнее время ничего не нравилось, и меньше всего ее муж.

– Мне здесь плохо спится, – отозвалась она, кинув угрюмый взгляд на одного из инглийских стражников, выставленных на каждой лестничной площадке и возле каждой двери.

Лео хотел ответить, что ей повезло, что она вообще жива, – но он очень старался проявлять сочувствие. В конце концов, он выиграл. Он мог себе это позволить.

– После всего, через что ты прошла, это чудо, что ты вообще можешь спать.

– Здесь все в руинах, – продолжала Савин, проходя мимо фрески с изображением какой-то коронации, где все лица были сколоты зубилом. – Здесь по-прежнему воняет. – Она поглядела на человека в ливрее с пылающим солнцем, взбирающегося на приставную лестницу, чтобы соскрести лозунги возле потолка. – Здесь всюду чувствуется присутствие сжигателей. Присутствие… Судьи. – Она содрогнулась от отвращения и крепче прижала к себе малютку Арди. – Здесь как в тюрьме!

Лео скрипнул зубами. Большинство людей были бы благодарны за возможность посидеть в такой клетке, как эта!

– Для детей здесь, в Агрионте, безопаснее всего. – Он сморщился, переместив Гарода на сгибе локтя. – Стены мы понемногу подлатаем. Место короля – во дворце, а Гарод теперь будет королем.

– Гарод еще дитя!

– Именно поэтому ему потребуется руководство.

Савин поглядела на него искоса и едва ли с теплыми чувствами, какие жена должна питать к мужу.

– Твое, насколько я понимаю?

– Мое и твое. – Однако вполне естественно, если у отца будет решающее слово в том, что касается его сына. Во имя мертвых, его культя пульсировала болью, парализованную руку покалывало, плечо болело от усилия, необходимого, чтобы держать ребенка и одновременно ковылять вперед. – Мы ведь вместе.

– Так ли? Когда мы обсуждали возможность воссоздания монархии, не было сказано ни слова о том, чтобы сменить монарха.

– Планы должны приспосабливаться к обстоятельствам, – пробурчал Лео. (Как он ненавидел, когда мать говорила ему что-либо подобное!) – Я бы предупредил тебя, если бы мог. Разумеется, предупредил бы! Но как? Я ведь боролся, чтобы спасти тебе жизнь. Чтобы спасти Союз, черт побери!

Надо было остановиться. Он-то хотел продефилировать через Зеркальный зал с сыном на руках – на руке. Чтобы его увидели как отца, главу идеальной семьи, блистающий образец для копирования во всем возрожденном государстве. Но если он выронит малютку-короля головкой на пол, а потом еще и сам полетит через него, это завоюет ему не много поклонников. Чтобы быть калекой по-настоящему, надо уметь принимать, что каких-то вещей ты не можешь сделать.

– Юранд! – выдавил он сквозь зубы. – Ты не мог бы помочь?

И, сгрузив будущего монарха на руки друга, тут же отвернулся, оставив того моргать и расставлять локти. Без сомнения, Юранд был красавчиком и умницей и от души предан ему, но нянька из него была никакая. Тем не менее, единственной альтернативой была Зури, а Лео теперь доверял ей еще меньше, чем прежде. Даже несмотря на то, что Савин так ее любила. Возможно, именно поэтому. И вообще, как посмотрят на это люди – темное лицо рядом с королевскими детьми?

Савин хмурилась, идя мимо высоких окон и бережно покачивая Арди, решетчатые тени оконных переплетов скользили по ее лицу. Никакое количество пудры не могло скрыть синяков, оставшихся на ее лице после схватки на верхушке Цепной башни. Или, возможно – весьма более вероятно, если подумать, – она намеренно оставила их на всеобщее обозрение, чтобы придать себе оттенок благородного страдания. В конце концов, во внешности Савин никогда не было ничего случайного.

Снаружи слуги уже занялись заброшенным садом, заново выстригая солнца Союза на кустах, заново высаживая их на клумбах, заново вырубая их на искалеченных каменных стенах. В дни Великой Перемены, когда это было фатально, они были вынуждены стащить с себя свои королевские ливреи. Теперь они поспешили снова их натянуть. Люди приспосабливаются. Приспосабливаются быстрее и полнее, чем это можно себе представить.

Лео, гримасничая, прибавил шагу, чтобы ее догнать.

– Что я могу сделать? – спросил он. – Чтобы тебе стало легче?

– Я не хочу больше казней.

Наступила неловкая пауза. Юранд бросил на Лео один из своих столь выразительных взглядов из-под бровей. Как всегда, Лео тотчас его понял и, как всегда, тотчас согласился. По меньшей мере, еще одна казнь была неизбежна. Король Орсо представлял собой проблему, у которой имелось лишь одно решение.

– Я понимаю твои чувства, – пробормотал он. Словно гребаные чувства могли устанавливать политику. – Я все понимаю, но…

– Никаких казней, Лео.

– Савин, виновные должны быть наказаны. Может быть, незаметно, без шума, но… мы должны обеспечить себе безопасность.

– Если мы что-то и должны, так это быть лучше, чем Судья. Иначе какой смысл?

– Смысл в том, что мы победили! – Это было так очевидно; он был изумлен, что приходится это объяснять. И не кому-либо другому, а ей, которая была готова с радостью переступить через своего отца, мать и брата, если они могли послужить ступенями к достижению ее собственных амбиций. – И некоторые люди всегда будут представлять собой угрозу. Эта девчонка Орсо, Хильди, слишком наивна, а Бремер дан Горст слишком упрям. Этому ублюдку Танни я бы не доверил даже выносить свой ночной горшок. И, честно говоря, я никак не могу заставить себя доверять Тойфель. Эта женщина показала себя слишком хорошим заговорщиком. Я сомневаюсь в ее верности…

– Ты сомневаешься в ее верности тебе, ты хочешь сказать.

– Какая разница?

– Она доказала свою эффективность. Моего отца нет, Пайка так и не нашли. Мы должны поставить во главе инквизиции компетентного человека. Сотни ломателей и сжигателей все еще на свободе – может быть, тысячи. Мы должны искоренить эту заразу! – Кожа на ее исцарапанной щеке натянулась, когда она стиснула зубы. – Мы должны обеспечить, чтобы ничего подобного Великой Перемене не случилось больше никогда!

– Вообще-то, все обернулось не так уж плохо. – Он поймал ее шокированный взгляд. – Ну хорошо, если это сделает тебя счастливой, я дам Тойфель шанс показать себя.

– По крайней мере, это сделает меня менее несчастной.

– Для тебя все что хочешь, любовь моя, – недовольно произнес Лео. – Неужели ты мне не доверяешь?

– Трудно доверять человеку, который втыкает своим союзникам нож в спину.

– Я не собираюсь заниматься этим каждую неделю! – рявкнул Лео. – И вообще не собираюсь, – тут же поспешно добавил он.

Он жалел о том, что пришлось так поступить с маршалом Форестом. Хороший человек, хороший солдат. Однако у него не было выбора. И, собственно, если уж на то пошло, он ударил его не в спину, а в грудь.

– При Стоффенбеке я промешкал, черт подери, и мы, черт подери, проиграли! И я поклялся, что больше никогда не позволю себе упустить момент. Так что, когда я увидел открывающуюся возможность, я за нее схватился. Ради нас! Я думал, ты будешь рада!

Говоря по правде, дело было в том, что Савин изменилась, и не в лучшую сторону. Он приносил свои обеты женщине, которая бы не позволила угрызениям совести вставать у себя на пути. Но, с другой стороны, она-то приносила обеты человеку, который был способен затянуть ремень на штанах без посторонней помощи. Вот что такое брак. Люди меняются, и не всегда так, как им бы хотелось, но они остаются прикованными друг к другу.

Лео набрал в грудь воздуха, когда они подошли к огромным дверям, изукрашенным великолепной резьбой с изображениями еды, питья и праздничных сцен, лишь слегка подпорченным горелым пятном и несколькими следами топора.

– Мы должны действовать вместе, – проговорил он, сам не зная, кого пытается убедить. – Ради наших детей. Ради нашего государства. Наш брак имел смысл. Он и до сих пор имеет смысл! Даже больше, чем прежде.

* * *

Публика разразилась аплодисментами, когда Савин с сияющей улыбкой вплыла в Зеркальный зал.

– Лорд и леди Брок! – проревел Гловард, неистово хлопая огромными ладонями.

Здесь собралось, наверное, сотни две представителей, при ее появлении поднявшихся на ноги с самой разномастной мебели, натащенной из разных уголков Агрионта. Потертые кресла с вылезшей обивкой, королевские обеденные стулья, детские школьные стульчики, даже табурет для дойки, а также одна огромная изогнутая скамья, обгоревшая с одного конца, которую каким-то образом удалось спасти из Круга лордов.

На протяжении правления Ризинау Савин не вступала в это здание, но даже она могла сказать, что с тех пор состав представителей сильно изменился. Меньше половины этой толпы составляли люди, за которых действительно голосовали, и это были в основном представители наиболее зажиточных городов и районов – землевладельцы, купцы, дельцы. Все остальные прежде принадлежали к знати: члены Открытого совета, достаточно удачливые и беспринципные, чтобы поменять одну структуру на другую. Теперь Лео снова сделал их дворянами. Здесь были даже несколько женщин, которые заняли место своих отцов, братьев, мужей, погибших в дни Великой Перемены. В переднем ряду лорды Ишер и Хайген устроили стоячую овацию в честь собственной способности к выживанию, вновь обвешанные тяжелыми мехами и аристократическими цепями, от которых прежде с такой готовностью отказались.

Тысячи отражений, разумеется, тоже зааплодировали. Местами какое-нибудь треснутое зеркало делило лицо на две несочетающиеся половины, или разбитое – в свою очередь, разбивало мир на тысячу искаженных фрагментов. В углах до сих пор виднелись пятна краски от торопливо затертых лозунгов. Впрочем, Зеркальный зал был достаточно обширен; чтобы навести здесь порядок, потребуются недели. А дворец? Годы! А Агрионт? Десятилетия. А Адую? А весь Союз целиком? Можно ли на самом деле вернуть что-то из этого к прежнему состоянию?

Савин вспомнилась Судья, падающая с башни. Ее презрительная усмешка в момент, когда она полетела вниз. Нет, она вовсе не собиралась плакать по этой злобной суке; видят Судьбы, никто не заслуживал падения с башни больше нее. И, тем не менее, Савин не могла перестать думать о произошедшем. Рука на ее глотке… Парапет, впивающийся в поясницу… Ощущение пустоты в животе, когда она полетела через край…

Стиснув кулак, она сидела, глядя на эти ряды фальшивых улыбок, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Она говорила себе, что она в безопасности. Представителей наверняка гораздо меньше, чем вооруженных до зубов инглийцев, стоящих на страже у каждой двери и окна. Трудно придумать более безопасное место. Нужно сосредоточиться на том, что можно изменить, и начать менять это к лучшему. Савин поглядела вниз, на свою малютку-дочь, убрала краешек одеяла с ее спящего личика. Нужно повернуться спиной к прошлому и сосредоточиться на будущем.

– Вы в порядке? – вполголоса спросила Зури, стоявшая подле нее.

Савин выдавила улыбку.

– Это я должна была задать тебе этот вопрос.

Зури выглядела такой же собранной, как и всегда. Она не вымолвила ни слова о тех пытках, которые ей довелось вынести в подвалах Допросного дома, а у Савин не хватило смелости спрашивать. Если не спрашивать, почти можно сделать вид, будто этого никогда не случалось. Вот только теперь на тыльных сторонах ладоней Зури появились какие-то странные отметины. То ли уколы, то ли ямки. Шрамами их было не назвать, но выглядели они не вполне нормально.

Зури заметила ее взгляд и опустила рукава своего платья, чтобы они прикрывали кисти рук.

– Друзья мои! – воскликнул Лео, дождавшись, пока аплодисменты стихнут. – Милорды! Дворяне и простолюдины! Представители народа Союза! Великая Перемена… осталась позади!

На этот раз аплодисменты были еще громче. Воистину немногие оплакивали бывший режим, и Лео позаботился о том, чтобы им предоставили места в камерах Допросного дома, а не в этом зале.

– Благодаря отваге моей жены, леди Брок…

Его прервали новые овации, главным образом со стороны, где сидело простонародье.

– Любимица трущоб! – выкрикнул кто-то.

– Мать нации! – проревел другой, бешено аплодируя.

Савин была вынуждена изобразить улыбку. Она не сомневалась, что они не имели в виду ничего плохого, но весь этот гвалт слишком сильно напоминал ей толпу на ее суде. Или разъяренные скопища народа в день Великой Перемены… Впрочем, здесь она в безопасности. Здесь стража… Однако ее тело, кажется, не вполне свыклось с этим представлением. Ее нижняя одежда взмокла от пота.

Лео, который выглядел слегка обескураженным этим выражением восхищения в адрес его жены, поднял руку, призывая к тишине.

– Итак! Благодаря леди Брок режим Судьи был низвергнут, равно как и она сама. Ломатели и сжигатели разгромлены, их зачинщики мертвы, взяты в плен или скрываются бегством. Но они еще обнаружат, что прятаться негде! Им не смыть кровь невинных со своих алчных рук! Правосудие их найдет, в какую бы дыру они ни зарылись!

Снова аплодисменты. Савин не могла не признать, что его речь произвела на нее впечатление. Она сама всегда предпочитала небольшие помещения, приватные группы, тихие разговоры. Лео же знал, как завладеть залом.

– Он хорошо говорит, – заметила она вполголоса.

– Тщеславие, громкий голос и слабая связь с правдой, – прошептала Зури. – Все необходимые качества успешного политика.

Лео улыбнулся, наслаждаясь своим моментом победы, и сотня отражений в знаменитых зеркалах улыбнулась вместе с ним. Не было ли в этом чего-то ужасного? Учитывая, какой ценой это было куплено? Сотня отражений Савин тоже глядела на него с восхищенно-торжествующим выражением, но ей была видна бледная тень беспокойства, скрытого в этих копиях ее собственного избитого лица. Вряд ли можно сказать, что она когда-либо его по-настоящему любила, но прежде в нем было много качеств, которыми можно было восхищаться. Он был щедрым, честным и храбрым. Она же хотела, чтобы он стал более безжалостным. Более амбициозным. Более расчетливым. Она вылепила его по своему подобию – и теперь обнаружила, что прежним он нравился ей гораздо больше.

– Мы должны вернуть лучшее из нашего прошлого! – провозглашал он. – Фамилии, прежде имевшие честь носить приставку «дан», вновь удостоятся этой чести. Наш возрожденный Открытый совет будет составлен в равных пропорциях из простолюдинов и дворян, объединенных общей целью; каждый член будет оказывать уважение каждому члену. С этой целью мной была подготовлена соответствующая декларация – назовем ее «Великой декларацией». Надеюсь, все здесь присутствующие подпишут под ней свои имена и присоединятся к этому рассвету новой эры. К этому новому восходу!

Зури положила на стол огромную книгу, раскрыла и повернула ее к представителям. С одной стороны шли аккуратные параграфы, написанные ее каллиграфическим почерком. С другой были оставлены места для двух сотен подписей. Для составления документа Савин привлекла своего юриста Темпла из Ближних Территорий – из всех, кого она знала, он обладал самым острым чутьем по части составления контрактов, как с художественной, так и с технической стороны. Лео мог сколько угодно трещать о прошлом, но этот документ мостил дорогу для нового правительства, новой монархии, нового Союза.

Ишер спрыгнул с сиденья:

– Я почту за честь подписаться первым! – Хотя никто его об этом не просил.

– А я вторым! – вскричал Хайген, не давая себя обойти.

– Мы должны учредить новое правительство!

– Основанное на правосудии и справедливости!

– Мы должны возвратиться к нашим принципам, – жестко сказал Лео. – И в качестве первого шага мы должны избрать нового короля.

Лорды, явно подготовленные к такому развитию событий, снова зааплодировали, но на другом конце комнаты Савин видела обеспокоенные лица. И действительно, хотя сжигатели и унижали короля, но даже они не осмеливались его заменить. В конце концов, на ноги поднялся какой-то старик с редкими седыми волосами, стискивая руки, скорее как проситель, предстающий перед троном, нежели гордый представитель народа.

– Милорд Брок, если позволите… никто здесь, я уверен, не сомневается в ваших мотивах… – он нервно взглянул в сторону многочисленных преданных Лео солдат, – и даже не мечтает отрицать сделанный вами вклад или оспорить хоть одно слово вашей замечательной речи…

– Я чувствую, что скоро будет «но», – проговорил Ишер, подняв белую бровь.

– … но если дело доходит до избрания нового короля… разве у нас нет… в смысле… разве нас не должно беспокоить, что у нас еще имеется старый?

Молчание было подавляющим. Потом Лео пожал плечами:

– Я привык делать дело, а не беспокоиться по пустякам.

Насмешливый хохот со скамей знати.

– Однако, лорд Брок… Орсо ведь помазанный Высокий король Союза! Он носил корону! Его нельзя так просто взять и уволить…

– А мне кажется, что можно, – возразил Лео. – Р-раз! – Он звучно щелкнул пальцами. – И я выбросил его из головы!

Некоторые из лордов зашлись хохотом. Другие принялись насмешливо щелкать пальцами перед лицом старика. Многие изливали свое презрение на всю простонародную половину зала, и их насмешки отражались в зеркалах, множась и уходя в глубь перспективы. По-видимому, единство и уважение существовали здесь только для тех, кто делал то, что им было сказано.

* * *

В кои-то веки все шло в точности так, как хотел Лео.

– Что же, давайте проголосуем! – объявил он Зеркальному залу. – Пусть ничто не останется скрытым или сомнительным. Пусть каждый ясно покажет, на чьей он стороне. Прямо сейчас! Открытое голосование за нашего нового короля!

Голосование, проводимое под его наблюдением, при том, что все вооруженные люди в городе, не упоминая сотню с лишним человек непосредственно в этом зале, повиновались ему. В конце концов, только глупец проводит голосование, если он заранее не уверен в результате.

Словно по сигналу, Ишер вскочил с места:

– Я предлагаю, чтобы новый монарх наследовал линию старого! Я предлагаю, чтобы нашим новым королем стал родной внук нашего горячо оплакиваемого короля Джезаля! – (Которого он же осыпал насмешками каждый раз, когда это ему было удобно.) – Я предлагаю избрать нашим правителем младенца Гарода дан Брока!

Лео наблюдал за представителями, за их реакцией, пытаясь угадать их намерения. Многие были недовольны, но ни у кого не хватало духу выступить против. Они бы проголосовали за телегу с навозом, если бы это означало, что все вернется в сколько-нибудь нормальное русло и можно будет снова заниматься делами, и шутить, и прогуливаться на солнышке без гнетущего страха, что тебя спихнут с Цепной башни.

Лео кивнул Гловарду.

– Представители, желающие проголосовать за то, чтобы младенец Гарод дан Брок стал следующим Высоким королем Союза, – взревел тот, – прошу поднять руки!

На знатной стороне зала руки повылетали вверх с такой скоростью, что, казалось, лишь чудом не оторвались. Простолюдины решали медленнее, однако и они вскорости увидели, в какую сторону дует ветер. На многих лицах были выражения беспокойства, недовольства и даже негодования, но руки они поднимали. Лишь несколько упрямцев остались сидеть со сложенными руками, сердито глядя на потенциального монарха, и Лео тщательно запомнил их имена. Их можно будет аккуратно удалить позднее.

Он был не особенно похож на короля, как увидел Лео, обернувшись назад. Он был похож на белый сверток на руках своей матери (Савин, с ее безошибочным чутьем на то, где находится центр внимания, успела переменить детей, пока шло голосование). Тем не менее король Гарод Второй был возведен на престол, как некогда его дед, король Джезаль Первый, почти единогласно.

Шумные аплодисменты пробудили царственного младенца от сна, и он захныкал. Впрочем, на сегодня его работа была закончена. Савин, поймав взгляд Зури, кивнула ей на дверь, и крики последнего Высокого короля Союза постепенно затихли в глубине здания.

Хайген уже снова был на ногах:

– Совершенно очевидно, что его величество чересчур молод, чтобы править самостоятельно… – Он указал на Лео с таким видом, будто эта идея только что пришла ему в голову: – Я предлагаю, чтобы его отец, лорд Леонольт дан Брок, и его мать, леди Савин дан Брок, правили от его имени как его регенты!

– Поддерживаю! – закричал Ишер, вспрыгивая со скамьи, словно чертик на пружинке.

– И я!

Дворяне повскакали с мест. Простолюдины выглядели еще менее довольными, чем прежде, но Юранд дал незаметный сигнал, и стражники принялись стучать об пол древками своих остро заточенных копий, подняв угрожающий грохот, который быстро заставил медлительных подняться на ноги. Судья хорошо их выдрессировала. Никто не хотел остаться сидеть последним. Они приоткрыли в шлюзе маленькую щелку, и хлынувший поток раскрыл ее так широко, что было уже не закрыть. Теперь их всех уносило прочь, в будущее.

Лео, стиснув зубы, перенес свой вес вперед и встал. Не обращать внимания на боль было легко. Да, он прошел через огонь, но, глядя на его отражения во множестве зеркал, можно было без лести сказать, что он все еще был вполне импозантной фигурой.

– Мои благодарности! Я смиренно принимаю эту великую честь, эту великую ответственность. Я прежде всего солдат, но теперь настало время залечивать раны. Время выковывать заново то, что было сломано, еще крепче прежнего! Время вновь сделать нас Союзом! – Он стукнул кулаком по столу. – Нас ждет новая эра, друзья мои! Не коррупция старого режима. Не глупость ломателей и не безумие сжигателей. Мы возьмем лучшее от обоих правлений! Справедливость и порядок во власти – для всех!

В этом он имел единодушную поддержку. Представители уже устремлялись вперед, выстраивались в очередь на подпись. Первыми, как им и следовало, шли дворяне во главе с улыбающимся Ишером.

Восходило солнце новой эры. Эпохи, которую Лео сможет вылепить по собственному разумению. Савин могли не нравиться методы, которыми он к этому пришел, но что сделано, то сделано. Все их амбиции достигли реализации. Как она может не быть довольной? Как она может не быть благодарной?

Лео неловко повернулся на фальшивой ноге, чтобы улыбнуться ей. Но Савин сидела, напряженно выпрямившись и глядя в направлении декларации, внимательно наблюдая за тем, как рядом с текстом появлялись первые подписи.

У нас должны быть враги

Вик настолько устала, что, садясь, едва не промахнулась мимо стула. Ее усталость длилась месяцы, годы. Она не могла вспомнить, когда не чувствовала себя уставшей. И от того, что у нее был сломан нос, было ничуть не легче.

Однако пленники сами себя не допросят.

– Итак… – проговорила она с вымученным вздохом. – Мастер Сарлби.

При виде его лица она почувствовала себя немного лучше относительно собственных повреждений. Гуннар Броуд расшиб его в лепешку, за которой едва угадывались черты. Можно было бы сказать, что ему повезло остаться в живых после такого избиения – но слово «повезло» было едва ли применимо к сидящим там, где сидел он.

– Нам нет особой нужды освежать ваши преступления в нашей памяти, – сказала она. – Вы погрязли в Великой Перемене по самую макушку еще в Вальбеке. Вы были рядом с Судьей в Народном Суде. Вы загнали десятки людей на Цепную башню и сбросили их вниз.

– Верно, – подтвердил Сарлби. Ему не удавались твердые согласные, их сопровождало какое-то неряшливое подсасывание. Возможно, у него была разбита челюсть. – И сделал бы это снова.

Вик осторожно сжала пальцами ноющую переносицу. Она уже больше не чувствовала ни негодования, ни гнева. Такие заявления вызывали у нее только усталость.

– Где Ткач? – спросила она без большой надежды на ответ. – Где Пайк?

– Не знаю, – прорычал Сарлби. – А если бы и знал, неужели ты думаешь, что сказал бы тебе?

Она глянула из-под тяжелых век в сторону ящика с инструментами.

– Мы могли бы попробовать это выяснить.

– Ты предательница! Ты предала своих товарищей и саму себя заодно! – Он повертел языком вокруг разбитых зубов и плюнул на стол. – Ты лгунья и воровка, ты предала все, что только можно!

Вик пожала плечами:

– И что?

– А то, что вы никогда нас не победите! Мы еще вернемся! И нас будет больше, чем прежде; больше, чем вы сможете сосчитать!

В его словах не было абсолютно ничего смешного, но Вик не смогла сдержаться – она фыркнула от смеха и тут же поневоле сморщилась от вспышки боли, пронзившей лицо.

– Да люди дождаться не могут, когда от вас избавятся! Ломатели, сжигатели – они будут в восторге, когда со всеми вами будет покончено. Вы говорили, что хотите нанести удар за простого человека, но все, что вы делали, – это морили простого человека голодом, морозили и убивали.

Она с кряхтением подалась вперед. Проклятье, как же все болело!

– Дело в том – поверьте той, кто провела дюжину лет в тюрьме, – что в конечном счете людей не так уж волнует свобода. Они хотят, чтобы им было тепло, сытно и не приходилось ни о чем беспокоиться. В особенности им не хотелось бы беспокоиться о том, что их могут сбросить с башни за то, что они надели не те сапоги!

Сарлби хмуро уставился в стол – во всяком случае, она решила, что он хмурился. Было трудно сказать, поскольку его лица было почти не видно.

– Правда была на нашей стороне, – пробормотал он, хотя это звучало так, словно он пытался убедить себя, а не ее. – Вы еще увидите.

– Сильно в этом сомневаюсь. И точно знаю, что вам это не предстоит. – Всадив большой палец в онемевшее бедро, Вик поднялась и вышла из-за стола. – Потому что завтра вас повесят.

…Огарок ждал снаружи, в пахнувшем сыростью коридоре, с книгой в руке. Он уставил на нее свои большие печальные глаза, словно даже сейчас продолжал надеяться, что у нее могут найтись какие-то ответы. Проклятье, как же он был похож на ее брата! От этого она почувствовала себя еще более усталой.

– Записать его туда же? – спросил он, пристраиваясь рядом с ней.

Звуки их шагов отдавались глухим эхом от сырых стен. Вик нечленораздельно буркнула, поглядывая на двери, мимо которых они проходили. Огарок покачал головой, делая крошечную пометку в своей книге:

– Кажется, списки лорда-регента даже длиннее, чем были у Судьи. Хорошо хоть с ними кончают по-тихому, а не размазывают по сухому рву.

– Это, по-твоему, лучше?

– Наверное, когда разберутся с этими, все закончится. Снова будет нормальная жизнь.

– То же самое говорили и ломатели. А до них, если на то пошло, то же самое говорил архилектор. «Осталось вычеркнуть еще пару имен. Дойти до конца списка, и все»… Вот только список постоянно продолжает удлиняться. – Она отважилась осторожно хмыкнуть: тихий писк едва шевельнувшегося воздуха посреди ее распухшего лица, привкус соленой слизи в глубине, которую ей никак не удавалось проглотить. – У нас должны быть враги, Огарок. Всегда.

– Ты прямо-таки сияешь оптимизмом.

– Оптимизм – не самое подходящее мировоззрение для палача. Тем более для палача со сломанным носом.

Они обогнули угол, и Вик встала как вкопанная.

– Кровь и ад, – выдохнул Огарок.

Они ожидали ее прихода, и все же вид Савин дан Брок в подвалах Допросного дома был столь же шокирующим, как вид бриллианта, валяющегося в сточной канаве. Она выглядела совсем другой женщиной, нежели та безупречно-лощеная дорогая кукла, с которой Вик познакомилась в подпрыгивающем экипаже по пути в Вальбек. Возможно, у нее осталось то же идеальное самообладание, тот же оценивающий взгляд, но теперь в ней было больше честности. Больше человечности. Меньше драгоценностей и украшений, море целомудренной белизны. «Мать нации» – так ее теперь называли. Каким-то образом ей удалось даже коротко остриженные волосы и шрам обратить к своей пользе. Она не просто выглядела прекрасной, но еще и показывала, что ей наплевать, что думают о ее внешности другие.

– Леди-регент. – Вик неловко поклонилась. – Приношу свои извинения, но мой реверанс – неподходящее зрелище для дамы с вашими изысканными вкусами.

– Поверьте, инквизитор Тойфель, я видала вещи и пострашнее… Вы ведь теперь снова инквизиторы?

– Не уверена, что сейчас хоть кто-то знает наверняка, как что называется.

– Да, нам всем приходится прокладывать курс через неизведанные воды. – Тем не менее сама она выглядела так, словно в точности знала, куда направляется. – А как ваши дела, мастер Огарок?

– Сносно… – он с трудом сглотнул, – миледи.

– Сносно – это лучшее, на что сейчас можно надеяться. Насколько я понимаю, вы оба принесли клятву верности моему сыну?

Вик подняла брови. Даже на это требовалось усилие.

– После того, как я многие годы проработала на вашего отца – вашего приемного отца, а не того, другого, – я научилась понимать намеки. У меня было отчетливое ощущение, что предложение вашего мужа состоит в том, чтобы принести клятву и остаться в инквизиторском кресле – или отказаться это сделать и пересесть по другую сторону стола. К тому же я всегда была лгуньей и предательницей, так что… для меня в этом не было ничего сложного. – Она обреченно пожала плечами. – Совсем не в моем духе вставать на пути нового Союза… или теперь это уже новый новый Союз?

Надо отдать ей должное, леди-регент своим видом показала, что ощущает некоторую вину за то, как все обернулась. У нее это вышло даже изящно.

– Поверьте, все обернулось совсем не так, как я хотела.

Никогда нельзя показывать людям свои чувства. Нельзя позволять им думать, что у тебя вообще есть чувства. Показывать, что тебе больно, – значит, напрашиваться на боль.

Но Вик была такой уставшей, и сломленной, и больной! По какой-то причине она могла думать только о последней печальной улыбке Сибальта. О Малмере и остальных, оставшихся болтаться над Вальбекской дорогой. Обо всех именах, выдолбленных на площади Мучеников. Обо всех людях, которых столкнули с Цепной башни.

Помимо воли она шагнула ближе к Савин, глядя ей прямо в глаза, обнаружив, что в кои-то веки говорит от чистого сердца:

– Просто… пообещайте, что станет лучше. – Было трудно глотать, словно ее горло все еще сжимали пальцы капрала Лыбы. – Необязательно, чтобы это был какой-то рай на земле. – Слова приходилось выталкивать через стиснутые зубы. – Но все это не может оказаться напрасным, вы понимаете? Не может!

На мгновение в этом замызганном коридоре повисло молчание. Леди-регент смотрела на Вик так, словно видела ее впервые. Потом она тихо кивнула:

– Я понимаю. И сделаю все, что смогу.

– Хорошо. – Вик хрипло кашлянула. – Хорошо…

Она отвернулась, пытаясь сглотнуть стоявший в горле комок, вытирая глаза костяшкой пальца. Огарок стоял возле стены, уставясь на нее так, словно увидел Эуса, восставшего из могилы.

– Что? – рявкнула на него Вик.

– Ничего, – пискнул он.

Она выпятила подбородок и схватилась за дверную ручку.

– Тогда продолжим.

…Она никогда не питала к пленникам особенной неприязни. Даже неодобрение в последнее время давалось ей с усилием. Но для этого субъекта можно было сделать исключение.

– Еще остались люди, которых будет приятно повесить, – проговорила она, упирая кулаки в исцарапанную столешницу.

Спиллион Суорбрек сжался на стуле. Он был раздет догола, на щеках блестели дорожки слез – которых он отнюдь не проливал по тем, кого отправлял на Цепную башню.

– Инквизитор, прошу вас, – лепетал он, – вы женщина, умудренная опытом… Вы понимаете, в каком положении я находился, на какие компромиссы должен был идти… Откровенно признаю, я слабый человек! Меня всегда было так легко сбить с толку! Могучие чувства и сильные личности увлекали меня… Я был словно листок, носимый ветром! Прошу вас… Умоляю…

– Нет смысла просить прощения у меня, – отозвалась Вик. – Я не уполномочена прощать. Может быть, с ней, – она кивком указала на дверь, – вам повезет больше, хотя я в этом сильно сомневаюсь.

– Ох… – вымолвил Суорбрек очень тихим голосом, когда леди-регент вплыла в комнату во всем своем ледяном величии. – Ох, мамочки…

Савин опустилась на инквизиторское кресло, шелестя дорогими шелками, в то время как Суорбрек, слабо бряцая цепями, все больше и больше вжимался в свое сиденье. «Если бы он мог втянуть голову в плечи, как черепаха, – подумала Вик, – то наверняка бы это сделал».

– Вот, поймали в порту, – сказала она. – Пытался выбраться из города, переодетый женщиной. Один из немногих людей во всем Земном Круге, о котором можно с уверенностью сказать, что на нем платье сидит еще хуже, чем на мне.

– Леди Савин… – Ресницы Суорбрека затрепетали, новые слезы полились по лицу. – Леди-регент, я вас умоляю…

– Закрой… – процедила Савин сквозь стиснутые зубы, – свой гребаный рот.

Она прикрыла глаза, пытаясь успокоиться, сделала вдох, потом открыла их снова. Они были жесткими, как кремень.

– Попытайтесь понять… каких усилий мне стоит сдержаться, чтобы не послать вас на Цепную башню, чтобы вас оттуда спихнули.

– Я понимаю, ваша светлость, я все понимаю! Но я прошу и вас меня понять… Я… я потерял перспективу…

– Перспективу? Это так называется?

– Я позволил себе увлечься… И это не в первый раз. Еще когда я был в Дальних Территориях, помогай мне Судьбы… меня всегда было так легко сбить с правого пути! Я всегда был таким бестолковым! Просто… было такое время… да еще Судья… Я сам не знал, что делал!

– Ох, бросьте! Все, чем вы позволили себе увлечься, Суорбрек, так это чувством собственного могущества, собственной жестокостью и собственным самомнением.

– Я… я червь, – прошептал он, повесив голову, заливаясь слезами. – Совершенный червь!

– Еще чего! От червей есть польза. – Савин медленно отодвинулась назад, скривив губы от отвращения. Гневный румянец на ее щеках постепенно исчезал. – Каким бы вы ни были трусливым лжецом, нелепым фантазером, вероломным подонком, но по причинам, которых я не в силах угадать… люди к вам прислушиваются.

– Это так, леди Савин! – Его лицо озарилось внезапной надеждой. – Ваша светлость, леди-регент, я полностью в вашем распоряжении, каким бы смиренным и нижайшим образом…

– Вы должны снова обо мне написать.

– Правда?!

– В точности так, как вы это сделали в «Любимице трущоб». Ваша лучшая работа, кстати.

На губах Суорбрека появилась тень улыбки.

– Вы в самом деле так считаете?

– Лучший кусок дерьма в сточной канаве, – проворчала Вик, заставив его снова съежиться.

– Вы осыплете меня похвалами, – сказала Савин.

– О, ваша светлость, я пролью на вас дождь комплиментов! Я отполирую вашу легенду так, что она станет сиять! Я вознесу вас на трон славословий! Избавительница народа! Мать нации! И вас, и ваших детей… – всхлипывая, продолжал Суорбрек. – И вашего благородного мужа…

– Моих детей – да. Мой муж и сам достаточно себя хвалит.

– Вы уверены, что не хотите вздернуть этого мерзавца? – спросила Вик.

По-видимому, в мире было не больше справедливости, чем в дни, когда Судья заседала в Народном Суде. С другой стороны, справедливости в мире всегда недоставало. Кому и знать, как не ей, у которой украли годы ее жизни за преступления, совершенные другими?

Леди-регент внимательно поглядела на нее.

– Вы много лет работали на моего отца. Вам следовало бы научиться не вздергивать то, что еще может пригодиться.

Она сузила глаза, глядя на Суорбрека.

– А вам я предлагаю вернуться к своему прессу и не давать ему ни минуты передышки! Вы теперь живете ради того, чтобы люди меня любили. И проживете ровно столько времени, сколько сможете быть для меня полезным. – Савин встала, глядя сверху вниз на всхлипывающего бывшего обвинителя. – Ни мгновением дольше.

Море власти

– Добро пожаловать! Добро пожаловать на это чрезвычайное общее заседание Солярного общества Адуи!

Карнсбик, блистательный в своем вышитом пылающими солнцами жилете, широко раскинул руки, сияя улыбкой. Аплодисменты были поистине громовыми. Весь долго сдерживаемый ужас и смятение последних месяцев нашли свой выход в излиянии радости и облегчения.

– С искренней благодарностью к нашей ослепительнейшей покровительнице, ее светлости леди-регенту и матери короля, Савин дан Брок! – Карнсбик смиренно склонил голову в направлении ложи, где сидела Савин, и та опустила веер, чтобы одарить его кивком и улыбкой.

По аудитории прошла волна: все лица поворачивались в ее направлении. Овации зазвучали, если это было возможно, еще громче. Ее улыбка засияла, если это было возможно, еще шире. Слышались радостные возгласы, восхищенные ахи. «Мать нации!» – прокричал кто-то.

Савин нравилось думать, что она изменилась. И действительно, в ней мало оставалось от той женщины, что сидела в этой же ложе два года назад, ревниво впитывая преклонение толпы. Однако кому же не понравится, когда ему хлопают? Она послала Карнсбику воздушный поцелуй. Возможно, это было сентиментально и глупо – но, кажется, сентиментальные глупости входили теперь в моду.

– Сколь многое было безрассудно разрушено! – воскликнул Карнсбик, когда хлопки понемногу затихли. – Каждому из здесь присутствующих довелось потерять друзей! Коллег, партнеров, родственников…

Его речь прервал хриплый всхлип, и ему пришлось остановиться. Люди подбадривали его возгласами, кто-то вытирал глаза, кто-то просил продолжать. Великий машинист, сжав кулак, потряс им в воздухе:

– Но мы, оставшиеся, не должны дать себе быть погребенными в прошлом! Мы не можем себе позволить погрязнуть в сожалениях и обвинениях! Мы должны смотреть в будущее! Нашим ушедшим друзьям не понравилось бы, если бы их места остались пустовать. И у нас уже есть новые члены, молодые вкладчики, энергичные изобретатели, кипящие новыми идеями и энтузиазмом, готовые продолжать нашу великую работу!

Шумное одобрение. Пока внимание людей было отвлечено, Савин снова ускользнула под прикрытие веера и взяла крошечную понюшку жемчужной пыли. Ее ресницы затрепетали, когда по лицу разлилось знакомое восхитительное, распирающее жжение. Благодарение Судьбам, все отрасли торговли снова начинали функционировать, по крайней мере, для тех, у кого были деньги. Ей нравилось думать, что она изменилась, но матери короля, как и любой матери, тоже время от времени требуется что-нибудь такое.

– Восходит заря нового века, друзья мои! Время новых начал! – По щекам Карнсбика катились слезы. – Великая Перемена позади, и перед нами раскрывается перспектива такого процветания, какого человечество еще никогда не видело!

Все уже были на ногах. Крики, хлопки, слезы. Почти религиозный восторг. Карнсбику пришлось кричать, чтобы люди услышали последние слова его речи:

– Прогресс, друзья мои! Прогресс!

Савин поднялась с места и начала хлопать.

– Хорошо сказано! – Зури уже протягивала ей носовой платок, чтобы она промокнула слезу в уголке глаза, не попортив макияж. – Хорошо сказано…

…Под двумя огромными канделябрами (и торчащим обломком в том месте, где прежде висел третий) собралась немалая толпа. Воздух был раскален от возбужденного гомона, густ от разговоров о перестройке и обновлении, великих планах и широчайших возможностях. Кучки ярко одетых господ собирались и рассыпались, образуя головокружительные узоры и завихрения; женские платья белыми точками выделялись в этом потоке.

Ее собственное белое платье кормилицы можно было видеть повсюду, равно как и ее скромное отсутствие драгоценностей, ее коротко стриженные волосы и отсутствие парика – и, во имя всего святого, кажется, она даже заметила женщину с нарисованным шрамом, в точности как у нее? Савин всегда гордилась тем, что находится на переднем крае моды, но эта рабская имитация была чем-то новым. Это приносило удовлетворение, но и слегка тревожило.

– Леди-регент! – завопил кто-то.

Все разговоры мгновенно стихли. Все лица повернулись к ней.

На мгновение Савин ощутила сосущую пустоту ужаса. Словно они могли видеть ее насквозь: все ее секреты, всю вину, все те сделанные ею вещи, о которых она сожалела. Словно они могли прямо сейчас обличить ее и потащить на Цепную башню.

Потом Карнсбик вышел вперед.

– Ваша светлость, – пробормотал он, опускаясь на одно колено.

И, словно по заранее написанному сценарию, каждый мужчина и женщина, несколько сотен самых богатых и талантливых людей Союза опустились вместе с ним, склоняясь в поклонах и реверансах так низко, словно соревновались, кто припадет ближе к полу.

Савин нравилось думать, что она изменилась. Она получила взбучку в Вальбеке. Несколько лет после этого ее трясло, потом она наконец пришла в себя – и получила новую взбучку при Стоффенбеке. В дни Великой Перемены взбучку получили все. Потом шесть месяцев она пряталась, отдавая себя детям, мужу, благотворительности, и, в конце концов, получила еще одну взбучку в Народном Суде и на крыше Цепной башни. Впрочем, следовало заметить, в этот последний раз она обошлась со своими обидчиками гораздо круче, чем они с нею.

Савин нравилось думать, что она изменилась. Прошла сквозь все испытания, став лучше. Но, возможно, она была как стальной лист, который под большим давлением сгибается, принимая новую форму, но при первом же случае моментально разгибается обратно? Стоило подуть теплому воздуху из фойе, как угли ее амбиции вспыхнули вновь, столь же горячие, как и прежде. Было трудно отрицать удовлетворение, которое она ощущала при виде того, как каждый из присутствующих не просто хочет от нее денег, не просто ищет ее одобрения, не просто завидует ей – но преклоняется перед ней.

Савин нравилось думать, что она изменилась. Однако кому же не понравится, когда перед ним встают на колени?

Она оставила их стоять ровно настолько, чтобы они поняли, что она может оставить их стоять так весь вечер. Потом улыбнулась своей самой милой улыбкой:

– Не глупите, ради всего святого! Прошу вас, поднимайтесь.

Проглотив ужасное, восхитительно горькое послевкусие жемчужной пыли, она проплыла по ступеням в фойе. Ее фойе. Некогда она выигрывала здесь сражения. Теперь она здесь правила как неоспоримая победительница. Конечно, дюжина лязгающих доспехами инглийцев, которые повсюду следовали за ней, вызывали у нее раздражение, они были выставлены также возле каждого входа и выхода в здание театра. В моменты подозрительности она даже начинала думать, что Лео послал их не столько ее защищать, сколько следить за ней. Впрочем, наверное, у каждой известной фигуры должна быть своя свита. Куда бы Савин ни направилась, за ней следовали волна склоненных голов, шелест расправляемых в реверансах юбок, ропот благоговейного почтения.

– К этому можно привыкнуть, – вполголоса сказала ей Зури, вытаскивая из-за уха карандаш – и она была права, как всегда.

Савин требовалось только улыбнуться, чтобы они бросились к ней, словно свиньи по сигналу к кормежке.

– Согласно проведенной мной оценке в одних только выгоревших кварталах Трех Ферм хватит места на три тысячи абсолютно современных домов. Абсолютно современных, ваша светлость! С водопроводом!

– Новые корабли, миледи регент. Огромные! Целые морские города, усеянные пушками. Они разнесут все, что только плавает по воде у этих стирийских ублюдков. Союз снова будет править морями!

– У вас не было случая рассмотреть мои наброски, миледи регент? Я хочу поставить на аллее Королей новые статуи, которые станут прославлять новое, одновременно отдавая дань величию прошлого!

– Учреждение нового, усовершенствованного патентного ведомства имеет первостепенную важность, ваша светлость! Всюду царит хаос, для новой эпохи нужны новые стандарты…

Зури, если такое возможно, выказывала еще больше мастерства, чем прежде. Ее карандаш двигался с почти нечеловеческой быстротой и точностью, скорописью отмечая в книге все, достойное внимания, подсчитывая намеченные встречи, разбивая грядущие дни на доступные интервалы, назначая цену каждому кусочку потраченного Савин внимания, чтобы ни одна крупица не пропала впустую. Это было совсем как в старые времена, только еще лучше. Савин долго тосковала по своему вееру, как раненый воин тоскует по своему мечу, и теперь, вернувшись на поле битвы, орудовала им с удвоенной яростью.

– Пушки сейчас самое то, миледи регент! Моя новая технология литья позволит стрелять вдвое быстрее, на втрое большее расстояние и с десятикратной точностью!

– Железные дороги – это самая верная вещь! Потенциал, ваша светлость, женщина с вашим видением не может не оценить потенциал…

– Дороги поверх дорог, вы можете себе такое представить?

– Всего лишь минуту вашего времени, ваша светлость! Буквально одно мгновение!

Один за другим они представали перед ней со своими планами, своими мечтами, со светом уверенности, ярко горящим в их глазах. Ее малейшая улыбка освещала их лица восторгом, слегка нахмуренные брови вселяли ужас. Заканчивая каждое интервью щелчком веера, она вспоминала, как пробиралась украдкой по улицам Вальбека, как пряталась в лесах после Стоффенбекской битвы, как беспомощно стояла перед Судьей, – и наслаждалась своей властью.

– …единственное, что мне нужно, – это поддержка государства!

– …одно ваше слово, несомненно, все изменит!

– …одно мгновение разговора с лордом-регентом!

– …и больше мне ничего не нужно!

– Карнсбик! – протянула Савин, протягивая руку великому машинисту.

– Ваша светлость, – отозвался тот, наклоняясь, чтобы ее поцеловать. – И Зури, такая же сияющая, как и прежде! Когда же, черт возьми, вы перейдете работать ко мне?

– Спустя минуту после никогда, – отозвалась девушка, быстро сверяясь с золотыми часами, сменившими серебряные на ее шее.

– Это была ужасно трогательная речь, – сказала Савин. – Я искренне считаю, что ничего лучшего вы еще не говорили.

– Все от сердца, вы же знаете, только от сердца. – Карнсбик деликатнейшим образом положил ладонь на локоть Савин, подтягивая ее к себе на заговорщическую дистанцию. – Мы неплохо справились, не правда ли?

– Верно, – отозвалась она, похлопывая его по костяшкам пальцев. – Даже если… то, что нам пришлось делать, будет тревожить нас время от времени.

– Верно, – повторил король изобретателей с таким видом, словно его тошнило. Вероятно, вспомнив о своем подъемнике на Цепную башню. Или сконструированной им машине для повешений. – Хотя многие не справились. Порой я думаю… что должен был сделать больше. Но мой старый партнер Маджуд всегда говорил, что деловой человек должен сохранять нейтралитет.

Он откашлялся, встряхнулся, развеивая мрачное настроение, и вновь устремил взгляд в будущее.

– Вы знаете, я планирую проложить железную дорогу до Вальбека! С мостом, который построит ваш друг, мастер Корт. По моим подсчетам, вкладчиков ожидают невероятные прибыли!

– Вы никогда не разочаровывали своих вкладчиков. Однако мне необходимо заниматься другими делами.

– Несомненно. Я слышал, вы уже принялись за устройство нового большого сиротского приюта. – Он наклонился к ней, прибавив вполголоса: – И еще я слышал, что вы за сущие пустяки скупили половину Трех Ферм. Это может оказаться вашим лучшим капиталовложением за все время!

Савин не была бы удивлена, если бы оно оказалось одним из лучших в истории, особенно учитывая, что одновременно она скупила половину Арок.

– Все это ради жильцов, вы же понимаете. Большинство из них платят меньше половины назначенной платы. – (По крайней мере, до поры до времени.)

– Я всегда знал, что у вас щедрое сердце.

– Да, я помню, вы говорили что-то в этом роде. Вообще-то, у меня для вас, возможно, есть подарок.

Карнсбик пристально взглянул на нее поверх глазных стекол:

– Почему мне кажется, что вы захотите чего-то от меня взамен?

– Потому что вы знаете, что мое щедрое сердце качает кровь к расчетливому мозгу. Я хочу дать вам кресло.

– Я еще не вполне готов уходить на покой, ваша светлость.

– Покоя можете не бояться. Это кресло наверняка не принесет вам удобства. – Савин в свою очередь понизила голос, прикрывая губы веером: – Оно стоит в Закрытом совете.

Карнсбик постарался сохранить спокойствие, но она заметила возбужденное подергивание его пальцев.

– Кому еще вы сделали такое предложение?

– Вы, разумеется, были моим первым кандидатом.

– В таком случае вам придется повторить его, когда рядом будет несколько друзей.

Савин улыбнулась:

– Пожалуй, вы знаете меня слишком хорошо! Да, я уже обратилась к Валлимиру и Корту.

– И они согласились?

– Вы можете себе представить, чтобы кто-то из них отказал мне, даже до того, как я стала матерью короля? А уж сейчас… – Она окинула взглядом фойе, полное затаивших дыхание подхалимов, отчаянно ловивших ее взгляд, и рассмеялась. – Помилуйте!

Карнсбик взглянул на ее бронированных телохранителей и понизил голос:

– И… ваш супруг дал на это позволение?

Савин не понравилось слово «позволение». Она чувствовала себя уязвленной тем, что кто-то мог подумать, будто оно ей требуется.

– Он не станет возражать.

– Вы уверены в этом? Я слышал, что Молодой Лев в последнее время далеко не так легок в общении, как прежде. Вся его приветливость испаряется, как только дело доходит до того, чтобы разделить с кем-то власть, а при любом намеке на неуважение он становится мстительным, как Гластрод…

– Позвольте мне самой беспокоиться о моем муже.

Карнсбик выглядел далеко не убежденным. Фактически он выглядел довольно испуганным.

– Могу я отказаться?

– Разумеется. Но я знаю вас слишком хорошо: вы никогда не упускали шанса преобразовать будущее. Я сообщу вам условия.

И Савин, одарив его прикосновением веера, уплыла прочь.

Ее взгляд привлекла фигура, державшаяся возле стены. Селеста дан Хайген в кои-то веки не делала попыток выделиться. Фактически она настолько старалась слиться с фоном, что ей не хватало только платья под цвет обоев. Однако от взгляда Савин было не так-то просто ускользнуть.

– Селеста! – воскликнула она. – Я надеюсь, вы не пытаетесь меня избегать.

Савин приблизилась к ней в сопровождении своего отряда телохранителей. Селеста сделала реверанс, больше похожий на попытку сжаться, словно загнанное в угол животное.

– Нет, я… я просто боюсь показаться вам на глаза, – призналась она, что было, по крайней мере, искренне. – Ваша светлость, я хочу принести вам извинения…

– Да, это неплохая идея.

– Я… я всегда считала себя бесстрашной. – Селеста потупила взгляд в пол и, казалось, пыталась скрыть слезы. – Но, говоря по правде… когда возникла настоящая опасность… Я оказалась совершенной трусихой! Такое… тяжело узнавать про себя.

– Если Великая Перемена чему-то нас и научила, так это тому, что подавляющее большинство из нас бо́льшую часть времени являются трусами.

– Но не вы!

Савин улыбнулась. Есть ли зрелище приятнее, чем вид усмиренного противника?

– У меня тоже бывали неприятные моменты. Но теперь мы все получили возможность начать заново. Шанс построить себя с нуля. Пусть вы и не покрыли себя славой в Народном Суде, но хотя бы остались живы. Вы безжалостны, амбициозны, умны и настойчивы – качества, которые могли бы мне пригодиться, если вы захотите служить его августейшему величеству.

Селеста сглотнула.

– Разумеется, я горю желанием ему служить! – Она неуверенно взглянула на нее из-под ресниц. – Или… вашей светлости. – Что было еще ближе к цели. – Только скажите, чем я могу быть полезна.

Возможно, она боялась, что ее пошлют шпионить в далекий Тхонд или положат где-нибудь во дворце вместо коврика. Честно говоря, у Савин было такое искушение. Но, как любил повторять ее отец, мы должны работать с теми орудиями, какие у нас имеются.

Она еще немного потянула паузу, давая Селесте помучиться, потом бросила, словно говоря о чем-то, не стоящем упоминания:

– Вы можете быть мне полезной в Закрытом совете.

– Но я… – Казалось, словно ветерок от ее веера мог сбить Селесту с ног. – Женщинам ведь не позволено…

– Я очень внимательно следила за формулировкой Великой декларации, и там нигде не указано, какого пола должны быть члены Закрытого совета. Мы добились того, чего добились, не благодаря тому, что почитали букву традиции, не так ли? Я и сама собираюсь занять там место, можете не сомневаться.

– Леди Савин… Я даже не знаю, что сказать…

– Не говорите ничего. – Савин наклонилась к ней. – Пускай за вас говорит ваша преданность.

– Преданность – очень важная вещь, не правда ли?

Нахмурившись, Савин обернулась и обнаружила, что рядом стоит этот подпевала Первого из магов, Йору Сульфур. Причем гораздо ближе, чем ей нравилось.

– Ваша светлость, – проговорил он с напряженным полупоклоном. – Я искал возможности с вами поговорить.

– Я говорю с теми, с кем хочу говорить, мастер Сульфур. – Савин обвела широким жестом возбужденную толпу, теснившуюся вокруг (Зури, однако, словно бы растворилась в воздухе). – Остальные могут искать сколько угодно, это им ничем не поможет.

Она захлопнула веер, заканчивая разговор, но Сульфур предпочел не понять намека.

– Вы воображаете, что вы победили?

Савин улыбнулась, видя ответные улыбки фойе. Она была королевой во всем, кроме титула.

– Похоже на то.

– Внешний вид может обманывать.

– Почти так же успешно, как маги.

Магу это совсем не понравилось. Он гневно сощурил разноцветные глаза.

– Мой господин должен быть удовлетворен, – проговорил он с ноткой угрозы в голосе. – От него невозможно скрыться.

– А разве кто-то скрывается? – возразила Савин, поднимая подбородок. – Ломатели в Вальбеке прикладывали все усилия, и, тем не менее, вот она я! Ваши пушки при Стоффенбеке старались, как могли, но я пережила и их. Судья превзошла себя на Цепной башне, и все равно я осталась победительницей. Вы тоже, как я припоминаю, сделали все возможное, чтобы со мной покончить, разбалтывая мои самые неприятные секреты всему городу, но это лишь дало мне новую силу и власть!

– Ваша власть взята взаймы. – Сульфур произносил каждое слово с яростной отчетливостью. – А любой банкир скажет вам, что займы должны выплачиваться. С процентами!

Последнее слово он прошипел, наклонившись к ней. Один из телохранителей проворно шагнул между ними.

– Этот человек вам досаждает, ваша светлость?

– Не особенно, – ответила Савин. – Но все равно вышвырните его отсюда.

Двое телохранителей схватили Сульфура под руки и провели к двери, так что его ноги едва касались пола. Постоянное присутствие вооруженных людей может немного действовать на нервы, но временами они, несомненно, оказываются полезны.

– Вы о нас еще услышите! – выкрикнул Сульфур, пока его тащили через толпу. – Мой господин будет удовлетворен!

– Ваш господин чего-то от меня хочет? – фыркнула Савин, отворачиваясь. – Пускай становится в очередь!

И мага вывели за дверь под насмешливый хохот толпы.

Не Савин превратила светское общество в клубок змей; она просто была исполнена решимости заползти на самый верх. И кто мог бы отрицать, что это ей удалось?

Не ради награды

Огромные знамена Инглии и Союза полностью закрывали фасады складских помещений, слегка вздуваясь на морском ветерке. Ряды одетых в темные мундиры солдат вытянулись по стойке «смирно». Трубачи протрубили спотыкающуюся фанфару. Жидкая толпа разразилась нестройными возгласами, когда леди Финри сошла на пристань впереди пары дюжин измученных морским путешествием инглийских дворян.

Лео неловко шагнул вперед, протягивая единственную действующую руку, чтобы ее обнять.

– Мама!

Нельзя сказать, чтобы он привык к своим ранениям. Боль, стыд, бурлящее разочарование… Но они стали для него знакомыми. Повседневными. Видеть плохо скрытый ужас на лице матери, однако, было все равно что смотреть на свои увечья в зеркало в самый первый раз.

– Это выглядит хуже, чем есть на самом деле, – сказал Лео. – Карнсбик сделал мне отличную ногу, я даже подумываю, не заменить ли мне и вторую тоже! И рукой я понемногу начинаю двигать.

Он пошевелил левым локтем, насколько смог, стараясь не показывать боли и надеясь, что безжизненная рука не выскользнет из-за отворота куртки.

– Лео… – Она смахнула пылинку с его мундира и крепко обняла, явно борясь с подступающими слезами. – Я думала, мы можем больше никогда не увидеться.

И она прижалась головой к его груди. В ее волосах было гораздо больше седины, чем в последний раз, когда они встречались. Во имя мертвых, неужели это действительно было меньше года назад?

– Я… рад, что ты ошиблась.

Он мог бы стоять так весь день, держа ее в объятиях. Но на них смотрели. Сентиментальная привязанность к матери – одно дело; отчаянная нужда в ее поддержке – совсем другое. Лео кашлянул и отступил назад, давая ей несколько мгновений, чтобы вытереть глаза.

– Твой экипаж ждет.

Он очень старался идти ровно, открыл дверь, помог матери подняться. Однако когда он стал забираться следом за ней, его железная нога поскользнулась на ступеньке и застряла.

– Проклятье! – рявкнул он, таща ее на себя, крутя и еще больше застревая из-за своего смятения.

– Лео, позволь мне…

– Не нужно! – отрезал он.

Наконец высвободившись, Лео опустился на сиденье, скрипя зубами от боли. Он грохнул кулаком по двери, и экипаж потащился в направлении Агрионта. Чтобы не видеть отчаяния в глазах матери, Лео, хмурясь, повернулся к окну и принялся смотреть на почетную стражу, ехавшую верхом по обе стороны. Их упряжь была отполирована до зеркального блеска. Как бы ему хотелось ехать вместе с ними! Слушая грохот копыт по булыжной мостовой, Лео вспомнил атаку под Красным холмом. Молодой Лев, скачущий навстречу славе…

– Я всегда думала, что ты терпеть не можешь экипажей, – сказала леди Финри.

– Это так, но… – Но ездить верхом было мучительно, боль была сильнее, чем он мог вынести. Даже при мысли об этом его начало подташнивать. – Для тебя я готов на все. Ты привела с собой солдат?

– Завтра должен прибыть еще один полк. В Остенгорме не осталось, наверное, ни одного человека младше тридцати.

– Мне нужны верные люди, – сказал Лео. – Каждый инглиец на счету. Чтобы… оберегать мир и порядок. Чтобы люди… были в безопасности.

Беспокойство его матери, казалось, еще больше возросло при этих словах.

– Я вспоминаю, что говорил твой отец… об основополагающих принципах Союза. – Финри всегда считала отца Лео глупым, и он понемногу начинал думать, что она в чем-то права. – Порядка не должно быть слишком много, Лео. Людям нужна свобода.

– Расскажи это тем, кто разбился в кровавую кашу у подножия Цепной башни, – отрезал он. – Свобода – это роскошь, которую мы в данный момент не можем себе позволить.

– Конечно, – отозвалась она, глядя в пол. – Мы должны расставить все по местам. Должны соблюдать осторожность.

Она снова подняла голову и поглядела на него. Вид у нее был бледный.

– Ты ничего не слышал… о Первом из магов?

Лео нахмурился.

– Этот старый дурак? С какой стати он должен меня интересовать?

– В прошлом он имел… очень большое влияние.

– В прошлом – может быть.

– Твой отец стал лордом-губернатором отчасти благодаря его покровительству.

– Что?!

Его мать наклонилась вперед. Эта женщина сражалась с целой армией северян и добилась ничьей, но теперь она выглядела прямо-таки испуганной.

– С ним были заключены… соглашения. И он не из тех людей, которые могут просто так простить долг.

– Мне очень жаль, но все банки были сожжены во время Великой Перемены. Полагаю, что все долги сгорели вместе с ними.

– Я очень сомневаюсь, что он смотрит на это таким образом.

– Какое мне дело до того, как он на что смотрит?

Финри моргнула.

– Лео, ты не понимаешь…

– У меня полно более насущных проблем, чем удовлетворять прихоти волшебников! Ты видела, в каком здесь все состоянии?

Он махнул рукой в сторону окна. Там как раз разворачивался вид на выгоревшие кварталы; обугленные оконные и дверные проемы зияли пустотой.

– Во имя Судеб! – выдохнула его мать, расширяя глаза.

Видимо, Лео уже привык к увечьям города, так же, как и к своим собственным, но теперь он тоже увидел их заново.

– Эти мерзавцы разрушили все, что только смогли, – проговорил он, стискивая кулак. – Такое не должно повториться! Нам нужна сильная армия. Бдительная инквизиция. Ломатели и сжигатели все еще бродят на свободе, в провинциях. Как гребаные черви, копошащиеся в кишках нации! Мы должны их разыскать. Научить наших врагов нас бояться! Гребаных стирийцев, гребаных гурков, гребаную Старую Империю. Мы должны снова взять все под свой контроль!

Для него это казалось очевидным и здравым, но на лице матери отразилось еще большее смятение, чем прежде.

– Конечно, порой необходимо показывать силу, но… несомненно, нам понадобятся друзья, прежде чем мы начнем искать новых врагов…

– Ты знаешь, что я никогда не искал врагов! – Он с кислым видом повернулся к окну. – Я просто бил тех, кто напрашивался.

Он выдал несколько водянистых улыбок, несколько равнодушных взмахов рукой, но на Прямом проспекте было не так уж много людей. Если бы в экипаже сидела леди-регент, они бы наверняка толпились по обе стороны дороги, отпихивая друг друга, чтобы пробиться вперед. Они готовы были из штанов выпрыгнуть ради «Матери нации», а на того, кто действительно сделал всю работу, им было плевать.

Но так уж все устроено. Быть героем – дело неблагодарное. Ты делаешь это, потому что так надо, а не ради награды.

– Как там Савин? – спросила у него мать.

– Очень популярна, – недовольно отозвался он. – Неужели до вас там в Инглии не дошли эти чертовы памфлеты? Савин с голой грудью в Народном Суде, защищающая своих младенцев от вооруженных копьями сжигателей! Савин, сражающаяся с Судьей на крыше Цепной башни и сбрасывающая ее вниз, прямо как твой чертов приятель Байяз – Мастера Делателя! Савин, дающая приют сиротам, хлеб голодным, надежду отчаявшимся! Любимица трущоб! Мать нации! – Он фыркнул. – Можно подумать, будто она в одиночку покончила с Великой Переменой!

Его мать подняла бровь.

– Я припоминаю, что о твоих победах на Севере пели песни, в которых тоже были некоторые преувеличения. К тому же она действительно многое пережила.

Если она пыталась утихомирить его раздражение, ее попытка провалилась.

– Не она одна, – буркнул он.

– После рождения детей порой бывает тяжело. Мы с твоим отцом несколько месяцев не спали вместе после того, как ты родился.

– Неужели обязательно об этом говорить?

– Ну а что, это ведь правда. Ты все время плакал. Спать соглашался только вместе со мной. Просто это может многое изменить в совместной жизни, вот все, что я хочу сказать.

– Она винит меня, – проговорил Лео, сползая на сиденье. Он никогда не был способен долго скрывать что-либо от своей матери. – Она винит меня за все! За то, что я сделал нашего сына королем. За то, что я претворил в жизнь ее самые безумные амбиции. За то, что я восстановил в Союзе порядок. За все!

Его мать подняла вторую бровь.

– А на самом деле это не твоя вина?

– Ты едва сошла с корабля и уже становишься на ее сторону!

– Это брак, Лео. В нем не должно быть сторон.

– А такое чувство, что есть. – Он угрюмо взглянул из окна на немногочисленных встречающих. – Причем все на ее стороне.

* * *

Савин потребовалось совсем немного времени, чтобы устроиться как дома во дворце, из-за необходимости жить в котором она так негодовала на Лео. Она сотворила свое обычное волшебство над апартаментами, даже еще более обширными, нежели те, которые они занимали до Великой Перемены. Их жилье располагалось на нижнем этаже, поскольку Лео теперь не больше дружил с лестницами, чем в свое время архилектор Глокта.

– Это же твой дед! – вымолвила мать Лео, приложив руку к груди и глядя вверх, на огромный холст с изображением лорд-маршала Кроя, устремившего пылающий взгляд к победе.

– Да, он стоит на страже, охраняя свою семью, – отозвалась Савин, выплывая вперед со своей самой лучезарной улыбкой. Той, которую Лео в эти дни так редко видел.

– Савин! Вы выглядите бесподобно, как всегда. – Они обнялись, в то время как Лео стоял рядом, морщась из-за боли в культе. Его мать отстранила Савин на длину руки, оглядывая ее остриженные волосы, ее одежду, ее шрам. – И, разумеется, чрезвычайно современно.

– Я могла бы сказать то же самое о вас.

– Но не осмелитесь, поскольку это будет грубая лесть.

Они уже шли дальше, рука об руку, предоставив Лео мучительно ковылять через необъятный простор залы к боковому столику, чтобы налить себе выпить.

– Какое у вас ожерелье! Осприйская работа?

– Я и забыла, какой у вас острый глаз… Ах! – Мать Лео застыла на пороге детской, прижав руки к щекам. – Неужели это?..

«Кто же еще это может быть, мать их растак!» – хотелось рявкнуть Лео. Он прикусил язык, оставшись в дверном проеме, когда дамы подошли к кроваткам.

– Это вот Арди, – сюсюкала Савин, поднимая одного из младенцев. – Она только что поела, так что мы попали как раз на те десять минут, когда она счастлива.

– У нее твои глаза! – бросила Лео через плечо его мать.

– Надеюсь, что нет, – буркнул он. – Это, наверное, единственное, что у меня осталось из еще работающих органов.

Все внимание его матери было сосредоточено на свертке, который она держала в руках, на ее лице была та бессмысленная улыбка, какая всегда появляется у женщин при виде младенцев, словно почмокать губами – это какое-то героическое достижение.

– Тяжеленькая! Я уже и забыла… Могу ли я спросить… ваши родители – о них что-нибудь?..

– Нет, – ответила Савин. – Никаких сведений.

– Мне очень жаль. – Мать Лео положила руку на предплечье Савин. Жест простой человеческой поддержки и сочувствия; прикосновение, которого она никогда не уделяла ему. – Я очень надеялась вновь увидеться с вашей матушкой. С ней было так приятно поболтать!

– Да, было бы хорошо… узнать, что с ними сталось. – Савин положила ладонь поверх руки леди Финри. Сжала ее. Словно это они были матерью и ребенком, а Лео каким-то настырным чужаком, мешающим их воссоединению. – Но во время Великой Перемены так много людей потеряли семьи! Должно быть… постепенно приучаешься жить с этой неопределенностью. К тому же у меня теперь есть новая семья.

Она просияла улыбкой, глядя на детей. Лео, разумеется, не досталось даже взгляда. Было бы слишком глупо надеяться.

– Это верно. – Мать Лео вернула ей Арди и склонилась над кроваткой Гарода. – А это, должно быть, его величество!

Малыш перепуганно замахал ручонками, когда она подняла его. Это всегда раздражало Лео – то, что он был таким мягкотелым. Ему хотелось хорошенько встряхнуть мальчишку, велеть ему быть мужчиной. Как всегда делал его отец.

– Только не надо его баловать, – буркнул Лео.

– А зачем же еще нужна бабушка? – отозвалась Финри, принимаясь возиться с малышом, качать его и издавать нелепые звуки.

Лео всегда воображал, что он будет замечательным отцом. Конечно же, у него будет мальчик. Маленькая копия его самого, которому он вручит маленький меч. Они будут вместе ездить верхом, бороться и фехтовать…

Он отхлебнул вина, но оно было горьким на вкус. Как он теперь сможет сделать все эти вещи? Ему и держать-то их было тяжело с одной здоровой рукой, с одной здоровой ладонью. Что же касается игр – все, на что он был способен в этом смысле, это болтать бесполезными пальцами второй руки перед их личиками.

Мать Лео сморщила нос, поднеся его к одеяльцу Гарода.

– Его августейшее величество изволило обделаться.

– Насколько я понимаю, его прадед король Гуслав был склонен к тому же самому, – отозвалась Савин, беря малыша на руки и выходя с ним из комнаты.

– Как жаль, что твой отец не дожил до того, чтобы их увидеть! – Мать Лео промокнула слезы на глазах. – Он души в тебе не чаял. Всегда говорил, как он гордится своим сыном.

Она часто рассказывала ему об этом, но Лео помнилось другое. Его отца никогда не было рядом, а когда он был, то держался напряженно и отстраненно, и когда Лео требовалась любовь, он получал лишь пустые отговорки о том, что надо быть мужчиной, и гнилую труху принципов, на которых построен Союз.

Он помнил, как проснулся однажды ночью напуганный и не смог найти ночной горшок. Тогда он помочился в ящик буфета. Когда отец это обнаружил, то не говорил с ним неделю. Как только предоставилась возможность, он отослал Лео в Адую, а потом в Уфрис, где Ищейка стал для него гораздо лучшим отцом, чем его собственный.

Ему хотелось сказать ей все это. Вывалить перед ней свою обиду. Он уже открыл рот, чтобы это сделать. Но зачем утруждать себя? Прошлое не состоит из фактов; в действительности это просто истории, которые люди рассказывают, чтобы чувствовать себя лучше. Чтобы выглядеть лучше. Все этим занимались. Черт подери, та же Савин была королевой в этом деле! «Любимица трущоб»… Он представлял, какие новые мифы уже плетет этот червь Суорбрек о прошедшем омерзительном, кровавом годе.

Лео сделал еще один большой глоток из бокала.

– В чем дело, Лео? Ты выглядишь каким-то… угрюмым.

Только сейчас он осознал, насколько желал ее одобрения. Человек, который сделал себя одной из самых могущественных фигур в Земном Круге, по-прежнему снова и снова пытается впечатлить свою мать – и вновь терпит поражение! Лорд-регент Союза, ревнующий к собственным малолетним детям!

– Разве не этого ты всегда от меня требовала? – взорвался он. – Быть практичным? Быть благоразумным? Разве не этого всегда требовала от меня Савин? Быть беспощадным? Быть амбициозным? И вот я делаю это – и почему-то вы все снова недовольны!

– Лео, не говори глупостей…

– Я спас гребаный Союз! – заревел он, подняв бокал, чтобы швырнуть его об стену, но остановившись в последний момент, так что вино залило рукав. – Разве не этого ты всегда хотела? Видеть во мне героя?

Он шагнул к ней, его железная нога подвернулась, и он качнулся вбок, ахнув от боли.

– Лео, прошу тебя!

Она поймала его. Прижала к себе. Накрыла уверенной ладонью его лицо.

– Я знаю, что слишком давила на тебя. Читала тебе нотации. Была с тобой чересчур строгой. Я сожалею обо всем этом. Может быть, теперь, когда у тебя собственные дети, ты поймешь… Быть родителем… тут нет никакого плана. Просто серия ошибок, которые ты делаешь и даже не замечаешь. Прошу, поверь… – Она вздрогнула, наткнувшись на его железную ногу, словно тоже почувствовала боль. – Все, чего я хотела, – это чтобы ты был счастлив!

Лео сглотнул, чувствуя, как слезы жгут носоглотку. Он снова восстановил равновесие, вырвался из ее рук, оправил на себе мундир.

– Ты могла бы хоть один гребаный раз сказать мне об этом.

* * *

Каждый скрип ножа о тарелку, каждый звяк столовой посуды, каждый всплеск застольного разговора ощущался как гвоздь, который забивали ему в череп.

Его культя полыхала огнем. Перед обедом Лео устроил тренировочный бой – если это можно назвать боем: он, скрипя протезом, неловко ковылял по кругу, а Юранд врал, что у него получается лучше. Как обычно, он был раздосадован, потом, как обычно, разъярился – а потом, как обычно, чересчур перетрудился. Теперь его спина тоже пульсировала болью, отдаваясь жгучими всплесками вплоть до самой шеи. Ничего у него не становилось лучше. Становилось только хуже.

Лео нахмурился, глядя на кусок мяса в своей тарелке так же, как некогда глядел в кругу на Стура Сумрака. Он не был уверен, что сможет побить этого врага. Взял нож, попытался разрезать мясо, но если он нажимал легко, то кусок только скользил по тарелке в луже кровавой подливки. Лео скрипнул зубами и нажал сильнее, и тогда вся тарелка заерзала по столу, плеща соусом на полированную столешницу.

– Дерьмо! – прошипел он. – Проклятье!

Ему хотелось поднести кусок целиком ко рту и начать рвать его зубами. Он ощущал нетерпение Савин, сидящей справа, обеспокоенность матери, сидящей слева. Он – хозяин Союза; он не может допустить, чтобы женщины лезли в его тарелку и резали для него еду!

– Милорд и миледи регент… – Солумео Шудра с елейной улыбкой наклонился вперед. – Для нас было величайшей честью получить ваше приглашение!

Это был глава Вестпортской делегации – большой, темнокожий, с выбритой головой, он больше напоминал гуркского жреца, чем честного жителя Союза. Остальные пятеро были всех размеров и расцветок. Лео чувствовал легкое отвращение из-за необходимости выслушивать льстивые речи каких-то полукровок. Но Савин сказала, что им нужны вестпортские деньги: слишком многое необходимо отстраивать заново.

Он всегда думал, что абсолютная власть означает свободу делать, что тебе вздумается, но теперь она начинала казаться какой-то чередой отвратительных компромиссов. Как бы было здорово снова оказаться в Уфрисе, среди северян, где ты мог говорить, что хочешь, и есть, как тебе удобно, черт бы их всех побрал; и где пара отсутствующих частей тела вызывала у окружающих восхищение, а не жалость!

– А для нас величайшая честь, что вы его приняли, – отозвалась Савин, слегка прикасаясь к плечу Лео, словно они были одним человеком и разделяли все чувства. – Мы встретились здесь, чтобы заново подтвердить наши обязательства перед Союзом. Наши обязательства друг перед другом.

И она улыбнулась Лео с такой теплотой, с такой нежностью, что он едва ей не поверил. Словно любовь была какой-то машиной, которую она могла включать при помощи рычага.

– Мне ужасно жаль, что лидеры нашей великой нации не имели возможности встретиться прежде, – сказала мать Лео. – Я очень надеюсь, что впредь мне представится случай узнать вас всех получше.

– Так же, как и мы, леди-губернатор Финри, – отозвался самый сальный из вестпортцев, Филио, или как там было его дерьмовое имя.

– Весь Земной Круг с благоговением говорит о вашей смелости и доблести, – добавил второй. Этого звали Ройзимих, и, судя по его кривому носу, однажды кто-то уже залепил ему по лицу. Лео был бы не прочь повторить это действие.

– Они бледнеют по сравнению с качествами моего сына.

Мать Лео улыбнулась ему, показывая полный набор зубов. Его передернуло от фальши всего этого.

– Хорошо, что у нас снова есть король, – сказал Филио.

– Хорошо, что мы снова можем ожидать от будущего стабильности, – сказал Ройзимих.

– Хорошо, что Инглия снова неотделима от Срединных земель, – сказал Шудра.

– Ничто другое было бы немыслимо, – заверила их Савин.

– Однако… – Шудра поднял брови, глядя на пустые стулья с противоположной стороны стола, – очень печально, что на нашей встрече не присутствует лорд-губернатор Скальд и другие представители Старикланда.

– Вот именно! – рявкнул Лео, припечатав кулаком столешницу и размазывая пролитый соус. – Ему были предоставлены все возможности, и я воспринимаю как личное оскорбление…

– Я играю роль посредника между моим сыном и лордом-губернатором Скальдом. – Его мать мягко положила кончики пальцев на локоть его искалеченной руки. Успокаивающее прикосновение, к которому она всегда прибегала, словно он был упрямой лошадью. Впрочем, сейчас он ощутил лишь онемелое покалывание. – Положение, несомненно, деликатное, ведь жена лорда Скальда, Катиль, приходится сестрой нашему… прежнему королю. Но у меня нет сомнений, что со временем он сможет понять и принять нашу точку…

– А если нет, то он сильно об этом пожалеет! – рявкнул Лео, вырывая у нее локоть.

Прошли те времена, когда он во всем уступал своей матери. Когда он уступал хоть кому-нибудь! Мысль о том, чтобы вновь оказаться в седле, вести людей в сражение, снова стать Молодым Львом – кто бы ни был враг, – принесла ему прилив возбуждения. Он свирепо взглянул через стол на Шудру и его богобоязненных подпевал.

– Любой, кто станет угрожать стабильности Союза, пожалеет об этом. Любой. Снаружи или изнутри. Вы понимаете, что я имею в виду?

Шудра склонил голову:

– Ваша светлость изложили свою мысль более чем ясно.

– Я солдат, – буркнул Лео, поудобнее берясь за нож, – и я люблю говорить прямо и откровенно.

– Вот и я тоже. – Заговорившая (как ее там, Мозолия, кажется?), высокая женщина с мощными плечами, мрачно взирала на Лео из-под густых, черных с проседью бровей. – И если говорить откровенно, то нам кажется, что величайшая угроза стабильности Союза в настоящий момент исходит от его бывшего монарха.

Лео застыл. И почувствовал, как Савин застыла рядом с ним.

– Многие люди до сих пор чувствуют себя обязанными королю Орсо. Он всегда будет средоточием недовольства.

Лео медленно проглотил кусок, медленно положил нож, медленно подался вперед, глядя прямо в глаза этой наглой суке.

– Я солдат. Я люблю простые решения.

В помещении воцарилась абсолютная тишина. Долгое время никто, казалось, даже не дышал. На лице Шудры застыла легкая гримаса. Филио уставился в свою тарелку. Краем глаза Лео увидел жилы, проступившие на тыльной стороне руки Савин, вцепившейся в вилку с такой же силой, с какой знаменосец держит древко знамени.

Мать Лео нервно кашлянула.

– Разумеется… мы не хотим делать ничего такого, что могло бы разжечь страсти…

– Но иногда это необходимо, – грубо оборвал ее Лео. – В конце концов, король всего лишь человек. Из того же мяса, крови и костей, что и все остальные, и уязвим для тех же вещей. Для тех же острых предметов. Для тех же падений с высоты. Право же, это не такая большая проблема, как ты думаешь.

Мозолия, удовлетворенно хмыкнув, снова вернулась к своей трапезе. Мать Лео была менее довольна.

– Лео, честное слово…

– Нет, леди Финри, мы должны быть практичными, – двигаясь со своей обычной четкостью, Савин положила приборы и мягко накрыла руку Лео своей прохладной ладонью. – Я и мой муж полностью единодушны в этом вопросе, как и во многих других. Это, конечно же, очень прискорбно, но после всего, через что нам довелось пройти, через что довелось пройти нашему народу…

Она наконец-то поглядела Лео в глаза. Ее взгляд был таким же жестким, как прежде, когда она убеждала его быть более безжалостным.

– Я с гораздо большей готовностью предпочту иметь новые сожаления, чем новые мятежи.

Обнаружить рядом с собой прежнюю Савин оказалось для Лео бо́льшим облегчением, чем он предполагал. Он повернул свою руку ладонью кверху и крепко сжал ее ладонь. Ему были необходимы ее смекалка, ее популярность среди народа. Видят мертвые, он не мог делать все в одиночку!

– Что за женщина! – проговорил он, обратив к делегатам Вестпорта сияющую улыбку. – Клянусь, я счастливейший человек в мире!

И он отпихнул от себя тарелку.

– А теперь, может быть, кто-нибудь принесет мне наконец что-нибудь такое, что я смогу есть?

Искупление

Его высочество кронпринц Орсо, без сомнения, нашел бы эти условия невыносимыми. Однако его августейшее величество король Орсо уже стал чем-то вроде специалиста по тюрьмам, знатоком подземелий, и искренне считал свое нынешнее жилище далеко не худшим из возможного. Здесь были кровать, стол, стул. Окно больше напоминало зарешеченную прорезь в стене, но, по крайней мере, через него по утрам проникали солнечные лучи, под которые можно было подставить лицо. Еда была сносной, температура комфортной, запах не действовал на нервы. Стражники, одетые в темные инглийские мундиры, не осыпали его насмешками. Они вообще с ним не говорили. В большинстве отношений это было гораздо предпочтительнее сырого подвала, в котором держала его Судья.

В том, что касается путей возможного выхода, впрочем, большой разницы не наблюдалось. Их просто не было.

Орсо издал тяжелый вздох. Вздыхать было одним из немногих оставшихся у него хобби, и учитывая, сколько он в последнее время практиковался, он льстил себе мыслью, что достиг в этом немалого совершенства. Не настолько, чтобы сравняться со своей матерью, разумеется, но, возможно, когда-нибудь, если он будет упорно работать… если у него хватит времени… Но вот в этом-то и заключался вопрос: сколько времени у него оставалось?

Лео дан Брок посадил на трон своего сына. Приходившегося Орсо наполовину племянником, если он правильно разобрался в сплетении извилистых ветвей королевского генеалогического древа. Королю Гароду Второму не исполнилось еще и года, что на практике оставляло страну в руках его родителей. Разумеется, это попирало все имеющиеся в Союзе законы престолонаследия – но законы, очевидно, не являлись больше теми незыблемыми опорами, что прежде. Если Великая Перемена что-то и доказала, так это то, что любой, приложив достаточно силы, внушив людям достаточно страха, может завязать эти опоры таким узлом, какой ему только понравится.

У Брока были люди и оружие. Всех, кто был предан Орсо, он посадил под замок вместе с ним. Лорды твердо придерживались стороны Брока, и, без сомнения, вокруг них уже наросло податливое охвостье народных представителей. Всех, кто мог против него выступить, искоренили как изменников, остальные сбивались с ног, торопясь отречься от Орсо и склониться перед новым малюткой-королем, сколь бы сомнительной ни была линия его наследования.

Орсо испустил еще один вздох. Говоря по правде, он едва ли мог их винить. Он ведь, в конце концов, и сам был сыном бастарда. К тому же люди отчаялись, выбились из сил, они устали от хаоса, устали бояться. Он и сам бы с радостью проголосовал за что угодно, если бы это положило конец Великой Перемене. Ему просто было очень жаль, что это почти наверняка означало также его смерть.

Лео дан Брок посадил на трон своего сына, и было понятно, что для Орсо там уже не оставалось места. Ломатели и сжигатели считали, что и одного короля слишком много; в любом случае даже он не мог не признать, что двое – это уже перебор. До тех пор, пока он будет оставаться в живых, его существование будет оставаться постыдной тайной, а также, разумеется, открытым призывом к восстанию. Его сопровождал груз компромиссов, враждебности, разочарований. А вот малютка Гарод не нес с собою никакого багажа – сплошные розовые щечки, возможность начать все сначала и безграничный потенциал.

Орсо ребром ладони передвинул на подоконнике пару дохлых мух. Видимо, это будет сделано исподволь. Задушат во сне? Или зарежут по-тихому, в три ножа? Может быть, отравят воду? После того, как Брок в достаточной мере укрепит свою хватку. Когда он заключит все необходимые сделки, подкупит всех, кого нужно, привлечет на свою сторону всех, кого сможет, и заткнет рот остальным, и вернет в Адую некое подобие столь давно желаемого мира. С помощью Савин это не займет много времени. В конце концов, никто не умеет заключать сделки на таких выгодных условиях, как она.

Услышав лязг засовов, он повернулся к открывающейся двери со всем достоинством, какое только смог в себе найти.

И увидел ее, стоявшую в дверном проеме.

…Она отказалась от париков. Ее темные волосы были коротко острижены, как это было на суде, открывая шрам на лбу и выцветающие синяки от ее схватки с Судьей. Это придавало ей одновременно вид неожиданной уязвимости и неожиданной значительности. Ее цветом теперь был белый, однако ее сегодняшнее платье сильно отличалось от того, что было на ней на суде, – при каждом движении сверкали жемчуг и серебряная нить. И двигалась она теперь с еще большим самообладанием, чем прежде.

Она выглядела как королева. Не меньше, чем некогда его мать.

Орсо не сразу сумел восстановить дар речи.

– Это… для меня почти настолько же честь, насколько и неожиданность. – Он смахнул дохлых мух на пол. – Если бы я знал, что меня собирается посетить леди-регент, я бы здесь прибрался. Не знаю, как тебя теперь следует называть…

– Ваша светлость, – коротко отозвалась она.

– Более чем уместно! Правда, я также не уверен, как принято обращаться к низложенному королю. Я ведь низложен? Или вышел в отставку? Или просто… недостоин упоминания?

– Этот вопрос недавно обсуждался. В Зеркальном зале.

– Ну да, я полагаю, Круг лордов сейчас несколько сожжен дотла… Но где мои манеры?

Он подтащил к ней стул и обмахнул облупившееся сиденье рукавом.

– Могу ли я поинтересоваться целью твоего визита? Видимо, желание напоследок поговорить с осужденным?

– Пожалуй. А также… – Она поглядела ему в глаза. – Отпустить тебя на свободу.

Орсо несколько мгновений пытался осмыслить услышанное.

– Отпустить… как там дальше?

– У нас не много времени. Мой муж хочет тебя убить.

– Это меня не удивляет. Странно, что ты этого не хочешь.

– Ты пришел мне на помощь в Вальбеке, когда я едва ли этого заслуживала. Потом ты пощадил меня после сражения при Стоффенбеке, когда я определенно заслуживала обратного. А потом, если уж на то пошло, ты спас мою жизнь на Цепной башне. Если бы не ты, я бы уже трижды была мертва.

Орсо отмахнулся:

– Я теперь раскаиваюсь, что не повесил твоего мужа, но относительно тебя у меня нет сожалений. Для меня было бы кошмаром убить свою любовницу или сестру, а убить одновременно обеих – да я попросту не смог бы с этим жить!

– То есть в тебе говорил эгоизм.

– Спроси любого из моих врагов! Я самый эгоистичный человек в Земном Круге.

– Полагаю, мы часто делаем добрые дела из дурных соображений.

– Так же, как и наоборот, – отозвался он.

– Так же, как и наоборот.

Она отошла от двери, и в проем проскользнул кто-то еще. Оборванный человек с горящими глазами и пышными усами.

– Танни? – выдохнул Орсо.

Вслед за оборванцем появилась девушка в солдатской фуражке, а за ней маячил великан, который вкладывал в ножны тяжелые мечи.

– Хильди?! Горст! Клянусь Судьбами!!

Обычно Орсо бывало сильно не по себе при виде телохранителя его отца. Теперь он схватил его за руку и принялся трясти ее, словно это был старый друг, по которому он ужасно соскучился.

Вик дан Тойфель заглянула из коридора в камеру. Ее нос был еще более кривым, чем прежде; синяки вокруг глаз все еще отливали разными цветами.

– Пора, – поторопила она. – Время не ждет!

– Дерзкий побег? – Стоя посреди пустой камеры, Орсо поднял руки и вновь уронил их. – Мои вещи все собраны!

– Мы подготовили путь через канализацию. – Тойфель перебросила Танни кольцо с ключами, и он ловко поймал громыхнувшую связку. – Но весь город кишит людьми лорда-регента. Выбраться за его пределы будет нелегко.

– Жаль, что я не могу отблагодарить вас чем-то более весомым, чем слова.

– Для меня будет достаточно, если вас не поймают, – отозвалась Вик.

Орсо поглядел ей в глаза:

– Кто бы мог подумать, что профессиональная перебежчица окажется одной из последних преданных мне людей в Союзе?

Тойфель поморщилась.

– Я бы предпочла, чтобы этот дефект моего характера остался между нами.

– Ваша тайна в полной безопасности! – Орсо кивнул Савин, стоящей в двери: – Я даже не знаю, что сказать…

– Ничего не нужно. Я всегда выплачиваю долги, спроси любого из моих кредиторов.

Ему хотелось обнять ее. Ему хотелось ее расцеловать, помогай ему Судьбы – и не останавливаться на этом! Да, конечно, она была его сестра – ну, наполовину. Он никогда не сомневался, что это так. Но его чувства говорили другое. Он был влюблен в нее не меньше, чем прежде, даже больше, если это возможно.

Однако любовь не решает все проблемы. В данном случае проблемой являлась она сама.

– Ну… прощай, – сказал Орсо.

А что еще он мог сказать?

* * *

Юранд появился в дверном проеме первым. Он оглядел камеру: кровать, стул, стол, вопиющее отсутствие заточенного короля, – и с мучительной гримасой посмотрел на Савин.

– Что вы наделали?!

– Что вы наделали, ваша светлость, – поправила Савин.

Она вытряхнула из рукава коробочку и заправила в каждую ноздрю по понюшке жемчужной пыли. По лицу мгновенно распространилось знакомое распирающее жжение, за которым последовало успокоительное онемение, вплоть до самой носоглотки.

Приближение Лео обычно можно было слышать еще до его появления. Стук трости, скребущее шарканье металлической ступни, поскрипывание голеностопного сочленения. Право же, ему стоило бы сказать Карнсбику, чтобы тот смазал механизм. Юранд отступил вбок, освобождая ему место, и принялся тихо говорить что-то одному из инглийцев.

– Ты его отпустила! – Лео обвел камеру неверящим взглядом. – Ты его отпустила?!

– Он отпустил нас. – Савин безмятежно разгладила перед своего платья. – Отпустил тебя.

– Это тебя он отпустил! – рявкнул Лео, делая неловкий шаг к ней. – Меня он оставил гнить в вонючем фургоне без половины конечностей!

Он поднял трость, словно собираясь ударить ее набалдашником. Савин подавила импульс отдернуться и вместо этого подставила ему щеку, словно приглашая это сделать – так же, как он делал прежде во время их любовных игр. Кажется, с тех пор прошли годы.

– Теперь он навсегда останется занозой в нашем боку! – Лео совладал с собой и опустил трость. – Где он?

– Судья не смогла вытащить из меня ничего, – отозвалась Савин. – Неужели ты думаешь, что тебе это удастся?

– Только не надо драматизировать, черт побери! Ты моя жена. Мать моих детей. Мать нашего настоящего короля, если на то пошло. Мы с тобой на одной стороне!

– В самом деле? Я не так в этом уверена!

Она потрясла кулаком перед его лицом, и Лео заметил зажатый в нем клочок бумаги, скрученный в трубочку.

– Что это у тебя?

– Ничего.

– Покажи!

Он отбросил трость и сделал неловкую попытку схватить ее за руку. Савин спрятала ее за спиной.

– Не покажу.

– Дай сюда, черт побери!

Он вцепился в ее предплечье с такой силой, что Савин ахнула. Хоть у него и оставалась всего одна рука, но пальцы были такими же крепкими, как прежде. Она попыталась вывернуться, и Лео потерял равновесие, оставшись на ногах только благодаря тому, что держался за нее. Савин едва не упала под его весом. Рыча от усилия, он сделал еще один неловкий шаг и, скрипнув железной лодыжкой, прижал ее к стене. Савин почувствовала, как локоть его безжизненной руки впился в ее корсет. Лео сделал еще одну попытку поймать ее руку.

Что бы подумали люди, если бы увидели, как лорд и леди-регент, новые кормчие их государства, шатаясь, борются в тюремной камере из-за клочка бумаги?

Савин очень хотелось подбить его железную ногу, повалить его на пол, придавить своим весом здоровую руку и хорошенько его отделать… Но это бы ничего не решило. Она позволила ему вытащить документ из своего кулака и осталась стоять, раскрасневшись и тяжело дыша. Позволила ему думать, что он победил. В конце концов, ведь именно этого он хотел – и сейчас больше, чем когда-либо прежде.

Лео развернул бумагу, и его глаза забегали по строчкам.

– Что это за чертовщина?

– Договор фрахтования, – ответил Юранд, беря у него письмо и отдавая трость, как и полагается верному камердинеру. Эти двое теперь были неразлейвода; трудно поверить, что Савин пришлось умолять Лео вернуть старого друга обратно. – «Герцог Рогонт»… Стирийское судно.

– Ты отдала его стирийцам? – Лео поглядел на нее с видом потрясенного разочарования. – Ты хочешь, чтобы наши враги сделали из него орудие, которое будут использовать против нас?

Савин снова выпрямилась.

– Я начинаю думать, что твои враги и мои – это не совсем одно и то же.

– Мы поговорим об этом позже! – рявкнул Лео, поворачиваясь к ней спиной. – Отправьте людей в порт!

И он, хромая, вышел прочь: стук, шарк, скрип…

Юранд вновь посмотрел на Савин с той же мучительной гримасой:

– Что вы наделали, ваша светлость?

И он вышел вслед за Лео.

* * *

– Вот он! – Гловард резко натянул поводья и спрыгнул с седла с легкостью, вызвавшей у Лео глубочайшую зависть. – «Герцог Рогонт»!

Это была грязная посудина, низко сидящая в воде. На неправдоподобно обширной груди вырезанной под бушпритом русалки еще оставалось несколько клочков позолоты, но годы безжалостных морских ветров превратили ее лицо в выщербленную неразличимую маску. Судно готовилось к отплытию: матросы ползали по снастям, один из них, немолодой и потрепанный, уже разматывал причальный конец.

– Этому судну запрещается покидать гавань! – проревел Лео, со стиснутыми зубами соскальзывая с седла.

Матрос испуганно заверещал что-то по-стирийски, когда Гловард навалился на него и повалил лицом на палубу. Грохотали копыта; к судну подъезжали все новые инглийцы, спрыгивали с лошадей, вытаскивали оружие. Лео захромал по длинному причалу, стуча железной ногой по доскам и маша тростью своим людям, чтобы они бежали вперед. Юранд шел за ним, заряжая арбалет.

– Забирайтесь на борт! Найдите Орсо! Приведите его ко мне!

Солдаты с грохотом побежали к сходням «Герцога Рогонта», почти не видным из-за груды наваленных коробок и бочек. Бежавший первым взглянул куда-то в сторону, издал невнятный возглас и полетел с причала в море, махая руками. Лео, скривившись, неловко остановился.

Человек, который выскочил из-за коробок и спихнул его солдата в море, повернулся к Лео, перегораживая узкую полосу пристани своим телом. Очень крупным телом с заметным отсутствием шеи.

Бремер дан Горст.

Королевский телохранитель затянул последнюю пряжку на своем лишенном герба нагруднике и встал, держа клинки вдоль боков. Его левую руку прикрывал небольшой круглый щит.

– Боюсь, я не могу этого позволить, – проговорил он своим нелепым писклявым голосом.

Воины Лео толпой ринулись вперед, по крайней мере дюжина – но прохода не было. Только эта узкая дорожка, сколоченная из кривых досок, и море по обе стороны. Найдется ли во всем Земном Круге человек, которого меньше хотелось бы повстречать на узком пирсе, чем Бремер дан Горст?

– Что будем делать? – вполголоса спросил Гловард, облизывая губы.

– Я искренне уважаю вас как бойца! – раздраженно прорычал Лео, обращаясь к Горсту. – Но мы должны попасть на этот корабль. Именем короля Гарода приказываю вам отойти в сторону!

До сих пор ему ни разу не доводилось видеть, как Горст улыбается. Тот казался человеком, не способным на выражение эмоций. Однако сейчас, подняв свои блеснувшие на солнце клинки, он улыбнулся как человек, испытывающий невероятное, восхитительное облегчение.

– Именем короля Орсо, – пропищал он, – я отказываюсь это сделать!

Потемневшие доски причала скрипнули под его сапогами, когда он встал в низкую стойку, готовясь к атаке.

– Будь по-вашему, – прорычал Лео. – Убить…

Горст ринулся вперед, прежде чем он успел договорить. Один инглиец рухнул в море с разваленным пополам черепом, окропив причал своими мозгами. Другой упал на колени, выронив меч и пытаясь удержать вываливающиеся кишки. Горст выдернул короткий клинок из его живота, и тот заорал. Отчаянный, истерический вопль.

– Проклятье, – пробормотал Лео.

Горст уже вновь стоял в своей стойке, спокойно переводя взгляд с одного бойца на другого.

Один прыгнул вперед, занося меч, но Горст скользнул вбок, и удар пришелся в доски причала. На мгновение на спине темного мундира солдата что-то блеснуло: острие длинного клинка, которым Горст проткнул его насквозь. Еще мгновение – и он сложился пополам и осел вперед, словно палатка, у которой перерезали растяжки. С ошеломительной скоростью Горст набросился на другого инглийца. Тот успел парировать удар короткого клинка, но мгновением позже длинный перерубил ему шею под самым краем шлема. Солдат рухнул в груду коробок, его голова болталась сбоку.

Гловард сглотнул.

– Кровь и ад!..

– Готовьте луки! – рявкнул Лео через плечо. – Если увидите, что он открылся, стреляйте! Эй, вы там, с копьями! – крикнул он в дальний конец причала. – Я хочу, чтобы этот человек либо плавал в море, либо лежал в земле!

Двое солдат ринулись вперед, опустив копья. Одно Горст поймал на щит, и наконечник, взвизгнув, скользнул в сторону. Державший его человек получил удар в лицо эфесом короткого клинка и с воплем полетел в воду. Второе копье проскрежетало по нагруднику Горста и разрезало ему скулу; Горст зарычал, но его тяжелый длинный клинок уже опускался на копейщика по широкой дуге. Удар пришелся солдату по плечу и разрубил его до самой груди с глухим чавкающим звуком.

Кровь брызнула на Горста, заливая ему лицо, щедро плеснув на пирс. Люди в шоке отступили назад, открыв дорогу для стрел. Загремели, защелкали арбалеты. Кто-то вскрикнул, раненный в спину случайной стрелой. Еще одна воткнулась Горсту в мясистое плечо. Третья отскочила от его нагрудника. Четвертая попала ему в правую руку и повисла, застряв в рукаве. Он нырнул в сторону, под прикрытие каких-то ящиков, и пятая глухо стукнулась в дерево.

Разрубленный пополам солдат рухнул на пирс; его ноги все еще слабо дрыгались, колотя по доскам.

– Горст, вы ранены! – прокричал Лео. – Вы не сможете остановить всех нас в одиночку! И чертов корабль все равно никуда не денется! Сдавайтесь!

– Передайте вашей матушке… – донесся до него этот абсурдный вибрирующий писк, – что я всегда испытывал к ней… глубочайшее почтение!

Лео скрипнул зубами.

– Плевать она хотела на ваше почтение! Заряжайте луки! Эй, вы там, давайте сюда и прикончите его наконец!

Однако никто не рвался вперед. Пристань была похожа на бойню в разгар рабочего дня. Солдаты осторожно продвигались вперед сквозь лужи крови и ошметки разрубленных тел.

– Помогите… – всхлипывал тот, что держал в пригоршне собственные кишки. – Помогите…

– Бросайте оружие! – крикнул один из инглийцев.

Но Горст, судя по всему, предпочитал драться до конца.

Он вырвался из-за ящиков, невзирая на торчащие из него стрелы; перерезал одному горло коротким клинком (брызнул фонтан крови), проткнул длинным клинком грудь второму, третьего пинком отправил в воду, четвертого отпихнул плечом и с пронзительным ревом понесся вдоль причала, набычив голову, работая локтями, держа короткий клинок над головой, словно кинжал.

– Во имя мертвых, – пробормотал Лео, роняя трость и нащупывая свой меч.

Доски грохотали под сапогами Горста. От его нагрудника отскочила арбалетная стрела. Еще одна уткнулась в то же плечо, где уже торчала другая. Горст не обращал внимания, приближаясь все с большей скоростью; его лицо было забрызгано красным, взгляд под свирепо нахмуренными бровями не отрывался от Лео. Он отвел короткий клинок еще дальше за голову.

Лео, пошатываясь, отступил на шаг назад, поднял меч, не представляя, как он смог бы отразить такую атаку, даже имея при себе все конечности.

Арбалет Юранда хлестко щелкнул рядом с его ухом.

Стрела вонзилась в лицо Горста, прямо под глазом.

Его голова дернулась назад. Он мгновенно потерял скорость. Сделал неверный шаг вперед, но уже без былой агрессии. Его взгляд расслабился, слегка перекосившись.

Еще одна арбалетная стрела пронзила его лодыжку. Когда его вес пришелся на эту ногу, колено подогнулось, и Горст повалился вперед, пьяно врезался в бочонок и остался лежать, приобняв его утыканной стрелами правой рукой, одна нога спереди, другая подогнута. Его окровавленный короткий клинок, не принеся никому вреда, воткнулся в щель между досками пирса рядом с безжизненной левой рукой.

Лео длинно выдохнул и медленно опустил меч.

– Ступай на борт, – буркнул он Гловарду. – Отыщи Орсо.

По глазу Горста над воткнувшейся стрелой расплывалось красное пятно, но другой медленно переместился, уставившись на Лео. Почему-то было чувство, будто он продолжает улыбаться.

– Вы верите… – шепотом проговорил он обычным голосом, как у любого другого, – …в искупление?

– Плевать я на него хотел.

– Вы молоды… Со временем все придет…

Лео поискал резкий ответ, но болтовня никогда не была его сильным местом. То же, несомненно, относилось и к Горсту. К тому же старый боец уже не двигался. Его глаза остекленели. Любые слова будут лишней тратой воздуха – как и всегда.

– Черт, как это все бессмысленно, – пробормотал Лео, железной ногой отшвыривая короткий клинок Горста в море. Было время, когда он преклонялся перед этим человеком, как ни перед кем другим. Хотел быть во всем на него похожим. – Еще одно доказательство, что нужно быть героем самому себе.

Он прохромал к сходням, мимо трупов, мимо всхлипывающего солдата, все еще пытающегося заправить свои кишки обратно.

– Ну что? – крикнул он Гловарду, высунувшему голову поверх ограждения палубы.

– Капитан говорит, что у него нет пассажиров и что его корабль не был зафрахтован. Ни леди-регентом, ни кем-либо другим. Груз – ткани и пуговицы, которые они везут в Вестпорт. Это все.

– Во имя мертвых! Распотрошите эту гребаную посудину! До последней доски!

Юранд стоял рядом, положив арбалет на плечо. Его волосы шевелил морской ветерок, брови были задумчиво нахмурены.

– Его тут никогда и не было, – проговорил он, вручая Лео его трость.

– Ты прав.

Лео прикрыл глаза, пытаясь справиться со своим гневом. Если бы он хоть на мгновение остановился, чтобы подумать, то догадался бы, что это очень не похоже на Савин – вот так размахивать под его носом очевидной уликой. Похоже, он все еще мог быть безрассудным, если подобрать подходящую приманку.

– Фрахтовый договор был фальшивкой! Все это было, просто чтобы нас отвлечь. – У Лео ушло отвратительно много времени на то, чтобы вложить одной рукой меч в ножны; он долго шарил острием, ища отверстие и едва не ткнув самого себя в бедро. – Черт подери, Савин нас провела!

Наконец меч со стуком упал на место, и Лео вырвал трость из руки Юранда, хмуро глядя на тело Горста.

– Отправь всех моих верных людей прочесывать улицы! Пусть обыскивают каждый корабль, каждую повозку, всех входящих или выходящих из города…

– Я отдал соответствующие распоряжения, как только мы обнаружили, что Орсо нет в камере, – отозвался Юранд. – У каждых ворот дежурит по отряду, и в стене Арнольта, и в Казамировой. Другие патрулируют улицы. Ни одна крыса не ускользнет из Адуи без нашего ведома.

Лео прикрыл глаза, испустив облегченный вздох. Он обнял бы Юранда, если бы у него хватало на это конечностей. Какое безумие побудило его отослать от себя своего лучшего друга?

– Кровь и ад, что бы я без тебя делал! – проговорил он.

* * *

Копыта тянувшей бечеву пожилой кобылы в наглазниках размеренно хлопали по тропинке, навевая сон. Вода тихо плескалась возле бортов баржи. Порывы легкого ветерка мирно проносились вдоль канала, сдувая худшую часть смога. Время от времени работники с баржи обращались с нечленораздельными возгласами к крестьянам, прачкам, оборванным детишкам на том или другом берегу. Орсо не понимал ни единого слова. В теории, это были его собственные подданные – но казалось, будто они говорят на другом языке!

Танни закурил трубку, сунул ее в гущу своих нестриженых седых усов и принялся мирно попыхивать. Хильди натянула фуражку на самые глаза и сидела, плотно сжав губы и украдкой бросая взгляды вокруг, с видом заправской речной крысы, рожденной на носу какой-нибудь баржи.

– Неужели мы не можем двигаться быстрее? – проворчал Орсо.

Представляя себе побег, он всегда воображал, как в грохоте копыт уносится прочь из города под ливнем арбалетных стрел, на спине вороного коня, с волосами, развеваемыми стремительным ветром. А не прячется в грязной куче угля, плывя к безопасности со скоростью улитки. Однако, видимо, в этом и состояла разница между фантазией и реальностью – пропасть, с которой он к этому времени должен был уже быть хорошо знаком.

– Медленно, но верно, ваше величество, – проговорил Танни очень тихо, не вынимая трубки изо рта.

– Ты, кажется, полагаешь, будто я до сих пор король.

– Понадобится нечто большее, чем сборище говнюков, возложивших корону на младенца, чтобы переменить мое мнение на этот предмет.

– И мое, – вставила Хильди, перебираясь к краю люка в трюм и спуская вниз ноги.

– Что бы я без вас делал? – Орсо устремил взгляд на покрытые разноцветными пятнами стены складских помещений и мануфактур, проплывающих мимо. – Я надеюсь, что Горсту удалось выбраться.

– Он на это не рассчитывал, – сказал Танни.

– Что?!

– Все, что он планировал – это задержать Брока и его ублюдков на достаточное время, чтобы дать вам скрыться.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, что он надеялся отдать свою жизнь за вашу, и, учитывая его умение владеть мечом, скорее всего, ему это удалось.

Орсо уставился перед собой.

– Я ничего не сделал, чтобы заслужить такую верность…

– Порой верность заменяет собой что-то другое, – проговорил Танни, устремив вгзляд далеко за горизонт. – Сдается мне, он всегда хотел уйти подобным образом.

– К тому же, возможно, вы далеко не такой плохой человек, как вам кажется, – добавила Хильди, спрыгивая вниз к Орсо с куском промасленного брезента и натягивая его ему на голову на манер вонючего капюшона. – В любом случае вам надо держаться подальше от чужих глаз. Вы можете почтить его жертву, позаботившись о том, чтобы она не пропала впустую.

– Когда это ты успела стать такой глубокомысленной, черт возьми? – растерянно спросил Орсо.

– О, я всегда была фонтаном мудрости! – Девушка запрыгнула обратно на крышу баржи, заправляя внутрь фуражки выбившуюся золотистую прядь. – Просто вы были слишком поглощены собой, чтобы это заметить.

– Да, это на меня похоже, – пробормотал Орсо.

Танни вытащил потертую походную фляжку и отхлебнул.

– Итак, куда теперь?

Орсо не ожидал, что ему удастся выбраться из Агрионта. Во всяком случае, живым. Теперь он начинал видеть, что побегом его проблемы, возможно, далеко не закончатся – фактически, что они сейчас, возможно, только начинаются. По всей видимости, ему нужно было найти какое-то место, где он сможет отсидеться. Восстановить силы, собрать сторонников. Начать строить планы по возвращению себе трона. Ведь именно этим должны заниматься низложенные короли, не так ли? Даже если они никогда и не хотели на него садиться? Даже если они сеют вокруг себя несчастья – для себя самих, для своих подданных, для всех, кто пытается помогать…

Орсо натянул на лицо свой брезентовый капюшон и зарылся спиной поглубже в уголь. Интересно, что станет с миром, если попросту… все отпустить? Сложить руки, и пускай Молодой Лев забирает себе все! Найти какой-нибудь неприметный уголок, где он сможет жить в безвестности, не причиняя никому вреда. Больше никаких сражений, никаких смертей в его имя. Никакой сокрушительной ответственности…

На его лице начала появляться улыбка.

– Ты знаешь, я думаю…

– Что там такое? – перебил Танни, глядя на Хильди.

Девушка встала, чтобы лучше видеть.

– Впереди лодки, – пробормотала она с предостерегающей ноткой в голосе.

– И что? Мы ведь на канале.

– Они не двигаются.

Орсо выглянул с носа баржи, ощущая знакомое падающее чувство в животе. Впереди сквозь мглу фабричных дымов виднелась стена Казамира. Суда и баржи выстроились цепочкой, лошади бездельничали на берегу. Что там за люди возле черного отверстия туннеля? В темных мундирах, по обе стороны канала? Копошащиеся, словно муравьи, на переднем судне?

Конюх уже остановил их лошадь, один из лодочников спрыгнул на берег с веревкой, накинул ее на вбитый в землю кол и натянул, сильно откинувшись назад. Веревка заскрипела, и баржа остановилась.

– В чем дело? – окликнул Танни перепачканного углем старика на барже впереди них.

– Обыскивают все суда, выходящие из города.

– И чего ищут?

– Будь я проклят, если знаю. – Старик сплюнул через борт в воду. – Гребаные инглийцы, они еще хуже, чем гребаные сжигатели.

– И гораздо организованнее.

Танни спрыгнул с баржи на прибрежную тропу и протянул руку, чтобы помочь Орсо перебраться.

– Нам пора.

– Вот как? Ты сомневаешься, что я смогу сойти за простого речного жителя?

Танни и Хильди смерили его выразительными взглядами. Лодочники, если на то пошло, тоже смотрели в их сторону. А также люди на соседних баржах – и в их глазах было гораздо меньше дружелюбия, чем прежде. Орсо подумал, на какую награду кто-нибудь из них сможет рассчитывать за то, что его выдаст.

– Нет, – признал он, неловко перебираясь через борт. – Пожалуй, это маловероятно.

В кои-то веки он был рад пелене смога. Они двинулись прочь от канала; в сумраке звук их шагов звучал приглушенно. Танни покачал головой:

– Брок укрепляет свою власть над городом.

– У каждых ворот стояло по две дюжины инглийцев еще до того, как вы сбежали, – сказала Хильди, оглядываясь через плечо и ускоряя шаг. – Теперь их будет еще больше.

Орсо натянул на себя вонючий брезент, зарываясь в глубь импровизированного капюшона.

– М-да, кажется, я несколько поторопился строить планы своего ухода на покой.

Ничего хорошего

Солнце только что взошло, когда Броуд закончил последние приготовления. Передвинул тарелки на сушилке – Лидди всегда восхищалась такими тарелками. Поправил цветы в вазе. Единственное, что он знал о цветах, – это что они появляются весной и что Май их любит. Потом он снял свои стекляшки, протер их и насадил обратно на переносицу и встал, хмуро глядя вокруг.

После того, как он почти год провел без семьи – черный год, когда он с каждым днем все больше и больше тонул в крови, – можно было бы подумать, что ему будет не терпеться увидеть своих любимых людей, что он будет ждать стука в дверь с такой широкой улыбкой, что могут треснуть щеки. Однако Броуд стоял неподвижно, словно приговоренный, ожидающий, когда его поведут к виселице, и улыбался примерно столько же. Было время, когда он не боялся ничего. Теперь он не знал ничего, кроме страха. Он даже толком не знал, чего боится. Самого себя, может быть.

Проклятье, как хотелось выпить! Самую малость. Один глоточек. Просто чтоб немного сгладить острые углы мира вокруг. Рассеять воспоминания о сделанном… Но он обещал – никаких проблем. А для него проблемы скрывались на донышке каждой бутылки.

Когда он посмотрел на дверь, по которой двигались пятнистые тени от залитых солнцем, колышущихся под ветерком деревьев за окном, у него возникло странное желание – выйти и больше не возвращаться. Появилась странная мысль – что он здесь больше не свой, среди этого тепла и безопасности. После всего, что он видел. После всего, что сделал. Что, если любой, кто окажется здесь рядом с ним, тоже никогда не будет свободен от этого?

Однако путь, ведущий прочь, был путем труса. Броуд сделал резкий вдох и стиснул ноющие кулаки. Если над его могилой и будет сказано что-то хорошее, так это что Гуннар Броуд не был трусом. Это будет ложь, но все равно.

…Ему потребовалась вся его храбрость, чтобы открыть дверь, когда в нее наконец постучали. Больше, чем требовалось, чтобы сражаться на баррикадах в Вальбеке, или идти в атаку при Стоффенбеке, или драться со сжигателями на верхушке Цепной башни. Однако он сделал шаг к двери, поправил воротник, облизнул губы – и наконец повернул ручку.

Дверь отворилась – и за ней стояла она. Она изменилась. Далеко не настолько, как он, но изменилась. Пожалуй, стала в чем-то тверже. А в чем-то, пожалуй, и мягче. Но когда она улыбнулась, ее улыбка осветила мрачный мир точно так же, как это бывало всегда.

– Гуннар? – произнесла она.

И тогда он начал плакать. Сперва вырвался судорожный всхлип, откуда-то из самого живота. А потом рыдания было уже не остановить. Он стащил с себя стекла, и все слезы, невыплаканные им за последние шесть месяцев, обжигая щеки, полились по его мучительно искривленному лицу.

Лидди шагнула к нему, и он отпрянул, съежился, выставив перед собой руки, словно чтобы отгородиться от нее. Словно она была сделана из бумаги и могла порваться в его руках. Но она все равно его обняла. Тонкие руки – но из этой хватки ему было не вырваться, и хотя Лидди была на голову ниже, она прижала его лицо к своей груди и принялась целовать в затылок, приговаривая:

– Ш-ш-ш… Тише, тише… Все хорошо…

Через какое-то время, когда его всхлипывания начали утихать, она обхватила ладонями его щеки, подняла его голову и посмотрела ему прямо в глаза, спокойно и серьезно. Она вытерла слезы с его лица, провела кончиком большого пальца по заживающим царапинам.

– Что, было так плохо? – спросила она.

– Да уж, – просипел он. – Ничего хорошего…

Она улыбнулась своей улыбкой, освещавшей весь мир. Настолько близкой к нему, что он мог видеть ее даже без своих стекляшек.

– Но теперь я вернулся.

– Да. Теперь ты дома.

И он снова принялся плакать.

* * *

Стук открытого Май гроссбуха заставил Броуда вздрогнуть. Ему тотчас вспомнилась кувалда Судьи, когда она объявляла приговор. Он говорил себе, что она мертва. Что она будет последней в истории, кого сбросили с Цепной башни. Ров уже заполняли водой, уровень поднимался все выше, и пятна на дне с каждым днем уходили все дальше в глубину. Народный Суд сожгли до основания, до головешек. Он сам это видел. Однако никак не мог поверить по-настоящему. Все время ждал окрика Судьи, велящей ему притащить к ней какого-нибудь болвана, избить какого-нибудь болвана в назидание другим болванам. Все время ожидал услышать, как она говорит ему: «Ты мой».

Он попытался спрятать свое смятение за шуткой, заглядывая Май через плечо, глядя на аккуратные столбики цифр, которые у него не было никаких шансов понять:

– И все-таки, как по мне, складывая чужие долги, на жизнь не заработаешь.

Она подняла голову от книги и улыбнулась ему, и он улыбнулся оттого, что может вызвать на ее лице улыбку. Думая о том, как это удивительно – что человек, сотворивший все то дурное, что сотворил он, мог приложить руку к сотворению чего-то настолько хорошего, как она. Когда он оставил их в Инглии, Май была тощей, угловатой, сплошные плечи и локти. Теперь ее волосы отросли, лицо округлилось. Она выглядела совсем женщиной, достаточно взрослой, чтобы заводить собственных детей.

– Деньги идут к деньгам, папа. Ну, или… к трудовым отношениям.

Она проговорила эти слова со знающей улыбкой, которая заставила Броуда похолодеть.

– О чем это ты? – прохрипел он.

– Папа, я уже не ребенок. У мамы, может быть, слепое пятно насчет тебя, она всегда хочет верить только в лучшее, но я-то знаю, в чем твой главный талант. – Она положила руку поверх его вдруг ослабевшей руки, по-прежнему прикрывавшей ее плечо, и похлопала по татуировке на тыльной стороне. – Я знаю, сколько платила тебе леди Савин. И могу догадаться за что.

Броуд убрал руку и упрятал ее в рукав так глубоко, как только смог. Рубашка была из хорошей ткани, но он все равно продолжал видеть звезды на своих разбитых костяшках. Май лизнула кончик карандаша и снова вернулась к своему гроссбуху – с деловым видом, словно избиения, угрозы и шантаж были просто ремеслом, не хуже любого другого.

– А почему бы тебе и не получать плату за то, что ты умеешь делать? Все остальные хватаются за то, что им предлагают. Кто-то должен позаботиться и об этой семье.

– О чем это вы тут разговариваете? – спросила Лидди, выходя из спальни.

– Да так… – промурлыкала Май, – о старомодных взглядах моих родителей.

– Ну, работы у нас предостаточно. Мы ведь теперь служим леди-регентше Союза. – Лидди обмахнула перед хорошего платья, которое было на ней надето, хотя оно и без того было безупречным. – Черная Рикке собирается в Адую, и леди Савин хочет, чтобы мы позаботились о ней, пока она здесь.

– В каких кругах мы нынче вращаемся! – сказала Май.

– А помнишь, как мы жили в подвале? – Лидди улыбнулась, оглядывая их просторные комнаты. – Мы очень неплохо устроились, Гуннар.

«Неплохо устроились»… У Броуда во рту было сухо; ужасно хотелось выпить. Хоть он и намеревался ничего им не говорить, но сейчас почувствовал, что должен быть честным, должен выложить все как есть. Сжечь это все, как Круг лордов, чтобы можно было хоть как-то начать заново.

– Ты можешь услышать про меня… разные вещи. Насчет… того, что я делал.

Он стащил с себя стекляшки и надавил пальцами на саднящую переносицу. Его рука тряслась.

– Я… был в Народном Суде. И, в общем… не на той стороне.

Их лица расплывались. Он почти не мог их разглядеть.

– Ты можешь услышать всякое… про Судью. Она…

Лидди сжала его руку.

– Я не хочу знать! Понимаешь? Ты делал то, что тебе приходилось делать, чтобы пройти сквозь это. Вот и все. Все это в прошлом. Как Вальбек. Как Стирия. Теперь мы вместе. И на правильной стороне.

Как и сказала Май: слепое пятно. Она хотела верить только в лучшее. И Броуд чувствовал, что обязан дать ей это лучшее.

Он вытер подслеповатые глаза тыльной стороной руки.

– Ты права. – Нацепил обратно стекляшки. – Ты всегда права.

Он выдавил на лицо полную слез улыбку.

– А все это письмо, которые вы двое написали. Если бы не оно… Вот что меня спасло: ваше письмо.

Лидди озадаченно поглядела на Май. Та ответила ей таким же взглядом и пожала плечами:

– Мы ничего не писали. Хотели бы, но тебе все равно было ничего не передать. К тому же ты знаешь маму – она небольшая любительница писать письма.

Она уже снова занялась гроссбухом, заскрипела пером, выписывая цифры.

Громкий стук в дверь заставил Броуда подпрыгнуть. Ему хотелось сказать Лидди, чтобы не открывала. Чтобы они еще немного побыли вот так, вместе… Но та уже шла к двери.

– Ваша светлость! – проговорила Лидди.

Дверь открылась, и Савин вплыла в комнату. Зури шла за ней, настороженно поглядывая на Броуда своими черными глазами – как обычно, спокойная, со знакомой записной книжкой, зажатой под локтем, со знакомыми часами, висящими на шее. Правда, часы теперь были золотыми, а не серебряными. Похоже, все нынче шли на подъем… За исключением тех, кто уже упал.

Савин взяла Лидди за обе руки, словно старую подругу.

– Лидди! Каждый раз, когда я вижу ваше лицо, оно заново напоминает мне, как же я рада, что вы здесь! Наверное, не меньше, чем ваш муж. В Адуе не осталось никого, кто бы умел подрубать подол. – (Без сомнения потому, что большинство их превратилось в кашу на дне медленно наполняющегося водой рва Агрионта…)

Лидди, зарумянившись, неловко присела:

– Мы, конечно же, ужасно рады служить вашей светлости! Оказаться во дворце… это…

– … совсем не то, чего мы все ожидали. Что у тебя там, Май?

– Отчеты из ваших инглийских рудников, леди Савин.

– Клянусь, когда-нибудь ты будешь сама ими владеть! Могу я быстренько переговорить с Гуннаром?

– Конечно.

Май взяла гроссбух и вышла. Лидди бросила на Броуда взволнованный взгляд от двери – возможно, гадая, какая новая награда их ожидает. Потом она тоже вышла и прикрыла за собой дверь.

– Итак. – Савин подняла бровь, со своей обычной грацией опускаясь в одно из новых, обтянутых кожей кресел. – Не сомневаюсь, для вас очень приятно снова собраться всей семьей…

– То письмо, которе вы мне дали, – сказал Броуд. – Перед судом.

– Да?

– Вы сказали, что его написала Май.

– Да? – повторила Савин с нетерпеливым видом.

– Она его не писала.

Савин, нахмурясь, взглянула на Зури, уже раскрывшую свою большую книгу, словно собираясь делать заметки. Зури едва заметно повела плечом.

– Гуннар, – сказала Савин, – если ты думаешь, что меня может остановить необходимость подделать чей-то почерк, чтобы спасти свою жизнь, ты действительно очень плохо меня знаешь.

Броуд надеялся, что она захочет извиниться. Ожидал, что она, по крайней мере, будет выглядеть виноватой. Савин же просто отмахнулась, словно тут было не о чем говорить!

– Я-то думал, вы изменились.

– Мне тоже нравится так думать. Но я – по-прежнему я. Тебя требовалось подтолкнуть в нужном направлении. Я это сделала. И теперь ты герой. – Ее глаза были очень жесткими. – С тем же успехом ты мог бы оказаться среди злодеев.

Он не знал, что на это отвечать. Отрицать это было бы глупо.

– Как твое плечо? – спросила Савин.

Броуд крутанул рукой в воздухе, поморщился:

– Вроде бы заживает.

– Это хорошо. Мой муж отказывается выводить солдат из Адуи, даже небольшой отряд, даже несмотря на то, что они задушили в городе всю жизнь. Особенно после… побега короля. – Она длинно вдохнула через нос и со вздохом выпустила воздух. – Однако мы не можем попросту игнорировать всю остальную страну. Как это ни прискорбно, но немало ломателей все еще бродят на свободе. И они исполнены решимости помешать нашей реконструкции. Причинить нам… как можно больше неприятностей.

Броуд моргнул.

– Я в это больше не ввязываюсь, – прошептал он. – Я обещал Лидди. Обещал Май…

– Ох, да брось ты, в самом деле! Мне нужно, чтобы ты собрал подходящих людей и отправился в Вальбек.

– В Вальбек?

– Да.

– К ломателям.

– Да. – Глаза Савин стали еще жестче. – Их надо сломать.

Броуд сглотнул.

– Но… Лидди и Май… они ведь только приехали…

Жалкое хныканье в качестве оправдания! Все равно что сказать, что сегодня он не может никого убивать, потому что не подстриг ногти.

Зури взглянула на часы.

– Это необязательно делать прямо сейчас. – Она едва заметно кивнула Савин.

Та встала.

– Завтра вполне подойдет.

– Завтра? – просипел Броуд.

– Спозаранку. Я – по-прежнему я, Гуннар. А ты – по-прежнему ты. Отправляйся в Вальбек и займись там своим делом. Если тебе это поможет, можешь сказать, что я тебя заставила. Можешь сделать вид, будто здесь ты был бы счастливее. – Наклонившись к нему, она вполголоса добавила: – Хотя мы оба знаем, что это не так.

Зури сделала пометку в своей книге, потом подняла брови, засунула карандаш за ухо и вслед за леди-регентом вышла из комнаты.

Броуд постоял еще немного, чувствуя, как по коже ползут мурашки от ужаса. Или от возбуждения? Может, Судья все же была права и против своей природы не попрешь?

– Чего хотела ее высочество? – спросила Лидди, проскальзывая в комнату.

– Она отправляет меня в Вальбек, – буркнул Броуд. – Говорит, там снова неприятности.

Лидди промолчала. Он тоже.

А что тут можно было сказать?

Так много перемен

Рикке не могла не признать, что чувствовала себя несколько нетвердо, сходя с корабля на причал. По дороге Круговое море закатило им истерику, так что первые пару дней она провисела на борту корабля, извергая в воду содержимое своего желудка. А теперь наоборот – твердая земля вызывала у нее тошноту. Однако это не согнало улыбку с ее лица. Как сказал бы ее отец, в этом и состоит работа вождя: улыбаться, когда тебе хочется блевать.

– Юранд! – Не обращая внимания на протянутую руку, она заключила его в объятия. – Ну как ты? Все… – она помахала в воздухе рукой, ища нужное слово, – юрандируешь?

Тот почтительно склонил голову.

– При всем желании, мне едва ли удалось бы заняться чем-либо другим.

– Но теперь, я гляжу, у тебя побольше… всякого такого. – Она подцепила пальцем фестон золотой тесьмы, свисавшей с его мундира.

– Милорд и миледи регент соблаговолили назначить меня временным лордом-камергером.

Изерн окинула его одобрительным взглядом.

– Если у тебя найдется время, можешь быть лордом моей камеры сколько влезет! – объявила она.

Рикке нахмурилась:

– Кажется, мы договорились, что ведем себя прилично?.. Так, значит, тебя теперь следует называть «лорд Юранд»?

– Ну, мы же старые друзья. И, в конце концов, я далеко не единственный в этом мире, кто получил повышение.

Юранд взглянул в сторону странных и разнообразных представителей Севера, которые один за другим выбирались с корабля и толпились на причале, глазея на огромность, многолюдное оживление и удушливую задымленность окружающего пространства. Свита у Рикке была немаленькая – в чем, разумеется, и заключалась основная идея. Купцы из Уфриса и Карлеона, разодетые в свои лучшие крашеные ткани и стремящиеся заключать новые сделки. Названные в праздничных плащах. Вожди из Высоких Долин и Западных Долин, а также всех долин в промежутке. Были здесь и горцы с голубыми от татуировок лицами.

– А вас как теперь называть, «королева Рикке»?

– Клянусь мертвыми, нет, конечно! «Черной Рикке» вполне достаточно.

Она взглянула в сторону выстроившихся на пристани солдат, неподвижных, блестящих начищенным металлом, в больших темных мундирах, на больших темных конях, под большими темными флагами. Их здесь была по меньшей мере сотня.

– Однако, ну и встречу вы мне тут устроили!

– Лорд-регент настоял, что мы не можем рисковать, когда речь идет о вашей безопасности, – отозвался Юранд, ведя их к группе заводных лошадей.

– Я тронута. Никогда по-настоящему не чувствуешь себя в безопасности, пока тебя не окружат вооруженные до зубов незнакомцы!

Ей не сразу удалось взгромоздиться на лошадь, на которой она ощущала себя не более уверенно, чем на корабле.

– Должна признаться, я слегка волновалась, что Лео с Савин, может быть, будут не рады меня видеть. – Рикке подтолкнула свою лошадь вплотную к Юранду и буркнула уголком рта: – В конце концов, я ведь их предала. Ну так, самую малость.

– У леди Савин всегда была трезвая голова.

– О да, эта-то бочонок эля превратит в воду, только взглянув на него!

– И Лео, как вы обнаружите, теперь не так легко увлекается, как прежде.

– Так, значит, все мои долги прощены?

Улыбка Юранда выглядела как-то неубедительно.

– Они оба желают прежде всего смотреть в будущее.

От внимания Рикке не ускользнуло, что он даже близко не подошел к тому, чтобы ответить на заданный вопрос.

…Трубы по-прежнему дымили вовсю, пачкая небо огромным грязным пятном. Улицы по-прежнему кишели народом самых разных видов и размеров, покроев и цветов. Башня, которую называли Домом Делателя, по-прежнему торчала, скрываясь в тумане, словно гигантский палец. Камни мостовых и домов по-прежнему вибрировали от того же вечного беспокойства, храпа некоего спящего демона, недовольного гула множества людей и машин.

Однако не все оставалось по-прежнему. В Союзе всегда любили флаги, но с поры ее последнего визита, кажется, на них тут все помешались. Фасады зданий были затянуты огромными полотнищами. На стенах складских помещений красовались солнца в двадцать шагов высотой. Перекрещенные молотки Инглии тоже попадались, а также золотой лев из герба Лео. На каждом углу, возле каждых ворот стояли вооруженные люди – одетые в красное королевские гвардейцы, но всегда в сопровождении инглийцев, оттенявших их своими темными мундирами. Рикке увидела на боковых улицах баррикады; люди стояли цепочками, дожидаясь, пока их обыщут; солдаты рылись в фургонах; с крыш хмурились вниз арбалетчики.

– Похоже, тут больше инглийских солдат, чем было во всей инглийской армии, – пробормотала Рикке.

Трясучка задумчиво провел ладонью по седой щетине:

– Это больше похоже на захваченный город, чем на спасенный.

– Я не доверяю ни одному из этих ублюдков, – прошептала Изерн-и-Фейл на северном наречии, хмурясь через плечо на их эскорт.

– Ну, ты-то вообще всех ненавидишь, – отозвалась Рикке.

Изерн выглядела потрясенной до мозга костей.

– Вранье! Да я сплошная податливость, дружба и веселье! Например, мне нравится Трясучка.

– Я всем нравлюсь, – бесстрастно заметил тот, кого боялся весь Север, покачиваясь в седле.

– И еще я люблю старика Черствого. Да и Гвоздь из тех людей, которых я не отказалась бы забить куда-нибудь поглубже, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Невзирая на многие слои глубоких смыслов, кажется, мне удалось ухватить основной, – ответила Рикке.

– И эта девчонка, Шолла, начинает мне нравиться. Она действительно умеет тонко резать сыр!

– Как паутинка!

– Так и тает на языке. А стоит подумать обо всех других вещах, которые она сможет вот так настругать, и я прямо вся дрожу в предвкушении.

– Высокая похвала.

– Хм-м… – Изерн выпятила губы, очевидно, перебирая остальных своих знакомых и не находя больше сокровищ. – Да, пожалуй, это не армия друзей, если собрать их в одну кучку.

Рикке многозначительно покашляла, тыча себя в грудь большим пальцем.

– А! Н-ну… – Изерн скривила лицо, словно отхлебнула глоток старого эля и пыталась понять, не прокис ли он. – Насчет тебя я пока не уверена.

– Ты говорила то же самое два года назад!

– И эти два года ты постепенно склоняла меня в нужную сторону. Ты же знаешь, любовь, которая дается легко, не стоит и гроша. Еще несколько лет, и я, может быть, буду любить тебя так же, как я люблю моих братьев!

Изерн повернулась в седле и бросила взгляд на Скофена со Скенном, в изумлении взиравших на огромные, серые от сажи здания.

– В смысле, в целом ты будешь меня игнорировать, а заметив, станешь обращаться с нескрываемым презрением?

– Вот именно!

И Изерн хлопнула Рикке по плечу с такой силой, что той пришлось вцепиться в седло, чтобы не выпасть из него.

Проезжая через город, они миновали несколько выгоревших кварталов. Целые улицы лежали в руинах. Остовы домов понемногу сносили, но некоторые еще оставались стоять – двери и окна зияли, словно открытые рты мертвецов, ветер взметал изнутри облачка едкого пепла. На улицах было даже еще больше нищих, чем прежде. Еще больше бездомных и беспомощных, спешащих убраться в сторонку, давая их отряду прогрохотать мимо.

– Клянусь мертвыми! – выдохнула Рике, глядя на величественные мраморные ступени, ведущие в никуда: наверху виднелись лишь нижние части огромных колонн, которые рабочие понемногу раскалывали зубилами и кирками. Высоко над этой чудовищной стройплощадкой маячил огромный подъемный кран. – Это ведь здесь раньше был банк?

– «Валинт и Балк», – подтвердил Юранд, неодобрительно хмуря брови.

Этот могущественный храм выгоды, где Первый из магов встречался со своим ухмыляющимся прихлебателем! Похоже, даже такие места рано или поздно ждет разрушение.

– И что теперь будет на его месте? – спросила Рикке.

– Насколько я понимаю, сейчас остро необходимы ссуды и инвестиции – для новых предприятий и строительства. Поэтому леди-регент планирует… построить здесь величайший в мире банк.

В конце концов, они остановили лошадей перед огромным зданием, выделявшимся даже среди других огромных зданий, в той части города, где воздух был чище и солнце светило ярче. Рикке не могла не признать, что чувствует некоторое облегчение. Ее бы не удивило, если бы их при полном параде провезли до самого Допросного дома и препроводили прямиком в камеры.

– Это же дом Савин, – сказала она, поднимая взгляд на многочисленные окна. – Похоже, тут каждый листочек в саду полировали вручную!

– Не удивлюсь, если так, – отозвался Юранд. – Раньше она жила здесь. Потом какое-то время тут был сиротский приют, но здесь оказалось недостаточно просторно, поэтому детей перевели в другое место. Теперь этот дом ваш.

– Что?!

– На то время, пока вы в городе. – Он легко соскочил с седла. – У Черной Рикке должна быть резиденция, достойная ее статуса.

…Один только холл был величиной с приемный зал какого-нибудь вождя, и, причем, гораздо лучше обставлен. Их встречали две хорошо одетые женщины, одна постарше, другая помоложе, а также темнокожий мужчина, широкий, как дверь. Все они выглядели слегка шокированными, увидев ее лицо, за что их вряд ли можно было винить; Рикке и сама порой шарахалась в сторону, проходя мимо зеркала. Еще большее потрясение отразилось на их лицах, когда за ее спиной замаячил Трясучка. А потом, в довершение их смятения, в дом ввалилась толпа одетых в меха и кольчуги Названных и татуированных горцев и с ними богатырского телосложения женщина, нынешняя правительница Йоуза, тотчас нанеся грязи на безупречно отмытые плитки пола.

Женщина постарше сделала неуверенный книксен.

– Ваша, э-э…

– Просто «Черная Рикке», – сказала ей Рикке.

– Меня зовут Лидди, это вот Май, а это Гарун.

– Большая честь, – прогудел темнокожий таким гулким басом, какого она никогда не слышала, и склонился в поклоне.

– И для меня, – отозвалась Рикке, тоже кланяясь.

Поскольку половина ее людей не понимала местного наречия, это привело к тому, что все принялись кланяться вслед за ней – целое море прыгающих вверх-вниз голов.

– Леди-регент прислала нас на случай, если вам что-нибудь понадобится, – объяснила Лидди. – Завтра вечером в Агрионте планируется банкет.

– Банкет? – Изерн покрутила на языке незнакомое слово. – Разве это не когда люди, гм… идут посрать?

Трясучка закатил к небу единственный глаз.

– Это когда люди пьют и танцуют и лгут друг другу. Они делают вид, будто устраивают это для веселья, но на самом деле для того, чтобы тот, у кого есть власть, мог показать, как много у него власти.

Изерн сощурила глаза.

– То есть они там в самом деле срут, просто на головы друг другу.

– Завтра они главным образом будут срать на мою, – вставила Рикке. – А я буду рассыпаться в благодарностях, превознося отличный цвет и консистенцию их дерьма, и спрашивать, не найдется ли у них для меня пары лишних какашек.

Рикке, подняв брови, взглянула на Лидди, выглядевшую еще более шокированной, чем прежде, и снова переключилась на союзное наречие:

– Ты швея?

– Ну… мне доводилось шить…

– То есть ты помогаешь леди Савин выглядеть более… – Рикке помахала руками, ища нужное слово, – савинисто?

– Я иногда… помогаю ее одевать.

– Чудесно! В последний раз, когда я была в Агрионте, я выглядела как полная дура. – Рикке скинула с плеч свой алый плащ и с шуршанием провела ткань между пальцев. – Сдается мне, нас ожидает кое-какая работа.

Хорошие времена

В воздухе наконец потеплело, и Савин, которой после жестоких морозов и бесконечной оттепели не терпелось поскорее открыть двери дворца, решила устроить прием во вновь зацветающем саду. Весна, в конце концов, – это время начать все заново, столь остро необходимая возможность залечить раны. Еще не зарубцевавшиеся раны, нанесенные Великой Переменой, и более свежие, до сих пор сочащиеся кровью.

Однако вечер оказался далеко не таким мягким, как она надеялась; на ее обнаженных руках проступила гусиная кожа, заставляя вспомнить только что минувшие зимние холода. Кто-то из гостей слишком быстро напился, и его грубый гогот имел неприятное сходство с криками мятежников на площади Маршалов. Отблески факелов на доспехах многочисленных стражников наводили на мысли о языках пламени, вздымавшихся в небо над горящим Народным Судом. Ей хотелось скрыться в своих покоях, запереть все двери и прижать к себе своих детей. Однако Савин и без того слишком долго скрывалась. Так что вместо этого она расправила плечи, прищелкнула пальцами, чтобы Зури передала ей коробочку, и взяла еще одну понюшку жемчужной пыли.

Савин далеко не единственная чувствовала себя нервозно. Ее гостями были те, кому хватило удачливости, смекалки или подлости, чтобы пережить беснующиеся толпы, хаос, царивший при Ризинау, резню, устроенную Судьей. Теперь, после кратчайшего периода головокружительного облегчения, они начинали беспокоиться, не попадут ли в результате под чистку, устроенную их новым лордом-регентом.

Лео явно был не в настроении залечивать раны. Он стоял, как обычно, мрачный и отстраненный, как обычно, в окружении инглийцев, как обычно, не желая сесть. Еще в день падения режима Судьи он сразу же взял Адую в крепкие тиски, но после побега Орсо он, с помощью Юранда, организовал в городе настолько жестокие карательные меры, что и не снилось никаким сжигателям.

Бесконечные запреты и обыски, ограничения передвижения и проверки лояльности оказывали гнетущее воздействие на дух людей и ужасное – на деловую жизнь. Единственными, кто нынче процветали, были оружейники, изготовители знамен и художники, малевавшие гербы Союза на домах перепуганных граждан, боящихся выказать недостаточный патриотизм. Лео провозглашал, что хочет внушить адуанцам чувство общей цели, очевидно, не подозревая, что ничто не является настолько явным признаком раздробленности, как пронзительные вопли о единстве на каждом углу.

– Дамы и господа!

Боязливые разговоры смолкли, все взгляды обратились к проходу в дворцовой стене, по обеим сторонам которого висели гигантские штандарты с изображением солнца. Оповеститель надулся, как шар, набрав в грудь воздуха.

– Позвольте вам представить… – он нервно взглянул в сторону Лео, словно смущенный отсутствием приличествующей случаю цепочки величественных титулов, и сдулся обратно, – Черную Рикке.

Савин умела показываться публике. В свое время она сама изобрела несколько классических образцов, послужила началом новых трендов в Солярном обществе. На своей свадьбе она была лучезарно-счастливой, на своем процессе – горделиво-непокорной. Но, кажется, ей ни разу не удавалось устроить такое зрелище, какое представляла собой в этот день Рикке.

– Кажется, кто-то побывал у портнихи, – пробормотала Зури.

Новая владычица Севера являла собой головокружительную смесь высокой моды, черной магии и варварской роскоши с примесью ее собственной необычной индивидуальности. На ней было платье из тонкого алого сулджукского шелка, длинное и узкое, словно струйка крови, с облачками белого меха на плечах. Ее волосы были упрятаны под несуразно высокий, невероятно блестящий черный мужской цилиндр, лихо заломленный на манер уличных сутенеров. Ее многозначительная улыбка открывала все до единого превосходные зубы; изумруды, некогда подаренные ей Савин, сияли у нее на шее, но ее глаза сияли ярче: один был полностью белым, другой целиком состоял из зияющего зрачка в центре этих нататуированных ведьмовских кругов. Она подняла свои жилистые руки и развела их в стороны. На ней были сипанийские кружевные перчатки, но с запястий свисали многочисленные цепочки, руны и костяные браслеты.

– Север приветствует вас! – завопила она.

Следом за ней через проход в самое сердце Союза высыпала ее странная свита. Из-за правого плеча Рикке выглядывала Изерн-и-Фейл, одетая как герцогиня, но с походкой портового рабочего; с ее шеи свисало ожерелье из костяшек пальцев, из-под кружевного подола юбки выглядывали носы тяжелых ботинок. С левой стороны шел Коул Трясучка, неожиданно свободно двигавшийся в увешанном галунами генеральском мундире, к которому прилагался совершенно дикарский широкий меч; из-под его свисающих седых волос поблескивал металлический глаз. Здесь были горянки с лицами, исчерченными завитками татуировок. Здесь были воины с лицами, исполосованными шрамами. Здесь были мастеровые из Карлеона и капитаны кораблей из Уфриса, и каждый из них имел при себе какой-нибудь предмет согласно союзной моде: трость с хрустальным набалдашником, шаль с фабричной набойкой, украшенные бриллиантами карманные часы. Один из горцев наблюдал за происходящим сквозь монокль так вальяжно, словно родился прямо с ним.

– Савин!

И Рикке, скользнув между ее протянутых рук, заключила ее в объятия. Савин вряд ли могла бы припомнить, когда ее в последний раз вот так обнимали, и внезапно обнаружила, что стискивает Рикке в ответ, словно они действительно были старыми подругами, без какой-либо разделяющей их зависти, соперничества или предательства.

С одной стороны, ей не хотелось отпускать Рикке, с другой – она почувствовала облегчение, когда та сделала это сама, отстранив ее на расстояние руки и принявшись разглядывать со своей беспокоящей улыбкой на лице. Магия, разумеется, не та вещь, в которую здравомыслящий человек будет вкладывать деньги. Однако, глядя в черную глубину ее волшебного глаза, Савин не могла не думать о том, что Рикке может видеть с его помощью. Что Рикке может знать такого, о чем сама Савин даже не догадывается.

– Рикке! Ты… просто мечта!

– Ха! Мечта… Я бы сказала, что ты хорошо выглядишь, но это все равно что назвать снег холодным. Однако клянусь, что ты выглядишь еще лучше, чем прежде! Наверно, это материнство тебя красит. Ты ведь теперь Мать нации, ни больше ни меньше!

– Никто из нас не прошел через Великую Перемену, оставшись прежним.

Савин взглянула на Лео, чье жесткое лицо бледным пятном выделялось на фоне всех этих пышных мундиров.

– Все мы стали немного больше и немного меньше тех, кем были прежде. – Рикке ухватила бокал вина с проносимого мимо подноса и выхлебала половину одним глотком. – Ты помнишь мой последний визит?

– Он навсегда запечатлен в моей памяти.

Савин подумала о том, сколько людей из тех, что смеялись, пили и танцевали в ту ночь в Зеркальном зале, были теперь мертвы. Половина? Больше? Зябкий порыв пронесся по саду, и ей пришлось приложить все усилия, чтобы не поежиться.

– Не сказала бы, что сильно горжусь этим моментом, – продолжала тем временем Рикке. – Сперва я строила из себя курочку на состязании павлинов, так что королева застала меня в кровати со своим сыном, а потом еще и обосралась во время парада… Эх, Орсо! Где-то он сейчас?

Савин постаралась, чтобы ее голос не звучал сдавленно, но не вполне достигла цели.

– Этого никто не знает.

– Очень неосторожно со стороны страны – вот так взять и потерять короля. Впрочем, как я слышала, вы уже нашли себе другого, так что большой беды нет, верно?

Верно. Не считая угрозы для стабильности Союза, для будущего ее детей, для ее собственного положения и для их брака с Лео – всего того, что она поставила под удар, отпустив Орсо на свободу вопреки всякому здравому смыслу.

– Ничего такого, чего нельзя было бы исправить, я надеюсь.

– Ты была добра ко мне в тот вечер. Твои подарки были самыми лучшими. – Рикке подцепила пальцем изумруды, висевшие у нее на шее, и поднесла их к свету, потом взглянула на руны, украшавшие шею Савин, те самые, что она дала ей в ответ. – И ты даже сохранила мои!

– Ничто другое не могло бы лучше подойти для такого случая.

– Ну, я не собираюсь снова с тобой меняться, если ты надеялась на это. – Рикке со щелчком раскрыла веер и принялась обмахиваться с не меньшим изяществом, чем какая-нибудь завзятая театралка. – Я ведь правильно это делаю?

Она устремила перед собой высокомерный взгляд, якобы не замечая нескольких прядок, трепещущих сбоку от ее татуированного лица, хотя они, несомненно, не были убраны именно для этой цели.

– Мне стоило бы взять у тебя несколько уроков.

– Еще раз ха! Ты была добра ко мне тогда, и ты добра ко мне сейчас. Ты гораздо добрее, чем считают люди.

– Сомневаюсь, что многие разделяют это мнение. – Савин понизила голос. – В конце концов, я ведь предала тебя Стуру Сумраку.

– А я предала тебя королю Орсо. Без сомнения, у нас обеих были на то причины. Но это еще не значит, что мы не можем быть друзьями. – Она ухмыльнулась кривой ухмылкой, в которой сквозила опасная нотка. – Я хочу сказать, какой смысл втыкать нож в спину своим врагам?

– Ну да, этих мерзавцев вполне можно ударить и в грудь, – согласилась Савин, беря понюшку жемчужной пыли.

Было время, когда она постаралась бы сделать это тайком, но сейчас – кто осмелился бы ее порицать? Она протянула коробочку Рикке.

– Моя гувернантка в Остенгорме говорила, что, находясь за границей, нужно соблюдать местные обычаи.

И Рикке, опустошив свой бокал, стащила с себя перчатку, взяла щедрую щепоть, оттянула в сторону золотое кольцо у себя в носу и шумно вдохнула.

– Во имя мертвых! – Она высунула наружу язык, смаргивая слезы. – Ну и жжется же!

– Поверь мне, к этому быстро привыкаешь.

По-прежнему держась за руку Савин, Рикке сдавленно чихнула, потом вытащила из своей перчатки маленький бурый катышек и протянула его ей:

– У меня и на этот раз есть ответный подарок.

– Что это, чагга?

Савин взяла у Рикке катышек, сунула его за губу – и не удержалась, чтобы не содрогнуться.

– Такой вкус… – Она не находила слов, чтобы описать эту земляную горечь.

Рикке сунула в рот такой же катышек и подмигнула ей:

– Поверь мне, к этому быстро привыкаешь!

По всему саду люди обменивались подарками и историями, находили неожиданных партнеров и делали шаги в неизвестность. Карнсбик разговаривал с группой разодетых в меха купчих, используя ломаное северное наречие, отдельные слова на союзном, которые он громко выкрикивал, чтобы его лучше поняли, а также широкие экспрессивные жесты. Кажется, речь шла о дымовых трубах. Савин подумала, что купчихи, скорее всего, разбираются в деталях не лучше, чем это когда-либо удавалось ей.

Селеста дан Хайген пользовалась случаем, чтобы наложить свои чары на щеголя-горца с моноклем. «А, так в ваших горах есть медная руда?» – посмеивалась она, раздувая ноздри, словно уже чуяла возможную выгоду, в то время как взгляд горца забрел уже так далеко, что было удивительно, как его монокль до сих пор не вывалился прямо ей в декольте.

– На нас теперь рассчитывают тысячи, – сказала Савин, глядя на лорда Ишера, с невероятной торжественностью пожимавшего руку какому-то длиннобородому вождю. – Мы должны смотреть в будущее.

– Я только об этом и думаю! Но что мы, дикари, можем предложить цивилизованному миру?

– Цивилизованный мир только что устроил такую резню, о какой Девять Смертей даже и не мечтал. У Севера есть немалые природные преимущества…

– То же самое ты сказала про меня, когда я в последний раз была в Адуе.

– И время доказало, что я была права, даже больше, чем подозревала. Когда мы с Лео приехали на Север в прошлом году…

– Чтобы предать меня Стуру.

– Вот именно, перед тем, как ты предала нас обоих… Так вот, я видела там отличные леса, пригодные для вырубки. Огромные болота, только и ждущие, чтобы их осушили и распахали под посевы. Горы, богатые углем и железом, которое почти не добывается. Множество быстрых речек, несущихся к морю, которые так и хочется углубить, перекрыть плотинами и поставить на них водяные колеса.

– То есть ты увидела возможности для развития.

– Хотя у меня на лице и нет таких замечательных рун, но я тоже могу смотреть в будущее, по-своему.

– Савин с Долгим Взглядом! – Рикке задумчиво выпятила нижнюю губу, поглядывая в сторону стены Агрионта, за которой множество труб продолжали дымить, даже несмотря на то, что солнце уже село. – Так, значит, ты хочешь помочь мне сделать с Севером то же, что ваша компания сделала с Адуей?

– Я могу помочь тебе сделать с Севером все, что ты захочешь.

– Но не бесплатно.

Савин улыбнулась своей самой милой улыбкой – той, которую она всегда использовала для заключения сделок.

– Мы обе получим свою выгоду. Мои подарки действительно самые лучшие! – Она аккуратно подцепила кончиком пальца изумрудное ожерелье на шее у Рикке, несколько мгновений подержала на весу, потом аккуратно опустила обратно, в выемку ее кожи. – Но я делаю это не только потому, что я добрая. Откровенно признаю, что я сильно тебя недооценила.

– О, ты еще неплохо выкарабкалась. Стур Сумрак сделал то же, что и ты, и он сейчас не устраивает банкетов, можешь мне поверить!

С расстояния нескольких шагов можно было подумать, будто они просто беззаботно болтают. Однако в каждом слове Рикке таилось жало. Разговор с ней напоминал пирог, полный острых лезвий.

– Ты доказала, что можешь быть хитрым и изобретательным врагом, – сказала Савин. – Когда мне выпадает удача встретить такого, я прикладываю все силы, чтобы сделать его своим другом.

– Приятно это слышать, особенно от такой хитрой и изобретательной женщины, как ты. Ничто не согрело бы мое сердце больше, чем дружба с тобой, но… меня сюда привело не сердце.

Рикке задрала подбородок, глядя вдоль носа на Савин, потом завела руку за голову и сдвинула свою шляпу вперед так, что поля бросили тень на глаза.

– А в моей голове зреет беспокойство… что, если речь идет о том, чтобы смотреть в будущее… – ее поблескивающий левый глаз скользнул вбок, туда, где Лео хмурился, с угрюмой отчужденностью взирая на торжество, – то я говорю не с тем супругом.

Савин привыкла к тому, что ее подарки принимают. Она их не предлагала, пока не была уверена, что их примут. Впрочем, несмотря на раздражение, она сохранила на лице улыбку:

– Мы с моим мужем всегда играем равные роли в нашем партнерстве, – произнесла она.

– Да брось ты! – И Рикке пихнула Савин в бок острым локтем. – Когда вы навещали меня в Уфрисе, он был у тебя оседлан, словно пони. – Она просияла улыбкой в сторону собравшихся, вновь показывая все до единого белые крепкие зубы. – А теперь… все тобой восхищаются. Завидуют тебе. Преклоняются перед тобой. Как же! «Любимица трущоб»! Твои девушки, Май и Лидди, стоит о тебе заговорить, не могут найти достаточно похвальных слов.

– Вы все слишком добры, – произнесла Савин.

– Тем не менее это ведь не твои солдаты стоят на каждом углу, верно?

И Рикке, захлопнув веер перед ее лицом, ускользнула прочь, забрав с собой последнее слово. По крайней мере, на настоящий момент.

* * *

Лео чувствовал себя чужим на собственном празднике.

Предполагалось, что это будет дворцовый прием, где он наконец-то почувствует себя как дома. В конце концов, это ведь теперь и был его дом! Он его заслужил. Он его завоевал! К тому же тут было полно северян. По ощущениям сад больше напоминал старый замок Ищейки в Уфрисе, чем душные приемные времен короля Джезаля.

Однако грубоватый северный акцент и грубоватые северные шутки лишь напоминали ему о том, каким он был раньше. Тот бесстрашный, великодушный, беззаботный молодой идиот, который мог бежать весь день, не уставая; который мог побить любого из своих друзей любым оружием на их выбор. Который стоял недалеко от этого самого места после того, как победил на поединке Стура Сумрака, купаясь во всеобщей любви и восхищении. Молодой Лев! Герой с двумя здоровыми ногами, у которых лежал весь мир! Во имя мертвых, как же он тосковал по этому мальчику… Лео стиснул единственную действующую руку в кулак так крепко, что хрустнули костяшки, и ощутил неприятное покалывание в пальцах другой, ответно дернувшихся за отворотом куртки.

Он смотрел, как Рикке отходит от Савин – обе улыбались, словно они обменялись самыми теплыми словами, какие только могут быть. Его прежняя любовница и нынешняя. Хотя, может быть, теперь обе уже в прошлом… Между ним и леди-регентшей в последнее время не было особенной близости. С тех пор, как она помогла Орсо сбежать, все проявляемые ими теплые чувства предназначались исключительно для сторонних глаз.

Это напоминало ему брак его родителей – то, что от него осталось под конец. Ложь, которую всем было удобно считать правдой, даже спустя годы. Может быть, все люди следуют по стопам своих родителей, обреченные натыкаться на те же ошибки, словно слепой, натыкающийся на мебель. Может быть, все наши пути определены еще до рождения, неизбежно, как у бессмысленной повозки, изобретенной Карнсбиком, которая может двигаться только по проложенным рельсам. Единственное, что ты можешь выбрать сам, – это насколько сильно разогнаться к концу пути… Тягостная мысль. К Лео в последнее время приходило много таких мыслей.

И если бы его хотя бы оставили в покое! Но нет, эти черви ползли к нему один за другим, улыбаясь, кланяясь, осыпая его лестью, и всегда с этой жадной нервозностью в глазах, с этим елейным страхом в голосе, вечно пытаясь что-то у него выманить. Его тошнило от их мелочного эгоизма, от их близорукой алчности. С утра до ночи его покрывала склизкая пленка лжи, которую было не соскрести. Однако это то, что остается, когда твои настоящие друзья погибли по твоей вине.

Он смотрел, как Юранд и Гловард разговаривают с Рикке. Последние оставшиеся в живых обитатели тех беззаботных времен, смеющиеся вместе – без него… Его искусственная нога вкручивалась в дерн до тех пор, пока не заболела культя.

Лео подумывал отослать Гловарда куда-нибудь подальше. Может быть, послом в другую страну. Чтобы не приходилось все время смотреть на его глупое лицо. Чтобы Юранд остался ему одному. Он завоевал все – и все равно был постоянно зол, постоянно ревновал… Но ведь он и потерял все, если на то пошло.

Он с кислым видом отхлебнул вина, глядя, как Рикке прокладывает путь сквозь собравшихся. В ее работе с толпой не было шелковой утонченности, как у Савин. Она делала это совершенно по-своему, с этой своей широкой улыбкой и сумасшедшими глазами, с этим беззаботным смехом и буйными телодвижениями. Увидев его, она вскинула вверх руку, плеснув вином из бокала.

Он мог бы подхромать к ней. Было бы приятно встретить ее на полпути, вновь отыскать на своем лице ту искреннюю улыбку, какая всегда там появлялась, когда Рикке была рядом. Его лицо ведь еще было способно принимать эту форму, верно? Но она предала его, так что это было бы чем-то наподобие капитуляции. Молодой Лев может потерпеть поражение, но он никогда не капитулирует! Никогда! Чего бы это ему ни стоило.

Поэтому он стоял, чувствуя, как истощается его терпение, пока Рикке щебетала с лордом Ишером. Пока она мерилась ожерельями с Селестой дан Хайген. Пока она обмахивала веером лысину Диетама дан Корта, разметывая тщательно зачесанные на нее жидкие прядки. Кажется, она успела каждому гостю отвесить по комплименту, прежде чем, наконец, добралась до него, улыбаясь во весь рот, словно между ними не зияло бездны, полной нарушенных обещаний.

– Да неужто это Черная Рикке! – Надо признать, было приятно вновь ощущать на своем языке северное наречие. – Прекрасная и загадочная Ведьма Севера! Ты хорошо выглядишь.

Она выглядела лучше, чем когда-либо, в своем собственном безумном стиле. Без сомнения, Антауп сейчас уже подталкивал бы его локтем, и прищелкивал языком, и причмокивал губами с еще большим энтузиазмом, чем обычно. Если бы Лео не позволил его убить.

– Да неужто это малыш Лео, самый большой человек в Союзе!

Не промелькнул ли за ее царственной осанкой, и костюмом, и татуировками облик той неуклюжей девочки, которую он когда-то знал? И даже любил? Это была болезненная мысль, от которой у него заныло в груди.

– Мы прошли долгий путь, верно? – Она наклонилась к нему, и запах чагги в ее теплом дыхании вызвал прилив воспоминаний обо всех временах, когда они были вместе. – С тех пор, как трахались в конюшне.

Лео ощутил, что краснеет, как всегда краснел от речей своей матери, когда разговор принимал нежелательный для нее оборот.

– В ту ночь все развлекались, – проговорил он, напряженно и неубедительно. – Так же, как и сегодня, – добавил он, и на этот раз в его голосе прозвучала еще и горечь.

– Ты не развлекаешься, – возразила Рикке, глядя на него поверх бокала.

Когда-то эта нотка откровенности сбила бы с него мрачное настроение; теперь только погрузила в него еще глубже.

– Развлечения – это для тех, у кого все конечности на месте, – буркнул Лео.

Солнце уже окончательно зашло, и веселье становилось все более необузданным. Возможно, так проявлялся ужас Великой Перемены, который люди так долго держали при себе. Изерн-и-Фейл, задрав лиловую юбку до самого паха, показывала Зури шрам на своей мускулистой ляжке; та разглядывала его, высоко подняв черные брови. Трясучка в генеральском мундире, распахнутом на поросшей седой шерстью груди, вытащил меч и демонстрировал его Гловарду, который, казалось, вот-вот порежется о лезвие, с таким интересом он изучал серебряную метку возле рукояти. Во имя мертвых, какой-то горец приказал принести себе скрипку! И уже принялся пиликать едва узнаваемую джигу под рулады визгливого хохота подвыпившей Изольды дан Ишер.

– Мне жаль, – тихо произнесла Рикке. Она больше не улыбалась. – Что я не пришла тебе на помощь. Что я нарушила свое слово. Мне больно видеть, как тебе больно. Не могу тебя винить, если ты мне не веришь. Или если тебе все равно. Но мне действительно жаль.

Лео ощутил на глазах жгучие слезы. До сих пор он не осознавал, насколько ему хотелось это услышать. Он хотел сказать, что ему тоже жаль. Взять ее за руку. Поцеловать в щеку. Быть ей другом. Видят мертвые, ему нужен был друг! Чтобы все стало как тогда, давным-давно, когда они сидели на потолочных балках в замке ее отца.

Но тех детей уже давно не было. Лео не выбирал становиться таким страшным человеком; этого требовало от него время. Ради его страны, его семьи, его жены. Независимо от того, поблагодарят его за это или нет. Теперь мягкость означала слабость, а слабость означала смерть. Он не видел никакого пути назад.

Холодный ветер теребил перья на дамских шляпках, пламя факелов металось и взблескивало.

– Жалость не вернет мне ногу, не так ли? – отрезал он. – Она не вернет Йина, не вернет Антаупа, не вернет никого из тех, кто погиб в тот день.

Она бросила на него острый взгляд из-под полей своей шляпы.

– Вот как? Все это вина коварной Рикке, а? Но я не заставляла тебя становиться мятежником. Я не уговаривала тебя затевать сражение. Я не пришпоривала в тот день твою лошадь.

– Но ты послала гребаное письмо Орсо! – Он увидел, что Юранд глядит на них, и постарался понизить голос, но у него не получилось. – Я дрался за тебя, я жизнью рисковал ради тебя, а ты меня предала!

Он надеялся увидеть хоть какое-то признание вины. Вместо этого он услышал гневное фырканье:

– А что я должна была делать, продолжать смеяться, пока ты продавал Стуру Уфрис? Смотреть, как все, ради чего трудился мой отец…

– Что?! – рявкнул Лео.

Рикке прищурилась, татуировки на ее лбу зашевелились. Где-то в отдалении пророкотал слабый раскат грома.

– Твоя жена ударила меня в спину при первой же возможности. Купила помощь Большого Волка в обмен на мой дом.

Эту часть истории Савин предпочла ему не рассказывать. Лео поглядел на свою жену, стоявшую возле великого машиниста в своем обычном ослепительно-белом платье, и обнаружил, что она смотрит в его сторону. Изучает их. Пытается оценить, о чем они могут говорить и как это обернуть к своей пользе.

– Ты этого не знал? – спросила Рикке.

Лео прикрыл глаза. Во имя мертвых, неужели он так ничему и не научился? Ну конечно же, это не он убедил Стура идти вместе с ним на Союз из каких-то там братских чувств! Конечно же, Савин заключила сделку. И, конечно же, она сделала это за его спиной… Начал брызгать мелкий дождь – белые струйки, застывшие в свете факелов. Слуги притащили переносные навесы, борясь с усилившимся ветром. Какая-то женщина погналась за слетевшей шляпкой, кувырком катившейся по лужайке.

– Нет. – Он произносил каждое слово резко и отчетливо. – Я этого не знал.

Он снова бросил свирепый взгляд на Савин, но та уже даже не смотрела. Она элегантно смеялась над какой-то шуткой Карнсбика, словно вся перенесенная Лео боль в любом случае не стоила для нее выеденного яйца.

Так, значит, она не меньше других виновата в том, что случилось под Стоффенбеком. Во всем том, что он там потерял. И даже более того. Открытие, что у Рикке имелись серьезные причины выступить против него, должно было дать ему превосходный шанс ее простить. Однако известие о еще одном коварном предательстве со стороны его жены ничуть не смягчило настроения Лео. Они обе нанесли ему удар в спину, одновременно пытаясь ранить друг друга в лицо; однако каким-то образом теперь они могли скользить по саду как подруги, как царицы, любимые всеми, в то время как он остался зализывать свои неизлечимые раны, ненавидимый, одинокий и внушающий страх.

– Зачем ты явилась сюда, Рикке? – не выдержал он. – Да еще разодетая, словно гребаная предсказательница на ярмарке с увеселениями?

Она пожевала губами.

– Мой отец всегда говорил, что мы должны стараться покончить с нашими раздорами там, где это возможно. Что, отомстив одному врагу, мы лишь засеваем семена вражды в сердцах двух других. Я надеялась, что нам удастся оставить прошлое позади и посмотреть в будущее. Прошу тебя, Лео… Между Севером и Союзом уже пролито достаточно крови.

Он безрадостно хмыкнул:

– О, я бы пережил еще пару кровопролитий, если кровь пустят тем, кому надо.

– Твоя жена, кажется, настроена все простить, а мне всегда казалось, что из вас двоих она более безжалостная.

– Мне тоже так казалось. Но, как выясняется, я ошибался относительно огромного множества вещей.

Во имя мертвых, чего бы ему действительно хотелось, так это чтобы Рикке заключила его в объятия и постояла, прижавшись, как она это сделала с Савин. Но каким-то образом, сам того не желая, он сделался человеком, к которому никто не хочет прикасаться.

– Я рад снова тебя видеть, Рикке. Правда. Мне не хватает того, что у нас было прежде. Тоже правда.

– Тебе не хватает того, что было у тебя, – тихо поправила она. – Не хватает того, чем ты был.

– Если тебе так больше нравится.

Новый удар грома, громче, ближе. Звук мокрых флагов, хлопающих на ветру, напомнил Лео битву под Красным холмом: штандарт Стура Сумрака и его собственный. Два молодых бога, стоящие лицом друг к другу по разные стороны моста… Однако воспоминания о прошлых победах лишь усугубили его ярость.

– По правде говоря, я теперь гораздо меньше склонен прощать. Насколько я это вижу, ты у меня в долгу.

– В долгу? И чем же я должна расплатиться? Рукой и ногой?

– Чем-нибудь! – прошипел Лео ей в лицо. Гловард обеспокоенно взглянул в их сторону. Коул Трясучка тоже. Лео не обращал на них внимания. – Ты должна расплатиться чем-то, и я взыщу долг! Даже если мне придется ради этого отправиться походом на Карлеон и вырвать его у тебя из рук!

Рикке не отступила. Ни на шаг. В ней было очень много от ее отца, в этом упрямом выражении, появившемся на ее лице. Мех на ее плечах был усеян блестящими капельками дождя.

– Если ты хочешь войны, Север будет сражаться. Против тебя выступят все, как один человек, на это ты можешь рассчитывать.

Гнев давал чувство безопасности: с ним Лео всегда знал, где он находится.

– Ох, Рикке! – Должно быть, это был первый раз за весь вечер, когда он улыбнулся. Жесткая улыбка, почти оскал: губы оттянуты назад, обнажая зубы. – Ты же знаешь, как я люблю хорошую драку!

И он повернулся на каблуке и зашагал обратно ко дворцу. Ну, как зашагал… настолько, насколько мог, скрипя металлической лодыжкой при каждом неровном шаге.

Все равно треклятый дождь не собирался заканчиваться.

* * *

– Мне это не нравится, – пробурчал Танни, отводя мокрую ветку куста, чтобы поглядеть вдоль Прямого проспекта.

– И мне, – подтвердила Хильди, мокрая голова которой ушла в мокрые плечи по самые мокрые уши.

– Что ж, откровенно говоря, и мне тоже, – сказал Орсо. – Я вообще не помню, когда мне в последний раз что-нибудь нравилось. – Он испустил глубокий вздох, потонувший в завесе дождя. – Но разве у нас есть выбор?

Королевским слугам, конечно же, в целом не положено противоречить своим королям, но этих двоих такие соображения прежде не останавливали, поэтому у него была слабая надежда, что они вдруг выступят с какой-нибудь неожиданной альтернативой. Однако единственным, что он услышал, был тихий стук зубов Хильди.

Брок запечатал город не менее надежно, чем знаменитое хранилище «Валинта и Балка». Они страдали от голода, холода, изнеможения и полного отсутствия друзей. Вероятно, за его поимку была назначена награда в несколько тысяч марок, а под такой тяжестью затрещит любая преданность. Дошло уже до того, что Орсо подумывал, не сдаться ли добровольно, если это будет значить, что он сможет себе позволить достойную трапезу.

Послышался стук копыт, и они снова съежились в кустах. Позолоченный экипаж мчался сквозь мокрую ночь, окруженный облаком собственного света. Орсо послышалось пьяное хихиканье, донесшееся из открытого окна.

– Гости покидают королевский прием, – с вожделением пробормотал он.

– Интересно, кто из банды неувядающих жополизов там поехал, – буркнула Хильди, уныло хлюпнув носом. – Лживый слизняк Хайген? Или вероломный мерзавец Ишер?

– Да уж, языки, аккуратно извлеченные из моей задницы, наверняка уже скользнули между покрытых шрамами боевых ягодиц Молодого Льва, без малейшего смущения со стороны их хозяев. А ведь прежде они толпились вокруг меня на этих чертовых приемах, словно гуси вокруг поилки!

– Жалеете? – спросил Танни.

– Я мог бы прекрасно обойтись без низкопоклонства, – задумчиво ответил Орсо, положив руку на бурчащий желудок. – Зато в те времена у меня была превосходная еда.

– И одежда, – заметил Танни.

– И крыша, – сказала Хильди, щурясь вверх, на продолжающие истекать влагой небеса.

– И к тому же за мной не охотились мои злейшие враги, обладающие неограниченными возможностями и контролирующие все ворота, причалы и углы.

Орсо снова нырнул в тень при звуке приближающихся копыт. Позади кустов блеснули мокрые доспехи: еще один патруль.

– Хорошие были времена… – прошептал он.

Последовало короткое молчание.

– Признайтесь, – сказал Танни, – низкопоклонство вам тоже нравилось.

– Ну, разве что самую малость. Но знаешь, что я скажу? Я тогда был все время в омерзительном настроении. Честное слово! Я действительно чувствую себя более радостно, голодая тут под дождем.

Орсо с удивлением хохотнул. Он был загадкой даже для самого себя.

– После того, как я выберусь из города… – он не стал упоминать другую, гораздо более вероятную возможность: ту, что означала сокращение числа живых королей Союза наполовину, – у вас вряд ли возникнут затруднения с тем, чтобы выбраться самим. Танни, отошли это знамя моей матери и сестре в Сипани. Пускай используют его вместо скатерти или еще чего-нибудь.

– Оно останется на древке, – проворчал Танни, – и будет наготове, когда снова вам понадобится.

– Позвольте, я пойду с вами! – Хильди схватила его за запястье. – Вам нужен… хоть кто-то рядом…

– Нет. Ты будешь только… путаться под ногами.

На последнем слове голос слегка изменил ему, и Орсо был вынужден откашляться, чтобы убрать ком в горле. Он подозревал, что они оба догадывались о настоящей причине, по которой он их покидает: их преданность уже стоила им немало, и пора было ему вернуть долг и дальше рисковать в одиночку. Он мягко расцепил пальцы девочки.

– Сколько я уже тебе должен?

– Двести шестнадцать марок… – Если Хильди пыталась сделать вид, будто ее глаза мокры всего лишь от дождя, она никого этим не обманула. – И тридцать монет.

– Что-то многовато.

– Я никогда не ошибаюсь в цифрах.

– Она никогда не ошибается в цифрах, – подтвердил Танни.

– Верно. – Орсо мягко накрыл ладонями ее кулак. – Мне очень, очень жаль, Хильди, но боюсь… на данный момент… мне придется остаться у тебя в долгу.

– Если они что-нибудь с вами сделают, я отомщу этим ублюдкам! – рявкнула девушка ему в лицо. Ее мокрые глаза вспыхнули. – Клянусь!

Орсо улыбнулся. Это потребовало усилий, учитывая обстоятельства, но он справился.

– Ты даже не представляешь, насколько я ценю твою поддержку, но… если со мной действительно что-то случится… я бы всем сердцем предпочел, чтобы ты не стала мстить. – Он мягко положил ладонь на мокрую щеку Хильди. – Лучше поживи наконец своей жизнью. Ты это заслужила.

* * *

Рикке споткнулась, выбираясь из экипажа, и упала бы лицом вперед, если бы этот милый человек, Гарун, не подхватил ее и не поставил прямо – с такой легкостью, будто она ничего не весила. Следовало признать, ей это ужасно понравилось.

– Большое тебе спасибо, – проговорила она, похлопывая его по руке (и рука была что надо, насколько она смогла ощутить).

Потом она направилась к лестнице, скользя на круглых булыжниках. Эти чертовы камни никак не хотели стоять ровно, прыгали взад и вперед под ее ногами. Или это ее так шатало? Она была пьяна в стельку и ничуть не жалела об этом.

– Ну что, малыш Лео тебя не простил? – спросила Изерн, подбирая отсыревшие юбки до самых коленей, чтобы взойти по ступеням к входной двери.

– Похоже, прощения в нем больше не осталось, – отозвалась Рикке. Мысль об их коротком разговоре на мгновение разогнала приятную теплоту выпивки. – Парнишка стал темным. Темным и мстительным.

– Я могла бы сразу тебе это сказать, еще когда увидела все эти гребаные флаги. Видишь ли, флаги никогда ничего не прибавляют мужчине, они просто замещают что-то, чего ему не хватает. Лео всегда был забиякой, и к тому же не очень умным, но за крепкую задницу и симпатичную улыбку можно многое простить. – Дойдя до верха, Изерн встряхнулась, словно собака, выбравшаяся из реки, разбрызгивая капли дождя с мокрых волос. – Но теперь его задницу покарябали, и я за весь вечер ни разу не видела, чтобы он улыбнулся.

– Может быть, я вела себя с ним чересчур резко, – продолжала беспокоиться Рикке. – Приехала в такую даль, чтобы залечить раны, а вместо этого только втерла в них соль! – Частично виной была жемчужная пыль: от этого снадобья у нее развязался язык, онемело лицо и к тому же появилась неуместная игривость. – Может быть, надо было побольше перед ним попресмыкаться?

– Да ну его к черту! – Изерн повернула дверную ручку, и они вместе ввалились в холл, оставляя за собой кривую цепочку мокрых следов. – Ты теперь Север, а Север не пресмыкается ни перед кем! И потом, если человеку нравится, когда перед ним пресмыкаются, то ему всегда будет мало. Дай ему один раз поставить ногу себе на спину, и отпечаток его гребаного сапога будет оставаться между твоих лопаток, пока тебя не зароют… А ты чего еще не спишь?

Трясучка подпирал стену с трубкой для чагги в руке, извергая такие клубы дыма, каким бы позавидовала любая фабричная труба.

– У тебя посетитель, – проговорил он.

Рикке хихикнула:

– Надеюсь, он симпатичный!

Трясучка нежно почесал свой здоровенный шрам.

– Ну, в этих делах я не специалист, но про него это говорили.

И он толкнул дверь рядом с собой, которая со скрипом отворилась. Рикке, нахмурясь, шагнула к ней.

– Да уж, любишь ты помучить женщину загадками… – Она остановилась на пороге и выпучила глаза. – Кровь и ад!

Он полусидел, полулежал, раскинувшись на подушках на одной из этих здешних штук, про которые сразу и не скажешь, кресло это или кровать. В его руке вяло болтался почти пустой бокал вина. Его волосы были мокрыми и спутанными, лицо измазано грязью, одежда перепачкана и порвана, но улыбка была той же самой, как когда он принес ей яйцо в постель – даже, пожалуй, еще лучше прежнего.

– Кровь и ад, ваше величество, – поправил ее Орсо.

– Нынче все подряд так себя называют, – проворчала Рикке. – Говорят, даже дети малые, и те туда же.

– К моему величайшему неудовольствию.

– Ты выглядишь… – она сделала пару шагов внутрь комнаты, как будто ее туда тянуло, – …малость не таким цветущим, как в последний раз, когда мы виделись.

– Приношу извинения за свой ужасный внешний вид. Последние несколько дней я был несколько в бегах.

– Я думала, ты уже привык, что за тобой все гоняются.

– Нет, разумеется – разъяренные кредиторы, недовольные послы, брошенные любовницы, мужья брошенных любовниц, семьи брошенных любовниц и так далее; но Лео дан Брок, право же, олицетворяет совершенно новый смысл понятия «настойчивость»! Он прямо как собака, увидевшая кость! Ну, или лев, в данном случае…

– И где это у тебя кость? – спросила Рикке, поднимая брови.

Улыбка Орсо стала несколько шире:

– Пожалуй, я неудачно выбрал слово. Ты выглядишь…

– Как гребаная предсказательница на ярмарке с увеселениями?

Его взгляд скользнул по ее платью, которое от дождя несколько прилегало к телу, потом переместился на лицо. Окинул ее слепой глаз и ее волшебный глаз. Черные круги, наколотые на коже вокруг него.

– Я собирался сказать: «прекрасной и загадочной».

– А-а. – Рикке поймала себя на том, что заправляет за ухо мокрую прядь, и заставила себя прекратить это. – Что ж. В таком случае продолжай.

– Мне это совсем не нравится, – раздался голос Изерн, говорившей на северном наречии. Она стояла у Рикке за плечом, скрестив руки, бледную и татуированную, поверх своего лилового бального платья. Ее прищуренные глаза мерили Орсо подозрительным взглядом. – Это опасно.

– Не бери в голову! – отозвалась Рикке, оттесняя ее к двери.

Она прекрасно понимала, насколько это опасно. Может быть, это-то ее и привлекало. Может быть, она была мотыльком, летящим на огонь, и очень скоро превратится в факел.

– Рикке! Подумай хорошенько, – прошипела Изерн, вцепившись в дверной косяк и наклонившись к ней. – Только думай головой, а не своей дыркой!

– Да-да, надо сделать свою дырку каменной. Я помню.

Рикке наконец удалось выпихнуть ее наружу. Она захлопнула дверь и привалилась к ней с широчайшей улыбкой на лице.

Орсо одобрительно оглядывал комнату, которая размерами была чуть меньше зала в замке Скарлинга и гораздо лучше обставлена: сверкающие вазы, полированное дерево, свечи, мерцающие в золоченых подсвечниках.

– Итак… ты выиграла.

– Верно, – отозвалась Рикке, которая и сама была не прочь похвастаться. В конце концов, никакая победа не дается легко; почему бы и не получить удовольствие?

– А я проиграл, – продолжал Орсо, но без большой горечи.

– Так я слышала.

Он встал и вытащил пробку из графина, приятно звякнув стеклом.

– Ну что ж, за королеву Севера!

– Просто Черная Рикке. Если у тебя достаточно власти, можно обойтись без титулов.

– У меня всегда было наоборот: куча титулов и никакой власти, – усмехнулся Орсо и принялся разливать вино в два бокала. В роли главного преступника Союза он выглядел еще более беззаботным и расслабленным, чем когда был кронпринцем. – Твоя подруга Изерн права. Боюсь, что я… – он взглянул на нее исподлобья с этой своей улыбкой, от которой у нее каждый раз, казалось, все острее щекотало где-то внутри, – …приношу неприятности.

– И ты решил принести свои неприятности на мой ковер?

– Мой старый знаменосец считал, что это плохая мысль, но… никто ведь не ожидает, что я приду к тебе.

– Еще бы! Признаюсь, я и сама малость потрясена.

Но, говоря по правде, Рикке была рада его видеть, и это было не просто действие жемчужной пыли и выпивки. Ну, то есть и это тоже. Но еще и потому, что он был симпатичный, веселый, обаятельный; ну, и конечно, знание того, что он превосходный любовник, тоже не переставало целовать изнанку ее припорошенного жемчужной пылью мозга. В эти дни ей приходилось постоянно прятаться. Прятаться за татуировками, за знающими улыбочками, за каменным сердцем. С ним она могла позволить себе выйти наружу.

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь вывез меня из Адуи, – сказал Орсо. – Кто-то, обладающий властью. И достаточной смелостью. И большой свитой, в которой одно лишнее лицо, должным образом замаскированное, сможет остаться незамеченным. И, в конце концов, ты ведь написала мне то письмо, так что я и подумал: может быть, у тебя еще осталось немного симпатии к моему делу, хоть оно и проиграно?

– Ну, честно сказать, я его писала, больше исходя из собственных соображений. Но это правда, я действительно всегда любила проигранные дела.

– И есть еще… кое-что. – Он помедлил, его улыбка расплылась шире, словно он обратил свои мысли к каким-то счастливым воспоминаниям. – Та ночь, которую мы провели вместе. И утро после нее. Я часто вспоминаю о них.

Рикке тоже не смогла сдержать улыбки.

– Я тоже!

Фактически она вспоминала о них прямо сейчас. Она стащила с себя одну из этих нелепых кружевных перчаток, прихватив ее зубами. Все равно она окончательно потеряла форму от сырости.

– Время от времени я думаю, что бы могло произойти… если бы мы были другими людьми.

Рикке лизнула кончики пальцев и принялась гасить свечи; каждая умирала с тихим шипением, выбрасывая завиток дыма.

– И я тоже.

В комнате постепенно становилось все темнее, а также жарче, невзирая на сырую ткань, липнувшую к ее телу, пока наконец не остались только слабые отблески на золотом шитье портьер, на серебре и стекле столовых приборов и в уголках улыбающихся глаз Орсо.

– И вот… теперь… мы стали другими людьми, – закончил он.

– Без сомнения. Мы все изменились.

Сколько всего она видела с тех пор! Сколько сделала. Сколько людей вернулось в грязь. Он потерял трон, она завоевала трон. Однако когда она подошла к нему и взяла бокал из его руки, то увидела в его глазах то же, что и в ту ночь: неприкрытое желание. И от того, что на нее так смотрят, она почувствовала себя еще лучше. Наверное, это было лучше всего.

Она допила вино одним залпом – и остановилась, морщась и прижав ладонь к груди, борясь с желанием извергнуть его обратно. Вот это бы точно испортило им все настроение!

– Дать тебе ведро? – спросил он.

– Нет… кажется… я уже… – загоняя обратно жгучую щекотку в глубине гортани, она содрогнулась, – …контролирую процесс.

Рикке сняла с себя мокрую шляпу и принялась вытаскивать из волос заколки, швыряя их на ближайший столик; они отскакивали и звенели и, поблескивая, падали на пол.

Она – вождь. На ней лежит большая ответственность. Ее ждут важные решения.

Но они могут и подождать до завтра.

– Иногда жизнь кажется просто долгой подготовкой к чему-то, – проговорила она, уткнув палец ему в грудь и толкая вперед, так что у него не оставалось другого выбора, кроме как сесть: резко, плеснув вином из бокала. – Тяжелой работой, чтобы привести все в порядок ради идеального будущего. – Она провела ногтями по своим мокрым волосам, зачесывая их назад в привычный беспорядочный пучок, потом сдула с лица оставшуюся прядку. – Но ничего никогда так и не оказывается законченным, да? Порядка так и не наступает. По-настоящему.

– Мой опыт это, несомненно, подтверждает, – прошептал Орсо немного охрипшим голосом, когда она протянула руку и водрузила свою шляпу ему на голову, набекрень.

– А если и наступает, то все очень быстро портится. – Она прихватила свое мокрое платье с двух сторон и подняла. – Гниет. Ржавеет. Умирает. – Подняла до самых бедер, покрывшихся пупырышками от холода снаружи и тепла внутри. – Жизнь всего лишь череда моментов. – Она скользнула коленями на подушки с обеих сторон от него и мягко опустилась на него сверху. – Каждый из которых надо прожить как следует.

– Я всегда думал то же самое, – пробормотал Орсо, не отрывая от нее взгляда.

– Мы тратим столько времени, ухаживая за садом, – прошептала она. Как удачно, что она не стала возиться со всей этой кучей нижнего белья, которое они тут так любили на себя напяливать. – Но забываем прийти в этот сад, сесть и порадоваться сделанному.

Она запустила пальцы в его волосы, холодные и сырые от дождя, повернула его лицо к себе и принялась целовать.

Сделать сердце каменным

Впервые за несколько месяцев проснувшись в комфортабельной кровати, Орсо на протяжении блаженного момента гадал, не приснилось ли ему все это. Восстание. Великая Перемена. Народный Суд. Ревущие толпы и тюремные камеры. Фигуры, падающие с Цепной башни.

Потом он увидел луч солнца в прорези между тяжелыми портьерами, слабо отблескивающий на позолоченных обоях, и на него восхитительным приливом нахлынуло воспоминание о том, чья это кровать. По его лицу разлилась улыбка, он потянулся, повернулся на бок, думая о том, чтобы вежливо предложить Рикке воспользоваться его утренней твердостью, раз уж она с таким энтузиазмом отнеслась к полуночной…

Но кровать была пуста.

Кто-то оставил на стуле чистую одежду, так что он выскользнул из-под одеяла и натянул штаны. Подкрался к окну и осторожно, одним пальцем, отвел портьеру, чтобы выглянуть наружу. За садом, блестевшим от ночного дождя, лежал Прямой проспект.

Сквозь набухающие почками ветви промелькнули флаги – кажется, перекрещенные молотки Инглии. Он услышал знакомый топот облаченных в доспехи людей и отпустил портьеру. Без сомнения, его все еще искали. Очевидно, он был еще далеко не свободен. Но если Рикке на его стороне, у него есть шанс! В Адуе, этом самозваном центре цивилизации, любили считать все, что лежит по ту сторону Кругового моря, диким и варварским. Но они могли бы многому поучиться у северян. Храбрости, выносливости, преданности. Энтузиазму касательно твердости, если на то пошло… Он понял, что снова улыбается.

Орсо понятия не имел, что будет дальше. Но впервые за долгое время ему не терпелось это выяснить.

Мягко ступая босыми ногами, он спустился по лестнице в пустой коридор. Далеко не впервые ему доводилось тайком выбираться из дамской спальни, но ставки еще никогда не были так высоки. Он услышал тихие голоса, говорящие на северном наречии, пересек коридор и открыл дверь обеденной залы.

…Рикке сидела во главе стола, накрытого к завтраку. Изерн-и-Фейл, склонившись к ней и положа одну руку на спинку ее стула, что-то бормотала ей на ухо. У Орсо сложилось впечатление, что он прервал трудный разговор, предметом которого, скорее всего, являлся он сам. Судя по сдвинутым бровям Изерн, его умение очаровывать женщин не распространялось на горянок. Но, возможно, с тех пор, как он потерял корону, оно вообще больше не распространялось особенно далеко. Удивительно еще, что оно смогло дотянуться до Рикке. Впрочем, глядя на озабоченное выражение ее лица, Орсо подумал, что, возможно, сейчас, в холодном утреннем свете, это уже и с ней не работает.

Но отец Орсо всегда говорил, что лучший способ поднять настроение – это вести себя так, словно оно уже парит на недосягаемой высоте. Этот подход он применял к матери Орсо на протяжении тридцати лет (впрочем, абсолютно без успеха). Так что Орсо налепил на лицо улыбку и вошел в комнату.

– Доброе утро! – поздоровался он с почти оскорбительной веселостью.

– Какое там утро, – буркнула Изерн.

Не переставая жевать, она прошагала мимо него к двери. И действительно, судя по укороченным пятнам солнечного света под окнами, был уже почти полдень.

– Моя мать сочла бы великой победой, если бы ей удалось поднять меня в такой час. – Орсо облизнул губы и выдвинул себе стул. После усилий прошедшей ночи у него образовался здоровый аппетит. Это если не говорить о том, что он почти ничего не ел в предыдущие дни. – Ты не возражаешь?..

– Не стесняйся, – пригласила Рикке.

Орсо принялся накладывать на тарелку сосиски, сглатывая слюну.

– Есть ли что-нибудь лучше, чем хорошая трапеза после долгого поста?

– На Севере есть люди, которые предпочитают хорошую месть после долгой вражды.

Он закрыл глаза, жуя с неподдельным удовольствием.

– Месть не наполнит желудок.

– Ты говоришь в точности как мой отец.

– Судя по всему, что я о нем слышал, он был очень здравомыслящим человеком.

– Он был сплошное сердце, – отозвалась Рикке, гоняя по столу крошки вокруг своей тарелки.

Орсо почувствовал необходимость снова развеять эту завесу уныния.

– Скушай яйцо, – сказал он, беря его с блюда и протягивая Рикке.

Не самый выдающийся подарок, особенно учитывая, что это вообще-то было ее яйцо. Ну так и что, ей теперь принадлежал весь Север. У нее была вся власть, в то время как он не мог предложить ей ничего, кроме своего замечательного чувства юмора.

– Ты выглядишь… не вполне счастливой, – заметил он.

Рикке выхватила яйцо у него из пальцев и принялась постукивать им по краю стола, аккуратно облупливая скорлупу.

– Много о чем надо подумать.

– Жалеешь о сделанном?

Она резко подняла голову. Глядя в этот зияющий зрачок ее волшебного глаза, он по-прежнему ощущал испуг и возбуждение одновременно. Словно она могла видеть в нем какую-то скрытую истину, о которой он сам не догадывался.

– Почему ты так сказал?

– У меня и у самого это часто бывает. Я могу узнать собрата по несчастью. Наверное, это нелегко – знать, что будет дальше.

– Верно. – Она принялась отколупывать разбитую скорлупу ногтями. – Я часто спорила с Изерн насчет того, благословение это или проклятие. До сих пор мечусь от одного к другому.

– Как и мы все. Как флаги, которые кидает туда, куда подует ветер.

– Даже когда он открывается, Долгий Взгляд не дает всех ответов. Это все туман и шепоты… Приходится искать свой собственный путь к правде. – Рикке снова поглядела на него, и снова он ощутил то же возбуждение. И тот же страх. – Хочешь узнать страшную правду? Секрет, который я не осмеливалась открыть еще никому?

– Н-ну… если она будет не слишком страшной…

Рикке наклонилась к нему, понизив голос.

– Правда в том… раньше я видела всякое. До того, как умер мой отец. До того, как я захватила Север. До того, как я убила Стура и Кальдера. До того, как я стала Черной Рикке, а была просто… той девчонкой, которой ты дал яйцо. – Она показала на свое татуированное лицо. – Но с тех пор, как были начертаны эти руны… ничего.

Она впилась зубами в яйцо и откинулась на спинку, продолжая говорить с набитым ртом:

– Похоже, мой Долгий Взгляд закрылся навсегда.

– То есть… ты просто притворяешься?

– Я делаю то, что пытался делать мой отец. Даю людям хотя бы капельку того, чего они хотят. Людям нравится думать, что есть кто-то, кто знает, что будет дальше. Тогда им не приходится самим заботиться на этот счет.

Орсо надул щеки.

– Вот уж никогда бы не сказал, что у тебя есть сомнения… Ты выглядишь такой уверенной в себе! – Орсо вдруг фыркнул от смеха. Возможно, кое-где он все же видел нечто подобное. – В какой-то мере ты напоминаешь мне Савин.

Рикке вовсе не сочла это за комплимент.

– Я изменилась, это верно. Мне пришлось стать… тверже.

– Поверь специалисту по разочаровыванию своих родителей: я уверен, что твой отец тобой бы очень гордился.

Он надеялся успокоить ее добрым словом, но она вздрогнула так, словно сказанное причинило ей боль.

– Хотела бы я так думать…

Она поглядела за окно; яркие квадраты переплета отражались в ее глазу.

– Однажды мне было видение. Наверно, всего лишь год или два назад, хотя кажется, будто это было давным-давно. Все это сбылось, так или иначе… Я видела, как волк проглотил солнце.

Орсо подумал над этим.

– Что ж, я не маг, искусный в толковании видений… но я бы сказал, что это был Стур Сумрак, идущий войной на Союз.

– Потом я видела, как волка проглотил лев.

Орсо откинулся назад, наслаждаясь игрой.

– Молодой Лев! Его победа над Большим Волком в круге!

– Потом льва проглотил ягненок.

Орсо не смог удержать улыбки:

– А это был я, давший Броку всецело заслуженный пинок под зад при Стоффенбеке!

– А потом ягненка проглотила сова.

Улыбка Орсо поблекла.

– Сова? Что еще за сова?

– Я не могла взять этого в толк. – Рикке поглядела на него с ужасно странным, ужасно печальным выражением. – До этого момента.

Орсо начал ощущать беспокойство.

– Ну, кто же она?

– Сова – это я, – сказала Рикке.

…Двери обеденной залы распахнулись. Первым вошел Коул Трясучка, блестя металлическим глазом. За ним шли двое инглийцев, которых Орсо часто видел на передних скамьях в Народном Суде, – один мясистый, другой поджарый. Гловард и Юранд. О прибытии последнего гостя еще до его появления оповестил скрип сочленений его искусственной ноги, сопровождаемый уже знакомым падающим ощущением разрушенных надежд.

– Лео дан Брок! – Орсо сунул в рот еще один кусок сосиски, но она показалась ему совсем безвкусной. – Как вам только не надоест убивать мне все настроение!

Брок выглядел еще более изможденным, бледным и яростным, чем в последний раз, когда Орсо его видел – в тот день, когда сгорел Круг лордов и он ударил маршала Фореста кинжалом в грудь. Те превосходные качества, которым все когда-то так в нем завидовали, – честность, отвага, грубоватое добродушие, – казалось, были выдавлены из него, как мякоть из лимона, оставив лишь жгучие семена гордыни, гнева и ненасытной жажды побеждать. Ну, и еще поистине непростительное отсутствие какого-либо чувства юмора.

– Вы, однако, заставили меня поплясать последнюю пару недель, – прорычал он, словно отчаянные попытки Орсо остаться в живых были задуманы лишь для того, чтобы оскорбить его лично.

– Не моя вина, что вы такой плохой танцор, – парировал Орсо.

Изерн-и-Фейл, стоявшая прислонясь к дверному косяку, не удержалась и фыркнула. Никто из остальных, как и следовало ожидать, не был в настроении веселиться. Орсо оглядел комнату, прикидывая, не поздно ли еще попытаться прорваться – но он очень сомневался, что справится с Коулом Трясучкой, будучи вооружен одной только вилкой.

Рикке заговорила – медленно, тихо. Словно пытаясь убедить саму себя.

– Север прошел сквозь огонь, Орсо. Это я разожгла этот огонь. Если бы дело касалось только меня… – Она поморщилась и сердито оборвала себя: – Но я теперь должна думать обо всех этих людях! Им нужен мир.

– Ну да, и, очевидно, я являюсь его залогом. – Орсо обвел взглядом Гловарда, Брока, Юранда, Изерн, Трясучку, потом снова посмотрел на Рикке. – Ты обещала, что будешь драться вместе с ним против меня. Потом ты нарушила свое слово. И вот теперь я – та цена, которую ты платишь, чтобы снова вернуть себе его расположение. Если он еще способен испытывать расположение хоть к чему-то.

– Постоянная боль истощает терпение, – сказал Брок.

– Мы в Адуе любим считать все, что лежит по ту сторону Кругового моря, диким и варварским. – Орсо, вздохнув, аккуратно отложил нож и вилку с отчетливым, завершающим стуком. Его завтрак был окончен. И не только завтрак. – Но, как выясняется, вы, северяне, могли бы многому нас поучить. Например, вероломству.

Изерн, кажется, едва заметно пожала плечами, в том смысле, что ей наплевать. Трясучка не шевельнул вообще ничем. Рикке, по крайней мере, не сочла за труд поморщиться.

– Вождь должен быть твердым, чтобы другие могли быть мягкими, – проговорила она, хмуро глядя в стол. – Вождь должен сделать свое сердце каменным.

– Или вообще избавиться от него, – вставил Брок.

– Наконец-то мы в чем-то согласны! – Изерн-и-Фейл почесала ямку между ключицами и подмигнула ему. – Безжалостность – качество, которому благоволит луна!

Орсо испытывал искушение завопить, выплеснуть свой гнев, но это бы испортило такое чудесное утро! Много лет, когда он был на виду и каждое его действие подвергалось пристальному рассмотрению, он жил с полным отсутствием достоинства. Сейчас, без свидетелей, он был намерен держаться за каждый его клочок.

Он отодвинул стул, встал и отвесил Рикке свой самый учтивый поклон.

– Должен заметить, что ни в малейшей степени не виню за это тебя. Ужасно невежливо с моей стороны свалиться как снег на голову! Это полностью моя вина. Фактически я… – Орсо удивленно улыбнулся, осознав, что это действительно так. – Я даже рад, что нам довелось побыть вместе.

Рикке снова сморщилась, еще сильнее, чем прежде, когда Гловард подошел к нему, держа в руках тяжелые кандалы.

– Можешь мне не верить, но я тоже рада.

– Какой неправдоподобный роман! – насмешливо хмыкнул Брок, кривя бледные губы от явного отвращения. Или это была ревность?

Взгляд, который метнула в него Рикке, был в достаточной степени свирепым.

– Мы в расчете, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

Брок раздул ноздри. Возможно, у Молодого Льва наблюдался недостаток конечностей по сравнению с днями его славы, но он все еще являлся обладателем героической пары ноздрей.

– Отведите его куда-нибудь, откуда он не сможет сбежать, черт возьми! – рявкнул он Юранду. – И где про него не узнает леди-регент. До поры до времени.

Он снова взглянул на Рикке:

– Мы в расчете. Но не будем забывать точить мечи, просто на всякий случай.

– Мой меч выковал Мастер Делатель, – сообщил Коул Трясучка своим свистящим шепотом. – Он никогда не тупится.

Это не было угрозой. Пожалуй, если и есть преимущество в том, чтобы иметь огромный шрам и металлический глаз, то оно в том, что ты можешь быть угрожающим, не прикладывая к этому ровным счетом никаких усилий.

– Ха! – отозвался Брок и заковылял к двери, поскрипывая металлической ногой.

На запястьях Орсо защелкнулись наручники. Гловард проговорил с откровенной неловкостью:

– Надеюсь, это не слишком туго, ваше…

– Нет-нет, – заверил Орсо. – Самые удобные оковы из всех, что я носил, а мне в последнее время довелось перепробовать несколько вариантов.

Он бросил последний взгляд на Рикке, сидевшую в солнечных лучах во главе стола. Он был бы рад провести с ней больше времени – но, пожалуй, на это никогда не было особых шансов.

– Мир между Севером и Союзом! – Он хохотнул. – Честное слово, я оставляю после себя гораздо больше, чем можно было ожидать!

И он с беспечным видом вышел из зала.

Ну, то есть настолько беспечным, насколько это возможно в кандалах.

То есть не особенно.

Ответы

Вик захлопнула дверь, и та, отскочив от косяка, приоткрылась обратно. Вик даже не стала ее закрывать.

Никогда не оставайся в таком месте, откуда не сможешь уйти моментально, не оглядываясь.

Она прошла по коридору к столовой, распахнула узкий буфет, выдрала фальшивое дно и вытащила дорожную сумку, перекинув ее через плечо. Остановилась возле стола, глядя на несколько книг, сложенных стопкой на подоконнике.

Никогда не заводи вещей, с которыми не сможешь расстаться.

Она бросила сумку на пол, сшибив пару фигур с доски для игры в квадраты, схватила потрепанную «Жизнь Даба Свита», кинула внутрь.

Никогда не заводи друзей, к которым не сможешь повернуться спиной. Жизнь, не оставляющая следов…

Вик на мгновение замерла, стиснув зубы.

– Черт, – прошипела она.

* * *

В дверь заглядывал Огарок. Казалось, он был потрясен при виде нее. Вероятно, у него бывало не так уж много посетителей. Особенно посреди ночи. А после Великой Перемены кто мог радоваться стуку в дверь, когда ты никого не ждешь?

– Они поймали Орсо, – проговорила она, притискиваясь мимо него.

– Что?

– Он прятался в старом особняке Глокты, ни больше ни меньше. У этой треклятой Черной Рикке. – Она прошла к лампе и задула ее, погрузив комнату в темноту. – Рикке его выдала.

Огарок печально уставился в угол.

– Похоже, никому нельзя больше доверять.

– Лорд-регент держит его… – она на ощупь подобралась к окну и выглянула наружу, на темную улицу, – где-то в городе.

– И какое отношение это имеет к нам?

– Очень скоро они выяснят, что я помогла ему сбежать.

Огарок уставился на нее.

– Ты помогла… зачем? Я думал, мы должны держаться вместе с победителями…

– Мне угрожает опасность, Огарок, а это значит, что всем моим друзьям она тоже угрожает. К счастью, у меня не так уж много друзей.

– Наверное, я вообще единственный.

– Вот именно. – Она запахнула обтрепанные занавески. – Именно поэтому тебе придется отправиться со мной.

– Мне… что?! Куда?

– Над деталями я еще не думала. Главное – не оставаться здесь. Поверь мне, я сама менее чем в восторге от этой перспективы.

– А как же моя сестра?

Вик сделала гримасу. Она всегда знала, что этот вопрос когда-то возникнет.

– Я же не могу ее оставить, – проговорил Огарок, чей голос становился все выше и выше, и в нем звучало все больше и больше паники. – То есть она ведь одна не справится, я не могу уйти без нее, я…

– Хорошо! – рявкнула Вик. – Зайдем за ней тоже. Но мы пойдем налегке, ты понял?

* * *

– Только помягче, – вполголоса сказал ей Огарок, подходя к двери. – Она легко пугается.

Он постучал: три медленных, тяжелых удара.

– Это я, – прошипел он в замочную скважину.

Нет ответа.

Он постучал снова. Три медленных, тяжелых удара.

– Это я!

– Пойдем, – шепотом сказала Вик.

Это нарушало все ее правила, и ей было не по себе. Ей было не по себе уже многие годы.

Огарок вытащил ключ, дрожащей рукой открыл замок, повернул ручку, и дверь со скрипом отворилась. За ней лежал маленький, пахнущий затхлостью коридорчик; обои отслаивались от покрытой пятнами плесени штукатурки.

– Со мной инквизитор Тойфель, – тихо проговорил Огарок, словно пытаясь убедить пугливую кошку спуститься с подоконника. Он шагнул в комнату, где мерцал тусклый огонек, и Вик последовала за ним. – Ты ведь помнишь инквизитора Тойфель, правда?

– Конечно, – ответил Пайк.

Он стоял в центре комнаты, сцепив за спиной руки. Словно ожидал их уже много часов.

Вик нечасто бывала застигнута абсолютно врасплох, и, тем не менее, ему это удавалось уже второй раз. Она повернулась: в коридоре маячили практики. Четверо, в черной одежде, с черными масками на лицах – как было прежде, до Великой Перемены.

– У меня такое чувство, будто вы ожидали увидеть здесь кого-то другого, – продолжал Пайк. – Могу только принести свои извинения. Пожалуйста, не вините мастера Огарка, он всего лишь выполнял свою работу. И выполнил ее чрезвычайно хорошо, должен добавить.

Вик уставилась на Огарка. Почему-то он больше не был так сильно похож на ее брата. И его глаза не были печальными – они были жесткими и расчетливыми. Примерно так она сама могла бы смотреть на заключенного перед тем, как начать задавать вопросы.

– Прости, – сказал он. Но вид у него был вовсе не виноватый.

Пайк наблюдал за ней. На его сожженном лице, как обычно, не отражалось никаких эмоций. Вик, как обычно, подумала о том, что скрывается за этой маской искалеченных нервов, искалеченных мускулов, искалеченной кожи, – есть ли там чувства, рвущиеся наружу, или у него действительно пустота внутри.

– Ткач хочет перемолвиться словом, – сказал он.

Вик сглотнула.

– Разве не ты – Ткач?

Пайк дернул уголком рта.

– Этот титул я позаимствовал у лучшего человека.

Он кивнул. Ее схватили сзади и напялили на голову мешок.

* * *

Она не знала, куда ее ведут. Не знала, кто за всем этим стоит. Она вообще больше не понимала, кто где стоит, не говоря уже о том, с кем полагается быть ей. Она не знала даже, за какое предательство, какой обман, какой секрет теперь расплачивается. И, вероятно, никогда не узнает. Тело найдут плавающим возле доков… Неудовлетворительный конец ее маленькой горькой истории.

Время от времени один из практиков вполголоса предупреждал: «Здесь ступеньки», или «Осторожно, не заденьте плечом», тоном вежливым и равнодушным, часто в сопровождении направляющего нажима или мягкого подталкивания. Но ничего грубого. Абсолютно никакого насилия.

Оно, без сомнения, ждет ее позже.

У них ушло некоторое время, чтобы добраться до цели. Достаточно, чтобы передумать кучу мыслей. Чтобы ощутить, как ноет бедро. Чтобы вслушаться в эхо собственного учащенного дыхания. Чтобы перебрать в голове все былые обманы, все предательства, совершенные ею и совершенные по отношению к ней. К тому времени, как они остановились, она уже собралась с духом. К тому времени, как с ее головы стянули мешок, она уже была готова ко всему.

Кроме того, что ее ожидало.

Она стояла перед собственной дверью.

Один из практиков аккуратно разгладил мешок, тщательно сложил и убрал в карман. Другой развязал ей руки. Они стояли перед дверью в ее маленькую квартирку. В каком-то смысле это было даже символично: столько страданий и треволнений – только для того, чтобы вернуться туда, откуда она стартовала.

Ее не принуждали войти. Но и не давали другого выбора.

Один повел рукой в сторону двери, словно капельдинер, проводящий знатную посетительницу к ее месту в театре:

– Пройдите внутрь, инквизитор, если вы не против.

Наверное, она могла бы попробовать с ними драться, но они бы все равно победили. Она могла попробовать бежать, но они бы ее догнали. Она могла закричать, но никто не пришел бы ей на помощь. И главное – теперь, когда момент настал, она хотела ответов. Возможно, что ее будут ждать только новые вопросы. Или окончательный, ослепительный удар по затылку, и за ним чернота. Но она хотела ответов.

Она толкнула дверь кончиком пальца. Лицо после мешка было потным, воздух овевал кожу прохладой. В столовой горела лампа; обвиняющий перст света простирался к ней через половицы. Вик проследовала вдоль световой полосы по коридору, чувствуя некоторую слабость в коленях, некоторую сухость во рту, чувствуя, как колотится сердце.

Ее гость сидел за обеденным столом в свете единственной лампы. Свет подчеркивал острые кости его лица, в глубоких морщинах пряталась тьма. Перед ним была расставлена доска для игры в квадраты, сшибленные Вик фигуры были возвращены на места, отбрасывая длинные тени поперек расчерченной деревянной плоскости.

– Инквизитор Тойфель! Я ждал вас.

Теперь все обрело смысл. И, подобно всякой иллюзии, после того, как Вик поняла, как все работает, она не могла поверить, что не разглядела этого сразу же.

– Вы – Ткач! – сказала она.

Архилектор Глокта обнажил остатки своих зубов, откинувшись на спинку своего кресла на колесах и спокойно разглядывая ее.

– Да.

– Не Пайк. Не Ризинау. Вы!

– Я.

– Это вы создали ломателей.

– Создал? О нет. – Глокта провел тонким пальцем над расставленными на доске фигурами, словно раздумывая над следующим ходом. – Общество – это соревнование; в нем не может быть победителей, если нет проигравших. Люди, которые проиграли однажды, продолжают проигрывать и дальше, а люди, которые постоянно проигрывают, становятся недовольными. Я всего лишь… собрал их вместе. Дал им имя. Указал нужное направление.

– Так, значит, это вы… были творцом Великой Перемены?

– «Творец» звучит слишком громко. Сухая солома валялась повсюду, я всего лишь поднес спичку.

Вик вспомнила горящее здание банка в Вальбеке, порхающий в воздухе пепел. Пожары в Адуе, оставившие черные шрамы по всему городу. Народный Суд, полыхающий, как гигантский факел, после которого остался лишь разрушенный остов.

– Но зачем?!

– А-а… Зачем я это делаю? Зачем? – Глокта задумчиво опустил взгляд к доске. – Потому что иногда для того, чтобы изменить мир, нужно сжечь его дотла. Байяз контролировал все. Мы все были пешками в его игре. – Он подвинул самую маленькую фигурку на пустое место. – Он владел банками, а банки владели всем остальным: купцами, лордами, даже государственной казной. Сам король плясал под Байязову дудку. И Закрытый совет тоже. Даже я, хотя из меня в последнее время никудышный танцор. Великая Перемена была единственным способом, который я видел, чтобы перерезать одним взмахом все нити этого кукловода. Единственным способом сделать нас… – Глокта пожал костлявыми плечами, сморщившись, словно даже это небольшое движение причинило ему боль, – свободными.

– Свободными? – Вик, не веря, уставилась на него. – По-вашему, мы теперь свободны?

– В разумных пределах. Люди ужасно любят свободу как идею, но, по моему опыту, им можно доверять ее лишь до определенной степени. Вы сами видели, что сделала с ней Судья. Зайдя слишком далеко, свобода становится хаосом. Голос народа… это просто шум. Гомон безумцев в сумасшедшем доме. Визг свиней на бойне. Хор идиотов. Большинство из них даже не знают, чего они хотят, не говоря о том, как этого добиться. Им нужен кто-то, кто бы говорил им, что делать.

– Кто-то вроде вас, очевидно?

– Или вас. – Он махнул рукой в направлении скамьи с другой стороны стола. – Прошу вас, инквизитор, сядьте. Когда вы вот так надо мной маячите, я начинаю нервничать.

Она оцепенело опустилась напротив него.

– Но если ломатели были вашим орудием, зачем вам понадобилось посылать меня наблюдать за ними?

– Мне нужно было знать, что они затевают. Вы, должно быть, уже заметили, что люди имеют привычку порой совершать самые глупые и непредсказуемые действия. И, конечно же, я вряд ли мог посещать их собрания лично. – Он аккуратно повернул доску, чтобы поглядеть на расстановку фигур с другой стороны. – Ломатели, я полагаю, были бы чрезвычайно расстроены, если бы узнали, что им отдает приказы тот самый человек, которого они считают своим худшим врагом.

– Отдает приказы? Минуту назад вы всего лишь указывали им нужное направление.

Свет лампы заблестел на его пустых деснах, обнажившихся в улыбке.

– Вы всегда были внимательным следователем. Да, признаю, иногда мне приходилось заходить немного дальше простого руководства. Иначе они бы все разбежались в разные стороны, как мокрицы из-под поднятого бревна.

– Это то, что произошло в Вальбеке?

– Люди не машины, которые можно двигать с помощью рычагов. Это дело больше похоже на искусство, чем на науку. – Глокта с кислым видом лизнул один из немногих оставшихся у него зубов. – Я планировал в Вальбеке, можно сказать, генеральную репетицию, но Ризинау в последнюю минуту подгадил. Он вообще склонен гадить там, где спит, – поскольку я и сам давно имею такую же предрасположенность, то распознаю эту тенденцию в других. К сожалению, как любил говорить мой бывший коллега, мы должны работать с теми орудиями, какие у нас есть.

– А что насчет Огарка? Это хотя бы его настоящее имя?

– Вы знаете, я позабыл его настоящее имя. Буду удивлен, если он сам его помнит. – Глокта положил указательный палец на верхушку самой маленькой из фигур, словно раздумывая над ходом. – Мне нужно было знать, что затеваете вы. Как вы, должно быть, заметили, люди имеют привычку порой совершать самые глупые и непредсказуемые действия. Я подкинул его ломателям, чтобы вы могли его заметить и взять под свое крыло, а он бы следил, что вы придерживаетесь заданного сценария. С восхищением признаю, что вы не отступили от него ни на шаг.

– Так он с самого начала был вашей подсадной уткой? – прошептала Вик.

– Не сердитесь на него, Вик, это ниже вашего достоинства. Я нашел его в лагерях, так же как и вас. Предложил ему такую же сделку, и он сделал тот же выбор. Единственный из возможных: держаться с победителями.

Так, значит, она, наконец, столкнулась с еще лучшим лжецом, чем она сама. Или, возможно, с таким, которому сама отчаянно хотела верить. Как странно: смерти тысяч людей оставляли ее безразличной, но предательство одного мальчишки вызвало в ней ярость.

– Откуда вы могли знать, что я… как вы могли знать…

– Не казните себя слишком сильно. У нас всех есть слабые места. – Он сморщился, подвинувшись в кресле. – Я сам – одно сплошное слабое место. И находить такие места у других людей было моим занятием на протяжении долгого времени.

Он передвинул на доске еще одну фигуру.

– Я знаю, вы любите думать, что ваши доспехи неуязвимы, но, право же, вы не настолько глубокая загадка, чтобы вас нельзя было разгадать. Для меня ваше чувство вины было всегда настолько же очевидным, как если бы оно было написано на табличке, висящей на вашей шее. Перед ломателями в Вальбеке. Перед Коллемом Сибальтом и его друзьями. Перед повстанцами в Старикланде. Перед вашей матерью и отцом. Перед вашими сестрами и братом…

– Это все вы! – взорвалась она ему в лицо. – Вы заставляли меня все это делать! С Сибальтом, и с ломателями, и с мятежниками, и со всеми остальными!

Она ткнула себя пальцем в грудь и продолжала срывающимся, охрипшим голосом:

– Почему я должна нести эту вину? Мать-перемать, разве у меня был выбор?

Ее голос уже превратился в жалобное поскуливание. Помогай ей Судьбы, в нем слышались даже слезы!

– Начать с того, что это вы… вы послали мою семью в лагеря…

– Я это знаю, – спокойно ответил Глокта. Он даже не дрогнул под шквалом ее обвинений. – И они там погибли, а вы выжили. Я уже советовал вам простить себя, помните? Ваши родные просто оказались недостаточно сильными. В отличие от вас.

Вик, смаргивая слезы, уставилась на доску для игры в квадраты. Ее гнев понемногу утихал, оставляя на своем месте пустоту и беспомощность. Ризинау, Судья, Орсо, Лео дан Брок – все они были маленькими фигурками в игре, которую разыгрывал Глокта. Такими маленькими, что они даже не догадывались об истинных размерах доски. И что же тогда представляет собой она? Пылинку где-то между двух клеток, в лучшем случае.

– И вообще, куда вы там так рвались убежать? – спросил Глокта. – В Талин? Чтобы работать на Шайло Витари? Помилуйте, эта женщина просто наемница! А ведь мы оба знаем, как страстно вы всегда желали найти дело, достойное вашей преданной службы.

Сморщившись, он повернулся в кресле и засунул руку в карман.

– Архилектор, комиссар – неважно, как вы будете называть эту позицию. Но, на мой взгляд, вам пора уже перестать искать ответы и начать задавать вопросы. Перестать быть одной из фигур… – Он наклонился вперед и положил что-то на доску. Перстень с багровым камнем, который он когда-то носил. Который носил после него Пайк. – …И начать делать ходы. Практик Доля!

Один из практиков, большой и громоздкий, ввалился в комнату и с сосредоточенной гримасой принялся выкатывать кресло Глокты из-за стола. Оно зацепилось за ножку, и несколько фигур, упав, принялись кататься по доске беспомощными кругами.

– Вы вполне свободны отказаться. Я пойму. – Проезжая мимо нее, старый хозяин Вик наклонился и вполголоса добавил: – Но мы оба знаем, что этот перстень подходит вам идеально.

Вик услышала, как за ним закрылась дверь, оставив ее в одиночестве среди гнетущего молчания. Наедине со всей ее ложью. Ложью, которой она кормила других, и ложью, которой ее кормили другие. Ложью, которой она кормила сама себя, до тех пор, пока не перестала распознавать вкус правды. Не перестала понимать, есть ли она еще где-нибудь, эта правда.

Она взяла перстень в руки, покрутила в пальцах. Кто бы мог подумать, что придет день, когда она станет его носить? Огромный камень сиял в свете лампы, отбрасывая багровые блики. Из тюремных лагерей Инглии – к самым вершинам власти…

А потом ей на глаза попалась ее сумка, из которой торчал потрепанный корешок. «Жизнь Даба Свита»… Вик вытащила книгу, и та привычно раскрылась на ее любимой странице. На ее любимом рисунке. Великие равнины… трава до самого горизонта… Место, где можно родиться заново. Место, где можно уйти так далеко, как только заведет тебя мечта.

Ерунда, скорее всего. Всего лишь чей-то рисунок в книжке, полной выдумок. Однако, может быть, пора уже сказать «нет» тому, что тебе дают, и протянуть руку за тем, чего ты на самом деле хочешь?

Вик действительно всегда хотела преданно служить – но не определенной нации, идее или делу. Она хотела служить людям. С Орсо покончено. Сибальт мертв. Огарок, как выяснилось, никогда не существовал. Глокта? Если она когда-то и была что-то ему должна, это был долг, который она сама себе придумала из-за того, что у нее не было ничего другого. Теперь она решила, что его можно считать давно выплаченным.

Вик бросила перстень обратно на доску, закинула сумку за плечо и, не оглядываясь, вышла из комнаты.

Она захлопнула дверь, и та, отскочив от косяка, приоткрылась обратно. Вик даже не стала ее закрывать.

Она уже видела просторы неба над далекой страной.

Улыбаясь, Вик вышла в ночь.

Единственное преступление

– Итак, короткий клинок я держу… в левой руке? – переспросила Савин.

– Ну да, а передняя нога должна быть на этой отметке…

– Вот здесь? – Она потыкала ногой в меловую линию на дворцовой лужайке, словно никогда не видела ничего подобного. – Как интересно!

– В самом деле, – отозвался Юранд со сдержанным нетерпением, становясь на свою отметку и поднимая клинки. – Итак, когда я скажу «начали»…

Она метнулась к нему без предупреждения и без жалости, как учил ее отец. Юранд был искусным фехтовальщиком; без сомнения, он был быстрее и гораздо сильнее нее. К тому же прошло какое-то время с тех пор, как Савин в последний раз держала клинки. Она никогда не смогла бы его побить в честной схватке. Но какой интерес в том, чтобы драться честно?

Юранд даже не успел поднять длинный клинок, когда она уже зацепила его своим. Блеснуло лезвие, скрежетнул металл – и оружие вылетело из его не успевших сомкнуться пальцев. Он пошатнулся, и Савин быстро зашагнула ему за спину, поставив пятку позади его ноги, чтобы он о нее споткнулся. Ее плечо врезалось в его грудь – и Юранд с тихим вскриком опрокинулся на спину, выронив короткий клинок на аккуратно выстриженную траву.

Выражение абсолютного потрясения на его лице, когда затупленный конец ее длинного клинка защекотал его горло, доставило Савин неподдельное удовольствие.

– Кажется, это касание в мою пользу? – спросила она с видом полнейшей невинности.

Юранд медленно поднял к ней лицо.

– Почему-то у меня есть странное ощущение, что вы уже фехтовали прежде.

– Я и не говорила, что это не так. – Она воткнула длинный клинок в дерн и протянула ему руку. – Вы сами это предположили.

– Вы могли бы меня поправить, – сказал Юранд, поднимаясь с ее помощью.

– Я это и сделала только что. Я фехтую с детских лет. Меня учил отец.

Он наклонился, подбирая свои клинки.

– То есть… вы не только фехтовали прежде, но к тому же обучались у одного из лучших фехтовальщиков Союза?

Савин простодушно пожала плечами:

– Это приятное и полезное занятие.

Стоило Юранду разогнуться, как она снова набросилась на него, но на этот раз он был наготове. Отбив удар, он отступил назад, к краю круга, настороженно наблюдая за ней.

– А я-то собирался преподать вам урок, – пробормотал он. – Мне следовало понять, что учеником буду я.

– Ничего подобного. После Вальбека я отказалась от игры с острыми предметами…

В ее памяти снова всплыло уже изрядно замусоленное воспоминание: ее меч, протыкающий спину того человека. Слабое сопротивление рукояти в ее ладони. Потрясенное выражение на его лице. Однако Савин поняла, что теперь может отбросить эти мысли с гораздо большей легкостью. В конце концов, она его предупредила. Если он не хотел, чтобы его прикончили, черт побери, надо было оставить ее в покое.

– Беременность и материнские обязанности плохо сочетаются с фехтовальным кругом. Я совершенно не в форме!

– Это была моя первая мысль, когда я лежал сейчас на спине, чувствуя глоткой острие вашего клинка. «Черт побери, она совершенно не в форме», – подумал я.

Он сделал опасливый выпад, и Савин легко отбила его. Ее ноги казались тяжелее, чем прежде, дыхание более затрудненным, но в целом она была рада снова вернуться на круг. Слишком долго она нянчилась со своими малышами, проявляя сплошную мягкость и материнские чувства. Давно пора уже проявить и некоторую дисциплину. С кем-то посоревноваться. И победить. И не только на фехтовальном круге.

– Должна признаться, что я искала не только партнера по фехтованию, – начала она.

– Скрытые мотивы? – Юранд не сводил настороженных глаз с ее клинков, кружа вокруг. – Вы снова меня поражаете.

– Я хотела поговорить с вами о будущем.

– Со мной?

– С вами в первую очередь. – Она сделала танцующий шаг к нему, их клинки скрестились с приятным звоном, но без настоящего пыла, и снова разомкнулись. – Новый Закрытый совет будет представлять новый Союз, а вы будете представлять его сердце. Вас должны утвердить в должности лорд-камергера.

Юранд выглядел довольным, польщенным и слегка смущенным – в точности, как она и намеревалась.

– Я… Для меня будет честью служить вашим светлостям в любом качестве.

– Бросьте! Вы нужны мне за этим столом ничуть не меньше, чем вы нужны Лео. Вы умный человек, Юранд. Проницательный и преданный. У вас есть дар организатора. Очень жаль, что вас не было с нами при Стоффенбеке. Я умоляла Лео послать за вами, но… что ж поделаешь. – Она сделала выпад, другой, не сразу убирая кисть, чтобы позволить ему легко парировать. Далеко не с той скоростью, как могла бы. Далеко не с той скоростью, которую когда-то ее заставлял отрабатывать отец, снова и снова, пока все ее тело не начинало гореть. – Гловард, разумеется, тоже должен получить место. Лорд-маршала, может быть?

– Я думаю, именно это Лео и имеет в виду.

– И, вероятно, он думает о том, чтобы сделать, скажем, Ишера лорд-канцлером, а Хайгена лорд-адмиралом?

Юранд удивленно наморщил лоб:

– Он в точности так и собирается поступить.

– В таком случае кажется разумным посадить на места архилектора и верховного консула опытных чиновников. Людей, которые понимают задачи реформ и смогут вложить в дело вес собственного опыта.

– Это действительно кажется разумным… а! – Юранд едва успел увернуться от быстрого рубящего удара и отскочил в сторону, качая головой.

– Тем не менее я твердо убеждена… – удар, удар, выпад, – что вернуться сейчас к тому положению вещей, что было в царствование короля Джезаля – значит упустить благоприятную возможность. – Выпад, выпад, удар. – Тот режим сам подготовил свое падение… своими излишествами… эксплуатацией… черствым равнодушием… к своим подданным. – Каждое ее слово сопровождал звон стали. – Нам нужны в Закрытом совете люди нового типа. Инженеры и архитекторы. Инвесторы и изобретатели. – Юранд атаковал ее, и она парировала: один удар, другой, третий. – Люди, которые разбираются в инструментах новой эпохи. – Выпад, выпад, выпад. – С чьей помощью мы сможем построить такой Союз, который действительно будет лучше старого.

– Даже не знаю, Лео придерживается довольно традиционных…

– Мы должны двигаться вперед, Юранд, и должны вести за собой людей! После всего, что было потеряно в дни Великой Перемены… После всего, что было разрушено… – Ей внезапно вспомнилась Вик дан Тойфель: тот странно трогательный момент нежданной искренности в подвалах Допросного дома. Савин опустила клинки и поглядела Юранду в глаза. – Все это не может оказаться напрасным, вы понимаете?

Он моргнул, потом сглотнул, и его клинки тоже медленно опустились к земле.

– Понимаю.

Савин встряхнулась.

– Может быть, прервемся? – Юранд начинал понемногу оценивать ее способности, а это никуда не годилось. – Было время, когда я могла фехтовать часами, но рождение детей меняет человека во многих отношениях.

– О, разумеется.

– Вы старый друг Лео, – сказала Савин, меняя предмет разговора, чтобы сбить его с толку. – Его лучший друг. – Никогда нельзя позволять оппоненту расслабляться в разговоре, так же как и в фехтовании, бизнесе или политике. – Кроме того, вы человек восприимчивый. Вы наверняка знаете, что мы с ним… не вполне ладим в последнее время. – Она позволила ему увидеть при этих словах свою боль. Свое сожаление. – Но мы попросту должны остаться друзьями, ради наших детей, ради нашего народа! Я всегда считала, что друзей не бывает слишком много. – Она подошла к нему ближе, стыдливо глядя из-под ресниц. – А с вами, Юранд… мы ведь с вами друзья, правда?

– Я бы хотел этого, – Юранд колебался между сочувствием и недоверием. – То есть я бы хотел думать, что это так.

– Не могу вам передать, какое это утешение для меня! – Она мягко положила ладонь на его предплечье. Неназойливый телесный контакт, при аккуратном применении, может иметь чрезвычайно мощное воздействие. – Знать, что даже если я окончательно испорчу отношения с Лео, у нас всегда останется общий хороший друг.

– Чтобы не внушать вам ложных надежд, сразу скажу, что мне все же придется остаться в первую очередь другом Лео.

– Разумеется! Я сама должна была быть ему более верным другом. Я знаю, было глупейшей ошибкой с моей стороны отпустить Орсо… но я позволила своему сердцу в кои-то веки взять верх над головой. В конце концов, Орсо ведь мой брат. У меня… – Ее голос прервался от чувств, не вполне притворных. Она сглотнула. – У меня к нему сложное отношение.

Она предполагала, что в этот момент Юранд, возможно, станет более подозрительным, но вместо этого он почему-то занервничал. И, кажется, в его глазах даже мелькнула жалость? Словно на кончике его языка вертелся какой-то секрет… Но в итоге он не стал ничего говорить.

– Возможно… вам стоило бы сказать об этом Лео. Уверен, он будет рад это услышать.

Савин скорее дала бы себя сжечь, чем стала бы извиняться за то, что спасла Орсо жизнь. Она шмыгнула носом, сделав вид, будто ее обуревают эмоции.

– Боюсь, Лео больше не станет меня слушать. Я знаю, у него есть на то причины. Но вас – вас он послушает!

– Я согласен с вами насчет Закрытого совета. И насчет того, что Союз необходимо менять к лучшему. Я согласен с вами по многим вопросам, но Лео…

– Прошу вас, Юранд!

Она не позволила своей нижней губе задрожать или глазам – наполниться слезами; это бы означало пересластить кушанье. Но она добавила в голос дрожи, самую малость. Юранд любил заботиться о других, улаживать проблемы; лучше всего он себя чувствовал, когда в нем нуждались. Поэтому Савин позволила себе показать, что нуждается в помощи:

– Мне нужна ваша помощь. Нам всем она нужна. – Она слегка сжала его предплечье. – Ради меня и ради него. – Искренне заглянула ему в глаза. – Ради наших детей. – Позволила себе быть беззащитной. – Ради нашей страны! Могу ли я быть с вами предельно откровенной? Могу ли полностью раскрыться перед вами?

Юранд явно не знал, что на это ответить.

– Я, э-э…

– Мне кажется, что мы с вами во многом похожи. Я тоже чувствую многие вещи.

Она придвинулась к нему еще ближе, сжала его руку еще крепче, заговорила еще тише, так что ему пришлось к ней наклониться.

– С некоторых пор я подозреваю, что Лео… – она поглядела ему в глаза и продолжила шепотом: – влюблен в кого-то другого. Причем давно. Я часто вспоминаю его реакцию… на то, что случилось в Сипани.

Щеки Юранда покраснели. Он попытался вырваться, но она крепко держала его руку.

– Я пришла к заключению, что это было вовсе не отвращение… Что это была… ревность.

Последовало долгое, напряженное молчание. Юранд глядел на нее во все глаза. Птицы беззаботно щебетали среди набухающих почек, пчелы жужжали вокруг кустика душистой лаванды. Откуда-то из высокого окна в дворцовой стене доносился чистый высокий голос служанки, выбивающей портьеры.

– Сомневаюсь, что он мог признаться в этом кому-нибудь, – вполголоса продолжала Савин. – Сомневаюсь, что он признается в этом даже самому себе, но… если это когда-нибудь случится… Я хочу, чтобы вы знали: я буду последним человеком, кто встанет на пути его счастья. – И еще тише, так тихо, что это прозвучало как выдох, она добавила последние два слова: – Или вашего.

Юранд сглотнул, дернув кадыком и издав горлом отчетливый булькающий звук.

– Даже не знаю… что вы можете иметь в виду.

Она глядела ему в глаза еще несколько мгновений. До тех пор, пока не убедилась, что ни у кого не осталось сомнений в том, что именно она имела в виду. Потом, напоследок сжав его руку, она отпустила его и снова подобрала свои клинки, приняв деловой вид.

– Приношу свои извинения, я так далеко ушла от темы нашего разговора! Женщины, вы же знаете! Мы попросту не можем не поддаться искушению поговорить о сердечных делах, когда выпадает случай… Кажется, мы с вами обсуждали состав нового Закрытого совета?

Юранд с некоторым затруднением прочистил горло.

– Э-гм… я… Да. И что же… вы имели в виду какие-то конкретные имена?..

– Карнсбик, Корт, Валлимир и Селеста дан Хайген.

Он моргнул.

– Кажется, у вас уже все продумано.

– Глупо тратить время на необдуманные предложения, вы согласны? Уверяю вас, каждое из этих имен выбрано далеко не случайно. Все это самые передовые люди, каждый обладает своими замечательными качествами. С надлежащим руководством, с харизматичностью Лео и под вашим благоразумным присмотром они станут неоценимыми слугами короны.

– Ну что ж… – Мысли Юранда явно блуждали где-то очень далеко, когда он встал на свою отметку. – Полагаю, я мог бы поговорить с Лео.

– Это все, о чем я прошу. Ну что, начнем?

– Когда вам будет угод…

На этот раз она налетела на него с еще большей внезапностью, сразу же проведя серию смертоносных выпадов, которым зааплодировал бы даже ее отец. Юранд успел неловко отступить назад от первого, с трудом парировал второй, но последние три забарабанили по его ватной куртке, попадая примерно в одну и ту же точку. Он пошатнулся, едва не опрокинувшись на спину, сделал еще пару спотыкающихся шагов и оказался за пределами круга.

– Ох! – воскликнула Савин. – Кажется, еще одно касание в мою пользу?

Юранд, морщась, потер вмятину на своей куртке.

– Есть ли хоть что-нибудь, что вы делаете плохо?

– Есть. – Она одарила его своей самой нежной улыбкой. – Я совершенно не умею проигрывать. Клянусь, я это делаю хуже, чем кто угодно другой!

* * *

Зури сидела посреди позолоченной необъятности лорд-регентской приемной залы в лужице света от лампы, делая пометки в своей записной книжке.

– Как прошла тренировка, ваша светлость? – спросила она, откладывая карандаш.

– Тебе вовсе не обязательно называть меня светлостью, Зури, по крайней мере, когда мы одни.

Зури выгнула черную бровь:

– А как тогда? «Моя курочка»? «Моя голубка»?

– Почему бы не просто «Савин»?

– Хорошо, Савин, так как же прошла ваша тренировка?

Та потерла боковую поверхность мизинца, натертую эфесом длинного клинка.

– Я немного заржавела, но это быстро отполируется. И кажется, мне удалось пощекотать молодого лорда Юранда в том месте, где он наиболее щекотлив.

– Я в вас не сомневалась. – Взглянув Савин в глаза, Зури подняла бровь еще выше: – Остается только поглядеть, удастся ли ему с таким же искусством пощекотать вашего мужа.

– Зури, ты дьявол!

– Боюсь, мой наставник по писаниям был бы во мне глубоко разочарован.

– Кажется, тебя только радует такая перспектива.

– Очень возможно. Как вам понравились проекты?

Савин прошлась по плиткам, уже исцарапанным механической ногой лорд-регента, и бросила стопку чертежей на боковой столик, под извечно неодобрительным взглядом нарисованного лорд-маршала Кроя.

– Есть совершенно ужасные. Например, нам предлагают построить треугольный Круг лордов. Или похожий на свадебный пирог. – Она вытряхнула из рукава коробочку и взяла маленькую понюшку жемчужной пыли. Просто чтобы держаться на плаву. – Но были и неплохие идеи. – Она подавила желание чихнуть. – Место уже расчищают. Не пройдет и десяти лет, и у Союза будет новое сердце, больше и лучше прежнего.

– Прогресс! – Зури позволила себе легкую улыбку. – Кто бы мог подумать, что у Союза может быть большое сердце…

– Как там дети? – спросила Савин, уже делая шаг к высокой двери в детскую, украшенной изображением солнца Союза из сусального золота.

– С ними все в порядке, но… – Зури положила мягкую ладонь на руку Савин. – Вы должны знать, что у них посетительница.

И она легонько приотворила дверь.

…Мать Савин стояла возле кроваток, с умелой небрежностью покачивая свою тезку и строя ей гримасы. Дитя радостно агукало.

– Савин! – воскликнула она, неспешно подходя к ней. – Как же я рада тебя видеть!

Словно они самые обычные мать и дочь и со времени их последнего разговора прошли самые обычные несколько дней, а вовсе не шесть кошмарных месяцев, на протяжении которых Савин едва не простилась с жизнью, дала жизнь двум детям, едва не умерла снова, после чего встала во главе целой страны.

Мать наклонилась к Савин и поцеловала в щеку, обдав знакомой, пьянящей смесью запахов духов и алкоголя. Запах ее детства. Запах, говорящий, что о тебе кто-то заботится, пусть даже в весьма небрежной, несколько ленивой манере. Савин не знала, как ей реагировать: с одной стороны, она испытывала гнев на то, что мать ее покинула, с другой – дурацкое облегчение, что та жива и снова своей танцующей походкой вошла в ее жизнь.

– Ты… хорошо выглядишь, – едва сумела вымолвить Савин.

Учитывая обстоятельства, это прозвучало тошнотворной банальностью. Но ее мать действительно выглядела очень хорошо. Словно провела эти последние несколько месяцев на заслуженном отдыхе где-нибудь в солнечных краях, пока Адуя переживала самую суровую – во многих отношениях – зиму в своей истории.

– Это я расцвела, увидев твоих прекрасных крошек! Клянусь Судьбами, Лео и сам симпатичный мужчина, но эти детишки – само очарование! – И, снова склонившись над кроваткой Гарода, она затрясла пальцем перед лицом малыша, сверкая чудовищным бриллиантом в обручальном кольце и говоря особым детским голосом, приведшим Савин в самое настоящее бешенство: – Правда, малютки? Вы у нас просто чудесные…

– Мама!

– Что?

– Ты вот так и собираешься ворковать над моими детьми… словно ничего не произошло?

– Честно говоря, у меня была такая надежда.

Савин с некоторым трудом овладела своим голосом.

– Шесть месяцев вокруг нас все полыхало, и все это время я не имела никакого понятия, где ты, что с тобой. Ни письма, ни весточки, ни хотя бы намека…

– Знаю, знаю, – отмахнулась та чуть ли не с нетерпением. – Мне очень жаль.

– По тебе не скажешь.

– Ну, ты же должна понимать, что нам приходилось держаться тише воды ниже травы. Савин, прошу тебя, я ведь тебе не враг…

– А кто ты? Уточни, пожалуйста.

Мать опустилась в кресло, шурша дорогими юбками, и посадила Гарода на колено, чтобы глядеть малышу в глаза.

– По моим ощущениям, я до сих пор во многом та же саркастичная, любящая выпить девица, какой была в семнадцать лет. Но теперь я, похоже, стала бабушкой! И к тому же бабушкой короля, можешь ты себе такое представить?

– Не будем делать вид, будто тебе впервой держать между ног будущего монарха.

– Право, Савин! Это было бы низко для тебя даже в двенадцать лет, а уж сейчас, когда ты лорд-регент Союза…

Конечно же, она была права. И, конечно же, это ничуть не успокоило Савин.

– Как это у тебя так получается, вот так взять и… заглянуть на огонек!

– Разве не так поступают все бабушки? Ждут, пока дело будет сделано, а потом появляются, чтобы пожать плоды? Теперь ведь это безопасно, правда?

– Конечно, но…

– Ну вот. А раньше было небезопасно.

– Я в курсе. Мне это приходило в голову, когда я сидела тут в самой гуще сперва одного народного восстания, потом другого, потом в тюрьме, а потом на скамье подсудимых!

– Если бы мы с твоим отцом оказались там же, это ничему бы не помогло. – Гарод недовольно захныкал, и она тут же смягчила свой раздраженный тон. – Конечно, я бы хотела быть с тобой, помочь тебе пройти через все это. И когда родились малыши – конечно же, я ничего не хотела так, как быть рядом! Но я знала, что все, что бы я ни сделала, лишь навлечет на тебя еще бо́льшую опасность. И к тому же я была уверена, что ты справишься. Ты всегда была такой боевой! Такой современной, энергичной женщиной. Ты действительно очень похожа на твоего отца. Что один, что другая – вы попросту отказываетесь признавать себя побежденными!

– Он мне не отец, – буркнула Савин, понимая, что это звучит грубо. Черт подери, как так получилось, что это она оказалась той, кто ведет себя неблагоразумно?

– Нравится тебе это или нет, он твой отец во всех отношениях, кроме одного.

– Тогда где же он был?

– Лучше… пусть он объяснит тебе сам.

– Он здесь?!

– Я думаю, он хотел, чтобы я поговорила с тобой первой. Разбила лед, так сказать. Ты же знаешь, Савин, женатые пары часто специализируются каждый на своем. Я всегда брала на себя беседы, в то время как его больше интересовали…

– Пытки?

– Я хотела сказать «планы на будущее», но ты, несомненно, все равно решишь по-своему. Как ты делаешь обычно.

– Можешь мне поверить, это совершенно не так, – процедила Савин, твердо и гневно выговаривая каждое слово. – Где он?

Ее мать кивнула в сторону еще одной двери.

– Можно, я останусь здесь с ними? Хотя бы ненадолго?

Савин хотела отказать. Но она никогда не умела ни в чем отказывать своей матери. К тому же Гарод так крепко вцепился в бабушкин палец, маленький предатель! Получилось бы, что она наказывает и детей тоже, а ведь предполагалось, что теперь все делается ради них. Рождение ребенка сильно ограничивает твои возможности. Когда их сразу двое, границы сужаются еще больше. А если к тому же сделать одного из них королем, ты вообще теряешь право слова в чем бы то ни было.

Савин беспомощно пожала плечами:

– Ну, раз ты все равно здесь…

Она повернула ключ, открыла дверь и шагнула внутрь.

…Ей так и не удалось выяснить, почему этот зал называли Комнатой Вздохов. Возможно, какая-нибудь вдовствующая королева окончила здесь свои дни в вечном трауре. В комнате было три двери: одна вела в детскую, вторая в приемную залу, а третья наружу, в коридор. Со стен уже соскребли лозунги ломателей и заново их побелили, но у Савин пока не дошли руки до отделки. В любом другом уважающем себя доме из этой комнаты сделали бы великолепную гостиную. Во дворце она казалась чуть больше кухонного шкафа. Впрочем, здесь имелись светлый, высокий сводчатый потолок и каменный пол, отполированный столетиями шаркающих ног, а также большое окно. По утрам зал заливал восхитительный свет, поэтому Лео отвел это место для того, чтобы Карми Грум нарисовала его портрет. Вечерами, однако, здесь было тихо, сумрачно и полно теней.

Отец Савин – во всех отношениях, кроме одного – сидел в своем кресле на колесах, которое сконструировал для него Карнсбик. Его колени торчали двумя буграми под одеялом, наброшенным на иссохшие ноги. Он хмурился, разглядывая незаконченный холст: Молодой Лев верхом на черном жеребце, врывающийся в городские ворота, чтобы избавить нацию от хаоса, и обращающий в бегство пока что лишь схематически набросанных предателей, трусливо спасающих свои жизни.

Савин подошла к нему в гнетущей тишине, шурша юбками по камню. Ее губы раскрылись, чтобы заговорить, но когда она подошла к креслу, то поняла, что так и не знает, что сказать. В итоге она просто положила руку на его костлявое плечо, как, бывало, делала много лет назад. Он накрыл ее ладонь своей, и они принялись вместе разглядывать незаконченное изображение. Лео был показан как воплощение мужественности, его железную ногу закрывал конский бок, а недействующую руку – золотые шнуры; он указывал мечом в направлении светлого будущего.

– Я думаю, это будет хороший портрет, – сказал ее отец. – Немножко претенциозный и сентиментальный, но ведь таков же и оригинал. Ну, и конечно, это будет полнейшая ложь. – Он вздохнул. – Но если бы людям нужна была правда, они бы просто смотрели вокруг, на реальный мир. Насколько мне известно, они предпочитают картины.

– Картины менее склонны тебя убить.

– Это верно. А где же сам лорд-регент? Снова избавляет государство от какой-нибудь угрозы?

– Присматривает за формированием своей новой армии.

– Кто-то явно пытается что-то компенсировать. Впрочем, наверное, воину нужен меч.

– Вроде бы это собираются назвать «регентской гвардией».

– Это может относиться к леди-регенту в той же мере, что и к лорду. – Отец поднял взгляд на Савин. – Я всегда думал, что тебе должны быть к лицу доспехи.

– В кирасе неудобно кормить грудью. К тому же в детстве я никогда не играла в солдатики.

– В куклы ты тоже не играла. Насколько я помню, с тех пор, как ты начала говорить, – а это случилось не по годам рано, – тебя интересовали в первую очередь фехтование, деньги и власть.

– А тебе не приходило в голову, что эти вещи интересовали меня потому, что они интересовали тебя?

– Какая разница, откуда они взялись? Это неплохие интересы. – Его улыбка превратилась в гримасу, когда он вцепился в колесо, чтобы развернуть кресло к ней. – Я должен сказать, Савин, что очень впечатлен твоими достижениями. Ты не только смогла придумать безопасный способ выбраться из этого безумия, но к тому же умудрилась одновременно добиться невероятной популярности. Очень недурно для женщины, которая некогда приложила столько усилий, чтобы ее все ненавидели.

– Я могу обойтись без твоей лести, – солгала она.

На самом деле его одобрение по-прежнему оставалось для нее гораздо более пьянящим наркотиком, чем жемчужная пыль. Никто не знал ее лучше, чем он. Никто не понимал так хорошо. За исключением, может быть, Орсо – но его больше не было рядом.

Он взял ее руку в свои и опустил взгляд, хмуря брови.

– Ты даже не представляешь, как это было тяжело – знать, что ты в опасности. Но после твоего замужества… и тех шагов, которые ты предприняла потом… ты поставила себя вне моей досягаемости. Надеюсь, ты понимаешь, что я всегда делал все возможное, чтобы тебе помочь – по-своему. Но кто-то должен был приглядывать за общей картиной. Мы с наставником Пайком старались положить конец этому безумию.

Холодная струйка сомнения просочилась в пушистое тепло их воссоединения и принялась зарываться вглубь.

– С наставником Пайком? Разве не он стоял за всем этим?

– Нет, Савин. Пришло время, когда я – наконец-то – могу сделать свое признание.

Его взгляд скользнул к ней, глаза в обведенных чернотой глазницах ярко горели. В них не было ни капли раскаяния. Если на то пошло, в них было нечто вроде упрямой гордости, когда он произнес следующие слова:

– Это был я.

Ее ладонь, зажатую в его руках, слегка покалывало.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда я был молодым человеком и пользовался всеобщим восхищением – а такое время действительно было, если ты можешь в это поверить, – я всегда считал, что вся власть принадлежит Закрытому совету. Однако с того момента, когда мой высохший зад умостился в тамошнем кресле, мне стало ясно, что мы все куклы. Байяз дергал нас за нитки и делал это с незапамятных времен. Он контролировал банки, корни которых проникали всюду. Паутина долгов, тайн, услуг, пронизывающая все общество. «Валинт и Балк»… – Его веко затрепетало, и он вытер струйку влаги под слезящимся глазом костяшкой пальца. – Они были словно плющ, который душит фруктовый сад. Мы с королем Джезалем… ты можешь не верить, но мы действительно пытались принести какое-то благо. Но пока рядом находился Байяз… мы были беспомощны.

Он помолчал. Черные тени прочерчивали глубокие морщины на его хмурящемся лице.

– Поэтому мне пришлось затеять Великую Перемену.

Какое-то время Савин могла только молча глядеть на него, чувствуя, как колеблется пол под ногами. Колеблется с такой силой, что она с трудом удерживала равновесие.

– Великую Перемену… затеял ты?

– Я должен был выжечь гниль. С корнем вырвать Байяза и его банки! Перекопать все заново, чтобы можно было посадить что-то новое, что-то доброе. – Он придвинулся вперед, крепче сжав ее руку, его губы оттянулись назад, открыв остатки зубов: – И теперь у нас есть этот шанс!

– Ты говоришь так, словно это какое-то гребаное садоводство! – завопила Савин, вырывая у него руку. – Погибли люди! Тысячи людей! – У нее кружилась голова. Ее тошнило. – Я сама едва не погибла, и не единожды!

Он раздраженно повел плечом, словно проблема заключалась не в его чудовищной безжалостности, а в ее несдержанности.

– Прогресса не бывает без жертв – ты всегда это понимала яснее, чем кто-либо другой. Народный Суд оказался вовсе не тем, что мы имели в виду. Но после того, как стало очевидно, какой катастрофой будет Ризинау, оставалась только Судья. Кто мог знать, что она окажется еще хуже?

– Любой! Любой, кто видел, что она натворила в Вальбеке! Любой, имеющий глаза или хотя бы уши, мог бы тебе сказать, что эта женщина несет с собой только безумие!

– Период безумия был необходим, чтобы восторжествовал здравый смысл, – проворчал ее отец, словно досадовал на отпечаток чьего-то грязного сапога на коврике. – Я бы предпочел более… спокойный переходный период, но Байяз уже начинал проявлять к тебе интерес, и я не мог рисковать. Честное слово, Савин, ты могла бы проявить хоть капельку благодарности.

– Благодарности? – прошептала она.

– Я сделал это все ради тебя! Для того, чтобы ты могла править по-настоящему! Мы готовили тебя к этому с самого детства.

– И моя мать знала о твоих планах?

– Это, вообще, изначально была ее идея. Одна из лучших.

Савин нечасто доводилось терять дар слова. Она медленно отступила назад, указывая на отца трясущимся пальцем:

– Все это из-за того, что я… была ублюдком короля Джезаля. Ты знал с самого начала… что если Орсо удастся удалить, меня можно будет посадить на его место!

– Мы не выбирали твое происхождение.

– Нет, вы всего лишь воспользовались им ради своей выгоды!

– Ради всеобщей выгоды! – гаркнул он, подкатывая к ней кресло. – Забудь о своих обидах, Савин! Это была война, а на войне следует использовать любое оружие. Колебание в такой ситуации – глупость. Более того – трусость! Ты можешь сделать Союз лучше. Да что там Союз – весь мир! После ужасов Великой Перемены люди чувствуют себя неуверенно. Им отчаянно нужен сильный лидер. Тебя любят не меньше, чем в свое время ненавидели меня. С банками покончено. У нас в кои-то веки развязаны руки!

– У нас? – прошептала Савин.

– Твой сын будет королем, но ему потребуется твое руководство. – Отец схватил ее за руку, и в его тонких пальцах чувствовалась сила. Цепкая сила. – А тебе мое.

Савин уставилась на него. Все ее тело похолодело.

– Ты избавил нас от Байяза…

– Да!

– Только для того, чтобы самому стать Байязом.

Он сузил глаза.

– Это несправедливо.

– Да, действительно. – Савин высвободила руку и отступила еще на шаг. – Он уничтожил ради своих амбиций всего лишь половину Агрионта. Ты же уничтожил половину Союза!

– Насколько я припоминаю, ты и сама была готова уничтожить немалый его кусок ради собственных амбиций. Ваш с твоим мужем мятеж против короны едва все не разрушил!

Савин даже ахнула от такого обвинения:

– Вот как? В чем же заключалась моя ошибка – в том, что я помешала тебе сжигать весь мир дотла? Или что я сама сожгла недостаточно?

– И в том, и в другом, – ответил Глокта.

– Я должна была отречься от тебя тогда, в Народном Суде, – прошептала Савин. – Я должна была проклясть тебя ко всем чертям!

– Несомненно. Это могло бы улучшить твое положение, а мне не причинило бы ни малейшего вреда. Вот таких вот сентиментальных ошибок я могу тебе помочь избегать в будущем. Тебе предстоит серьезная борьба, Савин. – Он кивнул на портрет. – Твоего мужа, возможно, окажется гораздо труднее контролировать, чем можно было предполагать. Мы, калеки, порой способны на совершенно неожиданные вещи. И то, что ты отпустила Орсо, было ошибкой, о которой тебе, возможно, придется сильно пожалеть. Кроме того, есть еще дворяне, а также простолюдины, стирийцы, имперцы, да и гурки тоже не вечно будут ползать на брюхе. – Вереница врагов, простирающаяся до горизонта; хватит на целую жизнь. – Придет время, и скорее, чем ты думаешь, когда тебе понадобится моя поддержка.

Она была бы рада послать его куда подальше. В этот момент она была бы рада врезать ему так, чтобы он вылетел из своего кресла. Но хотя ее глаза уже прищурились, а кулак сжался, чтобы сделать это, Савин не дала себе поддаться чувству.

За прошедшую пару роковых лет ей довелось примерить на себя множество ролей, далеко не все из них по своей воле. Беззащитная беженка – отчаявшаяся убийца – разочарованная любовница – жена и партнер – бунтовщица и изменница – составительница альянсов – мать двоих детей – благодетельница сирот – несчастная обвиняемая – перепуганная осужденная – «Любимица трущоб» и «Мать нации»! Это было путешествие, полное головокружительных подъемов, кошмарных падений и крутых поворотов, после которого никто не остался бы прежним. Однако Савин всегда в первую очередь была деловой женщиной. А деловая женщина не может себе позволить быть рабыней своих страстей. Ей следует быть реалистичной и планировать надолго вперед. Она должна принимать окружающий мир как есть и искать для себя выгодные условия.

Поэтому Савин подняла подбородок и поглядела на своего отца сверху вниз.

– В таком случае, я полагаю, нам нужно обговорить цену.

Он улыбнулся, обнажив пустые десны:

– Вот это совсем…

…Снаружи, в саду, раздался грохот. Отец Савин нахмурился, глядя в сторону окна. Сердитый возглас, оборвавшийся новым ударом, еще громче первого – словно с высоты упало что-то тяжелое.

– Что это было? – По какой-то причине Савин хотелось говорить шепотом.

Ее отец поднял руку, все еще щурясь в сторону окна:

– Спокойно.

– Спокойно? Что ты наделал?

– Освободил нас от Байяза. – Его взгляд метнулся вбок, откуда донесся приглушенный крик. – Но Первый из магов, разумеется, не позволит нам просто так взять и украсть Союз у него из-под носа…

Савин услышала возбужденные крики в коридоре, затем долгий, пронзительный вопль. На нетвердых ногах она отступила от двери. Ей довелось побывать на поле сражения, и она знала, какие звуки исторгает из людей неподдельная предсмертная агония. Звук прервался тошнотворным металлическим хрустом; потом тот же звук послышался снова, ближе к ним; затем могучий удар раздался так близко и с такой силой, что Савин почувствовала, как вздрогнул пол. Картина задребезжала на подставке. Пыль мягко оседала вниз со сводчатого потолка.

Ее отец медленно, с трудом развернул кресло в сторону двери, ведущей в коридор.

– Встань позади меня, – велел он.

Ручка повернулась, и дверь распахнулась. Из-за косяка показалось лицо. Совершенно неприметное лицо с разноцветными глазами.

– Тук-тук!

Йору Сульфур вошел в комнату. Он был аккуратно одет, как всегда, когда появлялся на собраниях Солярного общества. Те же самые вежливые манеры, та же непритязательная улыбка. Единственная разница состояла в том, что он был с ног до головы забрызган кровью.

Савин, трепеща, отступила на шаг назад. Эти апартаменты охранялись лучше любых других в Союзе. Чтобы появиться здесь, он должен был пройти через нескольких хорошо вооруженных людей. Очевидно, это их вопли она слышала; это их кровью он был залит.

Он называл себя магом, но она всегда считала это пустым титулом, оставшимся от далеких времен невежества и суеверий. Она знала, что Байяз разрушил половину Агрионта, – но это случилось еще до ее рождения. Она слышала, как люди шепчутся насчет едоков, но списывала эти слухи на их ограниченность и паникерство. Каждый день она видела темный силуэт Дома Делателя, возвышающийся над самыми высокими из городских труб, но каким-то образом сумела убедить себя, что в действительности магия никогда не войдет в ее тщательно распланированную, беспощадно рациональную, на сто процентов современную жизнь.

Только сейчас, чувствуя холодный ужас, она обнаружила свою ошибку.

Сульфур натянуто улыбнулся ее отцу, словно недовольный учитель, которому наконец удалось выследить сбежавшего с уроков ученика.

– Занд дан Глокта! Вас в последнее время стало трудно найти.

– Вы не пробовали назначить встречу?

– Вы же знаете, я предпочитаю приходить без предупреждения. – Сульфур покопался в своих курчавых волосах и вытащил что-то, держа это двумя пальцами. Кусочек кости, или, может быть, зуб. Он щелчком отбросил его в сторону, и тот со стуком покатился по полу. – Я говорил своему господину, что вам нельзя доверять.

– А кому из полезных людей можно доверять?

Улыбка Сульфура стала шире, открыв два ряда блестящих, острых зубов:

– Представьте, он сказал в точности то же самое!

Он взглянул на Савин, которая вцепилась в рукоятку отцовского кресла, не понимая, что ей делать: оставаться на месте, бежать к детям или звать на помощь.

– Неужели вы действительно думали, что сможете запихнуть ублюдка короля Джезаля на трон, даже не спросив разрешения?

– Не только думал, но и сделал это.

– Сделать что-либо – это одно дело. Уйти безнаказанным – совсем другое. Для человека, который только и делает, что жалуется на боль, вы что-то слишком рады причинять ее другим, да еще в таких количествах. – Сульфур мягко погрозил пальцем, мягкими стопами направляясь к ним через зал. – Столько разрушений! И все лишь для того, чтобы оказаться в ловушке из-за собственной хитрости.

– Это, конечно же, ловушка. – Глокта поднял спокойный взгляд на Сульфура. – Но не для меня.

– Вот как? И что ты собираешься делать, калека? Переехать меня своим креслом?

– Вы забываете, у меня уже есть некоторый опыт общения с вашей породой. Лучшее оружие против едока… это другой едок.

Где-то с тихим щелчком повернулся ключ, и Сульфур замер посередине комнаты.

Зури скользнула внутрь из двери детской. Савин хотела закричать на нее, чтобы убиралась, чтобы бежала за помощью, но голос куда-то подевался. Все, на что она оказалась способна, – это слабый писк. Голова Зури склонилась к одному плечу, очень белые зубы блестели в очень широкой улыбке, глаза тихо светились в полумраке.

– Какой плохой, плохой мальчик, – проговорила она.

Сульфур развернулся к двери, в которую он вошел, но из коридора появился Гарун и плотно затворил ее за собой. Рабик спрыгнул из сводчатых теней наверху, изящно, как акробат, перевернулся в воздухе и беззвучно приземлился на четвереньки. Савин не понимала, как она могла его не заметить, пока он цеплялся к потолку. Однако теперь он был ясно виден.

– Давно не виделись, Сульфур, – звонко проговорил Рабик, садясь на корточки.

– Столько долгов накопилось, – гулко прибавил Гарун.

Потрясение на лице Сульфура длилось всего мгновение. Затем воздух над его плечами задрожал, и Рабика швырнуло через всю комнату, словно невидимый гигант дал ему пощечину. Савин ахнула. Он врезался в окно среди ливня осколков, ударился о каменный подоконник, оставив в нем огромную трещину. По всем законам природы он должен был бы быть мертв, у него не должно было остаться ни одной целой кости. Тем не менее он отскочил, приземлился на ноги, словно упавшая с высоты кошка, и тут же занял боевую позицию. Из большого сухого разреза на его щеке сыпалась пыль, но губы по-прежнему улыбались.

Сульфур и Гарун уже дрались с такой скоростью, что Савин не успевала следить за вихрем мелькающих конечностей; звуки ударов, то глухие, то звонкие, были настолько громкими, что у нее заболели уши. Савин ощутила неприятное тянущее чувство в животе, и Гарун кувырком пролетел мимо, словно пушечное ядро, промахнувшись мимо нее не более чем на шаг, и врезался в стену с такой силой, что посыпалась штукатурка и весь зал содрогнулся.

Савин вцепилась в отцовское кресло, ощутив мощный поток воздуха, едва не затянувший ее вслед за собой. Зури белой молнией мелькнула рядом, в два немыслимых шага преодолев зал и взвившись под потолок. Сульфур еще поворачивался, кривя губы, поднимая руку, когда она обрушилась на него с высоты со звуком, похожим на удар грома. Полированный пол прогнулся, полированные плиты треснули, во все стороны полетели осколки камня и брызги крови в сопровождении порыва ветра, качнувшего портрет вместе с мольбертом.

Ослепительная вспышка. Савин плотно зажмурилась, но все равно увидела сквозь веки сполох пламени, почувствовала жар, кусающий за лицо. Ее швырнуло набок; кругом все ревело, словно разожгли огромную доменную печь. Савин кашляла, борясь с тошнотой, гортань была забита едким запахом гари. Гарун склонился над креслом ее отца, защищая их обоих своим телом, – волосы в огне, борода в огне, рубашка чернеет, обугливаясь, свисая с рук пылающими обрывками.

Савин попыталась прикрыть лицо руками, и рукав ее платья загорелся. Она поднялась на ноги, уцепившись за подлокотник отцовского кресла, увидела, что одеяло, накинутое на его колени, тоже горит, сорвала его, крутанув взвизгнувшее кресло на четверть оборота, и принялась хлопать им себя по руке, пытаясь сбить пламя.

Маленькие язычки пламени были рассеяны по всему полу, расплываясь и бликуя сквозь едкие слезы, выступившие у нее на глазах. Погубленный портрет Лео был объят огнем, холст корчился, зал в таком освещении выглядел безумно: колышущиеся огни, танцующие тени… Сульфур метался и бился; Рабик рвал его зубами и ногтями, его волосы превратились в пылающий факел. Сульфур отбросил Рабика от себя, но тот успел выдрать зубами кусок мяса из его щеки, наполовину оторвав одно ухо, прежде чем покатился по полу, переворачиваясь и скользя, оставляя визжащими ногтями длинные бороздки на камне.

Сульфур припал к полу, его дыхание вырывалось со свистом, кровь лилась из прокушенного лица, кровь капала с кончиков пальцев и барабанила по разбитым плитам пола.

Он взглянул в сторону окна – но там был Рабик с вывешенным наружу окровавленным языком. Он поглядел в сторону детской – но там был Гарун, с гулким рычанием сбивавший пепел со своего тела. Он поглядел на дверь в коридор – но там была Зури. Обуглившаяся одежда свисала с нее лохмотьями, и было видно, что под ней ее длинные конечности обмотаны белыми бинтами. Зури аккуратно дунула на огонек, все еще горевший у нее на плече, и огорченно поцокала языком.

– Это было мое любимое платье, – сказала она.

Сульфур повернулся к Савин и ее отцу. Она успела увидеть оскаленные, сияющие зубы, разноцветные глаза, меняющие цвет на черный в свете угасающих огней. Воздух над его плечами задрожал снова, и Савин ахнула, готовясь заорать.

Зури ухватила мага сзади, словно захлопывающийся капкан: одна рука змеей скользнула вокруг шеи, другая обхватила грудь, ноги крепко сомкнулись вокруг бедер. Сульфур схватил ее за волосы, но на него уже набросился Гарун, одной широкой ручищей удерживая запястье, а второй ухватив за горло. Рабик тоже скользнул к ним и обвился вокруг ног Сульфура, так что все трое надежно пригвоздили его к месту.

Савин съежилась за отцовским креслом, во все глаза глядя на них сквозь растопыренные пальцы. Зури запрокинула магу голову, одной рукой взяв в захват его верхнюю челюсть, а другой нижнюю, и с рычанием принялась тащить их в разные стороны. Его глаза выпучились, рот раскрывался все шире и шире, пока с резким хрустом она не разодрала его лицо пополам, оторвав нижнюю челюсть от головы. Челюсть повисла, болтаясь на хрящах; кровь лилась сплошным потоком.

Сульфур забулькал, зашипел и рухнул на пол. Все трое набросились на него; слышался хруст, треск, чавканье, фонтаны крови плескали на разбитый пол, брызгали пятнами на стены.

Вся эта невероятная схватка произошла на протяжении нескольких вздохов.

– Поехали! – Отец слабо потянул Савин за обугленный рукав. – Поехали!

Оцепенело-послушно она развернула кресло; ее туфли шаркали по гладким каменным плитам, оставляя кривые бороздки на засыпанном пеплом и каменной крошкой полу. Тихо всхлипывая, она подкатила его к двери, зацепилась за косяк, с раздраженным возгласом освободила кресло, содрав себе костяшки, и выкатила в приемную залу. За ее спиной прыгали звуки раздираемой, разгрызаемой плоти.

…Савин с трудом закрыла за собой дверь и повисла на дверной ручке. Глаза слезились, ноги подкашивались, она почти ничего не видела сквозь плывущие световые отпечатки на сетчатке глаз, почти ничего не слышала из-за звона в ушах. Споткнувшись, она едва не упала – и кто-то подхватил ее под руку. Мама! Крепко обняла, принялась гладить по голове… Савин прижалась к ней, каждое дыхание вырывалось с тихим стоном.

– Не волнуйся, дети в безопасности.

– В безопасности? – прошептала Савин.

У нее была обожжена рука, рукав платья обгорел. Кожа под ним горела и чесалась. Несмотря на дверь, она по-прежнему могла слышать, как они едят там, в соседнем зале.

– Зури… она…

– Да. Неужели ты думала, что мы случайно выбрали ее тебе в компаньонки?

– Мы должны были тебя защитить, – сказал ее отец, скаля оставшиеся зубы и подкатывая к ней кресло. – Я заключил соглашение с единственными, кто мог это сделать.

Савин переводила ошеломленный взгляд с одного на другую.

– Вы использовали меня как приманку! Меня и моих детей…

– Мы и себя использовали как приманку, – напомнила мать.

– Это было необходимо, Савин, – добавил отец.

– Бог улыбается результатам, как сказал бы мой наставник по писаниям.

Зури закрыла за собой дверь. Платье висело на ней обугленными лохмотьями, из-под которых виднелись покрытые красными пятнами повязки. Прежде Савин никогда не видела, чтобы она хотя бы расстегнула верхнюю пуговицу, и всегда считала это проявлением подобающей ее положению скромности. Однако сжигатели, сами того не зная, случайно наткнулись на верный ответ.

Это был один из тех моментов – как во время Вальбекского восстания, как во время битвы при Стоффенбеке, – когда Савин помимо воли была вынуждена признать, что мир не совсем таков, как она считала все это время. Когда то, что казалось ей надежным основанием, оказалось зыбучими песками, все, в чем она была уверена, – не более чем догадками. Ей очень хотелось вернуть все как было. Выбежать в коридор и продолжать бежать дальше не оглядываясь. Но она не позволила себе поддаться слабости.

– Кто был твоим наставником по писаниям? – севшим голосом спросила она.

– Пророк Кхалюль, – ответила Зури, делая шаг в комнату. – Как ты, без сомнения, уже догадалась.

Ее волосы с одной стороны распустились и черной завесой свисали вдоль окровавленного лица, окровавленного подбородка, окровавленного горла.

– Мне жаль, что не удалось сказать тебе это раньше.

– Тебя хотя бы действительно так зовут? Зури?

– У меня были и другие имена, но сейчас я Зури. И останусь Зури до тех пор, пока буду тебе нужна.

– Ты была моим другом, – прошептала Савин. Кажется, она собиралась заплакать. – Моим единственным другом…

Едва заметная морщинка пересекла гладкий лоб Зури, когда она подошла ближе.

– Я по-прежнему твой друг. А ты мой.

– Но ты… ешь людей!

– А ты мелешь их в муку на своих фабриках, отправляешь их на бойню в своих сражениях, позволяешь им гнить от болезней в своих трущобах.

– Я верила тебе!

Зури, казалось, была чуть ли не уязвлена ее словами.

– И я всегда делала все возможное, чтобы тебя не подвести.

– Из-за какого-то соглашения, которое вы заключили с моим отцом…

– Вначале – да.

Зури в один миг преодолела разделявшие их последние несколько шагов; внезапное холодное дуновение заставило Савин вздрогнуть. Зури уже держала ее за руки – так мягко, но так крепко! Поднятые порывом черные волосы вновь тихо опускались на ее залитое кровью лицо.

– Но вскоре я стала тебя уважать, потом восхищаться тобой, а потом… полюбила тебя.

Она подняла руку и осторожно вытерла слезу со щеки Савин кончиком прохладного большого пальца.

– Я очень стара, – продолжала она. – Я не думала, что еще смогу чему-то научиться. Но от вас мы узнали так много нового! Только представь, что будет, если Юг и Союз, вместо того чтобы противостоять друг другу, будут связаны узами торговли, промышленности, общих интересов! Если вместо того, чтобы без конца глядеть в свое невежественное, полное суеверий прошлое, они начнут стремиться к прогрессу! – Ее черные глаза засияли при этой мысли. – Представь себе Юг и Союз, где людьми правят не прихоти эгоистичных жрецов и чародеев, но благочестивый распорядок, направляемый часами и книгой!

– И что сказал бы на это твой наставник по писаниям? – прошептала Савин.

– Я уже многие годы плевать хотела на его мнение, – отвечала Зури с полуулыбкой, словно любовница, осмелившаяся на сомнительную шутку, чтобы посмотреть, простят ли ее за этот мелкий проступок.

Во имя Судеб, кажется, из-за двери до сих пор слышался тихий хруст костей?

Ее отец, который сжег половину мира, чтобы контролировать вторую половину, положил руку на ее запястье:

– Тебе необходимы наши советы.

Ее мать, которая помогала вынашивать этот грандиозный план, положила руку на ее плечо:

– Тебе необходима наша поддержка.

Зури улыбнулась шире, показывая зубы, еще розовые от крови Сульфура:

– Тебе необходима наша защита.

И они не были неправы. Допустим, мир оказался не вполне таким, каким она его считала, но Савин всегда была деловой женщиной. А деловая женщина обязана быстро адаптироваться к новым обстоятельствам и распознавать выгодные предложения. В конце концов, ей уже приходилось иметь дело с трудными партнерами и оставаться с прибылью.

Она вытряхнула из рукава коробочку и заправила в каждую ноздрю по хорошей понюшке жемчужной пыли. А потом еще по одной. Просто чтобы перестали трястись руки. Потом аккуратно вытерла нос и промокнула уцелевшим рукавом глаза, вздернула подбородок, расправила плечи – и даже сумела изобразить нечто, похожее на улыбку.

– Что ж, – произнесла Савин. – Никто никогда ничего не добивался в одиночку.

По следам великих

Только пройдя по крутой, мощенной булыжником улице, ведущей вверх от гавани, Рикке поняла, насколько ей недоставало Уфриса. Запаха моря и чаячьего гама. Чувства, что знаешь каждый закоулок и каждое лицо. Ее отца – ведь в гулком пространстве замка Скарлинга и в парадных салонах Адуи память о нем несколько затуманилась. Здесь она вновь вернулась к ней с такой остротой, что Рикке захотелось плакать.

Впервые за долгое время она чувствовала себя дома.

Она прошла под резными потолочными балками, куда они с Лео любили забираться, когда были детьми. Ее палец прочертил волнистый след в пыли на сиденье, где ее отец вершил свой суд. Она вышла из тени в залитый солнцем сад и опустилась на посеревшую от времени скамью, щурясь в сторону моря.

Весна была в разгаре. Сад снова зарос, как это бывало всегда – все то, что посадил ее отец, перло сплошной необузданной массой, совершенно не так, как он планировал. С осыпающейся стены соскользнула плеть вьюнка, рассыпав белые цветы по его могиле. Он бы, скорее всего, рассмеялся при виде этого и сказал бы, что время оставляет нас всех в дураках.

Рикке подумала о той девчонке, которой она была, когда Изерн взяла ее с собой в горы, чтобы доказать, что у нее есть Долгий Взгляд: глупой, дерганой и мягкой. Не знающей множества вещей. Ни стойкости, ни мозгов – но зато доброе сердце. Она прикоснулась кончиками пальцев к татуировкам на своем лице. Так много изменилось… Рикке не была уверена, действительно ли перемены были к лучшему.

– Твой отец любил это место. – В дверном проеме стоял Трясучка, сложив руки на груди.

– Больше всего на свете он любил сидеть здесь и смотреть, как все растет, – отозвалась Рикке.

– Да уж, заросло тут все знатно.

– Конечно, у него ведь никогда не хватало времени на прополку, со всеми этими войнами, в которые его втянули.

– Это так. Но теперь ты сделала своим садом весь Север. – Трясучка покачал головой, словно до сих пор не верил. – Думаю, он бы гордился тобой.

– Разве? После всего, что я сделала? «Черная Рикке», так меня теперь кличут.

– Славное имя.

– Имя, которое дают убийце, потому что хуже него нет человека на всем Севере.

– Это просто имя. Оно станет тем, чем ты его сделаешь.

– Ну, наверное… – Рикке поставила локти на колени и подперла ладонями подбородок. – Скажи, Трясучка, я ведь правильно поступила?

– Я бы сказал, что ты спрашиваешь не того человека.

– Я спрашиваю единственного человека, которому я доверяю.

– Потому что я сам столько раз поступал неправильно?

– Ну да, и теперь ты должен знать разницу, разве нет?

– Не уверен, что она есть, эта разница…

Он опустился на скамью возле нее.

– Это утешает – когда говоришь себе, что где-то в мире есть какая-то большая правда. Что где-нибудь в горах есть старый мудрый ублюдок, которого надо только отыскать, и он скажет тебе все ответы. И тогда у тебя больше не останется ни сомнений, ни сожалений.

Трясучка глянул вбок, и солнечный свет блеснул в его металлическом глазу.

– Но насколько я знаю, все совсем не так просто. Правильно, неправильно… все зависит от твоей позиции. Каждое твое решение для кого-то хорошо, для других плохо. А если ты вождь, ты не можешь делать только то, что хорошо для тебя и тех, кого ты любишь. Тебе приходится искать наилучший вариант для наибольшего количества людей. Или наихудший для наименьшего. Так пытался поступать твой отец, а у него не было волшебного глаза, который бы видел, чем все кончится.

Он раскинулся на скамье, вытянув одну ногу, и устремил взгляд в морскую даль. Ветерок шевелил седые волосы вокруг его морщинистого, обветренного лица.

– Сомнения и сожаления – это цена того, что ты отбрасываешь тень на земле. Единственные, у кого их нет, это мертвые. Если ты хочешь знать мое мнение, я бы сказал, что ты сделала лучшее, что могла сделать.

Рикке поглядела на отцовскую могилу и скривила лицо.

– Тогда почему же мне так больно?

– Я сказал, что ты сделала лучшее, что могла. Я не говорил, что не будет больно. Могу сказать только одно… – Он сдвинул брови, опустив взгляд к кольцу на своем мизинце. – Когда делаешь худшее, то чувствуешь себя не менее паршиво.

– Клянусь гребаными мертвыми, только не говорите мне, что вы сидите тут и предаетесь тоскливым воспоминаниям!

Изерн широкими шагами вошла в сад, громко чавкая заложенной за щеку чаггой. Рикке скрипнула зубами. Она уже начинала уставать от вечной правоты Изерн-и-Фейл.

– Сомнения и сожаления, Изерн. Это цена того, что ты отбрасываешь тень на земле.

– Это так, но у тебя нет на них времени. У тебя целый Север только и ждет, когда ты выведешь его из темноты к серебряному благословению луны! Ну-ка, скажи мне – что еще ты могла сделать?

– Ничего, – буркнула Рикке, еще глубже зарываясь в свои ладони и теребя кончиком пальца кольцо в носу, так, чтобы оно щелкало по губе. – Ровным счетом ничего.

Но это не мешало ей снова и снова возвращаться к случившемуся, в любой свободный момент с тех пор, как они покинули Адую. В том числе и прямо сейчас.

– Привезти его с собой сюда? – Звонкий голос Изерн сочился издевкой. – Накинуть на него поводок, как на щенка? И как бы ты стала держать в секрете короля Союза? Да он бы притягивал неприятности, как баранья задница притягивает к себе мух! И в этих неприятностях люди стали бы винить тебя, называть тебя себялюбивой сучкой, которая думает своей дыркой. Говорить, что так бывает всегда, когда людям хватает дурости поставить женщину командовать, – и они были бы правы. Себялюбие и глупость! Все, ради чего мы старались, превратилось бы в раскисшее дерьмо, словно пирог, угодивший под ливень. А так у нас есть мир. И не только для тебя – мир для всех!

Те же самые аргументы Изерн нашептывала ей на ухо в то утро, пока Орсо спал в ее постели, беззащитный, доверившись ей во всем. Она была права тогда, и она была права сейчас, и Рикке это знала, и это лишь заставляло ее сильнее стискивать зубы.

– Я знаю! – огрызнулась она. – Я вроде бы сказала, что больше ничего не могла сделать, верно?

– Тогда почему у тебя такой вид, словно ты проглотила колючку?

– Потому что я знаю это головой!

– И что? У тебя болит сердце? Я, кажется, говорила, что его нужно сделать каменным?

– Да, может быть, ты действительно упоминала об этом пару раз, – прорычала Рикке.

Изерн либо не заметила ее клокочущего гнева, либо, вероятнее всего, ей было наплевать.

– Нам нужно возвращаться в замок Скарлинга. – Она уткнула руки в бедра и нахмурилась, озирая сад, словно это была какая-то мусорная куча. – Все большие решения принимаются там. Там Скарлинг отказался от короны, а Бетод принял ее. Там Черный Доу вырвал Север у Девятипалого. И там же ты вырвала его у Стура Сумрака. Там все покрыто следами великих людей, каждый уголок!

– Нет.

Рикке сама была несколько потрясена тем, что сказала это. Тем не менее, едва приняв решение, она тут же почувствовала уверенность в том, что оно верное.

– Следы этих великих людей идут кровавыми кругами, снова и снова возвращаясь на то же место, – сказала она. – Вся их история пропитана жестокостью и предательством. Посылай за Черствым и остальными. Скажи им: я остаюсь здесь.

– Севером следует править со Скарлингова трона!

– То же, что я сказала про следы их ног, относится и к следам их задниц. Трон Скарлинга – это всего лишь кресло.

– Севером следует править из Карлеона, – прорычала Изерн, выпячивая губу и грозно хмурясь.

– Так было раньше. А я буду править им из Уфриса. Здесь рядом море, отсюда ближе до других земель. К тому же я всегда смогу поплавать, если у меня будет настроение.

– Поплавать! Во имя мертвых… скажи ей, Трясучка!

Но Трясучка только пожал плечами:

– Великие люди становятся великими, потому что делают новые шаги. А не потому, что без конца натыкаются на те же ошибки, которые совершили до них какие-то придурки.

Изерн длинно зашипела от отвращения.

– Люди это не примут. Не поймут.

– Их дело, – сердито отмахнулась Рикке.

– Это ошибка!

– Моя ошибка, мне ее и совершать.

– Ты сама не знаешь, что ты…

– Ну, хватит! – рявкнула Рикке, выпрямляясь во весь рост и поворачиваясь к Изерн со сжатыми кулаками. – Я Черная Рикке! У меня Долгий Взгляд! Это я убила Стура Сумрака! Это я победила Черного Кальдера! Я принимаю решения! Не ты. Я!

Она уже рычала Изерн в лицо, тыча ей в грудь жестким пальцем.

– Если я решу править Севером с мусорной кучи, сидя на поганом ведре, то так оно и будет! Если я решу, что я должна следовать по следам моего отца, которые он оставил в этом саду, то так оно и будет! И если я решу сделать свое сердце гребаной истекающей кровью губкой, то, клянусь всеми мертвыми, Изерн-и-Фейл, – она выплюнула это ей в лицо, словно проклятие, – так оно и будет!

Повисла звенящая тишина. Слышны были только крики чаек и плеск морских волн, да еще глухое биение разъяренной крови у Рикке в голове. Потом в углах глаз Изерн залучилась морщинками улыбка, распространилась до губ, до щек и наконец разлилась по всему лицу:

– Ну наконец-то! Я уж боялась, что ты никогда до этого не дойдешь.

Рикке прикрыла глаза.

– То есть это тоже был твой гребаный урок, да?

– Так, разве что самую малость. – Изерн ухмыльнулась и протянула ей катышек чагги. – Может быть, если нам повезет, другого тебе даже и не понадобится.

Трясучка хлопнул себя по ляжкам и с кряхтением поднялся.

– Ты что, в самом деле собираешься править, сидя на поганом ведре?

– Может быть, – отозвалась Рикке, поворачиваясь к морю и вдыхая полной грудью. – Но ты все же скажи Черствому, чтобы притащил сюда трон Скарлинга. Просто на всякий случай.

Выбрать момент

Клевер набрал в грудь воздуха и постучал кулаком в дверь, обитую сырой зеленой медью. Подождал. Постучал снова. Сырость, тянущаяся от реки, проникала в него все глубже. Он уже поднял руку, чтобы постучать в третий раз, когда в двери распахнулось узкое окошечко и пара слезящихся глаз неприветливо уставилась на него из-за толстых прутьев решетки.

– Кто там еще?

– Мое имя Йонас Клевер.

– Йона… чего?

– Клевер! – рявкнул Клевер, перекрикивая шум несущейся воды. – За мной посылали.

– Зачем?

Клевер подумал, что, может быть, каким-то образом заблудился и пришел не в то место.

– Чтобы обучать фехтованию. Так мне сказали. Этим я занимаюсь: обучаю фехтованию.

Кроме того, он также часто предавал своих нанимателей, но об этом, вероятно, не стоило упоминать в разговоре с потенциальным нанимателем.

– Как тебя там звать, повтори еще раз?

– Йонас Клевер! – проревел он в окошечко. Потом добавил более тихо: – Раньше меня звали Крутое Поле.

– Крутое Поле, вот оно что! Так бы сразу и сказал.

Загремели засовы, и дверь медленно, со скрипом, отворилась. С другой стороны на него хмуро глядел старик, согнувшийся под тяжестью старинных доспехов. В его руке был длинный меч, слишком тяжелый для него – невзирая на все усилия держать его прямо, острие беспорядочно блуждало туда и сюда.

Клевер поднял руки:

– Я сдаюсь.

Древний привратник не поддержал шутку.

– Думаешь, я впервые это слышу? – буркнул он, с трудом закрывая дверь и вновь принимаясь грохотать засовами.

Потом он долго вкладывал свой меч обратно в ножны и наконец повел Клевера мимо ряда странных домов, наполовину зарывшихся в крутой склон горы, вверх по узкой лощине. Перед ними открылся широкий двор. Впереди из горного склона вырастали три огромные, сужающиеся кверху башни, увитые темным плющом, с общим основанием, но дальше разделяющиеся. Они выглядели очень старыми. Такими старыми, что можно было подумать, будто их построили сперва, а гора наросла вокруг позже.

– Вот это да! Не ожидаешь увидеть здесь наверху нечто подобное, – заметил Клевер.

– Это Великая Северная библиотека, – проскрипел привратник. – Ты что, библиотеки никогда не видел?

– Честно сказать… нет, – признался Клевер.

Во дворе люди занимались повседневными делами. Худая женщина стирала белье в корыте. Коренастый пожилой мужчина колол дрова, привычно взмахивая топором. На столе были разложены и навалены грудой множество книг; девушка с копной светлых кудрявых волос проворно щелкала костяшками счетов. Никто из них не был похож на человека, испытывающего насущную потребность в обучении искусству владения клинком.

– Кому тут нужен учитель фехтования? – громко спросил Клевер.

– Ага! Это ко мне.

Дровосек аккуратно расколол еще одно полено, оставил топор воткнутым в колоду и повернулся к Клеверу, стряхивая с ладоней мусор. Он выглядел примерно лет на шестьдесят, крепко сложенный, с решительным лицом, изборожденным глубокими морщинами, и коротко стриженной седоватой бородкой. Полуденное солнце ярко блестело на его лысой загорелой макушке.

– Клянусь мертвыми, – произнес Клевер, наконец поняв, кто это такой. – Да никак это Первый из магов!

– Не кто иной. – Байяз шагнул к нему, взял правую руку Клевера обеими ладонями и горячо пожал. – Йонас Крутое Поле! Добро пожаловать в Великую Северную библиотеку. Насколько я понимаю, из ныне живущих людей нет никого, кто знал бы о бое на мечах больше твоего.

Клевер поднял брови:

– Это было очень давно. Теперь я называюсь Клевером.

– Вот как… Боюсь, я во многом отстал от жизни.

Байяз улыбнулся – широкой, белозубой, лучащейся улыбкой. Его лицо просияло, покрывшись дружелюбными морщинками, но глаза, глубоко посаженные и отливавшие зеленью, остались тверды. Клевер улыбнулся в ответ, однако впечатление, которое у него сложилось о маге в Керрагоме – что такого человека было бы плохо иметь в числе врагов, – лишь еще больше усилилось.

– Мир изменяется так быстро, что за ним едва поспеваешь, – продолжал Байяз.

– Это поэтому вы держите при себе столько молодежи? – спросил Клевер, поглядывая на светловолосую девушку, которая, лизнув палец, принялась листать одну из книг, сосредоточенно хмурясь.

– Какой смысл накапливать знания, если некому их передать? Какой смысл становиться старым, если не пытаться формировать будущее?

– Вот чем вы здесь занимаетесь? Формируете будущее?

– Прикладываю все усилия. – Волшебник вздохнул. – Признаюсь, в последнее время это было нелегкой задачей. Люди, мастер Клевер, – кошмарный строительный материал. Люди и их бесконечные прихоти, их упрямое своеволие, их мелочные амбиции!

Байяз оскалил зубы, и у Клевера возникло странное желание отступить назад.

– Они попросту отказываются видеть, что для них лучше! Представьте себе кирпичи, которые пользуются любой возможностью воспротивиться архитектору и пойти своим путем.

– Да, это неприятно, – пробурчал Клевер.

– Но я не оставляю попыток! В следующий раз должно получиться лучше. В конце концов, в этом и состоит жизнь.

– Наверное.

Честно говоря, Клевера немного беспокоил его тон, в совокупности с воспоминанием о том, как Черный Кальдер нервно выкручивал себе руки, находясь рядом с этим человеком. С другой стороны, он всю жизнь служил всяким опасным ублюдкам. С хозяином, которого никто не боится, далеко не продвинешься. К тому же из самых опасных врагов иногда получаются самые лучшие друзья.

– У меня, гм… есть для вас кое-что.

– Для меня? – переспросил Байяз.

– Черной Рикке она была не нужна, а я не знал, что с ней делать, вот я и подумал… – И Клевер вытащил блеснувшую золотом цепь, которую некогда носил Стур Сумрак, а до него Скейл Железнорукий, а до него Бетод. – Может быть, вы знаете?

– О, мастер Клевер! – выдохнул Байяз, беря ее в руки и не спуская глаз с болтающегося камня. – Воистину это подарок, достойный короля! И я знаю в точности, куда его приспособить, когда придет время.

Клевер скромно пожал плечами. У него закончились друзья. Если этой цепью можно будет купить себе место, где он сможет посидеть в безопасности, – он считал это достойной ценой.

– Было бы невежливо появляться с пустыми руками.

– О, да мы с вами во многом сходимся! – воскликнул Байяз, хлопая его по плечу и ведя через двор в направлении библиотеки. – На Севере вежливость, может быть, и не в почете, но вы должны знать, что я очень ее ценю. Вежливость и благоразумие – если у человека есть эти качества, с ними можно достичь чего угодно! Вот, например, эта многообещающая молодая леди, лишь недавно присоединившаяся ко мне, – он указал на светловолосую девушку, мимо которой они как раз проходили. – Она с величайшим смирением относится к труду и обладает поистине чудесными способностями к вычислениям, поэтому я обучаю ее тайнам финансового дела.

– Что это? Какая-то магия?

– И весьма могущественная. Магия денег. Как вы думаете, что звучит лучше: «Хильди дан Валинт» или «Хильди дан Балк»?

– Что?

– Магия и деньги – две вещи, о которых я кое-что знаю, – продолжал Байяз, засовывая Бетодову цепь к себе в карман. – Также я немного разбираюсь в королях. Но должен сознаться: в том, что касается мечей, я всегда полагался на других.

– Что ж, наверное, мне повезло. Кто мой ученик?

Байяз повел его вниз по лестнице, ступени которой настолько сточились, что она превратилась почти в пандус, провел под низкой аркой и вывел на мощеную площадку на склоне горы. Ограждением служил полуразрушенный парапет; внизу расстилалась огромная долина и озеро, серым зеркалом уходившее к горизонту. Лес и горы отражались в его неподвижной поверхности.

Над обрывом, в обрамлении пейзажа, сосредоточенно поджав губы, пересеченные шрамом, стоял черноволосый юноша с высоко поднятой рукой, в которой он держал меч. Его мускулистые плечи блестели от пота. Он не двинулся ни на волосок. Не дрогнул ни единой жилкой. Словно был вырезан из дерева. Клевер подумал, что он, должно быть, стоит вот так неподвижно уже долгое время.

– Я знаю этого паренька, – пробормотал он (хотя сейчас того, скорее, можно было назвать молодым человеком). – Его таскал за собой Черный Кальдер. Кто он?

– Меня интересует не столько кто он такой, – ответствовал Байяз, – сколько кем он может стать.

– Снова формирование будущего, а?

– Совершенно верно. – На площадке были вкопаны несколько тренировочных столбов, и Байяз задумчиво потер глубокую выемку, проеденную мечом, на ближайшем из них. – На мой неопытный взгляд, он уже сейчас кажется более чем приемлемым фехтовальщиком.

– Я наблюдал за его тренировочным боем. Никогда не видел ничего более многообещающего по нашей части. Знают мертвые, работа бы мне сейчас не помешала, но я не уверен, что смогу его научить чему-нибудь еще.

– О, я думаю, что вы знаете гораздо больше, чем показываете. Мне нужно, чтобы он научился не только тому, как пользоваться мечом, но и когда. Я хочу, чтобы вы преподали ему уроки воина, которые не пожелал усвоить его сводный брат… Вот, знакомься, это Йонас Клевер!

Юноша медленно опустил меч, подвигал плечами, вытер пот со лба, стряхнул его и наконец поглядел в их сторону.

– Я помню.

– Я пригласил его сюда, чтобы он научил тебя владению мечом.

Ну, что сказать – по крайней мере, паренек не рассмеялся. Лишь окинул Клевера долгим взглядом своих бесцветных глаз, словно это он был тут мастером, а Клевер – учеником, которого он подумывал принять.

– Ну ладно, вы знакомьтесь, а я пойду. – Байяз наклонился и потрепал Клевера по плечу на прощание. – Обед через час!

…Какое-то время они стояли молча. Ветер, донесшийся из долины, шелестел травой в щелях между камнями. Потом Клевер положил ладони на бедра и улыбнулся, глядя на озеро.

– Отличный вид. Я мог бы любоваться им целый день!

Парень не ответил.

Клевер не спеша подошел к стене библиотеки, такой древней и заросшей мхом, что она казалась единым целым со склоном горы, прислонился к ней спиной и сполз вниз, пока его зад не коснулся земли.

– Как тебя называть?

Парень пожал плечами.

– Вижу, у тебя губа рассечена, – сказал Клевер, устраиваясь поудобнее возле древних камней, теплых после дня, проведенного на солнце. – Я буду звать тебя дерьморотым, как тебе это?

Парень снова пожал плечами.

– На самом деле я не собираюсь звать тебя дерьморотым. Это была проверка.

– Я ее прошел?

– Да.

– Но я ничего не сделал.

– Именно поэтому.

Парень поглядел на него, сдвинув брови.

– Кажется, ты удивлен? – спросил Клевер.

– Воин бьет первым, – сказал парень, словно цитировал слова, заученные наизусть. – Бьет так сильно, как может. Воин никогда не выпускает меча из своей руки.

Клевер медленно кивнул.

– Мне приходят на ум множество воинов, которые согласились бы с тобой. Знаменитые бойцы. Великие имена. Шама Бессердечный – слыхал о таком?

– Да, – отозвался парень.

– Черный Доу? Девять Смертей?

– Конечно, – сказал парень.

– А как насчет Стура Сумрака?

Бесцветные глаза юноши слегка сощурились.

– Можешь сказать, что общего у всех этих грозных ублюдков?

Молчание. Только птица, гнездившаяся где-то под крышей библиотеки, тихо ворковала в дремотной полуденной неге.

– Они все мертвы, – наконец сказал парень.

Клевер широко улыбнулся.

– Ты даже не представляешь, какое это удовольствие – иметь такого сообразительного ученика! Итак, если ты хочешь знать мое мнение, главная цель фехтовальщика должна состоять в том, чтобы не оказаться в числе великих героев, вернувшихся в грязь.

– Мы все встретимся с Великим Уравнителем.

– Конечно. – Клевер наклонился вперед, чтобы скинуть с плеч плащ (тот самый, из волчьей шкуры, который прежде носил Стур, теперь уже несколько потрепанный от неуважительного обращения), и принялся скатывать его в рулон. – Но я бы предпочел отложить эту встречу настолько, насколько у меня получится. А ты? Что ты планируешь? Бежать к нему со спущенными штанами?

Черные брови юноши слегка сдвинулись, пока он обдумывал услышанное.

– В конечном счете единственное, что действительно зависит от человека, – это правильно выбрать момент. Ждать, пока противник откроется, понять, когда это произойдет, и воспользоваться этим. – Клевер выхватил из воздуха пригоршню пустоты, сжал кулак и потряс им. – Правильно выбрать момент! Вот в чем секрет. Ты понял?

Тот кивнул – торжественно, словно гость на похоронах. Казалось, будто ту науку, которую Стур не мог уловить за сотню повторений, этот паренек впитал мгновенно, как губка.

– Кажется, да.

– Мне тоже так кажется. А теперь – почему бы тебе не показать мне свое грозное искусство на одном из этих столбов?

Клевер подсунул скатанный плащ за голову, словно подушку, положил один сапог на другой и принялся смотреть, как меч паренька жалит и рубит. Как вспыхивает и сверкает клинок. Как вечернее солнце блестит, отражаясь в озере.

– Отлично! – крикнул он. – Чертовски здорово. Выбрать момент!

И Клевер с удовлетворенным вздохом прикрыл глаза. Он слушал, как та птичка воркует где-то наверху. Как ветер шепчет в траве. Как сталь стучит и скребет по дереву.

«Пожалуй, все могло получиться и хуже», – решил он.

Небольшое частное повешение

Мероприятие было исключительно для своих.

Никакой атмосферы карнавала. Никаких толп галдящего простонародья. И уж конечно, никаких хихикающих шлюх в качестве сопровождения. Вместо одной из широких людных площадей в центре города – маленький мощеный дворик позади Допросного дома. Настроение царило, надо сказать, довольно унылое. Но Орсо едва ли мог требовать, чтобы окружающие держались повеселее.

– Черт побери, терпеть не могу повешения, – пробормотал он, хмуря глядя на виселицу.

Все нововведения откатили назад: никаких шкивов, никаких штанг, никакой машинерии. Все это ушло вместе с Ризинау, Судьей, Кругом общин, Народным инспекторатом и Великой Переменой в целом. Здесь была только виселица, веревка и люк, а также рычаг, чтобы его открывать.

Ну, и приговоренный к повешению пленник, разумеется. Мероприятие выглядело бы чертовски уныло, если бы его не было.

Во двор задувал тихий ветерок, в воздухе почти не было смога и дышалось легко. Наверное, в последний раз всегда хорошо дышится… Орсо не боялся. Даже когда увидел тихо покачивающуюся петлю. Впрочем, у него всегда была склонность вести себя смело в наименее уместных ситуациях. Он блуждал от одной ошибки к другой, словно слепой на бойцовском поединке, получая жестокие удары от сил, которых не мог даже осознать, не то что понять. Сколь многого он не сумел! Как часто разочаровывал других! Но это дело, по крайней мере, он был намерен сделать как надо.

– Что это мы тут топчемся? – произнес Орсо и, оставив стражников позади, с небрежным изяществом взбежал вверх по ступеням.

Он думал о том, что все-таки сделал попытку поступить правильно, хоть она и оказалась привычно безрезультатной. Поразительно, как редко обстоятельства позволяют человеку быть героем, как бы сильно он этого ни хотел. Насколько бы ни подходил для этой роли. И, тем не менее, конечно же, каждый считает себя достойным награды. Во всяком случае, у Молодого Льва на этот счет явно не было сомнений.

В его облике, если хорошенько приглядеться, до сих пор оставалось нечто львиное, но вот титул «Молодой» звучал уже откровенной натяжкой. Его волосы и борода, некогда золотистые, уже начинали преждевременно седеть, краски лица поблекли. Он смотрел, как Орсо взбирается на эшафот, с удовлетворением человека, получающего то, чего давно добивался. Кто-то мог бы обвинить его в полном отсутствии эмпатии или воображения. Однако, как знали все присутствующие, на самом деле Лео дан Броку было доподлинно известно, что значит оказаться на эшафоте.

«Некоторые люди, – подумал Орсо, – никогда не смогут простить того, что их простили».

Лорд-регент искоса взглянул на свою жену, словно победитель в игре в квадраты на проигравшего противника.

Но Савин не смотрела на него. Большинство наблюдателей решили бы, что она спокойна: богатая покровительница в своей театральной ложе. Однако Орсо знал ее слишком хорошо – может быть, лучше любого другого. Он видел, как напряглись мышцы на ее скулах. Как побелели костяшки пальцев, сжимавших поручень. С одного взгляда он понял, что для нее это было таким же потрясением, как и для всех остальных.

Он улыбнулся ей, и Савин ответила улыбкой – едва заметной, в уголке губ, но Орсо ее увидел и понял ее значение. Пускай в самом конце человек остается совсем один – но в это мгновение они понимали друг друга. Понимали и прощали. Возможно, даже все еще любили друг друга. Орсо подумал, что, пожалуй, ее он ни разу не подводил. По крайней мере, в действительно важных вещах. Это было уже кое-что.

Потом она сглотнула и опустила взгляд к земле – и их мгновение закончилось.

Орсо не испытывал большого желания обмениваться трогательными последними взглядами с кем-либо из других участников мероприятия. Лорды Ишер с Хайгеном лучились самодовольством – но если позволять себе сердиться на самодовольство других, то будешь ходить сердитым постоянно. Приближенные Брока, Юранд и Гловард, сидели с мрачным видом. Возможно, из них бы получились вполне приличные люди, служи они другому хозяину. Приличные люди попадаются на любой стороне, как любил говорить его отец. Для Орсо было сюрпризом увидеть здесь Селесту дан Хайген, пусть даже более скромно одетую, чем было в ее привычках. Похоже, некоторые люди неизбежно всплывают наверх. Кроме них был еще костлявый человек, которого Орсо припоминал лишь очень смутно, в архилекторской белой мантии. Был Карнсбик, выглядевший слегка больным, и тот, с брылями, и еще тот востроносый, который раньше служил в королевской гвардии, – черт побери, как их всех звали?

Это было бы невозможно предсказать еще шесть месяцев назад, однако вот эти люди, по всей видимости, оказались победителями. Теми, кто поведет Союз в будущее. Каждый со своими талантами, своими склоками, своими амбициями. Возможно, они были не хуже его собственного Закрытого совета. А возможно, ничем не лучше тех Закрытых советов, что были при его отце, при короле Гуславе, короле Казамире, короле Арнольте и так далее, вплоть до первого Гарода, тезки нынешнего.

– Должен признаться, численность аудитории несколько разочаровывает, – провозгласил Орсо. – Но, впрочем, я их понимаю. Я и сам всегда терпеть не мог повешения. А уж на это-то с особенной радостью предпочел бы не явиться!

Он рассмеялся. К нему никто не присоединился.

– Ах, боже мой. Кто бы мог подумать, что я окажусь здесь единственным, кто сохранил чувство юмора?

Со связанными руками это было непросто, но он умудрился подтолкнуть палача локтем в бок.

– По крайней мере, денек выдался погожий, а? – Орсо сощурился, глядя в голубое небо, по которому медленно плыли несколько облачных прядок. – Кажется, и лето будет неплохим. – Ему вдруг стало ужасно грустно при мысли, что он его не увидит. Он снова хохотнул, чтобы не выдать своих чувств: – Для вас, во всяком случае.

Палач с видом некоторой неловкости протянул ему капюшон.

– Благодарю, но не стоит. Мне доводилось присутствовать на таких мероприятиях. Не будем делать вид, будто это делается ради меня.

Проклятье, у него чесался нос, а руки были связаны за спиной! Орсо попытался им пошевелить, но стало лишь еще хуже. Какая нелепость – умереть с чешущимся носом! Он указал палачу глазами на источник проблемы:

– Я прошу прощения, но не могли бы вы…

Тот, щурясь сквозь прорези для глаз, осторожно поскреб краешек его ноздри.

– А-ах, прекрасно! Чуть-чуть правее… великолепно!

Палач протянул руку вверх, спустил петлю и накинул ее Орсо на шею.

– Затягивайте потуже, не стесняйтесь. – Орсо подмигнул ему. – В наши дни так трудно найти хорошего камердинера!

Молодой Лев с несколько раздраженным видом резко спросил:

– Хотите ли вы что-нибудь сказать?

– Как обычно, слишком много, – отозвался Орсо. – Но я постараюсь покороче, я помню, что вам еще нужно целую страну развалить.

Он шагнул вперед, и дверца люка скрипнула под его ногой.

– Не печальтесь обо мне! – Он обвел взглядом аудиторию, высоко подняв брови. – Что? Никто и не собирался? Ну да, говоря по правде, меня даже в лучшие дни едва ли можно было назвать более-менее сносным королем. Сын своего отца, вот уж воистину! Однако позвольте мне все же хоть немножко похвастаться своей победой при Стоффенбеке, которая случилась вопреки всем ожиданиям. Я очень неудачно выбрал время, чтобы занять трон, – не с одним, но с двумя кровавыми мятежами впереди. Хотя на самом деле это, конечно, не оправдание. Впереди всегда поджидает какая-нибудь мерзость. Вы еще сами увидите. Не то чтобы я вам этого желал, поймите меня правильно! Я не питаю злых чувств ни к кому из вас. Злоба – слишком тяжелая вещь, чтобы тащить ее с собой по жизни, а тем более на эшафот; и, в любом случае, она совершенно бесполезна в драке.

Краем глаза он увидел, что палач взялся обеими руками за рычаг.

– Ага! Кажется, мне уже намекают, чтобы я закруглялся. Итак, моей сестре Савин я хочу сказать…

Он улыбнулся ей. Так, как улыбался прежде, когда они были вместе, в кабинете Суорбрека. Когда он только что придумал свою лучшую шутку, такую, которая ей обязательно понравится. Вот таким он хотел, чтобы она его запомнила: каким он был тогда. Какими они были тогда.

– Меня несколько утешает знание того, что из тебя получится гораздо лучший правитель, чем был я. У нас были свои разногласия, но ты остаешься женщиной, которой я больше всего восхищаюсь. И, будем честны, единственной, которую я когда-либо любил.

Орсо был вознагражден видом слезы, скатившейся по ее щеке. Не то чтобы он действительно считал, что все это стоит одной ее слезинки, но это было хотя бы что-то.

– Ее мужу, Лео дан Броку, я могу сказать только одно… – Он улыбнулся лорд-регенту: – Как ваша нога, еще не прошла?

Орсо еще раз – в последний раз – засмеялся, и смех превратился во вздох.

– Ладно, пора заканчивать, – сказал он.

Рычаг загремел, и дверца люка распахнулась.

Злодей

Лео победил.

Он встретился с сокрушительными поражениями. Он понес ужасные потери. И все же одержал победу – бо́льшую, чем можно было себе представить! Он сидел во главе Закрытого совета. Самый могущественный человек в Союзе. А то и во всем Земном Круге! Кто осмелился бы это отрицать?

Сжигатели устроили в Белом Кабинете конюшню в качестве выражения отношения Судьи к старому режиму. В результате, как бы тщательно слуги ни скребли полы, здесь слегка попахивало лошадьми. Стол и кресла остались теми же самыми, что стояли при короле Джезале, такие же побитые и покарябанные, как и сам Лео. Тем не менее он приказал их оставить – чтобы они напоминали тем, кому он позволил тут сидеть, что их всегда можно заменить.

Горстка избранных один за другим почтительно входили в кабинет. Первыми шли старые друзья Лео – лорд-камергер Юранд и лорд-маршал Гловард. Они уселись справа и слева от него, обмениваясь широкими улыбками, и Лео тоже улыбнулся, видя их рядом с собой. На мгновение это напомнило ему о старых добрых временах… пока он не вспомнил, скольким вынужден был пожертвовать ради победы. Скольким – и сколькими. Если бы Антауп и Йин, Барнива и Риттер тоже были здесь… Но от желаний мало проку.

Следующими вошли лорд-адмирал Хайген и лорд-канцлер Ишер, обвешанные таким количеством золотых кистей и позументов, что хватило бы на целый комплект дворцовых портьер. С пышностью их мундиров могло сравниться только убожество их военных заслуг. Лучшие люди Открытого совета… По крайней мере, лучшие бегуны.

Дальше шли двое чиновников. Внезапное исчезновение Виктарины дан Тойфель – Лео надеялся, что куда-нибудь на дно канала – оставило архилекторскую должность вакантной. Это кресло он отвел наставнику Вестпорта Лорсену, который производил впечатление человека, не имеющего проблем с совестью. Верховный консул Флассенбек был одним из немногих должностных лиц, оставшихся от старого правительства, которому хватило удачи и смекалки прокрасться сквозь чистки на цыпочках и выйти живым. Эти двое едва ли были людьми того сорта, что вызывали у Лео восхищение, но он полагал, что кто-то должен заботиться о мелочах, а удача, смекалка и отсутствие совести, несомненно, были теми качествами, которые могли пригодиться его новому Союзу.

Последними появились четверо свежеиспеченных министров. Люди, которые предположительно «понимали современный мир». Юранд умолял Лео пойти ради Савин на эту уступку, указывая на те чудесные преобразования, которых ей удалось добиться в правительстве Инглии, – и, в конце концов, он нехотя признал, что в этом есть свой смысл. Изобретатели и промышленники были одеты ярко, по-гражданскому. Последней вошла не кто иная, как Селеста дан Хайген, слегка усмирившая свою выдающуюся грудь, но по-прежнему источающая сильный запах роз. Еще несколько лет назад присутствие женщины в Белом Кабинете вызвало бы скандал, но… прогресс и все такое… Лео не видел большой беды в том, чтобы иметь под рукой какой-нибудь декоративный элемент, на котором можно будет остановить взгляд. До тех пор, пока она будет помнить свое место, разумеется.

Морщась, он выслушивал их льстивые поздравления и смотрел, как они рассаживаются по местам. Он победил. Это невозможно было отрицать. Но обрубок его ноги от этого болел не меньше. Изрешеченная металлом рука чувствовала не больше. Дыра в зубах отзывалась все тем же горьким привкусом. А его терпение, если на то пошло, было еще короче, чем прежде.

Он победил – но это было нисколько не похоже на его победу над Стуром Сумраком в круге. Никакого восхищения толп, сплошной страх и подозрительность. Никакого прилива радости, только грызущее неудовлетворение. И никаких обнимающих его друзей: большинство из них он сам привел к смерти.

Лео был удивлен, когда дверь снова открылась и в комнату вплыла леди-регент. В последние дни она едва удостаивала его взглядом, не говоря о том, чтобы находиться в одной комнате. Если так пойдет и дальше, вряд ли можно ожидать, что они снова будут спать вместе. Впрочем, Лео об этом не жалел. С тех пор, как он потерял ногу, это занятие стало походить сперва на работу, а под конец на унижение. Пускай она оставит свою дырку себе, а он возьмет все остальное. На его взгляд, это было вполне справедливым разделом активов.

– Решили к нам присоединиться, ваша светлость? – спросил он.

– Ну, раз уж здесь есть свободное кресло… – Она спокойно встретила его взгляд, с еще более царственным видом, чем обычно, располагаясь на высоком кресле в дальнем конце стола. Том самом, которое много веков оставляли пустым для Первого из магов. – Байяз к нам вряд ли присоединится, не так ли?

Это были, наверное, первые слова, которыми они обменялись после повешения. Что это, первые признаки оттепели посреди зимы их супружества? Или, что более вероятно, на поверхность вновь выползла ее безжалостная, реалистичная натура, и теперь она старалась извлечь наибольшую выгоду из того, что не могла изменить. Любовь к победам всегда была в натуре Савин. Но если она собирается сражаться с ним, лучше ей сразу привыкнуть к вкусу грязи.

– Ну что ж, я думаю, мы все собрались. – Лео подался вперед, положив сжатый кулак на стол. – У нас теперь новый Закрытый совет. Молодой. Голодный. Дюжина мужчин – и женщин, – готовых перековать Союз в соответствии с запросами новой эры!

Раздались вежливые аплодисменты. Хлопали все, исключая Савин. Она сидела со свойственным ей ледяным достоинством, устремив вдоль стола на Лео свирепый взгляд, словно он поил ее мочой. Но он не собирался позволить ее гребаным уязвленным чувствам испортить ему момент торжества.

– С прискорбием я должен сказать, что наше государство слабо, – прорычал он, ввинчивая кулак в дерево. – В нем завелась гниль еще задолго до Великой Перемены. Армия раздроблена, деморализована. Мы должны вернуть людям их гордость! Их чувство цели!

Гловард захлопал в ладоши:

– Хорошо сказано, ваша светлость!

– Мы могли бы начать с возвращения площади Маршалов ее былого величия. Все эти имена под ногами… безобразное напоминание о вещах, которые лучше забыть. Испорченные плиты следует заменить на новые, чтобы мы вновь могли проводить учения, парады, маневры, демонстрации Союзной мощи…

– Мне кажется, это будет ошибкой, – вмешалась Савин.

Лео мрачно лизнул дырку в зубах.

– Да что вы говорите?

– Площадь должна остаться площадью Мучеников, – продолжала Савин, не сводя с него вызывающего взгляда, который совсем не понравился Лео. – Если мы сотрем свидетельства наших ошибок, как мы сможем на них научиться? Нет, мы должны оставить имена тех, кто погиб ради Великой Перемены, – и добавить к ним имена ее жертв! Увековечить память об ужасах и старого, и нового режимов, в надежде, что мы никогда их не повторим! Союз, который мы строим, должен быть лучше старого.

Она тоже положила на стол кулак, стиснутый так сильно, что побелели костяшки.

– Все это не может оказаться напрасным! Не может!

Последовало задумчивое молчание. Потом Карнсбик медленно кивнул:

– Очень хорошо сказано, ваша светлость.

Лео, хмурясь, искоса взглянул на Юранда. Тот отвечал ему открытым взглядом, слегка приподняв брови, словно щенок, просящий подачки. Как он делал всегда, когда мать Лео выдавала какую-нибудь чепуху, с которой он был согласен.

– Ну что ж. – Лео кисло пожевал губами, потом с усилием изобразил на них едва заметное подобие улыбки. – Я, конечно же, не собираюсь лишать Любимицу трущоб возможности сделать пару сентиментальных жестов. Называйте площадь как вам нравится. Основной пункт остается неизменным: мы со всех сторон окружены угрозами. Наши крепости на границах заброшены, наш флот не отвечает современным требованиям. Первым нашим делом должно быть укрепление и обновление военной мощи королевского…

– Лорд-регент затронул очень важный вопрос, – прервала Савин, – и именно поэтому нашим первым делом должно быть изыскание финансов. Администрация короля Джезаля совершила множество ошибок, но худшая из них состояла в том, что они тратили деньги, которых у них не было.

Все повернулись, чтобы посмотреть на Лео.

– Мы все это знаем, – буркнул он. Ему не требовалась лекция о том, что не следует совершать одну ошибку дважды.

– В качестве надежного финансового основания нам требуется новая система налогообложения, – продолжала Савин. – Что скажет наш министр финансов Валлимир?

– Необходима радикальная реформа. – Валлимир принялся раздавать аккуратно перевязанные стопки распечатанных листков. Похоже, люди на том конце стола пришли сюда хорошо вооруженными. – Здесь перечислены возможные варианты, как этого достичь. Повышенные налоги на землю и доход, уничтожение привилегированных категорий и продажных постов, взимание пошлины с торговой и предпринимательской деятельности, усиленные меры против коррупции…

– Мы не можем равняться на прошлое, – сказал Карнсбик, глядя поверх глазных стекол. – Нам необходимо избежать разрушительных долгов, отравивших царствование короля Джезаля.

– Великая Перемена, по крайней мере, избавила нас от тирании банков, – заметил Корт.

Ишер листал предложенные бумаги, и его лицо все больше мрачнело.

– Только для того, чтобы надеть на нас ярмо сборщиков налогов?

Они принялись спорить, долго и нудно. Соотношения, допущения, льготы… Лео почти не понимал смысла их препирательств. Еще немного, и он начнет жалеть, что не обращал большего внимания на речи своей матери во время утомительных заседаний совета у них в Инглии… Впрочем, до этого еще не дошло.

Он откинулся на спинку кресла, жалея, что не взял с собой вина. Его место в седле! Или лучше, возможно, что-нибудь наподобие открытого экипажа? Это будет не так болезненно… Как бы там ни было, его место – рядом с теми, кто сидит в седле! Он скосил взгляд на Юранда. Его место – в походе! Чтобы ветер в спину, а спереди враг! Поднимать людей в атаку, высоко вздымая меч!

– Нам нужны деньги на восстановление города, – говорил Корт.

– И модернизацию, – добавил Карнсбик.

– Может быть, устроим в этом году летний фехтовальный турнир? – предложила Селеста. – Это одна из наших излюбленных традиций, дающая людям вдохновение, чувство уверенности и общей цели.

– Прекрасная идея, – поддержала Савин, одобрительно постучав по столу кончиками пальцев.

Лео вмазал по столешнице кулаком, так что все лица рывком повернулись к нему – как им и следовало.

– Деньги нам нужны на наши войска! Пушки. Корабли. Какая польза в прогрессе, если его нельзя превратить в оружие? Мы должны вновь научить наших врагов уважать союзную мощь! Задушить их на море, раздавить на суше! Заставить себя бояться! – Удар по столу сработал один раз, поэтому Лео повторил тот же прием с еще большей силой, так что стопка бумаг перед Кортом покосилась. – Мы должны объявить о наших претензиях на город Сипани.

Посреди воцарившегося нервного молчания верховный консул прочистил горло:

– На каком основании, ваша светлость?

– Не знаю, придумайте что-нибудь.

Над столом замелькали многозначительные взгляды.

– Но… Сипани давно уже считается нейтральной территорией…

– Талинская Змея однажды захватила город, – проскрипел Лорсен, – но даже она не осмелилась его удерживать. Мы спровоцируем яростное противодействие со стороны стирийцев…

– Разумеется, черт возьми! – отозвался Лео. – Я рассчитываю на это.

Гловард с Хайгеном согласно кивали, но даже Юранд уже не выглядел убежденным. Его чертова умоляющая мина сменилась чертовой расстроенной миной. Еще немного, и он начнет цитировать высказывания Столикуса о достоинствах терпения.

Савин устремила на него спокойный взгляд через стол.

– Король Джезаль дрался со стирийцами в трех войнах. Все, чего он добился, – это потерял миллионы марок, погубил тысячи людей и спустил престиж Союза в сточную канаву. Да, несомненно, мы должны модернизировать наши войска. Да, разумеется, мы должны защищать наши интересы. Но мы добьемся гораздо большего, торгуя со Стирией, а не воюя. Я предлагаю, чтобы мы пригласили короля Яппо в Адую с официальным визитом, чтобы обсудить области взаимных интересов…

– Какие общие интересы могут быть у нас с этим гребаным дегенератом? – фыркнул Лео.

– Стирия представляет собой растущий рынок, – заметил Корт, тряся брылями.

– Потрясающие возможности! – пробулькал Карнсбик.

– Такое решение может оказаться… наиболее прагматичным, – проскрипел архилектор Лорсен.

Савин пожала плечами:

– Бывают лучшие способы добиться желаемого, чем захватывать это силой.

Если они и были, Лео они ничуть не интересовали, и, уж разумеется, он не собирался больше тратить силы на гребаные обсуждения.

– Давайте проголосуем, – рявкнул он. – Кто за то, чтобы объявить о наших претензиях на Сипани?

Он небрежно вскинул руку, и руки остальных взметнулись вверх вместе с ним. Юранд, Гловард, Хайген… и все? В дальнем конце стола никто даже не шевельнулся! Лео уставился на них, не в силах поверить. Это было точь-в-точь как при Стоффенбеке – когда он выступил на восходе солнца, уверенный в победе, и в холодном смятении обнаружил, что к врагу прибыло подкрепление.

Словно чтобы еще больше растравить его рану, Савин, дав молчанию протянуться еще несколько неловких мгновений, спокойно произнесла:

– Кто поддерживает идею официального визита?

Теперь руки поднимались более медленно, но не менее решительно – и их было гораздо больше. В том, что четыре Савиновых подпевалы голосовали так, как предложила она, не было ничего удивительного, хотя его, конечно, потрясло, что у них хватило на это духу. Еще большим шоком было то, что ему осмелились противостоять Флассенбек и Лорсен, – впрочем, Лео всегда полагал, что бюрократам нельзя доверять, особенно тем, кто пережил чистки. Но вот последнее предательство поистине не укладывалось в голове. Лорд-канцлер Ишер, сидя в кресле, которое Лео только что ему предоставил, вместе со всеми учтиво поднял обшитую галунами руку.

– Что это вы такое делаете? – прошептал Лео.

Ишер откашлялся.

– Я, гм, согласен с ее светлостью леди-регентом, – прогундел он, стараясь не встречаться с Лео взглядом. – Торговля со Стирией даст нам гораздо больше, чем война.

В том смысле, что она даст ему гораздо больше! Лео хотел назвать его в лицо вероломным трусом и потребовать ответа, чем Савин его подкупила, но был настолько ошеломлен, что не смог найти слов. Он поглядел на Юранда, и тот поглядел в ответ, столь же бледный от потрясения. Очевидно, никакое тщательное изучение трудов Столикуса не подготовило его к подобному обходному маневру.

– Восемь против четырех за официальный визит, – проговорила Савин, делая аккуратную пометку. – Верховный консул Флассенбек, не соблаговолите ли вы вызвать сюда стирийского посла, чтобы мы могли передать через него формальное приглашение королю Яппо? И потом, леди Селеста, свяжитесь, пожалуйста, с моей личной секретаршей Зури относительно повестки дня на время переговоров…

– Какого хера? – взорвался Лео, брызжа слюной.

Снова молчание, еще более неловкое, нежели предыдущее. Савин некоторое время продолжала писать, потом подняла голову от своих бумаг.

– Не мог бы Закрытый совет дать нам с его светлостью несколько минут на частную беседу?

Судя по скорости, с которой они покинули свои места, всем и без того не терпелось это сделать.

* * *

Кинув последний беспокойный взгляд через плечо, Селеста дан Хайген затворила дверь в Белый Кабинет, оставив Савин наедине с супругом.

Ощутив внезапный прилив острой боли, Савин поневоле заерзала на чертовски неудобном кресле. Месячные начались как нельзя вовремя, впервые с того времени, как она забеременела, и оказались не менее болезненными, чем обычно. Знакомая тупая боль тянула низ живота, распространяясь на задние части бедер и время от времени простреливая через зад, в качестве незначительного облегчения. Савин, как всегда, напрягала каждый мускул, чтобы выглядеть совершенно расслабленной и превратить мучительную гримасу в выражение спокойного достоинства.

– Неужели ты думаешь, что я тебе позволю украсть это у меня? – прошептал Лео, побелев от ярости.

У Савин не было сомнений, что он сделался весьма опасным человеком. Она сама видела, как он без малейшего колебания пронзил грудь маршала Фореста. Однако ей уже доводилось на своем веку сталкиваться с опасными людьми. Самое главное здесь – это подготовиться. И потом уже не уступать ни на йоту.

– Украсть «это»? Союз, ты имеешь в виду? – Савин говорила медленно, отчетливо, словно школьная учительница, объясняющая арифметику склонному к истерикам ученику. Возможно, это лишь разъяряло его еще больше; во всяком случае, она сильно на это надеялась. – Союз не твой, Лео. Он принадлежит нашему сыну – королю. Мы всего лишь его временные хранители. Вдвоем.

Он вцепился в стол, схватил несколько бумаг и скомкал их в дрожащем кулаке. Хотя кулак у него оставался только один, Савин знала, какая сила в нем по-прежнему таится.

– Убирайся, – выдавил Лео сквозь стиснутые зубы.

Савин выпятила подбородок.

– Позволь мне быть откровенной: ты скорее побьешь меня в беге наперегонки, чем выставишь из этого кабинета.

– Здесь командую я…

– Ты уверен? Я начинаю думать, что ты недостаточно внимательно прочел Великую декларацию Открытого совета. Могу тебя заверить, что я писала ее очень внимательно. Она дает мне в точности те же права, привилегии и власть, что и тебе. Вопросы государственной политики решаются Закрытым советом в порядке голосования, и, как ты видишь, подавляющее большинство на моей стороне.

– В таком случае я их заменю!

– До тех пор, пока его величество не достигнет совершеннолетия, ты не можешь никого удалять без моего одобрения, так же как я не могу никого назначать без твоего.

– Тогда я пригоню сюда взвод солдат! – Лео побледнел еще больше. Круги вокруг глаз, делавшие его лицо похожим на череп, пугающе напоминали Савин ее отца. Но хотя ее отец тоже совершил много ужасных вещей, он все же не дошел до того, чтобы заказывать на эти сюжеты героические картины. – Посмотрим, как будут голосовать эти мерзавцы, когда к их шеям приставят обнаженные клинки!

Савин сощурила глаза:

– Скорее ты побьешь меня в бросании мяча левой рукой. Тебе следует знать, что я подготовила исчерпывающие распоряжения. Только попытайся захватить власть – и у тебя не будет угля, не будет хлеба, не будет денег! Я скую тебя по рукам и ногам мятежами и бунтами. Я похороню тебя под ураганом памфлетов! Разве ты не видел, как я теперь популярна? Ты собрался угрожать Матери нации? Низложить Любимицу трущоб? Да ты мигом получишь новую Великую Перемену – и это если армия тебя поддержит. Но не забывай о том, что они клялись в верности не тебе, а королю. А ты не король, Лео. Ты меньше король, чем я!

В воцарившемся угрюмом молчании они сверлили друг друга взглядами поверх этого видавшего виды стола, в этой грязной, душной, слегка воняющей лошадьми комнате, которая являла собой самую вершину власти.

– То есть ты нанесла мне удар в спину. – В его голосе звучали жалобные нотки. – Черт подери, моя собственная жена! Надо было отдать тебя сжигателям.

Ему не повезло: эта отсылка к прошлому совпала с особенно свирепой судорогой, сжатым кулаком стиснувшей ее внутренности. Савин двинулась вперед, оскалив зубы:

– Ты, мать твою, так и поступил, вероломный говнюк! А потом захватил трон, наплевав на мои желания, а потом убил моего брата! И теперь я заставлю тебя заплатить по гребаному счету!

По мере того, как она выкрикивала все это, выражение его лица изменялось. Вместо ярости пришло изумление, а под конец он безрадостно усмехнулся:

– О, так, значит, это я злодей? Забавно, как мы легко забываем, а? Ты помнишь наше восстание? Я тогда собирался сменить состав Закрытого совета, но оставить Орсо на троне – ты сказала мне, что это то, чего хочешь ты! Любимица трущоб ведь не стала бы врать собственному мужу, верно?

Савин сглотнула и промолчала. Лео ткнул пальцем в пустое кресло Ишера:

– Однако наш гибкий лорд Ишер рассказал мне совсем другую историю! Что вы с ним договорились тихонечко удалить Орсо, чтобы ты стала королевой! И это была не единственная сделка, которую ты заключила за моей спиной, не так ли? Я всегда думал, как странно, что Стур вот так взял… – он щелкнул пальцами, – и поменял свое мнение насчет того, стоит ли нам помогать. Ничего удивительного, ведь ты предложила ему Уфрис!

Савин с трудом удержалась от гримасы. Но ее муж еще не закончил перечисление ее грехов:

– Когда мы вешали твоего драгоценного братца, я что-то не слышал, чтобы ты умоляла сохранить ему жизнь! Ты знала, что это должно быть сделано. Знала, но хотела, чтобы можно было обвинить кого-то другого. Ты хоть сама веришь в собственную ложь или только делаешь вид? Какое лицемерие! – Схватившись за столешницу, Лео рванул ее, словно собирался отодрать. – Как ты можешь сидеть здесь и с серьезным видом рассуждать об ужасах старого режима, когда ты сама была этим режимом! Кто вырезал все эти имена на площади Мучеников, как не твой собственный отец? Никто не получил от этого большей выгоды, чем ты, и никому не было больше наплевать! Да как ты смеешь надевать теперь белое платье и проповедовать мне о том, что все это «не может оказаться напрасным»? Разыгрывай из себя Адуанскую святую сколько хочешь там, снаружи, – фыркнул он, – но хотя бы здесь давай не будем никого обманывать. Ты можешь звать меня вероломным, звать меня безжалостным – но спроси, от кого я этому научился!

Снова угрюмое молчание, снова они сверлили друг друга взглядами, сидя в жестких креслах, куда их загнали собственные амбиции. Потом Савин в кои-то веки позволила себе опустить плечи.

– Ты прав, – проговорила она, морщась и пытаясь надавить ладонью сквозь корсет на ноющий живот. В конце концов, он ведь действительно был прав. – Может быть… со временем я начала сожалеть о том, что сделала, и поэтому мне ненавистно было видеть, как ты делаешь то же самое. Это правда, я сыграла во всем этом свою роль. Даже ведущую роль. Я строила козни, лгала и предавала. А ты был тем, кто за это расплачивался. Ты и Орсо, а также все те, кого я смолола в муку на своих фабриках, отправила на бойню в своих сражениях и оставила гнить от болезней в своих трущобах. Я раскаиваюсь в сделанном. Мне жаль Орсо и жаль тебя. Я раскаиваюсь во всем, но… если подумать, сейчас, если бы мне снова выпали такие же возможности… я не могу поручиться, что не поступила бы точно так же.

Она встретила его взгляд и слегка пожала плечами:

– Так что, может быть, в конце концов… это я – злодей.

Лео не спускал с нее взгляда, сидя на противоположном конце стола.

– Итак… Ты отказываешься от своей позиции по Сипани?

– О нет! Я ни от чего не отказываюсь.

Еще мгновение Лео смотрел на нее, слегка приоткрыв рот. Потом безвольно обмяк в кресле.

– Неужели вот так каждый раз и выходит? Ты получаешь то, чего ты хотел, но каким-то образом оказывается, что хотел ты совсем не этого? И каждая победа оборачивается поражением, просто другого рода?

Он выглядел настолько изможденным, настолько разбитым, что Савин разрывалась между отвращением и жалостью. Простить его она не могла, но знала, что сама способствовала тому, чтобы он стал тем, кем он стал. К добру или к худу, они были скованы одной цепью.

Отставив в сторону свой гнев, она устало вздохнула.

– Речь не о победе и не о поражении, Лео. Речь идет о нашем браке. – Теперь она позволила себе вытащить из рукава коробочку и вложила понюшку в одну ноздрю. – Еще до свадьбы я предлагала тебе рассматривать его как деловое соглашение. – Она подавила желание чихнуть. – И предлагаю рассматривать его так и дальше. Партнерам необязательно встречаться друг с другом по каждому пункту. Откровенно говоря, на личном уровне они даже могут презирать друг друга. – Она сунула щепотку в другую ноздрю. – Но благоразумные партнеры сотрудничают друг с другом ради общего дела. И я предлагаю тебе сотрудничать. Ради наших детей, которым нужен отец. Ради Союза, которому нужен защитник. – Она вытерла нос платком. – Вместе у нас будет возможность сделать так много хорошего! Будет преступлением отбросить эту возможность только потому, что мы не можем договориться друг с другом.

И она со щелчком захлопнула крышку.

– Я буду с тобой сражаться, если это понадобится. – Лео пошевелил бесполезной левой рукой внутри куртки. – Я никогда не отступал в драке!

– Прошу тебя! – Савин подавила гримасу: у нее вновь скрутило живот. – Это не бульварный роман. Ты, может быть, и не злодей, но можешь быть уверен, что ты, черт побери, и не герой!

Она снова расправила плечи и вернула на лицо улыбку.

– Селеста!

В двери приоткрылась щелка, из которой показалось напудренное личико нового министра торговли.

– Да, ваша светлость?

– Зовите обратно Закрытый совет! У нас много работы.

Проклятия и благословения

В черноте ночи Долгий Взгляд открылся, и она увидела все.

Она увидела лысого ткача: работа на его станке была погублена, миллионы оборванных нитей болтались в пустоте. Однако он уже сшивал все обратно – терпение, терпение – и улыбался за работой. Он вытянул руки, и одна опустилась на голову черноволосого мальчика, а другая на голову светловолосой девочки.

Она увидела, как эта девочка становится смеющейся женщиной: на ее глазах поблескивали стекла, на золотистых кудрях была водружена высокая шляпа, и эта шляпа изрыгала дым, плевалась пеплом, она затмила кровоточащее солнце и погрузила весь мир в полумрак. Женщина послала воздушный поцелуй, и поцелуй стал монетой, тысячей монет, миллионом золотых цепей. Женщина протянула руку, и ее пальцы превратились в железные дороги, и эти дороги перекинулись через море и сплелись в клетку – клетку, которую выковал Стур, и внутри нее находился весь Север.

Она увидела, как черноволосый мальчик становится черноволосым мужчиной – и он воссел на горе костей в круге огня. На его коленях лежал серый меч: серый меч, который никогда не вкладывали в ножны; серый меч, помеченный одной серебряной буквой. Его рассеченные шрамом губы шевельнулись, и он заговорил, но его слова были каплями крови, которые собрались в ручей, который стал рекой, которая превратилась в море, которое прихлынуло к берегам Севера. Кровавый прилив. Потоп, чьи красные воды не отступят никогда.

Она увидела, как кипит Кринна. Она увидела, как Уфрис горит вновь. Она увидела, как раскрываются могилы, исторгая из себя мертвецов. Она увидела трон Скарлинга, разрубленный надвое; деревянные обломки кровоточили. Она увидела нашествие червей, копошащихся на отравленных полях. Она увидела нашествие ворон, дождем сыплющихся с голых ветвей и заслоняющих луну, погружая мир во тьму.

И во тьме она увидела лысого ткача, а в его глазу она увидела пылающий камень, а в пылающем камне она увидела круг рун, а в круге рун она увидела черную дверь, а позади двери – фигуру, поднимающуюся из бурлящего моря, фигуру, сотворенную из ослепительного света, чьи ноги оставляли дымящиеся следы на прибрежной гальке. И фигура проговорила голосом, подобным грому:

– Я вернулся.

…Рикке сорвала с себя меховые покрывала, выскочила из отцовской кровати и скорчилась в темноте, дрожа, хватая ртом воздух; холодный пот ее видения лип к коже, левый глаз горел, как уголь, на татуированном лице.

Она не знала, считать ли Долгий Взгляд благословением за то, что дал ей предупреждение, или проклятием, поскольку теперь она будет каждый день просыпаться в ужасе от увиденного.

Может быть, правдой было и то и другое. Может быть, он всегда был и благословением, и проклятием одновременно.

* * *

– У тебя такой вид, словно ты мертвеца увидала, – заметила Изерн-и-Фейл, хмуря брови, когда Рикке рухнула на трон Скарлинга.

– Так и есть, – прошептала Рикке.

Свет из больших новых окон, которые она проделала, чтобы был красивый вид на океан, слепил ей глаза. Звуки лежавшего за ними Уфриса грохотали в ушах. Обрывки ночных видений рыскали по краям поля зрения, так, словно они уже произошли. Рикке прикрыла глаза – тот, что не видел ничего, и тот, что видел слишком много, – и стерла со лба липкий пот.

Замок ее отца был полон народа. Люди пришли со всех краев Севера, чтобы выразить ей свое почтение.

– Люди! – произнесла Рикке, но ее голос застрял в глотке, превратившись в хрип. – Люди!

Они прекратили гомонить и обернулись, выжидающе подавшись к ней.

– Этой ночью у меня было видение!

Эти слова были встречены приглушенным ропотом. Благоговейным, словно она говорила голосом самого Эуса.

Трясучка нахмурился, блестя металлическим глазом.

– И что ты видела?

Рикке не знала, с чего начать. Ее сердце колотилось от клочков воспоминаний. Она открыла рот, чтобы заговорить…

…И тут двери замка Скарлинга с грохотом распахнулись, и на освещенное место вышел Гвоздь. На его щеке виднелся новый порез, который очень ему шел, а на лице сияла широкая улыбка, которая шла ему еще больше.

– Олленсанд сдался!

– Ты их побил? – спросил Черствый.

– Это не понадобилось, – отозвался Гвоздь, хлопнув его по плечу широченной ладонью, так, что он едва не свалился с ног. – Они сами открыли нам ворота. Мы обошлись с ними мягче мягкого, не беспокойся! Все, что мы с них взяли, – это обещание преклонить колени перед Черной Рикке и платить ей дань. – Он пожал плечами: – Ну, и еще кое-что они добавили добровольно…

Он махнул в сторону двери, и в зале появилось несколько карлов, каждый из которых катил перед собой здоровенный бочонок.

– Дюжина бочонков их лучшего эля, чтобы мы могли поднять тост за новый Север!

Под радостные возгласы собравшихся они взгромоздили один из бочонков на стол, кто-то выбил топором затычку; плеснула пенная струя, и пара человек принялись плясать в ее брызгах, пока Черствый не забил в фонтанирующую дырку кран и не принялся раздавать кружки.

– И это не все! – проворчал Плоский Камень, вошедший в зал следом за Гвоздем в сопровождении своих ухмыляющихся бойцов. – Мы отправили последних из этих дикарей обратно за Кринну. Они плачут и зовут мамочку. Я думаю, немало лет пройдет, прежде чем эти любители костей и шкур осмелятся снова сунуть нос на нашу сторону реки!

Море веселья, море эля, море добрых новостей.

– Север наш! – взревел Гвоздь. – Ну… точнее, твой.

Он широко улыбнулся Рикке, и кажется, даже слегка порозовел, и поскреб в своей песочного цвета бороде, и опустил взгляд в пол. Впрочем, никто не заметил: все были слишком заняты, хлопая друг друга по спинам и восхищаясь тем, как здорово все обернулось.

Все выглядели такими счастливыми! Лица, на которых Рикке привыкла видеть печать страха или горя. У одной старушки, потерявшей в прошлой войне двух сыновей, по щекам текли слезы. Во имя мертвых, даже Трясучка улыбался!

– Единый Север, – проговорил он свистящим шепотом, словно это была задача, которую сам он никак не мог решить. – От Кринны до Белой реки! Клянусь мертвыми, твой отец бы тобой гордился!

Рикке подумала об отце – как он сидел на своей скамье, потирая заросший седой щетиной подбородок. Принимая сложные решения, чтобы людям не приходилось из-за них беспокоиться. Согнувшись под грузом людских страхов, чтобы людям не приходилось тащить их тяжесть на себе.

Изерн-и-Фейл улыбалась во весь рот, как девчонка, показывая дырку в зубах:

– Я всегда знала, что от тебя можно ожидать великих вещей, Рикке. Но, надо признаться, такого даже я не ожидала! Даже наполовину. Даже на четверть!

Она протянула ей катышек чагги:

– Ну, так что? Что там такое тебе привиделось?

Рикке, мигнув, поглядела на нее, обвела взглядом царящее в зале веселье. Взяла катышек, засунула его за губу. И выдавила на лицо бледную улыбку.

– Да ничего особенного, – отозвалась она. – Все в порядке.

Благодарности

Как всегда – тем четверым, без которых…:

Брену Аберкромби, чьи глаза устали это читать.

Нику Аберкромби, чьи уши устали об этом слышать.

Робу Аберкромби, чьи пальцы устали переворачивать страницы.

Лу Аберкромби, чьи руки устали держать меня в объятиях.

И затем хочу сказать мое сердечное спасибо:

Всем прекрасным и талантливым людям из компании British Publishing, на протяжении многих лет помогавшим мне доносить до читателей книги из цикла о Первом Законе, включая, но ни в коем случае не ограничиваясь именами Саймона Спентона, Джона Уэйра, Джен Макменеми, Марка Стэя, Джона Вуда, Малкольма Эдвардса, Дэвида Шелли, Кэти Эспайнер и Сары Бентон. А также, разумеется, всем тем, кто помогал создавать, публиковал, рекламировал, переводил, а главное, продавал мои книги, в какой бы части мира они ни находились.

Художникам, так или иначе способствовавшим тому, чтобы я выглядел стильно: Дидье Граффету, Дэйву Сениору, Лоре Бретт, Лорен Панепинто, Рэймонду Суонленду, Томасу Альмейда, Сэму Веберу.

Моим издателям по ту сторону Атлантики: Лу Андерсу, Деви Пиллаи, Брэдли Энглерту, Биллу Шейферу.

Моим чемпионам на круге: Тиму и Джен Миллерам.

Человеку с тысячью голосов: Стивену Пэйси.

Тому, кто держал волка по нужную сторону двери: Роберту Кирби.

А также всем писателям, чьи пути пересекались с моими – в интернете, в баре или в писательском кабинете, – предоставлявшим мне помощь, поддержку, дружеский смех и множество идей, пригодных для заимствования. Вы сами знаете, кто вы.

И напоследок, однако, прежде всего:

Моему великому машинисту – Джиллиан Редфирн. Поскольку каждый Джезаль знает в глубине души, что не стоит и гроша без Байяза.

Большие люди

Выдающиеся лица Союза

Его августейшее величество король Орсо Первый – Высокий король Союза, хоть он этого и не хотел. В свою бытность кронпринцем имел репутацию бездельника и прожигателя жизни, но впоследствии одержал неожиданную победу над Лео дан Броком.

Хильди – камердинер и девочка на побегушках короля Орсо, ранее прачка в борделе.

Танни – некогда капрал Танни, сводник и собутыльник Орсо, а впоследствии его знаменосец.

Желток – придурочный прихлебатель Танни.

Бремер дан Горст – искусный фехтовальщик с писклявым голосом, начальник стражи при короле Орсо.

Лорд-камергер Хофф – напыщенной глава королевского двора, сын предшествующего лорда Хоффа.

Лорд-канцлер Городец – измученный жизнью держатель завязок государственного кошелька.

Верховный консул Матстрингер – перегруженный работой координатор внешней политики Союза.

Лорд-маршал Форест – офицер низкого происхождения, славится усердием и впечатляющим набором шрамов. Вошел в Закрытый совет по протекции Орсо.

Лорд-маршал Рукстед – армейская шишка, имеет склонность к ношению бороды и рассказыванию бородатых историй.

Лорд-маршал Бринт – армейская шишка, однорукий соратник короля Джезаля, предавший Орсо и присоединившийся к мятежникам.

Лорд-адмирал Крепскин – командующий флотом Союза.

Лорд Ишер – лощеный и преуспевающий магнат из Открытого совета, участвовал в мятеже против Орсо, но бежал с поля битвы при Стоффенбеке.

Леди Изольда дан Ишер – ничем не примечательная наследница большого состояния, жена лорда Ишера.

Лорд Хайген – педантичный магнат из Открытого совета, участвовал в мятеже против Орсо и был взят в плен.

Инглийцы

Лео дан Брок, он же Молодой Лев – прославленный герой и дискредитировавший себя лорд-губернатор Инглии. Поднял мятеж против короля Орсо и потерял в битве руку и ногу.

Финри дан Брок – мать Лео дан Брока, превосходный стратег и организатор.

Юранд – лучший друг Лео дан Брока, ныне впавший в немилость. Чувствительный и расчетливый.

Гловард – друг Лео дан Брока, ныне впавший в немилость. Очень большой.

Круг Савин дан Брок

Савин дан Брок – жена Лео дан Брока, дискредитировавшая себя леди-губернаторша Инглии. Некогда инвестор, светская львица и прославленная красавица, теперь заключена в тюрьму по обвинению в государственной измене.

Зури – не имеющая себе равных компаньонка Савин, беженка с Юга.

Фрида – одна из многочисленных горничных Савин, заведующая ее гардеробом.

Метелло – горничная Савин, горбоносая стирийка, специализирующаяся на париках.

Гарун – брат Зури, плотного телосложения.

Рабик – брат Зури, стройный и симпатичный.

Занд дан Глокта, он же Костлявый – отец Савин, некогда самый страшный человек в Союзе, глава Закрытого совета и инквизиции его величества. Теперь удалился от дел.

Арди дан Глокта – мать Савин, известная своим острым языком.

Гуннар «Бык» Броуд – бывший лестничник, борющийся со своей склонностью к насилию. Прежде был ломателем, затем заведовал «трудовыми отношениями» при Савин.

Лидди Броуд – многострадальная жена Гуннара Броуда, мать Май Броуд.

Май Броуд – здравомыслящая дочь Гуннара и Лидди Броудов.

Хонриг Карнсбик – «великий машинист», знаменитый изобретатель и промышленник, сооснователь Солярного общества вместе с Савин дан Брок.

Диетам дан Корт – прославленный инженер и строитель мостов, партнер Савин, владеющий вместе с ней долей канала.

Селеста дан Хайген – заклятая соперница Савин.

Полковник Валлимир – бывший партнер Савин, владелец фабрики, где использовался детский труд.

Леди Валлимир – жена полковника Валлимира, встретившаяся с жизненными трудностями.

Карми Грум – талантливая художница.

Маджир – сподвижница Савин из криминального братства Адуи.

Ломатели и сжигатели

Виктарина (Вик) дан Тойфель – бывшая заключенная, затем была инквизитором, шпионя для архилектора Глокты, но вновь сменила сторону и присоединилась к ломателям.

Огарок – тощий молодой ломатель, которого Вик шантажом заставила себе помогать.

Пайк – бывший архилектор инквизиции с жутко обожженным лицом. Оказался ключевой фигурой, стоявшей за движением ломателей, известной под именем Ткача.

Ризинау – бывший наставник инквизиции Вальбека, инициатор кровопролитного мятежа в этом городе. Самопровозглашенный интеллектуал.

Судья – пылкая предводительница сжигателей, чокнутая психопатка, любящая массовые убийства, или – с другой точки зрения – бесстрашная защитница прав простого народа.

Спиллион Суорбрек – писатель дешевых бульварных романов и вздорных памфлетов, увлекшийся обличительством и демагогией.

Сарлби – старый товарищ по оружию Гуннара Броуда, теперь ставший сжигателем.

Баннерман – нахальный отставной солдат; работал с Броудом, затем присоединился к ломателям.

Хальдер – неразговорчивый отставной солдат; работал с Броудом, затем присоединился к ломателям.

Северяне

Рикке – вождь Уфриса, захватившая Карлеон и половину Севера. То ли благословлена, то ли проклята даром Долгого Взгляда.

Коул Трясучка – правая рука Рикке, внушающий ужас Названный с металлическим глазом. Известный шутник.

Изерн-и-Фейл – наставница Рикке, полубезумная горянка. Говорят, что ей известны все пути.

Скенн-и-Фейл – один из множества братьев Изерн, не сказать чтобы более вменяемый, чем она.

Скофен-и-Фейл – другой из множества братьев Изерн, еще более безумный, чем предыдущий.

Черствый – один из военных вождей Ищейки, известный своей нерешительностью.

Корлет – девочка с крепкими бедрами, знаменосица Рикке.

Бабушка Корлет – мать матери Корлет. Как легко догадаться.

Гвоздь – боевой вождь из Западных Долин, грозный и прославленный воин.

Кауриб – ведьма с головой, сшитой золотой проволокой. Говорят, что она вернулась из Страны мертвых.

Йонас Клевер – ранее был известен как Йонас Крутое Поле и считался великим воином, теперь имеет репутацию ненадежного человека и бездельника. Предал Стура Сумрака, чтобы присоединиться к Рикке.

Нижний – один из бойцов Клевера. Имеет дурную привычку убивать тех, кто сражается на его стороне.

Шолла – разведчица Клевера. Умеет нарезать сыр очень тонкими ломтиками.

Хлыст – паренек, отирающийся среди бойцов Клевера. Абсолютно безнадежен.

Стур Сумрак, он же Большой Волк – некогда король Севера, знаменитый воин и полный говнюк. Теперь, искалеченный, находится в плену у Рикке.

Черный Кальдер – хитроумный отец Стура Сумрака, некогда истинный властелин Севера.

Плоский Камень – самый верный из боевых вождей Кальдера.

Траппер – воин-Названный на службе у Кальдера.

Жилец Курганов – имеющий дурную славу предводитель сотни племен из-за Кринны. Питает слабость к костям.

В Талине, Сипани и Вестпорте, стирийских городах

Король Яппо мон Рогонт Меркатто – король Стирии.

Великая герцогиня Монцкарро Меркатто, она же «Талинская Змея» – мать короля Яппо, показала себя грозным военачальником и безжалостным политиком, обеспечившим объединение Стирии.

Принцесса Карлотта – сестра короля Орсо и жена сипанийского канцлера Соториуса, обладает приятным характером.

Ее августейшее величество королева Тереза – вдовствующая королева и мать Высокого короля Союза.

Наставник Лорсен – бесцветный наставник инквизиции в Вестпорте.

Филио – почтенный вестпортский старейшина, любитель фехтования.

Сандерс Ройзимих – не столь почтенный вестпортский старейшина, самодовольный крикун.

Дайеп Мозолия – торговка тканями, имеющая влияние на политическую жизнь Вестпорта.

Орден магов

Байяз – Первый из магов, легендарный волшебник, спаситель Союза и член-учредитель Закрытого совета.

Йору Сульфур – бывший ученик Байяза, ничем не примечательный, помимо того, что имеет глаза разного цвета.

Пророк Кхалюль – прежде Второй из магов, а теперь заклятый враг Байяза. По слухам, был убит демоном, что повергло весь Юг в хаос.

Конейл – Третья из магов, занимается своими непостижимыми делами.

Захарус – Четвертый из магов, направляет течение событий в Старой Империи.

Примечания

1

Девиз журнала «Парижские революции» (Révolutions de Paris), который Лустало редактировал в 1789–1790 гг. Точно неизвестно, кто автор цитируемой фразы, она приписывалась в т. ч. Пьеру Верньо, главе партии жирондистов. – Здесь и далее прим. пер.

2

Лебон Гюстав. Психология масс. 1895.

3

Распространенная, но не очень точная цитата из работы К. Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (1852), являющаяся отсылкой к высказыванию Гегеля о повторяющихся исторических событиях («Лекции по философии истории», 1837), хотя исследователи отмечают сходные мысли еще у Фукидида и Плутарха. Собственно, идея о смене трагедии фарсом также встречалась до Маркса – у Г. Гейне («Идеи. Книга Le Grand», 1827), так что самому Марксу принадлежит только афористическая формулировка.

Content

Джо Аберкромби
Мудрость толпы

Часть VII

Чувствовать себя королем

Перемена

Маленькие люди

Больше не ввязываться

Тащи короля!

Все карты

Вопросы

Граждане

Чудеса

Небольшое публичное повешение

Гадючье гнездо

Свободная коммуникация

Политик

Гнев

Возможности

Напоказ

На этот раз по-другому

Ссоры

Слишком много принципов

Часть VIII

Море ужаса

Заговоры

Хуже, чем убийство

Уроки

Далеко не закончено

Единственное объяснение

Благотворительность

Нужная работа

Весь мир – лагерь

Лучше, чем резня

Вопрос времени

Брать и держать

Оттепель

Любовь, ненависть, страх

Этот недоделанный заговор

Скандальное разоблачение

Чистота

Ни одной карты на руках

Громоздить ужасы

Драконьи сокровища

Никто не спасен

На одной стороне

То, что они любят

Маленькие люди

Удовлетворение и сожаление

Часть XIX

Готовы к битве

Мы знаем, кто ты

На сторону святых

Приговор

Выковывая будущее

Недопеченный хлеб

Солнце новой эры

У нас должны быть враги

Море власти

Не ради награды

Искупление

Ничего хорошего

Так много перемен

Хорошие времена

Сделать сердце каменным

Ответы

Единственное преступление

По следам великих

Выбрать момент

Небольшое частное повешение

Злодей

Проклятия и благословения

Благодарности

Большие люди

Выдающиеся лица Союза

Инглийцы

Круг Савин дан Брок

Ломатели и сжигатели

Северяне

В Талине, Сипани и Вестпорте, стирийских городах

Орден магов

Примечания