Яцек Пекара

Меч ангелов

И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся Зверю и образу его и принимающие начертание имени его.

Откровение Иоанна Богослова (14:11)

Jacek Piekara

Miecz aniołów

Публикуется с разрешения автора и при содействии Владимира Аренева.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2004 by Jacek Piekara

Cover illustration © Dark Crayon

© С. Легеза, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Глупцы идут на небеса

Ибо что пользы человеку приобресть весь мир, а себя самого погубить или повредить себе?

Евангелие от Луки (9:25)

Злой разбойник орал, как Богом проклятый (впрочем, как бы ему еще орать-то?), пока легионеры прибивали его руки к распятию. Добрый разбойник кричать не мог, ибо еще до представления ему вырвали язык и зашили рот. Иисус высился над ними, глядя поверх голов страдающим взглядом, и на его лице отражалась мука.

Тем временем легионер в последний раз стукнул молотком по железному гвоздю, а распятие со злым разбойником подняли на веревке и поставили вертикально. Женщина подле меня громко охнула, ее сынок поглядывал на происходившее с пальцем во рту и вылупив глазенки.

Поскольку злой разбойник не прекращал орать (а это могло испортить все представление), легионер ткнул его копьем под сердце. Распятый выгнулся, потом обмяк, а голова его опала на плечо. Изо рта полилась темно-красная густая струйка крови.

Теперь настало время Иисуса. Игравший его актер (в этом случае гвозди вбили меж пальцами, в пузыри со свиной кровью) повел взглядом и громко сказал:

– Склонитесь пред Отцом и уверуйте в меня. Кто доверится мне, еще нынче будет вкушать Славу Божью!

– Вкушать Славу? – с явным неодобрением пробормотал кто-то рядом со мной. – Мечом Господа клянусь, из года в год все слабее и слабее!

Я повернулся, чтобы взглянуть, кто решился на столь смелые слова, и увидел мастера Риттера – поэта, драматурга и актера. Должно быть, он сердился, что вертеп поручили готовить не ему, ведь с такими представлениями рука об руку ходят немалые деньги. Мастер же Риттер, как и большинство людей творческих, страдал от хронической нехватки звонкой монеты.

В чем, вне всякого сомнения, был подобен вашему нижайшему слуге.

– Видимо, вы пишете похуже, – с издевкой шепнул я и дал ему знак не мешать.

– Отрекитесь от Сатаны! – надсаживался актер, игравший Иисуса. – Се говорю вам: пришел час, когда следует вам сделать выбор. Милосердный Господь глаголет моими устами: покоритесь Славе Божьей!

Один из легионеров присел под распятием и вытащил баклагу с вином, второй, примерившись, ударил Христа тупым концом копья. Толпа взвыла с ненавистью, а в голову легионера ударило гнилое яблоко. Он обернулся в ярости, отыскивая взглядом того, кто это сделал. Но не увидел, а потому лишь сплюнул под ноги и отошел на пару шагов в сторону, чтобы распятие с висящим на нем Иисусом прикрыло его от возможных бросков.

– Это что, трагедия или комедия? – снова услышал я саркастический шепот Риттера.

Он кривил губы в презрительной гримасе, дергая за узкую черную бородку, которую пестовал с недавнего времени: придавала она ему вид обиженного козлика.

Тем временем Иисус печально склонил голову.

– Не покорились вы пред Господом, – сказал будто себе самому, но слова его эхом разнеслись окрест: зрители как раз замолчали, зная, что близится кульминация. – Остались преисполнены гордыней, презрением и равнодушием. И что же мне делать? – Актер повел взглядом по публике, словно ожидая, что та ему посоветует.

– Покарай их! – крикнул кто-то из подсадных, и толпа сразу же принялась вторить ему.

– Сойди к нам, Исусе! Покарай грешников!

– Может, мне следует проявить милосердие? – вопросил актер в пространство.

– Нет! Нет! Хватит милосердия! Покарай их!

– Да! – произнес Иисус громким голосом. – Ибо разве не милосердно убить бешеного пса? Разве не убережет се верную паству? Разве добрый пастырь позволяет, чтобы стадо его дрожало в ужасе пред тварью?

– Нет, не позволяет! Сойди и покарай их! Убей Зверя!

– Да будет так! – крикнул актер, и за его спиной разлилось сияние и раздались громы.

С потолка упало ослепительно белое покрывало, закрывшее распятие. И почти сразу вознеслось обратно, вот только Иисус теперь стоял в сиянии доспехов, в шлеме с широким наносником и с мечом в руке. С плеч его волнами ниспадали вышитые золотыми нитями пурпурные одежды.

– Подменили актера, – пробормотал Риттер – и совершенно впустую, поскольку я и сам знал, что первый актер не сумел бы переодеться столь проворно.

Но публика не могла взять в толк, что произошла замена, поскольку шлем со стрелкой не позволял как следует рассмотреть черты лица.

Легионеры вскочили в притворном ужасе, который немедленно превратился в настоящий – когда Иисус ударил мечом и отрубил голову одному из них, да так, что кровь фонтаном хлестнула из тела на публику, а голова откатилась на край сцены. Конечно, ужас охватил лишь второго легионера: первый-то погиб, не успев понять, что представление приобрело неожиданный поворот. Мужчина пытался заслониться копьем, но меч Иисуса перерубил древко, а потом клинок почти по рукоять вошел в грудь жертвы. Легионер упал на колени с выражением гротескного удивления на лице, а публика верещала и хлопала в ладоши. Седой, похожий на селянина мужчина, стоявший сразу передо мной, отер с усов капли крови. Он глядел на сцену, выкатив глаза, и что-то бормотал едва слышно.

– Ну-ну, – сказал мастер Риттер, на этот раз с ноткой невольного удивления.

Признаюсь, развитие ситуации застало врасплох и меня, поскольку вертепные представления обычно не обретали столь драматичных форм. Конечно, злого и доброго разбойников всегда распинали по-настоящему, но людей на эту роль выбирали из преступников, приговоренных к смерти городским судом. Однако я впервые видел, чтобы на сцене убивали легионеров: второй из игравших Иисуса актеров должен был прекрасно фехтовать, поскольку рубил с умением, заметным невооруженному глазу. Публика была в восторге, я же задался вопросом, не придет ли вскоре в голову творцам действа напустить вооруженных Иисуса и Апостолов на толпу зевак. В конце концов, Писание говорит вполне определенно: «в день тот улицы Иерусалима залиты были кровью». И вот мне думается: не познают ли благодаря фантазиям авторов жители Хез-хезрона древние времена куда лучше, чем им хотелось бы.

Представление, по сути, закончилось: игравший Иисуса актер возвышенным тоном цитировал Святое Писание. К плечам его сумели прицепить золотистый ореол, под потолком же на веревках парило нечто белое и крылатое, долженствующее, согласно замыслу создателей, символизировать ангела. Мне лишь оставалось надеяться, что мой Ангел этого не видит: Его сильно раздражали изображения Ему подобных, вдобавок же Он любил, когда Ему оказывали уважение.

– Пойдем, – вздохнул я, взял Риттера за плечо, и мы стали проталкиваться сквозь толпу.

Кто-то обругал меня, что, мол, мешаю смотреть представление, кто-то обдал запахом лука и пива, еще один – воткнул локоть под ребра. Я сносил все смиренно, хоть и сожалел, что не в служебном платье – не в черном плаще и не в кафтане с вышитым на груди сломанным распятием. Ведь, как я не единожды замечал, люди обретают невероятную способность сливаться с окружающим, едва узрев инквизитора. И тогда даже запруженные толпами горожан хезские улицы делаются на удивление пустынны.

Но мы – функционеры Святого Официума – суть люди тихие и сердцем смиренные. Предпочитаем держаться в тени, чтоб оттуда внимательно следить за грешными поступками ближних. Так уж оно бывает, что из тени проще заметить тьму, а свет лишь ослепляет.

Наконец нам с Риттером удалось выбраться на улицу. Пригревало яркое апрельское солнышко, и в этой первой весенней жаре куда как отчетливо чувствовался Хез-хезрон. Объедки, что скапливаются в переулках, нечистоты, что льются по улицам или засыхают твердой коркой (которую, впрочем, размоет первый же дождь). Грязные потные люди, что никогда не вспоминают о бане и никогда не стирают одежду. Ну и, конечно же, к сердечной болести вашего нижайшего слуги, я оставался одним из немногих, кому все это было ненавистно. Однако именно таков Хез-хезрон, и мне приходилось мириться с тем фактом, что – в горести и в радости – судьба моя была с ним тесно связана.

– Вы снова отказали моей пьесе, – сказал мастер Риттер обвиняющим, но и слегка плаксивым тоном.

– Не мы, но канцелярия епископа, – пояснил я, одновременно обходя пьяницу, который едва не упал мне в объятия. – Вы ведь знаете, что Инквизиториум редко занимается делами, связанными с деликатной материей высокого искусства.

– Да не все ли равно? – махнул он рукой. – Знаете, сколько я потерял?

– А отчего же вы не пишете комедий? – спросил я и отбросил руку карманника, который пытался ощупать пояс Риттера. – Займитесь светлыми сторонами жизни.

Две толстые торговки ссорились у прилавков, одна пыталась огреть вторую по голове чугунной сковородой, но поскользнулась на куче гнилых капустных листьев и упала навзничь, высоко задрав юбки. Мелькнули толстые ляжки с багряными цветочками расцарапанных прыщей.

– Вот, например, – кивнул я. – «Веселые торговки из Хеза». Готовый сюжет для пьесы.

– Все шутите. – Он глянул на меня несколько хмуро, а его бледные небритые щеки покрылись кирпичным румянцем.

– Нисколько не шучу, – ответил я. – Я читал ваши пьесы. Трагическая любовь, злые властители, интриги, предательства, обман, отравительство, убийства из-за угла, страдания в казематах, призраки убитых, лесные духи… Кому это нужно, Хайнц? Кто бы захотел читать или смотреть на такие вещи?

– Вы же, однако, прочли…

Мы сели за столом у корчмы «Под Петлей и Перекладиной». Носила она такое странное название, поскольку в стародавние времена неподалеку стояла городская виселица. Владелец даже показывал гостям прогнивший пенек, который якобы был некогда основанием той виселицы, но сам я думал, что это уловка для привлечения клиентов.

– Кувшин пива и две кружки, – приказал я служанке.

Когда уходила, Риттер попытался схватить ее за попку, но служанка ловко увернулась и оскалила ему в усмешке сломанные зубы.

– Как полагаете, хоть когда-то нам можно будет писать и ставить то, что пожелаем? – спросил он меня. – И чтобы только читатель или зритель решал, чего он хочет?

– Конечно, нет, – рассмеялся я. – Как вам только в голову такое приходит, господин Риттер? Разве позволите вы ребенку одному углубиться в неведомый лес, не рассказав прежде, какой дорогой он должен идти, и не убрав опасности с его пути? Слова обладают великой силой, так что наша повинность – слова эти контролировать. Иначе могут принести они много зла.

– Наверное, вы правы, – пробормотал Риттер, но я видел, что не убедил его.

– Не наверное, а наверняка, – ответил я твердо. – Однако я искренне надеюсь: когда-нибудь мы придем к тому, что церковная или императорская цензура сделаются ненужны…

Риттер изогнул бровь.

– …поскольку мы так выдрессируем людей искусства, что сюжеты, расходящиеся с официальными взглядами, не просто не выйдут у них изо рта – люди эти даже не сумеют найти слов, чтобы высказать крамольные идеи.

– Хотите избавить народ от свободомыслия?

– Нет, господин Риттер. Хотим, чтобы он рассудительно пользовался этой свободой. Слова могут оказаться хуже поветрия. Могут нести смерть и хаос. И кто же в мудрости своей такое позволит?

Он громко вздохнул.

– А может, может… – нервно забарабанил он пальцами по столу, – …может, написать пьесу о Святом Официуме? О ежедневном труде и жизни инквизиторов и о том, как они сражаются со злом, кое нас окружает? Скажем… – Он был явно возбужден собственной мыслью, но я его прервал.

– Лучше не трогать Святой Официум, – сказал я решительно. – Нам не хотелось бы, чтобы о нас писали плохо, но не хотелось бы, чтобы писали и хорошо. Не хотелось бы, чтобы о нас вообще писали. Инквизиториум слишком смиренен, чтобы служить темой для искусства. Ругая нас, вы совершили бы грех, а хваля – устыдили бы нас самих.

– Ну да, – смутился он. – Значит, говорите, «Веселые кумушки из Хеза»?

Я, правда, сказал «торговки», но слово «кумушки» было даже лучше.

– Пусть они ссорятся о выручке или о мужчинах, бьют друг дружку по головам сковородами, дергают за патлы, оскальзываются на брошенных капустных листьях, интригуют друг против друга… Это понравится людям, уж поверьте. Они всегда любят смотреть на тех, кто глупее их.

– Вот только будет ли это все еще настоящим искусством, господин Маддердин? – Риттер взглянул на меня проницательно. – Мне хотелось бы писать о жизни и смерти, о великой любви и о трагизме выбора, о ненависти, пожирающей людей, и о пустой гордыне, о том, где проходит граница между благородством и подлостью, ложью и истиной… – он глубоко вздохнул и опустил голову. – А не о тетках, лупящих друг дружку сковородами.

– Вы должны писать о том, что жаждет ваша публика, – сказал я.

– Ну да-а, – ответил он задумчиво. – Но чего же она жаждет? Хотел бы я это знать…

– Мы ваша публика, – ответил я с усмешкой. – Поэтому старайтесь сначала удовлетворить нас – а там уж как-то оно да будет. Прежде всего не задавайте слишком много вопросов, особенно тех, на которые непросто дать ответы. Мир слишком сложен, чтобы еще и заставлять людей думать. Подарите им минутку-другую беззаботного развлечения, дайте возможность посмеяться над героями ваших пьес, пусть они почувствуют себя лучше, чем есть на самом деле…

Девушка поставила перед нами две кружки с выщербленными краями и кувшин с отбитым ушком. Риттер снова попытался ее шлепнуть, но теперь с куда меньшим запалом – так, что той даже уворачиваться не пришлось. Она щербато улыбнулась и отошла, покачивая бедрами. Я глотнул пива и скривился.

– Грязные кружки, старый кувшин, разбавленное пиво, беззубая служанка – пишите именно об этом. Смело, с открытым забралом, клеймя язвы нашего времени.

– Очень смешно, – пробормотал Риттер, макая усы в пиво. Не был уверен, говорю ли я серьезно или просто насмехаюсь над ним.

– А если бы я написал пьесу о еретиках? – Он чуть придвинулся ко мне и понизил голос. – О том, какие ужасные святотатства они измышляют и как потом, полные раскаяния, горят в спасительном огне очищения? Спасительном огне очищения, – повторил он чуть тише, видимо, чтобы запомнить формулировку. – Были бы там убийственные и подлые интриги. – Он явно увлекся. – Была бы там невинная девица-подросток, влюбившаяся в юношу, который оказался бы тайным еретиком. Он пытается погубить ее тело и душу, она же выдает его силам справедливости, поскольку долг для нее превыше любви…

– …а потом она влюбляется в обворожительного мудрого инквизитора, – закончил я серьезным тоном.

– Ну, не знаю… – задумался он, потирая щеку, и только миг спустя понял, что на сей раз я действительно над ним смеюсь. – Вам не кажется это достойной темой? – спросил почти обиженно.

Неподалеку от нас некий пьяница ступил в грязную лужу, обдав брызгами проходивших мимо молодого дворянина и его слугу. Дворянин грязно выругался и принялся охаживать бедолагу хлыстом, а слуга стоял у него за спиною и повторял перепуганно:

– Ваша милость, вы вспотеете, и что я тогда скажу отцу вашей милости… Прошу, перестаньте…

– Вот ваша тема, – показал я ему. – Публика лопнет со смеху.

Мы некоторое время глядели, как юноша хлещет пьяницу, который лишь комично охал и закрывал руками голову, чтобы уберечь лицо от ударов. Он пытался подняться, но снова поскользнулся в грязи и опять упал в лужу.

– Он ему в деды годится, – вздохнул Риттер. – Разве правильно так вот бить старого человека?

– Тот обрызгал ему плащ. Не заметили? – спросил я, поскольку прекрасно знал, что на улицах Хеза и за меньшее выпускают кишки.

Поэт пожал плечами и отвернулся.

– Не могу на такое смотреть, – пробормотал. – Насилие пробуждает во мне отвращение, хотя и не знаю, поймете ли вы, инквизитор, подобную впечатлительность.

Пьяница уже не мог толком заслоняться, он получил хлыстом в ухо и закричал особенно жалобно, а по седой щетине поползла вниз струйка крови. Несколько недорослей, следивших за происходящим, громко засмеялись.

– Мог бы уже и перестать, – нетерпеливо произнес Риттер, наверняка говоря о дворянчике.

– Конечно, понимаю, – ответил я. – Я человек смиренный и сердечно переживаю, что мои обязанности порой принуждают меня к жестоким поступкам. Но, видите ли, иной раз милосердия и молитвы недостаточно. И кто же нам дал лучший пример в этом, как не Иисус?

Риттер громко отхлебнул из кружки. Со стороны ограды стонов уже было не слыхать – только приглушенное сопение дворянчика, свист хлыста и сетования слуги, который пытался оттащить прочь своего господина.

– Убьет, – вздохнул Риттер и снова приблизил кружку к губам.

– И кому какое дело? – спросил я. – Десятки трупов таких вот, как он, каждую ночь вывозят из города и хоронят в Ямах.

Поэт выхлебал пиво до дна, в очередной раз вздохнул.

– Есть у вас немного времени? – спросил. – Может, захотите взглянуть на представление, которое мы готовим? Это рыцарский роман, – добавил. – И верите ли, нет ли, но случилось сие без вмешательства епископской канцелярии.

– Да неужели? Видно, по недосмотру, – пошутил я. – Но с радостью взгляну на вашу работу, Хайнц. – Я допил пиво и со стуком отставил кружку на стол. – Блевать охота от такой мочи.

Мы вышли на улицу, где молодой дворянчик уже с заметным усилием лупил неподвижное, бурое и покрытое грязью тело, лежавшее в луже. Старый пьяница не шевелился, а вокруг собралась толпа зевак.

– Хватит, – сказал я, проходя мимо. – Свое он уже получил.

Дворянчик на миг прервался и замер с занесенным над головой хлыстом. Были у него красные щеки и округлое, перекошенное теперь гримасой ярости личико. Светлые редкие волосики приклеились ко вспотевшему лбу.

– А вам что за дело? – рявкнул дворянчик. – Ступайте своей дорогой, если сами не хотите получить…

– Следите за словами, вы ведь говорите с функционером Святого Официума, человече, – сценическим шепотом произнес Риттер, а дворянчик судорожно сглотнул. Зеваки принялись быстренько расходиться.

– Наверное, вы правы, – миролюбиво произнес дворянчик, подумав. – Но смотрите, как он измазал мой плащ, – добавил юноша обвиняющим тоном.

Он еще раз рассек хлыстом воздух, словно показывая, что дело вовсе не в том, с кем разговаривает, после чего повернулся к своему слуге.

– Возвращаемся домой, – приказал. – Не могу я показаться госпоже Гизелле в таком состоянии.

И ушел, напряженный, будто струна, похлопывая хлыстом по голенищу сапога. Даже не взглянул больше в нашу сторону.

– По крайней мере, мы сделали добрый поступок, спасши жизнь человека, – сказал Риттер, когда мы свернули на улицу, ведшую к месту, где его труппа проводила репетиции.

– Сделали? – пробормотал я. – Ну, будь по-вашему… Проблема, однако, не в жизни того пьяницы, господин Риттер. Я просто не люблю бессмысленной жестокости. Насилие должно быть словно острый меч, направленный в четко выбранное место. Только тогда его нужно использовать. Господь наш покарал тех, кто прибил Его к Распятию, и тех, кто издевался над Его мукой, но не думаю, что разгневался бы, коли б измазали Его плащ.

– Не всякий найдет в себе смиренность и терпение Христа, – ответил поэт.

– Святая правда, – признал я.

* * *

Сцена, на которой театр Риттера проводил репетиции, располагалась в огромном деревянном сарае, обнесенном кривой оградой из подгнивших досок. У входа на страже стоял один из актеров, поскольку театральные труппы тщательно охраняли свои секреты (или, по крайней мере, делали вид, что охраняют). Голова актера была увенчана рыжим париком, лицо – приклеенной искусственной раздвоенной бородкой. В руках он держал большой обоюдоострый топор. Увидев нас, он махнул им в воздухе, а по легкости, с которой это сделал, я понял, что топор, должно быть, деревянный, хотя и покрашен для обмана зрителей серебряной краской.

– Хайнц! – закричал актер. – Давай, мужик, все тебя ждут!

– Андреас Куффельберг, – представил его Риттер с усмешкой. – В приземленном мире – блудный сын уважаемой купеческой семьи, но в универсуме великого искусства – Танкред Рыжий, кровожадный вождь варваров.

– Хррраггхх! – завыл актер, вознося очи горе́ и потрясая топором.

– Заклятый сей топор ведьмачьим даром

Я получил из рук одной старухи,

И в острие его сокрыты чары,

Чтоб пережить все воинские вьюги, – произнес хриплым басом.

Я поаплодировал, а он просиял и поклонился.

– Мастер Мордимер Маддердин – из Святого Официума, – пояснил ему Риттер, я же заметил, что он ожидает реакции товарища с чуть иронической и шаловливой усмешкой.

Однако ж Куффельберг нисколько не испугался его слов:

– Страшитесь, чаровницы, мрачных инквизиторов,

Блеск их креста глаза вам ослепит.

Страшитесь, ведьмы, страстных слов молитвенных

И пламени, что смерть вам осветит, – произнес он.

Я скривился:

– Насколько помню, эта пьеса запрещена к игре. И если судить по рифмам, искусство лишь выиграло от введения цензуры.

Куффельберг рыкнул смехом. Я отметил, что зубы у него здоровые и белые – редко встречающаяся в наши времена особенность.

– Я – всего лишь актер, или, как говорят, комедиант, – сказал он с притворной смиренностью. – И мне тяжело оценить великое искусство. Как и любое искусство вообще. Хотя то, что написал ты, Хайнц, мне нравится. Аааагррррх! – зарычал он снова, обнажая зубы. – Я – Танкред Рыжий, убийца девиц и страх епископов!

– Наоборот, – пробормотал Риттер холодным тоном.

– Ну да, – признался актер миг спустя. – Я погибаю в последнем действии, – пояснил он мне, – но до того там много веселого. Надеюсь, что вы не вырежете слишком многое, а то было бы жаль.

– Я здесь совершенно частным образом, – сказал я, но знал, что он мне не поверит.

Признаюсь, что мой интерес к искусству слова родился исключительно случайно. Конечно, в Академии Инквизиториума мы изучали некоторые современные и древние пьесы, а наши учителя объясняли, как в невинных на первый взгляд текстах отыскивать богохульную ересь. И вы бы удивились, милые мои, узнав, как много может вычитать между строк опытный инквизитор. Но знакомство с современной литературой, со всеми этими драмами, комедиями, поэмами, шутками и гротесками я свел благодаря печатному мастеру Мактоберту. Некогда я сумел очистить его доброе имя от ложных обвинений, выдвинутых завистниками (да-да, встречаются людишки, которые полагают, будто пламя Инквизиции может служить низким целям), – а благодарный печатник в ответ одаривал меня с тех пор издаваемыми им книгами. Их накопилась уже немалая стопка в моей комнате, но чтение доставляло мне в свободные минутки много приятного.

Я, понятное дело, был далек от мысли, что являюсь знатоком художественной моды, но со смирением признаю, что имел некоторое представление о том, какие звезды сияют на небосводе высокого искусства ярче всего. И конечно, вовсе не Хез, несмотря на свою величину, был городом, где творцы оставались желанными гостями. Аквизгран – имперская столица – превосходил нас в этом на голову: может, оттого, что Светлейший Государь и его свита прикрывали глаза на поэтические вольности и на выходки драматургов и художников. А в Хезе, под твердой рукою Его Преосвященства, со свободой творцов было не столь просто. Епископ Герсард полагал, что паяцев, жонглеров и воздушных акробатов вполне хватит, чтобы развлекать его подданных и ввести достаточное количество sacrum искусства в profanum их повседневной жизни.

– Илона? – спросил Риттер, понижая голос. – Уже появилась?

Куффельберг кивнул.

– Ох, да-да. Появилась.

После чего снова возвел очи горе и, прикрыв глаза, продекламировал с чувством:

– Кожа белее снегов, что на полночи

Слепяще искрятся под звездным сиянием,

И как бриллианты блестят ее очи —

Се милой моей таково обаяние.

– Такая кожа, полагаю, должна бы отливать синевой, – пошутил я, но Куффельберг поглядел на меня с укоризной.

– Сейчас сами все увидите, – сказал. – Клянусь, сердце ваше забьется сильнее. Оно так у всех здесь стучит…

Мы оставили рыжебородого актера у ограды, а сами вошли в барак. На сколоченной из досок сцене уже стояли несколько комедиантов, и еще больше их сидело на лавках, дожидаясь своей очереди. Пока что большинство даже не переоделись – а впрочем, в этом-то не было ничего странного, поскольку костюмы недешевы и обычно их надевают во время представлений, а не на репетиции.

Женщину, о которой говорили Риттер и Куффельберг, я увидел сразу. Тяжело было не заметить, ведь меж остальных актеров она сияла, будто солнце. Высокая, с длинными, волнистыми, пшенично-светлыми волосами и алебастровой кожей. Была одета в голубое платье, которое обнажало стройную шею и тесно облегало высокую грудь.

– У вас играет женщина? – с недоверием прошипел я на ухо Риттеру. – Да люди епископа с вас шкуру спустят!

Конечно, до нас доходили вести о столичных театральных новшествах, где женские роли начали отдавать женщинам, но епископ не скрывал, что считает это оскорблением добрых обычаев и что слова женщин со сцены следует произносить выряженным в женскую одежду юношам с высокими голосами. Все для того, чтобы не подрывать мораль публики и не сеять греховные мысли среди паствы.

– Иначе мы не получили бы денег, – шепнул в ответ Риттер. – Глядите, вон ее отец. – Он указал мне на толстяка в черном кафтане. – Уступил капризам дочки… Пусть девушка наиграется театром, пока может, а потом роль получит молодой Вернер.

– Надеюсь, вы ей об этом сказали?

Риттер глянул на меня искоса и ничего не ответил.

– Ага, – кивнул я. – Не завидую вам, ибо выглядит она как дама, которая знает, чего хочет…

– О да. «О женщины, вам имя – вероломство!» – процитировал он мне из своих же трагедий. – Отцом вертит как хочет. Жаль только, что старикан ходит за ней тенью: никто из нас и думать не смеет, чтобы остаться с ней хоть на миг лицом к лицу.

– А она? Была бы не против? – спросил я, поскольку из опыта знал, что женские уловки совладают с любой охраной.

– Да черт ее… ох, простите… знает, – пробормотал он. – Ей уже двадцать, отец наверняка подобрал ей дворянчика с хорошим гербом. Бога-а-атенького, – протянул Риттер тоненьким голоском. – Раньше или позже купит себе зятька.

Илона воздевала руки к небесам и, глядя куда-то вдаль, признавалась Богу в тоске по любимому. У нее был низкий, но приятный голос и – если только мое грубое ухо верно различало – прекрасная дикция. Остальные актеры стояли, глядя на нее, будто на икону, а юноша рядом даже прикусил кончик высунутого языка.

Я улыбнулся.

– Кровь – не водица, – сказал. – Гляньте на того парня, – незаметно указал на юношу.

– Йоханн Швиммер, – хихикнул Риттер. – Нынче на сцене они изображают пару влюбленных, и я готов биться о заклад, что он продал бы душу дьяволу… о, простите… – глянул он на меня обеспокоенно, но я промолчал, – …лишь бы искусство стало реальностью.

– И у него есть хоть малейший шанс?

– Да какое там! – Риттер махнул рукою. – Он ведь оборванец. Живет, снимая угол у друзей. Старый Ульрик скорее прикажет его убить, а ее – запереть в монастыре.

– Ульрик? И как там полностью? – спросил я.

– Ульрик Лойбе, – сказал Риттер. – У него три магазина и склад в порту. Богатенький старикашка… Получить бы такую Илонку, чтобы грела постель, – и денежки старикана, чтобы грели кошель… Эх, мечты! – Он театрально воздел глаза к потолку.

– Вижу, вы сентиментальная натура, – сказал я ему ядовито.

– Сантименты сантиментами, а жрать и трахаться нужно, – ответил он, пожав плечами. – Да и разве не говорит Писание: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю»[1]? А уж поверьте, с нею я размножался бы, насколько хватало бы сил, днем и ночью. Да и за наполнением тоже дело б не стало. И наполнял бы не землю, само собой.

Я рассмеялся.

– Кажется, эта Илонка не одному лишь Йоханну приглянулась, – сказал я ему.

– Мы тут все… – Риттер оборвал себя и развел руками. – А вы? Так уж уверены в себе? Инквизиторов лепят не из той глины, что остальных мужчин? – спросил он с иронией.

– Глина наверняка та же самая, но процесс обжига – другой, а гончаром был сам Господь, – сказал я наполовину серьезно, наполовину шутя. – Впрочем, вспомните слова Писания: «Сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление; а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную»[2].

– Ха! – подвел он краткий итог моим словам.

Дальше мы в молчании слушали монолог Илоны, сулившей гибель варварскому вождю, от руки которого погиб ее жених. На светлой коже проступил румянец, кулаки она сжимала так сильно, что стало заметно, как побелели косточки, а на виске запульсировала тоненькая голубая жилка. Лицо девушки прекрасно передавало чувства: ненависть, когда говорила о Танкреде, любовь – когда вспоминала любимого, и бесконечную печаль – когда оплакивала его смерть. Я и вправду мог понять, почему она вскружила головы актерам труппы. Божественно прекрасная, сказочно богатая (по крайней мере, с точки зрения этих людей, не наделенных лишним грошиком), а к тому же – фантастически одаренная. У нее было все, чего у них никогда не будет. Интересно, хоть в каком-то сердце восторг уже успел превратиться в ненависть?

Когда она закончила, некоторое время все стояли в молчании, будто музыка ее голоса продолжала звучать в их ушах и сердцах. А потом они принялись рукоплескать. И уж поверьте мне, это были не просто рукоплескания. Риттер бил в ладоши, будто безумный, да и я хлопал – и не затем, чтобы не отставать от остальных, но потому, что игра девушки мне действительно понравилась.

– Чудесно, чудесно, – бормотал Риттер и смотрел на меня горящим взглядом. – Скажите сами, разве она не прекрасна?

Илона улыбнулась и поклонилась всем – и, что забавно, я заметил, что она слегка смешалась от подобных проявлений всеобщей любви. Выходит, слава еще не успела ее испортить…

Я глянул в сторону ее отца и заметил, что старый Лойбе не рукоплещет, а лишь раздраженно поглядывает на сцену. Что ж, наверняка он жаждал, чтобы сценическая неудача развеяла мечты дочери о больших представлениях. А уважение, которое оказала ей актерская братия, наверняка разрушало его планы, он ведь знал, что вскорости придется противопоставить мечтам дочери реальность. А реальностью должен был стать богатый дворянин с хорошим гербом. И полбеды, если он окажется симпатичным, молодым и с добрым нравом, но я не думал, что Ульрик Лойбе слишком уж озабочен характером, возрастом или красотой будущего зятя. Важны будут лишь его связи, достойная фамилия и факт, что дети от такого брака кроме дохода деда получат дворянский герб отца. Я знавал девушек, которых продавали и того дешевле, так что, может, Илоне и правда стоило в своем случае говорить о счастье?

Несомненно, впрочем, было одно: здесь и сейчас она выглядела счастливой. Омываемая аплодисментами, с румянцем на щеках, она кланялась людям, которые многое и многих повидали – но вот именно она стала внезапной вспышкой, осветившей их жизнь.

И только я один не поддавался очарованию девушки. Как видно, инквизиторов и вправду лепят из иной глины.

– Прошу, представьте меня, – попросил я тихо.

Риттер чуть иронично усмехнулся и кивнул. Мы приблизились к сцене и взошли на нее по высоким неоструганным ступеням. Драматург подошел к Илоне, она сердечно обняла его и поцеловала в щеку. Краем глаза я отметил, как Ульрик Лойбе скривился сильнее.

– Солнце мое, это было чудесно… – напыщенно произнес Риттер и отвесил глубокий театральный поклон.

Я заметил, как Йоханн Швиммер отступил на шаг и смотрел в нашу сторону таким взглядом, что им бы со стариком Лойбе сходить на пиво, ибо в тот миг они походили друг на друга словно близнецы.

– Хайнц, ты, как всегда, очарователен, – сказала Илона с усмешкой и погладила его по руке. – Но я всего лишь учусь у лучших. Кроме того, нельзя, говоря такие слова, не произносить их самим сердцем…

Мне всегда казалось, что выражение «покраснел от гордости» всего лишь фигура речи, но… Риттер действительно покраснел от гордости. Как немного нужно для счастья писателю, подумалось мне.

– Представишь мне своего друга? – Илона взглянула на меня, и только теперь я заметил, что ее миндалевидные глаза – голубые, словно горное озеро под яркими лучами полуденного солнца. Я встряхнулся. Понятное дело, мысленно.

– Мордимер Маддердин, – легко поклонился я ей. – Инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

– Вы здесь… по службе? – спросила она, а усмешка исчезла как с ее губ, так и из глаз.

– Меч Господень, конечно, нет! – произнес я быстро. – Но такой вопрос я слышу слишком часто, а порой его еще и сопровождают слова «надеюсь, что нет».

Увы, улыбка уже не вернулась на ее губы. Жаль, поскольку на миг я почувствовал себя странником, от которого темные тучи укрыли солнечное сияние.

– Была рада с вами познакомиться, мастер Маддердин. – Она слегка поклонилась. – Простите, господа, но я должна вернуться к отцу.

Я проводил ее взглядом, когда она уходила. Талия девушки была так тонка, что я, несомненно, сумел бы охватить ее двумя ладонями.

– Если вы надеялись на продолжительную беседу, то не стоило тыкать ей в глаза своей профессией, – пробормотал Риттер.

Я повернулся к нему.

– Я не стыжусь того, что делаю, – сказал резко – возможно, даже резче, чем следовало бы. – И не думаю также, что спасение людей от зла предосудительно. Я служу закону и справедливости, как понимаю их своим скудным разумом.

– Не знаю, понимаете ли вы, – сказал он, склоняясь в мою сторону и понижая голос, словно поверял мне тайну. – Но лампу любви трудно зажечь от поленьев костра…

Я только пожал плечами, поскольку он и так позволил себе слишком многое. Увы, профессия инквизитора для многих сопряжена с кострами, а ведь благословенная смерть грешника в пламени – лишь венец нашей кропотливой работы. Да и костры в наши времена не горят так часто, как некогда, когда жар инквизиторских сердец испепелял целые города. Мы далеко ушли от времен ошибок и извращений, а всякий случай старались теперь исследовать с любезной сердцу Господа тщательностью.

Конечно, были среди нас и такие, кто везде видел дела сатаны. Что, впрочем, не являлось проблемой. Проблемой это становилось в том случае, если, зная о сугубо криминальной природе преступлений, они рядили их в одежды ереси и чернокнижия.

Такие люди лишь позорили доброе имя Святого Официума. Разве что, ясное дело, речь шла о цели более важной, чем просто проявление силы или получение обманчивой власти над ближними. Мне и самому пару раз за свою жизнь приходилось пренебречь законом, но я делал это с мыслью о служении, которое важнее всех правил, выкованных людьми. Ибо Господь в своей неизмеримой мудрости станет судить нас по тому, как мы служили Его Славе, а не по тому, сколь внимательно держались сводов законов. Впрочем, все мы грешны и виновны, и вопрос лишь во времени и размере наказания. Так некогда сказал мой Ангел, и у меня не было причин не доверять его словам.

– Привет, Риттер. – Юноша, влюбленный в Илону, уже, конечно, не высовывал кончик языка, но продолжал выглядеть глупо. – И кого ты привел?

– Мордимер Маддердин, инквизитор, – буркнул я, злой, что тот прервал мои мысли. – И я здесь не по служебным делам, если таков был ваш следующий вопрос.

– Инквизитор? – удивился тот. – Вы здесь… Ах да, вы ведь уже сказали… – Он склонил голову, чтобы скрыть озабоченность.

Я присмотрелся к нему пристальней, поскольку ранее внимание мое главным образом было сосредоточено на прекрасной актрисе. Йоханн Швиммер был чрезвычайно высоким юношей, почти на голову выше меня, но ходил и стоял, сильно горбя плечи. Светлые волосы его были обрезаны ровнехонько над бровями, к тому же имел он курносый нос и слишком широкий рот, что придавало ему вид сельского дурачка. Также я заметил, что у него короткие обкусанные ногти и свежие ранки на кончиках пальцев. Хех, идеальный кандидат для Илоны, подумал я с удивившим меня самого удовлетворением.

– Посмотри, что там с реквизитом, – приказал Риттер. – Там вроде бы треснул меч Фабиана. Займись этим.

– Сделаю, – сказал Йоханн без энтузиазма и исчез за портьерой, что отделяла кулисы от сцены.

– Он не актер? – спросил я.

– Бог мой, конечно, нет. – Риттер почти возмутился. – Наш молодой Фабиан снова колбасит с какими-то девками, а Илона говорит, что не умеет играть в пустоту…

– И поэтому Швиммер вызвался добровольцем. Тип человека, который любит расковыривать собственные раны, верно? – рассмеялся я.

– Именно. Хочешь познакомиться со стариком?

Я искоса взглянул в сторону Ульрика Лойбе, который бережно укутывал дочку плащом. Это хорошо его характеризовало, я же любил людей, которые умеют заботиться о долговременных инвестициях.

– Лучше оставим это, – ответил я.

– Эх, Лойбе все капризничает, а девица-то моложе не становится…

– Капризничает?

– Ну да. Илоне уже попадались действительно приличные партии. Господин де Валеттри, – Риттер согнул указательный палец на правой руке, – секретарь князя Леона и весьма знатный дворянин. Хуберт Готтшалк, третий сын барона Готтшалка, Джованни Помпелло, бастард кардинала Сантини… Ну, это я перечисляю только самых знатных.

– И старик не согласился? – пробормотал я. – Чего он ждет? Сказочного принца?

– В конце концов девушка даст первому встречному, обрюхатится – вот и все, что старик получит от своих капризов, – пожал плечами Риттер. – Ну я не желаю ей этого, – добавил он сразу же, и я не почувствовал в его голосе фальши. – Но сами знаете, как оно бывает… Ладно, садитесь и наслаждайтесь. Мы прогоним еще несколько сцен, а потом можем поступить по примеру Фабиана. – Он подмигнул мне левым глазом и огладил бородку жестом, который, как ему казалось, должен был сойти за сладострастный. – Куффельберг проставляется, поскольку мало у кого из нас денег куры не клюют, а ему как раз крепко повезло.

Я вздохнул и уселся, как он меня и попросил, поскольку на сегодня у меня не было планов, а выпить в компании Риттера и позабавиться с девками не казалось мне худшей идеей на нынешний вечер. Правда, в доме любезной сердцу моему Тамилы у меня был уже неприлично высокий долг, но я рассчитывал, что она не будет против приписать к нему еще некоторую сумму. Особенно если вспомнит, что я всегда плачу свои долги. Хорошо знала об этом и Лонна – предшественница Тамилы, хотя давным-давно не могла уже, из-за достойного сожаления случая, поделиться этим знанием с кем бы то ни было.

* * *

Наверняка я мог бы жить и в более удобном обиталище. Ведь для любого хозяина гостиницы присутствие инквизитора остается определенной гарантией. Ну, например, гарантией того, что гости с большей вероятностью не прирежут друг дружку и не разрушат само здание. Конечно, при условии, что гости окажутся настолько трезвы, чтобы бояться кого-то или чего-то. Но я как-то попривык к трактиру «Под Быком и Жеребчиком» и к его владельцу – Корфису, с которым мы некогда имели несчастье участвовать в битве под Шенгеном. Впрочем, бегство сквозь леса и болота трудно назвать битвой, поскольку единственное, что я запомнил из того дела, – это появляющуюся из тумана тяжелую имперскую кавалерию. А потом мы просто убегали. Но несмотря на то, что это были старые дела, мы – те, кто выжил в той резне – относились друг к дружке со взаимным уважением.

Хотя не раз и не два владельцы других гостиниц предлагали мне комнату, но мне как-то не хотелось съезжать от Корфиса. Правда, он имел дурную привычку разбавлять вино (а вашему нижайшему слуге по вкусу чуть большее соотношение вина в воде), а кроме того, он часто напоминал о просроченных счетах, но как-то да удавалось нам найти общий язык.

В тот день я лежал в кровати и как раз читал последний памфлет, изданный мастером Мактобертом, в каковом памфлете насмехались над некоей благородной и богатой госпожой легкого, однако, поведения, которая была поймана с любовником. Вроде бы памфлет был издан на деньги мужа оной дамы, и я подумал, что у людей встречаются удивительные способы, чтобы дать знать всем вокруг о собственном позоре.

Чтение мое было прервано скрипом ступеньки на лестнице, что вела в мою комнату, а сразу после – согласно с ожиданиями – я услышал быстрый и громкий стук.

– Войдите, – сказал я и кинул книгу на пол. И порадовался мельком, поскольку мне удалось одновременно пристукнуть весьма крупного таракана, как раз вылезшего из щели.

Двери скрипнули (я подумал, что нужно бы сказать Корфису, чтобы тот смазал маслом завесы), и внутрь вошел мужчина, лицо которого показалось мне знакомым. У меня, увы, нет такой невероятной памяти, как у моего приятеля Курноса, да и развлечения минувшего дня притупили мою обычную остроту ума и умение сопоставлять факты.

Пришлец был старым дородным мужчиной, одетым в черный, вышитый золотом кафтан, а на толстых пальцах я приметил соблазнительно поблескивающие перстни. Лицо его окаймляла квадратно постриженная борода, и лишь спустя некоторое время я понял, что именно борода-то меня и обманула. Ибо, когда я видел его месяцем ранее, щеки визитера были гладко выбриты.

Передо мною стоял не кто иной, как отец прекрасной Илоны – Ульрик Лойбе. И что бы искать богатому купцу в комнатах бедного инквизитора? Ха, видимо, именно то, что подобные ему ищут всегда! Решения проблем, в которые их чаще всего ввергала собственная же глупость.

И мне было интересно, прав ли я на сей раз.

– Приветствую, господин Лойбе, – сказал я вежливо, но не стал подниматься с кровати. – Садитесь на табурет.

Он фыркнул: как видно, не привык к подобным приветствиям, – и подозрительно покосился на табурет, у которого одну ножку заменяла стопка книг из печатни мастера Мактоберта. Наконец осторожно уселся.

– Что вас ко мне привело? – спросил я тоном дружеской беседы. – Чем могу служить?

Он положил кулаки на колени и склонился ко мне. Я обратил внимание, что лицо его покраснело и вспотело, и подумал, что навряд ли виной этому только лишь установившаяся в Хезе жара – дело, скорее всего, было в горячности купца.

– Вы ведь знаете мою дочку, верно?

– Удивительная молодая дама, – ответил я. – И позволю себе также заметить, что одаренная необычным талантом.

– Да черта с два «талант»! – почти крикнул он и ударил кулаками в колени. Ощерился, будто хотел меня укусить. Я утер щеку, поскольку капельки слюны долетели до моего лица. – Одно несчастье!

– Что случилось? – Я поправил подушку, устраиваясь поудобней, поскольку, раз уж речь шла о прекрасной Илоне, разговор обещал быть интересным.

– Ее похитили, – выдавил он, покраснев, будто его вот-вот хватит апоплексический удар. – Этот идиот Швиммер и его приятели. Представляете? Похитили ее!

– Ох, – сказал я, не слишком, впрочем, удивленный, поскольку Швиммер производил впечатление свихнувшегося от любви, а такие люди часто решаются на крайне безрассудные шаги. – Надеюсь, вы сообщили людям бургграфа?

– Господин Маддердин, вы считаете меня идиотом? – зашипел он. – Конечно же, я сообщил бургграфу и цеховой милиции, и… – на миг он прервался, словно подбирая слова, – …и другим людям. Тем, кто знает, что происходит в городе…

Я догадался, что в последнем случае он имел в виду тонгов – необычайно опасный, но прекрасно организованный преступный цех. Верно, Лойбе и вправду отчаялся, поскольку оказаться в должниках у тонгов было небезопасно, о каком бы богатом или влиятельном человеке ни шла речь.

– И что?

– И что, и что… – повторил он вслед за мной раздосадованно. – И ничего! Как камень в воду.

– Чего же вы ждете от меня? – спросил я. – Вы ведь должны понимать, что подобное дело – не в ведении Инквизиториума.

– Господин Маддердин… – Он потянулся к поясу, вынул пузатенький мешочек и кинул его, звенящий, на стол.

Я задумался, наполняют ли тугие бока сего мешочка достойные сожаления медяки, любезное глазам серебро или волшебненькое тяжелое золото. Знал, что вскоре выясню это самолично.

– Скажем откровенно, – говорил он, – я знаю, что вы друг друзей и порой помогаете людям, у которых появились проблемы. Я хорошо заплачу, если вы вернете мою дочку. – (Поверите ли, милые мои, я едва не прослезился). – Нетронутую и здоровую.

– Нетронутую? – пробормотал я. – Это уж не от меня будет зависеть. – Он глянул в мою сторону так, будто готов был ударить, я же решил, что у него пунктик насчет девства дочери. – Будем же искренними, как вы и просили. Если уж вы наняли для поисков людей города, то я никак не сумею вам пригодиться.

– Людей города? – почти испугался Лойбе. – Вы говорите о тонгах? – заговорил он шепотом, словно боясь, как бы нас никто не подслушал. – Нет-нет, я и не намеревался… Это же обоюдоострый меч, господин Маддердин, и кому, как не купцам, знать об этом лучше всех?

Ну что ж, по крайней мере, он сохранил капельку здравого смысла.

– Я полагал, что вы, как человек, который знает эту… – он скрежетнул зубами, – …актерскую босоту, сумеете найти хоть какие-то следы.

– Замешан ли в это Риттер? – спросил я. Люблю Хайнца Риттера и не обрадовался бы, отправив его на эшафот. Впрочем, если бы с девушкой не случилось никакой беды, он уж как-то да сумел бы выскользнуть из переделки.

– Не думаю. – Лойбе покачал головой с таким выражением, словно ему непросто было согласиться с мыслью, что хоть кто-то из актеров не имеет ничего общего с его несчастьем. – Это тот дурень Швиммер.

– Один?

– Ну кто-то с ним был. – Лойбе так сильно дернул плечами, что колыхнулись даже складки на шее. – Видите ли, господин Маддердин, мне пришлось отъехать по делам, и я приказал двум доверенным людям и служанке оставаться подле Илоны ночью и днем. Но-о-о, – он взмахнул рукою, а солнце, бросив луч сквозь окно, засверкало на камнях его перстней. – Швиммер и его босота справились со всеми, а мое солнышко… мою кровиночку… похитили… Один лишь Бог знает, какие страшные вещи с ней сотворили!

Произнося эти слова, он уже по-настоящему всхлипывал, а крупные, с горох, слезы ползли по его покрасневшим щекам. Скривил лицо и теперь напоминал большого обиженного ребенка, награжденного попущением злой судьбы буйной бородою.

Что ж, скажем честно, Илоне повезло хотя бы потому уже, что похитил ее влюбленный юноша, а не старый богатый дворянин, который наверняка позабавился бы с ней, пока ему не надоело, а после утопил бы в ближайшем колодце.

А потом я задумался, было ли это вообще похищением. Конечно, вспоминая глуповатую мордочку Швиммера, трудно было поверить, чтобы Илона мечтала о совместном будущем с кем-то этаким. И все же я не раз и не два убеждался: сердца женщин бьются в непонятном для нас, мужчин, ритме, и непросто предвидеть, кому прекрасная госпожа дарует свое сердце.

– Кого-то убили? – спросил я.

– Нет, только избили. Но сильно, – проворчал он. – Я вымолил аудиенцию у бургграфа, но тот лишь посмеялся…

Ясное дело. Если бы господин бургграф занимался каждым похищением в Хезе, то ему осталось бы мало времени для прочих дел. У него и так хватало проблем с тонгами и жаковскими братствами, которые по ночам устраивали такие заварушки, что улицы нашего славного города были словно охвачены гражданской войной.

– Вы узнали что-то от своих людей? Позволите мне их допросить? – спросил я.

– Нет-нет-нет! – взмахнул он широкими рукавами кафтана. – Господи, нет! Уж поверьте, я расспросил их со всеми необходимыми подробностями.

Я был уверен, что Лойбе руководствовался добрыми намерениями. Однако человек несведущий в деле проведения расследований многое мог счесть несущественным – на первый взгляд. Тем не менее решение было за ним, и я прекрасно понимал, что он не хотел, чтобы инквизитор допрашивал людей, связанных с его домом.

– Тогда позвольте расспросить вас, – сказал я. – Как это произошло? Где?

– Ну, на улице. На рынке, в толпе. Напали втроем, схватили мою Илоночку. Сбили тех, кто пытался ее защищать. Служанке, как начала дергать их и кричать, дали палкой по голове…

– Знаете, как выглядели нападавшие? Как были одеты? Говорили ли что-то?

– Лица закрыли капюшонами, к тому же был уже вечер… Ну, в смысле, те двое, поскольку Швиммер не скрывался. У них под плащами были припрятаны палки – оглушили ими моих людей. Были большие, сильные…

Ясное дело. А какими еще они могли быть, с точки зрения избитых стражников? Мелкими и слабыми?

– Как были одеты? – повторил я. – Бедно? Богато? А может, были ряжеными?

Он пожал плечами, будто мои вопросы заставляли его нервничать.

– Обычно, – ответил. – Ага, и еще: у обоих были светлые волосы…

– А можете дать мне другую информацию? Кто-то заметил что-нибудь особенное? Прохожие? Лавочники?

Он покачал головой.

– Нет. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.

– Как всегда, – вздохнул я. – Что ж, позвольте ознакомиться с вашим предложением.

Я наклонился, поднял кошель (тот и вправду был приятно тяжеленьким) и развязал его. На стол хлынул поток золота. Ха, золота! Выходит, карманы у Лойбе не узки и он не жмотится, когда речь идет о его дочери.

– Дам вам еще два таких кошеля, только верните ее целой и невредимой. А еще два таких же, если, – глаза его сузились в щелки, а в голосе я услышал холодную ненависть, – если, никому о том не говоря, доставите мне Швиммера. Живым.

Охо-хо, подумалось мне. Наверняка молодой Йоханн не познает быстрой и безболезненной смерти – стоит ему лишь попасть в нежные объятия Лойбе.

– Сделаю, что в моих силах, – искренне заверил я его, поскольку он обещал мне истинное богатство. И если я мог за такую цену продать ему столь дешевый товар, как ничего не стоящая жизнь помощника актеров, то от такого обмена я отказываться не собирался.

* * *

Он высек огонь и поставил свечку на стол. Потом снял плащ, со вздохом поглядел на какое-то пятно на нем (некоторое время даже пытался отчистить, скребя ногтем) и наконец повесил плащ на спинку кровати.

– Привет, Хайнц. – Я скрывался в тени, но он узнал мой голос и дернулся, словно хотел сбежать.

Я сделал пару шагов, преграждая путь к двери.

– Нет-нет-нет, – сказал. – Давай не будем ни кричать, ни убегать. Поговорим как друзья.

– Я ничего не знаю, господин Маддердин. Мечом Господа нашего клянусь, что ничего не знаю… – В голосе его я услышал страх. И правильно, инквизиторов следует бояться. Это позволяет прожить в их обществе подольше.

– И о чем вы ничего не знаете, господин Риттер? – спросил я.

Он со вздохом уселся на табурет и налил себе вина из бутылки. Рука его тряслась так сильно, что половину разлил.

– Думаете, я не понимаю, зачем вы пришли? Лойбе вас купил, верно?

– Инквизитора нельзя купить, – пояснил я ему ласково.

– Да-да, извините… Мне стоило б, сто чертей меня подери, бежать из города… Надо же было такому… Но что бы вы ни сделали, я ничего вам не скажу, потому что ничего не знаю… Да вы ведь и сами видели, – он поднял на меня взгляд побитого пса, – видели, что я не любил этого Швиммера.

– Когда б вы ничего не знали, то и не боялись бы так, – сказал я.

– Боюсь, что вы меня обидите, – ответил он искренне. – Боюсь не того, что я что-то знаю, а того, что вы не знаете, что я ничего не знаю… Вот только когда вы в этом убедитесь – от меня мало что останется.

Я рассмеялся.

– Хайнц, Хайнц, Хайнц. – Я подошел и похлопал его по плечу. – Полагаешь, я бы хотел лишить мир твоего таланта? Я что, кажусь неразумным убийцей? Вы – мой друг, господин Риттер, и в случае чего я бы постарался помочь вам выпутаться из проблем. Конечно, – усмехнулся я, – я посчитал бы невежливым, когда б вы отвернулись от протянутой руки. А сейчас я хочу, чтобы ты мне помог, Хайнц. И тогда, возможно, часть золота из запасов Лойбе осядет и в твоем кошеле.

– И много вы получили? – оживился он. – О, простите, мне не следовало спрашивать…

Я рассмеялся, поскольку Риттер проявил нахальство такого рода, которое меня не только не злило, но и слегка забавляло. И я всего лишь надеялся, что он знает, где проходит граница, за которую не следует заступать.

– Ну там больше обещаний, – сказал я. – Но задаток был существенным. Так что? Поговорим о Йоханне.

– И что я должен сказать? – Он пожал плечами. – Выпьете?

Я кивнул, а он потянулся за вторым кубком. Когда его наполнял, рука тряслась уже чуть меньше.

– Если б я что-то знал, то раньше или теперь сам бы рассказал Лойбе, – сказал он, и мне показалось, что я слышу искренность в его голосе.

– А девушка могла с ним сговориться?

– Любила его, – сказал он, помолчав. – Но, понимаете, так, как любят хромого пса. Сегодня кинет ему пару-другую объедков, завтра погладит… Она всегда была любезной – но она была любезной со всеми. Головой Вельзевула клянусь, мне жаль…

– Уж лучше говорите «мечом Господа клянусь», или «гвоздями и тернием», – проворчал я и уселся на сундук у кровати. – Лойбе говорит, что молокосос был не один. Кто дружил со Швиммером? Никто из ваших не пропал в то самое время? Пусть даже на пару дней?

– Нет. – Прежде чем ответить, он некоторое время размышлял. – Ничего такого.

– Что-то вы мне не помогаете…

– Потому что ничего, Богом живым клянусь, не знаю! – едва ли не крикнул он. – Ходили слухи, то тут, то там…

– И что говаривали? – прервал я его.

– У Швиммера была… была… – он щелкнул пальцами. – Как это называют, когда некто хочет чего-то и пытается достичь этого любой ценой?

– Мания?

– О, точно! – обрадовался он. – Именно мания, вы верно сказали. Я ведь говорил уже, что у вас очень богатый словарь и мудрейшие мысли. Вы никогда не думали попробовать силы в…

– Хайнц, – оборвал я его. – Какая мания?

– Ах да, простите… Ну он хотел лишить ее девственности. Представляете?

Я вполне себе представлял, хотя обычно о таком мечтали люди несколько более в возрасте. Это для них привозили с юга малолеток, смуглых девиц и продавали по невероятным ценам. А порой – и по несколько раз, поскольку девицы быстро учились, как изображать телесную невинность.

– И откуда вы об этом знаете?

– Да он что-то кому-то сболтнул за пивом. – Риттер махнул рукой. – Но не знаю, есть ли в этом хоть какой-то смысл.

– Поиски смысла оставьте мне, – сказал я и отпил из кубка винца.

Было оно не самым лучшим, слегка кисловатым, но ведь и Риттер, как водится, не сорил деньгами.

– Откуда он вообще взялся в Хезе? Родился здесь или прибыл из провинции?

– Пожалуй… – Риттер макал пальцы в разлитое по столу вино, – …приехал. Да, наверняка, но уже давно. Родители владели мельницей или чем-то таким, но лишили его наследства или как-то так…

– Вот видите, сколько всего вы знаете, – усмехнулся я. – А теперь еще если б вспомнили, из какого селения приехал… Только, прошу вас, не выдумывайте, поскольку, если я совершу бессмысленное путешествие, вернусь в Хез очень и очень недовольным. А когда я недоволен, мое врожденное человеколюбие усыхает, будто цветок без орошения.

– Ну вот, – взглянул он на меня. – А я о чем! Я же говорил, что вы красиво говорите? У меня глаз-алмаз, господин Моддердин, воистину глаз-алмаз.

– А кто может это знать? – Я не обратил внимания на его замечания. – С кем Швиммер пил? С кем ходил по девкам? С кем беседовал по душам?

– К девкам он не ходил, по душам ни с кем не беседовал, – пробормотал Риттер. – Такой себе… нелюдим. А пил обычно с одним таким же… – он прищелкнул пальцами, будто вспоминая. – Не освежите ли мою память? – спросил с хитринкой.

– И почему я тебя так люблю, Хайнц?

Я вздохнул и вынул из кармана монету. Отправил ее по столу к нему. Та остановилась в луже вина, но прежде чем упала, Риттер ловко поймал ее двумя пальцами.

– Алоис Пимке, – сказал невнятно, поскольку проверял, прикусывая, денарий. – Крутился здесь и там, иногда помогал нам с декорациями. Но он-то никуда не исчез, господин Маддердин. Я его вот сегодня видел в корчме.

– И где найти этого Пимке?

– Поищите «Под Рылом и Хвостом» или «Под Канатоходцем». Или в «Грудастой Шалунье».

– Хайнц, Бог мне свидетель, если ты все это выдумал, я сдеру с тебя кожу. А вообще-то лучше будет, коли пойдешь со мной. Ты ведь этого Пимке знаешь, сумеешь мне его показать.

– Вот уж что нет – то нет, – встревожился он. – Только этого мне не хватало, чтобы по городу пошел слух, будто я доношу Святому Официуму.

– Хайнц, мы попросту пойдем напьемся, – пояснил я. – А как покажешь этого Пимке – спокойно вернешься домой. Да и Инквизиториум ничего общего с этим не имеет. Это приватное дело.

– А если я не соглашусь?

Я знал множество способов, чтобы превратить смелых или наглых людей в необычно сговорчивых, почти покорных. Но я не желал пугать Риттера, который и так не слишком-то радовался, что похищение Илоны приобрело для него смысл иной, нежели будоражащие сплетни в корчме.

– Тогда, мастер Риттер, я – будто невзначай – вложу в некоторые уши слушок, что вы агент Инквизиториума. И притом – чрезвычайно преданный агент…

О чудо, он рассмеялся и даже хлопнул себя по колену. Но потом глянул на меня чуть мрачно. Видно, понял, что такая сплетня может пойти гулять в любой момент и что ему тяжело будет ее опровергнуть, особенно принимая во внимание тот факт, сколько раз нас видели вместе. Таков уж, увы, наш мир, где информаторы Святого Официума не могут гордиться своими добрыми делами, более того – должны их тщательно скрывать. Я мог этому факту сочувствовать, но не мог его не использовать.

– Хорошо, – сказал он неохотно, поскольку – а какой имел выбор-то? – Однако соглашаюсь я только оттого, что испытываю к вам чувства, которые мне тяжело объяснить… Но, – поднял он указательный палец, – светлейшему императору будет одиноко без братца-близнеца.

– Получите вторую монету, когда укажете мне на Пимке. С какого кабака начнем?

– Две монеты, – быстренько отозвался он. – А начнем с «Канатоходца», – добавил, потирая верхнюю губу.

– Наибольшие шансы, что будет именно там?

– Не-е-ет, – протянул он с озорной усмешкой. Как видно, к нему быстро возвращался юмор. – Там варят лучшее пиво!

Он вложил монету в мешочек за поясом и забросил на плечо плащ.

– Ну а я уже полагал, что просижу ночь в печальном одиночестве, – сказал, довольный собою. – Только молю: не выдайте меня, а? Что это я?

– Как думаете, господин Риттер, много ли людей готовы были бы помогать мне, если б я болтал в трактирах о тех, кто поставляет мне информацию?

– Тоже верно. – Он допил остатки вина – прямо из бутылки – и глубоко выдохнул. – А не задумывались ли вы, господин Маддердин, почему Лойбе обратился к вам так поздно? – спросил уже с порога. – Уже ведь вторая неделя идет, как Илона исчезла.

– Наверняка я оказался для него необходимым злом, – пожал я плечами. – Когда все прочие возможности были исчерпаны…

– А вот я сразу же о вас бы подумал.

– Спасибо, Хайнц. Пойдем уже.

* * *

Наконец мы попали в «Грудастую Шалунью», а поскольку она оказалась третьим трактиром, который мы навестили, Риттер был уже на бровях (пытался драться с какими-то дворянами, и только мой призыв к уважению Святого Официума разрешил проблему). Название совмещенного с гостиницей трактира происходило от большой вывески, на которой была намалевана широко улыбающаяся девица с огромной, едва прикрытой грудью. Я знал, что стража епископа пыталась потребовать от владельца закрасить эту грудь, но тому как-то удалось выскользнуть, и сей необъятный, едва прикрытый бюст остался, где был.

История названий гостиниц, таверн, кабаков и забегаловок всегда была мне интересна. Временами причиной названия была лишь ассоциация: ну нарисовали вывеску с рослой девицей – и возникла «Грудастая Шалунья». Но вот, например, название «Под Канатоходцем» появилась оттого, что некий циркач натянул свой канат рядом с трактиром (который в ту пору еще носил название «У Красного Шнобеля»), но, когда в него ударило метко пущенное кем-то из публики яблоко, рухнул на землю и сломал себе шею. Что чрезвычайно порадовало зевак, а владельца корчмы навело на мысль, что по случаю столь счастливого события стоит сменить название.

Временами названия гостиниц могли и обмануть простодушного наблюдателя. Вот, например, «Под Разъяренным Львом» получила название не в честь жестокой заморской твари, но в честь господина барона Сапинде, чьим гербом был красный лев на белом поле, – господин барон имел привычку разрушать спьяну всякий трактир, в котором оказывался. Владельцы, впрочем, не слишком обижались, поскольку кошель у господина барона был столь же тяжелый, как и его рука, и убыток щедро вознаграждался.

Так или иначе, но на Алоиса Пимке мы наткнулись именно в «Грудастой Шалунье»: когда мы вошли, тот как раз блевал под стол, на что, казалось, его приятели не обращали никакого внимания. Кабак был набит битком и насквозь пропитан вонью, в которой смешалось все: смрад пригоревшей еды, амбре блевотины, разлитого пива, потных тел да несвежей одежды. Мой несчастный нос был поражен еще на пороге, но я лишь поморщился, поскольку следовало отрабатывать гонорар от Лойбе. Впрочем, из собственного опыта я знал, что даже самое тонкое обоняние рано или поздно привыкает к отвратительнейшим запахам и что человек снесет даже погружение в свиное гноище (конечно, если не захлебнется). Ах, бедный Мордимер, чего только не довелось тебе вынести, чтобы заработать на корочку хлеба и глоточек воды!..

– Так я пошел! – крикнул Риттер мне на ухо, почти неслышно в шуме зала.

– Ступайте, ступайте, – ответил я. – Встретимся завтра, и тогда отдам вам остальные деньги.

Я не представлял, выручит ли меня обещанная драматургу сумма, но ведь нужно было с чего-то начинать, а Пимке вполне мог оказаться мостиком, способным привести меня к Швиммеру. Я протолкался сквозь толпу и походя сбросил с табурета седого карлика, сидевшего подле Пимке. Карлик упал под стол, свернулся в клубок и тотчас уснул, прижавшись к моим ногам. Я лишь понадеялся, что он не обрыгает мне сапоги.

Тем временем Алоиса Пимке стошнило в последний раз, и он, кривясь весьма болезненно, выпрямился, отирая рот рукавом. Я отметил, что рукав тот покрыт желтоватыми заскорузлыми потеками – как видно, результатами иных таких же посиделок.

– Не п’шшло, – пробормотал Пимке и отрыгнул.

Приятель Швиммера был человеком, которому прекрасно подходило определение «никакой». Лицо и фигура совершенно не запоминающиеся, один из тысяч ничего не значащих обитателей Хез-хезрона. Светлые, редковатые волосы, бледное, покрытое прыщами лицо, курносый нос, водянистые глазки.

И сейчас эти глазки пялились в меня с неким неуверенным интересом.

– Йоргус? – спросил он, опасно покачиваясь. – Это ты, Йоргус?

Я поддержал его за локоть.

– Сколько лет, братка! – усмехнулся широко.

– П’ставь мне бутылочку, Йоргус, – пробормотал он.

Ни шум, господствующий в комнате, ни состояние Пимке не оставляли мне надежд, что я смогу вот прямо сейчас поговорить о Швиммере.

– У меня малехо деньжат! – крикнул я ему в ухо. – Сходим к девочкам?

– К дев’чкам? – обрадовался тот. – Пшли!

Вскочил, но мне пришлось его придержать, чтобы не опрокинулся на стол. Самому столу, правда, навряд ли бы что сделалось, поскольку владелец рассудительно приколотил его ножки к полу, но мне не хотелось рисковать и обращать на нас внимание остальных посетителей. Впрочем, в этот зал пришлось бы слона ввести, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание.

С грехом пополам мы все же добрались до выхода, а мне ведь нужно было не только проталкиваться сквозь толпу, но и тащить за собой Пимке, ноги которого не поспевали за остальным телом.

Наконец мы вышли за порог, на свежий воздух. Если, конечно, свежим воздухом можно было назвать царивший здесь смрад мочи и кала, ведь гости не слишком утруждали себя далекими походами, чтобы удовлетворить свои физиологические нужды.

– Дев’чки, дев’ки, мы идем к д’вчкам, – хвастался Пимке проходившим мимо мужчинам.

Рыжебородый худыш с лисьим личиком и неожиданно трезвыми глазами повернулся к нам.

– А может, с нами? – предложил зазывающе. – Знаю один милый домик…

– Шагай-ка, братка, куда шел, – сказал я холодно, – если не хочешь проблем.

Он потянулся к поясу – видимо, за ножом, но сперва глянул мне в глаза – и, должно быть, что-то в моем лице его остановило. Отступил на шаг.

– Да пусть валят, – сказал он своим товарищам, которые уже начали заинтересованно на нас поглядывать.

Я холодно улыбнулся ему, поскольку не был равнодушен к людям, чувство самосохранения которых не подводило и перебарывало амбиции. Кроме того, не хотелось мне оставлять за собой трупы, ведь Господь даровал мне умение и силу не для того, чтобы я применял их в кабацких драках.

Но как бы там ни было, Алоиса Пимке хватало лишь на то, чтобы путаться под ногами, валиться в грязь и бормотать: «Иде те д’вчки, Йоргус?» Я решил отвести его в гостиницу «Под Быком и Жеребчиком». Понятное дело, я не имел намерения делить с ним свою скромную комнату, ибо это было бы, невзирая на мою человеколюбивую природу, проявлением чрезмерного милосердия. Я рассчитывал, что Корфис запрет Алоиса в кладовой или подвале и завтра я смогу спокойно допросить его, когда он хоть маленько протрезвеет.

* * *

Корфис не был доволен, когда я заставил его превратить кладовую в камеру для Пимке. Бурчал что-то вроде: «Мало у вас в Инквизиториуме казематов, что теперь понадобился еще и мой подвал?» – но я пропустил его желчные замечания мимо ушей. В подвал же я спустился лишь следующим полуднем, поскольку желал отоспаться после непростого вечера. Впрочем, Алоис Пимке тоже спал, привалившись к стоящим у стены доскам, и я отметил про себя, что он – человек, не обделенный удачей, поскольку именно удачу, полагаю, он и должен был благодарить за то, что не выколол себе глаза торчавшими из досок гвоздями. Но, конечно, удача могла в два счета покинуть Пимке, если его ответы на мои вопросы меня не удовлетворят.

Я поставил подсвечник на пустую бочку из-под оливок (в подвале, правда, были небольшие оконца, едва выступавшие над поверхностью земли, но их тщательно заколотили досками) и разбудил Пимке пинком под ребра. Тот застонал и захлопал ресницами. Потом свернулся и захрапел снова. К счастью, я предвидел такой поворот дела и притащил ведро ледяной воды, которое теперь выплеснул на Алоиса. Тот заверещал и вскочил на ноги, таки разодрав себе щеку о торчавший из досок гвоздь.

Что ж, выходит, удачи у него чуть поменьше, чем мне сперва показалось.

– Ч-ч-что такое?! – крикнул он и обвел комнату безумным взглядом, который в конце концов уперся в меня. – Я тебе, сука, счас… – добавил Пимке со злостью, когда увидал ведро в моих руках и понял, что именно я был причиной его холодной купели.

Я же ударил его под правое колено, а когда ноги его подогнулись, добавил крепкий пинок в брюхо. Пимке застонал и сблевал себе на сапоги.

– Фу, – сказал я. – И как можно так вот вести себя в гостях?

Он отполз настолько далеко, насколько сумел, пытаясь забиться от меня в самый дальний угол. По расцарапанной гвоздем щеке текла кровь.

– Алоис Пимке, не так ли? – спросил я.

– Нет, – ответил он рассерженно. – Не знаю никакого Пимке! Я – Тобиас Шуле, сукин ты сын!

Человек с хорошим слухом и имеющий некоторый опыт в допросах не мог не отметить, что после слова «я» проскользнула едва заметная пауза, словно мой собеседник не сумел с первого раза вспомнить свое имя. Поэтому я шагнул и наступил ему на руку – ту, на которую он опирался. Покрутился на пятке, а вой Пимке заглушил хруст костей.

Я сошел с его руки, и он расплакался, прижимая ладонь к груди.

– Скотина! Ты мне пальцы сломал! – всхлипнул.

– Алоис Пимке, не так ли? – повторил я вопрос.

– Да, да, Пимке, сукин ты сын! Чего от меня хочешь? Что я тебе, денег должен?

Я присел подле него на корточки, а он постарался вжаться меж бочками, плотно поставленными у стены. Ясное дело, это ему не слишком удалось.

– Алоис, давай договоримся, – сказал я спокойно. – Я стану задавать вопросы, а ты станешь на них отвечать, стараясь одновременно не оскорблять Господа богохульствами. Если не будешь выполнять эти правила, я сломаю тебе вторую руку. А потом займусь другими деликатными частями твоего тела. Если же будешь вежлив, выйдешь отсюда и залечишь раны вином. Ты меня понял?

Он всматривался в меня расширившимися от страха глазами – и молча, но потом резко кивнул. Забавно, но мне показалось, что его страх достиг предела, когда я попросил его не оскорблять Господа. Может, в нетрезвой голове замаячила наконец-то догадка о том, с кем он, собственно, разговаривает?

– Хорошо, что мы начали друг друга понимать, – сказал я сердечно. – Хотелось бы еще, чтобы ты отвечал на мои вопросы согласно с истиной, поскольку, заметь, что и Писание устами святого Иоанна в мудрости своей гласит: «Для меня нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в истине»[3]. Верно?

– Да-да-да, – прохрипел он.

– Знаешь некоего Йоханна Швиммера?

– Знаю, господин, но какое ж это знание, мы просто иногда…

– Хватит! – Я поднял ладонь, а он уставился на нее с искаженным от страха лицом. – Наводнение может быть настолько же несносным, как и засуха, драгоценнейший Алоис.

По глуповатому выражению на его лице я понял, что он не уразумел и не оценил моей легкой, забавной и весьма уместной метафоры.

– Не говори много, просто отвечай на вопросы – коротко. Понял? Прекрасно! Сколько Швиммер дал тебе за помощь в похищении Илоны Лойбе?

– Нет! – воскликнул он – и вот теперь был напуган по-настоящему. – Это не я, господин, жизнью деток клянусь!

– А сколько их у тебя?

– Трое, господин, трое да еще и женка хворая… – Он прервал себя, поскольку наверняка вспомнил, что я говорил насчет чрезмерного говорения.

Забавно, у них всегда трое деток. Что это, неужто магия какая-то?

– Мне сломать тебе вторую руку? – спросил я.

– Нет, господин, молю, я не похищал той девушки, Бог мне свидетель. – Слезы на его щеках мешались с кровью и стекали по подбородку. Выглядел он жалко.

– Странно, – проговорил я задумчиво. – А мне говорили, что ты был одним из двух мужчин, которые побили охранников и забрали девушку.

– Нет, господин, о нет, это был не я! Чтобы я кого-то побил? Вы ж гляньте, как сами сумели со мной справиться – нисколько не напрягаясь…

Не укрылось от меня, что, несмотря на свое положение, он был способен находить разумные аргументы в свою пользу, а значит, обладал должной проворностью разума (или все же мощным чувством самосохранения?). Конечно, я с самого начала был почти уверен, что с похищением он не имеет ничего общего. И радовался, что первое впечатление меня не обмануло: Пимке не походил на похитителя.

– Говорили, что тебя хорошо рассмотрели, – все же сказал я, чтобы на него надавить, а он снова разрыдался и забормотал что-то неясное сквозь прижатые к лицу ладони.

– Но если не ты – то кто тогда? – спросил я. – Я вполне мог бы тебе поверить, – добавил я, будто размышляя, – но мне нужно найти истинных виновников. Слушай, Алоис, твой приятель обвиняется в ереси. Следует ли мне отправить тебя в подземелья Инквизиториума и подвергнуть официальному допросу – или ты предпочел бы поговорить со мной по душам здесь и сейчас?

– О Господи Боже мой! – застонал он. – Йонни – еретик? Вы ошибаетесь, господин…

– Обвиняешь меня во лжи? – процедил я с ядовитой сладостью в голосе.

– Нет, господин, Богом клянусь… – меж пальцев его текла кровь, смешанная с соплями. – Может, и был, может, и был, откуда ж мне знать…

– Ты ведь знаешь, кто с ним был, верно?

– Нет! Ничего не знаю!

– Алоис, ты ведь помнишь, что Мудрая Книга гласит: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня»[4]? Неужели ты не хочешь рассказать мне всю правду о человеке, которого, как утверждаешь, едва знаешь? Или так мало значит для тебя Господь Бог всемогущий?

Он повалился мне в ноги, обнимая стопы, и уткнулся в сапоги.

– Отпустите меня, господин, невиновен я… – забормотал.

Я вырвался из его хватки и отступил на шаг. Когда же он поднял голову, я пнул его носком сапога в верхнюю губу и сломал носовой хрящ. Он завыл и схватился за лицо. Отполз снова под бочки, рыдая и причитая.

– Мне не нравится причинять тебе боль, но вижу, что мне придется всерьез взяться за работу.

– Не-е-ет!!! Господи, не-ет!

Я присел рядом и крепко прихватил его за плечо:

– Смотри на меня, Алоис! – приказал ему твердо. – И помолчи! – Я ударил его ладонями по ушам.

Он втянул с болезненным всхлипом воздух и замолчал.

– Я разговариваю с тобой здесь и сейчас только потому, что все говорят: ты человек честный и достойный уважения. Но я всегда могу взять тебя в подвалы Инквизиториума. А знаешь ты, что происходит с телом человека, когда его рвут раскаленными до красноты щипцами? А видел ты машинку для ломания костей, которая действует столь хитро, что кровь выдавливается вместе с костным мозгом? А знаешь, как танцует человек, поставленный на раскаленное железо?

– Прошу-у-у-у… – выдавил он из себя.

– Не позволяй мне сделать это, Алоис. Не вынуждай причинять тебе боль, – произнес я голосом предельно ласковым. – Кто был со Швиммером?

– Може-ет, его-о бра-а-атья-а-а, но я-а-а не зна-а-аю-у-у…

– Братья? Какие еще братья? Откуда взялись в Хезе?

– Из их села-а-а…

– Как называется? Только не пытайся меня обмануть, Алоис.

– Как-то оно… почти вспо-о-омнил…

Я видел, что он правда старается вспомнить, но ошеломлен страхом и болью, поэтому я решил дать ему минутку передышки. Отошел в сторону и присел на крышку забитого гвоздями сундука.

– Вспоминай, – сказал спокойно. – Получишь пару грошиков на вино – и забудешь обо всем этом. Спокойно, Алоис, у нас полно времени… Швиммер рассказывал тебе о своем селе?

– Да, господин. Как-то, кажется, Зитен, или Зиттард, или Зайнен. Как-то так…

– А какой город там неподалеку?

– Готтинген, господин! – выкрикнул он. Вскинул ко мне покрытое кровью лицо – и сейчас на лице этом проступила радость. – Господом Богом… Готтинген! Говорил, что на ярмарку туда ездил.

Ну это уже было что-то. Готтинген лежал в пяти-шести днях дороги от Хеза и был крупным торговым городом. Была у него своя крепость, и, насколько я помнил, находилось там одно из локальных отделений Инквизиториума. Принимая во внимание это, а также факт, что сельцо Швиммера звалось как-то на «З» и что родственники Швиммера владели мельницей, уже можно было попытаться найти место его рождения.

Вопрос был лишь в том, не приведет ли все это меня в тупик. Ведь Швиммер вовсе не обязательно прячется в родимых местах. Интересно и то, как он сумел перевезти девушку по трактам, что патрулировались людьми епископа, стражей местных феодалов и юстициариями. Ему понадобилась бы повозка, а Илону пришлось бы прятать среди товаров.

Но откуда бы такой бедняк, как он, нашел деньги на исполнение столь дорогого и сложного плана? Нет-нет, это почти наверняка был тупик. Вот если бы сельцо Швиммера оказалось в дне дороги от Хеза, ну пусть даже в двух днях, – тогда стоило бы рассуждать о таком способе транспортировки девушки. Но за шесть дней путешествия его, несомненно, схватили бы. Разве что Илона знала обо всем и на все согласилась, а этот весьма неправдоподобный вариант я, как ни крути, не мог исключить окончательно.

Получалось, что я совершенно зря напугал Риттера и Пимке и что ответы необходимо искать в Хезе. Разве что… возможно, братья Швиммера помогли ему с похищением, а потом просто вернулись домой. Сам же Швиммер спрятался с Илоной в некоем тайном месте. Но в таком случае – кто б носил им еду? Ведь не настолько же он глуп, чтобы появляться на улицах? Даже если приготовил запасы заранее, на сколько дней бы их хватило? А ведь Хез – город весьма любопытных людей. А юноша и девушка, которые ни разу не покинули своей комнаты, разве не вызовут любопытство соседей? Особенно если Лойбе пустил слух насчет похищения дочки.

Я почесал в затылке, поскольку дело, о котором полагал, что его можно решить в два счета, становилось все сложнее. А значит, отдалялось и получение моего гонорара.

– Как выглядят братья Швиммера?

– Да что я, смотрел на них? Я только раз на них наткнулся, когда они втроем шли куда-то. Такие, типа как он…

– Светлые волосы? Высокие? Плечистые?

– Вы их знаете, господин? – В его глазах отразилось удивление.

– Ну, Алоис, – сказал я, даже не собираясь отвечать на его вопрос. – Ты сумел послужить доброму делу. А теперь – вали отсюда!

Я сунул руку в карман и бросил ему трехгрошик. Будет ему на пивцо, чтобы подлечить последствия вчерашней ночи и нынешнего полудня. Он рассыпался в благодарностях и, согбенный, непрестанно кланяясь, взобрался по ступеням, после чего я услышал только быстрый топот его сапог. Для него дело Йоханна Швиммера уже закончилось. Правда, за свое знание о похищении он заплатил сломанным носом и пальцами, но можно сказать, что заплатил дешево. И вправду, сказано ведь: «Ничтожному опасно попадаться меж выпадов и пламенных клинков могучих недругов», как писал в одной трагедии мой приятель Риттер.

Выходя из подвала, я наткнулся на Корфиса, который стоял на пороге трактира с хмурым видом.

– Приветствую, – кивнул я ему.

– Мордимер… – Корфис снизил голос. – Видал я, как ты этого обработал. Не хочу, чтобы начали говорить, будто в моей гостинице такое происходит… Это что ж, подвалов у вас нет?

– Тебе стоило бы прикинуть затраты и выгоды. – Я равнодушно пожал плечами, поскольку и вправду были у меня куда большие проблемы, чем забота о мнении клиентов насчет корчмы Корфиса. – Ты ведь знаешь: мне руки будут целовать, чтобы дать место для жилья. – Я глянул ему в глаза. – Мне выехать, Корфис?

Он отвел взгляд и сплел пальцы так, что хрустнули кости.

– Нет, что ты, Мордимер, я вовсе не хотел тебя обидеть.

– Ну так пришли мне наверх бутылочку лучшего вина за счет заведения и забудь об этом разговоре, – сказал я, усмехаясь.

Я отправился на второй этаж, слыша только бормотание Корфиса – и было оно не очень-то вежливым. Впрочем, бутылку он не просто прислал – сам принес ее в мое скромное обиталище, чтобы мы могли поболтать за кубком-двумя неплохого пойла (пусть даже слово «неплохой» в этом случае и было изрядным преувеличением).

– Тяжелые времена, Мордимер, – вздохнул он, когда мы чокнулись кубками. – Налоги растут, клиентов все меньше, так и по миру можно пойти…

– Ага, прямо вижу это… – пробурчал я и опорожнил кубок.

Потом достал с полки копченую колбасу и сыр, что остались после завтрака. Мы закусили и выпили еще по кубку. Эта порция уже пошла чуть лучше, чем предыдущая.

– Так и есть, – отер он усы. – Епископу плати, императору плати, цеховые взносы – плати… – прервался на миг. – Парням из города – плати… – Он махнул ладонью. – Вот она, жизнь.

– И ничего с ней не поделать. – Мы снова чокнулись.

Допили бутылку, и Корфис крикнул вниз, чтобы принесли еще пару. Слуга же принес не только питье, но и виноград с апельсинами.

– Все дорожает, – вздохнул Корфис, глядя на миску с фруктами. – А епископ желает еще ввести и налог на двери. Представляешь?

– Как это – на двери? – спросил я удивленно, поскольку человеку со столь мизерными доходами, как у меня, размеры и особенности налогов мало что говорили.

– Да вот так. Если держишь лавку, трактир или мастерскую, посчитают у тебя каждую дверь. Дороже будет, если выходит прямо на главную улицу, как оно обычно и случается, дешевле – если на какой-нито закоулок…

Я рассмеялся, хотя моему хозяину наверняка было не до смеха.

– Но у тебя же есть выход как раз на закоулок, – сказал ему.

– Ага, но он же не в зал, а на склад и в подвалы.

– Ну так замуруешь главные двери, вместо них поставишь вывеску с указателем, где искать вход, а вход сделаешь с закоулка, – пожал я плечами. – В чем проблема?

Он глянул на меня с удивлением.

– А ведь точно, Мордимер, – покачал головой, будто в недоверии. – Видать, сделаю, как говоришь.

– И не ты один, если я знаю жизнь… А епископ тогда введет налог на вывески, – я засмеялся, поскольку подобная идея показалась мне забавной. – Так уж оно сложилось. Власть старается выжать с нас денежки, а мы от этого уклоняемся. – Я снова пожал плечами. – Честные люди никогда не будут при власти, и знаешь почему? – Видать, меня охватило философское настроение, и я решил ему поддаться.

– Ну? Почему?

– Потому что честные люди желают зарабатывать на хлеб насущный собственным трудом, а те, кто правит, жаждут получать доход, используя тех, кто работает. Потому что ничего другого они не умеют – только толковать дурные законы и вводить новые налоги, чтобы можно было побольше украсть. И чем больше воруют, тем больше их аппетит.

– Ш-ш, – прошипел Корфис. – Говоришь о епископе, – прошептал беспокойно и огляделся, словно кто-то мог нас здесь подслушать.

– Обо всех. – Я махнул рукою. – Давай лучше напьемся, а то я доболтаюсь.

– Проблемы? – спросил он проницательно, когда мы в очередной раз опорожнили кубки.

– Чую, что большие деньги уходят у меня из-под носа.

– Ну, случается. Нынче человек веселится, а завтра черви жрут его в могиле…

– Если у него кто найдется, чтобы ту могилу выкопать, – вздохнул я.

– Я тебе выкопаю, – пообещал Корфис в пьяном умилении. – Хотя не сказать, что денег у меня куры не клюют – а у кого клюют? Но чего не сделаешь по дружбе…

– Весьма мило с твоей стороны, но не спеши, будь добр, с копанием могилы… – заявил я, а потом что-то в словах Корфиса меня дернуло. – Ну-ка, повтори, что ты там сказал?

– Я? – удивился он глупо. – А! Ну что все ради дружбы… – Он задумался на миг. – Ну почти все…

– Нет, нет, раньше, что мало у кого денег куры не клюют?

– Верно, мало у кого, – покивал Корфис печально. – Налоги, Мордимер, налоги. Выпьем!

Я отхлебнул, но машинально, ибо в голову мою пришла некая идея. Не Риттер ли случайно употребил почти те же самые слова, когда говорил об Андреасе Куффельберге – актере, играющем роль рыжебородого варвара, Танкреда? И разве не вспоминал, что тот – единственный человек во всей труппе, кому повезло? А ранее вспоминал, что Куффельберг происходит из купеческой семьи… Не мог ли именно Андреас помочь с деньгами Йоханну Швиммеру? Ха, наверняка сумел бы это сделать, но – захотел бы? Я знал, что проще всего проверить мои подозрения на месте. Возможно, я был лишь утопающим, что хватается за соломинку, но я также понимал и то, что без денег в Хезе не сделать совершенно ничего. Если сумею проследить, откуда Швиммер получил деньги, быстро узнаю, где укрывается, независимо от того, вернулся ли в родное село или же затаился где-то в городе.

– Лей, Корфис, – приказал я тоном повеселее. – На погибель мытарям.

– Чтоб их на части порвало, – поддержал он.

– А то. А когда встанут пред престолом Господа, то пусть Он в мудрости своей отсчитает им налог со всех человеческих обид, которые причинили.

Корфис глянул на меня с удивлением в мутных уже глазках.

– Вот как скажешь ты что-то, – покачал головой. – Ну пусть их зараза пожрет!

* * *

Я опасался, не окажется ли мастер Риттер в компании одной из многочисленных поклонниц его таланта, но, к счастью, эту ночь он провел в одиночестве. Громко храпел, выпуская воздух с протяжным свистом, а у кровати стояла полупустая бутылка вина, прикрытая залихватской шапкой с цветным пером. Рядом лежала надъеденная сочная груша. Конечно, я мог присесть на стул и подождать, пока драматург проснется, однако посчитал, что времени на подобные церемонии нет. Поэтому легонько похлопал его по щеке.

– М-м, – пробормотал тот недовольно. – Не сейчас, Офка.

Офка. Ха, весьма приятное имя. Я похлопал его снова.

– Говорю же – нет. Мало тебе? – Риттер хотел перевернуться на другой бок, но я на этот раз дернул его за взлохмаченную бородку.

– Вот же холера! – сел он, раскрывая красные от перепоя и недосыпа глаза.

Увидел меня, и по выражению его лица я понял, что вовсе не такую картину ожидал он лицезреть.

– О мой Бог, – только и прохрипел Риттер, щупая рукой подле кровати.

Я вежливо подал ему грушу, но он лишь выругался, потому я потянулся за бутылкой. Вероятно, он искал именно ее, поскольку сразу сунул горлышко в рот и допил вино. Глубоко вздохнул, а я сморщил нос, ведь единственным способом ухода Риттера за своими зубами было, похоже, ополаскивание рта спиртным.

– Не ошиблись ли вы комнатой? – спросил он раздраженно. – Вижу, что мне стоило бы закрывать двери на щеколду.

– Что ж, – ответил я. – Мы обучены не беспокоить людей стуком.

– Весьма великодушно, – сказал он, поглядывая в окно. – Еще даже не светает. Бога в сердце у вас нет?

– Со всем почтением, хотелось бы задать вам несколько вопросов, – пояснил я вежливо.

– Ага, я видал нынче, как Пимке выглядел после ваших бесед… – Он глянул на меня внимательно. – Могли хотя б винца принести, – добавил.

– Простите, – развел я руками. – Поглощенный собственными заботами, не подумал о ваших. Но позвольте все же, я быстренько расскажу вам, зачем пришел, а потом вы снова уляжетесь спать…

Он кивнул.

– Мне удалось кое-что узнать о вашем коллеге, Швиммере. Он воспитан на околицах Готтингена, в нескольких днях дороги от Хеза, и у него есть как минимум два брата, которые, вероятно, помогали ему в похищении.

– Волшебно, – пробормотал он.

– Я подумал было, что он направится с Илоной в родимую сторонку…

– Но интересно тогда, что вы ищете у меня?

– Дело в том, что до Готтингена несколько дней дороги, – продолжил я, не обращая внимания на его тон. – Как удалось бы довезти туда девушку, которая, предположим все же, сопротивляется и не упустит случая выдать похитителя и освободиться? Вы ведь драматург – так ответьте мне.

– О, меч Господа, – простонал он. – Сейчас я лишь дьявольски сонный человек. А еще голова болит… Ну да ладно, попробую. Я бы связал девку, воткнул ей кляп в рот, погрузил на телегу, прикрыл бы какими-нибудь товарами, ночью давал бы что-то поесть… – Он пожал плечами и охнул снова.

– Наверняка она была бы в восторге, – усмехнулся я. – Но не в этом дело. Откуда бы вы взяли денег на телегу и лошадей?

– Одолжил бы?

– А у кого? Вот будь вы всего лишь помощником актеров? Человеком без имущества и перспектив?

– Если уж у него были братья, так, может, и приехали на телеге?

– Но ведь их отец, коли уж отлучил Швиммера от наследства, похоже, все держит железной рукою. Дал бы он сыновьям телегу, не зная, для чего она им нужна? Им нет необходимости ехать в Хез, в Готтингене тоже есть ярмарка. Тогда – что?

– Мечом Господа клянусь, увековечу вас в одной из драм – вот тогда-то и пожалеете! Чего вы от меня хотите?

– Думайте!

– Не хочу думать! – застонал он. – Спать хочу!

– А даже если он не направился домой под Готтинген, то и тогда ему понадобилось бы безопасное укрытие здесь, в Хезе, а значит – тоже какая-то наличность. Кто из ваших знакомых мог ему в этом помочь? У кого нет проблем с деньгами?

– О-о-о, – протянул Риттер, встав с кровати и глядя на меня внезапно просветлевшими глазами. – Понимаю, к чему вы клоните…

– Возможно ли это, Хайнц?

– Головой Вельзевула… – пробормотал он. – Повезло так повезло. Это возможно, господин Маддердин, чертовски возможно. – Риттер прервал себя на миг, подергал за бороду и закусил губу, будто раздумывая, сколько еще может сказать. – Андреаса с Йоханном объединяла особенная связь, – сказал он наконец. – По крайней мере, Андреас старался, чтобы эта самая связь их соединяла. Понимаете, о чем я?

– Видимо, о той отвратительной страсти, за которую справедливый Господь наказал жителей Содома? – спросил я, не скрывая удивления, хотя знал: в актерском мирке случается такое, что можно бы ничему не удивляться.

– Именно, – ответил он.

– И Куффельберг помог Швиммеру в похищении и укрывательстве девушки за то, что Швиммер одарил его своей приязнью?

– Возможно.

– Это неправильно, Хайнц.

– Любовь, – вздохнул он так, будто это слово объясняло все.

– И откуда же у вас такое желание помогать, а?

– Раз уж вы встали на след, раньше или позже сами бы все поняли, – сказал он мне. – Но поскольку я помог сэкономить вам время и усилия, то и вы наверняка выкажете мне благодарность тем или иным способом, – усмехнулся с усилием.

– Конечно, выкажу, – пообещал я. – Хотя не стану скрывать: вы могли бы поделиться со мной этими сведениями раньше.

– Я не доношу на коллег, – заявил он с достоинством.

– И никто бы не осмелился вас к этому склонять, – ответил я.

* * *

Риттер обстоятельно объяснил мне, где обитает Андреас Куффельберг. Была это менее богатая часть купеческого квартала, а тот располагался отчасти на одном из протоков, отчасти же – на острове, куда пассажиров перевозили паромом. Дом Куффельберга находился не слишком далеко от берега. Находился он на узенькой улочке, стиснутый другими зданиями так, что их обитатели могли бы пожать друг другу руки, выглянув из окна.

Хайнц несколько раз проведывал Куффельберга, потому пояснил мне, что в доме на первом этаже были кухня и столовая; на втором находились две небольших комнатки. Был еще подвальчик, куда, правда, Риттер не спускался, но знал о его существовании, поскольку хозяин, кроме прочего, держал там напитки.

Некоторое время я простоял, укрывшись в тени одного из переулков, наблюдая за входом. Но ничего не происходило. Никто не входил, и никто не выходил, я заметил только, как кто-то отворил ставню на первом этаже, но на втором они были заперты наглухо.

Скрывался ли за ними Швиммер со своей жертвой? Что ж, не оставалось другого выхода – только проверить. Я подошел к двери и стукнул молотком в виде львиной головы (а скорее, половины львиной головы, поскольку другая половина отсутствовала).

Через минутку я услыхал шаги и голос старухи.

– Чего надо?

– К мастеру Куффельбергу с известием от мастера Риттера, – сказал я, принимая тон одновременно униженный и слегка нетерпеливый.

– Уже, уже… – Как видно, для женщины фамилия Риттера не была чужой, поскольку я услыхал скрежет отодвигаемого засова.

Дверь отворилась, и на пороге я увидел старую сморщенную старушку, лицо которой напоминало смятую грязную простыню с козьими орешками. В роли козьих орешек выступали крупные бородавки, проросшие на ее лице с удивительной равномерностью. Я вошел, оттолкнув старушку.

– Где Куффельберг? – спросил на этот раз весьма резко.

Из комнаты вышел некий широкоплечий силуэт – и встал в тени. Однако тяжело было не распознать в нем Куффельберга, пусть даже щеки его теперь были гладко выбриты, а не украшены рыжей буйной бородой.

– Господин Маддердин? – В голосе его беспокойство мешалось с удивлением. Он шагнул мне навстречу. – Входите, прошу.

– Я хотел бы переговорить наедине, – сказал я.

Мне показалось, что он побледнел, но без слов указал на столовый зал, в котором рядом с огромным ложем свалена была куча актерского реквизита. Прикрыл за нами двери.

– Чем могу служить? – спросил.

– Где Швиммер? – Я решил ничего не смягчать.

– Ха, так вот почему вы здесь! – он хлопнул себя ладонями по ляжкам. – Люди Лойбе тоже меня об этом расспрашивали. Я даже позволил им пройтись по дому…

– А я и не говорю, что они здесь, – сказал я, – но поверь мне, Андреас, что для тебя будет лучше, если расскажешь всю правду. Помощь преступнику карается со всей суровостью закона, хотя известно мне и то, что Лойбе собирается законом пренебречь…

– Я ничего не знаю, – буркнул он. – Да и вообще – я тороплюсь на репетицию, поэтому, если не имеете ничего против…

Я не намеревался слушать дальше, поскольку его наглость оскорбляла мои чувства. Я быстро шагнул вперед и схватил его левой рукой за причиндалы, а правой – за горло, чтобы не смог крикнуть. Сжал его естество, словно кузнечными клещами. Куффельберг захрипел, не в силах вскрикнуть, а глаза его от боли чуть не вылезли из орбит. Я чуть ослабил хватку, поскольку хотел, чтобы он сосредоточился на смысле моих слов, а не на своем страдании.

– Жаль будет, если ты никогда уже не сможешь ничего всадить в задок молоденькому мальчику, верно? – спросил я его и снова сжал посильнее.

Однако сразу же снова ослабил хватку, поскольку не хотел, чтобы он сомлел. По щекам Куффельберга текли обильные слезы, а в глазах вместо удивления уже стоял ужас. Я принюхался.

– Обосрался, – сказал с отвращением.

Я оттолкнул его – и он упал под стену. Тотчас скорчился там, ухватившись руками за промежность. Я позволил ему немного повыть и слегка поплакать, после чего присел над ним.

– Где Швиммер? – спросил, вытаскивая из-за голенища короткий, но острый кинжал – и стараясь, чтобы актер заметил этот жест.

– У-у-у-у се-ебя-а-а-а, – прохрипел сквозь слезы. – Где-то в селе.

– Рядом с Готтингеном?

– Зайцен, называется Зайцен!

Я мысленно выругался насчет памяти Алоиса Пимке, который, сделав три попытки, все три раза промазал. Разве что букву «З» запомнил верно.

– О-о-о, Исусе, как болит…

– Заткнись, – приказал я. – А то заболит еще сильнее.

Он захлебнулся воздухом и собственными слезами.

– Не-е-ет, прошу…

Мольбы не произвели на меня впечатление, хотя я готов их выслушивать, когда вижу у просящего искреннее желание раскаяться. Я надеялся, что именно такое желание увижу и у Куффельберга, поскольку мне не хотелось растягивать следствие. Конечно, я знавал людей, которые находили грешное удовольствие в мучении ближних, но сам я от таких склонностей весьма далек. Однако, если чье-то страдание способно привести меня к цели, не вижу причин, чтобы не возложить на свои плечи крест такой ответственности.

– Он похитил девушку или она уехала сама?

– Похи-итил, господин, похи-и-итил. Я предупрежда-а-ал его, но…

– С братьями?

– Да.

– И ты дал ему денег на лошадь и телегу? Спрятали девицу среди товаров?

– Откуда знаете?

Я ударил его тыльной стороной ладони в зубы.

– Вопросы задаю я, – напомнил ему.

– Да-да, телегу. Я одолжил ему телегу.

– А что получил взамен?

Он глубоко вдохнул, ничего не отвечая, и лишь скорчился еще сильнее, будто ожидая пинка.

– Впрочем, неважно. – Я ведь уже знал, что он получил взамен, поэтому поднялся. – Если у тебя есть еще что сказать, Андреас Куффельберг, говори сейчас. Потому что если я вернусь из Зайцена с пустыми руками – не мешкая, навещу тебя, чтобы продолжить наш милый разговор.

– Это все, что я знаю, клянусь! Найдете их там, господин.

– Для тебя было бы лучше, чтобы я и вправду их там нашел, – сказал я предельно серьезным тоном.

* * *

На подворье Инквизиториума в Хезе не только допрашивали обвиняемых или свидетелей. Здесь также жили инквизиторы, как ведшие следствие, так и те, что искали сосредоточенности в молитвенной тиши наших залов. Хезский Инквизиториум имел также хорошо подобранную библиотеку, хотя, конечно, она не могла соперничать с богатствами монастыря Амшилас. И все же собрание книг у нас было незаурядное, и в нем находились не только тома, посвященные религии, теологии или философии, но также куда более легковесное чтиво. Кроме того, Инквизиториум славен своими картами. Наши картографы исследовали и описали весь известный мир, и карты их в своей дотошности и точности превосходят даже те, что находятся в библиотеке Святейшего Отца. Конечно, инквизиторов не слишком-то интересуют изображения чужих стран: Абиссинии, населенной всадниками песков с песьими головами и на полосатых лошадях; Персии, где правят огнепоклонники; далекого Китая или Островов пряностей[5]. Мы заняты делами куда как более приземленными. Нас интересует, чтобы на картах можно было найти мельчайший городок – и даже крупное село – на территории нашей священной Империи. Ибо что было бы, если б инквизитору, узнавшему, что подозреваемого следует искать в местности Зайцен, пришлось сперва производить непростое и вдумчивое расследование, дабы понять, где вообще находится это село? Какое непростительное расточительство сил и времени!

– Знаете, мастер Маддердин, что Его Святейшество выслал экспедицию в Индию? – спросил меня библиотекарь, поднимая взгляд над томами.

– Господь, смилуйся над душами тех бедных мореплавателей, – пробормотал я.

– Ха! – Библиотекарь ухмыльнулся беззубым ртом. – Он послал их не на восток, но на запад!

– Доплывут до края Великого Океана – и упадут, – пожал я плечами.

– Как знать, как знать, – пробормотал старик. – А если Василий Ласкарис прав и Земля – огромный шар?

Говоря откровенно, проблема экспедиции в Индию волновала меня слабо, вне зависимости от того, поплыли мореходы на восток или на запад. В любом случае я полагал, что единственное, с чем они вернутся (если вообще вернутся), будут воспоминания о погибших товарищах. Полагал я также, что Святейший Отец мог бы использовать деньги и более разумно, поскольку топить их в океане, окружающем мир, казалось мне занятием слегка безрассудным – особенно учитывая, что океан этот воистину бездонен. Поэтому я лишь кивнул и попрощался с братом-библиотекарем, не вдаваясь в дальнейшие споры.

Позже я вспомнил, что слыхал уже о планах подготовки экспедиции под флагом Инквизиториума, целью которой должно было стать проникновение в Китай и его обращение, но идею эту воспринимали (и совершенно справедливо) как фантасмагорию. Потому что, коли уж долгие годы не случались крестовые походы ради освобождения страдающей под языческим ярмом Святой земли, так каким же образом собирались отправлять экспедицию в такую грозную и далекую страну, как Китай? Правда, существовала теория, гласившая, что Господь наш после завоевания Рима не был Вознесен, но удалился именно в Китай, чтобы там создать новое Царство Иисусово, однако Церковь подобную ересь искореняла совершенно безжалостно.

Так или иначе, но морочить себе голову Китаями или Индиями я не собирался, поскольку нынче меня куда больше заботило село Зайцен, дорогу к которому я узнал благодаря совершенным картам нашего Инквизиториума. Я надеялся, что именно там решу дело о похищении прекрасной Илоны, чтобы спокойно пересчитать полученный из рук Лойбе гонорар. Во время же возвращения в Хез – а пути там несколько дней, – кто знает, не пожелает ли прекрасная госпожа выказать горячую благодарность инквизитору, который вызволил ее из неволи? Скажу искренне: я не имел бы ничего против такого оборота дел. Хотя следует признаться хотя бы себе самому: в прекрасной Илоне было нечто, способное превратить вожделение во влюбленность. Со своим необычайным талантом и бросающейся в глаза красотой она пробуждала во мне чувства, идущие куда дальше, чем жажда невинного флирта.

* * *

Мне не пришлось даже особо готовиться к дороге. Из конюшни Инквизиториума я взял рослого коня, сила и стать которого гарантировали, что он выдержит быстрое путешествие; во вьюки я вложил самые необходимые вещи, затем надел кольчугу и препоясался мечом. Тракт, ведший в Готтинген, мог сойти за спокойную дорогу, однако вооруженных людей всегда воспринимают с куда большим почтением, чем остальных подорожных, да и всегда ведь можешь наткнуться на какого-нибудь отчаявшегося бандита. А у меня не было ни времени, ни желания драться на трактах. Конечно, в нашей славной Империи вообще не рекомендуется странствовать по ночам (разве что вы совершенно не цените свою жизнь или ищете острых ощущений), поэтому я намеревался всякий вечер задерживаться в какой-то из многочисленных гостиниц на тракте.

После полудня я миновал обильно увешанную трупами пригородную виселицу, над которой кружилась туча громко каркающих ворон. Это, вне всякого сомнения, был прекрасный пример стараний бургграфа и юстициариев, а также зрелище, которое могло пробудить глубокую задумчивость у всех, кто алкал легкой добычи и беззаботной жизни, не искупленной честным трудом.

Путешествие в Готтинген прошло без малейших проблем, если, конечно, не считать обычных склок насчет лучшей комнаты. Поскольку мне необходимо было узнать, где именно находится мельница семьи Швиммеров, я подумал: кто даст мне лучший совет, если не мытарь из Готтингена? Его контору я нашел в месте, весьма для этого подходящем: сразу возле городской тюрьмы. Сам мытарь оказался хорошо упитанным мужчиной в возрасте, а хмурое лицо его создавало впечатление, что его владелец сердит на весь мир и что следует предпринять любые действия, дабы гнев этот утишить.

– Чего надо? – спросил мытарь неприязненно, когда я, преодолевая сопротивление служек, ввалился в комнату, где он обедал за щедро накрытым столом.

– Вина, цыпленка, запеченную форель, на десерт – немного фруктов, – сказал я, глядя на исходящие паром блюда.

– Позови стражников, Дитрих, – приказал он служке и с трудом поднялся с кресла.

– Нет нужды, – поднял я руку. – Я – Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Полагаю, мы можем поговорить за завтраком. Принеси-ка второй прибор, Дитрих, – попросил я.

Мытарь сел со вздохом, а его розовое лицо несколько побледнело.

– Готов служить, мастер, готов служить, – пробормотал он. – Какие же счастливые ветра привели вас в Готтинген?

– Смиренная просьба о некоторой информации, – сказал я. – И полагаю, что эту информацию найду именно у вас.

– Спрашивайте.

– Вы знаете село Зайцен?

– Знаю, как не знать, – засмеялся он. – Я пятнадцать лет мытарь, мастер Маддердин. Йоахим Книпрод, к вашим услугам. Как же мне не знать не то что всякое село, но и любой дом в ближайших околицах?

– Я чувствовал, что вы человек на своем месте, – произнес я убежденно и кивком поблагодарил Дитриха, который как раз поставил передо мной оловянную тарелку и большую чашу.

Книпрод с трудом перегнулся и наполнил ее доверху.

Я поднял чашу.

– За налоги, господин Маддердин, – сказал он, усмехаясь.

– Высокие и вовремя собранные, – добавил я, после чего мы осушили чаши до дна.

Мытарь сыто рыгнул.

– Что хотите знать о Зайцене? – спросил меня.

– Я слышал, что тамошняя мельница принадлежит семейству Швиммеров. Не можете ли подтвердить информацию? И указать мне наилучшую дорогу, ибо из карт знаю, что это крупное поселение?

– Мельница, мельница, мельница… – Он потер пальцами толстый подбородок. – Ах, вспомнил, мельница. Сделаю даже лучше, мастер Маддердин. Не только расскажу вам о дороге, но и пошлю с вами паренька, чтобы показал все, что нужно.

– Нижайше благодарю, – ответил я. – Окажете мне величайшую помощь.

– А могу ли, с вашего позволения, мастер Маддердин, знать, что ведет вас в Зайцен?

– Прошу меня извинить, но дело – крайне конфиденциальное.

– Ну да-да-да, – сразу отступил он. – Уж простите мне мой дурацкий вопрос… Давайте-ка еще выпьем и попробуем форель. Свежего улова…

Мы поели и попили, пока не почувствовали сладкую сытость, а мытарь Книпрод неожиданно оказался прекрасным и остроумным собеседником. Уже перед закатом солнца он вызвал одного из своих работников и приказал провести меня к мельнице в Зайцене.

– Но вам стоит переночевать в Готтингене, – сказал. – Поскольку в Зайцен не доберетесь раньше, чем через несколько часов.

– Благодарю, – ответил я, – но мне это не помешает.

Я и вправду предпочитал оказаться подле хозяйства Швиммеров ночной порой: знал, что тогда мог бы провести необходимые наблюдения и осмотреться, не привлекая интереса других людей. А в малых селениях так всегда – любой чужак как на ладони.

* * *

В Зайцен мы добрались после заката, но мельница, возвышавшаяся над запрудой у ручья, была прекрасно видна и в сумерках.

– Вон там и есть те Швиммеры, – сказал, показывая на дом пальцем, мой проводник – молоденький паренек с хитрой лисьей мордочкой.

Мы привязали лошадей к деревьям на холме, а сами встали, укрытые буйно разросшимися кустами. Я оглядел околицы и отметил белесый дым, поднимавшийся над трубами ближних домов.

– Их дом, верно?

Помощник Книпрода истово закивал.

– Я могу уже уехать, мастер? – спросил покорно. – Раз уж я все вам показал…

Вероятно, он не хотел принимать участие в том, что могло случиться нынешним вечером, – и я этому не удивлялся.

– Еще минуту, парень, – ответил я. – Ты не знаешь, это единственное их строение? Только эта мельница?

– Хм-хм. – Он потер пальцами прыщавый подбородок. – А знаете, таки нет, – ударил себя в лоб так сильно, будто убивал присосавшегося комара.

– И? – поторопил его я.

– У них еще хибара такая есть, типа склад или что… Знаю, потому что мы некогда с уважаемым господином Книпродом искали там старого Швиммера.

– Тогда покажи мне ту халупу, и можешь убираться в Готтинген.

Мы вернулись к лошадям, но помощник Книпрода сказал, чтобы мы не садились верхом: он поведет боковой, крутой тропинкой, где есть осыпи и обрывы, а ветки свисают слишком низко, чтобы ехать было удобно. Я послушался, и он вывел меня на верхушку взгорья, у подножия которого в лунном свете я заметил деревянную халупу. Видел ее отчетливо и потому еще, что блеск огня пробивался сквозь многочисленные щели в ее стенах.

– Ну чего, господин, вы теперь справитесь, а? – спросил парень, а я махнул рукою, позволяя ему уехать.

Я оставил коня на вершине взгорья и сошел по крутой тропке меж зарослей малины. Намеревался прокрасться под самую стену халупы, но внезапно почувствовал боль в правом плече. Увидел лежавшего на крыше мужчину, который, заметив, как я валюсь на землю, засмеялся с триумфом. Я же отчетливо почувствовал яд. Быстродействующий яд.

Весь мир, казалось, вращался вокруг меня. Мне не пришлось даже вырывать стрелу, поскольку та сама выпала, едва я пошевелился. Я приподнялся и заметил, что у нее специально затупленный наконечник. А значит, меня не хотели убить, по крайней мере – сейчас.

Я потянулся к мечу, но кто-то ударил меня по руке.

– Старый добрый способ, – пискляво рассмеялся Швиммер, встав надо мною. Второй мужчина, посапывая, слезал с крыши.

Йоханн глядел на меня с исключительной злобностью, а потом несколько раз ударил под ребра, чтобы проверить, подействовал ли яд. О, чудо, мне было не больно. Но трудно было удержаться от мыслей о том, почему меня не убили? Нужен ли я им для чего-то? Просто руководствовались милосердием (но в это было тяжело поверить), а то и страхом? Или экзекуция просто отложена на время?

– Мы волков так ловим, чтобы потом выпускать их на собачьих боях. А то в силках они себе лапы ранят или еще чего… – усмехнулся Йоханн глуповато.

– Швиммер, не будь идиотом… – сказал я, ощущая, как задеревенели мои язык и губы – слова протискивались с огромным трудом.

Сам себя я слышал так, будто голос мой доносился откуда-то из-за стены или с некоторого расстояния – и к тому же чудилось в нем неотчетливое эхо. У Йоханна Швиммера же было, казалось, четверо глаз, и вторая пара их путешествовала по всему лицу.

Я попытался сосредоточиться – и мне сделалось дурно.

Лицо Швиммера увеличилось, и лишь через какое-то время я понял, что помощник актеров просто приблизился ко мне. Отсвет факела плясал на его лице.

– Не нужно было вмешиваться, – сказал Йоханн сдавленным голосом. – Нужно было сидеть на жопе в Хезе…

Я рассмеялся, поскольку рот Швиммера был огромен, словно врата, и двигался вне зависимости от проговариваемых слов. Подумал, отчего я вообще встречаюсь с ним в столь странном месте? Наверное, мы могли о чем-то поговорить, но о чем?

– Оставь его, – долетел до меня голос издалека. – Он уже уснул. Пойдем, заберем коня, а то еще заметит кто…

Мне казалось, что в любой миг я могу вскочить на ноги и напасть на Швиммера и его братьев. Но одновременно меня охватывали странное отупение и лень. Я решил, что минутку отдохну, прежде чем брошусь в драку. Но я все так же не мог вспомнить, зачем я вообще должен с кем-то драться.

А потом и эти мысли угасли.

Очнулся я от холода, все тело дрожало, к тому же меня крепко тошнило – так, что я едва не сблевал. Лежал я на каменном влажном полу. Я знал, что он каменный и влажный, поскольку ощущал это пальцами. Но ничего не видел.

Наверняка я находился в каком-то подвале, поскольку не мог рассмотреть и собственной руки, даже если бы поднес ее к лицу. Впрочем, я не смог бы ничего такого сделать, поскольку руки мои в запястьях были связаны веревкой. К тому же веревка эта еще и окручивалась у меня вокруг пояса; я же лежал с руками, заведенными под ягодицы так, что и пальцем двинуть не мог. Следовало признать: мерзавцы связали меня умело и накрепко, мне же оставалось лишь надеяться, что от этих их умелости и крепости я не утрачу навсегда чувствительность рук.

Впрочем, словечко «навсегда» в моем случае не могло означать слишком долгий срок, ведь я не думал, что они настолько глупы, чтобы оставить меня в живых.

Я услышал скрип засова, а потом скрип двери. Во тьме явился свет.

Внутрь вошел некто, несущий в руке просмоленный факел. Я прищурился и узнал Швиммера. За его спиной стоял второй мужчина, но его лица я различить не мог.

– Очнулся, – сказал Швиммер с радостью, уместной в лучших обстоятельствах. – Ну что, допросим его, а, Оли?

Названный Оли что-то буркнул – как видно, соглашался.

– Ты принес молоток и щипцы? – спросил Швиммер своего спутника, и я почувствовал себя не в своей тарелке, поскольку слова «молоток и щипцы» да еще сразу после слов «допросим» могли означать только проблемы.

– Успокойся, – сказал Оли и вышел из-за спины Йоханна. Я отметил, что он высок, плечист и что у него светлые волосы. Наверняка брат и подельник Швиммера. – Если будет нужно, прижжешь его… – добавил он.

– Не будет, – сказал я решительным тоном. – Поскольку я готов дать вам все пояснения, какие только понадобятся.

– Ох ты, что-то он разговорился, – буркнул Швиммер и пнул меня в лодыжку.

– Вот только я никак не возьму в толк, знаете ли вы, что ожидает людей, которые связывают пребывающего на службе инквизитора, – добавил я, не реагируя на пинок.

– Он – инквизитор? – почти проверещал Оли и повернул к брату искаженное гневом лицо. – И почему ты мне об этом не сказал, идиот?! Откуда он здесь взялся? Что он знает?

– Да вот сейчас и поймем. – Швиммер не обратил внимания на вспышку Оли. – Сам хочу знать…

Швиммер приблизился и махнул перед моим лицом факелом. От пакли оторвалась искорка и упала мне на щеку. Йоханн ощерился в ухмылке.

– Думаешь, я тебя боюсь, инквизитор? – спросил, а потом рассмеялся, будто собственным мыслям. – Не боюсь, потому что я и так уже мертв…

– Йонни, – осуждающе отозвался его брат. – Все будет хорошо, где-нибудь спрячетесь…

– Может-может-может. – Я заметил, что глаза Швиммера пусты и бегают. Этот человек явно сбрендил или был близок к тому. – Нам осталось еще восемь дней…

– Восемь дней? – спросил я самым спокойным тоном, на какой был способен.

Он хотел ударить меня в лицо факелом, но я отклонился, и он лишь слегка задел меня сбоку. Я почуял запах жженого волоса и подумал, что, если Бог позволит, поговорю когда-нибудь со Швиммером на тему того, как не следует вести себя с функционером Святого Официума.

– Почему он пришел один? – спросил Оли. – Они ведь всегда ходят отрядами…

– Его послал не Инквизиториум. – Швиммер испытующе глядел на меня, да с таким выражением на лице, словно хотел крикнуть: «вот я тебя и подловил!» – Лойбе его купил, эта старая свинья… Разве не так, Мордимер, если я правильно запомнил твое имя? Могу я называть тебя Морди?

– Нет, – ответил я.

– Ну, нет так нет, – пожал он плечами.

Я уже некоторое время пытался осторожно ослабить петли на запястьях, но мог и не пытаться провернуть что-то столь дурацкое. Единственным ощутимым эффектом было то, что я почувствовал, как ладони перестали неметь. А значит, слава Господу, я еще продолжаю их чувствовать.

– Думаю, никто даже не знает, что он здесь, – задумчиво произнес Швиммер. – Я ведь прав, Мордимерчик? А значит, – он был настолько уверен в себе, что и не дожидался ответа, – мы посадим его в мешок, набьем камнями да и притопим в том распадке под Меловиком. Никто не найдет. Только нужно будет проделать в мешке дырки, – он смотрел на меня с глуповатой ухмылкой, – чтобы угри могли легко забраться внутрь. Ха, под Меловиком полно угрей… Я ловил их, когда был ребенком, – сказал он мне.

– Йонни, а может, расскажем ему? – спросил тихо брат Швиммера.

– Нет! – почти заорал Йоханн, и лицо его исказилось от гнева. Оглядываясь на брата, он снова ударил меня по голове факелом, но на этот раз не нарочно. – Разве не помнишь, что они сделали с нашей мамочкой?

Ха, мне тоже стало интересно, что же сделали братья-инквизиторы с мамочкой Швиммеров. Была ли она некогда обвинена в колдовстве, допрошена, подвергнута пыткам или сожжена? Тогда не стоило удивляться ненависти Йоханна, хотя ему следовало радоваться, что Святой Официум помог его родительнице прийти к согласию с Господом. Конечно, не многие из людей мыслили подобным образом, ведомые, верно, даже не злой волей, но отсутствием должных знаний.

Однако более всего меня интересовало, о чем говорил Оли. Что такого желал мне рассказать? Какая тайна скрывалась за похищением девушки, если здесь вообще была хоть какая-то тайна? И почему через восемь дней дело могло перемениться?

– Я могу вам помочь, – сказал я. – Ведь ничего странного, что вы захватили человека, который ночью бродил подле вашего дома. И никто не может вас в этом обвинить. Но теперь, когда я представился инквизитором, вы должны меня отпустить. Йоханн, Оли, не поддавайтесь козням Дьявола, не рискуйте жизнью и не берите на душу смертный грех, коим есть убийство ближнего.

Я старался говорить спокойным, уверенным голосом, но не думаю, что слова мои доходили до Йоханна. Зато брат его присматривался ко мне все внимательней, а когда я замолчал, глубоко вздохнул.

– Йонни, сделаем так, как он советует, – сказал тихо. – Он ведь может нам помочь…

– Нет! Ты что, дурак, не понимаешь: он говорит так, только чтоб мы его развязали.

Охо-хо, как видно, малыш Йоханн научился у своих приятелей-комедиантов искусству декламации. Чтобы подчеркнуть смысл своих слов, он размахивал факелом, но на этот раз мне удалось уклониться от удара. Лишь несколько искр снова сорвались с факела и погасли на моем лице.

– Но подумай… – продолжил было брат Йоханна, я же пообещал себе, что если выпутаюсь, постараюсь оказать ему милость так же, как он оказывал ее мне.

– Не буду ни о чем думать! – заверещал Швиммер, а его хриплый крик перешел в задушенный писк на последнем слове. Да-да, этот человек был не в своем уме. – Убьем его – и все!

– Непростое это бремя – нести крест воспоминаний об убитом человеке, – сказал я, глядя прямо в глаза Оли. – И разве Писание не остерегает нас: «Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца; а знайте, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной»[6]?

– Ты не мой брат! – рявкнул Йоханн.

– «Судите других по справедливости и не тревожась. Но помните: каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить»[7], – добавил я, возвышая голос. – А уверены ль вы, что ваш суд – справедлив? Что когда придет время измерять ваши злые и добрые поступки, скажете Господу: да, поступил тогда хорошо, убив человека, который не причинил мне ни малейшего зла?

Оли отвел взгляд и что-то забормотал себе под нос. Я не слышал слов, лишь видел, как шевелились его губы.

– Нужно было ему кляп вставить, – сказал Швиммер и погрозил мне факелом. – Где Альди? – повернулся он к брату.

– Следит за домом, – пробормотал тот.

Я догадался, что они говорят о третьем брате, и полагал, что этим число людей, знавших о похищении, исчерпывается. Сложись ситуация иначе, трое селян не представляли бы никакой проблемы для инквизитора Его Преосвященства. Но связанного человека сумеет зарезать даже ребенок…

– И что вы сделали с девушкой? – спросил я. – Где она?

– В безопасности, – быстро ответил Оли. – Мы за ней следим.

– Чего ты с ним разговариваешь? – снова рявкнул Швиммер.

– Слушайте меня внимательно, – сказал я, стараясь одновременно говорить решительно и ласково. – Слишком многие знают или догадываются, где я нахожусь. Йоахим Книпрод, мытарь из Готтингена, Хайнц Риттер, Андреас Куффельберг. – Когда я произнес последнее имя, Йоханн вздрогнул, а лицо его на миг исказила гримаса. – Раньше или позже Инквизиториум доберется до них и узнает, где именно я пропал. Или вы думаете, что можно зарезать инквизитора безнаказанно?

– Это все неважно, – неожиданно спокойным голосом произнес Швиммер. – Нам и так придется убегать и прятаться. И что за разница, кто станет за нами гнаться? Ладно, Оли, берем его. И не сопротивляйся, инквизитор, а то мне придется тебя оглушить.

Я сделал все, чтобы достучаться до них, а в нынешней моей ситуации иными аргументами я не располагал. Я подозревал, что сумел бы убедить брата Швиммера, но сам Йоханн наверняка сбрендил и не мог думать ни о чем ином, лишь о побеге – как можно дальше – с девушкой, независимо от последствий.

Они взяли меня за руки и за ноги, я же не сопротивлялся, поскольку не сомневался, что Швиммер исполнил бы свою угрозу. И сделал бы это с удовольствием. А пока я был в сознании – питал надежду, что выйду из приключения, в которое превратились поиски Илоны Лойбе, живым.

Братья потащили меня по ступеням, но в какой-то миг Швиммер отпустил мои руки, и я ударился головой о каменную ступень. Выругался, а Йоханн захихикал.

Наконец они приволокли меня в деревянную халупу. Между щелями в досках пробивался дневной свет, но, насколько я мог сориентироваться, солнце клонилось к западу. В халупе лежали мешки с мукой, под стеной стояли цепы и лежала заржавевшая борона с ощеренными зубьями, в углу же громоздилась подгнившая куча сена. И только потом я приметил, что на более-менее удобно обустроенной (на первый взгляд, по крайней мере) лежке между мешками находится Илона Лойбе. Связанная, с кляпом и непричесанная, но, несмотря на саму унизительность ситуации, похоже было, что ей не причинили какого-либо вреда.

Итак, я мог себя поздравить: след привел меня прямиком в убежище похитителей, и я показал (по крайней мере, в целом) удивительную проницательность. За тем исключением, что я не должен был оказаться здесь связанным, как телок, меня не должны были тащить за ноги, и сам я не должен был волочиться головой по смердящему полу. Не так, полагаю, прекрасные дамы воображают себе тех, кто освободит их из неволи…

Также я заметил теперь и третьего брата, которого Швиммеры называли Альди. Походил он на Йоханна и Оли. Высокий, плечистый, со светлыми волосами и с лицом деревенского дурачка. Впрочем, нельзя было не отметить, что они не такие уж и полные идиоты, раз именно я лежал перед ними связанный по рукам и ногам, а не наоборот.

Но опыт, данный мне милостью Божьей, учил, что любая ситуация в силах измениться. Я лишь надеялся, что это не будут изменения к худшему.

– Освободите девушку, – сказал я и в благодарность за добрый совет получил очередной пинок. – Чего хотите взамен? – спросил, стараясь не выказывать боли или страха. – Золота? Старый Лойбе заплатит, не задумываясь. Освобождения от ответственности? Гарантирую вам это от лица Святейшего Официума.

Конечно, с тем же успехом я мог гарантировать им виллу с садом в Хез-хезроне, стадо служек и Его Преосвященство в качестве камердинера. Но в той ситуации я готов был предложить что угодно, лишь бы они отказались от недостойных планов.

Я получил бы пинок под ребра, но извернулся, и носок сапога Йоханна лишь чиркнул меня по боку.

– Давай решать с инквизитором, – сказал Йоханн с нездоровым оживлением в голосе.

– Погоди, – ответил Альди, который сидел на деревянной скамье, прижав глаз к щели в досках. – Кажись, кто-то идет…

– Что там?! – Йоханн подскочил, оттолкнул его и сам прижал лицо к щели. – Едут, – добавил через миг глухо. – Лойбе… с людьми…

Оли перекрестился истово и бросился под стену. Схватил обеими руками цеп. Альди же ухватился за вилы, но я видел, как дрожат его руки.

– Сдавайтесь, – не сдавался я. – Я гарантирую вам безопасность.

Они даже не стали делать вид, что слушают меня, но теперь и не пытались заткнуть меня с помощью пинков. Швиммер повернулся и взглянул на Илону. И взгляд его мне не понравился.

– Обороняйте дверь, – сказал он глухо. – Я сделаю, что нужно.

Оли сглотнул так громко, что даже я это услышал, пусть и лежал в нескольких шагах от него.

– Ты… ты уверен? – спросил он.

Йоханн ничего не ответил, лишь двинулся к гнезду девицы, развязывая на ходу пояс, придерживавший портки. «Мечом Господа клянусь, – мелькнуло у меня в голове, – в последние мгновения жизни он продолжает думать о наслаждениях!»

Илона тоже увидела, что для нее уготовано, поскольку пыталась крикнуть и отползти в сторону, но кляп плотно сидел у нее во рту, а путы не давали сильно дергаться. Помощник актеров набросился на нее, одной рукой срывая ее кафтанчик, а второй – задирая юбку. Илона пыталась сопротивляться, но он ударил ее по лицу открытой ладонью.

– Остановите его, ради Господа! – рявкнул я, но Оли и Альди даже не подумали двинуться, готовясь к схватке, которая вот-вот должна была начаться.

На подстилке продолжалась беспорядочная возня, я видел только задранные нагие ноги Илоны и прыщавую задницу Швиммера – а также его покрасневшее от усилий лицо.

– Эх, эх, эх, – сопел он, со свистом втягивая воздух.

Наконец оттолкнул Илону и вскочил.

– Не могу, Оли! – крикнул с отчаянием и яростью. – Не могу, дьявол ее подери!

Оли обернулся к нему.

– Что? Что? – спросил непонимающе. Снаружи раздавался топот копыт.

Швиммер подскочил к брату, дернул его за одежду. Вырвал из рук цеп.

– Давай, – сказал лихорадочно. – Сделай с ней, что нужно.

– На помощь! – надрывался я во всю мощь легких. – Господин Лойбе, мы здесь! Быстрее!

Этот зов о помощи не дался мне просто, поскольку, хоть я человек смиренный и скромный, все же обладаю некоторой гордостью. Но я решил, что если уж братья Швиммеры хотят завершить свои земные дела, то после изнасилования Илоны дойдет очередь и до того, чтобы угостить вилами или цепом инквизитора.

Однако, как ни странно, никто не обратил на меня внимания. Йоханн подтолкнул брата цепом.

– Иди, – рявкнул. – Потому как если не сделаешь этого, я убью тебя, Господом клянусь.

Оли неохотно направился к скорчившейся девушке и, когда цеп Йоханна подтолкнул его, упал прямо на нее. Схватился за ее обнаженную грудь. Илона извивалась под ним, но Йоханн отвесил ей пощечину. Илона замерла, и тогда Оли раздвинул ей ноги и, со спущенными портками, навалился на нее. Несмотря на кляп, я услыхал ее исполненный боли крик. Как же сильно Йоханн должен был ненавидеть Лойбе и саму Илону (наверняка потому, что она не хотела быть с ним по своей воле), чтобы в последние мгновения своей жизни сделать с ней то, за что, несомненно, очень скоро заплатит пред лицом Господа!

Не поймите меня неверно, милые мои, насилие – вещь частая в наши неспокойные времена, а у девиц эта штука – вовсе не из мыла и не сотрется от того, что ею попользуется некоторое число мужчин. Но то, что творилось здесь, вызывало у меня как отвращение (учитывая еще и тот факт, что Илона была красива), так и немалое удивление, вызванное столь необычным упорством Йоханна.

Мы услыхали грохот в доски и яростный голос Лойбе:

– Открывайте, мерзавцы! Немедленно открывайте!

А потом, как видно, в дело пошли топоры, поскольку я услыхал характерный стук по дереву. Сарай не выглядел слишком крепким, и я был уверен, что через минуту купец вместе с товарищами будет внутри.

Оли поднялся с неподвижной Илоны и бросился под стену, к цепу. Я же заметил, что брюхо у него в крови, а значит – он таки добился своего.

Упали выломанные доски. Сперва одна, потом вторая и третья. Алди ударил в открывшуюся щель вилами, но кто-то снаружи пропустил зубья и перехватил древко. Йоханн взвыл яростно, но внутрь уже ворвался крупный чернобородый мужчина. Умело уклонился от удара цепом, ушел вправо и рубанул Оли топором. В голову не попал, но почти отрубил ему руку, удар вдобавок оказался столь силен, что Оли отбросило назад: вереща от боли, он рухнул прямо на заржавевшие зубья бороны. Два из них пробили его насквозь чуть повыше пояса и вышли наружу с фонтаном крови и клочьями кишок.

Чернобородый потерял топор, но тотчас выхватил из ножен меч. Двинулся к Йоханну, который, упершись в стену, поводил перед собой серпом. А внутрь уже вскакивал Лойбе и второй его товарищ – лысый, словно колено, крепыш с исчерканной шрамами мордой. Его я узнал: это был один из бойцов тонгов. Значит, купец меня обманул, говоря, что отказался от их помощи…

Лойбе швырнул крупный – с кулак – камень и попал Швиммеру в лоб. Йоханн с глупым выражением лица упал на колени и оперся на серп. Лойбе оттолкнул замахнувшегося чернобородого и прыгнул к актерскому помощнику. Повалил на землю и, выхватив из-за пояса нож, несколько раз ударил бедолагу прямо в грудь. Йоханн из последних сил дернулся, хватая купца за глотку. Но это никак не могло ему помочь. Лойбе, не обращая внимания на руку Йоханна, продолжал бить ножом – из-под клинка брызгала кровь. Ударил Швиммера раз пять или шесть, прежде чем тот отцепился от шеи купца и замер, сжав руку в кулак.

Лойбе встал, весь в крови, будто вот только что зарезал свинью – с лицом, искаженным яростью. Двинулся в сторону Илоны, шатаясь, будто пьяный.

– Не сделали… Ничего тебе не сделали? – спросил хриплым, прерывистым голосом.

Она не ответила, но он и сам уже все увидел. Разорванный кафтанчик, задранную юбку, голые ноги и кровь на одежде и на теле.

– Не-е-е-ет! – закричал с таким отчаянием, будто его пытали раскаленным железом. – Не-е-ет! Мое будущее, моя надежда, они не могли этого сделать!

Он упал на колени и принялся рвать волосы на голове. Я всегда полагал, что выражение это – лишь удобная и красивая метафора, чтобы рассказать о чьем-то страдании, но здесь собственными глазами видел, как Лойбе, воя, будто волк, рвет волосы на голове. Потом он воткнул ногти в пол и, заглушая все безумным скулежом, принялся стучать головой в землю. Наконец лысый помощник не выдержал и ухватил купца за плечи. Силой поднял его на ноги.

– Тихо, тихо! – Но голос его не звучал успокоительно. – Бежим-ка отсюда на хрен! Неизвестно, кто еще заявится…

Старик Лойбе отряхнулся, потер лоб, но все еще выглядел словно безумец: волосы растрепаны, потное красное лицо, надорванное ухо, из которого стекал ручеек крови, и мокрая от крови же одежда. Некоторое время он глядел на мертвого Йоханна Швиммера – глазами, налитыми болью и яростью, – а потом его взгляд переместился на меня.

Когда я увидел глаза Лойбе, что-то подсказало мне, что слова его не будут звучать как: «Чего ждете? Развязать инквизитора!». И действительно – они так не звучали.

– Убей его! – бросил он чернобородому, который как раз вытирал окровавленный клинок об одежду мертвого Оли.

– Отец, он пришел меня спасти! – крикнула Илона, и я был удивлен, что весь ужас, который с нею случился, не лишил ее, во-первых, способности разбираться в ситуации и, во-вторых, достойного похвалы сочувствия ближнему.

– Молчи, паршивая девка! – крикнул купец, и Илона снова упала на спину, будто ей отвесили пощечину.

Чернобородый лишь засмеялся, ощерив выкрошенные зубы, и подошел ко мне. Ткнул мечом, держа его двумя руками так, будто собирался воткнуть клинок в пол. Я охнул от боли и сделался недвижим, а он вытащил окровавленное острие.

– Готово, – засмеялся. – Сделано…

Я не намеревался подавать ни признака жизни, хотя остался после его сильного, пусть и неточного удара, в живых. Мне удалось так выгнуться, что острие вошло между рукою и грудной клеткой. Конечно, клинок порядком меня поранил; и рука, и порезанный бок дьявольски болели. Тем не менее убийца был уверен, что проткнул мне сердце, а широкий плащ, который на мне был, не давал рассмотреть все как следует. Такого рода уловкам нас обучали в Инквизиториуме: как обмануть врага, как притвориться тяжело раненным или убитым, как лечь так, чтобы удар не затронул жизненно важных органов. Конечно, ударь чернобородый топором или реши нанести секущий, а не колющий удар, меня бы ничего не спасло. Но, к моему счастью, он был то ли неопытен, то ли измучен погоней и боем.

– А с ней что? – указал он на рыдающую в углу Илону.

– А что с ней? Ничего! – рявкнул Лойбе. – Уходим, пока никто не появился.

Из-под прикрытых век я видел, как они идут к выходу, оставив за спиной тела трех мертвых братьев, меня и окровавленную, заплаканную Илону. Дочка купца, увидев, что они уходят, вскинула голову.

– А я? – крикнула голосом, приглушенным рыданиями. – Отец, а как же я?

Старый Лойбе резко повернулся. Лицо его исказила гримаса гнева. Лишь сплюнул под ноги и растер кровавый плевок подошвой.

– Ты можешь делать что хочешь! – произнес он, будто проклятие.

Двери сарая с силой ударили о косяк, а потом послышались лишь тихое ржание и удалявшийся стук копыт.

– Илона. – Я пытался крикнуть, но из моих уст вырвался только задушенный шепот.

Она резко повернулась ко мне.

– Вы живы, – сказала. – Но как…

– Путы, – сказал я быстро, поскольку момент был неподходящим для подробных объяснений о том, как именно я сумел избежать смерти. – Разрежь мои путы и помоги перевязаться.

Она вскочила, оправила край порванной юбки, упала, сильно ударившись о пол локтем, после чего подползла ко мне. Из-под порванного кафтанчика показалась грудь с посиневшими следами пальцев Оли Швиммера.

– Нож, – шепнул я. – Поищи нож.

Она беспомощно осмотрелась, я же чувствовал, как кровь все сильнее пропитывает мою одежду. Старался посильнее прижимать руку к туловищу, но знал, что это поможет ненадолго.

– Поищи подле тел, – приказал я чуть громче, хотя для этого мне и пришлось порядком напрячься. – Быстрее, девушка.

Ближе всего лежало тело Оли, но она не прикоснулась к нему. Приблизилась к мертвому Альди и замерла с руками над его плечом. Голова у Альди была разрублена едва ли не напополам, а глаза – вытаращены от боли и страха.

– У пояса или за голенищем, – сказал я торопливо.

Наконец она решилась прикоснуться к останкам. Не знаю, почему многие боятся дотронуться до мертвого тела. Ведь это лишь кусок мяса, без души и сознания.

– Есть! – крикнула она, вытягивая нож из-за голенища.

Подбежала ко мне и присела рядом на корточки. Ее грудь снова выскочила из разорванного кафтанчика. Но нагота девушки сейчас не возбуждала во мне никаких чувств, кроме жалости. К тому же я был глубоко ей благодарен, что она не скорчилась в углу, предаваясь отчаянию над собственной судьбой и оставив вашего нижайшего слугу истекать кровью. А я осмеливался полагать, что многие женщины, более слабые духом, так бы и поступили.

К счастью, Илона неплохо управлялась с ножом – ей удалось быстро разрезать веревки и кафтан, не добавив при этом мне новых ран (что я решил с благодарностью запомнить). Одежда моя была пропитана кровью, но я знал, что клинок не перерезал ни одной важной вены или артерии – а случись это, и мне бы не спастись. Я попросил Илону, чтобы наложила мне повязку на верхнюю часть предплечья, а заодно перемотала тряпками раненый бок (она пустила на это собственное платье). И я надеялся, что благодаря этому сумею протянуть несколько следующих минут.

– Илона, – сказал я. – А теперь ты должна бежать за помощью. Найди каких-нибудь людей и скажи им, что здесь лежит умирающий дворянин. Не говори, что я инквизитор, а то еще проткнут меня вилами. – Я позволил себе пошутить, но она даже не усмехнулась. – Беги, дитя, а я уж, клянусь мечом Господа, постараюсь отблагодарить тебя за доброту.

Она глянула на меня серьезно, глазами полными слез, и медленно кивнула.

– Вернусь так быстро, как только смогу, – пообещала.

Она выбежала из сарая, я же подумал, не настал ли нынче последний день Мордимера Маддердина и не умру ли я как случайная жертва противостояния людей, до которых мне и дела-то не было. Впрочем, я надеялся, что Господь сочтет меня настолько полезным орудием в подлунной юдоли слез, что не станет пока призывать меня ко Славе Своей.

Внезапно размышления мои прервали стоны и бульканье. Я взглянул туда. На губах Йоханна Швиммера появился и лопнул кровавый пузырь, разбрызгивая красное по щеке. Ха, а ведь этот жалкий похититель и несостоявшийся насильник все еще жив, рука купца Лойбе оказалась не столь тверда, как я думал!

Опираясь на здоровую руку, я пополз к Швиммеру, надеясь, что мне удастся помочь, а то и спасти ему жизнь. Конечно, вело меня не достойное сожаления милосердие, но вера в то, что Швиммеру стоит умереть куда более тяжело, чем подохнув от ударов ножом. А чтобы смерть для него таковой оказалась, следовало сперва его спасти.

Но когда я подполз ближе, понял, что актерский помощник не проживет и часа – и то, что он до сих пор дышит, уже можно считать настоящим чудом.

Должно быть, он услышал меня, а может, увидел краем глаза, как я подползаю. Не мог даже повернуть голову – только глаза его скосились в мою сторону.

– М-м-м… м-м-ме… – застонал, а изо рта его потекла кровь.

– Ну, брате, – сказал я. – Нынче путь твой – в огонь вечного страдания. Подумай о том, пока не сдох…

Речь была слишком длинной для моего жалкого состояния, и я измучился настолько, что снова рухнул на пол. Так мы и лежали со Швиммером, плечом к плечу, будто близнецы или воины, умирающие за общее дело. Ха, насколько же обманчивым бывает поверхностное впечатление!

– М-м-м… м-м-ме… – снова застонал Швиммер.

Когда я глянул на него, заметил, что глаза его движутся странным образом. И это не была предсмертная конвульсия, но – осмысленное действие. Он отчетливо старался мне на что-то указать.

Я глянул вниз и заметил, что Швиммер сжимает что-то в кулаке. Что между пальцами его виднеется золотая цепочка.

Я придвинулся еще ближе – так близко, что его кровь измазала мне щеку. Протянул руку и положил ее на его окровавленный кулак.

– О чем это ты? Чтобы я это забрал?

Он ответил, моргнув. Я же с трудом распрямил его конвульсивно сжатые пальцы и вынул из них золотой амулет размером с денарий. И едва дотронувшись до украшения, я почувствовал почти физическую боль. Выпустил амулет из руки, а он упал прямо в лужу крови.

И теперь морда твари, изображенной на амулете, казалась еще более пугающей.

– Гвозди и терние, – прошептал я, поскольку понял уже: это мощный демонический талисман, но я все еще не имел ни малейшего понятия, каким темным силам он служит.

– Откуда он у тебя? – хотел я встряхнуть Швиммера, но понял, что тогда он попросту подохнет и уже ничего не сумеет сказать. Да и сам я не чувствовал себя настолько уж сильным, чтобы кого-то трясти.

И тогда меня осенило. Я прикрыл глаза и сцену за сценой принялся вспоминать сражение Швиммера с Лойбе. То, как они катались по полу, как купец наконец ткнул ножом в грудь похитителя и как Йоханн из последних сил, судорожно, отчаянно ухватил его за горло. Мне тогда показалось или и вправду, когда Лойбе освободился и принялся наносить удар за ударом, в кулаке Швиммера что-то блеснуло золотом?

– Ты сорвал его с шеи Лойбе, верно? – спросил я, а умирающий парень быстро заморгал в знак согласия.

– С… спа… аси… – кровь потекла из его рта, когда он попытался что-то сказать. Но не сумел произнести всех слов, что хотел, и умер с распахнутыми глазами.

Я же тем временем из последних сил спрятал амулет за пазуху, все время ощущая темную мощь, что от него исходила. Закрыл глаза и увидел коридор света, который, казалось, распахнулся прямо перед моими зеницами. Мне сделалось легко, боль потихоньку отступала, я знал, что теряю сознание и умираю.

Но именно тогда я услыхал топот ног на тропе и мужские голоса – а среди них мощный, убеждающий голос Илоны Лойбе:

– Осторожно поднимайте, он истекает кровью… Это богатый господин, заплатит золотом, если его спасете…

* * *

Монастырь Амшилас стоял на лесистом склоне, что возносился над излучиной реки. Это было красивое место, и монахи, пожелай они, могли б из оконец своих келий видеть закатное солнце над голубой водой. Но монахи из Амшиласа – смиренные слуги Святого Официума – жили в монастыре не для того, чтобы упиваться чувством прекрасного. В поте лица своего, в ежедневном служении и с беспримерной любовью они выслушивали грехи самых закоренелых и опаснейших грешников – блудных инквизиторов, колдунов и ведьм. И сюда же попадали не только еретики и богохульники, но и проклятые книги. Именно в эти стены стекалось темное знание, чтобы его тайны перестали быть загадками для слуг Божьих. Каждый молодой инквизитор в конце своего обучения в Академии имел право проведать монастырскую библиотеку и собственными глазами узреть неизмеримую силу зла, что была заперта в стенах Амшиласа. Тома, начертанные кровью, книги, оправленные в человеческую кожу и украшенные людскими костьми, волюмины, писанные на древних, уже почти никому не известных языках стояли на полках, корешок к корешку, ряд за рядом, стеллаж у стеллажа. Порой – древнее Христовой науки, вышедшие из веков, когда владычествовал непроглядный мрак, а истина единой и святой веры еще не была явлена миру.

И никто из нас не знал наверняка, что скрывают подземелья монастыря Амшилас. Об этом не говорили. Да об этом и думать не следовало. Достаточно и того, что заблудшие души делятся здесь своим темным знанием, находят успокоение, исповедуясь в грехах и получая милость безграничного страдания. Так, чтобы очистившись болью, они могли найти дорогу к престолу Господа.

Амшилас окружают мощные стены, но на них нет лучников, а стража не патрулирует околицы. Святое прибежище хранимо силой веры – столь могущественной, что мы знаем: никто и никогда не отважится переступить порог монастыря без дозволения его обитателей.

Я громко постучал в ворота. Так громко, что у меня заболели не зажившие до конца раны. Поэтому я коротко зашипел.

– Кто-о-о там? – спросил старческий, но все еще сильный голос.

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, покорно прошу выслушать меня, – прокричал я, а ветер, веющий с реки, унес мои слова.

– Чего ты хочешь, инквизитор?

Объясняться с кем-то, кого ты даже не видишь (и кто наверняка не столь уж и важная птица, раз выслали его к воротам), показалось мне несколько унизительным. Но монастырь наверняка не был тем местом, где просящему внимания инквизитору стоило начинать споры о своей значимости.

– Хотел бы воспользоваться знаниями братьев-библиотекарей, – ответил я громко.

– Не ори так, инквизитор, у меня хороший слух, – проскрипел привратник недовольным тоном. – Приходи завтра, а лучше – еще когда-нибудь.

– С твоего позволения, отче, – сказал я, – это срочное дело и весьма притом важное.

Он рассмеялся сухим, неприятным смехом, что быстро перешел в хриплый кашель. Отхаркнул и несколько раз сплюнул.

Я спокойно ждал.

– Срочные дела, – буркнул он наконец. – У всех вас срочные дела… Приходи завтра.

– Боюсь, это не может ждать, – ответил я, стараясь придать голосу решительности.

– Этому монастырю без малого шесть сотен лет, – услышал я через некоторое время. – Как полагаешь, он выдержит без тебя еще год-другой?

Прекрасно, подумалось мне. Завтра в его устах с легкостью превращается в «год-другой»…

– Отворяй, именем Господа и меча Его! – заорал я наконец. – Или войду и расшибу ворота твоей дурной башкой!

Конечно, милые мои, если отметили вы отсутствие логики в словах вашего нижайшего слуги, то тем самым засвидетельствовали свою наблюдательность. Ведь, окажись я внутри, что уж тогда отворять ворота, верно? Причем вне зависимости от того, действительно ли я хотел использовать голову монаха как таран или нет. Однако я был в отчаянии, не хотел, чтобы меня выставили прочь, и рассчитывал, что дерзость моя будет прощена.

– Хо-хо, – захохотал он, и смех снова перешел в хриплый кашель, который закончился сочным плевком. – Инквизитор-raptus[8], давненько такого не бывало. Что, не обучили тебя покорности и терпению? Ничего, здесь научишься…

Я с отчаянием поглядел на стены – высокие, сложенные из идеально подогнанных друг к дружке каменных блоков. Даже обладай я талантом канатоходца, не сумел бы на них влезть.

Я бессильно ударил кулаками в ворота.

– Отворяй! – заорал.

– Какие-то проблемы? – услыхал позади тихий голос и резко повернулся.

Господь в Своей бесконечной милости одарил меня не только тонким обонянием (что порой я не считал такой уж большой милостью, особенно когда приходилось пробираться сквозь толпу в жаркий полдень), но и отличным слухом. Однако я не услышал, как этот человек приблизился и встал в двух шагах за моей спиной. Был он худощав, низок, укрыт серым старым плащом. Никогда прежде я его не видал, но нечто подсказывало мне, что пришлец не принадлежал к числу тех, кем стоит пренебрегать.

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, – представился я. – Пытаюсь упросить, чтобы мне дозволили предстать перед лицом кого-то из братьев-библиотекарей.

– А у вас весьма любопытный стиль изложения просьб, – усмехнулся он – одними губами, поскольку глаза его продолжали глядеть на меня как мертвые.

Я не удивился, что он не назвал себя, да и не надеялся на это. Впрочем, а что б это мне дало, особенно учитывая, что человек этот наверняка имел множество имен под любую оказию.

– Простите, – сказал я, – но дело, с которым я к вам прибыл, и вправду не терпит отлагательств: я не решился бы беспокоить милостивых братьев, дабы удовлетворить всего лишь собственные капризы.

– Хорошо сказано, – кивнул он, не спуская с меня глаз. – Я слыхал о вас, инквизитор Маддердин, – добавил. – И действительно – будет лучше, если вы войдете.

– Уже-уже-уже, – захрипел с той стороны привратник. – Погодите миг-другой, сей коловорот дьявольски тугой.

По всему выходило, что брат-привратник не только слышал весь наш разговор, но еще и знал моего собеседника. И сделалось ясно, что стоящий подле меня человек – не из тех, кого могут не впустить внутрь монастыря.

Что вполне могло оказаться благоприятным совпадением. Или – не оказаться им…

Мы услыхали скрип коловорота, громкое кряхтенье, прерываемое проклятиями – правда, весьма уместными – и наконец мощные врата дрогнули. Разошлись настолько, чтобы могла пройти моя лошадка, – после чего сверху донесся хрип, звук плевка и задушенный голос:

– Входите с Богом, братья.

Человек в сером плаще без слов протиснулся сквозь щель, я же шагнул вослед ему, хоть лошадка моя была не рада такому повороту дел и пришлось насильно тянуть ее за повод, чтобы вовлечь во тьму надвратной башни.

– Что мне сделать с лошадью? – крикнул я человеку наверху.

– Оставь во дворе, – ответил привратник. – Кто-нибудь ею да займется. Только пусть не обжирает наши кусты!

– Ступай за мною, Мордимер. Проведу тебя в канцелярию, – сказал человек в сером плаще, когда мы добрались до внутреннего двора.

Шагая за ним, я успел осмотреться, поскольку не слишком хорошо помнил монастырь Амшилас. Был я здесь лишь единожды, да и то в компании других молодых инквизиторов – выпускников нашей славной Академии. В тот раз нас официально приветствовали аббат и часть монахов, в нашу честь был дан обед в трапезной и устроен торжественный молебен. Теперь же монастырь был тих и казался вымершим. Лишь мелькнул одинокий брат с огромными ножницами, постригающий кусты.

– Время вечерней молитвы, – пояснил мой проводник. – Но братья-библиотекари наверняка у себя. У них специальный распорядок.

Мы вошли в маленькую прихожую, поднялись по крутой лестнице и, наконец, прошли по галерее над садом, изобильном красивейшими кустами, – пока наконец мой сопровождающий не постучал в дверь в глубине коридора.

– Входите, входите, – отозвался старческий голос.

Человек в сером плаще толкнул дверь, и мы оказались в небольшой темной комнатке, где тьму разгоняла единственная масляная лампадка на столе, заваленном бумагами. За столом же сидел иссушенный старик с пергаментным, сморщенным лицом. Он поднял на нас взгляд, и я увидел, что один глаз затянут бельмом.

– Да славится, – сказал мой товарищ.

– Да славится Иисус Христос, – с неудовольствием в тоне ответил монах. – Вы что же, молодежь, так спешите, что не успеваете выговорить приветствие до конца? Уже слыхал я и таких, кто кричит лишь «славься», словно пиво в корчме заказывает. А нужно с сердцем, с чувством, от всей души. – Он махнул рукою, которая в жалком свете лампадки казалась птичьей лапой, обтянутой почти прозрачной кожей. Рукава его рясы трепыхнулись, будто птичьи крылья. – Чтоб вы там знали…

– Я тоже рад видеть тебя в добром здравии, отче Адальберт, – сказал мой товарищ, и в голосе его я услышал легкое веселье. – Я привел к тебе гостя. – Монах перевел на меня внимательный здоровый глаз. – Это Мордимер Маддердин, мастер Инквизиториума из Хеза. Будь столь добр, сделай так, чтобы кто-то из братьев-библиотекарей принял его нынче же. А теперь – прости, долг зовет. Рад, что познакомился с тобой, Мордимер, – кивнул он мне вежливо.

– Благодарю за помощь, брат, – ответил я в тон ему. – И коль Бог позволит, когда-нибудь попытаюсь отплатить тебе за твою вежливость.

– Наверняка, – усмехнулся он и вышел.

Я присел на табурет под каменной стеной, старый же монах перестал обращать на меня внимание и принялся листать бумаги, бормоча что-то себе под нос. Я оперся о стену и прикрыл глаза, поскольку чувствовал усталость от долгой и быстрой дороги.

– Маддердин! – голос канцеляриста вырвал меня из полусонного состояния. – Знаешь ли что-нибудь о Хагаф? Ты ведь сталкивался с ней, верно?

Придя в себя, я удивленно поглядел на него. Откуда, Господи, сей монах знал о моих недавних перипетиях с прекрасной демоницей? Конечно, я составил подробный рапорт епископской канцелярии (особенно подчеркивая героическую роль трагически погибшего настоятеля Вассельрода), но не думал, что здесь, в Амшиласе, обо всем знают и обо всем помнят.

– Верно, брате, – ответил я. – Могу ли чем помочь?

– Не-е-ет, – протянул он. – А красивенькая тварюшка, верно?

Может, и не были это слова, которые я ожидал услышать от древнего монаха, но я уже решил ничему не удивляться.

– В женском обличье – несомненно, – ответил я вежливо.

Почти в тот же миг за спиной канцеляриста скрипнула дверь, и в проеме я увидал молодого монаха. Одет он был точно так же, как и остальные в Амшиласе – в бурую рясу, препоясанную белым шнуром, но, в отличие от остальных виденных мною здесь монахов, этот пока не достиг даже среднего возраста. Длинные светлые волосы спускались до самых плеч – необычно для монаха, – а из-под рукавов рясы я заметил отблеск золотых перстней.

– Приветствую, мастер, – сказал вошедший самым сердечным тоном и протянул мне руку. Я отметил, что ногти у него аккуратно пострижены, а пальцы не отмечены пятнами чернил. – Я – брат Клеофас, к вашим услугам.

Он подал мне ладонь, и я ощутил сильное пожатие, которое мог бы ожидать скорее от человека, привыкшего к тяжелому труду, а не от библиотекаря, который большую часть времени проводит за книгами и манускриптами.

– И что привело вас в наш веселый Амшилас? – спросил он с едва ощутимой ноткой иронии в голосе, а канцелярист с бельмом на глазу едва слышно фыркнул, услышав те слова.

– Это вот. – Я вынул из-за пазухи амулет, который потерял Лойбе во время драки.

Протянул его на раскрытой ладони. Тот блеснул золотом в свете масляной лампадки – и я снова ощутил истекающую из него темную мощь.

– Никогда не видел такого талисмана, – сказал я. – Ощущаю в нем силу, которую не могу уразуметь, но которая пробуждает во мне глубочайшие опасения…

– Верно ощущаете, – прервал он меня.

Не торопился взять амулет с моей ладони – лишь внимательно всматривался в него, а лицо его замерло в гримасе озабоченности.

– Не знаю, не знаю, – отозвался наконец, явственно раздосадованный тем, что не сумел с первого взгляда опознать проклятый предмет. – Нужно проверить… Но, – он поднял на меня взгляд, – хорошо, что вы появились в Амшиласе. Погодите здесь, если вы не против. Могу я…

Я кивнул ему, и он забрал амулет с моей ладони.

– Это может слегка затянуться, – сказал он. – Хотите чего-то? Может, вы голодны? Или терзаемы жаждой?

– Жаждой знания, – ответил я, поскольку устал настолько, что не хотелось мне ни есть, ни пить.

– Как и все мы, – ответил он без улыбки и поспешно исчез за дверьми.

Старый монах, бормоча, листал пергаменты, и это его спокойное, тихое, напоминающее песню бормотание почти усыпило меня. Но я открыл глаза, едва услышал скрип двери. На пороге, однако, стоял очередной старик, что выглядел будто брат-близнец моего тихого товарища. Даже на глазу имел такое же бельмо – только не на левом, а на правом.

Я поднялся.

– Мордимер Маддердин, верно? – спросил он, а я кивнул.

– Для вас приготовили келью, мастер Маддердин, – сказал он мне. – Получите бумагу, чернила, а коли захотите, на кухне найдете ужин. Мы хотели бы, чтобы вы подробно описали, как стали обладателем этого предмета. Вы меня поняли?

– Да, брате, – ответил я, поскольку немного нужно было здесь понимать.

– Хорошо, тогда можете идти.

– Спасибо, брате, – сказал я и повернулся к выходу.

– Мордимер… – голос его, чуть более ласковый, чем за миг до того, задержал меня на пороге. – Не хочешь задать никаких вопросов?

Я же заметил, что канцелярист поднял голову от кипы документов.

– Нет, брате, – ответил я. – Но искренне благодарен за твою заботу…

Он рассмеялся сухим старческим смешком, обнажив голые десны.

– Амулет, который ты принес, служит для отправления кровавого обряда призывания демона, – сказал он. – Я бы даже сказал, что он – необходимый элемент такого обряда. Во время церемонии мужчина должен – в день своего пятидесятилетия – принести в жертву молодую девушку, чтобы вернуть себе молодость и витальную силу. Но существует два ограничения, которые весьма затрудняют принесение жертвы…

На этот раз он явно ожидал моих вопросов, потому я решил их задать:

– И каковы же эти ограничения, если позволено мне будет спросить, брате?

– Девушка, во-первых, должна быть невинна, а во-вторых… – он сделал паузу для лучшего эффекта, – …должна быть его дочерью, – и снова захихикал. – Чего только люди не отдадут за молодость и силу, верно?

Я не сказал ни слова, поскольку – а что было говорить? Я уже понял, каким был идиотом и как дал использовать себя старому Лойбе. Понял также, отчего купец столь тщательно хранил дочь свою перед мужчинами и отчего молодой человек, любивший Илону, столь отчаянно старался лишить ее девственности. Предпочитал, чтобы она возненавидела его, готов был предстать насильником, но не позволить ей погибнуть во время кровавого ритуала. Да что там: чтобы помочь ей, готов был стать жертвой мерзких содомитских игрищ Андреаса Куффельберга. И я понял, наконец, его последние слова. То бормотание «с… спа… асе…» должно было значить не что иное, как «спасена».

И конечно, похитителям достаточно было переждать те восемь дней, о которых говорили в подвале Йоханн с Оли. За это время миновал бы день рождения Лойбе, а вместе с ним миновала бы смертельная угроза для девушки. Но, увы, сперва ваш нижайший слуга, а затем и сам купец оказались настолько проворны, что сумели добраться до укрытия Швиммеров.

И стало совершенно понятным безумие старого Лойбе, поводы к которому чуть ранее казались мне весьма преувеличенными. Я помнил его отчаянный плач, волчий вой и бешенство во взгляде, которые уступили место болезненному отупению. Ведь он не столько охранял собственное дитя, сколько беспокоился о том, чтобы девушку не обесчестили прежде, чем он успеет принести ее в жертву демону… И отчаялся, когда утратил шанс на вторую молодость, несчастье же дочери не значило для него совершенно ничего.

Для меня оставалось загадкой только одно: каким образом Йоханн узнал о планах Лойбе? Подслушал некий разговор или подсмотрел темный ритуал? И отчего, зная, что может произойти, не уведомил Святой Официум?

Что ж, этого я не узнаю никогда, поскольку нынче Швиммер пояснял свои поступки пред лицом Господа и Ангелов Его. Но трудно было не отметить, что он сам был виноват, желая решить проблему собственными силами и не попытавшись довериться мудрости Инквизиториума. А мы ведь как раз для того и существуем, чтоб сражаться со злом, выслеживать и карать проклятую ересь. Мы присматриваем за спокойствием душ простых людей, и сколь же болезненно убеждаться, что те, кого мы изо всех сил охраняем, не доверяют нам так, как должно бы.

Забавным, однако, мне показался тот факт, что Лойбе полагал, будто мне обо всем известно, и что именно потому он приказал меня убить и пустился в бега, бросив все что мог (поскольку не был уверен, что я никому не передал никакой информации). В ином случае верх бы одержала осторожность и купеческая хитрость – не имея свидетелей своих злонамеренных поступков, он постарался бы представить дело так, будто это было обычное похищение.

Получалось, что в определенном смысле я, пусть и неосознанно, помог разоблачить демонический культ. Однако, признаюсь искренне, это принесло мне слишком мало утешения…

Я не думал, чтобы хоть кто-то в Амшиласе так уж ожидал мой рапорт, но я не намеревался ничего скрывать. Ибо одно дело составить отчет Его Преосвященству епископу Хез-хезрона, наполнив его умолчаниями, и совсем другое – пытаться обмануть монахов Амшиласа и связанный с ними Внутренний Круг Инквизиториума. Я знал, что это не закончится для меня добром, и не был настолько глуп, чтобы пытаться провернуть подобные штучки.

– Благословенны нищие духом, ибо их есть царствие небесное, – сказал я с горькой иронией, думая лишь о собственной нерасторопности.

Старый монах кивнул, а потом отвернулся и исчез за дверьми позади стола канцеляриста. Я же вздохнул и вышел в коридор, где уже дожидался новообращенный, который должен был указать мне дорогу к келье.

Ожидала меня непростая ночь, которую я полагал посвятить написанию рапорта, как меня и просили. Не было сомнений, что раньше или позже меня ждет справедливое наказание, но знал я и то, что приму его со свойственной мне покорностью, преисполненный печальной радостью и страхом Божьим. Я лишь осмеливался надеяться, что Святой Официум позволит мне смыть вину и отдаст приказ разыскать Ульриха Лойбе, чтобы привести его на допросы в Амшилас. Конечно, купец должен был прятаться далеко от Хеза, изменив имя, но я знал также и то, что никто и никогда не сможет сравниться с терпеливой любовью Инквизиториума, который, раньше или позже, найдет оказию, чтобы вернуть любого из грешников в лоно нашей благословенной Церкви.

Эпилог

Я использовал все свое влияние, чтобы поместить Илону в казармы хезского Инквизиториума: теоретически – чтобы могла дать показания относительно отца, на самом же деле – потому что ей было негде жить. Но такое положение не могло длиться вечно. Инквизиториум – не гостиница, где можно передохнуть и переждать непростые времена.

С дочкой Лойбе я встретился в боковом крыле здания Святого Официума, в маленькой комнатушке, которая была ей предоставлена. Когда я вошел, Илона сидела на кровати, печальная и бледная, всматриваясь невидящим взглядом в бледный свет дня, проникавший сквозь узкое окошко.

– Здравствуй, Илона, – сказал я.

Обернулась ко мне, а я отметил, что ужасные события покрыли ее кожу – прямо под глазами – глубокими морщинками. О, мои милые, не поймите меня превратно. Илона все еще оставалась прекрасной, но – красотой женщины, а не невинной девицы, лишенной тревог и беспокойства.

– Здравствуйте, – сказала она бесцветным тоном. – Мне придется отсюда уйти, верно?

– Да, моя дорогая, – ответил я. – И я ничего не смогу с этим поделать. У тебя никого не осталось?

– Нет, я ведь уже вам говорила, – пожала она плечами. – Мать умерла во время родов, братьев отца прибрал мор… У меня был только он. А теперь у меня есть лишь то, чем я обладаю здесь. – Она взглянула на сундук с резными грифонами, что стоял в углу комнаты.

– Драгоценности? Сокровища?

– Немного платьев, – покачала она головой. – Немного украшений. Может, хватит на несколько месяцев скромной жизни. Риттер говорит, чтобы я ехала в столицу. – Она чуть оживилась. – Что сведет меня со своими приятелями. Может, я смогу играть на сцене?

– Это тяжелый хлеб, Илона, – сказал я. – Особенно коли начинать без друзей и денег.

– Знаете, мастер, он признался мне в любви, – легонько усмехнулась она – но улыбка была лишена веселья.

– О! – только и сказал я, почувствовав уважение к мастеру Риттеру. – И что ты ответила, если мне позволено будет спросить?

– Я не люблю его, – сказала она попросту. – Он… друг.

– Мне неприятно это тебе говорить, Илона, но когда мы поймаем твоего отца и он предстанет, обвиненный, пред Святым Официумом, что, даст Бог, произойдет очень скоро, все его имущество перейдет Инквизиториуму. Таков закон.

– Знаю, – ответила она.

Подняла глаза, полные слез.

– Почему он это со мной сделал? – спросила. – Я так сильно его любила. Думала, что он заботится обо мне, присматривает за мной… А была лишь свиньей, которую надо откармливать под нож, – добавила резким тоном, и я увидел, что она стискивает рукою край платья.

– Это верно, – ответил я, поскольку не собирался утешать ее. – Но теперь тебе необходимо научиться жить с этой мыслью. Ежели не можешь чего-то изменить, ты должна с этим смириться. А прошлого мы ни за что не сможем изменить.

– Найдете его? – спросила она, глядя теперь куда-то над моей головой.

– Конечно, – ответил я. – Не нынче, так завтра, не через месяц – так через два или через год. Официум терпелив…

– Когда его найдете… спросите – зачем…

Я покивал, но, говоря откровенно, не было нужды говорить с Лойбе, чтобы найти ответ на такой вопрос. Люди всегда жаждали бессмертия или хотя бы долгой жизни. Молодости, жизненных сил, богатства. И за столь тленную тщету отдавали бессмертную душу. Были достойны не только осуждения, но и прежде всего сострадания. Осуждение было в руках Всемогущего Господа, а мы могли даровать им лишь сострадание и послать их к Престолу Господню дорогой непредставимой, но исполненной любовью боли.

– Я думал о том, что могу для тебя сделать, – сказал я медленно. – И мне в голову пришла одна мысль.

– Да? – Она взглянула на меня без какого-либо интереса.

– Я хорошо знаю женщину, которая содержит дом, в котором встречаются богатые купцы и дворяне. Полагаю, что сумел бы уговорить ее принять тебя…

– И что мне придется там делать?

– Красиво выглядеть, вести умные беседы, пить вино, флиртовать…

– Вы говорите о доме свиданий! – Она взглянула на меня в упор и с недоверием, а потом внезапно расплакалась. – Вы и вправду желаете мне такой судьбы? Я столь малого достойна в ваших глазах? Может, это и справедливо, – продолжала она, всхлипывая, – поскольку я ничего не значу и в собственных глазах.

Я обнял ее и придержал, когда попыталась вырваться.

– Дитя, – сказал я ей. – Выслушай меня, прежде чем осуждать. Ты права, я говорю о доме свиданий, но никто не принудит тебя ни к чему против твоей воли. Пойми, ты будешь притягательна для гостей уже сама по себе. Красивая, талантливая, привлекательная, некогда богатая девушка, которую собственный отец лишил наследства и хотел убить. Ты не должна говорить о том, что узнала во время допросов, но мы можем замолвить словечко здесь, словечко там – чтобы усилить интерес людей. Они заплатят чистым золотом, лишь бы только с тобой просто поговорить – и уж тем более если будут верить, что беседа сможет принести более щедрый урожай.

Она сделалась неподвижна в моих объятиях и только всхлипывала, уткнувшись мне в шею. Я чувствовал ее теплое дыхание и слезы.

– А через месяц мы кое к кому наведаемся, и это, надеюсь, принесет тебе много пользы. Поверь мне.

– Инквизитору? – прошептала она у моей шеи.

– Что ж, раз уж Господь наш сумел поверить мытарям и преступникам… – ответил я.

Кроме того, я ведь поклялся, что отплачу за ее доброту, а Мордимер Маддердин – человек, который ценит свое слово сильнее собственной жизни. По крайней мере, хотелось бы мне в это верить…

* * *

Тамила была женщиной не первой молодости; наверняка минуло уже сколько-то лет с того времени, как она перешла рубеж своего тридцатилетия. Лицо ее, однако, еще обладало очарованием девичьей нежности, пусть даже возвращать ее Тамиле приходилось каждое утро, тратя при этом все больше времени. Кроме интересного лица, обладала она также прекрасным телом. И соблазны его, как и пристало уважаемой хозяйке дома свиданий, не разменивала на звонкую монету.

Мы сидели в удобных креслах в комнате, где она принимала гостей, желавших обратиться к ней с особенными просьбами. Я вкратце описал свою проблему, не углубляясь, конечно, в мрачные тайны следствия, о которых не следовало знать посторонним.

Тамила спокойно выслушала меня, а потом молчала еще некоторое время.

– Ты сошел с ума? – спросила наконец, и взгляд ее трудно было назвать приязненным. – Что, мой дом кажется тебе философской академией?

– И откуда ты знаешь столь непростые слова? – пошутил я.

– Ты бы удивился, – ответила она резко. – Могу принять эту твою девушку, но она станет делать все, что требуется. И знай, что для непослушных у меня найдется хлыст – например, визиты клиентов с особенными, – она весьма зловеще усмехнулась при этих словах, – потребностями, а то – попросту вышвырну ее на улицу.

Я огляделся и ткнул пальцем на прекрасный гобелен со святым Георгием, убивающим дракона. Дракон извивался под копытами коня с глупым выражением на морде, словно удивлялся, откуда в его груди кусок дерева, увенчанный остро заточенной сталью. Святой Георгий же, напротив, усмехался триумфально, а его золотые волосы окружал горящий нимб.

– Не тот ли это гобелен, который купила еще святой памяти Лонна? – спросил я ласково. – Красивый, верно?

Взгляд Тамилы сперва метнулся к гобелену, а потом вернулся ко мне. Упоминание Лонны должно было дать ей повод к размышлению. В конце концов, предыдущая владелица этого веселого дома была обвинена в целом ряде грехов. И обвинение это удивительным образом совпало во времени с разрывом дружеских отношений, некогда соединявших ее с вашим нижайшим слугой. Конечно, это было всего лишь совпадение…

– Это против правил моего дома, – сказала Тамила куда более ласковым тоном, но я знал уже, что уступит.

– Только ведь это ты устанавливаешь правила, – заметил я ей. – Это тебя должны слушаться остальные – а никак не наоборот.

Она вздохнула, и круглая грудь ее шевельнулась под платьем.

– Ты прав, – кивнула. – Но знай, что сделаю это лишь во имя нашей приязни. Возьму эту девушку под опеку и не дам ее в обиду.

– Я искренне тебе благодарен и никогда не позабуду об оказанной мне услуге. Однако ж я уверен, что множество людей будет удивлено твоим небывалым великодушием. И если, по воле непредвиденного случая, возникнут какие-либо сложности – я буду воистину безутешен…

– И о каких сложностях ты говоришь? – быстро глянула она на меня.

– Ну, если бы, например, девушку – противу твоей воли и противу твоего согласия, конечно же, – изнасиловал кто-то из клиентов, такой себе хрен с толстым кошелем и серьезными связями, тогда одной прекрасной ночью мне пришлось бы наведаться к тебе, моя радость…

– И? – спросила она, а я с удовлетворением приметил, как дрогнули ее губы.

– И поскольку я, при всех прочих своих талантах, еще и заправский иллюзионист, то показал бы тебе несколько чудесных фокусов, которые ты запомнила бы до конца жизни, – закончил я ласково. – И поверь мне, что ты до конца жизни вспоминала бы Мордимера Маддердина. Особенно в моменты, когда поглядывала б в зеркало на то, что осталось от твоего лица. И думала бы о том, сколь безрассудным было продать доверие за золотые денарии.

– Ах так… – шепнула она и взглянула на меня, я же увидел, как глаза ее подернулись поволокой. – Интересно, отчего я вся начинаю дрожать, когда слышу в твоем голосе такую убедительную угрозу?

Я взял ее за унизанную перстнями руку. Чудненько блестящее кольцо с рубином должно было стоить как минимум несколько сотен крон. Как и его изумрудный братик.

– И тебе по нраву подобная дрожь? – спросил я.

Она чуть втянула воздух и придвинулась ко мне ближе.

– Она меня беспокоит, – ответила, покусывая свои полные губы.

Легонько я провел рукой от подушечки ее указательного пальчика до самого запястья.

– И могу ли я тебе в этом помочь?

– М-м-м… да… – вздохнула она и пересела поближе. Ее волосы защекотали мой нос. – Ты такой сладкий, Мордимер, – шепнула. – Такой опасный…

Я услышал в ее голосе жар, который знаменовал, что мне не доведется покинуть сей приют слишком быстро. Впрочем, я не имел ничего против, поскольку знал, что слова «сладкий» и «опасный» чрезвычайно хорошо подходят к моему мягкому характеру и утонченным манерам.

* * *

– Все неплохо, – сказал канцелярист Его Преосвященства, увидев меня.

Изогнул в ухмылке сухие губы, я же вернул усмешку и вздохнул с облегчением. Слова «все неплохо» означали, что епископ пребывает в ненаихудшем состоянии духа – разве что слегка пьян, но по крайней мере не страдает ни от подагры, ни от язвы, ни от кожной сыпи. И это было замечательно, поскольку разговор со страдающим Герсардом обычно завершался весьма худо для собеседника. Настроение Его Преосвященства я уже научился сносить со стоическим спокойствием и воспринимал как своего рода естественный катаклизм, но нынче я всем сердцем жаждал благоприятного завершения аудиенции, поскольку она могла повлиять на будущее Илоны.

Я постучал в дверь: не слишком громко, чтобы Герсард не счел это дерзостью, но и не слишком тихо, чтобы не воспринял меня как слишком боязливого. Епископ любил гражданское мужество. Ну, конечно, до определенных, четко очерченных пределов…

– Войдите, – услышал я старческий голос и нажал на ручку двери.

Его Преосвященство сидел за огромным столом в первой комнате своего кабинета – за столом, который окружали шестнадцать черных резных кресел. Перед Герсардом высилась стопка документов, а рядом стояли ополовиненная бутылка вина из светло-зеленого стекла и хрустальный, инкрустированный золотом бокал.

– Мордимер, сыне, – радостно произнес епископ – и только тогда увидел Илону. – Ах, а это наверняка молодая дама, о которой ты упоминал, – добавил он, вставая. – Позволь же, дитя мое…

Илона подошла к Его Преосвященству и преклонила колени, низко склонив голову. Волосы ее были высоко зачесаны, на голове – чепчик, а темное платье застегнуто под самую шею. В этот миг выглядела она почти как монахиня, склонившаяся перед своим пастырем.

– Не нужно, не нужно, – сказал благодушно епископ, но перстень для поцелуя протянул. – Посидите минутку со старым, одиноким человеком. – В голосе его звучала печаль, а я догадался, что бутылка на столе – не первая из тех, с чьим содержимым Герсард нынче ознакомился.

– Видишь, Мордимер, чего от меня хотят, – обвел он широким жестом стол. – Петиции, приговоры, отчеты, рапорты, балансы, жалобы, доносы… А ты читай все, человече, пусть хоть глаза ослепнут в полутьме… От месяца к месяцу я вижу все хуже, – пожаловался он Илоне страдающим тоном.

– Кто-то должен запретить Вашему Преосвященству это делать, – сказал я решительно.

– Да неужто? – спросил епископ внезапно трезвым тоном и повернулся ко мне.

– Ваше Преосвященство, вы истинное сокровище для нашего города да и для всего христианского мира, неужто можем мы спокойно смотреть, как вы изнуряете себя, не следя за собственным здоровьем…

Герсард молча глядел на меня. Глаза его минуту напоминали темные камешки, но потом снова пьяно заблестели. Он пожал плечами и печально усмехнулся.

– Видишь, дитя, – обратился к Илоне. – Мало тут таких, как этот честный паренек. Им там, – снова махнул рукою, но на сей раз в сторону двери, – все равно, здоров ли я или болен, лишь бы только читал, подписывал, слушал, правил, давал рекомендации. – Он громко отхлебнул из бокала. – Господь тяжко испытывает верных слуг своих…

Учитывая доходы от епископских ленов и тот факт, что должниками Герсарда были многие из кардиналов и даже сам Святейший Отец, испытания эти не были слишком уж тяжелы. Но, конечно, я не намеревался делиться с Его Преосвященством своими мыслями: ведь после такого разговора я бы наверняка лишился оказии делиться с кем бы то ни было чем бы то ни было – навсегда.

– Налейте себе вина, детки, – предложил епископ. – И расскажите-ка, с чем вы пришли к старику?

Из собственного опыта я знал, что епископу, когда он в подобном настроении, очень просто надоесть, а тогда шансы получить то, что мы хотели, были бы слишком малы. Поэтому я коротко, но красочно обрисовал историю Илоны. Когда рассказывал, как ей приходится теперь жить у своей далекой родственницы Тамилы, содержащей дом свиданий, и как приходится наблюдать такое, чего не следует видеть девице, воспитанной в невинности, в глазах у епископа Герсарда стояли слезы.

– Мое дитя, мое бедное дитя, – бормотал он. – Что за жуткая история. Как твой отец мог использовать столь невинное создание?.. – Он вытер глаза ладонью. – Что мы предприняли по этому делу, Мордимер? – спросил он внезапно жестким тоном.

– Разослали описание Лойбе во все отделения Инквизиториума, – ответил я быстро, поскольку ожидал этого вопроса. – Сообщили юстициариям, цехам, городским советам, что ищем фальшивомонетчика и убийцу. Мы также передали весточку… – я чуть понизил голос, – …кому нужно.

– Кому нуж… – начал епископ. – А, верно, – добавил через миг. – Это хорошо, что и им тоже… – Он потер подбородок. – Это хорошо. Да, сказал бы я даже, что это более чем правильно… Ты сходил туда лично, сынок?

– Да, Ваше Преосвященство.

– Ты осталась без имущества? – спросил он, переведя взгляд на Илону.

– Да, Ваше Преосвященство, – ответила она, склонив голову.

– Мордимер говорил, что ты играла с комедиантами? Развлечешь старика?

Я закусил губу. Разговор поворачивал в опасное русло, особенно принимая во внимание, что Герсард считал выступления женщин на сцене неприемлемым злом. Или он захотел каприза ради либо просто по злобе унизить девушку, чтобы тем самым унизить меня?

Я не знал, ведь настроение хмельного епископа менялось, будто погода весной. Может, он и старый больной пьяница, но не стал бы тем, кем стал, когда б не умел обижать людей. И поэтому не следовало забывать: компания Его Преосвященства столь же безопасна, как и компания ядовитой змеи.

– Конечно, Ваше Преосвященство, – тихо ответила Илона и поднялась.

Начала монолог, который мне уже приходилось слышать. Сперва ее голос чуть дрожал, а епископ, казалось, даже не слушал ее, листая документы с выражением скуки на лице. А потом Илона прикрыла глаза, будто желая оказаться в мире, который видела бы лишь она сама – и никто, кроме нее. Голос ее сделался сильнее. Говорила о тоске и любви, о ненависти и страхе, о предзнаменованиях и отваге. Герсард замер, положив руки на листок, а взгляд его устремился к прекрасной актрисе. Илона в тот миг, казалось, пылала, будто факел, зажженный в темной комнате, а голос ее гремел не только в воздухе вокруг нас, но и в самих наших сердцах. Когда она говорила о мести убийце любимого, я заметил, как потянулась к несуществующей рукояти кинжала у пояса. Наконец закончила и склонила голову, а Герсард долгое время глядел на нее мертвым взглядом.

– Теперь оставь нас одних, дитя, – приказал хрипло.

Илона молча вышла. Герсард, когда двери уже затворились, быстро взглянул на меня.

– Чего ты от меня хочешь, Мордимер? – спросил он тоном, который из спокойной заинтересованности легко мог измениться на неприязнь. – Кто она для тебя? Прелюбодействуешь с ней?

– Клянусь, что нет, Ваше Преосвященство, – ответил я поспешно.

– Тогда что? С каких это пор мой инквизитор безвозмездно проникается интересами обиженных девиц? – Я услыхал в его вопросе иронию.

Я и сам задавал себе тот же вопрос, но ответить на него было непросто.

– Ее жизнь разбита вдребезги, – сказал я. – И я не вижу в том ни тени ее вины. Заслужила ли она столь горькую судьбу?

То, о чем я говорил, было, несомненно, правдой, но – не всей. В Илоне Лойбе было нечто, принуждавшее меня делать все, дабы казаться в ее глазах лучшим, нежели я есть. Я видел ее униженной, грязной, изнасилованной, несчастной, с лицом, искаженным ненавистью, страхом и отчаянием.

Кое-что из увиденного пробуждало мою жалость или гнев, но ничто не пробуждало отвращения. Я видел ее и счастливой, улыбающейся, полной огня, с глазами, горящими любовью или гневом. И полагал, что мир заслужил ту толику красоты, которую она могла ему дать.

Однако я не хотел говорить обо всем этом Герсарду, поскольку тот, несомненно, решил бы, что я сошел с ума. А впрочем… может, так оно и было?

– А я? Разве моя судьба не горька? Заслужил ли я презрение, враждебность, ежедневное общение с глупцами вроде тебя или сотен других? – спросил разозленный епископ.

– Конечно же, Ваше Преосвященство, вы все это заслужили, – ответил я и увидел, как на его лице появляется гневное удивление, а глаза снова темнеют. – Поскольку Ваше Преосвященство, – быстро продолжил я, – невзирая на собственные страдания, посвятил все свои силы распространению Божьей Славы и росту тленного счастья неблагодарных обывателей сего города. Ваше Преосвященство, вы несете крест Христовой муки, невзирая на цену, что ежедневно приходится платить, и не ожидая доброго слова от ближних.

Я замолчал и с дрожью в сердце ждал, как отреагирует епископ. Гневная гримаса медленно покидала его лицо. Он потер глаза рукою.

– Это правда, – сказал в задумчивости и возвел очи к потолку. – Истинная правда, сыне: служу Господу как только могу, пусть даже рыдаю всякий день, говоря: «Эли, Эли, лама сабахтани»[9]. Но не всякий в силах нести сей крест. Ты ведь это хотел сказать?

– Ваше Преосвященство читает мои мысли, – ответил я тихо.

– Она его нести не должна, – сказал он будто самому себе. – И я сниму его с ее плеч, – решил он, глубоко вздыхая. – Подай мне перо, сыне.

Некоторое время он искал чистый листок бумаги, а потом принялся писать, но я опасался присматриваться более пристально. Наконец, он посыпал лист песком и внимательно перечитал. Толкнул документ в мою сторону.

– Пусть канцелярия поставит печать, – сказал. – Прикажи им также приготовить бумаги на признание за госпожой Лойбе прижизненной годовой пенсии в размере… – он прервался и глянул на меня. – В каком размере, Мордимер?

– Само знание, что Ваше Преосвященство милостиво помнит ее, окажется для девушки достаточной радостью, – ответил я униженным тоном, поскольку Герсард наверняка проверял меня.

– Знаю, – снова вздохнул он. – Но жить-то нужно… Скажем – триста крон.

Не было это большими деньгами, особенно если пришлось бы жить на них целый год, однако тому, кто хотел бы жить скромно, но достойно, могло хватить.

– Это более чем щедро – если позволено мне будет высказать собственное суждение, – сказал я.

– А то, может, и пятьсот, – махнул он рукою в перстнях. – Эти несколько грошиков не обеднят епископство. Можешь идти.

Я глубоко поклонился, но епископ внезапно встал с кресла и приблизился ко мне нетвердой походкой. Меня окутал запах вина.

– Когда я смотрел на нее, – сказал Герсард, тяжело опираясь о мое плечо, – я желал бы, чтоб… – он опасно покачнулся, и я поддержал его за локоть, – чтобы ее глаза… – он надолго замолчал.

– Отразили истину? – спросил я тихо, хотя тут же захотел откусить себе язык.

Он глянул на меня из-под припухших век. Лишь теперь, когда он стоял так близко, я заметил, что на лице его появились уже старческие пятна. Он был всего лишь старым, больным и несчастным человеком, в глазах которого отражалась смертельная тоска.

– Да, – ответил он. – Ты ведь понимаешь, Мордимер, верно?

– Понимаю, Ваше Преосвященство, – ответил я, подумав о том, не придется ли мне в будущем заплатить слишком высокую цену за минуты искренности епископа.

– Именно. – Он легонько подтолкнул меня. – Ступай же, не стоит ей ждать.

Я поклонился и поцеловал епископский перстень. В него был вставлен кусочек камня, на который ступил наш Господь, сходя с Распятия Своей муки. Но Герсард не смотрел на меня – лишь куда-то вдаль. Может, вглядывался в руины собственной молодости, а может, со страхом смотрел в будущее? А может, просто застыл в пьяном отупении? Кто же мог знать? И кому вообще было до этого дело?

Я осторожно затворил за собой дверь и лишь тогда взглянул на документ. Кредитный лист на предъявителя.

– Мой Бог, – сказал я и отдал лист Илоне.

Она глядела на неразборчивые каракули Герсарда, будто не могла понять их содержания.

– Он ошибся на один ноль, верно? – спросила тихо.

– Нет, – ответил я. – Сумма ведь написана и словами. К тому же он установил тебе ежегодную пенсию. – Я глубоко вздохнул. – Подожди здесь, дорогая, а я решу необходимые формальности. Это займет минутку.

* * *

Мы стояли у белых врат епископского дворца, в десятке шагов от разомлевших стражников: те дремали, уткнувшись головами в древки алебард. Заходящее солнце взблескивало на серебряных крышах домов.

– Я не знаю… Не обижайтесь… Но разве я не должна вас как-то… отблагодарить? – Илона слегка дотронулась рукою до спрятанного кредитного письма Его Преосвященства.

– Нет, милая, – ответил я решительно, поскольку Мордимер Маддердин не обкрадывает бедняков, даже если те неожиданно разбогатели. – Ты должна начать новую жизнь, а эта сумма тебе наверняка пригодится. Позволь также дать тебе совет, идущий от чистого сердца: никогда более не говори, что ты ничего не достойна. Поскольку мы стоим ровно столько, сколько готовы стоить в собственных глазах.

Она подняла на меня глаза, и я увидел, что она плачет.

– Тогда, быть может, хотя бы отобедаете со мной? – спросила сквозь слезы.

– Увы, моя красавица. Прости, но я уговорился об одной не терпящей отлагательств встрече.

Я поцеловал ее в обе щеки, а она крепко обняла меня и долго не отпускала.

– Спасибо, – сказала. – Правда спасибо. Всегда, когда вам понадобится помощь, можете на меня рассчитывать…

– Это я благодарю тебя, – ответил я и кивнул, когда она непонимающе взглянула на меня сквозь слезы.

– Напиши мне, как устроишься, – сказал я напоследок. – И если возникнут проблемы – не колеблясь, сообщай. Прибуду так быстро, как только смогу.

– Мой рыцарь на белом коне… – усмехнулась она сквозь слезы и погладила мою щеку.

Я рассмеялся, а потом глядел, как уходила, стройная и красивая, готовая противостоять новым вызовам, что ждали ее впереди. Вздохнул. Меня также ждали некоторые вызовы, пусть и несколько иного рода. И я не соврал, сказав, что меня ждет не терпящее отлагательств дело, поскольку я получил очередную чувственную записку от Тамилы, торопящую меня, – записку от той Тамилы, с которой вот уже некоторое время меня единила глубокая связь духовной природы.

Я махнул Илоне на прощание, хотя и был уверен, что она не увидит моего жеста. Но что ж, может, я просто люблю смотреть, как солнце играет в гранях рубина, который с недавних пор поселился на моем пальце. И мне казалось, что, быть может, уже этой ночью присоединится к нему столь же прекрасный – изумрудный – братец.

Что ж, Тамила имела черту, которую я весьма люблю у женщин: была благодарна за отношения – искренние и непринужденные, – которые меж нами установились.

Кости и останки

Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом.

Послание к Галатам (5:15)

Курноса сложно назвать красивым мужчиной. Даже мужчиной, не вызывающим отвращения. По его плоскому, землистого цвета лицу змеится от уха до уголка рта широкий шрам. Когда Курнос говорит, кажется, что шрам движется – будто под кожей шевелятся длинные черви, изо всех сил пытаясь выбраться на свет Божий. Однако я уже привык к своему товарищу, мы совершили вместе множество странствий и пережили изрядное количество приключений, во время которых немало сделали для нашей матери-Церкви, а при случае еще и заработали немного деньжат. Столько, чтобы хватило на корочку хлеба и стаканчик воды, ибо даже инквизиторам и их помощникам недостаточно для пропитания одной только пылкой и искренней молитвы.

На сей раз мы сидели в вонючей корчме, где дым и запах горелой каши висел густым облаком, у служанки было лицо неряшливой хавроньи, а корчмарь похрапывал, уронив голову на стойку и уткнувшись носом в собственную уже подсохшую блевотину.

Курнос сидел напротив меня, набросив на голову капюшон плаща: тот заслонял его лицо. И я уверен, что поступал он так, вовсе не стремясь смилостивиться над ближними или прикрыть свои шрамы. Просто он чрезвычайно любил такие оказии, когда, хорошо освещенный свечами, мог резким движением отбросить капюшон и взглянуть в лицо собеседнику. Поверьте, милые мои, что от этого у большинства сидевших с нами за одним столом слова застревали в горле.

Мне же куда сильнее мешал смрад, исходивший от редко мытого тела моего товарища и от его никогда не стиранной одежды. Господь в милости Своей одарил меня тонким обонянием, поэтому обычно я старался сесть подальше от Курноса или хотя бы держаться подветренной стороны, но в этой корчме подобные маневры провернуть было непросто. Ну хоть вонь подгоревшей каши была настолько сильна, что почти забивала сладковатый смрад гнили, исходивший от Курноса. Конечно, я понимал причины, по которым он не слишком-то любил воду, как понимал и причины того, что Курнос жаждал женщин столь же сильно, как и ненавидел. Старые раны…

Курнос лениво ковырялся ложкой в том, что, если верить служанке, было телячьим гуляшом под белым вином. Однако я подозревал, что серо-бурая масса в его миске никогда не видывала ни теленка, ни вина. И даже Курносу, вкус которого был сравним с его внешним видом, еда, похоже, не нравилась.

– И зачем же мы сюда приперлись? – бормотал он. – Надо было в Хез ехать, ну так вот прямо, как в морду, а не шляться там и сям…

Я смолчал и отпил глоток винца из надщербленного кубка. Оно изрядно отдавало уксусом, поэтому я с отвращением сплюнул на стол.

– Крепко они ошибаются, коли думают, что я им за это заплачу, – пробормотал сам себе.

Потом я взял ломоть хлеба и принялся мять в пальцах. На ощупь тот напоминал глину и пованивал дрожжами.

– Гвозди и терние, – простонал я.

Скатал хлеб в шарик и кинул его, целясь в голову спящего корчмаря. Не попал, и это еще сильнее испортило мне настроение.

– Попробуй ножом, – посоветовал Курнос, но я лишь вздохнул.

Я преисполнен чрезмерной кротости и готов лишить жизни ближнего своего только в крайних ситуациях. Ничего не могу поделать: таков уж я, человек терпеливый, милосердный и охотно прощающий вину. По крайней мере… до времени.

– Приезжие, а? – раздался голос над нами, и я неторопливо повернул голову.

Увидел худого мужчину с лицом, битым черной оспой. Его одежда носила следы многократной починки и штопки и, как мне показалось, была кладезем информации о предпочтениях ее хозяина относительно еды. Пришлец производил впечатление пьяницы, каковые частенько встречаются в местах, где за сплетни можно получить кружку пива. И все же обладал он толикой удачи, ведь следы от оспы свидетельствовали, что из жуткого мора, год за годом косившего человечество, удалось ему выскочить, заплатив лишь немного.

– А тебе что с того? – рявкнул Курнос, который, в противоположность вашему нижайшему слуге, не был человеком мягкого нрава.

– Да не-е-е, чего мне с этого… Простите, добрые господа. – Пришлеца явственно обеспокоил тон Курноса, и он хотел уже отступить, но я остановил его жестом.

– Садись-ка, – указал ему место на лавке и подвинул кубок кислого вина.

Пришлец усмехнулся с искренней благодарностью и тут же отхлебнул от души.

– М-м-м, – промурлыкал. – Чудненько, добрые господа, вот что я вам скажу.

Как видно, не был он наделен слишком чувствительной глоткой, но так уж повелось: Господь сотворил людей столь разными, что случаются среди нас и те, кто благодарит Его за возможность напиться прокисшей бурдой.

– Вы думаете, добрые господа, что, ну, – пришлец отер губы грязным рукавом, – что это вот, типа, такой городок, а? А неправда, – взмахнул он указательным пальцем. – Страшные здесь дела творятся, скажу вам, ну стра-ашные…

– И какие же дела? – спросил я.

Я всегда полагал, что стоит прислушиваться к местным легендам, слухам и сплетням. Порой они были только легкомысленным трепом, но иной раз благодаря им можно было обнаружить нечто куда более важное, скрытое под целой горою бредней. К тому же мы, инквизиторы, обучены терпеливо выслушивать людей, отсеивая зерна истины от плевел лжи.

Наш новый товарищ печально заглянул в опустевший кубок, и я махнул служанке.

– Принеси-ка кувшинчик, – приказал.

– А то, принесу, – сказала она, ощерив в усмешке редкие желтые зубы. – А ежели вы, господа, еще и чего другого захотите, то обслужу вас как следует… – и словно случайно она прошлась ладонями по груди.

– Пока что – вина, – пробормотал я.

– Тут ведь, достойные господа, в городе вот какое дело, – пришлец склонился над столом и понизил голос, – гуль тут у нас. Вот! – Он щелкнул пальцами, словно чтобы придать большего веса своим словам.

– Гуль? – повторил я. – Получается, как я понимаю, кто-то здесь ест трупы?

– Ага, – кивнул он. – Трупоед, господа хорошие, чтоб мне сдохнуть. Выкапывает гробы, вытаскивает трупы, куски мяса вырезает, а порой и целые ноги-руки уносит, так его, мать, и разтак…

Девица принесла кувшин и со стуком поставила на стол. Подмигнула мне.

– Пейте, – указал я на вино местному. – И скажите, как вас зовут.

– Ахим Мышка, господа хорошие. Батя мой был Ахим, и дед был Ахим, так и я потому – Ахим, как ни посмотри…

Курнос потянулся к кувшину, налил себе полный кубок и принялся прихлебывать. Лицо его все еще оставалось скрыто капюшоном, но я заметил, что Ахим раз за разом поглядывает на моего товарища. Ну что ж, не обрадуется, когда его интерес окажется удовлетворен.

– Вырезает, говоришь? – спросил я. – Получается, это весьма умелый гуль, если не рвет тела когтями и зубами, а носит с собой нож.

– Ага, от… умелый… – согласился местный с колебанием в голосе.

Выцедил свое пойло и быстренько плеснул следующую порцию.

– Пок-корно благодарю ваши милости за угощеньице. – Язык его уже слегка заплетался.

Как видно, голову он имел исключительно слабую, поскольку я и ломаного гроша не поставил бы на то, что кто-то сумеет упиться таким пойлом. Но так оно уже повелось, что люди, без меры потребляющие горячительное, с течением лет могут выпить все меньше и меньше вина и пива. Конечно, бывали и похвальные исключения, однако Ахим Мышка к таковым явно не принадлежал.

– И давно это длится?

Он глядел на меня с открытым ртом.

– Тот гуль. Давно он у вас? – прибавил я.

– О-о! – махнул рукою Мышка. – Ну где-то, от, с год… а может, – задумался, – и все два.

Я глянул на Курноса, но тот отрицательно качнул головой.

– В Хез, Мордимер, – сказал тихо, но твердо. – Поехали в Хез.

Я же лишь пожал плечами, поскольку знал: он сделает как скажу. В конце концов, именно я был пастырем, и демократия случалась, лишь когда решения, принятые таким образом, были мне на руку. Нынче, правда, паства моя состояла только из Курноса, хотя обычно мы путешествовали вместе с близнецами. Однако на сей раз Первый и Второй остались в Хезе и, насколько я знал, занимались делами человека, которому мешал вступить в наследство и получить имущество умершего отца старший брат. Я не одобрял такой способ зарабатывать деньги, но в нем, по крайней мере, не было ничего, что могло обеспокоить меня как инквизитора. Ведь обычные мошенничества или убийства находятся вне компетенции Святого Официума. У нас есть куда более важные дела, чем семейные споры. И думаю, благодаря близнецам непростая правовая ситуация вдруг упростится, а у юристов после этого поубавится работы.

– Поедем, Курнос, поедем, – сказал я успокаивающим тоном.

Произнося эти слова, я и вправду еще в них верил, поскольку заниматься каким-то там безумным трупоедом не казалось мне сколько-нибудь интересным делом. Хотя, с другой стороны, человеческое мясо и кости могли служить и для отправления темных ритуалов. Не раз и не два мне приходилось быть свидетелем того, что зло таится и в самом захудалом городишке. Кстати говоря, куда чаще оно именно там и таилось, поскольку в такие места реже нисходил благословенный свет Инквизиториума. И хотя мы старались в каждый уголок нашего мира истово нести факел веры (а некоторые мои братья понимали это с далеко идущим буквализмом), все же нас было слишком мало, чтобы искоренить зло. Что ж, как гласит Святая Книга: «жатвы много, а делателей мало»[10].

– И что ж, кто-нибудь занялся вашим трупоедом? – спросил я Ахима Мышку, который как раз допивал очередной кубок.

Тот глянул на меня невидящим взором, вино потекло по подбородку.

– К-кем-м? – охнул.

– Трупоедом. Занялся им кто-нибудь? – повторил я терпеливо.

– Зан’лся, – ответил он радостно. – Настоят’ль наш нап’сал кому-то там. Едут к нам, – помахал важно пальцем. – Едут сюда… едут сюда. – Он явственно задумался. – Хто-то ж сюда едут, – закончил с удовлетворением и снова ухватился за кувшин.

Как видно, дальнейшего смысла расспрашивать его не было, поэтому я лишь слегка отодвинулся, пока Ахим Мышка слишком смело размахивал рукою с кубком: не хотелось, чтобы он заляпал мой плащ.

– Слыхал? – спросил я Курноса. – Кто-то должен в эту дыру приехать.

– Едут, едут… – бормотал Ахим.

– Куда написал настоятель? В ближайшее отделение Инквизиториума? Интересно, а? Может, расспросим его?

– Прощай, Хез, – сказал Курнос, я же глянул на него с удивлением, поскольку мой товарищ редко выказывал чувство юмора.

* * *

Как и полагается настоятелю маленького городка, этот был дородным мужчиной в расцвете лет. Крупное открытое лицо окаймляли роскошные бакенбарды, а огромное брюхо подрагивало над широким вышитым поясом.

Дверь в церковь нам отворила красивая девица со слишком уж смелым декольте и длинными светлыми косами. И в этом не было ничего удивительного, поскольку боголюбивый отче должен был как-то скрашивать длинные вечера.

– Приветствую, – сказал я. – Меня зовут Мордимер Маддердин, и я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

Курнос подгадал хороший момент, чтобы показать свое милейшее личико, отбросив на плечи капюшон. Красотка громко пискнула, потом вспыхнула и убежала в дом. Священник на миг онемел, и я не знал, причиной тому было представление моей профессии или то, что настоятель успел внимательно рассмотреть лицо моего товарища.

– Приветствую и вас, мастер, – сказал он наконец, и я заметил, что его нижняя губа нервно подрагивает. – Что привело вас в наш спокойный Штольпен?

Значит, городок звался Штольпен. Ну и славно. А коль уж настоятель поспешил с уверениями, что городок спокойный, следовательно, дело требовало проверки.

– Лишь ради передышки в пути, – пояснил я и многозначительно взглянул внутрь дома.

– А-а-а, прошу вас, сердечно прошу. – Настоятель замахал руками. – Что же я за хозяин, Бог мне свидетель! Входите, господа, входите, чем богаты… Может, перекусить? Или наливочки? Первоклассная здесь у нас наливочка, из сливочек, черной смородинки, из бузины… А и винцо найдем, коль только пожелаете… Но я ведь еще не представился, о чем только думаю, Бог мне свидетель. Альберт Ламбах, к вашим услугам, мастер, я имею честь во славу Божью исполнять здесь обязанности настоятеля.

На мой вкус, этот попик говорил слишком много, а опыт научил меня, что столь бурный словесный поток порой скрывает истину. Знал я, однако, что вскоре разберусь с тем, как тут обстоят дела по-настоящему.

– Не стану пренебрегать приглашением, идущим от чистого сердца, – сказал с усмешкой.

Курносу я велел отправляться на кухню, поскольку понимал, что его смрад в малом помещении вынести будет непросто, и не хотел портить себе аппетит. То, что попик уже начинал смешно морщить нос и старался отвернуться, меня развлекало, но я знал, что даже ради минутки этакого веселья не стану мучиться.

Мы сели в большой, хорошо выбеленной комнате. На стене висело огромное полотно, изображавшее Христа, С Креста Сходящего, но, похоже, рисовал картину некий местный талант, поскольку ноги у Господа нашего были кривы, будто Он всю жизнь Свою провел в седле, а меч Он держал в левой руке. А ведь нет свидетельств, что Христос был левша. Заметил я и то, что один из римских легионеров держал аркабалисту, – полная нелепица.

– Красивая картина, – сказал я.

– Правда? – просиял Ламбах. – В церкви увидите и того больше… Есть у нас здесь, скажем, необычная картина, представляющая прибытие святого Павла в Штольпен…

Я осмеливался думать, что во времена святого Павла на месте Штольпена еще рос девственный лес, но спорить с Ламбахом не желал, поскольку едва ли не каждый городок сочинял легенды, в коих почетные места занимали апостолы и святые. Но трудно было избавиться от мысли, что у них под седлом были табуны пегасов – чтобы поспеть всюду, где их якобы видели.

Тем временем служанка настоятеля внесла мясо, ломти свежего хлеба и кувшин пива. Настоятель разлил пиво в пузатые глиняные кружки.

– Чтобы ополоснуть глотку после путешествия, а потом – выпьем водочки, если на то ваша воля, мастер. Принеси-ка ту, бузинную, – приказал он девушке. – А в местном реликварии у нас есть даже палец святого Амвросия, – похвастался. – И перо из крыла архангела Гавриила, которое тот обронил, неся благую весть Марии.

Я не стал комментировать его похвальбу, поскольку не желал принижать местный патриотизм настоятеля – тот, скорее всего, искренне гордился коллекцией реликвий. Мне было лишь интересно, во что они обошлись прихожанам.

Девица развернулась, качнув крепким задком.

– Красивая девушка, – пробормотал я.

– О, мастер, разве следует людям моего положения обращать на такое внимание? – Ксендз скорчил мученическое лицо и сложил руки на груди. – Умеет готовить, к тому же чистоплотна, хорошо убирает и не ворует, – перечисляя достоинства служанки, он загибал по очереди пальцы правой руки, я же заметил на них два милых перстенька, один с рубином, второй с сапфиром. А неплохо у него здесь идут дела, подумалось мне, если уж хватает ему средств на такие побрякушки.

– Так говорите, мастер, что в Штольпен вы завернули, чтобы отдохнуть в пути? – спросил с набитым ртом настоятель. – И долго у нас пробудете?

– Столько, чтобы кони отдохнули, – ответил я. – А завтра отправимся дальше.

Он припал к кружке, как видно, чтобы безуспешно скрыть от меня облегчение, которое появилось на его лице.

– Разве что… – сказал я.

– Разве что? – пробормотал он, так и не отняв кружку ото рта, и посмотрел на меня вопросительно.

– Разве что задержат меня здесь дела профессионального свойства, – ответил я, усмехнувшись.

– Профессионального?! – почти крикнул он. – Бог свидетель: вы, мастер, наверняка шутите! Какие же это дела профессионального свойства вы можете найти в Штольпене?

– А это уж вы мне объясните, – сказал я ласково.

Он угас. Отставил кружку и, облокотившись на стол, подпер голову кулаками.

– Значит, знаете… – сказал хмуро.

– Конечно, знаем, – фыркнул я. – Полагаете, есть в мире такие места, куда не достигает милосердный взгляд Инквизиториума?

– Я бы не осмелился ни на что подобное…

– Кому вы послали письмо? – прервал я его.

– Моему епископу, – ответил он быстро. – И был удостоен ответа, что все сложилось счастливо, ибо при дворе как раз гостит брат Маурицио Сфорца, один из альмосунартиев-милостынников[11] Святейшего Отца. Я получил, Бог мне свидетель, заверение, что брат Сфорца проникся заботой о наших хлопотах. А сей муж – весьма просвещенный и опытный в отыскании слуг сатаны и выявлении всех его козней.

– В сие искренне верю, – ответил я.

Папские альмосунартии, по правде говоря, были не пойми кто. Не то особый орден – но безо всякой иерархии и структуры, не то свободное товарищество – но при этом обладающее неисчислимыми привилегиями и прерогативами от канцелярии самого Святейшего Отца.

Существовали они уже долгие годы, но лишь недавно обратили на себя пристальное внимание Инквизиториума. Отчего? Оттого, милые мои, что вместо сбора милостыни начали мешаться в расследования колдовства и ереси. Как видно, некоторым людям в Апостольской Столице казалось, что дилетантского запала вполне хватит, чтоб конкурировать с инквизиторами, обученными в нашей славной Академии. Конечно, попытки перехватить инициативу расследований у Инквизиториума и заместить нас духовными лицами случались. Некогда мне и самому удалось разоблачить рыскающего в поисках ведьм каноника Пьетро Тинталлеро, который в конце концов, полный раскаяния, признался, что и сам предводительствовал в колдовском шабаше, виновный в кощунствах против нашей святой веры. Поскольку же доказательства его вины невозможно было оспорить, все завершилось счастливо, и посредством пламени зажженного костра мы отправили его душу в Царство Божье. За что он, кстати, горячо нас благодарил. Я же утвердился в вере, что нет лучшего зрелища, нежели раскаявшийся грешник, погруженный в болезненный экстаз, в языки пламени, в которых он громко признает свои грехи и благословляет Инквизиториум, что в милосердии своем сумел спрямить извилистую тропу его жизни.

Однако присутствие брата-милостынника не сулило ничего хорошего. Правда, я никогда не слыхивал о Маурицио Сфорце и его деяниях, но самый факт, что духовные лица занялись бы столь непростой материей, как преследование чернокнижничества и ереси, пробуждал мое глубочайшее беспокойство. Так уж оно сложилось, что позволь воде пробурить малейшую трещинку в стене – и трещинка эта начнет расти, пока в конце концов неудержимый поток не разорвет стену и не зальет спокойные долины. А уж этого-то никто в здравом уме не мог позволить.

– Когда брат Сфорца навестит Штольпен? – спросил я.

– Ожидаем со дня на день, – быстро ответил настоятель. – А потому, как видите, нет необходимости, чтобы вы меняли свои планы и посвящали столь ценное время нашему жалкому городку. Бог мне свидетель, мастер, ваш разум наверняка занимают вещи куда как более важные.

Ох, по всему выходило, что попик жаждал, чтоб я убрался прочь, поскольку явно полагал, что ему легче будет договориться с другим священником или даже с монахом из ордена (а среди церковных альмосунартиев были и те и другие), чем с инквизитором. Уж не знаю, отчего большинство людей наивно полагают, что главная мечта функционера Святого Официума – разжечь как можно больше костров на как можно более обширных территориях. А ведь костры для справедливо осужденных грешников суть всего лишь благословенное увенчание нашей работы, к которому мы идем, проводя тщательнейшее расследование. Во время же этих расследований и процессов мы исполняем роль как страстных обвинителей, так и богобоязненных адвокатов и наисправедливейших судей. По крайней мере, так утверждает теория…

– Увы, – сказал я, – вижу, что правила Святого Официума не слишком хорошо вам известны. Инквизиторы, кои имеют хотя бы тень подозрения, что наткнулись на еретические либо колдовские практики, не могут удалиться от дела под угрозой наказания, назначаемого судом Инквизиториума. А уж поверьте, что даже милосердие Инквизиториума весьма неприятно для того, на кого оно обрушивается.

По выражению его лица я понял, что слово «милосердие» не слишком-то подходило, на его взгляд, к слову «Инквизиториум». И был он не прав, поскольку пред грешниками мы всегда склонялись со страстным милосердием, с коим могла сравниться лишь страстная любовь.

– Но здесь, Бог мне свидетель, и речи нет о чернокнижничестве! – снова почти выкрикнул он. – Тут просто некий безумец разрывает могилы и бесчестит останки!

– Отчего в таком случае вы сообщили епископу, а не юстициариям? – спросил я. – Раз уж полагаете, что это только криминальное дело?

Он покраснел, и чело его оросили капли пота.

– Со всем почтением, мастер, но есть ли у вас право…

– Есть, есть, уж поверьте, – оборвал я его пренебрежительно, поскольку песню эту слыхал слишком часто – о толковании по собственному разумению о том, на что имеют и на что не имеют право функционеры Святого Официума. – И если вы думаете, что мне будет приятно оставаться в этой дыре хоть на день дольше, чем необходимо для дела, – глубоко ошибаетесь.

– Моей обязанностью было уведомить епископа, – сказал он, громко сглатывая и отирая пот со лба.

– Наверняка, – сказал я. – А моей – внимательно присмотреться к упомянутому делу, кое, насколько смею судить, беспокоит не только вашу милость, но и честных обывателей спокойного Штольпена. – Слово «спокойного» я произнес так, чтобы и самый подозрительный из людей не ощутил за ним иронию.

– Чего же вы ожидаете от меня? – спросил он понуро.

– Радости, – ответил я, глядя ему в глаза. – Радости, вызванной тем, что Святой Официум, занятый своими непростыми делами и ведущий битву за души людей во всем мире, нашел время, дабы помочь верным мирянам в этом городишке.

– Покорнейше благодарю, – сказал он быстро. – И Бог мне свидетель, радуюсь всем сердцем, что вы хотите посвятить нам свое драгоценнейшее время.

– Не меня благодарите, но лишь Господа, что направил мои шаги, – ответил я, не сводя с него глаз.

– Всегда благодарю Господа за все милости, коими Он меня дарит, – пробормотал он еще быстрее.

А я видел уже, что человек сей начинает чувствовать страх пред вашим нижайшим слугою, как и должно быть. Однако не было во мне ни капли грешной радости. Что же я был бы за инквизитор, если бы подобные низкие чувства обуревали мое сердце? В конце концов, я ведь Слуга Божий и Молот Ведьм, а эти титулы, пусть и неофициальные, к чему-то да обязывают.

– А теперь расскажите о трупоеде, – потребовал я.

– Бог мне свидетель, не много здесь расскажешь, – вздохнул он. – Года полтора как кто-то раскапывает могилы и вырезает из трупов части тела. Порой цапнет лишь кусок плоти, порой же – украдет всю конечность… Люди напуганы. Боятся хоронить близких на нашем кладбище.

– Следы укусов? – спросил я.

– Не-е-ет, – покачал он головой. – Ничего такого.

– Значит, это не гуль, – сказал я. – Ибо ни одному из них не хватило бы разума использовать нож.

– Вы верите в гулей? – Настоятель широко отворил глаза. – Но это лишь суеверие…

– Если не верить в силу Зла, как можно уверовать в бесконечную мощь Добра? – ответил я вопросом на вопрос. – И коли усомнитесь в силе сатаны, Господь напрасно станет стучать в ваши сердца.

– Не усомнюсь! – На сей раз он почти кричал. – Бог мне свидетель, вера моя крепче крепостных стен.

– Вы уверяете в этом меня или себя самого? – спросил я вежливо, а потом махнул рукою. – Но Бог с ними, с этими теологическими хитросплетениями. Никто ведь, драгоценнейший отец настоятель, не подвергает сомнению силу вашей веры, – произнес я таким тоном, что он невольно должен был обеспокоиться.

* * *

Кого следовало бы ожидать, милые мои, услыхав, что в Штольпен прибывает один из братьев-альмосунартиев? Монаха в бурой рясе, который с опущенной и покрытой капюшоном головой пробирается в городок?

Ха, этого я не ждал, но то, что увидел, превысило самые смелые мои чаяния. Ибо в Штольпен въехала конная кавалькада, во главе которой с важным видом гарцевал Маурицио Сфорца, окруженный десятком стражников. В свите я заметил и некую молодую даму, на руке которой сидел сокол в закрывавшем голову колпачке.

Брат-милостынник держался в седле на удивление хорошо, хотя подвернутая ряса не слишком-то подходила ни к высоким, до бедер, кожаным сапогам, ни к золоченой конской упряжи и чепраку с чудными украшениями. Как можете догадаться, милые мои, чепрак был на голове скакуна, а не на брате-милостыннике, хотя, признаюсь, эта вторая возможность обрадовала бы меня куда как сильнее.

С Маурицио Сфорца мы встретились у настоятеля, и церковный альмосунартий, сойдя с коня, оказался невысоким человечком. Мне не понравились его сморщенные бледные щеки и блестящие глаза. Отметил я также то, что худые, узловатые пальцы монаха были в постоянном движении – будто он что-то непрестанно сминал, душил или рвал на куски. Сами эти жесты мне тоже весьма не понравились. И все же я решил не поддаваться первому впечатлению и воспринимать папского мытаря если не с симпатией, то хотя бы с профессиональной вежливостью. В конце концов, я не намеревался добавлять себе проблем из-за глупейших случаев в городке Штольпен, о котором я прежде даже не слыхивал.

– Инквизитор Маддердин, – сказал Сфорца, и его голос оказался неожиданно звучным и глубоким. – Я рад, что мы будем действовать вместе, поскольку слава ваша добралась и до Апостольской Столицы.

Я глубоко поклонился, хотя не мог решить: слова эти – лишь пустая вежливость или скрытая угроза.

– Меня смущают столь благосклонные речи, особенно когда исходят из уст знаменитого философа, сочинениям которого я не могу нарадоваться, сердечно сокрушаясь над недостатками собственного знания.

– А что вы у меня читали? – спросил он недоверчиво, прищурив глаза.

– Ваши комментарии… И Господь мне свидетель, это новый взгляд на, казалось бы, всем знакомые вещи. Верьте мне: я был тронут.

Я не слишком рисковал, поскольку обычно всякий из паразитов, ползавших по Апостольской Столице, полагал, что вносит немалый вклад в историю нашей цивилизации, написав несколько идиотских комментариев к произведениям авторитетов древности, святых либо даже апостолов.

– Я и не ожидал… – Его худые бледные скулы заиграли румянцем. – А если мне позволительно будет узнать, какая проблема тронула вас сильнее всего?

– Размышления на тему доктрины веры, – сказал я с абсолютной убежденностью.

– Мастер Маддердин, я и не предполагал… – просветлел он. – Ведь эти вопросы суть сложны, если не сказать – герметичны, и я не смел думать, что публика заинтересуется…

– О, поверьте мне: вы стали предметом горячих дискуссий в Инквизиториуме Хеза, – сказал я со смертельной серьезностью в голосе.

– Неужели? – сложил он руки на груди. – Вы меня удивляете…

– Скромность, достойная гения, если дозволено мне будет сказать доверительно, – ответил я и подумал было, не переборщил ли, однако Сфорца заглотнул комплимент, как рыба червячка.

Боже мой, подумалось мне, спасибо Тебе, что Ты в безмерной Своей милости не сотворил меня писателем, ведь, пожалуй, нет людей более легковерных и падких на лесть, нежели они.

Сопровождавший Сфорца молодой дворянин в сверкающем серебром полупанцире кашлянул со значением и нетерпеливым движением откинул со лба длинные светлые волосы.

– Ох, простите, – сказал альмосунартий с искренним раскаянием. – Позвольте вам представить доброго рыцаря Родриго Эстебана де ля Гуардиа– и-Торрес, который прибыл из солнечной Гранады, чтобы помочь нам в битве с ересью.

– Это честь для меня, – сказал я.

Дворянин слегка склонил голову и усмехнулся. Губы у него были почти девичьи, красные, а щетина явно не желала расти – на щеках лишь там и сям торчали редкие кустики светлых волос.

– Я дал зарок искать и уничтожать колдуний, еретиков и прочих врагов нашего Господа, – сказал он мне вежливо. – Сам Святейший Отец удостоил меня благословением и пожелал, чтобы я предал костру как можно большее число грешников.

Гвозди и терние, вздохнул я мысленно, еще один искатель впечатлений и приключений, который мечтает зажечь весь мир. Разве это так много – желать, чтобы дела религиозного свойства оставались в руках профессионалов?

– Непривычно смелые и достойные намерения, – сказал я вежливо. – Но не думаю, чтобы в Штольпене вы могли исполнить свою присягу.

– А это мы еще увидим. – Альмосунартий вознес указательный палец и глянул на меня со значением. – Ибо многоуважаемый господин настоятель донес нам о проблемах, что тревожат набожную паству Господню в Штольпене и разрешить каковые могут лишь люди глубочайшей веры.

– О да, конечно же… – сказал я и без малого уверился, что, оставшись в городке, я вляпался в очередные проблемы – а их как человек смиренный я предпочитаю избегать.

– Однако… позволите ли мне, господа, заняться написанием письма святолюбивому господину епископу, коему я обещал дать знать сразу же по приезде. Господин настоятель, могу ли я вас просить…

– Конечно же, брате, вот только раздумываю, Бог мне свидетель, о том, где разместить всех тех достойных господ, что решились сопровождать вас…

– Не беспокойтесь о постое, – прервал его Сфорца. – Почтенные граф Шайфольк и графиня Шайфольк вместе со свитой гостят в замке господина де Врие. Обещали сопроводить меня сюда, а потом вернутся к охоте. Мы же с благородным рыцарем ля Гуардиа попросим вас лишь об угле, где мы могли бы спокойно предаться набожным размышлениям.

– Нет, нет, никакого «угла»! – Настоятель замахал руками, но было явственно видно: ему полегчало от известия, что вовсе не городку придется заботиться об орде капризных аристократов. – В моем доме есть несколько хороших комнат, которые мы отремонтировали аккурат в прошлый год, к приезду почтенного господина епископа, каковой епископ, да будет милостив к нему Господь, гостил у нас, вы только поверьте, брате, целых два дня!

Брат-милостынник с явственной скукой слушал словоток господина настоятеля, но при том со всем терпением не прерывал его. Потом духовник оставил меня с рыцарем ля Гуардиа наедине, и некоторое время мы молчали, вслушиваясь в удаляющийся голос настоятеля, который все рассказывал Сфорца о пере из крыла архангела Гавриила.

Наконец я откашлялся.

– Что ж, – сказал. – Если уж я вам ничем не пригожусь, позвольте мне осмотреться в городке…

– Если вы не против… – Он глянул на меня, и я заметил, что его льдисто-голубые глаза слабо подходят к красивенькому, почти женскому лицу. – Могу ли я перемолвиться с вами словом-другим?

– Прошу вас.

– Вы слышали о… – он прервался на миг, – о человеке… которого зовут Веселым Палачом из Тианнона?

– Слышал. – Я пожал плечами. – Могу ли спросить, отчего вы об этом заговорили?

– И что вы о нем думаете?

Мне не нравится, когда кто-то отвечает вопросом на вопрос, особенно принимая во внимание, что обычно именно я так поступал. Ведь, милые мои, так уж устроен мир, что повинностью инквизиторов остается выспрашивать о том, что знают их собеседники. И вовсе не наоборот. Однако на этот раз я решил не спорить с Родриго, особенно учитывая, что тема того не стоила.

– Удивлен, что он до сих пор жив, – ответил я искренне. – Однако мне сложно судить лишь на основании сплетен, услышанных то тут, то там. Хотя того, что я слышал, вполне достаточно, чтобы я не относился к нему с излишним почтением.

Де ля Гуардиа кивнул, и я не мог понять, соглашается ли он с моими словами или всего лишь принимает их к сведению.

– Полагаю, вы сумеете вынести и собственное суждение, – сказал он наконец. – Ибо брат Сфорца уверил меня, что Веселый Палач вскоре появится в Штольпене…

Я хотел сказать: «Вы шутите», – но вовремя сдержался. Рыцарь явно не шутил, к тому же у него не было причин меня обманывать. Не заметил я и того, чтобы его радовал визит Веселого Палача в Штольпен, – и в этом наши взгляды чудесным образом совпадали.

– Ах, вот как, – только и сказал я.

– То, что делает этот человек, отвратительно, и я рад, что вы разделяете мое мнение, – продолжал ля Гуардиа. И хотя я не выказывал своего мнения так, как он сформулировал, в принципе, я и не думал протестовать. – Ведь, Богом живым клянусь, грешник должен получить… не только страдание, но и… уважение. – Слова выходили из него явно с трудом, и смотрел он куда-то над моей головою. – Я надеюсь, что вы со мной согласитесь?

– Инквизиторов учат именно этому, – ответил я спокойно. – Вы совершенно правы, господин.

– Ведь даже они… – де ля Гуардиа махнул рукою, но я понял, что он имеет в виду еретиков, чернокнижников и ведьм, – они создания Божьи, а наше дело – вернуть их ко Славе Господней и приять в лоно Церкви. Вернуть им достоинство, которое они утратили, связавшись с нечистой силой. Ведь так?

Не понравилось мне словно «наше» в его устах, поскольку возвращение грешников к Господу было заданием моим и других инквизиторов, а не господинчиков из хороших семей, которые решили, что придворные развлечения, траханье подданных и войны с соседями их уже не веселят. Но, если закрыть глаза на эту особенность, рыцарь де ля Гуардиа был совершенно прав. Однако еще забавней было то, что теперь он показался мне куда более интересным человеком, чем я подумал сперва.

– И на этот раз я тоже совершенно с вами согласен, – кивнул я. – Но все же, справедливости ради, я должен признаться, что до меня доходили слухи, будто деятельность палача из Тианнона столь же отвратительна, сколь и действенна. Именно поэтому его услугами пользуются.

– Я слышал то же самое, – сказал он серьезно. Прикоснулся к подбородку таким жестом, словно надеялся найти там густую поросль – и отдернул ладонь. – И хотя я понял бы подобное отношение к ворам или убийцам, но мне непросто уяснить, как святолюбивый брат Сфорца может пользоваться такой… помощью в своем деле.

– Ничего не могу с этим поделать, – сказал я. – Точно так же, как и, со всем уважением, ничего с этим не поделаете вы. Брат Сфорца обладает полномочиями от самого Святейшего Отца, нам же лишь остается служить ему советом или помощью, если он того пожелает.

То, что я говорил, не до конца было правдой, но посторонние обычно не понимали сложных служебных взаимоотношений и уровней церковной и инквизиционной иерархии. Вдобавок последние папские энциклики еще более усложнили и без того крайне запутанную ситуацию. Понимающие в кодексах юристы один говорил то, другой – это, в зависимости от того, были ли они ближе к Хезу или к Апостольской Столице. Впрочем, и Его Преосвященство епископ Хез-хезрона ситуацию не облегчал. И хотя он был номинальным руководителем Инквизиториума, умел залить нам сала за шкуру. Ко всему этому добавлялись еще и претензии императора, каковой также желал обладать своею долей власти, а вдобавок до нас все чаще доносились гневные окрики имперского парламента, пытавшегося доказать, будто ему принадлежит последнее слово не только в светских делах.

Поверьте мне, милые мои, все это не помогало наилучшему раскрытию и преследованию ересей – и то, что вообще хоть кто-то еще сражался с богохульниками и отступниками, происходило исключительно благодаря тихой, сдержанной покорности Инквизиториума, который старался как можно лучше выполнять свою работу, не обращая внимания на все увеличивающиеся препоны.

И тем не менее Святейший Отец имел полное право наделить любого своими полномочиями, и опрометчивым было бы ставить эти полномочия под сомнение. Ибо тогда тебя могли вызвать на допрос в Замок Ангелов. А поскольку наследники нашего Господа, владыки Царства Иисусова, не обладали избытком времени, несчастный возмутитель спокойствия мог провести в крохотной, неуютной келье хоть полжизни, тщетно ожидая, когда же наконец выслушают его резоны. Правда, нынче властвующий Святейший Отец был умеренней, нежели его достойный предшественник (умерший в результате несчастного случая на охоте), но и в отношениях с ним осторожность вовсе бы не помешала. Некогда мне довелось необдуманно уступить искушению и свершить закон против воли церковных сановников – и лишь вмешательство Внутреннего Круга Инквизиториума позволило мне выйти из опасного приключения живым и невредимым. Но ведь я не мог постоянно рассчитывать на помощь Круга. К тому же, в очередной раз пользуясь его приязнью, я выказывал бы жалкую слабость, а значит, оказался бы недостойным внимания, которым Круг неожиданно решил меня удостоить.

– Все же полагаю, что брат Сфорца станет считаться с мнением человека вроде вас, – сказал Родриго приязненным тоном. – Человека, сведущего в непростом деле поиска истины.

Я бы не дал за эту мысль и ломаного гроша, хотя рыцарь из Гранады, несомненно, был человеком вежливым. Благородные обычно не любили инквизиторов (и здесь стоило бы сказать в скобках, что взаимно), но сей человек, как видно, был вылеплен из иной глины. Хотя я не собирался так легко поддаваться очарованию красивых слов. В конце концов, слова стоят очень немного.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил я.

– Можете ли сказать мне, что вы намереваетесь делать? Каким способом собираетесь установить истину?

– А как вы себе это воображаете? – Теперь уже я ответил вопросом на вопрос.

– Ха! – Он снова потер пальцами подбородок. – Я рад, что вы спрашиваете, и простите, коли мои слова покажутся вам лишь размышлениями неученого простеца…

Я замахал рукою, будто желая сказать, что ничего такого не пришло бы мне в голову. Он же не обратил на этот жест ни малейшего внимания: глядел куда-то вдаль.

– Полагаю, я бы допросил могильщика и родственников тех, чьи трупы были обесчещены. Расспросил бы и того, кого местные считают человеком странным, сторонящимся соседей, никого никогда не приглашающим в свой дом, хмурым… – Он пожал плечами. – Простите, если слова мои покажутся вам слишком наивными.

– Отчего же. Ваши мысли идут в правильном направлении. Из вас получился бы хороший инквизитор.

Можете не верить мне, милые мои, однако рыцарь Родриго радостно покраснел и взглянул на меня почти испуганно.

– Вы слишком добры, – пробормотал он.

* * *

Нужно признать, что приходские книги велись аккуратно и тщательно, а у господина настоятеля был красивый, выразительный почерк. Конечно, мы, инквизиторы, обучены разбирать самые неряшливые каракули, но не скажу, что сидение над исчерканными, покрытыми кляксами манускриптами доставляло мне изрядное удовольствие. А во время просмотра судебных бумаг такое случалось слишком часто, поскольку писари имели склонность к питию водки во время допросов.

– И что? – с интересом спросил настоятель, ставя передо мной кувшин вина. Я поблагодарил его кивком головы. – Нашли что-то полезное?

– Может быть, – ответил я. – Может быть…

– Да-а-а?

– Одиннадцать документированных случаев, – ответил я. – И все они происходили не позже, чем за три дня до полнолуния.

– Меч Господа! – простонал он. – Получается, это колдун, а не трупоед!

– Я не стал бы делать поспешных выводов, – ответил я. – Тем не менее полагаю, что ваши слова, дорогой господин настоятель, идут во вполне вероятном направлении.

– Ха! – просиял он.

– Конечно же – и я не премину указать это в рапорте – я не сумел бы прийти к этим выводам, когда б не чрезвычайное тщание в ведении приходских книг господином настоятелем… – И я говорил это совершенно искренне, поскольку, когда бы настоятель меньше внимания уделял датам, даже предельно пристальное изучение документов ничего бы не дало.

– Бог мне свидетель, это меня чрезвычайно радует, – ответил он счастливым тоном и даже похлопал меня по плечу, что я снес стоически, хоть не люблю, когда ко мне прикасаются чужие люди.

– И что думаете? – спросил он минуту спустя. – Зачем он это делает?

Я же налил вина – ему и себе, – а потом отпил глоточек.

– Этого мы не узнаем до самого конца, – сказал ему. – Пока не выслушаем исповеди несчастного, который поддался искушению темных сил. Но что-то меня здесь беспокоит…

– Да-а? – Он склонился ко мне, счастливый, что получил возможность участвовать в следствии.

– Чернокнижнику обычно нужны весьма специфические части человеческого тела. Палец висельника, естество мужеложца, голова, сердце… А здесь? – Я покачал головой. – Знаете, какие части он выбирал?

– Какие, какие?

– Самые вкусные, – ответил я, глядя настоятелю прямо в глаза, и заметил, как расширились его зеницы.

– Ч-ч-что?

– Именно, – сказал я. – Эти люди – или, скорее, трупы – были для него как свиньи или бычки. Вы ведь заметили, что он никогда не выбирал стариков? Это всегда были трупы, скажем так, крепкие и в теле. Но и не слишком жирные. Похоже, наш преступник выбирал их весьма тщательно…

– Матерь Божья!

– Именно потому я полагаю – хотя, конечно же, могу и ошибаться, – что здесь мы имеем дело не с чернокнижником. Скорее, думаю, это больной человек, находящий преступное утешение в поедании представителей собственного вида. Обучение в нашей достославной Академии позволило мне узнать, что таковые поступки часто встречаются среди далеких племен, которые еще не познали слово Господа нашего и для которых человек – просто мясо, будто коза или свинья.

Я знал, что уже некоторое время на пороге стоит брат Сфорца, но делал вид, будто не замечаю его. Однако теперь брат-милостынник решил отозваться.

– Вы делаете слишком поспешные выводы, инквизитор, – сказал он сухо.

– Могу ошибаться, – согласился я, поворачиваясь к нему. – Однако к окончательному выводу возможно прийти, лишь проанализировав и отвергнув все появившиеся во время следствия и не нашедшие подтверждений гипотезы.

– Я бы предпочел доверять вере больше, чем разуму, – сказал он высокомерно.

– И что же диктует вам ваша вера? – спросил я.

– Что мы, несомненно, имеем дело с чернокнижником, – сказал он резко. – С тем, кто готовил некое мощное заклинание, долженствующее нанести вред богобоязненным обитателям мирного Штольпена.

Настоятель, услыхав те слова, истово перекрестился.

– Я ценю силу вашего разума, мастер Инквизиториума, – продолжил Сфорца. – Но знайте, что чрезмерное доверие к науке и логике может застить вам суть дела. Ибо деяния сатаны мы способны постичь не разумом, но только лишь сердцем. Чернокнижник наверняка хотел, чтобы некто подобный вам дал себя обмануть, придя к таким вот фальшивым выводам.

– Значит, это игра? – уточнил я. – Он оставил фальшивые следы, чтобы легковерный инквизитор отправился по ним?

– Вы сказали.

– Ничего не исключаю, брат Сфорца, – усмехнулся я. – И полагаю, именно этим мы отличаемся друг от друга.

– Может, и так, – ответил он, и его глаза сделались злыми и холодными. – Но не забывайте: именно я веду следствие.

– Конечно же, – сказал я. – Ни в коем разе не осмелился бы оспаривать ваших прав, особенно когда вы столь отчетливо о них напоминаете.

– Завтра примемся допрашивать могильщика, – сообщил он решительно. – Оттого я просил бы вас должным образом приготовиться для следствия.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, хотя прекрасно понимал, к чему он клонит.

– Имею в виду, что вы приготовите инструменты и примените их так, как вас обучили в Академии, – ответил он холодно.

– Конечно, – повторил я. – Сделаю, что повелите. Однако позвольте мне поговорить с моим помощником, который займется необходимой подготовкой.

В Штольпене не было собственной ратуши – не было даже здания городского совета (и я не уверен, имелся ли городской совет). Для проведения допросов пришлось использовать здание одного из складов, и Курносу придется заняться необходимой подготовкой помещения, чтобы допрос можно было вести согласно праву и обычаю.

* * *

Могильщик был высохшим до костей старцем с вывернутыми ревматизмом суставами, и я не мог понять, как он занимается столь тяжелым трудом. Мне казалось, что он не смог бы толком и лопату в руках удержать – что уж говорить об умелом ею владении. Конечно, я должен был его опросить, прежде чем он будет помещен в комнату для допросов, однако брат Сфорца управился со всем раньше, чем я успел проснуться. Поэтому я оказался перед свершившимся фактом, и не стану скрывать – это мне не понравилось. Ведь всякий инквизитор должен сперва узнать допрашиваемого, опросить его спокойно и досконально, а не сразу же волочь в комнату, полную инструментов для пытки. Конечно, со свидетелями и обвиняемыми поступали по-разному – а с тем, кому вынесен приговор, нужно вести себя совсем иначе. Но к этому человеку относились как к виновному или главному подозреваемому – и с самого начала.

В комнате мы сидели у стола вчетвером: я, брат Сфорца, настоятель, которого мы попросили выступить в роли писаря, а также рыцарь де ля Гуардиа. Курнос же присел на табурете подле очага и занялся разогревом инструментов. Могильщик был раздет донага и привязан к столу. Его старческое худое тело с выступающими костьми, узловатыми веревками вен и сморщенной кожей, казалось, готово было рассыпаться в любой миг. Он глядел на нас безумными от испуга глазами и что-то бормотал себе под нос. Слюна текла по седой щетине на подбородке.

– Запишите, господин настоятель, прошу вас, – сказал я. – В день такой-то и такой-то, суд в составе…

Я диктовал все, что нужно записать, и одновременно поглядывал на могильщика. Я был почти убежден, что он не имеет отношения к этому делу, но не мог противиться решению брата Сфорца. Конечно, жизнь этого старика не стоила ничего, и все же пытать его не казалось мне удачной идеей. Я полагал, что мы лишь теряем время и что в этом случае причинять боль – занятие совершенно бессмысленное. К тому же я всегда осмеливался полагать, что насилие должно быть острым мечом и, как меч, направляться в нужное место, поскольку в ином случае оно оставалось бы грехом.

Настоятель закончил писать, я же подошел к столу, на котором лежал могильщик.

– Твое имя Курт Бахвиц, и ты могильщик в городе Штольпен. Верно?

Он смотрел на меня расширившимися глазами, но я не думал, что он и вправду меня видел. Его бледные губы шевелились, однако я не мог разобрать, говорит ли старик что-то осмысленное.

– Запишите, что допрашиваемый не возражал, – вмешался брат Сфорца. – А кроме того, господин настоятель может подтвердить, что так оно и есть на самом деле.

– Что вам известно про обворовывание могил и обесчещенье тел? – спросил я.

Подождал минутку.

– Гнев Господень, Курт Бахвиц, – сказал я чуть более резко. – Ты меня слышишь, человече?

– Начните со щипцов, – бросил Сфорца от стола.

– А может, вы сами желаете вести допрос? – повернулся я к нему. – Однако имейте в виду, что существуют определенные процедуры, которых необходимо придерживаться.

– Разве я возражаю? – пожал он плечами, и я был почти уверен, что слышу в его словах издевку.

– Курт, – я положил ладонь на сухое плечо могильщика, – мы здесь только затем, чтобы помочь тебе – и чтобы ты помог нам. Чтобы во Имя Божье найти истину. Хочешь ли помочь нам в этом святом деле?

С тем же успехом я мог разговаривать со столом, на котором он лежал, поскольку не думаю, чтобы старик понимал или хотя бы слышал что-либо из происходящего вокруг. Я знал, что допрашивать такого человека не имеет смысла. Подобное отупение случалось не часто, но в случае стариков либо безумцев в этом не было ничего странного. Всякий инквизитор знал, что в таком случае следует прервать допрос, а обвиняемого или свидетеля – привести в состояние более ясного разума. Еда и кубок вина могут совершить чудо куда большее, чем раскаленные щипцы. Ведь и задачей нашей было добраться до истины, а не причинять бесцельную боль.

Я приметил, что Курнос мешает в железном котелке серу. Самый вид этого способен был напугать закоренелых грешников (хотя еще сильнее перепугался бы тот, к чьему естеству приблизилось содержимое котелка), но нынче я не думал, что это к чему-либо приведет. Конечно, когда допрашиваемый не желал отвечать на вопросы, первейшим моим долгом было явить ему инструменты и объяснить, как они действуют. Я решил так поступить и нынче, но исключительно для того, чтобы придерживаться необходимой процедуры, поскольку не видел никакого смысла в том, чтобы пугать человека, который не слышит моих слов.

– Вы поняли? – спросил я, когда закончил объяснять, для чего служат инструменты.

Могильщик просипел что-то совершенно неразборчивое, всматриваясь в меня болезненными скошенными глазами.

– Напишите, что понял, – приказал Сфорца.

– Нет! – повернулся я к нему. – Ничего подобного вы писать не станете! Этот человек не в том состоянии, которое позволило бы продолжать допрос. Курнос, отвяжи его и запри в камере. Дай ему есть и пить.

– Вы не станете вести допрос? – Сфорца вскочил из-за стола, а на его сморщенных щеках проступил кирпичный румянец.

– Нет, – ответил я коротко. – Но коли захотите, – ткнул я в могильщика, – всегда можете попробовать…

Я знал, что он принадлежит к тому роду людей, кто охотно велит причинять муку другим, но сам не торопится приложить руку к пыткам. А милость умелого причинения страдания – крест, который несет всякий инквизитор. Мы подвергаем людей ужасным испытаниям только потому, что верим: по мосту бесконечной боли они идут в Царствие Небесное. Поэтому я не имел намерения позволить, чтобы церковный альмосунартий пользовался моими умениями вне согласия с правом и обычаями.

– Пусть будет по-вашему, – сказал наконец Сфорца, но, похоже, признание поражения в присутствии настоятеля и гранадского рыцаря было для него болезненным.

– Сердечно вас благодарю, – кивнул я.

Могильщика заперли в тесной комнатенке при складе, и я проследил, чтобы ему выдали еду, питье и теплое одеяло. Заглянул к нему чуть позже, и когда отворил дверь, увидел, что он сидит подле пустой уже миски. Увидев меня, он застонал и скорчился в углу. Худыми руками закрыл голову, поскольку полагал, что начну его бить.

– Курт, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ласково, – прости брату-милостыннику его несдержанность. Поверь: я хочу лишь поговорить с тобой и не причиню тебе никакого вреда.

Он пялился на меня сквозь не до конца сомкнутые локти.

– Выпьешь вина? – спросил я его.

Могильщик забормотал что-то невнятное, но я, не обратив на это внимания, уселся подле него на влажной постели. Потер нос кончиками пальцев и скривился, ибо могильщик успел провоняться от страха – и последствия этого давали о себе знать. Я мягко вложил ему в руки баклагу с вином, а он стиснул ее узловатыми пальцами, напоминавшими когти огромной больной птицы.

– На здоровье, Курт, – сказал я. – Это для тебя. Все.

Он снова что-то пробормотал, но приложил баклагу к губам. Пил, и вино лилось по седой щетине подбородка, стекало на худую грудь. Могильщик опорожнил баклагу и осторожно, будто боясь, что не сумеет ее удержать, отдал мне.

– Тяжело уже справляться с лопатой, – начал я, – копать могилы в твердой земле, а? У моего отца тоже были больные руки. Он говорил, что очень помогает настой из горячей ромашки и несколько глотков крепкой водки, чтобы согреть старые кости.

Мой отец не говорил ничего такого, по крайней мере, я этого от него не слышал, поскольку судьба никогда не сводила наши пути. Мать, правда, утверждала, что он был ее супругом, достойным пред Господом и истинным князем, но слухи ходили всякие. Я же знал, что такая сказочка способна помочь и развязать язык старика для доброго дела.

– Нет у тебя сына, Курт? Чтобы помогал тебе в тяжелом труде?

Он лишь покачал головой, но я видел, что он смотрит на меня уже с меньшим страхом. Может, причиной тому были мои слова, а может, вино – но отваги у него прибавилось.

– Я хочу, чтобы ты как можно скорее отсюда вышел, – вздохнул я. – Поскольку, говоря между нами, этот наш законник страшно дурной, а?

Он усмехнулся, обнажая синие десны и пеньки почерневших, гнилых зубов, но ничего не сказал.

– Я хочу тебя отсюда вытянуть, Курт, поскольку не следует честному могильщику сидеть в камере. Ты ведь давно уже хоронишь людей в Штольпене, а?

– Хо-хо, – только и сказал он. – Папа был могильщик, при нем я и начал, – добавил он миг спустя скрипучим тоном.

– А теперь – тяжело, – вздохнул я. – Наверняка кто-то из добрых людей помогает тебе в тяжелом труде, а?

Он покивал.

– Ой, есть еще добрые люди, господин, – забормотал. – Такими вот лапами, – вытянул перед собой худые, скрюченные и дрожавшие, словно от холода, пальцы, – мало чего могу.

– Беда, – сказал я сочувствующим тоном. – Завтра я вытяну тебя отсюда, Курт, и поставлю лучшее пиво в корчме. Скажем честно, – понизил голос, – этот ваш корчмарь варит ужасную мочу.

Бахвиц захихикал хрипло, захлебнулся и долго откашливался. Наконец сплюнул в угол густой зеленой мокротой.

– Думаю, он и правда туда ссыт, – сказал он и утер слезы со щек.

Я мысленно возблагодарил Господа, что вчера лишь попробовал вино из кубка, а остальное вылил и не стал заказывать пиво. Надеялся лишь, что корчмарь не любил улучшать своей мочой и винный вкус. За такие шуточки с клиентами ему надлежало дать хороших плетей. Хотя, насколько я знал, даже в Хезе не чуждались подобных практик, особенно в дешевых забегаловках, куда хаживали худшие отбросы. Или же, говоря по-другому, именно там, где чаще всего приходилось бывать вашему нижайшему слуге.

– И что будут делать люди, пока ты сидишь в камере? – спросил я. – Кто станет погребать трупы?

– Какие трупы? – поднял он на меня взгляд.

– Господь в милости своей призвал Ахима Мышку, – соврал я. – И нужно ему выкопать хорошую могилу.

– О Господи! – он сложил ладони перед грудью. – Смилуйся над его пьяной душою.

– И прими его в Своем сиянии, – завершил я серьезно.

– Пока меня нет, со всем справится Руди, думаю, – сказал могильщик. – А не сыщется у вас еще винца, господин?

Я покачал головой.

– Что за Руди?

– Да такой… Спит Бог весть где, волочится туда-сюда, но всяко пара медяков ему пригодятся…

– Он тебе обычно и помогал?

– Ну а кто ж, как не он? Давал я ему работку порой. И вот Матиасу еще… Матиас – он даже лучше будет, поскольку же от доброго сердца помогал. И грошика, бывало, не возьмет…

Это меня заинтересовало. Как-то не слишком я верю в сочувствие и бескорыстные поступки. Обычно так уж оно бывает, что если кто пытается дать тебе что-то задаром, то раньше или позже приходится заплатить за это дороже, чем думалось вначале. Но кто таков сей Матиас, столь охотно помогавший могильщику? Наверняка я узнал бы это куда раньше, когда бы не зуд брата-милостынника, приказавшего тотчас приступать к пыткам могильщика вместо того, чтобы сперва просто поболтать с ним. Отчего некоторые полагают, что необходимое признание можно добыть, лишь причинив страдания?

– Матиас? – переспросил я. – А как дальше?

– Матиас Литте, – проговорил он быстро. – Хороший человек, скажу я вам…

– Спасибо тебе, Курт, – сказал я сердечно. – Посидишь здесь еще ночку, а утром тебя выпущу. Договоримся так?

Он кивнул.

– Пусть Всемогущий Господь ведет вас, добрый господин, – сказал, и из глаз его полились слезы.

Я вышел, закрыв дверь на ключ. Что ж, стоило пройтись, поговорить с помощниками могильщика. Проверить, кто таковы эти Руди и Матиас Литте.

Сперва я решил поговорить с этим вторым, поскольку, как уже упоминал, намерения людей, отказывающихся от денег за свои услуги, пробуждают во мне глубокие подозрения. Возможно, я грешу неверием в существо, созданное по Божьему подобию, но я искренне уповаю на то, что Господь простит мне эти сомнения, увидев результат моих деяний.

* * *

Курносу я приказал засесть в корчме и развязать язык местным, поскольку, как верно подметил рыцарь де ля Гуардиа, всегда стоит узнать, кого в городке полагают чудаком или кто сторонится прочих людей. Курнос, правда, не был идеальным соглядатаем, поскольку его хмурый характер, уродство и вонь никогда не мытого тела превращали его в не слишком желанного компаньона. Но я надеялся, что посетителям штольпенской корчмы все это не помешает, особенно когда вино или пиво зашумит у них в головах. Конечно, обычно я подряжал в таких ситуациях близнецов, но нынче другого выбора у меня не было – только воспользоваться помощью Курноса. И он справился на удивление хорошо, ибо кроме прочих, совершенно ничего не значимых сплетен, принес интересные вести о Матиасе Литте. Вести, которые мне стоило проверить на месте.

Он быстро выведал, что Матиас Литте вместе с женой обитают в маленьком домике на окраине города. Я направился туда осмотреться: одноэтажный домик был окружен деревянным забором с выгоревшими на солнце досками, а в крохотном садике я заметил несколько фруктовых деревьев, облицованный камнем колодец и огородик, с которым я решил чуть позже ознакомиться повнимательней, если только мне предоставится такая возможность.

Пока же я просто толкнул калитку. Из-под одного из деревьев поднялся большой пес с поседевшей мордой и туповато на меня глянул. А потом снова рухнул на брюхо, положив голову на лапы, и закрыл глаза, совершенно игнорируя мое присутствие.

– Кстати, о безопасности дома, – пробормотал я.

Подошел к двери и сильно в нее постучал. Раз и второй, а когда никто мне не ответил – и третий. Наконец я услышал в сенях медленные, шаркающие шаги.

– Кто там? – спросил мужской измученный голос.

– Ищу Матиаса Литте, – ответил я.

– Ну тогда вы нашли, – услыхал я после короткого молчания. – Чего надо?

– Моя имя Мордимер Маддердин, и я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Впустите меня?

За дверью воцарилась долгая тишина. Наконец мужчина тяжело вздохнул, и я услышал скрежет ключа в замке.

– Отчего бы и нет? – ответил Литте смиренным тоном. – Хотя, вот те крест, ума не приложу, что у меня искать Святому Официуму…

Я, конечно же, не намеревался отвечать на так поставленный вопрос – хотя бы потому, что Инквизиториуму всегда интересно, как живут обычные люди. Особенно в городке, где происходят странные вещи.

Матиас Литте отворил дверь и взглянул на меня сквозь узкую щель. Как видно, осмотр его удовлетворил, поскольку он отворил дверь шире. Теперь из тени проявилось измученное, худое и покрытое морщинами лицо. У мужчины были круги под глазами, а длинный нос и торчавший на худой шее кадык придавали ему вид настороженной птицы.

– Входите, – пробормотал он голосом, в котором не было ни капли энтузиазма.

Отступил на шаг и махнул рукою, что могло сойти за приглашение.

Я вошел в прихожую, пахнущую подгнившим деревом, и направился за Матиасом, который вел меня в темную комнату, где не было ничего, кроме широкой доски на деревянных козлах, закопченного сундука и очага, где тлели толстые куски дерева.

Я осмотрелся, куда бы присесть, но поскольку не нашел не только кресла, но даже табурета, то просто прислонился к стене.

– Беда, господин. – Литте заметил, куда я гляжу. – Все продал. Жена больна…

Разве не было тем более странным, что человек столь бедный не хотел брать деньги за помощь в погребении?

– А где она? – спросил я.

Он указал пальцем на толстый истлевший занавес.

– Тамочки лежит, – пробормотал. – В каморке.

– Чем же она больна?

– А я знаю? – пожал он плечами. – В груди что-то так вот… – он прервался в поисках слов, – …хрипит. Не встает уже год, наверное.

Я подошел к занавесу и глянул за него, не спрашивая позволения хозяина. В темной комнатке среди наваленного тряпья лежала женщина с седыми свалявшимися волосами и землистым лицом. Глаза ее были закрыты, и не думаю, чтобы она меня слышала. Я ощутил резкую вонь старого пота и мочи. Отступил.

– Курт Бахвиц на вас не нахвалится, – сказал я, внимательно глядя на Матиаса. – Как помогаете ему в его тяжелых трудах.

– Люди должны помогать друг другу… – ответил он, отводя взгляд.

– О да, – кивнул я. – Наверняка.

Я был почти уверен, милые мои, что похититель тел стоит передо мною. Но он не выглядел колдуном, что готовит из человеческих тел страшные ингредиенты или использует их для отвратительных заклинаний темного искусства. Конечно, интуиция могла и подвести, потому мне нужны были доказательства. Человек более поспешный и менее терпеливый наверняка взял бы Литте на допрос, но я осмеливался судить, что прямые доказательства куда как весомей, чем доказательства, выстроенные на признаниях. Ведь признания… что же, они зависят лишь от фантазии допрашиваемого.

– Видать, у Курта проблемы, – сказал Матиас тихо.

– Так и есть, – сказал я серьезно. – Его обвиняют в похищении тел и в том, что части трупов он использовал, чтобы приготавливать ужасающие заклинания, грозящие жизни и здоровью обитателей Штольпена… Поэтому, во славу Господа, он будет сожжен.

– Но это же неправда! – крикнул Литте, а потом тяжело уселся на сундук и спрятал лицо в ладонях. – А впрочем, что я знаю… – пробормотал.

– Почему же неправда? – спросил я ласково. – Знаете нечто, что могло бы помочь вашему приятелю?

– Да какой там приятель… – дернулся он.

Ха, вот это-то меня не удивило. Люди, арестованные Святым Официумом, самым удивительным и молниеносным образом теряли друзей, семьи и знакомых. Вот только что такой человек был окружен соцветием родственников и знакомцев, и глядите-ка – внезапно остается один, аки перст. Поскольку же некоторые из подозреваемых или обвиняемых покидали стены тюрем, оказавшись невиновными, то после наверняка получали новый жизненный опыт и новое понимание таких слов, как «дружба», «любовь» или «верность».

– Но все же – приятель настолько, чтобы помогать ему бескорыстно, – сказал я.

И увидел, как Матиас Литте сложил руки на коленях и правой придерживает левую, чтобы унять ее дрожь. Совершенно зря, поскольку я и так увидел все, что мне было нужно увидеть.

– Что ты делал с телами? – спросил я резко.

Он вскинул голову.

– Й-й-йа?

– Да, ты! Что ты делал с телами?!

Нижняя губа его тряслась, словно в лихорадке. Перепуганный взгляд метнулся в сторону сложенных у очага поленьев и воткнутого в дерево топора.

– Не глупи, Матиас, – сказал я. – Писание в мудрости своей гласит: «Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину»[12]. Помни, что лишь искреннее признание вины спасет тебя.

Честно говоря, его не смогло бы спасти уже ничего, но я не обязан был разъяснять ему сии печальные вести. Особенно учитывая, что человек, у которого осталась надежда, во сто крат полезней, нежели тот, кто надежду навсегда утратил.

Литте сдавленно расплакался, охая и стеная, кашляя и сморкаясь. Я не смотрел на его искривленное, птичье лицо, поскольку слишком многих грешников повидал уже в своей жизни. Однако те плачем чаще всего выражали лишь жалость об утраченной свободе причинять другим зло. Время искреннего раскаяния, раскаяния без принуждения, обычно приходит куда позже, когда тела грешников погружаются в столь глубокую пучину боли, что та чудесным образом добирается до самой глубины их души. Я лишь надеялся, что милость очищения будет дарована и Матиасу Литте.

Однако нынче мне нужны были доказательства. Слишком часто я видал людей, которые брали на свою совесть несовершенные преступления, и сейчас – даже сейчас! – я должен был окончательно увериться, что не ошибся.

– Куда ты прятал тела, Матиас? – спросил я снова, схватив его за плечо.

Мышцы его казались столь вялыми, что достаточно было сжать руку посильнее, чтобы сломать ему кости.

– Не прятал, – всхлипнул он. – Все сразу съедал. Готовил супчи-и-ик… – Он чуть не обрызгал меня соплями, оттого я отступил на шаг. – И солил… Там, в бочке, еще немного осталось…

– А кости?

– Моло-о-ол; говорят же, что из костей человека можно такой порошок сделать, чтобы жена вылечила-ась. Лишь бы только при полной луне…

– Матиас Литте, – сказал я сурово. – Именем Святого Официума я беру вас под арест. Теперь ты пойдешь со мной.

Он поднял на меня удивленные, заплаканные, покрасневшие глаза.

– А жена? – простонал. – Что же с ней будет, если меня не станет?

– До этого мне дела нет, – ответил я и дернул его за плечо.

* * *

– Он не чернокнижник, – сказал я.

– Сколь грешная самоуверенность говорит вашими устами. – Брат Сфорца театрально возвел очи горе.

– Я бы сказал – опыт, – ответил я.

– Так что? – засопел мытарь. – Говорите, что выкапывал останки и пожирал их?

– Не он пожирал, – пояснил я. – По крайней мере, сперва – не он. Готовил из человеческих тел бульон для больной жены, а кости молол, поскольку верил, что смолотые кости суть хорошее лекарство от легочной болезни. Потом их прижала нищета, и он сам решился задешево получать еду…

– Пхе, – фыркнул Сфорца. – Да он хитрец. Обманул вас. Признался в меньшем преступлении, чтобы скрыть нечто еще более отвратительное. Чтобы скрыть колдовство!

– Не думаю, – ответил я, поскольку и представить себе не мог человека, менее подходящего для чародейства, нежели Матиас Литте. – И кажется мне, что здесь нет работы ни для вас, ни для Инквизиториума. Нужно отправить его в Кайзербург и отдать в руки городского суда. Пусть повесят, четвертуют или что там решат сделать…

– А я уверен, что верно проведенный допрос даст прекрасный результат, – настаивал Сфорца. – Но не думаю, что вы сумеете справиться с этим заданием…

– Полагаете? – спросил я, прищурившись.

– Буду с вами откровенен, инквизитор Маддердин, – сказал он, вставая. – Слишком много говорят о вашем снисходительном отношении к еретикам и колдунам. Кажется, вы пытаетесь найти обыкновенную человеческую слабость там, где в игру входят искусы сатаны. Грешите бездействием…

– Не вам меня оценивать, – резко прервал я его слова. – И следите, брат Сфорца, чтобы не ошибиться в дерзости суждений. Даже милосердие Инквизиториума имеет границу.

– Вы угрожаете мне? – Его лицо казалось бледней, чем обычно.

– Я никогда бы не осмелился, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Мне было интересно, знает ли он, как пошли дела в Виттингене, и сделал ли из этого выводы? Однако здесь, в Штольпене, дела складывались несколько по-другому. При мне не было близнецов и готовых действовать местных инквизиторов. Один, всего лишь с Курносом, я не многое мог сделать при прямом столкновении. Однако я надеялся, что брат-милостынник на это не пойдет.

– Я отстраняю вас от следствия, инквизитор Маддердин, – сказал он холодно.

– Вы не можете этого сделать, – ответил я спокойно. – У вас папские письма, но за мной – вся мощь Святого Официума. И у меня есть не просто право, но обязанность оставаться в Штольпене до прояснения дела. Если вы не согласны с такой позицией, то мы можем, по вашему желанию, выслать письмо с просьбой разъяснений в канцелярию Его Преосвященства.

Он должен был понимать, что мы не скоро дождались бы окончательного решения, а епископ Хез-хезрона наверняка был бы вне себя от восторга из-за того, что инквизитор и церковный альмосунартий морочат ему голову спорами о компетенции. А если бы еще в тот миг, когда знакомился с нашими доводами, он испытывал приступ подагры или язвы, результаты этой радости могли превзойти самые смелые ожидания.

– Не понимаю вас, – сказал через минутку Сфорца более спокойным и даже будто бы примиряющим тоном. – Отчего вы становитесь на сторону мерзейшего богохульника?

– Я становлюсь на сторону истины. Как всегда должен делать истинный функционер Святого Официума, – ответил я, хотя не думал, что он в состоянии понять. – Матиас Литте не достоин того, чтобы жить меж людьми. Он – отвратительный пожиратель трупов, поступки которого могут пробуждать лишь сочувствие и отвращение, особенно учитывая то, что он вверг во грех ничего не подозревающую жену.

– Ха, не подозревающую! Хорошо же… – буркнул мытарь. – Еще выясним, не помогала ли она ему в чернокнижных практиках.

– Но он – не колдун, – продолжил я, не обращая внимания на его слова. – Он будет осужден и наказан, но не за поступки, которых не совершал!

– Это можно выяснить лишь на допросе.

– Он рассказал мне все.

– Вы так думаете. Слава Господу, мне больше не требуется ваша помощь, которая, впрочем, была для меня весьма тягостна… Завтра здесь появится человек, способности которого повсеместно известны и который прославился тем, что получал признания у наиболее закоренелых преступников, используя свои методы убеждения.

– Веселый Палач… – пробормотал я.

– Если хотите, можете его именно так называть… – пожал он плечами. – Возможно, вы правы: я не могу запретить вам участвовать в расследовании, но и вы не имеете права вмешиваться в мои действия. Я выясню правду о мерзостях, которые пережил сей несчастный город.

– Я уже знаю всю правду, – сказал я ему.

– Верьте мне: ваша гордыня и упорство встретят должное внимание в Апостольской Столице, – сказал он. – И горе вам, если следствие раскроет, что мы здесь имеем дело с колдовством.

Я вышел из комнаты, поскольку больше не о чем было говорить. У меня не было никаких сомнений, что Сфорца получит, чего жаждет, и обнаружит в Штольпене колдуна. И наверняка не одного, а целую секту. Я говорил уже, что палач с раскаленными щипцами всегда сумеет убедить допрашиваемого, что тот – зеленый осел в розовую крапинку. И вся мудрость состоит в том, чтобы, имея такую власть над людьми, не позволять поддаваться ей. Но понять это могли лишь те, кто прошел суровую школу в Академии Инквизиториума.

На пороге дома я увидел мрачного рыцаря де ля Гуардиа, который приветствовал меня неохотным кивком. Но я догадывался, что его настроение не имеет ничего общего со мной – и, как оказалось, был прав.

– Он ведь вам рассказал, да? – утверждал, а не спрашивал он.

– О Веселом Палаче? Конечно, рассказал.

– Не желаю участвовать в следствии, которое станет вести эта тварь, – сказал он с отвращением. – А вы?

– Господин рыцарь, – ответил я. – Вы должны понять. Веселый Палач не проводит допросов, а всего лишь выполняет желания брата Сфорца. А это две большие разницы, поскольку…

– Не знаю, – прервал он меня. – Не понимаю в этом ничего…

– Ваше присутствие, конечно же, не будет обязательным, – сказал я успокаивающим тоном. – Хотя, возможно, ваше влияние могло бы несколько смягчить резкость суждений брата-мытаря.

До чего же дошло, бедный Мордимер, подумал я с иронией, если за счастливый поворот судьбы ты полагаешь то, что на допросах может присутствовать урожденный дворянин, который слабо разбирается в праве, ересях и колдовстве. И все же я знал, что присутствие рыцаря действительно в силах сгладить противостояние между Сфорца и мною, пусть даже я и не имел намерения начинать его лично.

– Я подумаю над этим, – ответил де ля Гуардиа. – Но это плохо, это плохо… – Он покачал головой и, не обращая на меня внимания, направился к жилищу настоятеля.

* * *

Но Веселого Палача я увидел не на следующий день, а сразу же после обеда. Уж не знаю, кого я ожидал узреть, но всяко не эту одновременно гротескную и страшную фигуру. Веселый Палач из Тианнона был одет в облегающий кафтан с нашитыми разноцветными заплатками, сапожки с загнутыми носками и широкие, переливающиеся всеми цветами радуги панталоны. Шею и запястья его окружали пышные брыжи из белого шелка. Но не то, что он выглядел как паяц, было наиболее странным.

Лицо Веселого Палача закрывала золотая маска, изображавшая хохочущее личико толстощекого златовласого амурчика. Даже его глаз не было видно из-под узких горизонтальных щелей. Но имелись в его наряде и сильно беспокоившие меня детали. Брыжи на правом запястье были с буро-ржавым пятном, словно из-за засохшей крови, а на зеленом поясе панталон виднелся еще один след такого же цвета.

– Та ну на хер… – пробормотал Курнос, и это была очень дельная мысль обо всем происходящем.

– Позвольте представить вам, господин Маддердин, – сказал брат Сфорца с неподдельным удовлетворением в голосе. – Это мастер палаческого цеха, Гаспар Лувейн.

– Веселым Палачом зовусь на белом свете, ибо радостней меня людей вы не найдете .

Голос Гаспара был одновременно хриплым и писклявым, будто палач едва входил в возраст мужа, когда высокие мальчишеские нотки начинают превращаться в мужское звучание. Но поскольку я слыхал о его свершениях уже несколько лет, то был уверен, что он не так уж и юн.

Я смотрел на него некоторое время.

– Держите своего пса подальше от меня, брат-милостынник, – предостерег я безразличным тоном.

– А мы ведь братья по делу, оба мучим людское тело, – запищал Веселый Палач с явным упреком в голосе.

– И рифмы у него подлые, – сказал я. – И передайте ему, если на то ваша воля, что коли он еще раз назовет меня братом, то вам придется доставать его зубы из его же мозга.

– Выйди, – приказал Гаспару резким тоном брат Сфорца, а Веселый Палач театрально пожал плечами, но послушался.

Я смотрел, как он идет в сторону двери, и даже походка его казалась одновременно странной и отталкивающей. Человек этот передвигался, сильно ссутулившись – так, что руки свисали почти до колен, шел же мелкими шажками, покачиваясь со стороны в сторону. Гаспар Лувейн был статным мужчиной, но когда шел, казался отвратительным согбенным созданием, которое лишь слегка, но все еще не слишком умело научилось изображать человека.

У самых дверей он обернулся.

– Веселый Палач на тебя не сердит, ведь сердечко его весело стучит, – произнес он на этот раз хриплым голосом, глядя в мою сторону. По крайней мере, я догадался об этом по движению его головы, поскольку из-под маски зениц было не видать.

– Мне не нравится, когда оскорбляют человека, который прибыл, чтобы мне помочь, – сказал Сфорца, стоило Веселому Палачу выйти из комнаты.

– Стану иметь это в виду, – ответил я.

Я раздумывал над тем, что же объединяет этих двоих. Брата из Апостольской Столицы и чудное существо, лишенное, казалось, человеческих достоинств, но пользовавшееся изрядной, пусть и жуткой славой. Неужели альмосунартии намеревались, выслеживая ведьм и расследуя ереси (скажем откровенно, уже сам внезапный запал сей браться за чужое дело был достоин осуждения), использовать подобных созданий?

Впрочем, вряд ли в мире сыщется кто-то подобный Веселому Палачу из Тианнона. Другое дело, что – если я хоть немного разбираюсь в жизни – рано или поздно найдутся подражатели, которые захотят сделаться похожи на Гаспара Лувейна как видом, так и повадками. Такова уж человеческая натура, льнущая ко греху и злу, словно мотылек к горящей свече. А я не сомневался, что Веселый Палач суть человек злой и грешный. И при этом – еще и слегка безумный.

Что, однако, совершенно не меняло сути: в союзе с братом Сфорца они могли оказаться опасными не только для городка Штольпен, судьба коего слабо меня касалась, но и для вашего нижайшего слуги.

* * *

Допрос Матиаса Литте должен был начаться на рассвете следующего дня, и на этот раз я не проспал. Но когда появился в комнате, заметил, что палач уже крутится подле очага. Он заметил меня и повернул ко мне лицо – или, вернее, золотую смеющуюся маску, которую носил.

– Ах, да это – инквизитор, что бежит объятий. Но сейчас он убедится, что Палач – талантлив. И не станет презирать бедного Гаспара тот, кто познакомится с его волшебным даром .

Я вышел за порог, поскольку не намеревался ни разговаривать с этим существом, ни даже расспрашивать о том, где брат Сфорца и обвиняемый. И сразу услыхал с лестницы голос настоятеля Ламбаха, который терпеливо говорил, что, возможно, искренняя молитва больше поможет с трупоедом, нежели причиняемые ему пытки. В его голосе явственно звучала тревога, поскольку настоятелю наверняка впервые приходилось участвовать в допросе с пытками. Что ж, для людей впечатлительных подобный опыт действительно не может быть приятным, хотя человек привыкает ко всему…

– Приведите сюда этого людоеда, – приказал кому-то Сфорца шутливым тоном, и я услыхал два согласно бормотнувших голоса – и стук удалявшихся каблуков.

Я же снова вошел в комнату и уселся на табурете за столом: сбитой из досок столешницы, положенной на козлы. Через миг в комнату вошли и настоятель с братом-милостынником.

– Да славится Иисус Христос, – сказал с чувством Ламбах, едва меня увидев.

– Во веки веков, – ответил я.

– Здравствуй, Гаспар, – крикнул почти веселым тоном Сфорца, проигнорировав мое присутствие.

– Коли кто с презрением смотрит, не любя, сколь приятен взгляд с приязнью на тебя, – пропищал Веселый Палач, истово кивая.

Альмосунартий подошел к нему и доверительно потрепал по плечу. Я же заметил, что палач из Тианнона при этом напрягся, как пес, принимающий ласку от хозяина.

Я услышал шарканье, сдавленные проклятия, и в комнату вошли двое громил (раньше я их не видал), что тянули за собой Матиаса Литте. Одежда трупоеда была порвана, волосы склеились от засохшей крови, лицо в синяках, а нос – свернут набок.

– И кто его так? – спросил я.

– А кому какое дело? – вопросом на вопрос ответил Сфорца. – Разложите его на столе, – приказал.

Мужчины бросили обвиняемого на стол посреди комнаты, словно мешок с капустой. Литте что-то там пробулькал – и сразу получил кулаком в зубы.

Я вздрогнул, но решил ничего не говорить, зная, что мои замечания во время допроса нисколько не заинтересуют брата Сфорца. Потом Матиасу Литте связали руки и ноги так, чтобы он лежал на столе будто распятый, с веревками, пропущенными под досками. Веселый Палач что-то напевал и звенел инструментами у огня. Я заметил, что Литте пытается приподнять голову и рассмотреть происходящее.

Господин настоятель разложил подле меня пергаменты и проверил, хорошо ли очинено перо. Глянул в мою сторону, усмехнулся несколько обеспокоенно – и слегка испуганно.

– Итак, начнем, – Сфорца потер руки, а потом поглядел на волглые стены. – Принесите-ка бутылочку водки или какого-нибудь винца да кубков, – приказал он здоровякам, которые уже стояли в дверях, туповато поглядывая на обвиняемого. – Нужно бы слегка взбодриться, – подмигнул он настоятелю, а Ламбах натужно рассмеялся.

Я искоса поглядывал на брата-милостынника, который с явственным удовлетворением переводил взгляд с Матиаса Литте на пока что стоящего к нему спиной Веселого Палача. Я заметил, что пальцы Сфорца снова неосознанно совершают те самые движения, будто посланец Святейшего Отца кого-то душил или рвал что-то в клочья.

– Не получишь нынче, брат, винца, но вот что у Гаспара есть для молодца, – почти пропел Веселый Палач и раскачивающимся шагом двинулся в сторону Матиаса Литте. В руках, защищенных перчатками, он держал горшочек, из которого поднимался пар.

– Не будь таким дурачком, у меня здесь котелок с кипятком. Плесну тебе я в глотку – ужель захочешь водки? – Он склонился над столом, и я заметил, что обвиняемый глядит на него, вытаращив от страха глаза.

Но Веселый Палач не исполнил своей угрозы, а просто плеснул кипятком на колени и бедра Матиаса Литте, потом же поставил горшочек прямо раскаленным дном на брюхо обвиняемому. Литте ужасно заверещал, дергаясь, но веревки держали крепко. Он не мог сбросить с себя тяжелый горшок – но тот опасно вздрагивал на его животе. Веселый Палач, что-то напевая под нос, прижал горшочек. Литте продолжал кричать – страшно, охрипшим, полным боли голосом. Я слишком часто бывал на допросах, чтобы это произвело на меня впечатление, но заметил, что лицо настоятеля делается все бледнее. Сфорца же лишь усмехнулся, будто это представление изрядно его развлекало.

– Гаспар, пока что погоди, – сказал мягко. – Сперва вопросы.

– Хе-хе-хе, хе-хе-хе, брат вопрос задаст тебе, – дал петуха Веселый Палач.

Взял горшочек правой рукою и снял с живота Литте. И прежде чем я успел понять, что происходит, с размаха ударил трупоеда железным донцем в сломанный нос. Одновременно жесткой рукавицей изо всех сил проехался ему по обваренной, слезающей коже бедер.

Пытаемый взвыл и обмяк.

– Прекрасно, – сказал я. – Интересно только, как же мы теперь его допросим?

Веселый Палач небрежным движением стряхнул ошметок кожи, приставший к рукавице.

– Гаспар нынче неуправен, зато крепко позабавлен, – пропел он почти извиняющимся тоном.

– Приведи его в чувство, – пробормотал Сфорца, явно недовольный. – Только осторожно.

Палач из Тианнона выскреб откуда-то из-за пазухи темную бутылочку, откупорил, понюхал пробку, громко потянув носом, и чихнул.

– Кто б Гаспару здоровья пожелал? Чтобы жил не тужил, процветал? – Он глянул на нас узкими щелями маски.

– Сто лет тебе, Гаспар, – сказал брат Сфорца, а настоятель что-то пробормотал.

– Сто лет чтобы Гаспар жил, людей мучил что есть сил. – На этот раз Веселый Палач даже притопывал ногами. Я же заметил, что настоятель Ламбах втыкает ногти в стол, а глаза его становятся все шире.

Нужно признать, что палач из Тианнона справился с задачей привести Матиаса Литте в чувство много успешней, чем с его же пытками. И вскоре я снова услыхал стоны, прерываемые лишь жалобными всхлипами. Плечи трупоеда тряслись, будто в лихорадке – как от боли, так и от испуга.

– Нет, нет, нет, – выдавил он из себя, едва только увидев над собой лицо в маске. – Что вы от меня хотите?

– Чтоб правда к нам пришла, пока боль тебя не пожрала…

Веселый Палач похромал к очагу; я увидел, как он вынимает из огня докрасна раскаленные щипцы.

– Сейчас суну тебе в губы и с корнями вырву зубы, чтобы крови натекло. Весело, ох, весело!

– Может, стоило бы задать обвиняемому вопрос? – заметил я.

– Вопрос, ах, верно – вопрос… – лениво произнес Сфорца и сплел пальцы на брюхе. – Какое заклинание ты хотел приготовить, мерзейший чернокнижник? – загремел он неожиданно, и я искренне удивился силе его голоса.

Брат-милостынник вскочил из-за стола, за которым мы все сидели, и быстрым шагом приблизился к пытаемому. Его ряса зашелестела.

– Говори, Литте, ты, паршивый колдунишка! Кого ты хотел убить? Кто тебе помогал? Кто научил заклятиям и ритуалам? Где вы проводили шабаши? Где отдавали хвалу дьяволу и его выблядкам?

Матиас Литте глядел опухшими и покрасневшими глазами в лицо брата мытаря, и я был уверен, что он не слишком-то понимает обращенные к нему вопросы. И даже не одурманенный болью и страхом – все равно понял бы немногие из них.

Веселый Палач между тем защелкал щипцами, которые уже успели остыть и не ярились багрянцем.

– На вопросы – отвечать, а иначе буду рвать, – запел он. – Один зуб, второй и третий, худо без зубов на свете!

Трупоед, ошеломленный, всматривался в золотую маску, и я был уверен, что он не помнит не только о вопросах, заданных Сфорца, но даже и о самом присутствии монаха. Веселый Палач молниеносно склонился, почти оттолкнув мытаря, схватил Литте за нижнюю челюсть, сунул ему глубоко в рот щипцы. Дернул и вместе с резким воплем пытаемого показал торчавший меж железными щипцами окровавленный зуб.

– Еще, еще! – не то запищал он, не то зарычал в явственном возбуждении – и даже не попытался ничего срифмовать. Кровь забрызгала белые брыжи, выбивающиеся из его рукавов. Одна же капля упала на золотую маску.

– Довольно! – крикнул Сфорца и оттолкнул палача.

Склонился над корчившимся от боли и страха Матиасом.

– Говори, и мы защитим тебя от страданий, – сказал он с неожиданной лаской в голосе. – Кто был твоим соучастником?

– Фсе фкафу, – пробормотал Литте, а изо рта его плеснула кровь.

Я встал, громко отодвинув табурет.

– Я увидел достаточно, – сказал.

– Не нравится вам, как движемся мы к разоблачению правды, а? – Сфорца обернулся и окинул меня злым взглядом.

– Отчего же. Я совершенно поражен вашими методами, – ответил я и вышел.

* * *

Я не скрывал, что и вправду поражен допросом, в котором имел неприятность участвовать, и решил поделиться своими впечатлениями с Курносом. Я старался говорить коротко и по делу, но так-то было непросто передать впечатление от странного, зловещего и отвратительного ритуала, который Веселый Палач исполнял с полного одобрения брата Сфорца. Полагаю, однако, что мой товарищ понял все, что нужно было понять.

– Я вот думаю, – сказал он медленно, – может, пришьем его, а? Мордимер? Того альмосунартия…

– Угу, – сказал я. – Конечно… Ты уж лучше не думай, прошу тебя…

– А Виттинген? Если бы мы сделали то же, что сделали тогда в Виттингене, а?

– Курнос, как думаешь, сколько раз можно повторять один и тот же маневр? Подумай, что бы сказал Святейший Отец, когда б оказалось, что его специальный посланник – еретик или чернокнижник? И что его страшное отступничество снова раскрыл инквизитор Маддердин из Хеза?

Мой товарищ пожал плечами.

– Ну? И что б такого он сказал?

– Я бы точно не захотел этого слышать, – пожал я плечами.

Конечно, во время известных происшествий в Виттингене мы провели расследование, которое принесло неожиданные и досадные – для некоторых – результаты. Но никому не войти в одну реку дважды, как говорил некий языческий философ. Если бы Мордимер Маддердин вторично сжег посланника Святейшего Отца, это могло бы показаться многим людям не только превышением полномочий, но и достойной порицания привычкой. Я был уверен, что тогда от меня потребовали бы серьезных объяснений, а последнее, что мне хотелось, – это ехать в славный Замок Ангелов.

– Так что ты сделаешь? – спросил Курнос.

– Ничего, – ответил я. – Подождем и поглядим, как пойдет дело. Пока же я могу сделать лишь одно – отправить письмо в Хез. Но… – я махнул смиренно рукою, – …его ведь наверняка никто и читать не станет.

Я мог вовлечь в дело и местное отделение Инквизиториума в Кайзербурге, но был уверен, что братья-инквизиторы не слишком бы обрадовались участию в конфликте, который, скажем честно, столь мало их касался. Конечно, профессиональная солидарность заставила бы их встать на мою сторону, но я не верил, что они уразумели бы суть проблемы. Говоря откровенно, я полагал, что местные инквизиторы могли посчитать странным, что я встал на защиту существа столь отвратительного, как Матиас Литте. Особенно если это означало конфликт с человеком настолько сильным, как брат Сфорца.

– Прежде всего мне крайне хотелось бы увидеть, кто скрывается под золотой маской нашего палача-весельчака. Мне все кажется, что я его где-то уже видел. – Я потер лоб.

– А я – нет, – буркнул Курнос. – И даже не интересно. А то – убить его, а? – Он чуть оживился.

– С этим бы я согласился скорее, – сказал я. – Но, может, позже…

Я знал, что допросы не длятся слишком долго, ибо даже Сфорца не был настолько глуп, чтобы замучить насмерть обвиняемого, если уж хотел добыть из него некие признания. Веселый Палач жил на втором этаже дома настоятеля (тот не имел выхода и вынужден был согласиться на такое соседство), поэтому я решил подождать, пока палач не вернется. Я выбрал хорошее место – непроглядную тень под лестницей, – и не прошло часа, как услышал странные звуки: не то шуршание, не то перестук, не то звуки ковыляющих шагов. Песенка, наборматываемая отчасти писклявым, отчасти хриплым голосом, утвердила меня в мысли, что это Веселый Палач возвращается в свою комнату после жаркого дня. Я ощутил также резкий запах свежей крови, а когда палач проходил мимо моего укрытия – приметил краешек заляпанных красным брыжей на его рукавах.

Неплохо же он развлекся с Матиасом Литте, подумал я, но чтобы мне страдать о судьбе трупоеда? Конечно, жизнь его не сложилась счастливо, но разве не сам он в том виновен? Зачем он столько лет заботился о старой, больной и некрасивой жене? Разве не мог взять себе в жены ту, что могла ему помогать, а не только требовать помощи? Ха, люди всегда делают свою жизнь неустроенной лишь по собственному желанию, и Матиас Литте был тому наилучшим примером. Вот согревай ему постель здоровая молодка, а не усохшая старуха, не случилось бы и всего этого несчастья…

Но я прервал столь здравые размышления на тему семейной жизни и тихонько поднялся по ступеням, ставя стопы осторожно, чтобы дерево не скрипнуло под ногою. Правда, Веселый Палач пел и бормотал так громко, что, кроме себя самого, никого не услышал бы, – но все равно стоило поберечься.

Стукнула дверь в его комнату, а через миг и я стоял перед нею. Прижал ухо к дереву и еще некоторое время слушал хриплое пение, которое внезапно оборвалось – буквально на полуслове. Тогда, увидев в двери, возле самого косяка, узкую трещину, я решил заглянуть – вдруг да повезет рассмотреть, что там внутри происходит. Щель была немилосердно узкой, но, приблизив глаз к дереву, я сумел различить кусок комнаты. В поле зрения появилась обтянутая разноцветным кафтаном широкая спина Веселого Палача. Я услышал стон, когда он сражался с тесной одеждой, и внезапно он остался в одном белье. Он все еще стоял спиной, но я заметил, как снимает золотую маску. Отложил ее куда-то вне поля моего зрения, я же лишь отметил, что на плечи его ниспадают светлые волосы – прежде скрытые и сколотые.

А потом он повернул лицо к двери. Я не вскрикнул от удивления, не охнул от испуга и не втянул в себя воздух с громким сипом. Я не экзальтированная девица, теряющая сознание, будучи поражена видом, что заставляет сильнее биться ее сердечко. Я – инквизитор Его Преосвященства и повидал в своей жизни немало всякого.

По крайней мере, я решил, что наступил наилучший момент, чтобы ваш нижайший слуга ворвался внутрь и положил конец всему делу.

* * *

– Не понимаю, – говорил он, ошеломленно глядя на золотую хохочущую маску. – Богом живым клянусь, не понимаю ничего! – добавил с отчаянием в голосе. – Откуда оно взялось? И откуда взялся в этой комнате я сам?

Он повернул ко мне жесткий и злой взгляд.

– Это некая интрига, верно? Вы дорого мне за это заплатите!

– В эту комнату вошел Веселый Палач, – сказал я спокойно. – Знаю это, поскольку следил за каждым его шагом.

– Да-а-а? И куда, по-вашему, он теперь подевался? – спросил он пренебрежительно.

Я со значением глянул на обувь с длинными и прихотливо загнутыми носками, которые все еще были на ногах у де ля Гуардиа. Он проследил за моим взглядом.

– Не знаю, – сказал глухо, всматриваясь в свою обувь с отвращением и – одновременно – с неким странным вниманием. – Не знаю, откуда они на мне… Зачем я их надел? Я… словно спал. Но отчего я здесь? Кто-то меня в это нарядил… Вы?

– Конечно, нет, – ответил я. – Как вы себе это представляете? Взгляните… – Я показал на разложенную на кровати одежду Веселого Палача. Кафтан в цветных заплатах и разноцветные панталоны.

– Значит, он сюда вошел, – сказал де ля Гуардиа. – И разделся. Но… зачем? Господь живый! – По его лицу мелькнула внезапная гримаса. – Вы ведь не думаете, что я…

– Что вы подвержены отвратительным содомитским практикам? – спросил я, стараясь не показывать, как забавляет меня эта мысль. – Нет. Конечно же – нет.

– Тогда что? – Он смотрел на меня, потирая подбородок – так сильно, что тот становился все краснее.

– Есть лишь один ответ, господин рыцарь. Писание и учение докторов Церкви приуготовили нас в своей мудрости к подобным случаям. Это вы – рыцарь де ля Гуардиа, и вы же – Веселый Палач из Тианнона. Бог одарил вас благородной душой гранадского дворянина, но сатана, в злобе своей, сделал так, чтобы в теле вашем гостила и мерзкая душонка Гаспара Лувейна. И я уверен, что Родриго Эстебан де ля Гуардиа-и-Торрес не имеет ни малейшего понятия, что делит тело с тем отвратительным созданием.

Я не знал, как он поведет себя. Прыгнет ли на меня с ножом в руках или рассмеется, приняв за безумца? Но он лишь тяжело сел на постели, всматриваясь в меня в полном ошеломлении.

– Не верю, – сказал тихо. – Боже живый, не верю…

– Вспомните, – почти прошептал я. – Не слишком ли часто судьба сводила вас с Веселым Палачом? Не было ли так, что он раз за разом прибывал в те города, в которых как раз гостили вы?

По выражению его лица я понял, что попал в точку.

– Вспомните слова Евангелия, – сказал ему. – «Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много. И много просили его, чтобы не высылал их вон из страны той»[13]. Заметьте, господин де ля Гуардиа: «легион». Значит, больше, чем один дух, может пребывать в человеческом теле. Тот, что дан нам силою Господа, и иные, что, к огорчению несчастной жертвы, проникли в нее благодаря силе дьявола.

– Я проклят, – сказал он медленно. – Вы это хотите сказать?

– Да, – ответил я просто.

– А вы сумеете провести необходимые… экзорцизмы? Или, может, брат Сфорца? Как полагаете? – Глаза его загорелись слабой надеждой.

– Брат Сфорца? – усмехнулся я. – Но ведь именно ему и служит Веселый Палач из Тианнона. Полагаете, что уважаемый брат-милостынник ничего не знает?

– Боже мой, – застонал Родриго, когда до него дошла вся серьезность моих слов. – Боже мой, за что ты такое со мной сотворил? Я всегда старался лишь восхвалять имя Господа…

– Как Иов, – сказал я. – Не забывайте о том, кто выдержал, хотя все на земле и на небесах пыталось отвратить его от веры. Оказался верен Господу и получил за то награду.

– Что я должен делать? Скажите мне, что я должен делать? – спросил он с глубоким отчаянием в голосе.

Не знаю, услышал ли он мои слова об Иове. Впрочем, я и сам сомневался, могли ли они быть достаточным утешением, поскольку грешно полагал, что Иов был не слишком рад особой милости Господа, свалившейся на него. А даже если было по-иному, милость эта явно была выражена совершенно непонятным для Иова образом.

– Я не экзорцист, – ответил я. – И не осмеливаюсь думать, будто сумею повторить деяния Иисуса Христа. Тем не менее я знаю людей, одаренных Божьей благодатью. Тех, кто посвятил жизнь освобождению невинных из-под власти злого духа. Отведу вас к ним, если на то будет ваша воля.

Последние слова я добавил лишь из вежливости, поскольку намеревался доставить рыцаря де ля Гуардиа к экзорцистам, захочет ли он этого или нет. Я был уверен, что монахам из монастыря Амшилас приходилось иметь дело с подобными случаями – поэтому они сумеют справиться и с еще одним. Хотя относительно того, удастся ли Родриго пережить их манипуляции, уверенности у меня не было…

– Гаспа-а-ар! – услышал я за окном протяжный крик брата Сфорца. – Ступай-ка сюда, мой мальчик!

Рыцарь де ля Гуардиа услышал те слова, и его красивое лицо искривилось ненавистью. Но потом он резко опустил голову и замер в неподвижности. Когда же открыл глаза, я увидел, что на его лице не отражаются никакие человеческие чувства. Было оно будто застывшая маска.

– Кто-то Веселого Палача зовет, а без него ничего не произойдет, – выдавил он хриплым голосом.

– Господин де ля Гуардиа, – сказал я. – Ради Бога живого!

Что-то дрогнуло в его глазах.

– Боже, я был им… Чувствовал это… – Он застонал. – Прошу… не надо… не надо больше…

Он метнулся ко мне так стремительно, что я не успел отступить. Но он лишь рухнул на колени, прижимая лицо к моим ногам.

– Умоляю, – прошептал. – Умоляю вас…

Я положил руки на его плечи и ощутил, как сильно он дрожит.

– Га-а-аспа-а-ар! – раздалось из-за окна.

– Пока я здесь, – простонал рыцарь у моих колен. – Сделайте это, пока я еще здесь… Я не могу, это смертельный грех, но вы…

– Встань, Родриго, – приказал я твердо, и он с трудом поднялся на ноги.

Я все время придерживал его и теперь смотрел прямо ему в глаза.

– Господин Родриго Эстебан де ля Гуардиа– и-Торрес, – сказал я. – Вы добрый дворянин и хороший человек.

И ударил его клинком под сердце так, чтобы тот даже не почувствовал, что произошло. Только его глаза, смотрящие на меня со страданием, внезапно сделались спокойны. Я не позволил телу упасть на пол и перенес его на кровать. С ног рыцаря я снял башмаки и обул его в родные высокие сапоги из толстой кожи. Золотую маску, кафтан, панталоны и обувку я завернул в одеяло. Собирался вынести это и сжечь, так, чтобы никакой след не навел на Веселого Палача из Тианнона.

Выходя, я еще раз взглянул на лежавшее тело, и меня порадовало спокойствие, которое я увидел в мертвых глазах. Надеялся, что душа рыцаря де ля Гуардиа стоит нынче пред Господним Престолом, ожидая справедливого суда. И надеялся, что то же самое ожидает теперь и Веселого Палача из Тианнона. И я позволял себе надеяться, что души эти не проведут вечность в одном и том же месте.

– Буду вспоминать о тебе в молитвах, рыцарь, – сказал я.

Я обладал слабой надеждой, что молитвы столь незначительного человека, каким был я, могли перевесить чашу весов у благословенного алтаря Господа. Но я искренне верил, что даже если Господь решит покарать гранадского дворянина, кара эта не окажется слишком строгой.

– Га-а-аспа-а-ар! – снова раздался крик брата Сфорца. – Жду тебя в моей комнате, парень!

И тогда в голову мою пришла безумная мысль. Обычно я человек рассудительный, терпеливый, не совершающий безрассудных поступков и ведущий тихую, ленивую жизнь. Но теперь я решил действовать, хотя и понимал, что подобный поступок будет мне дорого стоить.

Рыцарь Родриго Эстебан де ля Гуардиа-и-Торрес был человеком, схожим со мной фигурой и к тому же почти одинакового роста. А поскольку Веселый Палач всегда ходил согнутым, искривленным, покачиваясь как утка, то я надеялся, что малые отличия между нами останутся никем не замеченными. Проблема была бы с волосами, поскольку у де ля Гуардиа они были цвета спелой пшеницы, мои же напоминали ночное небо (пусть даже в них серебрились неуместные, казалось бы, в моем возрасте нити седины – результат отчаянной борьбы за души грешников). К счастью, нося золотую маску, Гаспар высоко подбирал волосы, а потому их цвет не был заметен.

Я вывалил на пол всю одежду Веселого Палача и принялся быстро переодеваться. С нескрываемым отвращением, поскольку одеяния Гаспара пахли застарелым потом и кровью. Свою собственную одежду я завернул в одеяло и спрятал под кровать. Вышел из комнаты, старательно затворив за собой двери. У меня была одна попытка. Следовало навестить брата Сфорца, поскольку иначе он мог обеспокоиться. Однако я понял, что не знаю их привычек. Стучал ли Гаспар, когда входил в комнату брата-милостынника или не обращал внимания на такие мелочи? Я решил, что не стану стучать, и нажал на ручку. Согнулся и вошел внутрь шаркающим шагом. Остановился у порога, держась тени и не входя в пятно солнечного света, разлившееся на полу посреди комнаты.

– Ну наконец-то, – сердечно сказал Сфорца.

– Плохо нынче жить Гаспару, в сердце темень, мрак, печали, – заскрипел я, стараясь придать голосу тон и звучание как можно более похожие на те, что исходили из уст Веселого Палача.

– Позаботился бы ты о горле, Гаспар, – суровым тоном произнес Сфорца. – Что-то страшно хрипишь нынче.

– Гаспар бедный нынче болен, и в печали он неволен. – Я попытался соблюдать рифмы, надеясь лишь, что они не хуже тех, которыми угощал нас Веселый Палач.

– О да, бедный Гаспа-а-ар, – протянул мытарь. Приблизился, а мне уже некуда стало отступать, поскольку за спиной была только дверь. Монах протянул руку и легонько провел кончиками пальцев по моему плечу. Ах, какой шалун, подумал я и, насколько это вообще было возможно, ощутил еще большее отвращение.

– Плохо же теперь Гаспару, зато вечером даст жару, – срифмовал я, стараясь придать скрипящему голосу некоторую игривость. Искренне говоря, вышло ужасно, но Сфорца убрал руку.

– Иди, иди, – сказал. – Проспись или что. Вечером я тебя вызову.

– Всякий день – прекрасный праздник, если рядом безобразник, – пробормотал я под нос и отворил двери. От собственных рифм у меня даже зубы заныли.

Пошел в комнату Веселого Палача, старательно затворил дверь и захлопнул ставни. Не хотел, чтобы кто-то беспокоил меня, пока не наступят сумерки.

Я просидел до сумерек в одном белье, поскольку не мог вынести прикосновения отвратительной одежды Веселого Палача. Но когда увидел, что снаружи уже стемнело, то снова сделался Гаспаром Лувейном. Взял с собой сундучок с инструментами, нужными для моей цели, и одеяло, в которое я завернул собственную одежду. Потом тихонько вышел в коридор. Аккуратно постучал в дверь к канонику.

– Гаспа-ар? – спросил он. – Уже лучше себя чувствуешь?

– Человек не нарекает, коль услада ожидает, – заскрипел я так высоко, что едва не закашлялся.

Щелкнул отодвигаемый засов, и мытарь впустил меня в комнату, где лишь желтый дрожащий огонек лампадки разгонял мрак.

– Входи, входи, – приказал он поспешно, а я без слова скользнул внутрь.

Я не стал ждать, поскольку ждать не было нужды. Ударил брата-мытаря в висок, и он рухнул, как мешок с репой, да еще и приложился бы черепом об пол, не прихвати я его за плечо. В конце концов, я ведь не хотел, чтобы он умер, верно? Я не был настолько милостив, чтобы позволить этому случиться так быстро.

Я привязал брата Сфорца к кровати так, чтобы позиция, в которой он оказался, напоминала букву «Х». Потом зажег вторую лампу (люблю, чтобы во время работы хватало света, поскольку лишь тогда можно достичь того уровня удобства, который подошел бы обеим сторонам) и разложил на столе инструменты. Их было немного, но человеку с богатым воображением и хотя бы минимальными знаниями должно было хватить. Я же на нехватку воображения не жаловался, а некоторым скромным умениям был обязан обучению в нашей славной Академии Инквизиториума. Поэтому был уверен, что мы с альмосунартием проведем несколько долгих, необычайно познавательных минут, пусть даже и обойдемся без интереснейших разговоров.

Сперва я старательно вставил Сфорца кляп, а потом поднес к его ноздрям отрезвляющую соль, которая нашлась у Веселого Палача. Та подействовала быстрее и эффектней, чем даже я надеялся. Сфорца всхлипнул, резко чихнул несколько раз, а потом устремил на меня вытаращенные от страха глаза и что-то забормотал из-под кляпа.

– Все пойдет теперь быстрее, вырвем когти мы у зверя, – пропел-продекламировал я, беря в руки небольшие, легко изогнутые щипцы.

Альмосунартий пробормотал что-то невразумительное – кляп прекрасно сдерживал любые звуки. Я захихикал и крепко ухватил за руку мою жертву, а потом взялся щипцами за ноготь. И верьте мне или нет, милые мои, но я не успел даже дернуть. Сфорца покраснел, будто кто-то плеснул ему в лицо ведро крови, спазматически задергался, напрягся, будто натянутая струна, а потом сделался неподвижен.

– Меч Господа! – рявкнул я с яростью – и уже собственным голосом.

Приложил пальцы к шее мытаря и почувствовал отчетливый пульс. Тот был жив, а я не хотел пытать его бессознательным, поскольку это не соответствовало моим целям. Ох, из слабого материала вылепил наш Господь брата Сфорца! Я опасался, что он под воздействием шока пережил кровоизлияние к мозгу, и знал, что никакие отрезвляющие соли здесь не помогут.

Я выругался и упаковал инструменты в сундучок. Единственное что – не сумел устоять и вырезал на каждой из щек альмосунартия литеры «ГЛ». По крайней мере, пусть до конца дней (если, конечно, он вообще когда-нибудь очнется) носит на себе инициалы Веселого Палача, которого сам же и создал.

Потом я вернулся в комнату и воткнул в тело рыцаря ля Гуардиа, в рану под сердцем, принадлежавший Веселому Палачу стилет. А после прошелся по городку – все еще в образе Веселого Палача, – постаравшись, чтобы меня увидело как можно больше людей. И чтобы как можно отчетливей заметили кровь на моей одежде и услышали напеваемые мною бессмысленные песенки.

Наконец, я зашел в лес и прикопал одежду Веселого Палача, переоделся в собственную и тихонько прокрался в свою комнату. Все будут полагать, что Гаспар Лувейн сошел с ума, убил рыцаря, убил альмосунартия, а потом сбежал. Может, будут даже его преследовать. Удачи им в этом…

Конечно, существовала вероятность, что Сфорца выживет. Тогда лишь он один будет знать, что случилось на самом деле и что Веселый Палач не мог никуда убежать. Поймет ли он несложную интригу, провернутую вашим нижайшим слугой? Наверняка, но более всего радовало меня, что он ни с кем не сумеет поделиться своими подозрениями.

Эпилог

Двое слуг внесли Сфорца, который сидел на кресле, не в силах шевельнуть руками или ногами. Левая часть его лица оставалась парализованной и выглядела так, будто была смята или сдавлена. На обеих щеках темнели покрытые струпьями раны в виде литер «ГЛ».

Я усмехнулся, поскольку его вид показался мне весьма забавным.

– Инквизитор Маддердин, – сказал он с явным трудом, и слова его звучали как «ипфистор мдертин». Я усмехнулся еще раз, поскольку это тоже было забавным. – Во время следствия было установлено, что в городе Штольпен действовал сильный чернокнижник. Вы же удивительным образом отрицали саму возможность этого. Посему считаю, что дело требует внимательного рассмотрения. Вы отправляетесь под стражей в Апостольскую Столицу, где получите шанс доказать силу своей веры и признаться нам в ошибке, которую, если будет в том необходимость, Святейший Отец примет от вас с полной покорностью.

Я едва понимал, что там брат Сфорца бормочет, и только многолетний опыт в допросах людей, которые выглядели куда хуже, чем он, позволил мне разобрать его слова.

Я не настолько знал кодексы, чтобы решить, имеет брат-милостынник право принимать подобное решение или нет. Наверняка это был бы занимательный предмет спора для юристов. Но нынче не это имело значения, поскольку за братом-милостынником стояли солдаты графа Шайфолька, которых он предусмотрительно вызвал накануне. А на моей стороне был лишь Курнос. И все же я предпочитал не ехать в Апостольскую Столицу в кандалах.

– Принимаете ли вы мое решение или желаете прояснить дело здесь же, на месте, предавшись на суд и милосердие Церкви?

Прояснение дел на месте – это только звучало невинно. Однако я знал, что скрыто за этими словами. Предаться на церковный суд означало лишиться всех моих привилегий как инквизитора. Меня имели право допрашивать и, конечно же, подвергать пыткам.

Как можете догадаться, милые мои, добровольно класть голову на плаху мне не хотелось, а насчет милосердия Церкви, представленной альмосунартием, у меня были сомнения.

– Брат Сфорца, – сказал я. – Со всей решительностью протестую против узурпации вами власти, вам не принадлежащей. И более того: я не намерен уступать вашей юрисдикции, а присутствующим здесь заявляю и беру в свидетели, что Святой Официум предпримет суровые меры против всех, кто осмелится оскорбить его функционера.

Сфорца слушал меня, казалось, внимательно, но на его бледном, сморщенном лице не дрогнул ни один мускул. Он всматривался в меня с безбрежной ненавистью, я же усмехнулся ему весьма ласково.

– Заковать его, – приказал он, на сей раз постаравшись произносить слова весьма отчетливо.

Солдаты графа двинулись в мою сторону. Два глупых селюка, которым позволили натянуть кожаный доспех, а в руки дали тупые мечи. Для обученного инквизитора они не могли быть помехой. Но под окном стоял еще граф Шайфольк вместе с присными – и он-то выглядел уже как человек, куда больше приготовленный к битве.

Мне оставалось не много времени, чтобы принять решение, как именно поступить. У меня был меч, у меня был шерскен – одна из самых отвратительных отрав, известных людям. Одной щепоти, кинутой в глаза, хватило бы, чтобы жертва ослепла. Конечно, у меня была надежда, что я одолею графа и его слуг. Но что дальше? Разве Мордимер Маддердин не превратится тогда в гонимого зверя? Убийство дворянина крови, который исполнял поручение посланца Святейшего Отца, не прибавило бы мне популярности.

Для принятия решения было у меня не много времени, но внезапно от дверей послышался спокойный голос:

– Полагаю, что нет.

Я повернулся. На пороге стоял седоватый инквизитор с лошадиным усталым лицом. На его плаще блестело вышитое серебряной нитью сломанное распятие. Инквизитор был не один. За его спиной стояли трое других функционеров Святого Официума. Все с мечами на поясе. И все держали ладони на рукоятях.

– Я – Рупрехт Зеедорф, глава Инквизиториума в Кайзербурге, – произнес он равнодушным тоном. – Имею приказ для инквизитора Маддердина, повелевающий ему тотчас отправиться пред лицо Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

В комнате установилась тишина. Солдаты графа застыли, так и не дойдя до меня. Я же застыл с пальцами в мешочке с шерскеном. Наконец брат Сфорца справился с замешательством.

– Покажите приказ, – бросил он нервно, а на его неподвижном лице наконец что-то дрогнуло.

Поскольку же слова его прозвучали как «покафифепфикаш», то ни Зеедорф, ни его люди ничего не поняли и только глянули на альмосунартия с удивлением, смешанным с веселостью. Взгляды главы инквизиторов из Кайзербурга и мой на миг встретились, и я заметил, что глаза Зеедорфа напоминают два блестящих кружочка из обсидиана. Были такими же черными и такими же мертвыми.

– Брат Сфорца желает, чтобы вы показали ему приказ, – пояснил я вежливо. – И просит простить его, поскольку по непонятным причинам у него какие-то проблемы с речью…

– Со всем уважением, – ответил Зеедорф с усмешкой, в которой не было ничего от уважения, – но я не вижу причины показывать вам приказ, исходящий из Святого Официума. Это дело вас не касается, брат альмосунартий. Но вы можете быть свободны. Инквизиториум вопросов к вам не имеет. Пока что…

Ха, милые мои, вот это было бы дело для юристов! Прав ли папский представитель, призывающий инквизитора в Апостольскую Столицу, или же первенствует прямой приказ от главного – епископа Хез-хезрона, – приказывающий инквизитору предстать пред ним? И должен ли инквизитор предъявлять приказы папскому милостыннику?

Однако в этом случае многое значил тот факт, что я был не в одиночестве. За моей спиной стояли Рупрехт Зеедорф и трое братьев-инквизиторов. И только идиот мог не знать, что инквизиторов учат прекрасно владеть как разумом, так и оружием.

– Ч-ч-что такое? – Сфорца почти онемел. – Да кто вы такой?

– А вы не услышали? – Зеедорф на этот раз вполне понял слова каноника и заговорил с некоей иронической сладостью в голосе. – Я глава Инквизиториума в Кайзербурге. А много раньше, прежде чем стал инквизитором, я имел честь принимать участие в паломничестве в Святую землю, – глянул он в сторону графа и его людей. – И тогда меня звали иначе, – добавил он с усмешкой, в которой было мало веселья. – Знали меня тогда как третьего сына князя фон Зеедорфа, если кому-то из вас, господа, это о чем-то говорит.

Граф Шайфольк сглотнул столь громко, что это услышали все в комнате.

– Князь, – сказал он. – Это воистину честь для меня. Прошу поверить, что…

– Хотел бы я, чтобы сия встреча оказалась честью и для меня, – суровым тоном оборвал его Зеедорф. – Да и, кроме того, я не князь и никогда им не был, поскольку принял службу Христу, отказавшись от привилегий моего положения.

– Да-да, я не хотел вас оскорбить…

Я не удивлялся смущению графа Шайфолька, поскольку род фон Зеедорф принадлежал к наиболее известным и сильным в империи. Конечно, Рупрехт был всего лишь главным в локальном отделении Инквизиториума, но его влияние могло выходить далеко за границы нынешнего его положения.

– Мастер Маддердин обязан отправиться со мной, – известил Зеедорф. – И я надеюсь, господин граф, что вы не станете противиться воле Инквизиториума?

– Я? Я? – повторил граф и неуверенно глянул в сторону Сфорца. – Конечно же, нет… Это ведь не мое дело… Как бы я посмел…

Полагаю, уж граф-то знал, какова кара за сопротивление воле инквизитора, действующего согласно приказам. В конце концов, когда бы не авторитет Святого Официума, что за шансы выжить были бы у нас в этом наилучшем из миров?

– Тогда отзовите людей и позвольте мастеру Маддердину исполнить приказы Святого Официума, – твердо произнес Зеедорф.

– Если возможно, всего пару слов, инквизитор, – обратился ко мне неожиданно вежливо брат-милостынник, и я уже знал, что он согласился с судьбой, вырвавшей из его рук столь желаемую добычу.

Он дал знак слугам, и те перенесли его вместе с креслом под окно с широко отворенными ставнями. Осенний ветер ворвался внутрь. Я глянул на небо и заметил, что солнце скрыто тяжелыми темными тучами. Перевел взгляд на Маурицио Сфорца. В глазах его я снова заметил ненависть, и это чрезвычайно меня обрадовало. Однако я не намеревался выказывать своих чувств.

– До свидания, Мордимер, – сказал он тоном, который в моих устах наверняка прозвучал бы зловеще. – И поверь, что мы еще встретимся.

На его бледных сморщенных щеках появился румянец.

– Может, я и не буду терпеливо ожидать этой встречи, но не стану противиться судьбе, коли таковая встреча вдруг случится, – ответил я с ласковой улыбкой.

– Я не забуду ничего, – прошипел он внезапно, и, верьте мне или нет, в глазах его я увидел слезы. Жаль, что теперь он не владел правой рукой, чтобы их утереть.

– Верьте мне, брат-милостынник, что и я вам всего этого не забуду. А подробный рапорт попадет… кому следует.

Я специально не сказал, что рапорт попадет на глаза Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Я не намеревался беспокоить его подобными проблемами, поскольку хватало у него собственных. Подагра, геморрой, кожное раздражение – все они крепко мешали управлять огромным хозяйством епископства, делам же Инквизиториума он посвящал не так уж много времени. Кроме того, когда Его Преосвященство не изводили болезни, он пил от безмерной радости, а когда изводили – чтобы снять боль.

Но я со всей определенностью намеревался известить о странном и удивительном событии Внутренний Круг Инквизиториума. Я не знал, сколь много было известно священникам о самом тайном отделе Святого Официума. Что уж, порой я полагал, что и Герсард, епископ Хез-хезрона, мало знал о его возможностях и влияниях. А те были… воистину огромны. Если слово «огромны» передает суть дела. У меня была возможность увидеть членов Внутреннего Круга за работой всего несколько раз, и я был весьма благодарен им за оказанную помощь. Я знал также, что Внутренний Круг неким образом связан со славным монастырем Амшилас – выведенным из-под церковной юрисдикции и подчиняющимся напрямую Святейшему Отцу.

Я кивнул Сфорца и подошел к Зеедорфу и его инквизиторам, которые спокойно дожидались, чем закончатся переговоры.

Когда мы ехали по тракту, что вел в Кайзербург, я вел коня рядом с конем Зеедорфа. Начинал сеять мелкий, но отвратительно холодный, надоедливый дождик, оттого я набросил на голову капюшон плаща.

– Могу ли я взглянуть на письма из Хеза? – попросил я.

Глава кайзербургского Инквизиториума глянул на меня и усмехнулся.

– Какие письма? – спросил.

– Ах, конечно, – ответил я, подумав. – Спасибо, брат, – добавил еще.

– Восприми это как реванш за Виттинген, – сказал он. – Или ты думаешь, что вести о таком не расходятся? Если мы не будем солидарны, всех нас попросту выбьют.

– Полагаю, до такого не дойдет, – ответил я, но, уже произнося эти слова, не был уверен, говорю ли я их, потому что не верю или потому что не хочу верить.

Он кивнул – но без убежденности.

– Скажи за это спасибо своему человеку, – произнес. – Именно он сообщил нам о проблемах в Штольпене.

Признаюсь честно, милые мои, что я остолбенел. Курнос, который решился сделать нечто без специального на то приказа? Курнос, который в тайне от меня отослал посланца в Кайзербург? Это попросту не укладывалось у меня в голове!

– Ха! – только и сказал я, задумавшись над тем, следует ли наказать моего товарища за своеволие или же наградить, поскольку своеволие его принесло добрые плоды?

– Еще я догадываюсь, что князь Зеедорф весьма удивился бы вести, что у него есть третий сын, к тому же служащий в Святом Официуме, – сказал я с усмешкой, чтобы сменить тему.

– Что ж, – пожал он плечами. – Может, когда-нибудь и сам его спросишь… Но думаю, Мордимер, что для инквизиторов наступают тяжелые времена. Кто знает, не будут ли через несколько лет на нас охотиться так, как нынче мы сами охотимся на колдунов и отступников? Что-то произойдет, Мордимер, верь мне – я хотел бы оказаться плохим пророком, но вскоре что-то произойдет…

– Да сохранит нас жар истинной веры, пылающей в наших сердцах, – сказал я.

– Ты один из них?! – резко обернулся он ко мне.

Ах, верно. Похоже, инквизитор Зеедорф также сталкивался с представителями Внутреннего Круга! Я вспомнил последний разговор с их посланцами и их слова о «жаре истинной веры». Ведь именно эти слова пали и тогда, когда меня оберегли от последствий принятых в Виттингене решений.

– Нет, – ответил я. – Но я понимаю, о чем ты говоришь, брат.

Я взглянул на небо и увидел, что ветер нагоняет с юга тяжелые тучи с черными подбрюшьями. Не хотел думать об этом, однако трудно было отбросить мысль, что такой вид – хорошее обрамление словам Зеедорфа. Грозовые облака, наползавшие со стороны Апостольской Столицы, прекрасно подходили для его аллегории. И я мог лишь надеяться, что не стану в ней героем. Хотя искренне признаюсь, что надежд на это было мало…

Сиротки

Легион имя мне, потому что нас много.

Евангелие от Марка (5:9)

Сначала я почуял тошнотворный смрад горелого мяса. После увидел клубы дыма, поднимавшиеся в хмурое небо из-за густой стены деревьев. И только потом услышал радостные крики, пение и смех.

Я придержал коня, поскольку уже знал, что происходит впереди, – как знал и то, что, если двинусь дальше, мне придется расхлебывать последствия сделанного выбора. Но тут не было о чем раздумывать.

Долг приказывал мне проверить, что случилось там, за деревьями.

– Мордимер, нет… – услышал я позади тихий голос Курноса, поскольку он тоже понимал, что произойдет.

Я, не оглядываясь, лишь покачал головой и двинулся вперед. Из-за спины донеслись вздохи и тихое перешептывание близнецов. Ну что ж, парни уже возвращались в Хез, а я собирался втянуть нас в новые проблемы. Хотя оставалась слабая надежда, что селяне жгут, скажем, заразную корову или свинью. Но в таком случае – неужели раздавались бы столь радостные крики?

Слишком часто мне приходилось видеть горящих на кострах людей, чтобы понимать: именно так ведет себя наблюдающая за мукой толпа. И, к моему разочарованию, в этом нет ничего от воодушевленной радости за спасенную душу грешника, всегда – лишь пустое торжество от страданий другого существа.

Увы, мои подозрения оказались верны. Из-за деревьев мы выехали прямо на луг, что раскинулся по-над широким, лениво текущим потоком. А посредине луга дымил догоравший уже костер (весьма неумело сложенный, если б кто меня спросил). Вокруг него клубилась толпа селян – мужчин, женщин и детей. Как видно, все село – а то и несколько окрестных сел – пришло сюда, чтоб насладиться зрелищем. Кричали, смеялись, пили пиво, кто-то бросал в пламя шишки, кто-то танцевал вокруг костра, громко покрикивая «у-ха-ха! у-ха-ха!» и швыряя в небо шапку.

Кого сожгли – уже невозможно было понять, поскольку от несчастного (или несчастной) не осталось ничего, кроме обугленных останков, лишь слегка напоминавших человека.

Мы выехали на луг шагом, за моей спиной – Курнос и близнецы. Селяне, впрочем, были настолько заняты забавой, что долгое время нас попросту не замечали. Мы встали спокойно, однако под Первым вдруг дернулся конь, и стрела, выпущенная из арбалета, свистнула у меня над ухом.

– Ах-х-х, извини, Мордимер, – буркнул Первый, я же лишь вздохнул.

Именно тогда селюки заметили, что теперь они не одни, – и начали оборачиваться в нашу сторону. И было их много. Может, пятьдесят, а может, шестьдесят, и при этом – как минимум двадцать мужчин в самом расцвете сил. У нескольких в руках были топоры, я приметил и сколько-то секир, а еще – вилы и палицы, что лежали в траве.

Я осматривался в молчании, толпа же глядела в нас со смесью интереса и опасения. Я не боялся, что они нападут, ибо лишь безумец кинулся бы с топором или дрекольем наперевес против четверых вооруженных людей. Они должны были уже приметить и кольчуги под нашими плащами, и кривую широкую саблю Курноса, арбалеты близнецов, мой меч, покачивающийся у конского бока.

И тем не менее я хорошо знал, что загнанная в угол крыса бросится даже на вооруженного человека. И не собирался загонять этих селян в угол.

– Мое имя Мордимер Маддердин, – сказал я громко, но спокойно. – И я – лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Кто среди вас, люди, при власти?

Толпа отшатнулась. Я же заметил, что несколько баб весьма скорым шагом двинулись к броду, за которым я приметил крыши изб. Мужчины же сбились в кучку и о чем-то заговорили, поглядывая на нас исподлобья. Шляпа человека, который еще миг назад выплясывал вокруг костра, упала на угли.

– Солтыс. Войт. Должен же быть у вас кто-то такой… – настаивал я, поскольку тишина только крепла.

Наконец из толпы шагнул худой высокий старец в черной епанче. Были у него седые растрепанные волосы, выбивавшиеся из-под шляпы, и лицо, битое оспой.

– Я тута войд, – сказал он, шныряя глазками.

– Подойди-ка поближе, – поманил я его пальцем. – Ну, ступай, ступай, не бойся…

Он осторожно приблизился, однако остановился на расстоянии.

– Злушаю милоштивого гозподина, – буркнул.

– Шляпа, – сказал я ласково, а он непонимающе уставился на меня.

Наконец понял, сорвал шляпу с головы и смял ее в руках. Повел взглядом по толпе, остальные хлопы тоже принялись стягивать шапки.

– Что это? – указал я пальцем на догорающие бревна.

Войт обернулся через плечо и долгую минуту всматривался в костер, словно увидел его впервые в жизни, испытывая при этом неописуемое удивление.

– Ото? – спросил наконец глуповато.

– Чаровницу мы спалили! – крикнул кто-то из толпы, но я не заметил – кто.

– Это правда? – склонился я в сторону войта.

– Ну, эдо, получаедся, шдо, милошдивые гозпода, все дак и не инаше… – пробормотал он.

– Скажи-ка, Курнос, дружище, каково наказание для тех, что узурпируют право инквизиционного суда? – сказал я громко.

Курнос выехал вперед и откинул капюшон. Войт замер с раззявленным ртом, несколько человек охнуло, а несколько других – перекрестились. Что ж, Курнос не грешит красотой, а идущий через все лицо кривой широкий шрам отнюдь не добавляет ему симпатичности. Не стану скрывать – я люблю впечатление, которое производит на людей его физиономия.

– Сим наказанием есть кастрация, снятие кожи и сожжение на медленном огне, – ответил Курнос чрезвычайно громко.

– Детей нам хотела погубить, ведьма проклятая! – заверещала какая-то баба, и вслед за ней загудел хор согласных голосов.

Войт, поддержанный селянами, поднял на меня взгляд.

– Звядая правда! – ударил он себя кулаком в худую грудь. – Шдоб я здох на мезде.

– Уж это-то я могу легко устроить, – засмеялся Курнос, и смех сей не добавил ему красоты: шрам его зашевелился, словно там копошились огромные черви, пытающиеся вырваться наружу.

Войт отступил на пару шагов и согнулся в поклоне.

– Прошу милошди, милошдивые гозпода, – охнул он, глядя из-подо лба и искривив лицо в гримасе.

Но я заметил, что он осматривает меня без особого испуга. Что ж, коли он сделался войтом, то наверняка не был полным идиотом. Но он не мог даже в малейшей степени предполагать, какие у него теперь возникли проблемы. Ибо, видите ли, милые мои, Святой Официум, порой именуемый Инквизиториумом, – это единственная и окончательная инстанция в делах колдовства или ереси. И мы, инквизиторы, крепко не любим тех, кто жжет либо пытает людей без нашего ведома, согласия и благословения. Причиной тому даже не чрезмерная нежность или милосердие (в конце концов, наш Господь, сходя с Распятия своей муки, сказал апостолам: «Убивайте всех, Отец узнает своих»), но лишь желание сохранить закон и порядок. Ибо что было бы, когда б обитатели всякого городка или селения сами занимались выслеживанием колдунов и еретиков, жгли бы костры, устраивали допросы и расследования? Наступили бы бардак, беспорядок и сущий балаган. Говоря одним словом: хаос. А мы ведь прекрасно знаем, кого зовут Отцом Хаоса, верно?

Впрочем, если вернуться к делам земным: кто бы тогда работал на полях, в цехах и мануфактурах? Кто платил бы налоги? Не говоря уж о том, что лишь мы – выпускники Академии Инквизиториума – обучены отделять зерна от плевел и ежедневно выковывать клинок Божьего гнева в холодном огне справедливости. Это мы обладаем ключами к ларцам человечьих сердец и с неохотой этими ключами делимся с кем бы то ни было.

Именно потому наказание за самостоятельное преследование ереси и колдовства было столь сурово, хотя, к моему сожалению, на ярость хлопов или мещан, которые лучшим способом служения Господу считали жарку пары несчастных на кострах, порой смотрели сквозь пальцы. А сжигали обычно чудаковатых старушек, соседок, которым слишком везло в жизни, или девах, чьи сладкие личики и внимание со стороны мужчин вызывали зависть у менее красивых соперниц.

Ради справедливости я должен все же признать, что голытьба порой бывала права и кое-кто из соседей вправду забавлялся черной магией. Или, по крайней мере, так ему могло казаться, поскольку бормотание непонятных слов, которые чернь принимала за заклятия, никому не могло помешать. За исключением разве что самих бормочущих… Поскольку, видите ли, милые мои, для нашей святой Церкви нет разницы между грехом и желанием грешить. Если даже некто просто считал себя колдуном и лишь намеревался вредить людям, в глазах Святого Официума он уже заслуживал костра. Конечно, не наскоро сложенной поленницы, как здесь. Заслуживал он тщательного расследования, проведенного с истинной любовью, а после – достойной смерти. Да, исполненной боли, но и страстного раскаяния, а также безмерной благодарности к слугам Божьим, которые, не щадя сил, прямили кривые тропки его жизни.

Поверьте, немного существует зрелищ прекрасней, нежели раскаивающийся грешник, в жаре пламени выкрикивающий имя Божье, признаваясь братьям в своих грехах и являя свидетельство закаленной в огне веры. А вот несчастной, которая сгорела по воле собравшихся на лугу кметов, не был дан шанс очистить сердце, душу и совесть. И это был грех – грех, который тяжело искупить.

– Кем была эта женщина и что она сотворила? – спросил я.

– Ведьма проклядущая, – воскликнул войт. – Уж поверьде мне, гозподин. Ребядишек ходела изпечь…

– В хлебной печи! – закричала из толпы та же женщина, что и прежде.

Я взглянул в ее сторону. Была она толстой, с красными обвисшими щеками и носом, что напоминал свинячье рыло. Однако утопленные в складках жира глазки смотрели на меня горделиво и с несокрушимой уверенностью в себе.

– И где эти дети? – спросил я.

– У доме, – буркнул войт.

– Младенчики махонькие, – растрогалась толстая бабища и протолкалась сквозь толпу ко мне. – Если б вы, благородный господин, только видели, – она сложила руки на огромной груди, – как те малютки плакали, как рассказывали, что она желала их испечь, как они чудом из ее избы сбежали и как у нас, людей честных, искали защиты… У меня аж сердце разрывалось, – в глазах ее блестели искренние слезы.

Я покивал.

– Проводите нас в село, – приказал. – Хочу увидать этих детишек. Быть может, – повысил я голос, чтобы все меня хорошо услыхали, – если все, о чем говорите, правда, Святой Официум в своем безмерном милосердии простит вам грехи ваши!

Я не заметил, чтобы слова мои были восприняты с большим энтузиазмом, поскольку наверняка у селюков было собственное мнение о милосердии инквизиторов. Сказать по правде, среди плебса о нашем богоугодном труде ходило немало сплетен, баек, россказней, а то и лжи – и возникали они, быть может, и не по собственной воле людей, но по причине чрезвычайно буйного воображения и страха.

И все же нашим заданием было оберегать малых сих от зла. В том числе – и от зла, что таилось в них самих, от зла, о чьем присутствии они даже не подозревали. Конечно, столь утонченные идеи были не по уму простецам. Что ж, кое-кто из братьев-инквизиторов говорил, что предстоит еще немало совершить, дабы общество искренне нас полюбило. Я же осмеливался иметь насчет этого отличное мнение и полагал, что такой счастливый момент, возможно, и вовсе не наступит. Но ведь мы вершили свою повинность не для любви и одобрения толпы или обманчивой похвалы. Сердца наши преисполнены были Господом, и нам этого хватало.

Мне не было нужды предупреждать близнецов и Курноса, чтобы оставались начеку. Простецы, напуганные, не уверенные в собственной судьбе, могли решиться на любой безумный поступок, я же не хотел никаких осложнений. Ибо резня в толпе озверевших селян – явно не то, что мне хотелось бы пережить. Вдобавок нас было лишь четверо, а в такой ситуации всегда мог приключиться несчастный случай. И как понимаете, милые мои, закончить жизнь с воткнутыми в брюхо навозными вилами – не тот исход, о котором мечтал бедный Мордимер.

* * *

Толстуха привела ко мне двоих детей, которые шли, держась за руки. Мальчик и девочка. Оба светловолосые, в веснушках. С первого взгляда понятно было, что это брат и сестра. У девочки были длинные спутанные волосы, милое личико и изогнутые подковкой губки. Мальчик был коротко стриженный, худой, чуть повыше сестры. Когда подходили, я видел, что он поглядывает на меня исподлобья и крепко сжимает ладонь опекунши.

Я присел на обложенный камнем колодец.

– Твое имя Маргарита, правда? – спросил девочку.

Она подняла на меня огромные голубые глаза, полные слез.

– Да, господин, – прошептала.

– А ты – Йоханн, верно? – повернулся я к мальчику.

Тот кивнул, и в его кивке была некая сдержанная гордость.

– Хочу, чтобы вы рассказали мне о колдунье, – сказал я ласково. – Что с вами приключилось? Какую обиду она хотела вам причинить?

Девочка лишь беззвучно заплакала и вжалась в юбки толстухи. Мальчишка тоже прижался к той посильнее.

– Хотела нас испечь, – наконец отозвался он. – Бросить в печь.

– Начнем сначала, – сказал я. – Зачем вы пошли в лес?

– За грибами, – буркнул Йоханн.

– И ягодами, – добавила его сестра.

– С батюшкой.

– И с матушкой.

– И потерялись.

– И ведьма тогда нас нашла.

– Вы знали эту женщину? – глянул я на войта.

– Бродила лезами. Дуда-зюда…

– Где жила?

– А там-от, – махнул рукою. – За ущельем. Далеко.

Ага, я мог бы и не спрашивать, поскольку объяснения эти мало что мне дали. Для селян все или «за лесом» или «перед лесом», а то и – «налево от лугов». Если вообще понятие «налево» хоть что-то им говорило…

– Проведете нас туда завтра, – приказал я и снова повернулся к детям.

– И что случилось потом?

Из нескладного рассказа я сумел узнать, что старуха обещала детям провести их в село, но сперва хотела занести в избу корзину с собранными травами и грибами. Уже в доме накормила детишек, после чего разожгла огонь в огромной печи. А потом связала детей и хотела бросить в печь маленькую Маргариту. Но Йоханн ослабил веревку на руках, ударил колдунью кочергой по голове, освободил сестру, после чего они сбежали в лес, а вслед им неслись проклятия раненой ведьмы.

– И как вы попали в село? – спросил я.

– Я их знашел, – сказал плечистый чернобородый мужчина с бельмом на одном глазу. Выступил на шаг из толпы. – Я – Вольфи Ломидуб, милостивые господа.

– Ты служил, – скорее сказал, чем спросил я.

– Двадцать лет, милостивый господин, – ответил он, покраснев от гордости. – Имперская пехота.

– Молодец, – сказал я громко. – Тогда расскажи мне, что ты видел, Вольфи.

– Я услыхал плач, а потом увидел бегущих деток, – сказал он. – Ну, я их – расспрашивать, а оне – ни бэ, ни мэ; ни слова не выдушить, такими были спуганными. Ну это все, милостивый господин, что я знаю, – он слегка пожал плечами. – Прошу прощения…

– Хорошо доложил, – похвалил я его. – Спас детей, и люди должны быть тебе благодарны. А ты, Йоханн, смелый парень. Немногие рискнули бы схватиться с настоящей ведьмой.

Мальчик поднял глаза и ухмыльнулся щербатой усмешкой.

– Я должен был спасать Маргошу. – Он протянул руку и сжал ладонь сестры.

– Кричала, что другие придут за нами, – выдавила из себя Маргарита. – Так кричала, когда мы убегали…

– Что за другие? – Мой вопрос был едва слышен в шуме, что внезапно охватил остальных.

– Сказала, что их много, что любят мясо таких детей, как мы. – Йоханну удалось перекричать шум.

– Люди, люди! – заверещала толстуха. – Кто ходил к ведьме? – повела взглядом по стоящим вокруг колодца соседям. – Рита, ты заказывала ей отвары, чтобы скотина не пухла!

– Ложь! – закричала Рита – высокая седая женщина, с лицом, будто вырезанным из темной коры. – Проклятая ложь! Это ведь ты, дьявольское семя, ходила для невестки: мы ведь знаем, что та перед всяким ноги расставляет!

Толстуха прыгнула к Рите, целясь ногтями в ее лицо, но Вольфи Ломидуб заступил ей дорогу и одним взмахом обездвижил.

– Тихо, бабы! – рявкнул во весь голос. – Бо как двину – мало не покажется!

Я встал и ударил в ладоши.

– Молчать! – крикнул – и подождал, пока люди утихнут. – Господня милость привела нас в ваше село, – сказал я серьезно, – ибо, как видно, сам сатана кружит вокруг и ищет, кого бы пожрать. – В толпе перепуганно заохали. – Молитесь вместе со мной: «Верую в Господа, Создателя Неба и Земли…»

Первым подхватил мои слова Вольфи, а за ним подтянулись и остальные. Курнос с серьезной физиономией встал на колени в грязь, и следом сразу же начали опускаться на землю простецы. Миг спустя над всеми молящимися селянами возвышался только я один.

– …замученного при Понтии Пилате, распятого, сошедшего с креста, в славе принесшего Меч и Слово своему народу… – продолжил я молитву, с истинной радостью глядя на покорно склоненные спины и головы.

* * *

Из хаты, которую отвел нам войт, выселили ее обитателей – многочисленную семью бедняков. И все же они были рады, поскольку я наделил их несколькими грошиками. По моей просьбе выставили из хаты и трех кабанчиков, что весело рылись у очага. Тем не менее следы – в виде грязи и вони – остались как после хозяев, так и после свиней.

Курнос нагреб себе соломы в угол и развалился там со счастливой физиономией.

– Как дома, ага? – пошутил я.

– Не дует, на голову не каплет… Чего еще нужно? – ответил он.

– Девку б типа… – пробормотал Второй.

– Та толстуха мне, говорю, понравилась, – задумчиво сказал Первый, ковыряясь пальцем в зубах. Он выудил оттуда некую дрянь и теперь внимательно к ней присматривался.

– Ту, с детишками? – скривился я.

– Люблю таких… – задумался он на миг и снова сунул добытый кусок мяса в рот, – …поросявых.

– Сисястых, – добавил его брат.

– С жопой побольше, – подхватил Первый.

– Хватит, – приказал я.

Не намеревался выслушивать их фантазии. К тому же пару раз я имел оказию видеть, во что эти фантазии превращаются: близнецов тянуло не только к большим грудям и огромным задницам, но и к женщинам, скажем мягко, смертельно спокойным и мертвецки холодным.

– Вы должны быть вежливы, ясно? Никаких забав с селянками, никакого пьянства, драк или убийств.

– Ты ведь нас знаешь, Мордимер, – сказал Первый с упреком в голосе и состроил невинную мину, столь не подходящую к его физиономии.

– О да, знаю, – ответил я, ибо они – словно бешеные псы, и спускать их с цепи было весьма опасно для всех и каждого.

– Выспимся – и что, домой? – спросил Второй.

– Близнец, ты сбрендил? Не думаешь, что здесь случилось нечто, требующее выяснения?

– А чего такого-то?

Я только вздохнул, поскольку глупость моих товарищей временами была просто поразительной.

– Найти батюшку и матушку. – Курнос весьма точно изобразил голос маленького Йоханна.

– О! – указал я на него пальцем. – Очень хорошо, Курнос. И кроме того, проверить дом ведьмы, если от него еще что-то осталось. И узнать, кто эти «другие», о которых говорили детишки. Немало работы, да?

– А сожжем здесь кого-то, ась? – Первый приподнялся на локте и поглядел на меня.

– Например – кого бы ты нынче хотел сжечь? – спросил я ласково.

– А я знаю? – ответил он. – Это ж тебе думать, Мордимер.

Я лишь вздохнул, поскольку это была истинная правда. Конечно, мне придется написать подробный рапорт для канцелярии в Хезе, а уж епископ сам решит, что делать с обитателями села, которые нарушили закон. Однако, говоря откровенно, я сомневался, что этот рапорт заслужит чего-то большего, чем пренебрежительной усмешки Его Преосвященства. Ибо кому какое дело до простецов из медвежьего угла, которые сожгли несчастную старушку? Я тоже мог махнуть на все рукою и отправиться дальше, но, увы, обладал слишком сильным чувством долга. В конце концов, если не мы, инквизиторы, будем стоять на страже закона, – кто сделает это вместо нас?

Кроме того, дело приобрело неожиданный поворот. Появились некие «другие», которыми детям угрожала ведьма. Любители молодого человеческого мяска? Ведьмы? А может, всего лишь детское воображение? Наверняка сей след нужно тщательно проверить. И тогда, вероятно, действительно зажгутся костры…

Но путь к этому был еще куда как далек, поскольку Господь в милости своей не даровал мне чрезмерную неосмотрительность в суждениях. Я хорошо помнил известное (а нынче, как слыхал, часто упоминаемое при обучении в Академии) дело городка Дунхольц. Там неопытные братья из местного Инквизиториума поверили сказочкам детишек из детского дома и сожгли половину городского совета, прежде чем Его Преосвященство епископ выслал туда некоего пользующегося доверием инквизитора, который, к облегчению горожан, вернул в городок порядок. А причиной всего был – ни больше ни меньше – лишь запрет покидать стены приюта, так обозливший детишек, что те обвинили своих благодетелей в колдовстве и заговоре с сатаной.

Именно поэтому я не был склонен доверять недокументированным обвинениям. И хорошо представлял, что могло здесь произойти, если бы не мое неожиданное появление в селении. Ярость взаимных обвинений сегодня уже проявилась, но, поверьте, милые мои, она была лишь мягкой прелюдией того, что неминуемо наступило бы, когда б не вмешательство вашего нижайшего слуги. Мне известна была ожесточенная ненависть, склонная зарождаться по любому поводу в сердцах простецов. Поэтому я был уверен, что нынче, имея куда более серьезный повод, богобоязненные селяне замучили бы и забили своих соседей – и как знать, не принялись бы искать виновных и в соседних селах? Знавал я такие случаи, и не были они чем-то необычным. Особенно в медвежьих углах, где обитатели жили по собственным законам и обычаям, мало зная о том, что происходит за межой их селений.

– Давайте-ка спать, – сказал Второй. – А то я, чтоб его, устал!

– В могиле выспишься, – сказал я, а Второй сплюнул, отгоняя беду.

* * *

Оказалось, что простецы, сжегши (увы!) саму ведьму, в целости сохранили ее хибару. Удивительно! Неужто ни один не имел с собой кресала? Или, быть может, крытая дерном избушка сопротивлялась огню? А может, оказалась она настолько бедной и неприметной, что они попросту ее проигнорировали?

Какими бы ни оказались причины, для вашего нижайшего слуги это было лишь на руку. Ибо я теперь имел возможность внимательно осмотреть место почти свершившегося преступления.

Увы, мы не могли надеяться, что проведем осмотр в одиночестве и спокойствии. Половина села поплелась следом, заинтересовавшись, что инквизитор и его люди найдут в обиталище ведьмы. Но там мало что осталось. Домик был небольшой, пропитанный запахом сушеных трав – те свисали со стропил плотными вязанками. Огромная печь, служившая, кроме прочего, кроватью, казалась здесь чем-то странным, без малого избыточным. В ее нутре и вправду мог бы поместиться ребенок, когда б кому-то пришла в голову мысль затолкать его туда.

Но я не обнаружил ни малейших следов колдовской деятельности: ни кукол, изображающих людей, ни ядов, ни таинственных символов либо звериных черепов. Даже травы (а к ним я присмотрелся с особым вниманием) в большинстве своем были неопасными, а то и вовсе лечебными. Конечно, какие-то из них, соответствующим образом приготовленные и в большой концентрации, могли вызвать болезнь или смерть, но так ведь с большинством зелий – они могут и лечить, и причинять вред.

Курнос и близнецы были со мной лишь минуту-другую: заглянули внутрь, а когда не увидели и не ощутили ничего подозрительного, вышли из домика туда, где – на безопасном расстоянии – собрались галдевшие и взволнованные крестьяне. Однако я не думал, что нынче произойдет что-нибудь, о чем они смогут рассказывать долгими зимними вечерами.

– Йоханн! – крикнул я от порога. – А подойди-ка сюда, мальчик!

Он послушно приблизился, но мне пришлось почти втягивать его внутрь, поскольку на пороге он словно остолбенел.

– Это та печь, верно? – спросил я.

– Да, господин, – шепнул он.

– А где кочерга?

Он огляделся, слегка испуганно и несколько беспомощно.

– Не знаю, – ответил. – Я бросил ее куда-то в угол, когда убегали…

– Ты развязал веревки на руках сестры или разрезал их?

– Развязал, господин.

Я лишь покивал, однако при осмотре избы не нашел здесь никаких веревок, которыми можно было кого-нибудь связать.

– Была ли печь разожжена, когда ведьма желала бросить внутрь твою сестру? Горел ли внутри огонь?

Он смотрел на меня, словно не до конца понимал, о чем я спрашиваю, и мне показалось, что в его глазах, кроме страха, мелькнул отблеск враждебности. Однако враждебность моментально исчезла, и глаза Йоханна затянуло слезами.

– Не по-о-омню… – зарыдал он.

– Ладно, парень. – Я вывел его наружу. – Маргарита, дитя, иди-ка сюда.

Девочка вцепилась в юбку толстухи, а та сложила руки на необъятной груди.

– Уж простите, господин, она ж все плохое там враз припомнит, бедняжечка…

– Уже нечего бояться, дитя, – сказал я ласково. – Это лишь пустой дом. Можешь подойти с ней вместе, – позволил я тетке, и она торопливо воспользовалась позволением.

Они вошли вслед за мной: Маргарита все время вжималась в юбки своей опекунши. Прерывисто вздохнула, увидев печь.

– Видишь, это всего лишь пустой дом, – повторил я успокаивающе. – Но скажи мне, милая, что случилось, когда твой храбрый брат ударил ведьму?

– Она крикнула, – прошептала Маргарита, не глядя на меня. – И упала…

– А что случилось с кочергой?

– Йонни бросил ее куда-то в угол, а потом мы убежали… – ответила она миг спустя.

Я слегка нахмурился, но ничего не сказал.

– Ты ведь была связана, верно? Йонни перерезал веревку ножом?

Она сказала что-то шепотом и прямо в юбку тетки, оттого я ничего не услышал.

– Повтори, пожалуйста.

– Распутал, – сказала она все так же тихо, но теперь я расслышал.

Тетка погладила ее по голове и что-то успокаивающе забормотала.

– Когда ведьма хотела бросить тебя в печь, – пока я произносил эти слова, девочка тихонько заплакала, поэтому я терпеливо подождал, пока перестанет, – огонь тогда горел?

Она расплакалась еще сильнее и еще более отчаянно.

– Не по-омню… – всхлипывала.

– Да не трогайте вы уже девочку. – Я удивленно глянул в сторону тетки, поскольку та позволяла себе слишком много. – Не видите, господин, что малютка перепугана?

– Хорошо, – ответил я. – Еще один вопрос, дитя. Те другие, о которых говорила ведьма… Что насчет них?

– Кто-то там стоял… Мы только тень видели… – Она показала рукой за дом. – А она хвалилась, что приготовит угощение для всех.

– Но не побежали за вами, когда вы убегали?

Девочка ничего не ответила и лишь вжалась в свою опекуншу так, что я мог видеть только вздрагивающие от рыданий плечи.

– Ступайте уже, – позволил я им, поскольку знал, что больше ничего не добьюсь.

Вышел вслед за ними и приблизился к близнецам и Курносу, которые валялись в траве под деревом и проверяли содержимое баклаги.

– Возвращаемся, – сказал я.

– А ото-от? – Первый ткнул пальцем в хибару.

– Пусть стоит. Может, кому-то пригодится.

– Я чувствовал кого-то, – пробормотал Второй, бессмысленно глядя в небо.

– Наверняка Курноса, – пошутил я, поскольку запашок, исходивший от моего достойного товарища, почти забивал мне дыхание.

– Кто-то к нам приглядывался, – сказал, будто не услышав, Второй, все так же не глядя на меня.

– Кто, мечом Господа клянусь? На нас все село таращится!

– Кто-то, – махнул он рукою, а потом пожал плечами. – Не знаю.

– Спасибо тебе, – сказал я саркастически. – Но тяжесть твоей помощи – не для моих слабых плеч.

Тем не менее слова Второго давали повод к размышлению: ведь мои близнецы обладали кое-какими необычными возможностями, которыми нечасто пользовались. Почти наверняка близнец случайно наткнулся на особу, обладающую магической силой, поскольку «кого-то почувствовал» могло касаться только такого случая.

И кто же наблюдал за нашими трудами из лесной чащи? Колдунья? Дух сожженной жертвы? А может, Второму всего лишь примерещилось?

– Жаль, что тебе не пришло в голову поднять свою задницу и пойти по следу, – сказал я.

– Пришло, – ответил близнец, кусая стебель травы. – А потом, типа, ушло…

– Как же я этому рад, – бросил я зло и пошел к лошадям, вопрошая Господа, за какие грехи он меня так испытывает.

* * *

Родители Маргариты и Йоханна не возвращались уже третий день, поэтому всем было ясно: они не вернутся никогда. Трупы их, вероятно, лежали где-то в лесу, в болоте или у реки. Но попробуйте отыскать два тела на таком огромном пространстве… Да-а, могу лишь пожелать удачи. Без обученных собак это казалось совершенно невозможным – да и с собаками оставалось очень и очень непростым делом.

Однако по милости Господней я был одарен некими способностями, которые мне уже не раз и не два доводилось применять. Я старался не пользоваться этой силой ни слишком опрометчиво, ни слишком охотно, поскольку опыт научил меня, что за все нужно платить. Я платил болью, страхом и слишком близким присутствием сил, от которых я предпочел бы держаться подальше.

– Мне нужна их вещь, – объяснил я Вольфи. – Что-то, к чему они были привязаны. Медальон, праздничный платок, хоть что-то…

– Ха! – Он подумал миг-другой, потом хлопнул себя по лбу. – Топор! Да, господин, его топор! Он говорил, что на свете нет лучшего, он им дом срубил…

Топор мы нашли в доме Йоханна и Маргариты. Лежал он в ящике, сбитом из неоструганных досок. Я взял топор в руки и огладил ровную, отшлифованную рукоять и неожиданно хорошо наточенное острие.

Инструмент был знатный: отполированный, наточенный. Владелец, похоже, и в самом деле о нем заботился.

– Хорошо, – сказал я. – Возьму его на время.

Выставил парней из занятой нами избы и велел следить, чтобы ни под каким предлогом никто чужой в дом не вошел. Сам же я уселся на пол и положил топор на колени. Закрыл глаза. Аккуратно касался его, кончиками пальцев ощущая гладкость деревянной рукояти и холод железного острия.

О да, в этом предмете была сила. Владелец вкладывал в него мысли и чувства, и я почти видел, как он терпеливо шлифует острие на оселке и пробует пальцем, хорошо ли заточено.

Этот топор мог доставить меня к отцу Йоханна и Маргариты, поскольку его единила с владельцем невидимая, духовная связь. Связь, которая наверняка никуда не делась и после смерти, хотя теперь с каждым днем и с каждым часом ослабевала.

Я вздохнул и отложил инструмент, оставив его подле себя. Снова прикрыл глаза. Сложил ладони перед грудью.

– Отче наш… – начал я, – сущий на небесах, да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе…

Глаза мои были прикрыты, но, несмотря на это, я видел лежавший подле меня топор. Однако теперь – не темную рукоять, не стальное острие, а только дрожащую, светящуюся краснотой форму, которая лишь слегка напоминала орудие лесоруба.

– …хлеб наш насущный дай нам днесь…

И тогда пришла боль. Я всегда жду ее, зная, что она будет почти невыносима. И все же подобные приступы всегда приходят неожиданно. Это не боль, что сосредотачивается в одном месте: руках, ногах или голове. Это всесильное, моментально парализующее пламя, рвущее мое тело в клочья. Это галера с багряными парусами, вплывающая в порт моего сознания, чтобы поразить его безумием и ужасом. И в такие мгновения охранить меня может лишь молитва.

– …и дай нам силу, чтобы мы не простили обидчиков наших. Отче наш… – начал я снова, хотя чем больше слов молитвы я произносил, тем сильнее становилась боль.

Казалось, страданию не стать сильнее, но всякий следующий миг втягивал меня все глубже в пропасть нечеловеческой муки. Мой разум и мое тело просили, чтобы я перестал молиться. Однако я знал, что если прерву молитву – скорее всего, окажусь с глазу на глаз с чем-то, чего я даже не мог себе вообразить и перед чем буду совершенно безоружен – ибо лишусь опеки, что давало мне имя Божье.

От дрожащего красного абриса отделился язык пламени, и я взлетел на этом пламени под небеса. Мы поднялись над селом, но я не видел сейчас ни домов, ни людей. Лишь на краю зрения клубились темные силуэты, плывущие неторопливо, как грозовые тучи. Я старался не присматриваться к ним, поскольку сильнее боли боялся, что одна из этих сплетенных из мрака форм узрит меня. Где-то там, внизу, я видел – а взгляд мой теперь мог проникать сквозь стены и крыши – маленькую, скорченную фигурку Мордимера и его искаженное страданием лицо.

– …да будет воля Твоя… – стонал я, хотя губы и разум требовали, чтобы я замолчал.

Я летел на пламени быстро, как гонимая ветром паутинка бабьего лета. Зеленые, вросшие в недра земли колоссы поворачивали бородатые головы в мою сторону. Под белой скалой лежал небесно-голубой гигант и выдыхал клубы радуги, искрящиеся всеми оттенками синевы. И именно там я заметил ту самую форму, к которой устремлялся луч. Я напряг все силы, чтобы вернуться – поскольку пламя стремилось слиться с мертвым человеком. Боль сделалась столь огромной, что почти превратилась в тошнотворное наслаждение: оно наполняло мое тело, будто кипящий мед. Пламя заколебалось, но потом, понуждаемое молитвой, повернуло назад. И внезапно я вновь оказался в темной, грязной и вонючей избе. Передо мной на полу лежал топор, весь красный от крови, что стекала из моего рта, ушей и носа.

– Боже мой, – простонал я, а потом упал на пол и свернулся в клубок.

Я дрожал от холода, ужаса и даже не от самой боли, но от воспоминаний о страдании, которое еще недавно я претерпевал.

Но теперь я знал, где искать мертвые тела. Правда, единственное, на что я оказался сейчас способен – это сблевать под себя и уснуть в луже крови и блевотины.

– Мордимер… – беспокойный голос Курноса добрался до моего слуха одновременно с ощущением, что мне разжимают зубы.

Кто-то силой влил мне в горло теплую, крепкую водку со вкусом чернослива. Я закашлялся и открыл глаза. Увидел стоявшего на коленях Курноса. Он разжимал мне зубы ножом и лил в рот водку из баклаги. Я попытался вырваться, но он держал меня крепко, а я был столь слаб, что сил хватало лишь на то, чтобы глотать невыносимо крепкий, вонючий напиток.

Наконец он отпустил, и меня снова стошнило.

– Хочешь меня убить? – простонал я и увидел, как лицо товарища растягивается в ухмылке.

– Ну ладно, ладно, все хорошо… – пробормотал он успокаивающим тоном.

– Какое, сука, хорошо, – просипел я и попытался опереться о доски, но руки подогнулись, и я снова свалился на пол.

Курнос набросил на меня подбитый мехом плащ и сел рядом. Глотнул из баклаги – аж булькнуло.

– Подохнешь, Мордимер, – сказал он и сплюнул в угол. – Богом клянусь, подохнешь когда-нибудь.

Ясное дело, мне были необходимы именно такие вот слова поддержки и помощи. Я тихим голосом сообщил Курносу все, что думаю о нем, его матери и о тех позах, в которых ее трахало все окрестное безрогое быдло. Он же хрипло рассмеялся.

– Еще глоточек? – спросил.

– Собираемся, – приказал я и дал ему знак, чтобы он помог мне подняться.

Он подставил мне плечо, я же скривился, поскольку вонь, бьющая от тела Курноса, даже в смраде этой избы была настолько сильной, что меня едва не выворачивало наизнанку.

– И куда это ты собрался? – спросил он.

– Взглянуть на закат? Послушать щебетание пташек? Поудить рыбок в реке? Как думаешь?

– Мордимер, типа, снова ожил, – пробормотал, входя, Первый, поскольку наверняка услышал мои последние слова. – Ты тут себе спал, а мы – работали. – Голос его слегка дрожал, поэтому я понял, что он крепко пьян.

Я охотно дал бы ему в ухо, когда бы поднимать руку не было столь мучительным занятием.

– И что? – только и спросил я.

– Селяне говорят, что они вернулись какими-то другими, – пробормотал Второй, входя в дом. – Ну, типа, те детишки.

– Захоти ведьма изжарить тебя в хлебной печи, ты бы тоже изменился, – сказал я. – Курнос, седлай лошадей и едем, а вы, – глянул на близнецов, но потом лишь махнул рукою, – делайте что хотите…

Первый развалился на соломе с довольным видом.

– Ну что, тогда еще по глоточку, братка? – произнес решительно.

* * *

Свежий воздух слегка меня отрезвил. Я подошел к колодцу, набрал в горсть воды из ведра и плеснул в лицо. Потом поднял ведро (а уж поверьте, милые мои, было это непросто) и вылил остаток воды на голову. Ледяные струи полились за шиворот и по спине. Я фыркнул и почувствовал, что если ко мне и не возвращается жажда к жизни, то хотя бы появляется легкая надежда, что эта жажда однажды снизойдет на меня.

Курнос уже стоял подле лошадей и помог мне взобраться в седло.

– Куда? – спросил.

– Эй ты! – крикнул я парнишке, что смотрел на нас распахнутыми глазами, пожевывая короткую палочку. – Где тут у вас водопад?

Он смотрел на меня некоторое время, а потом махнул рукой куда-то за себя.

– Там-ото, господин, – ответил, не вынимая палочки изо рта.

– Возьми его, – приказал я Курносу.

Мой товарищ подъехал, схватил его за шиворот и одним движением вздернул в седло перед собой. Ребенок был слишком ошеломлен, чтобы протестовать. Впрочем, когда видишь вблизи лицо Курноса и ощущаешь одуряющую вонь его тела, слова сами собой застревают в глотке.

Я давным-давно научился расшифровывать свои видения, хотя мир, что проявлялся в них, весьма отличался от мира реального. Великан, выплевывающий радугу всех оттенков синевы, должен был оказаться водопадом, а зеленые, вросшие в землю колоссы символизировали старые деревья – скорее всего, дубовый бор. Но из слов паренька я сделал вывод, что в околице, хвала Господу, лишь один водопад, поэтому долго искать нам не придется.

Путешествие заняло не более часа: мальчуган провел нас сквозь чащу тропками, о существовании которых мы и не подозревали.

Водопад рушился с меловых, поросших низким кустарником скал и разливался внизу небольшим мелким озерцом: белые, нагретые солнцем валуны высовывались из-под зеркала вод. Когда мы добрались, Курнос ссадил паренька с седла и приказал ему возвращаться в село. Потом подал мне руку, помогая безопасно сползти с лошади.

Ну что за предупредительность и забота, подумал я с легкой веселостью, хотя и не скрывал благодарности, поскольку падение при попытке спешиться было бы для вашего нижайшего слуги слишком унизительным.

– Лопату взял? – спросил я Курноса.

– Ты ничего не говорил о лопате, – ответил тот обиженным тоном.

– Ясссно, – сказал я. – Ну тогда можешь начинать копать там, – указал ему место в нескольких метрах от правого берега.

– И чем мне копать? – глянул он на меня, морща лоб.

– Ну раз ты не взял лопату, то, видимо, руками, – пояснил я вежливо.

Минуту еще он глядел на меня, потом сказал «ага» и опустился на корточки там, где я показал. Начал разгребать землю руками. Я тем временем снял сапоги, уселся на одном из камней и сунул ноги в ледяную воду. Сразу полегчало.

– Давай-ка чуть правее, – приказал я, глядя на гребущего землю Курноса. – И побыстрее, ради меча Господа, у нас не так много времени до заката…

Он фыркнул недовольно, но принялся копать несколько быстрее. Я закрыл глаза и повернул лицо к солнцу.

– Есть! – Он взмахнул добытой из земли берцовой костью, словно это была волшебная палочка.

– Ну, значит, мы добрались. – Я встал и, не надевая сапог, пошел к нему. – Копай дальше – и найдем остальное.

Я взял у него берцовую кость и внимательно осмотрел. Сложно было не заметить, что кость – гладкая, полностью очищенная от мяса, сухожилий и крови. Заметил я также и следы зубов. И наверняка это были не волчьи или, скажем, медвежьи зубы. Во-первых, звери не объедают останки столь аккуратно, оставляя лишь кости – и притом почти не поврежденные. Во-вторых, кто-то же, сожрав трупы, прикопал недоеденные останки. А так мог поступать только человек. И это мне показалось чрезвычайно интересным – пусть даже и обещало серьезные проблемы в скором будущем.

– О, еще одна…

На этот раз Курнос откопал тазовую кость. Я присмотрелся внимательно.

– Батюшка, – сказал. – Теперь осталось найти матушку.

Он хрипло рассмеялся и принялся грести землю с удвоенной силой. Наверняка полагал, что мы приближаемся к концу нашей миссии.

Конечно, я не стал насмехаться над подобным оптимизмом, но находка обглоданных костей родителей Йоханна и Маргариты только усложняла дело.

Я присел рядом и глядел, как Курнос – одну за другой – вынимает кости. Берцовые, лучевые, ребра, черепа. Он сложил из всего этого два почти полных скелета. Эффект портило лишь то, что на костях – особенно на черепах – следы зубов были видны слишком отчетливо.

– Эй, уже все, – сказал я, поскольку мой товарищ не прекращал рыть. – Что ты там хочешь еще найти? Третью голову?

– Весельчак, – буркнул он и внезапно замер с руками в земле. – Погоди, Мордимер, тут что-то…

– Может, крот? – поддел я его.

И тогда Курнос вытащил еще один череп, а я уставился на его находку, чрезвычайно удивленный.

– Гвозди и тернии, – пробормотал я наконец. – Кого же здесь еще убили?

– Что-то он маленький. – Курнос оглядывал череп.

– А ведь селяне не говорили, что кто-то еще пропал, – сказал я, обращаясь скорее к собственным мыслям, чем к Курносу. – Ни женщина, ни ребенок. Может, какие старые кости?

– Гляди-ка, – Курнос протянул череп ко мне, – снова зубы…

И правда, череп был сильно обгрызен, как и остальные два – уже собранные целиком – скелеты.

– Ладно, копай дальше, – приказал я и сам присел, разгребая землю руками, ибо дело начинало интересовать меня все больше.

После долгой напряженной работы мы нашли два полных скелета. Оба маленькие – понятно было, что они принадлежат детям.

Мальчику и девочке.

– Может, это дети из какого другого села? – задумался я. – Или эти мерзавцы не рассказали нам о других смертях…

– Слепой бы рассказал, – буркнул Курнос.

Ну и, конечно же, был он прав. Вольфи Ломидуб (которого Курнос отчего-то называл слепым, хотя бельмо у того было лишь на одном глазу) искренне старался нам помочь и наверняка не стал бы утаивать такую важную информацию.

– Что же здесь происходит? – Я встал и глянул на скелеты сверху. – Двое взрослых, двое детей, но ведь Йоханн и Маргарита живы, разве что у меня начались видения…

Курнос, слабо заинтересованный моими раздумьями, уселся над берегом озерка и снял сапоги. Хотя между нами было с десяток шагов, я все равно почувствовал вонь. Скривился и отодвинулся подальше.

Тем временем Курнос сунул ноги в озерцо – очень осторожно, словно они могли раствориться в воде. Через миг, однако, усмехнулся и зашевелил в воде пальцами.

– А хорошо порой выкупаться, – произнес он задумчиво, – но постой-ка, когда ж я купался в последний раз? В Хезе на Благовещенье? Мордимер, ты не помнишь?

Я только вздохнул и снова присел над выкопанной нами ямой. Сидел, пропуская землю меж пальцами.

– Пятого уже не найдешь, – засмеялся Курнос и поскреб подбородок. – Впрочем, а вдруг, а?

Я отбросил в сторону зеленоватый камешек и вдруг понял, что это был никакой не камешек. Поискал в траве и быстро нащупал округлую штуковину. Поднял ее к свету.

– Колечко, – сказал я. – Медное колечко с буквой «М».

– Медное? – Курнос даже не повернулся в мою сторону и только презрительно дернул плечом. – И что тебе, Мордимер, до медного колечка? Лучше выбрось…

– Маленькое. – Я присмотрелся к нему. – Как раз под пальчик ребенка или молодой девицы. Ха! – И спрятал колечко за пазуху.

* * *

В село мы вернулись поздно, поскольку сперва я приказал Курносу похоронить скелеты, а потом произнес над могилой короткую молитву, предавая души несчастных Господу.

Я не хотел пугать простецов известиями о найденных останках – а ведь следы зубов на черепах беспокоили даже меня. Неужели на здешних пустошах существовал культ каннибалов? И если существовал – ели они человеческое мясо из кулинарных предпочтений либо же было это частью темных обрядов и магических ритуалов?

К тому же человек – существо крупное, а здесь обожрали до костей четырех человек. И как тут не подумать, что это был воистину сытный обед даже для того, кто обладал огромным аппетитом!

Я запретил Курносу кому бы то ни было говорить о том, что мы увидели, а он похлопал себя по лбу.

– Уже забыл, – усмехнулся.

Я рассмеялся: Курнос ведь никогда и ни о чем не забывает, и должен признаться, что его необычные способности иногда меня сильно выручают. Хотя сам я не мог представить, как бы жил с подобной вечной памятью обо всех, даже самых незначительных происшествиях в своей жизни. Пожалуй, ощущал бы тогда себя на вершине огромной мусорной кучи, где среди необозримых холмов всяческой чепухи скрываются истинные сокровища.

Правда, в пользу Курноса говорил тот факт, что он-то умел добыть из той бездны любую информацию, в которой у меня вдруг возникала нужда, – и при этом по первому требованию; а значит, уж как-то он с этой кучей хлама управлялся.

Я приказал ему вернуться к близнецам, сам же подъехал к краю села, где у зарослей бузины стояла халупа Вольфи Ломидуба.

– Милостивый господин… – Бывший солдат вскочил от очага, над которым варил что-то в прокопченном котелке. – Может, желаете поесть? Чем богаты…

Я присел на выглаженный чурбак, который в сем скромном жилище заменял кресло.

– На здоровье, – сказал я. – Но я не голоден. Однако, может, ты со мной выпьешь?

Протянул ему баклагу с водкой, он же усмехнулся, склонил с благодарностью голову и глотнул, аж булькнуло. Прикрыл глаза.

– Сливовица. С костерка, – сказал он мечтательно. – Человек на одном пиве не сдюжит, господин. Никак… – Он глянул на меня вопросительно, а поскольку я кивнул с улыбкой, сделал еще один немалый глоток.

– Погляди-ка, Вольфи. – Я вытащил из кармана медное колечко. – Видел его когда-нибудь?

Он взял колечко с моей руки и поглядел на него в свете огня.

– Ага, видел, – сказал. – Ясное дело, что видел, господин. Это ж колечко Маргариты, ей отец купил на ярмарке, еще приказал такую там буковку выгравировать. Это же «М», верно, господин?

– Да. Это «М», – ответил я. – А ты уверен, что это – ее колечко?

– Да чтоб мне сдохнуть. – Он ударил себя в грудь. – Девочка будет вам чрезвычайно признательна, если вы нашли ее пропажу, это ж последняя память о родителе…

– Полагаешь, они не вернутся?

– Не-ет, – покачал он головой. – Если уж не вернулись до сей поры – так и не вернутся, смилуйся над ними Господь…

– Бедные сиротки, – вздохнул я. – Тяжела жизнь сироток, верно, Вольфи?

– Ох, тяжела, милостивый господин, – вздохнул и он. – Но мы здесь хорошие люди. Вырастим их, от кривды укроем…

– Но в селе слух ходит, будто дети изменились. – Я снова подал ему баклагу. – И что это значит? О какой перемене говорят?

Он приложил баклагу к губам и выпил все до дна, я же лишь глядел, как мерно ходит на горле кадык. Потом он глубоко вздохнул, рыгнул, закашлялся и отдал баклагу мне.

– Ох, хорошо, – пробормотал. – Хорошо. На службе мы тоже так вот сидели себе у огня и потягивали сливовицу…

Как видно, у Вольфи Ломидуба остались только добрые воспоминания о военных летах, но что же в том странного, если он вспоминал о них как о годах ленивого пьянства? Светлейший император был человеком спокойным и не слишком склонным к военным авантюрам. Чего нельзя, кстати, сказать о его наследнике, чьи планы новых военных кампаний, которые он нисколько не скрывал, пробуждали волнение среди подданных. Особенно среди тех, кому пришлось бы со славой помирать на поле битвы во имя дерзких императорских планов. Например, именно молодой император провозгласил недавно, что войну с еретиками следует вести до последнего вздоха… своих солдат. Слава Господу, нынче для подобных деяний у него не было ни сил, ни средств.

– Так что там с изменением детишек? – спросил я снова.

– Да разве ж я знаю? – Вольфи развел руками. – Ну, вроде как-то так…

– Ведут себя не как обычно? Говорят по-другому? – допытывался я.

– Ну как бы чуток… – он повертел ладонью над головой, – …не так, как нужно.

Вольфи казался честным малым, но, как видно, не был наделен Господом быстрым разумом и даром красноречия. Ну что ж, это препятствие стоило попытаться преодолеть.

– А подробней, Вольфи? Что изменилось? Спокойно, парень, подумай хорошенько, не спеши…

– Нынче держатся только вместе… – левой рукой он загнул указательный палец на правой.

Это как раз я вполне мог понять. Несчастье сближает людей, особенно когда они теряют семью и остаются одни-одинешеньки на свете.

– …говорят вроде как-то по-другому, ну, типа, ловчей, – наморщился он и загнул второй палец. – Ну, или как-то так…

Что ж, не быть Вольфи Ломидубу знатоком бесед и красноречия.

– …еще казалось, что они не сразу узнавали, кто есть кто, но потом, видать, припомнили… – загнул он третий палец.

Это я тоже мог понять, поскольку случалось, что произошедшая трагедия отбирала у людей даже не часть памяти, а всю ее целиком, оставляя в голове лишь крохи от старой жизни.

– Ну и какие-то они вообще странноватые, – подвел он итог, загибая четвертый палец. – Да и вообще, – добавил, морща лоб.

– Ты мне крепко помог, Вольфи, – сказал я ласково, ибо знал, что не вытяну из него ничего больше.

Он просиял.

– Всегда к вашим услугам, добрый господин, – сказал уверенно.

– Знаю, Вольфи. И ценю это. – Я поднялся и попрощался с ним кивком головы.

– Имперская тяжелая пехота к вашим услугам, добрый господин, – рявкнул он.

Я усмехнулся и вышел, склонив голову, чтобы не удариться о низкую притолоку.

С облегчением вдохнул свежего воздуха, поскольку подозревал, что, во-первых, Вольфи настолько же любил купаться, как и мой приятель Курнос, а, во-вторых, не был он и мастером кулинарного искусства – и то, что готовил в котелке, наверняка подохло очень и очень давно.

Разговор с Ломидубом не дал много нового, но я знал одно: завтра с пристрастием опрошу детей. Если знающие их много лет местные простецы утверждают, что те как-то изменились, то ваш нижайший слуга хотел знать причины изменений.

Кроме того, меня крайне интересовало, каким образом колечко маленькой Маргариты оказалось в яме, в которой спрятали останки четырех трупов.

Пока же я решил прогуляться к ручью. Ночь была теплой, сияла полная луна, а я еще не хотел спать. Особенно учитывая ту гамму запахов, что готова была обрушиться на меня, едва только войду в домик, где ночуют Курнос с близнецами.

* * *

Господь одарил меня тонким слухом, поэтому шаги за спиной я услыхал, несмотря на то что пришлец старался ступать тихо.

Помедлил миг-другой и вскочил на ноги. Обернулся я уже с мечом в руках. В ясном свете луны в нескольких шагах за собой увидел Йоханна, который замер с поднятой ногой.

– И что это ты пугаешь людей в ночи, карапуз? – спросил я, спрятав меч в ножны.

Он же продолжал стоять – неподвижно, в той же неестественной позе. Вперился в меня тяжелым, враждебным взглядом. Был насторожен. Как волк, которого поймали, когда он подкрадывался к жертве.

Ха, почти засмеялся я про себя, инквизитор Мордимер Маддердин – жертва маленького мальчика? Впрочем, приходилось мне слыхивать и не такие истории, а всадить человеку нож в спину сумеет и малое дитя.

И тогда я услышал тихий плеск. Это могла быть рыба, ушедшая на глубину, либо лягушка, охотящаяся за комаром. Могло быть что угодно. Но когда я осторожно повернулся (так, чтобы не потерять из виду Йоханна), понял, что это не была ни рыба, ни лягушка.

На воде стояла одетая в белое платье босая Маргарита, и ее светлые волосы блестели в лунном свете. Я задержал взгляд на ее ногах. Ибо девочка именно что стояла на воде, а не в воде. Я отчетливо видел ее пальцы, опирающиеся о гладь ручья.

Как и Йоханн, она замерла в полушаге, глядя на меня из-под завесы растрепанных волос.

– Ну, ребятки, – сказал я, вытягивая меч.

И тогда Йоханн и Маргарита бросились на меня. Так быстро, будто были сплетены из лунного света. Я махнул мечом, но клинок лишь со свистом разрубил воздух. Они же ударили меня с двух сторон. Изо всех сил и всем весом детских тел.

Я покачнулся, поскользнулся на глинистом берегу и с плеском свалился в воду. Мигом вскочил – лишь затем, чтобы увидеть, как брат с сестрой срастаются в единое тело. Они стояли рядом, в нескольких шагах от меня, плечом к плечу. Фигуры их окружило серебристое мерцание. Тела будто вибрировали, размазывались, одно вминалось в другое. Через миг там стояло уже некое странное существо с четырьмя ногами, но двумя спинами: половина лица его была лицом Йоханна, а половина – Маргариты.

Наверное, в этот миг мне нужно было подскочить к твари и проверить, насколько детские тела могут противостоять мечу. Но вместо этого я, ошеломленный, только смотрел: так долго, что превращение успело завершиться. Передо мной стояло нечто, лишь слегка напоминавшее человека. Было у него белое раздутое туловище и почти человеческая голова с огромной пастью и ощеренными зубами. Короткие толстые руки заканчивались темными когтями.

Только теперь я бросился вперед, но тварь уже смотрела на меня в упор. И взгляд ее отдавал фосфоресцирующим трупным блеском. Было в этом взгляде нечто настолько нечеловеческое и настолько пугающее, что я сбился с шага, а рубанул слишком слабо и вскользь. Тварь легко ушла с линии удара и рванула меня когтями через спину. Меч выпал у меня из ладони, а рука бессильно повисла. Я почувствовал жгучую боль, бегущую вдоль локтя. Однако сумел уклониться от следующего удара.

А потом… что ж… Потом уже ничего не помню.

* * *

Когда я открыл глаза, увидел, как надо мной склоняется девушка – или, вернее, молодая женщина. Темные буйные волосы, собранные в узел, и прекрасные блестящие глаза. Лицо ее было белым – белизной алебастровой статуи, и лишь едва заметная голубая пульсирующая жилка у виска говорила о том, что это – лишь женщина из плоти и крови.

Она улыбнулась:

– Приветствую тебя снова в этом мире.

Был это голос, пробуждавший доверие, глубокий и теплый. Я подумал, что именно такой голос не прочь был бы услыхать всякий, очнувшись на ложе болезни. А я именно что пребывал на таком ложе, пусть даже слово «ложе» не лучшим образом описывало меховую шубу, брошенную в угол небольшой избушки.

Тьму здесь разгоняла лишь масляная лампа, тоже стоявшая на полу.

– Меня зовут Карла, Мордимер, – сказала женщина, и я совсем не удивился, что она знает мое имя. – Прости, но теперь мне придется заняться твоей раной.

– Прости? – прокашлял я и глянул на паскудную, загноившуюся и окровавленную рану, которая некогда была моим плечом. Однако – о, чудо! – у меня ничего не болело, поэтому я предположил, что женщина дала мне некий болеутоляющий отвар.

– Пей, – тут же сказала она, предложив мне глиняный кубок.

Уже от одного запаха меня едва не вывернуло, но сил, чтобы уклониться, у меня не было.

– Пей, пей, пей, – прошептала она настойчиво и левой рукой придержала мне голову.

Наклонила кубок, и в горло мое полилось нечто теплое и столь невероятно горькое, что меня едва не стошнило.

– Это лекарство. Пей!

Я послушно выпил до дна – ведь, сказать по правде, выбора у меня не было. Ну и, кроме прочего, я надеялся, что та, что спасла меня от гибели, навряд ли после захочет меня отравить. Я осмелился сделать столь дерзкие выводы не из-за чрезмерной легковерности, но всего лишь воспользовавшись логикой, которая подобный поступок рассматривала как совершенно бессмысленный.

Но тут же мне сделалось не до логики, поскольку мое сознание куда-то испарилось, а тело сделалось легким, словно пух, несомый теплым дыханием ветра. Лицо Карлы то размывалось, то обретало резкость, ее высокая, одетая в белое фигура то и дело, казалось, взлетает над землей. Потом я увидел, как девушка снимает платье и выпрямляется – ослепительно нагая – в слабом свете лампадки. Ее формы были идеальны, словно изваянные резцом античных скульпторов, если б только скульпторы эти идеалом человеческой красоты считали формы молодых женщин, а не молодых мужчин.

Она подняла руки, и я видел, как шевелятся ее губы, но при этом не слышал ни звука. А потом – внезапно – слух вернулся. Разом. Я услышал, как Карла равномерно произносит слова на неизвестном мне языке, и с каждым глаза ее, казалось, делались все больше, пылали огнем, в коем, однако, был не свет, но – одна только тьма.

Чуть позже она упала рядом со мной – так, что я увидел ее нагую грудь едва ли не у самого своего лица. Ощутил, как она сжимает мое раненое плечо пальцами, и хватка эта была подобна хватке раскаленных докрасна клещей.

Я закричал. Закричал и – стыдно в этом признаться, милые мои – кричал до тех пор, пока мне не была дарована милость утраты сознания.

Когда я очнулся, Карла сидела с закрытыми глазами рядом и, сжимая мое плечо, что-то чуть слышно бормотала. На этот раз, однако, от пальцев ее исходили покой и освежающий холод. Я смотрел на нее из-под прикрытых век (жалея, что она уже надела платье), Карла же усмехнулась.

– Ты почти здоров, Мордимер, – сказала, не открывая глаз.

Я взглянул на плечо и увидел, что на коже остались только розовый шрам и легкая припухлость, словно после сильного удара.

– Невозможно, – прошептал я, поскольку ни медицина, ни даже самые искренние молитвы не могли сотворить такое чудо.

– И все же, – распахнула она веки. – Это был яд. Очень сильный яд. Полагаю, без моей помощи ты не прожил бы и дня. А впрочем, – засмеялась, – не прожил бы в любом случае, поскольку у твоего врага ненасытный аппетит.

– Да.

Я уже вспомнил произошедшее, но многое еще оставалось для меня загадкой. Кроме одного. Женщина, которая меня спасла, была колдуньей, и меня весьма интересовало, отчего колдунья решилась помочь инквизитору.

А еще я никогда не слыхивал о столь мощных заклятиях, как те, которые она использовала, чтобы залечить мою рану.

– Это был демон, – сказал я медленно. – Но я никогда не слыхивал о подобных демонах.

– Никто не слыхивал, – согласилась она. – Полагаю, ты и я были первыми людьми, его увидевшими. Хотя ты наверняка с радостью отказался бы от подобного опыта, верно?

Говорила она со знанием дела, совершенно свободно, а язык ее был лишен местного акцента. Весьма интересно для ведьмы из леса.

– Я нашел трупы, – сказал я. – Двое взрослых и двое детей. Это были Йоханн, Маргарита и их родители. – Я покачал головой. – А демон принял облик сироток…

– Спрашиваешь себя – зачем?

И что это такое? Экзамен дедуктивных способностей бедного Мордимера? Прелестно, колдунья допрашивает инквизитора…

Я закрыл глаза и некоторое время молчал.

– Страх, враждебность, взаимные обвинения. Убийства, даже костры. – Я открыл глаза и заметил, что Карла одобрительно усмехается. – Села бы обезлюдели. Это, потом следующее, потом – еще одно…

– Уже были следующее и еще одно, – оборвала она меня.

– Только зачем? – спросил я. – Ведь он мог попросту их убить и сожрать.

– А если не сделал этого, то…

– Как видно, ему нужна еще и другая пища, кроме мяса, – ответил я после короткого раздумья. – Чем он питается? Ужасом? Ненавистью? Так не лучше ли ему направиться в Хез? – позволил я себе горькую шутку.

Она рассмеялась.

– Как видно, обед, приготовленный собственными руками, более вкусен, – сказала.

И была права. Демоны вообще не убивают людей без причины. А более всего радуются, когда, соблазненные ими, люди принимаются убивать друг дружку. Так уж сложилось, что этим вышедшим из древнего мрака существам недостаточно вырвать из нас дарованную Господом искру жизни – они хотят также разрушить наши души. Навсегда лишить нас надежды на вечный небесный покой.

– И как ты от него убежала? – спросил я ее. – Как тебе удалось вытащить меня?

– Я не убегала, Мордимер. – Она смотрела на меня с легкой, пусть чуть обеспокоенной усмешкой. – Я загнала его обратно в бездну.

– Ага, – только и сказал я, поскольку что ж тут было еще сказать?

– Он появится снова, – вздохнула Карла. – Раньше или позже. Как всегда. Ну ладно, хватит об этом. Тебе нужно поспать, да и я измучена. Этот яд, эти раны – голова кругом. – Она взмахнула рукою, а потом нагнулась и пальцами погасила фитилек. – Подвинься немного, а потом можешь прижаться – сказала. – Только держи руки при себе, – добавила, когда я выполнил ее просьбу слишком дословно.

* * *

Карла проснулась, открыла глаза и взглянула на меня. Усмехнулась, но улыбка ее тотчас угасла.

Почувствовала, что связана по рукам и ногам. Беспокойно дернулась, но потом замерла.

– Мордимер, – сказала она очень спокойно. – Что это ты делаешь?

Я обулся и поправил пояс. В избушке все еще было темно, но утренний свет уже пробивался сквозь рыбий пузырь, затягивавший оконца. Карла терпеливо ожидала, что я скажу.

– Ты – колдунья, – ответил я, поскольку, как мне казалось, это объясняло все.

– Я спасла тебе жизнь. – На лице ее все еще не было ни злости, ни страха. Она внимательно вглядывалась в меня.

– Это правда, – ответил ей. – И я тебе весьма благодарен. Искренне. Многие бы посчитали, что жизнь моя не стоит того, но я ценю ее, как бедняк ценит последний грош в своем кошеле. Это, однако, не меняет сути вещей, дорогая Карла, а именно – того, что ты колдунья. Я же, если не знаешь, – я позволил себе мягкую иронию, – колдуний выслеживаю.

Я сел над ней и взял в пальцы ее локон. Она не двигалась.

– Человек, что позволяет собственным чувствам и желаниям победить свои идеалы, мало чего стоит, – сказал я, надеясь, что она поймет меня или хотя бы попытается понять. – Как я мог бы оставаться инквизитором, слугой Божьим, молотом ведьм и мечом в руках Ангелов – ибо именно так нас зовут – когда бы не сумел вырвать грех из собственного сердца?

– Благодарность – это грех? – Она смотрела мне прямо в глаза.

– Отчего же? – запротестовал я. – Я горячо тебе благодарен. Я обязан тебе. Тронут твоей помощью. Но… это ничего не меняет. Или полагаешь, я отступил бы от исполнения долга за взятку? За сто, тысячу или десять тысяч денариев? Если не знаешь ответа, то скажу: нет, не отступил бы. Так могу ли я отступить от него, потому что ты сберегла мне жизнь? Какое это имеет значение в глазах всесильного Господа?

– Мордимер, я ведь была твоим союзником в борьбе со злом, – сказала Карла убедительно. – Разве я не доказала тем самым, что стою на твоей стороне?

– Нет, – ответил я с жалостью. – Поверь мне, Карла, – я взял ее руку в свою ладонь. Пальцы ее были красивы, пусть и со сломанными, с траурной каемкой от земли, ногтями, – я делаю то, что делаю, из милости к тебе и желания дать избавление твоей душе. Что за человеком я был бы, оставь я тебя во грехе? Ты идешь к пропасти, я же протягиваю руку, чтобы тебя спасти.

Карла все время смотрела мне в глаза, и я видел, что она размышляет над сказанным. Я не тщил себя надеждой, будто убедил ее, но хотел, чтоб она хотя б услышала мои резоны.

– Ты готовишь для меня костер, Мордимер, – сказала она наконец с горечью. – А не вытаскиваешь из пропасти.

– Я спасаю твою душу, Карла, – ответил я. – И кому какое дело до того, что случится с твоим телом?

– Уж вообрази себе, что мне есть до этого дело! – Она приподнялась на локте. – Развяжи меня и позволь уехать!

– Мы на этом свете только гости, и лишь в небе, – я воздел очи горе, – ждет нас истинная жизнь. И ты хотела бы отказаться от вечного, радостного блаженства у престола Господа? Если бы я позволил тебе уехать, то уничтожил бы надежду. Но я привезу тебя в Хез, Карла, и поставлю перед судом Святого Официума. Поверь: ты умрешь, примирившись с Богом и нашей святой верою. Умрешь, преисполненная любви. Искренне раскаиваясь во грехах. И поверь, что там, в огне, испытывая экстатическую боль костра, ты поймешь, что именно в те мгновения, когда я схватил тебя, именно тогда я выказал себя твоим истинным другом. Ибо может ли существовать довод дружбы больший, чем сражение за чье бы то ни было избавление? Как малодушно и эгоистично повел бы я себя, позволь чувству благодарности победить чувство долга по спасению твоей бессмертной души!

Все, что я говорил, было истинной и абсолютной правдой, но я был также уверен и в том, что Святой Официум, преисполненный энтузиазмом и радостью, ознакомится и с силой колдуньи, с ее знаниями и неизвестными инквизиторам заклинаниями. А потому Карла могла послужить Славе Господа и таким вот еще образом.

– Мордимер, мечом Господа клянусь! – Я впервые заметил беспокойство в ее глазах. – Ты безумен! Неужели действительно полагаешь, что обречь меня на страдание и смерть – это проявить ко мне милость и сострадание?

– А разве хирург не режет конечность, пораженную злой кровью, чтобы спасти жизнь подопечного? – спросил я ее.

Потом взял ее лицо в ладони и поцеловал ее прямо в губы. Она не сопротивлялась, но и не ответила на поцелуй. Губы ее были холодны, а в прекрасных глазах стыла печаль.

Возможно, я бы влюбился в такую женщину, как она, но эта мысль лишь усилила печаль.

– Знаю, что ты меня теперь ненавидишь, – сказал я, и на сердце у меня и вправду было тяжело. – Но верю, что однажды это изменится.

Я верил этим словам, поскольку знал и себя самого, и своих братьев-инквизиторов. Был уверен, что моя спасительница умрет не только примирившись с судьбой (ибо даже не об этом шла речь), но исполненная сладкой благодарности к своим мучителям.

Я встал, поглядел на нее и усмехнулся грустно собственным мыслям. Карла была красивой и мудрой. Может, несмотря на занятия темным искусством, не была она и злой. Но я помнил слова Писания, которое в своей бессмертной мудрости гласило: «Не различайте лиц на суде»[14]. Я помнил о тех словах всегда и всегда черпал в них силу в годину испытаний, подобных этому.

– Мордимер! – голос ее ударил, будто кнут, и я повернулся на пороге. – Когда будешь отсюда выходить, подумай над собственными словами. Над бреднями о спасении моей души и об услуге, которую ты мне делаешь. – Она яростно дернула руками. – Подумай, мой идеальный инквизитор, предал бы ты костру собственную мать во имя любви, о коей ты мне здесь рассказываешь?

Я невозмутимо смотрел на нее, она же вглядывалась в меня горящими глазами – но вот они угасли. Она опала на меха.

– Мордимер, ради милости Божьей, – сказала глухо.

– О да, Карла, ради милости Божьей, – ответил я и вышел.

Эпилог

Полагаю, с точки зрения безопасности нам не стоило выезжать на этот луг. Но спокойствие летнего дня, запах нагретой солнцем травы, щебет птиц – все это усыпило бдительность вашего нижайшего слуги. Ведь я – всего лишь слабый, сентиментальный человек, способный, как и прочие, поддаться волшебству мгновения и очарованию природы.

А когда я увидел выезжающих из-за деревьев трех всадников на каурых жеребцах, было уже поздно. Впрочем, мы бы в любом случае не стали сражаться и не пытались бы сбежать от инквизиторов Внутреннего Круга. Но, будь пришлецы нашими врагами, луг, посреди которого мы торчали, наверняка не был бы лучшим местом для отражения атаки. Правда, близнецы вытащили арбалеты, а Курнос обнажил саблю, но я резко приказал им тотчас спрятать оружие. Может, они не заметили блестящих на солнце сломанных серебряных распятий, что были вышиты на плащах всадников, но я-то их увидел куда как хорошо.

Откуда я знал, что они – не простые инквизиторы? Что ж, мне уже приходилось сталкиваться с подобными им, а потому у меня появилось граничащее с убежденностью впечатление, что к нам приближаются именно люди, которым будет столь же просто превратить бедного Мордимера и его спутников в четыре куска кровавого мяса, как кому другому – вытереть нос платком.

Кони приближались к нам спокойным шагом. Во главе ехал упитанный лысеющий мужчина с загорелым до кирпичной красноты лицом. Он совершенно не выглядел как инквизитор, но я знавал уже членов Внутреннего Круга Инквизиториума и прекрасно знал, что о них нельзя судить по внешности. Например, Марий ван Бохенвальд – человек, который некогда дважды спас мне жизнь – напоминал оплывшего, разленившегося от спокойной жизни купца. Но так мог думать лишь тот, кто не видел, как он умеет сражаться и убивать.

– Приветствую, Мордимер! – усмехнулся пришелец. – Я – Арнольд Вельрод, к твоим услугам.

Он махнул шляпой, я же приветливо склонил голову.

– Привет тебе от Мария, – добавил он. – Тот ужасно жалел, что не может с тобой повидаться.

– Будь добр передать ему мой привет и искренние слова сочувствия, – ответил я. – Поскольку хотел бы наконец-то встретиться с ним, не находясь на расстоянии вытянутой руки от смертельной опасности.

– Юношески резкие суждения, – покачал головой Вельрод. Я видел, что он слегка веселится, и задумался над тем, что же на самом деле значили его слова. – Матфей! – повернулся он к одному из своих людей. – Помоги спешиться госпоже.

Инквизитор, названный Матфеем, соскочил с седла и приблизился. Подал руку Карле, но у той они были связаны в запястьях, поэтому протянула ему обе. Матфей увидел веревки, нахмурился, и я заметил, что взглянул на колдунью с неким вопросом во взгляде, она же чуть заметно покачала головой.

Воспользовавшись помощью Матфея, Карла легко соскочила с моего скакуна и встала на земле, а инквизитор перерезал путы вынутым из-за голенища ножом. Я заметил, что он делает это весьма осторожно. Они отошли к конику, ведомому третьим пришлецом.

– Принимаем твоего… узника. – Вельрод снова легонько усмехнулся, выговаривая последнее слово. – Надеюсь, ты не против?

Я сомневался, что проживу достаточно долго, если скажу, что имею что-то против. Ха, наверняка жизнь моя окажется тогда не дольше времени полета арбалетной стрелы.

И как понимаете, милые мои, я не хотел проверять, насколько Арнольд Вельрод понимает шутки.

– Конечно, нет, – ответил я. – Я тебе обязан.

– Ох, нет, Мордимер, – замахал он руками. – Это мы искренне обязаны тебе. Ты весьма помог нам в этом неблагодарном и, не стану скрывать, – поднял он со значением палец, – и не побоюсь откровенно признаться, весьма загадочном деле. До времени явления демона, что произошло в твоем присутствии, мы не были уверены, в чем там дело. Мы надеемся, ты составишь подробный рапорт Его Преосвященству с изложением факта, что появился новый вид сатанинского слуги – и весьма опасного при этом, как ты сам испытал… – вздохнул он. – Эти сведения наверняка пригодятся другим инквизиторам, у которых, глядишь, не окажется твоих столь милых Господу внимательности и умений. А потому их святой жар может быть использован во зло.

– Сделаю, что только смогу, чтобы въяве описать всю опасность этой новой твари, – пообещал я.

– Суть каковой опасности, как полагаю, была тебе всецело явлена, верно?

– Я лишь поделилась некоторыми мыслями, – вмешалась Карла. – Мастер же Маддердин оказался настолько быстр разумом, что самостоятельно добрался до сути проблемы.

– Наверняка все так и было, – покивал Вельрод, довольный, словно учитель, ученик которого сумел доказать, что обладает некоторыми важными умениями. – И спешу тебе сообщить, Мордимер: в Амшиласе не забудут и о твоих ошибках… – Голос его затвердел.

Я лишь кивнул, поскольку – а что еще мог сделать?

Не так давно я не оправдал доверие и дал возможность скрыться сторонникам демона, вожделеющего ужасных жертв. Не знал, выследил ли Инквизиториум виновных, и не намеревался расспрашивать об этом, раз уже никто не дал мне шанс вести расследование и искупить ошибку.

– Но эти ошибки прощены, – добавила неожиданно Карла.

– Разве, госпожа? – Вельрод на миг казался удивленным ее словами. – Ха, прощены, – повторил он, словно пробуя на вкус это слово и стараясь понять его смысл. – Ну что ж, раз так говоришь, – добавил. Потом снова обернулся к ней. – Мы можем уже ехать?

– Конечно, – ответила Карла и усмехнулась мне. – До свидания, Мордимер, а говорю «до свидания», поскольку верю, что мы еще встретимся…

– Ага! – произнес Вельрод, словно с недоверием.

– Именно так, Арнольд, – глянула она в его сторону. – Встретимся, поскольку в сердце нашего друга горит огонь истинной веры, а это нечасто встречается в наши подлые времена. Жар истинной веры поможет ему в тяжелые времена, что близятся. – Она прервалась на миг, но все молчали, а ее голос приобрел необычную, гипнотическую силу. – И времена те грядут быстрее, нежели мы предполагаем. И тогда застучат Божьи топоры и отделят больные ветви от здорового ствола…

Она смотрела прямо мне в лицо, а у меня не было сил, чтобы выдержать этот взгляд, поэтому я опустил глаза.

– Грядут времена, когда другие отрекутся трижды, многие вместе с Господом повлекут Его крест, а избранные примут также и Его меч, – сказала Карла, и голос ее, казалось, проникал в самую душу.

Некоторое время все молчали, словно бы вслушиваясь в ее слова, пусть даже те и отзвучали уже. Потом девушка искренне усмехнулась, и морок развеялся.

– Едем, – сказала она весело. – И не станем тревожиться о дне грядущем!

Мы глядели, как она уезжает, а когда все вчетвером пропали за деревьями, Второй поерзал в седле и сплюнул под копыта коня.

– Че, они, типа, ее сожгут или как? – спросил.

– Конечно, близнец, – ответил я. – Конечно.

Маскарад

Ибо все вы – сыны света и сыны дня; мы – не сыны ночи, ни тьмы.

Итак, не будем спать, как и прочие, но будем бодрствовать и трезвиться.

1-е Фессалоникийцам (5:5–6)

Я глядел в лицо Иисусу Двуликому. В то из лиц, что было сурово и яростно, под шлемом с железной стрелкой наносника. В руке Иисус держал меч, направленный острием в сторону лавки, на которой я сидел, доспех же его сиял серебром.

Второй лик Господа нашего – страдающий и смиренный, с челом, изъязвленным Терновым Венцом, – был скрыт в глубоких тенях церковного нефа.

Сидел я, не столько погруженный в набожные размышления, сколько пытаясь найти в прохладе каменного зала спасение от царящей снаружи жары. Для смиренной молитвы мне нет надобности в церквах, а Господне имя можно славить в любом месте (я бы добавил, что и следует делать это как можно дальше от священников…).

Но церковь эта – о чудо! – была почти пустой: один лишь старик в черной рясе гасил подле алтаря свечи, что оплывали желтыми, крупными восковыми слезами.

Вскоре, однако, я услыхал стук твердых подошв по каменному полу и краем глаза приметил идущего вдоль лавок человека – в широком темном плаще с высоко поднятым воротником. И плащ сей, приняв во внимание льющийся с неба жар, был как минимум одеянием странным. Еще у пришлеца были темная, постриженная клинышком бородка с нитями седины и быстрые глаза шпиона.

Он приблизился ко мне решительным шагом.

– Это вы инквизитор? – спросил, и голос его эхом раскатился в пустой церкви.

Я выждал некоторое время, перекрестился и обратил на него взгляд.

– А если и так? – ответил вопросом на вопрос.

– Тогда у меня есть для вас работа. Я являюсь, как вы говорите, колдуном, или, иначе говоря, мастером тайного искусства, – произнес он с отчетливыми довольством и гордостью; а после сложил на груди руки, глядя на меня сверху вниз.

Мне приходилось встречать разных людей. В том числе и тех, кому казалось, что они – белые кролики, щиплющие травку в садах светлейшего императора. Поэтому я не слишком-то обеспокоился словами человека, осмелившегося прервать мою молитву.

– И что же? – спросил я его спокойно.

– Э-хрр… – Он явно оказался сбит с толку и не знал что сказать. – Вы не услышали? – обрел вновь уверенность. – Я чернокнижник! И хочу, чтобы вы как можно быстрее предали меня в руки монахов монастыря Амшилас.

Да-а, такого еще не случалось. Овечка, сурово приказывающая отвести ее в волчье логово. Поросенок, решительно требующий доставить его к мяснику. Индюк, всерьез полагающий, что он не в силах ждать до воскресенья. Разве мир не преисполнен удивительными неожиданностями?

– Обратитесь в местное отделение Инквизиториума, – посоветовал я равнодушно. – Ближайшее, коли память меня не подводит, находится в Факсхолене. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы вернуться к молитве и набожным размышлениям.

Он смотрел на меня, и во взгляде его удивление мешалось с гневом. Пальцами правой руки дернул себя за бороду.

– Вы не верите мне, да? – процедил сквозь зубы. – А если я скажу вам, что изучал темное искусство по книгам ассирийских и персидских чернокнижников? И что в руках моих был латинский список «Искусства демонологии», оригинал коего начертан кровью на человеческой коже? А если скажу вам еще, что мне известны произведения арабских магов, в том числе «Семьдесят и семь адских бездн» безумного Юсуфа аль-Ахмади, именуемого Кровопийцей-из-Медины, а еще знаменитый «Некрозис» Ангела Кафалатоса? А если добавлю еще, что мне известны руны валлийских друидов и что я изучал кору святого дуба неподалеку от Лланвайрвехана?

Человек этот не только не мог хвастаться знанием подобных книг – даже названий их не имел права слышать. Но я знал, что самые тайные секреты становятся явными, если они известны слишком многим. А об «Искусстве демонологии», трудах Юсуфа аль-Ахмади и о языческом дубе рассказывают в Академии Инквизиториума (к тому же знали о них и умелые экзорцисты).

Поэтому, разумеется, рано или поздно о них могли узнать также посторонние. Например, подобный интерес был вполне обычен для профессоров императорских университетов. Некоторые даже выдавали себя за волшебников, вызывая боязливое уважение простецов и рискуя тем, что Инквизиториум решит внимательней приглядеться к их жизни. Увы, даже милостиво властвующий над нами император пользовался советами ворожей, астрологов, хиромантов и прочих выманивающих золото мошенников, поэтому на все дела, связанные с «безвредными чарами», как он предпочитал их называть, император попросту не обращал внимание. Это связывало руки инквизиторам – а вот людей, интересующихся темным искусством, укрепляло в мысли о своей безнаказанности. Насколько мне было известно, Его Императорское Величество рассердился лишь единожды – когда некий мошенник принялся утверждать, что исключительное миролюбие властителя вызвано чарами, наложенными именно им. Если верно помню, ученый доктор до сих пор сидит в подземелье. А поскольку Светлейший полагал расходы на питание и обогрев узников чрезмерными тратами, фальшивому магу наверняка не до смеха. Если, конечно, ему вообще посчастливилось до сих пор оставаться в живых.

– Ступайте прочь, – сказал я наглецу. – Разве следует говорить о таких делах в доме Божьем?

– Но я хочу, чтобы вы меня арестовали. – Его бледное худое лицо пошло красными пятнами.

– А сжечь вас где? Здесь или, может, в столице, где на представление заявится побольше народу? – пошутил я с серьезным выражением лица.

– Хочу, чтобы вы отвели меня в монастырь Амшилас! – почти крикнул он. – И я, и вы знаете, чем занимаются тамошние монахи… – добавил он чуть спокойней и присел рядом. – Сделайте это, мечом Господа заклинаю! – почти прошипел мне в ухо, обдав одновременно запахом лука и гнилых зубов.

Я отодвинулся, поскольку мое тонкое обоняние с трудом выносит подобный букет запахов.

– Вы испытываете мое терпение, – сказал я ему спокойно, поскольку деяния монахов из Амшиласа не обсуждаются публично, а даже если подобное и случается, то уж наверняка не с людьми, не связанными с Церковью или Инквизиториумом.

– Мечом Господа клянусь! – рявкнул он. – Что мне сделать, чтобы вы меня арестовали? Поглумиться над святыми реликвиями?

Произнеся это, он глянул на алтарь. Вскочил, будто намеревался исполнить свои дерзкие слова.

Этого я уже позволить не мог. Схватил за руку и усадил рядом – он лишь болезненно охнул.

– Хватит, – сказал я решительно. – Пойдем.

– Верно, пойдем, – согласился он без сопротивления и даже с удовлетворением в голосе.

Я шагал за ним, недовольный тем, что принужден выйти из холодных глубин храма на раскаленную каменную площадь перед церковью. Солнце жарило немилосердно, а до заката было, увы, далеко. Мне не по нраву жара, больше люблю холодные дни, а то и небольшой дождик. Мало того что дышится легче, так вдобавок слабеет ужасный смрад наших городов, каковой я – человек, наделенный Господом тонким обонянием, – всегда воспринимаю болезненно.

– Давайте-ка сюда, – указал я ему на дуб, под широкими ветвями которого мы могли найти тень и укрыться от любопытных ушей, окажись таковые неподалеку.

Мы встали подле толстого темного ствола с растрескавшейся и иссушенной корой. На одной из ветвей я заметил обугленный след от удара молнии.

– Итак? – спросил я. – Чего вы в действительности от меня хотите?

– Только то, о чем сказал. – Не знаю, показалось мне или нет, но я почти услышал, как он скрипит зубами. – Арестуйте меня и сопроводите в монастырь.

– А знаете что? – глянул я на него внимательно. – Я могу вас арестовать и допросить здесь, на месте, в Горлитце.

Он побледнел и ощутимо занервничал.

– Нет-нет-нет, – сказал быстро. – Пожалуйста, только Амшилас… Поверьте, я должен добраться туда как можно скорее.

– Путь до Амшиласа неблизкий, – вздохнул я. – И зачем вам я? Поезжайте сами, предайтесь в руки монахов – и вся недолга…

– Вы не понимаете! – Кажется, он намеревался ухватить меня за плечи, но передумал. – Вы должны охранять меня все три дня дороги… Он, он… хочет убить меня!

Голос его сделался тонким, а руки начали дрожать так, что ему пришлось одной придерживать другую. Что ж, кем бы ни был сей человек, наверняка верил в собственные слова.

Однако это не означало, что в них должен поверить я.

– Успокойтесь, – сказал я ему ласково. – И ответьте мне: кто хочет вас убить?

Он огляделся испуганно.

– Он, – прошептал. – Демон.

– Ах, вот что… Демон… Ну это все меняет! Может, у вас в Горлитце есть семья?

– Семья? – скривился он. – А что семья… – и тотчас оборвал себя. – Вы все еще мне не верите. – Он тяжело оперся о дерево. – Думаете, я безумен, верно? И вы правы, клянусь мечом Господа! Безумен или, вернее, был безумен, когда… – Он судорожно вздохнул, воткнув ногти в кору дерева. Я же заметил, что его пальцы желты от пятен – возможно, от работы с алхимическими препаратами. – Но это ничего не меняет, – договорил он уже более спокойно. – Ну ладно, дайте мне минутку, чтобы я мог вас убедить.

– Прошу, прошу, – согласился я, с надеждой поглядывая на небо: не начинает ли солнышко клониться к закату. Увы, не начинало.

– Меня зовут Казимир Нойшальк, и я – бывший доктор теологии императорского университета. – Слова его лишь подтвердили мои подозрения относительно его профессии и о том, откуда мог узнать названия запретных книг. – Не стану вдаваться в подробности, как и ради чего я соблазнился тайным искусством. – Я глянул на него, но он смотрел куда-то вдаль. – Важно лишь, что я совершил ошибку, инквизитор. Заключил договор с силами, с которыми теперь не в силах совладать. Моя жизнь теперь не стоит и ломаного гроша, и не думаю, что без вашей помощи я сумею пережить нынешнюю ночь.

Он закусил губу так, что на ней выступила капелька крови.

– В обмен на защиту я готов поделиться с монахами Амшиласа знанием, – сказал он, тяжело дыша. – Расскажу все. От кого получил книги, кто был моим учителем, какие заклинания я использовал… – Он снова вздохнул. – Расскажу все, чего они только захотят. В обмен на жизнь.

– Прежде чем мы перейдем к тому, что вам угрожает, позвольте задать вам несколько вопросов…

Он молча кивнул.

– Вы видели произведение аль-Ахмади в оригинале или в латинском либо греческом переложении?

– Во всех трех.

– Тогда скажите мне, прошу, кто в арабском оригинале именуется Царем Демонов, что в латинском и греческом переводе старательно обойдено?

– Иисус Христос, – пожал он плечами. – Но вы ошибаетесь, когда говорите, что это обойдено. В латинской рукописи начертаны инициалы: I.C.

– А какими литерами написано имя нашего Господа в оригинале?

– Не литерами, – пробормотал он. – Аль-Ахмади нарисовал фигуру на кресте, заменив имя рисунком.

– Вы не должны этого знать, – произнес я медленно.

– Не должен бы, – признал он. – Если только я не видел это воочию.

– Как вы добрались до дуба друидов?

– Сквозь бездну крови, хаоса и боли, – ответил он, кривясь, будто от воспоминания, которое было ему неприятно.

– Каким испытаниям вас подвергли?

– Никаким. Путешествие к дубу – уже само по себе испытание.

– Как выглядел дуб? Сколько людей нужно, чтобы обхватить его ствол? Намного ли он толще того, у которого мы сейчас стоим?

– Дуб – всего лишь символ. Он – бесформенное пятно мрака, в котором магические руны горят пламенем, сотканным из глубочайшей тьмы. – Глаза чернокнижника (а теперь я знал, что он и вправду чернокнижник) блеснули при воспоминании. – Из тьмы, которой человек и вообразить не в силах.

Я кивнул.

– В таком случае вы получили, что хотели, доктор Нойшальк. Именем Святого Официума я арестовываю вас и обвиняю в практиках, запрещенных нашей святой матерью Церковью, единой и неделимой.

Он вздохнул с искренним облегчением и радостно усмехнулся. Искренне признаюсь: я впервые столкнулся с подобной радостью у арестованного.

Что ж, человек учится всю жизнь, а кроме того, не я ли совсем недавно размышлял, что мир преисполнен удивительными неожиданностями?

* * *

– Хорошенько приготовьтесь, – сказал он, заворачиваясь в шерстяной плащ, хотя вечер был теплым. Глубоко на голову он натянул шляпу с мятыми полями.

Мы гнали целый день, и наши кони теперь стояли, тяжело дыша, под кленом. Нойшальк утверждал, что ночное путешествие будет опасным, и я согласился с его словами. Если он и вправду призвал демона, жаждущего теперь его крови, то именно вашему нижайшему слуге придется противостоять этому демону.

Была некая ирония в том, что я, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, слуга Божий и молот ведьм (ибо так нас называют), должен защищать жизнь проклятого богохульника, мага, занявшегося темным искусством и обрекшего свою душу на вечные муки.

Я подбросил дровец в костер и отпил пару глотков из баклаги.

– Справитесь? – спросил он прерывающимся голосом. – Хватит ли у вас сил?

– С помощью Божьей, – пробормотал я. – Но если вы меня обманули, то, клянусь, устрою вам ад похуже того, что учинил бы вам демон, о котором вы рассказывали.

Он помолчал, а затем снова принялся дергать простреленную сединой бороденку.

– Как ваше имя? Если дозволено мне спросить…

И вправду, во время предыдущей беседы я как-то не подумал, чтобы представиться Нойшальку; был слишком занят проверкой истинности его знания, а после мы молча гнали напрямик, через лес, чтоб оказаться поближе к Амшиласу.

– Я Мордимер Маддердин, – сказал я. – Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

– Ох. – Нойшальк повернул ко мне лицо. – Я о вас слыхал…

– Правда?

– И о том, что вы – друг друзей…

– Порой помогаю людям в их нужде, если только это не противоречит моим прямым обязанностям. – Я неохотно кивнул, поскольку не желал, чтобы такие люди, как Нойшальк, звали меня другом друзей.

Потом я глянул в вечернее, затянутое тучами небо и удивился, что после столь солнечного дня так быстро набежали тучи. Серебряный, похожий на половину денария полукруг луны раз за разом нырял в темные облака.

– Садитесь поближе, – приказал я, ощутив внезапное беспокойство.

Маг охотно воспользовался приглашением.

– Чувствуете это? Чувствуете? – зашептал он лихорадочно и обнял руками колени.

Нечто приближалось. В этом я был уверен. Прикрыл глаза и принялся молиться, ощущая, как с каждым произнесенным словом сила моя увеличивается, а сердце и разум делаются спокойны.

И внезапно он появился. Его физическое присутствие не успело сделаться явственным, не пала на нас тень, не услыхали мы ни звука, и стебель травы не зашуршал под ногами. Однако оба мы – и я, и Нойшальк – знали, что на этой маленькой полянке, укрытой в лесной чаще, мы уже не одни.

– Во имя всемогущего Господа, приказываю: объявись, злой дух, – сказал я громко и поднял на высоту глаз серебряное распятие, которое теперь ярилось сиянием куда более сильным, нежели свет луны.

И в этом сиянии, в десятке шагов от нас, тьма сгустилась, воплотившись в красную фигуру, что походила на вставшего на задние лапы медведя. Только вот покрытую шишками и наростами голову его увенчивали закрученные рога, а из огромной пасти торчали острые, будто стилеты, клыки.

Демон прянул к нам быстрее мысли, но в пяти-шести шагах остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. И лишь тогда его горящие ненавистью глаза, устремленные в Нойшалька, взглянули и на меня. И на ярящийся светом крест в моей руке.

Некоторое время мы глядели друг на друга, пока наконец огонь в зрачках демона не угас. Тогда и я смежил веки и увидел его истинный вид – облако бесформенного багрянца, что колыхалось над землей.

Я не знал, с каким именно демоном имею дело, но полагал, что вскоре это пойму.

– Значит, инквизитор, – раздался громкий нечеловеческий голос, произносивший слова со странными интонациями. Полагаю, сумей кто выучить большого опасного пса говорить, речь того звучала бы именно так.

Я открыл глаза и снова увидел перед нами огненно-красного демона с темными закрученными рогами. Кожей я ощущал жар, будто сидел слишком близко к огню. Нойшальк трясся, как в лихорадке, и бормотал под нос что-то невразумительное.

– Отчего ты охраняешь от меня колдуна, инквизитор? Он мой согласно силе уговора, – загудел демон.

– Никто из живущих на земле не твой, но всякая тварь, пусть даже достойная жалости, суща волею Господа, – ответил я, не отводя взгляда, хотя глаза твари снова стали наливаться ошеломительным, мешающим мысли сиянием.

– Чего ты хочешь? – спросил он, помолчав, а я только теперь с удивлением заметил, что крупная челюсть его не двигается, когда он произносит слова.

– Чтобы ты вернулся в бездну, из которой никогда больше не выйдешь, – сказал я.

– У нас был уговор, колдун. – Горящий взгляд его уперся в Нойшалька.

– Ты обманул меня! – прохрипел маг, глядя себе под ноги. – Обманул!

– Нет. Всего лишь не сказал всей правды… – спокойно ответствовал демон и снова взглянул в мою сторону. – Отойди, инквизитор. Это не твоя битва.

– Неужели? – иронично пробормотал я. – А с какой это поры демоны стали рассуждать о компетенции инквизиторов?

Он молчал, будто не понял моих слов – или будто их понимание требовало от него усилий. А может, всего лишь раздумывал, что ответить на такую наглость. Или собирался с силами, чтобы атаковать святой круг, который я начертил своими мыслью и молитвой.

– Отчего ты не желаешь отдать мне человека, который уже проклят? – спросил он меня. – А может, ты жаждешь… платы? Платы за его жизнь?

– Писание в мудрости своей гласит: «Трудящийся достоин награды за труды свои»[15], – ответил я. – И что же ты мог бы предложить мне, чтобы я позабыл о долге?

Нойшальк беспокойно глянул на меня и сжался еще сильнее. Демон же раззявил пасть в гримасе, могущей означать усмешку. Да она, пожалуй, и была усмешкой: пугающей, гротескной и совершенно неуместной на его нечеловеческом лице. Я видел, как из наростов на его голове сочится некая субстанция кровавого цвета, фосфоресцируя в свете луны.

– Может… богатство? – взмахнул он лапой, вооруженной когтями размером с мой указательный палец.

Вдруг посыпались золотые монеты с изображением императора. Они падали, звеня, на землю, пока вокруг нас не образовался сверкающий золотом ковер. Но ни одна из монет не упала внутрь круга.

Нойшальк громко вздохнул и что-то невнятно пробормотал. К счастью, он не был столь глуп, чтобы потянуться к монетам, пусть даже те лежали на расстоянии вытянутой руки.

– Ты что же, способен только на это? – засмеялся я. – Нойшальк, если уж ты призывал демона, то следовало вызвать хоть сколько-нибудь утонченного в обхождении.

Демон снова замолчал – надолго, не спуская с меня огненного взгляда. Наконец скривился.

– Шутка, – произнес он с неким подобием удовлетворения в голосе. – Ага, шутка. Вы, люди, любите шутить, верно? За это золото можешь купить все, о чем мечтаешь, инквизитор. Подумай об этом.

– А когда отдам тебе колдуна, монеты наверняка превратятся в кучу сухих листьев? Знаю, что вы, демоны, тоже любите шутить…

– Золото настоящее, – ответил он с обидой. – Заключу с тобой уговор, инквизитор. Богатство и безопасность в обмен на колдуна.

– Нет, – покачал я головой. – Ошибаешься, если думаешь, что я сумею купить за них свою мечту. Да и что можно купить за деньги, демон? Здоровье? Нет, всего лишь врачей. Веру? Нет, всего лишь поповскую проповедь. Любовь? Нет, всего лишь гулящих девок. Дружбу? Нет, всего лишь товарищество. Дом? Нет, всего лишь здание. Но – пробуй еще. Вдруг у тебя получится.

Тот заворчал и хотел шагнуть ближе, но снова был остановлен невидимым барьером. Распятие в моих руках ослепительно засияло. Я заметил, что демон старается не глядеть на него. Внезапно из-за его спины появилась высокая нагая женщина с ангельским лицом и золотыми, ниспадающими до талии волосами – те окружали ее, будто легкий туман. Миндалевидные глаза и губы цвета давленой вишни. Удивительным образом она напоминала актрису Илону Лойбе, которую некоторое время назад мне довелось спасти от серьезных проблем. Должен признаться, что либо демон обладал хорошим вкусом, либо точно угадал мой.

И если верным было второе, значит, он сумел слишком глубоко забраться в мои мысли.

– Мордимер, – зашептало видение, и в шепоте том были как искушение, так и надежда. – Дорогой, любимый Мордимер, я так долго тебя ждала. – Она протянула ко мне тонкие руки, и ее волосы, разойдясь в стороны, явили контур прекрасной груди с розовыми округлыми сосками. – Мы теперь будем вместе? Могу ли я одарить тебя своей любовью?

– Сомнение, предательство, горечь и боль памяти о безвозвратно прошедших мгновениях счастья слишком ярко горят в слове «любовь», чтобы знающий человек поверил в это, – вздохнул я и снова повернулся к демону. – Золото, женщина… – сказал равнодушно. – Вам, демонам, нужно бы обучаться – там, у себя – правилам искушения. Насколько же все банально…

Девушка стояла по щиколотки в золотых монетах и улыбалась несмелой, не то невинной, не то искушающей улыбкой. Демон яростно зарычал, из его пасти вырвалась струя огня, превратившись, однако, так и не долетев до меня, в розовую дымку.

Деньги и женщина исчезли. Остались лишь выгоревшая трава да одуряющий смрад гари.

– Тогда, возможно, договоримся по-другому, инквизитор? – спросил он меня. – Что скажешь, если я доставлю сюда, на поляну, людей из ближайшего села и начну убивать их – одного за другим, на твоих глазах?

– Тем самым ты лишь оборвешь страдания их тварной оболочки, – ответил я спокойно. – Они будут счастливы и еще нынче возрадуются у престола Господа, избавленные от тягот всякого дня: болезней, налогов, войн, изнуряющего труда… Я помолюсь за них.

– Я буду их пытать! Они станут умирать в муках, коих человеческий разум не в силах даже измыслить! – крикнул он.

– Тем большей окажется их радость избавления, поскольку истинное счастье может испытывать лишь человек, много претерпевший. Ибо только он знает истинную разницу между страданием и наслаждением. А кроме того… Может, и я научусь чему-то новому? – усмехнулся я одними губами. – Когда начнешь?

Его зрачки сузились так, что казались уже лишь черными, вертикальными щелями, отворенными в бездну. Потом он неясно заворчал.

– Нервничаем? – спросил я вежливо.

Нойшальк фыркнул коротким смешком, и горящий взор демона сразу же обратился в его сторону.

– За каждую шуточку инквизитора – лишнее столетие страданий для тебя, колдун. – Теперь он даже не рычал, а почти шипел от едва скрытой ярости.

Нойшальк снова скорчился и отвел взгляд.

Конечно, я вел опасную игру. Но демоны, милые мои, не привыкли сражаться с людьми. Особенно когда люди эти – знающие свое дело инквизиторы. Демоны жаждут осквернить наши сердца и души, обмануть наш разум, подчинить нас своей воле. Убить смертного – не вызов для них. Вызов – это увлечь его на сторону тьмы, склонить отречься от добродетелей, основывающихся на вере и надежде на вечное избавление.

Поэтому я не думал, что существо, прибывшее из подземного мира (как мы его называем), пожелает сразиться со мной. Пока эта тварь будет верить, что у нее есть хотя бы тень шанса – попытается его использовать. А демоны твердо верят, что нет неподкупных людей. И знать не желают, что из всякого правила есть исключения, каковым исключением ваш нижайший слуга, в грешной гордыне, полагал себя.

– А что могло бы больше пригодиться инквизитору, нежели чтение в разумах других людей? – вопросил демон голосом, который наверняка считал ласковым.

– Уже чуть лучше, – сказал я. – Но ты все равно ошибаешься. Такой дар был бы слишком опасен, а инквизитор мог бы случайно прочесть книгу, которую не хотел бы открывать. К тому же ты и вправду веришь, что настолько уж полезно знать, что люди ненавидят меня чуть меньше, чем боятся?

– Тогда установи цену сам. – Из его горла донеслось глухое урчание – так, что последнее слово прозвучало как «са-а-а-ам» и завершилось хрипом.

– Ты что же, пытаешься облегчить себе задание? – спросил я вежливо. – В конце концов, это именно ты пытаешься купить то, что я не намереваюсь продавать.

Мне хотелось глотнуть вина, но я боялся выпустить сжимаемое обеими руками распятие, да и разум затуманивать я не хотел. Наверняка возможность порвать в клочья инквизитора была бы для демона меньшей причиной гордости, чем соблазнение, но ведь он мог решиться и на такой триумф.

– Возможно, перед тем, как вступать в серьезные переговоры, мы узнаем друг друга получше? – сказал я ему. – Мое имя Мордимер Маддердин, и, как ты верно заметил, я – инквизитор. Буду рад узнать твое имя и то несомненно важное место, которое ты занимаешь в адской свите.

Снова наступило долгое молчание: было слышно лишь хриплое дыхание демона.

– Я – Белизарий, – сказал он наконец с гордостью – или, вернее, с той интонацией, которую я счел гордостью. – Знаменосец Необоримых Отрядов, Господин Скрытых Вещей, Сеятель Неодолимого Ужаса, Тот, Что Ступает Меж Трупами, Убийца Душ…

– Да-да, но я ведь спрашиваю всерьез, – прервал я его излияния. – А это не слишком хорошо для общего дела – начинать со лжи.

Конечно же, как и многие демоны, он лгал на голубом глазу и приписывал себе несуществующие титулы. Полагаю, это коренится как в самолюбии и врожденной для демонов жажде лжи, так и в простом факте: люди, общаясь с существами из иного мира, обычно бывают весьма впечатлены таким градом титулов. В конце концов, демонолог, призвавший столь сильное создание, начнет считать себя знатоком темного искусства… И забудет слова Писания, которое в мудрости своей гласило чрез святого Павла, «Ибо кто почитает себя чем-нибудь, будучи ничем, тот обольщает сам себя»[16].

– Отдай мне колдуна, – рявкнул он после очередной минуты молчания.

– Мы едва-едва попытались представиться друг другу, – напомнил я ему. – И что же теперь?

Конечно, мне было интересно, с какого рода демоном я имею дело, хотя я знал также, что он, сколько сумеет, будет скрывать свое имя. Я мог рискнуть и углубиться в замирье, чтобы отгадать его тайну, но это стоило бы слишком многих усилий и слишком большой боли. А значит, я, скорее всего, уже не смогу удерживать разделяющий нас барьер, и полученное знание будет стоить мне жизни. Вот присутствуй здесь второй инквизитор или экзорцист…

Ну что ж поделать, если мне чрезвычайно мила тихая, одинокая жизнь…

– А ты не знаешь, кого призвал? – спросил я у Нойшалька.

Колдун потряс головой.

– Он не тот, кого я намеревался вызвать, – сказал. – И я не сумел его изгнать.

– Никто не в силах изгнать того, для кого и вечность – лишь мгновение ока, – триумфально произнес демон.

При всей комичности ситуации я не мог забыть об одном. Каким бы забавным в своей гордыни ни казался вызванный Нойшальком демон, он оставался противником куда более грозным, чем любой из людей или диких зверей. Не охраняй меня невидимый круг, сотканный молитвой (а создать его может лишь истинно верующий, обладающий к тому же определенными навыками, которые стремилась развить в своих учениках наша славная Академия), шансы мои уцелеть были бы такие же, как у клопа под деревянной подошвой. К счастью, я трезво оценивал ситуацию и не собирался обманываться видимостью.

– Так что же за дело столь могучему демону до столь ничтожного создания, как этот колдун? – спросил я вежливо.

– Очередная добыча, – ответил он легкомысленным тоном. – Почти ничего не стоящая…

Я полагал, что на рассвете ему придется исчезнуть, поскольку демоны ненавидят солнечный свет, но и в разговоре на всю ночь было мало радости. Особенно ежели весь следующий день мы посвятим путешествию, а на следующую ночь демон наверняка появится снова. У меня же может не хватить сил, чтобы удерживать его на безопасном расстоянии.

– Достойный Белизарий, – произнес я со всем возможным уважением. – Я готов продать колдуна, но ты должен предложить мне подходящую цену. Найди нечто, что будет стоить договора, и я без раздумий отдам этого человека в твои руки. Подумай до завтрашней полуночи. Честное ли это предложение?

– Нет! – рявкнул он – так громко, что эхо его голоса разнеслось далеко по лесу.

– Почему же? – спросил я, зная, что сопротивляется он исключительно из чувства врожденного противоречия.

– Хочу его сейчас! – Рык был столь могуч, что у меня даже в глазах потемнело.

– Что ж, в таком случае, окруженный силой святой веры и с помощью имени Божьего, я буду вынужден произнести кое-какие заклинания против демонов – те, которым меня обучали в Академии Инквизиториума, – сказал я. – Наверняка они не причинят большого вреда тому, кто зовется Знаменосцем Отрядов, и все же…

– Погоди, – прервал он меня, и я не был уверен: это просто просьба или же в голосе его звучит тень опасения.

Ибо никто из демонов, каким бы сильным он ни был, не рад, мягко говоря, экзорцизмам и ритуалам изгнания, проводимым знающими свое дело людьми. И независимо от того, выдержит демон эти обряды или нет, в любом случае во время них он испытает ужасную, лишающую разума боль.

Некоторые ученые доктора утверждают, будто молитва и призывание имени Господа напоминают демонам об их утраченной невинности, кою они в равной мере ненавидят и жаждут. Как обстоят дела в действительности, не могу сказать: споры на эту тему продолжаются до сих пор. А я ведь всего лишь простой инквизитор, одаренный Господом скудными талантами и не слишком уверенно ощущающий себя в научных диспутах.

Знал же я одно: после стычки, во время которой я мог ранить демона, уже не было бы и речи о мирных переговорах. Экзорцисту же, который не уверен, что до рассвета изгонит демона, следует применить другие методы уговоров. А к противостоянию прибегать лишь в крайнем случае. Некогда мне пришлось столкнуться с госпожой Хагаф – змеедемоном, принимавшим вид соблазнительной женщины, – и мне удалось изгнать ее, не только не вызвав в ней ненависти, но даже заслужив ее благодарность. Именно так и следует поступать с демонами.

– Покорно жду вашего решения, – ответил я.

– Согласен, – сказал он наконец, а его огнистые глаза слегка угасли. – Будь по-твоему, инквизитор. Что значит лишний день для того, чье существование не исчислить течением времен?

– Абсолютно с вами согласен, – кивнул я, готовый, однако, к его внезапному нападению, которое могло случиться в любой момент.

Но Белизарий, или как там его звали на самом деле, решил на сей раз держаться уговора. Потихоньку отступил за стену деревьев, и мне показалось, что он не ставит когтистых ног на траву, но скользит над ней. Тем не менее он оставлял за собой сожженные в пепел стебли.

Потом – исчез.

– Ушел, – произнес миг спустя Нойшальк со вздохом облегчения.

– Ага, ушел, – кивнул я.

Чувствовал, что ужасно устал. Наверняка, если бы демон вернулся, у меня возникли бы проблемы с концентрацией.

И это сулило то, что следующая ночь будет непростой.

– Мне нужно поспать, – сказал я. – Но вы, профессор, следите за окрестностями, если вам дорога жизнь, и разбудите меня, коли возникнет такая необходимость.

Он быстро кивнул.

– А завтра, в пути, поговорим о том, кого вы призвали и чего этим хотели достичь.

На этот раз он кивнул с куда меньшим энтузиазмом.

– Спите спокойно, – сказал он. – Раскрою над вами охранительный полог моей силы.

– Это весьма меня утешает, – пробормотал я в ответ. Завернулся в плащ и лег на бок.

Заснул почти сразу же.

* * *

Нойшальк был еще в паре шагов, а я уже вскочил с ножом в одной руке и с распятием в другой. Бог одарил меня чутким сном, что не раз сослужило мне добрую службу в опасных ситуациях. Однако нынче передо мной стоял всего лишь демонолог, которого своей реакцией я застал врасплох.

– Эм-м… простите, – пробормотал он, замерев. – Светает уже…

Я взглянул на погруженный в утреннюю серость лес, перевел взгляд на небо. Солнца не было видно, но темные клочья туч уже напитывались грязно-розовым светом.

Вчерашняя схватка с демоном, увы, подорвала мои силы, и поэтому я чувствовал себя будто после пьяной ночи. Тошнота, головная боль, слабость…

Однако не было времени ни на отдых, ни на стенания о тяжелой судьбе. Я полез в переметные сумы за едой и вгрызся в черствую краюху и сыр. Увидел, как Нойшальк поглядывает, как я ем. С красными опухшими глазами и несчастным выражением на лице. Даже его элегантно подстриженная бородка была теперь растрепана, а в волосах запутались травинки.

– Угощайтесь, – предложил я ему с набитым ртом, и чернокнижник, не раздумывая, воспользовался приглашением.

Потом мы быстро оседлали лошадей и уже без задержек погнали лесной тропою, оставив восходящее солнце за спиной.

– А теперь рассказывайте, – приказал я, когда мы выехали в поле, что позволило скакать рядом, стремя в стремя.

Говорить на серьезные темы, сидя на скачущем рысаке, не слишком удобно, но при обоюдном желании это затруднение преодолеваемо. Вот только как быть, если такового желания нет – по крайней мере, со стороны Нойшалька?..

– Это требует куда как долгих объяснений, – крикнул он, а ветер, казалось, затыкал ему рот. Нойшальк закашлялся. – Муха, чтоб ей, – прохрипел и некоторое время прочищал горло, а затем сплюнул в сторону. – Когда остановимся, чтобы напоить коней, я вам все расскажу, – пообещал.

Может, он и был прав. Мы ведь не могли гнать целый день, лошади такого не выдержали бы. Конечно, это были крепкие животные, привыкшие к долгой скачке, но стоило с умом использовать их силы и время от времени останавливаться на короткий отдых. Я и так подумывал, что хорошо бы самое позднее завтра найти купца, который продаст нам новых коней: это повысило бы шансы довезти Нойшалька до Амшиласа живым и невредимым.

Я размышлял, не спланировать ли наш путь так, чтобы каждый раз ночевать у святого места, в церкви или хотя бы неподалеку от придорожной часовенки. Однако злая судьба распорядилась, чтобы при себе у меня не оказалось карты, а здешние околицы я знал не настолько хорошо. Кроме того, демон посчитал бы подобные действия признаком враждебности и моего нежелания вести дальнейшие переговоры.

Я мог бы разместить Нойшалька в любом ближайшем монастыре, а сам помчаться за подмогой в Амшилас. Но человека без глубокой веры не спасут ни пребывание в святом месте, ни обладание благословенными реликвиями. Да и как колдуны, богохульники, еретики могли ожидать, что им помогут символы веры, над которой они смеялись и которую ненавидели.

Конечно, я мог попытаться убедить набожных монахов или священников помочь мне с Нойшальком. Но, во-первых, я не знал, где таковых искать, а во-вторых, не хотел никого подвергать опасности. Уж во всяком случае не из-за дурно понятого сочувствия либо милосердия! Да и в рапортах подобные вещи выглядят весьма неприглядно, а таковой рапорт мне – как для Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, так и для владык монастыря Амшилас – составлять придется.

Изо всех этих рассуждений вытекал невеселый вывод: я мог полагаться лишь на собственные силы. Противопоставить ловкости демона свою ловкость, его ярости – глубочайшую веру. Но я ведь не чародей из языческих легенд – тот, кто мановением мизинца призывал молнии и ураганы. Я – лишь скромный инквизитор, обладающий некими талантами и вынужденный платить высокую цену за всякую попытку прибегнуть к своим силам против могущества, исходящего не из этого мира.

Но я не думал, что после всего услышанного могу оставить Нойшалька на волю демона. Поймите меня, милые мои. Я нисколько не переживал за паршивую жизнь чернокнижника, поскольку тот растратил ее, чтобы бежать чуда избавления. Для меня важным было лишь знание, которое следовало вытряхнуть из его головы. А с этой проблемой наверняка могли справиться монахи Амшиласа, терпеливость которых в общении с грешниками сравнима была лишь с жаром их веры.

На отдых мы остановились на заросшем камышом берегу маленького озера. К воде вел глинистый скользкий спуск, и нам пришлось осторожно свести коней, поскольку те не слишком-то желали идти по засасывавшей копыта грязи.

– Ну и? – потребовал я, когда мы уже совладали с конями.

– Ошибка, – пожал плечами Нойшальк. – Обычная человеческая ошибка, которая случается даже с ученейшими из мужей. – И не было никакого сомнения, что, говоря эти слова, он имел в виду себя самого.

– То есть?

Он плеснул в лицо водой и напился из сложенных ладоней. Вероятно, чтобы выиграть время.

– Я намеревался вызвать другого демона, – сказал он, вскарабкавшись на берег. Сел на плоском обомшелом камне. – Знаете… такого, что… – я увидел румянец на его щеках, – …что позволил бы удовлетворить мужские потребности.

– Гвозди и терние! – рассмеялся я. – Миленького же суккуба вы себе вызвали. Любите таких вот красненьких тварей с рогами, когтями и клыками?

– Смейтесь-смейтесь, – пробормотал он, совершенно не оценив моей блестящей шутки. – Полагаю, сей Белизарий сожрал призванного мною демона или, возможно, прогнал, а сам занял его место. Но я решил использовать представившуюся возможность…

– Ну да, – снова пошутил я. – Это ведь очевидно. Когда в публичном доме вместо шлюшки в дверях встанет разбойник с кинжалом, всякий думает лишь о том, как использовать представившуюся возможность.

– Ваше чувство юмора грозит сделаться обременительным, – заметил Нойшальк раздраженно. – Не забывайте: вы лишь допросник, а моя власть над сущностями родом из бездны не имеет себе равных!

Я не стал комментировать его слова, хотя мне припомнилось, как прошлой ночью чернокнижник сидел, согбенный, с ужасом следя за моей перепалкой с демоном. Если и вправду был он сильнейшим среди демонологов, тогда я – свидетель упадка этой мерзейшей профессии.

– Так чего вы пожелали от Белизария? – спросил я.

– Хм-м… – Он огладил бороду. – Если коротко? Заклятия, что давало бы мне власть над всяким живым существом.

– Неужели? – фыркнул я. – И вы не подумали о том, что если б он и вправду мог совершить нечто подобное, то придержал бы этакую власть для себя самого?

– Вы не разбираетесь в герметических вопросах, – высокомерно заявил Нойшальк.

– Наверняка, – признался я. – И что случилось после?

– Он отдал мне заклятие, о котором я просил, – сообщил после долгого молчания демонолог. – Но степень его сложности, трудность получения необходимых ингредиентов и особых препаратов, которые следует для него приготовить, делают его совершенно непригодным для использования.

– То есть вы получили план дома без работников, кирпичей, дерева и денег, – рассмеялся я. – Ну и без гарантии, что это именно план и именно этого дома. Весьма умно.

– Для меня это заклятие совершенно непригодно, – сказал он. – Имея в виду ограниченные средства, коими я располагаю. Но причина тому – вовсе не недостаток моих знаний, – прибавил он быстро, взмахнув рукою, будто отгоняя муху, – а только мои скромные материальные возможности. Однако, полагаю, монахи Амшиласа найдут способ реализовать это необычное заклинание, а? – Он внимательно и с хитрым блеском в глазах поглядел на меня.

– Об этом стоило бы поговорить с ними напрямую, – ответил я, поскольку его мечтания больше напоминали сказочки о мечах-кладенцах и скатертях-самобранках.

Внезапно Нойшальк резко дернулся и едва не упал с обомшелого камня. Я заметил на его лице гримасу страха.

– Уезжаем отсюда! – почти закричал. – И быстро!

Я схватил коней под уздцы и вывел их из воды.

– Сейчас поедем, – сказал я спокойно, ласково поглаживая морду своего коня. – Но, может, скажете сперва, что вас укусило?

Он сжал кулаки так, что хрустнули кости. Я также заметил, что лицо его побледнело от ужаса, а на лбу выступили капельки пота.

– Молю вас, едемте отсюда! – Удивительно, но в его голосе я действительно услыхал мольбу.

Я уселся на камень, с которого Нойшальк едва вскочил, и начал снимать сапог.

– Отдохнем минутку, – предложил ему, – иначе кони не выдержат.

– Вы не понимаете, не понимаете, – почти кричал он. – Ладно, поеду сам.

Он двинулся в сторону своего коня и схватил узду. Я поднялся и придержал его руку.

– Нойшальк, – сказал спокойно, – если не будешь со мной откровенен – умрешь. Поэтому хорошенько подумай…

– Кто-то за мной гонится, – сказал он сдавленно и уставился на носки своих сапог. – И приближается. Я чувствую…

Здесь было не лучшее место, чтобы с кем-то сражаться: прячась за густыми кустами, к озеру можно было легко подобраться и подстрелить нас, как уток. Однако я надеялся, что даже если чернокнижник говорит правду, его преследователи не успели приблизиться к нам. Поэтому я решил, что лучше будет, если все выясним по дороге. Ибо я не принадлежу к тем людям, которые, услышав крик: «Пожар!», тратят время, расспрашивая, что горит, где горит и точно ли горит, да еще вступают в спор о том, какие следует предпринять меры.

Нужно было попросту брать ноги в руки, ведь бегство, пусть даже и по пустяшной причине, не могло нам помешать. И поскольку насчет выражения «честь дороже жизни» у меня имелись определенные сомнения, ретирада перед неизвестной опасностью нисколько меня не смущала.

Конечно, могло оказаться, что уважаемый доктор попросту еще безумней, нежели я полагал (что частенько случалось с людьми, жаждущими подчинить себе темные силы), но лучше было дуть на воду.

Мы вскочили в седла и погнали галопом, и от моего внимания не ускользнуло, что Нойшальк все время оглядывался через плечо, будто проверял, не скачет ли кто за нами. В конце концов ветер сорвал у него с головы шляпу, и я услышал проклятие, заглушенное топотом копыт. Может, его поведение повлияло и на меня, но мне тоже мерещилось, что за нами кто-то следит. Я почти ощущал спиною враждебный взгляд, и взгляд этот, казалось, не принадлежит человеческому существу: я ощущал его, словно раскаленное прикосновение к затылку, простреливающее хребет до самого копчика. Я лишь надеялся, что чувство это не вызвано чем-то реальным, что оно возникло из-за слабости после духовной распри, которую мне довелось вести прошлой ночью с демоном.

Взглянув на Казимира Нойшалька, я отчетливо заметил, как сильно страх изменил черты его лица. Глаза вытаращились от испуга, а рот превратился в узкую кроваво-красную линию (как видно, он прокусил себе губу). Побелевшими пальцами он судорожно стискивал повод, а сапогами бил в бока несчастного коня, будто в бубен. Что бы за нами ни гналось, оно вызывало у чернокнижника страх больший, чем Белизарий.

Ах, мысленно вздохнул я, отчего ты всегда ввязываешься в проблемы, бедный Мордимер?

По лесной тропе мы выскочили на мокрый и желтый от цветков калужницы луг. По правую руку раскинулась мелкая, поросшая ряской заводь, солнце отражалось серебром в маленьких окнах затонов.

И внезапно я заметил, что над заводью встает нечто странное. Сперва я подумал, что это лишь марево от горячего воздуха над водой. Или что над озерцом поднимается небольшой смерчик… но день был безветренным.

И только с третьего взгляда я разглядел, что там встает существо, сотканное из прозрачной голубизны. Было оно примерно в два человеческих роста, но необычайно худое, а длинные его руки или щупальца, казалось, вьются вокруг туловища в некоем странном танце. Я не заметил, были ли у него ноги, но оно без труда перемещалось по зелено-желтому ковру трав и цветков калужницы. Казалось, оно вихляется и дрожит, но быстро приближается.

Я натянул поводья, заставив коня повернуть налево. Чем бы ни было существо, летящее над лугом, целью его явно были мы.

Нойшальк также заметил водяную тварь, поскольку из горла его вырвался не то писк, не то крик, сам же чернокнижник мигом повернул, да столь резко, что едва не выпал из седла. Пошатнулся, припал к конской шее, вцепившись пальцами в гриву, – и все же сумел сохранить равновесие.

– Быстрее, быстрее! – верещал он.

Мне не нужно было повторять дважды, поскольку я и так гнал коня изо всех сил. Но преследовавшее нас существо тоже летело все быстрее, и мне казалось, что оно потихоньку приближается. Я боялся, что в конце концов придется противостоять ему, хотя был уверен, что клинок не причинит твари никакого вреда. Это было существо из воды, а мне не доводилось видеть, чтобы река или озеро пострадали от удара меча. Оставались только молитва, сила нашей святой веры и спасительная мощь распятия.

Но видите ли, милые мои, в мире есть создания, происходящие из древнейших времен, – те, что не страшатся христианских символов. Возможно, молитва и аура моей веры сумели бы сдержать водного элементаля, но была вероятность, что тот – всего лишь оружие, направленное кем-то, кого мы пока не видим. Да и сложно представить, чтобы лишенная сознания и чувств вода, сформированная в нечто напоминавшее человека, устрашилась даже самых истовых молитв. Святые слова могут сдержать человека с мечом в руке, но не самый меч.

– В лес! – крикнул я, поскольку рассчитывал, что деревья в чаще задержат нашего преследователя.

Я также знал, что коли водное существо призвано к жизни с помощью магии, значит, неподалеку находится и колдун. Возможно, у нас будет шанс убежать?

Тут конь Нойшалька споткнулся, и чернокнижник завыл от ужаса. Прижался к конской гриве и теперь почти лежал на шее своего скакуна, обхватив ее руками.

Я оглянулся. Голубая тварь была все ближе, но, к счастью, и мы летели к темному лесу, за которым вставали хребты меловых скал. Мой конь тяжело дышал, но не сбавлял шаг. И внезапно скакун демонолога споткнулся снова, но на сей раз доктор Нойшальк вылетел из седла, словно камень из пращи, перелетел через голову животинки и тяжело приземлился в траве. Чудом избежал удара копыт, потом вскочил с поразительной резвостью и разразился не менее поразительной литанией проклятий.

Я тем временем натянул поводья, сдержал коня и повернул вспять, чтобы помочь чернокнижнику в борьбе или бегстве. Водяная же тварь двигалась все быстрее и теперь лишь тридцать, может, тридцать пять футов отделяло ее от Нойшалька. А поскольку была она так близко, я мог ее рассмотреть – и более всего обеспокоили меня кружившие вокруг ее туловища голубые жгуты, напоминавшие щупальца осьминога.

Я выдернул из ножен меч, хотя – Бог свидетель – не думал, что клинок может хоть что-то сделать против этой твари. Но я погнал коня к ней, с молитвой на устах и с отчаянием в сердце.

Однако не успел сделать ровным счетом ничего… Краем глаза я заметил, как Нойшальк складывает ладони в некоем странном жесте, услышал, как он бормочет нечто на неизвестном мне языке – и в тот же миг меж его ладонями ударило пламя.

Если вы когда-нибудь видели катапульту, что мечет греческий огонь, то именно ее это и напоминало. Конечно, раскаленный шар огня был размером всего-то с пару моих кулаков, но пышущий от него жар был столь силен, что когда снаряд сей пролетал мимо моей головы, мне опалило волосы на правом виске.

Огненный шар ударил в водяное существо, в центр туловища. Да не просто ударил – он взорвался и разлился по всему его телу, укрывая тварь подобием красного плаща. Элементаль закрутился, повернул назад, но это движение лишь усилило пламень. А после мы видели лишь мчавшийся сквозь лес горящий силуэт, оставлявший за собой полосу сожженной травы и обугленных веток.

– Меч Господень! – выдохнул я удивленно.

Нойшальк обернулся ко мне, а лицо его было искажено от ужаса.

– Нельзя терять ни минуты! – закричал. – Ходу!

Он кинулся к своему коню, который, казалось, не обратил внимания ни на падение всадника, ни на развернувшееся сражение – просто щипал себе траву в десятке шагов от нас. Я решил послушаться доброго совета и быстро вскочил в седло. Мы помчались снова. Я все еще не ощущал себя в безопасности. Инстинкт подсказывал, что наше приключение на этом не закончится – и все время я ощущал неподалеку чье-то злое присутствие и чей-то пронзительный, почти болезненный взгляд.

Я был почти уверен, что за нами следят – тот, кто чуть раньше наслал на нас водную тварь. На что еще он был способен и какие обиды нанес ему Нойшальк, что этот некто столь яростно его преследует?

Я услышал свист, и что-то пролетело рядом с моим ухом. Чернокнижник оказался человеком, одаренным удивительным везением, поскольку стрела была направлена в него. И не воткнулась она в самую середку его спины лишь потому, что измученный конь споткнулся снова, а демонолог ткнулся лбом в шею животного. Из-за этого стрела на волос разминулась с его телом и вошла в ствол дерева.

Конечно, у меня не было времени, чтобы рассмотреть дрожащее древко, но и взгляда хватило, чтобы понять: подобного ему я никогда прежде не видел. Трудно было также не заметить, что древко воткнулось чрезвычайно глубоко, а значит, стреляли из лука очень мощного, такого, управиться с которым сумел бы лишь обученный мужчина с необычайно мощными руками. Тем худшее будущее это сулило.

Мы вырвались на пологое плоскогорье, что поднималось к меловым скалам. Я увидел, куда правит Нойшальк, и заорал: «Нет!» Не знаю, не услышал ли он меня или попросту слышать не желал, но – гнал прямо к разрубающей скалу щели, которая, скорее всего, вела в пещеру. А нет, милые мои, худшего выбора при бегстве, чем загнать себя в глухой угол.

Может, он думал, что у пещеры есть выход с другой стороны? А может, полагал, что тот, кто гонится за нами, не рискнет войти во тьму? Какими бы, однако, ни были мотивы демонолога, закончилось все тем, что он соскочил с седла, беззаботно бросив коня на склоне, и исчез во мраке под горой.

И что мне было делать? Я остановился подле входа и принялся ждать.

А долго ждать не пришлось: почти сразу я увидел фигуру, что бежала ко мне. Бежала, добавлю, со сверхчеловеческой скоростью, держа в руках короткий лук. Как из подобного лука можно выстрелить с такой силой, оставалось загадкой, на которую я не нашел хорошего ответа.

Наконец фигура приблизилась и замедлилась. Потом замерла в паре десятков шагов. Женщина с седыми, торчавшими во все стороны космами, с лицом, обожженным солнцем и расчерченным глубокими рытвинами морщин.

Но даже не это выделяло ее меж других человеческих существ – а тот факт, что веки ее были зашиты. Я отчетливо видел грубые, вросшие в кожу стежки, что шли по ее слепым глазам.

Я бесшумно шагнул влево, аккуратно переставляя ноги. Ее голова сразу повернулась ко мне, а лук, который она уверенно держала в руках, изменил свое положение.

Выходит, она видела! Но каким образом могла заметить мое движение, коли закрытые, да еще и зашитые веки не впускали в ее глаза и солнечного лучика?

Она произнесла нечто на неизвестном мне, странном и чрезвычайно мелодичном языке. Когда говорила, губы ее двигались, но лицо оставалось мертвым и бесчувственным. Она повторила фразу громче, и мне показалось, что слышу в ее в тоне нетерпение. Мне уже довелось видеть, сколь хорошо она владеет луком, поэтому я не сомневался, что она сумеет прицелиться и выпустить стрелу мне в сердце раньше, чем я успею до нее добраться.

– Кто ты? – спросил я, стараясь отчетливо произносить звуки.

Она не поняла моих слов, а я ведь рассчитывал, что знает хотя бы простейшие фразы на нашем языке. Она же снова нетерпеливо произнесла что-то и кивнула, словно дав мне знак, чтобы я отступил с дороги и освободил проход в пещеру.

Конечно, я мог это сделать. Скорее всего, она охотилась не на меня, а на Нойшалька и, вероятно, была столь великодушна, чтобы не забирать мою жизнь, если сумеет добраться до своей жертвы.

И это было ошибкой, поскольку отобрать у нее жизнь пришлось бы мне. Ведь я и вообразить себе не мог, чтобы инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, слуга Божий и молот ведьм, мог отступить перед слепой старухой. Пусть даже она была отличной лучницей и знавшей свое дело ведьмой.

Кроме того, я должен был доставить Нойшалька в монастырь Амшилас, поскольку его умения пробуждали во мне все больший интерес. А доставить монахам труп вместо живого человека означало безусловное поражение.

У меня было совсем немного времени для принятия решения. Не мог же я надеяться, что мы так и будем стоять у входа в пещеру, греясь в лучах летнего солнца. У нее было свое задание, у меня свое. И задания эти противоречили друг другу, что означало одно – миг спустя один из нас лишится своего бренного тела.

Каким образом старуха видела мои движения? А может, слышала их? Нет, милые мои! Мордимер Маддердин, если только пожелает, умеет двигаться тихо, как кот на охоте, и под стопой моей даже лист не шелохнется.

Может, она ощущает мой запах? Как знать… Стояла шагах в двадцати от меня, но если у нее собачий нюх, то, чтобы найти жертву, глаза ей и не были нужны.

Меня осенило. Давным-давно я слыхал историю о человеке, который приказал вынуть себе глаза, чтобы те не мешали ему видеть истинную суть людей. Так, может, и старуха видит ауру моих мыслей?

Я прикрыл глаза и погрузился в спокойную молитву. Утишил мысли, как тому учили в нашей славной Академии. Старуха пролаяла нечто озлобленно, но звук сей достиг меня будто из дальней дали и не вызвал даже тени мысли.

Машинально, не думая, я ступил пару шагов в сторону, ощущая себя так, будто вознесся над землей. Молитва плыла во мне и вокруг меня, окружала непроницаемым заслоном, успокаивала, ласкала и создавала связь, единящую меня с недвижимой гармонией мира.

Я услышал свист стрелы. Сперва одной, потом другой, но звук тот не мог нарушить ничего в моем сознании. Я отметил его – и только. Я был уже лишь пылью, которую несли ветра вселенной, единством в целостности и целостностью в единстве. Мне даже не было нужды произносить слова молитвы, поскольку молитва сделалась частью меня самого, я погружался в нее, а она – в меня.

Старуха была проворна. Но не настолько, чтобы сдержать кинжал, который я воткнул ей под лопатку. Выход из молитвенного спокойствия и разрыв связи с гармонией мира я ощутил, будто удар в сердце и по разуму.

Я знал: женщина на короткий миг перед смертью поняла, что я стою за ее спиной с кинжалом в руке. Но не успела ничего сделать. Острие пронзило сердце, и она моментально умерла. Некоторое время ее ноги в высоких кожаных сапогах дергались в траве, а потом она замерла в луже крови. Ее зашитые глаза были недвижно устремлены в небо, а на лице, напоминавшем кору древнего дерева, замерло выражение спокойствия.

Я вытер кинжал о ее одежду и упал на колени. Из моего носа хлынула кровь, мешаясь в траве с кровью, что натекла из раны старухи.

– Вы справились! – В голосе Нойшалька слышалось искреннее удивление.

Я с трудом поднял глаза. Демонолог стоял у входа в пещеру, и солнце освещало его в профиль. Я прищурился, а потом сел, отведя взгляд.

– Мне нужно поспать, – сказал я и сам слышал, как дрожит мой голос. – Разбудите меня через несколько минут…

* * *

Она сидела рядом, держа меня за руку. Я чувствовал ладонью ее тонкие холодные пальцы, а когда поднял голову – увидел ее улыбку.

Она лениво отвела со лба золотые волосы и склонилась надо мной. Ее миндалевидные глаза были синими, словно горное озеро в свете полуденного солнца…

– Вставай, вставай, – говорила она нетерпеливым хриплым голосом Казимира Нойшалька.

Сон улетучился, я поднял голову и увидел склонившегося надо мной демонолога.

– Пора, – говорил он, а изо рта его смердело гнилью, и запах этот сразу же дал мне понять, что из прекрасного мира сна я вновь перенесся в столь же реальную, сколь и несчастную юдоль слез.

– Встаю, – пробурчал я.

Был сердит, что меня разбудили. Но знал: в сердце моем надолго останется память о сладостном видении из сна. Как и горечь осознания того, что мечты останутся лишь мечтами, поскольку я сам выбрал путь, которым следую и поныне.

Я оглянулся. Мы все еще были у пещеры, ставшей укрытием колдуну, но солнце успело пройти по небу немалый путь.

– Где труп? – рявкнул я.

– Я бросил его в реку, вместе со всем… – пожал он плечами.

– Бросили в реку, – повторил я ироничным тоном. – Порядком потрудились, чтобы убрать ее долой с моих глаз.

– Даже не думайте об этом, – сказал он, и голос его внезапно сделался тверд. – Нам придется погонять коней, чтобы завтра до заката оказаться в Амшиласе.

Вот и вся благодарность вашему нижайшему слуге за спасение жизни. Ха, а может, Нойшальк был прав, ведь и он значил для меня ровно столько, сколько стоили знания в его голове.

– Обождите здесь, – приказал я. – Мне нужно еще кое-что проверить.

Не слушая его протестов – все более страстных, – я вскарабкался в седло (и слово «вскарабкался» хорошо передавало суть того, как именно я это сделал) и погнал назад к лесу, по которому мы еще недавно убегали от старухи. Я направлялся к дереву, в которое воткнулась стрела, пущенная в Нойшалька. Хотел увидеть ее поближе, поскольку она показалась мне предметом чрезвычайно необычным.

Я без труда нашел дерево, в стволе которого торчала стрела. Увы, я не сумел ее извлечь. Острие воткнулось так глубоко, что пришлось бы порядком помучаться, вырезая лунку вокруг древка, и я не думал, что здесь помогут даже клещи. Но и увиденного мне хватило с лихвой. Стрела была вырезана из черного дерева, тщательно отполированного и покрытого едва заметными руническими знаками – а точнее, знаками, которые я посчитал рунами. Оперение было из пера некоей черной птицы, но я не сумел понять какой именно. Впрочем, ничего странного: я ведь не тот, кто разбирается в животных.

Я обломал стрелу у самом ствола и спрятал обломок за пазуху. Однако заметил, что когда я дотрагивался до черного древка, по пальцам моим пробегала ледяная дрожь. В стреле той, милые мои, была сила. Некто не только тщательно ее вырезал, но и напитал чрезвычайно опасной магией.

Почему старуха охотилась на Нойшалька с помощью этого оружия? Отчего полагала, что черная руническая стрела наилучшим образом сумеет лишить его жизни?

Ха, над ответами на эти вопросы мне следовало серьезно подумать. Как и над тем, почему демонолог не желал, чтобы я, придя в себя, осмотрел мертвую женщину и ее оружие.

* * *

– Идет, – сказал Нойшальк бесцветным голосом.

Я тоже почувствовал близящуюся к нам темную силу. Наступало время второго разговора с Белизарием. Я крепче сжал распятие, и окружавшее его серебряное сияние добавило мне духу.

На этот раз демон появился так стремительно, будто соскочил с ветки дерева. Миг назад я видел лишь пятачок вытоптанной травы и растущую там молодую березку, а через миг в этом самом месте стояло красное рогатое чудовище – подле дымящегося пенька.

– Я здесь, инквизитор, – загудело оно громоподобно. – Пришел за моим колдуном.

– Приветствую, достойный Белизарий, – ответил я вежливо, не отводя взгляда от твари. – Но осмелюсь напомнить, что сперва мы должны обсудить цену.

Он протянул когтистую лапу, в коей горело нечто зеленоватым огнем.

– Камень друидов, – сказал он. – Дотронься им до тела – и излечит любую болезнь…

– А в чем подвох? – спросил я. – Впрочем, можешь не отвечать. Я сам знаю. Этот камень возвращает здоровье, высасывая жизненные силы из человека, который находится ближе всех.

– А что тебе до судьбы других людей? – спросил он, поразмыслив.

– Это только часть правды, – не согласился я с ним. – Я ведь сделался инквизитором, чтобы, отказавшись от судьбы простого человека, охранять жизнь ближних. К тому же ты не рассказал мне о самой веселой шутке, скрытой в камне друидов, верно? – Я улыбнулся ему одними губами. – Попробуй вылечить близкого человека, и камень высосет жизнь из тебя самого. Разве не так?

– Значит, ты не желаешь его? – рявкнула тварь.

– Дары твои – будто сладкое вино, отравленное цикутой, – сказал я. – Каково твое следующее предложение?

Он хотел шагнуть вперед, но сила моих молитв и веры остановила его. Демон заворчал еще страшнее, чем прежде, а из треугольной пасти его потекла зеленоватая слюна. И смрад ее был куда ощутимей, чем мне хотелось.

– Ты испытываешь мое терпение, инквизитор, – зарычал он. – Я полагал, что мои дары тебя обрадуют.

– Инквизиторы – люди мрачные, и увеселить их сердца непросто, – ответил я. – Но признаюсь, что даже среди них я слыву наименее веселым. И скажу честно, я чрезвычайно об этом переживаю…

Светящийся камешек исчез из руки демона. Длинные, с человеческий палец когти с хрустом потерлись друг о друга. Я подозревал, что Белизарий мог порвать ими человека в клочья – даже облаченного в полный доспех – и не заметить этого.

– Не шути со мной, смертный! – загудел демон. Видно, он уже научился различать мое чувство юмора.

Я же был нечеловечески измучен поединком со слепой старухой и изнуряющим путешествием. У меня не осталось желания сплетать какие-то бы ни было хитрости или шутки, а равно – часами соревноваться с демоном в словесной изощренности. Кроме того, во мне уже пустили корни (буйно расцвели!) все большие подозрения об истинной природе происходящих вокруг меня событий.

Оттого я решил поставить все на одну карту. Если ошибаюсь – что ж, придется заплатить высокую цену. Если же я прав или если мне повезет – сумею хотя бы спокойно выспаться. А сейчас подобная перспектива казалась мне крайне заманчивой.

– Ступай прочь, – сказал я спокойно. – У тебя нет ничего, что я хотел бы. Оставь колдуна в покое и возвращайся, откуда прибыл.

Он зыркал на меня буркалами, в которых ярились адские огни и горели наполненные кипящей кровью озера. Выпрямился, разевая пасть и расправив мощные плечи.

– Шшшшто ты сказал?! – Голос его походил даже не на рычание огромного пса, но на рев близящейся бури.

– Прочь! – приказал я, вознося распятие.

Белизарий был в ярости. Совершенно определенно. Но столь же определенно был удивлен. Конечно, если я верно истолковал его вид и поведение.

В любом случае он не напал на меня сразу, а только замер, кипя от негодования и скрежеща когтями.

– Да-да! Ступай прочь! – крикнул Нойшальк, и демон на миг повернулся к нему.

Распятие в моих руках горело куда сильнее света луны, и трудно было не заметить, что Белизарий пытается не смотреть на него. Он явно колебался, не зная, как поступить. И эти его колебания, а также небывалое терпение, с которым он снес оскорбление, лишь подтверждали мои предположения.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я дам тебе время до завтра, инквизитор. Как знак моей доброй воли…

Весьма мило, а я ведь никогда не слыхивал о доброй воле демонов – но решил уже ничему не удивляться. Я неторопливо кивнул.

– Тогда до завтра, Белизарий, – сказал, прекрасно зная, что следующим вечером нас будет охранять святая вера монастыря Амшилас.

Демон на этот раз не стал медленно отступать, как в прошлую ночь, но исчез мгновенно. Лишь сожженная земля, почерневший пенек березки да смрад гари свидетельствовали о том, что он недавно был здесь.

– Славно, что вы с ним управились, – вздохнул Нойшальк с облегчением. – Иначе мне пришлось бы применить могущественные заклинания, которыми не стоит разбрасываться направо и налево, даже если ты – человек, столь сведущий в магическом искусстве, как я.

– Заклинания, – произнес я пренебрежительно. – Это ведь только слова. Я рассчитываю на жар сердца да силу истинной и нерушимой веры в Божью помощь. А этого, – глянул я на него, – у тебя никогда не было и не будет.

Он лишь скривился, но ничего не ответил.

– Перед закатом мы будем в Амшиласе, – сказал он наконец, глядя вдаль, – и я ничего не мог прочесть в том взгляде. – А уж там поговорим о жаре истинной веры…

* * *

Монастырь Амшилас – настоящая крепость, бастионы и башни которой гордо высятся над долиной в излучине реки. Но не сила каменных стен оберегает это место, а истинная святость его обитателей. Богобоязненные монахи не только предаются молитвам и набожным размышлениям; они противостоят наиболее яростным из еретиков. Сюда попадают чернокнижники, демонологи и ведьмы. Вернее, самые сильные из них. Здесь копятся книги, амулеты, статуи и картины, которые много лет – а то и веков – служили темному искусству.

Недавно у меня была оказия проведать богобоязненных монахов, но визит тот не оставил добрых воспоминаний. Конечно, мне были прощены ошибки, поспешность суждений и легкомысленность, однако чувство стыда осталось – пылающее воспоминание о том, что я позволил обмануть себя хитрым безбожникам и лишь монахи из Амшиласа указали, в чем состояла моя ошибка.

– Ну-ну, – пробормотал Нойшальк, высоко задирая голову. – Что называется, замок. Сам император такого бы не устыдился…

– Не нам, Господь, не нам, но имени Твоему дай славу[17], – ответил я цитатой, а он засмеялся, будто я произнес некую шутку.

Видимо, нас заметили, пока мы поднимались крутой обрывистой тропой, но отворять ворота никто не спешил. Ясное дело, ведь прибывающий в Амшилас гость должен рассказать, кто он таков и с чем прибыл, чтобы там вообще задумались об открытии ворот. Я сильно постучал.

– Ктоооо таааам? – спросил старческий, но на удивление сильный голос. Голос, который я прекрасно узнал, поскольку с братом привратником у нас не так давно случилось маленькое недоразумение: тот впускал гостей в монастырь куда как неохотно.

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства, – сказал я громко. – Прошу о помощи и опеке.

– Аха-ха! – рассмеялся он хрипло. – Помню тебя! Опрометчивый и сварливый инквизитор с грязным языком! На колени, парень, и проси о прощении грехов!

Казимир Нойшальк с интересом глянул на меня. Неужто думал, что я послушаюсь привратника, и готовился к веселому представлению? Если так, мне придется его быстренько разочаровать.

– Не время для шуток, брате, – сказал я серьезно. – Это дело, не терпящее отлагательств. Я пребываю с честны́м товарищем, коему нужна помощь мудрых братьев.

Произнося эти слова, я использовал код, известный всякому инквизитору. Код, который следовало использовать лишь при крайней необходимости. «Честно́й товарищ» в этом случае означал чрезвычайно опасного человека, а слова «помощь мудрых братьев» требовали предпринять самые тщательные средства безопасности. И я надеялся, что Нойшальк не поймет истинного смысла этих слов.

Впрочем, и брат привратник не дал знать, что слова эти что-то значили для него.

– Все вы молоды и опрометчивы, – забормотал он. – «Отвори», «закрой» говорите вы, а ты, человече, возись здесь с рукоятью и коловоротом. Уже поздно, приходите утром…

– Решительно настаиваю, брате, – сказал я, повышая голос. – Поскольку дело, с которым я прибыл, весьма значимо и требует внимания.

– Всем вам так кажется, – вздохнул он. – Значимо, требует внимания, – повторил он, с иронией выделяя слова. – Если бы ты знал, сколько раз я слышал подобную ерунду…

– Ну вот видите, – сказал я Нойшальку, который глядел на стены с таком лицом, будто прикидывал, можно ли по ним взобраться. – И с чем приходится сражаться инквизитору?

– Ага, вижу, – пожал тот плечами и скривился насмешливо.

– Проявите же ко мне эту милость и отворите дверь, – наивежливейшим тоном завел я снова, глядя вверх.

– Может, и так, может, и так. – Монах на этот раз казался весьма довольным. – Произнеси же мне, наглый парнишка, сей же час пять раз «Славу Сошествия», три раза «Верую» и три раза «Отче наш»…

– Меч Господа, – простонал я, хотя мысленно утешился, поскольку теперь была надежда, что привратник понял код и лишь пытается выиграть время, чтобы сообщить старшине и подготовиться ко всему должным образом.

– Ну, давай, давай… – подгонял он меня.

– Господь наш, Ты дал Слово и Меч народу своему… – начал я.

– Громче! – приказал громко. – И тот второй пусть молится!

Я вздохнул и взглянул, извиняясь, в сторону Нойшалька.

– Молитесь, – шепнул. – А иначе он нас не пустит.

Тот кивнул, нахмурившись, и мы начали молитву снова, произнося ее слова почти слаженным хором. Привратник некоторое время что-то бормотал нам в такт, но потом его голос сделался не слышен. Я же старался произносить слова выразительно и в меру неторопливо, чтобы дать ему побольше времени. Во мне тлела слабая надежда на то, что совершаемое мной имеет хоть какой-то смысл.

Когда в третий раз мы произнесли: «и дай нам силы, чтобы не простили мы обидчикам нашим» (оба уже утомившись от громкого говорения), привратник захихикал и вместе с нами произнес: «Аминь».

– Ну хорошо, – сказал он, явно довольный. – Что бы еще такого, м-м? Возможно, споете «Иерусалим, о, Иерусалим неверный»? Мне весьма по нраву эта песня.

– Не буду петь, – прошептал мне Нойшальк почти в самое ухо.

– Могу и спеть, и станцевать, лишь бы только вы меня впустили, – сказал я смиренно, снова задирая голову.

– Ну ладно. Слишком хорошо – уже не хорошо, – пробурчал монах. – Да и, кроме того, коли судить по вашим голосам, вы не сумели бы меня порадовать, даже ежели б запели.

Он громко застонал, явно с деланым усилием, и, должно быть, закрутил коловорот, поскольку мы услышали скрип. Решетка, преграждавшая дорогу в монастырь, вздрогнула и начала медленно подниматься.

– Только следите за лошадками, потому как если они обожрут нам кусты, брат Серафин подвесит вас за яйца, – сурово предупредил привратник.

Итак, мы все же попали в Амшилас – и, как и в прошлый раз, двор был почти пустым. Лишь один молодой монах, не обращая на нас внимания, с трудом передвигал большую бочку, в которой что-то плескалось.

– Ждите, – сказал стражник с высоты стены.

Но долго ждать не пришлось, поскольку вскоре я заметил старого монаха, который быстрым шагом приближался к нам. Когда он подошел, я склонился ниже обычного: в монастыре Амшилас не стоило оставаться жестковыйным. Здесь никогда не ясно, кто кем является на самом деле. Нойшальк даже не стал утруждать себя кивком.

– Я – Казимир Нойшальк, доктор теологии, профессор императорского университета и мастер тайного знания, которое вы именуете темным искусством, – произнес он горделиво. – Имею к вам дело, не терпящее отлагательств, но говорить стану лишь перед Советом Монастыря. Да-да, прекрасно знаю, что в этот совет входят двенадцать стариков-монахов, и поэтому буду говорить лишь с ними.

– Чернокнижник желает, чтобы его принял Совет Монастыря? – сказал брат голосом, в котором удивление сражалось с возмущением. – Ты с ума сошел, человече? – добавил, пренебрегши тем, что Нойшальк знает о Совете Монастыря, хотя я, например, впервые услышал о таком органе.

– Именно!

– А если нет? – тихо спросил монах.

– Тогда мое знание умрет вместе со мной, – сказал он, скривившись. – Например, потому что у меня на пальце есть отравленное кольцо, одной царапины которого достаточно, чтобы я отправился в путь, откуда нет возврата. Хочешь взять на себя за это ответственность, старик? А то, может, у меня яд в зубе? – спросил он, повернувшись ко мне. – И говорю я это, Мордимер, чтобы упредить любые твои необдуманные действия…

– Я ничего не собираюсь делать без позволения и согласия хозяев, – спокойно сказал я. – Поскольку более всего нам нужна помощь мудрых братьев.

– Я передам твою просьбу, чародей, – ответил монах после короткого молчания, а я был уверен, что он-то по крайней мере понимает значение моих слов. – Но не надейся на скорый ответ.

– Даю вам время до заката, – сухо промолвил демонолог. – И это мое последнее слово. Лишь при условии, что до сумерек Совет примет меня, я поделюсь своим знанием. И знай: оно касается и того, что вы так тщательно охраняете столько столетий…

Мне всегда казалось, что монастырь Амшилас – не место, в котором чернокнижники, демонологи и еретики могут желать чего-то, кроме прекращения страданий. Но видимо, времена изменились: седой монах, не спуская глаз с Нойшалька, медленно кивнул.

– Раз уж такова цена твоих услуг, – ответил он скрипучим голосом, – мы согласимся на нее со всею покорностью.

– Я так и думал, ибо – а что еще вам остается? – засмеялся демонолог.

Я был уверен, что на лице моем не дрогнул ни мускул. Точно так же и лицо монаха казалось лишь мертвой маской, вырезанной из желтоватого сохлого дерева. Я взглянул на его руки, наполовину скрытые в широких рукавах старой рясы. Те также оставались неподвижны. Что ж, нас, покорных функционеров Святого Официума, учили сохранять спокойствие даже в самых унизительных ситуациях.

И вот брат кивнул нам и повел куда-то в глубь монастыря. После короткого перехода мы оказались в обширной комнате с большими окнами. Под стенами стояло несколько монахов, но лица их были скрыты под широкими капюшонами.

Нойшальк огляделся, и во взгляде его таилась дерзкая насмешка.

– А я уж думал, что сей монастырь не содержится в суровой строгости, – сказал он. – Что ж, я пришел сюда ненадолго и не успею соскучиться, – вздохнул он с деланой печалью. – А пока соберется этот ваш совет, принесите-ка мне чего-нибудь поесть.

Монах даже не стал делать рукою знак стоявшим у стены братьям, лишь слегка повернул к ним голову. Те сразу же поняли, что следует сделать, и двое быстро направились к двери.

– А хорошо они у вас выдрессированы, – произнес Нойшальк с насмешливым удивлением в голосе.

– Смиренность и послушание, – сказал я, видя, что монах не намерен ничего говорить. – Се принципы, что руководят всяким нашим шагом, согласно с заповедями Господа нашего.

– Каковые заповеди он воплотил в жизнь, сойдя с распятия с мечом в руках, – насмешливо произнес демонолог.

– Но прежде он дал схватить себя, бичевать и распять, – сказал я спокойно. – Однако мы пришли сюда не спорить о теологии, верно, доктор? Особенно учитывая, что в человеке столь малознающем, как я, вы навряд ли найдете достойного собеседника.

– Тоже верно, – пробормотал он и отошел, встав у окна подле широкого каменного подоконника.

Нойшальку принесли еду: хлеб, холодное мясо и кувшин с водой. Он театрально скривился, но потом принялся молча есть, все так же стоя у каменного подоконника, на который и положил поднос. Наконец – а прошло порядком времени с того мига, как демонолог проглотил последний кусок – в комнату вошел молодой монах.

– Совет собрался, – сказал он негромко. – И просит прийти вас, доктор Нойшальк, вас, отец Бонавентуро, и вас, мастер Маддердин. Ступайте за мною.

– Наконец-то, – пробормотал чернокнижник.

И пошел к нам, ковыряясь в зубах и громко цыкая зубом.

– На обед приготовьте что-нибудь посъедобнее, – приказал.

Ведомые молодым монахом, мы сперва двинулись коридором, а после – по идущей над садом галерее, потом снова коридорами к той части замка, где нас ожидал Совет Монастыря Амшилас.

Зал, в который мы вошли, был огромен, с полукруглыми сводами, поддерживаемыми каменными колоннами настолько толстыми, что и мужчина не сумел бы обхватить такую колонну руками. Зал был разделен на две части, и вторая – лежавшая дальше от двустворчатых дверей – находилась на возвышении, к которому вели широкие ступени.

Именно там, у прямоугольного стола, в креслах с резными спинками, сидели двенадцать монахов. Я видел их руки, покоившиеся на столе и почти скрытые под широкими рукавами ряс. Но не видел затененных капюшонами лиц – хотя предполагал, что монастырь Амшилас подобрал этих людей с особенным тщанием.

В более широкой части зала, у стены, стояли монахи-слуги, с глубоко склоненными головами – будто бы погруженные в страстную молитву.

– Прошу, господа, – тихо отозвался приведший нас брат. – Совет ждет вас.

– Глядите внимательно, – обратился ко мне Нойшальк высокомерно. – Ибо нынче станете свидетелем триумфа несокрушимого знания и непокоренной воли.

– Именно так себе все это и представлял, – ответил я, легонько склонив голову.

– Ну, пойдем. – Чернокнижник щелкнул пальцами молодому монаху, губы которого шевелились в бесшумной молитве.

Мы двинулись в сторону возвышения. Демонолог – быстрым уверенным шагом, молодой брат – за его спиной.

Нойшальк взошел по ступеням, но даже не стал отодвигать предназначенного ему кресла во главе стола. Внезапно раскинул руки и выкрикнул нечто громким голосом. Его фигура, теперь напоминавшая огромную черную птицу с распростертыми крыльями, выросла, казалось, под самый потолок. И прежде чем я успел хоть о чем-то подумать или что-то сделать, из тела Нойшалька ударили струи огня.

В один миг двенадцать монахов и брат-проводник оказались испепелены. Не осталось ничего. Даже костей, даже одежды. Жар был таков, что я ощутил, как огненное дыхание охватывает и меня – и, с трудом удержав стон, прикрыл лицо. Но даже так мне казалось, что у меня слезает кожа со щек, лба и носа – клочьями, в один миг.

И тогда монахи-прислужники, смиренно стоявшие под стенами, подняли головы и слаженно, хором, вскинув над головами руки, прокричали слова, ни смысла, ни значения которых я не мог уразуметь, но которые обладали мощью столь огромной, что я пал на камни, успев увидеть, как из ноздрей моих брызнули струйки крови. Пытался свернуться в клубок, но мне казалось, что на спине моей воздвигся распластывающий по полу груз. Единственное, что я мог сделать – это смотреть. И не думаю, что многие из живущих видели когда-либо демонстрацию ничем не оскверненной, священной силы, которой я получил оказию и счастье быть свидетелем.

Все эти монахи-слуги (лишь теперь я приметил, что меж ними был и аббат) засияли, будто облаченные в светлую ауру, а их бурые рясы сделались белее снега. Из пальцев рук, протянутых к существу, что еще недавно было Казимиром Нойшальком, вылетели серебристые ленты и окружили его кипящем пламенем. Однако жар сего пламени я не ощущал: напротив – казалось, оно гасит и сдерживает огонь, что бил от существа с черными крыльями. Существо же сие заверещало от боли и повернулось к монахам. Лицо его сохраняло еще черты доктора теологии, но я видел, как сквозь них проступает иное. Смуглое, искаженное чистейшей яростью лицо с черными спутанными волосами.

Однако страшней всего оказалось даже не это лицо, пусть даже горящие глаза его и источали ненависть. Страшнее всего было видеть, как из плеч демонолога вырастают две черных змеи с головами размером в человеческий кулак. Змеи ужасно шипели, а их длинные раздвоенные языки и истекающие ядом зубы видны были куда отчетливей, чем мне хотелось.

Тварь пыталась вырваться из окружавшего ее серебристо-голубого пламени, но крылья лишь впустую били воздух. Я отчетливо видел, что существо, которое недавно еще носило личину Нойшалька, силится сделать хоть шаг, но поток святого огня был слишком силен, чтобы оно могло сдвинуться с места. Я слышал лишь мощный рык, полный безбрежной ярости, но также печали и боли.

– Боже мой, – прошептал я сам себе, поскольку не думал, что кто-то сумеет меня услыхать в этом шуме.

Внезапно огни, окружавшие демона словно бы сетью молний, слились в огромный шар. В тот самый миг я заметил, что один из монахов схватился за грудь и упал с лицом, искривленным гримасой боли. Другой оперся на стену, и искры, вылетающие из его пальцев, угасли.

Но демон уже был пойман в ловушку. Он бессильно бился внутри сферы света, а змеи неистовствовали, разевая пасти. Теперь лицо твари ничем не напоминало лицо Казимира Нойшалька. Было оно бородатым, темным и словно опаленным солнцем. Посредине выпирал кривой нос, а растрепанные густые волосы спадали на плечи.

Внезапно горящие темным огнем глаза оборотились прямо на меня. Взгляд сей мгновенно связал меня и подчинил себе. Одновременно я ощутил, как в сердце мое и сознание вливается, будто поток кипящего золота, столь небывалая сила, что я понял: через мгновение получу мощь, о коей даже не мог ранее мечтать.

И тогда кто-то толкнул меня и подсек ноги. Я утратил контакт с демоном, и было это так, будто из черепа моего вырвали глаза. Я охнул, ударившись лбом в пол. Согнулся, прикрывая голову руками, а изо рта моего сам собою донесся жалобный болезненный скулеж.

Сила была так близко, что утрату ее я ощутил, словно у меня отобрали прекраснейший из даров. И тогда почувствовал чье-то успокаивающее прикосновение к плечу – и боль начала уменьшаться, пока не ушла совсем.

Я открыл глаза. Подле меня стоял на коленях аббат и, с прикрытыми глазами, бесшумно проговаривал молитву. Когда он закончил, то открыл глаза и поднялся, опершись на одного из монахов.

– Он едва его не поймал, – услышал я чей-то шепот из-под стены, но сил повернуть голову не было.

Упираясь в пол руками, я поднялся и покачнулся в сторону аббата. Кто-то меня поддержал.

– Не надеялся узреть нас здесь, верно, Мордимер? – спросил аббат без улыбки.

Лицо его было измождено, а руки, как я заметил, слегка дрожали. Битва с демоном должна была изрядно исчерпать силы – и его, и остальных братьев Совета. Я знал также, что он спас меня от бездны, куда я едва не рухнул, беспечно скрестив взгляд с демонической тварью.

– Нет, отче, – ответил я, склоняя голову. – И признаюсь, что, увидев, как пламя испепелило тела уважаемых монахов, подумал, что все потеряно…

– Человек слабой веры! – прервал меня аббат, но на этот раз на его бледных губах появилась тень усмешки. – Се не были наши любезные братья, но переодетые узники. Мы потеряли в огне демона двенадцать закоренелых еретиков и чернокнижников… Невелика потеря…

– Ах, вот как… – только и сказал я, но меня удивили как предусмотрительность аббата, так и быстрота, с которой он сумел устроить весь этот маскарад.

– Лишь брат Альберт веселится уже в Царствии Небесном, да смилуется Господь над его душою, – вмешался старый монах, стоящий подле аббата.

Я понял: он говорит о молодом брате, что был нашим проводником, – и перекрестился, пусть даже и был ослаблен настолько, что рука моя едва слушалась приказа разума.

– Он знал, что идет на смерть, и охотно предался воле Господней, – сказал торжественно аббат. – Вспомните, что и Писание гласит: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»[18].

Тогда я подумал, что демон, скрывавшийся в Нойшальке, или, вернее, демон, принявший обличье доктора теологии, был словно брандер, посланный уничтожить флот врага. Однако после до меня дошло, что ужасное и непредвиденное нападение демона нисколько не навредило ему самому. А потому он не был тайным оружием, отчаянным смельчаком, посланным в самоубийственную миссию, – как не был и орудием, лишенным воли и разума. Задача его состояла не только в том, чтобы уничтожить набожных монахов, но и в том, чтобы использовать их смерть ради ему одному известной цели.

– Что ж, – произнес аббат с легким вздохом, – возблагодарим Господа за то, что из испытания, коему Он подверг нас, мы вышли не только безвредно, но и сильными, как никогда.

Некоторое время в комнате царила тишина, поскольку и я, и остальные монахи погрузились в молитву да набожные размышления. Я же подумал еще, что с удовольствием хлебнул бы водочки, но поскольку эта просьба показалась мне неуместной, смолчал.

– Расскажи нам все, что знаешь и что видел, Мордимер, – приказал аббат.

Не скрывая ничего, я изложил всю историю – как ее запомнил, с момента встречи с Нойшальком в соборе Горлитца и до самого прибытия под ворота монастыря. Рассказывая, я вынул из-за пазухи обломок стрелы и вручил его аббату. Тот долго глядел на руническое древко, после чего вздохнул и передал стоящему рядом монаху.

– Когда ты понял, кто наш гость, Мордимер? – Аббат обратил на меня взгляд проницательных, небесно-синих глаз.

– Не знаю, кто он – или кем был, – но наверняка не Казимиром Нойшальком, чернокнижником и доктором теологии. Уж это я понял едва ли не сразу же, – ответил я, стараясь преодолеть напавшее на меня косноязычие.

– И откуда ты это знал? – Стоящий напротив меня старый монах прищурился, пристально в меня вглядываясь.

Я сглотнул и попытался собраться с мыслями.

– Во-первых, демон, назвавшийся Белизарием. Вся та история выглядела изрядно подозрительной, поскольку слишком уж напоминала сказки. Самоуверенный мудрец, произносящий глупое желание, которое оборачивается против него самого или от исполнения которого нет никакой пользы… Это было шито белыми нитками. А демон, что называл себя Белизарием… – Я покачал головой и зашипел, поскольку в черепе от этого движения снова взорвалась боль. – В его поведении было маловато утонченности для столь сильного существа. И он словно старался, чтобы я даже ненароком не принял ни одно из его предложений. Я подозревал, что он в сговоре с Нойшальком, но если судить по тому, что я видел здесь, – я глянул краем глаза на фигуру, заключенную в серебристом шаре, – осмелюсь предполагать, что это был его демон-слуга… Кроме того, признаюсь, меня удивила та легкость, с какой он отказался от нападения на меня.

– Скромность, достойная уважения, – кивнул монах. – А еще?

– Его испуг перед тем, кто за нами гнался. Непритворный ужас, ощущаемый в каждом движении тела. Так сильно он не страшился ни демона, ни визита в ваш светлейший монастырь. Потому я должен был задать себе вопрос: кто эта слепая женщина, что гналась за нами, и что означают символы, вырезанные на стреле, которая едва не убила Нойшалька? Тогда я впервые понял, что, возможно, она и есть та причина, по которой он искал моей помощи. Она, а не Белизарий…

– Стрела из лука не убила бы его, – прервал меня монах. – Ибо уничтожение сего создания тьмы превосходит все силы простых людей либо оружия, ими созданного. Однако стрела, благодаря заклятой в ней силе, несомненно, сильно ранила бы его и лишила части сил. А подобная рана поставила бы крест на его дальнейших планах. Что-то еще?

– Способ, каким Нойшальк остановил водяного элементаля, – ответил я. – Ему пришлось использовать истинную силу, чтобы так быстро вызвать столь яростную мощь. Я же не слыхивал о чернокнижнике, который в одно мгновение, без специальных приготовлений, сумел бы достичь подобного эффекта. Тогда я понял, что имею дело с кем-то иным, не с обычным демонологом. Но я даже не предполагал… – Я глянул на кучку пепла, что осталась от тринадцати мужчин, и на заключенное в сияющий шар тело демона.

– Что он настолько силен? – закончил монах.

– Да, – кивнул я. – Поразительно.

– Именно что поразительно, – прервал меня аббат, поглядывая на выраставших из плеч демона змей, которые яростно бились головами в светящуюся преграду. – Особенно если учитывать, кто он и откуда происходит.

Я не отозвался ни словом, поскольку в монастыре Амшилас не задают вопросов, если тебе не предлагают сделать это напрямую. Знал, что мне скажут все, если на то будет воля монахов.

– Это Ажи-Дахака, иначе именуемый Заххаком, древний царь Персии. Он позволил, чтобы демон Иблис поцеловал его руки – и тогда из плеч его выросли две ядовитых змеи, которых ты как раз и видишь, – сказал аббат, глядя на меня в упор.

Я ни единым движением не дал знать, как сильно удивили меня его слова. Искренне говоря, услышь я такое из других уст, посчитал бы моего собеседника безумцем. Змеи, будто услышав, что о них говорят (хотя я не думал, что такое возможно), ударили в барьер с удвоенной силой, высовывая длинные раздвоенные языки. Из-за световой стены не доходило ни единого звука, но я мог вообразить яростное шипение, которое сопровождало те удары…

– Ажи-Дахака сначала пытался побороть то, что первоначально полагал болезнью, и Иблис, на сей раз в облике ученого доктора, подбросил ему мысль об отвратительном лекарстве: каждый день убивать двух юношей и мозгами их кормить этих змей. Да-а-а, – аббат махнул рукою в сторону погруженного в летаргию тела, – такова история. Царь превратился в тирана, тиран – в демона. Настолько сильного, что мы не могли распознать его природу, пока он не решился предстать в своем истинном виде…

– Но мне казалось, достойный отче, – вмешался старый монах, – что Ажи-Дахака был заключен и, скованный неразрываемыми цепями, должен дожидаться Судного дня.

– Как видно – уже нет, – вздохнул аббат. – Но мы знаем от нашего славного Мордимера, что за ним послали Охотницу. Жаль, что она погибла…

Я понял, что он имеет в виду слепую женщину, обладавшую удивительной силой, – ту самую, которую я убил, когда встала у меня на дороге.

– Прошу прощения, святой отец, – обратился я к аббату. – Но разве Церковь не учит нас, что нет демонов римских, персидских, египетских либо валлийских, но все они суть разные образы одних и тех же враждебных нам существ? Люди же, в зависимости от страны, в которой живут, называют их по-разному и по-разному их представляют, те же – лишь эманации падших ангелов, что ведут свой род от самого сатаны?

– Ха, – фыркнул монах, – так вот чему их нынче учат в Инквизиториуме…

– И ладно, – резко сказал аббат. – Ибо такова официальная позиция Церкви, и не нам ее подрывать…

– Можешь идти, Мордимер, – сказал он мне. – Мы оценили твою помощь и быстроту разума, каковую ты выказал, позволив нам приготовиться к встрече непрошеного и столь опасного гостя.

Ему не пришлось добавлять, чтобы я сохранил все в тайне. Я и так знал, что, если хочу жить, должен держать язык за зубами. Его Преосвященство епископ Хез-хезрона получит стандартный рапорт о том, что дня такого-то лицензированный инквизитор Мордимер Маддердин доставил в монастырь Амшилас демонолога и чернокнижника Казимира Нойшалька и вручил его под опеку богобоязненным монахам. Что случилось далее, этого инквизитор не знал – и знать не должен был.

Раздумывал я лишь об одном. Что столь сильный демон искал в монастыре Амшилас? Ведь целью его не могло быть уничтожение наиболее сведущих монахов, поскольку урон сей, пусть даже и немалый, не был невосполнимым. А сила монастыря не уменьшилась бы, даже потеряй тот двенадцать мужей, сильных знанием и святостью.

Ажи-Дахака хотел ввергнуть это место в замешательство и панику, чтобы ей воспользоваться. Но – как? Какая вещь, хранимая в монастыре, пробуждала столь огромное желание демона?

Я знал, что не стану задавать этот вопрос, а даже задай я его, не думаю, чтобы кто-то захотел мне на него отвечать. Впрочем, услышь я этот ответ – как знать, не пожалел бы со всей искренностью, что я не откусил себе язык, прежде чем произнес хоть слово?

Что ж, как я и говорил демону, назвавшемуся Белизарием, есть книги, которые не только не следует читать, но даже и открывать. Ибо если ты задаешь вопрос, имей в виду: можешь получить ответ. Жаль, что мало кто из людей помнит об этой простой истине, наивно полагая, что знание является добром само по себе. А ведь о многих вещах в этой жизни я предпочел бы не знать или не помнить, поскольку они несли с собой воспоминания о горечи и боли. Однако, возможно, именно эта нежеланная память и есть тот крест, который я несу во славу Господа, поскольку помню, как мой друг-драматург мастер Риттер писал: «Что нас не убивает, то нас облагораживает». Жаль лишь, что противу смысла его слов в глубине своего сердца я всегда ощущал себя скорее мертвым, чем благородным. Что ж, даже кораблю со сломанными мачтами следует плыть вперед, пусть курс его и ведет к гибели…

Я встал на колени и поцеловал кольцо, которое аббат милостиво мне подал.

– Пусть Господь направляет тебя, Мордимер, и пусть опекаются тобою святые Ангелы, – сказал он торжественно, возлагая мне руку на голову.

Я почувствовал тепло и силу, истекавшие из его рук. На кратчайший миг мне показалось, что я стою не перед стариком в бурой рясе, но перед некоей высшей сущностью, окруженной ореолом неземного света. Но я моргнул и увидел лишь изборожденное морщинами лицо старика.

В последний раз я взглянул на шар, в котором был пойман Ажи-Дахака, и на обезумевших змей с желтыми глазами, что неистово, с упорством, достойным лучшего применения, колотились головами в преграду.

Я знал, что нескоро это позабуду. Знал также, что нескоро перестану задавать себе вопрос о том, что именно искал персидский демон в монастыре Амшилас, а также кто освободил его и послал сюда с этой опасной и зловещей миссией. Что означали его слова о чем-то, «что столь тщательно оберегаете вот уже сотни лет»?

И наконец, вопрос, который мне показался не стоящим того, чтобы беспокоить им достойных монахов, но который был важен для меня самого: почему Нойшальк не убил меня, когда я справился с Охотницей? Полагал ли, что мое присутствие поможет ему попасть внутрь монастыря? А может, он имел другие планы, которые включали в себя и мою скромную персону?

Однако я не думал, что в ближайшее время мне представятся возможность, оказия и сведения, чтобы на этот вопрос ответить. Ведь я, в сущности, не был кем-то большим, чем простым инквизитором, который черпает надежду на прощение не в особенном знании либо святости, но лишь в усердном труде во славу Господа, согласно словам святого Петра, говорившего: «Смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время»[19]. Я же, независимо от надежды на это спасение, желал лишь служить нашей святой вере, закону и справедливости так, как понимал это скудным моим разумом.

Меч ангелов

«Идет за мной Сильнейший меня, Которого я недостоин».

Евангелие от Марка (1:7)

За столом рядом пили прыщавые помощники палача, и один из них, рыжеволосый парень с огромным носярой, рассказывал прерывистым, блеющим голоском, как именно следует сдирать кожу с пытуемого, чтобы тот не потерял сознания, а то, не дай Бог, и жизнь.

Ох, сыне, подумалось мне, попади ты в мои руки, уж я научил бы тебя мастерству.

Хотя мне и в голову никогда не пришло бы хвалиться своими умениями. Ибо умение причинять боль и приносить страдания для меня – лишь средство, ведущее к цели. И если вы когда-либо окажетесь в подземельях монастыря Амшилас или в подвалах Инквизиториума – то для того лишь, чтобы научиться сильнее любить Господа. Любить его столь сильно, чтобы земные желания сгорели в очищающем пламени. Любить его столь истово, чтобы рассказать о грехах своих детей, мужей, жен, друзей – тех, о которых вам известно, и о тех, знать о которых вы всего лишь могли бы. О грехах совершенных и о тех, совершить которые вы лишь намеревались: желание греха уже само по себе греховно.

Я мысленно вздохнул, поскольку корчма, в которой я нынче сидел, не была подходящим местом для набожных размышлений. Царили здесь смрад капусты с горохом, плохо сваренного пива и потных тел. Я не любил эту корчму, и один Господь ведал, зачем вот уже который час сидел в ней, мрачно напиваясь – кубок за кубком – молодым вином. Быть может, я пытался таким образом одолеть одиночество, но разве хватило бы для этого вина всех хезских пивных? Я безропотно нес сей крест, хотя ноша и казалась мне порой тяжелее обычного.

В корчме было полно людей, а еще – шумно и душно. На кухне подгорел горох, и в зале теперь стоял выедающий глаза дым. Но кроме меня, никто не обращал на это внимания. Я намеревался напиться, но, во-первых, Господь в милости своей одарил меня крепкой головой, а во-вторых, чтобы почувствовать помрачение рассудка, пришлось бы выпить с кварту здешнего пойла.

– А маштера Фолькена выброшят, – прервал болтовню помощника его товарищ. – Уж-же двое у него на штоле ждохли. Его милошть каноник были вешма недовольны!

Я поневоле навострил уши, поскольку тоже слыхал о двух подряд неудачах Фолькена. Это мало касалось моей работы, однако новости расходятся быстро. И Фолькен наверняка вскоре станет прошлым, оказавшись на столе у собственных учеников и подмастерьев.

Две смерти подряд? Может, это заговор или подкуп? А то и ересь? Конечно, любая из трех возможностей на самом деле была слабо вероятна. Палач наверняка был пьян либо с похмелья, как частенько случалось с ним в последнее время – и не мог не ошибиться. Ошибся в подборе инструментов или не заметил, что допрашиваемому следует передохнуть – либо того, что врачу стоит его осмотреть? А может, он повредил одно из витальных мест и вызвал кровотечение или недопустимое ослабление тела пытуемого?

Что бы ни стало причиной этих двух смертей, Фолькен теперь оказался слишком близок к опасной черте: пересеки он ее – и превратится в овечку, окруженную волками. А уж волков, что точат зубы на место мастера палаческой гильдии, наверняка найдется в достатке. Хотя, клянусь Господом, это не то место, которое достойно зависти. Тяжелая работа в опасных условиях, огромный риск и отсутствие уважения да понимания окружающих. К тому же обычные палачи не проходили столь утонченного и длительного обучения, как инквизиторы, так что рано или поздно скатывались в пьянство либо давали волю своим садистским наклонностям. А ни то, ни другое не позволяло эффективно проводить допросы.

Ведь палачи неизбежно забывают, что пытки – лишь средство достижения цели, а если и помнят, то им кажется, что цель эта – добыть признания. Нет ничего более ошибочного, милые мои! Признание палач добывает долотом и раскаленными щипцами. Обычно уже одного вида инструментов хватает, чтобы большинство людей обрело сверхъестественное желание говорить, подробно отвечая на каждый заданный вопрос.

А ведь отнюдь не добытые пытками признания венчают наш труд! Конечно, они тоже важны, особенно если следователь умеет отделять зерна от плевел. Однако намного важнее, чтобы раскаявшийся грешник признал ошибки и безо всяких сомнений выдал сообщников, восплакав о всяком проведенном с ними мгновении. В расчет идут лишь слезы жалости, проливаемые пред толпой черни, искреннее признание вины и всепобеждающая, неумолимая жажда раскаяния.

И все это важно не только для нас самих или для нашей веры либо для защиты невиновных. Это важно и для того, что мы зовем здоровьем общества (сколь бы смешно или патетически это ни звучало). Нам не нужны мученики, гибнущие за ересь с глазами, сияющими отвагой и безумием; нам не нужны богохульства, что выкрикиваются с костров на святую Церковь и ее слуг. Мы, инквизиторы, любим всех (хотя любовь эта порой слишком жестока), но сильнее прочих – тех, кто, будучи сокрушен, громогласно раскаялся в вине своей и молит о прощении грехов – как совершенных, так и тех, кои он лишь мог бы совершить. Именно поэтому нельзя допускать, чтобы обвиняемые гибли от рук палачей и в подвалах. Смерть их должна стать церемонией. Церемонией печальной и радостной одновременно. Церемонией возвышающей. Им следует умирать, примирившись с Церковью и верой, преисполнившись любви к инквизиторам, которые в поте лица своего выпрямляют кривые тропы их жизни. Именно поэтому дни мастера Фолькена были теперь сочтены.

– Как это – сдохли? – спросил третий подмастерье. – Он снова был пьян, что ли?

– Ш-ш-ш… – Рыжеволосый зашипел и огляделся вокруг, но по масляным его глазкам я понял: этот мало что видит вокруг. На меня, по крайней мере, внимания он не обратил. – Неяшно, что оно там…

– А кем он-ни был-ли?

– Е-ре-ти-ки. – Рыжеволосый старался говорить тихо, но это ему не слишком удавалось.

Ха, подумалось мне, еретики. Интересно, сколько в этих словах правды. Поскольку все, о чем я только что думал, касалось еретиков, отступников и чернокнижников в наибольшей мере. Злодей или убийца может и помереть во время допросов. Но это никогда не должно случиться с еретиком либо богохульником. Между тем Фолькену не повезло настолько, что сразу двое закоренелых еретиков умерли на его столе. Его милость каноник, о котором упомянул палаческий подмастерье, был одним из конфидентов епископа Хез-хезрона, человеком для грязной работы. Таким же, как и я. Разве что каноник не был обучен выслеживать отступников, но очень, очень сильно жаждал их находить.

Компетенции духовных лиц и нас, инквизиторов, никогда не были окончательно разделены. Все, по сути, зависело от настроения Его Преосвященства, а он умело лавировал, будучи благосклонным то к тем, то к другим и терпеливо выслушивая взаимные упреки да жалобы. Ко всему прочему, время от времени в дело вступали специальные полномочия, которые выдавал Святейший Отец: они дополнительно затемняли и так не слишком-то прозрачную картину.

От дела, которое столь немилосердно завалил мастер Фолькен, инквизиторов отстранили. И оказалось, что зря. Возможно, какую-то роль в случившемся сыграл прием, на котором Фолькен пил до утра, а после короткого пьяного сна принялся за работу. И я бы не удивился, если бы в вино ему подсыпали зелья. По крайней мере, я слышал, что на допрос он приплелся едва ли не в бессознательном состоянии, а руки тряслись так, что одну, говорят, приходилось придерживать другой. В таком состоянии лучше не использовать слишком сложные инструменты – ибо как тогда сыграть нужную мелодию на столь деликатном инструменте, как человеческое тело. Да уж, епископ Хез-хезрона теперь наверняка хорошенько подумает, прежде чем поручит канонику еще одно дело, и не презрит тех, кому следует заниматься ересями и богохульствами, поскольку именно этому их и учили – и весьма тщательно – в нашей славной Академии.

Я лишь усмехнулся собственным мыслям, вообразив себе каноника, кающегося пред гневным лицом епископа. А епископ бывал весьма и весьма неприятен, особенно когда его одолевали приступы подагры.

Кем были те двое, кто столь неудачно попали под ослабевшую руку мастера Фолькена? Впрочем, меня это не слишком интересовало. Мне хватало и собственных проблем: с некоторых пор епископ нарочито выказывал недовольство относительно моей скромной персоны, что фатально сказывалось на ее, персоны, финансах. Конечно, я всегда мог подработать, принимая поручения на стороне, но злая судьба хотела, чтобы несколько последних просителей предлагали работу за городом. А Его Преосвященство, увы, требовал от меня ежедневно дежурить в канцелярии, и каждый день я уходил из нее ни с чем. Епископ знал, в чем моя слабость, и безжалостно это использовал. Я же, увы, не мог с этим поделать совершенно ничего. Концессия требовала от меня безоговорочного послушания – и даже думать не хотелось, что случится, не окажись я однажды утром в епископском дворце. И еще: я мог лишь гадать, имела ли епископская немилость что-то общее с рапортами из Апостольской Столицы, которые наверняка приходили в канцелярию и которые, как я полагал, представляли мою деятельность в не слишком-то благоприятном свете.

Я выпил еще один стаканчик разведенного вина и снова взглянул на подмастерьев. Рыжеволосый уже лежал под столом, издавая звуки, свидетельствовавшие о том, что слабый желудок его не сумел справиться с таким количеством напитков; двое его товарищей сидели, бессмысленно уставясь на залитый вином и соусом стол.

Я решил, что больше ничего не услышу, встал и вышел, поскольку вонь гари становилась невыносимой, особенно для человека с таким тонким обонянием, как у меня.

* * *

Когда я выходил из комнаты, меня перехватил Корфис – хозяин гостиницы и ветеран Шенгена.

– Добрый день, Мордимер, – сказал он с улыбкой на широком лице.

– Для кого-то, возможно, и добрый, – ответил я.

Он покивал с пониманием.

– А куда это ты с самого утра?

– Корфис, ну подумай, куда я могу идти с самого утра? На выступление циркачей? В бордель? А может, поглядеть на корабли в порту? Как полагаешь?

Конечно же, моя столь уместная и блистательная ирония пропала втуне. Корфис был человеком достойным, честным, но недалеким. Разумеется, он не был лишен необходимой при его положении и профессии ловкости, что позволяла ему прекрасно чувствовать себя в мутных водах Хез-хезрона. Он владел процветающим предприятием и, насколько я знал, намеревался прикупить еще один трактир где-то на самых окраинах города. Да-да, подумалось мне, Корфис куда быстрее вашего нижайшего слуги сумеет переехать в дом с садом в квартале богачей.

– Я иду к Его Преосвященству, – сказал я устало. – Как вчера, позавчера и неделю назад. Надеюсь, вернусь к обеду.

Обычно епископ бывал столь добр, что ближе к полудню посылал одного из канцеляристов передать мне: нынче в моих услугах не нуждаются. Но «обычно» вовсе не означало «всегда». Не раз и не два приходилось мне ожидать до заката, стараясь не обращать внимания на сочувствующие либо насмешливые взгляды чиновников. Наконец епископ выходил и глядел на меня с деланым удивлением:

– О, Мордимер, – восклицал. – Ты еще чего-то ждешь?

Если же его одолевал приступ подагры, то просто смотрел на меня без слов, будто собака на дерьмо, и лишь нетерпеливо пожимал плечами. В любом случае так ли, иначе – а означало это, что я наконец-то могу идти домой. Но рано или поздно бессмысленное ожидание в епископской канцелярии должно было принести свои плоды.

Утро было прекрасным, солнечным и безветренным, а сточные канавы столицы воняли сильнее обычного. Чтобы добраться до епископского дворца, мне нужно пройти мимо рыбного рынка, и запах его всякий раз терзает обоняние вашего нижайшего слуги; впрочем, я уже привык к тому, что в мире существуют иные запахи, кроме аромата роз и фиалок. На улицах, как всегда, царили шум и толчея. Обычно я одеваюсь неотличимо от остальных, горожанином среднего достатка, поскольку не вижу причин лишний раз выставлять на обозрение свои инквизиторские инсигнии. Но в эдакой сутолоке, когда тебя то и дело пинают, толкают и обкладывают крепким словцом, трудно устоять и не предъявить миру инквизиторское сломанное распятие, вышитое серебром на черном кафтане. Тогда, конечно, вокруг сразу сделалось бы тихо и просторно.

Большинство людей, особенно те, кто нас толком не знает (впрочем, те, кто узнал нас слишком хорошо, – тоже), ощущают при встрече с нами глубокий испуг. А мы ведь не стража бургграфа и не тайная полиция епископа, наудачу хватающие людей на улицах и в домах. Мы действуем как отточенное острие, ударяя лишь туда, куда ударить необходимо. Нам нет дела до мошенничеств, краж, фальшивомонетничества или, скажем, убийств. Мы ищем людей, споспешествующих ереси, накладывающих чары, сомневающихся в словах Писания, да еще тех, кто противится воле Церкви. И все же на улицах вокруг нас всегда становилось пусто. Корфис, пусть я уже некоторое время и не платил за постой и еду, был рад присутствию инквизитора, поскольку благодаря мне его гостиница оставалась одной из самых спокойных в городе. А это, в свою очередь, привлекало клиентов, которые предпочитали спать, не опасаясь, что проснутся, лишенные богатства – если не жизни.

Хез-хезрон – большой город. Говорят, здесь постоянно проживает пятьдесят, а то и все шестьдесят тысяч человек. Но сколько вдобавок к этому путешественников, купцов, вагабондов, циркачей, бардов, преступников, ищущих лучшей жизни беглых крестьян, слуг без господина прибывает сюда из провинции и других городов? Кто знает, сколько людей бродит по улицам, докам, корчмам и дворцам Хез-хезрона на самом деле? Может, сто тысяч, а может, и сто пятьдесят.

Поэтому, кстати, мало кто мог узнать меня в лицо. Мы, инквизиторы, предпочитаем находиться в тени и не маячить у людей перед глазами. Так что, как я уже упоминал, меня толкали, ругали, дергали, а некий воришка даже пытался срезать кошель. Это-то и вывело меня из задумчивости. Я придержал карманника, ткнул его стилетом под сердце и отпихнул обратно в толпу. Он даже не пискнул: где-то там, за моей спиной, оседал на землю, зажатый людьми. Никто и не заметил. Вечером патруль городской стражи оттащит избавленное от всех ценных вещей тело в мертвецкую, откуда могильщики вывезут его за стены в запряженной волом телеге. Каждую ночь такие телеги, груженные телами, выезжали за город, где трупы и хоронили в больших общих могилах – всех, кто погиб от голода, болезней, старости или удара ножом. Место это называлось Ямами, и даже я не хотел бы оказаться неподалеку в сумерках. По убийствам такого рода следствия проводили редко, разве что дело шло о цеховых купцах или дворянах. Ну или, конечно же, о священниках. Порой еще университет требовал начать следствие об убийствах школяров, но те обычно были виноваты сами, да и братства жаков бывали поопасней воровских банд.

Я вытер стилет и вернул его в ножны у пояса. Убийство людей не столь уж привычно для меня, но и причин жалеть о совершенном я не видел – такое сплошь и рядом случается на улицах города. Впрочем, для того, кто, как и я, повидал смерть, она сделалась почти неинтересной. Вдобавок я был раздосадован поведением епископа – возможно, именно это и стало причиной излишней поспешности моего поступка.

Так или иначе, но я произнес короткую молитву за упокой души человека, который имел несчастье умереть минуту назад. Впрочем, отчего бы не сказать, что тем самым я ему помог? Ведь надежда на избавление от юдоли скорбей куда ценнее бессмысленной жизни, каковую он влачил на улицах Хеза.

Наконец я добрался до дворцовых ворот, и стражники без слова впустили меня на епископское подворье. Аккуратно усыпанная щебнем аллея вела меж высокими кипарисами, что отбрасывали длинные тонкие тени. Я слышал щелканье садовых ножниц: садовники подстригали епископскую изгородь и кусты в форме чудных зверей; еще я слышал тихий плеск фонтанов. В епископских садах воздух свеж и живителен: сколь радостно было дышать здесь полной грудью. Белый дворец епископа Хез-хезрона сиял на солнце, а его крытые серебром купола светились отраженным блеском – словно стояли в огне.

Канцелярия находилась в трехэтажном доме, стоявшем справа от дворца. У ступеней стояла еще пара стражников, в скрытых под широкими плащами кольчугах и с двухметровыми алебардами в руках. Как и предыдущие, эти лишь мельком взглянули на меня и без слов впустили внутрь. Успели уже привыкнуть к моему виду.

Приемная самого епископа находилась на втором этаже, и именно там, во внутренней канцелярии, я ожидал, день за днем. От апартаментов Герсарда меня отделяла всего пара дверей. Я спокойно уселся на деревянной лавке и кивнул работавшему за столом канцеляристу.

– Его Преосвященства еще нет, инквизитор Маддердин, – сказал тот. – И не знаю, будет ли нынче.

– Что ж, – вздохнул я. – Тогда подожду.

Он кивнул и снова погрузился в бумаги, что громоздились на его столе. И тогда-то внутрь размашистым шагом вошел не кто иной, как сам достойный каноник. А за ним – пара одетых в черное клириков с бледными лицами; каждый нес какие-то книги и свитки.

– Его Преосвященства нет, – сухо произнес канцелярист, и из тона я понял, что священник ему не нравится.

– Подожду, – рявкнул каноник, поглядев на меня с явным неудовольствием.

Я ответил ему тем же, не поднимаясь с лавки, а он таращился на меня и все сильнее наливался багрянцем.

– Инквизитор Маддердин, – прошипел он наконец. – Может быть, вы встанете пред лицом представителя Церкви?

– Хватит и того, что вы стоите, дорогой каноник, – ответил я и уселся поудобней.

Из-за бумаг послышалось тихое фырканье канцеляриста. Но каноник не мог отступить. Ведь, помимо прочего, к разговору прислушивались двое его людей.

– Маддердин, – прошипел он. – Тотчас выйди прочь и обожди за дверью. Вот ведь, всюду лезет эта инквизиторская голытьба… – добавил, обращаясь к своим помощникам.

Мне было интересно: хоть кто-то из моих братьев-инквизиторов послушался бы сего дурацкого приказания? Похоже, священник воистину утратил терпение или разум, коль решился на столь примитивную грубость. Но он выбрал для этого крайне неподходящего человека. С меня было довольно и того, что мною помыкал, как хотел, Его Преосвященство епископ. Поэтому, не чинясь, я сказал канонику, куда именно он может запихнуть свои приказания, а потом емкими солдатскими словами пояснил, кем были его родители и каким образом его мать ухитрялась обслуживать трех клиентов за раз.

Из-за всего этого я не услышал, как скрипнула дверь и на пороге встал епископ. Но, видимо, он был нынче в хорошем настроении, поскольку лишь рассмеялся.

– Здравствуй, Мордимер, – сказал весело. Миновал отца-каноника, лицо которого покраснело так, словно его вот-вот хватит удар. – Хорошо, что ты уже здесь, мой мальчик с невоздержанным язычком.

Я вскочил.

– К услугам Вашего Преосвященства, – ответил, согнувшись в поклоне.

– Ну, ступай за мной, – приказал он ласково, а потом глянул на каноника. – Как закончим, я тебя вызову, – сказал сухо.

Епископская приемная была обставлена скромно. В первой комнате – полукруглый стол и шестнадцать резных кресел. Здесь происходили все большие совещания и встречи. Правда, скажем честно, случались они нечасто, поскольку епископ не любил разговаривать в суете и предпочитал встречи в узком кругу, вдвоем-втроем. Для таковых встреч была отведена вторая комната, где стоял огромный палисандровый стол со столешницей размером с палубу ладьи. Епископ усаживался за дальним его концом, в кресле с резными львиными головами, а гостям предлагал противоположный. В комнате были еще два набитых бумагами секретера, полка с книгами – на всю стену – и маленький шкафчик, в котором за стеклом посверкивали хрустальные бокалы и бутылочка-другая хорошего вина. Все прекрасно знали, что епископ любит время от времени прикладываться к винцу и порой, к концу дня, не способен выйти из канцелярии на своих двоих.

– Ну что, Мордимер? – спросил он, позволив мне сесть. – Надоело безделье?

– Рад быть полезным Вашему Преосвященству, – ответил я вежливо.

– Знаю-знаю. – Он коротко насмешливо фыркнул и покрутил перстень на пальце. В перстень этот вставлен был кусочек камня, на который ступил Господь наш, сходя с распятия Своей муки. – Полагаю, кое-что нынче нашлось бы и для тебя.

Я навострил уши. Подобные слова могли обещать как хороший приработок, так и множество проблем, связанных в том числе и с угрозой жизни.

– Твои мальчуганы нынче в Хезе? – спросил епископ.

– Увы, Ваше Преосвященство, они получили задание за городом, и вот уж месяц как их нет.

– Хм-м. – Епископ в раздумье потер свой крупный, чуть покрасневший нос картошкой. – Ну тогда придется тебе самому, – глянул, словно оценивал мои силы.

– К услугам Вашего Преосвященства, – ответил я уверенным голосом.

– Да-да, – вздохнул Герсард. – Но потом, когда не справишься, не говори о несчастливых обстоятельствах. – Он в шутку погрозил мне пальцем.

Потом глянул в сторону стеклянного шкафчика, где красовались хрустальные кубки и бутылка вина, вздохнул и отвел взгляд.

– А ты знаешь, что молоко и вправду помогает? – спросил меня. – Ну от этой моей проклятущей язвы. Ты был прав, сыне. – Он задумался на минутку. – Знаешь дело Фолькена? – спросил кратко.

– Нет, Ваше Преосвященство, – ответил я, довольный, что епископ запомнил мой совет – сколь простой, столь и действенный – относительно лечения язвы. – Инквизиторы не занимались допросами, их проводил мастер Фолькен под надзором отца-каноника.

– Это мне известно слишком хорошо, – буркнул епископ. – Я ведь сам ему поручил. – Он махнул рукою в сторону двери, имея в виду ожидавшего там каноника. – А он даже палача не сумел проконтролировать! Негодяй!

Герсард поднялся, тяжело дыша, подошел к одному из секретеров. Вытащил тонкую пачку бумаг и бросил на стол.

– Запись следствия, проводимого против двух еретиков, – сказал. – Оба были с юга, из монастыря Нищих Братьев в Пеллерине. Это странное дело, Мордимер. – Он забарабанил пальцами, а взгляд его блуждал где-то поверх мой головы. – Просмотри-ка хорошенько показания и завтра доложи, что обо всем этом думаешь.

Его взгляд снова сосредоточился на мне.

– Вопросы?

– Мастер Фолькен в состоянии выдержать допрос?

– Нет, – коротко ответил епископ. – Увы, нет.

Что ж, это многое объясняло. Вопрос был в другом: мастер Фолькен неудачно допрошен (что оказалось бы очередным конфузом), сдох от пьянства или же ввиду возможного процесса совершил грех самоубийства.

Я решил спросить об этом епископа, хотя сомневался, что тот мне ответит.

– Мордимер, – епископ нервно постукивал костяшками по столу, – Фолькен лежит в лазарете, а его состояние… хм… тяжелое…

– Почему же его допросили настолько жестко? – спросил я, стараясь не выказывать ни эмоций, ни того, что думаю о таком отсутствии профессионализма.

– Проблема в том, что его не допрашивали, – пояснил Герсард хмуро. – Он просто впал в летаргию, с которой доктора ничего не могут сделать. Лежит и не шевельнется. Как колода. Как мертвый.

Ну-ну, подумалось мне, неужто мои коллеги-инквизиторы переборщили с травками в кувшине Фолькена?

– Ладно уж, – Его Преосвященство махнул рукою, – ступай, Мордимер. Ах да, сыне, как там у тебя с финансами?

В ответ я печально улыбнулся, хотя сам вопрос свидетельствовал о дружелюбии епископа. Что это с ним нынче? С чего бы этот день доброты по отношению к вашему нижайшему слуге?

– Так я и думал, – произнес епископ ворчливо. – И отчего вы, молодежь, не способны накапливать богатства, а? Остепенись, Мордимер. Возьми в жены приличную девицу, поселись в собственном доме… Что это за житье – в корчме? И что это за любовь, когда с гулящими?

Ну вот, пожалуйста. Его Преосвященство епископ Хез-хезрона заинтересовался жизнью бедного инквизитора. Вострубите, трубы ангельские!

Правда, Тамила, которую епископ ласково окрестил гулящей, в действительности была владелицей дорогого и популярного дома свиданий, но сведения Герсарда были сравнительно верны, поскольку меня и оную даму действительно единила связь природы не только духовной. Хотя можно сказать, что набожные практики тоже занимали у нас немало часов, поскольку Тамила готова была посвящать немало времени и своих умений тому, что называла «моим большим, чудесным богом». И не скажу, чтобы сие не тешило грешное тщеславие бедного Мордимера.

– Эх. – Епископ взял клочок пергамента, накорябал там что-то, поставил размашистую подпись и посыпал чернила песком. – Ступай к казначею, только не пропей все сразу. И чтоб я не слышал, что тратишь мои деньги в борделях. А потом жалуются, что вы, инквизиторы, ни на что не годны, кроме охальничанья и траха.

Я догадывался, откуда берутся эти исполненные ядовитой лжи наветы, потому решил, что милую историйку о моем разговоре с каноником пущу гулять по городу. В Хезе сплетни расходятся быстро, так что священник наверняка услышит ее не единожды, да еще и в улучшенном варианте.

– Коли не желаешь жить в любезном Господу девстве, хотя бы найди себе богобоязненную жену. Вот, скажем… – епископ прищелкнул пальцами, – та славная актриса была бы не против, а? Хочешь, мы тебя быстренько засватаем…

Его Преосвященство наверняка имел в виду Илону Лойбе: у меня был случай представить ее епископу, и благодаря Герсарду она получала теперь высокую пенсию. Учитывая те несчастья, что на нее обрушились, это было хоть малым, но подарком судьбы.

На мгновение – на миг, короче сердечного удара, – это предложение казалось мне соблазнительным. Но Мордимер Маддердин – человек, который берет лишь то, что дают ему по собственной воле и без принуждения. Когда б я воссоединился с Илоной по желанию епископа, еженощно ощущал бы себя грабителем, что вламывается в чужой дом. И это было бы еще больнее…

– Нижайше благодарю Ваше Преосвященство, – ответил я. – Как мужчина я пал бы Вашему Преосвященству в ноги за такое предложение, однако как инквизитор вынужден отказаться, поскольку, отягощенный женой и семьей, наверняка буду не в силах столь же истово, как прежде, исполнять служебную повинность.

– Мой славный мальчик, – расчувствовался епископ и похлопал меня по щеке. – Смотрю на тебя – и вспоминаю себя самого в молодые годы. Обязанности, служба, повинности… Слова эти значили для меня слишком много.

– И благодаря этому мы можем радоваться Вашему Преосвященству. Как отцу, который, однако же – увы, приходится это признать – обладает и некоторыми изъянами.

Герсарду понадобилось немало времени, пока до него дошел смысл моих слов. Глаза его взблеснули.

– Изъяны, Мордимер? – спросил он таким тоном, что можно было им охлаждать вино в подвалах.

– Осмелюсь искренне признаться, что Ваше Преосвященство грешит излишним милосердием, – вздохнул я. – Прошу прощения, но у меня что на уме, то и на языке. И я обладаю должной отвагой и гражданским мужеством, чтобы говорить прямо в глаза все, что думаю. Даже человеку, которого считаю слишком совершенным, чтобы он сделался для меня образцом для подражания!

– Излишним милосердием, – прошептал Герсард, а глаза его снова ожили. – Только ты, сыне, и искренен со мною, так драматически искренен. Другие же… – он не закончил и махнул рукою.

На некоторое время установилась тишина.

– Ну, – подал мне пергамент епископ, – с Богом. Ступай, Мордимер, – усмехнулся лучисто. – И у тебя все еще несдержанный язык. Твое счастье, мой мальчик, что я люблю тебя, как родного сына, коего никогда не мог иметь из-за своей службы Господу… Но каноник наверняка слюной давится, так уж ты ему сказал…

– Готов просить у него прощения, если будет на то воля Вашего Преосвященства, – сказал я, стараясь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

– Нет, нет, нет, – взмахнул он руками. – Что ж это мне, волчонок, клыки тебе рвать? – рассмеялся. – Ты искренний честный человек, который даже своему епископу в силах высказать прямо в глаза то, что накипело на сердце. И именно таким я тебя и люблю…

Я низко поклонился и взял под мышку протоколы допросов. Последние слова епископа немного меня охладили, поскольку его приязнь могла оказаться столь же опасной, как и его ненависть. А может, еще опасней.

– Приди, когда будешь готов, – добавил он, когда я был на пороге. – Расскажешь, что обо всем этом думаешь. Ах да, и скажи этому, за дверью: пусть ждет, пока не позову.

– Конечно, Ваше Преосвященство.

За дверью каноник по-прежнему сидел на лавке и наливался злостью.

– Отче каноник, – произнес я вежливо. – Его Преосвященство просит…

Каноник сорвался с места.

– …чтобы ты сидел на жопе ровно, пока он не решит тебя вызвать, – докончил я громко и услышал очередное фырканье канцеляриста.

Я вышел на лестницу и, весьма довольный собою, развернул подписанный епископом пергамент. Его Преосвященство накорябал там несколько неясных слов, но я разглядел сумму, которую он приказал выплатить. Было там триста крон. Бог мой, триста крон! Его Преосвященство небось приболел. Бывали времена, когда сумма в триста крон не произвела бы на меня впечатления, но нынче была она словно избавление. Так уж оно сложилось, что когда ты с похмелья – с радостью пьешь даже плохенькое винцо: то самое, которое – когда ты при деньгах – приказал бы в наказание залить корчмарю в глотку.

Впрочем, триста крон – всегда триста крон. На такую сумму в Хезе можно жить и полгода (а коли скромно – хоть и год), и это означало, что у вашего нижайшего слуги по крайней мере в течение месяца будет что есть и что пить, а возможно, я даже оплачу самые важные долги.

Щедрость епископа была воистину поразительной, но я не думал, что это мое многодневное ожидание смягчило сердце Его Преосвященства. Герсард просто любил быть великодушным. Некогда один из братьев-инквизиторов сказал, что епископ по-настоящему любит только меня. Если и была это правда, то признаюсь – бывали у него странные способы выказывать эту любовь…

Я добрался до корчмы, в которой снимал комнату, стараясь не идти сквозь толпу. Вообще-то воришек я не боялся, но береженого Господь Бог бережет. Ведь на моем пути мог попасться и талант с золотыми пальчиками, а потеря трехсот крон бы меня крайне расстроила.

Корфис грелся на лавочке перед корчмой, подставив лицо солнечным лучам.

– Работа кипит, – сказал я.

Он лениво открыл глаза.

– Мордимер, – усмехнулся. – А ты нынче рано.

– Ага, – согласился я. – Напомни, сколько там я тебе должен?

Он открыл глаза шире.

– Не говори, что у тебя есть деньги! – почти крикнул.

– Знаешь, Корфис, об этом вовсе не обязательно знать всему Хезу, – покачал я головой. – Пойдем ко мне.

Мы поднялись по скрипящим ступеням. Комната, которую я снимал, находилась в конце коридора, и вели в нее четыре высокие ступеньки. Двери закрывались на массивный замок, но я по опыту знал: умелый взломщик справится с ним очень быстро. Только вот внутри немного было ценных вещей. За исключением разве что официального инквизиторского наряда: черного кафтана с вышитым серебром сломанным распятием, черного плаща и такой же черной шляпы с широкими полями. Но я не думал, что сыщется смельчак, который решится своровать мой наряд. В конце концов, попытка выдать себя за инквизитора каралась столь сурово, что даже отчаянного смельчака от одной мысли о последствиях наверняка бросило бы в пот.

Еще здесь – прямо на полу – громоздились книги, которые я получал в подарок от мастера-печатника Мактоберта, и одна стопка служила вместо ножки расшатанному стулу. А кроме – кровать, столик, кресло, масляная лампа, сундук со сменной одеждой: вот и весь скарб бедного Мордимера.

Я уселся в кресле, а Корфис – на кровати, которая опасно затрещала под его весом.

– Получается сорок пять крон, Мордимер, – сказал он.

– И как же оно так получается? – спросил я.

– Еда и питье, – выставил Корфис кривой палец с обломанным черным ногтем. – Комната, – выставил второй. – А кроме того – уборка и стирка, – выставил еще пару.

– Ох, Корфис, не загибай, – ответил я. – Тебе б еще доплачивать мне за то, что в этой грязной норе живет инквизитор. Случались у тебя в последнее время кражи или драки? Хоффер из «Треснувшей Бочки» дает мне комнату и постой задарма, только б я у него жить согласился, но там полно крыс, а я не люблю, когда посреди ночи меня будят крысы. Хоффер говорит, что они просто хотят понюхать новичка. Жаль только, что нюхают они зубами, да? – рассмеялся я собственной шутке.

Корфиса мое чувство юмора как-то не порадовало. Он сплел пальцы и вздохнул.

– Ты, Мордимер, всегда так все обернешь, чтобы стало по-твоему, – сказал. – А знаешь ли, сколько одного только вина ты выпиваешь? И я ведь еще считаю тебе по-божески!

Шансов меня разжалобить у него не было. Тот, кто строит вторую корчму, не заслуживает, чтобы другие рыдали над его мошной. Да и вино в его гостинице чрезмерно сдабривали водой. Корфис был тот еще пройдоха, несмотря на простоватый вид. Внешность обманчива.

Я вынул из кармана две пятикроны и золотой дукат – то есть меньше половины того, чего сперва потребовал Корфис.

– Держи, старик, – сказал я ему. – Пусть моя утрата согреет тебе сердце.

Корфис скривился, но деньги принял. Попробовал дукат на зуб, усмехнулся.

– Пусть будет моя кривда, – махнул рукою.

Когда вышел, я решил без отлагательств начать изучение протоколов допросов. Успел заметить, что писарь корябал как курица лапой, но, к счастью, в нашей славной Академии Инквизиториума, кроме прочего, учили разбирать и не такие каракули. Мои учителя прекрасно знали, что писари во время допроса не раз и не два прикладываются к бутылочке вина либо водки. Особенно если в этот момент за ними не следит инквизитор.

Я уселся за стол, зажег лампу и погрузился в чтение, зная, что я – первый инквизитор, который имеет возможность ознакомиться с этим протоколом. Читал, и по мере чтения мне все труднее было поверить собственным глазам. Я знавал всякие ереси, часть из них сам же искоренял, о других слышал из уст раскаявшихся грешников. Но не думал, что ересь, которую я некогда раскрыл в местечке Гевихт, настигнет меня в Хезе. Отвратительное богохульство, похоже, ширилось.

«Господь наш, Иисус Христос, умер на кресте, чтобы искупить наши грехи…» – вот что говорил один из монахов.

«Возмущение среди допрашивающих», – записал на полях писарь. И неудивительно, я бы и сам возмутился. Ведь хватало свидетельств, что Господь сошел с Голгофы и вместе со своими апостолами вырезал половину Иерусалима, как об этом не слишком изящно, но совершенно в соответствии с правдой сказал некогда мастер-печатник Мактоберт. «Не мир пришел Я принести, но меч»[20], – сказал Господь и был совершенно прав, поскольку чернь, освободившая Варраву, заслуживала лишь того, чтобы даровать ей быструю смерть.

«…но в тело его вошел, – продолжал еретик, – фальшивый Христос, Зверь-о-Девяти-Головах, который вместе с обманутыми апостолами овладел Иерусалимом…»

«Возму…» – и дальше клякса: ровно столько сумел написать секретарь. И дальше дописка: «спустя две молитвы допрос возобновлен».

Интересно, что же они делали во время того перерыва? – спросил я себя. Били допрашиваемого? Это было бы весьма непрофессионально, но как знать? Я глянул на список присутствовавших на допросе. Четверо: ведущий допрос отец-каноник Одрил Братта, судебный писарь Сигмонд Хаусманн, мастер-палач Фолькен. Четверо? А куда же подевался четвертый? Я внимательно осмотрел пергамент, но на нем не было и следа скобления или исправлений. Эта подробность, как видно, прошла мимо внимания тех, кто протокол читал. Да и что могла означать пометка: «Возбуждение среди допрашивающих»? Я слабо представлял себе, чтобы палач Фолькен мог быть назван «допрашивающим» или что так посмел бы о себе написать судебный писарь, который и вопросов-то обвиняемому не имел права задавать.

Отсюда можно было сделать лишь один вывод: кто-то был там вместе с отцом-каноником. Но кем был тот четвертый и отчего имя его не названо в протоколе?

Я налил себе кубок вина, выпил половину и глубоко задумался. Что ж, возможно, оставшаяся часть протокола рассеет мои сомнения? Возможно, это лишь ошибка, вызванная невнимательностью писаря?

С другой стороны, странным было назвать по имени мастера Фолькена и не назвать одного из судей. Одного из двух судей. Кем он был, что его не упомянули в официальном протоколе? Фолькена я об этом не мог спросить, поскольку тот лежал без сознания в лазарете, но оставались отец-каноник и судебный писарь. Каноник должен знать, кто был с ним в составе суда, и ему придется поделиться этим знанием со мной. Хочет он того или нет – ведь нынче я был гончим псом епископа, а это означало, что достойный Одрил Братта мог меня ненавидеть, но должен был вежливо отвечать на все вопросы, какие только я захочу ему задать.

Я, однако, решил, что удобней будет сперва расспросить Сигмонда Хаусманна, чьи каракули мне как раз приходилось читать. Никогда ранее не слыхивал об этом человеке, но откуда б мне знать всякого судебного писаря? Я подумал, что подробную информацию сумею получить в Инквизиториуме, чья канцелярия всегда старалась тщательнейшим образом вести личные книги.

* * *

Как я и надеялся, в Инквизиториуме нашлись нужные документы – пусть даже называть документами несколько предложений, написанных на куске пергамента, было преувеличением. Сигмонд Хаусманн не успел отличиться ни чем-то особенно хорошим, ни чем-то особенно плохим, и все сведения о нем ограничивались фактом, что три месяца он служил судебным писарем епископского суда, был отправлен на работу к канонику Братте, а еще – что обитал с матерью на одной из улиц подле набережной, неподалеку от рыбного рынка. Я мысленно вздохнул, сокрушаясь, что вновь придется идти через этот рынок, но решил, что с Хаусманном куда проще встретиться у него дома, поскольку это позволит нам вести спокойный разговор, без вмешательства посторонних.

Мне показалось, что к дому Хаусманна я принес на себе весь смрад рыбного рынка, но наверняка это были лишь мои фантазии, поскольку я не заметил, чтобы хоть кто-то из людей, сидевших у дома, при виде меня кривился или зажимал нос. Другое дело, что соседи судебного писаря не были – судя по внешнему виду – людьми утонченных вкусов и не грешили чрезмерной элегантностью.

– Сигмонд Хаусманн – где мне его найти? – Носком сапога я тронул стопу одноглазого дедка, который как раз сморкался в руку.

В ответ я услыхал несколько фраз, свидетельствовавших о том, что этот нищий не был высокого мнения ни о моей матери, ни о мне самом.

– На втором этаже и налево! – крикнул мне какой-то сопливый малец, пробегая мимо.

Я толкнул дверь и вошел в темный душный коридор, насыщенный запахами мочи и кала. Знал, что судебным писарям платят немного, но не думал, что настолько. А Хаусманн работал в своей профессии недолго и попросту не успел еще набрать достаточного количества взяток, чтоб позволить себе сменить место жительства на более сносное.

Я вскарабкался по скрипящей рассохшейся лестнице и, следуя указаниям мальца, повернул налево. Подле узкого окошка в конце коридора сидела молодая нечесаная девка с потерянным лицом и кормила грудью младенца.

– Ш-ш, кусается, малой паразит, – пробормотала, увидев меня, и ударила ребенка пальцами по щеке. Младенец заверещал.

– Сигмонд Хаусманн, – сказал я. – Где он обитает?

Она кивнула на дверь, подле которой я как раз стоял.

– Но он болен, – сказала, когда я отвернулся.

– И чем же?

– А у матери Хаусманна спросите, – пожала она плечами и снова болезненно шикнула. – Ишь как жрать хочет, смотрите-ка! – сказала сердито, глядя на ребенка едва не с ненавистью. – И отец его был таким же. Только жрать и давай…

Слово «был» в ее устах натолкнуло меня на мысль, что мужчина нашел себе стол с чуть более культурным обслуживанием – и это свидетельствовало о его рассудительности.

Я постучал в указанную дверь, а когда никто не отозвался – сильно ее толкнул. Та отворилась, поскольку никто не обеспокоился, чтобы запереть ее хотя бы на засов. Внутри стояла духота еще более сильная, нежели в коридоре, поскольку окон здесь не отворяли. Да что там: здесь не открывали даже ставней, в комнате царил полумрак, и некоторое время мне пришлось привыкать, чтобы увидеть хоть что-то.

– Кто здесь? – услыхал я старческий, измученный голос, который мог принадлежать как женщине, так и мужчине.

Я сделал несколько шагов и дернул за ставни. Те скрипнули, и теперь я мог внимательно осмотреться. Здесь была лишь одна комната, в углу которой громоздилась истинная берлога. Там лежал неподвижный, смертельно бледный юноша с длинными, черными, слипшимися от пота волосами. Рядом сидела согбенная старуха – будто сморщенный гриб с седой шляпкой.

– Сигмонд Хаусманн? – спросил я, кивнув на больного.

– А вы кто такой? – скрипнула она в ответ. – Я никаких долгов не отдам, ничего у меня нет…

– Отвечайте на вопрос, – рявкнул я. – Это Сигмонд Хаусманн?

– Сигмонд, Сигмонд, – ответила. – Умирает, бедолага… – всхлипнула и утерла глаза грязным рукавом.

– Что с ним?

– А вы что, доктор? – снова ответила она вопросом на вопрос.

– Меня прислал епископ, – ответил я ей.

И это были неосторожные слова, поскольку старуха вскочила с достойной зависти резвостью и упала мне в ноги.

– Лекаря, господин, прошу вас, лекаря. У меня уже ничего нет, а задаром кто ж сюда придет…

– Успокойтесь. – Я с трудом вырвался из ее объятий. – Отвечайте на вопрос!

Она снова скорчилась в углу и обняла колени узловатыми пальцами.

– Что вы хотите знать?

– Чем болен ваш сын?

– Никто не знает, – фыркнула она. – Лежит так уже несколько божьих дней и словом не отзовется.

Я приблизился к берлоге – с отвращением, ибо смрад кала и мочи был здесь силен, а из разорванного матраса торчали клочья грязной соломы. Дотронулся до шеи Хаусманна. Жилка билась. Медленнее и слабее, чем у здорового человека, но все же билась. Кроме того, я видел, что утлая грудь писаря время от времени вздымается в спокойном дыхании. Несомненно, был он жив, только вот состояние его до странного напоминало состояние мастера Фолькена, о коем вспоминал епископ. Удивительно, что у обоих были сходные симптомы, и я даже подумал, не новая ли это болезнь, которую они подхватили, например, от допрашиваемых.

Я отступил на пару шагов и машинально отер руку о плащ.

– Он ничего не говорит во сне? – спросил. – Никакого бреда?

– Ничего, господин, – покачала старуха головой. – Лежит как мертвый, а я даже не знаю, что делать и кого просить о помощи. Может, вы, господин…

Я оставил ее в комнате – плачущую и стенающую, поскольку решил, что ничего более от нее не узнаю. Что ж, Сигмонда Хаусманна наверняка следовало списать со счетов, как и мастера Фолькена.

Мне остался лишь третий упоминавшийся в протоколах по имени свидетель допроса – сам каноник Братта. Не скажу, чтобы я горел необоримым желанием беседовать с этим амбициозным, горделивым и невоспитанным человеком, особенно если учитывать, что сам-то я был образцом скромности. Но как официальный следователь Его Преосвященства нынче я имел над каноником преимущество, проистекавшее из системы служебной иерархии. Тем не менее я не питал особой надежды на то, что он попытается помочь мне в решении этой загадки.

Похоже, епископ Герсард хотел убить двух зайцев одной стрелой. Во-первых, он желал раскрыть таинственное дело, а во-вторых, хотел еще раз рассорить церковников с инквизиторами. Говоря честно, я не видел в этом особого смысла, поскольку мы и так крепко не любили друг друга, и чувство это не было нужды дополнительно подпитывать.

* * *

Каноник Одрил Братта (и что это вообще за имя такое, милые мои? Разве кто слыхал о святом Одриле?) обычно исполнял служебные обязанности в канцелярии, неподалеку от собора Христа Мстителя. Собор был одним из красивейших зданий в Хез-хезроне, строили его лет двадцать, а злые языки утверждали, что каждый кирпич собора пропитан кровью рабочих. Слова эти были изрядным преувеличением, ибо не думаю, чтобы во время работ погибло там больше, чем пара десятков каменотесов. Возможно, легенда о тяготеющем над собором проклятии вызвана была смертью главного архитектора – я не смог бы сейчас вспомнить его имя, – который погиб, прошитый стеклянными обломками разбитого витража. И разве смерть эта не была достойна воспоминаний и анекдотов? Никакого тебе простецкого кирпича на голову, но сцена, насквозь пропитанная духом театральности!

У собора были три башни разной высоты, и на каждой колокол разного тона, а кроме того, на средней – огромные часы, где ежечасно появлялись одиннадцать апостолов, а каждые двенадцать часов – фигурка Иисуса Христа, что протыкал мечом фигурку Иуды Искариота. И это было зрелище, которое собирало как толпы приезжих, так и жителей Хеза, что охотно глазели на него в десятый или сотый раз. Оставалось надеяться, что их привлекает не только жажда легкомысленного развлечения, но и желание принять участие, пусть и символическое, в триумфе добра над злом. Полагаю, именно таковым было и желание ремесленников, которые создавали эти часы на заказ предыдущего епископа Хез-хезрона.

Здания канцелярии располагались за оградой собора, укрытые в ухоженном саду. Обычному человеку без соответствующих бумаг проникнуть туда было непросто, но официальная одежда инквизитора, в которую я как раз облачился, удержала стражников от каких-либо расспросов. Что ж, так уж повелось, что не нас, инквизиторов, принято расспрашивать.

– Каноник Братта. Он в канцелярии? – спросил я проходящего мимо ксендза в обтрепанной по подолу сутане.

– Д-да, – ответил тот, заикаясь: заметил сломанное распятие, вышитое серебром на моем кафтане.

– У себя?

– Да… Наверное…

Я кивнул и пошел дальше. Отца-каноника я нашел, когда тот как раз выходил из кабинета. Когда он увидел меня, да к тому же в служебном наряде, широко распахнул глаза. Мне показалось даже, что побледнел, хотя это могло оказаться лишь моим набожным желанием.

– Не беспокойтесь, каноник, – сказал я благожелательно. – Я займу у вас буквально минутку…

Он без слов отворил дверь и вошел первым, приглашая меня внутрь небрежным жестом. Пальцы его были очень худыми и очень бледными, на среднем же он носил скромное кольцо с темным камешком в оправе.

– Что вас привело? – спросил, усаживаясь в резное кресло под окном и не предлагая присесть мне. Так что я сделал это без приглашения.

– Служба, – вздохнул. – А вернее – поручение Его Преосвященства расследовать дело, которое велось против еретиков и в котором участвовали мастер Фолькен и писарь Хаусманн. А вы там были, насколько помню, ведущим допрос…

Он снова беззвучно кивнул. Но потом глубоко вздохнул.

– Раз уж Его Преосвященство вас прислал, у меня нет другого выхода, как с вами поговорить. Но я хочу, чтобы вы знали, сколь отвратительна мне ваша компания. – Он глянул на меня так, чтобы я прочел в этом взгляде презрение, однако я, как ни странно, увидел в нем прежде всего обеспокоенность.

– Я пришел сюда не разговаривать с вами, но допросить вас, – сказал я резко. – Разве что вы желаете быть официально вызванным в Инквизиториум. А ваше отношение ко мне не имеет никакого отношения к делу…

Конечно же, для столь важной особы, как каноник кафедрального собора Иисуса Мстителя, вызов в Инквизиториум не представлял никакой угрозы. Мы ведь не могли подвергнуть его рутинному, связанному с пыткой допросу без специального дозволения епископа, да и с этим позволением каноник имел право воззвать к самому Святому Отцу. Но визит в Инквизиториум, где его всецело презирали, наверняка не пришелся бы ему по вкусу.

– Так спрашивайте, – сказал он сухо и потер руки, хотя день был жарким, а в кабинете стояла духота.

– Кто был с вами во время допроса, кроме Фолькена и Хаусманна?

– Никого, – пожал он плечами. – Это было лишь начальное следствие.

Я не стал опровергать это утверждение, но, не скрою, удивился. Даже если Братта лгал, почему он думал, что я не ознакомился с протоколом Хаусманна, каковой протокол эту ложь раскрыл бы?

– Что произошло на допросе?

– Этот пьяница, – заскрежетал он зубами, – Бог свидетель, я должен был обратить внимание, что он едва держится на ногах… – говорил он, очевидно, о Фолькене, что все равно не проясняло ситуацию.

– Получается, Фолькен сперва совершил ошибку и убил одного узника, а вы, не возразив и словом, позволили ему пытать второго, которого он тоже прикончил? Так?

Одрил Братта поджал губы так сильно, что рот его превратился в ровный розовый шрам, который неестественным образом пересекал его лицо.

– Я совершил ошибку, – прошипел каноник.

– Где сейчас тела? Отчего умерли допрашиваемые… – я поднял руку. – Знаю, знаю, их пытали, но хочу знать, что именно сделал Фолькен, что пытка превратилась в казнь. Вызывали ли медика, а если вызывали, то где я могу найти его рапорт?

Каноник встал, а кресло, на котором он сидел, со скрипом отодвинулось.

– Я не должен отвечать на ваши вопросы, – сказал он рассерженно. – Особенно когда их задают подобным тоном!

– Я пришел сюда не по собственной воле, – ответил я ласково. – Напомню вам, отец-каноник, что меня прислал епископ Хез-хезрона, и уж поверьте, я на сие задание не напрашивался. Потому чем быстрее мы завершим дело, тем лучше и для вас, и для меня. Вы ведь должны понимать, что епископ любит получать ответы на те вопросы, которые задает. Быстрые и уместные ответы… – Я вздохнул поглубже и добавил печальным, серьезным тоном: – И конечно же, я с покорностью должен сообщить вам, что вы можете опротестовать решение Его Преосвященства относительно назначения меня следователем. Епископу, несомненно, придется по вкусу ваша принципиальность…

– Нет-нет, – взмахнул он руками, и по лицу его скользнула тень. – Не стоит беспокоиться, мастер. Вы правы. – Каноник кивнул, хотя сделал это с видимым усилием. – Давайте попытаемся покончить с этим как можно скорее.

– Итак?

– В случае с первым узником было тяжело говорить о вине Фолькена, – сказал каноник. – Вы ведь наверняка из собственной практики знаете, что встречаются люди слабого здоровья, которых самый вид инструментов и приготовлений к пыткам может привести к смерти…

– Это так, – признал я, поскольку и у меня был случай, когда допрашиваемый умер на столе, прежде чем я успел к нему прикоснуться.

– Потому – и только потому – я позволил Фолькену продолжить, ведь в первом случае это не было его ошибкой.

– Ну а второй?

– Знаете, есть такой стол с винтовой плитой для сдавливания… – он глянул на меня вопросительно, понимаю ли я, о чем идет речь, и я кивнул.

– Фолькен слишком сильно прикрутил винты и удушил того человека…

– Меч Господа, – рявкнул я. – Да такой ошибки не совершил бы даже ученик, а это ведь мастер гильдии палачей!

– Может, он пил с вами всю ночь… – Каноник метнул на меня косой взгляд.

– Не знаю, с кем он пил, но явно не со мной, – ответил я ледяным тоном. – Что сделали с телами?

– Вывезли в Ямы, – пожал он плечами. – Как обычно. Позавчера вечером.

– Обычно, дорогой каноник, – сказал я ему язвительно, – их перевозят на вскрытие и составляют подробный рапорт. Жаль, что в этом случае процедура не была соблюдена.

– Мы не согласуемся с вашими процедурами, – сказал он, и я видел, что он зол, хотя пытается это скрыть.

– Ладно уж, – махнул я рукою великодушно. – Что случилось, то случилось. Но я хотел бы узнать, отчего мастер Фолькен и писарь Хаусманн лежат в летаргии и наверняка вскоре умрут? Допрашиваемые были больны? Могли их чем-то заразить?

– Мне об этом ничего не известно, – ответил он.

– Странно, что вы не боитесь, что и с вами случится нечто подобное, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Два человека, которые участвовали в том же допросе, что и вы, умирают, а у вас нет ни малейших опасений?

– Полагаюсь на Господа в милости Его, – ответил он, не отведя взгляда.

– Это достойно удивления, – ответил я, вставая с кресла. – Покорнейше вас благодарю, отец-каноник, что согласились ответить на мои вопросы. В рапорте Его Преосвященству не премину отметить: вы выказали немало доброй воли…

Он покраснел от злости, но ничего мне не ответил. Когда же я выходил, демонстративно отвернулся к окну.

Неторопливо шагая по саду у собора, я раздумывал над тем, что можно предпринять в этом скверном деле. Конечно, я мог принять слова каноника за чистую монету, быстро состряпать рапорт Его Преосвященству и позабыть о проблеме. Но сперва следовало задать себе несколько вопросов. И самый важный из них звучал так: епископ хотел, чтобы я прижал каноника, или же, напротив, хотел, чтобы Инквизиториум официально положил дело под сукно? Если верно второе, может статься, что дополнительные усилия с моей стороны будут восприняты безо всякого энтузиазма.

Впрочем, не буду скрывать: я руководствовался и весьма грешным интересом, продолжая задавать себе вопрос: кем же был тот четвертый, присутствовавший на допросе? И почему Одрил Братта отрицает, что в пыточной находился кто-то, кроме палача и писаря? Кого покрывал отец-каноник? Разве что неопытный писарь Хаусманн ошибся, переписывая протокол. Но, Боже мой, он ведь не был настолько неопытен, чтобы не уметь сосчитать до четырех!

Ну и последнее: как же так вышло, что и писарь, и палач находятся теперь между жизнью и смертью? И действительно ли их состояние связано с допросом? Я верил, конечно, в невероятные совпадения, поскольку жизнь давала мне к этому достаточно поводов (порой – к моей радости, порой – к искренней печали). Но именно поэтому я не намеревался исключать никакой возможности.

Я мог приказать следить за каноником либо же попытаться самому стать его ангелом-хранителем, но я не думал, чтобы каноник был настолько глуп, чтобы в ближайшее время заняться чем-то подозрительным. С другой стороны, правду говорят, что даже самые ловкие преступники попадаются, совершая глупейшие ошибки. А ведь Одрил Братта был человеком горделивым и самоуверенным. Допускал ли он вообще, что Инквизиториум осмелится за ним следить?

И все же пока я решил копать в другую сторону и проведать место, где двое обвиненных монахов нашли свое последнее пристанище. Речь, ясное дело, шла о Ямах. Это не самое приветливое место, милые мои, а уж поверьте, что если ваш нижайший слуга говорит о некоем месте «неприветливое», обычному человеку и вовсе не стоит совать туда нос.

Впрочем, честно говоря, Ямы оживали лишь после сумерек, и жизнь их была, хм-м… как бы это сказать… весьма специфической. Но сейчас, при свете дня, я мог надеяться, что сумею поговорить кое с кем, кто захочет дать мне ответы и притом не попытается доставить лишних хлопот, которых в Ямах хватало.

* * *

Ямы лежали за стенами Хез-хезрона, далеко от главного тракта, но к ним вел неплохой большак, хоть и разбитый колесами телег в дождливую погоду. Можно сказать, при Ямах возникло поселение людей, которые жили с мертвых. Могильщики, возницы и прежде всего кладбищенские «гиены». Вокруг Ям роились и мелкие перекупщики, худшие из гулящих девок, самогонщики да прочая голытьба. Правда, трупы попадали сюда, уже обобранные в Хез-хезроне от всего ценного, но человеческая изобретательность не знала границ. Ходили даже слухи, что была группа «гиен», связанная с гильдией мясников и доставлявшая тем обработанное человеческое мясо, но я надеялся, что в этих слухах нет и зерна правды. Хотя я помнил, как епископ и бургграф проводили по этому делу тайное следствие, которое, к счастью, не принесло никаких результатов. Признаюсь также, что когда я вспоминаю об этих слухах, даже телятина либо ягнятина кажутся мне на вкус несколько непривычными…

Я знал, что в Ямах высшей властью нераздельно обладал Куно Тауск, прозываемый Жабой, но я никогда не имел случая встретиться с этим человеком. Именно он распоряжался, куда отправлять телеги с трупами и где копать очередные могилы. Также именно он следил за порядком, в качестве помощников наняв стаю отчаянных негодяев, которым платили из городской казны. И он властвовал железной рукою, добившись, чтобы никто не вмешивался в его работу, так что можно было сказать, что в Ямах он был удельным владыкой, избежать приговоров которого невозможно.

Конечно, главной задачей Тауска и причиной, по которой его работу оплачивали из бюджета города, было обеспечение безопасности кладбища. Никто ведь не хотел, чтобы из Ям распространилась зараза, которая быстро добралась бы и до Хеза…

Тауск правил из квадратного кирпичного дома рядом с дорогой. Вход охраняла пара человек, и выглядели они так, что никто не захотел бы повстречаться с ними один на один на темной улице. Но, увидев инквизиторскую одежду, они быстро подрастеряли гонор и сделались покорны – хотя бы с виду.

– Господин Тауск у себя, – сказал один из них чрезвычайно вежливо. – Позвольте, господин, я вас проведу…

Комната, в которой я нашел Тауска, была чистой и прибранной, а сам распорядитель сидел за обильно накрытым столом и угощался вином и едой. Увидев меня, он поднялся.

– Нижайше приветствую, – сказал. – И что привело мастера Инквизиториума на мой скромный порог?

Теперь я понял, отчего его называли Жабой. Был он низким, полным, кожа его обладала нездоровым зеленоватым оттенком, глаза же были выпучены и широко расставлены. К тому же он обладал отвисшим вторым подбородком. И вправду, ты постоянно ожидал, что он в любой миг выпрыгнет из кресла и заквакает.

– Я – Мордимер Маддердин, – представился я. – Лицензированный инквизитор Его Преосвященства…

– Я слышал о вас, слышал, – сказал он, и глаза его, казалось, даже не моргали. – Чем же я могу вам помочь? – спросил он меня, небрежно махнув рукою и подавая знак своему подчиненному, чтобы тот вышел прочь.

– Признаюсь, мне понадобится ваша помощь, – сказал я. – Дело, с которым я пришел, не из простых…

– Присаживайтесь, мастер, – указал он мне в кресло. – Вина? Пирожных?

– Охотно, – ответил я, потянувшись к кубку.

– Тут, в Ямах, не бывает простых дел, – кивнул он, я же все ждал, когда он наконец моргнет. Было что-то неестественное в этом его мертвом, равнодушном взгляде. – Но я всегда охотно помогаю нашему любезному Официуму, особенно учитывая, что и он оделяет нас толикой работы…

Я слегка усмехнулся, дав понять, что понимаю и ценю вовремя сказанную шутку.

– Говорите, мастер… – Он наконец моргнул и снова сосредоточил на мне лишенный всяческих эмоций взгляд.

– Два дня тому были допрошены с плачевным, увы, результатом, двое монахов. Тела должны были привезти из городской тюрьмы позавчера вечером или ночью. Я хотел бы эти тела осмотреть…

Долгое время он смотрел на меня.

– Со всем уважением, мастер, – сказал наконец, – но коли б вы знали, сколько тел нам привозят каждое утро…

– Именно, – сказал я. – Утро. А эти тела привезли вечером.

– Ну уже кое-что, – признал он неохотно. – Говорите, из городской тюрьмы?

Я кивнул.

– Могу спросить у моих людей, – сказал он, не двинувшись с места.

– Сделайте так, будьте добры, – попросил я.

– Но и я осмелюсь, если позволите, обратиться к вам с просьбой, – сказал он.

Ну да, подумал я. Именно этого и следовало ожидать, бедный Мордимер. Ничего не дается даром в этом не лучшим из миров.

– Я вас внимательно слушаю, – ответил я ему.

Тем самым я согласился на его условия: услуга за услугу, хотя оба мы знали, что я мог бы попросту приказать ему предоставить помощь следствию. Вот только в этом случае я бы наверняка не нашел в Ямах никакой информации.

– Один из моих помощников развлекся с некоей девицей, – сказал он безо всякого выражения, да и лицо его все время оставалось неподвижным. – Фортуна обернулась так, что его схватили люди бургграфа и бросили в темницу. Ну это-то пусть, темница пойдет ему на пользу. Но один из ваших, – я понял, что он имеет в виду инквизиторов, – собирается обвинить его от лица Святого Официума. А это уже… более серьезно.

– А что за дело до этого Святому Официуму? – удивился я. – Нас не интересуют ни насилия, ни прелюбодеяния. Разве что, – я нахмурился, – дело касается родственницы какого-нибудь инквизитора. Тогда, уж простите, но не сумею помочь, даже если бы захотел.

– Нет-нет, – возразил он. – Видите ли, эта девица была, скажем так, не совсем жива, когда он с ней развлекался. Я бы даже сказал, что была она совершенно мертва…

– Ах, вот что, – ответил я.

Это не произвело на меня большого впечатления, поскольку близнецы, которые сопутствовали мне во многих моих странствиях, тоже предпочитали общество женщин спокойных и мертвецки холодных. И кому это могло помешать? Ведь когда душа человека отлетает к Престолу Господнему, на земле остается всего лишь пустая оболочка. Подобное поведение может вызывать отвращение, но зачем бы нам его искоренять? Конечно, это лишь моя точка зрения, ведь Церковь в своей неизмеримой мудрости смотрит на эту проблему несколько иначе, и ее мнение я принимаю во внимание со всем уважением.

– Не могу ничего обещать, – сказал я. – Но сделаю все, что в моих силах, чтобы снять обвинения с этого человека.

– Мне этого хватит, – ответил он и склонил голову так медленно, будто опасался, что та оторвется от шеи. – Вы ведь друг друзей, Маддердин, и я слыхал, что ваше слово стоит дорого.

– Покорнейше благодарю за доверие.

– Следует доверять друг другу в наши тяжелые времена, – вздохнул он и моргнул – аж дважды подряд.

Чудеса порой случаются, милые мои. Я не многого ждал от визита в Ямы, однако же… Оказалось, что один из работников Тауска прекрасно помнит, как привезли тела из городской тюрьмы, и даже знает, где их похоронили.

– Я прикрою глаза на то, что у вас нет соответствующего разрешения, – сказал Тауск, глядя прямо на меня, и я понял, что он надеется: его приязнь будет оценена.

– Покорнейше благодарю, – повторил я снова.

– Мелочи, – обронил он, и я мог бы добавить: «махнул рукою», когда б не тот факт, что рука его двигалась столь величественно, словно он был владыкой, приветствующим толпу.

Мы ждали на краю ямы, а работники Тауска быстро копали. Когда они дорыли до трупов, я помахал ладонью перед носом. Тела, к счастью, были достаточно свежими, чтобы запах гнили не оказался слишком резким. Внизу лежало несколько трупов, но могильщик помнил, какие из них привезли из городской тюрьмы. Выволок их наверх, а я присел над телами на корточки.

– Не видно, чтобы их пытали, – сказал Тауск, и я не мог не согласиться с его наблюдательностью.

Но даже не это было самым важным. Во-первых, у обоих мужчин остались волосы на голове и теле, а одно из основных правил подготовки допроса – бритье подсудимых, чтобы дьявол не мог укрыться в волосах и помогать им советами. Конечно, это суеверие или, скорее, обычай, нынче лишенный смысла, но его строго придерживались, когда допрос вел священник… Мы, инквизиторы, не уделяли бритью чрезмерного внимания, поскольку прекрасно понимали, что Зло скрывается в мыслях и сердцах людей, а не в их волосах. Во-вторых же, оба монаха имели на коже родимые пятна и родинки, но я не нашел и следа, свидетельствовавшего, чтобы эти места протыкали иглами, согласно с законом и обычаем. И третье, самое важное: ни один, ни второй монах не имели тонзуры, а волосы их были куда длиннее, чем позволял устав Нищих Братьев.

– Какие-то странные монахи, – сказал управитель, и я снова мог лишь признать его правоту.

– Весьма вам благодарен, господин Тауск, – сказал я ему. – Полагаю, что я увидел все, что хотел увидеть.

– И я так думаю, – сказал он голосом совершенно невыразительным.

Потому что и правда: увидел, что хотел, и по результатам осмотра трупов выходило вот что – кем бы ни были люди, привезенные из тюрьмы и похороненные в Ямах, монахами они не были наверняка. И где же тогда искать монахов, которых допрашивал каноник Братта? И зачем вообще было устраивать подобную мистификацию? Отчего он прятал людей, обвиненных в ереси, и какой цели они должны были послужить?

* * *

– Мастер Маддердин, – канцелярист Инквизиториума поднял на меня усталые покрасневшие глаза, – я надеюсь, вы понимаете, насколько необычна ваша просьба?

– У меня – полномочия от Его Преосвященства… – только и ответил я, хотя сперва намеревался сказать, что я – специалист по необычным просьбам. Но вовремя прикусил язык.

– Полномочия полномочиями, – сказал он спокойно. – Но не вижу, чтобы в них было хоть что-то написано о слежке за людьми Церкви…

– «…всеми доступными способами…», – указал я ему пальцем фрагмент епископских бумаг.

Тот вздохнул.

– Ладно, – сказал наконец. – Но вы должны подписать приказ. И в случае осложнений перед Его Преосвященством будете отвечать лично. – Он глянул на меня и устало покачал головой. – Знаете, коли вдруг что – не хотел бы я оказаться на вашем месте.

– Конечно, – ответил я, поскольку, зная Его Преосвященство, сам бы в случае возникновения проблем не хотел оказаться на своем месте.

Просьба моя и вправду была крайне необычной, поскольку редко случалось, чтобы Инквизиториум начинал слежку за важными людьми Церкви без четкого приказа епископа Хез-хезрона, который, по сути, был (на словах и на деле) главой Святого Официума. В этот раз канцелярия решилась на небольшое отступление от правил, и я полагал, что каноник Братта мог благодарить за это в равной степени презрение и ненависть, каковые он вызывал у моих братьев-инквизиторов. И, как видно, эту ненависть он ухитрился внушить даже распорядителю Инквизиториума, сидевшему сейчас передо мной – хотя уж его-то обязанности были куда как рутинными. Что ж, Одрил Братта не сумел за свою жизнь завести добрых друзей в самых разных кругах и теперь мог за это поплатиться… Я же не собирался плакать из-за этого, хотя по природе своей – человек чрезвычайно сентиментальный и чувствительный.

Приняв решение о слежке, Святой Официум посылал соглядатаев. Личности их скрывались даже от инквизиторов, поскольку те тоже могли однажды оказаться под наблюдением, и было бы неправильно, если бы они без труда опознали шпиона. Кроме того, чем меньше людей знало подобные тайны, тем больше шансов, что дело не выйдет из-под контроля. Но лично я был уверен, что к некоторым рапортам соглядатаев имеет доступ не только Инквизиториум, но и тонги – прекрасно организованная группа преступников, действующих в Хез-хезроне. Понятное дело, я никоим образом не мог подтвердить этих подозрений, но они казались мне совершенно очевидными.

Главное, однако, было то, что через несколько дней я узнаю о канонике все: куда ходит, с кем встречается, о чем разговаривает и даже что предпочитает есть. И я надеялся, что это позволит мне выполнить возложенную на меня епископом миссию. Вместе с тем знание это могло привести меня туда, где при других обстоятельствах я не захотел бы оказаться… Хорошо еще, что я это понимал – я ведь и сам всегда твердил, что истина важна не сама по себе, а лишь относительно того, сумеем ли мы извлечь из нее пользу для нас самих.

Рапорт соглядатаев я получил через пять дней – и внимательно его изучил. Казалось, в жизни Одрала Братта нет ничего необычного: он исполнял священническое служение, занимался делами управления, дважды за это время проведал любовницу, а один раз – публичный дом, побывал на пиру, что давал один дворянин.

Однако я обратил внимание вот на что: трижды за эти пять дней каноник проведал церковь Богоматери Безжалостной, молясь там по несколько часов. Молясь, стало быть… Соглядатаи этого собственными глазами не видели, поскольку Одрил Братта входил в помещения для духовных лиц, знакомых настоятелю прихода. Но почему же каноник полагал, что молитва в маленькой церквушке лучше, нежели молитва в его собственном соборе? Ха, вот это-то и следовало проверить!

* * *

Церковь Богоматери Безжалостной находилась в самой старой части Хеза, той, что лежит в излучине реки. Церковь ютилась меж древними, полуразвалившимися домами, чьи фундаменты подмывались весенним половодьем. Да и сама церковь, окруженная железной оградой, выглядела не лучшим образом. Даже статуя Богоматери во дворе была в зеленой патине, давно утратив девичью мраморную белизну.

На сей раз я был не в официальных инквизиторских одеждах, но в обычном темном кафтане и темной шляпе с широкими полями: надвинул ее, чтобы скрыть лицо. Соглядатаи в рапорте подробно описали, куда входил каноник – именно это место я и намеревался проведать. И могло оказаться, что Братта не занят ничем предосудительным, пусть мне и не хотелось верить, что он не сыскал лучшего места для молитвы, чем эта запущенная церквушка вдалеке от собора и соборной канцелярии.

Церковный зал был пуст, темен и холоден. На стенах я приметил подпорченные временем фрески, за алтарем стояла деревянная фигура Иисуса-с-Мечом. Правда, рукоять меча была наполовину обломана, и никто, похоже, не собирался ее чинить. Говоря коротко, царила здесь картина упадка и нищеты, а ведь еще несколько – ну или десяток-другой – лет назад настоятель ее за сломанный меч Господа мог бы отправиться и на костер. Что ж, нынче Инквизиториум стал куда снисходительней, а время ошибок и чрезмерной истовости, когда целые города сгорали в жаре инквизиторских сердец, давным-давно миновало. Я, впрочем, полагал, что это нормальный ход событий, поскольку силе никогда не следует быть бессмысленной.

Однако даже в наше время здешний настоятель был достоин публичной порки и церковного покаяния. Ибо что это за пастырь, коли он не в силах следить за порядком в святом месте своей паствы? Я решил, что уделю должное внимание этому в рапорте Его Преосвященству. Может, это была мелочь, не достойная внимания, однако извлекать уроки из истории необходимо. Как и помнить то, что с благого намерения началась разрушающая церковный порядок ересь Палатината, оторвавшая от святой веры его богатые провинции. А стало быть, всякое проявление зла следует давить, едва зародится, ибо когда наберет силу, а люди привыкнут к нему, решения уже не дадутся столь просто.

Мне сообщили, что каноник входил в дверь, сокрытую в боковом нефе, поэтому я спокойным шагом направился туда же. Прежде я предусмотрительно оглядел погруженную в тень галерею под потолком, пытаясь понять, не наблюдает ли кто за мной украдкой. Но нет, в церкви, казалось, не было ни души.

Осторожно и легонько я нажал ручку позеленевшей меди, но дверь не шелохнулась. К счастью, похоже было, что ее заперли на замок, а не на засов изнутри. А с замком, с Божьей помощью, я как-то да управился бы: славная Академия Инквизиториума учит своих выпускников различным премудростям. Нам следует распознавать чары и ереси, обладать юридическими знаниями, ведать традиции и обычаи. Мы должны умело вести следствие, и уж поверьте, способность пытать – не самая важная, пусть и значима для дела. Кроме того, каждый инквизитор обязан отменно владеть оружием, распознавать яды, беззвучно двигаться и вскрывать даже самые сложные замки. Можно сказать, мы – люди всесторонне обученные, хотя и заплатили за это годами жесточайшего обучения в Академии. Но мало кто из нас жалеет о потраченных годах.

С замком я управился без труда: язычок уступил, казалось, первому же прикосновению отмычки. Я осторожно толкнул дверь, подозревая, что в этой церкви никто не смазывает засовы маслом. Глазам моим предстал темный коридор. Я взял с алтаря толстую восковую свечу и зажег ее. Уже со свечой в руке я переступил порог и аккуратно прикрыл дверь. Пошел по коридору, ступая крайне осторожно, и увидел в конце отвесную каменную лестницу, наверняка ведущую в подземелья.

Ха, становилось все интересней, хотя стоило принимать во внимание, что ступени могут вести всего-то в винный погреб. Вдруг Одрил Братта просто напивается здесь с настоятелем? Но разве соглядатаи не отметили бы в рапорте, что он выходил из церкви Богоматери Безжалостной пьяным? К тому же каноник не выглядел человеком, который неосмотрительно подвержен слабостям.

Я насчитал семьдесят ступеней, и, говоря откровенно, число их меня удивило: получалось, что место, в которое они вели, находилось куда глубже, чем я представлял. Изумление мое возросло, когда я увидел, что лестница привела меня в малый каменный зал. Совершенно пустой.

Я, однако, решил все тщательно проверить, поскольку мне казалось полным идиотизмом строить столь длинную лестницу, которая вела бы в такой крохотный подвальчик. Я осмотрел стены, присвечивая себе взятой с алтаря свечой. Но увидел всего лишь шершавые камни, древнюю кладку и влажные потеки. Конечно, это еще ни о чем не говорило. Если кто-то хотел скрыть тайный проход, он мог сделать это настолько изобретательно, что первый осмотр, пусть даже опытным глазом, ничего бы не дал. Поэтому я опустился на колени и, ползая по холодным камням, внимательно изучил сложенный из квадратных плит пол. Плиты были разного размера. Первый ряд всегда состоял из больших плиток, второй – из плиток, в четыре раза меньших.

– Ха! – сказал я себе, когда все же нашел то, что хотел найти.

Вынул из-за пояса нож и вставил в щель между камнями. Осторожно поддел плитку, чтобы не сломать острие, а после ухватился за нее пальцами и вытащил. Без труда, потому что, пусть и тяжелая, она не была скреплена раствором.

– Вот мы и дома, Мордимер, – пробормотал я сам себе, не скрывая удовлетворения.

Посветил и заметил в дыре железный рычажок. И что же теперь? Я потянул… Рычажок поддался, и что-то пронзительно скрипнуло в стене за моей спиной.

Я оглянулся. В каменной стене зияла щель, позволявшая пройти сквозь нее нетолстому человеку.

– Спасибо тебе, Господи, за благодать, коей Ты милостиво меня оделяешь… – произнес я и боком протиснулся в отверстие.

Я знал: найду ли здесь ответы на свои вопросы или нет, но дело уже достойно внимания. Ибо мы, инквизиторы, жаждем открывать затворенное, обнажать скрытое и узнавать неизвестное. Любая тайна пробуждает наше истовое желание ее выявить, а любая загадка молит о решении. Говоря языком простецов, нас можно назвать любопытными, но мы верим, что любопытство сие любезно Богу…

За проходом тянулся еще один коридор, и в конце его, справа, я увидел дверь. Осторожно приблизился и прислонился к ней ухом.

Я отчетливо слышал приглушенные голоса, доносившиеся изнутри, а в щель меж дверью и полом пробивался свет. Теперь следовало решить, что делать. Ворваться внутрь или спокойно подождать, пока кто-то выйдет? Изъяном первого решения могла оказаться запертая дверь. А напуганные моей попыткой вторжения, заговорщики (поскольку я уже не сомневался, что имею здесь дело с заговором) сбегут или же вызовут подмогу. И даже окажись дверь открытой – каков шанс, что внутри окажутся люди, которых я сумею одолеть?

Изъян второго решения состоял в том, что под дверью я мог ждать целую вечность, не зная, кто и когда пройдет по коридору…

Из двух зол я решил выбрать то, что позволяло разобраться с проблемами быстрее. Поэтому нажал на ручку, одновременно ударив в дверь плечом. Ввалился внутрь и увидел двух монахов, что ели, сидя за грубо сколоченным столом.

Это были именно они. Двое грешников, наделавших столько шуму. Те, из-за кого мне пришлось лезть в подземелья под церковью. Не казались слишком опасными (первый был мал, лыс и толст, второй – мал, лыс и худ), но я знал, что внешность бывает обманчива, а Зло часто принимает форму, на первый взгляд невзрачную.

Оба они вскочили с табуретов, перевернув кувшин с вином. По доскам на пол потекла красная струйка.

– Инквизитор, – пискнул Худой и отпрянул под стену.

– Инквизитор, – вторил ему Толстый.

В его случае я ожидал услышать голос глубокий и сильный, но раздался – снова – лишь писк; и если судить по нему, монах был из папских евнухов (может, отсюда и чрезмерный вес?), которые пели набожные песни во время месс. Злые языки утверждали, что нынешний папа пользовал евнухов не только как певцов, но за распространение таких лживых бредней можно было надолго оказаться в глубочайших подземельях. Что не означало, будто их никто не повторял. У нас же, инквизиторов, слишком много важных дел, чтобы выслеживать еще и людей со слишком длинными языками. И, насколько я знал, тайная полиция епископа тоже смотрела на это сквозь пальцы. Ведь у епископа, знаете ли, есть более важные дела, чем забота о доброй репутации Святого Отца…

– Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, – согласился я с ними, улыбнувшись в ответ на их удивительную сообразительность. – Полагаю, нам доведется поговорить с вами, милые братья, по душам.

Они замерли под стеной, таращась на меня с яростью и испугом.

– Как же так вышло, что двое монахов, которых в последний раз видели на столе палача Фолькена, скрываются в подземельях церкви? И как вышло, что им помогает каноник соборного капитула, ранее бывший главой судейской комиссии? Впрочем, – махнул я рукою, – не спешите отвечать. У нас будет достаточно времени для долгих разговоров, чтобы вы настежь распахнули предо мною свои сердца, – добавил я, снова усмехаясь.

– Ты ничего не понимаешь, инквизитор, – сказал Худой. – Но позволь нам…

– Позволю позже, – сказал я и добавил куда более резким тоном, вытащив из-за пазухи моток веревки. – Руки за спину.

– Мы укажем тебе путь истинной веры! – крикнул Толстый без малого с мольбой в голосе, но я подошел и наотмашь ударил его тыльной стороной ладони по губам. Он захлебнулся кровью.

– Руки! – повторил я.

На этот раз оба послушно повернулись ко мне спиною, и я связал им руки в запястьях, а после затянул узлы веревки так, чтобы монахам пришлось идти рядом друг с другом. Но веревка была достаточно длинна, чтобы я смог вывести их наружу.

Я вытолкнул обоих за дверь, в коридор – и увидел свет со стороны входа. Монахи тоже заметили, что помощь близка, и Толстый взвыл: «Инквизитор, здесь инквизитор!» Я ткнул его кулаком за ухо – и он свалился на камни как мертвый. Но мертвым не был, уж поверьте мне: не для того Мордимера Маддердина столько лет обучали, чтобы он с одного удара убивал полезных для следствия людей.

Худой повалился на товарища, я же перескочил через них, задув свечу. Держась поближе к стене, двинулся в сторону света. И как нюхом чуял, убравшись с середины коридора: мимо свистнула арбалетная стрела.

Я рванулся вперед, зная, что даже самому лучшему стрелку понадобится какое-то время, чтобы перезарядить оружие. Свет погас, я почти сразу наткнулся на человека в плаще и кольчуге – и одним быстрым движением воткнул ему нож в горло. Человек захрипел, обрызгав меня кровью из разрезанной артерии, пытаясь вцепиться мне в одежду. Я оттолкнул его и помчался дальше, слыша удалявшийся топот сапог. Мужчина в плаще и кольчуге был всего лишь охранником, главная же моя жертва убегала по темному коридору – наверняка зная дорогу куда лучше меня. Я мог ориентироваться только на слух, но догадывался, что человек бежит в пустой подвал. И если он доберется туда раньше меня – сумеет закрыть вход, поймав бедного Мордимера в ловушку. И тогда-то у него будет время вернуться с подмогой…

Хвала Господу, я успел ворваться в подвальчик, когда каноник как раз возился с рычагом. Теперь здесь горели два факела, вставленные в железные держатели на стене.

Мне едва хватило времени протиснуться в щель, и прежде, чем Братта вскочил, я с разбега пнул его в живот. Каноник сдавленно вякнул, отлетел под стену и ударился головой о камень. Я уж перепугался, не перебрал ли с насилием, но нет… Братта застонал, пытаясь вздохнуть, и начал подниматься на четвереньки.

– Приветствую вас, отец-каноник, – отозвался я сердечным тоном. – Что за неожиданная встреча…

– Будешь… будешь гореть в аду, – сумел прохрипеть он, утирая стекавшую по лбу кровь.

– Не исключено, хотя осмелюсь надеяться на иную судьбу, – ответил я спокойно. – Полагаю, однако, что в случае чего у вас хватит времени приготовить мне там местечко…

Он грязно выругался и все же сумел подняться на ноги.

Во всем этом деле была одна интересующая меня проблема и один вопрос, который я жаждал задать. Как знать, не получу ли я ответ, воспользовавшись тем, что Одрил Братта сейчас, скажем так, несколько не в себе? А будучи не в себе, люди говорят такие вещи, о которых при других обстоятельствах даже не заикнулись бы.

– Прошу вас, дорогой каноник, откройте мне, кем был тот четвертый человек на допросе еретиков?

– Четвертый человек, – сказал он, будто пробуя слова на вкус. – О да, скоро вы узнаете, кем был тот четвертый.

– Одного не пойму: что вынудило вас столь твердо отрицать его присутствие, коли писарь Хаусманн отчетливо записал, что был еще один допрашивающий?

– Я уничтожил протокол!

– Разве? – рассмеялся я. – Интересно, что же в таком случае читал я?

– Проклятый Хаусманн! – зашипел каноник. – Корябал хуже, чем курица лапой, а все же успел составить еще одну копию… Проклятие!

Я покачал головой.

– Плохой из вас конспиратор, – согласился я с ним.

– Это уже неважно, – пробормотал он. – Тот, кого вы называете четвертым человеком, покарал Фолькена и Хаусманна, поскольку те не поверили словам боголюбивых монахов. И покарает всякого, кто не примет единой и истинной веры! Я получил откровение! Я поклялся, – в голосе Братты послышался гнев, – до конца дней своих уничтожать тех, кто верит Зверю и его пророкам, а не нашему любимому Господу, умершему на кресте!

– Ага, – сказал я и решил пока не комментировать его еретические словеса, хотя мне уже приходилось иметь дело с таким безумным фанатизмом – в Гевихте. – Выходит, летаргия – дело рук четвертого человека? Хорошо, у нас еще будет время, чтобы вы спокойно объяснили, как все произошло.

В подземелье было холодно, влажно, гуляли сквозняки. На стенах мерцающим, неровным светом горели, немилосердно коптя, факелы. В этом дрожащем свете лицо Одрила Братта то проявлялось из тени, то исчезало в ней. А поскольку было оно измазано в крови – я от такого-то вида чувствовал мурашки по всему телу.

– Ты уже мертв, Мордимер, – сказал он мне и сплюнул на пол красным.

– Чему быть, тому не миновать, – ответил я беззаботно. – Но не просветите ли меня, драгоценнейший каноник? Кто меня убьет? Вы? Здесь и теперь?

– О, нет, не я, – ответил Братта со странной мечтательностью в голосе – которая мне чрезвычайно не понравилась, поскольку свидетельствовала, что за пазухой он все еще таит некую неожиданность.

– В таком случае… – я театрально огляделся, пожал плечами и пошутил: – Это будет ваш невидимый друг?

– Иногда – невидимый, – произнес он с мерзкой усмешкой. – Но теперь он – за твоей спиной.

Это, понятное дело, старый трюк, на который не купится никто, имеющий мало-мальский опыт и сколько-нибудь разума. Только знаете ли, милые мои, у Одрила Братты не было повода отвлекать мое внимание. Он стоял настолько далеко, что не сумел бы меня ударить, а я преграждал ему единственный путь к бегству. Поэтому я мог совершенно спокойно и без опаски оглянуться.

Так и сделал. И то, что увидел, заставило меня окаменеть (подозреваю, в миг тот Лотова жена казалась бы рядом со мною резвой газелью). У меня остались силы лишь на то, чтобы со свистом вздохнуть, и сознания хватило лишь на то, чтобы понять: руки мои трясутся, а на теле проступает ледяной пот.

Он высился позади меня, огромный и враждебный. С серыми крыльями, словно измазанными в грязи, и с лицом, изрытым морщинами. Глаза его пылали огнем, а в руках был сверкающий серебром меч.

– Я здесь, – сказал он, и голос эхом загремел по подвалу, – чтобы покарать неверных и спасти истинно верующих.

Эти слова меня отрезвили. Я взглянул ему прямо в глаза – и на этот раз без страха в сердце.

– «Ты не имеешь надо мной никакой власти, если не дано было тебе свыше»[21], – ответил ему словами Писания.

Он рассмеялся, а смех его звучал будто далекий глухой рокот.

– Малый человечек, – сказал он с презрением. – Будешь вечность молить о быстрой смерти, но не будет тебе дано.

– «А паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого»[22], – ответил я ему словами святого Павла.

– Думаешь, это тебе поможет? – Он смотрел на меня с интересом, словно на любопытную разновидность червя, с привычками которого стоит ознакомиться, прежде чем его растоптать. – То, что ты знаешь несколько ничего не значащих слов?

– «Блаженны стойкие сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны солдаты веры, ибо они будут наречены Сынами Божьими»[23], – сказал я.

Он крикнул с яростью и воздел меч. Острие вознеслось под потолок.

Я все еще не спускал с него взгляда и отчетливо видел, что его удивляет и злит мое сопротивление.

– Пади на колени, окажи послушание – и сохранишь жизнь! – рявкнул он.

– «Господь дал, Господь и взял. Да будет имя Господа благословенно»[24].

– Тогда погибни!

– Я – меч Ангелов и послушное орудие Господа. Да будет воля Его, – проговорил я быстро.

Серебристый меч пал, будто сплетенный пучок молний. Я закрыл глаза, ибо се был последний мой миг.

И тогда я услышал звон – словно от разбившегося хрустального бокала. Открыл глаза и увидел, что клинок Ангела столкнулся с другим клинком. И ударившись о него, разлетелся сотней серебряных осколков. В руках моего преследователя осталась лишь дымящаяся черная рукоять.

– Дальше ты не пройдешь, – услышал я тихий голос.

Рядом со мной стоял человек в бурой накидке. Лицо он скрыл под капюшоном, но сверкающие золотом волосы выбивались из-под материи. В руках сжимал меч, которым парировал удар. Был это мой Ангел-Хранитель – а своего Ангела-Хранителя узнаешь всегда, независимо от того, какой вид пожелает он принять.

Ангел с серыми крыльями отступил на шаг, а на его морщинистом лице отразились удивление и испуг.

– Иди от меня, проклятый, в огонь вечный[25], – простонал он.

– И кто теперь говорит цитатами? – рассмеялся мой Ангел-Хранитель, но я знал этот смех, как знал и то, что не сулит он ничего приятного.

И тогда мой Ангел-Хранитель изменился. Лицо его засияло, будто солнце, а одежды сделались белы как снег. Снежно-белые крылья возделись под самый потолок, а рукоять меча засверкала созвездием драгоценных камней. Вместо бурой накидки теперь был он облачен в серебристый полупанцирь, отполированный как зеркало, и в спадающий с плеч плащ.

– Се пришел час мести и расплаты, – сказал мой Ангел-Хранитель с нескрываемым удовлетворением, после чего вложил меч в ножны и раскинул руки. – Иди ко мне в объятия, Михаил[26].

Ангел, названный Михаилом, отступил с настолько явным испугом, что лицо его казалось зловещей маской, вырезанной, дабы пробуждать страх в сердцах живых существ. Но он не сумел сбежать от моего Ангела: тот шел, сильный, сияющий и улыбающийся. Золотые волосы развевались, будто под дыханием ветра. Внезапно его руки и крылья обвили серого Ангела, который крикнул полным страдания голосом. Когда я услыхал этот крик, то пал на колени, ибо звук поразил не только мои уши, но также глубины сердца и разума. Был он исполнен ужаса и отчаяния, и я не помнил, чтобы хоть когда-либо слышал нечто настолько ужасающее.

Но я не смог отказать себе в грешном любопытстве и, стоя на коленях на влажном полу, внимательно следил за тем, что происходило передо мной. Не думаю, что в мире много людей, которым даровано было лицезреть схватку двух Ангелов. Однако то, что происходило, нелегко было назвать схваткой. Ангел с серыми крыльями просто растворился в святом сиянии, которое, казалось, заглушает его крики. Я видел лишь его покрасневшее лицо и глаза, наполненные безбрежным страданием – и глаза эти делались все больше. Я знал, что надолго запомню эту картину.

А потом мой Ангел отступил и отряхнул с рук и крыльев серую пыль. Таков был конец существа, названного Михаилом.

Из угла послышался хриплый стон, и я увидел, как Одрил Братта пытается набрать в грудь воздух и рвет ворот рубахи.

– Йхххх! – рычал он, а с губ его стекала слюна, смешанная с кровью.

Он упал на колени, а я видел его выкатившиеся от ужаса глаза и лицо, налитое темной кровью. Еще миг-другой он держался за грудь, а потом руки его опали, и он грянулся лбом об пол. Я смотрел, как он дрыгает ногами, а потом делается недвижим. Что ж, не скрою: ему повезло умереть быстро – от прилива крови к мозгу: братья-инквизиторы, как и сам я, наверняка не дали бы ему покинуть сию юдоль слез так быстро и без страданий.

– Мордимер, мой Мордимер, – сказал Ангел со странными нотками в голосе. – Как ты мог решиться противостоять существу, которое некогда было сотворено из Господней Славы? Которое хоть и пало так низко, как никто ранее, но сохранило силу и мощь? Как ты мог думать, что даже твоя глубокая вера спасет тебя от одного из падших Ангелов?

– И все же так и случилось, – ответил я, поднимая взгляд, но тотчас отвел его, ибо в зрачках моего Ангела кружила бездонная пустота.

– И все же… – повторил он через мгновение тихим голосом, будто раздумывая над моими словами.

Сияние, освещавшее подвал, угасло, и когда я снова взглянул на Ангела, он опять был просто невысоким человечком в бурой накидке. Опирался на огромный светлый меч, но теперь тот до крайности странно смотрелся в его руках.

– Что за дерзость, – произнес мой Ангел-Хранитель со вздохом. – Полагать, будто я прибыл сюда, призванный силой твоей веры. Это был всего лишь каприз, Мордимер. Каприз и огромное желание завершить древний спор, что длился слишком долго, и память о котором все еще ранит.

– Да, мой господин, – ответил я, склоняя голову.

Он сел в углу подвала и обхватил колени руками. Где-то в эти мгновения – я даже не заметил, когда и как, – исчез его сияющий меч.

– Близится время великого очищения, Мордимер. Ибо уже и секира при корне дерев лежит[27], – сказал он, цитируя святого Матфея. – А мы не знаем, когда ударит острие и куда падет.

– Да, мой господин, – повторил я.

– Может, оно падет на тебя, Мордимер, – добавил он, я же почувствовал прошедшую по телу – от шеи до копчика – ледяную дрожь. – Если ты не тот, кем кажешься.

– А кто я таков, мой господин? – осмелился я спросить.

– Вот именно. Кто ты, Мордимер?

– Божье создание? – ответил я тихо, с легкой вопросительной интонацией.

Он грянул смехом, от которого я задрожал.

– Божье. Бог. Бога. Боже, – бормотал он. – А скажи мне, где же сущий Бог?

– Это ты мне скажи, где Его нет, господин, – ответил я, и слова мои прозвучали более дерзко, чем мне хотелось бы.

Он поднял голову так резко, что я не успел отвести взгляд. На миг я погрузился в лабиринт безумия, наполнявший его глаза, и почувствовал, и сам сойду с ума не более чем через миг.

К счастью, он отвернулся, но я все равно отступил под стену, будто от сильного удара.

– Нигде Его нет, – сказал он тихо. – Хотя мы так сильно Его жаждем.

Он оперся правой рукою в каменный пол, и камни превратились в лаву, закипев от его прикосновения. Казалось, он этого не заметил.

– Он исчез, – произнес Ангел голосом, в котором звучали бескрайняя печаль и непредставимая тоска. – И мы не знаем, где Его искать. Даже Слава Его исчезла, и мы не понимаем уже, чего желал наш Господь, не помним уже, как исполнять Его волю, как выказывать Ему нашу любовь… Говорят… говорят, что Он перестал нас любить… и потому ушел…

Отчаяние в голосе Ангела было столь бесконечным, что я почувствовал, как, сам того не желая, плачу, и как слезы текут по моим щекам и подбородку. Я отер их рукавом, но продолжал рыдать.

– Мы думали, что Иисус – эманация Господа, но и Он исчез, оставив нас в печали. Некоторые из нас говорят, что Бог умер…

– Это неправда! – крикнул я, сдерживая перехватывающий горло всхлип, хотя собственная дерзость вызвала во мне дрожь.

– Это неправда, – согласился Ангел. – Ибо если бы Он умер, мы в тот же миг умерли бы с Ним вместе. Ибо что мы такое, как не свет, отраженный от Его Славы? – Он кивнул. – Да, это неправда, – добавил, будто убеждая себя самого. – Другие говорят, что Он ушел в миры столь дальние и в эоны столь неблизкие, что и сознание наше не в силах пронзить сии барьеры времени и пространства, – продолжил с опущенной головой и с той самой печалью в голосе, которая доводила меня до слез. – Я с этим тоже не согласен…

Я не знал, могу ли задать вопрос, но удержаться не сумел, пусть даже разговор с Ангелом стоил бы мне утраты жизни или разума.

– Но где же тогда Бог, мой господин? – спросил я шепотом.

– Сокрылся, – вздохнул Ангел. – Чтобы проверить, достойны ли мы жить без Его Славы. И можем ли послушно выполнять приказания, которыми Он нас наделил. Вот только мы их теперь даже не упомним…

Сердце мое стучало так сильно, что я думал – выскочит из груди. Не знаю, многие ли слышали от Ангелов такие слова, какие я слышал нынче. И не знал, проживу ли я достаточно долго, чтобы над этим поразмыслить. Ибо мысли Ангелов ходят недоступными для людей лабиринтами безумия.

Может, мой Ангел ошибался? А может, врал? Или же был настолько безумен, чтоб не отличал одно от другого?

– Некоторые из нас говорят, что Бог скрылся в теле смертного человека. Что приказал себе забыть о Своей божественности, дабы претерпеть то, что терпит простой человек. Чтобы лучше его понять. Назначил время, когда вспомнит, что Он – Бог, и тогда вернется во Славе, без милосердия карая тех, кто утратил Его свет. Но мы не знаем, правда ли это, а если даже и правда, то откуда нам знать, когда время это наступит?

Я громко сглотнул. Уже не плакал, но глаза и щеки мои все еще были мокры от слез.

– Значит, вы ищете Его… или их… – сказал тихо.

– Ищем. – Он поднял на меня взгляд, но теперь мне не пришлось отводить свой, поскольку глаза его сейчас были всего лишь темными и уставшими глазами печального человека. – И некоторые утверждают, что – нашли.

– Так где же Бог?!

– Мы полагаем, что теперь Он – в тебе, Мордимер, – сказал Ангел, а тонкий рот его скривился в легкой усмешке.

Я остолбенел. Не знал, ни что сказать, ни что сделать, но, полагаю, Ангел-Хранитель и не ожидал, что я что-то сделаю или что-то скажу.

– Может, это правда. Может, нет, – снова вздохнул он. – Проблема, однако, в том, Мордимер, что среди тех, кто верит, будто Господь скрылся в человеческом теле, есть не только такие, как я. Не только те, кто любит Его бесконечной любовью…

Не знаю отчего, но снова прошила меня ледяная дрожь. Я уже не хотел слушать, что скажет мой Ангел, но знал и то, что другого выхода у меня нет.

– Ибо есть еще… – он слегка скривился, – …иные. Те, кто не может простить Господу, что Он оставил нас и подверг испытанию. Они обещали, что когда найдут человека, в котором скрылся Бог, подвергнут того ужасным пыткам, по сравнению с которыми весь опыт инквизиторов и палачей – не более чем материнская ласка.

Мне сделалось дурно. Если стану добычей, на которую охотятся безумные Ангелы, будет это жалкий итог жалкой жизни жалкого Мордимера.

– И все это лишь для того, чтобы Господь, когда очнется с памятью о причиненных Ему пытках, понял, как страдали Ангелы, избавленные Его Славы, – довершил он.

– Хотят пытать Бога, чтобы тот понял, как им было плохо без Него? – спросил я, стараясь любой ценой сдержать дрожь в голосе.

– Именно, – ответил он. – Такова их цель.

– Не думаю, чтобы Бог был во мне, – сказал я решительно. – Думаю, что Господь сумел бы найти себе более достойное место.

Он пожал плечами, и в движении том была человеческая беспомощность.

– Может быть, – ответил. – Но я так сильно хотел бы увидеть Его снова, – добавил он с печалью. – Помню лишь Славу, которая нас окружала и согревала, в которой мы черпали свое знание. А потом… – и замолчал.

Долгое время мы так и сидели, потом Ангел мой поднялся, и в движениях его была старческая усталость.

– Мы не можем тебя прятать, Мордимер, и не можем тебе помогать, – сказал он чуть окрепшим голосом. – Ибо это обратило бы на тебя внимание тех, кто желает твоей смерти. Я не должен даже разговаривать с тобой, но хотел бы… хотел бы, чтобы Бог, когда Он пробудится, знал, как сильно я Его люблю и как сильно мне Его недостает…

Он смотрел на меня так пристально, будто хотел пронзить меня насквозь, дабы понять: не сокрыт ли где-то там, под телом, душой и сознанием Мордимера, его Господь.

Потом он отвел взгляд. Угасший и почти безразличный.

– До свидания, Мордимер, – сказал. – Оставляю тебе в дар тяжкий крест, но поверь мне, не будет он столь тяжек, как ты мог бы ожидать. По крайней мере, это могу я для тебя сделать. Нашлю на твое сознание туман сладкого забытья. Будешь помнить, что мы встречались и разговаривали о чем-то чрезвычайно важном. Но смысл этого разговора ускользнет из твоей памяти. А по мере того, как время встречи будет отдаляться, она станет казаться лишь сном, видением. Однако даже воспоминаниями об этом сне ни с кем не смей делиться, если не хочешь обречь себя на погибель.

Ангел исчез, словно был лишь отражением в зеркале, которое внезапно задернули. Оставил меня одного во влажном подвале, рядом с трупом каноника, лежавшим на холодных камнях. Я весь дрожал, потом уселся в углу и обхватил колени руками.

Может, и был я Богом, как говорил мой Ангел-Хранитель (или, скорее, возможно, Бог обитал в теле моем), но даже если и так – то был нынче Богом испуганным и несчастным. Услышал беспомощные всхлипы и лишь спустя какое-то время понял, что исходят они из моих уст.

– Господи, Боже мой, – стонал я, – я так сильно хотел бы обо всем этом позабыть!

Потом я вслушался в эхо своих слов и понял вдруг, что не помню, какую обиду только что желал скрыть в пропасти забвения. Помнил только своего Ангела-Хранителя и был уверен: то, что он сказал мне, было чрезвычайно печальным и ужасающим. Но я не мог отыскать в своем сознании тропу, что вела бы к этому знанию, и что-то говорило мне: поиски этой тропы могут плохо закончиться для Мордимера Маддердина, того, чьим искренним желанием была лишь скромная жизнь в тени.

Послесловие

(к 1-му изданию)

В письмах, которые получаю, и в дискуссиях на интернет-форумах вокруг моих книг возникает множество вопросов, упреков или сомнений. Я решил упорядочить их в несколько групп и ответить по случаю выхода этой книги. Но при этом я решительно настаиваю, чтобы вы ознакомились со следующим текстом лишь после чтения рассказов, помещенных в «Мече Ангелов». В общем-то, данный текст должен был стать послесловием, но из опыта я прекрасно знаю, что у послесловия шансов быть прочитанным Читателем куда меньше, чем у предисловия.

На сколько томов планируешь продлить дальнейшее повествование о Мордимере?

На данный момент вышли три сборника повестей: «Слуга Божий», «Молот ведьм» и «Меч Ангелов», который вы держите в руках. Четвертый – «Ловцы душ» – будет выпущен, скорее всего, летом или осенью 2005-го и на данный момент в основном уже готов. Пятая книга о Мордимере будет, скорее всего, романом, выход которого я планирую на первую половину 2006 года. Будет повествовать о событиях, что наступят сразу после завершения последнего рассказа из четвертого тома[28].

Тебя порой обвиняют в эпатаже чрезмерной жестокостью. Что на это скажешь?

Сперва следует уточнить некоторые моменты. Действие книг об инквизиторе Мордимере Маддердине происходит в пространстве альтернативной истории, в которой Христос сошел с распятия и покарал своих преследователей, а потом основал Царство Иисусово, распространявшее свое влияние примерно на территорию тогдашней Римской империи. В этом мире основами христианской религии оказываются не прощение или милосердие – самым важным здесь стало покарание грешников. Именно отсюда – измененные слова в «Отче наш», которые в том мире звучат следующим образом: «и дай нам силу, чтобы мы не простили обидчиков наших», отсюда и молитва, что начинается словами: «Господь, давший Слово и Меч народу своему».

Учитывая эти принципы, жизненное пространство Мордимера остается еще и слишком добреньким. Я много лет интересуюсь историей (не только позднего Средневековья и раннего Возрождения, но именно они важны для нас в данном случае), что, кроме прочего, проистекает из моей университетской специализации по истории государства и права. И я ручаюсь, что реальная жестокость, с которой реальная европейская цивилизация имела дело в Средних веках – да и вплоть до самого ХХ столетия, – несравненно больше, чем та, что представлена мною в повестях. Достаточно прочесть протоколы инквизиционных процессов, ознакомиться с историей крестовых походов, конкисты или европейских войн, вспомнить конкретные нормы уголовного права и процедуры наказаний, особенно те, что применялись на территории Германии.

Необходимо также весьма отчетливо сознавать, что представления средневекового человека о смерти и страдании были диаметрально противоположны таковым у современного человека. Полагаю, что лишь немногие из моих Читателей непосредственно сталкивались с проявлениями жестокого насилия либо со смертью. А вот для человека, живущего в Средние века либо в эпоху Возрождения, это было ежедневной реальностью. По всей Европе проносились войны и восстания, а солдаты и бунтовщики вели себя с гражданским населением так, как для нас с вами совершенно не представимо. Сажание на кол, распарывание животов беременным женщинам, зажаривание на вертелах, сдирание живьем кожи, сожжение жителей, что ищут защиты в святынях, – обычное поведение для тех времен. И даже если кому-то посчастливилось жить в странах относительно спокойных, то и там случались многочисленные экзекуции, которые для черни были чем-то вроде народного театра (и это не упоминая об опустошительных эпидемиях). Достаточно лишь вспомнить, насколько страшным мукам был публично подвергнут шляхтич Пекарский (покушавшийся на жизнь короля) в такой стране, как Польша, которая, говоря в целом, отличалась некоторой снисходительностью по отношению к преступникам (понятное дело, снисходительностью относительной, но все ведь необходимо рассматривать на фоне эпохи).

С учетом всего перечисленного полагаю, что в моих рассказах почти не отражена жестокость эпохи, в которую пришлось жить главному герою. Причина проста: как читатель я не люблю характерного для многих авторов упоения насилием. В своих текстах позволяю представлять его лишь тогда, когда мне это необходимо для сохранения реализма.

Читатели хотели бы подробней узнать судьбу мира после сошествия Христа с распятия. Почему ты не говоришь о том, как развивались в этом случае судьбы нашей цивилизации в твоей альтернативной реальности?

Прежде всего следует отдавать себе отчет, что все рассказы написаны с точки зрения главного героя. Они рассказывают о его повседневной жизни и о проблемах, с которыми он сталкивается. А задумаемся – часто ли обычный поляк размышляет об Искуплении Польши, Варшавском восстании, разделах, битве под Веной, не говоря уже о более сложных историко-социальных вопросах? А созданный Раймондом Чандлером детектив Марлоу задумывается ли над последствиями войны Севера и Юга, излагает ли вкратце историю США?

Зачем же тогда нам требовать от Мордимера, чтобы тот размещал свои приключения в «кратком историческом курсе» и пересказывал, какова была судьба мира? В рассказах появляются лишь немногочисленные «дорожные указатели». Мы знаем, что Иисус сошел с распятия и «вместе с апостолами вырезал под корень половину Иерусалима», а «улицы Иерусалима в тот день омылись кровью». Узнаем, что во времена оны, предшествующие Мордимеру, сзывались крестовые походы (но не знаем, кто их организовывал и против кого посылал; не знаем также, сколько тех крестовых походов было), знаем, что была организована морская экспедиция, которая должна была добраться до Индии, знаем также, что оставались планы относительно христианской экспедиции в Китай. Узнаем, наконец, что существует еретический Палатинат, с которым Империи и Церковь не способны справиться и который остается занозой в пяте для всякого правоверного. Но в чем конкретно состоит эта ересь, все еще не прояснено, хотя для Мордимера и его современников это совершенно очевидно. Быть может, все различие касается исключительно особенностей понимания Писания – подобно той разнице, что существует между православными, монофизитами и монофелитами в известной нам Византийской империи. А может, разница состоит в понимании иерархии власти и нежелании подчиняться палатинам папской власти?

Пользуясь случаем, позволю себе отметить, что меня всегда неизменно радовали произведения, в которых, например, встречались двое известных физиков и один говорил: «Как ты знаешь, теория относительности состоит в том, что…», – после чего начинался длительный период, целью которого было объяснить Читателю, что же это за странная теория относительности. Стали бы в реальном мире таким вот образом разговаривать известные физики?..

К счастью, если речь идет о некоторых вопросах относительно дел теолого-историко-социальных, в моем распоряжении остаются размышления Мордимера, который частенько весьма цинично комментирует реальность. Этот подход, в принципе, позволял бы даже размещать информацию об истории мира, но действительно ли это такая жгучая проблема для кого-то, кто неким образом выполняет функцию частного детектива?

Как автору, мне бы хотелось, чтобы Читатель собирал обрывки информации, разбросанные здесь и там, и сам делал определенные выводы. Весьма понравилось мне высказывание одного из участников интернет-дискуссии, который процитировал слова Мордимера из рассказа «Молот ведьм»: «я слуга Божий, молот ведьм и меч в руке Ангелов», весьма проницательно отметив, что следующий том должен называться «Меч Ангелов». Я намеренно оставляю часть вопросов открытыми, но заверяю Читателя, что объяснение их предусмотрено. Например, Читатель тома «Ловцы душ» между прочим узнает, кто таковы и как возникли вампиры и насколько важную роль они играют в судьбах мира.

Прошу также иметь в виду, что наррация от первого лица вызывает дополнительные последствия: герой при описании реальности может, например, ошибаться или специально обманывать. Это весьма хорошо видно, когда Мордимер вспоминает убитую им бандершу Лонну. Тогда он говорит: «В конце концов, предыдущая владелица этого веселого дома была обвинена в целом ряде грехов. И обвинение это удивительным образом совпало во времени с разрывом дружеских отношений, некогда соединявших ее с вашим нижайшим слугой. Конечно, это было всего лишь совпадение…» и «Прекрасно знала об этом Лонна, предшественница Тамилы – хотя, имея в виду достойные сожаления случаи, давно уже ни с кем не могла поделиться этим знанием».

Появятся ли в следующих томах персонажи, о которых мы уже знаем?

Многие из них еще сыграют свою – меньшую или большую – роль в жизни моего героя. Прежде всего, представитель Внутреннего Круга Инквизиториума, которого Мордимер Маддердин знает под именем Мариуса ван Бохенвальда. Кроме того, появится вампир-барон Хаустоффер, красотка-убийца Энья, колдунья Карла, демоница-искусительница Хагаф и даже обиженная Мордимером Лоретта Альциг (но она – лишь в пятом томе и лишь в эпизодическом фрагменте). Из героев данного тома важную роль сыграет еще актриса Илона Лойбе (также в пятом томе), напомнит о себе актер и драматург, мастер Хайнц Риттер. Мордимеру также придется столкнуться с братом-милостынником Маурицио Сфорца, которого он ранее победил и унизил. И конечно же, появятся привычные герои второго плана – Курнос, близнецы и Его Преосвященство епископ Хез-хезрона.

Не кажется ли тебе, что твои рассказы коротковаты, а развязка наступает слишком быстро?

Это обвинение, которое появлялось часто относительно сборников «Слуга Божий» и «Молот ведьм». Я воспринимаю его как комплимент, поскольку тамошние повести имели от 35 до 65 страниц нормальной машинописи (а в пересчете на книжные страницы и того больше) – то есть называть их короткими не стоило бы никоим образом.

Я обрадован тем фактом, что текст на несколько десятков страниц может показаться читателю слишком коротким – значит, чтение не было скучным. Это же, как мне кажется, самое важное предназначение литературы – не быть скучной. Что с того, дорогой автор, если ты, насыщая свое произведение отсылками к Платону, Ницше или Достоевскому, заставляешь при этом читателя зевать от скуки? Я – словно актер греческой драмы, который в конце спектакля, низко кланяясь публике, говорит: «Если я вас развлек, это для меня высшая награда, если же поразил – прошу прощения».

Но при этом мнение, что рассказы получаются слишком короткими, я принял довольно близко к сердцу. Именно отсюда берет свое начало стостраничный текст «Глупцы идут на небеса». Принимая во внимание «принцип Оккама», гласящий: «Не умножай сущности без меры» (и он совершенно прав!), относительно данного текста я мог бы сделать многое. Например, сумел бы сократить его таким образом, чтобы текст не утратил ничего относительно фабулы. Однако здесь я старался показать не только приключения главного героя, но и колорит окружающего мира.

Попробую показать свою мысль на примерах:

1. Разговор Мордимера и Риттера о роли искусства в жизни

Разве этот текст каким-либо образом продвигает вперед сюжет? Конечно же, нет! Он служит лишь тому, чтобы показать Читателю: в мире, где доминирует унифицированное мышление, рождаются новые идеи и люди, которые желают говорить о важных делах, а не только о том, чтобы развлекать публику. Диалог этот оказывается важен и в смысле проблемы цензуры, учитывая слова Мордимера: «Мы ваша публика. Поэтому старайтесь сначала удовлетворить нас – а там уж как-то оно да будет» и «Грязные кружки, старый кувшин, разбавленное пиво, беззубая служанка – пишите именно об этом. Смело, с открытым забралом, клеймя язвы нашего времени». Разве Читателю, который помнит еще коммунистическую власть, это кое-что не напоминает?

В то же время мастер Риттер – певец возвышенных идей и рупор артистической свободы – спокойно смотрит, как в его присутствии наказывают совершенно невинного старца. А циничный Мордимер Маддердин становится на сторону этого старика, хоть и обычным для себя неявным образом.

2. Встреча с картографом Инквизиториума

Снова – фрагмент, казалось бы, совершенно лишний с точки зрения сюжета этого конкретного текста. Однако он сообщает Читателю важную информацию. Во-первых, Инквизиториум прекрасно знает о географии известного мира. Во-вторых, Читатель узнает об экспедиции в Индию (организованной папой) и о тезисе о шарообразности Земли. В-третьих, наконец, мы узнаем о ереси, которая гласит, что Иисус Христос ушел в Китай и создал там новое Царство Иисусово.

3. Встреча с мытарем

Признаюсь: короткая и с точки зрения сюжета этого рассказа – избыточная. Требовалась мне для двух целей. Во-первых, должна была показать полноту власти администрации, представители которой знают все и обо всех. Во-вторых, сделать наглядным оппортунизм Мордимера, с помощью которого он завоевывает человеческую дружбу. Мордимера, который однажды скажет: «А когда встанут пред престолом Господа, то пусть Он в мудрости своей отсчитает им налог со всех человеческих обид, которые причинили», а в другой день, в компании мытаря, поднимает тост: «За налоги – высокие и вовремя собранные».

И, видя поведение героя в этих ситуациях, можно ли удивляться, что он свободно плавает в мутных водах созданного мною мира?

Вообще же я сравнил бы рассказываемую мной историю с сериалами наподобие «Баффи» или «Ангел». В них часто случается так, что в третьей серии на стену вешают ружье, которое выстреливает лишь в серии седьмой (если не в семидесятой!). Однако я хотел бы обозначить и еще один момент: Читатель, не обращающий внимания на подобные нюансы, не должен многое терять при прочтении.

Я всегда старался, чтобы каждый рассказ был отдельным, целостным. Однако Читатель, который пожелает перечитать тексты более внимательно и в очередности, определенной автором, получит возможность создать более глубокую картину мира. И также поверьте мне, что ничего в этих текстах не появляется случайно. Если в рассказе «Маскарад» инквизитор должен схлестнуться с происходящим из Персии демоном и при этом раскрывается представление о великом сокровище, что утаено в монастыре Амшилас, то эта тема появится в следующих томах и сыграет огромную роль.

Таковы преимущества построения целостного мира, в котором рассказы должны представлять собой целостность не только каждый по отдельности, но и быть фрагментами большей мозаики, которая постепенно открывается взору Читателя.

Какова будет дальнейшая судьба Мордимера?

Конечно же, это должно оставаться сладкой тайной автора, который всегда желал бы иметь в заначке нечто, способное удивить Читателя. Однако полагаю, что внимательный наблюдатель способен после третьего тома достаточно отчетливо представлять дорогу, по которой я пойду. Если же некто читал менее внимательно, я советую еще раз ознакомиться с эпилогами рассказов «Сиротки» и «Кости и останки». Тогда все должно сделаться понятным.

Примечания

1

Быт. 1:28.

2

Посл. к Гал., 6:8.

3

3-е Иоанна, 1:4.

4

Мтф., 10:37.

5

Острова пряностей – Молуккские острова.

6

1-е Иоанна (3:15).

7

Измененная цитата из Мтф (7:1–2). В нашем мире первая половина цитаты звучит следующим образом: «Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите…»

8

Здесь – особа, пребывающая в сильном эмоциональном возбуждении. – Прим. ред.

9

Согласно евангелической традиции, слова Христа на кресте; обычно переводятся как «Отче, Отче, отчего ты меня оставил?»

10

Мтф. 9:37.

11

Альмосунартий – от лат. almosunartius – «милостынник»; от греч. ελεημοσύνη, через лат. eleemosyna – «милостыня»; должностное лицо, занятое раздачей милостыни при высоких церковных особах.

12

2-е Кор., 13:8.

13

Мрк (5:8–10).

14

Второзаконие (1:17).

15

Лк (10:7).

16

Галл. (6:3).

17

Пс. 113:9.

18

Иоанн, 15:13.

19

1-е Петра, 5:6.

20

Мтф. 10:34.

21

Измененная цитата из Иоанна 19:11 (в каноническом варианте – другой залог: «не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не дано тебе свыше»; так и в польском переводе Нового Завета).

22

Ефс. 6:16.

23

Измененная цитата из Матф. 5:8–9; в Евангелии нашего мира этот отрывок звучит так: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими».

24

Иов, 1:22.

25

Мтф. 25:41.

26

Обратим внимание, что в нашей реальности Михаил – один из четырех Архангелов (высший чин ангелов) и предводитель (архистратиг) небесного воинства против антихриста («И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали, но не устояли, и не нашлось для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним». – Откр. 12:7–9). К тому же именно Михаил, вооруженный огненным мечом, поставлен стражем у врат рая.

27

Мтф. 3:10.

28

Речь идет о «Черной Смерти» – последнем томе о приключениях Мордимера Маддердина – на текущий момент роман не написан. Кроме того, на сегодняшний день структура цикла об инквизиторе Мордимере Маддердине несколько более сложна, чем виделась автору из 2004 года. Кроме четырех упомянутых выше томов, написаны том-приквел «Крест и пламень», повествующий о детстве Мордимера Маддердина (из него читатель немало узнает о матери будущего инквизитора, о битве под Шенгеном, об обстоятельствах, при которых юный Мордимер попал в Академию Инквизиториума), и целая серия томов подцикла «Я, инквизитор», рассказывающих о ранних годах Мордимера после выпуска из Академии Инквизиториума. В планах автора остается выход завершающего романа серии – «Черная Смерть» – и рассказы об истоках этого мира – сборника «Мясник из Назарета».

Content

Яцек Пекара
Меч ангелов

Глупцы идут на небеса

Кости и останки

Сиротки

Маскарад

Меч ангелов

Послесловие (к 1-му изданию)

Примечания