Алая гроздь турмалина

Все события вымышлены, любые совпадения случайны.

Красен виноград

Деревянный дом, выходящий фасадом в тень раскидистой липы, притих и словно замер в ожидании неизбежных перемен. Дом был очень стар, – в прошлом году отметил свое двухсотлетие, – однако о своем возрасте и юбилее точно знал только он. Для всех остальных существовала строчка в Википедии: «построен в первой трети XIX века, автор проекта неизвестен». Но дом трепетно помнил и год, и обстоятельства своего появления на свет, и даже предшествующие этому события, коим он стал неожиданным хранителем.

Эти стены действительно видели и помнили многое. Исторической эпохе дом был не просто свидетелем, а, скорее, участником. Соучастником даже. К своему статусу объекта культурного наследия регионального значения дом относился слегка иронически, но именно он позволял ему до сих пор оставаться в живых.

Расположенный на одной из центральных улиц старинного губернского города, но при этом чуть в стороне от основного людского и машинного потока, в тихом и зеленом месте, он бы уже давно был сровнен с землей, ради возведения какого-нибудь современного особняка, если бы не охранная грамота, прилагавшаяся к статусу.

Благодаря ей, он до сих пор скрипел на ветру и при этом хранил от случайных глаз важную, большую и страшную тайну. Если бы он был живым существом, то, несомненно, считал бы, что в соблюдении этой тайны и заключается его особая миссия. Но он был всего лишь древним деревянным домом, чьи рассохшиеся половицы провалились от старости, фундамент почти рассыпался в крошку, а когда-то величавые колонны на фасаде потрескались, угрожая обрушиться под тяжестью фронтона.

До недавнего времени, точнее, до конца только что отцветшего мая, в доме располагалась музыкальная школа. Однако находиться в нем, кряхтящем от старческих болячек, детям становилось опасно, а потому городские власти с облегчением приняли предложение известного мецената взять дом в льготную аренду за один рубль в год. За это меценат обещал отреставрировать его за свой счет с соблюдением всех требований сложного и запутанного российского законодательства по охране памятников культурного наследия.

Опыт такой тяжелой и неблагодарной работы у мецената имелся. Два года назад он уже взял на тех же условиях ответственность за другой исторический особняк, который с тех пор перебрали до досочке, по кирпичику и полностью восстановили. Теперь этим примером государственно-частного партнерства гордились городские власти, проект реставрации собрал всевозможные архитектурные премии, к особняку возили туристов, а семья мецената даже поселилась в нем, заняв личными покоями второй этаж, а на первом открыв сувенирную лавку и цветочный магазин.

Теперь и второй дом, по всей видимости, ждала такая же судьба. К предстоящим переменам дом относился настороженно, не желая за здорово живешь отдавать свою тайну. Конечно, оставалась надежда, что ее удастся оставить в секрете: то, что хранил дом, было упрятано надежно. За двести лет не нашли, глядишь, так и останется. А если нет?

Сберегаемая домом тайна была немного постыдной, и привлечения к себе всеобщего внимания, неизбежного, если она вскроется, он вовсе не желал. Вот только изменить ничего не мог. Музыкальная школа съехала, в опустевшие стены уже несколько раз наведывались архитекторы и строители, поэтому дом знал, что до начала ремонтных работ остались считанные дни. Знал и размышлял, кому из бывающих «на объекте» людей доверить свой секрет.

Одна из посетительниц нравилась дому больше других. Невысокого роста хрупкая женщина лет тридцати пяти числилась главным архитектором-реставратором, и в ее облике что-то неуловимо напоминало о дамах, бывавших здесь до 1917 года. Конечно, ни одеждой, ни прической, ни деловитостью она ничуть на них не походила, но почему-то при каждом ее визите дом вспоминал о своем прекрасном прошлом, когда он был молодым, модным и полным жизни. Кажется, у людей это называлось словом «порода». Пожалуй, если выбирать, то дом предпочел бы раскрыть свою тайну ей, но пока лишь наблюдал, пользуясь главным преимуществом своего возраста – терпением и умением ждать.

На улице шел ночной дождь, отбивал чечетку по местами прохудившейся крыше, одна из стен, примыкающая к дворовому фасаду постепенно отсыревала, но сейчас это уже не имело значения. Дом мирно дремал под звуки летнего дождя, сбивавшего липовый цвет и наполнявшего воздух нежным цветочным ароматом вперемешку с озоном. Не было на свете ничего лучше запаха, даруемого летним дождем, и дом чувствовал себя спокойно и умиротворенно, поскольку именно белыми летними ночами ему особенно часто вспоминалось то хорошее, что происходило в его стенах.

То ли в воспоминаниях, то ли во сне, кружились пары в бальном танце, развевались подолы женских шелковых платьев, под аромат сигарного дыма велись степенные мужские разговоры, а в одной из задних комнат играла с дорогой иностранной куклой маленькая девочка со светлыми кудряшками. То, что хранил дом, предназначалось ей, но не сложилось, не срослось. Так бывает.

Странный звук пробудил дом от дремы, заставил вздрогнуть, вызвав дребезжание половиц. Кто-то влез внутрь, аккуратно выдавив стекло со стороны двора. Странно, кто бы это мог быть? Впрочем, кем бы ни оказался неожиданный посетитель, его визит не нес ничего кроме зла. Добрые люди не проникают в чужие дома, выдавливая стекла, да еще под покровом ночи.

Незваный гость не торопился, неспешно обходя комнату за комнатой. Он явно что-то искал, подсвечивая фонариком, свет которого был направленным, а потому невидным с улицы. В руках он держал какой-то лист, периодически переводя взгляд с него на потолок, стены и пол. Много лет дом ждал, когда скрытое в нем кто-нибудь обязательно начнет искать. Неудивительно, что это случилось. И то, что именно сейчас, тоже – шум новости об аренде и последующей реставрации наделали большой. Тот, кто ищет, понимает, что времени у него осталось немного.

Новый звук разрезал ночную тишину. Теперь открылась и мягко закрылась отпертая ключом центральная входная дверь. Шаги, раздающиеся из прихожей, были уверенными, хозяйскими. И проследовали они не в заднюю служебную часть, а в парадную анфиладу комнат. Первый визитер тоже услышал эти шаги – выключил фонарь и замер, видимо, принимая решение.

Старый дом тоже замер, предчувствуя беду. Если бы у него были глаза, то он бы обязательно зажмурился, чтобы не видеть всего того, что будет дальше. Но дома не умеют жмуриться, поэтому, вздыхая и скрипя от волнения, он стал свидетелем очередного поворота истории, свершающегося под его крышей.

Второй визитер даже не успел подготовиться, повернувшись на тихий звук шагов за спиной лишь в самый последний момент. Он лишь вскрикнул от неожиданности, вцепился в то, что держал его враг, и тут же упал от удара нанесенного рукояткой фонаря в висок. Матерясь сквозь зубы (этого старый дом совсем не любил), первый незваный гость окинул взглядом поле короткой битвы, присел, приложив пальцы в резиновой перчатке к шее своей жертвы, снова замер, словно в раздумье, что делать дальше, но задерживаться на месте только что совершенного преступления не рискнул.

Опять прошелестели едва слышные шаги, крякнула рама окна, и человек исчез так же, как появился, нырнув в буйство зелени остатков неухоженного сада. Снова погрузившись в полную тишину, которую теперь ничего не нарушало, даже летний дождь, дом печально и торжественно смотрел на лежащее в одной из своих гостиных тело. За чем бы ни приходили эти двое, оно пока осталось у дома.

Глава первая

Лена, точнее, Елена Николаевна Беседина, поскольку именно так ее звали практически все знакомые, проснулась словно от удара и села в постели, тяжело дыша и потирая висок, который наливался тупой болью. Часы, мерцавшие в полумраке, показывали классический «час волка» – самое начало четвертого, момент перед летним рассветом, то самое время, когда, по статистике, умирает больше всего людей.

После того как именно в этот проклятый час Лена потеряла сначала отца, а потом и маму, это время она особенно не любила, и, если просыпалась между тремя и пятью часами утра, то чувствовала безотчетную тревогу, даже страх. Она растерла лицо руками и прислушалась к ощущению, похожему на дрожащее внутри желе. Что-то должно случиться.

Встав с кровати, она нащупала ногами тапочки, стараясь двигаться неслышно, вышла из спальни в коридор, дошла до комнаты сына и заглянула через приоткрытую дверь. Разметавшийся на кровати Митька спал крепко и спокойно, как и положено в двенадцать лет. Ее тихих шагов он, разумеется, не услышал. Немного успокоенная Лена вернулась в спальню и рассеянно погладила вопросительно глядящую на нее собаку.

Пес, восемь лет назад подобранный на улице спаниель по кличке Помпон, разумеется, не мог не заметить ее ночных передвижений, но вставать в силу возраста ему уже было лень, потому он спокойно дождался возвращения хозяйки, чтобы убедиться – все в порядке. Помпон был собакой спокойной и с чувством собственного достоинства, так что суетиться не любил.

– Спи, – прошептала ему Лена, – рано еще.

Успокоенный ее голосом, пес послушно откинулся на свою мягкую лежанку и тут же засопел. Лена легла в кровать, жалея, что не может последовать его примеру и твердо уверенная в том, что больше не заснет. Такое с ней случалось, если она просыпалась в «час волка». Нечасто, но, бывало, и главное, что сейчас следовало сделать, это занять голову чем-нибудь полезным, чтобы не попасть в плен к глупым страхам.

К счастью, подумать ей было о чем. В ближайшие дни стартовали работы по реставрации старинного и очень известного дома, за которую она отвечала от и до, поскольку была главным архитектором-реставратором проекта. К дому она относилась с почтением, поскольку его история этого заслуживала, а к новому владельцу с не менее искренним уважением, потому что человеком он был уникальным. В нынешние времена, когда все вокруг покупалось и продавалось, а любые решения принимались только в пользу потенциальной прибыли, этот человек был настоящим меценатом, готовым вкладывать ресурс в виде денег и времени в восстановление памятников истории и архитектуры, которые без этого неминуемо погибли бы, причем уже в ближайшие годы.

Мецената звали Петр Беспалов, и первая встреча с этим человеком состоялась у Елены Бесединой два с лишним года назад, когда он уговорил городские власти передать ему исторический особняк – дом Балуевских. Лена была очень горда тем, что работу по реставрации этого здания он поручил именно ей, хотя особого опыта у Бесединой тогда и в помине не было. Да, она увлекалась историей архитектуры и про городские особняки XIX века знала, пожалуй, все, но ее реставрационное портфолио было более чем скромным.

Беспалов ей поверил, и она поклялась самой себе, что не подведет. За хранившимися в архиве материалами по истории дома Балуевских она провела не одну ночь, над чертежами и эскизами – и того больше, но результат превзошел все ожидания. Дом засиял новыми красками, сохранив при этом свои уникальные черты и максимум исходных материалов. Его разобрали, почистили, ошкурили, собрали, укрепили и покрасили фактически заново, и сейчас это был, пожалуй, лучший в их городе образчик особняка XIX века, в котором можно жить, работать и проводить экскурсии без опаски падения чего-нибудь на голову. К сожалению, таким состоянием другие старинные дома в их городе похвастаться не могли.

Работа была закончена только осенью, но за прошедшие месяцы Лена успела соскучиться по ежедневным визитам на объект, к которому относилась как к своему ребенку. Она знала в доме каждую трещинку, каждую половицу, каждый наличник. Она любила его и знала, что он отвечает ей взаимностью. Дом был благодарен Елене Николаевне Бесединой за то, что она его спасла.

Наверное, своему владельцу дом был благодарен, в первую очередь, но Беспалов теперь в нем жил вместе со своей женой, так что пользоваться результатами этой благодарности мог сполна, а вот Лена бывала там нечасто. Если уж быть совсем точной, то с октября, когда была закончена реконструкция, и до марта, когда Беспалов пригласил ее в гости, чтобы объявить: берет в льготную аренду второй старинный особняк, – в доме Балуевских она не бывала ни разу. И только войдя внутрь просторной гостиной, поняла, как сильно, оказывается, соскучилась.

– Здравствуй, – шепотом сказала она дому, с которым привыкла разговаривать во время ежедневных встреч. В ее понимании дом был живым существом, но Лена никому про это не рассказывала, чтобы не сочли сумасшедшей. В сознании окружающих она и так числилась женщиной со странностями.

К предложению возглавить новые реставрационные работы она отнеслась с восторгом, потому что это означало не только стабильный заработок, но и интересную задачу, в которую можно нырнуть с головой. На этот раз Беспалов был намерен вложить средства в спасение одноэтажного старинного особняка, носившего имя своего последнего владельца – бывшего городского головы Николая Яковлева, возглавлявшего их небольшой губернский город с 1893 по 1917-й.

Информации о доме, являющимся памятником культурного наследия регионального значения, было немного. Даже год постройки был приблизительным – первая половина XIX века, а уж имя архитектора и автора проекта вообще неизвестно. Со стороны улицы это был одноэтажный особняк с высокой цокольной частью, сейчас изрядно разрушенной, выполненный в подчеркнуто парадных ампирных тонах. Центр здания выделялся шестиколонным тосканским портиком с фронтоном. Окна декорированы тонкими, слегка изогнутыми сандриками-«бровками».

Дворовый фасад дома выглядел значительно проще – не имел портика, определяющим всю архитектуру был низкий антресольный этаж и характерное для провинциальных купеческих особняков крыльцо с зонтом на металлических узорных кронштейнах. Вдоль уличного фасада шла анфилада парадных комнат, то есть залы и гостиных, со стороны дворового фасада располагались спальни и комнаты для прислуги. Сбоку к дому когда-то примыкал зимний сад, уничтоженный после революции.

На данный момент из элементов внутреннего интерьера сохранились только межкомнатные двери из красного дерева с позолотой, и, пожалуй, проект можно было бы считать скучным, если бы не изразцовые печи в каждой комнате, декорированные белым кафелем и украшенные античными фигурами: были танцовщица в древнегреческой одежде, муза с лирой в руках и два воина в доспехах. Задача по реставрации этих четырех фигур – по числу парадных гостиных, – по интересности с лихвой компенсировала все остальные рутинные работы по подъему и укреплению фундамента, очистке, ошкуриванию и покраске стен, замене прогнивших половиц, усилению конструкции портика и восстановлению внутреннего убранства. Но браться за печи стоило лишь в последнюю очередь, когда основные работы будут уже позади. Хороший стимул работать быстро.

Погрузившись в архивные материалы, Лена, например, с изумлением обнаружила, что печи в доме Яковлева повторяют старинные печи в доме Мятлевых, возведенном в XVIII веке на Исаакиевской площади в Санкт-Петербурге. Ей было любопытно, как связаны два старинных дома, построенные с разницей более, чем полвека в совершенно разных городах и не имеющие, кроме печей, ни одной общей черты, но в интернете и в архивах об этом ничего не было, и больше думать про это Лена Беседина не стала, потому что к реставрации это вряд ли имело отношение. Просто внутри зудело любопытство, но эту черту своего характера Лена знала и пыталась держать его в узде.

На переговоры ушло довольно много времени, но с того момента, как Беспалов подписал с ней контракт, она бывала в доме Яковлева практически ежедневно. Сейчас, по прошествии двух недель ей начало казаться, что этот особняк тоже доверился ей и готов разговаривать на понятном только им двоим языке. Поэтому, по утрам приезжая на объект, она так же тихонько говорила дому «здравствуй», а он поскрипывал в ответ несложное приветствие, гарантирующее, что день пройдет хорошо. В конце концов, звание женщины со странностями нужно было оправдывать.

Сегодня у Лены была назначена первая встреча со строителями, которые под ее чутким руководством должны были выполнять все работы. Та бригада, с которой она работала на доме Балуевских, сейчас оказалась занята, поэтому после долгих и придирчивых изысканий Лена и Беспалов остановились на небольшой, но опытной компании «Турмалин». Ее основатель, владелец и директор Дмитрий Макаров, имел репутацию человека слова, обладал деловой хваткой и умел ладить с рабочими, которые под его надзором не уходили в запой, не продавали стройматериалы с объекта и не работали спустя рукава.

Точнее, проводил переговоры и принимал решение, конечно, Беспалов, а Лена просто навела справки, потому что напрямую общаться со строителями предстояло именно ей. Собранная информация вселяла некоторое спокойствие, так что никаких особых волнений по поводу первой встречи с Макаровым Лена не испытывала. Но подготовиться стоило, тем более что время позволяло. Решительно выбравшись из кровати, она села за письменный стол, разложила чертежи и погрузилась в работу. До встречи, намеченной на восемь утра, оставалось четыре часа, а еще же Митьке надо завтрак приготовить.

Впрочем, в чертежи она сейчас вглядывалась только ради того, чтобы сбежать от проснувшегося внутри неведомого страха. По большому счету все давно было готово, но проверять себя в мельчайших деталях лучше, чем тревожиться неведомо из-за чего.

Через два часа Лена, наконец, аккуратно собрала необходимые бумаги в папку и пошла на кухню, приняв решение испечь блины, которые сын очень любил. Вечно занятая мать баловала его кулинарными изысками нечасто, обычно сыну приходилось довольствоваться на завтрак кашей или творогом со сметаной, но почему бы и нет, раз есть время.

Без четверти восемь на столе стояла пышная стопка блинов, укрытых для верности полотенцем, плошка с вареньем и добытая из холодильника банка с красной икрой. Митька проснется, а тут вкусный завтрак, вот и хорошо, вот и славно. Мазнув помадой по губам и бросив критический взгляд на отражавшуюся в зеркале не очень молодую уже женщину с растрепанными короткими волосами и каким-то потухшим взглядом, Лена похлопала по карманам, проверяя, на месте ли телефон, ключи от машины и проклятущая маска, без которой нынче никуда. Она схватила рабочую папку и отправилась на встречу, от которой напрямую зависел предстоящий, – и довольно надолго – отрезок жизни.

Ровно в восемь – больше всего Елена Николаевна Беседина ценила в людях пунктуальность, – она поднялась на небольшое крыльцо дома Яковлевых и вставила в замочную скважину выданный ей Беспаловым ключ. Замок почему-то не проворачивался. Дом оказался открыт, и это было странно. Кроме нее, ключ имелся только у Беспалова, но Петр Алексеевич приходить сегодня на ее встречу с владельцем «Турмалина» не собирался. Комплект ключей для строителей у Лены был с собой.

Она толкнула дверь, шагнула через порог, немного удивленная стоящей в доме тишиной. Сегодня он не приветствовал ее привычными тихими скрипами. Сердится, что ли?

– Здравствуй, – шепотом сказала Лена, но дом по-прежнему молчал, словно она была нежеланной гостьей, не имеющей права здесь находиться. Странно, очень странно.

Улегшаяся, было, за выпечкой блинов тревога снова противно сжала горло. Лена почувствовала тошноту, которая всегда была спутницей ее страхов, и нерешительно потопталась в темной прихожей, словно не зная, что делать дальше.

– Ау, тут есть кто-нибудь? – позвала она тонким голосом, который казался противным, чужим.

Дом в ответ вздохнул, словно очнувшись и узнавая ее, – как будто шелест ветра прошел по открытым рукам – на ней была футболка с короткими рукавами. Может, зря она не захватила жакет? На улице, конечно, сегодня обещали плюс двадцать пять, но в давно нетопленном деревянном доме было ощутимо холодно. А еще тянуло сквозняком, которому взяться было совершенно неоткуда.

Она захлопнула входную дверь, и струя воздуха тут же исчезла, значит, и впрямь сквозняк. Задняя дверь тоже открыта, что ли? Не совсем понимая, что делать дальше, Лена с опаской заглянула из прихожей в пустую залу. Там никого не было, да и ветром тянуло совсем с другой стороны. Стараясь ступать неслышно, она прошла в задние комнаты, тоже пустые. Лишь в одной из них, выходящей в самый темный угол сада было выбито стекло. Так, по крайней мере, источник сквозняка найден.

Зачем кому-то пробираться в дом, Лена не понимала. В нем не было, да и не могло быть ничего ценного, только готовые к ремонту голые стены. Поглядев на часы, показывающие уже восемь минут девятого, и кляня подрядчика, который опаздывал, она вернулась в прихожую и через зал прошла в первую гостиную, потом во вторую, в третью.

Там на полу ничком лежал человек, одетый в темные джинсы и толстовку. Слетевшая с головы кепка валялась рядом. В первое мгновение Лена его не узнала. В нем не было ни капли аристократического лоска, он был одет как случайный прохожий, собравшийся, скажем, на субботник. Человек, с которым она была знакома, никогда так не одевался, предпочитая строгие брюки с безукоризненными стрелками, белые рубашки, модные пиджаки и даже шелковые шейные платки, которые сейчас уже давно никто не носил.

Рядом с начавшей седеть головой натекла и уже свернулась небольшая темно-бурая лужица. Кровь. Осознание, что это именно она, пришло как-то внезапно, и следующая отстраненная мысль была о том, что кровь пролилась уже давно, и живые люди так не лежат. И только в следующее мгновение Лена узнала человека на полу. Это был ее работодатель, бизнесмен и меценат Петр Алексеевич Беспалов.

* * *

Дмитрий опаздывал и сердился на себя. Пунктуальность он ценил в людях больше других качеств, и сам слыл человеком высокоорганизованным, поэтому терять этот имидж, немало помогавший в работе, не собирался. И вот позорно опаздывал на первую встречу.

Причина его опоздания была до банального проста – застрявший не вовремя лифт, но какая разница? Город стоял в утренних пробках, на дороге, ведущей из спального микрорайона, где ему сегодня привелось заночевать, они были особенно лютыми. Дмитрий рывком направлял машину в любой просвет, перестраивался из ряда в ряд, чего обычно никогда не делал и у других терпеть не мог, с трудом сдерживался, чтобы не зарычать сквозь стиснутые от недовольства собой зубы.

Остановиться, оглянуться…

Случайно, вдруг, на вираже,

На том случайном этаже,

Где нам доводиться проснуться…

Это стихотворение поэта Александра Аронова очень любила и часто цитировала мама, и сейчас строчки всплыли в голове, неведомо откуда. Скорее всего, это случилось потому, что сегодня Дмитрию Макарову действительно довелось проснуться на случайном этаже. Ведь не хотел же, как-то само собой получилось! И, словно в отместку за случайность и несдержанность, застрял в лифте, из-за чего он теперь опаздывал на встречу. Спал бы в своей постели, не было бы никакого лифта и опоздания.

Светофор опять мигнул и переключился на красный, из-за чего еле ползущая вереница машин снова остановилась. Дмитрий чертыхнулся и нервно посмотрел на часы, показывающие восемь минут девятого. Что ж, еще через семь ситуация будет выглядеть совсем неприличной, а ему предстоит преодолеть мост через железнодорожные пути, безнадежно забитый машинами, потом проехать еще два квартала и где-то развернуться, потому что к нужному дому нет левого поворота. Черт, черт, черт!

Нервы почему-то были натянутыми до предела, что казалось странным. В конце концов, ночь он провел не без приятности, и обычно качественная сексуальная разрядка приводила его в довольно умиротворенное, почти расслабленное состояние. Что не так с этим случайным этажом? Ладно, сейчас важно разобраться в другом.

Не сводя глаз с дороги, чтобы стартануть в ту же секунду, как это станет возможным, Дмитрий потыкал в экран телефона, чтобы найти и набрать нужный номер. Скорее всего, человек, с которым он должен встретиться, не уйдет, а подождет какое-то время. Работа у него такая, человек подневольный. Но предупредить все равно надо. Деловой этикет, мать его!

Этот деловой этикет, являющийся важной имиджевой составляющей, Дмитрий как-то битый час обсуждал с Дашей, новой женой своего брата Женьки. Старую, точнее, первую жену он терпеть не мог, особенно после всей нервотрепки, которая была связана с разводом. А новая оказалась очень даже ничего – самостоятельная, умненькая, симпатичная, да и Женьку любила неистово. Терпела и нечеловеческую его работу в полиции, и необходимость переехать из Москвы в провинцию только потому, что Женька столицу не любил и жить там не собирался, и не очень простой его характер, и даже увлечение поисковой деятельностью, которая даже Макарову-старшему казалась блажью.

Женька и Даша встретились посредине настоящего детектива с убийством и поиском драгоценностей[1], поженились полтора года назад, и недавно в семье появилось пополнение – дочка Ксюшка, похожая на маму, на папу и даже на дядю Диму. По крайней мере, убежденному холостяку Дмитрию очень хотелось в это верить. Своих детей у него не было. Кажется.

Телефонный звонок, выведенный на громкую связь, ввинчивался в черепную коробку. Почему-то трубку никто не брал. Не слышит она что ли? Не включенный с утра звук на телефоне он тоже считал проявлением расхлябанности. Деловой человек должен быть на связи, чтобы не пропустить ничего важного. Дмитрий не считал гудки, но их было не меньше десяти. Он хотел сбросить звонок, но тут светофор наконец-то смилостивился, включил зеленый сигнал, разрешая ехать, и Дмитрий не стал тратить время на телефон, бог с ним, пусть звонит.

Он умело перестроился в другую полосу, подрезав какого-то зазевавшегося бедолагу, ухмыльнулся в ответ на резкий звук клаксона, возмущенного его удалью, въехал, наконец, на мост и вдруг осознал, что раздражающие гудки больше не разрывают салон. Теперь в динамиках слышались какие-то странные звуки: то ли всхлип, то ли стон, то ли прерывистое дыхание.

– Але, гараж, – сказал он зачем-то. Почему вдруг «гараж»? – Але, вы меня слышите?

– Да, слышу, – не сразу, но все же откликнулся слабый и какой-то насморочный, полупридушенный женский голос. – И это так хорошо, потому что позволяет осознавать: я не сошла с ума. Пожалуйста, не отключайтесь.

Да, кто-то ему говорил, что женщина – архитектор, с которой ему предстояло работать на новом объекте, странная. Он тогда не очень внимательно слушал, поэтому сути ее странностей не уловил. Это было совершенно неважно: работать можно вообще с кем угодно, особенно когда речь идет о таком крупном и ответственном заказе, как неожиданно свалившаяся ему на голову реставрация дома Яковлева. Новый вызов и новые возможности, – и только это имело значение, а со странностями разберемся. Забавно, что первая из них не заставила себя ждать. Но неприятно, что это оказалась истеричность. Ее в женщинах Дмитрий не терпел совершенно. Просто на физиологическом уровне не выносил.

– Я не отключаюсь, – любезно заверил Дмитрий. – Просто хотел предупредить, что совершенно неожиданно опаздываю. Но думаю, что минуты через четыре уже подъеду. Вы же на объекте?

Кажется, она снова всхлипнула.

– Да, я на объекте и совсем не знаю, что мне делать, – услышал он и поморщился. В его понимании жизни люди всегда знали, что делать. И мужчины, и женщины. – Дмитрий Михайлович, приезжайте, пожалуйста, побыстрее, я дождусь вас, и мы вместе позвоним в полицию.

В полицию? Он не понял, зачем нужно туда звонить, но внутренним чутьем, присущим охотникам и успешным бизнесменам, вдруг понял: случилось что-то серьезное. Настолько серьезное, что волоски на руках ощетинились под закатанными рукавами рубашки, которую он сегодня не имел возможности сменить на свежую, потому что ночевал не дома. Рубашка его до этого смущала, а сейчас разом перестала, потому что Дмитрий Макаров всегда умел мгновенно отделять главное от второстепенного.

– Елена… – он покопался в памяти и вспомнил, – Николаевна, не переживайте, я практически добрался, так что сейчас все решу.

Она потешно засопела в трубку, как будто он сказал что-то смешное, но вникать в оттенки настроения собеседницы Дмитрию не хотелось, да и некогда было. В этот момент он как раз, нарушая все мыслимые правила дорожного движения, разворачивался через двойную сплошную перед домом Яковлева, чтобы не терять время на объезд двух кварталов. Практически из-под колес его джипа, истошно визжа шинами и клаксоном, выпорхнула какая-то машина, а он даже головы не повернул.

На небольшой парковке перед домом стояла ярко-голубая «Киа Спортэйдж». Дмитрий мимолетно удивился: он отчего-то был уверен, что у дамы-реставратора должно быть что-то более женское и скромное. По крайней мере, ее голос (не сегодняшний полуобморочный от страха, а когда она накануне договаривалась о встрече) почему-то вызывал ассоциации с «Шевроле Спарк» или «Киа Пиканто». Да и сегодняшние всхлипы со «Спортэйджем» не вязались. Хм, странно, надо будет обдумать.

Припарковавшись рядом, Дмитрий выскочил из машины, хлопнул по ручке двери, запирая своего верного друга и широким шагом направился к воротам, ведущим в сад. Никакого положенного трепета старый дом в нем не вызывал. С точки зрения бизнесмена Макарова, это была полуразрушенная халабуда с текущей крышей, неудобным расположением комнат и низкими потолками. За те деньги, которые требовались на ее реставрацию, можно было построить ультрасовременный и максимально удобный особняк, однако свое мнение Дмитрий предусмотрительно держал при себе.

Если владелец дома готов вкладывать баснословные средства в реставрацию, то это, несомненно, его личное дело. А дело Дмитрия Макарова – тщательно следить за своими сотрудниками и ходом работ, ни на йоту не отходить от проекта и не выбиваться из рассчитанной сметы. Не так уж и сложно, честно говоря, особенно если вспомнить сумму предоплаты, которая буквально накануне упала ему на счет. То есть на счет «Турмалина», разумеется.

Входная дверь была закрыта, но не заперта, Дмитрий вошел внутрь, попав из солнечного утра в промозглый полумрак коридора и на мгновение потеряв способность видеть. По рукам потянуло холодком, словно в другом конце дома была открыта форточка. Сквозняки, гуляющие в старых домах, он тоже не терпел, искренне не понимая, как тут могли жить люди. Да еще не самые последние в городе.

В доме было тихо. Дмитрий на мгновение испугался, вдруг с разговаривавшей с ним женщиной что-то случилось за то короткое время, пока он добирался до места.

– Эй, вы где? – позвал он.

Звук, многократно отраженный от голых деревянных стен, пробежался по пустынным комнатам гулким эхом.

– Я здесь, – услышал он тихий, но уже не такой измученный голос и пошел на него, пытаясь понять, что именно тут могло произойти.

Женщину, с которой у него была назначена встреча, он нашел в третьей по счету гостиной, привычно успев подумать про идиотизм, именуемый анфиладой. Неудобно это, непрактично и старомодно. Елена Николаевна Беседина, архитектор-реставратор, нанятая на объект старшей и являющаяся, в своем роде, начальником ему, Дмитрию Михайловичу Макарову, стояла у окна, вжавшись в подоконник и для верности вцепившись в него руками. Лицо у нее было бледное, глаза заплаканные. Мышь что ли увидела?

– Здравствуйте, – машинально сказал вежливый Дмитрий, – что тут у вас случилось?

Почему-то, войдя в комнату, он даже не подумал посмотреть по сторонам, зацепившись глазами за ее лицо, и теперь послушно перевел взгляд куда-то вправо, вперед и вбок, руководствуясь слабым движением ее руки. Что он был совсем не готов увидеть, так это труп на полу.

То, что это именно труп, Дмитрий понял сразу и почерневшую лужицу свернувшейся крови тоже оценил мгновенно, словно внутренним зрением. А вот для того, чтобы узнать лежащего в крови человека, ему понадобилось сделать несколько шагов, не пересекая, впрочем, условной черты, чтобы не натоптать на месте преступления.

Петр Беспалов. Его наниматель, бизнесмен и меценат, владелец дома Яковлева, по какой-то странной прихоти скупающий и реставрирующий старинные особняки. Тот самый человек, который только вчера перевел Дмитрию аванс на закупку материалов. Интересно, и что с этим теперь делать?

То, что даже в такой момент он думает о делах, а не об ужасной смерти, настигшей этого мало знакомого, но, по всему похоже, достойного человека, заставило его внутренне усмехнуться от того, что он верен себе. Окружающие, особенно женщины, часто говорили Макарову, что он – бездушная машина, лишенная человеческих эмоций. Если честно, этим своим умением в любой ситуации держать себя в руках Дмитрий даже гордился. Но сейчас почему-то промелькнувшая в голове мысль о деньгах царапнула его самого.

– Что здесь случилось? – спросил он, вернувшись на безопасный клочок пола у окна, где стояла бледная как мел женщина. Хоть в обморок не падает, и на том спасибо. – Вы были здесь, когда его… когда он умер?

Она покачала головой, заставила себя отвести взгляд от Беспалова и уставилась в лицо Дмитрию. На него смотреть наверняка было приятнее. Он невольно отметил, что глазищи у нее огромные, как блюдца, и прозрачно-голубые, словно вода в летнем озере. Впрочем, такой эффект вполне могли давать все еще стоящие в них непролитые слезы.

– Я не знаю, – тихо сказала она. – Приехала сюда ровно к восьми, как мы с вами и договаривались. – Обнаружила отпертую дверь, разбитое стекло в одной из задних комнат и Петра Алексеевича на полу.

– Вы подходили к телу, трогали что-нибудь? – быстро спросил Дмитрий. – К примеру, могли сделать это машинально, чтобы проверить, жив ли он.

– Я не подходила и ничего не трогала. Вы же сами видите, что Петр Алексеевич окончательно и бесповоротно мертв. Для того чтобы это понять, мне достаточно было только его увидеть, а вот проверять пульс совсем необязательно. Я не хотела топтать. Тут могут быть следы.

Что ж, она не дурочка и, несмотря на нестандартность ситуации, в панику не впала. Дмитрий Макаров посмотрел на Елену Беседину с толикой уважения во взоре.

– У вас есть предположения, как он мог здесь оказаться, да еще ночью? – задал он следующий вопрос, уже прикидывая, что будет делать дальше.

– Ночью, потому что кровь уже свернулась? – снова проявила чудеса догадливости собеседница. – Я, пока вас ждала, всю голову сломала, если честно. В том-то и дело, что приезжать сегодня на объект Петр Алексеевич не собирался. Мы должны были встретиться с вами вдвоем, чтобы посмотреть ваши предварительные сметы, сделанные по моим чертежам, а уже потом, после корректировок, которые мы бы внесли как специалисты, он собирался все это утвердить и пустить в работу. Нечего ему тут было сегодня делать, а уж ночью тем более. Это его дом, он тут мог с утра до вечера бывать с полным на то правом.

– Вы кому-нибудь звонили? – спросил Дмитрий.

– Кому я могла звонить? – не поняла она. – В полицию только, и я как раз собиралась, но тут вы сообщили, что сейчас приедете, и я решила вас дождаться. Честно говоря, не очень представляю, как именно докладывают о том, что нашли труп.

– Речевым аппаратом, – нелюбезно сказал Дмитрий. – Обычными человеческими словами. А звонить вы могли, к примеру, жене Беспалова. Вы же ее знаете.

– Галине? – изумленно уточнила Беседина.

– Наверное, не имею чести быть с ней знакомым, поэтому не знаю, как ее зовут.

– Ну, что вы! Разве вы не знаете, что у Беспаловых по всему городу торговая сеть маленьких сувенирных магазинчиков, в которых еще продаются цветы? Называются «Гала», в честь Галины Леонидовны.

– Понятно, лавры Сальвадора Дали явно не давали Петру Алексеевичу спокойно спать по ночам, – вздохнул Дмитрий. – Банально, знаете ли, называются эти самые магазины. Потому что все вторичное – банально.

– Да вам-то какая разница, – собеседница сверкнула глазищами так яростно, что Дмитрий внезапно понял, почему она ездит на «Спортэйдже». Эта невысокая и довольно субтильная дамочка, оказывается, обладала характером. Хм, интересно. – Беспалов очень любит свою жену. То есть, – она на мгновение запнулась, – любил. И гармония у них в семье царила удивительная, такое в наше время нечасто встретишь. И если он захотел назвать магазины в честь жены, то мог себе это позволить, даже если вам это кажется банальным. И да, я не звонила Галине, мне это даже в голову не пришло, потому что я не представляю себе, как это вообще возможно: не глядя в глаза, по телефону сообщить, что ее мужа больше нет.

– Да ладно-ладно, что вы раскипятились-то, ей-богу, – примирительно сказал Дмитрий. – Не звонили и не надо. Просто вы должны понимать, что те же самые вопросы вам обязательно задаст полиция.

– Слушайте, давайте ее уже вызовем, – устало попросила Беседина, из которой, казалось, выпустили весь воздух. – А то мы как-то глупо теряем время. Куда надо звонить? 02?

– Сейчас вызовем. Я позвоню своему брату, он работает в уголовном розыске, – успокоил ее Дмитрий. – Он все сделает, как надо. Вы бы присели куда-нибудь, пока мы ждем, а то на вас лица нет. Боюсь, что вы сейчас просто свалитесь.

– Не свалюсь, я гораздо сильнее, чем вам кажется, – ответила она. – Хотя, признаюсь, была бы не против, если бы вы приехали вовремя, и нашли труп вместо меня. Почему вы вообще опоздали?

У нее не было никакого права задавать ему подобные вопросы и выговаривать за опоздание словно мальчишке. В обычной ситуации Дмитрий обязательно бы ее отбрил, как только что сделала она, попеняв ему за Галу, но почему-то вместо этого он промямлил:

– Не поверите, в лифте застрял.

– Вы правы, не поверю, – печально сказала она. – Глупую какую-то отмазку придумали, детскую. Ладно, звоните, а я пока на крыльце подожду.

Проводив ее глазами, он вздохнул, набрал телефонный номер и коротко ввел брата Женьку в курс дела. Тот молча выслушал, задал несколько вопросов и отключился, велев ждать. Все коротко и по делу. Впрочем, сантиментов от брата Дмитрий точно не ждал. Еще раз покосившись на лежащий на полу труп, он тоже вышел на крыльцо, где на ступеньке сидела пригорюнившаяся Елена Беседина, подпершая ладонью щеку и от этого похожая на сказочную сестрицу Аленушку. Лицо у нее уже было не таким бледным, хотя все равно печальным. Почему-то в этот момент Дмитрий был готов многое отдать, чтобы увидеть, какая она, когда улыбается.

– Сейчас приедут, – сказал он, понимая, что ситуация к веселью точно не располагает. – Вы не переживайте, мой брат и его коллеги обязательно во всем разберутся.

– Я знаю, – сказала она. – Я с доверием отношусь к правоохранительным органам. Даже не сомневаюсь, что преступление будет раскрыто. И переживаю сейчас совсем о другом?

– О чем же?

– Меня беспокоит, что теперь будет с домом, – с горечью сказала Елена. – Он разрушается, и решение Петра Алексеевича начать реконструкцию было спасительным для этого здания. Захочет ли теперь Галина Леонидовна начать работу, я не знаю. Но если этого не произойдет, то дому грозит гибель. А мы с ним успели подружиться.

Н-да, – не один Дмитрий Макаров был настолько лишен эмпатии, что, стоя над трупом, думал о продолжении проекта. Оказывается, его собеседницу тоже волновало, состоится ли реставрация. Что ж, ее можно понять. Этот проект способен кормить ее в течение года, как минимум. Разумеется, причина волнения кроется именно в этом. Дружба с домом – это же пустячок, сказанный явно для красного словца.

– Я кажусь вам странной? – спросила Беседина, видимо, читая по лицу Дмитрия как по открытой книге. – В нескольких метрах лежит мертвый человек, которого я хорошо знала, а я переживаю не из-за него, а из-за какого-то дома? Просто Петру Алексеевичу я уже точно помочь не могу, а вот спасти дом еще возможно. Не хотелось бы, чтобы у этого преступления было две жертвы, а не одна.

Преступление. Слово было произнесено. До этого момента Дмитрий даже самому себе не признавался в том, что было ясно с первого же взгляда, брошенного на лежащее на полу тело. Петра Беспалова убили, в этом не могло быть никаких сомнений. И вот над тем, кому мог помешать известный в городе бизнесмен, а также имело ли это отношение к Дмитрию Макарову, стоило поразмышлять.

С улицы раздался вой сирены, и за воротами послышался шорох шин. Дмитрий снова вздохнул, внутренне собираясь перед тем, через что им с Еленой предстояло пройти, и протянул ей руку.

– Вставайте, полиция приехала. И ничего не бойтесь.

Она посмотрела на него непонимающе, легко вскочила с крыльца, не прибегая к помощи, отряхнула ладони о джинсы и выпрямилась, с легким прищуром глядя на входивших в сад людей в форме. Дмитрий понял, что она совершенно точно не боится.

* * *

1806 год

Барон Курт фон Стедингк сидел в изрядно продавленном кресле в одном из своих покоев на одиннадцать комнат в доме, принадлежавшем когда-то знатному вельможе, балагуру и повесе Льву Александровичу Нарышкину. Слыл тот человеком веселым и хлебосольным, постоянно устраивал в своем особняке приемы, празднества и обеды. На них бывала даже императрица Екатерина Вторая, именно этот факт был истинной причиной того, что барон фон Стедингк после четырнадцати лет жизни в Санкт-Петербурге поселился в доме.

Сейчас особняком, имевшим два внутренних двора, большой зал с галереями и длинную анфиладу роскошных комнат, владел сын Нарышкина Александр Львович, но закатываемые здесь балы и пирушки, по-прежнему, считались первостепенными в столице. Дом был вообще постоянно открыт для гостей. Впрочем, шведского посланника при русском дворе Стедингка это вполне устраивало.

В доме Нарышкина он арендовал целый этаж и в свободное от основной работы, требующей передвижений по стране, время с удовольствием принимал участие в празднествах, а также и сам периодически организовывал балы, поскольку Швеция хотела выглядеть в глазах иноземцев значительной державой.

Особняк Нарышкина считался одним из красивейших зданий Санкт-Петербурга. Построенное в шестидесятых годах XVIII века архитектором Жаном Батистом Мишелем Алленом Де ля Мотом здание главным фасадом выходило на Исаакиевскую площадь. Центральный вход был исполнен в виде портика: четыре колонны тосканского ордера поддерживали оформленный кованой решеткой балкон второго этажа, а по бокам от дверей были установлены резные барельефы.

Парадная анфилада комнат занимала второй этаж и тянулась вдоль главного фасада. Здесь же располагался большой зал с колоннадой, поддерживающей хоры, и пилястрами из искусственного мрамора, а также гостиные с удивительной красоты изразцовыми печами, тоже украшенными барельефами – античными фигурами, которые Стедингк любил разглядывать. Во время балов он частенько останавливался перед той или иной печью, сам не зная, почему. Но именно здесь, в этих комнатах, ему лучше думалось над тайной, которую он приехал разгадать.

Свой этаж он снимал за тысячу рублей в месяц, но это была малая цена за возможность и вести жизнь на приличествующем его положению уровне, и исподволь собирать информацию о том, что произошло в этом доме четверть века назад. Точнее, 24 ноября 1780 года на церемонии бракосочетания дочери Льва Нарышкина, фрейлины двора Натальи, с графом Иваном Соллогубом. На венчании, как известно, присутствовала императрица Екатерина, именно в этот день лишившаяся одной ценной вещи. Очень-очень ценной, это шведский посланник знал как нельзя лучше. След именно этой вещи ему и предстояло найти.

Барон фон Стедингк искал знаменитый рубин Цезаря. Известный как «Большой рубин» или «Красный камень», он имел форму виноградной грозди. Родиной камня была Бирма, а весил он больше двухсот пятидесяти карат, что объясняло его огромную стоимость. Камень был оправлен в золотые виноградные листья и усики, а закрученный стебелек образовывал петельку-крепление, благодаря которой камень можно было носить в виде кулона. Листья неизвестный мастер покрыл зеленой эмалью, стебелек черной, и в целом это было не просто украшение, а произведение искусства.

Рубин Цезаря, что понятно по названию, был подарен знаменитому римскому императору его возлюбленной Клеопатрой, затем оказался в руках Карла Великого, позднее перехвачен тамплиерами, от них перешел к иезуитам и неведомыми путями оказался в руках французского короля Карла IX. После смерти Карла камень перешёл к его вдове Елизавете Австрийской, потом – к её брату, королю Богемии Рудольфу II, а в 1648 году во время Тридцатилетней войны рубин Цезаря был захвачен шведами в Праге, передан королеве Кристине и после ее смерти перевезен в Стокгольм.

История камня, признаться, мало интересовала шведского посланника. Будучи человеком военным, он не был склонен к размышлениям об исторических реликвиях и драгоценных самоцветах. Вот только в 1777 году шведский король Густав III, прибывший в Санкт-Петербург и намеревавшийся жениться на одной из племянниц императрицы Екатерины, преподнес рубин последней в качестве подарка.

Брачным планам, как и крепости политических уз с Россией, не суждено было сбыться, но рубин Цезаря остался во владении российской императрицы. Пока, спустя три года она не потеряла его на свадебной церемонии в доме Нарышкиных из-за перетершейся цепочки, усеянной бриллиантами. О пропаже предпочли особо не распространяться, ибо это было чревато крупным дипломатическим скандалом. Провели тихое расследование, но камень так и не нашли.

Пославший Стедингка с особой миссией король Густав IV, узнавший о пропаже от шпионов при дворе, поручил своему посланнику отыскать следы утерянного камня. Спецзадание Стедингка было связано с тем, что отношения между его страной и Россией стремительно ухудшалось. Найти потерянное Екатериной II и вернуть Александру I в знак мирных намерений Швеции – в этом и крылся политический замысел монарха, давшего своему послу особое поручение. Признаться, особо на этом пути барон, изучивший материалы секретного дела, пока не преуспел.

Пропажи хватились быстро, дознание провели со всей тщательностью, хоть и тихо. Кто бы ни нашел ценную пропажу, он не захотел ее вернуть, но и вынести из дома незаметно вряд ли смог бы. Конечно, за прошедшие двадцать пять лет много воды утекло, но рубин Цезаря так нигде и не «всплыл», словно реально канул в Лету.

За несколько лет своего расследования Курт фон Стедингк проследил жизненный путь практически всех гостей, которые побывали тогда на знаменитой свадьбе. Никто из них внезапно не разбогател, не купил или построил имение, не уехал спешно за границу, в общем, не сделал ничего, что позволило бы считать, что он пустил свою бесценную находку в оборот.

Двадцать пять лет – небольшой срок для того, кто умеет ждать. Барыш, который можно было получить, продав рубин Цезаря, такой баснословный, что потерпеть стоило, тем более что потеря выдержки грозила разоблачением, каторгой, а то и смертью. Тот, кто нашел рубин, ждал, пока эта история забудется. Кроме того, вряд ли этот человек имел ежедневную возможность бывать у Нарышкиных, чтобы забрать то, что спрятал. Именно поэтому Стедингк полагал, что камень до сих пор здесь, в доме. Медленно, но тщательно он проверял всех, кто оказывался у него под подозрением, а заодно, по мере возможности, осматривал дом и его укромные места. Пока все было безрезультатно.

Глава вторая

Лена чувствовала себя так, словно ее душа временно отделилась от тела и взмыла под потолок. Телесная оболочка Елены Бесединой находилась сейчас в комнате, где сорока минутами ранее она обнаружила труп Петра Беспалова, и сейчас шли следственные действия. Вторая Елена словно наблюдала за происходящим сверху, беспристрастно оценивая все то, чему она стала свидетелем, включая свое поведение.

Елена наверху была спокойной и безмятежной, взирая на суету полицейских, холодно анализируя их вопросы, обращенные к ней самой и ее партнеру по реставрации, с которым, кажется, они перестали ими быть, даже не начав работать, свои и его ответы, манеру держаться. Елена внизу – бледная, с красными пятнами на шее и щеках, к сожалению, не могла похвастаться такой же выдержкой. Странно, она всегда была уверена, что умеет держать себя в руках, «сохранять лицо», как это называла мама. И вот, на тебе, в экстренной ситуации позволила себе растечься, «поплыть». Фу, как неприлично.

На свою порцию вопросов она уже ответила, подробно рассказав, как оказалась на месте происшествия, обнаружила открытую дверь и выбитое стекло, а потом увидела Петра Беспалова, лежащего в луже собственной крови.

– Вы сразу вызвали полицию? – спросил ее приехавший на место преступления следователь, и она на мгновение замерла, пытаясь сформулировать причину, почему не набрала номер 02.

Лена снова переживала тот момент, когда понимание, что Беспалов окончательно и бесповоротно мертв, обрушилось на нее словно ледяной дождь. Этот дождь хлестал ее наотмашь, и она закрыла лицо руками, чтобы ей не выкололо глаза и не посекло щеки.

Кажется, в тот момент она думала о том, что ни в коем случае нельзя упасть в обморок, потому что она может смазать следы на полу, а потом отошла как можно дальше от тела, к окну, где села на корточки, обхватила себя руками и тряслась как в ознобе минут пять, не меньше, вовсе не думая о том, что делать дальше.

В голове мелькали картинки совместных чаепитий в доме Балуевских после того, как тот был отреставрирован. Старинная хрупкость фарфорового сервиза. Маленькие, на один укус, безе с кремом, которые мастерски выпекала Галина. Цветочные композиции, сделанные ее руками, – простые и изящные, расставленные повсюду. Звон ложечек, серебряных, тоже старинных, с какой-то монограммой, выгравированной игривой вязью на плоской, удобно ложащейся в руку ручке.

Лицо Галины, ее смеющиеся глаза, волосы, собранные в тяжелый узел на затылке, хитро уложенный, вызывающий ассоциации с дворянской усадьбой и тяжелыми платьями на турнюрах. Галина, словно и правда была дворянкой, носила исключительно платья, без турнюров, конечно, но длинные, изящные, из струящихся, красиво облегающих ее стройную фигуру тканей.

Да, вместо того чтобы звонить в полицию, Лена сидела на корточках у окна и думала про Галину Беспалову, которой предстояло научиться жить без мужа. И как это объяснить вопросительно глядящему на нее человеку, она не знала.

– Я попросил Елену Николаевну не вызывать полицию до того, как я приеду, – услышала она низкий мужской голос с бархатными модуляциями, который был смутно знакомым. Ах, да, точно, это директор фирмы «Турмалин» Макаров, который опоздал на встречу. Это из-за него она осталась один на один со всем этим ужасом.

– Вот как. То есть, обнаружив тело, Елена Николаевна позвонила вам? – повернулся к нему следователь.

– Нет, это я ей позвонил, чтобы предупредить, что опаздываю. Это случилось именно в тот момент, когда Елена Николаевна обнаружила тело, она была очень взволнована, совершенно объяснимо, и я заверил ее, что уже подъезжаю и во всем разберусь.

Ей показалось, или он действительно бросился ей на выручку. Еще чего не хватало! Дмитрий Макаров отчего-то раздражал Лену. Она и сама не понимала, что стало причиной столь острого неприятия: его опоздание на деловую встречу, самоуверенный вид, задевающий какие-то внутренние струны голос или мятая льняная рубаха, которую явно надевали второй день подряд. Неаккуратности она не терпела так же, как и неорганизованности.

– А почему вы опоздали? – тут же вцепился в Макарова следователь. – Вы знали, что тут произошло, и хотели, чтобы именно Елена Николаевна обнаружила тело?

Лена-первая с некоторым злорадством выслушала вопрос, адресованный Макарову, как будто радуясь, что его поймали с поличным. Лена-вторая с профессиональным интересом наблюдала за эмоциями на его лице, чтобы не пропустить ни единой мелочи, когда он станет выкручиваться. К его чести, эмоций на челе не было. Ни малейшей.

– Я опоздал, потому что застрял в лифте, – сообщил он. – Могу сообщить адрес, мой вызов механика наверняка зафиксирован, и вы легко убедитесь, что я говорю правду.

– Вот как, хорошо, проверим, – следователь изрядно поскучнел.

– А заодно проверьте, что я всю ночь находился именно по этому адресу и никуда не выходил, так что к случившемуся здесь никакого отношения иметь не мог. Уж извините, что рушу такую прекрасную стройную версию.

Голос Макарова звучал чуть иронически, и Лену это тоже раздражало. У нее, в отличие от него, не было никакого алиби, которое мог бы кто-то подтвердить. Митька спал, – не Помпона же спрашивать.

Следователь еще раз заглянул в паспорт собеседника.

– Макаров Дмитрий Михайлович, – задумчиво сказал он. – Макарову Евгению Михайловичу, простите, кем являетесь?

– Братом. Старшим, – голос нового знакомого звучал так ласково и сладко, словно мед вокруг разлили.

– Ах, вот как. – Следователь совсем уж поскучнел, вернул документы и снова повернулся к Лене, которая нужными запасами меда не обладала. – Ну что ж, гражданочка. Если Дмитрий Михайлович появился здесь, когда все уже произошло, то у меня только к вам будут дополнительные вопросы. Начнем с того, когда, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданином Беспаловым? Дмитрий Михайлович, вы можете идти, я вас больше не задерживаю.

– Да нет уж, я сам задержусь, – сообщил ее несостоявшийся партнер, – не могу бросить даму одну в нестандартной ситуации. Воспитание не позволяет.

Лене хотелось сказать что-нибудь резкое, потому что она не была размазней и слабачкой, а кроме того, не привыкла, чтобы за нее кто-то вступался. Но его неожиданное заявление отчего-то было приятно, а еще очень кстати, потому что осознание случившегося кошмара наваливалось на нее, заставляя кожу покрываться липкой холодной пленкой, и спертый воздух старого дома, в котором, как ей казалось, уже начинал витать запас тлена, забивал легкие, вызывая все более сильную тошноту. С поддержкой, пусть и неприятного незнакомого человека, было чуть легче, чем совсем одной.

– Спасибо, – тихо сказала Лена.

Внимание следователя в этот момент отвлек судмедэксперт, все еще возившийся с телом.

– Илья Сергеевич, посмотрите, у мертвеца в руке бумага зажата была, вот, достали.

Следователь повернулся к подошедшему человеку, и Лена тоже подошла поближе, привстав на цыпочки. Врожденное любопытство заставило ее сделать эти машинальные действия, которые, как она видела, вызвали легкую улыбку у господина Макарова. Ну и пусть себе смеется, а она посмотрит, что мог держать в руке Беспалов. Почему-то Лена была уверена, что листок имел отношение к случившемуся.

Это действительно был клочок бумаги, использующейся в большинстве российских офисов. Обрывок представлял собой квадрат, размером примерно шесть на шесть сантиметров, и на нем, – Лена глазам своим не поверила, – был напечатан на принтере рисунок круга с включенными в него завитками, стилизованными под греческие буквы Πλγι. Она даже попятилась от неожиданности, потому что никогда не слышала, чтобы интересы Петра Беспалова были связаны с Византийской империей.

Впрочем, относительно недавно Лена совершенно точно видела такой же знак, и связано это было именно с Беспаловым, точнее, с реставрируемым им домом. Она дала себе зарок проверить всплывшее в голове воспоминание сразу, как только очутится дома. Вот только день, недавно так печально начавшийся, обещал кончиться еще очень нескоро.

– Господи, боже мой, и что это за абракадабра? – пробормотал следователь, которого, оказывается, звали Илья Сергеевич. Войдя в комнату, он представился, но Лена тогда под влиянием эмоций не запомнила.

– Это монограмма династии Палеологов, – услышала она и чуть не упала от изумления. Оказывается, владелец фирмы «Турмалин» был весьма начитан и образован. – Точнее, их родовой знак. Она присутствует на эмблеме и гербе династии и состоит из согласных букв ее названия.

– Вы издеваетесь? – с подозрением спросил Илья Сергеевич.

– Нет, отвечаю на ваш вопрос.

– И что эта бумажка значит? Какое отношение эти ваши Палеологи имеют к потерпевшему?

– Понятия не имею, – Макаров пожал плечами, под мятой рубахой перекатились бугры мышц, и Лена непроизвольно сглотнула, хотя впечатлительной девицей, глазеющей на мужчин, не была. – Я не так хорошо, как Елена Николаевна, знал господина Беспалова. Слышал о нем, разумеется, он в нашем городе человек, как вы сами понимаете, известный, но встретился впервые с месяц назад, когда мы договаривались, что я возьму подряд на реставрацию этого объекта.

– Да уж, известный, – следователь вздохнул и даже зубами скрипнул, – меценат, благотворитель, в высших кругах вращался, то с мэром встретится, то с губернатором. Как представлю, под каким мы сейчас давлением работать будем, хоть плачь. А еще же это, внимание общественности, – последнее слово он произнес с особым отвращением. – Ладно, Елена Николаевна, тогда хоть вы мне скажите, имеет эта бумага смысл или нет.

В том, что смысл есть, Лена не сомневалась, вот только говорить об этом правоохранительным органам пока было преждевременно, сначала самой нужно кое-что уточнить. Поэтому, сделав независимое лицо, она отрицательно покачала головой.

– Я не знаю, Илья Сергеевич. Мы никогда не говорили с Петром Алексеевичем о Византийской империи.

– О чем?

– Династия Палеологов правила Византийской империей, – пояснила Лена. – Но я понятия не имею, как это может относиться к реставрации этого дома. И относится ли вообще. Думаю, что на эту тему вам лучше поговорить с Галиной.

– Галина – это…

– Галина Леонидовна Беспалова, жена Петра Алексеевича. Они были очень близки, по духу, сейчас, знаете ли, это редкость. И начинания мужа она всегда полностью поддерживала, хотя обходились они недешево. Так что, если у Петра Алексеевича и были какие-то еще интересы, связанные, например, с Византией, то она точно в курсе.

– Простите, мой вопрос, вполне возможно, покажется вам нескромным, – пожевав губами, сообщил Илья Сергеевич, и Лена вздохнула, прекрасно поняв, что именно сейчас услышит. – А какие отношения связывали с Петром Беспаловым вас? Мог он, к примеру, приехать в этот дом ночью, потому что у вас тут была назначена встреча или, – на этих словах он поднял указательный палец, – кто-то другой мог назначить ему встречу от вашего имени, зная, что Беспалов на нее обязательно придет.

Любопытно, что ее ответа с некоторым интересом на лице ждал не только следователь, но и Дмитрий Макаров. Господи, как все-таки мужчины примитивно устроены! Один грех на уме, а еще притворяются, что терпеть не могут сплетни.

– У меня с господином Беспаловым были сугубо деловые отношения, – ровным скучным голосом сообщила Лена. – Он считал меня хорошим архитектором и был доволен результатами нашей совместной работы над первым домом, который он взялся реставрировать. Я же относилась к нему с уважением и ценила возможность бывать в их с Галиной доме. Она, к слову, меня тоже всегда встречала с искренним расположением. Что касается второй части вашего вопроса, то я Петру Алексеевичу встречу в этом доме не назначала, и от моего лица его тоже вряд ли могли сюда пригласить. Думаю, если бы это произошло, то он, первым делом, перезвонил бы мне.

– Почему?

– Он был прекрасно осведомлен, что секретаря у меня нет, и все деловые звонки я всегда делаю сама. Я, правда, не знаю, зачем Петру Алексеевичу понадобилось приезжать сюда ночью, да еще в таком странном виде.

– Что вы имеете в виду?

Пришлось объяснять про строгие костюмы, белоснежные рубашки и шейные платки, ставшие частью образа бизнесмена Беспалова, и не вязавшиеся с привычным имиджем темные джинсы, кроссовки и худи с капюшоном.

– Я из-за этого даже не сразу его узнала, – вздохнула Лена. – За два с лишним года знакомства я ни разу не видела его в спортивной одежде. Он даже дома носил слаксы и рубашку.

– Что ж, запомним как еще одну странность, – согласился следователь.

– Если у вас больше нет вопросов к Елене Николаевне, то вы бы отпустили ее. Сами понимаете, найти труп человека, да еще хорошо знакомого, это испытание, а тут ведь даже сесть негде. Елена Николаевна уже больше часа на ногах, – сказал Макаров.

Лена посмотрела на него с возмущением: что это он тут распоряжается? Впрочем, ноги действительно противно дрожали, руки тоже, и зубы постукивали от сотрясавшей Лену нервной дрожи.

– Да, – спохватился Илья Сергеевич, – конечно, сейчас вы можете идти. Мы попросим вас чуть позже подъехать в следственное управление, чтобы подписать ваши показания официально, а пока я вас больше не задерживаю. Из города, пожалуйста, не уезжайте.

Лена кивнула.

– Скажите, – тихо спросила она, – а Галине уже позвонили? Сказали, что с ее мужем беда?

– К ней поехал один из оперативников. Думаю, такие вещи лучше не сообщать по телефону, да и ее визит сюда был бы не очень кстати. А что, вы хотите ее навестить?

– Да, хочу, – через силу сказала Лена. – Я не позвонила ей сразу, потому что не хотела быть тем человеком, который принесет дурную весть. Но Галина сделала мне много добра, они с мужем замечательно ко мне относились, поэтому я, разумеется, считаю своим долгом поехать к ней, чтобы рассказать о том, чему стала невольным свидетелем. И поддержать тоже. Нельзя оставлять ее одну в такой ситуации. Это бесчеловечно.

– Скажите, Елена Николаевна, а дети у Беспаловых есть? Клянусь, это последний мой вопрос. На сегодня.

– У Галины Леонидовны есть сын от первого брака, – сухо сообщила Лена, потому что терпеть не могла посвящать посторонних в детали чьей-то семейной жизни. – Они с Петром Алексеевичем поженились не так давно, лет двенадцать назад. Когда они встретились, он был женат, а Галина в разводе. Ее сыну тогда исполнилось лет пятнадцать. А сейчас он, разумеется, уже совсем взрослый, самостоятельный и живет отдельно. По-моему, даже не в России.

– Спасибо, вы можете идти.

Лена вышла на улицу, с удовольствием, близким к экстазу, подставив лицо летнему ветру. Только сейчас она поняла, каким на самом деле был спертым воздух в старом доме. Силы внезапно покинули ее, и она с трудом удержалась от того, чтобы не сесть прямо на траву. Дмитрий Макаров подхватил ее, не дав упасть.

– Вам что, плохо? – с подозрением спросил он.

– Мне нормально, – проскрежетала Лена. – Уверяю вас, что справлюсь.

– Поехали, – сказал он, держа ее под локоть. Пальцы у него были железные.

– Куда?

Он смотрел на нее чуть ли не со злобой.

– Елена Николаевна, возможно, из-за своего опоздания и мятой рубашки я выгляжу в ваших глазах не очень презентабельно, но я не позволю вам сесть за руль в таком состоянии. Вы, кажется, собирались домой к Беспаловым? Значит, я вас отвезу.

– Да я сама прекрасно доеду, – запротестовала Лена. – Кроме того, что я в состоянии это сделать, я еще не хочу оставлять здесь свою машину. Как я ее потом заберу?

Он снова вздохнул, словно Елена Николаевна Беседина страшно его раздражала.

– Я отправлю кого-нибудь за вашей машиной, – сообщил он нелюбезно, – и ее пригонят к дому Беспаловых. Или к вашему дому. Или к офису. Или к черту на кулички! Елена Николаевна, вам не кажется, что не о машине сейчас нужно думать?

– А о чем? Об уплывающем из рук заказе? – с иронией спросила Лена. – Вам не терпится спросить у вдовы, откажется ли она теперь от планов по реставрации? Поздравляю, у вас прекрасная деловая хватка.

– Если вы ждете, что я обижусь, то напрасно, – беспристрастно сообщил Макаров. – Замечу только, что вы тоже думаете о том, останется ли в ваших ручках драгоценный дом или новая сладкая задача уплывет, так и не успев реализоваться. Нет, вам, разумеется, жалко Беспалова и жене его вы сочувствуете, но про дом думаете, это я знаю точно.

От того, что он был прав, во всем прав, Лена почувствовала ярость, граничащую с отчаянием. Давно она не встречала человека, который бы так сильно задевал ее за живое, выводил из себя, практически бесил.

Она вырвала руку и сделала несколько шагов к воротам, чувствуя противную слабость во всем теле и металлический привкус во рту. Если она упадет в обморок за рулем, Митька может остаться совсем один, а этого нельзя допустить. Никак нельзя.

– Что вы стоите? – довольно грубо спросила она у Макарова. – Поехали!

* * *

Надо признать, что эта пигалица держалась хорошо. Дмитрий даже восхитился. Вся зеленая, руки дрожат, ноги подкашиваются, но лицо держит и в истерику не ударяется, еще и огрызается время от времени. Вот что значит сила духа плюс характер! С другой стороны, ее поведение могло объясняться тем, что найденный в доме труп вовсе не был той неожиданностью, о которой она заявляла, и бледность объяснялась не ужасом ситуации, а просто женской чувствительностью, неминуемой при виде мертвеца.

Имела отношение Елена Беседина к случившемуся убийству или нет? На этот вопрос нужно было ответить в первую очередь, потому что от ответа зависело, как вести себя в будущем. Меньше всего на свете Дмитрий хотел, чтобы кто-то втянул его в неприятности. Репутацию фирмы и свою собственную он выстраивал долгие годы тщательно и осторожно. Сейчас, когда на кону стоял крупный федеральный заказ, судьба которого решалась сейчас в столице, быть причастным к криминальным разборкам он не мог.

Что и говорить, не вовремя убили Петра Беспалова. Совсем не вовремя! На этом месте своих размышлений Дмитрий улыбнулся и даже головой покачал. Можно подумать, смерть когда-нибудь бывает вовремя!

В его предложении подвести Беседину к Галине Беспаловой крылось не человеколюбие, а банальный расчет. У него самого не было никакого повода нанести вдовице визит вежливости – они даже не знакомы, но посмотреть своими глазами на происходящее, чтобы составить собственное суждение, было нелишним. Любые выводы Дмитрий Макаров предпочитал делать на основе увиденного и услышанного лично.

Он достаточно прожил на свете, чтобы не удивляться человеческой подлости, которая была изменчива и многолика. Любящая жена Галина Беспалова вполне могла убить своего мужа, чтобы, скажем, завладеть его состоянием или отомстить за интрижку. Верная соратница Елена Беседина вполне могла выступать в качестве объекта этой самой интрижки, а заодно и мстить своему любовнику за… А, кстати, за что? Ну, например, за то, что он решил ее бросить.

Приемный сын мог совершить преступление ради наследства, переходящего к его маменьке, и тот факт, что он жил где-то за границей, ничего в этом не менял. В конце концов, менее удачливые бизнесмены могли поквитаться с Беспаловым за какую-то сорванную или, наоборот, состоявшуюся сделку, и все эти причины не имели к Дмитрию Макарову и его будущему никакого отношения.

Для того чтобы идти дальше, ему просто нужно было убедиться в том, что сам он не оказался замешенным ни в какой хитроумной комбинации, а потому не огребет из-за этой истории нежелательных последствий. На то, чтобы разобраться и сделать выводы, он отвел себе три дня, и первым практическим шагом станет именно визит в беспаловский особняк.

Галина открыла им дверь, не сказав ни слова, повернулась и пошла по узкому длинному коридору куда-то вглубь дома. Дмитрий затоптался на крыльце, не зная, можно ли расценивать это как приглашение заходить. Его спутницу, похоже, ничего не смущало: она переступила через порог и обернулась к нему, мол, чего ты, и тоже пошла по коридору вслед за хозяйкой, видимо, хорошо ориентируясь в этом доме.

Оставаться на крыльце было глупо, поэтому, негромко чертыхнувшись себе под нос, Дмитрий зашел в дом, запер дверь, обнаружив какую-то щеколду, и, не раздумывая, снимать ботинки или нет, зашагал следом, надеясь, что не заблудится. Старые деревянные дома он не любил.

В этом узком коридоре с низким потолком он чувствовал себя Гулливером в стране лилипутов, в очередной раз подивившись беспаловской фантазии жить в таком неподходящем месте. У него самого тоже имелся дом, большой, просторный, в котором было много света и воздуха, и только в такой обстановке Макарову легко дышалось, спалось и работалось.

У него и офис был суперсовременным, из металла и стекла. Но Беспаловы жили и работали именно в особняке XIX века. Классно отреставрированном, надо признать. Идя по коридору, Дмитрий не забывал вертеть головой и замечать приметы несомненного гения Елены Бесединой. Старой планировки, низких потолков и узких пространств гений, конечно, не отменял, как и необходимости использовать аутентичные материалы без применения гипсокартона, пластика и, упаси господь, ламината. И, тем не менее, старый дом выглядел свежо, комфортно и на удивление не старомодно. Что ж, пять баллов, Елена Николаевна, еще одно очко вы точно заработали.

Конечно, сейчас Дмитрий немного лукавил. Проект реставрации дома Яковлева, полученный от Елены накануне, который они и должны были обсудить, встретившись сегодня утром на объекте, он изучил достаточно внимательно, чтобы с ходу убедиться в профессионализме этой женщины-архитектора. Но увиденные «живьем» результаты ее предыдущей работы все равно произвели на него впечатление. Так, а где женщины-то?

Галину и Елену он нашел во второй гостиной, которые, естественно, шли друг за другом анфиладой. Хозяйка дома, маленькая, хрупкая, уже одетая в черную рубашку из жатого хлопка и свободные черные брюки, сидела, забравшись с ногами в угол стилизованного под старину, но явно удобного дивана и, не отрываясь, смотрела в одну точку. Елена уселась рядом с диваном, прямо на пол, взяв в ладони руки своей старшей подруги, то ли согревая их, заледеневшие от горя, то ли просто выражая поддержку.

– Здравствуйте, – сказал Дмитрий, тут же почувствовав, насколько глупо выглядит. Еще бы «добрый день» выдал, идиот!

Женщины, помоложе и постарше, подняли на него глаза в некотором изумлении, словно не понимая, что этот человек тут делает.

– Галина, это Дмитрий Макаров, – прервала молчание Елена, – руководитель фирмы «Турмалин», которая должна была выполнять все работы. Это с ним у меня была назначена встреча, когда…

Она замолчала, видимо, не в силах продолжать.

– Здравствуйте, Дмитрий Михайлович, – отмерла женщина на диване. Надо же, она, оказывается, даже его отчество знает. – Муж мне про вас рассказывал. Он очень радовался, что вы согласились взяться за объект. Наш первый подрядчик оказался занят, и Петя переживал, потому что хороших рабочих сейчас днем с огнем не сыскать.

– Примите мои соболезнования, – нет, сегодня Дмитрий бил все рекорды банальности, но он, и, правда, не знал, что еще сказать. – Галина Леонидовна, если вам нужна какая-то помощь, то обращайтесь.

– Спасибо, – искренне сказала женщина. – Я, правда, и сама пока не знаю, что именно мне нужно. Как вы считаете, полиция разрешит начать работы в доме, или их пока придется заморозить?

Дмитрий смотрел во все глаза, пытаясь понять, правильно ли понял услышанное.

– Галина Леонидовна, вы не будете останавливать реставрацию? – аккуратно уточнил он. – Вы намерены реализовать проект, несмотря на то что случилось с Петром Алексеевичем?

– Разумеется, – кажется, она удивилась, что он об этом спросил. – Реставрация дома Яковлева была большой Петиной мечтой, и конечно, я сделаю все, чтобы довести задуманное им до конца. Контракт с «Турмалином» заключен, предоплату вы получили, и, к счастью, ждать полгода, чтобы вступить в права наследования не придется. Наша фирма, которая взяла дом в аренду, оформлена на меня. Петя действовал по генеральной доверенности, так что я полностью вправе принимать любые решения касательно будущего дома. Если вы не против, то я бы хотела, чтобы вы начали работу незамедлительно.

– Я – не против, – заверил ее Дмитрий.

В глазах Елены Бесединой он прочитал облегчение вперемешку с восхищением силой духа этой женщины в черном. Кажется, он целиком и полностью разделял эти эмоции. Что ж, о будущем выгодного и интересного проекта можно не беспокоиться.

– Спасибо за доверие, Галина Леонидовна, – сказал Дмитрий сердечно, – конечно, я вас не подведу. Работу начнем сразу, как это станет возможным. Скажите, а вы понимаете, за что могли убить Петра Алексеевича?

Ему показалось, или в ее глазах мелькнуло что-то непонятное, словно отражение пролетевшей птицы махнуло крылом и исчезло?

– Петя был настолько хорошим человеком, что ему никто не мог желать зла, – помолчав, сказала она. – У него даже врагов не было, хотя в бизнесе это невозможно. Я до сих пор не верю, что его могли убить. Экспертизы же еще не было, я надеюсь, что ему просто стало плохо, он упал и ударился головой. Мне было бы легче так думать, а не знать, что кто-то лишил его жизни намеренно. А вы почему интересуетесь, Дмитрий Михайлович?

Переход был внезапным, и Дмитрий понял, что его чуть не поймали врасплох.

– Любое уголовное расследование привлекает внимание, – уклончиво ответил он. – Признаться, я вовсе не стремлюсь к повышенному интересу к моей скромной персоне, и работать в атмосфере сплетен и криминальных новостей не хотелось бы. Конечно, я принимаю это как неизбежность, но быстрое расследование и однозначные результаты нам всем были бы только на руку.

– Даже дому, – горько подтвердила Елена Беседина. – Чем быстрее перестанут трепать имя Петра Алексеевича, тем лучше.

Вообще-то Дмитрию больше всего на свете не хотелось, чтобы трепали ЕГО имя. Сейчас, когда он находился на пороге подписания оч-чень крупного контракта, это было так не вовремя, что аж зубы скрипели. Беспалову и его жене он сочувствовал, но не более. Именно из-за них он сейчас мог оказаться втянут в серьезные неприятности. Их приближение Дмитрий чувствовал, как говорится, спинным мозгом, хотя в одном был уверен твердо – случившееся в старинном особняке не имело к нему никакого отношения. Впрочем, взбреди ему в голову фантазия озвучить свои мысли двум прекрасным дамам, сидевшим напротив, они бы его не поняли и осудили. Сочли эгоистом.

– А, правда, Галина, может быть, в последнее время у Петра Алексеевича были какие-то проблемы? – спросила Елена, и ему захотелось ее расцеловать, потому что она размывала фокус его интереса к тому же самому. – Я не знаю, может быть, кто-то не хотел, чтобы аренда дома досталась вам, или конкуренты в бизнесе активизировались?

– Да бог с тобой, деточка, – Галина слабо махнула рукой. – Кому, кроме Пети, были нужны эти старые развалюхи, которые требовали кропотливой, сложной работы с бесконечными согласованиями, да еще и настолько финансово затратной? Это же не бизнес-проект, а благотворительность. Петя – настоящий меценат. Был. И по этой дороге он шел один. За спиной желающих не было.

Она вдруг беззвучно заплакала, словно осознание, что мужа больше нет, обрушилось на нее, придавило всей своей тяжестью. Дмитрия удивило, как красиво она плачет: без исказившей лицо гримасы, всхлипываний, открытого рта. Просто круглые, очень крупные слезы вытекали из глаз и прокладывали дорожку к подбородку, капая оттуда на черную рубашку. Обычно он не терпел женских слез, потому что большинство женщин рыдали некрасиво, с надрывом, который портил даже самые привлекательные лица. Но Галина Беспалова плакала с достоинством, присущим аристократке. Под стать особняку.

– Полиция разберется, – сказал Дмитрий, потому что молчать было совсем невыносимо. – Я точно это знаю, мой брат – полицейский. Они обязательно разберутся, Галина Леонидовна, просто им надо помочь – рассказать все, что знаете. Даже те мелочи, которые вам кажутся совершенно неважными.

– Да, конечно, я понимаю, – Беспалова вытерла мокрые щеки тыльными сторонами ладоней и встала с дивана. – Давайте, я вас хотя бы чаем напою.

– Да что вы, Галина, какой чай? – всполошилась Елена, вскакивая на ноги.

– А почему нет? Жизнь, конечно, кончилась, но не остановилась. Леночка, девочка, мне просто необходимо чем-то себя занять, чтобы не сойти с ума. Так почему бы и не приготовлением чая?

– Хорошо, тогда я вам помогу, – решительно сказала Елена.

– Пойдем на кухню. Дмитрий Михайлович, мы вас оставим ненадолго. Если хотите, то вот тут, на этажерке есть книги по русской архитектуре XIX века. Вдруг вам интересно.

Признаваться, что неинтересно, было совсем нельзя.

– А по Византии у вас, случайно, литературы нет? – спросил Дмитрий бодро и получил полный одобрения взгляд Елены. – Я, знаете ли, сейчас интересуюсь этим периодом мировой истории. С удовольствием бы воспользовался вашей библиотекой.

– Византии? – Галина Беспалова выглядела изумленной. – Кажется, нет. У Пети, конечно, очень большая библиотека, возможно, что-нибудь и найдется, но навскидку и не скажу.

– Ладно, неважно, – Дмитрий отыграл назад, чтобы не вызывать лишних подозрений.

Интересно, Беспалова действительно не знает о найденной в кулаке ее мужа бумажке с монограммой династии Палеологов, не в курсе, что знак имеет отношение к Византии, не связывает с этим внезапный интерес гостя или просто притворяется?

Минут через десять они уже сидели, расположившись за небольшим круглым антикварным столиком, покрытым кружевной скатертью, и пили ароматный чай из изящных чашек тончайшего костяного фарфора. Разумеется, без сахара и без лимона.

Дмитрий, любивший, чтобы чай был сладким и непременно с лимоном, о своих плебейских пристрастиях предпочел умолчать. В этих дворянских покоях он как-то особенно остро чувствовал свою неуместность, мятость и несвежесть рубахи из-за «случайного этажа», явную недостаточность комильфо и несоответствие окружающей действительности. До этого момента Дмитрий Макаров был уверен, что всегда и всему соответствует.

У него в кармане зазвонил телефон, и резкий звук вывел его из этого странного состояния. Извинившись, Дмитрий встал из-за стола и отошел к нише окна. Уж кое-какие манеры у него все-таки имелись. «Коко» – было написано на экране, и он поморщился словно от зубной боли.

Коко звали владелицу квартиры на случайном этаже, которая сладко спала, когда утром он ее покинул, собираясь на деловую встречу. Он глянул на часы: без десяти полдень, – ну да, она, как правило, в это время и просыпается.

– Слушаю, – сказал он обреченно, потому что Коко с ее привычкой ворковать, манерно растягивая гласные, не соответствовала окружающему интерьеру еще больше, чем он сам. – Я занят, поэтому говори быстро.

– Бы-ыстро? – удивился голос в трубке. – Я не хочу бы-ыстро, а хочу ме-едленно-о-о-о, как ты умеешь. Я просну-улась, а тебя нет. Ты когда вернешься? Я соску-училась.

– Ясно. Ничего важного, я так и думал. Ты займи себя чем-нибудь более-менее осмысленным, потому что мне сейчас некогда. Ладно?

– Я бы к косметологу сходила-а-а, – покладисто сообщила трубка. – Только у меня денежки кончили-ись.

– Переведу, – пообещал он, мысленно кляня себя, что в очередной раз мастерски влип в патоку, от которой у него еще прошлая оскомина не прошла.

Женщины за столом смотрели на него как-то странно, но, хвала небесам, молчали. Уже в который раз за сегодняшнее утро Дмитрий почувствовал себя идиотом. А ведь еще целый день впереди.

– Дамы, я вынужден откланяться, – сказал он, внутренне усмехнувшись от того, что вдруг заговорил высоким штилем. – Елена Николаевна, ваша машина стоит перед домом. Ключи от нее у моего сотрудника, который подождет, пока вы тут закончите. Если у вас будут сомнения, что вы сможете без приключений добраться до дома, то он вас отвезет.

– Спасибо, право слово, не стоило беспокоиться, – пробормотала она то же в духе романов XIX века. – Я сейчас выйду и заберу ключи. Разумеется, я доеду сама, вы и так очень меня выручили.

– Как будет угодно, – уговаривать ее Дмитрию не хотелось, он вообще не понимал, зачем уговаривать взрослых людей, если им вдруг приспичило совершать глупости.

Беседина уже не выглядела такой бледной, как на месте преступления, так что за ее жизнь и здоровье можно было не волноваться. Сама разберется, он ей не нянька.

– До свидания, Галина Леонидовна, если будет нужна помощь, то вы все-таки обращайтесь.

– Благодарю, Дмитрий Михайлович, – Беспалова вышла его проводить, и уже перед тем, как шагнуть на крыльцо, он вдруг, неведомо с чего, поцеловал ей руку – тонкие пальцы с тяжелыми кольцами.

Аристократка, черт бы ее побрал! Голубая кровь, белая кость. Что-то с ней было не так, но Дмитрий никак не мог уловить, что именно. Она слабо улыбнулась на этот порыв и закрыла дверь, словно отрезала от него внутренний мир старинного дома.

* * *

1780 год

Этот год, пожалуй, был самым счастливым в жизни двадцатидвухлетнего Карла Ивановича фон Гессена. Отличившись на службе, он получил трехмесячный отпуск и впервые в жизни приехал в Санкт-Петербург.

В тринадцать лет уроженец эстонского местечка поступил в Лейб-гвардии Измайловский полк рядовым. В 1775 году его перевели в Нашебургский мушкетерский полк, откуда, спустя пять лет, он и приехал в столицу, в заслуженный и захватывающий отпуск. Культурная жизнь Петербурга захватила молодого военного полностью, а завязавшиеся связи и надежный покровитель при дворе, знавший маленького Карла с детства и друживший с его родителями, ввел его в дом Нарышкиных, славившийся своими безудержными вечерами.

Впрочем, уже в юные годы Карл Иванович был человеком несветским – суровым военным не только по профессии, но и по призванию, поэтому шума балов не любил, предпочитая проводить время за интересной беседой. Так в один из своих визитов, прячась от шума в одной из гостиных, он познакомился с немолодым уже человеком, архитектором, имевшим отношение к возведению этого особняка четверть века назад. Тот погрузил молодого офицера в довольно любопытную историю строительства дома Нарышкиных и даже показал секретный укромный угол, сооруженный, скорее, ради шутки.

На слово Карл Иванович не поверил, а потому пришлось ему воочию убедиться, что одна из плиток изразцовой печи при нажатии слегка выходила из пазов, открывая маленький и неглубокий, но все-таки тайник, в который можно было спрятать, например, любовную записку. По словам собеседника, первый владелец дома, князь Михаил Михайлович Голицын, использовал тайник именно для этого, но довольно быстро проиграл особняк в карты. Знали ли о тайнике другие владельцы, собеседнику Карла Ивановича было неизвестно, да и сам фон Гессен о забавной безделушке быстро забыл.

Во время короткого, случайного и ни к чему не обязывающего разговора он даже думать не мог, что совсем скоро, всего лишь через пару недель, воспользуется печным схроном, да еще при очень пикантных обстоятельствах. Так уж получилось, что, благодаря своему высокому покровителю, он оказался в числе гостей, приглашенных на свадьбу дочери владельца дома Льва Нарышкина, на которой присутствовала императрица Екатерина.

Царственную особу, да еще в столь непосредственной близости от себя, юный Карл фон Гессен видел, разумеется, впервые. По замыслу покровителя, он должен был каким-то образом попасться ее величеству на глаза, чтобы иметь честь быть представленным, после чего о судьбе и карьере можно не беспокоиться. Ему было велено держаться поблизости, и он сдержал данное обещание, даже если для этого нужно было перемещаться из залы в залу.

Впрочем, императрица вскоре засобиралась уходить, и Карл Иванович, руководствуясь знаком, поданным ему благодетелем, заспешил вослед, смешиваясь с шумной толпой придворных. В какой-то момент он замешкался и чуть не упал, наступив на что-то небольшое, но довольно острое. Наклонившись, Карл Иванович поднял с пола непонятный предмет, похожий на большой кулон, почему-то теплый, видимо, от того, что до этого он соприкасался с чьей-то кожей.

Повинуясь какому-то внутреннему чутью, Карл зажал кулон в кулаке, чувствуя, как золотые усики, обвивающие верхнюю часть ярко-красной грозди, впиваются в ладонь, замедлил шаг, выскользнул из толпы и исчез в одном из соседних покоев. Только там, встав у окна, где на стене горела свеча, установленная в большой витой канделябр, он смог разглядеть свою находку более внимательно и вздрогнул.

Кулон в виде алой виноградной грозди, украшенный золотом и эмалью, совсем недавно покоился на груди императрицы Екатерины. Не заметить его было невозможно. Это было царское украшение, видимо, соскользнувшее с шеи из-за перетертой от его веса цепочки, и сейчас императрица покидала дом Нарышкиных, лишившись бесценной вещицы.

Карла Ивановича прошиб пот. Первым порывом было побежать вслед царственной особы, чтобы отдать найденный кулон, завоевав, тем самым, ее благосклонность. Однако почему-то фон Гессен не мог двинуться с места. Через окно он видел, как императрица уже садится в карету. Чувства необычайно обострились и он уловил незаметную глазу заминку, которую тут же расшифровал и оценил совершенно верно. Царица обнаружила потерю кулона и теперь давала указание сопровождавшим ее лицам вернуться и отыскать его.

Отпрянув от окна, чтобы не быть замеченным с улицы, Карл Иванович снова разжал пальцы и посмотрел на лежащий на ладони драгоценный камень. Даже в неровном свете свечей он переливался всеми гранями, таинственно мерцая отзвуком какой-то одному ему известной тайны. На лестнице, ведущей на второй этаж, послышались шаги. Не думая, а, скорее, действуя на одних инстинктах, Карл Иванович повертел головой, чтобы понять, где находится.

Позже он и сам не мог сказать, что бы сделал, если бы оказался в каких-то других покоях. Скорее всего, шагнул навстречу топающему по лестнице караулу, чтобы отдать свою драгоценную находку. Однако глаз зацепился за резной изразец печи. Карл фон Гессен находился именно в той гостиной, где был искусно замаскирован маленький тайник. Не отдавая себе отчета, Карл Иванович сделал пару шагов, нажал на выпуклые линии рисунка, именно так, как показывал его недавний собеседник, ловко засунул камень в открывшееся пространство и одним движением пальцев поставил плитку на место.

Аккуратный опрос гостей, а также досмотр личных вещей собравшихся продолжались три часа. Карл фон Гессен покинул особняк Нарышкиных в числе первых. Никаких вопросов к нему ни у кого не возникло. Спустя два дня он уехал обратно в свой полк, не имея ни возможности, ни желания вернуться за спрятанным камнем и ужасаясь тому, что сотворил. Признаться теперь было уже невозможно, это он понимал отчетливо. Санкт-Петербург он покидал с тяжелым сердцем.

Карл Иванович фон Гессен с честью и смелостью в 1783–1785 годах участвовал в боях с конфедератами в Польше. В бою под Бялойон был ранен в левый бок и ногу, из-за чего, спустя год, был вынужден выйти в отставку в чине премьер-майора. Еще через два года он снова вернулся в строй, потому что только на войне терзавшая его душевная боль немного отпускала. Будучи зачислен в Нарвский мушкетерский полк, в 1788–1790 годах Карл Иванович участвовал в шведской войне, а в 1792 и 1794-м годах сражался с поляками.

Как и все военные того времени, женился он довольно поздно и на женщине много младше себя. Детей у них, к его огромному сожалению, не было, поэтому Карл Иванович воевал, особо не сдерживая себя, забыв о благоразумии и осторожности. Слабость, заставившая его много лет назад пойти на безумный поступок, по-прежнему угнетала его, особенно усиливаясь в редкие минуты отдыха.

Несмотря на все свои заслуги, полковник, позднее генерал-майор фон Гессен, за проявленную храбрость в боях награжденный орденом Св. Георгия 4-й степени, в глубине души продолжал себя считать человеком бесчестным.

В 1797 году он был назначен шефом Черниговского мушкетерского полка, участвовал в Голландской экспедиции, где за проявленное мужество и героизм получил звание генерал-лейтенанта. Дважды его назначали губернатором, и каждый раз он хотел и не мог отказаться. Без объяснений его отказ воспринимался бы как вызов, а объясниться было совершенно невозможно.

С каждым годом совершенная давным-давно ошибка жгла память и душу все сильнее. К счастью, его навыки и военное умение снова пригодились в армии. В 1806 году Карлу Ивановичу вверили командование корпусом, который в начале турецкой войны осадил крепость Хостин. Фон Гессен участвовал в войне с Наполеоном, под Фрилландом был тяжело контужен в грудь и после ранения очень долго лечился. После выздоровления он был назначен на должность военного губернатора Риги, откуда и ушел в отставку по состоянию здоровья в 1818 году.

Причиной его все усиливающегося недомогания была глубокая депрессия, называемая тогда расстройством нервов. Карл Иванович неделями не спал, доведя себя до совершенно изможденного состояния. Спать он не мог, потому что во сне перед глазами тут же вставала комната, расположенная в ней изразцовая печь с античными барельефами, и верхняя плитка, открывающаяся с чуть слышным щелчком.

Тридцать восемь лет прошло с того дня, как Карл Иванович оставил в тайнике царский рубин. Кажется, его долго искали. При дворе даже ходили слухи, что за пропавшим рубином охотится шведский посол Курт фон Стедингк. Однако, в обсуждение столь болезненной для него темы Карл Иванович никогда ни с кем не вступал. Ни разу за все эти годы у него не возникло даже тени соблазна проверить, на месте ли камень.

Карл Иванович был совершенно уверен, что, попади он в дом Нарышкиных, тут же упал бы замертво. Терзающие муки совести, наложенные на измучившую его бессонницу, подсказывали только один выход. В ночь на шестое июля 1818 года Карл Иванович до утра сидел в своем кабинете и что-то писал. Закончив длинное письмо, он спрятал его в ящик стола, вышел из дома и сел в ожидающий его экипаж. Фон Гессен отправлялся на воды, прописанные ему лечащим врачом, дабы успокоить нервы. Велев кучеру трогать, он знал, что домой уже не вернется.

Глава третья

Когда Лена попала домой, она чувствовала себя окончательно вымотанной. От нервного напряжения, в котором она провела день, болела каждая клеточка тела, ноги налились свинцом, каменные плечи тянули к земле, заставив пропасть знаменитую бесединскую осанку, которой всегда завидовали подруги и отмечали все, кто видел Елену Николаевну впервые.

Всегда, в любой ситуации, она держала спину прямой, а плечи расправленными, бросая тем самым вызов обстоятельствам, но вот сегодня, пожалуй, впервые в жизни чувствовала, что непривычно горбится. Хотя, чему удивляться? Никогда до этого она не находила труп своего работодателя, не объяснялась с полицией и не проводила восемь часов кряду с женщиной, только что потерявшей мужа.

Галиной Беспаловой Лена по-настоящему восхищалась. Несмотря на то что мужа Галина Леонидовна любила и утрату свою ощущала остро, от горя она не обезумела, держалась с достоинством, не выставляя чувства на потребу чужих глаз, не устраивала истерики и сохранила способность ясно мыслить.

С того момента, как известие о гибели Петра Алексеевича разошлось по городу, дверь в беспаловский дом практически не закрывалась. Приезжали друзья и знакомые, коллеги Петра по бизнесу, вездесущие журналисты, работники культуры, чиновники из мэрии. Несмотря на то что Елене ужасно хотелось домой, она не могла оставить Галину одну, а потому отпирала и запирала дверь, встречала одних, провожала других, без конца кипятила чайник и заваривала чай, мыла чашки и слушала-слушала-слушала поток соболезнований в адрес Галины и панегириков в адрес ее мужа.

К шести вечера Елену уже тошнило от этой бесконечной круговерти, и она терялась в догадках, на каком внутреннем запасе энергии еще едет по никак не кончавшемуся дню Галина Беспалова. Ее старшая подруга никак не выдавала своей усталости, лишь тоньше становилась крепко сжатая линия губ, все больше каменели щеки и усиливалась поволока в глазах.

– Вам надо отдохнуть, – уже в который раз сказала Елена, закрыв дверь за очередным посетителем.

Кажется, это был довольно известный в прошлом криминальный авторитет, ныне крупный бизнесмен Владимир Перов по кличке Ванадий. Он был вхож в дом, по крайней мере, Елена видела его у Беспаловых не раз и не два, всегда удивляясь, что может связывать эстета и душку Петра Алексеевича с его шейными платками и Владимира Александровича, заправлявшего футболку в шорты и надевавшего сандалии поверх носков.

– Вам надо отдохнуть, – повторила она, – давайте я больше никого не пущу, а вы приляжете хотя бы ненадолго. Галина, я, честно, не понимаю, как вы еще на ногах держитесь.

Беспалова улыбнулась краешком губ.

– Деточка, все хотят как лучше. И негоже их обижать. Кроме того, если честно, мне даже легче, когда вокруг люди. Не представляю, как бы я пережила сегодняшний день, если бы была одна.

– Мне остаться на ночь?

– Нет, Леночка, не надо, я и так сегодня злоупотребила твоей добротой. Ко мне придет ночевать сестра. Она не могла приехать сразу, потому что на ней внуки, но вечером сдаст вахту детям и придет. Не волнуйся. Езжай домой, ты и так со мной весь день провела. Тебе тоже нужно отдохнуть. Сегодня всем досталось.

Лена вспомнила лежащего на полу ничком Петра Алексеевича и задрожала. В том, что ее ждет бессонная ночь, она даже не сомневалась, и ее еще предстояло пережить. Именно на сегодня Митька заранее отпросился к другу с ночевкой, чему Лена изначально противилась, потому что не любила, когда сын оказывался не рядом, а сейчас была даже рада. Объяснить сыну, что случилось, она бы не смогла, не в том находилась состоянии, чтобы найти нужные слова. Пожалуй, остаться у Галины было бы не худшим вариантом, потому что Лена страшилась необходимости остаться один на один со своими воспоминаниями.

Она бы и осталась, но ей очень нужно было домой: проверить возникшее у нее подозрение. Поэтому к предложению Галины она отнеслась с поспешной благодарностью, даже не стала дожидаться приезда ее сестры, получив заверение, что Беспалова вполне в состоянии провести около часа в одиночестве. Кроме того, пришли очередные визитеры – подруга Галины с мужем, она со слезами кинулась на шею, причитая и даже подвывая. Муж стоял в стороне, словно посторонний, со скучающим лицом оглядывая гостиную. Лена хотела, было, предложить чаю, но вдруг поняла, что больше физически не может хлопотать по хозяйству, смотреть на чужие слезы, слушать дежурные речи.

– Галина, я поехала, – не спросила, а, скорее, сообщила она. – До завтра. Если вам что-нибудь понадобится, то звоните в любое время.

– Спасибо, девочка моя, – благодарно улыбнулась Беспалова. – Я очень ценю все, что ты для меня делаешь. Отдыхай, потому что у нас впереди много работы. Мы с тобой должны выполнить волю Петеньки и отреставрировать дом Яковлева. Будем считать, что это наша с тобой дань его памяти.

У Лены перехватило дыхание.

– Конечно, Галина, я сделаю все, что смогу, – тихо сказала она, попрощалась и уехала домой.

Квартира встретила ее тишиной. Ну, да, Митьки нет, ночует у друга. Под ноги выкатился Помпон, с которым, к счастью, не нужно было идти гулять. Сын перед тем, как уйти, вывел пса на улицу и покормил. Это была его «зона ответственности», и этой совсем недетской обязательности, редко встречающейся в современных подростках, Лена сегодня была особенно рада.

– Привет, дружок, – сказала она и присела, чтобы почесать Помпона за ухом. У ее собаки была тонкая душевная организация, поэтому не поприветствовать ее должным образом нельзя – расстроится.

Помпон посмотрел задумчиво, явно оценивая перспективы, будут ли есть. Верно оценив его взгляд, Лена прошла на кухню, достала из специальной вазочки маленькое печенье в виде рыбки и протянула собаке, чтобы приободрить за проведенное в одиночестве время. Пес угощение принял благосклонно, но мордой выразил легкое сожаление, что ничего более вкусного не предвидится.

Лена вспомнила, что весь день ничего не ела, только три чашки чаю выпила, прислушалась к себе, пытаясь понять, примет ли организм еду, и поняла, что нет. Была у нее такая особенность – в минуты стресса чувство голода перекрывалось намертво, а любая попытка накормить себя насильно, приводила к спазмам в горле. Максимум, что она могла сейчас протолкнуть внутрь себя – это еще одна чашка чая, но чай все еще плескался внутри, периодически заливая горло чем-то кислым. Нет, пить она сейчас тоже не будет.

– Извини, Помпон, – покаялась она перед собакой, – ничем вкусным ты сегодня не разживешься. Ложись спать, потому что мне нужно поработать.

Пес глянул осуждающе: мол, как это, я так тебя ждал, а ты и не угостишь ничем, эх, – и послушно улегся в свою корзинку, стоящую в спальне, рядом с письменным столом, заваленном документами и чертежами. Все, что здесь было, укладывалось в стройную систему, вот только разобраться в ней могла только Лена, для всех остальных кипа бумаг являла собой пример полного хаоса.

Лена стащила с себя одежду, отнесла ее в стирку, чтобы даже случайно не оставить ни капли осевших на ткань воспоминаний сегодняшнего дня, пыльной затхлости старого дома, запаха крови, витающей в воздухе смеси ароматов смерти, страха, вины. Да-да, вины. Ее чуть заметную ноту Лена почему-то ощущала особенно сильно.

Наскоро приняв душ и вымыв голову, чтобы избавиться все от того же, казалось, въевшегося в кожу и волосы запаха, Лена влезла в удобный спортивный костюм, натянув его прямо на голое тело, и уселась за рабочий стол, чтобы, наконец, проверить мучившую ее с утра гипотезу. Рука на мгновение зависла над стопкой папок и уверенно вытащила нужную, ту, в которой хранились все материалы по их предыдущей совместной с Беспаловым работе – дому Балуевских.

Тогда, впервые приступив к такому масштабному мероприятию, как реставрация старинного особняка, Лена провела много времени, восстанавливая историю дома. Отчего-то ей казалось это важным, словно в ходе работ она могла не только восстановить несущие конструкцию и внутреннее убранство, но и вернуть в старый особняк его дух.

Балуевские были людьми очень известными, дом хранил действительно богатую историю. Но сейчас Лену интересовала только та ее часть, которая относилась к последнему его владельцу, Виктору Павловичу Балуевскому – художнику, уехавшему из родного города в Санкт-Петербург в конце двадцатых годов прошлого века, репрессированному в 1937-м и расстрелянному на знаменитом Бутовском полигоне в Москве.

Лена тогда и сама не знала, зачем так внимательно изучает этот период истории семьи. К тому моменту, как Виктор Балуевский погиб, в старинном доме он не бывал уже десять лет, а потому история его ареста и расстрела ничем реставрационным работам помочь не могла. Тем не менее Лена штудировала архивы так же добросовестно, как и всегда, и была вознаграждена. В числе бумаг, изъятых у Балуевского-младшего при аресте, нашлась тетрадь с подробными эскизами внутреннего убранства дома, в котором он родился и вырос, видимо, нарисованными по памяти в минуты ностальгии по детству. И эти эскизы здорово помогли Лене в ее работе.

Кроме того, именно в этой тетради, на отдельной странице была запечатлена эмблема рода Палеологов, которая тогда, два года назад, немало удивила Лену. В особняке Балуевских не было ничего, хотя бы отдаленно имеющее отношение к Византийской империи, и что значил этот знак она тогда так и не поняла.

Каково же было ее удивление, когда в материалах уголовного дела, обвинявшего художника Балуевского в шпионаже в пользу иностранных государств, она вычитала описание особых примет Виктора Павловича, в числе которых была свежая, сделанная незадолго до ареста татуировка на левом предплечье. Конечно, про древнюю Византию следователи НКВД были явно не в курсе, но фотография татуировки, хранившаяся в деле, не оставляла сомнений: родовой знак Палеологов. Точно такой же, как на клочке бумаги, зажатой в руке мертвого Петра Беспалова. Да, получается, Лена вспомнила о Балуевском не зря. Понять бы только, что все это значит.

Собрав бумаги в папку, она убрала ее на место, потому что терпеть не могла беспорядка, встала из-за стола и, не раздеваясь, рухнула на кровать, чувствуя полное физическое и моральное истощение. Через пять минут она уже крепко спала.

Проснулась Лена от звонка будильника, удивившись этому обстоятельству, потому что не помнила, как его заводила. Вторая мысль, пришедшая в голову, тоже вызывала удивление: несмотря на все ужасы вчерашнего дня, спала она как убитая и без сновидений. Ни дух убитого Беспалова, ни образ безутешной Галины, ни раздражающий отчего-то до невозможности главный подрядчик, с которым ей предстояло тянуть лямку проекта до победного конца, не тревожили ее ночного покоя. Видимо, организм включил защитный механизм – выспаться, чтобы совсем не слететь с катушек.

Будильник продолжал звонить, и только тут Лена поняла, что это вовсе не он, а телефон, не поставленный с вечера на беззвучный режим. Похлопав рукой по тумбочке, она нащупала сотрясающийся словно в падучей гаджет, уставилась на экран, потому что после вчерашнего надеяться на хорошие новости было, как минимум, глупо, и облегченно выдохнула. «Шура», – определился номер.

– Привет, – не сказала, а, скорее, выдохнула Лена в трубку, нажав на кнопку и заставив, наконец, телефон замолчать. – Шур, ты даже представить себе не можешь, как я рада, что это ты.

– Я что, наименьшее из зол? – понимающе засмеялась трубка знакомым низким голосом с хрипотцой, от чего он делался сексуальным донельзя. За те четыре месяца, что Лена дружила с Шурой, она несколько раз была свидетелем, как все без исключения мужики от четырнадцати и до бесконечности попадали под магнетизм ее голоса, тут же превращаясь в дрессированных пуделей. Пудели были готовы носить тапочки, прыгать в обруч (если очень надо, то горящий), выполнять команду «служить» и играть на губной гармошке. – Беседина, во что ты опять вляпалась, скажи на милость? Я же только три дня назад уехала и на тебе. Мне уже нужно беспокоиться настолько, чтобы звонить Саньке?

Санька был Шуриным братом, правда, не родным, а сводным. Их родители, обжегшись на первых браках, как-то очень удачно встретились, объединившись в семью, в которой оказались сразу двое детей – мальчик и девочка. Александр и Александра. Саня и Шура. Были они одногодками, и на момент родительской свадьбы обоим исполнилось по пять лет. Чуть позднее в семье родился еще и общий ребенок – Олег. Но довольно большая разница в возрасте привела к тому, что особого взаимопонимания между ними так и не возникло, тем более что к младшему любимцу родителей оба ревновали нещадно и на этой почве сблизились еще больше.

Сводные брат и сестра были если не сиамскими близнецами, то точно попугайчиками-неразлучниками. В детстве это выглядело довольно умилительно, и родители нарадоваться не могли, что между детьми нет практически неизбежной в таких случаях конфронтации. Но позже, когда выяснилось, что Саня и Шура любым компаниям предпочитают общество друг друга, напряглись.

– Представляешь, когда нам было по семнадцать лет, мама даже выясняла, есть ли юридические основания помешать нам пожениться, – давясь хохотом, рассказывала Шура. – И это при том, что я всегда считала Саньку исключительно братом, и даже в мыслях не держала никакой инцест.

– Наверное, это нельзя считать инцестом, – пожала плечами Лена. – Вы же по крови не родные.

– Ну да. Кровосмесительства бы точно не случилось, но дело же не в этом. Мы реально были братом и сестрой, без дураков и глупостей. И то, что мама не понимала, нас бесило страшно. Нам просто было интересно друг с другом и скучно со сверстниками, но, разумеется, потом это прошло. Санька начал спать с девушками, я – кутить романы с мужчинами, причем исключительно старше себя, так что родители, к счастью, успокоились. Хотя то, что мы стали взрослыми, создали семьи, а потом развелись, на нашей близости никак не сказалось. Семья и романы отдельно, мы с Санькой отдельно. – И Шура снова весело захохотала.

Она вообще была хохотушкой и постоянно смеялась, весело, от души, запрокидывая голову и открывая крепкие белые зубы, которые привлекали к ней внимание во вторую очередь, сразу после необыкновенного голоса.

Лена познакомилась с Шурой Персиянцевой в первых числах февраля, причем совершенно случайно. Она гуляла во дворе с Помпоном, чувствуя себя отвратительно. Ломило все кости и ужасно знобило. Тогда Лена уже подозревала, что подхватила проклятый ковид, но не знала этого точно, просто без сил присела на лавочку у подъезда, ожидая, пока Помпон обтяпает свои дела. Митька эту неделю жил у отца, и Лена не знала, радоваться тому обстоятельству, что она, в случае чего, не заразит ребенка, или огорчаться: обычно с Помпоном гулял сын, и без него, проблема, в случае чего, становилась не решаемой.

Обдумывая этот вопрос по кругу, механически возвращаясь в отправную точку своих рассуждений, а также приглядывая за Помпоном, который ненадолго убегал под очередной засыпанный снегом кустик, а потом возвращался, глядя на хозяйку с укором – был почитателем долгих прогулок по раз и навсегда выбранному маршруту, который двором точно не ограничивался, – она не сразу услышала, что к ней, оказывается, кто-то обращается.

Перед Леной стояла миловидная высокая женщина примерно ее лет, одетая в джинсы, ярко-желтый пуховик и синий шарф, небрежно обернутый вокруг шеи.

– Простите, вы что-то сказали? – уточнила Лена, чувствуя такую нечеловеческую усталость, словно разгрузила вагон с углем.

– Я спросила, знаете ли вы, что вашей собаке нужно дать глистогонное.

– Простите, что?

– У вашей собаки глисты, и вам нужно дать ей лекарство, – терпеливо повторила незнакомка. – Если хотите, могу порекомендовать очень хороший современный препарат, совершенно не токсичный и очень действенный.

– А вы, простите, кто? – спросила Лена, чувствуя, как сухой язык с трудом трется о шершавые щеки. Она совершенно точно заболевала, и глисты Помпона сейчас интересовали ее меньше всего.

– Я – ветеринар, – сказала незнакомка, рассмеялась, и тут Лена впервые расслышала волшебные модуляции в ее необычном голосе. – Меня зовут Александра Персиянцева, прошу любить и жаловать.

В этом месте их неожиданной беседы Лена потеряла сознание, а пришла в себя уже дома, уложенная на диване в гостиной. Открыв глаза, она увидела над собой встревоженное лицо незнакомой женщины и долго не могла взять в толк, откуда та взялась.

– Вы кто? – спросила она и закашлялась.

– Я – ветеринар, мое имя Александра Персиянцева, но все зовут меня Шурой, – услышала она и по необычном тембру низкого хриплого голоса сразу вспомнила случайную встречу во дворе. Господи, где же Помпон, и как они очутились дома? – Вам стало плохо, к счастью, вышедшая из подъезда соседка рассказала, из какой вы квартиры. Я нашла у вас в кармане ключи и отвела домой вас и вашу собаку. Не хочу пугать, но у вас сильный жар, поэтому, кажется, нужно вызвать врача.

– Я вызову, – вяло согласилась Лена, которой ужасно хотелось спать.

Кажется, она снова ненадолго отключилась, а когда очнулась, на приставленной к дивану табуретке стояла чашка со свежесваренным клюквенным морсом, а с кухни слышались приглушенные голоса – женский, уже знакомый, и мужской. Его Лена раньше не слышала. Бредит она, что ли?

– О, проснулась, – услышала она и с трудом повернула голову в сторону входной двери, в проеме которой стояла ее новая жизнерадостная знакомая. – Сань, ты слышишь, она проснулась.

– Это хорошо, – сказал незнакомый мужской голос, и в поле зрения Лены попал его обладатель – очень высокий, худой и совершенно лысый человек в очках. – Вы как себя чувствуете?

Лена сама не знала, как она себя чувствует, но послушно прислушалась к внутренним ощущениям, которые были, если честно, так себе.

– Вы кто? – спросила она у мужчины, – и откуда тут взялись?

– Я – врач, – сообщил тот покладисто. – А еще брат этой шебутной особы, которая помешала мне отоспаться после суточного дежурства и строго наказала ехать сюда. Меня зовут Александр Персиянцев, я вам со всей ответственностью заявляю, что вам повезло и не повезло одновременно.

– Можно уточнить, в чем именно? – осведомилась Лена, которой казалось, что она попала в какую-то искаженную реальность, словно Алиса, провалившись в кроличью нору.

– Не повезло, потому что вы подцепили новомодную болезнь, а повезло, потому что я умею ее лечить, – совершенно невозмутимо ответил он.

С того момента в жизни Елены Бесединой и появились брат и сестра Персиянцевы, Саня и Шура. Шура тогда забрала к себе Помпона на время Лениной болезни. Вернула через три недели, убедившись, что у ее новой подруги достаточно сил, чтобы с ним гулять, а попутно сообщила, что процедуру по избавлению от глистов Помпон прошел благополучно. А Саня приезжал каждый день, чтобы послушать Ленины легкие, придирчиво проверить, выполняет ли она его рекомендации и выдать новую порцию лекарств.

Из «новомодной болезни» Лена выпуталась без осложнений, а заодно получила надежных друзей, с которыми точно можно было пойти в разведку. Саню после того, как она выздоровела, Лена видела нечасто, только в тех случаях, когда ей требовалась мужская помощь. И Персиянцев, как бы занят он ни был, обязательно появлялся в ее квартире, отправленный сестрой на помощь, несмотря на Ленины робкие возражения. А вот с Шурой они сблизились очень сильно, и Лена даже представить не могла, что еще совсем недавно была незнакома с этим неукротимым сгустком энергии, веселья и позитива.

У Шуры вызывало восторг буквально все: и то, что Лена работает реставратором, и то, что увлекается историей, и то, что с придыханием относится к своему работодателю. При этом сам Беспалов, с которым Лена подругу, разумеется, познакомила, той совсем не приглянулся. Шура безапелляционно назвала его шутом и бонвиваном. Они тогда почти поссорились, но только почти, потому что поссориться с Шурой было решительно невозможно.

– Я, правда, ужасно рада, что это ты, – сказала Лена в трубку. – Отвечаю на все вопросы по порядку. Саньке можно не звонить. Но в неприятности я, действительно, вляпалась. Шур, я вчера нашла труп.

– Чего ты нашла? – уточнила подруга, помолчав. – Беседина, ты там точно здорова?

– Абсолютно, не считая слегка расстроенных нервов, что в сложившейся ситуации совершенно объяснимо. Шур, я не шучу. Вчера приехала на объект и нашла там труп Петра Алексеевича.

– Твоего бонвивана? – уточнила Шура.

– Моего работодателя – Петра Алексеевича Беспалова.

– Где ты его нашла?

– Я же говорю, на объекте. В доме Яковлева. Я приехала туда на встречу с подрядчиком. Он опаздывал, я зашла в дом и обнаружила Беспалова убитым.

– Убитым? – в голосе Шуры слышалось сомнение. – С чего ты это взяла? Может, ему просто с сердцем плохо стало. Или того, тромб оторвался. Раз и ага.

– Его убили, ударив чем-то тяжелым по голове, – сказала Лена бесцветным голосом. Пережитое вчера настигло ее, ударило наотмашь под дых, и она вдруг заплакала. Горько, отчаянно, как не позволила себе вчера ни при полицейских, ни при противном Макарове, ни позже, перед Галиной. – Его ударили, и он умер, а я его нашла.

– Так, Беседина, я сейчас звоню Саньке, чтобы он приехал и вколол тебе что-нибудь успокоительное, – заверила ее Шура. – Ты почему мне вчера не позвонила? Все всегда в одиночку на себе прешь? А?

– Шур, не надо трогать Саньку, – сказала Лена и улыбнулась, представляя подругу так хорошо, словно видела ее сейчас воочию. – Я в полном порядке, просто, услышав твой голос, расклеилась. А не позвонила я, потому что ты уехала в Сочи, отдыхать. Всего на пять дней. Впервые за полтора года. Не хотелось портить тебе отдых.

На самом деле, Лена кривила душой, потому что вчера, в круговерти событий про подругу даже не вспомнила. А если бы вспомнила, то совершенно точно бы позвонила, не взирая ни на какой отдых, потому что за четыре с лишним месяца привыкла в любых обстоятельствах первым делом звонить Шуре Персиянцевой.

– Слушай, Беседина, а может его этот убил, подрядчик? – с жаром спросила Шура. – Ну, который, опоздал.

– Так он же опоздал, а не раньше приехал, – улыбнулась Лена. Зная кипучую натуру Шуры, можно было даже не сомневаться, что та с места в карьер включится в расследование и начнет строить версии.

– Так, может, он это для отвода глаз.

– Нет, у него алиби есть, – вздохнула Лена. – Это полицейские, первым делом, проверили.

– Так, я через три дня вернусь, и ты мне все расскажешь, – сказала Шура строго. – А за это время постарайся больше никуда не влипнуть, Беседина. Хочешь, я поменяю билет и прилечу завтра? Ну, или все-таки Саньке позвоню.

– Не надо менять билет, не надо никуда звонить! – возопила Лена. – Шур, я не ребенок, и мне ничего не угрожает. Расслабься и отдыхай. Поняла?

– Поняла, – подозрительно покладисто согласилась подруга. – Слушай, Беседина, а этот подрядчик, он как, ничего?

– В каком смысле? – не поняла Лена. Следить за скачками Шуриной мысли она успевала не всегда.

– В смысле, симпатичный?

Лена честно задумалась, пытаясь вызвать в памяти облик Дмитрия Макарова. До этого у нее как-то не было времени оценить его мужскую привлекательность. Первая встреча над только что остывшим телом Петра Алексеевича не очень этому способствовала.

– Мужик как мужик, – сказала она, наконец. – Высокий, крепкий, лицо открытое. Не красавец, но и не урод. Рубашка мятая. Дорогая, но несвежая. И на встречу опоздал по какой-то дурацкой причине. Сказал, что застрял в лифте. Представляешь?

– Врет, наверное, – безапелляционно заявила Шура, и Лене почему-то стало обидно за Макарова, который еще пять минут назад так сильно ее раздражал. – Либо проспал, либо скрывает что-то. Но ты не тушуйся, Беседина. Я приеду и во всем разберусь.

– Приезжай, – засмеялась Лена, тут же забыв про подрядчика и думая о том, как сильно успела соскучиться по подруге. – Только в положенный срок. И, пожалуйста, не дергай Саню. Я тебе обещаю, что за три дня со мной точно ничего не случится.

* * *

В эту ночь Дмитрий спал как убитый. Переделав тысячу рабочих дел, позвонив брату, чтобы обсудить с ним случившееся сегодня, кинув в корзину с бельем грязную рубашку, пожарив огромный стейк, именно так, как он любил, с кровью, и выпив положенный к мясу бокал сухого красного вина, он сел, было, на веранде, налив второй бокал, успел порадоваться тому, что сегодня ночует дома и может провести прекрасный тихий вечер в полном одиночестве, как вдруг понял, что упадет сейчас прямо здесь, на крыльце, не успев добраться до кровати.

Он не очень точно помнил, как все-таки решил проблему, но, судя по тому, что проснулся Дмитрий в своей постели, это все-таки удалось. Сев в кровати, он крепко растер лицо, чтобы прогнать сонную одурь, взял телефон и посмотрел на часы. Половина седьмого, как всегда.

Натянув шорты и майку, он отправился на пробежку, которую старался совершать регулярно, хотя получалось не всегда. Ему нужно было подумать. Случившееся вчера никак не укладывалось в реалии повседневной жизни, и Дмитрию нужно было оценить степень риска для себя лично и для компании. После вечернего разговора с братом риски эти казались Дмитрию довольно ничтожными. Ничего не наталкивало на мысль, что убийство Петра Беспалова могло иметь хотя бы косвенное отношение к фирме «Турмалин» и ее владельцу, при этом вдовица вчера подтвердила, что проект будет реализован, несмотря ни на что, а разрешение начать работы полиция должна была дать через пару дней максимум. Так, с этим понятно.

Второй вопрос, на который предстояло дать ответ, заключался в том, может ли быть замешана в преступлении главный архитектор-реставратор Елена Николаевна Беседина. Ее возможная причастность тоже несла в себе риски остановки или задержки работ, как минимум. Внешне впечатления преступницы она, разумеется, не производила, вот только Дмитрий Макаров давно приучил себя не делать выводов, опираясь на первое впечатление, да и в теорию Ломброзо не верил.

Итак, Елена Беседина. Информацию о ней он собрал загодя, еще только примериваясь к контракту с Беспаловым, потому что привык проверять все до мелочей. У нее была крепкая профессиональная репутация человека, всегда держащего слово, не срывающего сроков, не боящегося браться за трудные, иногда даже безнадежные проекты, не выходящего из сметы и всегда доводящего работу до конца. Другими словами, у Елены Бесединой была точно такая же репутация как у Дмитрия Макарова, и это обстоятельство, как он помнил, заставило его хмыкнуть.

Может человек с такой репутацией убить? Почему нет? Любой человек может, если это будет единственным выходом из серьезного жизненного тупика. Вчера, впервые увидев Елену Николаевну воочию, Дмитрий точно знал теперь, что эта женщина убьет, не колеблясь, если, к примеру, ей надо будет защитить своего детеныша или жизнь, или мужчину, которого она любит. Кстати, даже интересно, есть в ее жизни такой мужчина?

Она выглядела одинаково соблазнительной, стоя в беспомощном ужасе над телом Беспалова, полная решимости отправиться спасать Галину, несмотря на то что находится почти в обмороке, и в деятельном сочувствии, когда она хлопотала по хозяйству в ее доме. Вообще-то такие женщины были совсем не в его вкусе. Ему нравились очень простые и незатейливые, не требующие погружения в глубокий внутренний мир дамы, с которыми он спал.

Точнее, так: вот уже лет пятнадцать он не спал с женщинами, имеющими богатый внутренний мир и тонкую душевную организацию. Хлопот с ними много, удовольствие – сомнительное, а главное – очень затратное. Даже не в плане денег, а скорее – Дмитрий Макаров всегда и во всем был за простые решения. Приложил минимальное усилие – получил максимальный результат.

Он был совершенно убежден, что в жизни главное – простота. Такую еду он искренне считал самой вкусной: мясо, обжаренное на решетке без масла и специй, крупно порезанные помидоры с крупной солью, вареную молодую картошку, уху, сваренную после рыбалки с добавлением водки, первую редиску, разгрызаемую крепкими зубами.

Простые запахи – прибитой дождем пыли на асфальте, мокрой листвы, хвои, оттаявшей после того, как внес елку в тепло с мороза, сушащихся на печке осенних яблок – он считал самыми завораживающими. Привычные с детства цвета неба на закате, бриллиантовых солнечных зайчиков на морской глади, июльского бархата ночного неба или расписного терема осеннего леса были для него самыми умиротворяющими.

Он и людей предпочитал простых – легких, ненапряжных, доступных, когда они нужны, и легко уходящих в тень, если возникала потребность в одиночестве. И отношения предпочитал понятные: по заранее озвученным четким правилам, без постоянного выяснения, кто прав, кто виноват, а главное, почему и в чем именно.

Вот и получалось, что для удовлетворения физиологических потребностей здорового сорокапятилетнего мужского тела и одновременно достижения спокойствия, в котором не было места трехэтажным конструкциям чувств, лишь простое и понятное удовлетворение, он и женщин себе выбирал незатейливых – блондинок с тонкой талией, высокой грудью, пышным задом, крепкими бедрами и куриными мозгами.

Мама, несколько раз натыкавшаяся на его пассий, иронически называла их «твои Барби». Но Макаров-старший и не искал в женщинах глубокого содержания, они ему требовались не для философских разговоров. Его «кукол» нужно было только кормить, разнообразно трахать и снабжать деньгами – все это не вызывало у Дмитрия проблем, именно эта беспроблемность его и притягивала. Мама лишь вздыхала, да иногда позволяла себя пробормотать под нос что-то неразборчивое о психологической травме, последствия которой остаются на всю жизнь, но сын лишь приподнимал бровь, и она умолкала. Жалела его.

Елена Николаевна Беседина выглядела совершенно иначе и на классический макаровский канон не походила ни капли. Невысокая, очень хрупкая, с маленькой аккуратной грудью, очень стильной стрижкой на темных волосах и выбивающейся надо лбом прядью, то ли высветленной, то ли успевшей выгореть. В глазах – бесстрашие, какой-то странный вызов, и ни тени кукольности.

От мыслей о Елене Бесединой Дмитрию вдруг стало как-то неудобно бежать, и сосредоточившись, он с изумлением понял, что эта ершистая женщина его возбуждает. Тьфу ты, черт! Остановившись, он наклонился вперед, упершись ладонями в колени и глубоко размеренно дыша. Что за мальчишество, честное слово! Так, о чем он думал? Кажется, о том, может ли эта женщина убить. И к какому выводу пришел? Может, если тому, что она любит, будет угрожать опасность. Хорошо. А при каком условии она точно не убьет? Ну, это совсем просто: из корысти, зависти, ревности. Хотя нет, про ревность лучше не думать. Да, из корысти и зависти, точно. На эти низменные страсти она неспособна. Не тот характер. Интересно, и что это дает?

Петра Беспалова убила точно не Беседина. По оценке судмедэксперта, смерть произошла между тремя и четырьмя часами ночи, задолго до того, как реставраторша появилась на объекте. Кроме того, судя по характеру раны на виске, удар тяжелым тупым предметом был нанесен человеком, который выше жертвы. Петр Беспалов не был крупным мужчиной, один метр семьдесят сантиметров, так сказал эксперт, но Елена Беседина еще ниже – не больше метра шестидесяти четырех. Нет, смертельный удар меценату нанесла не она. А раз так, то и остановки работ из-за ее потенциального ареста не предвидится. Можно не волноваться. И, придя к этой утешительной мысли и совершенно успокоившись, Дмитрий побежал дальше.

Вернувшись домой, приняв душ и позавтракав, он быстро собрался, привычно похлопав себя по карманам, чтобы ничего не забыть, сбежал с крыльца и сел в машину. Ему нужно было в Москву, где его ждали важные дела по подписанию контракта века, как Дмитрий называл грядущую сделку, но сначала нужно было выполнить сыновний долг и заехать к маме. Вообще-то он вчера собирался, но за случившейся суматохой не успел.

Мама встретила его привычной улыбкой, которую не могли стереть ни годы, ни несчастья, ни болезни. Конечно, Дмитрий видел, что за последний год, который мама, как и большинство людей ее возраста, была вынуждена провести практически взаперти, она сильно сдала, но не шла на поводу у обстоятельств, улыбалась, шутила, как только стало возможно, сделала прививку и потихоньку выбиралась погулять на ближайший бульвар, сопровождаемая помощницей по дому Наташей, которую оплачивал Дмитрий.

Брат Женька поначалу предложил делать это на паях, но Дмитрий тогда только рукой махнул. Несопоставимые у них с братом доходы, хоть тот и выбился в большие начальники. Он много раз предлагал маме переехать к нему – в его загородный особняк, в котором так много места, что Дмитрий иногда чувствовал себя идиотом, оставаясь один в таком огромном доме.

Это дом для большой семьи, детей на пять, не меньше, но никаких детей в нем не было и в помине. И животных Дмитрий не держал, потому что при его постоянных командировках думать про то, кто будет выгуливать собаку, не хотелось. Вот если бы мама переехала, тогда и пса можно было бы завести, но она наотрез отказывалась покидать их старую квартиру, в которой прошла вся ее счастливая жизнь, откуда в последний путь отправился папа. В глубине души Дмитрий маму понимал, хотя ее решение, разумеется, создавало им с Женькой дополнительные неудобства. Впрочем, о каких неудобствах можно говорить, если речь идет о родной матери?

– Ты выглядишь таким озабоченным, словно собираешься сообщить, что я во второй раз стану бабушкой, – приветствовала его мама.

Дмитрий засмеялся, а Наталья застригла ушами, словно конь на выпасе, прислушивающийся к неведомой опасности. В старшего сына своей подопечной она была немного влюблена, все про это знали и легонько подшучивали, – над Дмитрием, разумеется, а не над Натальей.

– С этим вопросом тебе к Женьке, а не ко мне, – сказал он и поцеловал маму в сухую, начинающую увядать, но все еще гладкую щеку, от которой пахло кремом и немного пудрой. Судя по спине, Наталья выдохнула. – Привет, мам. Как ты себя чувствуешь?

– Соответственно возрасту и имеющемуся анамнезу, – сообщила мама дежурно. – Нет, Дима, правда, я же вижу, у тебя что-то случилось. Рассказать не хочешь?

Он никогда не понимал, как именно у нее это получается, но мама всегда была в курсе всего, что с ним происходит. О его шишках и сломанной на тренировке ноге, о так и неисправленной двойке в четверти, которую ему вкатила химичка, потому что они друг друга терпеть не могли, о том, что старший сын впервые влюбился, она узнавала раньше, чем он был готов про это рассказать. И о той болезненной истории, после которой Дмитрий полюбил простые решения, дав себе клятву избегать новых сложностей в отношениях, она тоже знала и предупреждала сына задолго до того, как он сам окончательно все понял.

– Женька звонил? – спросил Дмитрий.

– Звонил, разумеется, – мама пожала плечами. – Он каждый день звонит и Даша тоже. Но я не очень понимаю, как это связано с моим вопросом. То, чем ты озабочен, имеет отношение к Жене?

– К Жене гораздо больше, чем ко мне, – заверил Дмитрий. – Просто на объекте, который моя фирма взялась реставрировать, вчера утром нашли труп главного мецената.

– Беспалова? – охнула мама и приложила ладонь ко рту. – Боже мой, как жалко Петра Алексеевича, хотя, признаться, я никогда его не любила.

– А вы что, знакомы? – удивился Дмитрий. Эта способность каждый раз его удивлять тоже была неотделима от нее. – Откуда, мам?

– Живя в таком маленьком городе, как наш, ты еще можешь удивляться, что здесь все друг друга знают? Весь город живет в одном подъезде. А с Петром мы в общей компании познакомились. Лет тридцать тому назад. Он тогда еще был с первой женой – совершенно невзрачная женщина, если честно, даже не очень помню, как она выглядела. А его помню. Весельчак, балагур, душа компании. Как только он появлялся, все бросали свои дела и садились его слушать. Харизмой обладал просто невероятной, но мне почему-то был неприятен. Всегда казалось, что в нем есть какое-то двойное дно.

– И вы из-за этого перестали общаться?

– Нет, просто компания распалась. Ты, наверное, не помнишь, но был такой период, когда мы с папой дружили с нашей областной театральной богемой. Где-то год или полтора это длилось. Потом мы отдалились: эти люди столько пили, что в какой-то момент мне стало страшновато за твоего отца. В общем, я этим встречам сказала решительное «нет». Но Петя был именно оттуда, из той тусовки.

Мама любила современные слова и с блеском их использовала.

– А кем он тогда работал?

Дмитрий вдруг подумал, что, как ни странно, ничего не знает о прошлом Петра Беспалова. Такое чувство, что в истории города он появился два года назад, когда предложил взять в аренду и отреставрировать старинный особняк, тот самый, в котором сейчас живет его семья. Именно тогда Беспалов стал вхож на официальные городские приемы, про него начали писать в газетах, показывать по телевизору и прославлять как мецената и любителя старины. Но ведь и до этого он тоже чем-то занимался. Вон, мама говорит: тридцать лет назад он уже жил в городе, из которого, получается, не уезжал.

– Так снабженцем-же, – всплеснула руками она. – Я ж тебе говорю, это была театральная компания. Актеры, актрисы, режиссер, ну и Петя – хозяйственный администратор или что-то вроде этого.

– Интересно, откуда у бывшего снабженца средства на реставрацию старинных особняков? – пробормотал Дмитрий и нахмурился.

Ему не понравилось, что он не задал себе этого вопроса раньше, когда только договаривался подписать контракт с Беспаловым. Елену Беседину он тогда проверил, а его нет. Досье собрал, разумеется, просто так глубоко не копал, взял то, что лежало на поверхности. Получается, зря.

– Димка, с тобой с ума сойти можно, – засмеялась мама. – Тридцать лет прошло. Как в начале девяностых делались состояния? Можно подумать, ты не знаешь.

Ну да, мама права. «Пробивая» Петра Беспалова по своим каналами, Дмитрий Макаров знал, например, что тот был дружен с бывшим криминальным авторитетом Ванадием, в миру удачливым лесным бизнесменом Владимиром Перовым. Знал и нимало не беспокоился. Бывшие бандиты законопослушнее многих нынешних предпринимателей, это всем известно. Надо, конечно, попытаться выяснить, на чем именно так поднялся Беспалов, что смог себе позволить в одночасье стать меценатом. Вполне возможно, что убили его как раз за грехи прошлого. Ну и что? К нему, Дмитрию Макарову, это точно отношения не имеет.

– Слушай, Дим, – по маминой изменившейся интонации он понял, что она сейчас спросит о чем-то важном, – ты сказал, что Петькин труп нашли на объекте. Это в доме Яковлева, что ли?

– Да, там. У меня как раз первая встреча с реставратором была назначена.

– И это ты нашел труп Петьки?

– Нет, хотя мог найти, если бы пришел вовремя. Просто я опоздал, поэтому тело обнаружила Елена Николаевна, реставратор.

– Как же она, бедная, должно быть, напугалась, – покачала головой мама. – Но, Димка, как ты мог задержаться, если никогда не опаздываешь?

– Так получилось, – уклончиво сказал Дмитрий, в планы которого вовсе не входило посвящать маму в историю с лифтом, застрявшим на «случайном этаже».

– Так странно, – заметила она.

– Что именно?

– То, что ты вообще взялся за заказ, связанный с этим домом. И то, что там убили Петю. Именно в этом доме, ну, надо же! Очень странно.

– Мам, ты так говоришь, будто с домом Яковлева тебя лично что-то связывает, – засмеялся Дмитрий. – То, что убили человека, само по себе достаточно странно, потому что люди должны жить до глубокой старости и умирать в своих постелях. Но то, что это произошло в доме Яковлева, не более чем совпадение. Почему оно тебя так интересует?

– Меня действительно многое связывает с домом Яковлева и тебя тоже, – вдруг услышал он и застыл, перестав смеяться. – Видишь ли, в этом доме когда-то давным-давно жили наши с тобой предки.

– Чего? – Дмитрий чувствовал себя тупым, не понимая, о чем говорит мама. – Ты хочешь сказать, что семья городского главы Яковлева имеет отношение к нашему роду? Мама!

– Ох, нет, конечно, – мама даже руками замахала от такого нелепого предположения. – Разумеется, Яковлевы тут совершенно ни при чем. Просто купец и губернский градоначальник Николай Пантелеевич Яковлев купил городской особняк у вдовы губернского воинского начальника Александра Францевича Штольцена. Это известный факт, можешь в Википедии посмотреть.

– Ну да, я смотрел, когда принимал решение браться за проект или нет. Первым владельцем дома действительно значится Штольцен, и только потом Яковлев. Ну и что?

– А то, что твоя прабабушка, моя бабушка Анна Игнатьевна до замужества носила фамилию Штольцен, – с достоинством сказала мама, – и ее отец был потомком по прямой линии того самого Александра Францевича, что дом построил, точнее, правнуком.

– С ума сойти, – искренне сказал Дмитрий. – А ты почему мне никогда про это не рассказывала?

– Если честно, к слову не приходилось, – призналась мама. – Сам понимаешь, долгое время сообщать, что твоя семья имеет дворянские корни, было просто небезопасно, и бабушка никогда про это никому не рассказывала. Только мне, да и то незадолго до смерти. Ее отец Игнатий Штольцен инженером на железной дороге работал, поэтому, наверное, его в расход после революции и не пустили. А бабушка замуж вышла в двадцать три года за учителя русского языка Николая Кирилловича Ветрова, взяла фамилию мужа. И в 1930 году у них дочка родилась, твоя бабуля Вера Николаевна, моя дорогая мамочка.

– С ума сойти, – повторил Дмитрий.

Конечно, то, что дом, в котором убили Петра Беспалова, почти двести лет назад принадлежал его предкам, было не больше, чем совпадением. Вот только это совпадение Дмитрию категорически не нравилось.

1825 год

Губернский воинский начальник генерал-майор Александр Францевич Штольцен, после выхода в отставку поселившийся в новом, только что выстроенном специально для него доме, сидел в кресле-качалке перед жарко-натопленной печью в задумчивости. Несмотря на теплое лето, он все время мерз, поэтому печи в доме – все четыре в парадных гостиных подтапливали ежедневно.

Александр Францевич понимал, что умирает, и даже точно знал, за что именно бог послал ему страшную болезнь, от которой внутренности постепенно затягивало могильным холодом. Бог всегда наказывает за грехи. Поселившаяся в нем пять лет назад страсть так отравила его, что он даже и не сомневался: умирает не из-за болезни, а из-за разъедающего изнутри собственного яда.

Два года Штольцен противился неизбежному, уговаривая себя: он не хочет ничего предпринимать, а только собирает информацию, чтобы убедиться – тайна, случайным носителем которой он стал, не вымысел, не плод больного воображения его зятя. Два года он выискивал пути, чтобы оказаться в доме, под сенью которого, кажется, жила эта старая, постыдная тайна, чуть было не ставшая поводом для международного скандала. А потом искушение, подтачивающее его изнутри, стало настолько невыносимым, что он был вынужден действовать.

Он не знал, что будет делать, если найдет вещь, не дававшую ему покоя. Он не знал, что с ним случится, если не найдет. У него даже плана действий не имелось – просто Александру Францевичу было жизненно необходимо очутиться в знаменитом доме Нарышкиных на Исаакиевской площади, пройти в третью гостиную, остаться там одному и быстро проверить тайник, про который говорил зять. Муж сестры, если уж быть совсем точным.

К тому моменту, как Александр Францевич потерял покой и сон, знаменитый дом уже три года принадлежал богатому и знатному дворянину Ивану Петровичу Мятлеву. Судьбы дома, надо признать, это особо не поменяло – здесь все так же гремели званые вечера, на которых бывали члены императорской фамилии, представители дипломатического корпуса, министры, а также люди искусства.

Барин Мятлев, владелец двенадцати тысяч душ, крестник Екатерины Второй, привечал у себя в доме Пушкина и Вяземского, Крылова и Жуковского, считавшихся ему друзьями. Литературные салоны и музыкальные вечера в «Доме у Исаакия» проходили практически ежедневно, гости на них сменялись достаточно часто, поэтому ничего сложного в том, чтобы попасть на один из вечеров, не было. Тем более, имея такие родственные связи как у генерал-майора Штольцена.

Его сестра Елизавета Францевна приходилась женой, то есть сейчас уже вдовой человеку, чей портрет украшал один из самых роскошных залов Зимнего дворца. Карл фон Гессен – экс-губернатор нескольких российских городов и военный губернатор Риги, имел славный боевой путь, а его имя открывало многие двери. В 1818 году он подал прошение об отставке из-за болезни, а спустя год во время прохождения лечения на Балдонских серных водах утонул. Исполнилось ему на тот момент шестьдесят семь лет. Самые близкие знали, что это было самоубийство, вот только о причинах никто не догадывался.

Спустя два года после скромных похорон, Елизавета Францевна, которая была на пятнадцать лет моложе мужа, в смятении и без предупреждения приехала к брату, в небольшой губернский город, где тот служил в весьма высоком чине. Поводом для ее визита стало письмо, найденное при разборе бумаг мужа в их рижском доме. Овдовевшая Елизавета собиралась переехать в Санкт-Петербург, а потому особняк Гессенов был выставлен на продажу и освобождался от ненужных вещей.

Елизавета Францевна придирчиво отбирала, что увести с собой, что продать, что раздать, что выкинуть, а что сжечь. Служебные бумаги покойного супруга казались ей скучными, но, исходя из чувства долга, она все-таки заставляла себя хотя бы час в день просматривать их, чтобы не пропустить что-то важное.

И вот ей в руки попало написанное мужем письмо, адресованное исполняющему обязанности министра полиции Сергею Вязмитинову. На нескольких листах, заполненных убористым, похожим на бисер почерком, Карл Иванович Гессен признавался в том, что в 1780 году фактически похитил редкой ценности рубин, принадлежащий императрице Екатерине.

История, которую Елизавета Францевна, а позже ее брат читали и перечитывали, каждый раз испытывая стеснение в груди, была похожа на вымысел гораздо больше, чем на правду. Если бы Карл Иванович не считался человеком серьезным и обстоятельным, то они и вовсе сочли бы ее за дурную шутку. Вот только шутить фон Гессен не умел и не любил, считая проявления юмора за блажь, поэтому Елизавета Францевна и Александр Францевич склонялись к тому, что описанное в письмо вполне может быть правдой.

Два года Александр Францевич не решался это проверить. Дел-то было всего ничего: съездить в Санкт-Петербург, появиться в доме Мятлевых и попробовать открыть тайник, так подробно и детально описанный Карлом Ивановичем. Что он будет делать, если знаменитый рубин Цезаря все еще там? А если никакого тайника в печи не окажется или он будет пуст?

Ответов на эти вопросы у несчастного Александра Францевича не имелось, и покоя в его душе не было тоже. Голод, тяжелый, внутренний голод, разливающийся по венам, гнал его в столицу. Один раз Александр Францевич не выдержал и отправился в Петербург, но Мятлев был на водах, в доме не принимали, так что сникший и немного успокоившийся Штольцен вернулся в родной город, не солоно хлебавши. И через три месяца, не выдержав вновь возросшего внутреннего напряжения, снова отбыл в столицу, оставив в недоумении семью – жену и двух сыновей. Его неожиданной тяги к Петербургу они вовсе не понимали.

Конечно, для семьи все объяснялось просто. В Санкт-Петербурге жила теперь овдовевшая Елизавета Францевна, а проведать сестру чем не повод? Во второй приезд Мятлевы были в столице, балы и званые вечера шли вовсю, так что подговоренная братом Елизавета в его сопровождении в один из декабрьских дней очутилась на пороге мятлевского дома. После смерти мужа она выезжала в свет нечасто, а потому была жадна до развлечений, музыки, шума, нарядов дам и улыбок галантных кавалеров. Убедившись, что за сестру можно не беспокоиться, Александр Францевич рискнул выйти из бальной залы и пройтись по гостиным.

В первой было многолюдно. Здесь за светской беседой проводили время гости, которые не любили танцев или не терпели шума. Изредка раскланиваясь и делая вид, что у него болит голова, Александр Францевич перешел во вторую гостиную, остановился у печи, делая вид, что внимательно изучает античный барельеф – танцовщицу в древнегреческой одежде.

Снова потерев виски и сделав одновременно утомленное и заинтересованное выражение лица, Александр Францевич прошел в третью гостиную, где не было ни одного человека. Он подошел к изразцовой печи в углу, которую, кажется, в своих ночных бдениях без сна изучил вдоль и поперек, с трудом веря своим глазам, уставился на украшающий белые изразцы барельеф – музу с лирой в руке. Да, если верить мужу сестры, это та самая печь.

По внутренностям мгновенно разлился жар, сменившийся тут же страшным, практически трупным холодом, тем самым, что совсем скоро начнет вымораживать Александра Францевича до тех пор, пока не сведет в могилу. Штольцен зажмурился на мгновение, потом резко распахнул глаза и поднял взгляд чуть выше, под самый свод печи, где над музой располагалась небольшая белая плитка с едва выступающими пересекающимися линиями, складывающимися в непонятный Александру Францевичу рисунок.

Впрочем, значение рисунка было сейчас совсем неважно. Ледяными руками, сотрясаемый приступами дрожи, Штольцен воровато оглянулся, но гостиная была по-прежнему пуста, лишь из открытой двери раздавались голоса и взрывы хохота. Он поднял руку, нажал на плитку с непонятным рисунком, раздался тихий щелчок, и плитка отошла в сторону, открывая щель, ведущую внутрь. Господи, помилуй!

Привстав на цыпочки, Александр Францевич с трудом засунул пухлую руку внутрь. Пальцы сжимались и разжимались, хватая пустоту. Такая же пустота разливалась внутри, густая, вязкая, черная. Вдруг пальцы коснулись чего-то круглого, очень твердого и странно-теплого. Александр Францевич выдернул руку, сунул ее вместе с непонятной пока находкой в карман, а другой ловко захлопнул дверцу тайника. Щелк, и ничего не напоминало о том, что он только что сделал.

Чувствуя странное биение крови в зажатом в кармане кулаке, он погладил лиру, которую держала античная муза.

– Удивительной красоты печи, – услышал он и, повернувшись на голос, увидел входящего в гостиную хозяина дома Ивана Петровича Мятлева. – Главное – редкие. Вам тоже понравились?

– Да, вот, было любопытно глянуть, – прохрипел Штольцен. – Да и тепло от них идет, а я, признаться, продрог.

– Вы, милостивый государь, выглядите нездоровым, – заметил собеседник. – Думаю, вам стоит прилечь. Позвать слугу?

– Нет, что вы, – испугался Александр Францевич, мгновенно покрывшись ледяной испариной, – я лучше поеду домой. Будьте так добры послать за моей сестрой – Елизаветой Францевной фон Гессен.

– Разумеется, – Мятлев склонил голову и вышел из комнаты, оставив гостя в тягостном недоумении: видел или нет, заметил или не заметил. Еще раз бросив короткий взгляд на пустынный дверной проем, он вытащил руку из кармана и разжал кулак. Словно сноп искр брызнул по ладони, освещая ее ровным красноватым светом. Александр Францевич Штольцен держал в руке знаменитый рубин Цезаря.

Глава четвертая

Лена злилась так сильно, что у нее даже руки дрожали. С утра она была полна решимости все-таки встретиться на объекте с подрядчиком, чтобы обсудить начало работ. Она даже позвонила оставившему свой телефон следователю спросить разрешения на такую встречу и получила ответ скучным голосом, что все оперативные действия в доме Яковлева проведены, а потому она может встречаться там, с кем считает нужным.

Однако, несмотря на полученное разрешение, встреча опять откладывалась на неопределенный срок, и все из-за этого Дмитрия Макарова, который, оказывается, уехал в Москву, в командировку. Именно так он объяснил свою невозможность встретиться с Леной сегодня и завтра.

– Я уже в дороге, – сказал он, когда она позвонила с предложением все-таки вернуться к намеченным планам. – Я понимаю, Елена Николаевна, что вы хотели бы не затягивать начало работ, но сегодня вечером и завтра утром у меня важные деловые переговоры. Они давно запланированы, я не могу их перенести и, тем более, отменить. Приеду только завтра к ночи, но обещаю, что послезавтра мы с вами обязательно увидимся.

Возможно, это было некоторой формой извинения, но разъяренная Лена, которой предстояло потерять два дня, никакого сожаления не услышала.

– Послезавтра суббота, – сухо сказала она. – Убеждена, что, вернувшись из командировки, вы захотите провести ее с семьей, как и воскресенье, так что ваше послезавтра плавно перетекает в понедельник.

– У меня нет семьи, я спокойно работаю по субботам и воскресеньям, и не считаю, что виноват в сложившейся ситуации, – гораздо более холодным тоном произнес голос в трубке. – Если бы не вчерашние обстоятельства, то уже сегодня работы были бы начаты, а я спокойно уехал на переговоры, понимая, что все организовал. Кстати, я и так все организовал, Елена Николаевна. В частности, мои люди еще вчера вечером вставили выдавленное окно, через которое злоумышленник залез в дом, а заодно заколотили досками все окна первого этажа, дабы произошедшее не могло повториться. Кроме того, на доме отремонтирована сигнализация и установлены камеры. Я сожалею, что мне не пришло в голову сделать это заранее: тогда мы бы точно знали, кто убил Петра Алексеевича, – но мои люди работали всю ночь. Пароль от сигнализации я сейчас вам пришлю. Если пойдете в дом без меня, то справа от входа увидите пульт управления, на котором нужно ввести десять цифр. Но лучше бы вы туда одна не ходили.

Лена не верила собственным ушам.

– Вы считаете, что преступник может вернуться? – спросила она осторожно, в глубине души невольно отдавая дань деловым способностям собеседника. Надо же, ей даже в голову не пришло, что надо заменить стекло, а уж про сигнализацию она и не вспомнила.

– Скажем так, я не исключаю такую возможность, – ответил Дмитрий Макаров. – Конечно, это мог быть случайный грабитель, не знавший, что дом стоит пустым и надеявшийся чем-то поживиться. Но вероятность этого очень мала. Скорее всего, преступник влез в дом совершенно сознательно: он что-то там искал, а Петр Алексеевич его просто спугнул. И в этом случае он точно вернется. При таком раскладе мне очень интересно, зачем ночью в дом явился сам Беспалов. Еще одна версия – у него в доме была назначена с кем-то встреча, которую было важно провести, не привлекая к этому факту внимания. Тогда убийство было спланировано заранее, и преступник, кто бы он ни был, точно не вернется, потому что цели своей достиг. Как бы то ни было, до тех пор, пока это не выяснится, я бы рекомендовал вам быть осторожнее.

– Спасибо за предупреждение, но я взрослая и сама решу, как себя вести, – выпалила Лена. Ух, как этот человек ее раздражал! – В любом случае вы молодец, что заколотили окна и подумали о сигнализации. Это важно.

– Ваше мнение для нас самое дорогое, – сердечно сообщил голос в трубке и засмеялся. – Елена Николаевна, я вернусь и мы с вами, пожалуй, начнем сначала. Иначе каши не сваришь, а в совместной работе это неправильно.

– Начнем что? – растерянно уточнила Лена.

– Наше деловое знакомство. По крайней мере, я начну с того, что не опоздаю. Обещаю.

– С чего вы взяли, что мне есть дело до ваших манер? – она и сама понимала, что ведет себя чересчур дерзко, вот только поделать с собой ничего не могла. Ее несло, и она могла только гадать, куда именно.

– До свидания, Елена Николаевна, – ровным голосом попрощался собеседник и отключился до того, как она успела проявить свои хорошие манеры.

Последнее слово, таким образом, осталось за ним. Вот ведь гад! Спустя минуту, телефон брякнул, уведомляя, что Лене пришло сообщение в Вотсап. Дмитрий Макаров прислал цифровой код от сигнализации, выполняя обещание. Ну, надо же, не забыл! Немного подумав, Лена решила съездить на объект. В то, что ей угрожает опасность, она не верила, хотя каким-то седьмым, мистическим чувством знала: причина преступления кроется именно в доме.

Откуда пришло это понимание, она не смогла бы объяснить никому, даже самой себе, но внутри свербило и чесалось ее проклятое любопытство, которое частенько становилось причиной неприятностей разного калибра, от мелких до весьма солидных. Дом Яковлева был живым существом, которое видело убийство и убийцу, и Лене совершенно иррационально казалось, что он может ей о чем-то рассказать. Только ей одной.

Кроме того, ей хотелось понять, почему преступник принес в дом Яковлева изображение герба Палеологов, того самого, который зачем-то вытатуировал в тюрьме последний владелец дома Балуевских. Совершенно очевидно, что между двумя старыми домами существовала какая-то связь, именно в ней и крылась причина страшной смерти Петра Беспалова. Мог ли меценат знать о существовании этой связи? Неслучайно ли он сначала взял в аренду и разобрал по досочке один дом, а теперь взялся за второй? Лениными руками взялся? А еще Дмитрия Макарова.

Получается, Макаров прав, утверждая: в доме что-то искали? Но что? А главное – где, если вся мебель давно вынесена? Что можно скрывать в пустых комнатах, по которым гуляет ветер? Лена не знала, но ей отчаянно хотелось проверить. Перед тем как поехать по нужному адресу, она позвонила Галине Леонидовне убедиться, что у вдовы все в порядке, если это можно было применить в данной ситуации.

Беспалова говорила слабым голосом, но от помощи Лены отказалась, сообщив, что сестра до сих пор с ней, в доме все время люди, поэтому она не одна и ни в чем не нуждается.

– Что в полиции говорят, Галина? – спросила Лена. – Когда можно назначать похороны?

– Пока неизвестно, и это ужасно, – пожаловалась Беспалова, – сказали, что на следующей неделе, скорее всего, все формальности будут соблюдены, но пока об этом рано говорить. Ой, Леночка, если бы я могла уже заняться организацией похорон, то это меня хотя бы немного отвлекло, а так я себя чувствую совершенно бесполезной. Нечем занять ни руки, ни голову. Ты-то что делаешь?

Почему-то Лена не стала говорить, что собирается на объект.

– Тоже не знаю, чем занять руки и голову, хотела встретиться с подрядчиком, так он в Москву уехал. Правда, объект, оказывается, вчера законсервировал, чтобы посторонние не влезли, и сигнализацию поставил. Но вы не волнуйтесь, Галина, на следующей неделе мы начнем работу.

– Дай бог, девочка, дай бог, – голос несчастной женщины звучал тускло. – А то, что объект законсервировали, хорошо. Это Петя бы одобрил.

Попрощавшись, Лена поехала к дому Яковлева. Припарковавшись на пустынной стоянке, она вошла во двор и замерла перед крыльцом из-за охватившей ее нечаянной робости. Вот уж, нет! Никогда Лена Беседина не была трусихой. Решительно вздернув голову, она поднялась на крыльцо, вставила ключ в замок, который сегодня оказался, как и положено, запертым, повернула его два раза и потянула дверь на себя.

Дом встретил ее тишиной, даже сквозняк по ногам не пробежал. Ну да, окно же вставлено. Вспомнив про сигнализацию, Лена щелкнула выключателем, посмотрела направо от входа и обнаружила ту самую коробочку, о которой говорил Макаров.

«Сигнал тревоги, – было написано на экране, – пожалуйста, введите код». Достав телефон и сверяясь с сообщением, она чуть дрожащими руками ввела положенные десять цифр. «Сигнал тревоги снят», – сообщила ей коробочка. Оказывается, все это время Лена не дышала. Медленно выдохнув, она закрыла входную дверь, отрезав от себя шум улицы, заперла ее на ключ, чтобы случайный посетитель не напугал ее своим вторжением, и пошла по коридору в сторону парадных комнат.

В доме было по-прежнему прохладно. Лена очень ценила это качество старых деревянных домов, умеющих сохранять прохладу даже в самые жаркие дни. Висящая в воздухе затхлость по-прежнему немного мешала, но тленом и смертью, которые чудились ей вчера, не пахло и в помине. Все-таки игры воображения – интереснейшая штука.

Из-за забитых досками окон (Лена убедилась, что работа выполнена основательно, на совесть) в комнатах было темно, поэтому она по пути щелкала всеми выключателями, зажигая лампочки под потолком. В танцевальном зале сохранилась старинная люстра в несколько ярусов, выходящая массивным основанием из кружевной лепнины на потолке. В гостиных лепнина была тоже, хотя и значительно менее богатая, а вот люстр уже ни одной, только голая лампочка на проводе тускло освещала комнаты.

Если предположить, что здесь могли что-то искать, то где именно? Лена подошла к окну, присела, заглянув под подоконник, потом под второй – пусто. Рассохшиеся полы скрипели под ногами, но половицы, хоть и пружинили, нигде не проваливались, открывая взгляду тайники под полом. Тьфу ты, придет же в голову такая глупость! В первой гостиной Лена подошла к стоящей в углу изразцовой печи, такой же, какая, по преданию, была установлена в первой гостиной дома Мятлевых в Санкт-Петербурге. Гладкая глазурь простых кафельных изразцов ярко контрастировала с установленной в самом центре фигурой античного воина в полном облачении с копьем наперевес.

Лена на всякий случай потрогала копье, понажимала на ступни воина, на щиток его шлема, посмеиваясь в глубине души над своей наивностью. И о чем она только думает? Тем не менее в ее характере было доводить до конца любую начатую работу, поэтому, пройдя во вторую гостиную, она так же внимательно осмотрела подоконники, плинтуса, пол, печь, на этот раз украшенную фигурой танцовщицы в развевающихся одеждах. Зеро.

В третью гостиную, ту самую, где она накануне увидела лежащего ничком Петра Беспалова, она зашла с легким трепетом, усилившимся при виде очерченного на полу контура. Господи, страшно-то как! Стараясь не наступать на меловые следы, Лена обошла комнату, уже привычно проверяя пружинящие под ногами половицы, быстро осмотрела окна и приблизилась к печи с держащей в руках лиру музой.

Фигура и печь были такие же, как две предыдущие – в центре барельеф, а все остальное без выкрутасов и резных изразцов, гладкие обливные белые плитки. В середине печи – из уложенных вертикально довольно крупных прямоугольников двадцать сантиметров на пятнадцать, внизу и наверху – из горизонтально уложенных маленьких «кирпичиков» десять на пять.

Она подняла голову и вздрогнула. Ряд горизонтальных прямоугольников, идущих над головой музы, отличался от плиток предыдущих печей. Точнее, в двух предыдущих комнатах все плитки были гладкими, без рисунка, а здесь, ровно в середине верхнего ряда, вделала одна-единственная плитка с рисунком. На ней красовался не очень крупный и оттого малозаметный знак из пересекающихся линий, образующих греческие буквы Πλγι. Не веря своим глазам, Лена смотрела на родовой знак Палеологов. Эту эмблему зачем-то вытатуировал перед казнью Виктор Балуевский, и она же была последней, что видел перед смертью Петр Беспалов.

Словно в полусне, Лена прошагала в четвертую гостиную, где сохранилась последняя изразцовая печь. На ней тоже был установлен барельеф античного воина – немного отличающийся от его первого собрата. Задрав голову, Лена изучила кафельные плитки верхнего ряда: гладкие, без рисунка. Снова вернулась в первую и вторую гостиную, чтобы убедиться – ей не кажется. Нет, все верно. Плитка с эмблемой Палеологов была только одна, на печи с музой в третьей гостиной.

Лена вернулась туда и села на пол перед печью, нимало не заботясь о чистоте своих джинсов. Ее не держали ноги. В воздухе дома Яковлева витала какая-то тайна, и Лена была практически убеждена, что именно она и стала причиной гибели Петра Алексеевича. Более того, сейчас ей становилось все понятнее, что его решение взять в аренду и отреставрировать старые особняки тоже было вызвано не внезапной блажью мецената, озабоченного сохранением культурного наследия, а конкретной причиной, скорее всего, желанием разгадать тайну, связывающую дома Балуевских и Яковлевых.

И что ей теперь делать? Рассказать о внезапном озарении ведущему дело об убийстве следователю Илье Сергеевичу? Поговорить с Галиной начистоту, чтобы выяснить настоящие намерения ее убитого мужа? Как себя вести, чтобы никого не обидеть и не заставить усомниться в том, что реставратор Елена Беседина находится в здравом уме, а не ищет привидения под старыми сводами?

Внезапно ей ужасно захотелось, чтобы рядом оказался Дмитрий Макаров. Этот незнакомый человек казался сосредоточием здравого смысла. Вот он бы сейчас точно выслушал ее сомнения и принял решение. Как он вчера сказал по телефону? «Я сейчас приеду и все решу». Заманчиво звучит, на самом деле. Наверное, девяносто процентов женщин с этим согласились бы.

Правда, приехав, Макаров ничего особо не решил, потому что было уже поздно. Но полицию вызвал, до дома Беспаловых подвез, доставку ее машины обеспечил, дом заколотил, сигнализацию заменил. Так что, пожалуй, можно сказать, обещание сдержал.

Впрочем, думать об этом сейчас бессмысленно: никакого Макарова тут нет, он находился в Москве, за сотни километров, а потому рассчитывать на его здравый смысл не приходится. Исключительно на свой. Лена поднялась с пола, отряхнула пыльные руки и снова подошла к притягивающей ее как магнит печке. Привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до плитки с греческими буквами, она погладила шероховатую поверхность пальцами. Интересно, означает что-то эта надпись или просто шутка неведомого архитектора? И еще, если эти печи – аналог установленных в доме на Исаакиевской площади, то значит ли это, что там, в доме Мятлевых, тоже есть родовой знак Палеологов?

Пальцы чуть сильнее нажали на шероховатость на плитке, раздался легкий щелчок, и плитка отошла в сторону. Как зачарованная, Лена смотрела на заманчивую черноту зияющего отверстия. В печи, оказывается, был тайник! Зачем-то оглянувшись, хотя в доме совершенно точно никого не было, Лена рискнула засунуть в него руку. Пальцы нащупали что-то, похожее на жестяную коробочку.

С усилием – отверстие за плиткой было довольно мало – она вытащила свою находку и рассмотрела получше. Жестяная упаковка из-под монпансье «Ландрин» сильно проржавела, но буквы на ней хорошо читались. Подцепив слегка перекосившуюся от времени крышку, Лена открыла жестянку, заглянула внутрь и охнула.

В коробочке лежал огромный драгоценный камень, похожий на виноградную гроздь, отделанную золотыми усиками и эмалевыми листочками. Судя по ярко-красному цвету, это был рубин. Или шпинель. Или турмалин. На последнем слове Лена снова вздрогнула. Именно так называлась фирма Дмитрия Макарова, взявшегося за непривычную для себя работу на объекте. До дома Яковлева фирма Макарова никогда не реставрировала исторические особняки.

Почему он назвал фирму «Турмалин»? Знал, что охотится именно за этим камнем? Или это все-таки рубин, и все ее умопостроения не стоят выеденного яйца? Лена задумчиво смотрела на лежащее в коробочке украшение, старинное и очень дорогое. Как поступить? Позвонить следователю? Положить камень обратно? Пусть лежит, пока его не найдет кто-нибудь другой. Забрать с собой и в субботу рассказать о своей находке Макарову? Или дождаться возвращения Шуры, потому что подруга уж точно что-нибудь придумает?

Под электрическим светом одинокой лампочки от камня исходило легкое свечение, и Лене внезапно пришло в голову, что именно так выглядит ореол опасности. Ее находка сулила крупные неприятности, это она понимала совершенно четко. По здравому размышлению, нужно сунуть ее обратно, захлопнуть тайник и больше никогда не приходить в дом Яковлевых одной.

Но от совершения здравых поступков Лена сейчас была далека как никогда. Из-за камня в ее ладонях и тайны, которую он скрывал, был убит человек. Более того, близкий Лене человек, от которого за два года знакомства она не видела ничего, кроме доброты. Работа с ним вознесла ее профессиональную репутацию на высочайший уровень, дала возможность почувствовать себя уверенно в финансовом плане, подарила много сложных задач и интересных открытий. Петр Беспалов заслуживал того, чтобы его убийца, явно охотившийся за этим камнем, остался ни с чем. А значит, класть его на старое место нельзя.

Еще немного подумав, Лена достала камень из коробочки и зажала в ладонях, чувствуя, как острые золотые усики впиваются в кожу. Еще она ощущала, что камень отчего-то теплый, словно идущее от него свечение разогревает его изнутри. Так странно! Покачав камень в зажатом кулаке, она засунула его в кармашек маленькой сумочки, которую всегда носила через плечо, застегнула молнию на кармашке и на сумке для пущей надежности, с усилием закрыла жестяную коробочку, сфотографировала ее телефоном, сама не зная зачем, сунула обратно в тайник и поставила плитку на место. Тайник закрылся с тем же легким щелчком.

Больше делать в доме было нечего. Вздернув голову, Лена вернулась во вторую гостиную, потом в первую и вдруг остановилась на пороге бального зала. Отпечатки пальцев, как же она про это не подумала! Если тайник обнаружат, то им наверняка заинтересуется полиция, и тогда на пустой жестянке обязательно обнаружат ее пальцы! Да, и на изразцах печки тоже.

Шея и грудь покрылись ледяным потом. Лена почти бегом вернулась в третью гостиную, снова открыла тайник. Движения ее были уже привычными, автоматическими. Она достала жестянку, сорвала крышку, дрожащими руками достала из сумочки хранившиеся там резиновые перчатки, натянула на потные от волнения руки и вытащила пачку влажных салфеток.

Так, теперь, главное – не торопиться. За пять минут она аккуратно и очень тщательно протерла внешнюю и внутреннюю сторону жестяной конфетницы, сунула ее на место, вытерла плитку-дверцу, закрыла тайник, тщательно прошлась салфетками по изразцам, практически вымыв печь. Горка использованных салфеток росла, и остановилась Лена только, когда в пачке больше не осталось ни одной чистой. Да, вот теперь все правильно.

Собрав грязные салфетки, обертку от них и стянув с рук перчатки, Лена засунула грязный ком в имеющийся в недрах сумочки полиэтиленовый пакет, тщательно его завязала и только после этого покинула дом, не забыв включить сигнализацию и тщательно заперев дверь. Пакет с мусором она выбросила в контейнер, заехав в совершенно чужой двор в двух кварталах от дома Яковлева.

Сумочка, в которой покоилась унесенная ею из особняка тайна, оттягивала плечо, но, садясь обратно в машину, Лена вдруг совершенно четко поняла, что она будет делать с камнем дальше. И как она сразу не подумала, что ей может помочь только один человек? К нему-то она сейчас и поедет. Резко вдарив по газам, Лена пулей вылетела на дорогу и погнала машину на окраину города, где в старом деревянном доме на берегу реки жил друг ее детства Даня Еропкин.

* * *

Переговоры в Москве прошли так успешно, что о будущем компании в разрезе ближайших трех лет точно можно было не беспокоиться. В течение месяца фирме «Турмалин» надлежало приступить к строительству первого из трех корпусов современного медицинского центра в столице. Корпуса нужно было не только построить, но и подготовить к установке ультрасовременного оборудования, то есть после собственно строительства необходимо было переходить к работе в паре с медицинским поставщиком. Им выступала крупная фирма с мировым именем, в порядочности и профессионализме сотрудников которой Дмитрий не сомневался.

Работа предстояла насыщенная, интересная, а главное – прекрасно оплачиваемая. По большому счету от реставрации особняка Яковлева можно было отказаться, тем более что предлог более чем благовидный. О выходе на объект Дмитрий договаривался с Петром Беспаловым, а потому из-за смерти последнего, да еще и при столь неблаговидных обстоятельствах, вполне мог передумать. Он точно знал, что большинство его конкурентов именно так бы и поступили. И понимал, что не осудил бы их.

Всю обратную дорогу, уставившись в серую ленту асфальта, он думал о том, какое решение принять. С одной стороны, бригадам нужно дать отдохнуть – вахтовая работа в Москве не за горами. И, хотя в нынешних экономических реалиях все будут только рады, командировочная жизнь и пахота по двенадцать-четырнадцать часов кого угодно вымотают до предела. Да и он не железный мотаться в столицу, чтобы контролировать ребят и распутывать бесконечные клубки возникающих проблем. Плавали – знаем.

С другой стороны, деньги лишними не бывают, да и перед вдовой Беспалова неудобно. Она рассчитывает, что реставрация состоится, а сейчас искать новую бригаду, заново обо всем договариваться и мотать нервы в разгар организации похорон ей точно не под силу. С точки зрения бизнеса, это, конечно, не проблемы Макарова, но с человеческой – неудобно. Да, и от того странного факта, о котором рассказала мама, тоже не отмахнуться. Если и правда в доме Яковлева когда-то жили предки их семьи, то перед самим домом у Макарова, получается, тоже есть обязательства. Как говорится, кровь – не водица.

Имея привычку всегда говорить правду самому себе, Дмитрий понимал, что решение давно принял и уходить с объекта не станет. И настоящую причину он тоже понимал. У нее было имя – Елена Беседина, а еще сто шестьдесят четыре сантиметра роста, тонкая талия, хрупкие запястья и холодные серые глаза, полные истинного бесстрашия, в которых иногда вспыхивала и гасла зеленая искринка. Например, в минуты, когда их хозяйка сердилась.

Он был убежден: Елена ни за что не откажется от реставрации особняка, а оставить ее одну разбираться с объектом, его безутешной владелицей и убийцей Петра Беспалова неправильно. Дмитрий знал, что не сможет. В том, что эта пигалица обязательно сунет свой нос, куда не следует, он был тоже убежден. А значит, выход из ситуации, в которой крылась неминуемая опасность для Елены Бесединой, мог быть только один – находиться рядом, чтобы, по возможности, защитить и уберечь.

Никогда раньше Дмитрия Макарова не тянуло на подвиги, да и защита слабых дев тоже никогда не была его сильной стороной. Он не уважал слабых людей, не подпускал их близко к себе, считая, что каждый человек должен сам заботиться о том, чтобы оградить себя от неприятностей, и сам выбираться из них, если не получилось. Именно этим принципом всегда руководствовались его родители, именно так жила мама, довольно рано оставшаяся вдовой (Диме тогда было восемнадцать лет, а Жене – всего пятнадцать), именно так шли по жизни они с братом, рассчитывая только на себя. Ну, еще друг на друга, разумеется.

Елена Беседина почему-то вызывала у Дмитрия острое желание ее защитить, хотя слабой она вовсе не выглядела. Более того, Дмитрий, умудренный жизненным опытом, осознавал, что под хрупкой оболочкой кроется стальной стержень характера, который, скорее всего, еще и не позволит принять его защиту. Он прямо видел, как эта женщина щетинится, как еж, и так же недовольно фыркает в ответ на какое-то его предложение. И все равно волновался за нее, хотя для этого не было ни особого повода, ни объяснения. Еще накануне они были вообще незнакомы, и к этой женщине Дмитрий Макаров не имел никакого отношения.

Ему вдруг стало интересно, в какой именно момент у брата возникло ощущение, что он должен оберегать и защищать Дашу. На той загородной базе отдыха, где их неожиданно свело случайное преступление, они тоже встретились впервые, и, как, смеясь, рассказывала Даша, в первый момент ужасно не понравились друг другу. Дмитрий был уверен, что не нравится Елене Бесединой, и, отматывая километры по трассе, напряженно думал о том, стоит ли волноваться, что она, кажется, нравится ему.

Наваждение, накрывшее его на вчерашней пробежке, внезапно вернулось только от того, что он представил поворот ее головы с разлетающимися на затылке прядками волос и взгляд, неожиданно острый, критический, полоснувший его по лицу и спустившийся ниже – к мятой грязной рубашке. Да что ж за школьные реакции-то, ей-богу!

Он моргнул, представил, как она протягивает тонкие ручки и начинает расстегивать на этой рубашке крохотные пуговички, и охнул, потому что понял: ехать дальше в таком состоянии не сможет. Съехав на обочину, он попил теплой воды, не приносящей облегчения, отодвинул ворот футболки и плеснул воды на грудь, чтобы унять бешено стучащее сердце. Он вывел на экран машины карту и вдруг обрадовался, поняв, что до лежащего по дороге Плещеева озера осталось километров пять, не больше. Именно там познакомились Женька и Даша, и вообще-то, не склонный ни к какой мистике Дмитрий вдруг счел это добрым знаком. Пять километров он как-нибудь проедет. Особенно если думать при этом о задачах по строительству медицинского центра, а не о прекрасных глазах Елены Николаевны Бесединой, ее длинной шее, аккуратной груди под тонким хлопком футболки и… Так, стоп!

В молодые годы Дмитрий, пусть и недолго, работал дальнобойщиком. Он тогда только окончил институт, а Женька еще учился, и маме было тяжело одной кормить семью, в которой два взрослых, крепких и постоянно хотящих есть парня, активно занимающихся спортом. Работа давала возможность помочь маме, и Дмитрий с упоением окунулся в нее, потому что других предложений не было.

За баранкой он провел примерно месяцев девять, не больше, потом приняв предложение друга отца взять на себя руководство небольшим подразделением его фирмы, которая тогда занималась поставками продуктов питания, сигарет и алкоголя. Фирма арендовала склады, площадей которых не хватало, нужно было строить свои. Насчет земли удалось договориться – выкупить ее у муниципалитета за копейки, но следить за строительством другу отца было совершенно некогда, потому что он занимался логистикой, сбытом и поддержанием нормальных отношений как с властью, так и с бандитами. Впрочем, разницы особой не было, потому что и те и другие отношения строились на откате.

Именно так Дмитрий и попал в строительный бизнес, оставив дальнобой в далеком прошлом, но сейчас вспомнил о том, как за девять месяцев смог повидать всю страну, от Мурманска до Иркутска, только на Камчатке и Чукотке не был. Из-за режима жесточайшей экономии его часто отправляли без напарника даже в очень далекие рейсы, и провести за рулем двое суток без сна было делом довольно привычным. Особенно, если товар скоропортящийся.

Тогда, чтобы не заснуть за рулем, Дмитрий и придумал ноу-хау, которое здорово его выручало. Правой рукой он рулил, периодически переключая передачи, а в левой держал иголку, которой тыкал себя в бедро, чувствуя, что его снова «повело». Боль от укола заставляла мгновенно проснуться, к концу рейса его левое бедро было все в дырках и царапинах, джинсы изнутри покрывались слоем подсохшей крови, но зато ни в одну аварию он, слава богу, не попал. Работал его метод, еще как работал!

И, кажется, сейчас без него тоже не обойтись. В бардачке лежал дорожный набор: нитки и иголка. Не терпящий небрежности Дмитрий всегда возил его с собой. Достав иголку потолще, он со всего размаха всадил ее себе в ногу, чтобы с физической болью избавиться от мучающего его неудобства другого рода, а заодно и от досады, что организм ведет себя глупо для сорока пяти лет.

Он вдруг вспомнил о Коко, – Катеньке, Катерине, пышногрудой блондинке, донимавшей его звонками и вопросами, когда же он, наконец, к ней приедет. Кажется, вчера он отделался от нее обещанием, что сегодня обязательно перезвонит, и они договорятся о встрече. Да, пожалуй, именно так он и сделает. Такие как Катенька очень подходят для того, чтобы сбросить напряжение. Вот и не будут глупые мысли лезть в голову, а оттуда расползаться по всему телу.

Правда, оставаться у нее ночевать не надо. Глупость он сделал в прошлый раз, когда позволил себя уговорить, нарушая свое же собственное правило. И ничего хорошего из этого не вышло, только застрявший лифт. Так что правило «кончил дело – слезай с тела», то есть поворачивайся и уходи, никто не отменял. То ли от того, что уколотая нога все еще болела, причем довольно ощутимо, то ли от мыслей о Катеньке, но накрывшее Дмитрия желание испарилось так же внезапно, как и возникло. Вот и хорошо, можно доехать до Плещеева озера, а там искупаться в уже прогревшейся воде и двигаться дальше, к дому.

Впрочем, доехав до озера, останавливаться Дмитрий не стал, погрузившись в деловые переговоры. Телефон звонил беспрестанно, так что стало не до пустяков, чему он был очень даже рад. Встречи, и реальные, и в ставшем модном приложении для онлайн-переговоров Zoom, он назначал с таким расчетом, чтобы с утра начать день в доме Яковлева. Обещание, данное Елене Бесединой, он не забыл. Посмотреть вместе смету и утвердить план работ нужно завтра, в субботу, а с понедельника начать реставрацию. Ему, Дмитрию, это только на руку, он должен запустить работу перед тем, как с головой погрузится в московский проект.

Отвечая на звонки, он несколько раз пропустил вызовы Коко. Катенька звонила ему с такой заслуживающей уважения настырностью, что он даже подивился слегка. Интересно, что ей от него так сильно надо? Девушка была высокой пробы, и Дмитрий был абсолютно уверен, что у нее есть какой-то постоянный покровитель. Хочет поменять надоевшего «папика» на него, Дмитрия Макарова? Он усмехнулся. Уж что-что, а такие притязания он умел останавливать на раз-два, с первой же встречи давая понять: в этом плане совершенно бесперспективен. Просто считает, что лишних денег не бывает? Возможно, но с учетом, что это не вопрос жизни и смерти, подобная настойчивость все равно вызывает сомнения. Влюбилась? В этом месте своих рассуждений Дмитрий захохотал в голос. Такие девушки, как Коко, не влюбляются. По крайней мере, с тех пор как окончили шестой класс.

В их единственную ночь он показал такой класс, что девушка мечтает о новых постельных утехах? Как бы ни хотелось считать именно так, он никогда не лгал самому себе. В поведении Коко, ее настойчивости и беспрестанных звонках крылась тайна, как подозревал Дмитрий, неприятная. А потому с ней требовалось разобраться. Конечно, можно было внести номер Катеньки в черный список, но оставлять за спиной невыясненную угрозу нельзя. Особенно сейчас.

Дмитрий Макаров прекрасно играл в покер, а потому решил беспристрастно дождаться прикупа, не скидывая свои карты. Бросив телефон на пассажирское сиденье, он просто ехал дальше, прикидывая через сколько минут Катенька предпримет следующую попытку дозвониться. Через тридцать? Пятнадцать? Она позвонила через восемь.

– Ко-отик, – услышал он тягучий голос в трубке и поморщился. – Ну наконе-ец-то. Я же соску-у-чилась. Ты уже освободился? Я слы-ышу, ты в машине е-едешь.

– Из Москвы, – довольно нелюбезно сообщил он. – Ты чего трезвонишь-то, Кать?

– У меня ве-ечер свободный, – сообщил телефон. – А ты ско-оро вернешься? Приезжа-ай сразу ко мне.

Вообще-то некоторое время назад он думал, что именно так и надо поступить. При всей очевидности ситуации плюсы в этом визите, несомненно, были. Физические в первую очередь.

– Я буду часа примерно через два, – сказал Дмитрий, бросив взгляд на часы.

– Я тогда приму ванну, полежу в душистой пене-е, – сообщил ангельский голосок, – встречу тебя голенькая, розовая, гладенькая. В общем, все организую, как ты любишь.

– Организуй еще что-нибудь пожрать, – сказал Дмитрий безмятежно. Описанная Коко картина ничуть его не взволновала. – А то я прямо после переговоров, с завтрака ничего не ел.

– Но у меня нет ничего, – девушка, кажется, растерялась. – Котик, ты же не думаешь, что я буду готовить?

– Не надо готовить, – Дмитрий вздохнул. – Закажи еду в ресторане, деньги я тебе сейчас переведу.

– Это без проблем, – повеселела Коко. – Приезжай, Котик, я очень тебя жду.

Она действительно его ждала, по крайней мере, дверь открыла совершенно голой, взвизгнула от радости, повисла на шее, обхватив руками и ногами. Пришлось подхватить ее под довольно фактурную попку, чтобы не упала. Проявленная бурная радость не была искренней, встроенный в Дмитрия локатор фиксировал это совершенно четко. Но, как известно, если ты вступил в игру, правил которой не знаешь, играй по привычным для тебя. Есть хотелось ужасно, но правила игры этого не предполагали, поэтому, поддерживая висящий на нем ценный груз, Дмитрий зашагал в сторону спальни.

Все было «весомо, грубо, зримо», на остальное не имелось никакого желания, да и сценарий «истомившегося от разлуки» Макарова этого не предусматривал.

– Ты та-ак соску-учился? – спросила Коко.

Она выглядела растерянной, потому что в прошлый раз Дмитрий был совсем не таким. Он зло усмехнулся про себя: она еще даже не подозревала, каким именно он может быть, если его разозлить.

– Кать, давай поедим, – попросил он, не отвечая на вопрос. – Ты еду заказала?

– Да-да, – торопливо ответила она, – все на кухне.

Не утруждая себя одеванием, Дмитрий прошел на кухню, где обнаружил красиво накрытый стол. Даже свечи были, в летнюю-то жару! Сценарий, да. На ужин уставшему после пяти часов за рулем мужчине предлагался салат из киноа. Две столовые ложки новомодной крупы, мелко порезанная редиска, огурец, авокадо, успевший размокнуть за время постельных утех салат и три помидорки черри. Ну да, ну да.

– Кать, а мяса нет? – спросил Дмитрий. Голос его звучал жалобно, и он снова рассердился и на себя, и на нее.

– Мяса-а-а? – удивилась любовница.

Она стояла в дверях, позволяя вечерним солнечным лучам пронизывать ее тонкий, совершенно прозрачный пеньюар. Хороша чертовка, что тут еще скажешь. Если бы не нынешняя непонятная ситуация, то Дмитрий Макаров, которым он был трое суток назад, изошел бы на слюни. Нынешний же смотрел холодно, оценивающе. Внутренние сирены не гудели, а выли. Неспроста ему подвернулась эта красотка, ой неспроста!

– Какое же мясо на ночь, Димочка? – спросила она. – Это вредно. Если хочешь, давай в ресторан съездим, а потом вернемся и… повторим, – последнее слово она произнесла с некоторой заминкой, и он опять внутренне усмехнулся.

– Кать, я ночевать у тебя не буду, – сообщил он и вышел из кухни, обойдя ее в дверях как неодушевленный предмет. Вернулся в спальню, принялся быстро одеваться. – Я домой поеду.

– Из-за того, что у меня мяса нет?

– Из-за того, что я предпочитаю ночевать в своей постели.

– Но в прошлый раз…

– Прошлый раз был исключением, больше не повторится.

– А я думала, ты останешься, расскажешь мне про свою работу…

– Зачем тебе моя работа, Кать? – он взял ее за плечи, хорошенько встряхнул, так, что голова мотнулась на изящной длинной шее и зубы клацнули. Кажется, ему удалось ее напугать.

– Дим, ты чего? – спросила она и высвободилась из ее рук. – Мне просто интересна твоя жизнь. Ты так помешан на твоей работе, и мне казалось, что ты готов говорить только о ней. Не считая мяса, разумеется. Это нормально, когда люди разговаривают после секса.

– Нормально, да, – согласился он, – ладно, Кать, в следующий раз обязательно поговорим, я тебе обещаю. А в работе моей нет ничего интересного для такой возвышенной красавицы как ты. Кирпич, бетон, анкеры, канелюры, авторский надзор.

На последних словах перед глазами встал изящный облик персоны, осуществляющей этот самый надзор, и он помотал головой, чтобы его изгнать. Не к месту тут была эта персона, совсем не к месту!

– В следующий раз, – Коко выпятила пухлые губки, форму им придавал очень хороший косметолог, это точно, – это же прекрасно, что он будет. Хорошо, Димочка, я подожду. Понимаю, ты просто сегодня устал и тебе нужно выспаться. И да, я обещаю, что в следующий раз закажу мясо.

– Или рыбу, – кивнул Дмитрий.

Вот сейчас он понял, что действительно устал, так, что даже есть расхотелось. И зачем он вообще сегодня сюда приехал? Клюнув Коко в щеку, предпочтя не заметить вытянутых трубочкой для поцелуя пухлых губ «а-ля утенок Дональд», он выскочил из квартиры, покосился на пугающий своей ненадежностью лифт, представил перспективу заточения в нем, содрогнулся и сбежал вниз по лестнице, чувствуя себя как человек, который только что отработал обязательную программу.

По пустым вечерним улицам он доехал до дома за двадцать минут. Загнал машину за ворота, вылез, вдохнув всей грудью наполненный ароматами летнего разнотравья воздух, какой был только за городом. Именно из-за этих ароматов весной и летом, ярких, радующих глаз красок осенью и нетронутой, слепящей белизны снега зимой он и выстроил дом именно здесь, сознательно отказавшись от преимуществ городской жизни, близости магазинов, ресторанов и никогда не затихающей суеты хоть и небольшого, но все-таки «полиса», пусть и без приставки мега. Работать в городе он мог, жить – нет.

Дом встретил его тишиной и прохладой, впрочем, как всегда. Выстроенный по проекту очень хорошего архитектора, он не требовал кондиционирования воздуха даже в очень сильную жару. Нет, кондиционеры в нем установлены, конечно, вот только за те пять лет, что Дмитрий здесь жил, включал он их, от силы, три раза. Воздух в доме был «живой», пахло все тем же разнотравьем, и немного рекой, которая была неподалеку.

Дмитрий переоделся в широкие полотняные штаны, подвернул брючины, быстро пожарил себе стейк, нарезал помидоров и черного хлеба, уселся на крыльце, как был, босиком и без майки, сделал глоток сухого вина из пузатого бокала, на мгновение закрыл глаза. Хорошо-то как, господи!

Впервые за последние три дня он позволил себе расслабиться, чувствуя, как напряжение стекает по позвоночнику, одеревеневшие мышцы становятся мягкими, а голова чуть звенящей от чувства покоя. Что бы ни готовил завтрашний день, сегодняшний заканчивался, и ничего плохого в нем не произошло. С тем, что случится завтра, он обязательно разберется, в этом Дмитрий был совершенно уверен.

* * *

1825 год

Рубин Цезаря не принес ему счастья. Впрочем, с той минуты, как Александр Штольцен взял его в руки, он был совершенно уверен, что так и будет. От этого камня исходила такая мощная волна дьявольского искушения, что Александр Францевич даже не пытался противостоять соблазну.

Он вспоминал строки из письма мужа своей сестры, человека, честь которого ни разу не была подвергнута сомнению – за всю жизнь он совершил только один бесчестный поступок: спрятал рубин, оброненный императрицей, и никому про это не сказал. Когда он прочитал письмо, у Александра Францевича еще оставалось удивление, что его зять Карл Иванович фон Гессен мог поступить столь опрометчиво. Но после двух лет мучений, которые терзали его самого до того, как он все-таки решился проверить тайник, и момента, когда розоватый отсвет камня упал на его ладонь, Александр Францевич ничему уже не поражался.

Устоять перед магией рубина Цезаря было невозможно. Принеся его домой с бала у Мятлевых, Штольцен никому не сказал ни слова. Конечно, его сестра Елизавета Францевна была в курсе того, зачем они поехали к Мятлевым, и по возвращении с бала спросила, смог ли ее брат проверить тайник. На этот вопрос он даже ответил положительно. Но вот в главном – солгал.

– Тайник в печи действительно есть, – сказал он сестре, – только он пуст. Нет там никакого рубина, Лизонька. То ли за столько лет его нашли, то ли твой муж, царствие ему небесное, перед смертью был так душевно нездоров, что просто-напросто выдумал всю эту скверную историю.

– Ну, как же выдумал, если тайник действительно есть, – заволновалась Елизавета Францевна. – Откуда бы Карлуша мог про это знать, если бы вся описанная им история не имела место быть на самом деле?

– Лизонька, почти пятьдесят лет прошло, – тусклым, совсем больным голосом сказал Александр Францевич. Его по-прежнему познабливало, видимо, от пережитого душевного волнения. Камень в кармане сюртука жег кожу через несколько слоев одежды. Ему ужасно хотелось вытащить его, чтобы снова полюбоваться на кровавый отсвет, но при сестре было нельзя, и он нервничал, желая выпроводить ее из комнаты поскорее. – Даже если Карл Иванович написал правду, и рубин действительно был, то за такое количество времени с ним могло случиться все, что угодно.

– Сашенька, но как же так, я, признаться, рассчитывала на этот клад, – Елизавета Францевна чуть не плакала. – После смерти Карлуши дела мои сильно расстроены.

– Лизонька, что ты говоришь, как можно вообще рассчитывать на какой-то эфемерный камень, которого, может, и не существовало никогда? Карл Иванович был не в себе перед смертью, видное ли дело – руки на себя наложить! Успокойся, дорогая. Ты – моя сестра, я не дам тебе пойти по миру, но и траты свои умерить надо. Жить сообразно твоему бедственному положению. Нет никакого камня в печи, а значит, и думать про него забудь.

На следующий же день Александр Францевич уехал домой. Рубин Цезаря он, разумеется, увез с собой, чтобы на досуге как следует обдумать, как с ним поступить. То, что обнародовать камень он не сможет, понятно. За полвека утихнувшая шумиха вокруг пропавшего раритета императрицы неминуемо поднялась бы снова, привлекая к персоне Александра Штольцена избыточное внимание. Камень отберут, честное имя опозорят, – и его, и Карла Ивановича, – да и перед Елизаветой неудобно. Узнает, что брат ее обманул – проклянет.

Огромный рубин можно распилить и продать по частям. Это был самый разумный выход, но Александр Францевич никак не мог решиться. Прекрасный в своей цельности камень, принадлежащий когда-то римским легионерам и самому Цезарю, не заслуживал столь печальной участи. Вандалом Александр Францевич не был. Кроме того, сам факт, что он является тайным обладателем рубина, грел его душу, вводя в состояние непонятного экстаза, граничившего с обмороком. Каждый раз, когда Штольцен тайно доставал камень, чтобы полюбоваться им, ощутить на ладони вес, его переполнял такой безудержный восторг, что от него бросало сначала в жар, а потом в лютый холод. Нет, ни за какие деньги расстаться с камнем Штольцен бы не смог.

Подумав, как следует, он принял Соломоново, как ему казалось, решение. Рубиновый кулон держался на цепочке из мелких бриллиантов, перетершейся в одном месте под весом камня. Именно из-за этого императрице и не повезло его потерять. Бриллианты были мелкие и ничем не примечательные, однако денег, вырученных за продажу цепочки, хватило на то, чтобы построить себе новый дом на одной из центральных улиц их губернского города.

К моменту достройки дома Александр Францевич вышел в отставку по причине плохого здоровья и перевез семью в новый особняк, главной достопримечательностью которого были четыре изразцовые печи, сделанные в виде точных копий знаменитых печей в доме Мятлевых в Санкт-Петербурге.

В первой гостиной располагалась печь с античным воином, во второй гостей встречала танцовщица в развевающихся одеждах, в третьей на печи притулилась муза с лирой в руках, на четвертой – другой античный воин. Естественно, тайник над головой музы был сделан точно такой же, как у Мятлевых. И отмечен взявшимся по воле неизвестного архитектора знаком династии Палеологов, при нажатии на который срабатывала потайная пружина, приводящая в действие поворотный механизм.

После переезда именно в этот тайник Александр Францевич и поместил рубин Цезаря, о котором, кроме него, не знала ни одна живая душа. В гостиной перед камином Штольцен проводил все свободное время. Это было его место силы, где, сидя в кресле-качалке, он читал, бездумно смотрел в окно, или просто пытался согреть у протопленной печи постоянно стынущие руки и ноги.

Александр Францевич знал, что неизлечимо болен. Коварная болезнь, от которой кровь в буквальном смысле стыла в жилах, была наказанием за грехи, и он воспринимал ее постепенное наступление со смирением и без жалоб. Штольцен умирал. Единственный вопрос, который занимал его, заключался в том, что делать с камнем? Жена Александра Францевича была женщиной небольшого ума и смиренного нрава. В дела мужа она не вмешивалась никогда, и правды про хранящееся в доме несметное сокровище ее разум мог не выдержать.

Сыновья Штольценов служили в армии и к родителям приезжали нечасто, предпочитая проводить отпуска в столице. Написать сестре и во всем признаться? Похоже, это было единственным выходом, но решиться на подобное письмо Александр Францевич никак не мог.

Каждый день, просыпаясь, он давал себе слово, что сегодня обязательно сядет за составление этой непростой бумаги. Но утро переходило в день, который сменялся вечером, все больше стыли ноги и холодели руки, Александра Францевича, сидящего у жарко протопленной печи, сильнее бил озноб, но лист бумаги поверх толстой книги, лежащей на исхудавших, ставших совсем острыми коленях, оставался девственно чист. И перед тем, как с помощью верной жены перебраться из кресла в постель, он давал себе слово, что завтра письмо обязательно будет написано.

В один из особенно морозных вечеров декабря 1825 года жена Александра Францевича, придя в гостиную, чтобы проводить его в спальню, обнаружила мужа мертвым. Штольцен будто спал, склонив голову набок, выпавшее из рук перо валялось на полу, оставив на досках небольшую чернильную кляксу. На листе бумаги, тоже упавшем на пол, были накарябаны какие-то буквы. Подняв лист, госпожа Штольцен поднесла его к глазам. Неровным, изменившимся во время болезни почерком мужа на нем были написаны всего два слова: «Рубин Цезаря».

Глава пятая

Всю ночь Лена провертелась без сна, мучительно ожидая, когда наступит утро, и можно будет позвонить Дане, а еще лучше съездить. Паранойей она не страдала, но почему-то именно сейчас вдруг перестала доверять телефонам. Найденный в доме Яковлева камень грозил серьезными неприятностями, скорее, даже бедой. Лена была уверена, что именно он стал причиной смерти Петра Беспалова, а это означало только одно – за камнем охотятся очень серьезные люди. Его присутствие в доме не могло быть простым совпадением, а значит, стоило быть осторожнее.

Даня, которому она вчера рассказала все, как есть, без утайки, тоже отнесся к ситуации очень серьезно.

– Лена, ты понимаешь, что этот камень стоит целое состояние? – спросил он, блестя темными, похожими на маслины глазами. – Если ты права, и из-за него убили твоего шефа, то тебе может грозить опасность.

– Дань, – Лена привычно наклонилась, чтобы обнять друга детства за плечи, и поцеловала в мягкую щеку, – я ведь не маленькая, ты за меня не беспокойся. Никто, кроме тебя, не знает, что я нашла этот камень. А нашла я его только потому, что видела эмблему Палеологов раньше, в связи с Балуевским. Не думаю, что кто-то, кроме меня, мог бы это связать, да еще так быстро. Это была случайность, понимаешь?

– Вот и не говори никому. Совсем никому, поняла? И ты правильно сделала, что ко мне приехала.

– Дань, а к кому еще я могла приехать? – Лена рассмеялась. – Я больше не знаю специалистов такого уровня, как ты. А мне очень важно понять, что именно я нашла. Может, это просто стекляшка какая-то, и из-за нее нельзя пойти на убийство. А может, совсем наоборот. Вот я и хочу, чтобы ты установил, что это за камень, какова его примерная стоимость и откуда он мог взяться во вделанном в печь тайнике. Понимаешь, мне кажется, он очень старый.

– С учетом, что ты нашла его только потому, что увидела знак Палеологов, а он был вытатуирован на руке Виктора Балуевского, расстрелянного более восьмидесяти лет назад, то да, он точно очень старый. А судя по тонкости работы и всем этим дополнениям в виде эмалевых лепестков и золотых усиков, это не просто раритет, а произведение искусства. Навскидку я думаю, что история этого кулона насчитывает несколько веков как минимум. Когда посмотрю, скажу точнее.

– Спасибо, Дань, – Лена нагнулась к своему другу, передвигавшемуся на инвалидной коляске, опять поцеловала и взъерошила ежик волос на голове. – Мне неудобно совсем наглеть, но как быстро ты сможешь это сделать?

– Веревки из меня вьешь, – пробормотал Даня. – Приезжай завтра, обещаю, что сделаю все, что смогу. И еще, Лена, пожалуйста, когда я прошу никому про это не говорить, я имею в виду совсем никому.

– Да ладно, Данька, я же пообещала, – Лена обиженно выпятила нижнюю губу. – Да и кому мне рассказывать, только Шуре, а она в Сочи и приедет через три, точнее, уже два дня. Она заслужила отпуск и тревожить ее я не хочу. Так что, можешь быть уверен, что я не проболтаюсь.

– Шуре? Шуре можно, – милостиво разрешил Данька, – но пока и ей лучше не надо. Это хорошо, что она в отъезде.

С Даней Еропкиным Лена познакомилась, когда ему было четыре, а ей одиннадцать. У родителей тогда появились новые друзья – Ольга Тимофеевна и Павел Альбертович Еропкины. Ольга пришла работать в школу, где уже преподавала Ленина мама, а ее муж был ювелиром, одним из самых известных в городе, настоящим художником, из умелых рук которого выходили настоящие произведения искусства. Он участвовал в различных конкурсах, в том числе международных, и часто выигрывал.

Именно его руками был сделан удивительной красоты набор – кольцо и серьги с сапфирами, которые родители заказали Лене на окончание школы. Позже, когда она родила Митю, муж подарил ей подходящий именно к этому комплекту кулон, который тоже заказал у Павла Альбертовича. Лена тогда этот жест оценила.

Даня рос мальчиком болезненным и капризным. К примеру, аппетит у него был отвратительный, у Ольги Тимофеевны и ее мамы Анны Игнатьевны несколько часов уходило на то, чтобы заставить мальчика съесть хотя бы четыре ложки каши. Почему-то Лене удавалось его накормить без малейших проблем. Приезжая на дачу к Еропкиным, построенную на двух выкупленных и объединенных участках в маленьком поселке Излуки на окраине города, рядом со стенами древнего монастыря, она садилась за стол в летней беседке, брала ложку и начинала рассказывать какую-нибудь сказку, под которую маленький Даня только и успевал открывать рот.

Целая тарелка каши уходила минут за десять, не больше, и Ольга Тимофеевна с Анной Игнатьевной были готовы на все, лишь бы эта милая девочка приезжала к ним почаще. Беседины не возражали: проводить время на большом зеленом участке под тенистыми яблонями, бегать купаться на реку, излучина которой находилась как раз у поселка, под присмотром взрослых, дышать свежим воздухом, просыпаться под колокольный звон и объедаться ягодами с кустов было явно полезнее, чем оставаться летом в городской квартире.

Пару лет Лена практически проводила у Еропкиных на даче все лето, за исключением того месяца, на который родители в обязательном порядке вывозили ее на море. Так что Даня рос на ее глазах, считая кем-то вроде старшей сестры. Он действительно много болел. Даже летом ангина сменялась отитом, спустя две недели начинался насморк, чреватый гайморитом, два раза мальчик перенес воспаление легких, а в возрасте четырнадцати лет – остеомиелит, затронувший бедренную кость.

Лена тогда уже училась в институте, была погружена в круговерть первого в ее жизни любовного романа, к Еропкиным ездила лишь от случая к случаю, но за Даню, разумеется, переживала. В то проклятое лето умерла Анна Игнатьевна, и потерю любимой бабушки вылезающий из болезни Даня переживал остро и тяжело. Целыми днями он лежал на кровати, смотрел в одну точку и говорил, что не хочет жить.

– Поговори хоть ты с ним, – как-то в слезах попросила Ольга Тимофеевна. Лена поехала в Излуки, два часа сидела на краю Даниной кровати и что-то говорила, она и сама потом не помнила, что именно.

Важно было то, что Даня поднялся с постели и начал работать над собой, стремясь победить хилость организма и стать настоящим мужчиной. После того как он потерял бабушку и сам чуть не умер от коварной болезни, в которой ему чудом удалось сохранить ногу, он вообще сильно изменился. Из домашнего застенчивого мальчика вырос в спортсмена, закаливающего волю и тренирующего тело. Каждое утро делал зарядку и пробегал не менее трех километров, записался в спортзал, носил штаны с зашитыми в них металлическими пластинами, тягал гантели и гири, и к окончанию школы превратился в крутого мачо, на которого заглядывались все девочки.

Лена к тому моменту была уже замужем, ждала Митьку, и за Данькиными успехами следила с интересом, но без фанатизма, – просто была рада за Еропкиных, которых, наконец, отпустила постоянная тревога за сына. Несмотря на гонку за физической формой, Даня не забывал и о содержании. Школу окончил с золотой медалью, поступил на юридический факультет университета, строил планы по будущей карьере, попутно увлекшись девушками и мотоциклами. И то и другое приняло размер страсти, которой Даня отдавался с упоением.

Он был очень красивым – высокий, накачанный, идеально сложенный брюнет с темными карими глазами, небрежно поигрывающий мускулами и умеющий выразить эмоцию тонким, едва заметным движением бровей. Девушки падали к его ногам, просто штабелями укладывались, и в постель они к нему ложились тоже охотно. Расставаться Даня умел красиво, без надрыва и скандалов, так, что ни одна его пассия, перейдя в разряд бывших, почему-то не обижалась, а оставалась благодарной судьбе, что в ее жизни было такое явление как Еропкин.

Ему было девятнадцать, когда он разбился на мотоцикле. Авария была такой страшной, что на асфальте образовалось месиво из металлических обломков и ошметков человеческих тел. Девушка, которая сидела на заднем сиденье, погибла на месте. Про Даню тоже думали, что он мертв. А когда поняли, что жив, то были уверены – что счет идет на минуты. Но он выжил, вопреки всему. Врачи собирали его фактически по кусочкам, операция длилась двенадцать часов, и по ее окончании никто не давал шанса более пяти процентов.

В пять процентов Даня протиснулся, пролез, прополз, втащил свое искалеченное тело, навсегда утратив способность ходить. Оскольчатый перелом позвоночника, разрыв спинного мозга в поясничном отделе, полная параплегия нижних конечностей. С девушками и мотоциклами было покончено, продолжать жить в инвалидной коляске Даня категорически не хотел, не видел смысла. Ольга Тимофеевна рыдала, у Павла Альбертовича случился первый сердечный приступ. Лена, оставив маленького Митю на мужа, первые разногласия с которым уже витали по дому легкой тенью, поехала в Излуки, куда привезли выписанного из больницы Даню, снова сидела на краю постели и говорила-говорила-говорила.

Когда ему было четыре, она научила его есть, в двадцать лет она научила его жить заново. Несмотря на коляску, Даня все-таки окончил университет, вот только после долгих раздумий принял здравое решение сосредоточиться на профессии, которая связана с работой руками. Он попросил отца передать ему основы профессии ювелира, ночами сидел над литературой, которую выписывал со всего света. Через год Даниил Еропкин знал все, что только можно о драгоценных камнях, получив сертификат геммолога, рисовал эскизы необычных ювелирных украшений – легких, полных воздуха и света, ни на что не похожих.

Заказчиков у него довольно быстро стало хоть отбавляй. Реализовывать замысел в жизнь помогал Павел Альбертович, а Даня, следя за его руками, впитывал науку и тренировался без устали, словно зная, что сроку на это обучение отведено немного. Спустя три года Павел Еропкин скончался от обширного инфаркта, а еще через три месяца у Ольги Тимофеевны нашли неоперабельный рак, от которого она быстро сгорела, оставив сына совсем одного.

– Леночка, – сказала она, незадолго до смерти попросив ее приехать в Излуки, – я ухожу со спокойной душой, потому что знаю: Данечка все сможет. Дом у нас оборудован так, чтобы инвалиду было сподручно жить одному. Материальных проблем у Дани не будет, от нас с отцом осталось, да и сам он вполне обеспечен, его прокормят золотые руки и ясная голова. Помощница по хозяйству есть, массажист, врач, тренер – все налажено. Машина, на которой он может вместе с коляской ездить, тоже имеется. Одно меня гложет, его неизбывное одиночество. Ты же знаешь, что после этой аварии надежды на личное счастье у него быть не может. И друзей за те годы, что он со своим телом боролся, а потом к новой жизни приспосабливался, совсем не осталось, только ты. Леночка, я тебя богом молю, не бросай Даню, пожалуйста!

Ольга Тимофеевна заплакала. Лена тогда пообещала лежащей на смертном одре несчастной матери, что, конечно, не бросит. И действительно, старалась звонить ему каждые два-три дня, рассказывать о своей жизни, проблемах с мужем, разводе, Митькиных успехах, рабочих проектах, достижениях, которыми гордилась. Когда умерли ее родители, настала пора Дани о ней заботиться. Он тогда приехал к Лене, пользуясь тем, что в ее подъезде был пандус и грузовой лифт, сидел рядом с ее кроватью, на которой она лежала ничком, содрогаясь от слез, и гладил по голове, как маленькую, шептал какие-то глупые слова, от которых хотя бы ненадолго становилось легче.

Перед Даней Еропкиным раскисать было стыдно: он в своей жизни повидал такое, что Лене и не снилось, и без родителей остался раньше. И пока в ее жизни не появилась Шура, Даня был самым верным и преданным Лениным другом, с которым она привыкла советоваться по всякому поводу.

Появление Шуры Даня тоже одобрил – он считал странным, что у Лены нет ни одной близкой подруги, – а вот к Сане Персиянцеву отнесся негативно. Как поняла Лена, ревновал к новому другу мужского пола. Впрочем, она быстро объяснила, что другом Саню не считает, он просто брат подруги, готовый прийти на помощь. И с этим положением вещей Даня, скрепя сердце, согласился.

Другими словами, не было ничего удивительного в том, что найденный драгоценный камень Лена отвезла именно в Излуки. Во-первых, много лет Даня Еропкин был ей близким другом, во-вторых, никто не разбирался в драгоценных камнях лучше него, и, в-третьих, он не мог никому проболтаться о находке, потому что ни с кем не общался.

Провертевшись в кровати до шести утра и гадая, удобно уже звонить Дане или все-таки рановато, вконец измучившаяся Лена встала, натянула спортивные штаны с футболкой и повела Помпона на прогулку, решив дать сыну поспать. Если уж она встала в такую рань, так хоть с собакой погуляет. Радостный Помпон усиленно вилял хвостом, приветствуя таких же ранних собачников. Над заспанным городом вставало солнце, градусник показывал плюс двадцать четыре – день обещал быть жарким, по прогнозу около тридцати.

В этом году северное лето отчего-то расщедрилось на хорошую погоду. Если первые две недели мая лил проливной дождь, и дачники уныло жаловались на то, что посадить ничего невозможно из-за ночных заморозков, то потом установилась ровная теплая погода с минимумом осадков и держалась месяц, перейдя потом в совсем даже не июньский зной, который выпадал далеко не каждый год.

Лена любила жару, поэтому настоящему лету радовалась. Из-за ограничений на заморское море уже второй год подряд не съездишь, а на российских курортах такой дурдом, что туда ей и даром не надо. Да и реставрация съест остаток лета, потому что до осенних дождей и следующих за ними холодов нужно успеть. Так что пусть хотя бы здесь будет настоящее лето с жарой и обещанными грозами – пока, правда, не случилось ни одной.

Они с Помпоном успели выйти со двора и перейти на противоположную сторону улицы, где располагался большой тенистый парк, когда у Лены зазвонил телефон. «Даня», – было написано на экране, и она отчего-то встревожилась, впервые подумав о том, что, отдав Еропкину камень, сделала его невольной мишенью. Инвалид-колясочник вряд ли сможет оказать преступнику сопротивление. Несмотря на теплое утро, Лену пробрал озноб.

– Да, Дань, – торопливо сказала она в трубку. – Что случилось?

– Ничего, – удивился Еропкин, – с чего ты это взяла?

– Но сейчас пятнадцать минут седьмого, ты никогда мне не звонишь в такую рань.

– Никогда не звоню, а сейчас дело есть, – загадочным голосом сказал голос в трубке. – И это такое дело, ради которого вполне можно поднять с постели подругу детства в несусветную рань. Впрочем, судя по звукам, ты уже не спишь.

– Не сплю, – призналась Лена, – всю ночь думала о том, что именно ты мне расскажешь, Дань. Боялась тебя будить и отправилась на прогулку с Помпоном, чтобы убить время.

– Ты сегодня работаешь или отдыхаешь?

– Работаю, – вздохнув, призналась Лена. – Точнее, у меня встреча с подрядчиком на объекте. Это часа на три, а потом я совершенно свободна.

– А отменить или перенести нельзя?

– Нельзя, – снова вздохнула она, – мы должны были обсудить смету еще три дня назад, но сначала Петра Алексеевича убили, потом этот кент в командировку уехал. Не буду я ничего отменять, тем более, довольно высокомерно на него наехала, заподозрив в том, что он в субботу напрягаться не станет.

– Кент – это, значит, подрядчик, – понял Даня. – А наехать ты можешь! Мне даже этого чувака немного жалко. Ладно, если тебе совсем невтерпеж выяснить, что я узнал, то приезжай прямо сейчас, чтобы мы успели поговорить до твоей встречи. А если в состоянии потерпеть, то бери Митьку и приезжайте после обеда. Искупаетесь в реке, нажарим шашлыков, проведете время на свежем воздухе, а я заодно все тебе и расскажу.

– Дань, мне, конечно, ужасно интересно, но я все-таки потерплю до обеда, – подумав, сказала Лена. – Если я сейчас узнаю что-то важное, то на встрече с подрядчиком буду как на иголках, потому что мне кажется, он какой-то подозрительный и имеет отношение к гибели Петра Алексеевича. А так я и не выболтаю ничего, и с тобой обстоятельно поговорю, и с сыном время проведу, и на даче твоей побуду. Сто лет не была в Излуках вот так, без спешки. Только можно я еще Помпона захвачу? Ему в квартире так жарко, бедолаге, пусть тоже искупается.

– Бери, конечно, – согласился Даня, – кстати, это даже к лучшему.

– Что к лучшему, – не поняла Лена, – Помпон?

– Ага. Пока ты занимаешься делами, я как раз успею реализовать одну штуку. Уверяю, она крутая и тебе понравится.

– Ты так точно крутой и мне нравишься, – Лена не выдержала и засмеялась, потому что этот двадцативосьмилетний мужчина, которого она по старой привычке считала мальчишкой, вызывал у нее только улыбку и позитивные эмоции.

Она часто думала о том, что, будь он старше, она бы, пожалуй, вышла за Даню Еропкина замуж. Это был бы очень спокойный, ровный, а потому счастливый брак людей, основанный на самом главном, что бывает в жизни – дружбе. Ничего, что между ними не могло быть страсти, – брак, основанный на страстях, приводит к обрыву, с которого очень просто улететь в пропасть. Такое в Лениной жизни уже было. Спасибо, больше не надо!

А может, наплевать, что ему двадцать восемь, а ей тридцать пять? Раз между ними не может быть физической любви, так какая разница! Все равно ни на одного мужчину Лена Беседина больше никогда не посмотрит, а уж как на объект физического вожделения тем более. Ладно, об этом можно подумать позже. Даня Еропкин никуда не денется.

– Мы приедем часа в четыре, – сказала она торопливо, чтобы выгнать из головы глупые мысли. – Я, Митька и Помпон. Рассчитываю на шашлык и увлекательную историю.

– Будет и то и другое, – заверил ее Даня, – даже не сомневайся, подруга дней моих суровых.

– Старушка дряхлая моя? – в голосе Лены сквозило деланное возмущение. – Мерзавец ты, Еропкин, обязательно нужно сделать акцент на моем возрасте!

Даня весело захохотал в трубке. Мальчишка, что с него взять!

– Ладно, до вечера, – сказал он, отсмеявшись. – И это, Лена, держи язык за зубами, хорошо? Особенно с этим твоим странным подрядчиком.

* * *

В этот раз Дмитрий приехал на объект на полчаса раньше назначенного времени. Хоть и ночевал дома, и был твердо убежден, что дорога займет не больше двадцати минут, а на всякий случай перестраховался, чтобы второй раз не рисковать репутацией. Почему ему было так важно сохранить ее в глазах Елены Бесединой, он не знал и думать про это не хотелось.

Кроме того, ему было важно провести со старым домом какое-то время наедине. Дом Яковлева, оказывается, давным-давно принадлежащий его, Дмитрия, предкам, хранил какую-то тайну, и ему хотелось с ней разобраться. Никогда до этого он не чувствовал ни малейшей тяги к корням. Его любовь к семье ограничивалась родителями и семьей брата, даже про бабушек-дедушек воспоминания были смутными, а уж еще глубже историей рода он и вовсе не интересовался. До последнего времени.

То, что в доме Яковлева когда-то жили его предки, казалось Дмитрию неслучайным. Зачем-то судьба привела его именно в этот старый деревянный особняк, значит, предстояло выяснить, что именно она, шутница, имела в виду. Обойдя дом по периметру, Дмитрий убедился, что заколоченные окна никто не тревожил. Он отпер дверь, отключил сигнализацию и прошелся по пустынным комнатам, зажигая свет.

Что Беспалов делал здесь ночью? С кем мог встретиться? Почему его убили? Значил что-нибудь листок бумаги, зажатый в его руке или нет? Притихший дом не давал ответов, зато казалось, что он прислушивается к его шагам, настороженно, словно испуганный зверек.

– Не бойся, – сказал он дому и вздрогнул от звука собственного голоса, эхом отдающегося от пустых стен. – Я не причиню тебе вреда.

Ему самому было странно, что он разговаривает с неодушевленным предметом. Вообще-то материалист и вменяемый человек Дмитрий Макаров таких глупостей себе не позволял. Но тут дом, словно действительно мог вступить в диалог, прошелестел что-то скрипучими половицами. Будто ответил, пообещав не бояться.

Ждать в пустом доме было скучно. Дмитрий посмотрел на часы, убедившись, что до прихода Бесединой еще двадцать минут, и от нечего делать начал рассматривать единственное, что оставалось в доме – изразцовые печи. Он не спеша переходил из комнаты в комнату, останавливался, бездумно скользя глазами по античным фигурам, довольно странно смотрящимся в этом интерьере. В их глубинке предпочитали когда-то совсем другие печи – с разноцветными расписными изразцами, складывающимися в разнообразные узоры.

За подобными сейчас к мастерам очереди стояли, хотя брали они недешево. Дмитрий, предпочитавший современный подход к строительству, и обустроивший в своем доме мраморный камин, не съедавший пространство, тем не менее, знал, что выложить изразцами большую русскую печь стоит пару миллионов рублей.

Какое-то время назад он наткнулся в местной газете «Курьер» на историю о том, как неподалеку от города был обнаружен тайник с изразцами XVI века, принадлежащими знаменитому цениннику Степану Полубесу[2]. История его заинтересовала, и об изразцах Дмитрий тогда прочитал все, что мог, поэтому точно знал: печи в доме Яковлева были особенными, ни на что не похожими – алебастровые фигуры по центру, и гладкие обливные плитки по бокам, верху и низу. Ни тебе знаменитого «полубесовского» павлиньего ока, ни цветочков, ни дивных зверей, ни голландских домиков и мельниц. Просто и безыскусно, как в операционной.

Почему его предок по фамилии Штольцен выбрал для своего дома именно такие печи, оставалось только гадать. То ли причина какая была, то ли просто слыл он чудаком и оригиналом, – теперь никто не скажет. Позволяя мыслям течь, куда заблагорассудится, Дмитрий дошел до третьей гостиной с очередной печью, скользнул по ней взглядом и вдруг замер как охотничий пес, вставший в стойку. На верхнем ряду кафельных плиток одна отличалась от всех остальных нанесенным на нее узором – и это был родовой знак Палеологов, точно такой же, как на рисунке, который достали из мертвых пальцев Петра Беспалова. Что за черт!

Вернувшись в первые гостиные, а потом почти добежав до четвертой, Дмитрий убедился, что на остальных печах такого знака нет. Как говорили во времена его молодости, проводя дурацкие конкурсы на свадьбах: «чтобы это значило?» Додумать ответ на этот вопрос он не успел, потому что услышал легкие шаги. В комнату, где он в растерянности стоял перед печью, входила Елена Беседина. Судя по часам, приехала она минута в минуту.

– Здравствуйте, – услышал он и помотал головой, понимая, что ведет себя невежливо. Здороваться первому вообще-то надлежало мужчине.

– Доброе утро, Елена Николаевна. Простите, задумался.

– О чем же? – ему показалось, или ее голос звучал чуть настороженно.

– Да белиберда какая-то. Пока вас ждал, начал рассматривать печи и обнаружил, что одна из них отличается от остальных.

– Вообще-то, они все отличаются друг от друга, – суховато сообщила Елена. Ей явно что-то не нравилось. – На них разные фигуры, и меня удивляет, что вы только сейчас это заметили.

– Это я заметил сразу, – слегка уязвленный, сказал Дмитрий. – А вот то, что только на одной печи есть родовая эмблема Палеологов, обнаружил только сейчас. С учетом обстоятельств гибели Петра Алексеевича, мне это кажется странным совпадением, а вам?

Она молчала, не отвечая на его вопрос. Ее лицо, замкнутое, холодное, отражало какую-то глубокую внутреннюю борьбу, происхождения которой Дмитрий не понимал.

– Покажите, – наконец, сказала она.

– Вот, полюбуйтесь.

Она сделала несколько шагов и оказалась совсем рядом с ним. От нее пахло свежестью, и он не понял, что это было: какие-то особенные летние духи или просто гель для душа или шампунь. Эта близость странно волновала, и Дмитрию хотелось погладить ее по голове, чтобы ощутить колкость или, наоборот, мягкость волос, ложащихся на затылке причудливым узором. Парикмахер у нее хороший, это точно. Ее же, казалось, совершенно ничего не смущало, и она, повернув голову, смотрела Дмитрию в лицо, мол, давай, показывай. Он поднял руку и показал на эмблему.

– Вот она.

В лице ее снова что-то дрогнуло, словно отсвет внутреннего пламени мелькнул в глазах. Непостижимая какая-то женщина!

– И как вы это объясняете?

– Я не знаю, – признался Дмитрий. – Но мне кажется, что господин Беспалов пришел сюда ночью неслучайно. Он что-то хотел найти и встретил человека, который искал то же самое. Только у преступника, в отличие от Петра Алексеевича, был некий путеводитель. И когда они столкнулись в последнем противоборстве, – уж извините мой пафос, я просто отчего-то довольно сильно волнуюсь, – Петр Алексеевич вырвал у своего убийцы из рук листок со знаком, который указывал, что именно надо искать.

– А что именно надо искать? – быстро спросила Беседина.

– Понятия не имею, но эмблема Палеологов, видимо, и указывала на место поисков. У Беспалова ее не было, а у преступника – да.

– У Беспалова ее не было, – медленно повторила его собеседница, – именно поэтому он сначала приобрел дом Балуевских. Он думал, то, что он ищет, находится там. И мы с ним разобрали этот дом до досочки, а потом собрали заново, но безрезультатно. И, спустя какое-то время, он взялся за этот особняк, чтобы мы с вами помогли разобрать до основания и его тоже.

– С чего вы взяли, что он приобрел особняк Балуевских, потому что что-то там искал? – быстро спросил Дмитрий, умевший вычленять из сказанного главное.

– Именно в связи с домом Балуевских я впервые встретила родовую эмблему Палеологов, – нехотя, словно пересиливая себя, призналась Елена.

– Вы хотите сказать, что видели ее в том доме?

– Нет, в доме ее не было. Понимаете, для качественной реставрации мне казалось важным узнать как можно больше о бывших владельцах, поэтому я работала в архивах.

Елена рассказывала о расстрелянном на Бутовском полигоне последнем владельце особняка – художнике Викторе Балуевском, сделанной им татуировке родового знака Палеологов и о тетради, где остался рисунок той же эмблемы. Дмитрий напряженно думал, потому что все происходящее ему категорически не нравилось.

– Елена Николаевна, вы рассказывали Беспалову о том, что вычитали в архивах? Он знал про Палеологов и Виктора Балуевского?

– Нет, – удивилась она, – тогда у меня не было ни малейшей причины полагать, что это может иметь значение, поэтому я просто прочитала и забыла. А вспомнила только сейчас, когда у Петра Алексеевича в руках был найден этот клочок бумаги, и когда…

Она вдруг замолчала, тяжело дыша.

– Когда что?

– Когда вы показали мне эту плитку, – закончила она, отводя глаза.

– Давайте хотя бы проверим, есть в ней какой-то смысл или нет, – предложил Дмитрий. – У вас есть резиновые перчатки?

В ответ она, молча, достала из рюкзака пару и протянула ему. С трудом натянув их на руки и надеясь, что не порвутся сразу, Дмитрий аккуратно и быстро пробежался пальцами по черточкам на плитке. Они были еле заметно выпуклыми, особо не бросаясь в глаза. Если смотреть невнимательно, ни за что не заметишь. Он нажал посильнее, плитка вдруг вздрогнула под его пальцами, издав чуть слышный щелчок, и отошла чуть в сторону, открывая небольшое пространство внутри.

– Тут тайник, – шепнула стоящая за спиной Дмитрия Елена. – Получается, именно его искал Петр Алексеевич.

– Получается, – чуть хрипло сказал Дмитрий. Сделанное им открытие нимало его не радовало. – Елена Николаевна, я не буду залезать внутрь и проверять, что именно мы с вами нашли, а позвоню в полицию, брату. Пусть присылает опергруппу, потому что все это совершенно точно имеет отношение к убийству.

В ее лице снова что-то неуловимо поменялось, словно она испытывала непонятное облегчение от его слов. Боится неприятностей? Не любит приключений? Почему-то у Дмитрия сейчас было ощущение, что он только что сдал какой-то неведомый ему экзамен. Елене Бесединой очень сложно было соответствовать, особенно Дмитрию, давно решившему про себя, что соответствовать ничьим представлениям он не станет. Поэтому он отошел к окну и набрал номер Женьки.

Через двадцать минут в доме Яковлева снова появилась оперативная группа и знакомый уже Дмитрию и Елене следователь Илья Сергеевич.

– Что тут у вас опять? – со вздохом спросил он. – Что ж вам в субботу дома-то не сидится, граждане?

– У нас тут тайник в печке, – скучным голосом пояснил Дмитрий.

– Тайник? И как вы его обнаружили?

– Я обнаружил, случайно. Приехал раньше срока, от нечего делать начал разглядывать печи, на одной из них увидел тот самый знак, который был на рисунке в руке Беспалова, заинтересовался, нажал, плитка отошла, открывая полость внутри.

– И что в ней?

– Мы не смотрели, – Дмитрий пожал плечами, – я, знаете, не настолько любопытен, чтобы совать руки куда попало. Там может быть, к примеру, мышеловка. Или что-то важное. В любом случае я не торопился портить оставленные там отпечатки. Кстати, можете забрать мои перчатки, чтобы сверить: я там внутри ничего не трогал.

Беседина смотрела на него во все глаза. Интересно, что она тоже не проявила никакого интереса к содержимому тайника. Все двадцать минут, пока они ждали полицию, они спокойно обсуждали смету ремонтных работ. А еще говорят, что женщины любопытны!

– Ладно, – крякнул следователь, – Витя, посмотри.

Молодой оперативник, натянув перчатки, подошел к печи, привстал на цыпочки, осторожно засунул руку в приоткрывшееся отверстие, видимо, помня об упомянутой Дмитрием мышеловке, и вытащил небольшую жестяную коробочку. «Монпансье «Ландрин», – было написано на ней.

– Конфеты? – удивленно сказал Витя. – Это, наверное, дети спрятали. Тут же музыкальная школа еще недавно была.

– Ты что, совсем темный? – снисходительно спросил Илья Сергеевич. – Это дореволюционные еще конфеты были. И буквы-то, видишь, какие? С ятями.

Дмитрий подошел поближе: ему вдруг стало интересно, что именно лежит в старинной жестянке. Ну, не конфеты же! Витя снял крышечку и легкий вздох разочарования пронесся по комнате. Коробка была совершенно пуста.

– Ничего не понимаю, – следователь потер затылок. – Граждане, а вы уверены, что ничего не трогали?

– Именно поэтому и не трогали, чтобы быть уверенными: нас ни в чем не обвинят, – скучным голосом сообщил Дмитрий. – С учетом той бумаженции, которую держал Беспалов, с определенной долей уверенности можно сказать: убийца все-таки нашел то, что искал. Понять бы еще, что именно это было.

– Разберемся, – пообещал следователь. – А пока давайте-ка я запишу ваши показания.

Когда все это светопреставление закончилось, и опергруппа, наконец, уехала, Дмитрий и Елена смогли вернуться к работе. Его напарница так спокойно обсуждала сметы, балки, доски и половую доску, словно и не стала только что свидетельницей совершенно непонятного события.

– Елена Николаевна, неужели вам совсем неинтересно, что лежало в тайнике и кто это забрал? – спросил Дмитрий, внезапно раздражаясь из-за ее полной невозмутимости. Сосулька какая-то, а не человек!

– Интересно, – коротко проинформировала она.

– Но вы никак не проявляете свой интерес.

– Ну, танцы папуасов с бубнами – не совсем мое, – лицо у нее отчего-то было напряженное. – Да и вообще, Дмитрий Михайлович, я вас уверяю, все тайное рано или поздно становится явным. И этот случай – не исключение. Могу я спросить, почему вы не рассказали следователю про татуировку на руке Балуевского?

– А вы почему? – пожал плечами Дмитрий. – Это ваша история, а не моя. Это вы видите связь между двумя особняками, и делаете вывод, что Беспалов приобрел их не просто так, а реставрация – всего лишь предлог обыскать их, не привлекая внимания. Признаюсь, я промолчал еще и потому, что хотел бы разобраться в этой истории без спешки, потому что у меня есть уважительная причина.

– Имеющая отношение к Балуевским? – удивилась Беседина.

– Нет, про Балуевских я ничего не знал до того, как вы мне рассказали. Моя история имеет отношение к этому дому, хотя до недавнего времени я понятия об этом не имел. Видите ли, первым владельцем этого особняка, построившим его и принявшим странное решение соорудить тут эти не очень привычные для северной глубинки печи, был Александр Францевич Штольцен, мой далекий прапрадед.

Эта непостижимая женщина снова поменялась в лице, как будто он сообщил ей что-то особенно важное.

– Этот дом принадлежал вашей семье? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Елена Николаевна, что вас так взволновало? – с легкой иронией спросил Дмитрий. – Если верить Википедии, которую я почитал в Москве на досуге, этот дом был продан городскому главе Яковлеву в 1860 году, спустя тридцать пять лет после смерти Александра Францевича, его сыном, отставным военным, к тому моменту уже довольно немолодым. К сожалению, это все, что я знаю о своих предках.

– Отчего же?

– Никогда не испытывал тяги к знаниям о своих корнях, – признался Дмитрий. – Хотя сейчас стало интересно. А у вас, Елена Николаевна, судя по всему, богатый опыт работы в архивах. Поможете?

Беседина полоснула его взглядом, неожиданно тяжелым, неприязненным.

– Если вы не против, давайте продолжим работать, Дмитрий Михайлович, потому что у меня назначена еще одна встреча, и я не хочу на нее опаздывать. И, кстати, ваши предки никак не могли положить в печь ту коробочку. Она не ваша, что бы вы себе не думали.

– А я ничего такого и не думаю, – заверил ее Дмитрий. – Но почему Штольцены не могли положить это в тайник?

– Дом действительно перешел к Яковлеву в шестидесятых годах девятнадцатого века, а монпансье «Ландрин» стало продаваться в московской кондитерской Григория Елисеева, откуда и разошлось по всей России, только в начале двадцатого века.

Открыв рот, как ребенок, попавший в передвижной цирк, где показывали бородатую женщину, Дмитрий смотрел на Беседину, обладавшую воистину энциклопедическими знаниями. И как это все помещается у нее в голове? Сглотнув, он хрипло сказал:

– Да, Елена Николаевна, пожалуй, вернемся к работе.

* * *

1905 год

Бывший консул России в Швеции Павел Дмитриевич Балуевский, отозванный на Родину по состоянию здоровья, сидел в своем доме, купленном для семьи пять лет назад, незадолго до отъезда на чужбину, и размышлял. Будучи человеком деятельным, своей внезапной немощью он был раздражен до крайности, а потому искал хоть какое-то занятие, которое могло бы его увлечь.

В Стокгольме он перенес первый приступ грудной жабы, после которого был вынужден оставить службу, и уже здесь, дома, второй приступ чудом не свел его в могилу. Из всех удовольствий жизни остались лишь медленные прогулки, во время которых Павел Дмитриевич с трудом мог преодолеть не более километра, после чего вынужден был долго отдыхать, справляясь с одышкой. Да еще задушевные беседы с давним другом, городским главой Николаем Пантелеевичем Яковлевым, чей дом находился метрах в восьмистах от особняка Балуевского, что давало возможность отдышаться от ходьбы за чашкой ароматного чая, а после интереснейшего разговора в кабинете Николая Пантелеевича тронуться в обратный путь. И расследование, которое затеял Павел Дмитриевич, чтобы не дать заплесневеть мозгам.

Поводом для него стали мемуары графа Курта фон Стедингка, дважды служившего послом Швеции в России. И хотя было это за сто лет до аналогичной службы самого Павла Дмитриевича, к мемуарам он приступил с интересом, решив заодно попрактиковать и свой довольно недурной шведский. Они, впрочем, были скучными, написанными сухим казенным языком и состоявшими из сплошных дат и перечня мероприятий. Для тренировки языка и представления, чем жила российская столица без малого сто лет назад, они, тем не менее, вполне подходили, а потому Павел Дмитриевич продирался сквозь казенный текст от страницы к странице, не испытывая ни скуки, ни раздражения.

Усердие его было, впрочем, вознаграждено прелюбопытной историей, которую все так же сухо и казенно описывал в своих записках господин Стедингк. Оказывается, много лет проживая в доме господина Нарышкина, он выполнял не только свою дипломатическую миссию, но и искал украденный у императрицы Екатерины знаменитый рубин Цезаря, подаренный шведским королем и похищенный во время одного из балов.

Стедингк считал, что неведомый похититель спрятал рубин в доме, а потому маниакально обследовал разные его закоулки и укромные места, нимало, впрочем, в своих поисках не преуспев. Однако после возвращения на родину, к моменту написания мемуаров, к которым он приступил спустя двадцать лет с окончания дипломатической службы, граф Стедингк отчего-то был уверен: тайником, в котором был спрятан драгоценный камень, могла служить одна из печей в гостиных на втором этаже, сожалея, что понял это слишком поздно.

Закончив чтение мемуаров, Павел Дмитриевич про тайну рубина Цезаря забыл, но, вернувшись домой после отставки, отчего-то вспомнил, решив разгадать загадку. Это было еще до второго приступа, когда Павел Дмитриевич, приехав из Стокгольма, около месяца провел в Санкт-Петербурге, передавая дела и получив аудиенцию у государя императора Николая II.

Там-то в Петербурге в голову Павла Дмитриевича закралась безумная идея – проверить гипотезу графа фон Стедингка и осмотреть печи в доме Нарышкиных-Мятлевых. В дом этот, расположенный рядом с Исаакиевским собором, он попал легко, воспользовавшись пусть шапочным, но знакомством с генерал-лейтенантом Евгением Богдановичем, принимавшим участие в Крымской войне, а также старостой собора, организатором церковного хора и издательства. Богданович арендовал дом более тридцати лет и на протяжении царствования трех императоров содержал политический салон. Именно в этих гостиных решались многие судьбы, множились слухи и велась подковерная борьба.

От Евгения Васильевича Павел Дмитриевич своего интереса скрывать не стал: рассказал все без утайки, и про Стедингка, и про мемуары, и про рубин Цезаря, по которому к тому моменту успел собрать весьма любопытную информацию. Богданович идеей зажегся, а потому печи в гостиных они осматривали вместе, ощупывая античные фигуры и нажимая на разные их части в попытках найти секретный механизм.

К концу второго часа Балуевский, начавший испытывать ставшее привычным стеснение в груди, возникавшее при излишних физических и эмоциональных нагрузках, хотел уже откланяться, когда был подозван хозяином дома к печи в гостиной, в которую они вернулись, кажется, по третьему разу. Уставший Павел Дмитриевич остановился у окна, чтобы отдышаться, а Евгений Васильевич осматривал печь, вдруг издав приглушенный возглас.

– Что такое? – встрепенулся Балуевский, чувствуя, как ледяной ком, вставший за грудиной, постепенно начинает таять. – Вы что-то нашли, Евгений Васильевич?

– Сам не знаю, – ответил Богданович, – посмотрите-ка сами, любезный Павел Дмитриевич, на этой печи одна из плиток имеет орнамент, чем отличается от всех остальных.

Подошедший Балуевский с изумлением обнаружил практически в самом верху печи едва видный, но все-таки различимый знак, представляющий собой родовую эмблему династии Палеологов, правящих Византийской империей. Откуда взялся этот знак и что он означает? За грудиной снова похолодело, но теперь не от сердечной боли, а от близости разгадки.

– Давайте проверим, не тайный ли это знак, – предположил Павел Дмитриевич, чувствуя, как быстро и неровно забилось его измученное болезнью сердце.

Не заставляя просить дважды, Богданович протянул руку, пробежался пальцами по белому кафелю, чуть нажал на выпуклые линии. Раздался тихий щелчок, плитка отошла в сторону, открывая небольшое углубление, однако, проверив его, они вынуждены были констатировать, что найденный ими тайник пуст. Если рубин Цезаря когда-то и покоился в нем, то Стедингк явно ошибся, полагая, что за столько лет неведомый злоумышленник или случайный посетитель не забрал драгоценный камень из тайного укрытия.

Вскоре после этого Павел Дмитриевич вернулся в родной город, поселился в своем доме и перенес второй сердечный приступ, надолго приковавший его к постели и навсегда изменивший ежедневное наполнение жизни. В своей комнате Павел Дмитриевич провел почти всю зиму, только весной получив разрешение врача выходить из дома на краткосрочные прогулки. О тайне, которую ему так и не удалось разгадать, он совершенно позабыл, и снова столкнулся с ней совершенно случайно, причем в самом неожиданном месте – доме своего друга Яковлева.

Обычно они беседовали с Николаем Пантелеевичем в его кабинете, однако в этот раз супруга городского главы настояла, чтобы гостевой визит состоялся по всем правилам и в ее присутствии. Чай накрыли в гостиной, и, войдя в нее, Павел Дмитриевич чуть не лишился дара речи, потому что увидел печь, украшенную античным воином, точно такую же, как в питерском особняке, который он осматривал с генералом Богдановичем.

Сердце снова забилось неровными толчками, и Балуевский приказал самому себе успокоиться, чтобы не вызвать новый сердечный приступ. Доктор предупреждал, что любой из них может стать для него последним.

– Какая у вас интересная печь, Николай Пантелеевич, – сказал он, усевшись за накрытый стол и сделав глоток горячего и душистого чаю. – Нехарактерная для русской глубинки.

– Сам удивлен, – ответил Яковлев. – Прежний владелец, продавший нам особняк, говорил, что именно на таких печах настаивал его отец. Якобы он видел их в одном из богатых домов Санкт-Петербурга и возжелал иметь точную копию.

– То есть печь не одна? – сердце бежало вскачь, норовило выпрыгнуть из груди. Павел Дмитриевич почувствовал, что начал задыхаться.

– Четыре. По одной в каждой гостиной. Выполнены с большим мастерством, надо признать. Красиво, хоть вы правильно заметили, что необычно.

– И все одинаковы?

– Да в том-то и дело, что все четыре разные. Отличаются искусно выполненными барельефами. Вот здесь, как вы изволите видеть, воин, в четвертой гостиной тоже, а в двух остальных – прекрасные дамы. Да если хотите, я с удовольствием вам их покажу.

Несмотря на противную слабость, Балуевский должен был посмотреть на печь в гостиной номер три. Откуда-то изнутри в нем поднималась волна убеждения, что он увидит в верхнем ряду плитку с эмблемой Палеологов. В том, что за ней скрывается вход в маленький тайник, он тоже был уверен, вот только как это проверить? Изучив фигуру танцовщицы в гостиной номер два, которую он, разумеется, легко узнал, на нетвердых ногах Балуевский, наконец, оказался в нужной комнате и, опершись на протопленную печь, потому что силы почти совсем оставили его, поднял глаза. Эмблема Палеологов была именно там, где ей и надлежало, занимая то же самое место, что и в питерском особняке Мятлевых.

Интересно, хранится ли за ней рубин Цезаря или это все плод его старого больного воображения? Боль за грудиной нарастала, выгоняя остаток воздуха из легких.

«Если я сейчас умру, то никто никогда не узнает тайну похищенного у императрицы рубина», – успел подумать Павел Дмитриевич, и упал на пол, потеряв сознание.

Третий сердечный приступ опять приковал его к постели на несколько месяцев. Помимо мучившей его боли в груди и непроходящей слабости, которая позволяла лишь с трудом доходить от кровати до окна, Павла Дмитриевича ужасно волновала и тайна дома Яковлева, которую он не успел разгадать. Благодаря помощи сына, он раздобыл и прочитал архивные документы, касающиеся Александра Францевича Штольцена, который построил дом нынешнего главы города. Вот только ответа на вопрос, мог Штольцен забрать рубин в доме Мятлева и спрятать его в специально построенном для этого точно таком же тайнике, или все это было не больше, чем совпадением, бумаги не давали.

Каждый день Балуевский думал о том, что надо бы написать Яковлеву, и не мог себя заставить доверить столь щекотливое дело бумаге. В порядочности Николая Пантелеевича он не сомневался – о добродетелях Яковлева в городе ходили легенды. Ни при каком раскладе он не присвоил бы рубин, принадлежавший императорской семье, конечно, при условии, что этот камень существовал не только в воспаленном воображении бывшего российского консула Балуевского. Вот только Павел Дмитриевич многое бы отдал, чтобы присутствовать, когда волшебная плитка издаст характерный щелчок, который он так хорошо помнил. Ради этого стоило потерпеть в надежде на скорое выздоровление.

Проснувшись поутру 30 июня, Балуевский внезапно почувствовал прилив сил. Грудь не болела, дышалось свободно, он чувствовал себя так хорошо, что даже позавтракал не в постели, впервые за долгое время выйдя в халате в столовую. После завтрака приняв лекарства, он сел у окна в своей спальне, и вдруг понял, что письмо Яковлеву должен отправить сегодня же.

Откладывать больше не хотелось. Поглядывая на шевелящиеся за окном на ветру листья, Павел Дмитриевич четко и обстоятельно, как умел только он, описал своему другу Николаю Пантелеевичу всю историю пропавшего рубина, а также свой визит в питерский дом Мятлевых, где им был обнаружен тайник в печи, украшенной барельефом музы с лирой в руках. И о том, что печи в доме Яковлева точь-в-точь такие же, и о изображенной эмблеме Палеологов он сообщил тоже, убедительно прося своего дорогого друга Николая Пантелеевича проверить гипотезу о существовании в его печи тайника и наличия в нем драгоценного камня.

Письмо он запечатал сургучом, написал имя Яковлева и отложил в сторону, чтобы позже отправить слугу по нужному адресу. В комнате, прогреваемой летним солнцем, становилось душно. За окном собиралась гроза. Павел Дмитриевич придвинул свой дневник, который использовал, чтобы освежить память перед написанием послания своему другу. Повинуясь неведомому порыву, он снова взял в руки перо, и открыл тетрадь.

«Теперь я точно верю, что рубин Цезаря существует, – написал он. Пальцы почему-то плохо слушались, и на бумаге оставались чернильные кляксы. – Не знаю, каким чудом он попал из Питера в мой родной город, не ведаю, волею какого рока, но он хранится в доме, который я успел так хорошо узнать. Рубин существует и его нужно найти».

Поставив точку, Павел Дмитриевич начертал внизу страницы знак Палеологов. Признаться, в этот момент он уже не очень хорошо соображал, что именно делает. Первый раскат грома раздался во дворе, тугой липкий воздух сгустился до такой степени, что дышать стало решительно невозможно. Павел Дмитриевич встал, чтобы открыть пошире окно, и вдруг его грудь пронзила такая боль, которой он никогда ранее не испытывал.

Последним усилием воли он закрыл дневник и засунул его в укромное место – в щель под тяжелой столешницей своего рабочего стола, перенесенного в спальню в самом начале болезни. Тетрадь легко скользнула на привычное место, и, словно почувствовав, – он сделал все, что был должен, – Павел Дмитриевич рухнул на стол, перевернув чернильницу и в последний раз попытавшись вдохнуть навсегда закончившийся воздух. Спустя мгновение Балуевский был уже мертв.

Глава шестая

Дом в Излуках встретил Лену так же, как и всегда: запахом свежескошенной травы, легким туманом, поднимающимся над рекой после недавнего дождя, огромными кустами пионов, которые Ольга Тимофеевна Еропкина считала лучшими цветами в мире и выращивала на каждом свободном клочке земли, дымом от уже разведенного мангала и запахом жарящихся шашлыков.

Даня колдовал над ними, ловко снимая уже готовые порции в поставленную рядом миску и укладывая шампуры с сырым мясом ровными рядами. Несмотря на коляску, он совершенно не был похож на инвалида.

– Ты что, один с этим всем управился? – спросила Лена, чмокнув друга в гладкую щеку. – Помпон, фу, не трогай, это не тебе!

– Здравствуй, Леночка, привет, Митька, Помпон, можешь тащить мясо, если тебе оно так нужно. Нет, почему один? Утром отправил Галине Сергеевне список продуктов, она все привезла и стол накрыла. А уж огонь развести и мясо на шампуры нанизать я как-то в состоянии.

– А Глеб где? – уточнила Лена.

Галиной Сергеевной звали Данину домработницу, которая вела его хозяйство, а Глебом – личного помощника, который помогал с гигиеническими процедурами, а заодно с делами, требующими мужских навыков – наколоть дрова, растопить мангал, починить кран.

– Глеба я отпустил, потому что в нашем с тобой деле лишние глаза и уши ни к чему, – серьезно сказал Даня и осмотрелся, убеждаясь, что Митька не слышит. Сын бегал с Помпоном довольно далеко, кидая псу специальный мячик, поэтому говорить можно было вполне спокойно. – Я твоим камнем занялся еще вчера, потому что случай показался мне ужасно интересным. Всю ночь просидел, представляешь? Утром позвонил тебе, поспал немного, пока Глеб не пришел, потом быстро сделал все, что нужно, и отправил его восвояси до завтрашнего утра. У парня сессия, ему готовиться нужно, так что я по любому бы его отпустил, ты не думай.

– Дань, расскажи, что ты узнал, – попросила Лена, которую снедало жуткое любопытство.

– Ну, что я могу тебе сказать, – Даня говорил, снимая очередную порцию готового мяса, от которого шел умопомрачительный дух. Лена вдруг вспомнила, что со вчерашнего дня ничего не ела. – Начнем с камня как такового. Это совершенно точно не рубин, а турмалин.

Лена вздрогнула.

– Это было бы плохо для цены любого камня, кроме этого. Рубин – драгоценный камень первого класса, который по стоимости может превосходить только бриллианты и изумруды. Красный цвет ему обеспечивают оксиды хрома, иногда с примесью железа. И именно присутствие хрома обеспечивает люминесцентный эффект. Я подсветил твой камень при специальном освещении, – он не засветился изнутри, понимаешь? Ювелиры говорят, что рубины «поют» и «играют», а вот турмалины – нет. Конечно, они похожи, особенно когда турмалин, как в твоем случае, имеет такую же красно-вишневую окраску, однако цвет ему обеспечивает оксид марганца, поэтому эффекта люминесценции нет. Еще я опускал его в молоко, и он не окрасил жидкость в розовый цвет, а еще после того, как я потер камень кусочком шерсти, он притянул бумажный листок, чего с рубином бы не произошло. Так что в своем выводе я уверен.

– То есть турмалин существенно дешевле рубина? – уточнила Лена. – Означает ли это, что за ним не стоит гоняться, да еще убивать человека?

– Опять же, если говорить просто о камне, как таковом, то да, турмалины – драгоценные камни второго класса, значительно уступающие рубину по твердости. Разумеется, они стоят дешевле. Но! – тут Даня поднял указательный палец и еще раз оглянулся в поисках Митьки, который по-прежнему не проявлял к разговору взрослых никакого интереса. – Дело в том, что твой камень не совсем обычный, Лен.

– Ну, это я и сама вижу, – засмеялась она. – Во-первых, я вытащила его из тайника в старинной печке, во-вторых, он огромный и тяжелый, в-третьих, я могу отличить золото от краски и понимаю, что эмаль на кулоне настоящая. И, наконец, я достаточно долго знакома сначала с твоим отцом, а потом с тобой, чтобы понимать: передо мной не просто кулон, а настоящее произведение искусства.

– Лена, – Данин голос вдруг упал до шепота, и ей пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать, – у меня есть все основания полагать, что это не просто произведение искусства, а историческая реликвия. Видишь ли, все ювелирные манипуляции с камнем заняли у меня не больше часа, а все остальное время я провел за изучением исторических документов.

– Каких документов? – не поняла Лена. – Ты же не мог ночью в архив съездить.

– Ну, что ты как маленькая? В Интернете есть все, особенно, когда знаешь, где и что искать. Так вот, я нашел одну довольно старую монографию, точнее, что-то типа детективного отчета, выпущенного еще до революции, в котором рассказывается история происхождения и исчезновения знаменитого рубина Цезаря. Он был подарен императору Клеопатрой, потом прошел долгий путь, переходя от тамплиеров к иезуитам, из Франции в Германию, оттуда в Швецию и так далее. В 1777 году камень был подарен шведским королем Екатерине Второй, а спустя три года она якобы потеряла его на одном из питерских балов. По крайней мере, с тех пор камень больше никто никогда не видел. Удивительно, но в России о нем особо никто и не вспоминал, его исчезновение держалось в строгом секрете, однако автор отчета утверждал, что следы пропавшего камня вели именно в наш город.

Лена слушала, затаив дыхание.

– В наш город? – дрогнувшим голосом переспросила она.

– Да. Правда, здесь они терялись уже навсегда. Дело в том, что в 1825 году скончался бывший губернский воинский начальник, генерал-майор Александр Францевич Штольцен. Он сильно болел, его смерть не была внезапной, но, когда жена нашла его мертвым, в руках он держал лист бумаги, на котором были написаны всего два слова. Догадываешься, какие?

Лена, которую била крупная дрожь, покачала головой.

– «Рубин Цезаря». Жене и сыну эти слова ни о чем не говорили, зато сестра покойного господина Штольцена впала в нервическое состояние и кричала, что брат ее обокрал. Она предъявила предсмертную записку своего покойного мужа, который признавался в том, что украл кулон, оброненный императрицей, однако Штольцен, отправившийся на поиски камня, заявил сестре, что в указанном месте его не нашел. Видимо, солгал. Камень искали, правда, не особенно истово, потому что в его существование, кроме сестры Штольцена, никто не верил. И не нашли. Вот и все, что я прочитал в отчете.

Лена так напряженно думала, что ей казалось, движение неведомых шестеренок в мозгу происходит с еле слышным скрипом.

– Даня? – спросила она хрипло, – а в этом отчете говорится, по чьей просьбе он составлен?

– Да, это отчет, направленный на имя городского головы Николая Пантелеевича Яковлева, – хитро улыбаясь ответил Даня. – И я вижу, что ты совершенно этим обстоятельством не удивлена.

У Лены голова шла кругом. Николай Яковлев, в доме которого она нашла камень, заказал расследование, касающееся рубина Цезаря. Получается, о существовании камня он знал, но понятия не имел, что он хранится в печи его дома? Почему знак, скрывающий вход в тайник, был вытатуирован на руке погибшего на Бутовском полигоне Виктора Балуевского? Петр Беспалов арендовал для реставрации особняки Балуевского и Яковлева – совпадение или он сделал это потому, что тоже искал бесценную реликвию?

Если камень действительно принадлежал Цезарю, то его история началась еще до нашей эры, и камню как минимум две тысячи лет, а цена его настолько баснословна, что за него точно можно убить. Лена почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. Больше всего ее напрягало то обстоятельство, что сегодня утром Дмитрий Николаевич Макаров сообщил ей: он является потомком рода Штольценов и хочет собрать информацию о своей семье. Кроме того, он назвал свою фирму, которая взялась за реконструкцию дома Яковлева, «Турмалин», и именно Макаров сегодня внезапно обнаружил тайник, оказавшийся пустым из-за нее, Елены Бесединой.

– Даня, сколько этот рубин Цезаря может стоить? – шепотом спросила Лена.

Ее молодой друг печально покачал головой.

– Ты не понимаешь, – сказал он так же тихо. – Этот камень бесценен. И тебе надо очень хорошо подумать, что теперь делать. Совершить ошибку ты не можешь.

– Я понимаю, – уныло согласилась Лена. – Наверное, было бы лучше, если бы я оставила кулон лежать там, где я его нашла. Однако, при таком раскладе он мог попасть бы в руки преступнику. Это же, в первую очередь, историческая реликвия, а потому ее нужно охранять от злых и жадных людей. Так что, Даня, я обязательно подумаю, как правильнее поступить, но, пока не приняла решение, камень нужно хорошенько спрятать. Могу я пока оставить его у тебя?

– Не надо, – покачал головой Даня. – Тем более я предлагаю тебе идею получше. Я знаю, где спрятать камень, чтобы об этом никто не догадался. Смотри, что я придумал.

Спустя пять минут Лена была вынуждена признать, что ее друг, как всегда, гениален. Рубин Цезаря, если это, конечно, действительно он, был припрятан надежно. И это давало Лене время для маневра.

Немного повеселев, она быстро перенесла приготовленное мясо на стол и разложила по тарелкам. Даня подъехал, установив коляску на своем обычном месте, во главе стола под развесистой липой, которая сейчас была в самом цвету, распространяя медовый запах на всю округу.

– Тебя что-то тревожит? – спросил он, пока Митя бегал в дом мыть руки. – Этот твой подрядчик?

Подрядчик и связанные с ним тайны Лену действительно беспокоили. Если бы не его алиби на ночь убийства, она бы всерьез подозревала, что преступление совершил именно он. Вот только почему камень из печки не достал, если знал, где тайник? Или все-таки не знал?

Лена убрала со стола, вымыла посуду, заварила чай, настоянный на липовом цвете, принеся плошки с абрикосовым вареньем. Его Лена сварила в прошлом году по рецепту Ольги Тимофеевны и оставила здесь, на даче, чтобы иметь возможность хотя бы иногда возвращаться в детство.

– Мам, я купаться хочу.

Действительно, она обещала сыну, что сходит с ним на реку, до которой было рукой подать.

– Дань, давай мы на реку сбегаем, а чай потом попьем, – попросила она Еропкина. – Берег в этом году как? Зайти можно?

Года два назад реку чистили от ила, и землечерпательная машина вырыла огромную яму именно там, где привыкли заходить в воду владельцы близлежащих домов. Общий для Излук пляж был метрах в пятистах, идти до него далековато, да и народу там всегда оказывалось много.

– Нет, не зайти, в этом году еще и вода высокая, глубоко, – покачал головой Даня. – Глеб мой, конечно, купается, но вам с Митей я бы не советовал. Опасно.

– Неужели на пляж тащиться, – огорченно сказала Лена, – так не хочется.

– Ма-ам, ты же обещала!

– Пойдем, раз обещала.

– Лена, не надо на пляж, ты дойди до берега и поверни направо, там тропка, она к новой части Излук ведет. Метров триста и увидишь отмель песочную. Ее наши новые соседи отсыпали, чтобы себе место для купания обустроить.

В Излуках, старом поселке с пусть и отремонтированными, но все-таки деревянными домами, лет пять назад действительно появился новый район, в котором огромного размера участки выкупались людьми небедными и застраивались соответственно. Двух, а то и трехэтажные особняки уходили коньками крыш в небо, панорамными окнами смотрели на реку. Возведенные бани, беседки, гаражи, летние кухни и гостевые домики надежно прятались от любопытных глаз за глухими заборами, но местные все равно судачили всласть, подглядывая за чужой богатой жизнью, а потом возвращались в свои покосившиеся избушки на участках в шесть соток.

Дом Еропкиных, разумеется, отличался от остальных. В свое время Павел Альбертович, выкупивший два участка, дом построил хоть и простой, но добротный. После приключившегося с Даней несчастья в нем были расширены дверные проемы, обустроены пандусы и сделано все, чтобы дом подходил для жизни одинокого инвалида, передвигающегося на коляске. Удобный был дом у Еропкиных, большой, светлый, основательный, но, конечно, ни в какое сравнение с современными особняками в новом «районе» не шел. Ну, и ладно. Невелика печаль.

– Дань, да как-то не хочется к этим вашим «новым русским» под бок сваливаться, – сомневаясь, сказала Лена. – Это же их пляж, вдруг кричать начнут, что мы туда пришли? Ты же знаешь, как я скандалов не люблю.

– Во-первых, они не новые русские, те в девяностых годах были, да и то больше в анекдотах, – усмехнулся Даня. – Нормальные люди, работают много, ведут себя тихо, в магазине, если встретишь, здороваются, пальцы не гнут, богатством не кичатся. И на пляж их ходить можно. Конечно, те, кому старый поселковый ближе и привычнее, этим не пользуются, но никаких возражений ты точно не встретишь. Можешь не волноваться.

– Ладно, не буду. Митя, Помпон, айда на речку!

Теплые дни стояли уже довольно давно, поэтому вода прогрелась до непривычной для июня температуры – градуса двадцать четыре, не меньше. Пляж действительно был удобный – не очень большой, но отсыпанный белым мелким песком, с кабинкой для переодевания и несколькими зонтиками. Расстелив прихваченное полотенце, Лена села на прогревшийся за день песок, милостиво разрешив сыну войти в воду и наблюдая, как он резвится в воде вместе с собакой.

– Мам, а ты что, не будешь плавать?

– Вот ты вылезешь на берег, и я сплаваю, – объяснила Лена. – Я не могу одновременно следить за тобой и получать удовольствие от купания.

– А зачем за мной следить? Я ведь уже взрослый.

– Конечно, кто же сомневается, просто мне так спокойнее, – объяснила она сыну. Иногда он бывал очень серьезный и смешной одновременно.

У нее зазвонил телефон, и она, не отрывая глаз от воды, нажала на кнопку. Какая разница, кто звонит?

– Елена, – услышала она в трубке и содрогнулась, потому что голос принадлежал бывшему мужу.

Ради Митьки она старалась общаться с ним ровно, не выдавая охватывающего ее каждый раз физического отвращения. Когда-то – не очень долго – ей было рядом с этим человеком хорошо, а потом стало очень плохо. Это «плохо» тянулось гораздо дольше счастливых мгновений, и забыть про это за прошедшее после развода время она так и не смогла. Человек, когда-то сумевший стать самым близким и дорогим, ее предал.

Конечно, она с самого начала знала, когда он ей изменил, потому что у измены был запах, несмываемый никакими гелями для душа – Лена чувствовала его с порога, и ничего не могла с этим поделать. Но в день похорон ее мамы муж уехал в Москву с любовницей. Эта поездка, для проформы названная каким-то семинаром, была запланирована заранее, места в гостинице забронированы, билеты на концерт куплены, и огорчить любовницу изменением планов ее муж не смог. Не захотел.

Поэтому на кладбище Лена была одна, точнее, с Даней Еропкиным. И организовывала она похороны одна, даже венок от мужа купила, чтобы мама хотя бы с того света не расстраивалась из-за неблагодарности зятя. Вернувшись с поминок, она плакала, а сидевший рядом Даня ее утешал. Когда Лена перестала плакать, то глухо сообщила другу детства, что подает на развод.

– Елена, – настойчиво повторил голос в трубке, потому что она молчала, словно нежелание с ним разговаривать парализовало голосовые связки, – ты меня слышишь?

– Да, слышу, – сказала она, вздохнув. – Конечно слышу, Костя. Что тебе надо?

– Да ничего мне не надо, – весело ответил бывший муж. – Просто решил узнать, как дела?

Лена изумилась так сильно, что даже выпустила из вида Митьку. Константин Куликов не мог интересоваться ее делами даже в первом приближении. Лена и ее дела не были ему интересны, даже когда они были женаты, а уж теперь и подавно.

– Кость, у тебя все в порядке? – аккуратно спросила она. – Ты с чего вдруг решил мне позвонить, я не поняла?

– Митька трубку не берет, я и решил узнать, не случилось ли чего. – Несмотря на все Ленины неприятности с мужем, отцом он, действительно, был хорошим. Митьку любил, проводил с ним много времени и всегда находил общий язык.

– Митька в речке плещется, – объяснила Лена миролюбиво, – а мобильник в доме остался. Вернется – сразу перезвонит.

– Вы в Излуках что ли? – догадался Костя. – Опять благотворительностью занимаешься, инвалида своего нянчишь? А может, у тебя с ним роман, а?

– С кем у меня роман, тебя вообще не касается, – сообщила Лена, стараясь дышать глубоко и ровно. – А Даня тебе сто очков форы даст, потому что инвалид у нас ты – душевный.

– Ух ты, как раскипятилась, – странно, но Лена не слышала в голосе мужа злости. Обычно он разговаривал с ней очень зло, как будто старался наказать за то, что она посмела от него уйти. – Да, ладно, я ведь пошутил. Ты мне лучше расскажи, как твои дома? Начала уже разбирать эту рухлядь, которую не отреставрировать, а сжечь надо, чтобы землю в центре города не занимала?

Лена потерла глаза, совсем ничего не понимая. Куликов не мог интересоваться ее работой. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Точка. Или он интересуется не работой, а именно домом? Словно желая окончательно разбудить подозрения, голос бывшего мужа в трубке добавил:

– И как, ничего интересного не обнаружила?

– Тебя что, заинтересовала пыль веков? – с максимальной иронией, которую она сейчас была способна вложить в свой голос, спросила Лена. – Костя, ты звонишь-то мне зачем?

– Да ни зачем я тебе не звоню! – наконец, заорал он. – Я с сыном хотел поговорить. Скажи, чтобы он мне перезвонил.

– Скажу, – коротко пообещала Лена и отключилась.

Пока она разговаривала, Митька вылез из воды и теперь вытирался пушистым полотенцем. Мордаха у него была счастливая. Рядом отряхивался от воды Помпон. Лена потрогала надетую на него новую шлейку – та даже не намокла, действительно, удобная.

– Накупался? – спросила она у сына.

– Нет, но это же нечестно, что я в воде, а ты на берегу сидишь. Иди искупайся.

Ее сын был маленьким мужчиной, рыцарем, который всегда стремился к справедливости. Лена вскочила и чмокнула Митьку в макушку.

– Спасибо. Ты настоящий друг. Подержи Помпона, чтобы он за мной не увязался.

– Подержу. Папа звонил? – вид у сына был независимый, но смотрел он в сторону, значит, переживал. Плохо, когда родители разводятся. Для них, может, и хорошо, а для детей плохо.

– Звонил. Ты ему перезвони, пока я плаваю, а то он волнуется.

– Вы опять поссорились?

– Нет, с чего ты взял, – Лена взъерошила мальчику волосы, – все хорошо, Мить, правда. Ты звони, а я пошла купаться.

Она с удовольствием переплыла реку, которая в Излуках была совсем неширокая, и повернула обратно к берегу, где Митька разговаривал с каким-то мужчиной, который, неожиданно присев, вдруг погладил Помпона. Пес завилял хвостом. Это было странно, потому что Помпон не любил посторонних. Даже Шуру, у которой он прожил зимние три недели, пока Лена болела, он до сих пор встречал если не рычанием, то весьма недовольным видом. Шура смеялась и говорила: пес не может простить, что она вывела из него глистов.

Вечернее солнце слепило глаза, не давая Лене как следует рассмотреть незнакомца, которому было что-то надо от ее ребенка и ее собаки. Она ускорилась, чтобы выскочить на берег, и, уже нащупав ногами дно, вдруг с изумлением поняла, что на берегу стоит Дмитрий Михайлович Макаров.

– Вы что, преследуете меня? – спросила она, подходя и наклоняясь, чтобы взять полотенце. – Как вы тут оказались?

– Это вы как тут оказались? – вдруг засмеялся он. – Я-то тут живу.

– Где тут? – не поняла Лена. – В Излуках?

– Да, у меня свой дом, вон там, – он махнул рукой в сторону высившихся неподалеку новых домов. – И плавать я прихожу каждый вечер с апреля по ноябрь. Почти каждый, – поправился он.

– А мы здесь в гостях у друга, – зачем-то начала объяснять Лена. – Но у него дом в старой части поселка.

– Понятно.

Что именно ему было понятно, Лена не знала.

– Собака у вас чудесная, – сказал Макаров. – Я вообще ужасно люблю собак, но никак не решусь завести, потому что меня иногда неделями не бывает дома.

– А жена ваша не может присмотреть за собакой? – Она вдруг вспомнила: он уже говорил, что у него нет семьи. Ну, почему-почему она задала этот ужасно дурацкий вопрос?

– У меня нет жены, – сообщил Макаров. – Я, кажется, уже об этом упоминал. Елена Николаевна, мне чудится, или вы только что попытались таким нехитрым способом уточнить мое семейное положение?

Лена чувствовала, что щеки у нее стали пунцовыми. Господи, что он про нее подумает? И почему ее вообще волнует, что он про нее подумает?

– Вам чудится, – сказала она сухо, и вдруг замерла, осененная ужасной мыслью.

– Елена Николаевна, вы почему застыли словно жена Лота?

– Митя, одевайся, бери собаку и иди к Дане. Я вас сейчас догоню.

– Мама…

– Иди, сыночек, мне нужно поговорить с Дмитрием Михайловичем.

Она не знала реакции собеседника на то, что сейчас скажет, поэтому не хотела, чтобы рядом находился сын. Митька послушно натянул футболку, поднял с земли джинсы и полотенце, сунул босые ноги в кроссовки. На сына можно было положиться. Лена стояла и смотрела, как он уходит по дорожке вдоль берега, периодически оборачиваясь, и помахала ему рукой, чтобы мальчишка не волновался.

– Вы опоздали на встречу, – медленно сказала Лена.

– На какую встречу, Елена Николаевна?

– Вы опоздали на нашу первую встречу в тот день, когда был убит Петр Алексеевич, и сказали, что застряли в лифте. Вы солгали, Дмитрий Михайлович, потому что вы живете в Излуках, в отдельном, пусть даже очень большом доме, но лифта в нем быть все-таки не может.

Ей показалось или он посмотрел на нее с жалостью?

– Елена Николаевна, я не имею привычки лгать, особенно по таким пустяковым поводам. Когда узнаете меня лучше, вы это поймете, – на лице у Макарова заиграли желваки. Кажется, ей удалось его рассердить. – А в лифте я застрял, разумеется, не здесь, а в многоквартирном доме на другом конце города. Раз уж вы выяснили, что я неженат, то, наверное, вас не очень шокирует сообщение, что иногда я позволяю себе ночевать не дома. Вам дать телефон человека, который подтвердит, что я действительно был у нее? Или полиции, которая уже задала тот же вопрос, поверите?

Он ночевал у женщины. Почему-то понимание этого нехитрого факта снова обдало Лену огнем с головы до ног. Господи, ну почему-почему-почему она такая непроходимая дура? Подхватив сарафан и полотенце, Лена натянула шлепки и, не прощаясь, практически побежала по дорожке прочь, стараясь, чтобы Макаров не заметил выступивших на ее глазах слез стыда. Но даже спиной она чувствовала его взгляд, который, казалось, прожигал ей спину между лопаток.

* * *

Дмитрий заметил ее, когда она входила в воду. Ее шаги были осторожными и аккуратными, словно она обстоятельно проверяла глубину дна, температуру воды, а также возможные последствия самого обычного летнего купания. Кажется, она все в своей жизни делала обстоятельно и серьезно, опасаясь подвоха, и Макаров много бы отдал, чтобы понять, кто или что ее так напугало, заставляя относиться к жизни с явным недоверием. Впрочем, разве он сам не был таким же?

Что именно обожгло и навсегда изменило его, он помнил очень хорошо, и был уверен, что никогда больше не даст загнать себя в подобную эмоциональную ловушку. Но эта женщина… Она раздражала и притягивала к себе одновременно, это единство и борьба противоположностей вызывали столь мощный интерес, что Дмитрий понимал: совсем скоро противиться не сможет. Тайну под названием «Елена Беседина» ужасно хотелось разгадать.

Зайдя в реку по пояс, она, наконец, опустила руки в воду, поболтала ими, словно выравнивая температуру, легла на речную гладь и поплыла легко и уверенно, видимо, понимая, что умеет делать это хорошо. На берегу ее остались ждать мальчик лет двенадцати, ужасно похожий на Елену, и спаниель, одетый в крепкую шлейку из какой-то водонепроницаемой ткани. Мальчик придерживал собаку, чтобы она не рванула за хозяйкой. Шерсть блестела на солнце, да и у мальчика волосы были мокрыми, значит, они уже искупались, а теперь настал черед Елены. Понятно.

Дмитрий и сам не знал, зачем он пошел знакомиться с ребенком и собакой. Однако уже через пару минут он знал, что мальчика зовут Митей, немало удивившись совпадению их имен, а пса – Помпон, и они приехали в гости к Дане, который живет в доме неподалеку, в старой части Излук.

Хозяина дома мальчик называл по имени, то есть он не отец ребенку. Что ж, Елена Николаевна достаточно красивая женщина, чтобы иметь сердечного друга, к которому можно приехать на дачу. То, что он привечает ее сына и собаку, пожалуй, делает этому мужчине честь. Дмитрий и самому себе был не готов признаться, что факт наличия у Бесединой друга царапает его сознание.

Пес ластился к его ногам. Макарова вообще любили все собаки без исключения, и он присел, чтобы почесать гладкий лоб над умными, словно все понимающими глазами. Спаниели умели смотреть как люди, и в их глазах крылась такая скорбь, словно они понимали все несовершенство окружающего мира и страдали от этого. От его прикосновения пес начал щуриться и посапывать.

– Странно, Помпон не любит чужих, – задумчиво сказал мальчик.

– Ко мне хорошо относятся собаки.

– Значит, вы – хороший человек, – в голосе мальчика Мити звучала такая убежденность, что Макаров невольно улыбнулся простоте детской картины мира. – А у вас есть своя собака?

– Нет, но я очень хотел бы ее иметь.

– А почему не заведете?

– Уезжаю часто, а собаку же одну не оставишь. О ней заботиться нужно.

– Да, это так. Вот, у нас, например, с Помпоном я гуляю и кормлю его, но если я уезжаю к папе, тогда он остается на маме, и можно не переживать, – кивнул мальчик.

Так, значит, папа живет отдельно. Хотя это и так понятно, с учетом некоего неведомого Дани.

– А вы кем работаете? – спросил Митя.

– Я строитель. Мы с твоей мамой будем реставрировать старинный особняк.

– Знаю, дом Яковлева, – проявил осведомленность чудо-ребенок. – То есть вы с моей мамой знакомы?

– Знаком, иначе бы не подошел, – сообщил Дмитрий. – Это же некрасиво – подходить на пляже к незнакомым людям. Особенно, к детям.

– Да, мама мне запрещает разговаривать с незнакомыми, – вспомнил вдруг Митя. – Но к вам же это не относится, правда? Раз вы с мамой работаете. Да и Помпон вас принял, а это верный признак, что можно не бояться.

Дмитрий не ответил, увидев, что Елена Беседина выходит из воды, и замер, благодаря бога, что все еще сидит на корточках, запустив пальцы в шелковистую собачью шерсть. Елена, по телу которой скатывались крупные капли, блестевшие на солнце, произвела на него такое впечатление, что до конфуза было всего ничего. Короткие волосы торчали в разные стороны, и сейчас Беседина выглядела гораздо моложе. Какие там тридцать пять, почти девчонка.

Невысокая и худощавая, она, несмотря на сына, сумела сохранить девичью фигурку с идеальными пропорциями: стройные ноги, крутые бедра, переходящие в тонкую талию, небольшая ладная грудь в скромном купальнике, изящная длинная шея. Дмитрий чуть не застонал от того, какое впечатление эта картина на него производила, и стремительно вызвал в памяти облик гораздо более сексуальной и роскошной Коко, призывно облизывающей накачанные какой-то гадостью губы. Лекарство помогло, по крайней мере, он смог распрямиться, чтобы поздороваться с Еленой, на лице которой было написано откровенное беспокойство. Выражение ее лица его задело. Она думает, что он покусает ее сыночка? Или украдет собаку?

Их дурацкий разговор его задел тоже. Для начала она высказала предположение, что он ее преследует, и Дмитрий, как дурак, кинулся оправдываться. Потом зачем-то спросила про жену и тут же ужасно смутилась. Потом пыталась поймать его на лжи из-за истории с лифтом, причем это напугало ее до такой степени, что она даже спровадила сына подальше от угрозы, которую, по ее разумению, мог представлять для мальчишки Дмитрий Макаров. Пожалуй, тут он всерьез разозлился. Его объяснение ее снова то ли смутило, то ли расстроило. По крайней мере, услышав, что ночевал он не дома, она сбежала, даже не одевшись. Не поймешь этих женщин.

После ее побега, иначе и не скажешь, Дмитрий был раздосадован настолько, что даже купаться передумал. Он быстрыми шагами вернулся домой, не преминув напомнить себе, что ему не нужны сложности, а простые решения – всегда лучшие. Чтобы доказать себе это правило, бывшее много лет аксиомой и вдруг давшее внезапный сбой, он даже позвонил Коко, сообщив, что сейчас приедет. Как он и ожидал, девушка обрадовалась.

– Димочка, – я так тебя жду-у-у-у, – пропела она в трубку, – и еду сейчас закажу-у-у-у. Мясо-о-о-о, как ты любишь.

Есть совершенно не хотелось, видимо, от жары.

«Я люблю мясо, кокетливых блондинок, грудь не меньше третьего размера, а лучше четвертого. Я люблю простой секс без наматывания нервов на барабан, без лишних эмоций, соплей и всего того, что принято называть отношениями, – напоминал себе Дмитрий по дороге. – Не интересуют чужие дети и собаки, все равно, кто такой Даня, наплевать, что моя напарница, кажется, считает меня убийцей Беспалова. В конце концов, она меня не знает и вольна думать все, что ей заблагорассудится. И я не буду тратить свою жизнь на то, чтобы доказать ей: я – не верблюд».

К Коко он приехал, накрутив себя практически до беспамятства. Он был так зол, что только пар из ноздрей не шел, и Коко, открывшая ему дверь в коротеньких шортиках и узенькой полоске, называемой, кажется, топом, ойкнула, отступив к стене. Они что, сегодня все сговорились его бояться?

Он захлопнул дверь и потянул Коко за руку в сторону спальни. Она покорно шла за ним, передвигая длинные ноги, грациозно, как антилопа. Такого совершенства можно было добиться, только чередуя спортзал с шугарингом. Обычно Макарову нравилось, когда люди работают над собой, но сейчас перед глазами стояли капли воды на другом, менее совершенном и молодом теле, и это внутреннее видение заставляло его терять контроль над собой.

– Дим, что с тобой? – спросила Коко через десять минут, когда он, тяжело дыша, откинулся на подушку, четко осознавая, что утолен только физический голод, а вот эмоциональный – ни капельки.

– А что со мной? – лениво спросил Макаров, которому не хотелось разговаривать. Да и о чем можно разговаривать с Коко?

– Ты словно сам не свой. Уже второй раз накидываешься на меня, как бешеный. Я, конечно, не против проявления темперамента, но посмотри, ты мне синяки оставляешь.

На ее загорелой коже, так разительно отличавшейся от легкой синюшности все время работающей Елены Бесединой, действительно выделялись красные пятна от его пальцев. Дмитрию внезапно стало так стыдно, что даже корни волос зачесались.

– Кать, ты прости, – покаянно произнес он. – Я, правда, не в себе. У меня на объекте сначала труп нашли, а вслед за ним еще и тайник. Живу как в детективе. Я не хотел причинять тебе боль. Сам не знаю, как получилось.

– Да ладно, – философски пожала плечами Коко. Глаза у нее горели, как у кошки ночью. – Дим, а расскажи мне про труп и про тайник, а? Это же ужасно интересно. Беспалов, конечно, тот еще хрен был, но все равно, человек.

Та-а-ак! Приехали. Пустоголовая кукла Барби в курсе, что Петр Беспалов убит. Хотелось бы понимать, откуда.

– Кать, а ты откуда про Петра-то знаешь? – ласково спросил Дмитрий, которому ужасно хотелось схватить ее за плечи и потрясти как грушу. И хрен с ними, с синяками!

Она похлопала глазами с длинными, ужасно ненатуральными ресницами, смешно округлила рот, который из-за вкаченного туда силикона или чего там еще, казалось, до конца не закрывался. Этими губами Коко, конечно, умела делать очень даже приятные штуки, но вблизи они выглядели отвратительно.

– Дима, ты точно не в себе, – вздохнув, сказала девушка. – Ты вообще в курсе, что есть такая штука как Интернет? Да про убийство Беспалова повсюду пишут! Это весь город обсуждает. Еще бы, – богатый чувак, который зачем-то тратил деньги на дурацкие руины, погиб в одной из них. Ты думал это тайна, что ли? Так нет, это, как его, секрет Шинели.

Макаров захохотал так, что под ним затряслась кровать.

– Катя, шинель – это пальто такое, солдатское, – сказал он задушевно. – У Шанели, которую, кстати, как и тебя, звали Коко, наверняка были свои секреты. Но ты сейчас явно имеешь в виду секрет Полишинеля, так что, будь добра, спроси у Гугла, что это. Мне лень объяснять.

– Ок, Гугл, – легко согласилась девушка. Легкость вообще была самым сильным ее качеством, именно оно и привлекло Дмитрия к девушке, помимо внешности, разумеется. Легкость в женщинах он ценил больше всего. До недавнего времени. Кажется.

– Тогда что тебе рассказывать? – Дмитрий улыбнулся, охватившая его, было, тревога, свернула свои змеиные кольца. И правда, про Интернет он не подумал. – Ты же и так все знаешь.

– Как же все? Ты там был, на месте преступления, – с жаром заговорила Коко. – Как он выглядел, труп этот? Где лежал? Что у него при себе было? Димочка, ну, расскажи, мне же интересно!

– Нет ничего интересного в смерти, Кать, – поморщившись, сказал Макаров. – Лучше тебе не знать, как выглядит человек, которого ударили в висок чем-то тяжелым. А при себе у него ничего не было.

Не рассказывать же, в самом деле, кукле Барби про эмблему Палеологов.

– А тайник? – с жаром спросила кукла. – Хотя бы про тайник расскажи! Что там лежало?

– Ничего, – вздохнул Дмитрий. – Ничего там не лежало, в том-то и дело. Пустая жестянка из-под конфет.

И, решив, что он не выдаст никакого секрета, Дмитрий подробно поведал про плитку, на которую нужно было нажать, чтобы открыть маленькое секретное хранилище, и обнаруженную там коробку из-под монпансье.

Глаза у него закрывались. Напряжение, которое удалось стравить, требовало хотя бы пятнадцатиминутного сна, поэтому Дмитрий смежил веки, чувствуя, как покачивается на легкой волне реки. Бегут по воде солнечные блики, пускают зайчиков на коротко стриженные волосы и…

– Дима, ты у меня сегодня останешься ночевать? – голос Коко выдернул его из дремы. Дмитрий вздрогнул и открыл глаза.

– Что?

Любовница сидела на кровати, требовательно уставившись ему в лицо.

– Я спрашиваю, ты собираешься у меня ночевать?

– Нет. Я же тебе говорил, что ночевать у тебя больше не буду.

– Тогда не спи. Вставай.

– Зачем? Кать, если ты нацелилась на повторение, то его сегодня не будет.

– Спасибо, конечно, но мне и одного раза хватило, – довольно сердито сообщила белокурая красавица. – Ты такой странный, что я тебя такого боюсь. Дим, ты бы ехал домой, а?

Это было что-то новое. В предыдущие их свидания Коко делала все возможное, чтобы задержать Макарова как можно дольше.

– С чего вдруг? Ты правда обиделась из-за моей несдержанности?

– Я не обиделась. Просто сегодня мы с девочками собирались сходить в ночной клуб. Когда ты позвонил, я так обрадовалась, что совсем про это забыла. А сейчас вспомнила, и раз ты все равно не останешься на ночь, то зачем мне отказываться от своих планов. Так что езжай, я буду собираться.

– Да ради бога, – покладисто согласился Дмитрий и начал вылезать из кровати, собирая с пола трусы, джинсы и рубашку. – Катя, ты прости меня, правда. Я обещаю тебе, что больше это не повторится.

– Ладно-ладно, – рассеянно сказала девушка, подходя к шкафу и вытягивая из него узкие брючки и какой-то блестящий топик. Интересно, в таком ходят в ночной клуб или она солгала? – Без проблем, Дим. Что я, не понимаю? У вас разные бывают фантазии.

– У кого, у нас?

– У мужчин.

– Это больше не повторится, Катя, – повторил Дмитрий. – Не могу сказать за всех мужчин, но я к тебе больше не приду. Прости.

– Ладно-ладно, – кажется, она совсем его не слушала. Или ей действительно все равно?

Одевшись и даже не попрощавшись, Дмитрий дошагал до входной двери, отпер замок, вышел на лестничную площадку и захлопнул дверь за собой. Несмотря на то что это его пальцы оставили синяки на руках Коко, у него было чувство – это его, кажется, сейчас поимели. Понять бы еще, в чем именно? В голове мелькнула мысль сесть в машину и проследить, куда именно отправится девушка. Впрочем, опускаться до слежки не хотелось, да и какая разница, куда именно вдруг заторопилась его теперь уже бывшая пассия?

Сев за руль, он завел машину и поехал прочь от случайного этажа, на котором, он был в этом уверен, больше не проснется никогда в жизни. Он даже не подозревал о том, что сейчас совершает ошибку, зато чувствовал себя уставшим, грязным и отчего-то ужасно старым.

Вернувшись в Излуки, он завел машину за ворота и, не заходя в дом, снова пошел к реке. Только не на песочный пляж, где, несмотря на вечер, слышались звонкие голоса детворы и соседские разговоры, а чуть в сторону, к небольшой, заросшей ивняком заводи, где можно было раздеться догола, не боясь посторонних глаз, и сигануть в воду, смывая липкую паутину того, что случилось за сегодняшний день.

Прохлада реки очищала тело и душу, выгоняла дурацкие мысли. Чтобы избавиться от них насовсем, Дмитрий три раза сплавал до противоположного берега и обратно. Чувствуя приятную усталость в мышцах, он вылез на берег, натянул одежду прямо на мокрое тело и побрел домой, испытавая зверский голод. Его ждало мясо на решетке, бокал красного вина, одинокий вечер на крыльце и долгая летняя ночь, которую он намеревался провести без сновидений.

* * *

1906 год

Городской голова Николай Яковлев мерял свой кабинет шагами в непривычном для себя волнении. Чуть больше месяца прошло с того дня, как скоропостижно скончался его близкий друг, которого Николай Пантелеевич уважал безмерно, Павел Дмитриевич Балуевский.

Человек огромного интеллекта, блестяще образованный, умница и настоящий русский интеллигент Павел Дмитриевич обладал весьма прогрессивными взглядами, богатой коллекцией историй из своего дипломатического прошлого, а также даром рассказчика, благодаря которому слушать их было одно удовольствие.

Из-за слабого здоровья встречи случались реже, чем хотелось бы Николаю Пантелеевичу. Он знал, что друг оставил дипломатическую службу из-за болезни сердца, заставившей его пережить несколько приступов. Последний Балуевского и убил. Выразив надлежащие соболезнования семье, Николай Пантелеевич помог с похоронами, сделав все от него зависящее, чтобы церемония прошла душевно, но без излишней помпы, произнес на кладбище прочувствованную речь, и пару раз нанес визит вдове Балуевского Ольге Тихоновне, женщине тихой, благочестивой и очень доброй.

На этом его долг перед семьей друга был выполнен. Служебные дела требовали постоянного пристального внимания, поэтому, закрутившись в их круговерти, несколько недель Яковлев о семье умершего друга не вспоминал. Губернским городом Николай Пантелеевич руководил уже двенадцать лет, продолжая семейную традицию. Его отец Пантелеймон Александрович, бывший довольно известным купцом и благотворителем, неоднократно избирался в гласные губернского и уездного собраний, после чего четыре года отработал городским головой. Спустя десять лет этот же пост был доверен его сыну.

Семья Яковлевых занималась производством постного масла и пряников, а также торговлей, причем все в городе знали, что именно в их лавках продаются лучшие конфеты, привезенные из Санкт-Петербурга. За те годы, что Николай Пантелеевич руководил городом, в нем появились водопровод и канализация, были проведены электричество и телефонная связь. Четыре года назад именно Яковлев построил новый деревянный мост, связавший отдаленный заречный район с центральной частью, а спустя два года возвел рядом с водонапорной башней на берегу реки первую городскую электростанцию.

Общественные места, больницы, школы и торговые заведения теперь освещались электричеством, а также в них можно было позвонить, чтобы уточнить интересующую информацию. Другими словами, Николай Яковлев слыл весьма прогрессивным человеком, принимающим решения взвешенно, после долгого и обстоятельного обдумывания.

Дела купеческие, на которых основывалось благосостояние семьи, Николай Пантелеевич, разумеется, не бросал, и, хотя в основном хозяйством теперь занимался старший из сыновей, без внимательного пригляда Яковлев его не оставлял, успевая и в государевых делах, и в торговых.

Родовой дом Яковлевых, купленный почти полвека назад у семьи Штольценов, располагался в самом центре города, в районе, где в основном жили богатые и родовитые дворяне. Впрочем, несмотря на купеческое происхождение, Яковлев пользовался таким безмерным уважением, что подобное соседство никого не смущало. Отсюда до места службы было рукой подать, поэтому сам Николай Пантелеевич предпочитал проводить дни именно здесь, в то время как семья обитала в купленной и богато обустроенной загородной усадьбе, расположенной на берегу реки и называемой в городе губернским Версалем.

В усадьбе были роскошный парк, большой удобный дом, хозяйственные постройки, в том числе производственные, каскадные пруды и домовая церковь в честь Пресвятой Троицы, напоминающая своей архитектурой корабль. Здесь устраивались званые балы, на которые съезжалась городская знать, проводились литературные и музыкальные вечера, организовывались художественные выставки, открывающие новые имена. К примеру, незадолго до смерти Павла Балуевского Яковлев организовывал персональную выставку работ его сына Виктора, делавшего удивительной красоты гравюры, посвященные их родному городу.

В усадьбе были каретник, дома для слуг, кирпичная оранжерея, кузница и конюшня, птичник и скотные дворы, а также свой маслодельный завод. Молоко, производимое в усадьбе, было такой жирности, что за ним выстраивались в очередь. Каждый раз приезжая в загородное имение и обходя хозяйство, Николай Пантелеевич удовлетворенно вздыхал и уезжал обратно в город – к служебным делам.

Даже жена его Анна Петровна оставалась в городе нечасто, предпочитая жить на свежем воздухе среди большой семьи, так что большую часть года Николай Пантелеевич проводил в городском доме один, весьма довольный этим обстоятельством. Здесь никто не мешал ему думать о том, что еще сделать для блага родного города и живущих в нем людей.

Николай Яковлев успевал совмещать свою службу и с должностью казначея благотворительной лечебницы, и с заботами попечителя трех приходских училищ, а также губернского отделения епархиального совета, директора дома призрения и имеющейся в городе богадельни.

Однако сейчас чело Николая Пантелеевича хмурилось вовсе не из-за обилия дел, а из-за странного послания, написанного его покойным другом Павлом Балуевским, похоже, совсем незадолго до смерти. Письмо это, завалившееся за стол от порыва ветра из-за распахнутой форточки, шпингалет на которой был сорван Павлом Дмитриевичем, видимо, в предсмертных муках, семья обнаружила не сразу. Только после сорокового дня, когда Ольга Тихоновна нашла в себе для этого силы, она попросила прибрать в спальне мужа, вынеся из дома и раздав его вещи. В ходе уборки и был найден конверт, на котором было выведено имя Яковлева. Виктор Балуевский принес его Николаю Пантелеевичу, и тот, к вечеру освободившись от всех насущных дел, вскрыл это письмо, желая без помех узнать, что именно хотел сообщить ему друг перед своей кончиной.

Прочитанное ошеломило Яковлева. Если поверить, что все изложенное не было плодом больного воображения и предсмертным бредом, то выходило: в доме городского головы хранилось уникальное сокровище – принадлежавший Цезарю, похищенный у Екатерины Великой и невесть как попавший сюда огромный рубин, являющийся несметным сокровищем.

Балуевский писал о тайнике, который мог находиться в одной из печей. Для того чтобы это проверить, нужно было всего лишь выйти из кабинета и дойти до третьей гостиной, однако растерянный Яковлев никак не мог заставить себя это сделать. Раз за разом он перечитывал изложенную четким почерком друга историю о мемуарах шведского посланника Стедингка, прочитанные Балуевским на чужбине, о его расследовании, которое привело Павла Дмитриевича в дом Мятлевых в Санкт-Петербурге, о найденном тайнике, обозначенном знаком Палеологов, оказавшимся пустым, и о том, как Павел Дмитриевич, сам того не ожидая, увидел точно такую же печь и знак в доме своего дорогого друга.

Яковлев действительно помнил, как в ходе визита, оказавшегося последним, Балуевскому стало плохо именно в третьей гостиной. Получается, его дурнота была вызвана тем, что он увидел эмблему, скрывающую механизм тайника? Около двух часов Николай Пантелеевич мерял шагами свой кабинет, будучи не в силах заставить себя пройти с десяток метров, отделяющих его от возможной тайны. Он одинаково страшился того, что тайник в его доме действительно существует, и того, что его там нет. В первом случае предстояло решать, что делать с ценной находкой, во втором – признать, что нервное напряжение, убившее Балуевского, было напрасным.

Часы в кабинете пробили десять часов вечера. Словно придя в себя от их боя, Николай Пантелеевич встряхнулся и, шаркая ногами, чего обычно себе не позволял, пошел в гостиную, которую украшала печь с прекрасной музой. Люстра с хрустальными подвесками отбрасывала на стены и кафельные плитки печи причудливые тени. Яковлев подошел поближе и водрузил на нос пенсне, чтобы разглядеть едва выступающий над поверхностью одной из верхних плиток рисунок. Да, это не тень, а родовой герб династии Палеологов, описанный его другом в письме.

Яковлева внезапно прошиб пот. Протянув дрожащую руку, он нажал на выпуклые линии, которых за сорок пять лет жизни в этом доме ни разу не замечал. Послышался легкий щелчок, и тайник открылся, доказывая тем самым свое существование. Затаив дыхание, Яковлев сунул руку в открывшееся пространство, которое оказалось совсем маленьким, не больше пяти дюймов в длину и глубину, нащупал там что-то округлое, неправильной формы, острое, тут же уколовшее его в палец, отдернул руку, слизнул выступившую капельку крови и снова потянулся к тайнику, чтобы на этот раз извлечь на свет большой кулон в виде виноградной грозди.

На электрическом свету люстры кулон брызнул хищными кровавыми всполохами, словно розовое марево легло на ладонь. Судорожно сглотнув, Николай Яковлев понял, что Павел Балуевский был прав. В печи яковлевского дома много лет хранился камень, который его друг назвал рубином Цезаря.

Решать с кондачка, что делать дальше, было совсем не в характере Николая Пантелеевича. Конечно, описанный Балуевским тайник и камень в нем действительно существовали, но вся остальная история также требовала подтверждения. После длительных раздумий, городской голова решил заказать тайное частное расследование, которое могло бы подтвердить рассказанную Павлом Дмитриевичем историю, проследить судьбу камня, а главное – ответить на вопрос, кто и при каких обстоятельствах перевез его из Питера в старинный русский город, соорудив для хранения точно такую же печь с секретом.

Надежный человек, который мог бы справиться с подобным заданием, у Яковлева на примете был. То, что сбор информации займет какое-то время, тоже понятно, тем более что наводить справки нужно было тихо, не привлекая внимания. До того как все разъяснится, камень нужно было держать в укромном месте, и немного подумав, Николай Яковлев принял самое разумное решение – вернуть его туда, где он лежал уже много лет. Лучшего схрона и не придумать. Захлопнув крышку тайника, Николай Пантелеевич, наконец, почувствовал себя спокойно. Решение принято, его оставалось только выполнить, а лишние волнения на пути к цели Яковлеву были несвойственны.

Глава седьмая

Ночь на воскресенье Лена провела без сна. Необычайно жаркий июнь прогрел квартиру, уходя, Лена опасалась, оставлять форточки открытыми, и воздух был душным, спертым. Вернувшись с еропкинской дачи, она чувствовала, что задыхается в четырех стенах. Митька спокойно спал в своей комнате, не испытывая из-за жары ни малейших неудобств, летний воздух колыхал занавески в открытом окне, а ей казалось, что даже простыни на кровати липкие и влажные, мятые и врезающиеся в тело, отчего спать совсем невозможно. Наверное, именно так себя чувствовала принцесса на горошине.

Время от времени Лена кидала взгляд на собаку, однако Помпон спокойно дрых в своей корзинке, лишь периодически выбираясь из нее на прохладный прямоугольник пола перед открытым окном и затем возвращаясь обратно. Мучительной ночь, похоже, казалась только Лене.

Конечно, нервы ее были натянуты до предела из-за драгоценного камня, который она фактически стащила из дома Яковлева. Даниным изысканиям и сделанным после них выводам она доверяла полностью, потому что ее друг был высококлассным профессионалом, умел работать как с драгоценными камнями, так и с информацией.

Итак, она нашла рубин Цезаря, двести с лишним лет назад украденный у Екатерины Второй. Почему этот камень больше двух веков пролежал в печи? Как так получилось, что его никто не нашел? Почему кто-то начал поиски только сейчас? В том, что камень действительно ищут, Лена не сомневалась, как и в том, что первой жертвой неизвестного преступника стал Петр Беспалов.

Ее работодатель тоже искал камень. Понимание этого факта было довольно горьким. Беспалову был нужен рубин Цезаря, и он не знал, где именно тот спрятан. Именно поэтому он сначала провел работы в доме Балуевского, а потом взялся за особняк Яковлева. Но Петр Алексеевич был убит, значит, охоту за камнем вел кто-то еще.

Лена в очередной раз повернулась с боку на бок в надежде заснуть, пролежала с закрытыми глазами минуты три, рывком перевернулась на спину, подсунула под голову вторую подушку и мрачно уставилась в потолок. Раз все равно не спится, надо попробовать рассуждать логически.

На руке у Виктора Балуевского была татуировка, фактически указывающая на обозначение места, где спрятан клад. Документы, оставшиеся от репрессированного художника, Лена видела своими глазами, а значит, раздобыть их в архиве мог кто угодно. Кроме того, знак на предплечье мог быть не единственным указателем, ведущим к сокровищу. Значит, надо выяснить, были ли у Виктора Павловича наследники, могли ли они получить доступ к информации и начать искать клад.

Как выяснил Даня, в начале XX века частное детективное расследование по поводу рубина проводил городской голова Николай Яковлев. Следовательно, он, а также его потомки, тоже могли иметь представление о ценности камня. Правда, непонятно, почему они сразу его не обнаружили. Могли праправнуки Яковлева сейчас отправиться на поиски рубина и неожиданно столкнуться с тем, что на охоту за сокровищем отправились еще и Балуевские? Как рабочая версия вполне годится, хотя и с натяжкой.

Кроме того, из найденных Даней архивных записей вытекал еще и тот факт, что о существовании и пропаже камня знали родственники Александра Штольцена. Его потомка, по крайней мере одного, Лена знала лично, и выглядел он ужасно подозрительно.

Перед ее глазами снова встал образ высокого, крепко сложенного, спортивного мужчины, с начинающей седеть шевелюрой, твердой линией рта и таким же взглядом человека, который точно знает, что хочет от жизни. В нем чувствовалась так редко встречающаяся в наши дни прямота: он говорит, что думает, делает, что хочет, и принимает решения, которые считает правильными.

Лене казалось, с ним должно быть просто, потому что подобные Макарову мужчины терпеть не могут сложностей. Вот только просто с ним ей не было. Каждая встреча приводила к мучительному непониманию, которое повисало в воздухе, электризуя пространство. И это не считая подозрений, что Макаров может быть замешанным в убийстве!

В глубине души она не верила, что этот человек способен убить. Лишить кого-то жизни…непросто. Но факты – вещь упрямая. И согласие работать на объекте, хотя его предприятие никогда до этого не занималось реставрацией, и название фирмы, и родство с первыми владельцами дома не могли быть простым совпадением. Или могли?

Даже самой себе Лена не была готова признаться, что этот мужчина ей нравится. Более того, впервые после развода она вообще думала о другом человеке как о мужчине. Так уж вышло, что сначала было очень больно, а потом стало совсем некогда, потому что профессиональная репутация, как известно, сама себя не построит, да и деньги сами собой не заработаются. И вот на тебе!

Из обрывков мыслей, имеющих отчетливый привкус печали, Лену выдернул телефонный звонок. Мамочки, кто это может быть ночью? Схватив телефон, Лена невольно обратила внимание на время – 03:30, час волка, будь он неладен – и уже только после этого осознала, что ей звонит Шура Персиянцева.

– Что случилось? – заполошным голосом вскричала Лена и тут же понизила голос, чтобы не разбудить, а главное, не испугать спящего в соседней комнате Митьку. – Шур, ты заболела? Тебя обокрали? Ударили по голове?

– Беседина, с тебя с ума сойти можно, – услышала она в трубке низкий голос подруги. – Почему ты считаешь, что со мной должно произойти что-то ужасное? Я же – не ты, в дурацкие ситуации не попадаю.

– Но ты мне звонишь в полчетвертого утра…

– Ну да, звоню, потому что убеждена: ты не спишь. Беседина, рассказывай давай, из-за чего!

– Шурка, с тобой с ума сойти можно, – засмеялась Лена, у которой словно камень с плеч упал. – Откуда ты знаешь, что у меня бессонница? И главное – почему ты-то не спишь? С твоими железными нервами.

– Я не сплю, потому что у меня ранний рейс. Приехала в аэропорт заранее и еще минут сорок делать мне совершенно нечего. А про твою бессонницу я в курсе, потому что очень хорошо тебя знаю, душа моя. У тебя сейчас неспокойный период в жизни, а когда ты нервничаешь, ты перестаешь есть и спать. Скажи, на сколько килограммов похудела?

– Я не взвешивалась, – уклончиво сообщила Лена. – И вообще, я ем. Мы, к примеру, сегодня, то есть уже вчера, с Митькой ездили к Дане, жарили шашлыки и мяса налопались, вот.

– Ага, а то я не знаю, как выглядит твое «налопались»! Кусок, поди, съела, максимум два. Причем без хлеба, с одной только травой. Коза ты моя! Нет, Ленчик, на самом деле, ты там как, с убийством этим? Держишься? И вообще, больше ничего не случилось? А то у меня предчувствие какое-то нехорошее.

Лена открыла рот, чтобы рассказать Шуре про рубин Цезаря, и тут же снова его закрыла. Во-первых, доверять такую тайну телефону было верхом глупости. Во-вторых, знание о рубине могло быть опасным, – из-за камня уже убили одного человека, и подвергать риску подругу Лена не собиралась. Пока она единственная обладательница этой тайны, не считая Дани Еропкина, разумеется, информацию еще можно удержать. Уж в том, что Даня будет молчать, она была совершенна уверена. Как только известие о том, что в тайнике, обнаруженном в доме Яковлева, было что-то ценное, просочится наружу, всем им может грозить опасность. Зная Шуру, похожую на шампанское, можно быть уверенным, что она рано или поздно проболтается. Нет, пока говорить о рубине не следует.

– Ты чего пыхтишь и молчишь? – спросила проницательная Шура. – Беседина, ты от меня что-то скрываешь? Теперь я начинаю волноваться.

– Шур, ты бы приезжала уже, – жалобно сказала Лена, которой было стыдно перед подругой, но сдаваться она не собиралась. – Мне столько всего надо тебе рассказать.

– Так начни сейчас, пока у меня тридцать минут до посадки, – деловито велела подруга.

– В доме Яковлева мы нашли тайник, – выпалила Лена, решив отделаться полуправдой.

– Мы – это кто?

– Точнее, его Дмитрий Михайлович нашел. Оказывается, в одной из печей в доме вмонтирован поворотный механизм, который вращает кафельный изразец и открывает небольшое углубление. Представляешь?

– С трудом, – призналась Шура. – И что там было, в этом тайнике?

– Когда Дмитрий Михайлович вызвал полицию, то тайник оказался пуст. То есть там лежала жестянка из-под конфет, было такое монпансье «Ландрин», знаешь?

– Беседина, ты мне конфетами зубы не заговаривай, – Шура вдруг рассердилась. – Было что-то в тайнике или нет?

– Так я же говорю, коробочка из-под конфет. Пустая.

– Ты сказала, «когда вы вызвали полицию», а до этого в тайнике что было?

Лена внезапно почувствовала, что окончательно вспотела. Врать она никогда не умела, а Шура Персиянцева смотрела в корень.

– Откуда я знаю, что там когда-то лежало? – мрачно спросила она, кляня себя последними словами за неискренность. – Дмитрий Михайлович увидел на печи знак, который был нарисован на бумаге, найденной в руке у Петра Алексеевича. Нажал на него, и открылся тайник. Тут приехала я, но он запретил мне что-то трогать до приезда полиции. Потом мы дождались следователя и оперативника, они извлекли жестянку, оказавшуюся упаковкой от дореволюционных леденцов. И в ней ничего не было. Шур, ты же не думаешь, что я вру?

Последняя фраза прозвучала жалобно, и Лена вдруг рассердилась на себя, что она такая мямля.

– Не думаю, – успокоила ее Шура. – Слушай, Беседина, а этот твой Дмитрий Михайлович не мог слямзить из этой жестянки то, что в ней было, до того, как появилась ты? А потом разыграть представление на глазах у изумленной публики.

– Он не мой и он не мог, – сообщила Лена. – Нет, правда, Шур. Он, конечно, подозрительный, если честно. Да еще и родственник первых владельцев дома…

В этот момент она снова поймала себя за язык, потому что Штольцены были связаны с рубином, о котором говорить нельзя. Правда, Макаров сам рассказал о внезапно проснувшемся голосе крови, так что, может быть, ничего страшного.

– В смысле, родственник? – с подозрением в голосе спросила Шура. – Беседина, ты там совсем умом тронулась? Этому дому двести лет.

– В смысле, потомок, – успокоила подругу Лена. – Шур, ну, что ты все время подозреваешь, будто я сумасшедшая? Нормальная я, хотя и нервная немного. Тут ты права.

– Сегодня вечером вернусь и проверю, какая ты нормальная, – с угрозой в голосе сказала Шура. – Беседина, ты хоть от этого родственника, то есть потомка, держись подальше, тем более если считаешь его подозрительным! Знаешь, как в анекдоте: «ложечки нашлись, а осадочек остался», тем более что в вашем случае ничего не нашлось.

– Шур, в нашем случае ничего и не пропадало, – заверила подругу Лена. – И Дмитрий Михайлович к тайнику отношения точно не имеет.

– Твоя убежденность в человеческой добродетели вселяет уважение, – хмыкнула Шура. – Ладно, подруга, вечером увидимся, я побежала на посадку.

Отключаясь, Лена обратила внимание на какой-то странный звук, который не смогла идентифицировать. Она снова поднесла телефон к уху, пытаясь расслышать получше, но в аппарате уже жила тишина. Что ж, значит, неважно. После разговора с Персиянцевой она успокоилась настолько, что почти сразу крепко заснула. Ничего странного в этом не было: Шура всегда действовала на Лену умиротворяюще, потому что состояла из логики и уверенности в себе. И этим двум качествам Лена немножко завидовала.

Проснулась она, когда солнце уже вовсю заливало комнату. Часы показывали половину восьмого. Хорошо, что воскресенье, иначе можно все на свете проспать. Лена выбралась из постели и прошла в комнату сына, которая оказалась пуста. Кровать аккуратно заправлена, нет рюкзачка и телефона.

– Мить, – позвала она и отправилась на кухню. За ней, цокая когтями по полу, неотрывно следовал Помпон, явно надеющийся на второй завтрак. – Митька, ты дома?

На кухне сына тоже не было, зато обнаружился прикрепленный к холодильнику листок бумаги – сын излагал, что собаку выгулял и покормил, уехал с отцом и вернется вечером. Ну да, Костя ж вчера звонил. Предстоящее воскресенье Лене предстояло провести в одиночестве. Что ж, иногда это полезно, да еще и Шура приедет.

Несмотря на бессонную ночь, она, как ни странно, выспалась. Настроение, так внезапно испортившееся вчера, было довольно хорошим, поэтому Лена, напевая себе под нос, сварила первую на сегодня чашку кофе, соорудила легкий бутерброд, прикинула, за какими продуктами съездить, чтобы вечером накормить, а главное, напоить Шуру. Она вернулась вместе с чашкой и бутербродом в спальню, завалилась в кровать, включила телевизор, в котором время от времени смотрела через стриминговый сервис детективный сериал с элементами мистики, и приготовилась со вкусом отдыхать.

Можно посмотреть пару серий, потом все-таки совершить вылазку в магазин, затем быстренько протереть полы и встать к плите, чтобы наготовить Митьке еды на предстоящие дни. Параллельно включить стиральную машину, снять и погладить белье, висящее на балконе, а там, глядишь, Шура приедет, сын вернется, и воскресенье кончится. А пока пара часов на безделье у нее есть.

На экране разворачивался очередной детективный сюжет полюбившегося сериала, но почему-то в этот раз вместо удовольствия Лена начала испытывать легкую тревогу. Действие разворачивалось в XIX веке, интерьеры как нельзя больше походили на привычное убранство дома Балуевского и особняка Яковлева. Любимый фильм дарил не забвение, а наоборот, возвращал в не очень веселые реалии, в которые Лена окунулась в последнюю неделю. Да еще орудием убийства в сегодняшних сериях, по стечению обстоятельств, служила рубиновая крошка.

Чертыхнувшись, Лена выключила телевизор и вылезла из постели, понимая, что настроение отдыхать как волной смыло. Ладно, не жили хорошо, нечего и начинать, лучше заняться делами по хозяйству. С пустой чашкой в руке она вернулась на кухню. Мобильник звякнул особым, крайне тревожным сигналом, который Лена напрочь забыла, а потому даже опознала не сразу.

Два года назад Даня Еропкин выписал себе из-за границы современный гаджет, направленный на экстренную помощь людям с инвалидностью. Он представлял из себя водонепроницаемый и антиударный браслет, который крепился к руке. В тревожной ситуации владельцу браслета требовалось нажать всего на одну, довольно крупную кнопку, чтобы сигнал поступил на вшитый в память браслета номер телефона.

– Такие браслеты обычно покупают пожилым родственникам, – рассказывал тогда Даня. – Знаешь, как бывает: живет старушка одна, упала в ванной, встать не может, телефона при себе нет. А так нажмет на тревожную кнопку, и ее близкие сразу узнают, что ей нужна помощь.

– Удобно, – согласилась Лена. – А тебе-то она зачем? Из любви к модным игрушкам?

– Лена, – голос всегда улыбчивого Дани вдруг стал необычно серьезным. – Ты можешь сколько угодно делать вид, что я такой же человек, как все остальные. Более того, я и сам большую часть времени стараюсь так думать. Однако факт остается фактом. Я парализован, могу передвигаться только на коляске и частенько нуждаюсь в посторонней помощи. Если я по какой-то причине упаду или моя коляска перевернется, то встать сам я не смогу, а мой помощник со мной не живет. Так что ситуация, в которой мне может понадобиться экстренная помощь, вполне прогнозируема, и на случай ее возникновения я хочу быть во всеоружии.

– Конечно, Даня, – у Лены ком встал в горле, потому что ее друг был абсолютно прав. При его жизнелюбии и силе духа она действительно порой забывала о том, что Даня особенный. И сейчас напоминание было болезненным еще и потому, что Лена корила себя за нетактичность.

– Я ввел в браслет твой номер телефона, – Еропкин снова улыбнулся, словно смягчая эффект своих слов. – Давай протестируем, как это работает, и, пожалуйста, установи на этот вызов какую-то особенную мелодию. Знаешь, как раньше писали в фильмах с субтитрами? «Звучит тревожная музыка»… Вот и найди в своей медиатеке самую тревожную.

Музыку Лена нашла, кнопку они с Даней опробовали, вот только пользоваться ею за эти два года, к счастью, ни разу не приходилось. До сегодняшнего момента. Лена судорожно нажала на кнопку и закричала:

– Даня, Даня, что случилось?

Но браслет умел только подавать сигнал, а не разговаривать. Дрожащими руками Лена скинула тревожный вызов и набрала Данин номер телефона. Гудки шли, один, второй, третий, но трубку никто не брал. Лена заметалась по квартире, судорожно натягивая одежду. К Дане нужно срочно ехать, вот только при самом хорошем раскладе на дорогу до Излук уходит минут двадцать, а вдруг он умирает? Ему нужна помощь прямо сейчас?

Пришедшее в голову решение было неожиданным, но совершенно точно правильным. В этом Лена даже не сомневалась. Руки ходили ходуном, но она заставила себя сосредоточиться, чтобы набрать номер Макарова. Он тоже ответил не сразу, и ладони у Лены стали совсем мокрыми, она вытерла их о брюки, оставляя влажные отпечатки пятерни.

– Да, – услышала она наконец и выдохнула, потому что все это время оказывается не дышала.

– Дмитрий Михайлович, это Лена Беседина, простите, что беспокою в выходной.

От проклятых манер, которые сейчас были совсем не к месту, никак не избавиться.

– Переживу, – коротко проинформировал ее собеседник. – Доброе утро, Елена Николаевна.

Оставалось надеяться, что этот человек встает рано, потому что по ночам спит, а не мается бессонницей по собственной глупости. Неудобно, если она его разбудила. Боже, и о чем она только думает, когда Дане нужна помощь!

– Дмитрий Михайлович, вы дома?

Он помолчал, оценивая то ли подоплеку ее вопроса, то ли степень наглости. Лена тем временем уже схватила ключи, сумочку и выбежала из квартиры.

– Да, я дома. Вы что-то хотели, Елена Николаевна?

– Дмитрий Михайлович, мне очень неудобно, но это вопрос жизни и смерти. Мой друг, Даня Еропкин, тот самый, что живет в старой части Излук, я вам вчера рассказывала…

– Да. Я помню.

– Понимаете, он прислал тревожный вызов. Конечно, я уже отправляюсь в Излуки, но вам для этого нужно меньше времени, чем мне. Просто все может быть совсем плохо, и тогда даже пятнадцать минут станут решающими.

– Тревожный вызов?

– Дмитрий Михайлович, пожалуйста, я потом вам все объясню! Сходите по адресу: Сосновая, 2, посмотрите, что с Даней и вызовите «Скорую помощь», конечно, если… – Лена не выдержала и заплакала.

– Елена Николаевна, я понял. И конечно, сейчас схожу к вашему другу. Я уже выхожу, не убивайтесь вы так! Скажите, у него проблемы со здоровьем?

– Он инвалид-колясочник. Параплегия после серьезной автомобильной аварии. Мы выросли вместе, хотя Даня, конечно, сильно младше меня. Когда умирала его мама, я обещала, что за ним присмотрю. И в его браслет с тревожной кнопкой вмонтирован именно мой телефон. Я сейчас приеду, уже сажусь в машину, просто вы успеете раньше.

– Я уже иду, Елена Николаевна, – ей-богу, этому человеку не требовалось много времени для принятия решения и информацию он воспринимал быстро. – Вы, пожалуйста, поезжайте осторожно, только вашей аварии еще не хватало, а я сейчас выясню, что случилось, и сразу вас наберу. Договорились?

– Договорились, – пробормотала Лена, внезапно ощущая, что у нее гора с плеч упала.

Как он сказал, когда она нашла труп? «Я сейчас приеду и все решу». Лене тогда еще показалось, что так не бывает, но ведь и правда: приехал и решил. И сейчас без лишних вопросов отправился на помощь незнакомому человеку, которого даже никогда не видел.

Визжа шинами, Лена рванула из двора, совершенно пренебрегая просьбой Макарова. Собственная безопасность ее сейчас не волновала ни капельки. Телефон зазвонил, и она быстро ответила, уверенная, что звонит Макаров, добравшийся до дачи Еропкиных, однако в трубке зажурчал звонкий Митькин голос.

– Мамуль, привет. Ты проснулась?

Пугать сына слезами было нельзя, и Лена постаралась взять себя в руки.

– Да, сыночек, я проснулась. Как у вас с папой дела?

– У папы не знаю, а у меня нормально. Я самолеты гоняю.

Бывший муж Лены увлекался авиационными симуляторами и Митьку подсадил. Против этого увлечения Лена ничего не имела: оно тренировало навыки внимательности и логики, а также нехило прокачивало уровень английского.

– Один что ли? А папа где? – спросила она, мечтая только о том, чтобы разговор, а вместе с ним и дорога побыстрее закончились.

– А папа куда-то по делам уехал. Мы собирались в кафе позавтракать, но, когда я приехал, его дома не было. Он позвонил и сказал, что у него появилось срочное дело.

– Ну да. Стоило забирать тебя на выходной, чтобы оставить одного в душной квартире, – пробормотала Лена.

– Мам, это несправедливо. Ты тоже довольно часто работаешь по выходным, но я ведь не жалуюсь, – заметил Митька.

Иногда ее ребенок рассуждал так, словно был гораздо старше своих двенадцати лет.

– Ладно, гоняй свой симулятор.

Телефон снова завибрировал, показывая, что идет еще один звонок. «Д.М. Макаров», – было написано на автомобильной панели, и Лена заторопилась, чувствуя, как в горле набухает противный ком страха, мешающий не только говорить, но и дышать.

– Сыночек, я отключаюсь, потому что у меня важный звонок, – торопливо сказала Лена, – но ты совершенно прав. До встречи.

– Пока, мам.

– Да, Дмитрий Михайлович, – выдохнула она, переключившись на вторую линию и сразу забыв про сына. Сейчас она могла себе позволить такую роскошь, поскольку у Митьки, в отличие от Дани, все было в порядке. – Что там?

– Ваш друг жив. – Да, этот человек умел вычленять главное. – У меня, конечно, нет медицинского образования, но, кажется, он довольно стабилен, хотя крови потерял много. Я вызвал «скорую» и собираюсь позвонить в полицию, но, наверное, будет правильнее, если вы приедете раньше.

– Я в десяти минутах езды, – пробормотала Лена сквозь стиснутые зубы. – Вы сказали, что Даня потерял много крови. Значит, он не просто упал из коляски и расшибся?

– Нет, Елена Николаевна, – помолчав, ответил собеседник. – Не могу ручаться, но, судя по тому, что я вижу, вашего друга пытали.

– Что-о-о-о?

– Я избавлю вас от подробностей, пока вы за рулем. Приедете – сами увидите. Но в доме все перевернуто вверх дном, так что совершенно очевидно – здесь что-то искали. И, не найдя, пытались вырвать из вашего друга признание, где именно оно спрятано. Кстати, Елена Николаевна, а вы случайно не знаете, что именно это может быть?

Последний вопрос звучал вполне естественно, но Лена вдруг снова напряглась, чувствуя, как ее несчастное сердце словно сдавила чья-то холодная рука.

– Я почти приехала, Дмитрий Михайлович, – ответила она уклончиво. – Пожалуйста, позаботьтесь о Дане.

* * *

Вокруг творилась какая-то хрень, описываемая словом «полная». К дому на Сосновой Дмитрий шел с легким сердцем, потому что ни в какие ужасы, разбуженные женской фантазией Елены Бесединой, на верил. Подумаешь, телефон не отвечает, а кнопка вызова сработала! Этот самый инвалид вполне мог спать и неудачно повернуться во сне, задев тревожную кнопку на браслете.

Не выполнить просьбу Дмитрий не мог, даже по телефону слыша, что Беседина в панике. Убедиться, что все в порядке и успокоить ее было меньшим, что он мог сделать. Он действительно сразу же вышел из дома, взяв с собой только телефон и ключи. По дороге мелькнула мысль, что нужно было захватить с собой дубинку или электрошокер, которые он, живя один в отдельно стоящем особняке, разумеется, держал на случай незваных гостей, но возвращаться Дмитрий не стал. Не верил он в реальную опасность, совсем не верил.

Тем больше потрясла его открывшаяся картина. Калитка оказалась открытой. Участок был довольно большим, видно, что не новым и очень обжитым. Плодовые деревья и ягодные кусты здесь росли старые, им явно уже не одно десятилетие, и дом тоже был не новый, хотя и с умом перестроенный. Это Дмитрий, как профессионал, мог оценить с первого же взгляда.

И участок, и дом были обустроены так, чтобы здесь мог комфортно существовать человек, передвигающийся на инвалидной коляске. Так, двери оказались раздвижными и оборудованы широким пологим пандусом. Сейчас они почему-то были открыты, словно дневная жара и комары не представляли для владельца никакой проблемы. Увидев их, Дмитрий слегка встревожился.

– Эй, хозяин, есть тут кто-нибудь? – спросил он перед тем, как зайти, и, не дождавшись ответа, шагнул в просторную прихожую.

Вешалки, тумбочки и подставки для обуви были установлены так, чтобы до них можно было дотянуться сидя. Правда, сейчас все вещи были сброшены на пол, словно по прихожей прошелся свирепый тайфун. Ящики низких комодов вытащены, их содержимое разбросано по полу. Искали тут что-то?

Дмитрий ненадолго остановился и прислушался, пытаясь понять, есть в доме тот, кто может нести угрозу, или нет. Не слышно было ничего: ни звука, ни стона. И как понять, хорошо это или плохо? Он заглянул в кухню, в которой тоже царил разгром. Даже крупы из банок были высыпаны на пол. Ну да, тот, кто что-то искал, действовал методично и явно был не ограничен во времени.

Напротив кухни располагалась гостиная с большим плазменным телевизором во всю стену, удобным диваном и низкими столиками, на которых оказались разложены различные пульты. Да, в этом доме жил инвалид, но в средствах он был явно не стеснен. Интересно, на что живет этот самый Даня? Спальня, ванная комната, объединенная с туалетом, тоже имели широкие дверные проемы и приспособления в виде поручней, которые позволяли хозяину легко перебираться из коляски и обратно. Судя по тому, что сказала Беседина, этот Даня достаточно молодой, значит, руки у него сильные. Следующие несколько комнат оказались гостевыми спальнями, в которых никаких специальных приспособлений не было.

Везде царил кавардак, свидетельствующий о тщательно проведенном обыске. На глаза Дмитрию попалось несколько достаточно дорогих картин и антикварных вещиц. Преступник их не забрал, значит, искал не то, чем можно поживиться, а что-то конкретное. Неизвестно почему, но перед глазами Дмитрия встал тайник в яковлевском доме. Черт побери, что именно там лежало и куда подевалось?

Хозяина дома нигде не было. Непроверенной оставалась самая последняя комната в конце коридора. Зайдя туда, Дмитрий понял, что это рабочий кабинет. Основное пространство занимал огромный стол со множеством приспособлений и тянущейся на всю его длину очень яркой лампой. Вальцы и изложница, наборы кусачек всех форм и размеров, шарногель и даже муфельная печь как нельзя красноречивее говорили: хозяин дома был ювелиром. Теперь источник доходов понятен, и вопрос, что здесь искали, тоже становится более конкретным.

Подойдя к столу, чтобы рассмотреть хитрые приспособления, Дмитрий неожиданно поскользнулся. Опустив глаза, он невольно вздрогнул: весь пол в этой части комнаты был залит темной, уже начавшей густеть кровью. Чертыхнувшись, Дмитрий обежал стол и увидел хозяина дачи. Перевернутая инвалидная коляска валялась в углу, наполовину скрытая небрежно завернувшейся шторой, а ее владелец, ничком лежал под столом в одних трусах, когда-то белых, но сейчас бурых от крови. С его спины свисали лоскуты срезанной кожи.

Дмитрию показалось, в голове у него что-то сдвинулось и поехало, по крайней мере, стены комнаты опасно наклонились, угрожая обрушить на темечко потолок, стало нечем дышать, потому что легкие залепил невесть откуда взявшийся пух. «Пух/перо», – так было написано на подушках, которые раз в год в обязательном порядке покупала бабушка, чтобы заменить все имеющиеся в доме. Почему он сейчас вспомнил именно о бабушке и о подушках, Дмитрий и сам не знал, но пришел в себя только во дворе, где стоял, наклонившись и держась рукой за шершавый ствол яблони, дыша широко открытым ртом. Кажется, он только что впервые в жизни чуть не упал в обморок.

Елена Беседина была права, а он нет. С ее другом Даней действительно случилось страшное. Он сумел нажать тревожную кнопку, значит, был еще жив. А сейчас? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться в дом. Пожалуй, Дмитрий был готов отдать всю прибыль своей фирмы за квартал, только бы этого не делать.

– Я не смогу туда зайти, – сказал он вслух. Голос казался чужим и противным, – при таком количестве крови помочь уже все равно нельзя, а значит, и пытать себя не стоит.

При слове «пытать» перед глазами встала Данина спина, и Дмитрия замутило так сильно, что он был вынужден снова согнуться в три погибели. Собственная слабость его неожиданно разозлила. Человек в доме мог быть еще жив, а значит, слабость непозволительна.

Нетвердым шагом он вернулся в кабинет, подошел к лежавшему на полу в той же позе человеку, присел на корточки и приложил руку к шее. Пульс был. Тонкий, прерывистый, очень частый, но, черт побери, он был! Выскочив обратно на крыльцо, Дмитрий вызвал «скорую помощь», затем позвонил брату (кажется, это уже входило в привычку), быстро ввел его в курс дела и только после этого набрал номер Елены Бесединой.

Она действительно приехала минут через десять, как и обещала. У этой женщины было нереальное чувство времени, и Дмитрий не мог этим не восхищаться. К счастью, «скорая» успела раньше, и к ее приезду Даню водрузили на носилки, накрыв найденной в спальне простыней. Как бы она смогла вынести то зрелище, которое открылось Дмитрию, он не знал.

Еще до приезда «скорой» он, наученный братом, сфотографировал положение Даниного тела и раны на его спине, чтобы объяснить картину преступления полиции. Но увидеть фотографии – это одно, а оценивать весь ужас в реальности – совершенно другое. От вида и запаха крови Беседина побледнела, но в обморок не упала. В запрокинутое, без единой кровинки, Данино лицо смотрела с ужасом, но без истерики.

– Он выживет? – спросила она у пожилого врача с очень уставшими глазами.

Тот пожал плечами.

– Кровопотеря большая, но организм молодой. Сейчас он в состоянии болевого шока, конечно, но там видно будет. Можете выносить.

Последнее относилось к фельдшеру и водителю, которые, подняв носилки, потащили Даню к стоящей у калитки машине. Туда уже подъезжала полиция. Изумившись, Дмитрий обнаружил, что из машины выскакивает брат.

– Ты что, сам на вызовы теперь ездишь? – спросил он у Женьки.

– Если они с пугающим постоянством связаны с тобой, то предпочитаю своими глазами оценить масштаб бедствия, – хмуро сообщил тот. – Давайте, рассказывайте, что здесь произошло.

У калитки бледной тенью маячила Беседина, словно не решалась подойти. Дмитрий был уверен, что происходящие вокруг с пугающим постоянством события связаны с ней, а вовсе не с его скромной персоной. Беспалов был ее наставником, изрезанный Даня – другом детства.

– Мне позвонила Елена Николаевна, – вздохнув, начал он, потому что брат смотрел вопросительно и без малейшей рефлексии. Он был профессионалом, а потому на родственное сочувствие можно было не рассчитывать, – сказала, что сработала тревожная кнопка.

– Какая кнопка? Почему сработала? И почему Елена Николаевна позвонила именно тебе? Девушка, подходите поближе, присоединяйтесь к разговору.

Из дома вышел приехавший с Женькой оперативник, приблизился к шефу молча, остановился.

– Что там?

– Бойня, Евгений Михайлович. Кровищи вокруг, словно поросенка зарезали. Но потерпевшего увезли, так что картина пока не очень ясна.

– Фотографии сделал? – спросил Макаров-младший у брата.

– Да. – Тот переслал ему сделанные фото. Женька посмотрел и длинно присвистнул, протянув телефон оперативнику.

– Нормально. Его что, получается, пытали?

– Получается, да. И в доме все перевернуто, как будто искали что-то.

– Работайте, – кивнул Женька своему сотруднику. – Так, пошли под яблоню. Расскажете. Елена Николаевна, вам что, особое приглашение нужно?

– Ничего мне не нужно, – пробормотала Елена, на лице которой читались отсветы происходившей в ней внутренней борьбы. Ну, ясно, думает, сказать правду или соврать.

Ей есть, что скрывать – Дмитрий был в этом уверен. Рассказывала она, впрочем, несмотря на волнение, довольно связно и четко. И о том, кто такой Даниил Еропкин, и о связывающей их многолетней дружбе, о том, как накануне вместе с сыном была в этом доме в гостях, на берегу встретила Дмитрия и узнала, что они с Даней соседи. Затем последовал рассказ о сработавшем тревожном браслете и о том, как она позвонила Дмитрию с просьбой проверить, что случилось. Он кивнул, подтверждая, что все так и было.

– И ты после звонка гражданки Бесединой пошел проверять? – уточнил Женька недоверчиво. Он слишком хорошо знал своего брата, чтобы усомниться в подобном человеколюбии. Но поход в чужой дом при невыясненных обстоятельствах был чреват сложностями, а их Макаров-старший обычно избегал.

– Пошел, – пожал плечами Дмитрий. – Признаться, я не думал, что это серьезно. Но Елена Николаевна была взволнована, а ее друг, действительно, мог упасть и не суметь подняться. Жень, честно тебе скажу: я был не готов к тому, что здесь увижу.

– Я тоже, – пробормотала Беседина. Вид у нее был совсем больной и несчастный.

– Елена Николаевна, вы можете предположить, что искали у Еропкина?

Скулы ее затвердели, нос заострился, она сжала губы в тонкую линию.

– Понятия не имею. Но Даня работал ювелиром, выполняя высокохудожественные заказы, иногда очень дорогие. Думаю, не ошибусь, если скажу, что преступник искал какие-то ценности.

«Соврала, – с удовлетворением от того, что не ошибся, отметил про себя Дмитрий. – Или все-таки нет?»

Давая показания, они провели в доме Еропкина часа два. Наконец, оперативная группа уехала, дав разрешение навести порядок. Беседина позвонила неким Галине Сергеевне и Глебу, которые числились у Еропкина как домработница и личный помощник. Их координаты Женька тут же записал, хотя Елена с жаром уверяла, что быть причастными к преступлению они точно не могут, поскольку работают у Еропкина давно.

– Все может быть, Елена Николаевна, – вздохнул Женька жалостливо. – И таких случаев, когда домашний персонал наводит преступников на богатый дом, сколько хочешь. Поэтому проверим.

И домработница, и помощник долго охали и ахали в трубку, после чего сообщили, что скоро приедут и наведут в доме порядок. Беседина отправилась в больницу, куда увезли Еропкина, а Дмитрий вместе с братом вернулся наконец домой, чувствуя себя так, словно вагон разгрузил. Усевшись на шезлонги в тени, оба вытянули ноги и синхронно выдохнули:

– Фу-у-у-у.

– Квас холодный будешь? – лениво спросил Дмитрий. – Конечно, в такую жару я бы предпочел разбавленное белое вино со льдом, но ты за рулем, да и я теперь не понимаю, как день сложится. Хочется сохранить мобильность.

– Квас? Буду. Жарко, – отозвался младший брат. – Димка, я не понял, она тебе нравится?

– Кто? – искренне не понял Дмитрий. – Мобильность?

– Елена Николаевна Беседина.

– Пойду квас принесу, – независимо сообщил Макаров-старший, заставив себя подняться с шезлонга. – Ты сиди, Жень, я сейчас вернусь.

Войдя в дом, который, благодаря продуманным конструктивным особенностям, сохранял прохладу даже в жару, он скинул заляпанные чужой кровью кроссовки, которые теперь предстояло то ли отмыть, то ли выбросить, стянул через голову пропотевшую рубаху, прошел в ванную комнату, чтобы бросить ее в стирку. Потом поднялся на второй этаж, чтобы достать из шкафа свежую, застегнул ее на пару пуговиц, спустился на кухню, где в холодильнике стоял кувшин со свежим квасом. Квас готовила домработница, приходившая раз в три дня, и был он хорош, особенно в летнюю жару.

С кувшином и двумя бокалами Дмитрий вернулся в прихожую, понимая, что отсрочки больше нет и на Женькин вопрос все-таки придется ответить. И вдруг застыл, увидев отпечатанный на белой плитке пола кровавый отпечаток ноги. Это не его след – свои кроссовки он скинул прямо у двери. Этот был ближе к стенному шкафу-купе, в котором хранилась верхняя одежда. Кроме того, у Дмитрия сорок пятый размер ноги, а этот отпечаток гораздо меньше. Сразу и не поймешь: мужской или женский.

Приоткрыв дверь на крыльцо, Дмитрий негромко позвал брата:

– Жень, иди сюда.

Что-то в его интонации заставило Макарова-младшего понять: его зовут не для того, чтобы помочь принести квас. Как распрямившаяся пружина, он поднялся с шезлонга и прошел в дом, вопросительно глядя на Дмитрия. Тот кивком показал на след в прихожей. Женька присвистнул.

– Опачки. Как интересно. Где еще смотрел?

Дмитрий покачал головой, которая наливалась муторной, дурной болью. Его опять замутило.

– Надо посмотреть. Ты квас-то поставь, Дим.

Вдвоем они быстро обошли все остальные помещения, как первого, так и второго этажа. Никаких следов того, что в доме побывал посторонний, больше не было. Все вещи лежали на своих местах. Даже если неизвестный злоумышленник и забирался сюда, то обыска не проводил. Либо не успел, либо не посчитал нужным.

– Камеры, – сказал Дмитрий, к которому сквозь головную боль возвращалась способность соображать.

Сразу после постройки дома он оборудовал его камерами видеонаблюдения, сочтя, что человеку, живущему одному на обособленном от соседей участке и часто уезжающему в командировки, будет совсем нелишним знать, кто и с какой целью к нему наведывается. Видео транслировалось в режиме реального времени на него телефон, вот только наблюдать за жизнью пустого дома Дмитрию надоело еще в первую неделю.

Режимом просмотра записи он воспользовался всего один раз, когда сильный ветер разбил створку окна, и ему хотелось убедиться, что произошедшее ЧП действительно природное, а не носит рукотворный характер. Камеры он включал, когда выходил из дома, и, хвала небесам, машинально сделал это, отправляясь к Еропкину.

– Точно, ты же у нас капиталист со всеми вытекающими из этого техническими последствиями, – засмеялся брат. – Давай включай свою шарманку, посмотрим, кто тут у нас наследил и куда подевался.

Через пять минут оба Макаровых точно знали, что в доме действительно побывал посторонний. Высокая худощавая фигура, несмотря на жару одетая в черную толстовку с капюшоном, закрывающим лицо, появилась на пороге прихожей, непонятно как открыв дверь (тут Дмитрий сделал зарубку на память – обязательно поменять замок). Она сделала несколько шагов, остановившись у шкафа, замерла, закрыв лицо рукавом, повертела головой по сторонам, видимо, обнаружила вмонтированный под самый потолок глаз камеры и тут же исчезла. Аккуратно закрылась входная дверь, снова проскрежетала то ли отмычка, то ли полученный неизвестно где ключ, и все стихло. Судя по записи, случился этот короткий визит часа полтора назад, – в то время, когда Макаров объяснялся с полицией в доме по соседству.

– Какая хитрая умная сволочь, – с легким восторгом в голосе сказал Женька. – Не сразу сообразил, что в доме могут быть камеры, но быстро, и сумел не попасться. Есть мысли, кто это может быть?

– Ни одной, – честно ответил Дмитрий. – Понятно только, что вся эта канитель имеет то же происхождение, что и убийство Беспалова, а также трэш, который приключился сегодня у Еропкина.

– Угу, и при всем этом Елена Николаевна Беседина пытается уверить нас: в дом к Еропкину залезли из-за того, что он ювелир.

Дмитрий внутренне усмехнулся. Если бы его брат был дураком, то вряд ли дослужился до поста начальника уголовного розыска.

– Я разберусь, Жень, – коротко сказал он.

– Надеюсь, до того, как следующим трупом станет твой, – мрачно заметил брат. – Мне бы не хотелось сначала выезжать на место происшествия, а потом как-то объяснять случившееся маме.

– Жень, я взрослый. И при этом дееспособный, явно неглупый и довольно осторожный мужик. Давай исходить из этого.

– Давай, – легко согласился брат. – Ты действительно всегда знаешь, что делаешь, этого у тебя не отнять. Так что, она тебе нравится?

Делать вид, что он во второй раз не догоняет, о чем его спрашивают, Дмитрий не стал.

– Я и сам пока не понял, – признался он. – Слишком взрослая, слишком независимая, слишком ершистая. В анамнезе развод, довольно взрослый сын, старая собака, друг-инвалид и связанные с ним обязательства, странная связь с Беспаловым, и вранье, да, это ты правильно заметил. В общем, слишком много сложностей, Жень. А ты же знаешь, я сложности не люблю.

– Но она тебе нравится.

На этот раз вопроса не было, только утверждение.

– Нравится, – кивнул Дмитрий. – Сам же видишь, в ней что-то есть.

Брат посмотрел на него с жалостью, словно Дмитрий только что превратился в гукающего и пускающего слюни младенца.

– Я как раз ничего такого не вижу, – сказал он и вдруг засмеялся, – впрочем, как и ты в моей Дашке. У нас с тобой всегда был совершенно разный вкус.

– У тебя очень милая жена, – Дмитрий тоже засмеялся. – Но ты прав, в первую нашу встречу я никак не мог взять в толк, что ты в ней нашел. И только потом понял, что человека. Характер, задор, готовность многим жертвовать и очень сильно любить. Я вот ничего подобного до сих пор не встретил, поэтому и не женат. А в Елене Бесединой меня что-то цепляет, я и сам не могу до конца сформулировать, что именно.

– Так, может, и не надо? Придет время – поймешь. Просто пока будь осторожен, ладно? Нехорошие дела вокруг Елены Николаевны творятся, ой, нехорошие! Так что пошли пить квас, да я домой поеду. След только сфотографирую, – думаю, рано или поздно пригодится. И вот еще. Думаю, в больнице у Еропкина нужно выставить охрану. То, что он остался в живых и может прийти в себя, возможно, кому-то не понравится.

* * *

1907 год

Городской голова Николай Пантелеевич Яковлев сидел в кабинете своего дома и просматривал отчеты сына по делам в имении. На улице уже почти установилось лето, а это означало, что к концу недели можно перевозить Сашеньку в усадьбу, где она пробудет до сентября. Негоже четырехлетнему ребенку летом в городе. Конечно, Анне Петровне это не по нраву, не нравится ей окружающая Сашеньку атмосфера тайны, но к девочке за минувший год она привязалась.

Через открытую форточку с улицы послышались громкие крики. Николай Пантелеевич поморщился, потому что суматохи не терпел.

– Упала, упала! – неслось с улицы, где в расположенном через дорогу парке находился большой глубокий пруд.

Еще раз прислушавшись, Яковлев вдруг понял, что кричит Амалия, Сашенькина кормилица, ставшая теперь няней и находящаяся с девочкой неразлучно. Он похолодел. Не Сашенька ли упала в пруд? Если с девочкой что-то случится, не сносить ему головы.

Не надевая сюртука, он бросился вон из дома, выскочил из ворот, попав в тень липы, наполняющей июньский воздух дивным ароматом, и перебежал через дорогу, в парк, где у пруда толпились люди. Кто-то, притащив багор, пытался выловить что-то из воды, и Яковлев похолодел еще больше, но тут увидел вцепившуюся в подол няне заплаканную Сашеньку. Слава богу, цела!

– Что случилось, Амалия? – спросил он, подходя, и подхватывая на руки рыдающую Сашу. – Мой ангел, почему ты плачешь?

– Кукла, – сквозь слезы ответила девочка и заплакала еще горше. – Я уронила в пруд свою куклу.

По-русски она говорила плохо, с акцентом, зато немецким владела свободно, ибо ее бонна была немкой. Николай Пантелеевич все хотел нанять для Сашеньки учителя русского, да руки не доходили.

– Да все в порядке, барин, – сказал соседский кучер Афанасий, тот самый, что орудовал багром в пруду. – Достали. Намокла чуток, да и все.

Фарфоровая кукла, действительно была совершенно мокрой – от искусно навитых волос до шелкового платьица. При падении в пруд потерялась одна из задетых на ноги туфелек, вот и весь урон, который нанесло внезапное купание.

– Саша, держи свою куклу, – сказал Яковлев и, достав из кармана для часов монетку, протянул ее Афанасию.

– Благодарствуем, барин.

Девочка на руках у Яковлева перестала плакать, схватила мокрую пропажу и прижала к себе. Стоявшие в детских глазах слезы блестели как бриллианты.

– Вы пойдете с нами гулять? – спросила она у Николая Пантелеевича. Тот покачал головой и спустил Сашеньку на землю, передав бонне.

– Нет, душа моя. Мне нужно работать. Амалия Карловна, вы уж проследите, чтобы ничего не случилось.

– Не извольте беспокоиться, – ответила бонна, взяла Сашеньку за руку и не спеша повела по аллеям парка.

Посчитав инцидент исчерпанным, Яковлев вернулся в дом, невольно вспоминая обстоятельства, при которых Сашенька – пятая дочь российского императора Николая Второго оказалась у него в доме. С Николаем Александровичем Романовым Яковлев был знаком с 1896 года, когда от имени всего губернского купечества подносил молодому императору хлеб-соль, будучи приглашенным на коронацию нового русского государя.

В Санкт-Петербурге Николай Пантелеевич по делам службы бывал регулярно, водил знакомства с царскими министрами, а в 1905 году даже добился личной аудиенции императора, после чего новая железная дорога, связавшая Санкт-Петербург и Вятку, прошла через губернский город, которым управлял Яковлев, – к его процветанию и новым торговым связям.

Летом 1906 года, изучив результаты небольшого расследования, которое, по заказу Яковлева, провел частный детектив, Николай Пантелеевич снова отправился в Петербург. В потайном кармане жилета вез он рубин Цезаря, все эти месяцы благополучно пролежавший в тайнике. Поняв, откуда взялся камень и убедившись, что это именно он, Яковлев был намерен вернуть ценность царской семье. Как у человека порядочного и честного, у него даже мысли не возникло, что он может оставить рубин себе.

Аудиенция, которой он смог добиться, закончилась, впрочем, полной для Николая Пантелеевича неожиданностью. Император историю с пропавшим рубином выслушал благосклонно, красоту камня оценил по достоинству, но забрать отказался, оставив его в полном распоряжении провинциального градоначальника, попросив взамен о необычной услуге.

В 1903 году у российского императора и его супруги родилась пятая дочь. Нарекли ее в честь матери Александрой, вот только объявить народу, что вместо долгожданного наследника, на свет опять появилась девочка, не смогли, сочли опасным. Некоторое время она вместе с кормилицей содержалась в тайне в покоях дворца, но подрастающего ребенка, шумного и подвижного, прятать далее было уже небезопасно.

Забрать Сашеньку в провинцию и поселить в своем доме вместе с бонной – такова была просьба императора. Прошлое лето девочка провела в загородной усадьбе Яковлевых, а осенью вместе с Анной Петровной вернулась в городской особняк, где им с няней была отведена комната в задних покоях. После чего пустующий дом, давно не слышавший детских голосов, наполнился топотом быстрых ножек, звонким смехом и разбросанными игрушками.

Яковлев к Сашеньке привык настолько, что уже и не представлял себе, как может быть иначе. Рубин же, отданный ему императором в качестве награды за оказанную услугу, он, недолго думая, снова спрятал в тайник, правда, положив на этот раз для сохранности в жестяную коробочку из-под монпансье «Ландрин», продающихся в яковлевских лавках по всему городу.

Никому из членов своей семьи Яковлев о камне не говорил. В глубине души, он давно решил, что рубин Цезаря станет своеобразным приданым для Сашеньки. Ясно, что у неофициальной дочери императора судьба будет не очень простой, так что драгоценный камень, тем более принадлежащий ее семье по праву, может стать неплохим подспорьем в будущем.

В честности и благоразумии своих детей Николай Пантелеевич не сомневался – знал, что сыновья не посмеют пойти против его воли, решив, что рубин должен достаться им. Но вводить их в искушение и просто вселять ненужные мысли, не торопился. Если все пойдет как задумано, то он отдаст драгоценную реликвию Сашеньке, скажем, в день ее восемнадцатилетия. И нет ничего плохого в том, что до этого времени старая печь сохранит вековую тайну.

За свое здоровье Николай Пантелеевич не опасался. Организм у него был богатырский, никакими излишествами городской голова не страдал, образ жизни вел здоровый, обливался по утрам холодной водой, а потому до Сашенькиного совершеннолетия собирался дожить в добром здравии, как физическом, так и психическом.

Вернувшись в кабинет, он снова приступил к делам. Спустя три дня запряженная карета увезла Сашеньку и Амалию Карловну в пригородное имение Яковлева, и когда Николай Пантелеевич подсаживал девочку в экипаж, он даже не подозревал, что видит ее в последний раз.

Спустя две недели он отбыл в столицу по делам, где подхватил воспаление легких, уложившее его в постель более чем на месяц. Когда же Яковлев, наконец, вернулся в родной город и приехал в имение, чтобы окончательно восстановить силы после долгой болезни, выяснилось, что за пару дней до этого Сашенька и Амалия покинули их город. По распоряжению его императорского величества девочка была отправлена на постоянное место жительства в Голландию. От ее годового присутствия в жизни Яковлевых осталась только кукла, та самая, что пережила купание в пруду. И еще рубин Цезаря, судьбу которого в свете новых обстоятельств нужно было решать заново.

Немного подумав, Николай Пантелеевич принял решение оставить старый план без изменения. Он был намерен дождаться совершеннолетия Сашеньки, после чего, испросив разрешения у императора, отправиться в Голландию, чтобы вручить девушке, которую Яковлев считал своей воспитанницей, драгоценный кулон, раскрыв его таинственную историю. Ждать оставалось всего ничего – четырнадцать лет. И до этого времени Николай Яковлев был намерен ничего не говорить о рубине жене и сыновьям.

Глава восьмая

Побывав у Дани в больнице, Лена немного успокоилась. Конечно, состояние ее друга оставалось стабильно тяжелым, он был помещен в реанимацию и по-прежнему находился без сознания, однако прогноз врачи давали сдержанно оптимистичный. Кроме того, когда Лена уже уходила, закупив в аптеке внизу памперсы, пеленки и средства ухода за лежачими больными, а также получив заверения дежурных медсестер, что больше ничего не требуется, она обнаружила выставленный у Даниной палаты полицейский пост. Что ж, преступник, кто бы он ни был, сюда точно не проникнет.

Чувство вины, поселившееся внутри с того момента, как она узнала, что с Даней приключилась беда, не проходило. Лена точно знала, что именно искали в доме у Еропкина – рубин Цезаря. Если предположить, что его нашла и забрала из тайника именно она, Елена Беседина, то нетрудно было догадаться, куда именно она его отвезет. Разумеется, к знакомому высококлассному ювелиру.

Получается, преступник довольно хорошо знал Лену, а также круг ее общения, и это немного пугало. Судя по Даниным ранам, место, где сейчас хранился рубин Цезаря, он не раскрыл даже под пытками. В его стойкости и готовности отдать жизнь за ее безопасность Лена была уверена. И чувствовала себя виноватой в том, что невольно подставила Даню, который готов был умереть, но не раскрыть ее тайну.

Помимо снедающего ее чувства вины, она, разумеется, испытывала еще и тревогу – предугадать следующий ход бессердечного негодяя было нетрудно. Не найдя рубин в доме у Еропкина, он должен проверить квартиры других причастных к обнаружению тайника, то есть Дмитрия Макарова и ее самой.

В том, что с ней могла случиться беда, винить было некого. Лена сама утащила камень из дома Яковлева и приняла решение не говорить об этом полиции, а потому и ответственность за это несла сама. По этому принципу она жила всю сознательную жизнь, и нарушать его сейчас, пусть и в минуту опасности, не собиралась.

Но дома был Митя, при этом он почти на весь день оставался один, когда Лена уезжала на работу. Ей было страшно представить, что может произойти, если неведомый преступник решит обыскать квартиру и обнаружит в ней двенадцатилетнего мальчика с собакой. Значит, Митьку нужно под любым предлогом на время удалить из квартиры. Например, оставить на ближайшую неделю у отца.

Оставался еще Дмитрий Макаров, которого, по-хорошему, нужно было предупредить о возможных неприятностях, но, подумав, Лена решила пока ни о чем ему не говорить. Ее новый коллега был взрослым человеком, не производящим впечатление тугодума. Лена была уверена, что надвигающиеся проблемы он почувствовал, что называется, спинным мозгом и надлежащие меры безопасности принял. Немного успокоившись, она села в машину и набрала номер сына.

– Митька, – сказала она, когда мальчик взял трубку, – а как ты смотришь на то, чтобы эту неделю пожить у папы? У меня тут на работе полный атас. Да еще Даня попал в больницу, мне придется каждый день к нему ездить, не хотелось бы, чтобы ты чувствовал себя одиноким. Спроси у папы, не против ли он, чтобы я привезла к вам еще и Помпона?

– Мам, забери меня домой, – напряженным голосом попросил вдруг Митька, и Лена от удивления икнула, потому что ее сын всегда прекрасно ладил с отцом. Или Костя новую пассию себе завел?

– Мить, – осторожно спросила она, – ты не хочешь остаться у папы? Что-то случилось?

– Мам, вы, конечно, у меня оба странные. Ты полночи не спишь, с Даней о чем-то шушукаешься, а теперь говоришь, что он в больнице. Мецената твоего убили, да еще и ты труп нашла. Но к твоим странностям я как-то привык. Поэтому лучше с тобой поживу. И одиноким я себя не чувствую никогда, можно подумать, ты не знаешь!

То, что Митька разговаривает с ней, как будто взрослый в их паре он, а она неразумная маленькая девочка, все время творящая глупости, Лене показалось умильным. Однако важно сейчас было не то, что сын все понимает и вообще как-то быстро вырос.

– Митя, а в чем папина странность, я не поняла? – сказала она, потому что не один Дмитрий Макаров мастерски умел вычленять в любом разговоре главное. Черт, и почему сейчас она снова его вспомнила?

– Мам, его полдня не было дома, хотя еще утром у нас с ним были вполне понятные планы. Я, конечно, понимаю, что из-за работы можно сорваться на несколько часов, и не требую, чтобы со мной возились как с маленьким. Но, мама, – в этом месте сын понизил голос, – папа вернулся домой весь в крови.

– Что-о-о-о?

– У него были все руки в крови, и штаны, и рубашка, и кроссовки. Он уже полчаса из ванны не выходит, отмывается. А кроссовки так и стоят в прихожей, под ними уже лужа натекла. Мама, я боюсь! Пожалуйста, приезжай! Надо посмотреть, вдруг он ранен, и ему нужна помощь.

Внутри у Лены черти отплясывали джигу.

– Я не думаю, что он ранен, – медленно сказала она. – Мне кажется, это не его кровь. Но ты прав, Мить, я сейчас же приеду и заберу тебя.

До дома бывшего мужа она долетела за считанные минуты. Костя, который никогда не считал, что Лена занимается чем-то стоящим, вчера выспрашивал про ее работу. При этом она сказала, что они с сыном в гостях у Дани, а потому вычислить, зачем именно она приехала к старому другу, бывший муж вполне мог. Как и приехать ночью к Еропкину, чтобы попытаться найти проклятый турмалин, а не найдя, устроить пытки инвалида, который даже сопротивляться по-настоящему не в состоянии.

На этой мысли Лену сильно затошнило, и она испугалась, что сейчас испачкает салон машины, да и Митьку будет не забрать. Тот Костя, которого она знала, с которым прожила несколько лет, не мог изрезать живого человека. Или все-таки мог? Лена вспомнила, как однажды, всего один раз, но муж ударил ее кулаком в лицо, чудом не сломав нос. Даня тогда потребовал, чтобы она собрала его вещи и выставила Костю из квартиры ее родителей и из своей жизни. Она сомневалась, – не хотела, чтобы Митька рос без отца. Но Даня жестко сказал, что мужчина, единожды опустившийся до того, чтобы ударить женщину, обязательно сделает это снова.

Она позвонила сыну, когда приехала во двор Костиного дома, и велела спускаться. Видеть мужа и слушать, как он будет врать, не хотелось. Спустя три минуты сын открыл дверь машины и с облегчением залез на пассажирское сиденье, сосредоточенно пристегивая ремень безопасности.

– Ну, что там с папой?

– Он цел. Вышел из ванной, ни одной царапины. Так что с ним все в порядке. Я спросил, что случилось, но он буркнул: это не мое дело. Тогда я сказал, что ты меня сейчас заберешь. И знаешь, мне показалось, что он даже обрадовался.

Пожалуй, Лена понимала, почему.

– Ладно, сын, – сказала она и тронула машину с места. – Поехали домой. К нам сейчас Шура придет, и мы вместе с ней обязательно придумаем, что делать дальше.

– С чем именно? – Митька действительно был уже взрослым, по крайней мере, интонации считывал на раз. – Мам, у тебя неприятности? Как у папы? Я вам обоим мешаю с этим разбираться?

– Ну что ты, сыночек, – Лена, не отводя глаз от дороги, потрепала сына по голове. – Ты мне никогда не мешаешь. А неприятности у меня, конечно, есть. Только к папиным они отношения не имеют. Мы с ним сами по себе. Не волнуйся, со своими я обязательно разберусь.

У подъезда на лавочке сидела Шура, как всегда, невообразимо прекрасная.

– Беседина! – закричала она, вспугивая голубей и проходящую мимо старушку. – Где тебя носит, я не понимаю? Мы же договаривались на четыре часа!

– А уже четыре? И разве мы договаривались на конкретное время? – вяло возразила Лена, обнимая подругу.

– Нет, ну в Москве я приземлилась в половине седьмого, выехала из аэропорта в начале восьмого. Как ты думаешь, сколько мне было нужно времени, чтобы доехать до родного города, распаковать вещи, принять душ и помчаться к тебе? Ты чего такая бледная, Беседина? Митька, привет!

– Привет, Шур. – От торнадо, производимого маминой подругой, сын немного уставал.

– Так, пошли в квартиру, – распорядилась Лена. – Там я тебе все расскажу.

– Нет, ты скажи, что-то еще случилось? – не на шутку переполошилась Шура. – Я ж как чувствовала, что нельзя тебя без присмотра оставлять!

– Даня в больнице.

– Этот твой безногий инвалид? – душевной чуткости в Шуре Персиянцевой было немного, но, надо признать, цинизм ей шел, как севший идеально по фигуре костюм, подчеркивавший остальные достоинства. – И что с ним случилось?

Лена глазами показала на Митьку. Рассказывать при сыне о муках, которые вытерпел Даня, было совершенно невозможно. Шура моргнула, что поняла. Поднявшись в квартиру, Лена быстро накрыла на стол, дождалась, пока Митька поест, выслушала за это время подробный отчет о Шуриной поездке в Сочи, в очередной раз оценив прекрасный слог подруги.

Рассказывала Шура вкусно и сочно, поскольку обладала чувством юмора и острым языком, не скупясь на острые комментарии. Если бы Лена не была взволнована и расстроена, то она бы уже хохотала вовсю над описанием соседей по гостинице, таксистов, готовых возить прекрасную Шуру бесплатно, торговца разливным вином и продавцов персиков. Но сегодня Лене было несмешно, поэтому время от времени она лишь выдавливала из себя вежливую улыбку, погруженная в тревожные мысли.

Наконец, Митька ушел в свою комнату. Лена плотно притворила кухонную дверь и быстро рассказала подруге о сработавшей с утра тревожной кнопке, отправленном на спасение Дани Дмитрии Макарове и той печальной картине, которую застала в Излуках она сама.

– Ужас какой, – Шурину смешливость как рукой сняло. – Это кем же надо быть, чтобы резать живого человека? Беседина, а ты вообще понимаешь, что именно у него пытались узнать?

Лена открыла рот, чтобы рассказать подруге о найденном рубине Цезаря и тут же снова его закрыла. Объяснить, почему она вообще забрала камень, рациональной и правильной подруге она ни за что бы не смогла. Ее поступок Шура наверняка сочла бы идиотизмом. Собственно говоря, именно этим он и являлся. В решении втянуть в эту историю Даню тоже не было ничего хорошего.

Вина перед другом к вечеру разрослась в Елене так сильно, что в легких фактически не осталось места для воздуха. Услышать, что она чуть не убила Даню, из уст Шуры Лене было невыносимо. Да и обсуждать историю камня, оказавшегося турмалином, и совпадение этого факта с названием фирмы Макарова, ей сейчас тоже не хотелось. Позже. Она обязательно расскажет все Шуре позже. Правда, и врать подруге тоже неправильно. Шура этого не заслуживала.

– У меня есть две версии, – сказала Лена уклончиво. – Во-первых, Даня – ювелир, а потому преступники, знающие, что он живет один и работает с драгоценными металлами и камнями, могли давно решить его обокрасть. Во-вторых, если учесть, что в доме Яковлева был найден тайник, то убийца Беспалова, явно охотящийся за чем-то ценным, мог решить, будто это у меня. А я, в свою очередь, отвезла это Дане.

– Почему Дане? – не поняла Шура.

– Тайник совсем маленький, то, что могло в нем лежать, явно тоже невелико по размерам. Например, бриллиантовое кольцо или старинные серьги. Если бы я их нашла, то могла бы отправиться к Дане именно потому, что он – ювелир.

– А ты что-то нашла? – деловито уточнила Шура.

– Да ничего я не находила, – Лена в этот момент испытывала такое отвращение к самой себе, что ее снова затошнило. – Я же тебе утром говорила: тайник оказался пуст. В нем лежала коробка из-под леденцов. Не было в ней никакого кольца или серег. Но преступник же об этом не знает! Он-то думает: там что-то было.

– Слушай, ты совсем юродивая или прикидываешься? – в голосе Шуры звучала откровенная злость. – Не понимаешь: если ты права, то тебе угрожает опасность? Из-за того, что лежало в этом тайнике, уже убили двух человек…

– Даня жив! – возмутилась Лена. – И состояние у него стабильное. Так врачи говорят.

– Да какая разница? Не добили дома, доберутся в больнице.

– Не добьют, у палаты полицейский пост выставили. Так что за Даню теперь можно не волноваться.

– Да мне и в голову бы не пришло за него волноваться, – Шура практически кричала, но так как делала это шепотом, чтобы не напугать Митю, то получалось не страшно, а немного смешно. – Положить мне на него прибор четыре раза! Я за тебя, дуру, переживаю. А если кто-то из твоей спины начнет ремни вырезать? Или из Митькиной? – она кивнула на закрытую дверь.

– Да не пугай ты меня, – Лена тоже начала сердиться, – мне и самой страшно. – Шура, я не виновата, что оказалась втянута в эту историю. Совершенно очевидно, что Беспалов тоже искал этот… предмет. Просто он не знал про знак Палеологов, а потому не ведал, где именно искать. А преступник знал, просто не успел. И из этого можно сделать только один вывод.

– Какой? – в голосе Шуры слышался неподдельный интерес.

– К информации о том, что где-то в старинном особняке спрятано сокровище, они пришли разными путями. То есть получили ее из разных источников.

– Понять бы еще, где это самое сокровище сейчас, – заметила Шура. – Глядишь, эта жуткая история, наконец, закончилась бы.

– Рано или поздно все заканчивается, – пожала плечами Лена. – Я уверена, что полиция во всем разберется. А Даня, когда придет в себя, им поможет.

– В твоей вере в полицию есть что-то трогательное, – Шура плеснула в бокал красного вина из пузатой бутылки, которую принесла с собой. – Ничего они не умеют, и никого никогда не найдут. Так что ты, Беседина, лучше подумай, не пожить ли вам с Митей какое-то время у меня. В своей квартире тебе оставаться явно небезопасно.

– Шур, но мы будем тебя стеснять? – запротестовала Лена, понимая, что делает это, скорее, из приличия. Перспектива провести ночь в своей квартире пугала ее до дрожи. – Кроме того, у меня же еще Помпон.

– Твой Помпон прекрасно жил у меня, пока ты осенью болела. Он, правда, так и не простил медицинские манипуляции, связанные с изгнанием паразитов, но ничего, перетопчется. Ты меня не стеснишь ни капли, а Митьку, может, к твоему благоверному отправить?

– Ой, Шур, к Косте нельзя, – торопливо сказала Лена. – Понимаешь, это звучит ужасно глупо, но, кажется, он может иметь отношение к нападению на Даню.

И она рассказала подруге, как Митька застал вернувшегося домой отца в крови.

– Час от часу не легче, – пробормотала Шура. – Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Вот что, Беседина, прямо сейчас собирайтесь и поехали ко мне.

Собиралась Лена недолго. Запасное белье, несколько чистых футболок себе и сыну, зарядка для телефона, ноутбук с рабочими материалами, косметичка, – хотя зачем она в такую жару? – пакет с кормом для Помпона, его любимая игрушка и миски. Все. Шура за сборами подруги наблюдала иронически, но молча.

– Ты точно ничего не забыла? – спросила она, глядя на два рюкзака, Ленин и Митькин, да пакет с собачьими «приблудами».

– Точно. Лето же, не зима, свитер не понадобится. Заехать домой всегда можно, да и не думаю я, что мы надолго у тебя загостимся. Шур, я твою иронию по отношению к полиции не разделяю и уверена, что они во всем разберутся.

– Дай бог, дай бог. Поехали.

Митька к необходимости какое-то время пожить у Шуры отнесся как к приключению. К счастью, происходящая вокруг неразбериха никакой тревожности у него не вызвала. Ну, и хорошо. Не хотелось бы после того, как эта история закончится, к детскому психологу ходить. И ко взрослому, впрочем, тоже.

Лена была уверена, что после сегодняшнего дня, выдавшегося столь напряженным, точно не заснет, но провалилась в небытие сразу же, как только голова коснулась подушки на расстеленном Шурой диване. Когда она проснулась, с кухни уже доносились звонкие голоса Шуры и Митьки, которые завтракали, не будя ее. Рядом с диваном лежал только унылый Помпон, чья нелюбовь к Шуре была так велика, что не пересиливалась даже ароматом свежих сырников, до которых пес был охоч. Шлепая босыми ногами по теплому полу, Лена приплелась на кухню. Помпон радостно пошел за ней.

– Что, противная собака, – шутливо обратилась к нему Шура, – не торгуешь принципами? Мамку дождался? Доброе утро, Ленок.

– И вам доброе, – откликнулась Лена и поцеловала сына во вкусно пахнущую макушку. – Мить, ты Помпона вывел?

– Конечно, мам, – с легкой укоризной сказал сын. – Правда, Шура запретила уходить из двора и, кажется, всю прогулку наблюдала за мной в окно.

– Я на всякий случай, – вскинулась Персиянцева. – Береженого, как говорится, бог бережет. Лен, ты мне лучше скажи, как мы Митьку одного дома оставим? Тебе ведь на работу?

– Конечно, на работу, – согласилась Лена, наливая кофе из стоящей на плите турки. – Сегодня бригада на дом выходит и материалы завозят, я никак не могу день пропустить. А ты? Ты ведь в отпуске.

– Отпуск, конечно, дело святое, но у меня на сегодня две консультации и одна операция, – сообщила Шура. – Прошлую неделю я изволила быть в отъезде, так что мои лохматые пациенты и так с трудом меня дождались. На приеме, конечно, обойдутся, но часов до двух я точно буду занята.

– Что я один не побуду? – изумился Митька. – В комп можно игру скачать, Шур?

– Можно, конечно.

– Ну, вот. Поиграю, английским позанимаюсь, снова поиграю, потом с Помпоном в парк сходим.

– Нет! – хором воскликнули Лена и Шура. – Из дома не выходи.

– Ладно. Хотя вы какие-то странные.

– Мить, я постараюсь до обеда сделать все наиболее важное, а потом приеду, – сказала Лена. – Или Шура вернется, это мы с ней по телефону решим. Ты до этого времени не выходи никуда, пожалуйста. И если папа позвонит, никуда с ним не езди. Ладно?

– В больницу заедешь? – спросила Шура.

– По обстоятельствам. С самого утра позвоню. Если Дане лучше, то, конечно, поеду к нему, а если нет, – голос Лены дрогнул, – то смысла в этом не будет никакого.

Шура сочувственно погладила ее по плечу, и Лена благодарно улыбнулась.

– Ладно, я побежала, – Шура сунула чашку в раковину и выскочила из кухни, – Ленка, не дрейфь, будем на телефоне, Митька, из дому ни шагу!

Словно ураган пронесся по комнатам, хлопнула входная дверь и все стихло. Помпон тявкнул из-под стола, выпрашивая сырник. Теперь, когда Шура ушла, он явно почувствовал себя вольготнее. Лене стало смешно.

– Ладно, сынок, – сказала она и сунула собаке половину сырника, отправив вторую себе в рот и залпом допивая кофе. – Я тоже ухожу. Пожалуйста, никому не открывай и, если произойдет что-то странное, сразу звони. Хорошо?

– Хорошо, – покладисто согласился сын, – мам, у вас с Шурой шпиономания?

– Мы с Шурой давно живем, а потому знаем, что лучше перестраховаться, чем потом кусать локти. С Петром Алексеевичем беда и с Даней тоже. Мы с Шурой не хотим, чтобы она приключилась с тобой. Поэтому обещай мне, что сделаешь так, как я сказала. И за Помпоном приглядывай, хорошо?

– Можешь на меня положиться, – солидно сказал сын. – Мы с Помпоном тебя не подведем.

* * *

С утра Дмитрий собирался на объект, куда должны были завезти первые материалы, однако неожиданный звонок вдовы заказчику спутал все его планы.

– Дмитрий Михайлович, это Галина Беспалова, – услышал он, приняв звонок с незанесенного в адресную книгу номера и удивился, не очень понимая, почему эта женщина может ему звонить.

– Здравствуйте, Галина Леонидовна, – вежливо ответил он, не выдав своего недоумения.

– Вы сказали, что я могу к вам обратиться, если мне будет нужна помощь. Полицейские дали разрешение на похороны, я хочу, чтобы они состоялись послезавтра, то есть в среду. Не могли бы вы помочь с организацией? Конечно, у меня есть друзья, но, как выяснилось, в такую скорбную минуту рассчитывать особенно не на кого. Все, разумеется, готовы прийти на прощание, но в организационных моментах мне нужна помощь.

Дмитрий вздохнул, потому что заниматься похоронами искренне не любил. Более того, ненавидел. Впрочем, у него в фирме были толковые помощники, на которых можно было повесить любую рутину, так что он тут же воспрял духом. Если он не согласится, то вдова привлечет Елену Беседину. Та то точно отказаться не сможет, а ей в последние дни и так забот хватает.

– Я собираюсь на работу, по дороге готов заехать к вам, чтобы все обсудить, – сказал он, мимолетно огорчившись, что визит в дом Яковлева, точнее, возможность увидеть там Беседину откладывается.

– Спасибо, Дмитрий Михайлович, я буду вас ждать.

Он не успел выйти из дома, как телефон зазвонил вновь. На этот раз это оказалась Коко. Дмитрий снова вздохнул.

– Доброе утро, Кать, – сказал он.

– Димочка, а ты когда ко мне приедешь? – услышал он сладкий, как патока, голос и скривился, словно от сладкого у него заболели все зубы разом.

– Кать, так мы же вроде договорились, что я больше к тебе не приду.

– Мы не догова-аривались. Ты был не в настроении, я понимаю. И не сержусь.

– Это хорошо, что ты не сердишься, но я и сейчас не в настроении, Кать. И никогда уже в нем не буду. Прости, но давай поставим на этом точку.

– Ди-и-им, – капризно протянул голос, – ну что ты такое говори-ишь. Ну, я же тебя люблю-у-у-у.

– Что ты меня? – Дмитрий не выдержал и звонко расхохотался. Он похлопал себя по карманам, проверяя бумажник и ключи от машины, вышел из дома, запер его и придирчиво проверил дверь. В такие времена живем, что это явно нелишнее. – Кать, ну, не позорься, ей-богу. Чего тебе надо-то? Денег? Давай переведу, только имей в виду, что это в последний раз.

– Мне не нужны деньги, – тихо сказала Коко. Голос у нее неуловимо изменился, как будто она собиралась заплакать. – Дим, мне, правда, надо с тобой поговорить. Приезжай, пожалуйста.

– Катя, я не могу приехать, – терпеливо пояснил он, чувствуя себя мухой, попавшей в густой сахарный сироп. Бейся теперь из последних сил, пытаясь вырваться. – Сейчас меня ждет вдова Беспалова, а потом мне на объект надо.

– Тогда вечером приезжай, после объекта, – покладисто согласилась Коко. – Я все приготовлю, как ты любишь. Димочка, пожалуйста!

– Вечером я занят, – сообщил Дмитрий. Поддаваться на ее уговоры он не собирался. От одного только воспоминания о ее кукольном личике и гладком упругом теле его почему-то начало мутить. И как он только мог в кровать с ней ложиться? – Катя, скажи сейчас, что ты хочешь, и я поехал.

– Куда поехал? К своей вдове?

– Она не моя вдова, Кать. Во-первых, я еще жив, а во-вторых, она, в принципе, не моя. Ты извини, но Галина Леонидовна действительно меня ждет, я обещал ей помочь с похоронами мужа.

– Хорошо, езжай, – неожиданно согласилась Коко и отключилась.

Дмитрий пожал плечами и сбежал с крыльца. До дома Беспаловых он добрался минут за двадцать. Несмотря на раннее утро, термометр уже показывал двадцать шесть градусов, день обещал быть жарким. От асфальта, не успевшего охладиться за ночь, поднималось легкое марево, в воздухе висел смог. В Излуках его не было, а сразу после въезда в городскую черту он появлялся и уже никуда не исчезал.

Дмитрий припарковал машину перед воротами беспаловского дома, подошел к калитке и уже собирался нажать на звонок висевшего на ней домофона, как вдруг услышал:

– Димочка…

Не веря своим ушам, он повернулся и теперь не поверил уже глазам. Перед ним стояла Коко. Волосы ее были небрежно завязаны в хвост, на лице минимум косметики, даже надутые губы не накрашены. На девушке были короткие шорты, открывающие упругие ягодицы, и топ на тонких лямочках, под которым, естественно, не наблюдалось бюстгальтера. Грудь вздымалась в вырезе – Коко тяжело дышала, как будто после быстрого бега.

– Ты как здесь оказалась?

– Ты сказал, что поехал сюда, а мне действительно нужно с тобой поговорить.

Быстрым шагом Дмитрий подошел к девушке, стоящей напротив окон, и взял ее за крепкое, совсем не дворянское запястье. Ничего общего не было у них с тонкими аристократическими руками Елены Бесединой. Коко тряхнула грудью, явно привлекая его внимание, но Дмитрий не проявил ожидаемой реакции, – ее прелести оставляли его совершенно равнодушным. Макаров вдруг понял, что его вкусовые пристрастия как-то в одночасье изменились, правда, не знал, хорошо это или плохо.

На окне дома Беспаловых шевельнулась тяжелая штора, будто кто-то смотрел на них из-за гардины. Дмитрий внезапно рассердился, будто его застали за чем-то постыдным.

– Катя, если тебе так невтерпеж, что ты умудрилась приехать сюда с другого конца города еще раньше меня, хорошо, давай, говори. Только имей в виду, что у меня совсем мало времени.

– Дима, я совершенно уверена, что за мной следят, – выпалила Коко, словно, пытаясь уложиться в отведенное Макаровым время.

– Что-о-о-о? – он был готов услышать, что угодно, кроме этого.

– За мной следит какой-то человек, – плаксиво повторила Коко и сморщилась. Сейчас она совсем не выглядела красивой. – Я не знаю, что мне делать, Дима, и я боюсь. Понимаешь?

– Кать, ты что, американский шпион? Прячешь какие-то фантастические сокровища? Или, может, стала нечаянной обладательницей государственной тайны? Кому надо за тобой следить, скажи на милость?

– Откуда я знаю, кому, – девушка все-таки заплакала. Крупные прозрачные слезы стекали из ее глаз и капали на топ, оставляя на нем некрасивые пятна. – Помнишь, ты рассказывал, что нашел в доме Яковлева тайник? А вдруг за мной следят из-за этого? Люди думают, ты забрал то, что лежало в том тайнике, и спрятал у меня. Ты же после этого прямо ко мне поехал.

Дмитрий вспомнил кровавое месиво на спине Дани Еропкина и содрогнулся. А что если Коко права? Тогда получается, у Еропкина искали именно то, что лежало в тайнике. Ведь после того, как схрон в печи был обнаружен, Макаров и правда поехал к Коко, а Беседина встречалась со своим другом Даней. Да еще кровавый след в его собственном доме, который оставил неизвестный злоумышленник, вовремя заметивший камеру видеонаблюдения… Дмитрий оттер этот след вчера вечером, чтобы не смущать домработницу, но отпечаток же действительно был!

За себя он ни капли не боялся. Предупрежден, значит, вооружен. И преступника, вздумай тот вернуться, был готов встретить во всеоружии. Но Елене Бесединой угрожала несомненная опасность, как, впрочем, и Коко. Дурочка не заслуживала пыток только из-за того, что связалась с ним.

– Ты не споришь, – горько сказала девушка. – Значит, понимаешь, что я могу быть права. Дима, мне страшно!

– Не бойся, я смогу тебя защитить. Расскажи-ка мне лучше, как он выглядит?

– Кто?

– Тот человек, который за тобой следит.

– Так они разные все время. Просто у меня все время кто-то сидит на площадке. Я в глазок вижу. И еще, когда я в магазин хожу, за мной кто-то идет. Это все мужчины, молодые. А лица не видно, они же в капюшоне.

– Кать, если лица не видно, то откуда ты знаешь, что они молодые? – Дмитрий вдруг как-то разом устал, как будто было не начало дня, а глубокая ночь. – И как можно ходить в капюшоне в такую жару?

– Откуда я знаю, как? – возмутились Катя. – Дима, ты если не хочешь меня защищать, то так и скажи. Это же ты меня в неприятности втянул.

– Ладно, с капюшонами и возрастом твоих соглядатаев мы потом разберемся. Катя, сейчас езжай домой, запрись и никому не открывай. При свете дня тебе ничего не грозит, а до ночи я закончу со своими делами и решу, что с тобой делать.

– Дима, а можно я у тебя сегодня переночую? – робко спросила Коко. – Я, правда, боюсь дома. Забери меня к себе, а?

Никогда Дмитрий Макаров не привозил женщин в свой дом. Это было раз и навсегда заведенное правило, и изменять ему он не собирался.

– Решим, – уклончиво сказал он. – А сейчас иди, мне действительно пора.

Домофон на калитке открылся сразу, как только Дмитрий нажал на кнопку, словно Галина Беспалова, увидев его в окно, поджидала у двери. Пройдя по мощеной дорожке, Дмитрий поднялся на крыльцо – дверь уже была распахнута. На пороге стояла Галина, которая при виде Макарова схватила его за руку, втянула внутрь и захлопнула дверь. Ее напор немного ошарашил его, потому что раньше подобной экспрессией вдова не страдала, двигаясь медленно и с достоинством.

– Откуда вы знаете эту девицу? – требовательно спросила она.

Дмитрий недоуменно уставился на Беспалову, не понимая, кого она имеет в виду. Ах да, штора на окне!

– Вы о Коко? – на всякий случай уточнил он. – Это моя знакомая, а что?

– Коко, – с отвращением в голосе повторила Беспалова. – Ну да, таких дам полусвета всегда называли кличками. Жужу, Зизи, Мими… Тьфу, гадость!

– Муму, – с готовностью подхватил Дмитрий. – Галина Леонидовна, у меня такое чувство, что вы сейчас тоже с удовольствием отдали бы приказ кого-нибудь утопить. Могу я поинтересоваться, что случилось?

– У этой дряни был роман с моим мужем, – с отчаянием в голосе произнесла вдова и неожиданно закрыла лицо руками.

Большие серебряные перстни дрожали на длинных, изящных, немного сухих пальцах, неумолимо выдававших возраст хозяйки.

– Что-о-о? – изумился Дмитрий. – Галина Леонидовна, вы ничего не путаете?

– Я не могу путать то, что имеет прямое отношение к моей жизни, – сказала женщина, ее голос звучал глухо из-за сомкнутых на лице ладонях, впрочем, она опустила руки, видимо, собрав остатки собственного достоинства. – Эта ваша Коко окрутила Петю в феврале. Он тогда уже принял решение взять в реставрацию дом Яковлева, вел переговоры с властями и в какой-то момент почти перестал бывать дома. Приходил поздно вечером вымотанный. Я была уверена, что это из-за дел, связанных с особняком, но потом узнала: у него появилась эта… содержанка. Поверьте, я не следила за ним, просто она прислала ему сообщение, когда он был в ванной комнате. Телефон остался на кровати, и я невольно прочитала появившийся на экране текст. Он был совершенно непотребным, если вы понимаете, о чем я.

Дмитрий некстати вспомнил, что вытворяла Коко в постели с ним, и невольно покраснел. Вдова удовлетворенно кивнула, правильно оценив его смущение.

– Вижу, что понимаете.

– Галина Леонидовна, я не знаю, что сказать… Не думаю, что у вас были поводы для беспокойства. Коко, то есть Катерина, относится к такому сорту женщин, которые периодически могут появляться в жизни любого мужчины. Но они как бабочки-однодневки, если вы теперь понимаете, о чем я.

Беспалова улыбнулась.

– Дмитрий Михайлович, я ни минуты не волновалась, будто мой муж может настолько увлечься этой девкой, что оставит меня. Мы с ним были не просто супругами, а партнерами, в лучшем смысле этого слова. У нас было общее дело, а потому он никогда бы от меня не ушел. Просто эта… – Галина употребила крепкое словцо, которое в этих стенах и из ее уст звучало совершенно неуместно, – была дешевкой, недостойной Петиного внимания. Он всегда выбирал самые дорогие вина, самые изысканные закуски, самые раритетные вещи… Во всем… И этот его внезапный отход от канона вселял в меня тревогу. А теперь я тревожусь еще больше.

– От чего же?

– Параллельно с моим мужем эта особа крутила роман еще и с вами. Дмитрий Михайлович, я слишком давно живу на свете, чтобы верить в подобные совпадения. Поэтому из того, что я только что увидела, напрашиваются два вывода. Либо вы – тот самый человек, который подложил эту потаскуху под моего мужа, либо кто-то еще подсунул ее как грязную тряпку вам обоим. И оба эти вывода заставляют задуматься, а с какой целью это было сделано?

Логика в ее словах была настолько убийственной, что Дмитрий на мгновение перестал дышать. Когда и как в его жизни появилась Коко? Ну да, уже после того, как он договорился с Беспаловым о том, что возьмет объект, и подписал контракт. Когда он рассказал девушке о пустом тайнике, она фактически вытолкала его из кровати и судорожно куда-то засобиралась, а спустя несколько часов напали на Даню Еропкина. Сейчас же Коко преследует его, утверждая, что за ней следят, при этом несет какую-то околесицу и набивается к Макарову в дом. Тот самый дом, в который один раз уже пытался проникнуть злоумышленник. Вот ведь черт…

– Я разберусь, Галина Леонидовна, – заверил Дмитрий. – Но вы совершенно правы, это не случайность. Я думаю, что преступник, убивший Петра Алексеевича, искал сокровище, запрятанное во вделанном в печь тайнике.

Беспалова захватала ртом воздух и взялась за сердце.

– Что?

– Мы с Еленой Николаевной обнаружили тайник, вмонтированный в печь в одной из гостиных, – пояснил он.

– Боже мой? И что было дальше?

– Мы вызвали полицию, которая изъяла из тайника пустую жестяную коробку.

– Пустую? – лицо Беспаловой было бледным как простыня.

– Да. Возможно, убийца вашего мужа хладнокровно обыскал дом и забрал то, ради чего приходил. Но я в это не верю.

– Почему? – одними губами спросила Беспалова. Губы были синие и дрожали.

– Тогда он бы не продолжал искать то, что лежало в тайнике.

– А он продолжает?

– Да, и весьма настойчиво. Полагаю, этот человек достаточно хладнокровен для того, чтобы убивать и пытать людей, но даже ему не хватило выдержки обыскивать дом сразу после убийства. Он не был готов, что столкнется в особняке с Петром Алексеевичем и, совершив убийство, растерялся и убежал.

– Но я не понимаю, – голос у Беспаловой был тонкий и жалобный, – если он не забрал то, что лежало в печи, – господи, подумать только, в печи! – и продолжает это искать, то почему тогда тайник оказался пуст?

– Я не знаю, Галина Леонидовна, – пожал плечами Дмитрий. – Когда мы его открыли, в жестянке, лежащей в схроне, ничего не было. Кстати, а вы, случайно, не знаете, что именно там должно быть?

Дрожащие губы сомкнулись в узкую, плотно сжатую линию.

– Понятия не имею, – твердо сказала вдова.

К взаимному облегчению они перешли к обсуждению похорон. Выслушав пожелания, Дмитрий связался со своим сотрудником, которому собирался поручить организационные хлопоты, коротко дал инструкции, велел связаться с Галиной Леонидовной и все обсудить, согласовал сумму расходов, в которую Беспалова собиралась уложиться, и отбыл восвояси.

Летний воздух опахнул легкие жаром, но Дмитрию дышалось на улице гораздо легче, чем в старинном, сегодня напомнившем ему склеп, особняке. Беспалова точно знала, что именно было спрятано в старом доме. Знала и скрывала. О разговоре с ней, а также о Коко нужно было срочно сообщить брату. Сев в машину и запустив двигатель, Дмитрий развернул на себя форсунки кондиционера, набрал номер и четко поведал все, о чем ему только что стало известно.

Женька был профессионалом, поэтому уточняющих вопросов задал всего пару, не больше. Договорившись о том, что делать дальше, они расстались, после чего Дмитрий отправился к дому Яковлевых, откуда ему уже несколько раз звонил бригадир строительной бригады, уточнявший, куда заносить и в какие комнаты складывать привезенные материалы. В голове был такой сумбур, что хотелось открыть ледяную воду и сунуть голову под кран. Все вокруг было очень сложно, а сложностей Дмитрий Макаров не любил.

Беседина, естественно, была уже на объекте, правда, замечаний по поводу его опоздания не сделала. Ее мысли, казалось, блуждали где-то далеко, по крайней мере, лицо у нее было тревожное и отрешенное, словно сновавшие вокруг рабочие, таскающие доски, фанеру и инструменты, не имели к ней и ее работе никакого отношения.

– Как ваш друг? – спросил Дмитрий.

– Все так же. В себя не пришел, но угрозы жизни нет. Спасибо, что поинтересовались.

– Мне кажется, я теперь имею к нему некое отношение, – пожал плечами Дмитрий. – Ночь прошла спокойно? А то я немного волновался.

– Да, мы с Митькой пока переехали к моей подруге.

– Это хорошо, я и сам хотел вам предложить пожить где-нибудь вне дома. Этот человек не успокоится, пока не найдет то, что ищет. Кстати, а вы знаете: Беспалова в курсе того, что в доме был спрятан клад?

– Галина? – она удивилась так натурально, что Дмитрий сразу поверил. – Нет, откуда? Хотя, если хорошенько подумать, то в этом нет ничего удивительного. Петр Алексеевич брал в реставрацию дома, потому что искал спрятанный в них клад. Он просто не знал, в каком именно доме он находится, и про эмблему династии Палеологов, которая являлась ключом к тайнику, тоже. А вот убийца знал.

– То есть клад ищут не один человек, а несколько, – задумчиво сказал Дмитрий. – Да, признаться, я тоже пришел к такому выводу. Только это вносит излишнюю сумятицу, делая задачу слишком сложной. А правильные решения всегда простые, Елена Николаевна.

Она как-то странно на него посмотрела, словно подозревала: он может быть одним из тех, кто ищет клад. Хотя Дмитрий вообще был не уверен, что в тайнике что-то лежало. Жестяную коробку могли опустошить сто лет назад.

– А почему вы назвали свою фирму «Турмалин»? – спросила Беседина без всякого перехода и впилась в его лицо глазищами, как будто от ответа зависела чья-то жизнь.

Он хотел было ответить, что ее это не касается, но вдруг понял: ей почему-то действительно важно это знать.

– Папа подарил маме на свадьбу кольцо с турмалином, – сказал он, нехотя, словно через силу. Это было слишком личной частью его семейной истории, а делиться личным Дмитрий давно зарекся. – В те времена жили небогато, он несколько месяцев жил впроголодь, чтобы на него накопить. Мама всю жизнь это кольцо бережет и почти никогда с ним не расстается. Отец рано умер, мама нас с братом поднимала одна, и только однажды заложила кольцо в ломбарде, когда я открывал свою первую фирму и очень нуждался в деньгах. Сделка, в которую я тогда вложился, к счастью, выгорела, и кольцо я выкупил, но турмалин с тех пор стал для меня чем-то вроде талисмана. Поэтому, когда я создавал свое нынешнее предприятие, совершенно белое, легальное, крупное и с хорошей репутацией, я выбрал это название. А что?

– Нет, ничего, – поспешно сказала Беседина и отвернулась, чтобы он не видел ее лица, только затылок с разлетающимися кончиками искусно постриженных волос, открывающих тонкую, очень длинную шею.

От вида ее шеи у него в голове что-то сдвинулось и, кажется, взорвалось. Желание шагнуть, наклониться, прижаться к чуть выпирающему нижнему позвонку, атланту, губами было таким сильным, что Дмитрий, сдерживаясь, даже застонал. Не хватало еще ее напугать! Впрочем, его стона она все равно испугалась, – повернулась стремительно, заглянула в лицо с тревогой.

– Вам что, плохо?

– Мне нормально, – проскрежетал Дмитрий, хотя от ее распахнутых, прозрачных, тревожных глаз ему сделалось совсем уж нехорошо. При виде едва сдерживаемых топом прелестей Коко он вообще ничего не испытал, а от позвонков и глаз Елены Бесединой фактически терял над собой контроль. Сцепив зубы от накатившей волны желания, он быстрым шагом вышел из гостиной, в которой они разговаривали, не видя дороги нашел кухню, отвернул приржавевший кран и все-таки сунул голову под струю воды. К счастью, именно ледяной, от которой сразу заломило затылок. Господи, спасибо тебе!

– У вас что, обморок? – деловито поинтересовался голос за спиной.

Оказывается, она притащилась за ним. Но ломота в затылке уже успела вытеснить все остальные ощущения, поэтому Дмитрий без проблем разогнулся и повернулся к Елене, позволяя воде стекать на льняную рубашку.

– Жара, – коротко пояснил он. – Ничего страшного, уже прошло.

У нее зазвонил телефон, Елена, извинившись, отошла к окну.

– Да, Шур, привет, – услышал Дмитрий и вдруг расстроился.

У этой женщины своя жизнь, в которую ему нет хода. И в этой жизни был Даня Еропкин, о котором Беседина беспокоилась и заботилась, был рассудительный мальчик Митя, лохматая собака со смешным именем Помпон, и еще неизвестный Шура, с которым она разговаривала с какой-то веселой нежностью.

– Я на объекте, думаю, что освобожусь часа через полтора и поеду к Митьке. А ты освободилась уже?

Шура оказалась женщиной, и Дмитрий немного приободрился.

– Да, операция, я помню. У Даньки все без изменений, поэтому в больницу я не поеду. Нет, домой тоже, у меня еще чистые трусы не кончились.

Она засмеялась и вдруг, осознав, что Макаров ее слышит, смутилась и быстрыми шагами вышла из кухни, оставив его одного. Немного подумав, Дмитрий снова открыл кран и сунул голову под воду.

* * *

1921 год

Бывший городской голова, ныне помощник заведующего бюро по сбору отбросов в губернском совете народного хозяйства Николай Пантелеевич Яковлев сидел в одной из комнат своего бывшего особняка и тер виски в глубоком раздумье. Дом был конфискован еще два года назад и теперь в нем располагался приемный пункт вторсырья, в котором скупали резину, тряпье и кости. К счастью, бывший градоначальник все равно мог здесь бывать, хотя бы по долгу службы.

Имение за городом ему теперь тоже не принадлежало: на землях бывшего образцового частного хозяйства, куда когда-то выписывались семена сельскохозяйственных культур из Швеции, где занимались селекцией и выводили новые сорта ржи, закладывались основы мелиорации и производилось до ста тонн молока в год, расположился основанный большевиками совхоз.

Руководил им старший сын Яковлева Георгий Николаевич, считавшийся крупным специалистом по земледелию, правда, за всеми его поступками и решениями приглядывал назначенный для этого комиссар. Но все-таки сын был при деле, да и все заложенное и взлелеянное им окончательно порушить пока не давал.

Сказать того же самого о себе Николай Пантелеевич не мог. Привычная налаженная жизнь давно уже улетела в тартарары. И только давным-давно данное себе и пока так и не выполненное обещание удерживали его от того, чтобы разом попрощаться с этим новым миром, в котором ему, со всем его опытом и добрыми делами на благо родного города, не было больше места.

Через месяц Сашеньке исполнится двадцать один год. А это означало, что рубин Цезаря, по-прежнему спрятанный в жестяную коробку из-под леденцов и хранящийся в печном схроне, должен был отправиться к своей законной хозяйке. Яковлев ужасно ругал себя за то, что не уехал за границу сразу, как только случился переворот, называемый революцией.

Он и сам не знал, на что тогда, три с половиной года назад, понадеялся. Это помешательство временное? Он не из дворян, а значит, его не тронут? Он так много сделал для благополучия города и его жителей, что былых заслуг окажется достаточно для новой власти? Если и так, то в своих умозаключениях Николай Яковлев ошибался и сейчас отлично это понимал.

Впрочем, он все равно не смог бы сдернуть с насиженного места всю семью и увезти в Париж. Все его средства были вложены в имение, в торговлю, в производство. После революции продать все это и обратить в наличность стало невозможно. На что бы они жили на чужбине? Анна Петровна никогда была не охоча до драгоценностей, и, продав их, можно было выгадать максимум год очень скромной жизни в какой-нибудь каморке на Монмартре. А дальше?

Единственной огромной ценностью, способной обеспечить будущее нескольких поколений Яковлевых в любой точке земного шара, оставался рубин Цезаря, но в голову Николая Пантелеевича даже на мгновение не закралась такая чудовищная мысль. Четырнадцать лет назад он поклялся, что сохранит ценный камень для Сашеньки. После расстрела царской семьи она оставалась одной из единственных наследниц династии Романовых, пусть официально ее и не существовало. Главной задачей, которая занимала сейчас все воображение Яковлева, значилась возможность поездки в Голландию и торжественное вручение девушке принадлежащей ее семье реликвии.

Неделю назад Николай Пантелеевич затеял процедуру получения заграничного паспорта. Вот уже два года как оформление паспортов перешло из ведения отделов Наркомата внутренних дел и губернских Советов депутатов к Наркомату иностранных дел, но НКВД и Наркомат по военным делам сохранили за собой право давать заключение о целесообразности их выдачи. Два вопроса занимали сейчас ум Яковлева: посчитают ли его внезапный отъезд за границу целесообразным, и сможет ли он спрятать рубин так, чтобы беспрепятственно покинуть с ним пределы страны.

О том, сможет ли он в Голландии отыскать следы Сашеньки, он старался не думать, считая это преждевременным. Пока задача – выехать из России и вывезти рубин. Все остальное потом, потом. До назначенного в НКВД времени приема оставалось чуть более часа. Подумав, Николай Пантелеевич решил потратить его с пользой и написать письмо сыну Георгию, пояснив неожиданное для семьи решение отправиться в путешествие.

Вот уже пятнадцать с лишним лет хранил он тайну рубина Цезаря, но сейчас пришла пора не только расстаться с ним самим, но и снять с себя бремя вынужденного молчания. Когда Георгий получит это письмо, секрета в доме уже не будет, да и самого Яковлева тоже.

Письмо вышло коротким. В нем Николай Пантелеевич рассказал лишь об известии, направленном ему перед смертью верный друг Павел Дмитриевич Балуевский, о расследовании, которое провел частный сыщик, выясняя судьбу пропавшего у Екатерины Второй кулона, да о взятом на себя добровольном обязательстве вернуть камень наследнице императорской фамилии. О том, где именно он хранил рубин все эти годы, Яковлев предпочел умолчать. Неважно это, если ему дадут разрешение на выезд, и уж тем более, предпочтительнее смолчать, если ничего не получится.

Письмо он запечатал в конверт, надписал на нем имя Георгия Николаевича Яковлева и вложил в толстую книгу, лежавшую на рабочем столе в кабинете, служившем теперь Николаю Пантелеевичу еще и спальней. Это был первый том собрания сочинений Ивана Бунина, вышедший в 1915 году и снабженный дарственной надписью. Георгий знал, как дорога отцу эта книга.

До назначенной встречи оставалось двадцать минут. Взяв шляпу, Яковлев вышел из дома. Больше его никто никогда не видел. Как напишут в Википедии спустя сто лет, место и обстоятельства, а также дата гибели городского головы Николая Яковлева, руководившего губернской столицей на протяжении двадцати четырех лет, неизвестны.

Глава девятая

Разбор завезенных материалов и постановка первых задач заняли часа два. Вышло бы быстрее, если бы не нужно было отвлекаться на звонкий голос Елены Бесединой, которая отвечала за авторский надзор, а потому вникала в каждую мелочь. Эта женщина была въедливой и такой скрупулезной, что у Дмитрия даже зубы заныли, хотя ничего в жизни он не ценил больше, чем серьезный подход к работе.

Когда основные дела на сегодня были сделаны, бригада получила свое задание, а Дмитрий и Елена убедились, что рабочие поняли все правильно, часы показывали полдень.

– Может быть, пообедаем? – предложил Дмитрий как можно беззаботнее. – В такую жару нет ничего лучше, чем съесть холодной окрошки на летней веранде.

– В такую жару на летней веранде душно, – засмеялась Елена. – Извините, окрошки, конечно, хочется, но у меня сын дома один, поэтому душа не на месте.

– А вы забирайте сына и приезжайте вместе, – Дмитрий умел быть настойчивым, когда ему это было нужно. – Давайте договоримся, что через час я буду ждать вас обоих на веранде «Бурраты». Его владелец – мой приятель, Феодосий Лаврецкий, может, слышали?

Зачем он сейчас упомянул Феодосия, Дмитрий не знал и тут же почувствовал себя павлином, распускающим хвост и кичащимся громкими знакомствами.

– Конечно, слышала, хотя лично и не знакома, – кивнула Беседина. – Дмитрий Михайлович, наверное, сегодня все же не получится. Вы не сердитесь, но моя подруга вернется домой после операции, уставшая. Мы с Митькой и так злоупотребляем ее гостеприимством, поэтому будет совсем некрасиво, если будем вести себя так, словно живем в гостинице. Так что я поеду домой и приготовлю что-нибудь сама.

– Как скажете, – холодно кивнул Дмитрий.

Он чувствовал себя уязвленным, хотя свой отказ она объяснила, и в этом не было ни капли натянутости. У нее снова зазвонил телефон. Дмитрий не собирался подслушивать, но понял, что звонят из больницы с просьбой купить в аптеке и привезти какое-то лекарство для Еропкина. Это было странно: накануне врачи уверяли, что у них все есть, но всякое бывает, особенно в их непростое время. Разговаривая по телефону, она быстро прошла в другую комнату, где оставила свой рюкзак. Быстрые легкие шаги прозвучали там, потом в коридоре, наконец хлопнула входная дверь и в огромном доме, наполненном переговаривающимися рабочими, стало как-то непривычно тихо без звука этих шагов.

«Ты ополоумел, – мрачно сказал сам себе Дмитрий. – И хочется напомнить: когда это случилось с тобой в прошлый раз, то тянулось долго и кончилось очень плохо».

Основательно расковырять себе душу он не успел, потому что из соседней комнаты раздался звонок телефона. По мелодии он понял, что это аппарат Бесединой, и быстро прошел на звук, обнаружив довольно дорогой, хотя и не самой последней модели смартфон лежащим на подоконнике. Видимо, закончив разговор, Елена машинально положила его туда и забыла убрать в рюкзак. На экране высвечивалось имя «Митька».

При их единственной встрече мальчишка произвел на Дмитрия благоприятное впечатление. Его забавляло, что их зовут одинаково, в этом чудился какой-то знак, хотя никогда в жизни Дмитрий Макаров, человек прямой и рассудительный, не верил ни в какие знаки. Он не знал, насколько его тезка посвящен в происходящие вокруг события, но глазки у него были умненькие, поэтому Дмитрий даже не сомневался, что мальчик, как минимум, встревожен. В такой ситуации не отвечающая на звонок мать стала бы лишним испытанием для детской психики, поэтому Дмитрий протянул руку к заходящемуся на подоконнике телефону и нажал зеленую кнопку ответа.

– Здравствуй, Митя, – сказал он. – Это дядя Дима, мы виделись с тобой в Излуках на берегу в эту субботу. Я работаю с твоей мамой. Она уехала в больницу к Дане и забыла телефон в доме Яковлева. С ней все в порядке, и, когда она вернется за телефоном, я ей передам, что ты звонил.

Кажется, он все сформулировал правильно, чтобы не напугать мальчишку и все ему объяснить, не вызывая лишних вопросов, но в трубке слышалось сопение и пыхтение, как будто мальчик тяжело дышал, борясь с подступающими слезами.

– Митя, у тебя все в порядке? – аккуратно поинтересовался Дмитрий. – Если надо, то я готов помочь до того, как вернется твоя мама.

Молчание и сопение длились, казалось, целую вечность.

– Я не знаю, – наконец, произнес звенящий голос в трубке. – Я помню, конечно. Вас Помпон полюбил, и вы очень хотите собаку, но не можете ее завести из-за командировок. Дядя Дима, я, правда, не знаю, но, наверное, надо рассказать, чтобы вы мне объяснили, важно это или нет.

От слова «дядя» у Дмитрия во рту появился металлический привкус. Он терпеть не мог, когда к нему так обращались, и сам представился мальчику только потому, что «Дмитрий Михайлович» звучало очень уж официально.

– Зови меня Димой, ладно? – быстро сказал он.

– Димой? – удивился мальчик. – Мама будет ругаться, потому что это невежливо.

– Если по имени и на «вы», то вежливо, – заверил его Дмитрий. – А маму я беру на себя. Обещаю, что ругаться она не будет.

В последнем он был совсем не уверен.

– Мы с мамой вчера вечером уехали к Шуре, – сказал голос в трубке, видимо, сочтя объяснение по поводу имени достаточным. – Шура – это мамина подруга.

Мамину подругу он, кстати, называл просто по имени, и протестов у Елены Бесединой это не вызывало. Дмитрий малость приободрился.

– Я знаю, да. Она врач и сейчас на операции.

– Она – ветеринар. Мама говорит, что очень хороший, но Помпон ее не любит. Шура уверяла, что нам опасно оставаться дома, и мама с ней согласилась. Мы ночевали здесь, а утром меня оставили дома и запретили выходить на улицу.

В этот момент в ухо Дмитрию ударили автомобильные гудки, и он осознал, что мальчик говорит не из квартиры, шум вокруг него был именно уличным.

– Но ты нарушил обещание, да? – спросил он. – Ты где сейчас, Мить?

– В парке. Напротив дома Шуры есть парк, и мы с Помпоном через него идем. Только я не знаю, куда идти.

В том, что говорил сейчас сын Бесединой, было что-то странное. Мальчик нарушил запрет и вышел из квартиры явно не просто так. Он был послушным и обстоятельным ребенком, это Дмитрий уже понял. Если бы он просто вывел в парк собаку, то не находился бы сейчас в состоянии, близком к истерике. И не звонил бы матери, не зная, куда идти. Что-то случилось, притом очень плохое, и надо быстро выяснить, что именно.

– Митя, почему ты решил, что тебе нужно уйти из этой квартиры? – спросил Дмитрий. Он был очень удачливым бизнесменом именно потому, что умел делать правильные выводы из минимума информации. – Что ты увидел?

– Я не знаю, говорить вам или нет, – мальчик опять сорвался в близкие слезы. – Вдруг вы с ними заодно. Но Помпон… Он бы не ластился к вам, если бы вы были плохим человеком.

– Мить, я не плохой человек и я ни с кем не заодно. Если только с твоей мамой. Когда она поняла, что с Даней случилась беда, то позвонила именно мне. И ты тоже можешь мне все рассказать. Давай сделаем так: ты не оставайся в парке, а быстро иди прочь. Это какой парк?

В ухо ему ударили гудки – Бесединой кто-то звонил по второй линии. Дмитрий отвел трубку от уха и увидел надпись «Шура». Так, эта самая подруга вернулась домой и обнаружила исчезновение мальчишки. Черт, как все плохо-то! Широкими шагами он пошел к выходу из дома, отмахиваясь от рабочих, пытавшихся что-то спрашивать, и на ходу проверяя, с собой ли ключи от машины.

– Рядом со стадионом «Локомотив».

По полуденным улицам езды минут пятнадцать.

– Митя, уходи из парка так быстро, как сможешь, – скомандовал он, – ты хорошо знаешь этот район?.

– Обычно. Не заблужусь точно.

Это просто чудо, а не мальчик.

– Тогда ни в коем случае не иди к торговым центрам. В парке и там тебя будут искать в первую очередь. Решат, что ты либо пошел вывести собаку или отправился, я не знаю, за мороженым. Клиника, в которой работает Шура, располагается на улице Можайского? В двух кварталах от парка?

– Да.

– Туда тоже не надо. Когда выйдешь из парка, иди в ту сторону, где дорога загибается в сторону Можайского, но продолжай движение прямо, туда, где кончается асфальт. Там сбоку много гаражей, постарайся идти между ними. Я уже в машине, минут через десять тебя заберу. Иди так быстро, как сможешь, и пока идешь, а я еду, рассказывай, что случилось. Главное – не отключайся.

Гудки со второй линии снова ударили в ухо. Опять Шура. То, что линия занята, хорошо или плохо? Хорошо, если она решит, что Елена разговаривает по работе. Плохо, если наберет телефон Мити и поймет, что это он звонит матери. Или неплохо? Мальчишка же пока так и не поведал, что именно его напугало. Может, Макаров зря успел подумать про эту неведомую ему Шуру самое плохое.

– Шура перед уходом разрешила скачать на компьютер игру, чтобы мне было, чем себя занять.

Теперь в голосе мальчика не было слез, и пыхтел он по-другому, от быстрой ходьбы. Молодец, пацан, вот, ей-богу, молодец!

– Я скачал ее, но не заметил, что она сохранилась не в отдельную папку, а просто в загрузки. Чтобы найти пусковой файл, пришлось туда заходить. И там я увидел папку, которая называется «Беседина», по фамилии моей мамы.

– А у вас с ней разные фамилии?

– Да, она, когда вышла замуж, оставила девичью фамилию, а я Куликов, по папе. Я решил, что там какие-нибудь мамины фотографии, и залез посмотреть, а это оказалось полное досье.

– Досье? На твою маму?

– На всех. Там был файл про маму, и в нем написано, что она реставратор, живет вдвоем со мной, и про Помпона было, и про то, что она мужчинам не доверяет. А еще был файл «Беспалов», и там информация про Петра Алексеевича и Галину Леонидовну. Дима, а как ваша фамилия?

– Макаров, – сообщил Дмитрий и рассмеялся. – Думаю, про меня там тоже что-то было.

– Да, вы – одиночка, который любит доступных женщин, – сообщил мальчишеский голос, и Дмитрий перестал смеяться. Ну да, на Коко они его и подцепили. Как и Беспалова, впрочем.

– Митя, почему ты испугался? – спросил он. – В том, что человек собирает досье на других людей, нет ничего криминального.

Дмитрий уже проехал мост, соединяющий центр города с микрорайоном, куда он направлялся, до Митьки оставалось минут пять, не больше. Черт, только бы успеть!

– Там было очень зло про всех написано, – помолчав, сказал мальчик. – Вроде только сухие факты, но все вместе такое… неприятное. Я довольно долго читал. А потом понял, что почти со всеми, про кого там написано, что-то случилось. Петра Алексеевича убили, Даня в больнице, а мы с мамой не дома. Я не могу объяснить, Дима. Просто понял, что нужно забирать Помпона и уходить из квартиры. Я даже маме не сразу позвонил, а забрал свой рюкзак, и мы с Помпоном выскочили в парк. Только оттуда я уже позвонил сказать маме, чтобы она не ехала домой, то есть к Шуре. Дима, – в голосе мальчишки вдруг снова послышался ужас, – мама же может туда поехать, и с ней что-нибудь случится!

Парень был, безусловно прав, только знать об этом ему сейчас было необязательно.

– Митя, мама поехала в больницу к Дане, – быстро сказал Дмитрий. – Я уверен, что оттуда она обязательно вернется за телефоном.

– Но вы же забрали его с собой и уехали, – нет, этот мальчишка был просто гением логики. – Она не найдет телефон, решит, что потеряла его в другом месте, и поедет к Шуре.

– Митя, я обещаю тебе, что найду твою маму. С ней ничего не случится. Ты где сейчас?

– Иду мимо гаражей, как вы и велели. Сейчас напротив номера сто двадцать три.

Машина Дмитрия съехала с асфальта на песок, слева вставали кирпичные стены гаражных боксов.

– Все, выходи обратно на дорогу. У меня джип «Вранглер», черный, с номером три пятерки. Не ошибешься.

– Ух, ты, – в голосе Мити зазвучало восхищение. Живущий внутри Дмитрия Макарова мальчик вполне понимал, почему.

Метрах в ста впереди высокая фигурка, таща на поводке лохматого спаниеля, выбралась на обочину дороги. Дмитрий подъехал и притормозил рядом, испытывая нечеловеческое облегчение. Для того чтобы совсем расслабиться, оставалось теперь найти его мамашу.

– На переднее сиденье можно? – спросил Митя.

– Легко. Помпон, а ты забирайся назад.

Собака, встретившая его как старого знакомого, легко вспрыгнула на кожаное сиденье и разлеглась там, явно довольная царившей в салоне прохладой. Язык у пса висел на сторону, видимо, прогулка по пыльной жаре между гаражами не доставила ему особого удовольствия. По уму, собаку надо было напоить, а ребенка накормить.

– Есть ужасно хочется, – словно прочитав его мысли, сообщил Митя, пристегивая ремень безопасности. – У меня всегда так, когда волнуюсь, зверский аппетит просыпается. А мама, наоборот, как начнет из-за чего-то переживать, может несколько дней не есть.

Дмитрий внезапно понял, что делать дальше.

– Вот что, – сказал он, сорвав машину с места, – сейчас я тебя отвезу к двум прекрасным женщинам. Одна из них – моя мама, ее зовут Екатерина Александровна, а другая ее помощница по дому, Наташа. Они тебя покормят и какое-то время за тобой присмотрят. И за Помпоном тоже. Никто не додумается, что ты можешь быть там, а я пока поеду искать твою маму. Так годится?

– Вполне, – подумав, сообщил Митя. – Я же понимаю, что не должен путаться у вас под ногами. Только вы маму найдите обязательно. Я за нее боюсь.

– Найду, – пообещал Дмитрий.

Главным достоинством его матери было то, что она никогда не задавала лишних вопросов. Оставив на ее попечение ребенка и собаку, он знал, что может о них не беспокоиться. Маме было велено ни в коем случае не выпускать Митю на улицу, и, если Дмитрий не вернется до вечера, выгулять Помпона со всеми предосторожностями должна была Наталья.

– Мы справимся, – с достоинством сообщила мама. – Дима, ты, главное, со всем остальным разберись. Не заставляй меня волноваться и попусту беспокоить твоего брата.

– Я разберусь, – заверил маму послушный старший сын.

С того момента, как он обнаружил забытый телефон Елены Бесединой, прошло всего тридцать минут. Это давало надежду, что он еще застанет ее в больнице у Еропкина. Однако, там его ждало тревожное известие.

– Елена Николаевна уехала уже, – с поджатыми губами сообщил дежурный врач в реанимации. – Как услышала, что мы ей не звонили и никакого лекарства не просили, вскинулась вся и тут же умчалась. Даже не попрощалась. А мы же еще вчера сказали, что все лекарства у нас есть. И с чего это она кинулась их покупать, ума не приложу.

Так, час от часу не легче. Вызов в больницу был обманкой. Зачем? Какой в нем смысл? Скорее всего, тому, кто организовал звонок, нужно было, чтобы, освободившаяся от работы Беседина поехала не к сыну. Ну да, когда ей звонила подруга, Елена сказала, что будет занята часа полтора, а потом поедет к Мите. Как раз через полтора часа и последовал звонок из больницы. Однако, понятно, что надолго он Елену не задержит. Сколько надо времени, чтобы домчаться до ближайшей аптеки, купить названные препараты и доехать до больницы? Полчаса, максимум. Сколько надо времени понять, что ее обманули, встревожиться и все-таки отправиться к сыну? Еще десять минут.

Все эти рассуждения теснились в голове Дмитрия в то время, как сам он бежал по лестнице вниз с шестого этажа, решив, что так будет быстрее, чем на лифте, а потом до своей машины, оставленной на больничной парковке. По всем расчетам, Беседина должна была уехать из больницы максимум пятнадцать минут назад. Если ехать очень быстро, то он должен успеть до того, как случится самое страшное.

В том, что страшное совсем близко, он не сомневался. Интуиция, позволившая совсем мальчишке начать не самый простой в стране строительный бизнес и достичь в нем высот, давала понять, что операция по поиску неведомого сокровища вошла в завершающую стадию. Люди, которые искали что-то в доме Яковлева, не остановились ни перед убийством, ни перед пытками. Скорее всего, сегодня с утра они обыскали квартиру Бесединой, ведь там никого не было, и ничего не нашли.

Следующий их шаг выглядел вполне логично. Если похитить ребенка, то его мать отдаст все, что прячет, и расскажет все, что знает. Значит, они отправили Елену за ненужным лекарством, чтобы успеть забрать из квартиры этой самой Шуры Митю. Спасла чистая случайность – мальчик увидел в компьютере то, что не предназначалось для его глаз, сделал правильные выводы и сбежал. Ведомый инстинктом самосохранения, не иначе. Вот уж у кого интуиция! Большим человеком станет, когда вырастет.

На бешеной скорости Дмитрий летел по городу, проскакивая, где это возможно, на красный свет. Штрафы, конечно, придут конские, но сейчас это не имело значения. Хорошо, что теперь дэпээсники не дежурят в кустах, и полагаются на камеры, – объяснения с ними и траты спасительного времени сейчас допустить было никак нельзя.

Дмитрий молил бога, чтобы из больницы Беседина не сразу поехала на квартиру к подруге, а сначала вернулась в дом Яковлева за телефоном. Она должна была его хватиться сразу, как поняла, что ее обманули. Она просто обязана была позвонить сыну и, может быть, ему, Дмитрию Макарову, чтобы попросить о помощи. Ему очень хотелось верить, что она бы ему позвонила, если бы могла. Крюк до дома Яковлевых стоил ему десяти минут, и в этот зазор он намеревался проскочить, проскользнуть, пролезть, как верблюд в игольное ушко.

Когда он в последнем рывке бросил свой джип во двор, где жила Шура Персиянцева, то моментально покрылся испариной от накрывшей его волны облегчения. Голубого «Киа Спортэйдж» во дворе не было. Имелась ли машина у Персиянцевой, и если да, то какая, он у Мити не спросил. Да сейчас это было уже и неважно. Эта дама может поджидать Елену в квартире или бегать по окрестным дворам и парку в поисках сбежавшего мальчишки. В любом случае он успеет перехватить Елену, как только она въедет во двор. А развернуть ее по другому адресу Персиянцева не сможет: телефон Елены-то вот он, лежит на пассажирском сиденье, и периодически повторяющиеся звонки от Шуры заставляют экран вспыхивать молочным светом. Вспыхивать и гаснуть. Непринятых звонков уже насчитывалось двенадцать.

Возможно, эта самая Персиянцева была ни при чем, а найденная Митей папка на ее компьютере обозначала, что угодно. Например, эта самая Шура была частным детективом. Или ее подставил настоящий преступник. Но и это сейчас тоже неважно. Задача состояла в том, чтобы увезти Елену как можно дальше от этого места. Успокоить, что с ее сыном все хорошо, и спрятать до тех пор, пока Женька во всем не разберется. Еще неплохо бы вытрясти из нее правду о том, что именно хранил в себе дом Яковлева. Она знает, – Дмитрий даже не сомневался. Вытрясти, а потом выпороть за то, что ради сохранения этой тайны, в чем бы она ни состояла, Беседина так глупо рисковала. Даней, собой, сыном.

Видение, как он перекидывает строптивую Елену Николаевну через колени и шлепает ее по аппетитному заду, ненадолго затуманило рассудок, но Дмитрий даже не успел рассердиться на себя за столько не вовремя посетившие его эротические фантазии, как увидел въезжающую во двор голубую машину. Слава тебе, господи!

Не глуша мотор, он выскочил из-за руля, и добежал до свободного клочка асфальта, на котором она парковалась. Интересно, видит это сейчас дражайшая Шура или нет? И если видит, то что будет делать? Беседина тем временем выбралась из машины, лицо встревоженное, бледное, – и, наконец, увидела его. Она изумилась, машинально щелкнула брелоком, запирая автомобиль, и быстро пошла к нему навстречу.

– Что-то случилось, Дмитрий Михайлович?

– Быстро садитесь ко мне в машину, – сказал он. – Там на пассажирском сиденье лежит ваш телефон. Давайте, не копайтесь, по дороге все расскажу.

– Вы нашли мой телефон и привезли мне его? Спасибо, я без телефона, как без рук. Но мне надо к сыну.

– Елена Николаевна, садитесь в машину, пожалуйста. Я отвезу вас к сыну.

– Что? – она остановилась, и в этот момент Дмитрий чуть не взвыл, потому что из дальнего подъезда выскочила высокая женщина и явно направилась к ним.

Беседина ее не видела, но каким-то седьмым чувством Дмитрий понял, что это и есть та самая Шура, объясняться и пререкаться с которой сейчас не было никакого желания.

– Митя у вас?

– Елена Николаевна, ради бога, я вам сейчас все объясню.

Он подхватил ее под руку, фактически силой довел до своей машины, усадил на пассажирское сиденье, где она растерянно вытащила из-под попы телефон, обежал машину, захлопнул дверь изнутри и тут же ее заблокировал. И вовремя, потому что подбежавшая к ним женщина начала дергать за ручку пассажирской двери. Не обращая на нее внимания, он тронул машину с места.

– Стойте, тут Шура! – закричала Беседина, попыталась открыть заблокированную дверь. – Остановитесь! Выпустите меня!

– И не подумаю, – сообщил Дмитрий злобно. – Елена Николаевна, позвоните Мите и поговорите с ним. Только Шуре этой вашей пока звонить не надо. А я должен связаться со своими братом.

В зеркало заднего вида он видел перекошенное лицо Шуры, оставшейся стоять посреди двора. Больше всего ему хотелось включить задний ход и переехать к чертям эту злобную фурию, которая, скорее всего, имела самое непосредственное отношение ко всем неприятностям. А если нет, то он потом перед ней извинится.

Его пассажирка тем временем дрожащими руками набирала номер сына.

– Мама, мамочка, Дима тебя нашел, раз ты мне звонишь со своего телефона, – услышал Макаров звонкий голос и улыбнулся. У этого парня, правда, все хорошо было с логикой.

Они разговаривали, и Беседина слушала внимательно, задавая уточняющие вопросы и периодически бросая на Дмитрия короткие взгляды. Сначала изумленные, потом благодарные. Впрочем, следить за ней ему было некогда, хотя и интересно, – он в это время говорил с братом, вводя того в курс всего, что произошло за последние сорок пять минут. Надо же, даже часа не прошло!

Именно Женька стал автором плана, который им с Бесединой теперь предстояло воплотить в жизнь. Он требовал внесения корректив в маршрут. Изначально Дмитрий собирался вместе с Еленой забрать Митьку, потому что было ясно: ей не терпится увидеть сына. Однако втягивать мальчишку в то, что должно было произойти дальше, было категорически нельзя.

– Мить, я скоро приеду, – услышал он, и отобрал у Бесединой телефон.

– Митя, ты останешься у Екатерины Александровны до утра, – сказал он и снова поймал на себе изумленный, но, слава тебе господи, не гневный взгляд Елены. – Мы с твоей мамой должны сделать очень важное дело. Помочь полиции. Ты уж не обессудь, но тебя мы с собой позвать не можем, сам понимаешь.

– Я понимаю, – ответил Митя. – Вы только проследите, чтобы с мамой ничего не случилось. И пообещайте, что потом все мне расскажете.

– Прослежу и обещаю, – ответил он и отключился, вернув Бесединой телефон.

Она сидела молча и неотрывно смотрела на дорогу.

– Мы едем в Излуки? – спросила она, наконец.

– Да.

– В дом Еропкиных?

– Нет, в мой дом. Там ты мне все расскажешь. Я примерно понимаю, что произошло, но некоторых частиц этого пазла не хватает, и мы с тобой должны их найти, чтобы составить целостную картину, пока мой брат и его люди делают свою работу.

Она попыталась что-то сказать, но Дмитрий ее перебил:

– Только не ври, что тебе нечего рассказать. И не возмущайся тем, что я самовольно перешел на «ты». Не время сейчас на политесы. Я практически убежден, что твой сын, а следом за ним и ты, только что чудом избежали серьезной опасности.

– Ты считаешь, что эта опасность могла исходить от Шуры? – она приняла подачу, впервые назвав его не на «вы». – Это моя лучшая подруга. Ближе нее у меня уже никого нет почти полгода. Мы знаем все друг о друге. Нам нравится одно и то же, хотя мы совершенно разные. У нее дверной звонок играет ту же мелодию, которая у меня установлена рингтоном на телефоне, – она вдруг захлебнулась и замолчала, как будто рингтон был невесть чем важным.

– Ты чего? – спросил он, уловив уже натренированным ухом перемену в ее настроении. Еще чуть-чуть и он научится ее понимать.

– В ночь, когда пытали Даню, – сказала она хрипло, – мне не спалось, словно я чувствовала, что произойдет что-то плохое. Шура позвонила мне в четыре утра, сказала, знает, что я не сплю, потому что очень хорошо меня чувствует. Она якобы звонила из аэропорта в Сочи, у нее был ранний вылет, но перед тем как отключиться, я услышала странный звук, какого не могло быть в аэропорту. Там же всегда очень характерный шум. Объявления о рейсах, людской гомон, просьба опаздывающим подойти к нужному выходу, потому что посадка заканчивается.

– Я бывал в аэропорту, – кротко заметил Дмитрий. Она покосилась на него, но отповеди не последовало. Кажется, скоро они смогут мирно сосуществовать, не срываясь на колкости.

– Этого привычного для аэропорта звукового фона не было. Сначала тишина, как будто Шура разговаривает из обычной комнаты, а не зала ожидания, а потом я услышала звонок в дверь. Тот самый, с особенной мелодией. Я отметила это краем сознания, но не придала значения. Просто мне показалось: происходит что-то неправильное. И только сейчас я поняла, что она звонила мне из своей квартиры. Шура не улетала в Сочи. Она была здесь, в городе, когда убили Петра Алексеевича и мучали Даню. Она мне соврала про отпуск. Но зачем?

Она была такая бледная, и Дмитрий вдруг испугался, что Елена сейчас упадет в обморок.

– Мы обязательно все узнаем, – сказал он и неожиданно для себя погладил ее по голове. – Сейчас мы приедем ко мне домой, возьмем лист бумаги и запишем все странности и случайные совпадения, которые есть в этой истории. Когда ты систематизируешь все, что знаешь, на листе бумаги, то, как правило, сразу понимаешь. Только скажи мне сейчас, что именно было спрятано в печи?

– Рубин Цезаря, – ответила она, закусила губу, чтобы не заплакать, и все-таки не сдержалась.

* * *

Почему-то Лене понравилось, что Макаров не бросился ее утешать. Просто протянул пачку салфеток и отвернулся, чтобы не смущать. Или ему все равно? До Излук доехали в молчании, и за это время слезы высохли, словно их и не было. Большая тяжелая машина въехала в крепкие ворота, открывшиеся и закрывшиеся за спиной с пульта-брелока. Лениным глазам открылся дом, от красоты которого она на мгновение замерла, перестав дышать.

Дома и в новой, и уж, тем более, в старой части поселка были в основном деревянными. Быстровозводимые конструкции тоже встречались, из кирпича строили нечасто, да и в конструктивных особенностях таких домов не было ничего неординарного. Один, максимум два этажа, балконы, зачастую украшенные коваными решетками, скатные крыши, застекленные или открытые веранды, обязательная баня в углу участка. Все, как у всех.

Этот дом отличался от остальных так разительно, словно его придумывали и возводили инопланетяне. Казалось, основным материалом, из которого его создал неизвестный автор, был воздух. А еще, конечно, стекло, бетон и металл. Дом был совершенно белым, навес, выполнявший функцию гаража, плавно переходил в террасу первого жилого, а на самом деле второго этажа, весь фасад которого казался стеклянным, прозрачным. Раздвижные двери позволяли выходить из гостиной на воздух, на террасе были видны легкие, словно тоже космические стулья, а также лежаки с мягкими подушками.

Закругленная конструкция, соединяющая второй этаж с третьим, уходила в крышу, образуя полукруг. Дом стоял так, что он большую часть дня создавал приятную тень на обеих террасах, а еще везде было много зелени – цветов, в расставленных ящиках, и небольших деревцев, при одном взгляде на которые чувствовалась легкая прохлада. Фантастический дом! Это Лена как архитектор могла оценить, и на мгновение испытала жгучую зависть, что ей никогда не приходилось работать над чем-нибудь подобным. От особняков XIX века этот дом отличался как летящий по прерии белый мустанг от битюга, тащащего по каменной мостовой груженную бочками повозку.

– Нравится? – спросил Дмитрий, правильно оценивший ее молчание.

– Очень, – призналась Лена. – Кто архитектор?

– Относительно молодой человек по имени Савелий Гранатов. Я совершенно случайно познакомился с ним в Москве, где он после окончания архитектурного института работал в какой-то скучной строительной фирме и мечтал открыть собственное бюро. Его подходы многим казались чересчур современными, а мне понравилось. Я как раз купил этот участок и собирался строить дом, так что мы нашлись к взаимному удовольствию. Он спроектировал мне дом, а я помог ему найти новых заказчиков. Прошло шесть лет, и сейчас у него нет отбоя от клиентов, потому что многим хочется иметь нестандартное жилище. Мотается по стране, вписывая дома в самые необычные ландшафты, и при этом отказывается продавать готовые проекты, чтобы они не повторялись.

– Потрясающе, – искренне сказала Лена.

– Я тебя с ним познакомлю, если захочешь, – буднично пообещал он.

Внутри ощущение воздуха, пространства, света и прохлады усилилось. Этот Савелий Гранатов совершенно точно был гением.

– Проходи в гостиную, это туда, – Дмитрий махнул головой в сторону широкого коридора, заканчивающегося раздвижными дверями. – Я кофе сварю. Или что ты хочешь? Сок? Воду? Квас?

– Я хочу все тебе рассказать, – выпалила она. – Про рубин Цезаря.

– Расскажешь, – он пожал плечами, – давно надо было, но тут уж, как получилось. И покажешь, я надеюсь.

– Ты же не думаешь, что я ношу с собой предмет, который стоит пару десятков миллионов долларов? – скептически осведомилась Лена.

– Надеюсь, что не носишь. Тогда злоумышленникам нужно было всего-то ударить тебя в укромном месте пыльным мешком по голове. Как я понимаю, у Дани ты его тоже не оставила.

– Оставляла на одну ночь, – призналась Лена, – сразу после того, как я нашла тайник, я отвезла камень к Дане, чтобы он его оценил. За ночь он успел еще и раскопать его историю в интернет-архивах.

Хозяин дома все-таки сходил на кухню, позвенел там чем-то и вернулся в стильную до невозможности, но очень удобную гостиную, неся поднос, на котором стояли две чашки кофе, бутылка воды, два пузатых стакана, блюдечко с лимоном, сахарница и пакет со сливками.

– Садись, пей и рассказывай, – сказал он. И Лена рассказала все, что узнала от Дани.

– Ты поэтому спрашивала меня, почему я назвал фирму «Турмалин», – спросил Макаров, когда она закончила. – Признаться, я бы тоже насторожился, если бы мне сказали, что подрядчик проекта назвал свою компанию в честь похищенного когда-то сокровища, да еще является потомком человека, который этот самый камень спрятал. Но, Лена, даю тебе честное слово, что не выдумал историю с подаренным моей маме кольцом. А про этот рубин, то есть турмалин, равно как и про своего предприимчивого предка никогда ранее не слышал. Это совпадение, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Лена, – хотя оно и кажется совершенно фантастическим.

– Давай попробуем свести воедино все факты, которые нам известны. Двести лет назад мой предок Александр Штольцен находит в питерском особняке Мятлевых похищенный у Екатерины Великой старинный драгоценный камень, известный под именем рубин Цезаря. Не в силах расстаться с ним он строит для себя особняк, в котором сооружает аналогичный тайник и прячет туда камень. Видимо, его родственники не находят тайник, хотя сестра Штольцена и устраивает скандал, обвиняя брата в воровстве. Эта история всплывает лишь спустя много лет, когда городской голова Николай Яковлев, новый владелец особняка, поручает частному детективу провести расследование. Почему он это делает? Случайно нашел рубин? Похоже на то, но почему тогда положил его обратно? Как бы то ни было, Яковлев знал о существовании камня, а значит, мог кому-то про это рассказать. Своим детям, например.

– Скорее, не рассказать, а написать, – задумчиво сказала Лена. – Яковлев исчез внезапно. Я читала в архивах, когда начала готовиться к реставрации. Он однажды просто вышел из дома и не вернулся. Никто не знает, при каких обстоятельствах он умер и где похоронен. Если бы его семья знала про рубин, то достала бы его из тайника. Или это сделали бы власти. Скорее всего, информация о камне затерялась в каких-то документах, и была найдена совсем недавно. Если ты – потомок Штольцена, то и у Яковлева тоже могли быть потомки, скажем так, не очень-то морально чистоплотные. Именно они и начали поиски рубина.

– Как рабочая версия годится, – признал ее собеседник.

– Вот только как узнать, кто они?

– Это несложно, – заверил ее Макаров. – Сейчас брату позвоню. Мне кажется, он скоро меня прибьет за то, что я выдаю ему информацию по частям.

– Вероятнее, он прибьет меня, – мрачно сказала Лена, – это ведь я утащила рубин из дома и никому про него не сказала даже после того, как напали на Даню.

– Ты, конечно, сделала выдающуюся глупость, но прибить тебя я не дам, – сидящий напротив мужчина улыбнулся так, что у Лены внезапно сбилось дыхание.

Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы он ее поцеловал, и это внезапное желание было таким странным и неприличным, что она отвернулась, чтобы не выдать себя ненароком.

– Кроме Яковлевых есть еще Балуевские, – торопливо сказала Лена. – Я же рассказывала тебе о дневнике Виктора, в котором был нарисован знак, открывающий тайник. А еще перед арестом он набил себе этот знак в виде татуировки. Виктор был расстрелян на Бутовском полигоне, но его мать Ольга Тихоновна умерла в Ленинграде во время блокады. Остались ли у Виктора дети, я не выясняла, но думаю, что это несложно узнать.

– Да, охотников за сокровищами было несколько, – согласился Макаров. – Ты совершенно права, один из них – Петр Беспалов, который знал, что в одном из двух деревянных особняков хранится клад, но не знал, в каком именно. Сначала он взял в аренду дом Балуевского, однако в нем ничего не нашел. И тогда настал черед дома Яковлева.

– Реставрация стоила очень дорого, – тихо сказала Лена. – Я всегда удивлялась, что, имея, в сущности, довольно скромный бизнес, Петр Алексеевич мог себе позволить такие большие траты.

– Мне кажется, я знаю, где он взял деньги, – вдруг засмеялся ее собеседник. – И это как раз та гипотеза, которую довольно легко проверить.

Он достал телефон, покопался в нем и набрал чей-то номер.

– Здравствуй, Владимир Александрович, – сказал он. – Дмитрий Макаров побеспокоил. Несколько лет назад я оказал тебе услугу, а сейчас хочу попросить об обратной.

Несколько секунд он молчал, слушая собеседника.

– Да вопрос-то у меня копеечный, – сказал он и засмеялся. – Я даже пообещаю, что не расскажу об ответе правоохранительным органам, потому что убежден: ты в этой истории по касательной проходишь, а лишняя слава тебе точно ни к чему. Скажи, это ты дал денег Беспалову на реставрацию особняков? Он как-то очень своевременно меценатом заделался, а с его официальных доходов особо не помеценатствуешь.

В этот раз он молчал довольно долго, слушая ответ, и Лену внезапно посетило озарение. Она знала, с кем говорит Макаров – с Владимиром Перовым по кличке Ванадий.

– Бывай, Владимир Александрович, спасибо, помог. Мы квиты, – услышала она и нетерпеливо уставилась на Дмитрия. Тот улыбнулся бьющему из ее глаз нетерпению и начал рассказывать.

Галина Леонидовна, вторая жена Петра Беспалова знала, что в ее венах течет дворянская кровь. Дедушка ее родился в дворянской семье в 1915 году, но сразу после революции родители развелись, и отец переехал жить в Ленинград. После этого мальчик никогда его не видел, а его мать говорить о ветреном изменнике наотрез отказывалась.

Умер дед довольно рано, а его дочь, мать Галины Леонидовны, выйдя замуж, девичью фамилию сменила, позже это дважды сделала и сама Галина. С юности она мечтала узнать историю своего рода, но все руки не доходили. Воплотить в жизнь мечту супруги к ее пятидесяти пятилетию решил Петр Беспалов, заказав фамильное древо и выполнив его на красивом пергаменте. Отправной точкой стало свидетельство о рождении Галининой матери, из которого следовало, что в девичестве она была Балуевской.

– Как? – воскликнула пораженная Лена, прервав рассказ. – Галина – правнучка художника Виктора Балуевского?

– Получается, так. Беспалов подарил жене копии архивных документов, которые он в течение года собирал в архиве. А также съездил в Питер, нашел квартиру, в которой жил художник перед арестом, и выкупил принадлежащий ему антикварный стол. В этом столе Беспаловы нашли дневник некоего Павла Дмитриевича Балуевского, в котором тот описывал свое расследование по поводу рубина Цезаря.

– Павел Дмитриевич был послом в Швеции, – быстро проговорила Лена. Ей было так интересно, что, кажется, даже уши шевелились. – Он умер от инфаркта в самом начале XIX века. Виктор Балуевский, когда вырос, стал довольно неплохим художником-графиком, по крайней мере, его работы часто выставлялись в частных экспозициях, а сейчас хранятся в Пушкинском музее, Третьяковке и русском музее. Правда, самого Виктора его талант не спас. В 1928 году Балуевский с матерью переехал на постоянное место жительства в Ленинград, однако особняк еще какое-то время оставался в их собственности. Видимо, часть мебели они увезли с собой.

– Ты так хорошо осведомлена…

– Я изучала историю дома, когда бралась за реставрацию. В том числе оставшиеся от Виктора архивы. Это были его рабочие альбомы, наброски, рисунки интерьеров особняка. Они мне очень пригодились в работе, но истории про рубин в них не было, только знак Палеологов на последней странице. В 1937 году Виктора расстреляли по ложному обвинению в шпионаже, его мать умерла от голода в блокаду. После этого дом отошел государству и был отдан под какую-то контору, лесхоз, кажется.

– Вполне возможно, что Виктор знал о существовании тетради отца, – нашел ее в столе, иначе он не воспроизводил бы родовой герб Палеологов сначала в своих альбомах, а потом еще и на руке. Скорее всего, он, не имея возможности отправиться на поиски сокровища, положил тетрадь обратно в стол, до лучших времен, которые для него так и не настали. Зато, спустя годы, стол купил Беспалов, и, найдя тетрадь, они с Галиной узнали о существовании рубина. Как сказал мой собеседник, Павел Балуевский писал, что знает, где спрятан камень, но точного места не указал. Поэтому Беспаловы сначала были уверены, что искать нужно именно в особняке Балуевских.

– И тогда Петр Алексеевич обратился за помощью к Ванадию?

Макаров посмотрел на нее с уважением.

– Ты поняла, с кем я разговаривал? Знаешь Перова?

– В нашем городе про него многие слышали. Я видела его в особняке у Беспаловых. Он приходил к Галине в тот день, когда убили Петра Алексеевича. Я еще удивилась, что у них может быть общего. А когда ты с ним разговаривал, вспомнила.

– Ты умница, Лена, какая же ты умница! Ванадий в сказку про рубин особо не поверил, но денег на реставрацию все-таки дал. По его меркам, сумма не такая уж и значительная, а барыш, если бы дело выгорело, перекрывал ее многократно. Но при реставрации первого дома никакого тайника не нашли. Беспалов засел в архивах и выяснил, что перед смертью Павел Дмитриевич Балуевский был особо дружен с Николаем Яковлевым и часто бывал у того дома. В здании располагалась музыкальная школа, там постоянно бывали люди, а по ночам его ставили на сигнализацию, так что проверить дом Беспалов не мог и пошел по привычному пути – предложил властям отреставрировать особняк, чтобы получить к нему круглосуточный доступ.

– Я думаю, что Виктор Балуевский нашел тетрадь своего отца, но, опасаясь ареста, спрятал ее обратно, а знак Палеологов на всякий случай нанес на руку в виде татуировки. Значит, Петр Алексеевич тоже мог знать, какая эмблема скрывает вход в тайник. Возможно, он даже видел этот знак на печи, вот только ему нужно было оказаться на объекте одному, чтобы успеть проверить тайник и достать камень. Сначала в доме постоянно были люди. Ключи передали Беспалову накануне того дня, когда мы должны были встретиться с тобой на объекте, поэтому у него оставалась всего одна ночь, чтобы проверить свою гипотезу. Точнее, гипотезу Балуевского.

– Он пришел на объект ночью, но столкнулся там с человеком, который тоже искал камень, и тот стал его убийцей. Галина знала о камне и чуть с ума не сошла, когда я сказал ей, что нашел тайник, а он оказался пустым.

– Осталось только понять, кто убийца, – просто сказала Лена.

– Вариантов не так много. Есть Персиянцева, хранившая в своем компьютере досье на всех участников этой истории и внезапно ставшая твоей близкой подругой как раз в тот период, когда Беспалов начал переговоры о передаче ему дома Яковлева. И есть Коко – у нее алиби, но на кого-то она работает.

– Кто такая Коко?

Он отмахнулся досадливо, как будто речь шла о надоедливой мухе.

– Красавица-блондинка с пышными формами, которая в то же самое время невзначай подвернулась Петру Беспалову и стала его любовницей. А чуть позже, когда мы с Беспаловым подписали договор, и стало ясно, что именно я буду вести все работы на объекте, очень своевременно подкатилась еще и ко мне.

Лена уже который раз за сегодняшний день перестала дышать. Он озадаченно смотрел на ее изменившееся лицо.

– Что не так?

– Петр Алексеевич изменял Галине? – выдавила из себя Лена. Не то, чтобы неверность Беспалова сильно ее беспокоила после всего того, что она о нем узнала, но объяснение вполне «катило», ничем не хуже других.

Ответ, впрочем, ей был совсем неважен, потому что Лене вдруг стало скучно. Так скучно, как не было уже давно. Она, никогда не видевшая эту самую Коко, так явно ее себе представила, словно та находилась сейчас рядом, в комнате. И от того, как выглядела эта девушка, начинали болеть все зубы разом. От пошлости и банальности всегда болят зубы.

Петр Беспалов – меценат, благотворитель, спаситель древних особняков – оказался банальным искателем сокровищ, падких на молодое тело. Дмитрий Макаров, казавшийся порядочным и вдумчивым человеком, был пошлым любителем силиконовых кукол. Галина – совершенная и благородная, утонченная и породистая красавица – знала, почему ее муж оказался в доме Яковлева ночью. Знала и ничего не сказала полиции. Скучно жить в мире, в котором все так предсказуемы. И мужчины, и женщины.

Дмитрий Макаров оставил чашку, поднялся из кресла, подошел к дивану, где расположилась Лена, и потянул ее за руку, заставляя встать. Она послушалась, не очень понимая, чего он хочет. Ей это было неинтересно. Макаров притянул ее к себе за талию, а другой рукой обнял за плечи, склоняя голову к своему плечу. Он был сильно выше, поэтому ее голове на плече было удобно и привычно что ли, как будто она уже невесть сколько раз там находилась.

– Беспалов любил Галину, – прошептал он Лене в самое ухо. – Действительно любил, что вовсе не исключало появления в его жизни Коко. Такие, как она, – это всегда несерьезно, понимаешь? Несерьезно и очень просто. А все, что просто, быстро надоедает.

Лена вырвалась, потому что этот человек не имел никакого права ее обнимать.

– Ты еще скажи «седина в бороду, бес в ребро», – прошипела она злобно. Петр Алексеевич любил Галину, но не смог устоять перед молодым куском мяса. Или пластмассы, не знаю. Вы все такие одинаковые, что с вами даже неинтересно. Вы любите одних, а спите с другими. А другие, наверное, даже не знают, что с ними несерьезно и слишком просто. Это нечестно по отношению и к тем и к другим.

– О какой честности ты говоришь? – изумился Макаров. – Эту девицу нам обоим подложили, чтобы иметь доступ к информации. И она с самого начала поступала подло по отношению к нам обоим. Или подлость бывает только мужская, женская не рассматривается?

Лена вдруг поняла, что ей удалось его рассердить.

– Если бы вы не рассматривали женщину как объект для утоления похоти, с которым может быть просто и несерьезно, то вас бы не подловили ни на какую Коко, – сообщила она, немного струхнув. Рассерженный Дмитрий Макаров был, пожалуй, новым явлением. – Блондинка с пышными формами, боже, как вы предсказуемы!

– Погоди, я не понял, ты что, ревнуешь что ли? – догадался вдруг Макаров. Лена опять перестала дышать, потому что с изумлением поняла: да, в основе ее праведного гнева, которым она вдруг воспылала из-за интрижки двух не имеющих к ней никакого отношения мужчин, лежит именно ревность.

Она растерялась, не зная, что делать. Зарыдать от стыда? Спрятаться под стол? Бежать прочь? Впрочем, что бы они ни собиралась предпринять, Макаров не дал ей такой возможности, а сделал шаг и снова обнял, склонившись к ней и засмеявшись. Ей стало тепло, щекотно и спокойно одновременно.

– Это чертовски приятно, что ты ревнуешь, – пробормотал он. – Потому что я ужасно хочу тебя поцеловать и боюсь. А раз ты ревнуешь, то можно не бояться.

Она подняла голову, то ли для того, чтобы ответить, то ли чтобы ему было удобнее ее целовать. Губы у него оказались мягкие и сухие, и это хорошо, потому что у ее бывшего мужа поцелуи были слюнявыми, и Лена с первого же свидания старалась от них уклоняться. До этого момента она была убеждена, что терпеть не может целоваться. Оказывается, ошибалась.

Поцелуй неожиданно закончился, и Лена даже не сразу поняла, что случилось. Она привстала на цыпочки, чтобы снова найти потерянные губы, открыла глаза и наткнулась на нежный, но твердый мужской взгляд, в котором читалось явное сожаление.

– Если мы продолжим целоваться, то я уже не смогу остановиться, – сказал Макаров и отпустил Лену, перестав ее обнимать.

– А ты считаешь необходимым останавливаться? – уточнила она, слегка уязвленная. – Боишься, что могут возникнуть сложности?

– Сложностей у нас и так, хоть отбавляй, – сообщил он. – И нам нужно с ними разобраться, потому что убийца Беспалова продолжает поиски рубина.

– Но полиция же продолжает его поиски. Митька в безопасности, мы тоже. В твоем доме нам ничего не угрожает. Или угрожает?

– Он приходил сюда, – признался Дмитрий. – В тот день, когда я отправился спасать Даню, а потом вернулся, я обнаружил в прихожей кровавый след от обуви. Он был здесь в надежде обыскать и мой дом.

– И что его остановило?

– Камеры. Мой дом нашпигован техникой, он заметил камеру в коридоре и благоразумно не полез дальше. Но это не означает, что он не повторит визит, подготовившись чуть лучше. Я не хочу в этот момент быть слишком расслабленным или занятым, пусть даже самым приятным делом на свете.

Слегка покрасневшая Лена предпочла не уточнять, каким именно.

– На камере было видно, мужчина или женщина? – спросила она. – То есть это могла быть Шура?

– Довольно высокий человек в бесформенной толстовке с капюшоном. Лица было не разглядеть. След от обуви не очень большой, максимум сорок второго размера, но это может быть и камуфляж. Твоя Шура, как я успел разглядеть, довольно высокого роста.

– Да, они с Саней оба высокие. Словно, и правда, брат с сестрой. Высокие и худощавые.

– С Саней?

Пришлось рассказывать ему историю брата и сестры Персиянцевых.

– Ясно, то есть нашим потенциальным убийцей мог быть и этот самый Саня, – вздохнул Дмитрий, – круг подозреваемых ширится. Но я уверен, что Женька с этим разберется.

– Еще надо проверить Костю, – помедлив, сказала Лена. – Это мой бывший муж Константин Куликов. В то утро, когда с Даней приключилась беда, он спешно уехал из дома, оставив Митьку одного, а когда вернулся, то был весь в крови. Митька ужасно испугался и попросил, чтобы я срочно его забрала от отца.

Дмитрий немного подумал.

– Нет, твой бывший муж не укладывается в схему, – наконец, сказал он, – скорее всего, случившееся с ним имеет какое-то простое объяснение.

– И как это проверить?

Он с некоторым сожалением посмотрел на нее.

– Лена, лучший способ что-то узнать – это спросить. Люди совершенно напрасно накручивают так много сложностей вокруг такой примитивной в общем-то вещи, как коммуникация. Позвони и спроси, почему твой Куликов был весь в крови.

– Он ответит, что это не мое дело.

– А ты будь настойчивее, – Макаров вдруг улыбнулся. – Поверь, ты умеешь быть крайне убедительной, и металлические нотки в твоем голосе заставляют отвечать на все вопросы, даже неудобные. Попробуй попрактиковать это на муже. Бывшем.

Он был прав. Как всегда прав. К правоте Дмитрия Михайловича Макарова Лена уже начала привыкать. Как бы так сделать, чтобы он снова ее поцеловал? Господи, и о чем она только думает! Рядом бродит убийца, а она мечтает о поцелуях владельца фирмы «Турмалин». Наверно, она падшая женщина. Как ни странно, собственное несовершенство Лену сейчас совершенно не смущало. Ну, падшая, подумаешь!

– Я боюсь, – сказала она, хотя в этот момент совершенно ничего не боялась.

Это было слово-пароль, запускающее нужный ей спусковой механизм. Рассчитала она правильно, потому что в ответ на ее жалобные слова Макаров снова сделал шаг вперед, обнял ее и поцеловал в краешек губ. Не страстно, к сожалению, но лучше так, чем ничего.

– Не бойся, – сказал он и снова поцеловал Лену, – звони. Будет на одну тайну меньше.

На экране телефона высвечивались непринятые звонки от Шуры. Их было двадцать четыре.

– Может, перезвонить? – спросила Лена у Дмитрия, показав ему телефон.

– Не надо. Если она виновата, то пусть пока побудет в неведении, что все это значит. Почему я похитил тебя у нее из-под носа, почему ты не отвечаешь и куда девался Митя.

– А если невиновата? Тогда из-за всего перечисленного она с ума сходит.

– Тогда ты потом все ей объяснишь. Как и она объяснит тебе, откуда в ее компьютере досье на всех нас. Сейчас тебе все равно нечего ей сказать, так что потерпи немного и звони мужу. Бывшему.

Разговор с Костей не занял и трех минут. Куликов сначала был рассержен, что Лена оторвала его от работы, потом изумился, услышав ее вопрос, рассердился и действительно заявил, что это не ее дело, но Лена включила специальный «рабочий голос», которым она говорила с нерадивыми исполнителями, добавила того самого металла, о котором упоминал Макаров, и все получилось.

– Слушай, ты мертвого достанешь, – устало сказал Костя. – Я уехал, не дождавшись Митьку, потому что мне позвонила Оксана. Это моя девушка, мы собираемся пожениться, она ждет ребенка, и ей стало плохо от жары. Я испугался и поехал к ней, отвез в больницу, подождал, пока ее осмотрят, а когда стало понятно, что угрозы нет, вернул домой и немного побыл с ней, чтобы она успокоилась. Я не мог поехать к подруге с Митькой, и не поехать к ней – тоже. И тебя это, правда, совершенно не касается. Ты от меня ушла, и моя личная жизнь не имеет к тебе никакого отношения.

– Мне нет дела до твоей личной жизни, – заверила его Лена. – Но почему, когда ты вернулся, ты был весь в крови? Это что, была ее кровь?

– Ты дура, да? – заорал Костя. – Типун тебе на твой поганый язык! Я же сказал, что с Оксаной и с ребенком все хорошо. А в крови я измазался, когда задавил собаку.

– Что-о-о-о?

– Я ехал от Оксаны, был весь на нервах, и не заметил, что мне под колеса бросилась какая-то шавка. Я наехал на нее, она так визжала, что у меня уши заложило. Я остановился, выскочил из машины, подбежал, – вокруг было много крови, и я зачем-то потащил эту псину в кусты. Я не очень хорошо соображал, потому что был в шоке. Разумеется, я весь перемазался. Потом понял, что меня никто не видел, поэтому сел в машину и уехал.

– Ты бросил в кустах раненую собаку?

– Лена, ты блаженная, да? – с подозрением спросил Костя. – А что я должен был с ней сделать? «Скорую помощь» вызвать?

– В ветеринарную клинику отвезти или посмотреть, может, хозяева где-то поблизости. А ты отволок несчастную псину в кусты и сбежал. Здорово, Кость!

– Боже, сколько сарказма! Ты еще скажи, что я убийца.

– Ты просто мерзавец, – Лена вздохнула. – Каким был, таким и остался. Человеком, способным ударить женщину и бросить в беде собаку. Самое страшное: я действительно была готова поверить в то, что отец моего сына – убийца. Я несколько дней жила с этим кошмаром. И оказалось, была права. Тот факт, что ты не убивал человека, ничего не меняет. Ты убил собаку. Митьке я не расскажу. По крайней мере, это я готова для тебя сделать.

Костя еще что-то верещал в трубке, но Лена отключилась, потому что ей было противно.

– Ты опять оказался прав, – сказала она Макарову. – К убийству Беспалова и издевательствам над Даней эта скотина не имеет отношения. Остаются только Шура и Саня, да?

– Шура, Саня и вдова, – подумав, ответит тот. – Ее почему-то все время списывают со счетов, хотя она вполне могла добраться до рубина в одиночестве, а заодно отомстить изменившему ей мужу.

– Ты знаешь, что самое ужасное? – Лена внезапно почувствовала, что ей снова хочется плакать. Точнее, даже не плакать, а рыдать, громко, с подвываниями и размазыванием слез по щекам. Кажется, это называлось истерика, и не было ничего постыднее, чем устраивать ее на людях. Так Лену давным-давно учила мама. – Самое ужасное, что все эти люди, которые подозреваются в страшных преступлениях, – близкие мне, почти родные. Как жить дальше, если ты выбираешь, что окажется тебя худшим из зол: если выяснится, что Галина убила мужа, а Шура и Саня – верные друзья и просто хорошие люди, или наоборот?

– Лена, в жизни часто встречаются плохие люди, но и хороших тоже много. И нет ничего страшного в том, чтобы иногда их перепутать. Рано или поздно все встанет на свои места. С плохих людей будут сорваны маски, и они уйдут из твоей жизни. Хорошие останутся и простят, даже если ты их обидишь невольным подозрением. Все будет хорошо, я тебе обещаю! Надо просто довериться моему брату и немного подождать.

– А что ты еще мне обещаешь? – спросила она, внезапно осмелев.

Ее собеседник немного помолчал, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом.

– Я обещаю, что будет интересно, – наконец, сказал он. – Вряд ли просто, скорее всего, довольно сложно, но точно интересно. И никаких Коко. Это я тоже обещаю.

Лена подошла к Дмитрию, привстала на цыпочки и сама его поцеловала. Что будет потом, ее совершенно не интересовало. Все ее мысли, чувства и желания были сфокусированы на «сейчас». В это время, в этом месте, с этим мужчиной.

* * *

Дмитрий открыл глаза и хотел, было, уже рывком сесть в кровати, как делал всегда, и тут вспомнил. Аккуратно повернув голову, чтобы не совершать резких движений, он покосился на спящую рядом женщину. Сон ее был совершенно безмятежен и, кажется, крепок.

Дмитрий аккуратно протянул руку и взял с тумбочки телефон. Половина седьмого утра, как всегда. Удивительно, конечно, с учетом того, что заснули они примерно в три часа ночи, а уж с учетом всего, что было до того, как им удалось заснуть, удивительно вдвойне, но привычка – вторая натура. Если внутренние часы настроены на шесть тридцать, то и срабатывают в это время.

Вернув телефон на место, он снова покосился на спящую рядом женщину, лениво прикидывая, удастся заснуть обратно или лучше встать, чтобы не потревожить ее сон. В доме было тихо, словно обустроенное под своего хозяина и его привычки жилище, тоже удивлялось тому, что в святая святых пустили незнакомку, да еще и оставили спать в хозяйской постели.

Никогда Дмитрий не привозил в этот дом своих женщин. Это было убежище, которое не терпело посторонних, и его уют он не был готов делить ни с кем. Только с Еленой Николаевной Бесединой, как оказалось. Голова на соседней подушке выглядела так, словно провела тут всю жизнь. В его холостяцком доме Елена смотрелась на удивление уместно, как будто была в нем полноправной хозяйкой. Надо признать, что она вообще умела находить общий язык с домами.

При мысли о ее языке лежать без движения тут же стало невозможно. Дмитрий завозился, стараясь неслышно выбраться из кровати и постыдно ретироваться на кухню, в противном случае он за себя не отвечал. Сорвать махровую простыню, скрывающую очертания хрупкого женского тела, разбудить Елену поцелуем и немедленно повторить все то, что они вытворяли четыре часа назад, – к этому призывало тело, но сопротивляющийся разум уговаривал дать Елене отдохнуть. После событий вчерашнего дня она это заслужила.

Чтобы отвлечься, Дмитрий начал вспоминать все, что случилось вчера. Он привез Елену сюда, в Излуки, потому что очень за нее испугался. В какой-то момент он осмелился ее поцеловать и она, к его удивлению, не отпрянула в испуге, а ответила жарко и не очень умело. Она вообще была похожа не на взрослую, разведенную, тридцатипятилетнюю женщину, а на девушку-подростка на первом свидании.

Ее кажущаяся неопытность так сильно разжигала кровь, что Дмитрий отпрянул от нее, прекратив целовать. Он так сильно ее хотел, что был готов уложить прямо на полу в гостиной. До полной потери контроля оставался один шаг, но делать этого было нельзя. Дмитрий отвечал за жизнь и безопасность Елены, а еще за то, чтобы помочь брату и ничего не испортить.

Человек, за которым шла охота, был очень умен и жесток. Ошибка могла стоить жизни, как это чуть не случилось с Даней Еропкиным, а значит, ошибаться было нельзя. Дмитрий Макаров был уверен, что умеет управлять своими чувствами и держать в узде желания. Ровно до тех пор, пока она сама его не поцеловала.

Хваленую макаровскую выдержку разметало в щепки. Он и сам не помнил, как они оба все-таки оказались на полу, лишенные одежды как последней преграды между телами. Одежда куда-то девалась. Как выяснилось позднее, на журнальный столик, телевизор, диван и почему-то под кресло.

Без одежды Елена Беседина оказалась еще чудеснее, чем он представлял в своих горячечных фантазиях. У нее было совершенное тело, в нужных местах узкое, в нужных – пышное, гладкое, шелковистое на ощупь. Ее изгибы и выпуклости идеально помещались в его ладони, а сама она, вся целиком, ладно соединялась с его большим телом, как будто их обоих выполнили по особому заказу, специально друг для друга.

Они синхронно двигались, дышали, вздрагивали, стонали, взбирались на какую-то только им одним видимую вершину и падали с нее тоже вместе, погружаясь на самое дно глубокого озера, полного прохладной воды, и выныривали на поверхность, словно совершая сложное задание на чемпионате по синхронному плаванию.

Никогда не выпускающий ситуацию из-под контроля Дмитрий ничего не видел, не слышал и совершенно точно не соображал. В этот момент для него не существовало на планете Земля ничего, кроме укрывшейся с ним от жизненных невзгод женщины, и он, скорее, сейчас дал бы себя убить, чем забрать ее. К счастью для них обоих, за эти четверть часа за ней никто не пришел.

Когда Дмитрий пришел в себя, осознав, что в приключившейся с ним химической реакции смог не только выжить, но еще и не расплавиться, не разбиться, не утонуть, не захлебнуться, не умереть от разрыва сердца и взрывающей душу нежности, то тут же вскочил на ноги, как волк, предчувствующий опасность. Он, скорее, именно почувствовал, чем услышал шум подъезжающей к его участку машины, оглянулся в поисках одежды, оценил масштабы разрушений, и натянул на голое тело джинсы, оказавшиеся ближе всего, не став тянуться за носками под креслом и рубашкой, бессильно повисшей на плазменной панели телевизора.

– Ты куда? – хрипло спросила Елена, не поднимаясь с пола.

В этой хрипотце было столько невысказанного обещания, что Дмитрий чуть не улегся обратно.

– К нам гости, – коротко ответил он и двинулся в сторону прихожей. – Оденься, Лен.

Надо признать, что она не начала задавать вопросы, испуганно вскрикивать или вскакивать с пола в испуге. Оглянувшись от дверей, он заметил, что она спокойно и быстро одевается, не отвлекая его от главного. Удивительная женщина, просто удивительная! Сквозь окно возле входной двери Дмитрий увидел стремительно шагающего по двору Женьку и выдохнул. Свои. Не враги.

– Ну что? – спросил он брата, открывая дверь. За воротами снова послышался шорох шин. Значит, брат прибыл на служебной машине, и та сейчас уезжает, оставляя его здесь. Ладно, так и запишем.

Макаров-младший оглядел голый торс, босые ноги Дмитрия, понимающе усмехнулся и покачал головой:

– Ну, ты нашел время…

Дмитрий дернул углом рта, показывая, что нотации выслушивать не намерен. Несмотря на очень близкие отношения, была черта, через которую даже брату лучше не переступать. Тот понял и усмехнулся еще раз.

– В дом-то можно?

Дмитрий посторонился, пропуская Женьку внутрь, тщательно запер дверь и крикнул в сторону гостиной, то ли успокаивая, то ли предупреждая:

– Лена, это Женя.

Елена показалась в дверях, полностью одетая и совершенно невозмутимая. Только легкий беспорядок на голове напоминал о том, что три минуты назад они оба валялись на полу, позабыв обо всем. Джинсы, аккуратно заправленная майка, ах, да, лифчика нет, – то ли не успела надеть, то ли просто не нашла. Ее грудь под майкой ужасно его смущала, мешая сосредоточиться.

– Здравствуйте, Евгений Михайлович, – сказала она, совершенно не смущаясь. Удивительная женщина, да.

– Добрый день, Елена Николаевна.

– Вы что-то узнали?

Женька снова усмехнулся, как будто смотреть на них обоих ему было очень весело, но тут же сделал серьезное лицо.

– Могу я для начала спросить, зачем вы утащили рубин из печи?

– Спросить можете, но я вам не отвечу. И не потому, что не хочу, а потому что и сама не знаю. Это было под влиянием минуты. Мне не хотелось оставлять камень: я сразу поняла, что за ним идет охота, а потом мне понадобилось время, чтобы понять, кому его можно доверить, а кому не стоит.

– Я так понимаю, в моем брате вы до поры до времени сомневались.

Она выдержала его взгляд совершенно спокойно.

– Да.

– А теперь больше не сомневаетесь?

– Нет.

– Вы можете показать мне камень?

– Конечно, но не сейчас. Его здесь нет. Сами понимаете, я побеспокоилась о его сохранности. Вернее, Даня Еропкин позаботился. Камень спрятан в надежном месте, но, разумеется, я вам его отдам.

– Кто? – Дмитрий задал вопрос, от которого зависело очень многое. – Ты уже знаешь?

– Да, знаю, – Женька вздохнул. Вид у него был мрачный, из чего Дмитрий сделал вывод, что расследование идет не совсем так, как надо. – Понять, что произошло нетрудно. Трудно доказать, что это было именно так.

– Беспалова или Персиянцевы?

– Вдова ни при чем, – Женька сел на диван, открыл бутылку с водой и жадно припал к горлышку. – Она действительно правнучка художника Балуевского, из дневника его отца узнала про рубин. Они с мужем решили его найти, развернули целую операцию по реставрации – откуда только деньги взяли?

– А она не сообщила? – улыбнулся Дмитрий.

– Нет, говорит личные сбережения, но явно темнит.

– Источник денег неважен, Жень, – заверил он. – Это не имеет отношения к убийству, а поиск кладов законом не запрещен.

– В общем, убийство мужа оказалось для Галины Беспаловой неприятным сюрпризом. Она поняла, что камень ищет кто-то еще, и очень испугалась. Кстати, думала на тебя, Дим.

– Разумеется, на кого ей еще думать, – Дмитрий тоже усмехнулся.

– Это Шура, да? – жалобно спросила Елена. – Шура убила Петра Алексеевича и напала на Даню?

– Разумеется, своими руками Александра Персиянцева никого не убивала и не пытала, – заверил ее Женька. – Хотя идейным вдохновителем всех преступлений была именно она, а совершал их ее брат Александр.

Он рассказывал, а Дмитрий и Елена слушали, молча, как будто Женька читал вслух запутанный и жестокий детектив. Мать Александры в девичестве носила фамилию Яковлева. Она была потомком Николая Пантелеевича Яковлева, городского головы, пропавшего без вести при невыясненных обстоятельствах в 1921 году.

Его сын Георгий Николаевич дожил до глубокой старости, управляя знаменитым совхозом, основанным на месте бывшей усадьбы. Скончался он в возрасте девяноста трех лет, пережив своего старшего сына Николая, погибшего на фронте в сорок третьем году, а также младшего сына Павла, умершего от рака. Мать Александры приходилась Павлу Яковлеву дочерью.

– То есть Шура по происхождению Яковлева, – кивнула Елена, – мы все правильно вычислили.

– Да, ее мать вышла замуж, родила эту самую Шуру, а потом во втором браке стала Персиянцевой. От отца и деда ей досталось в наследство библиографическая редкость – первое издание сочинений Ивана Бунина с дарственной надписью. Правда, книги эти никто в семье не читал. Хранили на предмет особой нужды. Павел Яковлев, пока был жив, продавать книги запрещал, его дочь волю отца свято выполняла, а родители Шуры и Сани жили, особо не задумываясь о том, что делать с раритетом.

Как рассказывал дальше Женька, возможной стоимостью книг некоторое время назад заинтересовалась Шура. Разбирая библиотеку после смерти родителей, она наткнулась на Бунина, увидела дарственную надпись на первом томе, поняла, что это автограф автора и отнесла книгу оценщику, который при первом осмотре и обнаружил между склеившимися от времени страницами пожелтевший запечатанный конверт. В нем оказалось письмо городского головы Николая Яковлева к сыну Георгию, в котором тот рассказывал, что много лет является хранителем рубина Цезаря, спрятанного в доме в специальном тайнике, делился планами о возвращении камня княжне Александре и своем желании поехать в Голландию.

Так Шура узнала о существовании древнего рубина, который, по сегодняшним меркам, мог стоить целое состояние. Семейное предание гласило, что Николай Яковлев пропал после того, как был арестован НКВД. Из этого вытекало только одно обстоятельство: он не мог уехать за границу, а значит, камень до сих пор хранился где-то в доме.

– Дом требовалось по-тихому обыскать, не привлекая внимания, – рассказывал Женька. Дмитрий слушал, не отводя взгляда от Елены. Ее глаза на осунувшемся за последние дни личике выглядели огромными и бездонными. – Однако сделать это было не так просто. С утра до вечера в особняке шли уроки, на ночь включали сигнализацию. А в довершение всех бед по городу пополз слух, что здание собирается взять в долгосрочную аренду и отреставрировать меценат Петр Беспалов.

– О-о-о, я понимаю, как Шура и Саня испугались! При реставрации тайник бы неминуемо нашли, а значит, им нужно было сделать все, чтобы получать информацию о том, что происходит в доме Яковлева! – воскликнула Елена.

– Для начала Александр Персиянцев договорился со своей знакомой Катериной Чистовой, что она соблазнит Беспалова. У девушки все получилось: меценат увлекся ею, проводил у нее много времени, охотно рассказывал про свою благородную миссию по спасению памятников старины, вот только про рубин Цезаря, разумеется, молчал. Катерина, а вслед за ней и Персиянцевы понятия не имели, что Беспалов тоже охотится за камнем. Наконец, договор о передаче особняка был заключен, и Беспалов приступил к поиску подрядчиков. Очень быстро стало ясно, что за ход работ будет отвечать Елена Николаевна, – Женька сделал церемонный кивок в сторону Бесединой.

– И тогда Персиянцевы познакомились со мной, – горько сказала Елена. – Думаю, что Помпон был совершенно здоров – никаких глистов. Это был всего лишь повод обратиться ко мне на улице. Митька сказал, что в компьютере Шуры нашлось полное досье на меня, а значит, брат и сестра знали: я довольно закрытый человек и с осторожностью отношусь к новым знакомствам. Им просто повезло, что в нашу первую встречу я была больна, иначе наверняка заподозрила бы неладное. Но Шура довела меня до дома, когда я потеряла сознание, забрала Помпона, выхаживала меня две недели. Саня приезжал каждый день, лечил, делал уколы, – естественно, что к моменту выздоровления я уже полностью им доверяла.

– Эта твоя Шура сделала все, чтобы ты стала делиться с ней всем, как с лучшей подругой, – согласился Дмитрий. – Я только одного понять не могу, как ты умудрилась не проболтаться, что нашла рубин?

– Я думала, она в отпуске. Да и то, что я стащила камень, выглядело так по-дурацки, что я просто представить не могла, как признаться в этом Шуре, притом по телефону. Я несколько раз хотела ей рассказать, но меня все время что-то останавливало.

– Ни в каком отпуске она, конечно, не была, – покачал головой Женька. – То ли от тебя, то ли от Коко, которую они к тому моменту успели приставить к моему братцу, Персиянцевы знали, на какой день назначена передача ключей. Шура выдумала отпуск, чтобы у нее было алиби, на тот случай, если бы ты вдруг что-то заподозрила. На самом деле она оставалась в городе, и они с братом до мелочей продумывали план по поиску сокровища, поскольку на это у них была всего одна ночь.

– Они все учли, кроме того, что у Петра Алексеевича тоже была всего одна ночь, – горько сказала Лена.

– Они встретились в особняке случайно, и у Александра Персиянцева сдали нервы. Он мог неслышно покинуть дом, но испугался, что его соперник найдет камень, и убил Беспалова. Если бы у него хватило духу продолжить поиски, то его начинание вполне могло бы закончиться успешно, но в первый раз убить человека не так легко даже отъявленному мерзавцу, поэтому он ушел из особняка, не найдя камень.

– Ты исправно держала свою подругу в курсе дела, – Дмитрий посмотрел на Елену с нежностью.

– Да, я рассказала ей, как нашла тело Петра Алексеевича, а потом о тайнике. И о том, что мы с Митькой были у Дани тоже, – Елена обеими руками схватилась за горящие щеки.

– Про тайник я проболтался Коко, – признался Дмитрий. – Сразу после этого она фактически выгнала меня из квартиры и спешно куда-то засобиралась. Все узнав, Шура позвонила тебе ночью. Ты, конечно, промолчала про камень, но она не до конца поверила тебе, что тайник оказался пуст. Вариантов было всего два: либо сокровище вытащил я, либо ты. В первом случае требовалось обыскать мой дом, во втором, – ты совершенно точно должна была отвезти рубин Еропкину. Составляя план действий, они решили начать с беспомощного инвалида.

– И в этот раз Персиянцев уже не смог сдержать свою природную жестокость, – покачал головой Женька. – Ваш друг, Елена Николаевна, чудом остался жив.

– Я думаю, Персиянцев не ушел далеко от дачи Еропкина после того, как ничего не нашел в его доме. Ему нужно было проверить жилище второго подозреваемого, то есть меня, и я дал ему такую возможность. Скорее всего, он видел, что я отправился к Еропкину, а потому попробовал влезть в мой дом, но, обнаружив камеру, ушел.

– Оставалось обыскать только ваш дом, Елена Николаевна, – покачал головой Женька. – Для того чтобы сделать это без помех, Персиянцева уговорила вас вместе с сыном переехать к ней. Не хочу вас расстраивать, но по возвращении домой, вы найдете в своей квартире изрядный погром. Скажите, они могли в ходе обыска найти камень?

Елена покачала головой, закусив губу.

– Нет, разумеется, я не хранила его дома.

– Я так и думал, – Дмитрий вдруг засмеялся. – Лена, твой сын – гений! Тому, как он чувствует опасность, можно только позавидовать. Персиянцевы не нашли камень и тогда последовал звонок, отправивший тебя за ненужным лекарством. Им нужно было время, чтобы увезти куда-то Митю, а потом шантажировать тебя, требуя рубин Цезаря в обмен на жизнь сына. Но Митя сбежал, спутав им все планы.

– Благодаря тому, что ты взял забытый телефон и быстро принял решение, мой сын теперь в безопасности, – Елена подошла, погладила Дмитрия по щеке, и этот жест, очень ласковый и нежный, оказался настолько интимным, что брат, не отличавшийся особенной чувствительностью, невольно отвел глаза. – Дима, я никогда не смогу расплатиться за это. Никогда.

– Возьму натурой, – пообещал Дмитрий, и Женька снова засмущался. Ты подумай, какой скромняга!

– И что теперь? – Елена смотрела на Евгения Макарова во все глаза, – вы задержали Шуру и Саню? Они во всем признались?

– Вот тут-то и возникает коллизия, – помрачнел брат. – Все то, о чем мы с вами сейчас разговаривали, не больше, чем беллетристика. Брату и сестре Персиянцевым совершенно нечего предъявить. На месте преступления их никто не видел, отпечатков пальцев они не оставили. Досье в компьютере и вранье про отпуск к делу не пришьешь. Единственная надежда, что Еропкин придет в себя и опознает в Александре Персиянцеве человека, который его истязал. Но, когда это произойдет, мы не знаем, да и лицо он вполне мог жертве не показывать.

– Что же делать? – воскликнула Лена. – Понятно, что камень я вам отдам, а значит, его поиски станут бессмысленными, но вдруг Шура и Саня захотят отомстить? Я не смогу жить в постоянном страхе за Митьку. Кроме того, нельзя, чтобы убийство Петра Алексеевича и мучения Дани остались ненаказанными. Это неправильно! Нечестно!

– А вот о том, что делать, я и приехал с вами поговорить, – Женька загадочно улыбнулся, а Дмитрию внезапно стало холодно, несмотря на тридцатиградусную жару за окном. – Вы оба, конечно, не обязаны соглашаться, но вот что я хочу вам предложить.

Елена согласилась сразу, а Дмитрий, – немного поупиравшись. Конечно, он был уверен, что, скорее, даст себя убить, чем позволить, чтобы с головы Елены Бесединой упал хоть один волос, но риск все равно оставался риском. С его точки зрения, неприемлемым.

– Я не боюсь, – сказала Елена, подойдя близко-близко, а потом привстала на цыпочки и снова его поцеловала, да так, что он невольно задохнулся, хотя момент для этого был явно неподходящий. – Я уверена, что вы с Женей не дадите меня в обиду. Все будет хорошо, Дима. Я обещаю.

На то, чтобы обговорить детали, ушло еще минут пятнадцать. Вздохнув и задержав дыхание, Елена взяла телефон и набрала нужный номер. Дмитрий вдруг понял, что тоже перестал дышать. Ее звонок был выстрелом из стартового пистолета, и в последующем забеге мог победить, кто угодно, а нужно, чтобы он, только он.

– Шура, – сказала Лена свистящим шепотом, когда после первого же гудка Персиянцева взяла трубку, – Шурочка, ты только не ругайся, но я опять влипла в неприятности и мне нужна твоя помощь.

Из-за конспирации они с Женькой решили, что выводить разговор на громкую связь нельзя, поэтому сейчас слышали только то, что говорит Елена.

– Ты была права по поводу Дмитрия Макарова, ну, моего подрядчика. Шура, он привез нас с Митькой к себе в дом и не выпускает. Шура, дело в том, что я постеснялась сразу рассказать тебе правду. Понимаешь, я соврала, когда сказала, что в том тайнике, который был в печи в доме Яковлева, оказалось пусто. Я нашла там очень красивый кулон, – старинный, кажется, рубиновый, – и забрала, потому что была не в силах с ним расстаться. Шура, знаю, что я дура, но сначала я действовала, словно была под наркозом, а потом очень испугалась. Я спрятала камень, и не знала, что с ним делать, но, оказывается, этот человек, Макаров, искал его все это время.

Какое-то время Беседина молчала, потому что ее собеседница что-то говорила в трубке. Горячо. Быстро.

– Он, действительно, Штольцен. То есть потомок первого владельца дома. Сказал, что, какое-то время назад, изучая прошлое своей семьи, наткнулся на расследование частного детектива, которое было проведено по заказу Николая Яковлева. В нем было написано, что Александр Штольцен украл этот камень у сестры и спрятал в своем доме. Только никто не мог понять, где именно, поэтому рубин так и не нашли. А я обнаружила его совсем случайно. Но Макаров вычислил, что это я, и говорит, что не отпустит нас, пока я не скажу ему, где камень. Что? Они с Митькой запускают на улице змея. Мы тут в тюрьме, но внешне все выглядит благопристойно, чтобы Митька не испугался. Шур, ну куда я убегу, если рядом с ним мой сын? Я же Митьку тут не оставлю. Шур, придумай что-нибудь, а?

Снова небольшая пауза, во время которой Женька показал Елене поднятый большой палец. Держалась она, действительно, великолепно и говорила убедительно. Вот только Александра Персиянцева была умной, хитрой и абсолютно аморальной. Поверит ли? Придумывая эту комбинацию, его младший брат делал ставку именно на то, что один раз брат и сестра Персиянцевы уже столкнулись: поиск сокровища, кроме них, ведет еще и Петр Беспалов. О том, что рубин Цезаря спрятан в доме, знали представители трех семей. Беспаловы оказались потомками Балуевских, Персиянцевы – Яковлевых, а он, Дмитрий Макаров – Штольценов. Так почему бы и ему не охотиться за кулоном императрицы Екатерины? Это, по крайней мере, выглядело вполне логичным. Да, могло сработать.

– Шура, – снова заговорила тем временем Елена, – ну как ты думаешь, где может быть такая драгоценность? Не могла же я ее нигде оставить с риском, что кто-нибудь найдет! Со мной этот кулон, в потайном кармашке рюкзака. Конечно, я могу его отдать, но боюсь, что после этого нам с Митькой будет все равно угрожать опасность. Шура, я боюсь, вдруг он нас не отпустит? Думаю, что это Макаров убил Петра Алексеевича и напал на Даню. Шура, спаси меня, я обещаю, что всегда-всегда буду тебя слушаться! Что-нибудь придумаешь? Спасибо, Шурочка! Мы в Излуках, это недалеко от дома Дани. Знаешь? Хорошо. Ой, Шура, они идут в дом, я больше не могу говорить!

Она отключилась и вопросительно посмотрела на братьев Макаровых.

– Да, все правильно, все хорошо, Елена Николаевна, – сказал Женька. – Теперь остается только ждать, потому что я уверен: они придут за камнем.

– Они? Вдвоем? Но ведь вы сказали, что в прошлые разы Саня действовал один.

– Давай на ты, – предложил Женька. – Тем более что-то мне подсказывает: общаться мы теперь будем часто и неформально. В этот раз ему потребуется помощь. Возможно, он считает, что сможет справиться с Димкой один, – он нехорошо усмехнулся, потому что спортивную форму брата знал хорошо. – Но есть еще ты, и, как они считают, твой сын. Кто вас знает, как вы себя поведете, когда поймете, что Шуре нужна не ты, а камень? Так что они придут вдвоем.

– Может, повязать их прямо с порога? – спросил Дмитрий, понимая, что говорит глупость.

– Ага, и что им потом предъявишь? Эта самая Шура, позвав на подмогу брата, кинулась спасать подругу, которая сказала, что их с сыном держат в заложниках.

– То есть нам надо ждать, пока они начнут Лену убивать или пытать? – вдруг рассердился Дмитрий.

– Ты лучше убедись, что камеры включены, – Женька на его сердитый вид не обратил ни малейшего внимания. – Дим, ну я – профессионал! Да и в тебе больше, чем уверен. Не журись ты!

– А Шура ведь прокололась, – вмешалась в их разговор Елена. – Я специально не сказала ей адрес твоего дома, а она ответила, что знает, где он находится. Откуда она может это знать, если не собирала досье?

– Она – не спецагент, а обычный человек, просто очень плохой, – Женька пожал плечами. – Так, давайте еще раз проверим позиции. Ни при каком раскладе вы не выходите из этой комнаты. Я буду стоять за шторой, оружие у меня с собой. Ваша задача максимально раскрутить их на разговор и действия. Димкины камеры все запишут, в нужный момент я их остановлю, Димка мне поможет. Лена, постарайся не подходить ни к кому из Персиянцевых и не оказываться между ними и мной. Задача понятна?

День тянулся своим чередом, перейдя в такой же томительный, наполненный ожиданием вечер. Нарезав бутербродов, все трое быстро перекусили и затаились в большой гостиной, проникнуть в которую можно было из коридора, а еще через раздвижные двери, ведущие на террасу. Камеры, обычно отключенные, когда Дмитрий был дома, сейчас простреливали весь дом, двор, а заодно и улицу, поэтому можно было не сомневаться в том, что визита гостей они не пропустят. И, тем не менее, это чуть не произошло.

Как рассказал Женька, регулярно получающий информацию от коллег, продолжающих пробивать брата и сестру по всевозможным базам, Александр Персиянцев служил в спецназе, и уже после этого получил специальность врача, причем военного. У него была хорошая подготовка, поэтому к дому Макарова-старшего они подобрались не с улицы, а со стороны соседей, причем умудрившись не попасть ни на одну уличную камеру.

Если бы нервы Дмитрия не были так напряжены, то, пожалуй, он мог бы и не услышать тихого шороха, с которым кто-то поднимался на террасу второго этажа. Женька уловил его тоже и моментально встал на отведенное ему в этом спектакле место за тяжелой шторой, держа на изготовку пистолет. Лена сидела в кресле, якобы рассматривая альбом с репродукциями. Обманчиво расслабленный Дмитрий стоял у камина. В самый последний момент перед тем, как резко разъехались выходящие на террасу двери, он услышал и тихие шаги по лестнице. Ну да, их двое, и появиться они решили с разных сторон. На часах половина одиннадцатого. Да, так они с Женькой все примерно и рассчитали. Понять бы еще, кто где?

Впрочем, ответ на этот вопрос, был самым легким. В балконных дверях стояла Шура Персиянцева. Высокая, гибкая, натянутая как тетива, одетая в спортивный костюм, с волосами, собранными в хвост, она напоминала воинственную амазонку, отправившуюся на охоту. Вот только в руках у нее был пистолет.

– Тихо, – сказала она, переступив порог и направив пистолет в голову Дмитрию. – Сразу предупреждаю, что у меня разряд по стрельбе. Не шевелись.

– Шурочка! – Елена вскочила с дивана, лицо ее выражало радость при виде пришедшей на помощь подруги. – Как хорошо, что ты за мной пришла!

В дверном проеме материализовалась вторая фигура: такая же высокая, затянутая в черное, с охотничьим ножом в руках. Вот с каким оружием Персиянцев издевался над несчастным Еропкиным.

– Саня! – повернулась к нему Елена. Бесстрашная девка, совершенно бесстрашная. И ведь знает, что эти двое пришли совсем не спасать ее, а держится так, словно рада их видеть.

– Стой, где стоишь, – металлическим голосом сказала Шура и переместилась поближе к Дмитрию. – Оба стойте там, где сейчас, иначе я выстрелю. Саня!

Ее брат дошел до кресла и рывком вытащил из него Елену.

– Где рубин?

– Что?

– Где рубин? Третий раз задавать вопрос не буду. Ты сказала, что в рюкзаке, где он?

Рюкзак был в прихожей, это они не продумали, но тащиться за ним нельзя. Женька запретил выходить из комнаты.

– Шура, Саня, вы чего? – плачущим голосом спросила Елена. – Рюкзак у Митьки, в спальне наверху. Он спит уже.

– Сходи, приведи мальчишку и принеси рюкзак, – все тем же бесцветным голосом скомандовала Шура. – Сань, проводи ее.

Персиянцев ловким захватом прижал Елену к себе и приставил к ее шее нож.

– Давай, сучка, передвигай ногами.

Вечер переставал быть томным. Дмитрий дернулся, но Шура тут же выстрелила, попав к каминную полку. Кусок отколовшегося мрамора больно оцарапал ему щеку. Пистолет у нее был с глушителем, так что шума она совершенно не боялась.

– Следующий выстрел будет в голову, – сказала она.

– Ты же все равно меня убьешь, – Дмитрий стоял смирно, нащупывая рукой тяжелое основание стоящего на каминной полке канделябра. Когда-то он купил эту штуку в Испании за бешеные деньги и тащил в ручной клади, хотя весила она изрядно. – Я правильно понимаю, что завтра моя домработница должна найти два хладных трупа?

– Умный, – с ненавистью сказала Шура. – Конечно, мы обоих убьем, потому что оставлять вас в живых нельзя. Просто можно умереть легко и сразу, как Беспалов. А можно, мучаясь и истекая кровью, как этот твой, Ленка, убогий безногий урод.

– Даня жив.

– Да и пес с ним! Может, еще подохнет. И вы сдохнете оба, но сначала отдадите камень. Саня, отведи ее наверх.

Видимо, Евгений Макаров решил, что на камерах записано уже достаточно. Выстрел, прозвучавший из-за шторы, был внезапным и громким. На пистолете Женьки глушителя не было. Он выбил оружие из рук Шуры, и женщина с тонким воем опустилась на колени, прижимая к груди простреленную руку. Ее брат начал поворачиваться в сторону, откуда шла неведомая угроза. Лену он по-прежнему прижимал к себе, но в этот момент Дмитрий оторвал канделябр от каминной полки, прыгнул и со всего размаху опустил его на голову незваного гостя. Тот как подкошенный рухнул к его ногам, и уже в следующий момент Дмитрий прижимал к груди голову Елены Бесединой, хвала небесам, целой и невредимой.

Женька отпихнул ногой чужой пистолет на другой конец комнаты, чтобы Шура не могла до него добраться, и отстегнул от пояса наручники.

– И кого из вас паковать первым? – спросил он у Персиянцевой. Та негромко ругалась сквозь зубы. – Дим, ты присмотри за своим клиентом, пока я на девушку браслеты надену. Вдруг он прыткий окажется, а начинать по новой все это представление, ей-богу, лень.

– Не окажется, – сообщил Дмитрий, бросив взгляд на Александра Персиянцева, лежащего на полу без сознания с закатившимися зрачками. – Глубокое сотрясение мозга у клиента, если трещины в черепе нет. Жаль, если нет, кстати. За то, что он сделал с Даней, это еще слабое наказание.

– Ну, за то, что он сделал с Еропкиным, а также с Беспаловым наказание будет адекватное, – пообещал ему младший брат. – И у девушки тоже. Вы ведь это понимаете, правда, девушка?

Шура молчала, зыркая исподлобья очень темными, практически черными глазами. Спустя полтора часа все было позади. Приехала и уехала вызванная Женькой опергруппа, увезли Персиянцевых, изъяли записи с камер, подробно записали показания, отбыл, наконец, домой брат, напоследок подняв большой палец, что с детства означало у него высшую степень одобрения, и Дмитрий, наконец, остался с Еленой наедине.

Она стояла перед выходом на террасу, печально глядя через стекло на купающийся в белой ночи двор.

– Устала? – спросил Дмитрий, обнимая ее за плечи.

– Нет. Да. Не знаю, – глухо ответила она, повернулась и снова уткнулась лицом ему в грудь. – У меня странное ощущение, не знаю, как объяснить.

– А ты попробуй.

– Такое чувство, что вся моя предыдущая, понятная и упорядоченная жизнь кончилась. У меня был большой проект, был работодатель, которого я уважала и ценила, были друзья, и я считала их благословением небес. А теперь ничего этого нет. Петр Алексеевич убит, а продолжать реставрацию без надежды найти рубин Галина точно не будет. Шура и Саня – преступники, и даже благородными разбойниками их не назвать. Обычные искатели приключений, превратившиеся в убийц. Бывший муж собирается во второй раз жениться и стать отцом не только Митьке.

Дмитрий отстранился и внимательно посмотрел ей в лицо. Оно было грустное, даже убитое.

– Я не понял, – медленно сказал он, – ты из-за бывшего мужа расстраиваешься, что ли?

– Да бог с ним, – Елена вздохнула, – пусть будет счастлив. Ничего мне от него не надо, причем давно. Вот только меньше, чем за неделю, разрушилось все, что составляло мою жизнь. И что будет в ней дальше? Как?

– Как-нибудь будет, ведь так не бывает, чтобы никак не было, – процитировал Дмитрий. – Это бравый солдат Швейк сказал. Лен, сейчас в тебе говорит усталость, а еще страх, который из тебя выходит. Но уже утром все будет выглядеть совсем по-другому. Новая жизнь обязательно начнется, я знаю.

– И окажется лучше старой? – она неотрывно смотрела ему в лицо, словно требовала ответа.

– Рано или поздно – обязательно, – твердо сказал Дмитрий и снова ее поцеловал.

Отчего-то ему казалось, что поцелуи – гораздо лучшее средство утешения, чем слова. Спустя мгновение, он уже и сам не помнил ни о каком терапевтическом эффекте, – только о бушующем в крови желании, которое, казалось, невозможно утолить никогда. Женщина, которую он целовал, отвечала ему так яростно, что можно было не сомневаться: она испытывает то же самое.

На этот раз они дотянули до спальни и до кровати, хотя Дмитрий не помнил, как именно они оказались на втором этаже. Он вообще мало что понимал, кроме того, что их сплетенные тела стали единым целым – теперь навсегда. Кажется, в науке это называется «сиамские близнецы». Глупая мысль мелькнула и тут же ушла, потому что думать было некогда, – только чувствовать. Гладкость кожи, шелковистость волос, мягкость губ, податливость тела, запах любви, которую нельзя было перепутать с вожделением. Все казавшееся совсем недавно сложным, вдруг в одночасье стало простым. Дмитрий чувствовал себя так, словно только что в уме решил трансцендентное уравнение.

Уснули они часа в три ночи, и вот он проснулся в привычную половину седьмого утра и лежал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить спавшую в его постели (невиданное дело) женщину. При одном только взгляде на ее голову с разметавшимися по подушке волосами он почувствовал себя готовым к новым физическим упражнениям. Да уж, заснуть снова точно не получится, но и будить его Елену Прекрасную тоже не надо.

Аккуратно выбравшись из кровати и кляня себя последними словами за то, что больше всего ему хочется сорвать с нее одеяло и покрыть поцелуями всю, от головы до пяток, Дмитрий скатился на первый этаж. Он принял душ в гостевой ванной комнате, подставляя тело под струи ледяной воды, чтобы хоть ненадолго заглушить снедавший его страстный голод, и побрел на кухню готовить завтрак. Себе и своей женщине. Какое все-таки странное, непривычное и восхитительное чувство!

Елена проснулась в районе девяти, когда он уже весь изнемог от одиночества. Раньше возможность остаться в своем доме одному он расценивал как благословение, и никогда ему не бывало тут скучно. Спустилась она, завернутая в простыню, и на какое-то время они снова выпали из реальности – обоим стало не до разговоров и уж, тем более, завтрака. Как все-таки здорово, что он согласился на предложение дизайнера соорудить кухонный остров! К десяти утра им все-таки удалось поесть и придать мыслям некоторое подобие стройности.

– Рубин Цезаря, – сказал Дмитрий, – ты ведь мне его покажешь? Не говоря уже о том, что сегодня надо бы отдать моему брату как вещдок.

– Поехали забирать Митьку, – в ответ попросила она. – И Помпона тоже.

Наличие в его новой жизни двенадцатилетнего пацана и собаки означало, что отрываться от тела Елены Бесединой все-таки придется. Ах, да, еще же и работа! При этой мысли Дмитрий немного приуныл, но потом представил долгие летние ночи и снова оживился. Хвала небесам, дом у него большой, и уж по ночам они точно будут оставаться в спальне наедине! А день как-нибудь можно пережить. Наверное.

– Поехали, – сказал он. – Познакомлю тебя со своей мамой. Не бойся, она тебе понравится.

Елена посмотрела на него непонимающе и легко вскочила со стула. Дмитрий понял, что она совершенно точно не боится. Когда они приехали, мама тоже бросила на Елену всего один взгляд и легонько кивнула, словно отвечая себе на какой-то внутренний вопрос.

– Екатерина Александровна, – представилась она. – А вы, должно быть, Лена.

– Да, спасибо, что присмотрели за Митей.

– У вас чудесный сын, – заверила Елену мама. – Впрочем, иначе и быть не могло. С таким-то именем! Как мать Дмитрия, я в этом уверена. Сынок, что ты застыл столбом, дойди до кухни, скажи Наташе, чтобы накрывала к чаю. А мы тут с Леной немного посекретничаем.

– Мама…

– Иди.

Почему-то Дмитрий совершенно не волновался, оставляя двух главных в своей жизни женщин наедине. Он был уверен, что они поладят. Чуть замешкавшись в коридоре, потому что у ног ластился бросившийся к нему Помпон, он невольно услышал начало их разговора, хотя терпеть не мог подслушивать.

– Я рада, что мой сын оказался готов изменить простым решениям. Знала, что когда-нибудь это произойдет. В том, что вам с ним будет непросто, я не сомневаюсь, но в том, что вы справитесь, тоже.

– Я никогда не боялась сложностей, – судя по голосу, Елена улыбалась.

– Вы – нет, сразу видно. Это Димка убедил себя в том, что они ему ни к чему. Очень больно обжегся, много лет назад влюбившись в слишком сложную женщину. Она была замужем, не совсем уравновешенна психически, если можно так сказать, и изрядно измучила его перед тем, как окончательно бросить.

– Екатерина Александровна, мне неудобно вас перебивать, но мне это неинтересно. Я не собираюсь бросать вашего сына, и готова выслушать все, что он сочтет нужным рассказать о себе, только от него самого. Я не очень невежлива?

– Ты прекрасна, моя девочка, – теперь улыбалась мама. – Пойдем пить чай.

Дмитрий, которого вот-вот должны были застигнуть за подслушиванием, присел, погрузив пальцы в шелковистую шерсть Помпона. Довольный пес плюхнулся на спину, доверчиво подставляя под ладони розовое пузо. Надетая на него непромокаемая шлейка на груди имела какое-то утолщение. Ах да, GPS-навигатор, позволяющий найти собаку, если она потеряется. Мудрое решение.

В коридоре появилась Елена, присела рядом и потянула за невидимый замочек, вшитый в том месте, куда был вставлен навигатор. Внутри оказался довольно вместительный кармашек.

– Это Даня придумал, – сказала она Дмитрию, с интересом следившему за ее манипуляциями. – Заказал и сделал в тот день, когда мы с Митькой приехали к нему на дачу. Я была вынуждена согласиться, что лучшего места для тайника не придумать.

Дмитрий тупо смотрел, как она достает что-то из кармашка, оказавшегося, по воле талантливого Дани Еропкина, тайником. Перед глазами мелькнула красноватая виноградная гроздь, словно напоенная солнцем и теплом, золотые усики и покрытые эмалью листочки. Елена протянула ладонь, на которой лежал довольно крупный и очень красивый кулон. И тут Дмитрий понял. На изящной, очень красивой и нежной женской ладони лежал рубин Цезаря.

Эпилог

Деревянный дом, выходящий фасадом в тень раскидистой липы, горделиво приосанился, охотно показывая миру величавые отреставрированные колонны, поддерживающие обновленный фронтон. Он был очень стар, в позапрошлом году отметив свое двухсотлетие, но теперь, после недавно закончившейся реставрации, готов прожить отмеренный ему новый век с достоинством, как и пристало объекту культурного наследия регионального значения.

Расположенный на одной из центральных улиц старинного губернского города, но при этом чуть в стороне от основного людского и автомобильного потока, в тихом и зеленом месте, он стал местом паломничества туристов, многие из которых приезжали сюда специально, чтобы на него посмотреть, а также послушать связанную с ним историю.

Дом ничуть не переживал, что больше не прячет от случайных глаз важную, большую и страшную тайну. Если бы он был живым существом, то, несомненно, чувствовал бы облегчение от того, что с него низложена миссия хранителя. За последний год его перебрали по досочке, по кирпичику и полностью восстановили. Теперь в доме располагался музей, посвященный истории особняка, а также городскому голове Николаю Яковлеву и его семье.

В третьей гостиной, той самой, где на изразцовой печи уютно расположилась муза с лирой в руках, а на одной из плиток в верхнем ряду можно было увидеть еле заметный знак родовой эмблемы Палеологов, была оформлена экспозиция в честь российского посла в Швеции Павла Дмитриевича Балуевского и его сына, прекрасного художника Виктора Балуевского, сгинувшего на Бутовском полигоне.

Музей был частным и содержался на деньги того же человека, который оформил право аренды на особняк, разработал проект реставрации и вложил в него немалые деньги. Дом был ужасно горд, что в свое время правильно выбрал, кому раскрыть свою тайну. Эта невысокая и хрупкая женщина, в облике которой что-то неуловимо напоминало о дамах, бывавших в особняке до 1917 года, заставляла его вспоминать о своем прекрасном прошлом, в котором он был молодым, модным и полным жизни.

Елена Николаевна Беседина вложила в реставрацию особняка и создание экспозиции средства, которые были положены ей от государства как четверть стоимости найденного ею в доме клада. Пока велись работы, она бывала на объекте ежедневно, и ей не помешало даже то обстоятельство, что за этот год она родила дочку Катеньку. Сейчас, когда в доме работал музей, семья Бесединой все равно часто здесь бывала, и старый особняк любил эти визиты, наполненные смехом и любовью. Казалось, между его бывшими владельцами, сегодня смотревшими с портретов, развешенных на стенах, и нынешними существовала какая-то неразрывная связь.

Все эти люди – сама Елена Беседина, ее высокий, брутальный, очень спокойный муж, невозмутимое лицо которого менялось каждый раз, когда он смотрел на свою жену и начинало просто светиться, ее сын-подросток, крошечная девочка в детской коляске, а также красивый молодой человек в инвалидной, лучший друг семьи – стали для дома своими. Он был убежден, что когда-нибудь, лет через сто, а может быть, двести, кто-то будет изучать эту страницу его истории, и найдет где-нибудь на чердаке куклу, купленную отцом Катеньке Макаровой, а в печном тайнике – все ту же пустую жестянку от леденцов «Ландрин», оставленную там на счастье. От автора

Небольшие губернские города хранят немало тайн. Так, в старинном особняке, расположенном на улице, где я живу, действительно сохранились четыре печи, полностью повторяющие печи в знаменитом Доме Мятлевых на Исаакиевской площади в моем любимом Санкт-Петербурге. Почему? История умалчивает это так же, как и имя построившего дом архитектора. Знаменитый рубин Цезаря действительно существует. Таково историческое название красного турмалина, массой в 255,75 карата. Вот только камень, действительно подаренный шведским королем императрице Екатерине Великой, никуда не пропадал и хранится в Алмазном фонде. Все остальное – фантазии автора.

Конец.

Примечания

1

Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Лунная дорога в никуда».

2

Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Страсть на грани».

Content

Алая гроздь турмалина

Красен виноград

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Эпилог

Примечания