Александр Ковалевский

Ледяное забвение

Все персонажи и произошедшие с ними события в этой книге — вымышленные. Любые совпадения имен или фактов из жизни реально существующих людей — случайны.

Проверенный способ вырваться из рутины будней — отправиться путешествовать. Уезжая из привычной обстановки даже на короткий срок, можно открыть для себя неизведанные дороги, по которым так хочется пройти, что в душе возникает трепетное чувство ожидания приключений. В путешествии ни один день не похож на предыдущий. Эти дни могут быть настолько насыщенными, что порой создается впечатление, будто прожито три дня вместо одного, и оттого жизнь кажется длиннее. Благодаря полученным во время поездки свежим впечатлениям, мы возвращаемся домой с самым ценным багажом, какой может у нас быть, — это воспоминания, которые не забудешь никогда. Как приятных, так и не очень. И в какие бы передряги мы ни попали, позже все равно будем с удовольствием о них вспоминать.

Для Ильи с Настей, собравшихся отметить свою хрустальную свадьбу на вершине Эльбруса, это было больше чем просто приключение. Этой весной, когда муж повел ее на Ай-Петри по крутой тропе, Настя испытала приступ панической атаки, чего никогда ранее с ней не случалось. Илье с трудом удалось уговорить ее отлепиться от дерева, которое она цепко обхватила двумя руками и не хотела отпускать, пока мимо них, весело щебеча, не пробежали мальчик и девочка лет пяти-шести с разноцветными рюкзачками. Впоследствии Настя и сама не могла объяснить себе, из-за чего с ней случился внезапный приступ страха высоты, и после дня отдыха они без особых проблем зашли по той же тропе на Ай-Петри. Подъем был непростым, но, поднимаясь все выше и выше, Настя с восторгом смотрела на открывающиеся ее взору пейзажи и вскоре была покорена красотой горного Крыма.

А сейчас уже был октябрь. И хотя Настя никогда не занималась альпинизмом, Илья полагал, что с хорошей акклиматизацией восхождение на Эльбрус ей вполне под силу. Мини-отель на поляне Чегет, где они поселились в уютном номере на двоих, находился на высоте 2000 метров. Подняться на перевал километром выше и съехать оттуда на горных лыжах — отличная прогулка для акклиматизации. Настя считала себя достаточно опытной горнолыжницей, чтобы кататься по самым сложным трассам Чегета, и спуск по крутому снежному кулуару ее не пугал.

Привязав к стяжкам рюкзаков взятые напрокат лыжи, они вышли из отеля рано утром. На испещренном трещинами леднике Илья связался с женой двадцатиметровой веревкой, и дальше они шли уже в связке. При подъеме на перевал путь им преградила расщелина между ледником и скалой, которую можно было перейти только в одном месте — по снежному мосту. Понадеявшись на то, что превратившийся в фирн[1] слежавшийся снег выдержит его вес, Илья сделал пару шагов вперед, и тут казавшийся прочным мостик обрушился под ним. В отчаянии он взмахнул руками, тщетно пытаясь за что-то зацепиться. «У меня на ногах нет “кошек”!» — пронеслось в мозгу, а перед глазами, как в замедленном кино, замелькали картинки уносящегося вверх сине-зеленого льда.

Ударяясь то грудью, то спиной о стенки расширяющейся книзу бездонной расщелины, Илья больше всего в этот момент испугался за оставшуюся наверху жену, которую он мог утащить за собой в пропасть. Свободное падение продолжалось, пока он вдруг не ощутил опору под ногами, — это была снежная перемычка, ненадежно висевшая между стенками ранклюфта[2].

Угодив в ледяную западню, Илья паниковать не стал. В его жизни случались ситуации и похуже. Чего только стоило прошлогоднее погружение к затонувшей в Средиземном море немецкой подлодке, когда на подъеме с семидесятиметровой глубины на него напала белая акула! Вот тогда было реально страшно, и неизвестно, чем бы для него все это закончилось, если бы на помощь не подоспела косатка, которую за три дня до этого он спас, освободив от рыбацких сетей. Демонстрируя радость и благодарность за освобождение, косатка, грациозно выпрыгивая из воды, потом еще целый час совершала невероятные прыжки, а на прощание еще и помахала ему поднятым хвостом.

А когда он сам попал в беду, та же косатка каким-то чудом оказалась в нужном месте в нужное время. Отразив с помощью запасного баллона первую атаку большой белой акулы, Илья остался на глубине шести метров, чтобы завершить декомпрессию. Сердце его бешено колотилось, в висках стучало, но не успел он перевести дух от одной атаки, как акула-людоед напала снова. И тут произошло то, чего эта зубастая тварь ожидала меньше всего на свете. Возникнув откуда-то из пучины, огромная косатка с такой силой ударила своей мощной головой в белое акулье брюхо, что акулу выбросило на поверхность.

Сейчас же Илья особой тревоги за свою жизнь не испытывал. Он спокойно протер очки от снега, забившегося под стекла. Стало немного светлее. Он осмотрелся вокруг. Наверху, метрах в десяти от него, он увидел дыру, сквозь которую проглядывало затянутое облаками небо. А под ним чернела бездна, в которую улетели лыжи, оторвавшиеся от стяжек рюкзака. Еще до конца не осознав, в какую западню он попал, Илья прокричал Насте, что с ним все в порядке. Не получив ответа, он утешил себя надеждой, что любимая его услышала, и стал лихорадочно соображать, как выбраться из ранклюфта. Поскольку расщелина между ледником и скалой сужалась кверху, вылезти наверх по круто нависающим стенам у него не было никаких шансов.

Отправляясь с женой на прогулку в горы, Илья не счел нужным поставить об этом в известность местных спасателей, поэтому нечего было и надеяться на то, что спасотряд придет ему на помощь.

Оставалось только попытаться подняться по веревке, что без жумара[3] сделать было непросто, тем более что Настя при всем желании не сможет надежно закрепить наверху второй конец веревки, привязанной сейчас к ее страховочной системе. Илья был намного тяжелее своей изящной супруги, и вряд ли она сумеет его удержать, вздумай он нагрузить уходящую к ней веревку. Однако надежда на то, что он как-нибудь выберется из трещины, его не покидала, и Илья начал действовать. Пытаясь достать «кошки» из рюкзака, он вдруг почувствовал, как снег под ногами начал медленно сползать вниз, и рассмотрел в двух метрах справа от себя чернеющую в скале нишу. Ухватившись двумя руками за обледенелый скальный выступ, он перебрался в спасительную нишу, оказавшуюся входом в небольшой подземный грот, куда уже не проникал дневной свет.

Осветив причудливый зал грота налобным фонариком, Илья был поражен фантастической красотой открывшейся ему картины. Изморозь на гранитных стенах подземного дворца мерцала тысячами разноцветных огней, а свод арки был покрыт крупными снежными кристаллами, которые сияли и переливались хрустальными гранями, как драгоценные камни. Будто зачарованный смотрел он на это сияние и не сразу заметил в темноте впадины арочного свода сидевшего на земле человека в экипировке альпийского стрелка времен Второй мировой войны, труп которого настолько хорошо сохранился, что Илья с перепугу принял его поначалу за живого.

Подойдя поближе, он рассмотрел на рукаве верхней ветрозащитной куртки нашивку с изображением эдельвейса, а с левой стороны горного кепи приколотую штампованную эмблему эдельвейса со стеблем. Сомнений быть не могло — это был труп егеря элитной немецкой дивизии «Эдельвейс», которая шестьдесят лет назад, летом 1942 года, захватила Приэльбрусье.

Тело молодого офицера 1-й горнопехотной дивизии вермахта, пролежавшее столько лет в вечной мерзлоте подземного грота, тление почти не тронуло. Хорошо сохранились и все записи, печати и штампы в его солдатской книжке («soldbuch») на имя обер-лейтенанта Гюнтера Келлера. Илья нашел этот зольдбух во внутреннем кармане его ветрозащитной куртки. В офицерском полевом планшете из черной зернистой кожи, пристегнутом к поясу альпийского стрелка, помимо компаса, карандашей, транспортиров и военных карт, Илья обнаружил личный дневник горного стрелка. При свете налобного фонаря он смог разобрать лишь даты первой и последней записи в дневнике — 22.07.1936 и 29.11.1942 года.

В правой руке обер-лейтенанта, нашедшего в этом гроте свое последнее пристанище, был намертво зажат офицерский «Walther P38» со следами коррозии, но еще вполне пригодный для стрельбы. Однако особый интерес представляла висевшая на его шее ручная кинокамера «Kinamo» с пружинным приводом. В прошлом году, когда была организована специальная эверестовская экспедиция для поисков походного фотоаппарата Эндрю Ирвина и Джорджа Мэллори, погибших на Эвересте в далеком 1924-м, специалисты фирмы Kodak заявили, что очень вероятно, что их фотографии могут быть проявлены, поскольку фотопленка пролежала под снегом в замороженном состоянии.

Кинопленка в кинокамере горного стрелка тоже хранилась при минусовой температуре и пролежала «всего» шестьдесят лет, так что вполне возможно, подумал Илья, что ее удастся проявить. Осторожно сняв с шеи эдельвейсовца кинокамеру, он аккуратно упаковал ее в рюкзак. Также он решил взять с собой зольдбух и дневник обер-лейтенанта, дабы передать их кому-то из его родственников, если, конечно, таковых удастся через столько лет разыскать.

Внезапный рывок страховочной веревки чуть не сбил его с ног. Затем ее начали выбирать настолько энергично, что Илье ничего не оставалось делать, как довериться веревке, которой его дружно вытащили наверх горные туристы, спустившиеся с перевала на помощь Насте, оставшейся одной на леднике.

После пережитого шока она и слышать больше не хотела о восхождении на Эльбрус. Пришлось возвращаться домой в Харьков, где они и отметили свой пятнадцатилетний юбилей со дня свадьбы. Со своей будущей женой Илья Ладогин познакомился в семнадцать лет. Это была любовь с первого взгляда. Проведя с Настей всего один незабываемый вечер под скалой Лебединое Крыло в Симеизе, он даже ее фамилию не успел узнать и вновь случайно встретился с ней только через десять лет. Это произошло в Кабуле в мае 1986-го. Его возлюбленная, которую, казалось, он навеки потерял, была уже не вчерашней школьницей, а лейтенантом медицинской службы Анастасией Ворониной. В Афганистан ее направили от военкомата как оперирующего хирурга-травматолога. Сам же Илья прилетел в Кабул в качестве спецкора Агентства печати «Новости» (АПН). Из Афгана они вернулись мужем и женой. По сравнению с тем, что им пришлось пережить «за речкой»[4], их недавнее экстремальное приключение в Приэльбрусье было просто развлечением.

Что касается привезенных с Кавказа личных документов и кинокамеры Гюнтера Келлера, то Илья рассудил, что правильнее всего будет передать их в посольство Германии. Там у него, естественно, поинтересовались, где находится подземный грот, в котором он обнаружил тело обер-лейтенанта Келлера. Илья же мог только приблизительно показать на карте то место, где он провалился в расщелину.

* * *

Известие о том, что в Приэльбрусье нашли останки ее отца, пропавшего без вести на Кавказе в 1942-м году, шестидесятилетняя Магда Келлер получила от своего старого друга Пауля Грота — сына знаменитого гауптмана Хайнца Грота, под командованием которого группа специально отобранных егерей в августе 1942-го совершила восхождение на Эльбрус. Гюнтеру Келлеру тоже довелось принять участие в этом восхождении. За установку военных флагов Германии на обеих вершинах Эльбруса альпийским стрелкам был предоставлен месячный отпуск. После этого отпуска супруга Хайнца Грота родила ему сына Пауля, которого счастливые родители называли «эльбрусским мальчиком».

Для обер-лейтенанта Келлера отпуск в родную Баварию тоже оказался плодотворным. Он наконец-то женился на белокурой красавице Ирме из Берхтесгадена, с которой ходил в горные походы до того, как его мобилизовали в горнострелковые войска вермахта. Во время своего медового месяца молодожены времени зря не теряли, и через девять месяцев Ирма произвела на свет девочку, о рождении которой Гюнтеру не суждено было узнать.

В одном из своих последних писем он написал жене, как однажды, находясь в ночном дозоре, повстречал в горах своего старого русского друга — инструктора по альпинизму Павла Филипповича Захарова — Пал-Фила, с которым Гюнтер познакомился на Кавказе еще до войны.

Под покровом ночи русская разведгруппа военных альпинистов заходила в тыл альпийским стрелкам выше «Приюта Одиннадцати» с правой стороны. Наблюдавший за ними из-за сложенного из камней укрытия Гюнтер узнал одного из них и громко позвал: «Павел, Павел! Это я, Гюнтер! Я тоже альпинист, и перед войной мы с тобой ходили в одной связке. Мы давно вас засекли и могли уже много раз уничтожить, но давай разойдемся тихо и без выстрелов. Война войной, но мы с тобой друзья, и оба любим горы». Свой поступок Гюнтер объяснил верностью альпинистскому братству, благодаря которому бывшие друзья не стали стрелять друг в друга.

Ирма об альпинистском братстве знала не понаслышке. Ее отец Герберт Тальмейер тоже был альпинистом, которого в Первую мировую отправили в Альпы воевать с французами, и сражаться ему довелось с теми, с кем он еще вчера вместе покорял альпийские вершины. Нередко это происходило так: встретившись где-то там, наверху, они доставали из своих армейских ранцев винишко и братались, вспоминая, как вместе ходили на какой-нибудь Маттерхорн или Монблан. Но на войне как на войне — «à la guerre comme à la guerre», и по возвращении с задания горным стрелкам надо было доложить начальству о выполнении приказа. Тогда они расстреливали в воздух весь боезапас, дабы, спустившись с гор, браво доложить о том, что им удалось перебить почти всех встретившихся на их пути солдат неприятеля.

Со своим будущим мужем Гюнтером Келлером, отчаянным каскадером-скалолазом, Ирма познакомилась в тринадцать лет благодаря отцу, который взял ее с собой на съемки горного фильма с участием Лени Рифеншталь — главной героини известных немецких фильмов об альпинизме и горнолыжном спорте. Спортивная и упорная кинодива лазила по скалам как кошка и без страховки исполняла сложнейшие трюки, чем вызывала у Гюнтера заслуженное восхищение. Блистательную Лени Рифеншталь, обладавшую способностью покорять сердца мужчин легко и надолго, называли женщиной с серебряным взглядом. Неудивительно, что Гюнтер был увлечен ею, как, впрочем, и все мужчины съемочной группы, которых эта целеустремленная женщина с мужским характером прекрасно умела подчинять во имя своих целей.

Юная Ирма считала ее слишком старой, а посему даже не думала ревновать девятнадцатилетнего Гюнтера Келлера к тридцатилетней актрисе, тем более что сама Рифеншталь не выказывала ее избраннику особых знаков внимания. Для себя Ирма уже решила, что выйдет замуж только за него, но признаться Гюнтеру в любви она тогда не осмелилась.

В следующий раз Ирма встретилась с ним только через шесть лет в Бернских Альпах. Это был июль 1936-го, когда два баварца Андерл Хинтерштоссер и Тони Курц с австрийцами Вилли Ангерером и Эдди Райнером погибли на Северной стене Эйгера. Ирма наблюдала за этим трагически закончившимся восхождением в подзорную трубу со смотровой площадки, а Гюнтер с командой спасателей в это время тщетно пытались снять со стены Тони Курца. Остальные трое альпинистов на тот момент были уже мертвы.

Чтобы спасти Курца, единственного оставшегося в живых, группа гидов-спасателей прошла через туннель к двери, выходящей на Северную стену. Они знали, что если пройдут по карнизу вдоль стены, то окажутся где-то под Курцем. В двухстах метрах от двери они уже слышали его крики о помощи, но самого Курца не было видно. Тони висел в сорока пяти метрах над ними и кричал спасателям, что они не смогут подобраться к нему снизу по нависающим выступам. Что они должны подняться вверх по трещине, а потом спуститься к нему по веревке. Но спасатели не могли это сделать. Когда на Эйгер надвигается буря, начинается кромешный ад. К тому же приближалась ночь, и в такой буран они сами могли погибнуть. Пообещав Тони вернуться к нему завтра, они вынуждены были возвратиться в туннель.

Тони Курц понимал, что у него нет шансов пережить ночь. Мороз убивает очень коварным способом. Он как будто забирается внутрь вас. Запускает в тело свои ледяные щупальца и начинает замедлять циркуляцию крови, отключать ваши органы, и замерзающему насмерть человеку невероятно хочется спать. Болтаясь на веревке над пропастью, Тони ощущал свою полную беспомощность и непередаваемое одиночество. После ночного снежного бурана Эйгер накрыл холодный фронт, и вся вода, стекавшая по его склонам, замерзла, покрыв скальные выступы ледовым панцирем. Но Тони Курцу каким-то чудом удалось пережить эту кошмарную ночь. Он потерял одну перчатку, и его левая рука была полностью отморожена — кисть превратилась в ледяную клешню. И тут он услышал доносившиеся снизу крики спасателей, которые возвращались к нему тем же путем, что и вчера.

Уже второй раз спасатели подошли к нему на расстояние всего одной веревки, но теперь отвесные скалы над ними покрывал тонкий слой льда. Они поняли, что забраться наверх невозможно. Им каким-то образом надо было спустить Курца на полку, однако веревка, на которой тот висел, была слишком короткой. Так что Курц должен был сам найти еще какую-нибудь веревку. Они сказали, что ему придется отрезать веревку, на которой болтался под ним примерзший к скале труп Вилли Ангерера.

Курц находился в ужасном положении. Он должен был достать нож и обрезать промерзшую веревку. Но на ней висел человек, с которым он делил тяготы последних четырех дней, а теперь ему предстояло сбросить его тело в пропасть. Но избавление от трупа Вилли Ангерера было лишь началом пути к спасению. Чтобы веревки хватило, Курцу надо было подняться и отрезать ее от трупа Эдди Райнера.

В долине за разворачивающейся на стене драмой наблюдала толпа. Весь тот день люди высматривали среди облаков отчаянно боровшегося за свою жизнь Курца. Наконец он начал свой медленный и мучительный подъем по веревке. Он преодолел крутой откос и стал перехватывать веревку одной рукой, упираясь ногами в скалу. Так он добрался до Райнера. Курцу нужно было сорок пять метров веревки, чтобы спуститься по ней к спасателям. Но даже когда он отрезал ее от трупа, длины веревки не хватало. Он мог удлинить ее лишь только одним способом — расплести промерзшую трехжильную веревку обмороженными руками.

Курцу потребовалось целых пять часов, чтобы сделать это и связать три пряди вместе, но, когда он закончил сей кропотливый труд, у него была в руках тонкая нить, которая дотягивалась до спасателей в сорока пяти метрах под ним. Он не мог спуститься по ней сам, ведь это была всего одна прядь, которая не выдержала бы его вес. Зато он смог поднять спасательную веревку и крючья, которые подвязали к ней спасатели.

Но когда Курц стал поднимать веревку, спасатели поняли, что она слишком коротка, поэтому они довязали к ней еще одну. Теперь Тони лишь оставалось спуститься по этой веревке к ним. К вечеру своего пятого дня на Эйгере Тони Курц начал спуск. Ему нужно было преодолеть сорок пять метров крутой скалы и спуститься вертикально по нависающему откосу. Двух связанных вместе веревок должно было хватить, чтобы изможденный альпинист мог спуститься к спасателям. Вконец обессиленный Тони спускался невероятно медленно, по сантиметру, рывками. Зная, что с обмороженными руками, одну из которых он вообще не чувствовал, ему не под силу держаться за веревку, Тони пропустил ее через карабин у себя на поясе.

Когда Тони Курц наконец появился из-за выступа, спасатели уже готовы были его принять, ведь он был совсем рядом. Но, начав к ним спускаться, Тони заметил узел, связывающий веревки. Этот узел был примерно в пятнадцати метрах над спасительной полкой. И по ходу своего спуска Курц, наткнувшись на этот узел, сразу понял, в чем проблема — узел не проходил в карабин. И теперь Тони завис в воздухе совсем рядом со спасателями — всего в нескольких метрах левее от них. Они подошли к нему настолько близко, насколько могли, но под ним карниз обрывался в пропасть. Если бы он смог спуститься до их уровня, они бросили бы ему веревку и подтянули бы его к себе. Но пока он был выше, они не могли ни бросить ему веревку, ни подняться к нему.

Тони понимал, что если не удастся пропустить узел через карабин, то ему конец. Спасателям же оставалось лишь подбадривать его криками: «Давай, Тони! Постарайся! Ты сможешь! Попробуй еще раз!» Они слышали, как Курц что-то бормотал себе под нос, стараясь из последних сил протолкнуть через карабин этот чертов узел, но он не проходил. И вдруг Тони наклонился и, перестав бороться с узлом, произнес ясно и громко: «Я больше не могу…»

Неожиданное препятствие, когда, казалось бы, спасение было уже так близко, забрало у него последние силы. Товарищи, ставшие свидетелями смерти Курца, так и не смогли достать его тело, и оно оставалось висеть над пропастью, пока его не сняла команда немецких спасателей, прибывшая, к сожалению, слишком поздно.

Будучи профессиональным гидом, Гюнтер осознавал, что альпинисты играют в игру, ставкой в которой является их собственная жизнь, и не всегда они могут сами решать свою судьбу. Зачастую после смерти кого-то из знакомых альпинистов первый вопрос, который он задавал себе, был вопрос «Как?», а «Не почему?» тот погиб, дабы знать, в чем этот бедолага ошибся. После случая с Тони Курцем, который умер у него на глазах, горы наглядно показали Гюнтеру, насколько беспомощным перед ними может оказаться человек. В горах никогда нельзя быть уверенным до конца: молния, камнепад, ледовый обвал, лавина — все невозможно предусмотреть. Альпинисты это прекрасно понимают, но в горах человек оказывается один на один с природой, и спокойное величие сверкающих вершин притупляет врожденный страх смерти. Все воспринимается совсем не так, как в обыденной жизни, и это состояние какой-то космической свободы знакомо каждому альпинисту.

Со своей будущей женой он потом часто отправлялся в горные походы по Баварским Альпам. Сложные восхождения приносили им ощущение реальных достижений. Молодые и самонадеянные, Ирма с Гюнтером были убеждены в том, что в горы идут только лучшие. Покорив очередную вершину, они считали себя во всех смыслах выше всех, кто жил в долине, и все житейские заботы казались им второстепенными.

Для Гюнтера вольная жизнь горного гида закончилась всего через год. В октябре 1937 года почтальон принес ему повестку, в которой сообщалось, что в трехдневный срок он должен явиться на призывной пункт и что в случае неявки его ждет арест. Гюнтер знал, что еще два года назад в Германии была введена всеобщая воинская обязанность, однако относился к этому как-то отстраненно, не представляя, что это коснется его самого.

В те дни многие предчувствовали, что Германию ждут тяжелые испытания. С приходом Гитлера к власти в 1933 году началось повсеместное насаждение идеологии национал-социализма под лозунгом: «Один народ, одна империя, один вождь». К середине тридцатых годов немецкий народ разделился на сторонников нацистов и тех, кому оставалось только молчать и бояться. Сторонников нацистов в Германии было подавляющее большинство. С 1936 года книгу Гитлера «Майн Кампф» стали вручать молодоженам на церемонии бракосочетания вместо Библии, а несогласие с правящим режимом подавлялось все жестче и жестче. Дошло до того, что даже невинная шутка о Гитлере или его нацистской партии могла привести к аресту.

Гюнтер никогда не был нацистом и старался держаться от них подальше, но они были везде, даже на призывном пункте. Крепко сбитые парни в коричневых рубашках со свастикой на рукаве раздавали призывникам пропагандистские листовки. Одну из них протянули Гюнтеру, и тот безропотно взял ее. Ему не нужны были лишние проблемы.

Когда подошла его очередь, он крепко обнял Ирму:

— Ирма, все будет хорошо! Я скоро вернусь, верь мне!

Она едва не расплакалась и сказала, что очень любит его и будет ждать. Они поцеловались, и Гюнтер вошел в коридор призывного пункта. После прохождения медкомиссии тучный сержант протянул ему на подпись документ, согласно которому он призывался в вермахт на четыре года. Гюнтеру ничего не оставалось, кроме как поставить свою подпись.

Вскоре после этого ему выдали солдатскую книжку, которую он обязан был постоянно носить с собой. Кроме того, Гюнтер получил специальный бланк, на котором нужно было указать имена и адреса своих ближайших родственников, а также написать, чем он занимался в предыдущие годы и какими навыками владеет. Исходя из этого определялась воинская специальность новобранца. Гюнтер написал, что он занимался альпинизмом и больше никакими навыками, кроме как лазить по скалам, не владеет. Так он попал в элитную дивизию вермахта, служащие которой в знак отличия от всех остальных горнострелковых частей носили на своих горных кепи эмблему с цветком эдельвейса. Сама же дивизия получила название «Эдельвейс».

* * *

Первую заметку в своем дневнике Гюнтер сделал после трагедии на Эйгере и продолжал его вести во время войны. Все записи он делал мелким и не очень разборчивым почерком, и через шестьдесят лет его дочери не так-то просто было их расшифровать.

В записках Гюнтера часто упоминалась Лени Рифеншталь, о которой Магда была наслышана от своей мамы, умершей три года назад. Лени Рифеншталь этим летом отпраздновала свой сотый день рождения и к своему столетнему юбилею выпустила в прокат документальный фильм «Подводные ощущения», в основу которого лег материал, отснятый ею во время почти двух тысяч погружений с аквалангом в морские глубины. А вот судьба другой женщины, с которой, как выяснилось, Гюнтер тоже был весьма близко знаком, оставалась пока неизвестной. Связь ее отца с девятнадцатилетней харьковчанкой Лидой Корнеевой стала для Магды неприятным открытием, хотя она и вынуждена была признать, что тот поступил весьма благородно, защитив несчастную девушку от местных полицаев, хватавших на улице всех подряд, дабы выполнить план по заложникам.

В тот день 14 ноября 1941 года в центре Харькова рано утром прогремел взрыв — радиоуправляемой миной был взорван особняк на улице Дзержинского, 17. При взрыве особняка погиб командир 68-й пехотной дивизии 6-й армии генерал-майор Георг Браун и с ним еще дюжина немецких военных. В отместку за эту диверсию комендант города генерал пехоты Эрвин Фиров устроил публичные казни харьковчан, брошенных в городе советской властью, не сумевшей их эвакуировать. По всему городу были расклеены листовки с его обращением к населению города, в котором сообщалось, что в результате взрыва русских мин в Харькове погибли немецкие солдаты. Комендант счел это доказательством того, что население на его призывы и приказы активно сотрудничать в разминировании не откликнулось. Посему было заявлено, что «немецкие вооруженные силы будут действовать беспощадно» и что «сегодня были казнены 50 членов коммунистической партии». «Кроме того, — говорилось в обращении, — арестовано 1000 лиц как заложники. При дальнейших выступлениях против немецких вооруженных сил 200 из них будут расстреляны». С 16.00 до 6.00 жителям Харькова запрещалось находиться на улицах или площадях без соответствующего удостоверения. В случае неповиновения нарушитель указа будет расстрелян. «Каждый житель Харькова лично, своей собственной жизнью, теперь отвечает за безопасность немецких вооруженных сил».

Лида Корнеева тоже оказалась бы в числе обреченных на смерть заложников, не приди ей на помощь обер-лейтенант Гюнтер Келлер, — он буквально вырвал ее из лап патруля вспомогательной «шутцполиции», набранной из местного населения. Судя по тому, что Гюнтер потом сделал карандашом несколько портретных зарисовок этой на редкость красивой девушки, их отношения не ограничились простым знакомством. Для Магды единственным оправданием порочной связи ее отца с русской красавицей было то, что на тот момент он еще не женился. Более того, продолжалась эта связь недолго, ведь вскоре после их знакомства дивизия горных стрелков отправилась дальше на восток, а Лида осталась в оккупированном Харькове. Больше Гюнтер о ней нигде в своих записях не упоминал.

Из найденного дневника Магда узнала главное — тайну его гибели. Гюнтер подробно описал, как в ноябре 1942 года он с отрядом егерей сопровождал в горах экспедицию «Аненербе»[5], прибывшую в Приэльбрусье для поисков следов цивилизации «асов» — древней арийской расы, якобы обитавшей на Кавказе. При подъеме на перевал их группу накрыло снежной лавиной от бомбы, сброшенной на горный хребет пролетавшим над ними советским пикирующим бомбардировщиком Пе-2. Дабы спастись от обрушившейся на их головы лавины, Гюнтер укрылся от нее в расщелине. Однако самостоятельно выбраться наверх оказалось невозможно.

Осознав, что он обречен остаться в ледовой западне навеки, Гюнтер решил исповедоваться на страницах своего дневника. Из этой исповеди Магда узнала, что ее отец в сентябре 1938 года входил в специальную штурмовую группу добровольцев, которая должна была захватить имперскую канцелярию и ликвидировать Гитлера.

Заговорщики планировали устранение фюрера после отдачи им приказа о нападении на Чехословакию, однако их планы спутало Мюнхенское соглашение, согласно которому Великобритания и Франция уступили Гитлеру и позволили ему захватить Судетскую область без единого выстрела. Превосходно вооруженная чехословацкая армия безропотно пропустила части вермахта в Судетскую область, и руководители антинацистского заговора от своих планов свержения Гитлера отказались, ведь основная цель переворота заключалась в предотвращении вооруженного столкновения, которого не случилось.

В последние часы своей жизни Гюнтер очень сожалел о том, что заговорщикам не удалось еще тогда, в 1938-м, устранить фюрера, чтобы предотвратить развязанную им вскоре Вторую мировую войну. И перед тем как уснуть навеки, он написал, что покидает этот мир с твердым убеждением, что покушение на Гитлера заговорщики должны осуществить любой ценой. Ведь даже если попытка убить фюрера потерпит неудачу, сам факт того, что немецкое Сопротивление пошло на такой решительный шаг, спасет честь Германии в глазах всего мира.

Магду потрясло до глубины души дошедшее до нее через столько лет признание отца в том, что он состоял в антигитлеровском заговоре, участников которого теперь чествовали в Германии как национальных героев. Она ужасалась при мысли, что, доживи ее отец до 20 июля 1944 года, когда заговорщики неудачно попытались взорвать Гитлера в его ставке «Волчье логово», он мог бы разделить их страшную участь: пять тысяч предполагаемых и действительных участников «заговора 20 июля» были арестованы, двести из которых были приговорены к долгой и мучительной смерти через повешение на рояльной струне.

Никто из участников заговора не готовил для себя пути отступления на случай провала мятежа. Офицеры и генералы, участвовавшие в заговоре, были уверены, что их приговорят к расстрелу, и видели свой долг в том, чтобы умереть с достоинством. Они не представляли, какая участь их ожидала.

Изматывающие пытки и шантаж расправы с их родными и близкими принесли в скором времени доказательства наличия многолетней оппозиции режиму — в частности, изобилие писем и дневников, в которых участники движения Сопротивления не скрывали своей ненависти к фюреру.

С момента начала допросов Гитлер ежедневно получал подробное донесение об их результатах, а также информацию об арестах и казнях, которую он «жадно проглатывал». Он вызвал председателя Народного трибунала Роланда Фрайслера, а также главного палача к себе в ставку и потребовал, чтобы к осужденным не приглашали священника и чтобы они вообще были лишены всего, что каким-либо образом облегчило бы их участь.

Разъяренный Гитлер требовал, чтобы «их повесили — повесили, как скотину», и 8 августа 1944 года первые восемь заговорщиков были казнены в тюрьме Плётцензее. Облаченных в одежду каторжников и деревянные башмаки, их по одному заводили в помещение, где происходила казнь. Их вели мимо гильотины и подводили к крюкам, укрепленным на свисавшем с потолка рельсе. Палачи снимали с них наручники, набрасывали им на шею петлю и раздевали до пояса. Затем они вздергивали осужденных вверх, затягивали петлю и, когда те уже начинали биться в удушье, стягивали с них штаны. Все это снимали на кинопленку под свет софитов, дабы фюрер мог насладиться зрелищем кровавой мести, и уже в тот же вечер Гитлеру демонстрировали казни со всеми их подробностями, вплоть до последних конвульсий осужденных.

Родственники заговорщиков тоже были подвергнуты жесточайшим репрессиям, а их детей нацисты под новыми фамилиями помещали в детский дом.

Казни продолжались до апреля 1945 года. Среди казненных за участие в «заговоре генералов» были люди, о которых Гюнтер часто упоминал в своих записях. Это были друг его детства Дитрих Бонхеффер и высокопоставленный офицер абвера Ханс Остер, казненные по приказу Гитлера с особой жестокостью за месяц до окончания войны. Их тела были сожжены на костре во дворе тюрьмы, а пепел развеян.

«Не нужно совершать подвигов, надо не совершать подлостей в жизни», — прочитала Магда в дневнике своего отца. Эта запись многое объясняла в его характере. И пусть Гюнтер Келлер, по его собственному признанию, не был готов к самопожертвованию ради общего дела, как другие участники Сопротивления, и ничего особо героического в своей короткой жизни не успел совершить, для Магды важен был сам факт, что ее отец не принял нацизм. Чего она, к сожалению, не могла сказать о своей маме, которая, как и миллионы ее соотечественников в то время, боготворила фюрера. И даже спустя много лет Ирма, работавшая у Гитлера гувернанткой почти четыре года, говорила своей дочери, что она просто не может поверить в то, что по его приказу делались такие кошмарные вещи, и предпочитала вспоминать те черты его натуры, которыми она была тогда очарована.

О своей работе в горной резиденции фюрера в Бергхофе она вспоминала часто, рассказывая, как ежедневно вставала в шесть утра и первым делом кормила собак — немецких овчарок Гитлера. Фюрер, по ее словам, спал в очень скромно обставленном кабинете на железной кровати, над которой висел портрет его матери. В обязанности Ирмы входил и разбор корреспонденции шефа, как прислуга между собой называла Гитлера, а также сортировка подарков от его многочисленных почитателей. Их по приказу фюрера раздавали более бедным соседям. Некоторые безделушки, вроде вышитых поклонницами подушек со свастикой на фоне восходящего солнца и клятвами в вечной преданности, Гитлер оставлял себе. Прибиравшаяся в его комнате Ирма всегда недоумевала, зачем он хранит весь этот хлам, и однажды Гитлер, будто угадав ее мысли, смущенно признался: мол, он сам знает, что эти вещи некрасивы, но многие из них — подарки, сделанные от всего сердца, и он не хотел бы с ними расставаться.

Ирме также приходилось общаться и с любовницей фюрера Евой Браун, пожелавшей ограничиться только ведением хозяйства в Бергхофе, чем до своего замужества занималась ранее сестра Гитлера. Внешне фройляйн Браун была типичной столичной секретаршей со светскими манерами, но при этом ей были совершенно чужды замашки кинозвезды, и с прислугой Ева вела себя не как госпожа, а как их лучшая подруга.

По мнению Ирмы, Ева Браун хотя и производила впечатление очень ухоженной и жизнерадостной молодой женщины, на самом деле была не так уж хороша собой для такого мужчины, как фюрер. Разбирая письма, которые Адольф Гитлер еще до прихода к власти тысячами получал от своих фанатичных поклонниц, Ирма поражалась тому, как он умел так очаровывать женщин, что зрелые матроны сходили по нему с ума, точно девчонки. В одних письмах добродетельные замужние дамы умоляли его стать отцом их детей, в других посланиях девицы клялись фюреру в вечной любви и обещали покончить с собой, если он не ответит им взаимностью, в третьих было вообще что-то вопиющее, написанное явно ненормальными людьми. В личном кабинете Гитлера лежали стопки толстенных папок с этими письмами под общим заголовком «Полоумные»!

Сам же фюрер был с женщинами всегда исключительно учтив и обходителен. Каждой он целовал ручку, даже замужним секретаршам, заставляя тех поверить, что он считает их красавицами и восхищается ими. Он уважительно здоровался с ними, пропускал вперед и в их присутствии никогда не садился первым. В общении с дамами его гортанный голос становился обволакивающе мягким, с заботливыми интонациями. На своих «пишущих дам», к которым он любил обращаться «моя красавица» и «прекрасное дитя», фюрер никогда не кричал, даже если те допускали грубые ошибки.

Женщинам из своего окружения Гитлер прощал высказывания, которые стоили бы мужчинам свободы, а может быть, и жизни. Во время бесконечных разговоров в ближнем кругу «допущенных к столу» он почти ничего не говорил о столь ненавистных ему евреях, и за чаем обычно обсуждались театр и оперетты, кино и ведущие актеры и актрисы, последние веяния моды и прочие банальности. Гитлер охотно выслушивал и всяческие сплетни из семейной жизни разных людей, в том числе и его сподвижников, над которыми он любил от души посмеяться.

В такой обстановке Ирма не могла разглядеть в обожаемом ею фюрере чудовищного злодея. Многие женщины, ожидавшие до встречи с Гитлером увидеть в нем свирепого грубияна, уходили от него в восторге и восхищении. Он относился к ним с участием, постоянно выказывая свою заботу. Дамам он мог позволить даже нарушить запрет курить в его присутствии и при этом иногда еще и подшучивал над ними.

И когда спустя много лет Ирма встретилась в Западном Берлине с бывшей секретаршей фюрера Траудль Юнге, обе они были единодушны во мнении, что для них он был хорошим человеком, что бы там про него потом ни говорили.

— Признаю, — сказала Траудль, — я была очарована Адольфом Гитлером. Он был приятным начальником и отеческим другом. Я наслаждалась временем, проведенным в его обществе, почти до самого конца.

Обрадовавшись этой неожиданной встрече, Ирма пригласила Траудль к себе домой на ужин. Магде тогда было всего одиннадцать лет, и рассказ Траудль о фюрербункере, в котором та провела последние месяцы существования Третьего рейха, она слушала как страшную сказку на ночь.

Угрюмая обстановка этой подземной штаб-квартиры фюрера, состоявшей из тридцати помещений различного назначения — от конференц-зала до туалета, — действовала угнетающе. Траудль Юнге в этом подземном царстве-государстве была самой молодой из квартета личных секретарш Гитлера.

В последние дни марта к Гитлеру приехала Ева Браун. Она сама приняла это решение. Фюрер хотел немедленно отправить ее обратно в Мюнхен и поручил своему личному фотографу Генриху Гофману убедить Еву в необходимости вернуться назад. Но все усилия оказались напрасными. Ева Браун дала всем ясно понять: она останется рядом с Гитлером и отговорить ее невозможно. Она поселилась в комнате рядом с личными апартаментами фюрера и полностью включилась в атмосферу бункерной жизни. Всегда ухоженная, тщательно и безупречно одетая, она была неизменно приветливой и любезной.

Предчувствие неумолимо надвигающейся катастрофы сближало обитателей этого мрачного подземелья, и, когда в Берлине рвались снаряды уже рядом с рейхсканцелярией, Ева Браун, испытывая желание в последний раз вкусить радость жизни, решила устроить вечеринку. Она пригласила всех, кто еще оставался в фюрербункере, подняться к ней наверх в ее бывшие апартаменты. Попала на эту вечеринку и Траудль. Была всего одна пластинка — «Красные розы говорят тебе о любви», были танцы и шампанское. Веселье Евы Браун походило на пир во время чумы и граничило с истерикой. Атмосфера была напряженной и внушала какой-то потусторонний ужас. В ней ощущалось отчаяние обреченных. Советская реактивная артиллерия обеспечивала их вечеринке соответствующий аккомпанемент.

Траудль побыла там какое-то время, а потом ушла. Настроение у нее было совсем невеселым. Она понимала, что, возможно, это была последняя вечеринка в ее жизни, и в глубине души сожалела о своем решении остаться в фюрербункере с Гитлером до конца. Она не была убежденной нацисткой, и фюрер для нее был просто шефом, который с прислугой, адъютантами и секретаршами неизменно был подчеркнуто вежлив и доброжелателен. Люди же из его окружения приветствовали друг друга не предписанным «Хайль Гитлер!», а просто желали друг другу доброго дня.

По мере приближения советских войск к Берлину обычно жизнерадостная Ева, которая в фюрербункере почти все время проводила, полируя ногти, меняя наряды и расчесывая волосы, все чаще стала приходить в отчаяние. Однажды она схватила Траудль за руки и дрожащим голосом произнесла: «Скорее бы все это кончилось!»

Первоначально Гитлер выражал намерение вернуться в Оберзальцберг, дабы продолжить борьбу из «альпийской крепости под сенью овеянной легендами горы Унтерсберг», как умолял его «верный Генрих», рейхсфюрер СС Гиммлер. Туда уже была отправлена часть обсуживающего персонала, и самого фюрера все уговаривали, чтобы он как можно скорее эвакуировался из обреченного Берлина, воспользовавшись еще оставшимся узким коридором, потому что кольцо вокруг столицы Третьего рейха должно было сомкнуться со дня на день, а то и с часу на час. Геббельс же, наоборот, стал страстно убеждать фюрера остаться в Берлине, в котором еще можно добиться «моральной всемирной победы».

Но Гитлер все никак не мог принять окончательного решения. С трясущимися руками он сидел, ссутулившись, за оперативным столом, елозя по карте непослушными пальцами. Когда неподалеку от рейхсканцелярии падала бомба и электрический свет в бункере начинал мигать от взрыва, его взгляд скользил по застывшим лицам стоящих перед ним навытяжку офицеров. «Близко упала!» — отмечал он про себя.

Берлин погибал на глазах. Рушились стены, и вместе с ними терпели крушение надежды. Радио и телеграф непрестанно сообщали о новых и новых поражениях немцев. Мальчишки, набранные из гитлерюгенда, где некоторым едва исполнилось двенадцать, в форме не по размеру и с винтовками «Маузер» в руках, были последними, кто мог оказывать хоть какое-то сопротивление русским, чья армия сжимала город в постоянно сужающемся кольце.

На очередном совещании Гитлер поклялся до конца оставаться в Берлине. «Как смогу я призывать войска к решающей битве за Берлин, — сказал он, — если сам буду в этот момент в безопасности?! Я должен подчиниться воле судьбы. Капитан тонет вместе со своим кораблем».

«Великий исход» начался вечером того же дня. Гиммлер, Риббентроп, Шпеер и почти вся верхушка командования Люфтваффе присоединились к длинным колоннам грузовиков, готовившимся к отъезду в течение всего дня. Бледнея и потея, распрощался с фюрером рейхсмаршал Геринг — он ссылался на какие-то «наисрочнейшие задачи», но Гитлер смотрел на этого грузного человека как на пустое место.

Покинув бункер, Герман Геринг поспешил в Берхтесгаден, откуда через три дня послал любимому фюреру телеграмму, в которой вежливо поинтересовался, не кажется ли Адольфу Гитлеру, что сейчас как раз подходящий момент для передачи власти в соответствии с декретом 29 июня 1941 года, согласно которому к Герингу должно было перейти руководство Третьим рейхом в том случае, если Гитлер вдруг окажется в какой-либо мере нетрудоспособным. Завершалась эта телеграмма словами: «То, что я чувствую к Вам в эти тяжелейшие часы моей жизни, не может быть передано словами. Да хранит Вас Господь, и пусть Он, несмотря ни на что, позволит Вам прибыть сюда как можно скорее. Ваш Герман Геринг».

Через какое-то время потерявший терпение Геринг отправил в бункер еще одну телеграмму, в которой уже в более жесткой форме уведомил фюрера о том, что в случае неполучения ответа до десяти вечера того же дня будет принято решение о том, что Гитлер действительно нетрудоспособен, что, в свою очередь, приведет в действие вышеупомянутый декрет.

Получив первую телеграмму, Гитлер остался на удивление спокойным. Но после второй, прибывшей в шесть вечера, впал в ярость. Он объявил, что это ультиматум и поступок предателя, назвал Геринга «морфинистом», после чего разрыдался, как обиженное дитя. Вытерев слезы и пригладив свою знаменитую челку, он подписал радиосообщение, составленное его личным секретарем Мартином Борманом. В радиосообщении Герман Геринг обвинялся в государственной измене, за которую полагалась смертная казнь, но для Геринга она заменялась всего лишь снятием его со всех занимаемых должностей.

Последнюю свою надежду Гитлер возлагал на СС. Склоняясь с лупой над картой, он бормотал: «Штайнер, Штайнер!» Его дрожащий палец уткнулся в северо-восточное предместье Берлина, где находился обергруппенфюрер и генерал войск СС Феликс Штайнер с остатками разгромленных частей.

21 апреля 1945-го он приказал Штайнеру выступить на юг, прорвать фланг наступавших советских войск и восстановить оборонительные позиции на юго-востоке Берлина.

— Вот увидите, — горячо убеждал он Штайнера, — что русские потерпят самое крупное и кровавое поражение в своей истории у стен Берлина. Отход на запад воспрещен для всех без исключения подразделений. Офицеров, которые осмелятся не выполнить это распоряжение, арестовывать и расстреливать на месте. За исполнение этого приказа отвечаете головой!

— Яволь, мой фюрер! — ответил ему Штайнер без особого энтузиазма.

Весь последующий день 22 апреля Гитлер ожидал начала контрудара Штайнера, но тот так и не отдал приказ о наступлении. Атаковать превосходящие силы противника с десятью тысячами солдат было, по его мнению, безумием. Гитлер снова и снова запрашивал сведения о контрударе Штайнера, но военные, находившиеся в ставке и знавшие, что обергруппенфюрер СС никакого удара не нанесет, предпочитали помалкивать.

Лишь под вечер Гитлер узнал истину, которая его доконала. Дико крича и топая ногами, он обвинил всех в предательстве и трусости — вначале его бросил в беде вермахт, а теперь и СС. Национал-социалистическая идея погублена, смысл жизни потерян. Берлин он, однако, не оставит, а умрет в своей столице. Окружавшие его люди ошеломленно смотрели на конвульсивные движения фюрера, который, вскрикнув, мешком упал в кресло.

Вспоминая о тех днях, Траудль со слезами на глазах рассказывала, как Гитлер позвал в свой кабинет всех остававшихся у него в бункере женщин — ее, фрау Кристиан, свою новую повариху Констанцию Манциали и Еву Браун. Гитлер сказал им, что все кончено и что они должны немедленно покинуть Берлин. Его лицо в этот момент было настолько безжизненным, что казалось, будто на него уже надета посмертная маска. Женщины стояли совершенно ошарашенные. Потом Ева Браун подошла к нему, взяла обе его руки в свои и взволнованно произнесла: «Ты должен понимать, что я остаюсь. Я тебя никогда не оставлю». Тогда он наклонился вперед и впервые в присутствии посторонних поцеловал ее в губы. Растроганные этой сценой фрау Кристиан и Траудль заявили, что они тоже остаются.

Гитлер поблагодарил их за преданность и сказал: «Вот бы моим генералам вашу храбрость!», после чего добавил: «Я должен застрелиться». На вопрос Траудль, почему бы ему не попытаться бежать, Гитлер ответил: «Я не хочу попадать в лапы к врагу живым». Тогда фрау Кристиан спросила фюрера: «Ну зачем же совершать самоубийство?» Отвечая на этот вопрос, Гитлер повторил, что не хочет, чтобы враг взял его живым. У него, фюрера, нет сил пойти в бой со своими солдатами, и никто из его верных соратников не застрелит его, если он их об этом попросит. Так что остается сделать это самому. Гитлер сказал, что у него есть несколько капсул с ядом. Опасаясь попасть в плен к русским, чего больше смерти боялись все женщины в осажденном Берлине, Траудль попросила у Гитлера ампулу с цианистым калием для себя, дабы воспользоваться ею при необходимости. Гитлер выдал ей капсулу с ядом, заметив при этом, что предпочел бы сделать ей более приятный прощальный подарок.

На вопрос Ирмы, почему же она все-таки осталась с Гитлером, Траудль, вздохнув, грустно произнесла, что она не могла просто встать и уйти, когда от фюрера все разбегались, как крысы с тонущего корабля.

— И потом, — добавила Траудль, — мне просто некуда было идти. Мне было страшно покидать такое надежное бомбоубежище, как фюрербункер. Ведь родители и друзья отговаривали меня служить у нацистов. И что теперь? Я приду домой и скажу: «Здравствуйте, вот я и вернулась»? Как только припекло, я сразу поняла, что ошибалась?

— Насчет того, что в фюрербункере тогда было безопасней, я с тобой согласна. Я в то время с двухлетней дочкой жила у себя дома в Берхтесгадене с родителями, — вспомнила Ирма. — У нас все было тихо, как в мирное время, пока под самый конец войны не прилетела армада союзников и все вокруг разбомбила. Когда бомба разорвалась во дворе нашего дома, мои родители погибли, а мы с Магдой уцелели только потому, что вовремя успели спрятаться в подвал.

На долю Траудль Юнге выпало задание задокументировать последнее политическое и личное завещание фюрера. В первом преобладали традиционные для Гитлера обвинения в адрес евреев, уверения в собственной невиновности и призывы к духу сопротивления. Затем он начал диктовать личное завещание, в котором объявил о своем решении взять в жены женщину, которая «после многих лет верной дружбы прибыла по своей доброй воле в этот осажденный город, чтобы разделить мою судьбу, и по ее собственной просьбе она идет на смерть как моя жена».

Закончил Гитлер словами о том, что он сам и его супруга хотят, чтобы их тела были немедленно сожжены. Записав все это дрожащей рукой, Траудль ушла в соседнюю комнату, чтобы перепечатать записанные тексты на машинке.

Тем временем в зале для совещаний была организована церемония регистрации брака. Из находившегося поблизости подразделения фолькештурма вызвали муниципального чиновника по фамилии Вагнер и попросили его зарегистрировать брак фюрера с Евой Браун. Ева облачилась в свое любимое длинное черное платье, Гитлер был в парадном мундире.

Церемония оказалась короткой. С учетом особых обстоятельств бракосочетание было проведено по законам военного времени, то есть незамедлительно. Адольф Гитлер с Евой Браун заявили, что имеют безупречное арийское происхождение и не страдают наследственными болезнями. В брачном протоколе было отмечено, что их просьба удовлетворяется и что заявление «проверено и признано надлежаще обоснованным». Новобрачная была так взволнована, что начала подписываться своим девичьим именем, но тут же зачеркнула начальную букву «Б» и написала: «Ева Гитлер, урожд. Браун». После чего все перешли в личные покои фюрера, где собрались секретарши, кухарка фройляйн Манциали, готовившая Гитлеру диетические блюда, а также несколько адъютантов, чтобы немножко выпить и повспоминать о былых временах.

Фюрер отвечал на поздравления шутками и даже выпил немного токайского вина. Ева сияла. Она вышла в коридор принимать поздравления. В разных комнатах стихийно возникали вечеринки. Гитлер был рассеян и поминутно выходил узнать, напечатано ли завещание.

Траудль закончила работу около четырех часов утра. В зале совещаний Гитлер поставил свою подпись под политическим завещанием. Ева встала в полдень. Ординарец фюрера приветствовал ее, как обычно, словами: «Доброе утро, любезная фройляйн». Улыбаясь, она сказала, что теперь ее можно называть «фрау Гитлер». Она попросила служанку Лизель передать обручальное кольцо ее подруге Герте Шнайдер, потом вручила Лизель кольцо на память. Затем она подарила Траудль Юнге самую ценную вещь из своего гардероба — манто из черно-бурой лисы. «Надеюсь, это доставит вам радость», — сказала Ева.

Время тянулось медленно. Ничего не оставалось делать, кроме как заниматься болтовней и курить. Курили все открыто, даже Ева, и фюрер не обращал на это внимания. Но ослабевшая дисциплина и фамильярность персонала, выдававшая истинное положение вещей, были по дозволению. Несмотря на болезненное состояние и слабость, делавшую его похожим на призрак, бродивший коридорами бункера, авторитет фюрера до самого последнего часа, когда у него не стало ни власти казнить и миловать, ни силы навязывать свою волю, оставался абсолютно непререкаемым.

Под конец дня поступило сообщение, что дуче был схвачен итальянскими партизанами и без долгих разбирательств расстрелян вместе со своей любовницей Кларой Петаччи. Их трупы привезли в Милан и повесили вверх ногами у бензоколонки на Пьяццале Лорето, где кричащая толпа осыпала их ударами, оплевывала и забрасывала камнями.

Под впечатлением от этого известия Гитлер начал готовиться к собственному концу. «Я не попаду в руки врага ни живым, ни мертвым, — заявил он. — После смерти мое тело будет сожжено и потому никогда не будет найдено». Со многих лиц из своего окружения, в том числе с камердинера Хайнца Линге и своего шофера Эриха Кемпки, он взял обещание позаботиться о том, чтобы его останки не попали в руки врагу.

В столовой Гитлер с повлажневшими глазами попрощался со своими адъютантами и секретаршами. С отсутствующим видом он обошел всю шеренгу, молча протягивая каждому руку. Кто-то что-то говорил ему, но он не отвечал или же беззвучно шевелил губами. Ева Браун, печально улыбаясь, обняла Траудль и сказала: «Пожалуйста, попытайтесь выбраться отсюда». Потом, зарыдав, прошептала: «Передайте от меня привет Мюнхену».

Попрощавшись со всеми, Гитлер вместе с женой скрылся за дверью своей комнаты. Через какое-то время там раздался один-единственный выстрел. Сразу же после этого начальник личной охраны фюрера группенфюрер СС Ханс Раттенхубер зашел в комнату. Гитлер сидел скорчившись и с залитым кровью лицом на диване. Рядом застыла Ева с обесцвеченными от яда губами. Ее платье было мокрым из-за опрокинутого на столике графина с водой.

Убедившись, что они мертвы, Раттенхубер распорядился вынести трупы Гитлера и его жены во двор. Линге и доктор Штумпфегер завернули тело Гитлера в темно-коричневое солдатское одеяло и потащили свою ношу наверх. За ними следовал рейхсляйтер Борман, несший Еву с распущенными волосами. Шофер Кемпка не мог спокойно смотреть на эту картину: он знал, как она ненавидела этого человека. Он подошел и, сказав: «Разрешите, я понесу Еву», — почти вырвал мертвое тело из рук Бормана. Подниматься пришлось по крутой лестнице, и он едва не выронил его. Когда Кемпка остановился передохнуть, ему на помощь пришел адъютант фюрера Отто Гюнше, и вместе они вынесли тело Евы в сад рейхсканцелярии, от которой остались лишь полуразрушенные стены, которые сейчас содрогались от взрывов. Сквозь облако пыли Кемпка увидел тело Гитлера, лежащее в трех метрах от входа в бункер. Тело Евы положили справа от трупа фюрера, после чего их облили заранее приготовленным для этого бензином. Раттенхубер пригласил обитателей фюрербункера выйти на траурную церемонию наверх. Но едва они собрались, усилившийся артобстрел вынудил всех спешно укрыться в бункере.

Вечером обгоревшие до неузнаваемости трупы Гитлера и Евы завернули в брезент и опустили в воронку от снаряда перед входом в бункер, после чего засыпали останки супружеской четы землей и как следует утрамбовали.

— Когда все уже было кончено, — продолжила Траудль свой печальный рассказ, — любопытство заставило меня спуститься вниз, где располагался кабинет Гитлера. Дверь была открыта. На полу возле дивана валялась разбитая ампула из-под яда. На подушке с правой стороны дивана расплывалось кровавое пятно. На металлической вешалке болтался поводок для собаки. Рядом висела простая серая шинель, а сверху — фуражка с золотым гербом и светлые перчатки из оленьей кожи. Я решила взять одну перчатку в память о фюрере, но что-то меня остановило. В гардеробе я заметила манто из черно-бурой лисицы, как раз то, которое Ева мне завещала, но не смогла его взять. Зачем все это? Мне самой тогда нужна была лишь ампула с ядом.

Воспоминания Траудль о Еве Браун довели Ирму до слез. Магда же после этой «сказки на ночь» потом долго не могла уснуть. До этого вечера она не знала, что ее мама служила гувернанткой у Гитлера — у этого ужасного человека, о котором ей в школе говорили, что он был самым страшным диктатором двадцатого века.

Зато теперь из дневников отца она узнала, что тот возненавидел Гитлера еще до прихода его к власти. Гюнтер писал, что даже внешне облик этого крикливого выскочки с зачесанной на левую сторону косой челкой, свисающей, как хвост дохлой птицы, и крупноватым утиным носом со щеткой усов под ним был противен любому нормальному немцу. Никто бы тогда не удивился, если бы этот трибун-горлопан после первых же своих речей с эпилептическими взвизгами, дикой жестикуляцией, лающим ором и мечущимся взглядом был бы схвачен за шиворот первым же полицейским и выдворен вон. Но поскольку ничего подобного не происходило, восприятие этого омерзительного персонажа начало меняться: Гитлер стал привлекать внимание, и его скандально-одиозная персона заинтересовала даже весьма далекую от политики Лени Рифеншталь.

Лени тогда мало что поняла из того, что говорил Гитлер, но его речь и энтузиазм слушателей произвели на нее такое сильное впечатление, что ее стала преследовать навязчивая идея о личной с ним встрече. Ей хотелось составить собственное мнение об этом человеке, вызывающем такие жаркие споры. И хотя в ближайшие дни она должна была на несколько месяцев покинуть Германию для съемок фильма в Гренландии, Лени, не надеясь получить своевременный ответ, все же написала Гитлеру письмо о своем желании познакомиться с ним и подписалась: «Вас приветствует Ваша Лени Рифеншталь».

И каково же было ее удивление, когда за день до отъезда в Гренландию ей позвонил некий Вильгельм Брюкнер, представившийся адъютантом фюрера, и сообщил, что Гитлер прочел ее письмо и ему поручено спросить, сможет ли она завтра приехать на один день в Вильгельмсхафен[6].

— Мы бы встретили вас на вокзале и доставили в Хорумерзиль, где сейчас находится фюрер, — заверил он.

Лени сначала подумала, что кто-то захотел над ней подшутить, но адъютант фюрера сумел развеять ее сомнения, и тогда она ответила ему, что приедет.

О своих впечатлениях об этой судьбоносной для нее встрече с Гитлером она потом доверительно поведала Гюнтеру на съемках фильма «S.O.S! Айсберг» в Гренландии. Лени находилась в таком восторге от знакомства с фюрером, оказавшим, по ее собственному признанию, на нее колдовское воздействие, что пытаться вразумить ее было бесполезно. Она сказала, что с ней Гитлер держался очень естественно, просто и скромно, и произвел на нее очень приятное впечатление. И вел он себя не как политик, цель которого увлечь за собой людей, а как приватное лицо, человек, на которого даже не подумаешь, что он может воспламенять массы своими призывами.

Когда Лени первый раз увидела вождя национал-социалистов на плакате, он показался ей отвратительным. Но при личной встрече это отвращение куда-то исчезло, и она уже не замечала неприятные его черты — такое от него шло излучение, почти гипнотическое, что это даже немного напугало ее. И если бы она не стала сопротивляться исходящим от Гитлера флюидам, то ее воля была бы просто парализована. При этом Лени заверяла Гюнтера, что как мужчина Гитлер ее совершенно не заинтересовал. Мол, фюрер для нее феномен, которым она может восхищаться, но не любить.

Прощаясь с Гитлером, она попросила его беречь себя от покушения, на что тот ответил, что в него никогда не попадет пуля негодяя. В том, что Лени будет считать негодяем всякого, кто решится избавить Германию от этого новоявленного мессии, Гюнтер не сомневался. Вроде бы умная женщина, должна была бы понимать, что представляет собой автор книги «Майн кампф», но Лени, как и многие тогда, наивно полагала, что человеконенавистнические рассуждения Гитлера о высших и низших расах всего лишь предвыборная риторика.

Свои симпатии к Гитлеру Лени Рифеншталь и не думала ни от кого скрывать, но четко различала политические убеждения фюрера и его личность. Расистские идеи Гитлера она безоговорочно отвергала, поэтому никогда бы не могла вступить в нацистскую партию, а вот его социалистические планы — покончить с безработицей и нуждой — Лени приветствовала, и Гюнтер не мог ее за это упрекать.

Зато его друг-альпинист Генрих Харрер, с которым он в свое время ходил в одной связке, добровольно вступил в СС и стал членом НСДАП[7] за два месяца до покорения им в июле 1938 года Северной стены Эйгера. Совершил это первопрохождение Генрих Харрер вместе с Фрицем Кашпареком, Андерлом Хекмеером и Виггерлом Воргом, и сил кричать «Хайль Гитлер!» на покоренной вершине и размахивать флагами Третьего рейха, как писали потом немецкие журналы, у них просто не было. Хотя у Харрера в рюкзаке лежал флаг со свастикой, все они были слишком утомлены восхождением, чтобы дать волю эмоциям. На вершине они молча обменялись рукопожатиями и сразу стали спускаться вниз.

После успешного штурма всю четверку немецких альпинистов представили Гитлеру, и сфотографировавшийся рядом с ним Харрер потом с восторгом заявил, что для них это незаслуженная награда — видеть фюрера и говорить с ним. Мол, они гордятся этим. И хотя Генрих Харрер не особо-то увлекался идеологией национал-социализма и в звании обершарфюрера СС всего лишь работал спортивным инструктором СС, Гюнтер, не желавший иметь ничего общего с нацистами, перестал с ним общаться.

Лени Рифеншталь же ее увлечение фюрером можно было простить. Она заверила Гюнтера, что после того, как Гитлер оказался у власти, она не хочет иметь с ним никаких отношений. Правда, ей пришлось снять по личной просьбе Гитлера документальный фильм о нацистском партийном съезде в Нюрнберге, название которому — «Триумф воли» — придумал сам фюрер.

Лени отпиралась от этого заказа до последнего. Мол, она никогда не видела партийного съезда и не знает, как там все проходит, к тому же у нее нет никакого опыта съемки документальных фильмов. Однако никакие отговорки типа, что она понятия не имеет, что в политическом смысле нужно показать, а что необязательно, и не может даже отличить СА от СС, на Гитлера не действовали.

— Фройляйн Рифеншталь, вы можете справиться — и справитесь с этой работой! — безапелляционно заявил он, что прозвучало для нее как приказ.

И когда Лени поняла, что отделаться от Гитлера ей не удастся, она поставила ему условие, что сможет сделать этот фильм только в том случае, если по окончании работы ей не придется больше снимать подобных заказных лент. Фюреру пришлось принять этот, по сути, ультиматум, и он дал ей слово, что после фильма о Всегерманском съезде партии она сможет снимать такие картины, какие ей только заблагорассудится. И слово свое Гитлер сдержал — пропагандистских фильмов ей нацисты больше не заказывали.

Для Лени мысль о том, что как кинорежиссер она вскоре сможет делать все, что захочет, стала огромным стимулом. Талантливый человек талантлив во всем. Добившись от Гитлера полной творческой свободы при съемках «Триумфа воли», неискушенная в политике Лени Рифеншталь умудрилась создать настоящий шедевр документальной пропаганды. Доктор Геббельс, министр пропаганды, высоко оценил ее работу, и фильм «Триумф воли» получил Национальную премию по кинематографии.

Прислал телеграмму и Гитлер, чему Лени была несказанно рада, но впредь зареклась снимать документальные фильмы и даже поклялась себе в этом. И когда через год генеральный секретарь Организационного комитета XI Олимпийских игр профессор Карл Дим предложил ей запечатлеть на кинопленке летние Олимпийские игры в Берлине, она поначалу наотрез отказалась. Однако Карл Дим был настойчив. Он объяснил ей, насколько это важно — экранизировать олимпийскую идею. И поскольку она создала такой шедевр, как «Триумф воли», то должна снять и Олимпиаду!

Постепенно эта идея стала занимать Лени больше, чем ей хотелось бы. Интуитивно в голове у нее стали прорисовываться контуры будущего олимпийского фильма, и после долгих размышлений, терзаний и сомнений она согласилась взяться за съемки этого грандиозного спортивного мероприятия. Для работы над лентой Лени собрала команду из лучших операторов Германии. Неожиданно для себя попал в их число и Гюнтер, который во время их совместной экспедиции в Гренландию участвовал только в качестве альпиниста, и держать кинокамеру в руках ему тогда еще не доводилось. Зато по возвращении в Германию он приобрел компактную киносъемочную камеру «Kinamo S 10», которой снял великолепный короткометражный фильм о своих приключениях в Доломитовых Альпах. Да, он был оператором-самоучкой, но Лени считала, что Гюнтеру с его опытом каскадера можно будет поручить самые сложные спортивные съемки, и не ошиблась в нем.

Гюнтер вместе с другими приглашенными Лени молодыми операторами вкладывали в работу весь свой творческий потенциал, и невозможное они зачастую делали возможным. Они использовали для съемок воздушные шары, аэростаты, самолеты и моторные лодки — все для того, чтобы можно было снять берлинскую Олимпиаду 1936 года с такого близкого расстояния, с таким драматизмом, как до этого еще никогда не снимали спортивные состязания.

Олимпиада в Берлине прошла с небывалым размахом и на высочайшем организационном уровне, а немецкие спортсмены обогнали сборную США по наградам. По количеству золотых, серебряных и бронзовых медалей гитлеровская Германия превзошла все остальные страны, принявшие участие в Олимпиаде. Без инцидентов, правда, не обошлось. Гитлер хотел, чтобы Олимпийские игры продемонстрировали всему миру превосходство белой расы, а атлетов-арийцев — над всеми остальными спортсменами. Вооружившись морским биноклем, фюрер внимательно следил из своей ложи за соревнованиями и поначалу наслаждался победами немецких олимпийцев.

Впервые самодовольная улыбка исчезла с его лица, когда чернокожий представитель Соединенных Штатов Джесси Оуэнс с большим отрывом финишировал первым в беге на 100 метров и завоевал свою первую на XI Олимпиаде золотую медаль, чем привел в бешенство наблюдавшего за этим забегом Гитлера. По протоколу немецкий канцлер должен был лично поздравить золотого медалиста, но разгневанный фюрер счел для себя невозможным пожать руку темнокожему спортсмену, не говоря уже о том, чтобы сфотографироваться рядом с ним. И, дабы уклониться от этой обязательной церемонии, Гитлер намеренно уехал с Олимпиады раньше времени.

Тем же вечером Гитлер во время ужина, который по обыкновению проходил в узком кругу «допущенных к столу», о победе Джесси Оуэнс раздраженно говорил, что нет ничего удивительного в том, что этот представитель «низшей расы» победил. Мол, «чернокожие, чьи предки обитали в джунглях, примитивны, у них более атлетическое сложение, чем у цивилизованных белых. Так пусть они убираются обратно в джунгли и соревнуются там с подобными им гориллами, а белые должны получать олимпийские награды в честной борьбе с белыми! Чернокожих же нужно отстранить от участия во всех будущих Олимпийских играх и спортивных соревнованиях».

На следующий день уникальный американский легкоатлет Джесси Оуэнс состязался в прыжках в длину с очень достойным соперником — надеждой всей нацистской Германии, немецким прыгуном Луцем Лонгом, высоким красивым блондином, каким в представлении Гитлера и должен был быть «истинный ариец». Поединок между Лонгом и чернокожим американцем стал воистину драматичным. Поначалу Оуэнс лидировал с результатом 7,83 метра. Но в последней попытке Лонгу удалось совершить великолепный прыжок на 7,87 метра и вызвать бурю восторга всего стадиона, в том числе и самого Гитлера. Это был новый европейский рекорд! Гитлер снова самодовольно улыбался, но радоваться победе выдающегося немецкого прыгуна было рано. Впереди еще был финальный прыжок Джесси Оуэнса.

Разбежавшись, самый быстрый в мире бегун «черной молнией» взлетел над планкой отталкивания и установил новый мировой рекорд — 8 метров 6 сантиметров! Это была его вторая олимпийская золотая медаль! Но самым запомнившимся событием этого дня стал поступок его проигравшего соперника. В пику фюреру, отказавшемуся вчера пожать руку чернокожему чемпиону, «истинный ариец» Луц Лонг стал первым, кто поздравил Джесси Оуэнса с победой. Мало того! Он взял Джесси под руку и отправился с ним в круг почета по берлинскому Олимпийскому стадиону, на трибунах которого им восторженно аплодировали стоя почти девяносто тысяч зрителей. Кроме разве что Гитлера, мрачно взиравшего на героев дня из-под черного козырька своей нахлобученной на уши фуражки.

В итоге Джесси Оуэнс завоевал на этой Олимпиаде четыре золотые медали, но главным для него стала его дружба с Луцем Лонгом. После Олимпиады они регулярно переписывались. «Можно переплавить на золото все мои кубки и медали, — писал Оуэнс, — но и этого будет мало, чтобы перевесить ту дружбу, которая связывает меня с Луцем Лонгом».

Для Гюнтера зародившаяся на берлинской Олимпиаде дружба двух соперников была примером того, как при любой власти и любых обстоятельствах нужно, прежде всего, оставаться людьми. Его самого тогда восхитили благородство и смелость Луца Лонга, не побоявшегося бросить вызов самому Гитлеру, демонстративно отказавшемуся перед этим поздравить темнокожего спортсмена.

Успех фильма об Олимпиаде превзошел все ожидания. Лени Рифеншталь постаралась сделать свою дилогию «Праздник красоты» и «Праздник народов», объединенной общим названием «Олимпия», такой, чтобы ее можно было показывать во всех странах. Дабы не принижать те государства, чьим атлетам повезло меньше, она даже не упомянула о том, что Германия на этой Олимпиаде завоевала наибольшее число медалей.

При монтаже этой ленты она проигнорировала требование Геббельса не показывать чернокожих спортсменов в фильме об Олимпиаде слишком часто и старательно убрала из нее все намеки на национал-социализм.

Сам фюрер, открывший Олимпийские игры под торжественный звон олимпийского колокола, в фильм, конечно, попал. Вошли в ленту и кадры торжественного прохождения олимпийских делегаций мимо почетной трибуны Гитлера, во время которого представители Греции, Австрии, Италии, Франции и самой Германии вскидывали руки в нацистском приветствии.

Мировая премьера «Олимпии» состоялась во Дворце киностудии УФА в день рождения Гитлера 20 апреля 1938 года. Фюрер прибыл на премьеру с Геббельсом и Риббентропом и занял место в центральной ложе. По окончании первой серии аплодисменты перешли в овацию, и Гитлер первым поздравил Лени с успехом и заверил ее в том, что она создала шедевр, за который ей будет благодарен весь мир.

Завершил премьеру торжественный прием в зале Министерства пропаганды, на который Лени Рифеншталь была приглашена со всей ее киносъемочной группой. Присутствующий на этом мероприятии рейхсканцлер Гитлер похвалил всех ее сотрудников и каждому из них пожал руку. Знал бы Гюнтер, что ему придется «ручкаться» с фюрером, он бы, скорее всего, проигнорировал это мероприятие. Но когда Гитлер протянул ему руку, Гюнтер не мог не отозваться на рукопожатие, хотя его так и подмывало оставить протянутую рейхсканцлером руку висеть в воздухе. Рукопожатие Гитлера было скорее мягким, чем крепким, но весьма энергичным. Оказавшись лицом к лицу с фюрером, Гюнтер ничего демонического в нем не увидел.

Также не произвел на Гюнтера особого впечатления и маячивший за спиной Гитлера пресловутый рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, заявивший не без самодовольства: «Я знаю, что в Германии есть некоторые люди, которым становится плохо, когда они видят наш черный мундир, мы понимаем это и не ожидаем, чтобы нас любили». Даже облаченный в иссиня-черную эсэсовскую форму «магистр Черного ордена» рейхсфюрер СС со своей мещанской крысиной мордочкой в старомодном пенсе был так же мало похож на голубоглазо-белокурого арийца, как и маниакально-истеричный Гитлер, провозгласивший себя «вождем всех немцев».

Гюнтер же был как раз таким, каким нацистская пропаганда представляла «истинного арийца», хотя, разумеется, не знал, смешению каких рас он обязан своей эталонной «арийской» внешностью: высокого роста блондин с правильными чертами лица, с узкими бедрами и широкими плечами. Только он не заблуждался насчет того, что все нацисты — его личные враги и враги всего того, что для него было дорого. Главным же его заблуждением было то, что поначалу он воспринимал ефрейтора Гитлера с его бандами штурмовиков СА[8] не очень серьезно, что было весьма распространенной тогда ошибкой противников нацизма. Теперь, когда фюрер заполучил абсолютную власть в Германии и концлагеря стали обычными государственными учреждениями, всем законопослушным немцам предлагалось привыкнуть к ним и держать язык за зубами. Любое коллективное сопротивление гитлеровскому режиму сделалось невозможным, а личный протест против нацистов стал формой самоубийства.

В горах Гюнтеру хватало безрассудства и смелости пройти без страховки отвесную стену, с которой в любую секунду он мог сорваться в пропасть. Но то в горах, где он полной грудью вдыхал пьянящий воздух абсолютной свободы. Стоило же спуститься в долину, и в воздухе сразу начинало ощущаться что-то давящее, тяжелое, что зависело не только от погоды. В преддверии прихода нацистов к власти общественная атмосфера в гитлеровской Германии стала такой ядовитой и удушливой, что трудно было дышать. Появилось что-то пугающе новое в той внезапной непримиримости и готовности к ненависти, которая вспыхивала в политических спорах рядовых обывателей.

Как профессиональный гид, Гюнтер проводил больше времени в горах, чем на равнине, и старался держаться подальше от политики, но теперь его аполитичность могла быть воспринята как политическая демонстрация против воцарившегося в Германии гитлеровского режима. И как бы он ни отгораживался своей аполитичностью от наступивших реалий, в повседневной жизни никуда от нацистов было не деться. Их грязно-коричневая форма, их марши и факельные шествия под вопли «Хайль!», озлобленные, тупые морды подонков из СА заполонили улицы, на которых представители этого кровожадного плебса чувствовали себя хозяевами жизни. «Коричневорубашечники», наделенные полномочиями как «вспомогательные отряды полиции», могли вломиться ночью в твой дом и отволочь беззащитных сонных людей в пыточные подвалы. Бандиты и убийцы из СА унижали, арестовывали и убивали без суда, а рейхсканцлер Гитлер, отличавшийся чрезвычайной грубостью речей, мог теперь ежедневно с неприкрытой жестокостью публично обрушивать на евреев совершенно дикие, бредовые оскорбления и небывало жуткие угрозы. И вся эта дикость воспринималась миллионами немцев как должное, ведь они верили, что только фюрер способен вызволить Германию из тисков экономического кризиса, превратившего почти пять миллионов человек в безработных.

Гюнтер, к своему стыду, спасовал перед нацистами при первом же с ними столкновении, когда штурмовики ворвались в библиотеку с воплями «Хайль Гитлер!» и потребовали, чтобы «неарийцы» немедленно освободили помещение.

У Гюнтера к горлу подкатил неприятный комок. Что он мог сделать против этой банды головорезов? Как ему сохранить собственное достоинство? Дабы игнорировать бесцеремонно вторгшихся в читальный зал «коричневорубашечников», он потупил глаза и уставился в раскрытую перед ним книгу. Когда штурмовик добрался до него и в упор спросил: «Вы ариец?», Гюнтер, ни секунды не раздумывая, ответил: «Да!» — хотя сам не придавал этому никакого значения. Вопрошавший, изучающе взглянув на его безупречной формы нос, ретировался. И лишь мгновение спустя Гюнтер осознал, какое он сейчас испытал унижение. Ради того чтобы нацисты оставили его в покое, он ничтоже сумняшеся прогнулся перед каким-то коричневым ублюдком, не имеющим права задавать ему подобные вопросы. Гюнтер сам от себя не ожидал, что проявит такое малодушие перед лицом ненавистного ему врага. Его самолюбие потерпело сокрушительное поражение, от которого он вряд ли теперь сможет оправиться.

Обуреваемый приступами самобичевания, он вышел на улицу. Побродил бесцельно по Берлину, жизнь в котором, казалось, почти не изменилась в первые месяцы нацистского господства. Беззаботно фланирующие по улицам горожане, переполненные кинозалы, театры, кафе, танцующие пары в садах и на танцплощадках — все это создавало иллюзию нормальной жизни. Дабы отвлечься от мрачных мыслей о пережитом личном позоре, Гюнтер направился в литературное кабаре «Katakombe». На сцене этого маленького ресторанчика в непринужденной обстановке выступали со стихами, пародиями, песенками и скетчами их авторы-исполнители. Вел вечер популярный в Берлине конферансье Вернер Финк, прославившийся своими дерзкими шутками в адрес нацистов. Причем он делал это настолько тонко, виртуозно используя в своих каламбурах игру слов, что власти пока затруднялись его прищучить. Жало его иронии было предусмотрительно скрыто, иначе не сносить бы ему головы.

Маленького роста, с добродушным лицом, Финк вовсе не походил на героя, и этот маленький человек, природной сутью которого была беззлобная доброта, имел подлинное мужество не скрывать своих убеждений. Он не боялся говорить о нацистских лидерах в столице гитлеровской Германии, заставляя информаторов гестапо записывать каждое его слово. В репризах Финка упоминались концлагеря, обыски, аресты и накрывший Германию всеобщий страх. Его насмешки по этому поводу были несказанно печальными, и в то же время они приносили зрителям утешение.

Вернер Финк и его литературное кабаре остались оплотом добросердечности в пораженной нацизмом Германии. Его юмор был мягким и грациозно легким. Финк мог, казалось, запутаться в словах, и публика, подыгрывая, завершала его предложения. В этот вечер в зале собрались запуганные «коричневым» террором горожане. Финк смешил их своими репризами на злобу дня, и они от души смеялись. Гюнтер никогда не слышал, чтобы публика так смеялась. Это был смех новорожденного сопротивления, преодолевший страх и отчаяние. Осознание угрозы того, что в любую секунду с улицы к ним могут ворваться в зал штурмовики СА и арестовать зрителей и исполнителей, придавало силу этому смеху. А если бы «коричневые» и ворвались, публика как ни в чем не бывало продолжила бы заливаться смехом. Невероятным образом Финку удалось возвысить всех над опасностью и страхом.

Из кабаре Гюнтер вышел с надеждой, что режим, над которым начали смеяться, долго не продержится. Однако его оптимизм оказался преждевременным. Спустя всего четыре месяца после прихода Гитлера к власти в газетах сообщили о символическом сожжении книг. Вакханалия началась одновременно во всех университетских городах Германии. Сначала прошли митинги, а с наступлением темноты начались факельные шествия. Само сожжение книг состоялось с одиннадцати вечера до полуночи, во время которого немецкие радиостанции вели прямые трансляции, восторженно комментируя происходящее.

Вечером 10 мая 1933 года Оперная площадь в Берлине представляла собой мрачное зрелище времен Средневековья. Там пылал гигантский костер из книг авторов, «не соответствующих» идеологии национал-социализма. Инициатором этой «Акции против негерманского духа» выступил «Союз немецких студентов». Представители студенчества бросали в огонь «вредные» книги под немецкие марши и патриотические песни, «клятвы на огне» и специальные речовки. Они с воодушевлением сжигали книги писателей, представляющих цвет не только немецкой, но и мировой литературы. В костер отправлялись книги таких всемирно известных писателей, как Генрих Гейне, Бертольд Брехт, Томас Манн, Стефан Цвейг, Ремарк, Фейхтвангер, Хемингуэй, Джек Лондон, Ярослав Гашек. Присутствовавший при этом новоиспеченный министр пропаганды доктор Геббельс с пафосом восклицал: «Немецкая нация очищается!»

Мракобесие немецкой молодежи, учинившей публичное надругательство над лучшими произведениями мировой и немецкой литературы, не вызвало заметных протестов как в среде самого студенчества, так и среди профессуры. Поэтому надежды Гюнтера на возрождение сопротивления оказались иллюзией.

После устроенного нацистами зловещего шоу с публичным сожжением книг немецкие книголюбы обнаружили, что мир книг оказался для них смертельно опасен. Они засунули книги опальных писателей во второй ряд своих книжных шкафов, а если и осмеливались обсуждать последние романы попавших под запрет авторов, то переходили на конспиративный шепот, будто заговорщики.

Когда в Германии жгли книги, Гюнтер катался на лыжах в Швейцарских Альпах, где в это время завершались съемки для фильма «S.O.S! Айсберг». В основном это были игровые сцены с собаками в упряжках, и у Лени Рифеншталь часто случались длительные перерывы, во время которых она в компании Гюнтера и других горнолыжников, участвовавших в съемках горных фильмов, совершенствовалась в технике скоростного спуска. По окончании съемок все, кто стоял на лыжах, совершили чудесный спуск от заснеженной седловины вниз по леднику до альпийских лугов.

Вернувшись в Берлин, Лени, как и Гюнтер, была потрясена произошедшими в Германии событиями. Ведь в горах им ничего не было известно о сожжении книг и первых бойкотах евреев во всех немецких городах.

Лени особенно обидно было за Ремарка, в адрес которого, по свидетельству очевидцев, студенты-нацисты скандировали одну из своих «огненных речовок»: «Нет — писакам, предающим героев Мировой войны! Я предаю огню сочинения Эриха Марии Ремарка».

С Ремарком она познакомилась, когда тот еще был малоизвестным журналистом, работавшим в газете «Спорт в иллюстрациях». Тогда же Лени подружилась и с его женой Юттой, бывшей танцовщицей, как и она сама. Фрау Ремарк частенько приходила к ней домой и всегда приносила с собой рукопись мужа. Из-за того что тот был слишком загружен работой в газете, Ютте приходилось править его тексты и даже дописывать за него некоторые главы. И когда книга Эриха Марии Ремарка под названием «На Западном фронте без перемен» прославилась на весь мир, Лени вспомнила, как его жена кропотливо трудилась над этой рукописью. Тогда Лени не удалось увидеть ни одной строчки из его романа, который частично правился в ее квартире. Она и предположить не могла, что Ремарк, приходивший к ней поплакаться из-за ужасного поведения своей жены, флиртовавшей на его глазах с известным кинорежиссером, вскоре станет мировой знаменитостью. Конечно, Лени потом прочла его книгу, имевшую сенсационный успех. Роман оказался потрясающим. Ремарк, которому самому довелось повоевать в Мировую войну, в своем романе «На Западном фронте без перемен» правдиво рассказал о жизни солдат на Западном фронте, ни единым словом ничего не приукрасив. Почему студенты обвинили его в предательстве героев той ужасной войны, Лени понять не могла.

— Откуда вообще у них столько ненависти к писателям, которых они, скорее всего, даже не читали? — недоумевала она, обсуждая с Гюнтером произошедшие в Германии позорные события.

— Я сам выпускник факультета естественных наук Боннского университета, — заметил он. — И до тридцатого года среди лучших представителей немецкой молодежи созревало нечто очень хорошее, достойное прекрасного будущего. Да ты и сама знаешь, каким интернациональным городом был тогда Берлин. Мрачные нацистские персонажи были где-то на заднем плане, и мы, часть немецкой молодежи, при первой же встрече легко узнающие своего, радостно принимали всех гостей Германии. Нам было неважно, откуда они приехали — с Дальнего Востока или Дальнего Запада. Мы испытывали к прибывшим к нам из разных стран людям любопытствующее дружелюбие, хотели научиться их лучше понимать, пока не пришли нацисты с их каннибальской ненавистью к «низшим расам» и все растоптали. И теперь гитлеровский национал-социализм превращает в ненависть все, до чего может дотянуться его пропаганда. То, что книги сжигали студенты-нацисты, это как раз и есть результат «коричневой» пропаганды, — подытожил Гюнтер.

Лени возразить ему было нечего. Официальная пропаганда, которой отныне заведовал небезызвестный ей доктор Геббельс, всеми способами насаждала антисемитизм, разжигая ненависть чистокровных немцев к евреям. Впервые об этом крайне неприятном для нее человеке она услышала в берлинском кинотеатре «Mozartsaal cinema» на премьере снятой в Америке экранизации книги Ремарка «На Западном фронте без перемен». Это было в начале декабря 1930 года, и в Германии эта премьера была заявлена как одно из главных событий культурной жизни Берлина этого года.

Когда в зале погас свет и началась демонстрация фильма, женщины вдруг стали с пронзительным визгом вскакивать со своих мест. Возникла паника, как при пожаре, и показ картины был сорван. На выходе из кинотеатра Лени услышала от людей, что панику устроил некто доктор Геббельс, который выпустил в зал несколько десятков белых мышей, начавших беспорядочно шнырять по креслам.

После того как она сама напросилась на дружбу с Гитлером, ей пришлось познакомиться и с Геббельсом, мужчиной невысокого роста, с сухощавым лицом, который бесцеремонно начал ухаживать за ней. Доктор Геббельс был ужасно надоедлив в своих любовных притязаниях, и Лени не знала, как ей избавиться от столь навязчивого ухажера. Дошло до того, что доктор на коленях умолял ее стать его любовницей, и Лени пришлось выставить будущего рейхсминистра пропаганды за дверь. Такого унижения Геббельс ей не простил, и только благодаря покровительству Гитлера, которым Лени всегда охотно пользовалась, мести отвергнутого доктора она могла особо не бояться.

* * *

После триумфальной премьеры «Олимпии» в Берлине Лени Рифеншталь отправилась с этим фильмом в мировое турне, а Гюнтера ожидала поездка на Кавказ в составе команды немецких альпинистов, собранной из лучших горных стрелков вермахта.

Под видом обычных туристов егеря восходили на вершины и перевалы, знакомились с местным населением, заводили дружбу с советскими альпинистами, которые проявляли к ним по-настоящему искренний интерес. Гюнтер и его сослуживцы приехали на Кавказ впервые и поначалу чувствовали себя не в своей тарелке, особенно из-за языкового барьера, поскольку знали всего несколько слов разговорного русского языка.

Имея подробную карту Центрального Кавказа, составленную выдающимся немецким альпинистом-исследователем Готфридом Мерцбахером, Гюнтер и его партнер по связке Клаус Хинстоффер ходили по окрестностям совершенно самостоятельно, без переводчика и сопровождающих.

В Цейском ущелье они встретились с группой советских альпинистов, остановившихся на бивуак с палатками, и те пригласили их к себе на товарищеский ужин. Пока доваривался украинский борщ, который — несмотря на то что он был грузином — отменно готовил Давид Чартолани, Гюнтер вытащил губную гармошку и сыграл на ней мелодию старой русской песни «Из-за острова на стрежень». Увидев изумление советских альпинистов, он еще исполнил для оторопевших слушателей международный пролетарский гимн «Интернационал». При этом сопроводил свою импровизацию характерным жестом, проведя ладонью поперек горла, и сказал, что сейчас в Германии за это можно лишиться головы.

Клаус был шокирован выходкой Гюнтера с «Интернационалом», но лучшего способа расположить к себе русских нельзя было придумать. А благодаря тому, что среди них оказалась девушка, немного знавшая немецкий, языковой барьер перестал быть преградой для их общения с советскими альпинистами.

За разговорами у костра товарищеский ужин несколько затянулся, ведь представителям двух стран так многое хотелось узнать друг о друге. Выступившую в роли переводчика девушку звали Любой. К изумлению Гюнтера, выяснилось, что она уже два года замужем за хорошо известным ему австрийским альпинистом-антифашистом Фердинандом Кропфом. В 1934 году тот вынужден был покинуть Австрию из-за опасения репрессий за участие в вооруженном восстании австрийских рабочих, жестоко подавленном армией и полицией.

Гюнтеру этот австрийский альпинист запомнился своей феноменальной способностью к выживанию. На одном из восхождений в Альпах Фердинанда Кропфа сбила с маршрута снежная лавина, протащив его по склону несколько сотен метров. Когда многочисленный отряд спасателей, в составе которого был и Гюнтер, прибыл на помощь, в лавинном выносе размером с футбольное поле, казалось, невозможно кого-то найти. Спасатели искали погребенного под лавиной Кропфа трое суток и, посчитав, что тот наверняка уже мертв, прекратили поиски. А на пятые сутки в горную хижину, где остановился на ночлег Гюнтер с товарищами, кто-то постучал. Открыв дверь, они не поверили своим глазам — у порога лежал почерневший от обморожений Фердинанд Кропф, у которого были сломаны обе ноги.

Отогревшись в хижине, Фердинанд поведал, как, находясь под толщей снега, он слышал шаги и голоса людей, пытавшихся его найти, но вопли о помощи наверх не доходили. И когда спасатели ушли, ему с огромным трудом удалось выбраться из плотно спрессовавшейся снежной могилы. Он полз на брюхе двое суток, пока не наткнулся на эту хижину.

— Люба, вы передайте своему мужу, что его уникальный случай самоспасения стал для меня потрясающим примером мобилизации всех человеческих сил в безнадежной, казалось бы, ситуации, — попросил Гюнтер.

— Обязательно передам! — заверила она. — Только увижусь я с ним не скоро. В этом году Фердинанд не смог поехать со мной в горы. Он недавно токарем на завод устроился, и этот сезон ему пришлось пропустить, потому что с работы его сейчас никто в горы не отпустит.

— Зная, как Фердинанд любит горы, я могу ему только посочувствовать. Мы переписывались с ним, пока он не уехал в Россию. И в последнем письме, которое я получил от него, Фердинанд написал мне, что, когда ему был предложен выбор, остаться в Чехословакии или выехать в одну из стран — СССР, США, Францию, — он выбрал Советский Союз, потому что хотел увидеть Кавказ.

— И он его увидел! Здесь, на Кавказе, я с ним и познакомилась. Это было три года назад. Фердинанд совершил тогда восхождение на Ушбу.

— О! Двуглавая красавица Ушба — это гора моей мечты! Я по секрету вам, Люба, скажу, что мы с моим приятелем Клаусом хотим не просто взойти на Ушбу, а совершить траверс обеих вершин с юга на север.

— Круто! Мне в прошлом году повезло взойти на Южную Ушбу, а ваш траверс на порядок, конечно, сложнее будет.

— Люба, я восхищен вами! В Германии у меня есть одна знакомая женщина-альпинистка. Она великолепно лазает по скалам, но о покорении такой суровой горы, как Ушба, может только мечтать, — заметил Гюнтер, не став уточнять, что эта альпинистка — главная героиня немецких горных фильмов Лени Рифеншталь.

— А вы в следующий раз приезжайте к нам на Кавказ со своей знакомой и подними́тесь на Ушбу вместе с ней. Я ведь тоже взошла на южную вершину не сама, а в команде очень сильных мужчин. Советский альпинизм — это вообще командный вид спорта, и успех восхождения зависит от слаженной работы всей группы. Кстати, а вы не хотите поучаствовать вместе с нами в тренировочном восхождении? — неожиданно предложила она.

Гюнтер с Клаусом охотно приняли это предложение. Совместное восхождение было интересно в равной мере и русским, и немецким альпинистам. Хочешь узнать человека — иди с ним в горы и все поймешь. На тренировочном восхождении Гюнтер шел в связке с альпинистом, которого все звали Пал-Фил. Когда их связка вышла на занесенный снегом узкий предвершинный гребень, Гюнтер оступился и свалился с гребня на крутой склон, на котором невозможно было задержаться с одним лишь ледорубом. Пал-Фил среагировал на его срыв мгновенно. Ни секунды не раздумывая, он прыгнул на противоположную сторону гребня, благодаря чему смог удержать на веревке сорвавшегося в пропасть Гюнтера. У русских это называлось «комсомольская страховка».

Из-за разразившейся на Кавказе непогоды от траверса Ушбы пришлось отказаться. Но свою главную задачу — произвести сверку имевшихся у них топографических карт с местностью — они выполнили. Гюнтер, как единственный в их отряде дипломированный географ, последние две недели своей кавказской командировки только этим и занимался.

По возвращении в Германию ему пришлось отчитываться за проделанную работу не только перед штабистами вермахта. Уточненными картами Кавказа также заинтересовались люди из исследовательского общества «Аненербе», которым фактически руководил рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Его сотрудники совершали экспедиции в разные части планеты, пытаясь найти артефакты древнего могущества германской расы. Помимо этого, в «Аненербе» планировали совершить экспедиции в Тибет и на Кавказ с целью поисков тайного входа в затерянную мифическую страну Шамбалу.

Гюнтеру довелось лично познакомиться с их руководителем. Этот человек представился группенфюрером СС Генрихом фон Митке и предложил ему принять участие в гималайской экспедиции, которая начиналась через три дня!

Побывать в Гималаях — мечта любого альпиниста, но, поскольку эта экспедиция проводилась под эгидой СС, Гюнтер отказался в ней участвовать.

Группенфюрера СС, конечно, возмутило, что лейтенант горно-стрелковых войск вермахта Гюнтер Келлер даже не счел нужным пояснить ему причину своего отказа. Генриху фон Митке и раньше приходилось сталкиваться с неприязненным отношением офицеров вермахта к СС, но ничего поделать с этим было нельзя. Офицерский корпус в Германии традиционно держался вне политики и представлял собой замкнутую корпоративную организацию со своими представлениями об офицерской чести и строго выполнявшимися моральными установками.

После того как он отказался от сделанного ему группенфюрером СС предложения, с ним пожелал побеседовать эсэсовец рангом пониже, некий Вальтер Шелленберг. Худощавый, среднего роста, оберштурмфюрер СС Шелленберг был ровесником Гюнтера. Интеллигентная внешность, образованность и начитанность выгодно отличали Шелленберга от его мрачных коллег-эсэсовцев. Выглядевший мальчишкой двадцативосьмилетний Вальтер Шелленберг умел использовать присущее ему обаяние, благодаря которому он легко располагал к себе людей. Он проникновенно заглядывал в глаза собеседнику, мол, посмотри, я говорю с тобой искренне, от всего сердца, и у того возникала иллюзия, будто он беседует с приятным и совершенно безобидным молодым человеком.

Поскольку в служебном кабинете, где и у стен имелись уши, доверительный разговор в принципе невозможен, Шелленберг предложил Гюнтеру прогуляться вдоль озера Ванзее, дескать, ему захотелось подышать свежим воздухом.

Гюнтер понимал, что перед ним волк в овечьей шкуре, но, когда в ходе беседы выяснилось, что оба они в свое время учились в Боннском университете, только Гюнтер окончил это учебное заведение на год раньше Вальтера, между ними установились вполне дружеские отношения.

— Скажу тебе откровенно, Гюнтер, в студенческие годы я больше всего мечтал о дипломатической карьере в Министерстве иностранных дел. После сдачи госэкзамена я проходил обычную юридическую практику в Бонне и оказался тогда в столь затруднительном финансовом положении, что вынужден был подать прошение о выделении мне государственного пособия. Для того чтобы и в дальнейшем получать материальную помощь от государства, мне порекомендовали вступить в национал-социалистическую партию и в СС, что я, недолго раздумывая, собственно, и сделал. Так что надел я эту черную форму, можно сказать, из чисто меркантильных интересов, не особо вникая при этом во все пункты партийной программы национал-социалистов, — признался Шелленберг.

— Вальтер, ты же не для того со мной встретился, чтобы все это мне сейчас рассказывать? Давай ближе к делу! Что конкретно тебе, оберштурмфюреру СС, от меня, лейтенанта вермахта, нужно? — холодно осведомился Гюнтер.

— А дело в том, что ты как-то неправильно себя повел с небезызвестным тебе Генрихом фон Митке, а он, к твоему сведению, является личным другом Гиммлера. Вот в службе безопасности рейхсфюрера СС и решили проверить тебя на предмет лояльности к режиму. И тебе очень повезло, что поручили это мне, а не гестапо.

— То, что все твои как бы откровения — чистой воды провокация, было ясно с самого начала, — усмехнулся Гюнтер.

— Это не совсем так, — обиженно возразил Шелленберг. — Я ведь действительно учился с тобой в одном университете, и в студенческие годы у меня и в мыслях не было сделать карьеру в СС. Кстати, в университете я вступил в студенческий союз, защищавший интересы и достоинство студентов.

— Ну да, благими намерениями вымощена дорога сам знаешь куда…

— Ты напрасно иронизируешь. В СС, кроме охранных отрядов и тайной полиции, есть и другие службы, выполняющие очень интересные задачи. Я, например, работаю в организационном отделе зарубежной службы и в прошлом году совершил длительную поездку за границу, во время которой объехал всю Западную Европу. Так что можно считать, что благодаря службе в СС моя давняя мечта о дипломатической карьере в какой-то мере сбылась.

— Для того чтобы отправиться в заграничное турне, необязательно служить в СС, — резонно заметил Гюнтер.

— Это ты о своей недавней поездке в большевистскую Россию? — оживился Шелленберг.

— У нас была экспедиция на Кавказ, а не в Россию, — счел нужным уточнить Гюнтер.

— И как там, на Кавказе, сейчас относятся к советской власти? — полюбопытствовал Шелленберг.

— Не знаю, — пожал плечами Гюнтер. — Все, с кем мне довелось там пообщаться, избегали разговоров на политические темы.

— После сталинского «большого террора» русские теперь собственной тени стали бояться! — удовлетворенно констатировал Шелленберг.

— Лично я не замечал, чтобы они выглядели такими уж запуганными, — возразил Гюнтер. Он хотел добавить: «Как мы, немцы», — но вовремя прикусил язык. Интеллигентный с виду оберштурмфюрер Шелленберг был для него, пожалуй, опаснее любого гестаповца. Знакомство с этим эсэсовцем, впрочем, могло оказаться полезным.

Гюнтер, недавно присоединившийся к группе оппозиционно настроенных немецких офицеров, должен был всячески скрывать свою неприязнь к нацистам. И с Генрихом фон Митке ему, конечно, не стоило так вызывающе себя вести. В условиях массового доносительства, охватившего гитлеровскую Германию, только глубокая конспирация могла спасти участников антинацистского заговора от вездесущего гестапо — тайной государственной полиции, занимавшейся борьбой с противниками национал-социалистического режима.

Элементарные правила конспирации требовали, чтобы каждый знал лишь то, что ему необходимо было знать, а личные контакты были сведены к минимуму. Ведь если человек действительно чего-то не знает, он не сможет рассказать об этом даже под пытками. Встречи участников разных оппозиционных групп проводились, как правило, без личного представления, при этом каждый мог знать не более двух-трех человек из всех присутствующих.

Лично Гюнтер знал пока только одного участника антинацистского заговора — лютеранского пастора Дитриха Бонхеффера, с которым был знаком еще с юности. Дитрих был на четыре года старше Гюнтера и относился к нему, как к младшему брату. И когда Гюнтер однажды спросил его: «Имеет ли христианин право участвовать в сопротивлении нацистской диктатуре?» — Дитрих ответил, что, по его мнению, такие действия, как ложь и убийства, совершенные во имя этой борьбы, остаются грехами, несмотря на высокие мотивы участников германского Сопротивления, однако они могут быть прощены Христом. Также Дитрих заверил Гюнтера в том, что попытка оппозиции убрать фюрера, даже если бы это означало убийство тирана, была бы, по сути, богоугодным делом, ведь Гитлер — это антихрист.

После подобных откровений пастыря и богослова Дитриха Бонхеффера у Гюнтера отпали всякие сомнения в праведности борьбы против фюрера. Военная присяга, принесенная лично Адольфу Гитлеру, являлась серьезным препятствием для привлечения кадровых военных под знамена антинацистской оппозиции, состоявшей, прежде всего, из офицеров вермахта и абвера[9].

Но в 1938 году, когда война еще не началась, примкнувшие к оппозиции немецкие офицеры могли не опасаться обвинений в предательстве своей родины. Тот, кто хранил верность Германии, которая была их родным домом и которую нацисты уничтожили и растоптали, превратив ее в гитлеровский «тысячелетний рейх», должен был иметь мужество для осознания этого факта и всех его последствий. И все круги оппозиции были едины во мнении о необходимости уничтожения нацистского режима, возникшего, как считал Гюнтер, из-за извращения немецкого национализма, за который он всегда испытывал стыд.

Ему претило напыщенное национальное самолюбование «немецким мышлением», «немецкими чувствами», «немецкой верностью» и лозунгом «Будь немцем!». Все это было Гюнтеру глубоко отвратительно, но ничуть не мешало ему быть хорошим немцем, и он часто таковым себя осознавал. Он относился к своей нации так же, как к своей семье, и, как бы он ее ни любил, ему в голову никогда бы не пришло орать на каждом углу: «Моя семья превыше всего!», по аналогии с первой строчкой «Патриотического гимна немцев» — «Германия превыше всего!», которую нацисты сделали своим девизом. Те, кто хотел подчеркнуть противостояние с Третьим рейхом и нежелание иметь с ним ничего общего, использовали термин «честная Германия».

— А тебе, случайно, не доводилось встречать на Кавказе «омонголенных» местных жителей? — с совершенно серьезным видом спросил Шелленберг. — Фюрер, например, убежден в том, что Сталин целенаправленно осуществляет расовое смешение народов Советского Союза, стремясь к преобладанию монголоидного типа внешности.

— В тех районах, где проходила наша альпинистская экспедиция, лично я не видел никаких «омонголенных» кавказцев, — заверил его Гюнтер.

— Я могу приобщить твои наблюдения к другим разведывательным сообщениям о действительном положении дел в России?

— Было бы что приобщать. Я ведь ничего важного тебе не сообщил.

— Для фюрера все важно. После того как фон Митке поведал ему о своей теории арийского происхождения ряда кавказских народов, Гитлер считает мужчин из кавказских племен самыми гордыми людьми на всем пространстве между Европой и Азией.

— Я бы еще отметил традиционное для этих народов кавказское гостеприимство. Альпинистов, как правило, везде прекрасно принимают, но я нигде не видел такого радушного приема, какой нам был оказан на Кавказе. В какой бы аул мы ни зашли, нас везде встречали с необычайной щедростью, искренностью и душевностью. Там радушно примут любого мирного странника, даже если он без гроша в кармане. Наоборот, горцев обижает, если гость предлагает им деньги за еду и ночлег и отказывается от угощений и подарков. Гостю всегда предназначается самое лучшее, что есть в доме, к нему обращено все внимание хозяев, он окружен атмосферой задушевности. В горных традициях кавказцев щедрость по отношению к гостю — это святое, ведь у них случайный гость — подарок Бога! На Кавказе мы могли зайти в любой аул, постучать в любую дверь, и нас всегда бы щедро накормили и напоили лучшим вином под благодарственные тосты. А в некоторых домах даже держали пустой и чистой отдельную комнату, чтобы всегда было подготовленное место для ночлега нежданному гостю. Более того, тамошние устои требуют от хозяина-горца обеспечить полную безопасность гостю, даже если вдруг выяснится, что между их родами кровная месть. А когда мы покидали приютивших нас горцев, нас провожали как самых дорогих гостей и еще надавали нам в дорогу гостинцев и подарков, отказываться от которых на Кавказе не принято. Можешь добавить все это к сообщениям своей разведки. Надеюсь, нам не придется воевать с этим гостеприимным народом…

— Я не занимаюсь военной разведкой — это компетенция абвера, — уточнил Шелленберг. — Я лишь обобщаю разведывательные сообщения о позиции других стран в отношении Германии и соответствующим образом обрабатываю их для представления Гитлеру. Сведения поступают со всего мира из политических, промышленных и военных кругов. Весь этот поток информации о политической обстановке в мире мне нужно тщательно изучить, дабы спрогнозировать вероятную реакцию иностранных держав на задуманные фюрером авантюры.

— Ты назвал нашего обожаемого фюрера авантюристом, я не ослышался? — с сарказмом осведомился Гюнтер.

— К твоему сведению, Гитлер сам признал, что ввод германских войск в демилитаризованную Рейнскую область был авантюрой. Впоследствии он говорил, что это были самые тяжелые часы в его жизни, ведь если бы французские войска выступили тогда против вермахта, нам пришлось бы ретироваться с поджатыми хвостами. Да и когда фюрер решился в этом году на аншлюс Австрии, военная мощь вермахта была слишком слабой для серьезных военных действий. К счастью для Гитлера, немецкие солдаты не встретили в Австрии никакого вооруженного сопротивления, и для вермахта австрийский поход превратился в праздничное шествие.

— В Чехословакии фюрер тоже надеется на то, что его войска там будут встречать с цветами?

— С Чехословакией все будет не так просто, и фюрер это прекрасно понимает. Это все, что я могу тебе по этому поводу сказать, — ответил Шелленберг.

Гюнтер расценил его слова как подтверждение намерений Гитлера применить военную силу для разрешения чехословацкого кризиса. Поскольку никто не знал наверняка планов Гитлера — блефует он или действительно собирается совершить безрассудное нападение на Чехословакию, — заговорщики оказались в затруднительном положении. Вальтер Шелленберг мог бы стать для оппозиции ценным источником информации. Гюнтеру этот не лишенный обаяния оберштурмфюрер СС показался каким-то ненастоящим национал-социалистом. Скорее всего, Вальтер Шелленберг был обычным приспособленцем, которому нацистский режим дал возможность удовлетворить его тщеславные притязания. Такой слишком умный и слишком хитрый эсэсовец вряд ли был настолько фанатично предан Гитлеру, чтобы защищать его ценой собственной жизни.

Однако, несмотря на то что Гюнтер с Вальтером расстались чуть ли не друзьями, о привлечении насквозь лживого Шелленберга к антигитлеровскому заговору не могло быть и речи.

В 1938-м из-за нерешительности заговорщиков их планам по смещению Гитлера не суждено было осуществиться. Фюрер же не удовлетворился присоединением Судетской области, как на то надеялась оппозиция. Судетские немцы Гитлеру сто лет были не нужны. Затеянная вокруг них возня была всего лишь прикрытием для того, чтобы заполучить тяжелую промышленность Чехословакии, и весной 1939-го он вообще стер эту страну с карты Европы.

Немецкая оккупация Чехии произошла без малейшего сопротивления чехословацкой армии, считавшейся на тот момент одной из сильнейших армий Европы. После триумфальных успехов Гитлера на международной арене в рядах оппозиции чувствовалась растущая подавленность, поскольку не было уверенности в том, что делать дальше. Престиж и личный авторитет фюрера в Германии достигли столь высокого уровня, что даже под лозунгом предотвращения мировой войны оппозиция уже не смогла бы поднять нацию на борьбу против нацистского диктатора. Многие оппозиционеры упали духом и начали уничтожать подготовленные к антигитлеровскому перевороту документы, полагая, что они больше не понадобятся. Даже если бы заговорщикам удалось ликвидировать Гитлера, он немедленно был бы заменен кем-то из высшей нацистской иерархии, а убийцу «обожаемого фюрера» немецкий народ тогда бы проклял.

* * *

При всей своей неприязни к Адольфу Гитлеру Гюнтер не мог не признать, что фюреру за пять лет своего правления удалось то, чего желали, но не смогли достичь до него все государственные деятели Германии, вместе взятые. И когда Гитлер хвастливо заявил, что он «один из самых непреклонных людей Германии за целые десятилетия, возможно, столетия, имеющий более высокий авторитет, чем какой-либо иной немецкий лидер», с этим нельзя было не согласиться.

Под лозунгом «Пушки вместо масла» в Германии началась всеобщая милитаризация экономики, а в июне 1933-го фюрер издал закон о сокращении безработицы, средством борьбы с которой стала система принудительного труда. Более двух миллионов человек были отправлены на строительство автобанов, железных дорог, прокладку каналов и другие общественные работы. Также многих безработных призвали в армию или направили на военные заводы и предприятия тяжелой промышленности.

По всей Германии с грандиозным размахом проводились всеобщие праздники. Днем и ночью устраивались марши и факельные шествия с непрекращающимся грохотом барабанов и выкриками «Хайль!», символизирующими национальный подъем и опьяняющее единство нации. И повсюду флаги со свастикой и коричневая форма нацистских штурмовиков, которые вели себя подобно оккупационной армии.

Уже через год после прихода Гитлера к власти безработицу сократили вдвое, а в 1936-м почти полностью ликвидировали. Настоящим триумфом для «тысячелетнего рейха» стали проведенные в Берлине летние Олимпийские игры. На решение Международного олимпийского комитета провести XI Олимпиаду в нацистской Германии не повлияли ни проводимая Гитлером антисемитская политика, ни произошедший накануне ввод немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область, что являлось грубым нарушением Версальского мирного договора.

Адольф Гитлер понимал, что Олимпийские игры в Берлине — это прекрасная возможность продемонстрировать миру новую возрожденную и, главное, миролюбивую Германию. Задача была поставлена амбициозная — затмить все предыдущие игры как по размаху соревнований, так и по числу их участников и зрителей. На период проведения Олимпиады в Берлине были временно убраны все антисемитские лозунги, и члены комиссии МОК не усмотрели в столице Германии ничего, «что могло бы нанести ущерб олимпийскому движению».

После успешно проведенной Олимпиады, на которой Германия завоевала больше всех золотых медалей, преследования евреев в Третьем рейхе возобновились с новой силой. Самым позорным во всем этом было то, что маниакальный антисемитизм Гитлера нашел массовую поддержку у большинства немцев. Немецкие евреи, сотни лет жившие в Германии, считавшие родными немецкий язык и культуру, сражавшиеся во время мировой войны на фронте за германский рейх, не могли поверить, что их вчерашние друзья и добрые соседи вдруг превратились в толпу погромщиков и убийц.

Нацисты же и не скрывали своих намерений выдрессировать немецкую нацию на преследование и, по возможности, уничтожение евреев во всем мире. Вся их антисемитская пропаганда была направлена на то, чтобы разбудить дремлющие в человеке хищные инстинкты и натравить целый народ подобно собачьей своре на людей, которых Гитлер счел «расово неполноценными». И нацистам это вполне удалось, потому как немцы — самые никудышные саботажники в мире. Они просто не умеют плохо работать, и пресловутая немецкая аккуратность вынуждает немцев добросовестно выполнять любое порученное им дело, сколь угодно бессмысленным и непонятным оно ни было бы. Вне зависимости от того, пристойная это работа, авантюра или преступление, ничто не заставит немцев халтурить. На этом нацисты с великолепной психологической ловкостью и подловили заурядную немецкую массу с ее усердием и трусостью перед вышестоящим начальством.

Раньше в семье Гюнтера и в кругу его знакомых о евреях никогда не говорили. В людях он прежде всего ценил порядочность и человечность, и для него было совершенно неважно, какой они национальности. И когда Гюнтер слышал, как истеричный фюрер в своих публичных выступлениях разжигал у немцев ненависть к своим соотечественникам еврейского происхождения, он поначалу считал, что ему достаточно было не участвовать в этом самому.

После принятых в 1935 году «Нюрнбергских законов» за немецкими евреями официально закрепился статус расовых изгоев. Эти законы определяли германское гражданство по признаку чистоты крови и запрещали браки между немцами и евреями, которых всех скопом лишили гражданства рейха. Также были запрещены внебрачные половые связи между евреями и подданными немецкой или родственной ей крови. Нарушение этих запретов каралось каторжным или тюремным заключением.

Герман Геринг, зачитавший вводную часть «Нюрнбергских законов» на седьмом съезде нацистской партии, потом цинично шутил, что он не хотел бы быть в Германии евреем. А Гюнтер не хотел жить в такой Германии, но эмигрировать не собирался. Как коренной житель Берлина, он имел куда больше прав быть гражданином Германии, чем бывший австрийский подданный Адольф Гитлер, получивший немецкое гражданство только в 1932 году, после того как парламент земли Брауншвейг назначил его советником местной администрации по вопросам землеустройства. Теперь этот чертов кукушонок выталкивал из гнезда не только немцев еврейского происхождения.

Вместе с Гюнтером на факультете училась чудесная девушка из аристократической немецкой семьи, в которую были влюблены все парни их курса. Звали эту богиню Гретхен. Благодаря этой изящной блондинке с ниспадающими на плечи роскошными волосами и сияющими, как бриллианты, голубыми глазами они познали и высокие чувства, и ревность. Юноши были готовы день и ночь петь для нее серенады, из-за нее они переживали великие комедии и маленькие трагедии. Она научила их тому, что жизнь прекрасна, если ее проживают свободно и грациозно, если умеют слышать музыку жизни. Гюнтер в этой девушке любил нечто большее, чем просто саму Гретхен. В ней он видел образ некоего идеала женщины, с которым вольно или невольно будет потом сравнивать своих будущих избранниц. И русская девушка Лида, которую он в ноябре 1941-го отбил у полицаев в захваченном вермахтом Харькове, соответствовала этому воображаемому идеалу, пожалуй, даже больше, чем неприступная красавица Гретхен, которая, как и принято у богинь, никому из влюбленных в нее студентов не отдала тогда своего предпочтения и уже в 1930 году уехала в Лондон с твердым намерением не возвращаться. Более чувствительная и проницательная, чем ее сокурсники, Гретхен задолго до прихода к власти Гитлера почувствовала угрожающий рост тупой озлобленности в Германии. Раз в год она все-таки приезжала в Берлин и говорила им, что дышать в этой стране становится все тяжелее. Последний раз она приехала нестерпимо жарким летом 1933 года. Гретхен хотела своими глазами увидеть то, что происходило в Германии.

Гюнтер уже привык к публикуемым рядом с афишами кинотеатров спискам гильотинированных «врагов режима», которые обновлялись чуть ли не каждое утро, но Гретхен ужаснулась, когда в один прекрасный день простодушно решила почитать объявления на газетной тумбе. Вывешенный возле рекламы летнего ресторана длинный перечень фамилий мужчин и женщин, казненных в этот день, шокировал ее. Конечно, она знала из газет о том, что Гитлер запустил для казней гильотину, но действительность оказалась еще кошмарнее, чем она себе все это представляла. Больше в нацистскую Германию Гретхен не возвращалась, став, наверное, одной из первых немецких эмигранток.

Гюнтер же избрал для себя «внутреннюю эмиграцию». При невозможности открыто выразить свое несогласие с господствующей нацистской идеологией он любыми способами уклонялся от участия в политической и общественной жизни Третьего рейха, благо профессия горного гида позволяла ему, городскому жителю, месяцами пропадать в Альпах, где можно было полной грудью вдыхать воздух абсолютной свободы, где отключались все прочие мысли, особенно при прохождении сложных скальных маршрутов, когда любое неверное движение могло привести к срыву.

После того как Гюнтера мобилизовали в армию, заниматься альпинизмом стало его воинской обязанностью. Командование 1-й горнопехотной дивизии вермахта, прозванной дивизией «Эдельвейс», было заинтересовано в том, чтобы в их рядах служили самые лучшие альпинисты Третьего рейха. Дислоцировалась эта элитная дивизия в Гармиш-Партенкирхене, горнолыжном курорте в Баварских Альпах, где в 1936 году прошли IV зимние Олимпийские игры, и была в основном укомплектована жителями горных районов Германии и Австрии.

Гюнтеру с его альпинистской подготовкой освоить необходимые для горного стрелка навыки не составило особого труда, и уже через год после призыва ему было присвоено первое офицерское звание. Командование дивизии всегда приветствовало стремление своих бойцов к покорению горных вершин — они постоянно тренировались в Альпах и, кроме этого, под видом немецких «туристов» и «спортсменов» облазили вершины и перевалы Кавказского хребта. О такой службе Гюнтер мог только мечтать, если бы не начавшаяся в сентябре 1939 года Вторая мировая война.

* * *

Дивизия «Эдельвейс» в нападении на Польшу не участвовала. Элитные горнострелковые части берегли для ведения боевых действий в горах, но Гюнтеру тогда в разгромленной вермахтом Польше все же пришлось побывать. Виновницей его командировки на фронт оказалась неугомонная Лени Рифеншталь. Насколько он помнил, после ее фильма «Триумф воли» о VI съезде НСДАП, снятого по личному заказу Гитлера, Лени всех уверяла, что больше не станет работать с документальными лентами, а будет только сниматься как актриса. А теперь она сама обратилась к Гитлеру с просьбой дать ей разрешение на освещение военных действий в Польше.

Уже на следующий день после обращения к фюреру ей по телефону сообщили, что ее запрос одобрен и по прибытии в Польшу им предписано явиться к командующему Южной группой армий генерал-полковнику фон Рундштедту. В список группы, срочно организованной для съемок событий на фронте, Лени по старой памяти включила и Гюнтера. Приказ о его включении в «специальную киногруппу Рифеншталь», сформированную по личному распоряжению Гитлера, был незамедлительно исполнен.

Всего через неделю после начала Польской кампании их небольшая съемочная группа на двух шестиместных лимузинах Mercedes-Benz и мотоцикле BMW с коляской выехала из Берлина на восток, где шли бои с отступающими под натиском вермахта частями польской армии.

Поскольку в прифронтовой полосе немцам было запрещено находиться в гражданской одежде, всю киносъемочную группу, включая и саму фройляйн Рифеншталь, переодели в серовато-голубую униформу военных корреспондентов, а также выдали им всем противогазы и личное оружие. Облаченная в полувоенную форму, с офицерским кортиком на ремне, Лени Рифеншталь выглядела весьма воинственно.

Когда в последний раз Гюнтер с ней встречался, Лени рассказывала ему о своих планах снять экранизацию трагедии Генриха фон Клейста «Пентесилея», в которой сама хотела сыграть роль королевы амазонок. Чтобы научиться запрыгивать на лошадь и скакать без седла, Лени каждый день брала уроки верховой езды. Сцены битв между амазонками и греками должны были сниматься в Ливийской пустыне, но все сорвалось из-за того, что Лени Рифеншталь вдруг загорелась снимать войну немцев с поляками.

На вопрос, зачем ей все это нужно, она ответила, что просто хочет быть полезной во время войны.

— Сначала я думала пойти на курсы медицинских сестер, но тут выяснилось, что на войну с Польшей мобилизованы мои сотрудники. Когда я приехала к ним в казарму, они стали уговаривать меня собрать группу для съемок военной кинохроники. Мол, если уж отправляться на фронт, то лучше в качестве кинооператоров. Вот поэтому, собственно, я и организовала нашу специальную киногруппу, — пояснила она.

— Война — это тебе не игровое кино. Здесь убивают и умирают по-настоящему, — мрачно заметил Гюнтер.

— Да все я прекрасно понимаю, — печально вздохнула она. — Война — это самая ужасная и непостижимая вещь на свете. И решение Гитлера начать войну с Польшей мне совершенно непонятно. Ведь совсем недавно, когда Альберт Шпеер[10] представил ему в своей мастерской макет запланированной перестройки Берлина, Гитлер, придя в восторг от этого проекта, умоляюще воздел руки к небу и радостно воскликнул: «Дай бог, чтобы я смог дожить до этого и мне не пришлось вести войну!» А меня потом спросил, какие деревья посадить на новой главной улице. Я предложила платаны, как на Елисейских Полях в Париже, и он согласился на платаны. Так что в планы фюрера по будущей перестройке Берлина я тоже, можно сказать, внесла свою лепту.

— Ты настолько сблизилась с Гитлером, что он делится с тобой своими планами на будущее?

— Просто ему приятно бывать в моем обществе, только и всего. Правда, в последнее время мое общение с фюрером в основном сводится к тому, что я вынуждена выслушивать его длинные монологи. При этом нет никакой возможности прервать его словоизвержение. И сколько раз я ни пыталась поговорить с ним о гонениях на евреев, среди которых много моих хороших знакомых, Гитлер обсуждать со мной еврейскую проблему категорически отказывается. Но я благодарна ему хотя бы за то, что он высоко ценит меня как деятеля искусства и защищает от таких недоброжелателей, как доктор Геббельс. Без заступничества фюрера противостоять власти министра пропаганды, в подчинении которого вся немецкая киноиндустрия, у меня бы не было никаких шансов.

— Лени, а это правда, что ты перед ним голой танцевала?

— Нет, конечно! Гитлер всего лишь отзывался о моем танце у моря в «Святой горе» как о самом прекрасном, что он когда-либо видел в кино. А то, что я якобы танцевала обнаженной перед ним, это, скорее всего, плод эротических фантазий Геббельса, который после того, как я отвергла его домогательства, стал распускать обо мне всякие домыслы и слухи.

— А Гитлер знает о том, что его не в меру любвеобильный министр пропаганды пытался залезть к тебе под юбку?

— Знаешь, у меня нет никакого желания рассказывать фюреру об отвратительных выходках доктора Геббельса, чьи любовные похождения стали уже притчей во языцех. Однажды Гитлер как-то сам завел со мной разговор о Геббельсе и заверил меня, что человек, способный смеяться так искренно, как доктор, не может быть плохим. Кстати, Сталина фюрер тоже считает неплохим человеком. Я своими ушами слышала, как после просмотра журнала кинохроники, где крупным планом показали Сталина, принимающего военный парад в Москве, Гитлер сказал: «У этого человека хорошее лицо — нужно будет попробовать наладить с ним отношения». Думаю, именно в этот момент фюрер принял неожиданное решение подписать с СССР пакт о ненападении, — предположила она.

— Сталин, наверное, сам в шоке от столь неожиданного для него союза с Гитлером. Двадцать лет фюрер проклинал большевиков всех вместе и каждого в отдельности, и тут ни с того ни с сего — здрасьте, давайте будем дружить!

— Да весь мир потрясен тем, что Гитлер протянул руку дружбы большевистскому вождю. Вся западная пресса взорвалась яростью памфлетов и карикатур на Сталина в обнимку с фюрером.

— Ничего я в этой политике не понимаю, — недоумевающе произнес Гюнтер. — Гитлер запретил компартию, а всех коммунистов загнал в концлагерь, и за это коммунист Сталин должен, по идее, считать его своим заклятым врагом, а уж никак не другом.

— Отнюдь! — возразила Лени. — Мой оператор, сопровождавший нашу делегацию на переговорах в Москве, рассказывал мне потом, что Сталин во время встреч с Риббентропом не раз повторял, что он питает глубочайшее уважение к фюреру, его политике и немецкому народу. Мол, невзирая на принципиальные различия между национал-социализмом и коммунизмом, он не видит причин, почему эти две политические системы не могут к взаимной выгоде жить в мире. А на банкете в честь подписания пакта с Германией Сталин поднял бокал за здоровье Гитлера со словами: «Я знаю, как сильно любит германский народ своего вождя, поэтому я хотел бы выпить за его здоровье», — и произнес тост, в котором выразил надежду на продолжительную дружбу с Германией и ее великим фюрером. И то, что мы теперь официально дружим с Советской Россией, меня не может не радовать. В России остались некоторые из старших сестер и братьев моей мамы. Там они вышли замуж и женились, но после русской революции мы о них ничего не слышали. Так что по своей родословной я связана с Россией и у меня глубокая внутренняя симпатия к этой стране, — призналась она.

— Дружба между нашими странами — это здорово, конечно! — отметил Гюнтер. — Только вот в искренность мирных намерений Гитлера верится с трудом. Помнится, пять лет назад он и с Польшей подписал такой же пакт, однако это не помешало ему начать сейчас войну с поляками.

— В том, что произошло, виновата в первую очередь сама Польша, — возразила Лени. — Всем ведь известно, что война разразилась по той причине, что поляки напали на немецкую радиостанцию в Глейвице. И только после того как Польша осуществила нападение на германскую территорию, фюрер в своем обращении к немецкому народу заявил, что с этого момента Германия находится в состоянии войны с Польшей.

— Мне одно только непонятно: зачем это вдруг полякам понадобилось нападать на немецкую радиостанцию?

— Как зачем? Чтобы передать в эфир антигерманское воззвание.

— Это официальная версия. Меня лишь смущает, что за неделю до этого инцидента Гитлер, выступая перед генералами вермахта, заявил, что он найдет пропагандистский повод для оправдания начала войны с Польшей и что убедительность этого повода не имеет никакого значения. Мол, победителя не будут спрашивать, правду он говорил или нет, поскольку для войны важна победа, а не правота.

— Пропагандой у нас доктор Геббельс заведует. Не думаешь же ты, что захват поляками радиостанции в Глейвице — это его рук дело? — спросила Лени с сарказмом.

— Все, на что твой несостоявшийся любовник способен, это выпустить белых мышей в кинозал, дабы сорвать премьеру фильма «На Западном фронте без перемен», — с усмешкой ответил Гюнтер. — А что касается захвата поляками радиостанции, то я не сильно удивлюсь, если потом выяснится, что эта была инсценировка, дабы подкинуть тот самый пропагандистский повод, о котором накануне Гитлер говорил своим генералам.

— А как же трупы захватчиков в польской военной форме, которые были предъявлены полиции и прессе? Какие тебе еще нужны доказательства нападения польских диверсантов на нашу радиостанцию?

— Наличие трупов в польской униформе — это очень убедительно! — не стал спорить с ней Гюнтер. Он был уверен в том, что, если бы Лени узнала о его участии в заговоре против Гитлера, она бы не побежала тут же доносить на него в гестапо, но привести ей свои доказательства инсценировки захвата радиостанции не имел права.

Гюнтер узнал о готовящихся провокациях против Польши от сотрудника абвера Ханса Остера, с которым он познакомился благодаря Дитриху Бонхефферу. Будучи куратором кадровой политики абвера, Ханс Остер способствовал приему на службу в военную разведку Третьего рейха многих противников нацистов, включая пастора Дитриха Бонхеффера, тайная миссия которого заключалась в том, что, официально выступая в качестве сотрудника абвера, он стремился установить контакт с англичанами и американцами от имени антигитлеровской оппозиции.

Сам подполковник Ханс Остер был одним из инициаторов заговора по свержению Гитлера в 1938-м году, не состоявшегося из-за проводимой Англией и Францией политики «умиротворения агрессора», что привело к росту популярности фюрера в Германии и сделало невозможным военное выступление против его режима.

В середине августа 1939 года шеф абвера адмирал Вильгельм Канарис получил приказ фюрера обеспечить группу штурмбанфюрера СС Альфреда Науйокса комплектами польской военной формы. Это поручение адмирал Канарис выполнил, но благоразумно отказался от предложения Гитлера взять на себя руководство операцией совместно с начальником СД Гейдрихом, аргументируя это тем, что у семи нянек дитя без глазу и потому одного руководителя в таком деле достаточно. Гитлер с его доводами согласился, и Гейдрих, разработавший план инсценировки пограничного инцидента, в итоге руководил всем единолично.

Тем временем противники нацистского режима из абвера организовали утечку информации о коварных намерениях Гитлера. Сообщение о подготовке нескольких рот эсэсовцев для инсценировки польского нападения, к которому прилагался протокол недавнего выступления фюрера перед командованием вермахта, было передано через руководителя берлинского бюро «Ассошиэйтед Пресс» в британское посольство.

Из-за того что планы Гейдриха фактически были раскрыты, ему пришлось срочно отменить несколько «нападений поляков», и главной стала операция в Глейвице — ведь там находилась радиостанция, которой в этой провокации отводилась важнейшая роль.

Накануне вторжения в Польшу, когда немецкая армия начала выдвижение к исходным рубежам на польской границе, в гостиничном номере Альфреда Науйокса раздался телефонный звонок. Подняв трубку, он услышал всего два слова: «Бабушка умерла», — это был кодовый сигнал от Гейдриха начать акцию по захвату радиостанции. Рейхскриминальдиректор политической полиции Генрих Мюллер, отвечавший за доставку в Глейвиц «консервов» — переодетых в польскую военную форму узников концлагеря Заксенхаузен, — получил аналогичный приказ.

Изрешеченные пулями трупы немецких заключенных шеф гестапо Мюллер, срочно выехавший на место происшествия для проведения «расследования», выдал за польских диверсантов, но международная общественность скептически отнеслась к немецкой версии этого инцидента.

На третий день после вторжения вермахта в Польшу Германии объявили войну Великобритания и Франция, а вслед за ними Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка, что для многих в Третьем рейхе, включая и самого Гитлера, стало ударом. В те первые дни сентября тридцать девятого фюрер, до последнего надеявшийся, что все закончится «вторым Мюнхеном», вряд ли отдавал себе отчет в том, что он развязал Вторую мировую войну.

Не дошло это еще и до Лени Рифеншталь. Как-то раз в застольной беседе Гитлер завел при ней разговор о том, что во времена правительства маршала Пилсудского можно было решить любую проблему между Польшей и Германией в рамках дружественных отношений. После смерти Пилсудского новое польское правительство откровенно враждебно стало относиться к инициативам Гитлера по возвращению рейху Данцига[11], но, несмотря на это, он заверял, что намеревается добиться согласия от Польши исключительно путем переговоров. Поэтому Лени не сомневалась, что только очень веские причины могли заставить фюрера принять решение начать войну с поляками. И даже если бы Гюнтеру удалось раскрыть ей глаза на дьявольскую сущность Гитлера, по личному приказу которого была осуществлена подлейшая пограничная провокация, вряд ли бы ее восторженное отношение к фюреру изменилось.

Благодаря покровительству Гитлера Лени Рифеншталь могла свободно заниматься реализацией своих творческих замыслов, а большего ей от него и не надо было. Она стала известной актрисой и кинорежиссером до своего знакомства с фюрером, о существовании которого впервые услышала лишь весной 1932 года после премьеры фильма «Голубой свет», ставшего ее режиссерским дебютом. Будучи соавтором сценария этой мистико-романтической легенды об итальянских Доломитовых Альпах, Лени придумала для себя главную роль девушки не от мира сего, живущей в горах в мире грез. Успех этой ленты был ошеломляющим. В Берлине «Голубой свет» чествовали как лучший фильм последних лет, Лени Рифеншталь мешками получала письма с восторженными отзывами зрителей, и даже Чарли Чаплин, успевший посмотреть фильм в Голливуде, прислал ей свою поздравительную телеграмму.

После прихода к власти Адольф Гитлер, этот несостоявшийся австрийский художник, создал для Лени Рифеншталь вполне благоприятные условия для работы, а главное, избавил ее от излишней опеки доктора Геббельса, заправлявшего в Третьем рейхе кинематографией, театром, прессой и пропагандой. И поскольку Лени, как особа, приближенная к фюреру, получила от режима максимум преференций, в нацистской Германии ее, похоже, все устраивало.

Правда, она как-то проговорилась Гюнтеру, что сожалеет о том, что в свое время отказалась от предложения американского кинорежиссера уехать с ним в Голливуд. Этот кинорежиссер уже сделал из Марлен Дитрих звезду мирового кинематографа и пророчил Лени Рифеншталь такой же успех, но на переезд в Америку она так и не решилась, упустив свой шанс покорить Голливуд. Но жизнь не кинопленка, назад ее не отмотаешь, и переснять уже ничего нельзя.

* * *

Выехав ранним утром из Берлина, киносъемочная группа Рифеншталь в тот же день поздним вечером прибыла в польский город Коньске, улицы которого были заполонены немецкими солдатами, военными грузовиками и мотоциклами с установленными на колясках пулеметами. Генерал вермахта не знал, где разместить свалившихся на его голову киношников. Он коротко, но любезно поприветствовал их и посоветовал оставаться в своих автомобилях по возможности ближе к автопарку вермахта, поскольку они находились рядом с линией фронта и могли попасть под артобстрел. Новоиспеченным военным корреспондентам пришлось коротать ночь в машинах, за исключением Гюнтера, — Лени по старой дружбе пригласила его составить ей компанию в палатке, которую она предусмотрительно захватила с собой. Ночевать вдвоем в одной палатке им было не впервой. Однажды они попали в грозу под Монбланом и за всю ночь не смогли сомкнуть глаз из-за непрекращающихся раскатов грома, а молнии били все ближе и ближе. Сейчас им пришлось засыпа́ть под доносившийся до них гул орудийной канонады, и несколько снарядов с жутким свистом пролетели прямо над их палаткой. Обмирая от страха, Лени с головой укрылась одеялом. Она не думала, что ее миссия будет столь опасной.

На следующий день их киносъемочная группа пошла на рыночную площадь, куда солдаты вермахта пригнали местных евреев и заставили их копать могилы для четырех немцев, убитых накануне польскими партизанами. В глазах польских евреев, которые, видимо, думали, что роют могилы для себя, читался смертельный страх. Окружившие их плотным кольцом солдаты издевались над ними, всячески оскорбляли и пинали. Лени такое скотское поведение немецких военных настолько возмутило, что она стала кричать, призывая солдат прекратить издевательства над поляками. Ее вмешательство вызвало у распоясавшейся солдатни дикое раздражение, и они стали орать: «Врежьте этой бабе!», «Пристрелите ее!», а один из них даже направил на нее оружие. Когда она оказалась под прицелом автомата, Гюнтер чудом успел оттащить ее в собравшуюся рядом толпу. Вдруг где-то неподалеку раздался пистолетный выстрел. Возникла паника, и немецкие солдаты открыли беспорядочную стрельбу по убегавшим полякам. Лицо Лени, на глазах которой военные учинили настоящую бойню, исказилось от ужаса, и в этот момент кто-то из солдат успел ее сфотографировать. Став невольной свидетельницей массового расстрела солдатами вермахта мирных жителей польского городка, Лени упала в обморок.

Случившееся произвело на нее столь угнетающее впечатление, что Лени сложила с себя полномочия руководителя специальной киногруппы и улетела вместе с Гюнтером на военном самолете в Данциг, куда вскоре прибыл и Гитлер. Получив приглашение фюрера отобедать с ним в отеле «Казино», она воспользовалась представившейся возможностью, чтобы сообщить Гитлеру о событиях в Коньске. Тот уже был о них проинформирован и заверил, что виновные в этом неслыханном для немецкой армии преступлении предстанут перед трибуналом.

Со своими сотрудниками, оставшимися в Польше снимать военную кинохронику, Лени удалось повидаться только после того, как немецкие войска взяли Варшаву. В польской столице ей представилась ужасающая картина — повсюду горы развалин, дотла сгоревшие дома, несчастные, изможденные люди. Некогда прекрасная Варшава стала мертвым городом. Все ее кинооператоры, слава богу, были живы и здоровы и верили, что война скоро закончится. От них же она узнала, что, несмотря на протесты немецкого командования, вермахту по личному приказу фюрера пришлось уступить Красной армии районы, занятые немцами в Галиции. Как она поняла, это была плата Гитлера за его дружбу со Сталиным, официально скрепленную «Договором о дружбе и границе между СССР и Германией».

После Польши Лени зареклась от поездок на фронт и военных съемок и решила продолжить работу над фильмом «Долина», прерванную несколько лет назад. Сюжет этой картины привлекал ее тем, что он не имел ничего общего с политикой и войной. И хотя внутренней связи с «Долиной» она уже не чувствовала, это было все же лучше, чем снимать какой-нибудь пропагандистский или военный фильм.

* * *

Гюнтер по завершении Польской кампании вернулся в свою дивизию, по-прежнему дислоцировавшуюся в Гармиш-Партенкирхене. Он, как и раньше, числился инструктором горной подготовки, но начальник отдела пропаганды вермахта подполковник Хассо фон Ведель возложил на него еще и обязанности военного корреспондента. На горнолыжном курорте Гюнтер снимал на кинопленку для отдела пропаганды вермахта в основном армейские будни горных стрелков, проходившие на фоне великолепных альпийских пейзажей. Захватывающие кадры, как немецкие военные альпинисты штурмуют отвесные стены и лихо спускаются на лыжах с горных вершин, были лучшей рекламой их элитной дивизии.

Несмотря на объявленную Германии войну, ни Франция, ни Англия никаких серьезных военных действий против Третьего рейха не предприняли, предоставив тем самым Гитлеру карт-бланш на захват Польши, как годом ранее они позволили ему безнаказанно поглотить Чехословакию. Сама Польша тогда тоже поспешила урвать свой кусок пирога при разделе Чехословакии. По истечении объявленного чехам 24-часового ультиматума Польша ввела свою армию в Тешинскую область, а для послов союзных держав Англии и Франции польское правительство в те дни закрыло все двери. Отхватив столь незначительную территорию, как Тешин, недальновидные польские правители порвали со всеми своими друзьями во Франции и в Англии и фактически вовлекли Польшу в международную изоляцию. И напрасно потом год спустя польские послы во Франции и в Англии пытались склонить союзников к выполнению принятых ими обязательств начать боевые действия против Германии с самого первого дня немецкого вторжения в Польшу. Великобритания и Франция же сочли наступление на Германию нецелесообразным. Сосредоточенные на германской границе французские армии оставались в бездействии по всему фронту, хотя вермахт тогда был не в состоянии перебросить на Западный фронт ни одной танковой или моторизованной дивизии — все были задействованы в Польской кампании.

Это была какая-то странная, притворная, «сидячая» война. На Западном фронте установилось полное затишье. В стане союзников действовало правило: «Нельзя проявлять враждебность к неприятелю — вы только рассердите его», — и казалось, что главная забота высшего франко-британского командования заключалась в том, чтобы не беспокоить противника. В то время как вермахт всей своей мощью покорял Польшу, французское правительство просило Англию воздерживаться от воздушных нападений на Германию, и все действия союзников ограничивались тем, что они разбрасывали листовки, взывающие к нравственности немцев.

Немецкая армия также не спешила начинать полномасштабную войну на западе. Стремясь возложить всю ответственность на англичан и французов, Гитлер распорядился отвечать на незначительные нарушения границы действиями местного характера. При этом немецкая сухопутная граница на западе не должна была быть нарушена вермахтом ни в одном пункте без его личного разрешения.

На море гитлеровские подлодки начали разбойничать с первого же часа после объявления правительством Соединенного Королевства войны Германии. Вечером 3 сентября 1939 года немецкая субмарина «U-30» торпедировала британский пароход «Атения». Это судно шло без огней, из-за чего командир подводной лодки обер-лейтенант Лемп ошибочно принял его за вражеский крейсер. Выпустив без предупреждения две попавшие в цель торпеды, Лемп пустил на дно пассажирский лайнер, на борту которого находилось более тысячи пассажиров, и никаких мер по спасению тонущих не предпринял. При потоплении «Атении» погибло сто двенадцать человек, среди которых было двадцать восемь американских граждан, что вызвало всплеск возмущения во всем мире.

Всю вину за это военное преступление Великобритания сразу же возложила на Германию, однако германское правительство в ответ немедленно выступило с заявлением о том, что это Черчилль лично приказал спрятать бомбу на пароходе, чтобы гибель «Атении» поставила под угрозу отношения между Германией и Соединенными Штатами Америки.

В тот же вечер все немецкие подлодки получили приказ фюрера не предпринимать никаких военных действий против пассажирских судов, даже если те следуют с эскортом.

Еще незадолго до окончания Польской кампании Гитлер посетил базу подводных лодок в Вильгельмсхафене. Там дислоцировались как раз те субмарины, которые вернулись из первых морских операций, разработанных против врага. Фюрер побеседовал с подводниками, многие из которых обросли запущенными бородами, расспросил их о боевых делах и выразил им свою признательность.

14 октября британское адмиралтейство сообщило о потоплении немецкими подводниками линкора «Ройал Оук» в Скапа-Флоу. Гитлер был в восторге от этой дерзкой операции. По возвращении отличившейся субмарины на базу он пригласил команду «U-47» в Берлин, прислав за вернувшимся из похода экипажем подлодки свой личный самолет. Для съемок торжественной встречи подводников отдел пропаганды вермахта срочно вызвал в Берлин военных кинооператоров, включая и Гюнтера Келлера.

После приземления в аэропорту Берлин-Темпельхоф капитан-лейтенанта Прина и его команду ожидала триумфальная поездка по улицам Берлина, где их приветствовали десятки тысяч ликующих людей. Такой славы немецкие подводники прежде не знали. Когда они прибыли в рейхсканцелярию и команда Прина выстроилась в большом кабинете, к ним вышел Гитлер. Капитан-лейтенант Прин строевым шагом подошел к фюреру. Тот пожал Прину руку и приколол ему на грудь Рыцарский Железный крест, а затем прошел вдоль строя подводников, поблагодарив каждого из них и каждому же пожав руку.

Эта сцена напомнила Гюнтеру торжественный прием в зале Министерства пропаганды, организованный Геббельсом в честь премьеры «Олимпии». Тогда фюрер так же приветствовал всех участников их киносъемочной группы, и Гюнтеру пришлось ответить на рукопожатие рейхсканцлера. Снимая сейчас на кинопленку общение Гитлера с геройским экипажем «U-47», Гюнтер отдавал должное мужеству подводников, совершивших военный подвиг, который вынужден был признать даже противник.

Проникновение подлодки «U-47» командира Прина в Скапа-Флоу было чрезвычайно рискованным мероприятием с минимальными шансами на успех. (Это все равно что одинокому волку напасть на львиный прайд и остаться живым после схватки со львами.)

Капитан-лейтенанту Прину пришлось идти на перископной глубине очень близко к блокирующим пролив английским кораблям, и в ночь с 13 на 14 октября 1939 года его «U-47», преодолев сильные морские течения, прошла через оборонительные линии Скапа-Флоу и торпедной атакой потопила линкор «Ройал Оук».

При первом торпедном залпе три сильных толчка встряхнули подлодку «U-47» так, что из баков чуть не выплеснулся электролит. Турбонасосы тут же подали в цистерны воду, возмещая субмарине потерю веса, но оказалось, что из третьего аппарата торпеда не вышла. Через несколько секунд прогремел взрыв и почти у самого борта линкора «Ройал Оук» поднялся каскад воды. Остальные две торпеды тоже прошли мимо. Но эта торпедная атака не нарушила царившую в «Спальне флота его королевского величества» тишину.

Контр-адмиралу Блэгрову, находившемуся на борту линкора, возможность взрыва торпеды в защищенной стоянке Скапа-Флоу показалась настолько невероятной, что он решил, что взрыв произошел внутри самого корабля. Никто из британских адмиралов даже помыслить не мог, что вражеская подводная лодка сумеет отыскать лазейку в сложной системе заграждений, преодолеет сильное, с водоворотами, течение и проникнет в святая святых британского флота — Скапа-Флоу.

Не обнаружив каких-либо признаков боевой тревоги, Прин приказал перезарядить торпеды для повторного залпа. На этот раз торпедная атака оказалась более успешной. Три торпеды ударили одна за другой в корпус линкора, и один за другим прогремели взрывы, соединившиеся в оглушительном грохоте. Одна из торпед, видимо, попала в склад боеприпасов. Закованный в броню корпус «Ройял Оука» содрогнулся от мощного взрыва, после чего линкор, весь окутанный облаками черного дыма и пара, резко накренился на левый борт. С надстроек и башен на стальную палубу посыпались зенитные установки, арматура и оборудование, убивая и калеча людей. В огромный пролом с рваными краями брони потоком хлынула забортная вода, с ревом заполняя нижние помещения линкора, и крен на левый борт стал стремительно нарастать.

Припавший к окулярам перископа командир «U-47» не мог оторвать глаз от этого зрелища. Ему казалось, что распахнулись врата ада и он заглянул в его пылающую печь. Над взорванным линкором взметнулось красно-сине-желтое пламя, и небо полностью закрыло этим адским фейерверком. Сквозь пламя он видел, как из торпедированного им линкора вырывались фонтаны воды, а над ними парили черные тени обломков мачт и труб и с шипением и всплеском падали в воду. Не прошло и двух минут, как линкор перевернулся и затонул. Бо́льшая часть экипажа в этот момент находилась на боевой вахте, но из-за быстрого погружения корабля почти никому, кто находился внизу, спастись не удалось.

На этот раз сразу же после разорвавшего тишину взрыва над бухтой Скапа-Флоу взвились красные сигнальные ракеты, по воде заметались лучи прожекторов и завели свои двигатели противолодочные катера. Преодолевая сильное встречное течение, швырявшее подлодку из стороны в сторону, двигатели «U-47» работали почти вхолостую. Казалось, что субмарина иногда просто стоит на месте, как форель в горном потоке. Помимо течения, имевшего здесь силу разъяренного потока, Прину еще сильно досаждало демаскирующее подлодку северное сияние.

Для командира «U-47» это был настоящий ночной кошмар. Подлодка содрогалась, вытягиваясь против течения, как будто ее держала невидимая сила, а несущие ей смерть противолодочные катера подступали все ближе и ближе. Но в эту ночь военная удача была на его стороне, и «U-47» удалось никем не замеченной проскользнуть обратно через узкий проход в проливе и выйти на спасительный простор Северного моря.

Уинстон Черчилль, занимавший пост первого лорда адмиралтейства, отозвался об успешной для команды «U-47» операции как о настоящем воинском подвиге командира немецкой подводной лодки, потрясшем общественное мнение.

В Германии за этот подвиг капитан-лейтенант Прин был объявлен национальным героем. Ведь именно ему выпала честь отомстить за то унижение, которое претерпел в Скапа-Флоу германский «Флот открытого моря», считавшийся в Первую мировую войну национальной гордостью страны. По условиям перемирия «Флот открытого моря» должен был быть интернирован на базе британских Королевских ВМС Скапа-Флоу на Оркнейских островах.

21 июня 1919 года контр-адмирал Людвиг фон Ройтер, ставший последним командующим германским «Флотом открытого моря», приказал командам линкоров, крейсеров и эскадренных миноносцев затопить корабли, чтобы они не достались англичанам. По его заранее условленному сигналу экипажи подняли на кораблях германские военно-морские флаги и открыли кингстоны[12], заклинив их. В течение пяти часов были затоплены 10 линкоров, 5 линейных крейсеров, 5 легких крейсеров и 32 эскадренных миноносца. Англичанам было трудно помешать затоплению кораблей, так как они ничего не знали заранее. Они обстреливали тонущие корабли, поднимались на них, требуя у немцев закрыть кингстоны, пытались сделать это сами. В схватках с англичанами, стремившимися помешать затоплению, погибли девять немецких моряков, включая капитана линкора «Маркграф». Эти немецкие моряки стали последними жертвами Первой мировой войны. После возвращения из плена контр-адмирал Людвиг фон Ройтер был встречен на родине как герой, защитивший честь ВМС Германии.

Там, где двадцать лет назад пошел на дно германский «Флот открытого моря», немецкая подлодка «U-47» нанесла теперь британскому флоту ответный удар. Атаковав линкор времен Первой мировой войны, ее командир сам не ожидал, что в результате его торпедного залпа английских моряков погибнет в сто раз больше, чем тогда немецких в Скапа-Флоу. В Германии эта новость произвела настоящий фурор. Немцы ликовали. Еще бы! Немецкая субмарина побывала в пасти британского льва, выбила ему зуб и вернулась обратно невредимой.

После этого дерзкого рейда подводники кригсмарине[13] стали считаться элитой вермахта, а капитан-лейтенант Прин стал первым кавалером Рыцарского Железного Креста среди командиров подлодок. Лондон же был в шоке! Проникновение германской подлодки в Скапа-Флоу, святая святых британского флота, англичане восприняли так, как если бы немцы взорвали Тауэр.

По окончании торжественных мероприятий в рейхсканцелярии у Гюнтера состоялась встреча с Хансом Остером, который в условиях начавшейся войны пытался связать разрозненные ячейки Сопротивления в единое целое для более эффективной деятельности оппозиции. Благодаря своему положению в абвере Остер мог предоставлять заговорщикам фальшивые документы и маскировать их деятельность под работу военной разведки. Для Гюнтера у него было особое задание. В Гааге находилась резиденция Секретной разведывательной службы МИД Великобритании «Secret Intelligence Service», работавшей под «крышей» голландской фирмы «Хандельсдинст-Континент», и Гюнтер должен был в ближайшее время выехать в Голландию с тайной миссией наладить связь с англичанами.

Свое намерение установить контакты с англичанами, а не с французами Ханс Остер пояснил тем, что французы не умеют должным образом хранить тайну и о любых секретных контактах с Парижем вскоре становится известно. Англичан же он считал в этом плане более надежными.

— После того, что фюрер сотворил с Польшей, западные державы наконец осознали, что с Гитлером не может быть никаких компромиссов и что теперь они кровно заинтересованы в его устранении. И если до войны германская оппозиция интересовала Лондон лишь в качестве источника разведывательной информации, то сейчас правительство Великобритании должно поддержать любые наши попытки свергнуть Гитлера, — предположил Остер.

— Такие благоприятные условия для ликвидации фюрера со всей его коричневой бандой, какие были у нас в прошлом году, нам уже вряд ли когда-нибудь представятся, — скептически заметил Гюнтер.

— Да, мы упустили тогда свой шанс одним махом покончить с нацистским режимом, и теперь за выступление против своего правительства в военное время нас будут считать предателями, — с горечью произнес Остер. — Но это не так! — убежденно продолжил он. — Участники Сопротивления — не предатели, а патриоты настоящей Германии, какой она была до нацистов с их позорными расовыми законами. А что касается присяги, которую нас принудили принести на верность лично Адольфу Гитлеру, то наш общий знакомый пастор мне на это так сказал: «Богу важны не слова, а то, что у тебя на сердце».

— А мне Дитрих еще говорил, что Гитлер — самый настоящий антихрист и потому его убийство будет вполне богоугодным делом.

— Наш пастор совершенно прав. Гитлер, с его пафосными заявлениями о том, что германскому народу его послало само Провидение, лживо выдает себя за мессию, как антихрист. И я считаю своим долгом избавить Германию от фюрера и нацистской чумы, угрожающих сегодня уже всему миру. Ради этой цели я даже готов передать секретную военную информацию противнику, но пойду на такой шаг лишь в самом крайнем случае, когда все другие возможности остановить Гитлера окажутся исчерпанными. Гюнтер, я говорю сейчас с тобой предельно откровенно, чтобы у тебя не было иллюзий насчет твоей миссии в Гааге. Если откажешься участвовать во всем этом, я пойму. Гораздо легче взять пистолет и застрелить фюрера, чем сделать то, что нашими соотечественниками, возможно, никогда не будет понято и принято. Я знаю, что в Сопротивлении есть немало людей, готовых пожертвовать собственной жизнью, чтобы покончить с Гитлером, но эти же люди никогда бы не пошли на действия, из-за которых на них и на их родных и близких легло бы клеймо предателей. Лично я готов взвалить на себя этот тяжкий крест, но не вправе требовать этого от других.

— Как говорили римляне, «делай что должен, и будь что будет». Если для ликвидации Гитлера нам необходимо сотрудничество с английской разведкой, я сделаю все, что должен сделать, — заверил Гюнтер.

— Другого ответа я от тебя и не ждал, — удовлетворенно отметил Остер. — Встречу с офицерами СИС взялся организовать мой голландский друг Якоб Сас. Он военный атташе Голландии в Берлине, но сейчас Сас в Гааге, и ты можешь полностью на него положиться. Я знаю Якоба с тридцать второго года и доверяю ему, как себе. Ждем от него сообщение о времени и месте встречи с англичанами — и в путь! Сопровождать тебя в качестве твоего личного водителя будет наш сотрудник. Немецких таможенников и полицейских на границе я уведомлю, так что проблем с переходом границы у вас возникнуть не должно, — пообещал он.

* * *

Уведомление от Якоба Саса пришло только через полторы недели. Он сообщил Остеру, что условленная встреча назначена на восьмое ноября в приграничном городке Венло. В два часа дня англичане будут ждать их в кафе «Backus», расположенном на окраине Венло в нескольких метрах от немецко-голландской границы. Выехав на «Opel Olympia» рано утром из Берлина, Гюнтер и сотрудник абвера в час дня уже были на голландской границе, которую прошли без всяких затруднений. Покружив по городу, они убедились, что за ними нет «хвоста», и ровно в четырнадцать ноль-ноль подъехали к кафе «Backus», возле которого их уже поджидал бьюик. Вышедшие из машины двое мужчин представились как капитан Сигизмунд Пэйн-Бест и майор Ричард Стивенс.

После обмена обычными приветствиями капитан Пэйн-Бест, говоривший по-немецки без всякого акцента, пригласил всех пройти в кафе, где за столиком у окна их ожидал голландский офицер, представившийся лейтенантом Коппером.

Когда все расселись по своим местам, Пэйн-Бест в честь немецких гостей произнес короткий приветственный тост, на который Гюнтер любезно ответил. Поданные к столу свежие устрицы были великолепны, вина превосходны, и взаимные тосты следовали один за другим. Только после того, как Гюнтер основательно подкрепился с дороги, он вспомнил о цели своего визита.

— В высших офицерских кругах вермахта, — начал он, — есть сильная оппозиция нацистскому режиму, цель которой — насильственное устранение Гитлера и создание нового германского правительства. Но прежде чем мы предпримем какие-либо шаги против фюрера, нам хотелось бы знать, готовы ли Англия и Франция заключить с Германией мир и на каких условиях?

Ответ англичан его обескуражил. Оказалось, что они и без него были прекрасно осведомлены о существовании в вермахте оппозиции, планирующей свержение Гитлера. Более того, офицеры «Сикрет Сервис» уже месяц ведут активные переговоры с ее представителем — неким гауптманом вермахта Шеммелем, о котором ни Гюнтер, ни сопровождавший его сотрудник абвера ранее никогда не слышали. Причем последняя встреча англичан с этим таинственным гауптманом состоялась буквально вчера в этом же кафе. Гауптман Шеммель сказал им, что руководство германской оппозиции еще обсуждает предложения английского правительства, и добавил, что не исключен тот факт, что высокопоставленный немецкий генерал, имя которого он пока не может назвать, решится полететь вместе с ним в Лондон, дабы продолжить переговоры на высшем уровне.

— Специально для этой цели со вчерашнего дня на голландском аэродроме Шипноль теперь постоянно дежурит готовый к вылету самолет, — заверил Пэйн-Бест. — А что касается вашего неведения относительно этих переговоров, то Якоб Сас сказал нам, что вы из «абверовского крыла» заговора. Мы же задолго до знакомства с вами вступили в переговоры с представителями, очевидно, другого крыла оппозиции, о существовании которого в абвере могут и не знать. В принципе, так и должно быть, иначе ваш заговор давно бы раскрыли.

— Согласен! Из-за необходимости соблюдать строжайшую конспирацию у нас порой правая рука не знает, что делает левая, — вынужден был признать Гюнтер. — Но ведь сейчас речь идет не о разрозненных ячейках Сопротивления, а о переговорах на высшем уровне, в которых от имени руководства германской оппозиции собирается принять участие генерал вермахта! Странно только, что об этих переговорах известные мне лидеры офицерской оппозиции не знают.

— А вы не допускаете, что в вермахте может существовать несколько параллельных центров Сопротивления? — предположил Пэйн-Бест.

— Допускаю, конечно, — согласился Гюнтер. — И сколько бы этих центров ни было, цель у нас одна: добиться свержения Гитлера и уничтожения нацистского режима.

— Эта цель объединяет нас всех, — подчеркнул Пэйн-Бест. — И в беседах с гауптманом Шеммелем мы сошлись в том, что после устранения Гитлера и его ближайших соратников должно последовать немедленное заключение мира с западными державами, с обязательным дальнейшим восстановлением независимости Австрии, Чехословакии и Польши. Английская разведка не уполномочена заключать сейчас какие-либо политические соглашения, но о переговорах с представителями германской оппозиции нами уже поставлено в известность Министерство иностранных дел, которое, в свою очередь, проинформирует наш совет министров. И поскольку британское правительство глубоко заинтересовано в любых попытках свергнуть Гитлера, есть надежда на то, что в самое ближайшее время с нашей стороны будут сделаны заявления, содержащие определенные перед вами обязательства.

— Именно на такую поддержку английской разведки мы и рассчитывали, — удовлетворенно отметил Гюнтер. Гауптман Шеммель, добившийся столь значительных успехов в переговорах с англичанами, по сути, выполнил то, что было поручено Гюнтеру, и задерживаться в Голландии больше не имело смысла.

Вежливо поблагодарив офицеров «Сикрет Сервис» за оказанный прием, Гюнтер с сотрудником абвера в тот же день вернулся в Германию. Сообщение о неудавшейся попытке покушения на Гитлера они услышали по радио в машине, когда подъезжали к Берлину. Взрыв в знаменитой мюнхенской пивной произошел всего через тринадцать минут после того, как ее покинул Гитлер, ежегодно там выступавший в годовщину «Пивного путча». Взрывная волна разрушила часть крыши и разметала несколько рядов слушателей, находившихся наиболее близко к трибуне, где накануне фюрер произнес непривычно короткую для него речь. В результате семь человек погибли на месте, один скончался в больнице и еще шестьдесят три были ранены. Помимо членов НСДАП, в числе погибших была официантка, разносившая им кружки с пивом.

Что заставило словоохотливого Гитлера скомкать давно отрепетированную речь и спешно покинуть горячо любимое им общество ветеранов «Пивного путча», неизвестно. Так или иначе, но фюрер остался цел и невредим, хотя заложенная бомба предназначалась именно ему.

Первое, что пришло Гюнтеру в голову, была мысль о том, что эту акцию совершил тот самый «параллельный центр» Сопротивления, о котором сегодня упомянул Пэйн-Бест. Учитывая, что вопрос о покушении на Гитлера тогда активно обсуждался в оппозиционных кругах, подобное предположение казалось ему вполне правдоподобным. Однако вскоре выяснилось, что тем же вечером на швейцарской границе был задержан некий Георг Эльзер, у которого при обыске обнаружили открытки с изображением пивной «Бюргербройкеллер». После допросов Эльзер во всем сознался и заявил, что он сам, без чьей-либо посторонней помощи изготовил и заложил бомбу с часовым механизмом в одну из колонн в пивной перед трибуной, с которой фюрер должен был произнести свою традиционную речь перед участниками «Пивного путча».

Гитлер не мог поверить, что какой-то никому не известный столяр мог сам все это совершить. Он хотел знать, что за тип этот Эльзер, кто подстрекатели и кто скрывается за всем этим. И когда в Берлин прибыла из Мюнхена комиссия по расследованию взрыва в пивной, все силы гестапо и криминальной полиции рейха были брошены на поиски инициаторов неудавшегося покушения на фюрера.

Возглавил расследование покушения на Гитлера в Мюнхене начальник 5-го Управления РСХА[14] (крипо) рейхскриминальдиректор Артур Небе. Гюнтер подумал, что он ослышался, когда Ханс Остер сказал ему, что Артур Небе, занимавший один из высших постов в ведомстве Гиммлера, является сторонником оппозиции и постоянно информирует его о ходе расследования.

— Ханс, вы меня просто огорошили. Как может нацист ранга Небе быть противником нацистского режима?!

— Может, как видишь. Я привлек Небе к заговору против Гитлера еще в тридцать восьмом. После захвата нашей боевой группой рейхсканцелярии и ликвидации фюрера он должен был отдать приказ подчиненным ему комиссарам берлинской полиции арестовать всех министров гитлеровского правительства.

— Зато сейчас он расследует покушение на Гитлера, — с сарказмом заметил Гюнтер.

— Там больше гестапо усердствует, хотя и Небе, конечно, не сидит сложа руки. Он полицейский до мозга костей, и фюрер поручил ему возглавить расследование как главному криминалисту Германии. Так что для рейхскриминальдиректора Небе это просто работа, — отметил Остер. — При этом он, имея доступ ко всем секретным материалам имперской безопасности, регулярно уведомляет меня о готовящихся гестапо арестах и сообщает важную информацию из внутреннего круга СС. В досье, которое Небе собрал на своих соратников по партии, уже имеется достаточно свидетельств преступной деятельности нацистов, чтобы взбудоражить общественное мнение. Причем это не какие-то там голословные обвинения, а самым тщательным образом подготовленная доказательная база о преступлениях и злоупотреблениях нацистов среди непосредственного окружения Гиммлера. Рейхскриминальдиректору Небе удалось задокументировать не только совершенные нацистами убийства как внутри концлагерей, так и за их пределами. В его материалах есть подробная информация о валютных махинациях, спекуляциях и использовании высшими чинами СС служебного положения в личных целях, об их самых грязных и отвратительных деяниях, в которые они вовлекли молодежь из гитлерюгенда. Используя эти материалы, мы можем раскрыть всем глаза на сущность гитлеровского режима. Для оппозиции такой нацист, как Небе, — бесценная находка, даже если он законченная сволочь. Кстати, как там поживает твой знакомый Вальтер Шелленберг? Я слышал от Небе, что этот шустрый малый делает в СД головокружительную карьеру: неделю назад он возглавил отдел контрразведки.

— Не знаю, — пожал плечами Гюнтер. — Я встречался с Вальтером всего один раз. После моей поездки на Кавказ он расспрашивал меня о России. Я охотно рассказал ему о том, с каким истинно кавказским гостеприимством нас там принимали, дабы он доложил об этом фюреру.

— И какое мнение у тебя сложилось о Шелленберге? Можно привлечь его на нашу сторону? — поинтересовался Остер.

— Это вряд ли. Пока Гитлер у власти, Вальтер будет рьяно служить режиму из чисто карьерных соображений. А что может предложить ему оппозиция, кроме перспективы оказаться на виселице в случае провала заговора? Нет, такая «карьера» его точно не заинтересует, — подытожил Гюнтер.

— Убедил. Шелленберг не тот человек, который нам нужен, — согласился с его доводами Остер.

* * *

Гитлер требовал от руководителя СД Гейдриха использовать любые средства, включая гипноз и наркотики, дабы заставить покушавшегося на него Георга Эльзера заговорить. Шеф гестапо Мюллер, лично допрашивавший Эльзера, который выглядел робким и боязливым, сбил об него кулаки так, что суставы его широкой правой кисти покраснели и опухли, но ничего нового узнать так и не смог, хотя до этого ему удавалось справиться с любым, кто попадал в его лапы. Какие бы изощренные методы допроса гестаповские мастера заплечных дел к этому тщедушному на вид парню со светлыми глазами и высоким лбом ни применяли, Эльзер упорно придерживался своих первых показаний даже под гипнозом. Более того, он, будто издеваясь над своими палачами, постоянно твердил им, что работа по изготовлению адской машины доставляла ему огромное наслаждение, потому как он всегда при этом представлял себе разорванное в клочья тело Гитлера, которого возненавидел и хотел убить за то, что тот посадил его брата-коммуниста в концлагерь.

На вопрос, где он взял взрывчатку и взрыватель для своей бомбы, Эльзер ответил, что получил их от двух незнакомцев в одном мюнхенском кафе, о чем было немедленно доложено фюреру.

С какого перепуга Гитлер решил, что к покушению на него причастны капитан Пэйн-Бест и майор Стивенс из «Secret Intelligence Service», Ханс Остер узнал от Артура Небе слишком поздно, когда англичанам уже ничем помочь было нельзя.

Еще до того, как личный поезд фюрера вернулся из Мюнхена в Берлин, Гитлер приказал арестовать офицеров британской разведки в Голландии. Одного упоминания о двух незнакомцах ему было достаточно, чтобы втемяшить себе в голову, что на него покушалась английская разведка. Определенная логика в этом была. Гитлер сам дал разрешение новоиспеченному шефу контрразведки СД Вальтеру Шелленбергу на игру с «Secret Intelligence Service», в ходе которой тот, представляясь гауптманом Шеммелем, дезинформировал англичан о якобы «сильной оппозиции», готовящей покушение на фюрера. И тут ба-бах! Покушение действительно случилось, и Гитлер разминулся с уготованной ему верной смертью в мюнхенской пивной всего на тринадцать минут. Убедив себя в том, что это покушение наверняка подготовила английская разведка, он приказал Гиммлеру схватить капитана Пэйн-Беста и майора Стивенса во время их переговоров с Шелленбергом в Голландии и доставить их в Германию. То, что при этом произойдет нарушение границы нейтрального государства, Гитлеру было совершенно безразлично.

Шелленберг в причастность Беста и Стивенса к покушению на фюрера не верил, но приказы не обсуждают. Все, что от него требовалось, это вызвать их по радиосвязи в кафе «Backus» и, как только англичане подъедут на своем бьюике, встретить их на улице, поскольку нельзя было допустить, чтобы они зашли в кафе. Все остальное — дело специальной команды СС, руководил которой штурмбанфюрер Альфред Науйокс, ранее отличившийся в секретной операции по инсценировке нападения на Глейвицкую радиостанцию.

Шелленберг справился с отведенной ему ролью провокатора блестяще. На следующий день после покушения на фюрера он на своем автомобиле пересек голландскую границу возле Венло и сразу же отправился в приграничное кафе «Backus», где у него в 15 часов была назначена встреча с ничего не подозревающими англичанами. Заняв место у окна, чтобы видеть приезд их бьюика, он заказал себе аперитив и стал ждать. Британские разведчики с сопровождающим их голландским лейтенантом Коппером прибыли с большим опозданием, заставив Шелленберга понервничать: приедут ли Бест со Стивенсом? На свою беду те приехали.

Увидев подъехавший бьюик, за рулем которого был Бест, Шелленберг с нарочитой неторопливостью вышел из кафе встречать его. Бест заехал на своей машине на автомобильную стоянку у кафе. Стивенс сидел рядом с ним, а Коппер и его водитель Ян Лемменс сидели на заднем сиденье. Когда Шелленбергу оставалось несколько шагов до бьюика, он услышал взревевший на пограничном переходе мотор автомобиля с эсэсовцами. Сбив шлагбаум, машина с эсэсовцами на большой скорости прорвалась на голландскую территорию. Лейтенант Коппер среагировал на это мгновенно. Он выскочил из бьюика и успел из своего табельного кольта несколько раз выстрелить в лобовое стекло нарушившего границу автомобиля. Выпрыгнувший на ходу из машины эсэсовец вступил с ним в короткую перестрелку, закончившуюся для лейтенанта Коппера смертельным ранением в голову.

Как только началась пальба, Шелленберг бросился за угол кафе к своему автомобилю. Оказавшись за рулем, он не стал дожидаться, чем все закончится, дал полный газ и помчался к немецкой границе. Беста и Стивенса вместе с Яном Лемменсом эсэсовцы выдернули из бьюика, как мешки с соломой, заковали их в наручники и закрыли в своей машине. Истекающего кровью Коппера уложили на заднее сиденье захваченного бьюика, после чего на двух машинах увезли всех через границу в Германию. Какого-либо заметного противодействия голландские полицейские им не оказали.

Как потом выяснилось, лейтенант Коппер оказался на самом деле офицером голландского генерального штаба Дирком Клопом. В бессознательном состоянии его доставили в протестантскую больницу Дюссельдорфа, где он в тот же день скончался от полученного ранения. Беста, Стивенса и захваченного водителя Лемменса отправили в Берлин. После допроса в штаб-квартире гестапо на Принц-Альбрехт-Штрассе Бест и Стивенс были отправлены в концлагерь Заксенхаузен, где с ними начали плотно работать специалисты из отдела контрразведки Шелленберга, обращавшиеся с англичанами вполне корректно. О результатах допросов захваченных в плен британских офицеров нужно было ежедневно докладывать Гитлеру, который намеревался представить мировой общественности покушение на него как дело рук «Secret Intelligence Service», в котором якобы участвовали Бест и Стивенс.

Несмотря на то что Георг Эльзер, допрашиваемый гестапо в Мюнхене, упорно настаивал на том, что действовал в одиночку, и никакой связи между ним и англичанами установлено не было, фюрер 21 ноября заявил, что у него есть неопровержимые доказательства того, что за взрывом в Мюнхене стояла британская секретная служба и что два причастных к этому взрыву агента СИС были задержаны недалеко от голландской границы. На следующий день на первой полосе немецкой всеобщей газеты «Deutsche Allgemeine Zeitung» были опубликованы фотографии заговорщиков под именами Георг Эльзер, «капитан Стивенс» и «мистер Бест».

Также нацистская пресса язвительно сообщила, что после того, как Бест и Стивенс были арестованы гестапо, немецкая контрразведка еще три недели водила за нос британскую секретную службу в Гааге, поддерживая с ней радиосвязь с помощью переданного англичанами радиопередатчика. Гиммлер по этому поводу потом шутил, что через некоторое время СД просто стало скучно разговаривать с такими высокомерными и глупыми людьми.

На допросах Бесту и Стивенсу бессмысленно было отрицать тот очевидный факт, что английская разведка тесно сотрудничала с голландской военной разведкой. И когда Нидерланды направили ноту Германии в связи со смертью их офицера генерального штаба Дирка Клопа, Гитлер назвал голландцев глупцами, ведь те, сами того не желая, официально подтвердили, что первыми нарушили нейтралитет.

Для оппозиции последствия инцидента в Венло оказались еще более тяжелыми и разрушительными, чем взрыв в мюнхенской пивной. Наступивший затем перерыв в контактах с Англией привел к тому, что тех целей, которые при помощи англичан участники Сопротивления надеялись достичь, добиться не удалось. А сам факт успешно выполненной операции Вальтером Шелленбергом, выдававшим себя за представителя офицерской оппозиции в вермахте и сумевшим обвести вокруг пальца секретную английскую спецслужбу, говорил о том, что нацисты осведомлены о структуре и целях антигитлеровского Сопротивления.

Тщетно шеф абвера адмирал Канарис пытался выяснить, какие сведения СД удалось получить от арестованных англичан. Узнать ответ на эти вопросы было практически невозможно, поскольку Гейдрих строго запретил передавать военной разведке какую-либо информацию на этот счет. Пребывая в полном неведении о том, сколько уже может быть известно людям Гиммлера о противниках режима, оппозиция была растеряна и в известном смысле даже деморализована.

* * *

Обещанный Гитлером «Большой процесс» против Эльзера и его якобы британских соучастников так и не состоялся, но впоследствии инцидент в Венло был использован как формальный предлог для оккупации нейтрального Нидерландского королевства, поскольку на его территории против Германии активно работали спецслужбы Великобритании.

Ханс Остер неоднократно предупреждал своего голландского друга Якоба Саса о намерениях Гитлера начать наступление на Западе через Голландию. Он заверил Якоба, что будет лично следить за развитием ситуации и немедленно предоставлять информацию о любых изменениях в обстановке. Но поскольку Остер по долгу службы не занимался вопросами, связанными с планированием возможных военных операций, иногда он был совершенно не в курсе назначенных Гитлером дат. Ведь это был, как правило, либо ответ на заданный как бы невзначай вопрос офицеру генштаба, либо случайно услышанный обрывок разговора адъютантов фюрера.

Как получить достоверную информацию о вынашиваемых фюрером планах, если тот сам неоднократно заявлял своим генералам, что они никогда не узнают о его намерениях до того, как он отдаст приказ?

«Я выполняю команды, которые дает мне Провидение, пожелавшее, чтобы именно я стал фюрером немецкого народа! И если зазвучит голос, я буду знать, что настало время действовать», — с убежденностью религиозного фанатика вещал Гитлер.

«Богемский ефрейтор», как презрительно отозвался о Гитлере рейхспрезидент фон Гинденбург, назначивший этого безродного австрияка рейхсканцлером, был абсолютно непредсказуемым и непоследовательным человеком, не склонным к систематическому труду.

Днем он никогда не работал за письменным столом, если только не приходилось срочно подписывать какие-нибудь важные документы. Но и при этом рейхсканцлер предпочитал долго не засиживаться. У него был несколько странный для государственного деятеля его ранга стиль, при котором он старался избегать письменных заявлений о намерениях или указаний, заставляя это делать за него своих адъютантов. Именно они получали приказы и распоряжения от фюрера устно, а затем зачастую должны были на ходу за ним записывать. Порой такие устные указания бывали плодом сиюминутной интуиции Гитлера, спонтанно возникшими идеями, неправильная интерпретация которых при передаче нижестоящим инстанциям могла исказить его первоначальные намерения. В результате никто не мог потом с уверенностью сказать, что именно фюрер имел в виду, когда давал то или иное устное распоряжение.

Немцы имеют репутацию людей серьезных и основательных, которые принимают тщательно продуманные и взвешенные решения. Тогда мало кто осознавал, что все нормальные и разумные доводы не могут быть применимы к Гитлеру, который действовал по своей собственной, зачастую извращенной логике, бросая вызов всем доводам здравого смысла.

При таком главнокомандующем, как «богемский ефрейтор», неопределенность с датами начала операций была скорее нормой, чем исключением. Поэтому Ханс Остер ошибся, когда сообщил Якобу, что наступление запланировано на 12 ноября. Сам же Остер срочно выехал на Западный фронт, чтобы встретиться с оппозиционно настроенными генералами и убедить их осуществить переворот для срыва готовящегося наступления.

Наступило 12 ноября — и ничего не произошло! Осознавая, что с каждым новым ложным сигналом тревоги доверие к его сообщениям падает, Остер продолжал снабжать Саса информацией о датах наступления на западе, которые Гитлер назначал, а затем переносил по каким-то одному ему ведомым причинам.

Твердо решив для себя сделать все, что в его силах, дабы помешать захватническим планам Гитлера, Ханс Остер вынужден был раскрыть своему голландскому другу военные планы Германии, что вызвало неоднозначное отношение к нему в рядах офицерской оппозиции.

Самым главным для оппозиции было получение заверений со стороны западных держав, что после свержения Гитлера те не попытаются воспользоваться ситуацией в Германии для ее оккупации. Чтобы заполучить такие гарантии, Остер отправлял Гюнтера на переговоры с агентами «Сикрет Сервис», сорвавшиеся из-за спровоцированного Шелленбергом инцидента в Венло.

Независимо друг от друга попытки зондирования позиции официального Лондона предпринимали почти все оппозиционные круги, между представителями которых не было практически никакой связи. И до тех пор, пока союзные страны, находящиеся с Германией в состоянии войны, не дадут четких обязательств о немедленном заключении мира на почетных для немцев условиях, выступать против правящего режима означало бы нанести удар в спину своему народу — так считали многие немецкие генералы.

Гюнтер, и без того скептически относившийся к возможности переворота в сложившихся условиях, пришел к горькому выводу о несостоятельности вовлеченных в заговор высших офицеров вермахта. У них не хватало решительности в действиях, и ни одной реальной попытки ликвидировать фюрера со стороны оппозиции пока предпринято не было. Покушений на Гитлера уже было несколько, но то были герои-одиночки, вроде несчастного Георга Эльзера и психически неуравновешенного швейцарца Мориса Баво, намеревавшегося застрелить фюрера во время торжественного шествия в честь очередной годовщины «Пивного путча». Все они не имели никого отношения к оппозиции.

Двадцатидвухлетний студент-теолог Морис Баво под видом журналиста специально приехал в Германию из родной Швейцарии, чтобы убить рейхсканцлера Адольфа Гитлера. В Берлине он разузнал, что Гитлер пребывал в это время в своей резиденции Бергхоф под Берхтесгаденом. 25 октября 1938 года Морис Баво приехал в Берхтесгаден и снял комнату в отеле «Штифтскеллер». У местного подразделения СД, которое проверяло всех приезжающих, швейцарец подозрений не вызвал.

Баво долго бродил по горам и упражнялся в стрельбе из малокалиберного пистолета по деревьям совсем неподалеку от горной резиденции фюрера. Случайно он подслушал, что Гитлер поедет в Мюнхен на пятнадцатую годовщину «Пивного путча». Предполагалось, что фюрер пройдет на параде во главе колонны по тем же улицам и площадям, по которым в 1923 году шли участники путча.

В час «Х» «журналист» Морис Баво с заряженным пистолетом занял место во втором ряду. Он надеялся, что Гитлер подойдет достаточно близко для прицельного выстрела. Однако оказалось, что Гитлер шел не по центру проезжей части, а по противоположной стороне улицы, и, когда он поравнялся с Баво, стоящие в оцеплении эсэсовцы и другие сторонники фюрера резко вскинули руки в нацистском приветствии, полностью закрыв Морису обзор.

Раздосадованный Морис предпринял еще несколько безуспешных попыток подобраться к Гитлеру на расстояние пистолетного выстрела. Задержали же его за безбилетный проезд, когда Баво, оставшись без гроша в кармане, хотел доехать «зайцем» до Парижа. При досмотре железнодорожная полиция нашла у него пистолет и патроны к нему, а также состряпанное им рекомендательное письмо, согласно которому Морису Баво якобы поручалось передать Гитлеру лично в руки какие-то бумаги конфиденциального характера.

За безбилетный проезд и незаконное ношение огнестрельного оружия Мориса сначала приговорили к двум месяцам лишения свободы, но после допроса в гестапо тот признался, что выслеживал рейхсканцлера Германии, чтобы встретиться с ним и тут же застрелить. Баво судила Народная судебная палата, и хотя тот не сделал ни одного выстрела в фюрера, суд приговорил незадачливого швейцарского студента-теолога к смертной казни на гильотине за то, что он намеревался «отнять у немецкого народа его спасителя». Сам Баво на суде заявил, что своим поступком хотел «послужить человечеству и всему христианскому миру», потому как считал, что Гитлер угрожал католицизму.

История швейцарского студента не произвела особого впечатления на личную охрану Гитлера. Телохранители фюрера пренебрежительно относились к одиночкам-любителям.

Через полгода после провалившейся попытки молодого швейцарца убить нацистского диктатора, избавить мир от Гитлера всерьез вознамерился англичанин — британский военный атташе в Берлине полковник Ноэль Мэйсон-Макфарлейн. В отличие от британского посла в Германии Невила Гендерсона, он считал, что политика умиротворения лишь развязывает руки нацистскому диктатору. Для Макфарлейна было совершенно очевидно, что Гитлер готовится к большой войне, для чего, собственно, им и был создан вермахт.

В день празднования пятидесятилетия Гитлера, проводившегося в Берлине 20 апреля 1939 года с грандиозным размахом, юбиляр проехал стоя в открытой машине через весь город, на улицах которого его восторженно приветствовали более полумиллиона людей. Чтобы покончить с Гитлером, тогда достаточно было одного винтовочного патрона. Но среди оппозиции не нашлось никого, кто мог бы решиться убить рейхсканцлера в такой торжественно-праздничный для всей нацистской Германии день — вся страна слала своему обожаемому фюреру подарки.

По стечению обстоятельств английский полковник снимал в Берлине квартиру и ее окна выходили на улицу, по которой пролегал основной маршрут гитлеровских парадов. Кадровый офицер, участник Первой мировой войны, Макфарлейн был опытным стрелком и охотником, и он решил, что может убить Гитлера из снайперской винтовки с оптическим прицелом и глушителем. Однажды за ужином он сказал своему другу Оуэну Батлеру, берлинскому корреспонденту «Таймс», что смерть Гитлера приведет к краху национал-социализма и предотвратит Вторую мировую войну.

— Гитлер совершил уже достаточно преступлений, чтобы заслужить смерть, — вынес свой приговор Макфарлейн.

— А дипломатические осложнения? — спросил Батлер.

— Никто из-за этого войну не начнет. Но пока Гитлер жив, война будет наверняка! — ответил ему Макфарлейн. Он предложил руководству английской разведки, пока не поздно, застрелить Гитлера. В Лондоне отвергли это предложение под предлогом, что это будет «неспортивно».

Макфарлейн недоумевал. Устранить Гитлера, поджигателя мировой войны, — это не спортивно? Как будто Мюнхенский сговор был джентльменским соглашением! Из окон английского кабинета министров можно было уже разглядеть зарево пожара Второй мировой войны. Но никто не бросился его тушить. Вместо этого европейцам было предложено погибать по-джентльменски.

Будь на месте Макфарлейна человек более авантюрного склада, он мог бы уничтожить Гитлера, не испросив на то разрешения. С расстояния ста метров опытный стрелок не промахнулся бы даже без оптики. Более того, он мог бы сам при этом уцелеть. Гремит музыка, со всех сторон раздаются восторженные крики и вопли приветствовавшей фюрера толпы — наверняка его выстрел никто бы не услышал. Пристрелив Гитлера, он мог бы спокойно уйти, но Макфарлейну и в голову не приходило сделать это без санкции.

20 апреля 1939 года в долгожданный день рождения фюрера полковник Макфарлейн разглядывал Гитлера из окна своей ванной, но не через новый оптический прицел, а через свой старый армейский бинокль.

Ближе всех к цели был немец Георг Эльзер. Будучи простым плотником, он всю жизнь любил возиться с часами, что очень пригодилось ему при изготовлении часового механизма для бомбы. Задумав убить Гитлера во время празднования «Пивного путча», он обратил внимание на каменную колонну с трибуной в пивной, где должен был выступить фюрер, и решил, что если он установит бомбу внутри этой колонны, то оратору не избежать своей участи. В день, когда Германия 1 сентября 1939 года напала на Польшу, Эльзер приступил к своей кропотливо-изнурительной работе. Ему предстояло выдолбить глубокую нишу в колонне, чтобы спрятать внутри нее изготовленное им взрывное устройство. Затем следовало установить там звукоизоляцию, чтобы не было слышно тиканья часового механизма, и все тщательно замаскировать. Он приходил в эту пивную поздно вечером, заказывал дешевое второе блюдо и большую кружку пива, а потом уходил в подсобное помещение и, забившись в темный угол, ожидал закрытия пивного зала.

Дождавшись своего часа, Эльзер выходил из убежища и принимался за дело. При тусклом свете карманного фонарика ему приходилось долбить колонну, стоя на коленях. Он старался избежать малейшего шума, поскольку любой звук очень громко раздавался в ночной тишине пустого зала. Примерно каждые десять минут в уборных с шумом автоматически спускалась вода, и он дожидался этих нескольких секунд, дабы использовать их для работы. Так он трудился до двух-трех ночи, потом немного дремал и, когда пивная открывалась, уходил через заднее крыльцо. Один раз его все-таки обнаружили после того, как пивная закрылась, но Эльзер уже успел подружиться со многими официантами, и все просто посмеялись над засидевшимся клиентом.

Возвратившись домой под утро, он принимался за изготовление бомбы. Взрывчатку для нее он раздобыл, устроившись разнорабочим в каменоломню, где постоянно проводились взрывные работы. В течение месяца Эльзер воровал там динамитные шашки и детонаторы к ним, которые хранил дома в платяном шкафу. Часовой механизм бомбы был сконструирован им таким образом, что его можно было привести в действие за шесть дней до взрыва, который должен был произойти с точностью до минуты.

Чтобы подготовить покушение на фюрера, Георг Эльзер провел в зале мюнхенской пивной тридцать пять ночей. И вот настал день, когда все было готово. За шесть дней до речи Гитлера Эльзер в очередной раз пробрался в пивную, запустил часовой механизм и установил бомбу в колонне. После этого он покинул Мюнхен. Адская машина взорвалась в установленное время, но разминулась с Гитлером всего на тринадцать минут.

Неудавшиеся покушения только укрепляли внутреннюю уверенность Гитлера в том, что немецкому народу его послало само Провидение, которое бережет его, дабы он выполнил некую особую миссию. Поздравления со счастливым для него исходом после взрыва в пивной он воспринимал спокойно и сосредоточенно. Сказал, что его спасение от гибели — чудо, которое он воспринимает как предзнаменование того, что ему удастся выполнить свою задачу главы рейха.

Сам он любил рассказывать своему ближайшему окружению о случаях, происшедших с ним во время Первой мировой войны, которые подсказали ему, что он находится под защитой божественного провидения. Так, однажды он ел свой обед, сидя в окопе с несколькими товарищами по оружию, как вдруг ему внезапно послышалось, что какой-то голос свыше говорит: «Поднимайся и иди туда». Этот голос звучал так ясно и настойчиво, что он беспрекословно повиновался, как будто это был военный приказ. Он сразу же поднялся на ноги и прошел метров двадцать по окопу, неся с собой обед в бачке. Затем он сел, чтобы доесть обед, и его разум снова успокоился. Едва он закончил обед, как в той части окопа, которую он только что покинул, сверкнула вспышка и раздался оглушительный взрыв. Шальной снаряд взорвался над его товарищами, и все погибли. А первое предчувствие о своем предназначении возникло у него в госпитале, где он лечился от временной слепоты как пострадавший от газовой атаки англичан. И когда он был прикован к постели, к нему неожиданно пришла мысль, что он освободит Германию и сделает ее великой. И он, мол, сразу же осознал, что сможет реализовать эту задачу.

И действительно, дьявольская удача все время была на стороне Гитлера, а не оппозиции, в серьезность намерений которой совершить государственный переворот Гюнтер уже не верил. После успеха гитлеровского блицкрига в Польше планы устранить Гитлера не нашли бы сторонников в войсках, а без поддержки армии антигитлеровский путч был невозможен.

Когда фюрер объявил своим генералам о походе на Польшу, это выглядело самоубийственной авантюрой, ведь поляки подписали договор с Англией и Францией, согласно которому союзники должны были немедленно объявить Германии войну, если та вдруг посмеет напасть на Польшу. Гитлер посмел, и Германия получила губительную для нее войну на два фронта. Но фюрер сказал, что Польша совершенно изолирована и через пару недель после нападения рухнет, а за этот короткий срок Англия и Франция никакой ощутимой помощи ей оказать не смогут. Так все и произошло. Объявив войну Германии, союзники преспокойно дали Гитлеру поделить со Сталиным обреченную Польшу.

Заключенный накануне пакт о ненападении между Германией и СССР дополнился договором о дружбе и германо-советской границе. Смешанная пограничная комиссия Третьего рейха и Советского Союза работала в оккупированной Варшаве. Члены комиссии получили приглашение на обед к немецкому генерал-губернатору рейхсляйтеру Хансу Франку. По-дружески принявший советских гостей рейхсляйтер шутил: «Мы с вами курим польские папиросы как символ того, что мы пустили Польшу по ветру».

Границей между обоими государствами отныне должен был стать Буг, при этом Гитлер дал согласие Сталину на то, чтобы прибалтийские страны отошли Советскому Союзу, однако настоял на публикации совместного политического заявления германского и советского правительств. В нем говорилось, что «прекращение войны между Германией, с одной стороны, и Англией и Францией, с другой стороны, отвечало бы интересам всех народов». И завершалось оно словами о том, что если мирные инициативы обоих правительств останутся безрезультатными, то ответственность за продолжение войны несут Англия и Франция, а Германия и СССР будут консультироваться друг с другом о необходимых мерах, чтобы добиться мира.

Это германо-советское заявление немецкая пресса подала очень широко и броско. Однако сам Гитлер не верил, что в ответ англичане предпримут какие-либо шаги, и потребовал от своих генералов подготовить наступательную операцию на северном крыле Западного фронта через голландско-бельгийско-люксембургскую границу. Нейтралитет Голландии и Бельгии он назвал «не имеющим значения».

В записке, направленной Гитлером трем главнокомандующим вермахта — сухопутных войск, кригсмарине (военно-морской флот) и люфтваффе (военно-воздушные силы), — говорилось, что цель Германии в войне должна состоять в том, чтобы окончательно разделаться с Западом военным путем.

Свое нетерпение начать наступление на западе фюрер аргументировал тем, что в данный момент Германия по количеству формируемых дивизий значительно превосходила Англию и Францию. Какими темпами англичане с французами будут вооружаться — одному Богу известно, и Гитлер опасался, что уже через полгода численное превосходство вермахта над союзниками могло быть утеряно.

Главным его стремлением было как можно скорее закончить войну победой. Ему уже грезилось, как еще поздней осенью 1939 года его дивизии будут стоять на берегу Ла-Манша, а воля Франции к борьбе окажется сломленной. Но как бы фюреру ни терпелось побыстрее поставить Англию с Францией на колени, ему приходилось считаться с неблагоприятными погодными условиями, из-за чего дата наступления все время переносилась. Год близился к завершению, а ситуация с погодой оставалась неясной, и Гитлер решил провести Рождество в войсках на Западном вале.

Первым в список военных корреспондентов, которые должны были освещать это знаменательное событие, начальник отдела пропаганды вермахта включил лейтенанта Гюнтера Келлера как самого опытного в вермахте кинооператора, снимавшего в свое время берлинскую Олимпиаду. Гюнтер вообще-то планировал взять отпуск на рождественские праздники, чтобы провести их вдвоем с Ирмой, и оказанная ему «честь» сопровождать Гитлера в качестве кинооператора его мало обрадовала. Черт бы побрал этого фюрера! Из-за него в прошлом году у Гюнтера произошла серьезная размолвка с Ирмой, когда та радостно сообщила ему, что ей удалось устроиться горничной в личную резиденцию фюрера «Бергхоф» на горе Оберзальцберг. По ее словам, она нашла эту работу по объявлению в местной газете. Там было сказано лишь то, что требуется горничная, но о том, что ей придется работать в резиденции фюрера, Ирме было неведомо. Мать уговаривала ее не устраиваться на эту работу, однако Ирма чувствовала, что это шанс, который нельзя упускать.

Гюнтеру было очень неприятно узнать о том, что его невеста будет прислуживать Гитлеру, о чем он ей так прямо и сказал. В результате Ирма обиделась и целый год потом на него дулась. Она теперь постоянно жила на вилле «Бергхоф» в домике для прислуги, и Гюнтер мог навестить ее только в отсутствие там фюрера. Когда Гитлер пребывал в своей горной резиденции, эсэсовская охрана перекрывала все подступы к ней и никого постороннего на особо охраняемую территорию не подпускали и на пушечный выстрел. И поскольку рейхсканцлер проводил в Бергхофе больше времени, чем в Берлине, возможность увидеться с невестой выпадала Гюнтеру не так уж часто. Поэтому ему было досадно вдвойне, ведь вместо того, чтобы встретить Рождество с Ирмой, он вынужден провести рождественские праздники без нее.

Каково же было его удивление, когда он встретил ее на Анхальтском вокзале за час до отправления спецпоезда Гитлера. Оказалось, что Ирму включили в свиту фюрера в последний момент и для нее было забронировано место в купе для прислуги в вагон-салоне, в котором ехал сам Гитлер. Гюнтеру же в отделе пропаганды вермахта выдали проездной билет в вагон для прессы.

Заблаговременно приехав на железнодорожный вокзал, они успели осмотреть стоявший на первой платформе состав, все вагоны которого были однотипными и выкрашены одной и той же темно-зеленой краской. Это и был спецпоезд Гитлера, служивший ему штаб-квартирой. Позади двух локомотивов был прицеплен багажный вагон, за ним следовали вагон-салон, два вагона для полиции и батальона сопровождения, вагон-ресторан, два вагона для гостей, адъютантов, врачей и секретарш. Предпоследним был вагон для прессы, и замыкал состав вагон с автомобилями.

По словам Ирмы, вагон-салон не отличался особой роскошью. В начале его находилась столовая с длинным столом и восемью стульями. Через проход размещались жилое и спальное купе Гитлера с ванной, а затем — два купе для шеф-адъютантов, еще одно — для слуг и служебные купе с кухней, на которой личный повар фюрера готовил ему диетические вегетарианские блюда. Будучи убежденным вегетарианцем-сыроедом, Гитлер любил баловать себя тортами и пирожными, которые ел в огромном количестве. И его повару каждый день приходилось по многу часов стоять у плиты, выпекая что-нибудь для фюрера, но к вечеру уже все заканчивалось.

Ирме, как и всем слугам, было строжайше запрещено обсуждать Гитлера и сплетничать о нем, но ей так не терпелось поделиться с Гюнтером своими впечатлениями, что про этот запрет она напрочь забыла.

— Представляешь, наш шеф, несмотря на предписанную ему строгую диету, очень любит сладкое. И по ночам, когда вся прислуга ложится спать, он, как шаловливый ребенок, пробирается на кухню за булочками и шоколадным печеньем, — умилялась она. — Ему даже специально готовят и оставляют на ночь «фюрерский пирог» с яблоками, изюмом и орехами.

— Вы так и обращаетесь к Гитлеру — «шеф»? — язвительно осведомился Гюнтер.

— Нет, что ты! Это только между собой мы его так называем. А обращаемся к нему исключительно как положено — «мой фюрер!»

— И в чем конкретно заключаются твои обязанности гувернантки? — поинтересовался он.

— В основном занимаюсь уборкой и еще завариваю для фюрера ромашковый чай, который он любит пить из чашки нимфенбургского фарфора с ручной росписью. Однажды я разбила эту чудесную чашку и поплатилась за свой проступок несколькими выходными, — пожаловалась она.

— Добрейший человек твой шеф, однако. А мог бы за разбитую драгоценную чашку в концлагерь отправить.

— Да ну тебя! — отмахнулась Ирма. Чмокнув Гюнтера в щеку, она поспешила к своему вагону.

Через двадцать пять минут спецпоезд фюрера тронулся в путь точно по расписанию.

* * *

Появление Гитлера на Западном фронте произвело на солдат вермахта сильное впечатление. Войска приветствовали своего верховного главнокомандующего как победителя над Польшей и освободителя бывших прусских провинций Познань и Западная Пруссия. Немецкие солдаты были уверены в победе в предстоящих сражениях против Франции и лишь ждали приказа фюрера выступать. Гитлер же при посещениях частей убеждал солдат в превосходстве германского вермахта над войсками неприятеля на наглядных примерах уходящего года. Но угнетающе действовала плохая погода. Термометр показывал в эти дни около нуля. Над всем Западным валом висела почти непроницаемая серо-белая пелена. Фюрер осознавал, что отвратительные погодные условия негативно отражаются на боевом духе солдат, и старался рассеять мрачное настроение. Сам он прямо-таки излучал спокойствие и оптимизм, будучи абсолютно уверенным в том, что стремительное наступление на западе окажется не более трудным, чем в Польше.

Гюнтер с Ирмой во время рождественского турне фюрера виделись лишь мельком. Когда позволяли погода и время, спецпоезд Гитлера часто останавливался в чистом поле и фюрер совершал прогулки с господами из своего штаба. Прислуга в это время занималась уборкой вагон-салона, а все вечера у Ирмы были заняты, потому как она должна была обслуживать гостей, приглашенных на ужин к фюреру, который назначался на двадцать часов, если не предполагалось в этот день каких-то других мероприятий.

Обычно вечерний круг бывал у́же, чем обеденный. Зачастую даже не были заняты все места за главным столом в столовой. Военные адъютанты старались найти таких гостей на вечер, которые были бы достаточно разговорчивы и с которыми Гитлер охотно бы беседовал. Трапеза протекала точно так же, как и днем. За ужином разговоры велись больше на общие темы, чем о политических событиях дня. Эти беседы сводились к бесконечным монологам самого Гитлера. Он был неистощим в речах, темы которых по большей части были знакомы его собеседникам. Они слушали рассеянно, лишь притворяясь, что внемлют фюреру. После часа ночи иные гости уже не могли подавить зевоту от изматывающе монотонных застольных бесед. Для оживления этих весьма скучных вечеров подавались игристые вина. Остановить же словесный понос фюрера, не щадившего ни себя, ни своих подневольных слушателей, не было никакой возможности.

Говорение было стихией существования Гитлера, а его всезнайство не имело границ. Ему нужно было высказаться вслух, дабы уяснить для самого себя суть приходящих ему в голову идей. При этом он мог с упоением говорить обо всем на свете: об архитектуре и колдовском очаровании Флоренции и Рима, Равенны и Сиены; об иезуитах, о религии, войнах, исторических битвах и революциях; о Ренессансе и барокко; об оперных и симфонических дирижерах; об исторической пагубности христианства; об археологии, антропологии и о чехах, которым достаточно хоть раз не подстричь усы, и по тому, как они будут расти книзу, сразу можно будет распознать в них выходцев из монголоидного племени; об атмосферном давлении и о лесопосадках в Италии и Северной Африке; об использовании водной энергии для химической промышленности и энергоносителях будущего, в котором будут топить водородом; о возможном обращении его немецкой овчарки в вегетарианство, которое он с интересом ждет, и о проблемах подготовки учительских кадров для «имперских школ», ибо по его замыслу эти учителя вместе со своими учениками будут проходить труднейшие этапы обучения, вместе с ними прыгать с парашютом и водить автомобили и мотоциклы.

Не обходил он стороной качества одеколона, планового хозяйства и единого экономического порядка для Европы, попутно сокрушаясь, что смерть дуче была бы величайшим несчастьем для Италии.

— Как-то я прохаживался с ним по залам виллы Боргезе и, когда видел его голову на фоне бюстов римлян, сразу почувствовал: он один из римских цезарей! В чем-то он прямой потомок великих людей той эпохи! — упоенно восхищался Гитлер своим другом Муссолини, умирать пока еще вовсе не собиравшимся.

В грош не ставя подписанные с Советской Россией договоры, которые были с пониманием и одобрением восприняты высшими офицерами вермахта, знавшими Красную армию еще по сотрудничеству с нею во времена рейхсвера, фюрер любил поразглагольствовать о будущем еще не покоренных им народов.

— При заселении русского пространства мы должны обеспечить «имперских крестьян» необычайно роскошным жильем. Возникнет другой мир, в котором русским будет позволено жить, как им угодно, — щедро обещал он. — Но при одном условии: господами будем мы. В случае мятежа нам достаточно будет сбросить пару бомб на их города — и дело сделано. А раз в год проведем группу киргизов по столице рейха, чтобы они прониклись сознанием мощи и величия ее архитектурных памятников. Восточные пространства станут для нас тем, чем была Индия для Великобритании. О, если бы я мог втолковать немецкому народу, как они важны для будущего!

Затронув чрезвычайно беспокоившую его «еврейскую тему», фюрер мог бесконечно долго разглагольствовать об угрозе для Германии и Европы «еврейского большевизма». Возмущаясь коварными происками «мирового еврейства», спасти мир от которого он и был ниспослан свыше, Гитлер заявлял, что евреи с помощью своей прессы настолько якобы испортили художественный вкус всего остального человечества, что он даже сумел продать за границу картины с выставки «Дегенеративное искусство». И тут же похвалялся, что провернул тем самым грандиозную сделку, ибо в обмен на омерзительную мазню он смог заполучить пять картин итальянских мастеров.

— Весьма сожалею, что во время призыва в вермахт сделал столько исключений для полуевреев. Ибо мировой опыт доказывает, что в жилах потомков этих еврейских отпрысков через четыре, пять, шесть поколений по законам наследственности вновь будет течь чисто еврейская кровь. И эти евреи, в которых сказались законы наследственности, представляют собой страшную опасность! — стращал он своих покорных слушателей, не смеющих усомниться в непогрешимости изрекаемых им истин.

Гитлер говорил без умолку уже более трех часов. У невольных заложников его речевого эгоизма слипались глаза, и они незаметно терли их пальцами, дабы не уснуть прямо за столом, а неугомонный оратор с настойчивостью дятла продолжал вдалбливать им в головы:

— Поскольку лишь незамутненное расовое сознание способно обеспечить сохранность нашей расы, то наши расовые законы совершенно недвусмысленно должны быть направлены на борьбу с любой расовой заразой, а не только с одними лишь евреями. Высшие слои, которых ни в малейшей степени не интересовала бедственная судьба сотен тысяч переселенцев из Германии, ныне испытывают сочувствие к евреям, хотя те имеют пособников во всем мире и, в отличие от немца, способны акклиматизироваться как в Лапландии, так и в тропиках. Судя по Ветхому Завету, еврею не может повредить ни долгое пребывание в пустыне, ни переход через Красное море… — Говоря о высших слоях общества, фюрер с подозрением поглядывал на своих слушателей. Их лица никакого сочувствия к евреям не выражали, и он вдохновенно заговорил про любовь к соотечественникам.

— Всю ту любовь, которая выражается в сочувствии, высший слой, сохранивший в себе здоровые начала, должен безраздельно отдавать только своим единоплеменникам. И тут есть чему поучиться у христианства. Ибо нет другой веры, более фанатичной, исключительной и нетерпимой, в выражении любви к своему богу, чем эта. Именно с такой фанатичностью, исключительностью и нетерпимостью и должны вожди Германии выражать свою любовь к соотечественникам-немцам, которые верно служат своему сообществу и честно выполняют свой долг. Но и здесь нужно соблюдать меру и сочувствовать только тем, кто принадлежит к твоей нации. После войны, — глаза фюрера подернулись мечтательной поволокой, — после войны ничто не сможет заставить меня отказаться от намерения разрушать город за городом, до тех пор, пока все евреи не покинут их и не отправятся на… Мадагаскар или в какое-либо еще еврейское национальное государство.

Услышав про Мадагаскар, Мартин Борман, внимавший каждому вылетевшему изо рта фюрера слову, изумленно уставился на своего шефа, но тот пояснять, с каких это пор остров Мадагаскар стал еврейским национальным государством, не стал и без всякого перехода пустился философствовать на темы мироздания.

— Будь у нас возможность увеличивать до нескольких миллионов раз, мы бы открыли новые миры, — продолжил Гитлер свою принудительную проповедь. — Все в этом мире и большое, и маленькое одновременно, все зависит от того, по отношению к большему или меньшему мы рассматриваем ту или иную вещь. Единственное, что остается, — это изучать законы природы, чтобы не действовать против них; ибо это значило бы восстать против воли неба. Если я и намерен уверовать в божественный закон, то лишь ради сохранения арийской расы. Не следует так уж высоко ценить жизнь каждого живого существа. Если эта жизнь необходима, она не погибнет. Навозная муха откладывает миллионы яиц. Все ее личинки гибнут, но мухи остаются. Останется, прежде всего, не индивидуальная мысль, но настоянная на крови субстанция. Из нее-то и родится мысль. Она-то и родит мысль, — запутавшись в своем неиссякаемом потоке сознания, повторил фюрер, умудрившийся смешать в одну кучу арийскую расу и навозных мух.

В разгар очередного нудного монолога Гитлер вдруг прикрыл глаза и задремал в кресле. Гости начали перешептываться, надеясь разбудить его. Минут через десять фюрер встрепенулся и, несмотря на то, что было уже полвторого ночи, проговорил еще больше часа.

Ирма слушала словесные излияния фюрера лишь урывками, когда меняла приборы на столах гостей, и в смысл его речей особо не вникала. Гитлер определил для немецких женщин своеобразную нацистскую доктрину: «Kinder, Kuche, Kirche» (дети, кухня, церковь), согласно которой основной их функцией являлись ведение домашнего хозяйства и семья, а большего Ирме и не надо было. По указанию Гитлера ее каждое воскресенье возили в церковь, а детьми она обзаведется, как только выйдет замуж за Гюнтера. Правда, пожениться им постоянно мешали какие-то обстоятельства: то Гюнтера в армию призвали, из-за чего свадьбу пришлось отложить на неопределенное время, то они вдруг поссорились, потому что Ирма устроилась гувернанткой у фюрера. Теперь вот война началась, которая, как она очень надеялась, должна была скоро закончиться победой Гитлера над Францией, как было с Польшей, которую вермахт разгромил фактически за неделю.

Для Гюнтера же было очевидным, что добиться скорейшего окончания войны можно лишь путем свержения Гитлера. Только о том, что он состоит в антигитлеровском заговоре, Ирма знать не должна.

Когда европейская война стала суровой реальностью, неутомимый Ханс Остер возобновил свои усилия по расширению и укреплению боевой группы, которая в сентябре 1938 года должна была ворваться в рейхсканцелярию и убить фюрера, несмотря на мнение высших руководителей заговора, считавших, что Гитлера надо было арестовать, дабы он предстал перед показательным судом за совершенные им явные преступления.

Тогда в эту штурмовую группу входило около шестидесяти молодых офицеров, студентов и рабочих. Смешанный состав группы, которой командовал офицер абвера Гинц, должен был продемонстрировать сплоченность всех оппозиционных сил Германии в борьбе с нацистским режимом.

Во время кризиса 1938 года адмирал Канарис позволил Остеру создать в абвере фактически оперативный штаб Сопротивления. Хотя сам Канарис был противником организации убийства фюрера, он дал понять Остеру, что не будет мешать действиям заговорщиков, если те решат физически устранить Гитлера.

По своему складу характера Вильгельм Канарис был пессимистом и говорил Остеру, что Германия прошла точку невозврата еще после оккупации Праги в марте 1939 года. А после нападения на Польшу он с мрачным отчаянием фаталиста предсказывал в те дни, что «это начало конца Германии», и не верил, что можно было еще что-то предпринять для ее спасения. Под влиянием Остера он все же согласился значительно усилить уже существовавшую в абвере небольшую боевую оперативную группу, которая была замаскирована под «строительно-тренировочную роту». Возглавить эту группу было предложено тому же капитану Гинцу, который был командиром специального отряда оппозиции в 1938-м. По замыслу Остера капитан Гинц должен был стать командующим своего рода внутренних войск оппозиции, способных в случае необходимости предпринять силовые действия против нацистского режима.

По возвращении с Западного вала Гюнтер при встречах с Остером отмечал, что пока войска видят в Гитлере победителя, осуществить военный переворот нереально.

— Молодые офицеры опьянены Гитлером, и нельзя точно сказать, чей приказ будут выполнять солдаты — генерала, предпринявшего попытку переворота, или верных фюреру полевых офицеров, — пояснил он причину своих сомнений.

— Ты прав. Единодушия в германской армии больше не существует, — согласился Остер. Но больше всего его бесило бездействие генералов. Из-за пассивного отношения командующих Западной группировкой к подготовке переворота оппозиция не могла рассчитывать на сколько-нибудь активную поддержку с их стороны.

Мысль о том, чтобы убить Гитлера, избавив тем самым военных от присяги, которую они давали живому Гитлеру, становилась все более привлекательной для участников Сопротивления. Многие вызывались добровольцами для выполнения этой акции, но Остеру приходилось отклонять их кандидатуры, поскольку у них не было практически никаких шансов подойти к Гитлеру на достаточно близкое расстояние.

Люди, которые считали фюрера опасным для Германии, нашлись даже среди его близкого окружения. Таким человеком был личный адъютант Гитлера бригадефюрер НСКК[15] Фриц Видеман. В Первую мировую войну гауптман Фриц Видеман был начальником вестового ефрейтора Адольфа Гитлера и к политике, проводимой его бывшим подчиненным, относился критически. Выслушав доводы Остера, что спасти Германию от грядущей войны без устранения Гитлера невозможно, Фриц Видеман сказал: «Я с вами согласен. Только револьвер может остановить этого безумца! Но кто это сделает? Я не могу убить человека, который вверил себя мне».

Оппозиционно настроенные высшие офицеры вермахта, имевшие доступ к Гитлеру как Верховному главнокомандующему, замарать себя политическим убийством тоже не хотели. Цареубийство было не в традициях германской армии, на которых они были воспитаны.

Единственным человеком в оппозиции, выразившим готовность бросить бомбу в Гитлера и освободить генералов от всех их сомнений, оказался не кадровый военный, а дипломат Эрих Кордт. Как руководителю секретариата германского МИДа, Эриху Кордту часто приходилось бывать в рейхсканцелярии с теми или иными поручениями от Риббентропа. Охрана знала Кордта в лицо и привыкла к его регулярным посещениям, так что никто не стал бы препятствовать ему пройти в приемную перед кабинетом фюрера. На личный прием рейхсканцлера Кордт, конечно, не мог рассчитывать, но у непоседливого Гитлера была привычка выходить из кабинета и самому приглашать очередного посетителя или же давать какие-то распоряжения находившимся в приемной помощникам. Пораженный решимостью Эриха Кордта пожертвовать своей жизнью ради успеха общего дела, Ханс Остер согласился обеспечить его взрывчаткой.

Приняв решение взорвать себя вместе с нацистским диктатором, Кордт поделился своими намерениями с самыми близкими ему людьми: двоюродной сестрой и двумя молодыми антинацистски настроенными дипломатами, которые вызвались пойти вместе с ним в этот судьбоносный час в рейхсканцелярию и ждать его за дверью приемной Гитлера.

Когда Гюнтер узнал от Ханса Остера о планах Эриха Кордта, он честно признался самому себе, что вряд ли бы смог совершить нечто подобное. Особенно угнетала его мысль о том, что при самоподрыве человек сразу уйдет в небытие и не сможет — хотя бы на миг — увидеть, достиг ли он той цели, за которую погиб.

Кордт не осуществил задуманное по той причине, что Остер не сумел достать для него взрывчатку. После взрыва в мюнхенской пивной все лаборатории, включая и центр по хранению и испытанию взрывчатых веществ абвера в Квенцгуте, были взяты под строгий контроль, и невозможно было оттуда что-либо вынести, не вызвав серьезных подозрений. Не получив обещанную взрывчатку, Кордт, стремившийся не допустить наступления на западе, решил тогда застрелить Гитлера из пистолета, но Остер сумел отговорить его от этой безнадежно безумной попытки. В приемной, где полно адъютантов, ординарцев и помощников, у Кордта не было ни малейшей возможности выстрелить в Гитлера. А вот вероятность того, что его схватят живым и под пытками он может выдать всех известных ему участников Сопротивления, была высокой. Серьезные проблемы у оппозиции были бы при любом исходе покушения, а шансы на успех самого покушения — мизерными.

Несостоявшееся покушение на фюрера подвигло Ханса Остера на более активные действия по подготовке переворота. Он показал Гюнтеру копии воззваний, в которых говорилось, что война должна быть окончена, а этого можно добиться только путем свержения Гитлера и Геринга. С этими воззваниями бывший начальник генерального штаба Людвиг Бек должен был обратиться к народу и армии. Находясь в отставке, генерал-полковник Бек стал общепризнанным главой военной оппозиции и был готов возглавить переворот при условии, что с этим согласятся командующие группами армий.

— И ты возишь эти документы в своей машине? — поразился его беспечности Гюнтер. — Зачем подвергать себя ненужному риску?

— Кто не рискует, тот не выигрывает! — отмахнулся Остер и тем же вечером отправился в офицерское казино, где напился в стельку и разразился такими тирадами против нацистского режима, что его еле утихомирили. В довершение ко всему он оставил в казино экземпляры воззваний Бека, а также список предполагаемых членов нового временного правительства. Попади эти бумаги в чужие руки — и это был бы смертный приговор не только Остеру, но и всем, чьи фамилии там фигурировали. К счастью, в казино эти документы подобрали единомышленники Остера и вернули их ему же.

Безрассудное поведение Остера в казино тем вечером испортило его репутацию как «надежного офицера», но он по-прежнему оставался главной движущей силой Сопротивления. Все его действия осенью и зимой 1939/40 года были сфокусированы на Польше. Собранные военной разведкой доказательства творимых там нацистами преступлений — материалы на эту тему в виде устных сообщений с шокирующими подробностями расстрелов женщин и детей, фотографий и кинохроники поступали буквально пачками — использовались оппозицией, чтобы побудить командный состав вермахта к более активным действиям по организации и осуществлению переворота.

По поручению Остера лейтенант Гюнтер Келлер, имевший возможность совершать частые поездки в Западную группировку войск в качестве военного корреспондента, знакомил с материалами о массовых зверствах нацистов в Польше полевых командиров вермахта, отношение которых к СС колебалось между презрением и ненавистью. Многие вступали в ряды оппозиции сразу после того, как знакомились с этими страшными фактами.

Повод для всплеска ненависти солдат и офицеров вермахта к эсэсовскому «Черному ордену» дал сам рейхсфюрер Гиммлер, подписавший 28 октября 1939 года циркуляр СС о росте населения. В циркуляре говорилось, что женщинам Германии предлагаются отборные представители СС для обеспечения деторождения, особенно это касается тех женщин, которые ввиду войны лишены внимания со стороны своих мужей и любимых, находящихся в действующей армии.

Наибольшее возмущение военных вызвала статья, опубликованная в официальном печатном органе СС «Черный корпус» 4 января 1940 года, в которой говорилось, что те немки, которые будут уклоняться от выполнения долга по обеспечению прироста населения, должны приравниваться к дезертирам, покинувшим поле боя. Этой публикацией Гиммлер настолько перегнул палку, что генерал-лейтенант Теодор Гропп не выдержал и на собрании офицеров своей дивизии в тот же день заявил: «Господа, нам сказали перед Новым годом, что в этом году вопрос между нами и Англией будет победно разрешен. Однако из того, что я сейчас вам прочитал, вытекает, как мне кажется, необходимость победного разрешения вопроса между Богом и дьяволом».

По мнению же высшего командования сухопутных войск, «информационный вал» о бесчинствах СС представлял собой умышленное преувеличение и сгущение красок, и участвующие в заговоре генералы с подозрением относились к документам, изготовленным «на кухне» Остера.

Начальник генштаба сухопутных войск Франц Гальдер, назначенный вместо ушедшего в отставку Людвига Бека, весьма скептически отнесся к подготовленному Остером «докладу Х», в котором были изложены требования оппозиции относительно отстранения Гитлера от власти и, если возможно, отмены национал-социалистического режима.

К докладу был приложен меморандум, в самом начале которого давались ответы на вопросы, связанные с воинской присягой на верность Гитлеру, а также возможными обвинениями в «ударе ножом в спину». В них был сделан упор на верность военным традициям, в соответствии с которыми следовало немедленно восстановить независимость армии и уберечь ее от посягательств со стороны СС, а также положить конец тому, чтобы армия ассоциировалась с преступлениями, совершенными СС.

Чувство ответственности перед теми, кто вместе с ним участвовал в заговоре, не позволило Гальдеру просто отложить этот документ в сторону, не обсудив его с главнокомандующим сухопутными войсками Вальтером фон Браухичем, который не раз заявлял, что предстоящее наступление на западе является безумием и может привести лишь к катастрофе.

Тем же вечером Гальдер отнес «доклад Х» фон Браухичу, но не стал представлять его устно, а попросил главнокомандующего подробно с ним ознакомиться.

На следующее утро фон Браухич вернул ему документ со словами: «Напрасно ты мне его показал. Ведь это чистой воды прямая национальная измена. Мы не можем все это рассматривать ни при каких условиях. Ведь мы на войне. В мирное время еще можно рассматривать вопрос о том, чтобы кто-то установил контакт с иностранной державой. Во время войны это невозможно. Тем более что сейчас идет война не между государствами, а между различными мировоззрениями. Поэтому смещение Гитлера было бы совершенно бессмысленным».

После чего главнокомандующий потребовал от Гальдера, чтобы тот арестовал автора доклада, а сам документ отправил «куда следует».

— Если тебе надо кого-то арестовать, арестуй меня! — с вызовом ответил Гальдер, и Браухич больше ни словом не обмолвился об аресте. Потрясая «докладом Х», он лишь воскликнул: «Что я должен делать с этим ничего не стоящим документом, на котором нет ни даты, ни подписи?»

Оппозиция с разочарованием восприняла ответ Браухича. В Сопротивлении началось отступление «по всем фронтам». Все документы, связанные с планами свержения Гитлера, были сожжены; танковые дивизии, которые специально держали на берегу Эльбы со стороны Берлина для участия в перевороте, были отправлены на Западный фронт.

Бездеятельность генералов, не собиравшихся ничего предпринимать, бесила Остера. Понимая, что оппозиция внутри страны не может остановить Гитлера, в том числе и потому, что армия не готова оказать ей в этом поддержку, Остер и его единомышленники по-прежнему целеустремленно делали все, что могли.

Оценивая психологические особенности нацистского диктатора, Остер полагал, что даже чисто внешняя демонстрация готовности союзников оказать максимально серьезное сопротивление могла оказаться достаточной для того, чтобы заставить фюрера отказаться от своих планов.

С самого начала, когда стало известно о планах высадки в Скандинавии, Остер и его коллеги из оппозиционной «группы действия» в абвере надеялись на то, что демонстративное прибытие британского флота в эти районы наглядно покажет Гитлеру, что путь в Данию и Норвегию ему закрыт. Для того чтобы Англия направила свои боевые корабли в восточную часть Северного моря, нужно было, конечно, своевременно оповестить англичан, и Остер сделал все от него зависящее, чтобы нужная информация была срочно передана. Когда он сообщил своему голландскому другу Сасу, что вторжение в Скандинавию состоится в середине следующей недели (8–10 апреля 1940 года), у него еще не было информации о точной дате общего наступления на западе. Остер, однако, опасался, что это наступление совпадет по времени с вторжением в Скандинавию. В конце разговора он попросил Саса передать информацию датчанам и норвежцам, а также английской разведке.

Голландская же разведка просто проигнорировала просьбу передать предоставленную Сасом информацию их английским коллегам. Более того, никто не сообщил Сасу, что по его информации ничего не было сделано, и в результате он и передавший ему сведения Остер не предприняли новую попытку уведомить англичан о планах Гитлера.

По иронии судьбы предостережения о грозящей опасности Скандинавии достигли лишь Дании и только усилили ощущение беспомощности, которое там преобладало, и, наоборот, не достигли Англии и Норвегии, где они могли действительно быть спасительными.

Дания же, несмотря на предупреждение, просто не имела сил и средств, чтобы оказать сопротивление гитлеровскому вторжению. И напрасно Остер, а также другие члены военной оппозиции непрерывно обсуждали, склонившись над большой картой Северного моря, в каком именно месте английский флот мог бы успешно вступить в дело. Правыми оказались бывший начальник штаба сухопутных войск Людвиг Бек и начальник абвера адмирал Канарис, которые сразу сказали, что британцы не будут рисковать своим флотом ради спасения Скандинавии.

* * *

После успешного захвата Дании и Норвегии агрессивные планы Гитлера в отношении нейтральных стран высший генералитет теперь воспринимал как должное. Ведь победа, как часто поучал фюрер своих генералов, списывает все. Их совесть либо притихла, либо совсем уснула, и отныне они готовы были выполнить любой приказ Гитлера, ставшего после триумфальной победы в Скандинавии героем дня. То, что считали невероятным, случилось, и никто не мог отрицать, что эта победа в значительной степени принадлежала лично фюреру.

Теперь только успешная попытка покушения на Гитлера могла остановить грядущее наступление на Западе, но у Остера не было никого, кто мог бы реально это сделать. Из всех возможных способов убийства фюрера самым надежным было использование взрывного устройства. Но как приблизиться к Гитлеру, которого денно и нощно охраняла целая свора эсэсовцев?

Будучи убежденным сторонником физического устранения фюрера, Остер понимал, что при такой тотальной охране любая попытка отравить, застрелить или взорвать Гитлера обречена на провал. Однажды в ходе обсуждения этой проблемы сотрудник МИДа Вернер Хааг вспомнил, что во время официальных похорон, а также при возложении венков к памятникам Гитлер сам клал венок, который, естественно, к месту возложения нес кто-то другой и в надлежащий момент передавал фюреру. Если бы Хааг сумел добиться, чтобы ему поручили нести венок, он бы попытался вставить туда взрывное устройство, скрыв его под цветами.

Исходя из того, что венок могли досмотреть до начала церемонии, Остер отклонил этот вариант. У Гитлера было какое-то звериное предощущение опасности, благодаря которому он будто заговоренный оставался целым и невредимым при всех предыдущих попытках покушения на него. Чтобы ликвидировать такого зверя, нужно было придумать что-то посерьезней венка со взрывчаткой.

Сам же фюрер был уверен в том, что находится под защитой Божественного провидения, которое оберегает его лучше любых телохранителей. На всех парадах он в полный рост стоял в открытом кабриолете и всегда норовил идти в первом ряду шествий, проводившихся в очередную годовщину «Пивного путча». Он обожал пожимать сотни рук, тянущихся к нему из толпы, и мог часами выступать перед многотысячной аудиторией.

В первые годы своего правления Гитлер часто гулял по тропинкам общественного леса под присмотром двух телохранителей в штатском, которые шли на некотором удалении от него, — фюрер не терпел навязчивого сопровождения. Подобные прогулки совершались в особой тайне и по разным маршрутам, что помогало предотвратить возможность покушения. Встречавшиеся ему по дороге другие гуляющие останавливались на обочине и с благоговением приветствовали своего фюрера. Некоторые набирались храбрости и заговаривали с Гитлером, обычно это были девушки и женщины, и в ответ они непременно слышали несколько приветственных слов.

Однажды во время длительной пешей прогулки, которую Гитлер совершал в компании своего постоянного спутника Альберта Шпеера, водителя и двух адъютантов, ему пришлось продираться через толпы местных жителей, многие из которых не сразу узнавали фюрера, облаченного в простую одежду баварского крестьянина. Закончилась эта прогулка тем, что возле ресторана, в котором Гитлер собирался поесть пирожных, их стала настигать чрезвычайно возбужденная толпа, запоздало осознавшая, кто же им встретился. Почти бегом, во главе с Гитлером, его немногочисленная свита поспешила к ресторану. Добравшись до него, они едва успели закрыть за собой двери перед носом не в меру восторженных поклонников фюрера. Пока вождь всех немцев пил кофе и поглощал свои пирожные, площадь перед рестораном заполнилась людьми.

Дождавшись полицейского подкрепления, Гитлер перешел из ресторана в пригнанный специально для него автомобиль с открытым верхом, переднее пассажирское сиденье которого было сложено. Упираясь ладонью о ветровое стекло, он встал рядом с водителем, дабы всем было его видно. Два полицейских шагали впереди машины, и кабриолет со стоявшим в нем как на параде фюрером медленно двинулся через толпу, охваченную всплеском ликования, светившегося на многих лицах. И где бы в те годы ни появлялся Гитлер, подобные сцены массового ликования повторялись. Триумфально проезжая через какой-нибудь город, он не любил, чтобы людей, которые хотели его увидеть, сдерживали полицейские. Женщины засыпа́ли его цветами и письмами, дети бежали за машиной и просили автограф. Если его кабриолет «Mercedes-Benz 770» ненадолго где-нибудь останавливался, вдоль дороги тут же выстраивались толпы приветливо машущего ему народа. Гитлер улыбался в ответ, гладил по голове какую-нибудь маленькую белокурую девочку или по руке девушку постарше. Проблемы, которые он создавал при этом своей охране, фюрера мало волновали.

Специально для личной охраны лидера национал-социалистов Адольфа Гитлера еще в мае 1923 года создали группу, которая именовалась «охраной штаб-квартиры» и поначалу состояла всего из тридцати привыкших к уличным дракам головорезов. После провала «Пивного путча» в ноябре 1923 года Адольф Гитлер оказался на скамье подсудимых с остальными руководителями неудавшегося государственного переворота. Будущего рейхсканцлера признали виновным в государственной измене и приговорили к пяти годам тюремного заключения и штрафу размером в двести золотых марок, однако уже через девять месяцев Гитлера условно-досрочно освободили. Начальство Ландсбергской тюрьмы симпатизировало нацистам, посему девятимесячное заключение Адольфа Гитлера было весьма комфортным. В его распоряжении были две камеры, одну из которых он превратил в спальню, а в другой принимал посетителей. Убежденным вегетарианцем Гитлер тогда еще не был и уплетал за обе щеки все, что ему передавали с воли, — фрукты, колбасу, ветчину, конфеты, шоколад и даже торты. Чаще других к нему захаживал его друг и охранник Эмиль Морис, который отбывал вместе с ним наказание за участие в «Пивном путче», и Гитлер надиктовал ему книгу, впоследствии получившую название «Майн кампф».

Выйдя из тюрьмы, Гитлер увидел, что за время его вынужденной отсидки национал-социалистическая партия распалась на мелкие отряды, которые зачастую были совершенно неуправляемыми. И тогда он решил, что ему нужна новая охрана, небольшая, но состоящая из людей, согласных пойти, если потребуется, против собственных братьев. Пусть это будет всего двадцать человек, но таких, на которых он мог бы полностью положиться.

Вновь набранных телохранителей фюрера поначалу назвали «Ударным отрядом Адольфа Гитлера», но потом Герман Геринг придумал для них новое название — «Schutz Staffel», сокращенно СС. Обычно это словосочетание переводится как «охранные отряды», но Геринг, бывший летчик-истребитель, очевидно, имел в виду, что Schutz Staffel — это эскадрилья прикрытия, летчики, прикрывающие асов в момент воздушной атаки.

В СС набирали расово полноценных, рослых молодых людей не старше 30 лет, отлично зарекомендовавших себя на поприще национал-социализма. Колченогих, как Геббельс, или ожиревших, как Геринг, в СС не принимали. Алкоголиков, наркоманов и имевших хотя бы одну судимость также разворачивали с призывных пунктов СС. Поначалу эсэсовцы носили коричневые рубашки, черный галстук, нарукавную повязку со свастикой и австрийскую лыжную шапочку. Когда рейхсфюрером СС стал Генрих Гиммлер, который хотел, чтобы его люди выглядели внушительно, модельный дом Хуго Босса пошил для СС униформу черного цвета с серебряными нашивками, а на фуражках эсэсовцев появилась кокарда со зловещим черепом. «Мертвая голова» была довольно древним знаком отличия, символизирующим особую храбрость, жестокость к врагам и готовность к самопожертвованию. Для эсэсовцев эта черепушка с костями означала как бы «верность до смерти».

После назначения Гитлера рейхсканцлером для его охраны был сформирован целый охранный полк «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», названный так по его личному настоянию и подотчетный только ему одному.

9 ноября 1933 года на Военном мемориале Фельдернхалле в Мюнхене в день поминовения старых борцов, погибших во время «Пивного путча», личный состав «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» принес клятву верности фюреру. Перед церковью Тетинеркирхе выстроились 830 человек. Уличные фонари были погашены, и вся площадь освещалась только факелами. Под звуки музыки Вагнера ровно в полночь, после последнего удара часов на Тетинеркирхе, прибыл Гитлер в сопровождении Гиммлера, министра обороны генерала Вернера фон Бломберга и группенфюрера СС Зеппа Дитриха, который и выстроил своих охранников для принесения клятвы.

Сначала рейхсфюрер СС Гиммлер произнес клятву СС: «Клянемся тебе, Адольф Гитлер, в своей преданности и отваге. Мы обещаем это тебе и будем подчиняться тебе до самой смерти». После этого эсэсовцы «Лейбштандарта СС Адольф Гитлер» повторили полный текст этой клятвы: «Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, как фюреру и рейхсканцлеру, в своей преданности и отваге. Я присягаю тебе, и теперь ты можешь командовать мной, а я клянусь подчиняться тебе до самой смерти. Да поможет мне Бог». С этого момента всех новых рекрутов «Лейбштандарта» для принятия присяги посылали в Мюнхен на ежегодную церемонию перед Фельдернхалле.

Начальником личной охраны фюрера стал штандартенфюрер СС Ханс Раттенхубер. В июне 1934-го ему было поручено создать имперскую службу безопасности (РСД), в задачи которой, помимо личной охраны Гитлера, входила охрана Геринга, Гиммлера, Геббельса и других высших руководителей рейха, а также их квартир и резиденций.

Имперская служба безопасности должна была находиться в подчинении только у самого Гитлера, и он ревностно следил за тем, чтобы начальник его личной охраны выполнял исключительно его приказы. Это обстоятельство неоднократно подчеркивалось фюрером в самой категорической форме. Однажды Гитлер в присутствии приглашенных отобедать с ним генералов заявил: «Я повторяю еще раз, что вы, Гиммлер, не имеете никакого права приказывать Раттенхуберу. Я запрещаю вам это! А если вы, Раттенхубер, что-либо доложите обо мне Гиммлеру, то будете немедленно заключены в тюрьму».

Слова Гитлера для Гиммлера были как пощечина. Охранные отряды под аббревиатурой СС создавались для охраны жизни Адольфа Гитлера, и к вопросам, касающимся безопасности вождя германского народа, рейхсфюрер СС, как страж режима, имел самое непосредственное отношение, но напомнить об этом фюреру Гиммлер не посмел, как и не порывался больше командовать штандартенфюрером СС Раттенхубером.

Раттенхубер же прекрасно справлялся с возложенными на него обязанностями главного телохранителя фюрера и без ценных указаний Гиммлера, по рекомендации которого он стал начальником личной охраны Гитлера. Раттенхубер так организовал охрану фюрера, что у злоумышленников не было ни малейшего шанса его убить.

Все машины Гитлера, на которых он совершал свои поездки, были бронированы и снабжены специальными непробиваемыми стеклами. Броня выдерживала обстрел автоматическим оружием, пулеметом, и на ней не оставались вмятины даже от взрыва гранат. Стекло выдерживало семь винтовочных выстрелов в одну точку, а броня прикрывала все стенки машины, включая днище. Подножки в его машинах закрывались вплотную дверями и исключали, таким образом, возможность впрыгивания на ходу посторонних лиц. Внутри автомашин Гитлера имелись хорошо замаскированные и быстро открывающиеся кобуры для автоматов и пистолетов. Автомобили сопровождавшей охраны были вооружены каждый двумя пулеметами с тысячей двумястами патронами к каждому из них.

На улицах, по которым Гитлер мог проехать в автомобиле, выставлялось оцепление охранной полиции, СС и СА. Все помещения рейхсканцелярии находились под контролем сотрудников имперской службы безопасности — РСД. Переходы от служебных помещений к личным апартаментам Гитлера охранялись отборными эсэсовцами из «Лейбштандарта Адольф Гитлер».

Весь обслуживающий персонал служебных и жилых помещений фюрера в Берлине и в его имении в Берхтесгадене, а также их родственники подлежали непрерывной проверке со стороны полиции. Пропуска в здания менялись ежемесячно. У каждого входа было установлено круглосуточное дежурство привратников и сопровождающих. Чердачные помещения и крыши находились под постоянным наблюдением охраны.

Лица, приходившие на прием к фюреру без заблаговременного оповещения, пропускались только после телефонного запроса. Все посетители получали специальный листок, на котором отмечалось время прихода, ухода и количество вещей, принесенных и унесенных ими из здания. Те, кто не имел спецпропуска, могли зайти в здание только в сопровождении сотрудника охраны.

Багаж сдавался для просмотра в помещение охраны. Прием пакетов от неизвестных лиц был строжайше запрещен.

Продукты питания поставлялись от строго определенных фирм, служащие которых находились под постоянным полицейским контролем. Заказ продуктов по телефону был запрещен, и продукты закупались только лицами из охраны и лично ими доставлялись на кухню. Все продукты подвергались химическому анализу. Овощи для Гитлера разводили в его имении в Берхтесгадене, выкапывались из земли в присутствии курьера, который отвозил их для приготовления пищи.

Вокруг дома Гитлера в Берхтесгадене было установлено большое количество прожекторов, которые включались все одновременно нажатием кнопки и освещали кругом большую территорию. Кроме того, во всех помещениях, где находился Гитлер, включая даже спальню, также имелся сигнал тревоги, соединенный с помещениями охраны. Нажатием соответствующих кнопок Гитлер и его адъютанты могли вызвать охрану или объявить общую тревогу во всем районе.

В Берхтесгадене вся почта, поступавшая в адрес Гитлера, просвечивалась рентгеновским аппаратом. Более того, все поступавшее из стирки белье Гитлера тоже подвергалось просвечиванию рентгеновским аппаратом.

Гостиницы, в которых останавливался Гитлер во время своих поездок по Германии, находились под непрерывным контролем гестапо. Сотрудники и постоянные гости также тщательно проверялись. В приемной гостиницы дежурили чиновники местной криминальной полиции. Они же патрулировали по всей гостинице. Старший охраны контролировал заселение комнат, прилегавших к апартаментам Гитлера. Комнаты рядом с ним обычно предоставлялись его адъютантам и свите. Во время отсутствия Гитлера его комнаты подвергались тщательному наблюдению внутри. Если фюрер спускался в ресторан, то шесть охранников занимали соседние столы с расчетом видеть все, что происходит в зале. Некоторое время спустя после прибытия Гитлера в ресторан входили опытные чиновники криминальной полиции с женами — тоже для наблюдения за публикой. В ночное время личная охрана дежурила в гостинице, а городская полиция следила за всем прилегающим районом.

Исключение составляла гостиница «Дойче Гоф» в Мюнхене во время партийных съездов. В эти дни гостиница была занята партийными чиновниками, получавшими от партийной канцелярии специальные пропуска для входа в дом. Охраной и членами СС все же осуществлялся тройной контроль пропусков.

Гитлер любил бывать в театре, поэтому почти во всех немецких театрах имелась «ложа фюрера». Рядом с ложей бронировались места и для местной полиции. Располагались полицейские непосредственно у ложи фюрера справа, слева, сверху и под освещением сцены. Личная охрана и эсэсовская «команда сопровождения» несли охрану Гитлера как в гостинице, так и в театре, где перед входом в его ложу выставлялся пост из двух человек, а также посты у соседних лож, чтобы в случае чего воспрепятствовать покушению. При неофициальных посещениях театра Гитлер входил в ложу уже после начала представления, чтобы не привлекать к себе внимания публики.

Более широкие охранные мероприятия предпринимались во время официальных выступлений. Места вокруг Гитлера выдавались только лицам по специальным спискам. Патрули наблюдали за всеми помещениями театра, вплоть до артистических уборных.

В день митинга с участием фюрера улицы охранялись штурмовиками СА и полицией. Чтобы предотвратить бросание цветов, их брали у публики и затем приносили Гитлеру. Лиц с багажом немедленно удаляли. Оцепление на улице располагалось таким образом, чтобы каждый второй охранник стоял лицом к публике, а чиновники полиции размещались среди публики и в задних рядах.

Дом в Мюнхене, где проживал Гитлер, охранялся снаружи и внутри, вне зависимости от того, находился он там или нет, а за его автомобилем повсюду следовали две машины сопровождения с эсэсовцами. Населению, встречавшему Гитлера, было запрещено держать в руках какие-либо пакеты или свертки. Также было запрещено фотографирование и бросание цветов. Население уведомлялось об этом по радио и через газеты, а также полицейскими на мотоциклах, возившими с собой щиты с соответствующим текстом.

Безудержные проявления всенародной любви пошли на спад после того, как Гитлер, десятилетиями перед этим говоривший только о мире, которого хотело большинство населения в Германии, напал на Польшу. Народ же чувствовал ненужность этой войны. В августе 1914 года молодой Адольф Гитлер был среди тех, кто восторженно встретил объявление войны, но в сентябре тридцать девятого никакого воодушевления у немцев не было. Ни флагов на домах, ни восторженных толп на улицах, ни цветов уходящим на фронт войскам. Все надеялись, что германо-советский пакт о ненападении был подписан для укрепления мира, а на деле оказалось, что заключен он был, чтобы фюрер со Сталиным поделили между собой Польшу.

Сталин, называвший Польшу буржуазным фашистским государством, мог только приветствовать ее уничтожение. Мол, что плохого будет в том, если в результате разгрома Польши мы распространим социалистическую систему на новые территории? В своей директиве Коминтерну он запретил иностранным коммунистам ехать в Польшу, дабы, как и в Испании, сражаться против фашистов.

Советские газеты в те дни печатали лишь победные сводки немецкого командования. Поляки же надеялись, что французы немедля ввяжутся в войну и отвлекут на себя значительные силы вермахта. Не потерпел Гитлер тогда крах лишь потому, что во время польской кампании больше ста французских и английских дивизий на западе пребывали в полном бездействии против двадцати пяти немецких дивизий.

Гитлер торопил Сталина со вступлением в войну против Польши. Поддержка Красной армии ему была не нужна, вермахт и сам мог разгромить поляков. Гитлеру политически важно было, чтобы Советский Союз тоже принял самое активное участие в этой войне.

Сталину же, дабы не выглядеть агрессором в глазах мирового сообщества, нужен был благовидный предлог для вторжения в Польшу, поэтому он занял выжидательную позицию. Учитывая то, что до сентября 1939 года советское правительство никогда не ставило вопрос о возвращении западных областей Украины и Белоруссии, Москва намеревалась заявить, что Советский Союз вынужден прийти на помощь украинскому и белорусскому населению от исходящей со стороны Германии угрозы.

Гитлера подобная формулировка возмутила. Он просил передать Сталину, что указание такого мотива невозможно. Сталин согласился, что планируемый советским правительством предлог содержал в себе ноту, обидную для чувств немцев, но просил ради общего дела не обращать внимания на подобные пустяки, и 17 сентября 1939 года в два часа ночи он сам лично сообщил немецким союзникам, что в шесть часов утра Красная армия наконец-то перейдет советско-польскую границу.

С этого дня все советские газеты стали публиковать только оперативные сводки генштаба РККА:

«С утра 17 сентября войска Рабоче-крестьянской Красной армии перешли границу по всей западной линии от реки Западная Двина (наша граница с Латвией) до реки Днестр (наша граница с Румынией). Отбрасывая слабые передовые части и резервы польской армии, наши войска к вечеру 17 сентября достигли:

На севере — в Западной Белоруссии — м. Глубокое, ст. Парафианово, овладели железнодорожным узлом Молодечно и м. Воложин.

На юге — в Западной Украине — наши войска заняли города: Ровно, Дубно, Збараж, Тернополь, Каломый.

Наша авиация сбила: 7 польских истребителей и вынудила к посадке 3 тяжелых бомбардировщика, экипажи которых задержаны.

Население встречает повсеместно части Красной армии с ликованием».

Договорившись с немецким военным атташе генералом Кестрингом и его заместителем полковником Кребсом помогать друг другу в уничтожении «польских банд», нарком обороны Ворошилов отдал войскам приказ о том, что при обращении германских представителей к командованию Красной армии об оказании помощи в деле уничтожения польских частей или банд, стоящих на пути движения мелких частей германских войск, командование должно выделять в помощь вермахту необходимые силы. И в некоторых районах доблестным частям Красной армии действительно пришлось вместе с дружественным вермахтом уничтожать оставшиеся очаги польского сопротивления, но об этом, как выразился Сталин, «братстве, скрепленном кровью», ни в немецких, ни в советских газетах почему-то не печатали.

Больше всех были потрясены сговором Гитлера со Сталиным сами нацисты. На следующее утро после подписания исторического пакта в саду Коричневого дома лежала куча из сотен партийных значков — их посрывали с себя разъяренные национал-социалисты, но многие из них вскоре раскаялись в поспешных действиях и очень быстро приобрели себе новые значки.

Только в СССР были природные ископаемые, необходимые для бесперебойной работы военно-промышленного комплекса, и только с продовольственными и энергетическими ресурсами Советского Союза Гитлер мог продолжать победоносную войну на западе.

Благодаря договору с СССР «о дружбе и границах» Германия получила мощную экономическую поддержку Советского Союза и могла не бояться британской блокады.

«Восток поставит нам зерно, скот, уголь, свинец и цинк. И я боюсь лишь того, что в последний момент какая-нибудь свинья подсунет мне предложение о посредничестве», — заявил Гитлер и еще в течение октября 1939 года начал перебрасывать свои победоносные дивизии на запад и заново их укомплектовывать. Москва обещала даже больше, чем просил Берлин. Сталин приятно удивил Гитлера своим заявлением о том, что их страны должны помогать друг другу и во имя этого идти на жертвы. Поэтому советское правительство снизило цены на свои товары и не настаивало на том, чтобы Германия за все платила твердой валютой.

Договоренности Гитлера со Сталиным позволили вермахту сократить свои вооруженные силы на востоке до минимума, и на границе с Советским Союзом фюрер оставил лишь незначительные силы прикрытия, едва ли способные обеспечить сбор таможенных пошлин.

«Главное дело — это желание разгромить врага!» — заклинал он своих генералов, считавших план Гитлера «выманить французов и англичан на поле битвы и разгромить их» неправильным и рискованным и рекомендовавших вместо этого упорной обороной как бы «усыпить» войну. Но чем строптивее вели себя генералы, тем нетерпеливее настаивал Гитлер на том, чтобы начать наступление на западе.

Состоящие в антигитлеровском заговоре офицеры, как и в сентябре 1938 года, стояли перед выбором — либо готовиться к войне, которую сами они считали безумной, либо свергнуть Гитлера путем государственного переворота; и, как и тогда, заговорщики так ничего и не предприняли.

Гитлер же постоянно переносил сроки начала наступления. Назначив себя Верховным главнокомандующим, он с небывалой легкостью то отдавал, то отменял приказы, в результате чего приказы накладывались на контрприказы, что проявилось особенно наглядно 25 августа 1939 года, когда в один день фюрер отдал и отменил приказ о нападении на Польшу.

Окончательно заморочив всем голову, Гитлер на основании последней метеосводки утвердил наконец дату вторжения на 10 мая 1940 года. Вечером предыдущего дня полковник абвера Ханс Остер проинформировал противоположную сторону через голландского военного атташе в Берлине полковника Саса о предстоявшем наутро нападении. Но когда грохот орудий и вой сирен немецких пикирующих бомбардировщиков разорвали предрассветную тишину, для генштабов союзников это все равно оказалось полной неожиданностью. Германское бронированное нашествие дотоле невиданных ни в одной войне масштабов смяло линии обороны французских армий и создало угрозу отрезать все северные армии от их южных коммуникаций, а также и от моря.

Благодаря предупреждению Остера бельгийские и голландские войска наступление ожидали, но их сопротивление было незначительным. Взорванные мосты и наспех сооруженные в некоторых местах оборонительные укрепления лишь ненадолго сдержали первые атаки вермахта.

Под мощью и яростью немецкого наступления, начатого опять без объявления войны вероломным налетом на находившуюся на аэродромах авиацию противника, через пять дней признала свое поражение Голландия. Решающей для успеха была выдвинутая самим Гитлером идея выброски небольших спецподразделений парашютистов в стратегически важных местах за линией фронта. Высадка авиадесанта у форта Эбен-Эмаэль удалась. Прямо на территорию крепости было высажено с грузовых планеров такое подразделение, и уже во второй половине дня 11 мая защитники форта капитулировали. А в это время последовал совершенно не ожидавшийся противником быстрый прорыв через Люксембург и Арденны, и 13 мая танковые соединения сумели форсировать Маас, 16 мая пал Лан, 20 мая — Амьен, и в ту же ночь передовые соединения вышли к Ла-Маншу.

Какое-то время продвижение вперед шло такими быстрыми темпами, что части второго эшелона потеряли связь с авангардом, и мнительный, как всегда, Гитлер уже не верил в свой триумф. Он ужасно нервничал и боялся собственного успеха, не хотел рисковать и поэтому охотнее всего задержал стремительное продвижение своих войск. Фюрер непонятно почему боялся за южный фланг. Он бушевал и кричал, что таким образом можно загубить всю операцию и оказаться перед угрозой поражения.

На деле же такой угрозы не было. Все передвижение немецких войск осуществлялось по главным дорогам, и ни в одном месте их не остановили.

Когда новый британский премьер-министр Уинстон Черчилль, обеспокоенный положением на фронте, прибыл в те дни в Париж, главнокомандующий сухопутными силами союзников генерал Гамелен признался ему, что большинство его моторизованных соединений оказалось в расставленной немцами ловушке. Английские же дивизии были расколошмачены, отдельные части без вооружения и снаряжения спасались бегством.

И если бы передовые части танкового корпуса Гудериана, находившиеся всего в нескольких километрах южнее Дюнкерка, не получили приказ остановиться на достигнутом рубеже и не вступать в столкновение с противником, то разгром союзников был бы полным. Но фюрер считал, что он не может жертвовать танковыми частями, необходимыми ему для завершающего удара в этой кампании. Оценка Гитлером положения под Дюнкерком во многом определялась влиянием Геринга. Тот высказал фюреру твердое убеждение, что его пилоты не допустят эвакуации английской армии на Британские острова. Мол, он, Геринг, и его люфтваффе превратят гавань Дюнкерка в море огня и потопят каждое причаливающее судно. Гитлер положился на это самоуверенное обещание Геринга и отдал «стоп-приказ» танковым соединениям, тем самым подарив англичанам шанс на эвакуацию.

Для Гитлера, нацелившегося на быстрейшее продолжение операции на юге Франции, отошедшая к Дюнкерку английская экспедиционная армия особого значения не имела. Начальник же генштаба сухопутных войск Гальдер настаивал на том, чтобы всеми наличными силами ворваться в англо-французский котел и уничтожить его. Но Гитлер полагал, что это займет слишком много времени и может задержать начало наступления на Южную Францию.

В течение последующих десяти дней бо́льшая часть английской армии, потерявшая всю артиллерию и вооружение, была эвакуирована в Англию при помощи «москитной армады», состоявшей из почти девятисот маломерных судов. Для этой уникальной спасательной операции, получившей название «Динамо», были мобилизованы спасательные лодки с океанских пассажирских пароходов в лондонских доках, буксиры с Темзы, рыбацкие баркасы, прогулочные пароходы, частные яхты, реквизированные голландские шхуны, баржи и пассажирские катера.

Военно-морское министерство Великобритании предоставило полную свободу стихийному движению, охватившему английских моряков. Каждый владелец судна любого типа, парового или парусного, выходил в море и направлялся в Дюнкерк, где на побережье среди дюн под неослабевающими налетами немецкой авиации их ждали десятки тысяч английских и французских солдат. Бомбы увязали в песке, который уменьшал силу взрыва, и непрерывная бомбардировка войск, рассредоточившихся вдоль побережья, причиняла незначительный ущерб.

Молодые английские летчики-истребители, иногда совершавшие по четыре вылета в день на своих «харрикейнах» и «спитфайрах», успешно патрулировали весь район. Они врывались в строй эскадрилий немецких истребителей и бомбардировщиков, рассеивали и отгоняли их. И везде, где появлялись самолеты люфтваффе, иногда в количестве до полусотни «мессершмиттов» и пикирующих бомбардировщиков «штука»[16], они сразу же подвергались атакам «харрикейнов» и «спитфайров», и десятки немецких самолетов оказывались сбитыми. В противостоянии с хваленым люфтваффе английские военно-воздушные силы показали свое превосходство, и Герингу не удалось выполнить данное им фюреру обещание.

Когда же город, еще за десять дней до того лежавший перед Гудерианом незащищенным, оказался наконец у немцев, эвакуация на побережье Дюнкерка была полностью завершена.

Армии Гитлера после охватывающего маневра у побережья Ла-Манша повернули затем на юг, где они повсюду встречали уже потерявшего мужество, сломленного противника, чья обреченность еще больше усугублялась творившейся на севере неразберихой. Французское верховное командование оперировало соединениями, которые давно уже были разбиты, дивизиями, которые были рассеяны, дезертировали либо просто развалились сами собой.

Уже в конце мая один британский генерал назвал французскую армию «скопищем черни» без малейшего намека на дисциплину. Миллионы беженцев, тащивших за собой тележки с нагроможденными в них пожитками, заполонили все дороги. Они бесцельно брели куда глаза глядят, задерживали движение своих воинских частей, оказывались в тылу прорвавшихся немецких танков, метались в панике под бомбами и воем пикирующих бомбардировщиков, и в этом неописуемом хаосе тонула любая попытка организованного военного сопротивления.

Одной из причин возникновения этого хаоса явилась изготовленная командой Шелленберга невзрачная с виду брошюра, содержащая мрачные пророчества Нострадамуса. Эта брошюра распространялась среди французского населения через агентов Шелленберга и забрасывалась с самолетов. В ней были выбраны те цитаты, в которых Нострадамус предсказывал появление «машин, изрыгающих дым и огонь», которые с грохотом будут пролетать над городами, неся ужас и уничтожение людям. От себя Шелленберг добавил «пророчество» о том, что только юг и юго-восток Франции спасутся от этих бедствий. После этого охваченные паникой массы беженцев двинулись в подсказанном им направлении и в итоге парализовали коммуникации французских армий, тогда как немецкие войска получили желаемую свободу передвижения.

Германские танки прошли через десятки городов и сотни деревень, не встречая ни малейшего сопротивления. Их командиры стояли в открытых башенных люках, самодовольно приветствуя население, а толпы пленных французов шагали рядом с немцами, причем многие из них все еще несли свои винтовки, которые время от времени собирали, чтобы уничтожить их под гусеницами танков.

10 июня 1940 года Муссолини объявил войну французам. Гитлер ожидал это решение с большой тревогой, ибо оно служило не поддержкой, а скорее дополнительным бременем. 14 июня пал объявленный открытым городом Париж. Немецкие войска вошли через ворота Майо в Париж и сорвали с Эйфелевой башни трехцветный французский флаг. В тот же день Лени Рифеншталь, надеявшаяся на то, что с завоеванием французской столицы война быстро закончится, отправила Гитлеру поздравительную телеграмму:

«С неописуемой радостью, с чувством глубокой благодарности мы переживаем вместе с Вами, мой фюрер, величайшую победу, одержанную Вами и Германией, вступление немецких войск в Париж. Вы творите дела, которые вообще не укладываются в человеческое воображение и не имеют аналогов в истории человечества. Как нам поблагодарить Вас? Высказать поздравление — слишком мало, чтобы выразить чувства, которые меня обуревают».

Три дня спустя Гудериан сообщил Гитлеру, что он со своими танками дошел до Понтарлье. Изумленный быстротой продвижения своих войск, Гитлер запросил телеграфом, не ошибка ли это, «вероятно, имеется в виду Понтайе-сюр-Сон?», и в ответ «король танков» Гейнц Гудериан телеграфировал ему: «Никакой ошибки. Лично нахожусь в Понтарлье на швейцарской границе». Оттуда он двинулся на северо-восток и вклинился с тыла в линию Мажино. Оборонительный вал Франции пал почти без боя.

Начав 10 мая 1940 года вторжение в Бельгию, Нидерланды и Францию, вермахт в течение месяца разгромил французские войска, обратив в бегство британские экспедиционные части. Но больше всего исходу кампании удивлялись участники Первой мировой войны: их поразила низкая боеспособность французской армии и несостоятельность ее командования. Гитлер тоже был поражен этим, и уже 18 июня ему передали желание французов заключить перемирие. Фюрер повелел участвовать в первом заседании главнокомандующим трех видов войск вермахта, а также Кейтелю и имперским министрам Гессу и фон Риббентропу.

Гитлер уже давно представлял себе сцену реванша над Францией, и теперь его обуревало желание сыграть в ней историческую роль. По его приказу через пролом в стене музея вывезли тот самый железнодорожный вагон, в котором было подписано унизительное для Германской империи перемирие, и установили этот вагон в Компьенском лесу на той самой лужайке, где он находился в 1918 году, а памятник с поверженным немецким орлом был задрапирован полотнищем.

21 июня 1940 года около трех часов дня в Компьен прибыл Гитлер в сопровождении высших военных и гражданских чинов рейха. Выйдя из автомобиля, он направился сперва к гранитному монументу в центре площадки, на мемориальной плите которого было начертано: «11 ноября 1918 года здесь была побеждена преступная гордость Германской империи, поверженной свободными людьми, которых она пыталась поработить».

Гюнтер Келлер, снимавший на свою ручную кинокамеру это историческое событие, записал позже в своем дневнике о впечатлении, которое произвел на фюрера этот памятник разгрома кайзеровской Германии: «Подойдя к монументу, Гитлер остановился перед ним, широко расставив ноги и подбоченившись. Молча прочитав надпись, он, всем своим видом изображая крайнюю степень презрения, прошелся по мемориальной плите. При этом его лицо выражало не только презрение, но и злость, вызванную, вероятно, тем, что он не мог стереть одним пинком своего сапога эту вызывающую надпись».

Отдав приказ снести памятник, Гитлер вошел со свитой в исторический вагон и уселся в то самое кресло, в котором двадцать два года назад восседал французский маршал Фош. Через несколько минут в вагон ввели французскую делегацию, и Кейтель начал зачитывать условия перемирия.

После оглашения преамбулы текста перемирия Гитлер и сопровождавшие его лица демонстративно вышли из вагона и сразу отбыли. Переговорами, затянувшимися до 22 июня, продолжил руководить Кейтель. Все было организовано так, чтобы как можно сильнее унизить поверженных французов. Им было заявлено, что немецкий проект перемирия является окончательным и должен быть принят или отвергнут как единое целое.

В ночь с 24 на 25 июня о заключении перемирия было объявлено по радио. Во Франции огромная масса беженцев, запрудившая все дороги, начала возвращаться в родные места. Гитлер использовал это время для нескольких поездок по оккупированной Франции. Он посетил район боев Первой мировой войны и обелиск павшим у Лангемарка, а также другие памятные с тех времен места. Вместе с двумя однополчанами по той войне фюрер побывал на своих старых позициях неподалеку от Реймса. Затем он неофициально вылетел в Париж, где провел лишь несколько ранних утренних часов. В свою свиту он включил людей, разбирающихся в искусстве, в том числе Альберта Шпеера, Арно Брекера и архитектора Германа Гислера.

Прямо с аэродрома Гитлер направился в Гранд-опера и, гордый своими познаниями, сам был гидом в экскурсии по зданию театра. Потом его кортеж проехался по Елисейским Полям, задержался у Эйфелевой башни. В Доме инвалидов Гитлер долго простоял перед гробницей Наполеона, после чего высказал пожелание перевезти саркофаг сына Наполеона, герцога Рейхштадского, из Парижа в Вену. Повосхищавшись ансамблем площади Согласия, он поехал вверх на Монмартр, где назвал уродливой церковь Сакре-Кер. Поездка заняла всего три часа, но Гитлер назвал ее «сбывшейся мечтой его жизни».

В начале июля Берлин приветствовал своего фюрера бурей восторга, морем цветов и колокольным звоном. На улицах везде реяли флаги со свастикой, вывешенные из окон и развевающиеся на крышах. Жители Берлина пребывали в полнейшей эйфории. Самому фюреру триумфальное завершение французской кампании принесло и без того уже не знавшее удержу чувство самоуверенности в своем предназначении.

Спецпоезд Гитлера прибыл на Анхальтский вокзал, где его в полном составе ожидало имперское правительство. Геринг произнес несколько глубоко взволнованных слов приветствия. Фюрер обошел фронт почетного караула и затем, стоя в открытом автомобиле, под возгласы невероятного восторга и аплодисменты высыпавших на улицы берлинцев проехал в рейхсканцелярию по сплошному ковру из цветов. На Вильгельмплац стояли огромные толпы, своими нескончаемыми выкриками люди заставляли его во второй половине дня не раз выходить к ним на балкон. Для чествования Гитлера в имперскую канцелярию прибыло огромное число посетителей — министров, гауляйтеров и прочих нацистских бонз. Генералы вермахта на этих торжествах не присутствовали.

Отсняв проезд Гитлера по ликующему Берлину, Гюнтер направился прямо к Остеру домой, где застал его в состоянии тягостной озабоченности и напряжения.

— После наступления Гитлера на западе лорд Галифакс заявил моему человеку в Ватикане, что союзные державы больше не выражают готовности пойти на контакт с германским Сопротивлением и он, мол, начинает сомневаться в том, что среди немцев вообще существуют порядочные люди, которым можно доверять, — объяснил Остер причину своего мрачного настроения.

— Ну и черт с ним, с этим Галифаксом! — отмахнулся Гюнтер. — Толку нам от этого Запада все равно никакого. Франция сдалась фактически без боя, а британская армия еле ноги унесла на свой любимый остров. Так что борьба с режимом — это наше внутреннее дело и на чью-то помощь извне нечего и надеяться.

— Согласен. Но сейчас мы оказались в ситуации, когда любой вариант развития событий повлечет для нас весьма негативные последствия. Победа Гитлера усилит нацистский режим как в Германии, так и на захваченных европейских территориях. Поражение отдаст Германию на растерзание победителей. Такой вот выбор — между молотом и наковальней.

— Мне сегодня ясно одно: армия и народ поддержат переворот лишь в том случае, если из-за Гитлера им придется вкусить горечь поражения.

— Активное использование армии в ходе переворота невозможно без согласия на это высшего военного руководства. И побудить их к действиям можно лишь единственным путем — поставить перед свершившимся фактом устранения Гитлера. Поэтому вопрос о покушении на фюрера для нас теперь главный. Я, во всяком случае, других способов свержения нацистского режима, кроме как убить Гитлера, не вижу! — убежденно произнес Остер.

— Фюрера охраняют так, что организовать успешное покушение на него просто нереально. И ты сам это прекрасно знаешь, — заметил Гюнтер. — Но даже если Гитлера каким-то образом удастся устранить, вряд ли это приведет к свержению нацистского режима. Главой Третьего рейха автоматически станет преемник фюрера Геринг, которого наверняка поддержит люфтваффе. Да и верное Гитлеру кригсмарине тоже будет на стороне преемника фюрера, а не оппозиции. Так что очень сомнительно, что убийство Гитлера подвигнет высшее руководство вермахта использовать армию для переворота.

— Ты прав, к сожалению, — сказал Остер. — Люфтваффе и военный флот не поддержат переворот. Геринг же единственный человек из ближайшего окружения Гитлера, который мог бы претендовать на популярность среди немцев. И если бы он возглавил правительство, это придало бы перевороту видимость законности. Его личная моральная нечистоплотность, коррумпированность и циничная беспринципность отчасти компенсируется тем, что он всегда был сторонником достаточно взвешенной внешней политики и противником наступления на западе, хотя открыто бросить вызов фюреру не рискнул бы. И когда в оппозиции обсуждался вопрос, с Герингом или без него, все были согласны лишь в том, чтобы предоставить Герингу выбор: поддержать военный переворот или нет можно будет лишь после его успешного завершения.

— Так, может, стоит уже сейчас попробовать выйти на Геринга? — предложил Гюнтер. — Я, кстати, знаком с его младшим братом Альбертом. Он ненавидит Гитлера и национал-социализм, и, когда нацисты пришли к власти, Альберт демонстративно отправился в добровольное изгнание в Австрию, а потом помог многим людям уехать из Германии. И хотя Герман Геринг называет своего младшего брата «паршивой овцой» за его антинацистские взгляды, у них сохранились теплые семейные отношения. Более того, нацист Геринг, зная, что Альберт помогает евреям, просит его только о том, чтобы он был с этим поосторожнее. А когда сам Герман столкнулся с проблемой, связанной с «еврейским вопросом» — при назначении своего заместителя, у которого мать была немкой, а отец оказался евреем, — он просто заявил: «Кто здесь еврей — в люфтваффе решаю я!», — и вопрос был закрыт. И если выбирать из двух зол, то Герман Геринг меньшее зло, чем фанатичный антисемит Гитлер.

— Я наслышан об Альберте Геринге. В гестапо на него собрано целое досье, а его старший брат Герман Геринг только успевает выпутывать младшего из неприятностей, в которые тот постоянно попадает. Чего только стоит история о том, как младший Геринг в знак протеста против издевательства штурмовиков над пожилыми еврейками, которых под улюлюканье толпы заставили отскребать булыжники венской мостовой, взял щетку у одной из женщин, опустился рядом с ними на колени и начал скрести сам. Не каждый решится бросить такой вызов головорезам СА. Геринг, не Геринг — штурмовики разбираться бы не стали и запросто могли избить и арестовать любого, кто станет на их пути. И только родство с рейхсмаршалом Герингом спасает пока Альберта от гестапо. А что касается самого рейхсмаршала, то делать серьезную ставку на него не стоит. Генералы настроены против главнокомандующего люфтваффе очень враждебно из-за высокомерия и пренебрежения, с которым Геринг относится к другим видам вооруженных сил. И когда Гальдер был готов пойти на переворот, если Гитлер не откажется от планов наступления, он предложил, чтобы в число тех ведущих нацистов, кого следовало уничтожить, помимо Гитлера и Риббентропа, был также включен и Геринг. А его младший брат Альберт, безусловно, заслуживает уважения, — признал Остер.

— Пока что наши генералы лишь слепо выполняют приказы Гитлера. И теперь, после молниеносной победы над Францией, они смотрят на фюрера как на гениального полководца и ни о каком перевороте больше не помышляют, — раздраженно бросил Гюнтер.

Остеру возразить было нечего.

* * *

После победоносного похода на запад Гитлер проводил вечера в Берлине, как и прежде, со своим застольным обществом, но без просмотра кинофильмов. Лишь изредка имперское министерство пропаганды присылало какой-нибудь еженедельный киножурнал, и Гитлер смотрел его еще без звукового сопровождения, а дежурный офицер читал ему с приложенного листка подготовленный текст фонограммы. Фюрер имел обыкновение вносить в этот текст свою правку. Военную кинохронику, подготовленную отделом пропаганды вермахта, Гитлер, как верховный главнокомандующий, смотрел с особым интересом.

Поскольку на повестке дня была война с Англией, лейтенанту Гюнтеру Келлеру поручили снять специально для фюрера воздушный налет люфтваффе на Лондон. Причем киносъемку он должен был вести из кабины двухместного пикирующего бомбардировщика-штурмовика «Юнкерс-87» «штука» с позиции стрелка-радиста, вращающееся сиденье которого спина к спине располагалось за креслом пилота.

Даже по сравнению с высокими стандартами для боевых летчиков к пилотам, летавшим на «штуках», предъявлялись особые требования. При выходе из пике летчик и стрелок подвергались огромным перегрузкам, от которых кровь отливала от сетчатки глаз и мозга, что могло привести к временной слепоте и потере сознания. Во избежание катастрофических последствий «штука» была оснащена воздушными автоматическими тормозами под обеими консолями крыла для обеспечения вывода машины из крутого пике, даже если пилот потеряет сознание от перегрузок.

Для того чтобы в случае отказа автоматики летчик не забыл убрать воздушные тормоза при выводе самолета из пикирования, на «штуках» были установлены сирены. Приводимые в действие потоком набегавшего воздуха, они зловеще взвывали во время пикирования, при этом тональная высота звука увеличивалась с ростом вертикальной скорости, что позволяло пилотам на слух определять скорость пикирования. Своим пронзительным воем сирены также вносили замешательство в ряды неприятеля, оказывая на него сильное психологическое воздействие.

Этот небольшой одномоторный штурмовик, коршуном сваливавшийся на головы противника, ценили не только за то, что он нес смерть и разрушения. Не меньшее значение имела его способность вызывать панический страх у людей. Завывание на высокой ноте сирен, получивших прозвище «иерихонские трубы», наводило ужас, сея панику у населения, и нервировало даже самих немцев. Этот жуткий вой перекрывал крики раненых и грохот взрывов.

Особо эффектно проявили себя «штуки» с установленными на них «иерихонскими трубами» во время скоротечной французской кампании. В тылу у союзников тогда царила полная неразбериха. Дороги были забиты беженцами, сильно мешавшими передвижению британских и французских войск. В этой обстановке одного появления на горизонте характерного силуэта «штуки» с изогнутыми крыльями типа «перевернутая чайка», которые придавали пикирующему бомбардировщику вид стервятника, устремившего с неба на свою добычу, было достаточно, чтобы началась паника.

При этом сами зловещие крылатые машины были почти беззащитны перед английскими истребителями типа «спитфайр» или «харрикейн». «Юнкерс-87» «штука» имел небольшую скорость и низкую маневренность, и когда Геринг попытался уничтожить британский экспедиционный корпус на пляже Дюнкерка, «штуки» впервые встретили серьезное сопротивление в воздухе. Основные силы истребительной авиации Королевских ВВС сохранялись для обороны Британии, но теперь эскадрильи «спитфайров» или «харрикейнов» летели через Ла-Манш для перехвата немецких бомбардировщиков в районе Дюнкерка. Британские летчики-истребители могли действовать во Франции лишь короткое время, но они сумели выяснить, насколько уязвимы «штуки» в отсутствие достаточного сопровождения «мессершмиттов».

Пилот «штуки», совершающий вынужденную посадку в море, сталкивался с неприятной дилеммой. При соприкосновении с водной поверхностью неубирающиеся шасси сильно тянули нос самолета вниз, что делало гибель летчика почти неизбежной. А если экипаж прыгал с парашютами, то плотики и спасательное снаряжение оставались в кабине.

В битве за Британию главнокомандующий люфтваффе, зная об ограниченном радиусе действия своих истребителей, принял роковое для «штук» решение — использовать их в качестве стратегических, а не тактических бомбардировщиков по целям, расположенным в глубине территории Англии. Для такой роли «штуки» явно не подходили. С истребителями «спитфайр» и «харрикейн» они не могли сражаться на равных. «Штуки» уступали им в скорости, высотном потолке и вооружении. Кабина у них не имела броневой защиты. Пилотам английских истребителей эти слабости «иерихонских труб» были хорошо известны. И когда их удавалось застигнуть без сильного сопровождения немецких истребителей, то уничтожить этих малоскоростных и неповоротливых воздушных хищников для английских летчиков-истребителей не представляло особой проблемы. Пилоты Королевских ВВС больше всего любили такие встречи, которые они называли «вечеринка со “штуками”».

На такую «вечеринку» предстояло вскоре слетать Гюнтеру в качестве военного кинооператора вместо штатного бортового стрелка. Принимать участие в бомбардировках Лондона, от которых тысячами гибли мирные жители, у него не было никакого желания. Правда, не факт, что долететь до британского острова им позволят Королевские ВВС, великолепно проявившие себя в воздушной битве за Англию.

Так все и случилось. Английские истребители атаковали плотный строй «штук» еще на подлете к острову. Сначала поднятые по тревоге две эскадрильи «харрикейнов» и «спитфайров» расправились над Ла-Маншем с немецкими истребителями прикрытия, подбив с одного захода десяток «мессершмиттов», а затем устроили «вечеринку со “штуками”», расстреливая оставшихся без прикрытия Ю-87, как в тире.

Альпийскому стрелку Гюнтеру Келлеру, сидевшему спиной по направлению полета, ничего другого не оставалось, как начать отстреливаться из пулемета от заходившего им в хвост «харрикейна». При этом Гюнтер был совершенно спокоен, и ему даже в голову не приходило, что он может не выбраться из этой переделки живым.

Все оборонительное вооружение «штуки» состояло из двух курсовых пулеметов MG-17, смонтированных в консолях крыла, и одного пулемета MG-15 на турельной установке в задней части кабины. Атаковавший же их «харрикейн» был оснащен восемью неподвижно закрепленными авиапулеметами «браунинг», которые были отлажены так, чтобы пули из каждого ствола сходились в точке, расположенной примерно в ста сорока метрах впереди, и для стрельбы летчику надо было наводить на цель не стволы пулеметов, а сам самолет.

Несмотря на преимущество «харрикейна» в скорости, маневренности и огневой мощи, «штука» не была для него такой уж легкой добычей. Поскольку пулеметная лента у Гюнтера была заряжена зажигательными трассирующими пулями, он видел направление пулеметной очереди, и вести огонь у него получалось довольно метко.

Пилоту «харрикейна», чтобы подбить отчаянно огрызавшуюся «штуку», нужно было сблизиться с ней на прицельное расстояние, и пока английский летчик-истребитель наводил свой самолет на цель, Гюнтеру удалось одной из очередей попасть ему в двигатель. Секундой спустя он заметил, как в воздух взлетел большой кусок металлической обшивки, а потом из двигателя потянулся черный дымок, сквозь который прорывались ярко-желтые язычки пламени. Подбитый истребитель качнул крыльями и начал терять высоту, беззвучно планируя. Из кабины объятого пламенем «харрикейна» летчик хладнокровно вылез на крыло и спрыгнул с него, закувыркавшись в воздушном потоке, а через мгновение его парашют раскрылся над водами Ла-Манша.

Гюнтер смотрел на него через прозрачный люк в полу кабины. Не верилось, что он в самом деле сбил британский истребитель. Но он испытал огромное облегчение, увидев раскрывшийся купол парашюта английского летчика. Это был честный бой, в котором англичанину повезло меньше, чем экипажу «штуки».

Когда Гюнтер, проводив взглядом парашют сбитого летчика, огляделся, то увидел, что повсюду над ними кружили «харрикейны» и «спитфайры». Они пикировали, взмывали вверх и переворачивались в воздухе на боевом развороте.

Пытаясь уйти от них, пилот «штуки» лейтенант Прейслер направил свой штурмовик прямо на черневшую перед ними грозовую стену. Пара «спитфайров» ринулась было наперерез, но вставший на их пути грозовой фронт охладил их пыл, и они милостиво позволили «штуке» исчезнуть в чернильном облачном слое.

Несколько секунд лейтенант Прейслер пилотировал свой самолет в кромешной тьме. За стеклом кабины лишь были слышны свист и удары ветра. Время от времени вспыхивала молния, освещая все вокруг. От сотрясавших кабину яростных порывов ветра корпус «штуки» дрожал. Земли не было видно, и не было горизонта, по которому летчик мог бы выровнять самолет. Игла индикатора вертикальной скорости прекратила колебаться. Шарик со стрелкой, которая указывает на позицию самолета по отношению к его продольной и поперечной оси, прижало к краю шкалы. Индикатор скорости показывал, что с каждой секундой самолет движется все быстрее, и было ясно, что они пикируют почти вертикально. При такой скорости пикирования до катастрофы им оставалось всего несколько секунд.

Мерцающие вспышки молний пронзали темень, делая полет по приборам еще более трудным. Прейслер обеими руками тянул на себя ручку управления, чтобы перевести самолет в горизонтальное положение. Однако, несмотря на все его усилия, вывести «штуку» из отвесного пикирования никак не удавалось. Самолет продолжал неотвратимо терять высоту, и Гюнтер обреченно подумал, что это уже все, конец, ведь они могут разбиться в любой момент. Но нет, полет продолжался, и «штука» стала даже понемногу набирать высоту. Этого было достаточно, чтобы Прейслер вывел самолет из самого нижнего облачного слоя. И они снова увидели дневной свет!

Через пятьдесят пять минут они благополучно вернулись на базу, и Гюнтера буквально трясло от мысли, что он побывал в настоящем аду. Отснятые им кадры воздушного боя люфтваффе с Королевскими ВВС, в котором последние одержали убедительную победу, показывать фюреру не стали.

За сбитый вражеский истребитель над Ла-Маншем лейтенанта Гюнтера Келлера наградили квалификационным нагрудным знаком «Стрелок и бортрадист», и еще за проявленный героизм при выполнении боевого задания ему был предоставлен внеочередной двухнедельный отпуск. Героем себя Гюнтер, правда, не считал, но от отпуска отказываться не стал. Только вот провести его с невестой не получилось. Ирма не могла отлучиться из горной резиденции фюрера ни на минуту из-за того, что Гитлер, как назло, именно в эти дни приехал в Оберзальцберг, где он принял прибывшую с визитом итальянскую наследницу престола, приходившуюся родной сестрой королю Бельгии Леопольду III.

Так что помимо фюрера Ирме пришлось обсуживать и его гостью, итальянскую принцессу, которая вступалась перед Гитлером за своего брата, находящегося под домашним арестом в королевском замке Лакен.

Гюнтер познакомился с Леопольдом, когда тот еще не был королем. Кронпринц Леопольд и его король-отец Альберт I увлекались альпинизмом, и венценосных альпинистов часто можно было встретить на скалолазных маршрутах в Доломитовых Альпах. Отцу Леопольда страсть к экстремальным восхождениям стоила жизни. 17 февраля 1934 года бельгийский король Альберт I разбился насмерть, сорвавшись со скалы во время одного из восхождений около Марш-ле-Дам, и после гибели отца-альпиниста Леопольд вступил на престол. Став королем Бельгии, он продолжал покорять отвесные стены, и Гюнтеру довелось пройти с ним несколько скалолазных маршрутов в компании их общей знакомой Лени Рифеншталь.

Десятого мая 1940 года в Бельгию вторглись германские войска, но Леопольд принял командование бельгийской армией только 24 мая 1940, и через три дня без совета своих министров сдал армию немцам. Отказавшись от призыва министров покинуть страну вместе с правительством, Леопольд не хотел, чтобы его сочли дезертиром, и объявил себя военнопленным, заявив: «Что бы ни случилось, меня ждет та же участь, что и мои войска».

После капитуляции Леопольда британская пресса обзывала его «королем-предателем» и «Крысиным королем». Группа бельгийских беженцев в Париже разместила у статуи короля Альберта I послание, в котором его сын был назван «недостойным преемником». Премьер-министр Франции Поль Рейно обвинил Леопольда в измене.

Выступил с осуждением бельгийского короля и Уинстон Черчилль. В палате общин 4 июня 1940 года он возмущался тем, что король Леопольд внезапно, без предварительной консультации, без совета своих министров послал полномочного представителя к немецкому командованию и сдал свою боеспособную армию численностью почти полмиллиона человек, которая охраняла левый фланг союзников и, таким образом, держала открытым их единственный путь отхода к морю.

Гюнтер же считал, что его друг Леопольд, с которым он ходил в свое время в одной связке, менее всех виновен в том, что союзники потерпели на Западном фронте сокрушительное поражение. Англия и Франция сами позволили Гитлеру накопить силы для блицкрига в Европе. Вместо того чтобы ввести в бой свои дивизии, когда у союзников было подавляющее преимущество над вермахтом в сентябре 1939-го, франко-британское командование, дабы не беспокоить противника, не позволяло своим войскам проявлять какую-либо враждебность к немецкой армии, с которой они воевали как бы понарошку.

А что касается бельгийской армии, то в первые дни вторжения в Бельгию Гюнтеру самому довелось наблюдать, как солдаты полка СС разоружали выбросивших белый флаг бельгийских военных и любезно угощали их сигаретами. И по виду сдавшихся в плен бельгийцев, охотно хохотавших в ответ на отпускаемые немцами шуточки, никак нельзя было заключить, что они так уж сильно были удручены происходящим. Кто-то из них сказал эсэсовцу, что, дескать, они хорошо помнят, как плачевно все закончилось для Польши, и ни к чему устраивать подобное и здесь, в Бельгии. В общем, бельгийцы мало напоминали героических защитников своей страны. С таким войском бельгийский король просто обречен был капитулировать перед вермахтом, что он в конечном счете и сделал.

Что касается боеспособности французской армии, тупо сидевшей в окопах за «линией Мажино», то Гитлер изначально полагал, что французы ему ничем не страшны, но даже он не ожидал, что блицкриг на Западе дастся вермахту на диво так легко. Еще несколько лет назад немецкие генералы боялись французской армии как огня, и теперь молниеносный разгром англо-французских войск союзников воспринимался как личная победа фюрера. Гитлер взял руководство кампанией на себя и победил. И генералы поверили в то, что стратегия блицкрига позволит им за несколько недель одолеть и необъятный Советский Союз. Ведь все видели, что сталинские репрессии уничтожили командные кадры Красной армии, да и неудачная зимняя кампания 1939–1940 годов СССР против Финляндии, казалось, подтвердила крайне низкую боеспособность советских вооруженных сил.

Гитлер, исключавший возможность того, что маленькая Финляндия выдержит натиск советских войск, внимательно читал все сообщения прессы о событиях на этом театре военных действий и требовал от своих дипломатов в Москве и Хельсинки как можно больше и точнее докладывать о них. На протяжении последующих месяцев он с удивлением констатировал, что война эта не приносит русским никаких успехов. Симпатии фюрера были на стороне Финляндии, но он был вынужден проявлять сдержанность, ибо договор о союзе с Советской Россией заставлял его держаться нейтрально.

Сталин же, впечатленный успехами вермахта в Западной Европе, шел на серьезные уступки Гитлеру в оказании Третьему рейху всеобъемлющей экономической помощи. На вопрос германского правительства об удвоении поставок из СССР зерна, которые уже достигли миллиона тонн в год, советское руководство тут же изъявило готовность распечатать свои общегосударственные резервы, дабы полностью удовлетворить потребности нацистской Германии не только в зерне, но и в стратегическом сырье, необходимом для немецкой военной промышленности.

Гюнтера плодотворное сотрудничество Гитлера со Сталиным не удивляло. Несмотря на принципиальные различия коммунистической и национал-социалистической идеологии, у двух диктаторов было много общего. Они оба поднялись из низов до великих государственных деятелей и чувствовали себя по-своему связанными тем рангом, который присвоила им история.

Своим генералам Гитлер говорил: «В сущности, есть только три великих государственных деятеля во всем мире — Сталин, я и Муссолини. Муссолини — слабейший. Сталин и я — единственные, кто видит будущее».

И во время бесконечных застольных бесед Гитлер не раз подчеркивал, что к Сталину, безусловно, нужно относиться с должным уважением. Мол, в своем роде он просто гениальный тип, вроде Чингисхана. И если «бездарный, спившийся демагог» Черчилль — шакал, то Сталин — тигр. Особенно часто фюрер хвалил Сталина за «чистку», которую тот провел в Красной армии, и в расстреле маршала Тухачевского видел проявление сталинской дальновидности и проницательности.

Советский вождь, в свою очередь, тоже не скрывал своего уважения к нацистскому фюреру. И когда Гитлер в конце июня 1934 года устроил «Ночь длинных ножей» — кровавую расправу руками СС со своими старыми соратниками по партии и соперниками в борьбе за абсолютную власть, — Сталин отозвался о фюрере словами: «Гитлер, о, какой молодец! Вот как надо поступать с политическими противниками!»

Особенно поразила Гюнтера история, рассказанная ему свидетелями того, как советские власти выдали нацистам немецких и австрийских коммунистов-эмигрантов. Это был своего рода подарок Гитлеру, которым Сталин хотел показать, насколько серьезно он воспринимает их дружбу.

Из советских тюрем и исправительно-трудовых лагерей в срочном порядке были этапированы в Москву сотни немецких антифашистов, осужденных в СССР на длительные сроки во время сталинских репрессий. Под конвоем НКВД их доставили в Бутырку, где им предъявили новый приговор, предписывающий «немедленную высылку с территории Советского Союза». Затем всех заключенных эмигрантов-коммунистов численностью около пятисот человек посадили на поезд и привезли в Брест-Литовск, к демаркационной линии между СССР и Германией. На железнодорожном мосту через Буг их всех до одного передали людям в форме СС. Офицер СС и его коллега из сталинского НКВД при этом сердечно поприветствовали друг друга, как старые добрые друзья. И тщетно трое заключенных немцев умоляли офицера НКВД не отдавать их в лапы гестапо, поскольку они заочно были приговорены в рейхе к смертной казни. Офицеру НКВД было абсолютно плевать на то, что на той стороне моста этих несчастных ждала верная смерть, и всех троих обреченных за шиворот отволокли по мосту, где к ним подошли зловеще усмехавшиеся эсэсовцы.

Гюнтеру было искренне жаль людей, которые надеялись получить в СССР защиту от нацистского режима, но большевистский вождь охотно вернул их обратно Гитлеру. Иначе как подлостью этот поступок Сталина назвать было нельзя. Оба диктатора стоили друг друга, но в подлости и коварстве фюрер все же не знал себе равных.

21 декабря 1939 года по случаю сталинского юбилея он прислал в Москву официальную поздравительную телеграмму, опубликованную через два дня в газете «Правда»:

«Господину Иосифу Сталину. Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые искренние поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания, желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза. Адольф Гитлер».

Риббентроп от себя лично тоже поздравил господина Сталина: «Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетия мои самые теплые поздравления».

25 декабря 1939 года в той же газете были опубликованы ответы Сталина на поздравления нацистских лидеров:

«Главе Германского государства господину Адольфу Гитлеру. Прошу Вас принять мою признательность за поздравления и благодарность за Ваши добрые пожелания в отношении народов Советского Союза. И. Сталин».

«Министру иностранных дел Германии господину Иоахиму фон Риббентропу. Благодарю Вас, господин министр, за поздравление. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной. И. Сталин».

Дружбу между Германией и Советской Россией Гюнтер по-прежнему мог только приветствовать, но «скрепленная кровью» дружба господина Гитлера с господином Сталиным оказалась недолгой.

Когда Гитлер «искренне» желал доброго здоровья лично Сталину, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза, в его голове уже зрел вероломный план нападения на СССР, а вынужденную дружбу с советским вождем он называл «браком по расчету».

Германо-советский договор фюрер не рассматривал как гарантию мира на многие годы и опасался, что Сталин, этот большевистский Чингисхан, которого он охарактеризовал как человека умного и хитрого, просто хочет дождаться момента, когда германские силы окажутся ослабленными боями на западе, чтобы ударить вермахту в спину. Поэтому Гитлер считал, что русское наступление необходимо упредить как можно скорее, ибо у Германии сражаться на два фронта не хватит сил. Стратегический план его был такой: осуществить операции в двух главных направлениях — на север и юг Советской России, а после захвата Ленинграда и Ростова, зайдя обоими флангами, завершить ее разгром крупным наступлением с целью замкнуть кольцо окружения восточнее Москвы. Таким образом фюрер намеревался обескровить русских настолько, что они прекратят борьбу, а он сможет сосредоточить все силы для удара по Англии.

И хотя перед началом французской кампании главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и начальник генерального штаба Гальдер по различным поводам выражали свои опасения, дабы показать фюреру, что они против этой кампании, указания Гитлера по ведению войны с Советской Россией были восприняты ими без единого слова возражения и сомнения.

Вечно колеблющиеся генералы-заговорщики, опьяненные легкими победами в Европе, затевать переворот для предотвращения войны с Советским Союзом не собирались.

* * *

После нападения Германии на СССР Гюнтер Келлер, к тому времени уже обер-лейтенант, был отправлен на Восточный фронт и вместе со своей дивизией «Эдельвейс» прошагал пешком до Кавказа почти четыре тысячи километров.

К рассказу об этом трагически закончившемся для него военном походе Гюнтер приступил только после того, как изложил в своем дневнике все, что ему было известно о попытках военной оппозиции свергнуть Гитлера. Из-за нерешительности руководителей немецкого Сопротивления все они оказались безуспешными, но для него важен был сам факт, что в гитлеровском «тысячелетнем рейхе» нашлись праведники, которые готовы были, как дипломат Эрих Кордт, пожертвовать собственной жизнью, чтобы уничтожить Гитлера.

Свое участие в войне против сил Антигитлеровской коалиции Гюнтер оправдывал тем, что сражался он не ради фюрера, и даже не ради родной Германии, а только для того, чтобы защитить своих боевых товарищей и себя самого. При этом главным для него было не просто выжить, а остаться человеком в нечеловеческих условиях войны, верным себе и своим нравственным принципам.

Завершить предсмертную повесть о пережитых им событиях он надеялся до того, как замерзшие пальцы, уже с трудом удерживающие карандаш, перестанут его слушаться.

«…Все дальше и дальше, — собравшись с мыслями, записал он в своем дневнике, — по тридцать-сорок километров каждый день, в пыли и по жаре, в дождь, снег, мороз и ураганный ветер шли немецкие и австрийские егеря вглубь необъятной страны, которая никак не заканчивалась. Наконец командир дивизии генерал Хуберт Ланц объявил весть, радостную для сердец покорителей гор.

— Егеря! — воскликнул он. — Нас перебрасывают на Кавказ! Но до Кавказа нам предстоит пройти долгий и трудный путь».

Подобно огромной гусенице, извивалась колонна горнострелковой дивизии со своими повозками на местности, очень похожей на пустыню, но ввиду обещанных гор настроение у всех было приподнятым. Не жалея себя, все выбивались из сил, чтобы помочь лошадям вытащить наверх из песчаных осыпей доверху нагруженные повозки. Ведь их зовут горы!

После долгих дней изнурительного пешего похода егеря вышли к кубанской долине, где их пересадили на грузовики, и горные стрелки, которые целый год шли в обозе наступавших частей вермахта, стали теперь действовать как передовые отряды.

Доехав с ветерком до предгорья Кавказа, где уже ощущался благотворно влиявший на егерей горный воздух, они сделали короткую остановку в ожидании очередного приказа. Следующая их цель — город Микояна, Микоян-Шахар[17].

С холма альпийские стрелки в бинокли наблюдали за ведущей туда дорогой, забитой отступающими русскими. Командир передовой роты обер-лейтенант Хиршфельд и командир взвода лейтенант Пессингер вывели свои орудия на позиции и накрыли артиллерийским огнем колонну отступающего противника. Результат был опустошительным: развалины, пожары, подбитые тягачи, грузовики и легковые автомобили, трупы людей, окровавленные туши лошадей и коров. «Вот оно, лицо войны», — прокомментировал Гюнтер, снимая на кинопленку картину разорения и ужаса.

Дорогу после массированного артобстрела пришлось расчищать с помощью гусеничной техники, и сразу же было назначено передовое охранение для разведки впереди лежащей местности.

В отдалении виднелся Микоян-Шахар, в котором предполагалось устроить командный пункт дивизии. И тут со скал раздались выстрелы. Егеря спешились и прочесали местность. Лейтенанту Пессингеру пуля задела голову — только царапина. Повезло. Из своих укрытий стали медленно выползать партизаны. Они ругали Сталина и хвалили Гитлера. Егеря им не возражали. Они снова погрузились в машины и поехали дальше.

Когда «эдельвейсы» пришли на земли карачаевцев, к их изумлению, местное население приветствовало их как старых добрых друзей. Командир дивизии Хуберт Ланц до этого не раз бывал на Кавказе. Он хорошо говорил по-русски, изучил некоторые диалекты горцев, прекрасно знал многие перевалы и охотничьи тропы. Обаятельный и щедрый Ланц без проблем завязывал знакомства среди местного населения, что сослужило ему теперь хорошую службу. Местные жители охотно сообщали альпийским стрелкам все, о чем те спрашивали, и повсюду безо всякого страха воспринимали их появление.

Обнаружив место, где можно было форсировать реку Кубань по висячему мосту, «эдельвейсы» оказались уже в предгорье Кавказа. Горные леса и стремительные реки напоминали егерям их родные места в Баварских Альпах. От радушно принявших их горцев они узнали, что Сталин — их злейший враг и что они считают немцев своими освободителями. Когда альпийские стрелки прибыли в долину Учкулан, вокруг их командира Хиршфельда собралась вся деревня. Они советовались, как им быть дальше. Всего несколько часов назад, прежде чем уйти в густые леса, отступающие русские взорвали единственный мост, без которого никак нельзя было обойтись.

За короткое время альпийские стрелки успели крепко сдружиться с жителями этой деревни. На собрании под предводительством старосты деревни было решено немедленно восстановить мост, чтобы егеря могли хоть как-то перейти реку и попытаться настичь отступающих красных.

Карачаевцы восстанавливали мост вместе с горными стрелками дивизии «Эдельвейс», как будто всю свою жизнь они были товарищами в горах, а в это время женщины готовили для них обед.

Все егеря были счастливы, что они наконец-то вырвались из жарких степей. Здесь начиналась уникальная в своем роде высокогорная военная экспедиция, цель которой — взойти на высшую точку Кавказа гору Эльбрус, и Гюнтер загорелся снять об этой экспедиции целый фильм.

Опережая остальные части дивизии на сто пятьдесят километров, передовой отряд «эдельвейсов» поднимался в горы. Берен Зепп, один из их лучших охотников, застрелил в лесу медведя, и егерям довелось полакомиться медвежатиной, одновременно любуясь красивейшей вершиной Белала-Кая, которую они называли Матерхорн Кавказа. Старая мельница, расположенная прямо в лесу, послужила им промежуточной базой.

На их пути появлялось все больше трех- и четырехтысячников — Домбай-Ульген, Софруджу и ледовые поля вдали. Дальше они пошли по течению реки Кубань, берущей свое начало от слияния рек Уллу-Кам и Уллу-Езень, вытекающих из-под ледников на склонах Эльбруса. В живописной долине Учкулан им постоянно встречались стада. На одном из альпийских лугов, на высоте тысяча двести метров над уровнем моря, егеря разбили свой первый экспедиционный лагерь. Эта местность напоминала им альпийские луга Баварии, и они почти забывали о том, что их родные горы очень далеко.

Всю их поклажу тянули на себе маленькие ослики. Егеря знали, что, если вдруг ослик ни с того ни с сего заупрямится и не захочет идти дальше, его не сдвинет с места ни одна пожарная дружина, — тут помогут лишь терпение и ожидание, пока длинноухий упрямец сам не захочет идти.

Когда егеря добрались до первого большого поселения в долине, многим мужчинам, которых они встречали по дороге, было более ста лет, ведь на Кавказе проживало больше долгожителей, чем в каком-либо другом уголке земли. Как и в любой отдаленной от мира горной местности, дома людей здесь были так же просты и непритязательны, как они сами. Примечательным было то, что, несмотря на свою бедность, люди эти были удивительно гостеприимны. Их отношение к чужеземцам трогало Гюнтера своей искренностью. Прежде надо уважить гостя, а уж потом думать о себе.

На следующее утро егеря отправились на высокогорье, причем весь их обоз был размещен на свободных арбах местных жителей. Так они поднялись до истоков реки Кубань, берущей свое начало в ледниках. На высокогорном пастбище, расположенном на высоте двух тысяч метров, егерей окружили удивленные пастухи, принявшие их за туристов, которым нужно переночевать.

Экспедиция по чужим странам, где не удалось превратить аборигенов в друзей, неважно в какой точке мира, обречена на провал. «Эдельвейсам» в этом отношении повезло. Они легко заводили дружбу с горцами, и те относились к егерям как к гостям и предоставляли им еду и кров. А большего альпийским стрелкам и не надо было. Дрова — чтобы готовить, проточная вода — чтобы пить и умываться, пусть даже ледяная, открытый огонь в номере «отеля», дым от которого уходит через дыру в крыше. Покуривая свои любимые трубки, егеря вспоминали оставшуюся далеко позади Баварию. Талая вода, сбегающая со скал, предвещала близость ледников, а путь вел их все выше, мимо зарослей рододендронов до сказочного луга, откуда открывался вид на Эльбрус.

На высоте две тысячи восемьсот метров егеря разбили свой последний лагерь в долине Учкулан, где остановились на два дня для акклиматизации. В дни отдыха каждый делал что хотел. Одни брились, пытаясь приобрести цивилизованный вид, другие подгоняли высокогорное снаряжение, которое очень скоро им понадобится, а кто-то разбирался с дырками в носках при полном отсутствии швейных принадлежностей. Неудивительно, что в таких довольно благоприятных условиях все получалось как надо.

На исходе третьего дня егеря вынуждены были закончить пребывание на этом высокогорном курорте. Вместе с вьючными животными они стали подниматься по бесконечным каменным насыпям к перевалу. При этом дивизионный вымпел с изображением цветка эдельвейса всегда был с ними.

Высота перевала три тысячи девятьсот метров. Они вышли на заданный уровень первой высотной отметки, где давно ожидаемые ледовые поля предстали в своем сверкающем серебром наряде. Над ледником возвышалась знаменитая Ушба, на которую до войны много раз поднимались немецкие альпинисты.

Чтобы пройти ледник, егеря переобулись в трикони — горные ботинки со стальными зубчатыми набойками на подошвах. Славных же осликов, смиренно тащивших поклажу до самого ледника, пришлось оставить и дальше весь экспедиционный груз нести на себе. Чем выше поднималось солнце, тем рыхлее становился наст на ледяном покрове и все труднее в разреженном воздухе высокогорья было обходить коварные расщелины с двадцатикилограммовой ношей за спиной. Все чаще егерям приходится останавливаться на привал.

В долине извечных льдов выступали темные спины морен. Там на осыпи сверкал на солнце обитый листами оцинкованного железа высокогорный трехэтажный отель, по форме напоминавший дирижабль, а рядом с ним вился гостеприимный дымок от костра. Кажется, до него рукой подать. И все же, прежде чем они добрались до этого «дирижабля», который русские назвали «Приют Одиннадцати», прошло несколько часов. Расстояние на высокогорье обманчиво, особенно если альпинисты уже здорово устали после многочасовых переходов по леднику.

Когда отряд альпийских стрелков под командованием гауптмана Хайнца Грота, выбиваясь из последних сил, дошел до перевала, где их ожидал долгожданный приют, откуда-то сверху раздался оклик на немецком языке, а вскоре появился егерь из разведгруппы и, задыхаясь, сообщил, что приют занят русскими. Грот должен был любой ценой овладеть «дирижаблем», поскольку от этого зависел успех всей операции. Идти в атаку на эту твердыню по льду с его небольшим отрядом было невозможно. «Приют Одиннадцати» господствовал над ледниковым плато, и здесь он бы не смог добиться успеха даже с целым батальоном горных стрелков. Силой ничего от русских не добиться, да и применение оружия для альпиниста Грота было непривлекательным делом. Тогда он вспомнил, что у него есть белое полотенце. Он привязал его к ледорубу и, подняв над головой, пошел наверх, к приюту. Спотыкаясь от голода, жажды и усталости, Грот в страхе думал: чем же все это закончится?

Неожиданно, буквально через несколько десятков шагов, он оказался перед пулеметным гнездом, сооруженным из кучи камней. Двое красноармейцев монголоидной внешности навели на него дуло пулемета, но стрелять не стали. Оставив пулемет без присмотра, красноармейцы взяли наизготовку свои винтовки с примкнутыми штыками и повели пленного Грота к комплексу хижин рядом с «дирижаблем». Там его встретил советский лейтенант с двумя солдатами-узбеками. Они были невероятно удивлены появлению под Эльбрусом неизвестного немецкого офицера, ведь, по их представлению, линия фронта находилась где-то очень далеко, за пределами границы гор.

Допрашивали гауптмана Грота трое русских — советский лейтенант и двое гражданских — зимовщик-наблюдатель и радист. Никто из них не понимал по-немецки, и Грот горько сожалел о том, что ни в школе, ни за целый год войны в России он не изучил язык своих противников. По счастливому стечению обстоятельств при нем был офицерский планшет. Он попросил русских набраться немного терпения и начал чертить на бумаге красным и голубым цветом. Активно жестикулируя, Грот пытался втолковать внимавшим ему русским, что они окружены превосходящими силами немецких вооруженных сил и что он, как парламентер, имеет исключительно мирные намерения и уполномочен предложить им единственно возможный вариант — отход вниз в Баксанскую долину. К своему удивлению, он был понят.

Началось оживленное обсуждение, и после недолгого совещания лейтенант, метеорологи и повариха Зоя ушли в сторону Баксаны. Четверо красноармейцев-узбеков решили остаться. С винтовками, взятыми наизготовку, они окружили Грота. От отчаяния тот дико заорал на них, чтобы они дали ему поесть, но их непроницаемые лица оставались совершенно безучастными. Тогда он слегка схватил стоявшего ближе всех к нему узбека за руку и повел его, пораженного и несопротивляющегося, к входной двери в хижину, над которой дымилась труба.

Обостренный инстинкт не обманул Грота — это была кухня. И то, что он там нашел, превзошло не только его ожидания, но и ожидания сопровождавших его узбеков, лица которых вытянулись от удивления. На плите стоял огромный котел с кипяченой водой, рядом на столе были продукты, чайник, мешок сахара, жиры и огромная кастрюля с наваристым супом.

Утолив жажду и голод, Грот осмотрел «дирижабль». На первом этаже находились кухня, душевые комнаты и складские помещения. На втором и третьем этажах были жилые помещения. Комнаты были оборудованы откидными двухъярусными полками вагонного типа. Для хранения личных вещей и снаряжения имелись сундуки. Стены и потолки были отделаны линкрустом, а паркетные полы покрыты лаком. Под потолком светили люстры. Имелось центральное отопление, работали водопровод и канализация. На втором этаже была оборудована просторная столовая на пятьдесят человек.

В складских помещениях Грот обнаружил зимнее и летнее альпинистское снаряжение в большом количестве, много съестных припасов, которыми можно было кормить целую роту в течение нескольких месяцев. Среди прочего он нашел карты Эльбруса, которые были очень кстати. Из них он узнал, что «Приют Одиннадцати» находится на высоте четыре тысячи двести метров над уровнем моря.

Обосновавшись со своим отрядом в приюте, имевшем статус самой высокогорной гостиницы Европы, Грот взял себе в помощники самого крепкого узбека. Это был садовод из окрестностей Ферганы. Остальные трое узбеков тоже охотно помогали егерям, и, само собой разумеется, они получали такое же продуктовое довольствие, как и все альпийские стрелки.

«Приют Одиннадцати» стал для «эдельвейсов» альпинистским военным пристанищем. Хижина, в которой жила семья метеорологов, была расположена выше на сто пятьдесят метров. Здесь на высоте четыре тысячи триста пятьдесят метров егеря устроили самую высокую пулеметную позицию Второй мировой войны. Ствол пулемета указывал точно на Ушбу.

Хижина метеорологов была выбрана Гротом в качестве исходного пункта для штурма Эльбруса. Егеря назвали свою новую базу «Хижина Эдельвейс». На письменном столе в метеостанции он обнаружил целую библиотеку: поэмы Пушкина, повести Гоголя, драмы Островского и романы Лермонтова. Но все они были на русском языке, и Грот мог прочитать только их названия и фамилии авторов. Дома у него тоже была собрана библиотека русских писателей в немецком переводе. Особенно ценил он поэзию Пушкина и всю войну не расставался с маленькой потрепанной, но очень дорогой для него книгой со стихами великого русского поэта, у которого, как он считал, есть ответы на все вопросы.

Условия фирна и погоды для совершения восхождения на Эльбрус были довольно благоприятные, но Грота беспокоило то, что он должен отобрать в штурмовую группу людей, которые уже три года не были на такой высоте. Какие-либо другие трудности, которые он предполагал встретить в Приэльбрусье, не подтвердились. Так что проблема заключалась только в акклиматизации егерей и непредсказуемой погоде. Определение времени штурма было представлено командованием дивизии на его усмотрение.

Вечером Грот по радио был извещен о появлении двух батальонов русских в верхней части Баксанского ущелья и получил приказ из дивизии — продвинуться вглубь Баксанского ущелья, но в то же время иметь в виду и штурм вершины Эльбруса. Грот доложил, что выполнить эти две задачи его группой, едва насчитывавшей пятьдесят человек, невозможно. Вечером того же дня егеря в бинокли могли наблюдать, как по фирновым полям под перевалом Донгуз-Орун двигалось в сторону Баксанского ущелья несметное количество огоньков, что подтверждало прибытие подкрепления, присланного русским с юга.

В час ночи Грот решился с группой в количестве четырнадцати наиболее подготовленных егерей выйти на штурм вершины. Гюнтера включили в эту группу как кинооператора. Погода начинала портиться. Видимость упала до нуля, и густой туман вынуждал егерей держаться ближе друг к другу. Тот, кто в таком непроглядном тумане отстанет от других, мог пропасть окончательно. Туман — злейший враг альпинистов, моряков и летчиков. Ветер стремительно усиливался, а плотные клочья облаков сгущались, и Грот принял решение вернуться в приют.

По рации, питание которой обеспечивал генератор с ножным приводом, он вынужден был сообщить командованию, что восхождение на Эльбрус пришлось прекратить из-за ухудшения погодных условий.

Оставшиеся в «Приюте Одиннадцати» узбеки оказывали егерям посильную помощь — готовили еду и выполняли бо́льшую часть работы по уборке и обслуживанию хижин. Основной же отряд егерей разместился в палатках на перевале, в любое мгновение ожидая нападения русских с ледника Азау. Разбушевавшаяся снежная буря затрудняла всякую видимость, и русские могли подобраться к ним незамеченными, поэтому у каждого егеря оружие было наготове даже днем.

В середине дня пришло радиосообщение о том, что скорейшее восхождение на вершину крайне необходимо, так как с севера отборное подразделение горных стрелков войск СС собиралось вырвать у «эдельвейсов» Эльбрус из-под носа.

Уступать честь покорения Эльбруса егерям СС гауптман вермахта Грот не собирался. К вечеру буря и снегопад утихли. В середине ночи начал дуть теплый ветер, без осадков, но в два часа ночи с запада опять начали накапливаться густые черные тучи. Вопреки благоразумию Грот приказал своей штурмовой группе из шести связок по три человека в каждой готовиться к выходу.

Наверху, у приюта Пастухова, расположенного на высоте Монблана, они встретили рассвет. В связи с неблагоприятной погодой и недостаточной акклиматизацией Грот, трезво рассудив, что если бы русские намеревались на них напасть, то не поперлись бы через вершину, решился идти на Эльбрус без оружия. Винтовка или автомат с патронами весили около пяти килограммов и на высоте более пяти тысяч метров превращались в непосильную ношу. На вершине же они могли встретить лишь конкурентов из СС, против которых оружие им не понадобилось бы.

Как позже выяснилось, опасения насчет эсэсовских егерей оказались напрасными: из-за снежной бури те отказались от своего намерения идти на штурм. Грот же со товарищи, несмотря на разразившуюся в семь утра сильную бурю, с ожесточением пробивался через свежевыпавший снег, который становился все глубже. На высоте пять тысяч метров в вязком снегу егеря проваливались по колено и останавливались отдышаться через каждые сто шагов.

На седловине они обнаружили деревянную хижину, в которой нашли драгоценную смесь из меда и сгущенного молока. Подкрепившись найденными в хижине припасами, штурмовой отряд продолжил восхождение. Грот разрешил двоим узбекам-носильщикам, больше всех страдавшим от горной болезни, вернуться в приют. Сам он вышел вперед. С каждым шагом из-за разреженного воздуха двигаться становилось все труднее и труднее. Ураган завывал над ледяным гребнем. В ход пошли ледорубы. Летящие ледяные кристаллы в кровь рассекали лица. Отриконенные ботинки держали хорошо, и для экономии сил горные стрелки пошли на вершину без веревок.

На вершине Эльбруса Гюнтер заснял, как егерь с трудом втыкает в снег вымпел дивизии «Эдельвейс». До наступления ночи покорители Эльбруса вернулись на базу, потеряв, правда, на спуске одного участника восхождения — отличного и опытного альпиниста обер-ефрейтора Увергера. Проведенные в течение ночи поиски оказались безрезультатными, и пропавший явился только к завтраку: он заблудился и провел ночь на седловине в палатке.

Поскольку из-за метели качество отснятого материала было невысоким, для запечатления нужных для отдела пропаганды кадров Гюнтеру пришлось еще раз взойти на заоблачную вершину под руководством все того же Грота. Погода в тот день выдалась превосходной, но после довольно продолжительного отдыха на седловине Эльбруса ветер и холод начали усиливаться. Порывы ветра вздымали облака снежинок и кристаллов льда высоко над их головами, так что порой совсем ничего не было видно вокруг. Гюнтер то и дело засовывал под куртку свою маленькую примитивную кинокамеру, чтобы она не замерзла. И камера не подвела, хотя его кожаные перчатки постоянно примерзали к ее металлическому корпусу.

Наконец после нескольких часов изнурительного подъема альпийские стрелки из «Эдельвейса» вышли на предвершинное плато. Для показухи они выстроились в колонну. Один из восходителей нес навстречу ветру развернутое как на параде знамя со свастикой. Так, со знаменосцем впереди они достигли вершины и закрепили там на деревянной треноге военный флаг Третьего рейха, который вскоре после их ухода разорвало в клочья бушующими над пиком ветрами.

Когда Гитлеру сообщили о том, что отряд немецких горных стрелков покорил гору Эльбрус, главный пик Кавказа, и водрузил на вершине немецкий военный флаг, тот пришел в неописуемую ярость. Он бесновался так, как будто это восхождение сорвало план всей его военной кампании.

— Я приказал сосредоточить все усилия на Сухуми! Где Сухуми и где Эльбрус?! — гневно вопрошал разъяренный фюрер своих штабных генералов, никак не ожидавших от него такой реакции на это знаменательное вроде бы событие.

Гитлер потом еще несколько дней кряду перед всем и каждым всячески поносил «этих чокнутых альпинистов», которых следовало бы отдать под военный трибунал за то, что в разгар войны эти придурки решили поупражняться в альпинизме.

Неприязнь к альпинизму и горнолыжному спорту возникла у Гитлера еще со времен его молодости, когда он сам совершал несложные горные походы. «Будь моя воля, — говорил он, — я запретил бы эти виды спорта, так как они изобилуют несчастными случаями. Разумеется, именно из таких дураков пополняются новобранцами наши горные войска». И когда эти «дураки из горных войск» зачем-то поперлись покорять Эльбрус, вместо того чтобы прорываться к бакинской нефти, его возмущению не было предела. И только когда в немецких газетах появились фотографии альпийских стрелков с германским флагом на вершине Эльбруса, а во всех кинотеатрах рейха стали крутить хронику, запечатлевшую всех участников восхождения, и «чокнутые альпинисты» с подачи Министерства пропаганды превратились в национальных героев, Гитлер сменил гнев на милость. Отряд гауптмана Грота в полном составе наградили Железными крестами, а также специальными жетонами с изображением Эльбруса и надписью «Пик Гитлера».

Захватив кавказские перевалы, альпийские стрелки успешно отбивали все предпринимаемые противником атаки, но Гюнтер написал только об одном таком сражении, оставившем у него гнетущее чувство вины за то, что он со своими товарищами-«эдельвейсами» совершил.

В сентябре 1942 года рота из сотни красноармейцев, не имевшая ни альпинистского снаряжения, ни навыков ведения боя в горах, ночью, под покровом темноты и тумана незамеченной поднялась к перевалу Терскол. Но к утру, когда они вышли на середину ледника и до «Приюта Одиннадцати» оставалась какая-то пара сотен метров, туман неожиданно рассеялся и советские солдаты в маскхалатах оказались как на ладони перед пулеметными расчетами «эдельвейсов». Поскольку красноармейцам пришлось провести всю ночь на леднике в одних шинелях, то к утру они настолько промерзли, что еле-еле переставляли ноги, превратившись в отличные мишени для альпийских стрелков, которые расстреливали их со своих позиций, попивая кофе из термосов.

Позже, когда вся эта рота была уничтожена егерями за каких-то десять-пятнадцать минут, Хайнц Грот сказал Гюнтеру: «Я не могу понять русских: почему, зная, что им не взять наши позиции, они волнами накатывались и накатывались на ледник, а мы штабелями укладывали их на снежные склоны? Несмотря на то что русские несли большие потери, они продолжали этот бессмысленный штурм, пока мы их всех тут не положили».

На этом эпизоде Гюнтер оборвал свои воспоминания о боях на Кавказе. На последней странице дневника он с трудом вывел онемевшей от смертельного холода рукой: «И я видел там людей, оборонявших свою страну, которым мы принесли горе и страдание. Ради чего? Зачем? Разве всем не хватало места на нашей многострадальной матери-земле? Для меня же скоро все закончится ледяным забвением, но сейчас в мире происходят такие события, что одна угасшая человеческая жизнь не так уж много значит. Все, что я делал, я делал по велению своего разума, сердца, по своему убеждению. Я думаю о последнем взгляде моей жены и буду помнить его до последней минуты. Думаю о слезах дорогой моей мамы, которая прольет их на Рождество. Возможно, я был только чудаком в жизни, но перед лицом смерти имею право рассказывать о своих личных иллюзиях. Ну а теперь я мысленно обнимаю всех моих родных и близких и здесь роняю одну-единственную слезу как знак и символ моей любви к вам. Ваш Гюнтер».

Это послание, дошедшее к ней через шестьдесят лет, Магда хотела показать Лени Рифеншталь, пережившей все бури прошедшего столетия. Несколько раз Магда набирала номер городского телефона Лени, но ответом ей были лишь длинные гудки. Вечером того же дня Магда узнала, почему фрау Рифеншталь не смогла поднять трубку. В последнем выпуске телевизионных новостей ведущая сообщила о смерти легенды мирового кино XX века Лени Рифеншталь, скончавшейся 8 сентября 2003 года, через две недели после того, как она отметила 101-ю годовщину со дня рождения.

* * *

Проявить кинопленку из кинокамеры Гюнтера специалистам удалось, но, к огромному разочарованию Магды, время безжалостно уничтожило бо́льшую часть отснятого материала, а кадры, пригодные для просмотра, представляли интерес разве что для палеонтологов. На них крупным планом было снято содержимое сундука с эмблемой «Ahnenerbe». Это были два очень странных черепа, необычный вид которых наводил на мысль, что они могли принадлежать существам внеземного происхождения. Однако эксперты-криминалисты, к которым Магда обратилась за консультацией, дали вполне правдоподобное объяснение необычной форме этих загадочных черепов. По их версии, черепа принадлежали животным, которые жили на земле еще до появления на ней человека. У них сохранилась затылочная часть и роговая, а лицевая полностью стерлась. Именно такую конфигурацию приобретают черепа животных под воздействием горных рек. За тысячи лет вода хорошо отшлифовала поверхность прочных костей, а хрупкие просто разрушила. Истерлись пасть с зубами, нос, даже глазницы, из-за чего эти черепа и приобрели такие необычные для земных существ черты, что участники экспедиции «Аненербе», бесследно пропавшей на Кавказе в 1942 году, приняли их, очевидно, за черепа каких-то инопланетян.

«Аненербе», или «Оккультное министерство», как еще называли эту организацию, интересовали многие сферы: происхождение народов, предсказание судьбы, изотерические ритуалы. Кавказ был подходящим полигоном для необычных исследований, а такую находку, как «череп неземного существа», специалисты «Аненербе» не могли оставить без внимания, даже понимая, что любой палеонтолог раскроет обман. Вот и вся тайна сундука, содержимое которого стало известно благодаря проявленной кинопленке. Особенно Магде горько было сознавать, что ее отец, по сути, погиб из-за этих никому не нужных черепов. Группенфюреру СС Генриху фон Митке так важно было доставить этот «ценный» груз в Берлин, что ему в сопровождение выделили целый взвод альпийских стрелков, погибших под лавиной вместе со всей его экспедицией. Обер-лейтенанту Гюнтеру Келлеру повезло спастись от той роковой лавины в расщелине, но не судьба была выбраться оттуда живым, и Магду могло утешить только то, что благодаря его откровенному дневнику она теперь знала, каким человеком был ее отец. Осталось только решить, как быть с его телом. Для Гюнтера альпинизм был образом жизни, и раз уж случилось, что любимые им горы стали местом его вечного упокоения, значит, судьбе так было угодно, заключила она.

Если верить харьковчанину Илье Ладогину, который обнаружил заледеневший труп обер-лейтенанта Келлера в скрытом под скалою гроте, тлен почти не тронул его тело, и мысль о возможности спуститься в тот природный склеп, чтобы увидеть отца, ушедшего из жизни раньше, чем она появилась на свет, не давала теперь Магде покоя. Только осуществить это без помощи незнакомого ей парня из Харькова было невозможно. Он один знал, где находится грот, ставший последним пристанищем ее отца, и Магда написала Илье Ладогину письмо с просьбой помочь ей найти этот грот. Вместе с письмом она отправила ему в Харьков также бандероль с распечатанным на русском языке дневником Гюнтера Келлера. Однако ни через месяц, ни через два никакого ответа из Харькова Магда не получила.

* * *

С того времени как Илье Ладогину удалось выбраться из чуть не ставшей для него могилой расщелины, в его жизни произошли кардинальные изменения. Из-за инцидента с оборотнем в погонах майора милиции оперуполномоченному национального бюро Интерпола капитану Ладогину пришлось положить свое служебное удостоверение на стол.

Оставшись без работы, он какое-то время подрабатывал горным гидом, но когда бывший начальник городского угро Сергей Сокольский предложил ему стать частным детективом в его детективном агентстве «Интерпоиск» (по аналогии с Интерполом), Илья согласился, не раздумывая. Созданный Сокольским «Интерпоиск» имел по уставу статус международного агентства, и он планировал наладить сотрудничество с частными детективами других стран, а потому ему нужны были сотрудники со знанием иностранных языков.

Окончив с отличием международное отделение журфака МГУ, Илья в совершенстве владел английским, но в детективном агентстве «Интерпоиск» ему приходилось в основном заниматься банальной бытовухой.

Взявшись за дело о предполагаемой супружеской измене, Илья сам оказался под подозрением в убийстве и вынужден был теперь скрываться от родных правоохранительных органов. А вся поступавшая на его адрес корреспонденция, в том числе письмо и бандероль из Германии от некой Магды Келлер, изымалась следившими за его квартирой операми. Так что ответить ей Илья не смог бы при всем желании. Все эти злоключения начались для Ильи с визита в офис частного детективного агентства «Интерпоиск» ослепительной красоты шатенки со стройными, смуглыми от загара ногами, едва прикрытыми короткой юбкой. Увидев ее, сыщики застыли в немом восхищении.

— Вы частные детективы? — скользнув оценивающим взглядом по офису, деловито осведомилась она.

— Они самые. Я — детектив Илья Ладогин. А это мои коллеги — Игорь Еремин и Павел Купреянов. Чем мы можем вам быть полезны? — любезно поинтересовался Илья.

— У меня дело сугубо конфиденциального характера, — предупредила она.

— Я весь внимание! — Илья с готовностью схватил стул, поставил его возле своего стола и галантно предложил гостье присесть. Она села, положила ногу на ногу и, смущенно улыбнувшись, немного натянула юбку, чтобы прикрыть слишком оголившееся бедро.

— Меня зовут Римма, — представилась она, — а в ваше агентство я пришла по поручению моей подруги Светланы Баранниковой. Светка подозревает, что ей изменяет муж, но доказательств его супружеской неверности у нее нет, потому она хочет нанять частного детектива.

— Выявление внебрачных связей входит в перечень услуг, оказываемых нашим агентством, — сказал ей Илья.

— И вы можете заснять скрытой камерой факт супружеской измены ее мужа? — поинтересовалась Римма.

— Передайте своей подруге, что постельных сцен мы не снимаем. Наши детективы не устанавливают скрытые камеры в чужих квартирах, не подглядывают в замочные скважины, и практика показывает, что всего этого не требуется. Если она будет располагать, к примеру, фото- или видеозаписью встречи своего мужа с какой-нибудь особой прекрасного пола в ресторане или кафе, он вполне может и сам ей рассказать, что к чему.

— Вы профессионал, вам виднее, — пожала плечами девушка. — А в качестве аванса Света передала вам тысячу евро. — Римма положила на стол конверт с деньгами. — Это достаточная сумма для того, чтобы вы начали следить за ее мужем уже сегодня?

— Достаточная, но расследование мы можем начать только после того, как Светлана Баранникова заключит с нами соответствующий договор. Так что пусть подъезжает к нам в любое удобное для нее время.

— О’кей, сейчас ей позвоню, — с готовностью отозвалась Римма. Порывшись в сумочке, она извлекла из нее мобильный телефон. — Алло, Светик, привет! — произнесла она в трубку. — Я тут в детективном агентстве, ну, о котором тебе говорила. Короче, они берутся за твое дело, но нужно, чтоб ты сама сюда приехала. Тут договор какой-то надо подписать… Не можешь подъехать?.. А завтра?.. Все с тобой ясно… Ладно, на то мы и подруги, чтоб помогать друг другу… Ну все, пока, я тебе перезвоню…

— У вашей подруги возникли какие-то проблемы? — деликатно поинтересовался Илья.

— Да сказала, что не сможет к вам подъехать, и попросила, чтобы ее имя вообще нигде не фигурировало в этом деле.

— Наше детективное агентство гарантирует полную конфиденциальность оказываемых нами услуг и полученных результатов, — заверил он. — Так что пусть на этот счет ваша подруга не беспокоится.

— Понимаете, если ее муж как-то узнает о том, что она заказала за ним слежку, вместо сеанса разоблачения, который Светка собралась ему устроить, она же виноватой и окажется. В общем, нужно, чтобы все выглядело так, будто о неверности мужа она узнала как бы случайно от подруги, то бишь от меня. Так давайте на меня этот заказ и оформим. Плачу вам я, вот и считайте, что я ваша клиентка, — предложила она.

— Если вы представляете интересы Светланы Баранниковой, то, в принципе, мы можем заключить договор и с вами, — согласился Илья. — У вас паспорт с собой?

— Паспорта нет, есть водительские права. — Порывшись в сумочке, Римма нашла свое удостоверение и передала его Илье.

— Кузьменко Римма Валерьевна, — зачитал он вслух, набирая на клавиатуре ее фамилию, имя, отчество. — Ваш домашний адрес?

— Улица Солнечная, двадцать два, квартира сто тридцать семь, — бойко ответила она.

— Контактный телефон?

— Запишите мой мобильный… — И Римма продиктовала Илье номер своего сотового телефона.

— Римма Валерьевна, в договоре вы будете фигурировать как «Заказчик», но материалы частного расследования о похождениях своего мужа ваша подруга должна будет получить лично. Если госпоже Баранниковой затруднительно приехать в наше агентство, отчет с фото- и видеоматериалами мы можем передать ей нарочным, — предложил он.

— Хорошо, — согласилась она. — Вот фото Светкиного мужа. Ну, чтобы вы знали, за кем следить. — Она положила на стол фотографию Владимира Баранникова, запечатленного в момент, когда тот в сопровождении двух телохранителей выходил из банка.

— Вам Светлана Баранникова дала эту фотографию? — внимательно рассмотрев снимок, спросил Илья.

— Ну да. А что? — насторожилась Римма.

— Похоже, это фото сделано скрытой камерой. Светлана раньше уже кому-то поручала следить за своим мужем?

— Не знаю. Может, и поручала. Знаете, Светка такая ревнивая…

— Я уже понял, — сказал Илья, а про себя подумал, что зря он берется за это дело. Интуиция, редко его подводившая, подсказывала, что тут что-то нечисто, но трудно отказать такой сногсшибательной красавице, как Римма… — Сколько времени нужно наблюдать за ее мужем? — уточнил он.

— Недели, думаю, будет достаточно, — уверенно ответила она.

— Тогда заключаем договор на неделю. Но если в ходе выполнения работ возникнут новые обстоятельства или вопросы, которые сейчас не поставлены, это будет предметом нового договора с другими сроками, авансами и гонорарами, — счел нужным предупредить он.

— За гонорары можете не переживать — моя подруга женщина состоятельная и проблем с оплатой не будет, это я вам гарантирую, — заверила Римма. — А если у вас вдруг возникнут какие-то неотложные вопросы, звоните на мобильный, он у меня всегда под рукой, даже ночью… — обольстительно улыбнулась она.

— По ночам мы своих клиентов стараемся не беспокоить, — сделав вид, что не поддался ее очарованию, ответил Илья.

Заполнив в двух экземплярах стандартный договор возмездного оказания частных детективных услуг, он дал ознакомиться с ним Римме. Та все подписала, не читая.

Когда она, покачивая бедрами, туго обтянутыми юбкой, выходила из офиса, все детективы смотрели ей вслед…

* * *

Владелец вещевого рынка «Восточный» Владимир Викторович Баранников, респектабельный, среднего роста сорокапятилетний мужчина с наметившимся брюшком, был весьма пунктуальным человеком. Каждое утро ровно в семь ноль-ноль автоматически открывались железные ворота гаража его двухэтажного особняка и личный водитель вез своего шефа на бронированном «мерседесе» на рынок, где Владимир Викторович, как правило, проводил весь день. После работы тот же водитель отвозил бизнесмена домой по одному и тому же маршруту. Вести слежку за таким объектом для детективов «Интерпоиска» не представляло особой сложности. Сменяя друг друга, сыщики пасли Баранникова уже трое суток, и за все это время он отклонялся от маршрута дом-рынок-дом только затем, чтобы заехать в банк «Аракс» по каким-то финансовым делам.

— Четвертый день здесь торчим, а толку от такой работы — ноль, — проворчал сидевший за рулем служебной «дэу» Павел Купреянов.

— Ревнивая жена должна только порадоваться, если нам не удастся собрать компромат на ее мужа, — резонно заметил Игорь Еремин.

— В принципе, да, — согласился Купреянов. — Так, Игорек, приготовь камеру — наш объект сейчас должен появиться, — сказал он, когда из подъехавшего к банку «мерседеса» вылезли два здоровенных секьюрити.

— Да что там снимать — как ее дражайший супруг садится в свой «мерин»? У меня таких кадров уже полно, — отмахнулся Игорь.

— Ну, как знаешь, — не стал настаивать Купреянов.

Тем временем Баранников вышел со своим телохранителем из стеклянных дверей банка, и в этот момент в воздух ввинтилась пуля. Она вылетела из чердачного окна трехэтажного дома на противоположной стороне улицы, пролетела над автомобилями и прохожими и, завершая свой смертоносный полет, ударила Баранникова в голову, оставив на его лбу кровавую точку. Он перестал думать, чувствовать, ноги у него безвольно подкосились, и на глазах оторопевших охранников застреленный бизнесмен рухнул на вымощенный плиткой тротуар. Выхватив стволы, они заняли круговую оборону у бездыханного тела, а в том, что пуля сразила владельца рынка «Восточный» наповал, сомневаться не приходилось — из дырки над его переносицей текла тонкая алая струйка, а из выходного отверстия на затылке кровь вытекала на тротуар красным потоком.

Наблюдавшие эту сцену из своей машины детективы Купреянов и Еремин решили задержать киллера, не дожидаясь прибытия милиции. Их автомобиль был припаркован возле дома, с крыши которого мог быть произведен выстрел, и они рассчитывали взять наемного убийцу по горячим следам. Чтобы перекрыть возможные пути отхода снайпера, детективам пришлось разделиться: Купреянов зашел в дом с парадной стороны, а напарника послал блокировать черный ход. Со стороны двора подъезд был закрыт, и, чтобы подняться на крышу, Игорь Еремин выбрал самый короткий путь — по пожарной лестнице. Когда они встретились на чердаке, киллера, бросившего на месте преступления мелкокалиберную винтовку с оптическим прицелом, уже и след простыл.

— Видно, по крыше ушел, гад, — с досадой произнес Еремин.

— Или гадина, — осмотрев брошенное киллером оружие, предположил Купреянов. — Это спортивная винтовка БИ-6 калибра 5,6 мм. Таким оружием пользовались снайперы-биатлонистки в горячих точках. Когда я служил в миротворческом батальоне в Югославии, видел одну такую наемницу. Ей было лет двадцать пять, русые волосы до пояса. Очень красивая и злая, как волчица. Такой было все равно, в кого целиться, поэтому воевала на той стороне, где лучше платили…

— Киллеру за нашего клиента тоже, наверное, неплохо заплатили. А вот мы с тобой аванс не отработали, — отметил Еремин.

— Почему не отработали? — возразил Купреянов. — Нам была поставлена конкретная задача — выявить возможные внебрачные связи ее мужа. Вот и доложим теперь уже, увы, вдове, что за отчетный период в порочащих связях покойный замечен не был.

— Не думаю, что это ее сильно утешит.

— То, что телохранители не уберегли клиента от снайперской пули, не наша забота. Мы охранниками к нему не нанимались.

— Тоже верно, — согласился Еремин. — Не сильно удивлюсь, если вдруг выяснится, что сама госпожа Баранникова своего муженька и заказала.

— Все может быть, — задумчиво протянул Купреянов. — Ну что, звоним в милицию?

— А что нам еще остается делать? — пожал плечами Еремин.

Купреянов достал из кармана мобильный телефон, но воспользоваться им не успел.

— Стоять, милиция! Руки за голову! — раздался за их спинами зычный мужской голос, сопровождаемый лязгом автоматных затворов.

— Спокойно, ребята, мы свои, — выполнив команду (попробуй не выполни, когда в тебя целятся из автомата), отозвался Купреянов. — Мое служебное удостоверение в правом кармане, — подсказал он обыскивающим его милиционерам.

— Ну и что господа частные сыщики здесь забыли? — рассматривая удостоверение частного детектива, спросил старший группы захвата в погонах прапорщика милиции.

— То же, что и вы, — хотели киллера взять, — ответил ему Купреянов.

— Вы такие крутые, что голыми руками собирались брать вооруженного преступника? — язвительно поинтересовался прапорщик.

— После выстрела киллер обычно сразу избавляется от оружия, что он и сделал. — Купреянов кивнул на лежавшую у его ног снайперскую винтовку.

— Прапорщик, мой напарник работал в уголовном розыске, он майор милиции, между прочим, — счел нужным заметить Еремин. — И когда на наших глазах застрелили Баранникова, мы же не могли просто взять и уехать.

— И как это вы так сразу узнали, что застрелили именно Баранникова, а не какого-нибудь клиента банка? — подозрительно сощурившись, спросил его прапорщик.

— Ну, владелец вещевого рынка в городе личность довольно известная, — пояснил Еремин, мысленно кляня себя за излишнюю болтливость.

Милиционерам вневедомственной охраны объяснения частных сыщиков показались неубедительными, и они задержали незадачливых детективов как подозреваемых, застигнутых на месте преступления, о чем старший группы бодро доложил по радиостанции своему начальству.

— Что ты несешь, прапорщик?! Какие мы тебе подозреваемые? — возмутился Еремин.

— Игорь, успокойся. И впредь думай, прежде чем что-то говорить, — предупредил его Купреянов.

Еремин и сам уже осознал, в какую щекотливую ситуацию они попали. Положение усугубилось тем, что прибывшая следственно-оперативная группа Центрального райотдела, на территории которого произошло убийство, обнаружила при осмотре их автомобиля оставленную ими в салоне видеокамеру, на которой были записаны все последние передвижения Баранникова.

От таких «убойных улик» отпереться было невозможно, и, когда задержанных детективов доставили в наручниках в райотдел, им пришлось признаться следователю, что они следили за Баранниковым с целью выявления супружеской измены оного. Конфиденциальность конфиденциальностью, но, когда произошло заказное убийство, скрывать от следствия такой факт было нельзя.

Дежурный следователь райотдела принял от частных сыщиков письменные объяснения, после чего перезвонил по их просьбе в офис «Интерпоиска». Трубку снял Илья, который подтвердил, что детективы Купреянов и Еремин вели слежку за господином Баранниковым по заданию его супруги.

— У вашего агентства заключен официальный договор с госпожой Баранниковой? — уточнил следователь.

— Ну, не с самой Баранниковой, а с ее доверенным лицом — гражданкой Кузьменко Риммой Валерьевной, — ответил Илья.

— Очень интересно. Если вас не затруднит, подъезжайте сейчас в Центральный райотдел и захватите с собой договор с этой Кузьменко, — попросил следователь.

— Обязательно приеду, — пообещал Илья.

Терзаемый нехорошими предчувствиями, он набрал номер мобильного телефона Риммы. Абонент был недоступен. Чтобы прояснить ситуацию, Илья решил перед визитом к следователю наведаться к Римме по адресу, который она указала как место своего проживания.

По домофону квартиры сто тридцать семь в доме по улице Солнечная, двадцать два ему никто не ответил, и Илья зашел в подъезд, когда из него вышла какая-то старушка. Сто тридцать седьмая квартира находилась на третьем этаже. На звонок в дверь никто не отозвался, и, чтобы убедиться, что Римма проживает в этой квартире (ведь ее домашний адрес он записал с ее же слов), Илья позвонил в дверь соседям по тамбуру. Ему открыл пожилой мужчина пенсионного возраста, подтвердивший, что Римма проживает в сто тридцать седьмой квартире и вроде бы должна быть дома, — он в глазок видел, как она где-то с час назад пришла с каким-то дружком, и не слышал, чтобы они уходили.

— Может быть, она занята — дело-то молодое, ну, вы понимаете, о чем я, потому на звонки и не отвечает? — предположил наблюдательный сосед. — А вы сами, извините, кто ей будете? — подозрительно сощурившись, поинтересовался он.

— Я частный детектив и расследую дело, которое поручила нам ваша соседка. Вот мое удостоверение. — Илья предъявил мужчине свою «ксиву».

— Римме понадобились услуги частного сыщика? Что ж, при ее образе жизни это неудивительно, — с многозначительным видом изрек тот, явно проявляя желание посплетничать, что Ладогин мог только приветствовать. Такие бдительные соседи, как этот пенсионер, могут быть очень ценным источником информации.

— Ой, смотрите, у нее из квартиры вода просачивается! — заметив появившуюся на полу лужицу, переполошился тот. — Эй, Римма, если ты дома, закрой кран, ты же всех затопишь! — И он начал тарабанить ей в дверь.

Римма не отзывалась.

— Вот зараза! Что же делать? — Сосед нервно подергал за ручку соседской двери. Дверь оказалась незапертой, и, когда он приоткрыл ее, ему на ноги хлынул поток воды. Чертыхаясь, пенсионер кинулся в ее ванную.

— О боже! — ахнул он, увидев плавающую в переполненной ванне голую Римму, не подававшую признаков жизни. — Эй, сыщик, иди скорей сюда! — быстро закрутив краны, позвал он Ладогина.

Делать искусственное дыхание утопленнице было уже поздно. На ее покрытом кремовым загаром теле, еще не отмеченном трупными пятнами, не было видно никаких признаков борьбы, но сомневаться в том, что ей помогли утонуть, не приходилось.

— Больше ни к чему здесь не прикасайтесь, — предупредил Илья, после чего со своего мобильного телефона сообщил дежурному по городу об обнаружении трупа.

— Как думаете, господин сыщик, ее убили? — поинтересовался пенсионер.

— Маловероятно, чтобы она сама утонула. Римма, вы говорите, пришла с дружком, которого вы видели? Описать его сможете?

— Да я его только со спины видел, когда он заходил в квартиру, так что лица, к сожалению, не рассмотрел.

— А во что он был одет? Рост, телосложение?

— Телосложение нормальное — не толстый и не худой. Рост? Ну, Римма ему где-то по плечо была. А костюм у него был такого же цвета, как у вас.

— Понятно. А вы, случайно, не слышали, может, она его по имени назвала?

— Нет, они молча в квартиру вошли.

— А шума борьбы, скандала не было слышно?

— Да нет. Если бы они поскандалили, я бы услышал. У нас слышимость знаете какая, особенно ночью… Когда Римма с каким-нибудь очередным хахалем в постели кувыркается, весь подъезд, наверное, слышит, как диван у нее ходуном ходит.

— Вы сказали, что при ее образе жизни вас не удивило, что ей понадобились услуги частного детектива? У нее что, были какие-то личные проблемы? — продолжал допытываться Илья. Очевидно, убийство Риммы как-то связано с заказным убийством владельца вещевого рынка, и нужно было вытянуть из ее соседа максимум информации о ней.

Дежурный наряд милиции пришлось ожидать больше часа, и за это время Илья расспросил соседа Риммы обо всем, что его интересовало. Однокомнатную квартиру в этом доме, со слов ее соседа, Римме год назад купил любовник — респектабельный мужчина лет пятидесяти (Римма называла его Вольдемар). Этот Вольдемар наведывался к ней пару раз в неделю, но после того как их любовное гнездышко накрыла его разгневанная супруга и устроила «голубкам» грандиозный скандал, больше этого «папика» сосед у Риммы не видел. Последние полгода она водила к себе поклонников чуть ли не каждый день, причем разных. О том, кто навестил ее сегодня и когда этот подозрительный гость от нее ушел, наблюдательный пенсионер ничего конкретного сказать не мог.

Проанализировав полученные сведения, Илья теперь сильно сомневался в том, что супруга владельца рынка могла доверить решение своих семейных проблем такой распутной красотке, как Римма.

«К гадалке не ходи, Баранникова заявит следователю, что никогда не слышала об этой Римме, и, скорее всего, так и есть на самом деле», — укорял он себя за непростительную (при его-то оперативном опыте) доверчивость. А ведь он сразу почувствовал в этом деле какой-то подвох, но своим звонком в офисе «Интерпоиска» якобы Светлане Баранниковой Римма сбила его с толку. Теперь-то понятно, что она сымитировала тот звонок, столь артистично изобразив диалог с подругой, что он все принял за чистую монету. И что греха таить, дал обвести себя вокруг пальца лишь из-за того, что Римма тогда просто заворожила его своей яркой внешностью. На такой эффект явно и рассчитывал тот, кто прислал ее в агентство заказать слежку за Баранниковым. Когда его застрелили, тут же убрали и Римму, как опасную свидетельницу, которая могла рассказать, кто прислал ее в «Интерпоиск».

К приезду следственно-оперативной группы Илья уже выстроил для себя рабочую версию заказного убийства Баранникова. По этой версии, Римму, скорее всего, использовали втемную. Ей поручили сыграть одноразовую роль подруги жены Баранникова, и Римма с этой ролью блестяще справилась, не зная на свою беду, какое продолжение будет иметь разыгранный ею в «Интерпоиске» спектакль.

Ответом же на вопрос, зачем кому-то понадобилось заказывать слежку за владельцем вещевого рынка, было сегодняшнее задержание детективов, не подозревавших, что они стали пешками в чужой игре. Кто этот «игрок», подставивший «Интерпоиск», чтобы направить следствие по ложному следу, нужно было выяснить как можно быстрее. Убийство Риммы Кузьменко было более чем наглядным доказательством того, что «игрок» — противник серьезный, умеющий просчитывать на два-три хода вперед, а Еремин с Купреяновым, бросившиеся задерживать киллера, еще и подыграли ему. Будь он сам на их месте, скорее всего, поступил бы так же. Илье хорошо был знаком профессиональный азарт, охватывающий сыщиков при задержании особо опасных преступников.

Прибывшей следственно-оперативной группе он рассказал лишь о том, что находился на лестничной площадке, когда сосед Риммы обнаружил ее труп в ванне. Подписав объяснение «С моих слов записано верно», Илья поехал в Центральный райотдел выручать своих коллег.

В райотделе оперативный дежурный сказал ему, что Еремина и Купреянова час назад забрали в УБОП, и это не предвещало ничего хорошего. Зная не понаслышке, что борцам с оргпреступностью законы не писаны, Илья решил обратиться за помощью к следователю городской прокуратуры Зое Василевской, с которой у него в свое время было что-то вроде служебного романа.

Зоя, узнав от своих коллег, что в организации заказного убийства владельца вещевого рынка подозревают ее давнего знакомого Илью Ладогина и уже даже выписан ордер на его арест, сама при первой же возможности позвонила ему и предложила встретиться на нейтральной территории. Выслушав его версию происшедшего, она согласилась помочь ему выпутаться из сложившейся ситуации. Ясно, что тот, кто все это затеял (Илья с Зоей присвоили неизвестному преступнику псевдоним «Игрок»), позаботился о том, чтобы подозрения в заказном убийстве были подкреплены вескими уликами.

— Итак, что мы имеем, — Зоя начала загибать свои изящные пальчики. — Твои Еремин и Купреянов задержаны на месте преступления с брошенной киллером снайперской винтовкой.

— Надеюсь, они эту винтовку в руки не брали и не оставили на ней своих отпечатков, — вздохнул Илья.

— Если они и наследили на месте преступления, ничего в том страшного нет. Тот факт, что они оказались там, легко объясняется, ведь твои детективы вели наружное наблюдение за Баранниковым, и вполне естественным выглядит их порыв задержать киллера по горячим следам. Основная загвоздка в другом: Римма Кузьменко, заказавшая вам эту слежку, дать показания уже никогда не сможет. И, насколько я понимаю, решение о твоем аресте возникло из-за того, что именно ты обнаружил ее труп. Сам же знаешь, что у нас первым попадает под подозрение тот, кто сообщил об убийстве.

— Ну, труп Кузьменко обнаружил не я, а ее сосед.

— Да это роли не играет. Ты оказался рядом, и для подозрений следователю этого достаточно. А зачем ты вообще к Кузьменко именно в это время приехал?

— Интуиция.

— Понятно. Ты опасался, что после убийства Баранникова ее могут убрать, чтобы спрятать концы в воду.

— И убийца спрятал концы в воду в прямом смысле — утопил Римму в ванне. И вполне очевидно, что краны он не закрыл не из-за рассеянности, а специально, чтобы ее труп обнаружили уже сегодня.

— В принципе, отрегулировав нужный напор воды, можно примерно рассчитать, когда ванна переполнится и начнет заливать соседей. Но как Игрок мог просчитать, что ты приедешь именно к этому времени?

— Да никак не мог. Просто я, решив перед визитом в райотдел наведаться к Римме, чтобы задать ей пару вопросов, этому Игроку невольно подыграл.

— Что-то вы, господа сыщики, сегодня так удачно подыграли убийцам, что, если бы я тебя, Илья, хорошо не знала, тоже заподозрила бы ваш «Интерпоиск». И пока тебя самого не арестовали, ты должен обязательно вычислить Игрока. А я тебе в этом помогу, чем смогу, — заверила Зоя.

— Ты полагаешь, что моя версия выглядит для следствия неубедительно и меня могут закрыть?

— Для меня — убедительно. Но нельзя недооценивать противника. Если Игрок выбрал ваш «Интерпоиск» для прикрытия, то он найдет и способ, как закрепить подозрения против вас. В общем, интуиция мне подсказывает, что сейчас тебе появляться в УБОПе нельзя. За убийством владельца рынка, очевидно, стоят очень большие деньги, и если тому же доблестному УБОПу закажут тебя посадить, они заказ выполнят. Ну, не мне тебе о нашей системе рассказывать, но, как работник прокуратуры, я, разумеется, постараюсь не допустить этого.

— Вот это я влип так влип, — озадаченно произнес Илья.

Обсудив незавидное положение задержанных УБОПом детективов, они составили план дальнейших действий. Зоя должна была разузнать в прокуратуре все, что известно следствию по заказному убийству Баранникова, а Илье предстояло заняться розыском убийцы Риммы. Раз она впустила убийцу в свою квартиру, значит, была с ним знакома, но если Римма, как рассказывал ее сосед, была девицей легкого поведения и вполне могла водить в свое любовное гнездышко первых встречных клиентов, тогда искать убийцу среди ее знакомых — дохлый номер. Но не сидеть же сложа руки, дожидаясь, пока УБОП с прокуратурой повесят на него всех собак?

При раскрытии убийства уголовный розыск первым делом устанавливает возможных свидетелей, для чего оперативники должны опросить всех соседей потерпевшей, а при необходимости и всех жителей соседних домов. «Но если на роль убийцы в прокуратуре назначили меня, то, понятное дело, никто не станет утруждать себя поквартирным обходом. Хорошо еще, что Игрок не додумался подкинуть труп мне в квартиру, тогда бы ни один судья не поверил в мою невиновность, а так мы еще посмотрим, кто кого», — с оптимизмом думал Илья, направляясь на своей «Ниве-Шевроле» к дому Риммы. Когда тебя объявили в розыск, разъезжать по городу на собственном автомобиле было весьма неосмотрительно с его стороны, но Илья воспринимал историю с ордером на его арест временным недоразумением, которое с помощью Зои намеревался разрешить уже сегодня. К сожалению, старший следователь городской прокуратуры Василевская ничем порадовать его не смогла. Присланная ею эсэмэска: «Твой Еремин в УБОПе дал признательные показания», — подтвердила его самые плохие предчувствия. Через минуту он получил от нее еще одно сообщение: «Не звони мне и свой телефон отключи. Подробности вечером».

То, что Зоя посоветовала ему отключить мобильный телефон, по которому спецслужбы могли вычислить его местонахождение, означало одно — за ним началась охота по всем правилам. Чтобы не остаться без средств связи, Илья приобрел у торгующих возле входа в метро лоточников новый телефон недорогой модели и новую сим-карту. Номерные знаки на «Ниве» тоже следовало бы поменять, но он решил, что такая конспирация может ему только навредить. Если его задержат с «левыми» номерами, то это ухудшит его и без того хреновое положение. Зная, какие «орлы» работают в УБОПе, Илья не спешил осуждать Еремина за то, что под угрозой пыток тот мог подписать все, что ему инкриминировали.

Практикуемые в УБОПе и в уголовном розыске методы выбивания показаний способен выдержать лишь тот, кто готов умереть, но не расколоться. Если же человек невиновен, но в силу сложившихся обстоятельств не может убедить в своей невиновности мастеров заплечных дел в милицейских погонах, подозреваемому проще оговорить себя (что Еремин, очевидно, и сделал), чем потерять на «допросе с пристрастием» здоровье, а случается, что и жизнь. Показания, данные под пытками, можно потом опровергнуть в суде, и тогда твои палачи могут поменяться с тобой местами на скамье подсудимых. Такое, правда, случается крайне редко. Правоохранительная система своих не выдает. И тем, кого система уже заглотнула, и обвиняемым месяцами, а то и годами без всякого приговора сидящим в СИЗО, судьи весьма неохотно выносят оправдательные вердикты.

Искать же неопровержимые для суда доказательства своей невиновности лучше на свободе, так что совершенно права Василевская, отговорившая его вчера от визита в УБОП, из застенков которого он мог уже и не выйти.

Позвонившая ему поздно вечером Зоя ничем не могла его порадовать. Все обстояло намного хуже, чем он предполагал, и, поскольку это был не телефонный разговор, она предложила ему встретиться на какой-нибудь нейтральной территории. Илья пригласил ее поужинать в ресторане, чтобы в спокойной обстановке обсудить «дела их скорбные». Зое его предложение понравилось.

— Тогда жду тебя возле ресторана «Мафия». Знаешь такой? — спросил он.

— Обедала там как-то. Неплохая у них кухня.

— Ну а сейчас давай поужинаем.

— О’кей! — с готовностью отозвалась Зоя.

Минут через сорок (быстрее не получилось из-за пробок) Зоя на такси подъехала к ресторану. К этому времени Илья уже заказал им столик на двоих. Когда к ним подошел официант, они выбрали блюдо с экзотическим названием «Изумрудный дракон» из копченого лосося, авокадо, красной и черной икры, а на десерт Зоя заказала себе профитроли в шоколадной глазури. Поскольку Илья был за рулем, крепким напиткам они предпочли тоник.

За таким столом приятно было обсуждать даже самые неприятные вещи. Как Зоя выяснила в городской прокуратуре, основная и единственная на сегодня версия следствия была такая: Илья Ладогин, войдя в преступный сговор с Риммой Кузьменко, которую он потом убрал как ненужную свидетельницу, организовал слежку за владельцем рынка «Восточный», чтобы навести на него киллера. А осуществлявшие наружное наблюдение за Баранниковым детективы Купреянов и Еремин должны были обеспечить киллеру возможность отхода, для чего они под предлогом задержания убийцы по горячим следам поднялись на чердак, откуда снайпером был произведен выстрел, и отвлекли на себя внимание оперативно прибывшей группы захвата.

— Такие, во всяком случае, показания дал твой Еремин, — обескураженно развела руками Зоя. — Да еще и вдова Баранникова под протокол заявила, что твою Римму Кузьменко она не знала, никогда о ней раньше не слышала и, соответственно, не могла от своего имени поручить незнакомой девушке обратиться в «Интерпоиск». В общем, твой оформленный по всем правилам договор с Кузьменко об оказании частных детективных услуг после ее убийства превратился в главную улику против тебя.

— Ну, понятно. Ай да Игрок, ай да молодец! Идеально продуманное преступление. А кто из прокурорских ведет это дело? — осведомился Илья.

— К сожалению, не я. Расследование поручили нашему «важняку» — Юре Ползучеву.

— Не знаю такого.

— А это кадр из молодых да ранних. Юрику всего двадцать пять лет, а он уже у нас старший следователь по особо важным делам. Как «важняк», он пока ноль без палочки, но заносчив не по годам. В общем, типичное «молодое дарование». Папа у него — зампредседателя горисполкома, ну и пристроил своего сыночка после окончания Юракадемии к нам в городскую прокуратуру решать вопросы, чем раздутый от самомнения Юрок успешно и занимается.

— Если он профан, почему же тогда ему поручили такое непростое дело, как расследование заказного убийства?

— Наш прокурор считает это дело практически раскрытым, потому и дал Ползучеву пенки снять.

— Ваш прокурор, очевидно, думает, что осталось только меня задержать и можно будет отрапортовать наверх об успешном раскрытии. Ну-ну, — усмехнулся Илья. — А что Купреянов, он тоже подписался под показаниями Еремина?

— Купреянов вроде держится пока. Мне приходилось по службе с ним сталкиваться, хорошим он был опером, — заметила Зоя.

— Да, Паша в розыске почти двадцать лет отпахал. Плюс к тому же имеет опыт боевых действий. Был в горячих точках в составе миротворческих сил. Поэтому на понт его так просто не возьмешь. В общем, Паша им не пацан зеленый. Блин, — хлопнул себя по лбу Илья. — Он же снайпером был в полицейском батальоне. Вот это уже подстава, так подстава! Если в УБОПе прознают о его боевом прошлом, они вцепятся в Пашку мертвой хваткой.

— М-да, — протянула Зоя. — Для убоповцев бывший снайпер Купреянов, застигнутый на месте преступления со снайперской винтовкой, — это настоящая находка, лучшей кандидатуры на роль киллера и придумать трудно.

— А если учесть, что с ним еще и Еремин рядом оказался, — вот тебе и готова для УБОПа организованная преступная группа. Поэтому, собственно, они сразу и забрали Пашу с Игорем к себе. Ну а я, само собой, главарь этой кровожадной банды, — невесело усмехнулся Илья.

— Да уж, поводов для оптимизма у нас маловато. Влипли вы, господа частные сыщики, что называется, по полной программе. И зная, на что способен наш Ползучев, я почти уверена, что он на тебя еще и убийство Риммы Кузьменко для полноты картины захочет повесить, дабы не утруждать себя поисками настоящего убийцы.

— Ну да. Все просто, как дважды два: кто скрывается от милиции, тот и убийца. Зоя, может, хватит мне играть с нашими родными правоохранительными органами в кошки-мышки и завтра самому подъехать, чтобы разобраться с этим вашим Ползучевым?

— Илья, успокойся. Доказать ты сейчас ничего Ползучеву не сможешь. А если он тебя закроет, как Купреянова с Ереминым, то ни один адвокат вам уже не поможет. Единственная защита в этой ситуации — предъявить суду заказчика и исполнителей этого резонансного убийства. Раскрыть преступление ты можешь, только находясь на свободе. Ползучев же, как ты понял, напрягаться ради тебя и твоих сыщиков не будет, тем более после того, как Еремин дал показания против тебя. А что вообще за человек этот твой Еремин? — поинтересовалась Зоя.

— Толковый парень. Хваткий. Такому палец в рот не клади. Игорь пришел работать к нам в агентство после того, как угодил в СИЗО за свою журналистскую деятельность — опубликовал ряд статей о коррупции в налоговой. А налоговикам это, разумеется, не понравилось, и в отместку они упекли Игоря за решетку по обвинению в якобы уклонении от налогов на крупную сумму. На большее у налоговиков ума не хватило. Игорь же, помимо журналистики занимавшийся еще и правозащитной деятельностью, неплохо разбирается в юридических вопросах и смог защитить себя без помощи назначенного ему адвоката. Поэтому ваш прокурор, думаю, рановато возрадовался тому, что Еремин якобы во всем признался. Уверен, Игорь преподнесет вашему юному «важняку» еще немало сюрпризов.

— Я вспомнила твоего Еремина. Это он опубликовал в Интернете статью, как в Генеральной прокуратуре придумали взятки взвешивать, чтобы миллионы баксов, что им несут, вручную не пересчитывать?

— Он самый. Так что УБОП с прокуратурой не знают, с кем связались. У Еремина еще тот характер, он не успокоится, пока не добьется, чтобы справедливость восторжествовала. Выбив из Игоря нужные им показания, убоповцы сами себе подписали приговор. Если надо, он и генпрокурора достанет. Опыт в таких делах у него имеется.

— Все это хорошо, конечно. Но если у нас захотят кого-то сломать, то сломают, каким бы ты крутым ни был. А для быстрого раскрытия резонансного дела могут пойти на все. Помнишь, как областной розыск за отведенные им министром МВД две недели «раскрыл» разбойное нападение на инкассаторов?

— Помню. В оперативной разработке тогда была банда бывших сотрудников милиции, специализировавшихся на выбивании долгов. Орлы из областного розыска застрелили при задержании одного бывшего опера из той банды, второй якобы сам покончил с собой в ИВС, так и не дав признательных показаний. На них и повесили расстрел инкассаторов, чтобы побыстрее доложить наверх об успешном раскрытии. Цена таким «раскрытиям» известна…

— Вот и я о том же. Судьба твоих детективов сейчас в руках Ползучева, а это «молодое дарование», чтобы заставить Купреянова сотрудничать со следствием, ни перед чем не остановится. О какой-то профессиональной чести в случае с Ползучевым говорить не приходится — этот мажор ради карьеры по трупам пойдет. Со мной же по этому делу он даже разговаривать не захотел. Кто-то ему уже успел настучать, что мы с тобой старые друзья, и Ползучев мне сегодня заявил, что я, как знакомая главного подозреваемого, то бишь тебя, — лицо заинтересованное и потому посвящать меня в тайны следствия он не имеет права. Таким вот, блин, он у нас теперь стал принципиальным. Надеется, наверное, что за ускоренное расследование резонансного дела его повысят по службе, а то что-то засиделся он в «важняках», — усмехнулась она.

— Понятно. Я попрошу наших детективов заняться этим «Восточным» рынком. Возможно, Баранникова заказали конкуренты. У нас ведь не один вещевой рынок в городе.

— Да, скорее всего, его заказали из-за чисто, так сказать, рыночных отношений. Мне только одно непонятно, как какой-то пигалице, представившейся подругой жены Баранникова, удалось тебя так ловко провести? Как ты, с твоим-то оперативным опытом, мог поверить ей на слово? — укоризненно покачала головой Зоя.

— Ну, не совсем на слово, — возразил он. — Водительские права, которые Римма мне предъявила, были настоящими, и то, что свой домашний адрес она указала правильно, говорит о том, что она не подозревала, в какие опасные игры играет. И уж точно ни Римма, ни тем более я не могли тогда знать, что, заплатив аванс и поставив свою подпись под договором, она подписала себе смертный приговор. И еще интересный момент! Девушка при мне звонила якобы Светлане Баранниковой. Возможно, Римма просто искусно сымитировала тот разговор — она прикрывала трубку рукой, и я не слышал, что ей отвечала подруга. Но, скорее всего, она действительно разговаривала с женщиной, которая выдавала себя за жену Баранникова. Во всяком случае, чтобы так убедительно изобразить диалог с несуществующим абонентом, нужно быть очень хорошей актрисой.

— А ведь это зацепка! Я завтра же сделаю запрос операторам сотовой связи, чтобы мне предоставили распечатку всех разговоров с ее мобильного телефона за последний месяц.

— Проверить, безусловно, нужно, но не уверен, что нам это что-то даст. Приобрести сим-карту у нас можно без предъявления паспорта. В принципе, если анонимный абонент со своего телефона кому-то звонил, то установить его личность можно через его знакомых. Но вряд ли стоит надеяться на то, что Игрок мог допустить такой прокол. Наверняка он свел Римму с дамой, которая назвалась Светланой Баранниковой, та рассказала ей о своих якобы семейных проблемах, и легкомысленная Римма за определенное вознаграждение согласилась помочь, не подозревая, что вся эта история с неверным мужем — обман.

— Похоже, все так и было, — согласилась с его версией Зоя. — Расчет Игрока был на то, что Римма не будет проверять документы у подставной жены. А после того как дело было сделано, лже-Светлана должна была избавиться от мобильного телефона, по которому ей звонила Римма. Иначе Игроку пришлось бы и ее убирать, если он уже не сделал этого. Ну и как мы будем раскрывать это запутанное дело? Даже не знаю, с какого боку к нему подойти…

— Безвыходных ситуаций не бывает, — сказал Илья. — Чтобы раскрыть неординарное преступление, нужен неординарный подход. В общем, подумать нам есть о чем, но тебя нагружать мозговым штурмом в столь поздний час не хочу. Ты, наверное, устала за день, а тут я еще свалился на твою голову со своими проблемами.

— Ну что ты такое говоришь? Я всегда рада тебе помочь, — ответила Зоя. Она прекрасно понимала, что вся эта история ничем хорошим для нее закончиться не может. Но какими бы неприятностями по службе связь с Ладогиным ей ни грозила, она знала, что по-другому не могла поступить.

* * *

Из двух зол выбирают меньшее. Частный детектив Игорь Еремин, в недалеком прошлом репортер отдела журналистских расследований газеты «Слобожанский вестник», побывавший уже однажды в СИЗО по сфабрикованному против него обвинению в уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере, к перспективе вновь оказаться на нарах отнесся как к экстремальному туризму в аномальной зоне. Первое путешествие в такую зону Игорь провел, можно сказать, не без пользы для себя. Попав в камеру, где и так нечем было дышать из-за недостатка кислорода и сигаретного дыма (чтобы убить время, арестанты курят одну сигарету за другой), он нашел в себе мужество бросить курить, на что ему не хватало силы воли на свободе.

Вообще-то, пытаться бросить курить в тюрьме практически невозможно, скорее начнешь, когда от безделья вокруг все непрерывно смолят, а сигареты считаются одной из главных ценностей и используются в качестве основной тюремной валюты. Игорь же выбрал себе для примера тюремный опыт самого успешного музыканта и композитора новейшей истории Пола Маккартни. Полторы недели заключения в японской тюрьме стали такой «шоковой терапией» для пристрастившегося к «травке» экс-битла, что Пол навсегда отказался от наркотиков, а избавиться от наркозависимости на порядок труднее, чем просто бросить курить.

До вынужденной «экскурсии» в японскую тюрьму Маккартни уже не раз имел неприятности с законом из-за наркотиков, но пока отделывался штрафами, продолжая считать, что имеет право курить марихуану в свое удовольствие сколько захочет, и не стеснялся публично в этом признаваться. Многие музыканты употребляют наркотики, якобы черпая в них вдохновение, а Пол Маккартни отмечал, что наркотики расширили «Битлз» свободу творчества — мол, марихуана раскрасила их ощущения и они поняли, что перед ними не так много барьеров, как думалось поначалу. Пол был самым плодотворным музыкантом из битлов и для создания своих шедевров в наркотической стимуляции вряд ли нуждался. Он прибегал к марихуане в основном для снятия стресса и свою порочную привычку к «травке» оправдывал тем, что марихуана помогает ему расслабляться после работы. «В конце дня большинство людей приходят домой и выпивают виски. После выступления мы чувствуем себя выжатыми как лимон, и мы с Линдой предпочитаем, уложив детей в постель, сесть и выкурить по сигаретке с марихуаной», — откровенничал Пол с журналистами, твердо убежденный, что «лучше марихуана, чем виски».

Можно только представить, какой стресс пережил привыкший к мировой славе кавалер ордена Британской империи Пол Маккартни, когда он вдруг как простой смертный оказался в тюремной камере в одной компании с убийцей и наркоманом. Задержали этого выдающегося музыканта в международном аэропорту за попытку ввезти в Японию более двухсот граммов марихуаны, которую Пол Маккартни даже не удосужился спрятать от таможенного досмотра, что особенно возмутило японских чиновников, воспринявших этот поступок как откровенное пренебрежение к японским законам. Сам Маккартни объяснял это тем, что он не знал, насколько серьезно относятся японцы к наркотикам.

В том, что незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение, Полу предстояло самому жестоко убедиться. Из международного аэропорта в токийскую тюрьму поп-звезду, чье имя занесено в Книгу рекордов Гиннеса как самого успешного сочинителя и исполнителя популярной музыки всех времен, прокатили с ветерком — в машине с сиреной, в сопровождении полицейского эскорта и в наручниках, как особо опасного преступника. Обвинялся Пол Маккартни в тяжком преступлении, за которое по японским законам музыканту грозило до восьми лет заключения, и шутить с ним никто не собирался. В тюрьме ему присвоили тюремный номер «двадцать два», на который он обязан был откликаться, когда охранники кричали ему по-японски «двадцать два».

В камере Пол спал на сбившемся матрасе, укрываясь тонким одеялом. Надзиратели будили его в шесть часов утра, и во время утреннего обхода он должен был, как и его сокамерники, сидеть на полу на корточках, а на допросы в отдел по борьбе с наркотиками он ходил в наручниках и с наброшенной на шею веревкой, за которую его водили, как собачку на поводке. Пол расценивал такое отношение к нему как варварство, но не роптал, понимая, что он, и только он, виноват в том, что по своей глупости оказался здесь, и какими бы унизительными ни казались ему тюремные порядки, он не собирался вступать в противоречия с системой.

В первый же день заключения Пол убедился в том, что, несмотря на свою всемирную известность, ни на какие поблажки в тюрьме и привилегии как ВИП-персона он рассчитывать не может. Заключенному номер «двадцать два» было отказано в просьбе иметь в камере гитару и магнитофон, и Пол не смог выпросить для себя даже карандаш и бумагу. А поскольку его арестовали после банного дня, который заключенным полагался только раз в неделю, Полу пришлось ждать шесть дней, пока он смог помыться в горячей ванне вместе с другими арестантами. Все эти шесть дней ему не разрешали свидания с женой, с которой до ареста он не расставался ни на день. К этому времени Пол Маккартни уже сжился с мыслью, что ему придется провести в этой ужасной тюрьме несколько лет, и единственное, что он мог сказать жене, это просьба о том, чтобы ради него и детей она не падала духом. Сам Пол тоже не падал духом. Смирившись с неизбежностью своей тюремной жизни (в тюрьме ведь тоже люди живут), он подружился с сокамерниками. Пол шутил и распевал с ними песни из своего репертуара. Сидевшие с ним арестанты несколько раз просили спеть его «Yesterday», и экс-битл охотно исполнял для них свой шедевр, признанный самой популярной песней в мире, а те восторженно ему аплодировали. Такие камерные концерты Пол находил очень забавными.

По счастью для него и миллионов его поклонников, все закончилось десятью днями заключения и депортацией из Японии. Эти десять дней изменили легкомысленное отношение Пола к легким наркотикам, ранее публично выступавшего за их легализацию. Преподнесенный урок был усвоен, и после злоключений в японской тюрьме на вопросы журналистов, как он относится к наркотикам, Пол теперь категорично заявлял: «В моей жизни нет места наркотикам, я их ненавижу!» Говорил он это искренне, поскольку его былое пристрастие к марихуане чуть не стоило ему дальнейшей музыкальной карьеры, а может быть, и жизни. Такая вот поучительная история о вреде пагубных привычек…

Игорь Еремин, имевший уже собственный тюремный опыт, был уверен, что зависимость от такой вредной привычки, как курение, едва ли не основная причина морального падения зека в тюрьме. Оставшись без курева (в карцере, например, курить запрещено), заядлый курильщик рискует опуститься до состояния человека, клянчащего папироску у кого угодно и за что угодно. Чтобы не утратить в тюрьме человеческое достоинство, нельзя попадать в зависимость от чего-либо или кого-либо, потому Игорь неимоверным усилием воли заставил себя бросить курить едва ли не в первый день своего пребывания за решеткой. А еще он знал: для того чтобы выжить в тюрьме, нужно соблюдать неписаные тюремные законы, так называемые «понятия», по которым приходится жить любому попавшему за решетку, и стараться сохранить нервы и здоровье.

В застенках же УБОПа его могли «колоть» до тех пор, пока он не даст «признательных» показаний. И когда убоповцы пристегнули его наручниками к батарее отопления и тупо начали избивать ногами, Игорь не стал геройствовать, решив, что лучше провести какое-то время в СИЗО, чем подвергнуться «допросу с пристрастием». Предъявленные ему обвинения были настолько абсурдными, что мозг отказывался воспринимать происходящее всерьез. Под диктовку не удосужившегося представиться ему оперативника он написал, что по поручению Ладогина следил за владельцем рынка «Восточный», чтобы сообщить киллеру точное местонахождение Баранникова, и со своим напарником детективом Купреяновым обеспечивал прикрытие стрелка.

Заполучив такие показания, убоповцы приписали себе разоблачение организованной преступной группировки, скрывавшейся под вывеской «Интерпоиск», которую они якобы разрабатывали целый год. Начальник УБОПа полковник милиции Семен Лошаков служебное рвение своих подчиненных, выявивших «банду оборотней», мог только приветствовать. Новый министр МВД затеял внеочередную аттестацию руководящих кадров, и, чтобы усидеть в своем кресле, Лошакову кровь из носу нужно было показать свою незаменимость, но докладывать в министерство об успехах на ниве борьбы с организованной преступностью он не торопился. Вот если бы удалось расколоть бывшего опера угро Купреянова, тогда можно было бы о чем-то говорить, но напрямую приказать пытать его Лошаков не решился, а по собственной инициативе ни один опер своего, пусть и бывшего, коллегу и пальцем не тронет. Более того, убоповцы позаботились, чтобы Купреянова определили в ИВС, как бывшего сотрудника милиции, в отдельную, «ментовскую» камеру.

Такая корпоративная солидарность очень не понравилась «важняку» городской прокуратуры Юре Ползучеву. Когда из личного дела майора милиции Павла Купреянова выяснилось, что тот состоит на воинском учете как снайпер первой категории, Ползучев тут же записал его в киллеры. Только вот незадача — менты колоть Купреянова даже не пытались, а по-другому заставить его дать показания на себя и Ладогина было невозможно. Сами же следователи, тем более прокурорские, марать свои белы ручки недозволенными методами следствия не будут, и всю грязную работу за них обычно делают опера. Без слаженной работы следователя с оперативниками успешно расследовать дело, да еще такое сложное, как заказное убийство, невозможно. В случае с Купреяновым «важняку» Ползучеву рассчитывать на особый энтузиазм убоповцев не приходилось, а давить на оперов в такой ситуации бесполезно.

Прокурорского следака никто не упрекнет в том, что Купреянов не признал себя виновным: то, что подозреваемый не раскололся, — это недоработка оперов, но у Ползучева в этом деле был свой личный интерес. Днем у него на приеме побывал начальник охраны вещевого рынка «Восточный», который от лица администрации рынка пообещал выделить сто тысяч гривен на премирование сотрудников правоохранительных органов, отличившихся в раскрытии убийства Баранникова. Понятное дело, что больше всех отличился старший следователь по особо важным делам Ползучев, ведь это он, и только он, расследует заказное убийство, а оперативники лишь исполняют его указания, причем плохо исполняют. Да и без премиальных Юра сам был заинтересован в том, чтобы придуманная им версия подтвердилась: очень уж ему хотелось записать себе в актив успешное расследование такого резонансного преступления, чтобы утереть нос той же Василевской.

Пока что все выходило гладко: детектив «Интерпоиска» Илья Ладогин — организатор заказного убийства Баранникова, его сотрудники Купреянов и Еремин — исполнители, которые следили за владельцем рынка «Восточный» (что являлось доказанным фактом), чтобы навести снайпера на цель и обеспечить ему безопасный отход. Еремин в этом уже признался, что не могло не радовать Ползучева, но для полноты картины нужно было установить личность киллера, выяснить мотив этого убийства и его заказчика. Идеально на роль киллера подходил бывший снайпер полицейского батальона Купреянов, а что касалось заказчика, то, как вариант, можно было повесить все на Римму Кузьменко — например, она могла заказать убийство Баранникова из какой-то своей личной женской мести, и в связи с ее смертью вопрос о заказчике на том закрыть.

Дело можно было представить так: Римма Кузьменко официально заказывает слежку за Баранниковым детективному агентству, а неофициально заказывает его убийство. Получив от нее деньги за выполненный заказ, Ладогин, опасаясь, что Римма может расколоться и сдать его с потрохами, избавляется от нее, утопив в ванне. Так что мотив у Ладогина имелся, к тому же он засветился в ее квартире, то бишь на месте преступления. А если учесть, что он скрывается от следствия, то его вину можно считать доказанной — так полагал следователь по особо важным делам Ползучев накануне допроса Купреянова, которого под конвоем доставили из ИВС к нему в кабинет.

Юра подготовился к этому допросу по всем правилам криминалистической науки. Продумал тактику допроса, формулировки вопросов, а также последовательность, в какой он будет их задавать. Составил письменный план, обозначив все основные параметры допроса: время, задачи, круг выясняемых вопросов, материалы дела и доказательства, которые могут понадобиться.

Начать допрос он решил стандартно — с разъяснения допрашиваемому значения чистосердечного признания и активной помощи в раскрытии преступления и привел в пример его коллегу Еремина, давшего признательные показания. Бывший опер уголовного розыска Купреянов, конечно, тертый калач, и на его чистосердечное признание «важняк» Ползучев особо не рассчитывал. Главное — создать у подозреваемого преувеличенные представления об осведомленности следователя и убедить его с помощью логических доводов в бессмысленности попыток дачи ложных показаний.

О чистосердечном признании майор милиции в отставке Купреянов не захотел и слушать, но охотно согласился помогать следствию. Он обстоятельно ответил на все поставленные ему вопросы, и уличить его в неточности показаний Ползучев не смог.

— Юра, ну подумай сам, если бы я был киллером, разве стал бы я дожидаться, пока меня задержат на месте преступления, да еще со снайперской винтовкой? — взывал к его логике Купреянов. — Кстати, у меня есть алиби: когда снайпер выстрелил в Баранникова, я с Игорем Ереминым находился в служебном автомобиле, из которого мы вели наружное наблюдение. И наверняка кто-то из прохожих или жителей дома видел, а значит, сможет подтвердить, что я зашел в подъезд после того, как застрелили Баранникова, а Игорь вообще на глазах у всех по пожарной лестнице на крышу залез. Проверить это несложно. Как говорил Шерлок Холмс: «Это же элементарно, Ватсон!» Вы подворно-поквартирный обход-то хоть провели или так обрадовались, задержав «по горячим следам» частных детективов, что не стали себя утруждать такой рутинной работой, как установление и опрос возможных свидетелей? — уже откровенно издеваясь над незадачливым «важняком», поинтересовался он.

— Вопросы здесь задаю я, — недовольно буркнул Ползучев, обескураженный тем, что крыть доводы допрашиваемого ему нечем. Подозреваемый не обязан доказывать свою невиновность — бремя опровержения доводов, которые он привел в свою защиту, лежит на стороне обвинения. И даже если не найдется свидетеля, который подтвердит алиби Купреянова, тот факт, что его с Ереминым группа захвата задержала с брошенной на чердаке снайперской винтовкой примерно через десять минут после того, как был убит владелец рынка, остается неопровержимым. Киллер ждать милицию не стал бы. Поэтому версия, что стрелял в Баранникова частный детектив Купреянов, а поднявшийся на крышу по пожарной лестнице Еремин его прикрывал, не выдерживала никакой критики.

Оставался главный козырь — чистосердечное признание Еремина, но Ползучев уже и сам понимал, что убоповцы оказали ему медвежью услугу, поэтому не стал выкладывать такой «козырь» Купреянову, который прекрасно знал, как его бывшие коллеги умеют выбивать «явки с повинной».

Собственноручно подписанное Ереминым признание было достаточным основанием для вынесения постановления о привлечении его в качестве обвиняемого, но если на суде он заявит, что его принудили оговорить себя под угрозой пыток, то за такое расследование следователя, каким бы он «важняком» ни был, по головке не погладят.

По идее, Ползучев должен был теперь устроить очную ставку Еремина с Купреяновым. Очная ставка — это допрос двух ранее допрошенных лиц в присутствии друг друга по поводу существенных противоречий, возникших между их показаниями. Для установления истины очная ставка — эффективное средство психологического воздействия на лицо, дающее ложные показания. Для Ползучева установить сейчас истину означало собственными руками разрушить свою версию, а поскольку другой у него не было, придется признать, что с порученным ему делом он не справился. Ничего, конечно, страшного в том не было, что его версия не подтвердилась, ведь это всего лишь версия, а не ошибается только тот, кто ничего не делает.

В принципе, показания Купреянова подозрений с Ладогина не снимали — тот мог использовать своих коллег-детективов для отвода глаз, но прежней уверенности в его виновности уже не было. Вот тебе и практически раскрытое дело, растерянно думал «важняк» Ползучев, кляня про себя ретивых убоповцев, явно поспешивших слепить из детективов «Интерпоиска» организованную преступную группировку.

Купреянову тоже предъявить пока было нечего, но о том, чтобы изменить ему меру пресечения на подписку о невыезде, сейчас не могло быть и речи. Но если в течение десяти суток с момента его задержания ему не будет предъявлено обвинение, то Купреянова придется освободить из-под стражи, что означало бы развалить все дело. В общем, отставной майор уголовного розыска был очень неудобным для следствия подозреваемым, не говоря уже о его шефе Сокольском, который вряд ли будет сидеть сложа руки. Ползучев прекрасно понимал, что бывший начальник городского угро Сергей Сокольский сам может и заказное убийство Баранникова раскрыть, и убийцу Риммы Кузьменко найти.

— Послушай меня, старого опера, раскрывшего не одно убийство, — сказал ему Купреянов. — Не там ты роешь, «важняк». Ты вцепился в то, что тебе преподнесли на блюдечке, а нужно всегда зрить в корень. Убит владелец крупнейшего в городе вещевого рынка, значит, логично предположить, что заказчиком «акции» может быть владелец другого рынка. Мотив — устранение конкурента. Также я отработал бы версию убийства владельца рынка «Восточный» за отказ от «крыши», не столько из мести, сколько в назидание его будущему владельцу, чтобы был посговорчивее. Возможны, конечно, и другие версии, но основные я тебе перечислил. Главное — выйти на заказчика!

— В следственной практике наиболее результативным считается метод раскрытия заказных убийств от способа совершения — к исполнителю убийства, а от него — к другим соучастникам преступления, — возразил Ползучев. — Непосредственному исполнителю, стрелку, удалось скрыться с места преступления, зато удалось задержать его соучастников — частных детективов Купреянова и Еремина, которые собирали для киллера подробные сведения об образе жизни Баранникова, его распорядке дня, маршрутах передвижения, наличии у него охраны. Против факта сбора такой информации, надеюсь, вы, гражданин Купреянов, не будете возражать?

— Лихо ты все повернул. Я начинаю догадываться, за какие такие выдающиеся «заслуги» тебя в столь молодые годы назначили «важняком», — укоризненно покачал головой Купреянов. — А что касается моего с Ереминым «соучастия», то оно состоит лишь в том, что мы не смогли задержать киллера по горячим следам. И заметь, организаторы серьезных заказных убийств всегда уделяют большое внимание мерам по сокрытию или искажению информации о заказчиках и исполнителях убийства, потому заказные убийства очень сложно, а зачастую невозможно раскрыть. У тебя же по делу главным подозреваемым в организации убийства Баранникова проходит Ладогин. Ну рассуди сам: если бы Илья Ладогин действительно принял заказ на ликвидацию Баранникова, на кой черт ему нужно было официально заключать договор на слежку за объектом и нас так подставлять, чтобы меня с напарником задержали с брошенным снайпером оружием? Короче, не сходятся у тебя концы с концами, гражданин следователь. И, копая под нас, ты только зря теряешь время, о чем я тебе уже второй час пытаюсь тут втолковать. Нет, действительно, неужели тебе до сих пор непонятно, что организатор заказного убийства Баранникова специально втравил в эту историю наше детективное агентство, чтобы пустить следствие по ложному пути?

— Это вы, гражданин Купреянов, пытаетесь запутать следствие. Ничего, задержим Ладогина, и все в этом деле срастется. Уже один факт, что он скрывается от следствия, о многом говорит, — привел один из своих последних аргументов Ползучев.

— Это говорит только о том, что Ладогин знает, как наша прокуратура умеет «шить дела». И можешь не сомневаться, он сейчас предпринимает все меры, чтобы раскрыть преступление, в котором ты его подозреваешь, потому и не удостоил тебя пока своим вниманием. Зато какой для тебя будет сюрприз, когда он выйдет и на заказчика, и на исполнителей, — как будто прочитав его мысли, заметил Купреянов.

— Допрос закончен, — отрезал Ползучев и вызвал конвой, чтобы отправить Купреянова обратно в ИВС.

Когда подозреваемого увели, он внимательно перечитал протокол допроса, который прошел совсем не так, как он планировал. С такими доказательствами ни один суд не признает Купреянова виновным, не говоря уже о том, что его показания ставят под сомнения признания Игоря Еремина. Вместо того чтобы припереть подозреваемых к стенке неопровержимыми уликами, Юра сам загнал себя в угол. Кроме чистосердечного признания, от которого Еремин в суде может отказаться, заявив, что написал его под физическим давлением, завершенное уголовное дело должно содержать свидетельские показания и вещественные доказательства того, что преступление совершено именно обвиняемыми. При большом желании улики можно сфабриковать, но дело это хлопотное и проще найти настоящих преступников, чем пытаться повесить заказное убийство на невиновных.

После допроса следователь должен проверить все показания на месте. И только когда на «выводке» подозреваемые в деталях воспроизведут обстановку и обстоятельства совершенного ими преступления, их вину можно считать доказанной. А что воспроизведут Купреянов с Ереминым? Что в момент убийства Баранникова они находились в припаркованном напротив банка автомобиле, из которого вели за ним наружное наблюдение? Так их детективным агентством был заключен договор с гражданкой Кузьменко. А то, что эта Кузьменко солгала, представившись подругой жены Баранникова, которая якобы поручила ей заказать слежку за своим неверным мужем, Ладогину в вину не поставишь. Зато было основание подозревать его в убийстве Кузьменко — ее сосед в дверной глазок видел неизвестного ему мужчину, которого Римма привела с собой в тот роковой для нее день, и утверждал, что побывавший в ее квартире мужчина был примерно одного с Ладогиным роста и одет в такой же, как у него, светло-серый костюм. К сожалению, фоторобот предполагаемого убийцы составить не удалось, поскольку наблюдательный сосед не рассмотрел лицо гостя Риммы Кузьменко, найденной через час после его визита утонувшей в собственной ванне.

Опознание с таким свидетелем не проведешь, но схожесть Ладогина по росту и костюму с возможным убийцей можно было отнести к косвенной улике обвинительного характера. Косвенной уликой можно считать и то, что Ладогин сейчас ни дома, ни на работе не появляется и на телефонные звонки не отвечает. Но когда сосед Риммы Кузьменко обнаружил ее труп, присутствовавший при этом Ладогин и не думал скрываться от милиции. Наоборот, он сам позвонил дежурному по городу и дождался прибытия следственно-оперативной группы, чтобы дать свидетельские показания. Более того, Ладогин в тот день приезжал в Центральный райотдел разбираться, почему задержали его детективов. Не застав в райотделе Купреянова с Ереминым, он, со слов оперативного дежурного, намеревался ехать за ними в УБОП, но почему-то не доехал. Ползучев небезосновательно подозревал, что кто-то предупредил Ладогина о возможном аресте, и даже догадывался, кто это мог сделать, — не случайно Василевская пыталась убедить его в несостоятельности придуманной им версии. После допроса Купреянова он уже и сам понимал, что у следствия по сути ничего против Ладогина нет.

Опытный адвокат способен развалить даже самую, казалось бы, железобетонную систему прямых улик и доказательств вины подзащитного, что уж тогда говорить о ничем не подкрепленных косвенных уликах и высосанных из пальца обвинениях? Впрочем, не таких уж и косвенных, убеждал себя Ползучев. Детектив «Интерпоиска» Ладогин заключил с Риммой Кузьменко договор о слежке за Баранниковым и задействовал своих коллег для выполнения этого заказа. Закончилось это тем, что владелец вещевого рынка и заказчица были убиты, а частные детективы Еремин и Купреянов задержаны группой захвата на месте преступления с оружием, из которого был застрелен Баранников. В совокупности такие обстоятельства вели к одному и тому же заключению — эти убийства связаны с детективным агентством «Интерпоиск».

Но одного «чистосердечного признания» Еремина мало, значит, кровь из носу нужно добиться, чтобы и Купреянов дал показания против Ладогина, решил Ползучев. Опера в таком деле следователю прокуратуры не помощники — «колоть» своего вчерашнего коллегу они не станут. Рассчитывать на то, что в ИВС поработают с Купреяновым в нужном следствию направлении, тоже особо не приходилось. Изолятор временного содержания относился к милицейскому ведомству (четырехэтажное здание ИВС находилось во дворе областного Управления МВД) и задержанного Купреянова, пенсионера МВД, имевшего спецзвание «майор милиции», которого его никто пока не лишал, в «пресс-хату» не посадят. Да и нет в ИВС «пресс-хат» как таковых, поскольку контингент здесь непостоянный.

ИВС (старое название — КПЗ) — это еще не тюрьма, СИЗО — уже тюрьма, где подсудимые сидят порой годами в ожидании суда, а в тюрьме жестокий и подлый тюремный мир не делает никаких скидок на седины, былые заслуги, звания, должности и регалии. Но и в СИЗО арестанты из бывших сотрудников правоохранительных органов находятся в привилегированном положении — они содержатся в отдельных «ментовских» камерах и «прессовать» их никто не будет, а по-хорошему убедить Купреянова оговорить Ладогина, ясное дело, не получится. В общем, от такого непробиваемого подозреваемого одна головная боль, и «важняк» Ползучев уже готов был отпустить задержанного детектива под подписку о невыезде, но в ночь после допроса Купреянов вдруг ни с того ни с сего вскрыл себе вены, и наутро сокамерники обнаружили его околевший труп и застывшую лужу крови под ним.

Смерть задержанного в ИВС — это ЧП. С надзирателей за допущенный суицид заключенных очень строго спрашивают, а сомнений в том, что Купреянов сам покончил с собой, быть не могло, ведь невозможно порезать человеку вены так, чтобы тот ничего не заметил и спокойно истек кровью, даже если крепко спал, к тому же эксперты-криминалисты дали заключение, что на бритвенном лезвии, которым были нанесены оказавшиеся смертельными порезы, остались отпечатки большого и указательного пальцев самоубийцы.

Трое сокамерников Купреянова — задержанный за получение взятки гаишник, милиционер ППС, ограбивший на улице подвыпившего подростка, и двадцатилетний мажор, сбивший на своем «бумере» насмерть двух прохожих (попавший в отдельную «ментовскую» камеру, очевидно, за отдельную плату), — в один голос утверждали, что ничего не видели и не слышали, потому как проспали мертвым сном от отбоя до подъема. То, что они действительно спали в ту ночь как убитые, подтвердилось их анализами крови, которые у них пришлось взять после того, как судмедэксперты нашли в крови Купреянова клофелин — лечебный препарат, оказывающий анальгезирующий (болеутоляющий) и выраженный седативный (успокаивающий) эффект, вызывающий сонливость. При употреблении клофелина в больших дозах или в смеси с алкоголем, что категорически запрещается, так как возможно опасное для здоровья значительное снижение артериального давления, этот препарат вызывает помутнение сознания с потерей памяти и потому часто применяется в криминальных целях. Лекарство это общедоступное, и преступники обычно используют его для ограбления попутчиков в поездах или случайных собутыльников. Особой популярностью этот недорогой препарат пользуется у путан — «клофелинщицы» незаметно подсыпают снявшему их мужчине клофелин в напиток, и завершается сеанс платной любви изъятием содержимого кошелька уснувшего клиента.

Объяснение того факта, что клофелин оказался в крови у всех, кто находился с задержанным Купреяновым в одной камере, у старшего следователя городской прокуратуры Ползучева было одно: Павел Купреянов сам усыпил сокамерников, чтобы никто не смог ему помешать свести счеты с жизнью. По мнению Ползучева, это самоубийство было прямым доказательством причастности покончившего с собой подозреваемого к заказному убийству Баранникова. Мол, отставной майор милиции Купреянов, осознавая, что за столь тяжкое преступление, как убийство по найму, совершенное по предварительному сговору организованной группой, его могли приговорить к пожизненному лишению свободы, сам вынес себе приговор.

Установить же конкретно чью-то вину за произошедшее ЧП не удалось, поэтому за суицид в ИВС начальник УВД уволил всю дежурную смену. Следователю Ползучеву такие форс-мажорные обстоятельства были на руку — на мертвого Купреянова теперь можно было навесить все, что угодно, что «важняк» и сделал. А именно добавил в протокол допроса страницу с якобы признанием Купреянова в том, что по заданию Ладогина он со своим коллегой детективом Ереминым следил за Баранниковым с целью навести на него киллера. Подделать незамысловатую роспись Купреянова в протоколе, в котором тот собственноручно подписал каждую страницу, не составило большого труда — сличать его подписи никто не будет, так что особо можно и не стараться. Осталось только задержать Ладогина, что было делом времени, и предъявить ему обвинение в организации заказного убийства владельца вещевого рынка. Что касается заказчика этого преступления, тот тут и искать никого не надо было — Римма Кузьменко фигурировала в деле как заказчик слежки за Баранниковым, завершившейся его убийством, стало быть, она и заказала это убийство. В связи же с ее смертью уголовное дело в отношении нее не могло быть возбуждено, поскольку согласно требованиям УПК смерть подозреваемого или обвиняемого являлась основанием для отказа в его возбуждении.

«Все гениальное просто!» — усмехнулся Ползучев, подшивая сфабрикованный протокол допроса в дело.

* * *

Случаи самоубийства в тюрьме очень впечатляют заключенных, ведь многих, кто в первый раз оказался за решеткой, посещала коварная мысль о суициде. Тюрьма — это крах всех планов и надежд, это зона безысходной тоски, и выжить здесь тяжелее, чем умереть. Самоубийство арестанта, не выдержавшего уготованных ему испытаний, тревожно воспринимается его собратьями по несчастью. Все тюремные самоубийства имеют налет мистики — будто дьявол толкнул человека на роковой шаг, и зачерствелые души зеков будоражат подобные случаи. Смерть — это абсолютная категория, перед ликом которой все равны, и придет эта старуха с косой ко всем без исключения.

То, что бывший майор милиции Купреянов, содержавшийся в ИВС по подозрению в заказном убийстве Баранникова, покончил с собой, вскрыв себе вены, в тот же день стало известно и в СИЗО. Арестанты отнеслись к самоубийству бывшего мента с нескрываемым злорадством, что было объяснимо — в основном здесь сидели те, кто подписал «сознанку», не выдержав пыток. Такие методы дознания, понятное дело, любви к ментам не добавляли.

Для арестованного по тому же делу Игоря Еремина известие о самоубийстве коллеги было как гром среди ясного неба, которое он теперь видел только в клеточку во время коротких прогулок по тюремному дворику — бетонному мешку с двойной решеткой вместо крыши. Первое, что пришло в голову, была мысль о том, что Пашу убили, потому как не из-за чего ему было сводить счеты с жизнью. Сокамерники же Еремина, среди которых были весьма колоритные особи (чего только стоил особо опасный рецидивист по кличке Гвоздь, полжизни проведший за решеткой) и с которыми он поделился своими сомнениями, в убийство его «подельника» не верили.

— Да сам он вскрылся, — убеждал его Гвоздь. — Если б твоего ментовского кореша заказали, кровищу разводить не стали бы, а по-тихому петлю ему на шею накинули бы, за ноги чуток придержали, чтоб не дергался, и поди докажи потом, что он не сам в петлю полез, — со знанием дела заметил он.

— Может быть, может быть… — думая о своем, протянул Игорь.

Если Купреянов таки сам наложил на себя руки, то напрашивалось одно-единственное объяснение — он действительно имел какое-то отношение к инкриминируемому им заказному убийству. Игорь кадр за кадром мысленно прокрутил события того дня, однако ничего подозрительного в поведении своего напарника не припомнил. Купреянов за пару минут до снайперского выстрела попросил его включить видеокамеру, но особо не настаивал. Естественной выглядела и его инициатива задержать киллера по горячим следам. Только вот руководил им в тот момент профессиональный азарт или умысел отвлечь на себя внимание, чтобы дать возможность уйти снайперу незамеченным, однозначно ответить на этот вопрос Игорь не мог. После самоубийства Купреянова ничего нельзя было исключать. По сути, Игорь знал о нем не так уж много: до того как стать частным сыщиком, Павел работал в уголовном розыске, а значит, по долгу службы имел дело с преступным миром, — и кто знает, только ли служебными были эти дела?

Как журналист, специализировавшийся на криминальной тематике, в своих публикациях Игорь разоблачал оборотней в погонах и судейских мантиях. И у него не было сомнений в том, что любой мент, прокурор или судья хоть раз в жизни, да брал взятки, а значит, совершал должностное преступление, потому он не стал бы сейчас ручаться ни за отставного майора милиции Купреянова, ни за бывшего капитана милиции Ладогина. Игорю не хотелось верить в то, что они «оборотни», но у каждого своя цена, а за убийство владельца рынка «Восточный» им, видимо, предложили такую сумму, что бывшие менты не смогли от такого предложения отказаться.

Вечером арестанта Еремина вызвали «без вещей на выход» и отвели в следственный кабинет СИЗО, в котором его ожидал следователь прокуратуры Ползучев. «Важняк» был на удивление вежлив и участлив. Заботливо интересовался здоровьем своего подследственного, нет ли у него каких-либо претензий к условиям содержания?

Памятуя главную арестантскую заповедь «Не верь! Не бойся! Не проси!» (будешь должен), Игорь жаловаться следователю на условия содержания не стал. Сидел он в «тройнике», камере усиленной изоляции для особо опасных подследственных, рассчитанной на трех арестантов. В их «тройнике», правда, было шесть нар и такое же количество сидельцев. Старожилы говорили, что в «тройник» могут набить до десяти арестантов, и все же это было лучше, чем сидеть в общей «хате», где в немыслимой духоте и испарениях немытых тел томилось несколько десятков человек, которым из-за нехватки свободных нар приходилось спать по очереди. «Тройники» в сравнении с «общими» можно было считать номерами люкс, и Игорю грех было жаловаться, что он попал в такую «хату». Здесь он открыл для себя тюремную закономерность — чем круче статья, тем интереснее компания. За тупой гоп-стоп попадешь в «общую» и будешь париться в обществе дебильных отморозков и конченых наркош, с которыми и поговорить-то не о чем. Заехав же по особо тяжелым статьям, предусматривающим от «червонца» до пожизненного, можно быть уверенным, что скучно с таким контингентом в «хате» не будет.

Игорю в этом плане, можно сказать, повезло. Тот же Гвоздь, известный в уголовной среде лагерный «отрицала», своего рода последний из тюремных могикан, свято чтивший тюремные традиции, поведал такую историю своей жизни, что хоть книгу о нем пиши. Рассказал ему Игорь и о своей «делюге». Лагерный «отрицала» признавал, что, если ментам что-то надо, они выбьют «чистосердечное» какое захотят, только предупредил, что обратного хода тут не бывает. Мол, менты с прокурорами и судьями заодно, и будь ты хоть трижды невиновен, судья поверит ментам, а не подсудимому. К мнению матерого уголовника стоило, конечно, прислушаться, но Игорь был уверен, что в любой момент сможет доказать свою невиновность, поскольку это же очевидно. Посчитав, что такой момент сейчас наступил (пыткам в УБОПе он предпочел тюремную «романтику», которой уже был сыт по горло), Еремин заявил «важняку», что отказывается от ранее данного «чистосердечного признания», которое подписал в УБОПе под угрозой пыток.

Ползучев посмотрел на него с сочувствием, но был непреклонен.

— Ты проходишь по делу как пособник заказного убийства и должен понимать, что тебе, как соучастнику преступления, организованного группой лиц по предварительному сговору, что является отягчающим обстоятельством, за которое выносится более строгое наказание, грозит срок заключения вплоть до пожизненного. Чистосердечное же признание, активное сотрудничество со следствием и изобличение других соучастников преступления учитываются судом как смягчающие обстоятельства, при наличии которых срок наказания не может превышать трех четвертей максимального срока, предусмотренного инкриминируемой тебе статьей. Так что в твоем положении крайне неразумно отказываться от чистосердечного признания, — предупредил он.

— С какой это радости ты записал меня в пособники, да еще организованной преступной группы? — возмутился Игорь.

— Пособником ты признан как лицо, содействовавшее совершению преступления, а именно предоставлял киллеру информацию о владельце «Восточного» рынка, чтобы наемный убийца мог выбрать время и место для засады.

— Мы действительно с Купреяновым вели наблюдение за Баранниковым, но собирали информацию о том, где, с кем и как он проводит время, исключительно для его супруги, которая якобы заказала за ним слежку.

— Вот именно, что якобы заказала. И поскольку госпожа Баранникова никого не просила следить за ее мужем, наружное наблюдение за ним вы вели с преступной целью, как пособники заказного убийства, что и требовалось доказать, — подытожил Ползучев.

— Да подставили нас с этим Баранниковым — это же очевидно!

— Кто подставил — Ладогин?

— Подставил наше детективное агентство тот, кто подослал нам девицу, назвавшуюся подругой жены Баранникова, с которой Ладогин столь неосмотрительно подписал договор. Выполняя взятые на себя обязательства по этому договору, мы и отслеживали контакты Баранникова. Такая слежка — обычное дело для частного сыска, причем в договоре было оговорено, что отчет с фото- и видеоматериалами наружного наблюдения за Баранниковым могла получить только его жена лично и никто, кроме нее. Так что девица, заказавшая слежку за чужим мужем, никакой информации о нем получить от нас не могла, поэтому сложно усмотреть в ее визите в наше агентство какой-то злой умысел, — пояснил Игорь.

— Какой бы у нее ни был умысел, вряд ли она представляла, что подвергает себя смертельной опасности, связавшись с вашим детективным агентством. Судмедэкспертами установлено, что она убита примерно в то же время, что и Баранников. Из этого следует, что оба убийства — дело рук одной и той же преступной группировки, скрывавшейся под вывеской вашего «Интерпоиска», — безапелляционно заключил Ползучев. — Что же касается упомянутого тобой договора, то он вам нужен был для прикрытия ваших незаконных действий.

— Как частный детектив, я добросовестно выполнял порученную мне работу в рамках заключенного с клиентом договора. И в то время, когда были совершены эти убийства, мы с Купреяновым вели за Баранниковым наружное наблюдение из нашего служебного автомобиля. Это, между прочим, алиби, подтверждающее нашу непричастность к данным преступлениям, — заявил Игорь, уверенный в том, что ему легко удастся убедить следователя в своей невиновности.

— Я просмотрел ваши видеозаписи в тот день. Последняя сделана за три часа до убийства Баранникова. Так что никакого алиби у тебя нет.

— До момента, когда Баранникова застрелили на наших глазах, я с Пашей полдня просидел в автомобиле, который стоял напротив банка. Если у них установлены камеры внешнего видеонаблюдения, это можно легко проверить, — предложил Игорь.

— Банковские видеокамеры мы проверили в первую очередь. Они фиксируют всех входящих и выходящих клиентов банка и захватывают часть прилегающей улицы. Ваш автомобиль в поле видеокамер в тот день не попал, и получается, что алиби на момент совершения убийств Баранникова и заказавшей за ним слежку Риммы Кузьменко у тебя нет. И, как пособник заказного убийства, ты помогал наемному убийце бесследно скрыться с места преступления. Да и Купреянов на последнем, к сожалению, допросе подтвердил, что под видом задержания преступника вы прикрывали отход киллера. Так что твое соучастие в преступлении, считай, доказано, и только чистосердечное раскаяние поможет тебе избежать «вышки».

— Врешь! Ничего подобного Купреянов тебе не говорил.

— К сожалению, я не успел провести между вами очную ставку, — невозмутимо продолжил «важняк», — но могу показать собственноручно подписанный им протокол допроса. — Ползучев открыл уголовное дело на странице, где он подделал подпись Купреянова.

— Это бред какой-то… — прочитав шокировавшие его признания Купреянова, обескураженно произнес Игорь.

— Почему бред? Его показания полностью совпадают с твоим чистосердечным признанием, от которого ты сейчас вдруг вздумал отпираться.

— Я же сказал, что подписал эту бумажку под физическим давлением со стороны работников УБОПа. В УПК, который ты, как следователь прокуратуры, обязан неуклонно соблюдать, четко сказано, что никто из участников уголовного судопроизводства не может подвергаться насилию и пыткам. Так что выбитое из меня признание в преступлении, которого я не совершал, получено незаконным путем и потому не может быть положено в основу обвинения против меня.

— Все это голословные заявления, — отмахнулся Ползучев.

— Не совсем, — возразил Игорь. — При поступлении в СИЗО я прошел первичный медицинский осмотр у дежурного врача, который обнаружил на моем теле следы побоев. Результаты медосмотра внесены в мою амбулаторную карту, а поскольку происхождение своих синяков и ссадин я пояснил тем, что меня избивали ногами сотрудники УБОПа в первый день моего задержания, был составлен соответствующий акт, который подписали дежурный помощник и начальник караула.

— Почему до ареста ты не делал никаких заявлений о том, что тебя якобы побили сотрудники милиции?

— Потому что пока я находился в лапах этих самых сотрудников милиции, жаловаться на их же беспредел было себе дороже, а направление на прохождение судмедэкспертизы, чтобы я мог зафиксировать нанесенные ментами побои, мне, понятное дело, в ментовском же ИВС никто бы не дал. А вот после ареста меня перевели из ИВС в СИЗО, где я был уже обязан пройти первичный медосмотр, что было в моих же интересах. Так что есть доказательства того, что ко мне применялись недозволенные методы следствия.

— Ну ты и фрукт, Еремин. Ничего, и не таких обламывали…

— Так же, как ты Купреянова обломал? Поверь, ты жестоко ошибаешься, если думаешь, что его смерть сойдет тебе с рук. Слишком уж резонансное это преступление для нашего города — заказное убийство владельца «Восточного» рынка, чтобы наша пресса оставила его без внимания. И будь уверен, любые твои незаконные методы следствия станут достоянием гласности со всеми вытекающими для тебя последствиями, — перешел в атаку Игорь, рассудив, что в его положении лучшая защита — это нападение.

— Да кто ты такой, чтобы мне угрожать?

— Журналист, из-за которого сняли теперь уже бывшего прокурора области Краснобока.

— Как это? — насторожился Ползучев.

— Да вот так. Материалы моего журналистского расследования о вопиющей коррумпированности нашего тогда главного областного законника были опубликованы в газете, и Генеральная прокуратура должным образом отреагировала на эту публикацию. Ну, есть такая статья в УПК, согласно которой сообщения о преступлениях, опубликованные в прессе, могут быть основанием для возбуждения уголовного дела. Так что свободную прессу не зря называют «четвертой властью», и будь уверен, «важняк», после обнародования в СМИ твоих методов следствия — а смерть Павла Купреянова на твоей совести — мы с тобой очень скоро поменяемся местами, — пообещал Игорь.

Выслушав эту тираду, Ползучев не сразу нашелся, что ответить подследственному. Скандально известный журналист попал в болевую точку — огласка в этом деле была совершенно не нужна. А если Еремин накатает жалобу куда следует и Генпрокуратура выявит, что все его дело шито белыми нитками, выговором тут не отделаешься. Еще не поздно дать задний ход и отпустить этого журналюгу под подписку о невыезде, чего, собственно, тот своим «наездом» и добивался, но Ползучев решил, что на свободе такой строптивый подследственный доставит ему больше неприятностей, чем в изоляции. Нужно только ужесточить ему режим содержания, чтобы он не смог ничего передать своим вездесущим собратьям по перу.

— Ну что ж, — пожал плечами Ползучев, — так и отметим в обвинительном заключении, что вместо раскаяния в совершенном преступлении ты угрожал следователю.

— Какое раскаяние? В чем?! — возмущенно выкрикнул Игорь. — К твоему прокурорскому сведению, существует такое юридическое понятие, как презумпция невиновности. И в нашей Конституции, которая является Основным Законом, записано, что человек считается невиновным, пока его вина не будет доказана в законном порядке и установлена обвинительным приговором суда, а обвинения не могут основываться на доказательствах, полученных незаконным путем. Или для особо важных следователей законы не писаны? — с сарказмом осведомился он.

— Если ты и в суде будешь так выделываться, как сейчас, тебе ни один адвокат не поможет, — предупредил Ползучев.

— Я никаких преступлений не совершал, и потому адвокат мне не нужен. А от ментовско-прокурорского произвола я и сам могу себя защитить, — решительно заявил Игорь.

— Ну что ж, обвиняемому у нас обеспечивается право защищать себя лично, — согласился Ползучев. — Только учти, тем, кто не признал свою вину, суд дает по максимуму. Так что у тебя одна возможность облегчить свою участь — это чистосердечно раскаяться и активно содействовать следствию в изобличении других участников преступления. Меня в первую очередь интересует твой коллега Ладогин, как организатор заказного убийства. Дашь показания против него — это зачтется тебе как активная помощь следствию, а я постараюсь, чтобы ты отделался условным сроком. В общем, я делаю тебе предложение, от которого ты не можешь отказаться.

— Условный, говоришь? Ну да, у нас ведь самый гуманный в мире суд — ни за что много не даст, — усмехнулся Игорь. — Все с тобой ясно, «важняк». Раскрыть это заказное убийство тебе не светит, вот ты и решил все повесить на первых попавшихся под руку, то бишь на меня с Купреяновым, так удачно задержанных доблестной охраной на месте преступления. Только вот с заказчиком как будешь выкручиваться? Ну что это за раскрытие заказного убийства без заказчика? Впрочем, я догадываюсь, кто у тебя пойдет по делу заказчиком — погибшая Римма Кузьменко. Эта девица заказывала нам слежку за Баранниковым, стало быть, она и заказчица убийства. Дедуктивный метод, так сказать, в действии, а ты у нас прям Эркюль Пуаро, Шерлок Холмс и Мегрэ в одном флаконе, — язвительно заметил он.

— Твоя ирония сейчас совершенно неуместна. Ты принимаешь мое предложение или нет? — нервно осведомился Ползучев.

— Какое? Оговорить Ладогина? Да пошел ты с такими предложениями сам знаешь куда, — сказал как отрезал Игорь.

— Я знаю, куда ты сейчас отправишься, — сквозь зубы процедил Ползучев и вызвал конвоира.

* * *

По возвращении в прокуратуру следователя Ползучева ждал неприятный сюрприз. Объявленный им в розыск Илья Ладогин объявился сам, но не с повинной, а с «наездом». Неожиданный визит главного подозреваемого, который буквально ворвался к нему в кабинет, застал «важняка» Ползучева врасплох. Теоретически он должен был немедленно арестовать Ладогина, но, столкнувшись с ним лицом к лицу, Юра сейчас не мог проявить свою власть. Наоборот, это Ладогин припер его к стенке. Пока Ползучев в СИЗО склонял Игоря Еремина к сотрудничеству со следствием, Ладогин в канцелярии городской прокуратуры официально зарегистрировал заявление о неправомерных действиях старшего следователя Ползучева, повлекших смерть незаконно задержанного Павла Купреянова.

Когда секретарь канцелярии показала ему это заявление, Юру прошиб холодный пот — если откроется, что он подделал протокол допроса Купреянова, за это можно и под статью угодить…

— Да я и сам в шоке, оттого что он себе вены вскрыл, — лихорадочно соображая, как ему выкрутиться из этой щекотливой ситуации, оправдывался он перед Ладогиным.

— А ты в курсе, что в Уголовном кодексе есть статья за доведение потерпевшего до самоубийства? — буравя взглядом вжавшегося в кресло «важняка», спросил Ладогин. — Если это было, конечно, самоубийство, а не убийство, что я обязательно выясню.

— Илья, привет! — окликнула его заглянувшая в кабинет Зоя Василевская. — Хорошо, что я тебя застала. Прокурор поручил мне провести проверку по твоему заявлению.

— Привет, Зоя! — отозвался тот. — Вот как раз беседую по душам с вашим важным следователем о том, как так получилось, что после его допроса Пашу Купреянова нашли в камере мертвым.

— Я к нему по тому же делу, — сказала Зоя. — Юра, — обратилась она к Ползучеву, — и я, и Илья Александрович, с которым ты, я вижу, уже успел познакомиться, хорошо знали Павла Купреянова. Я работала с ним по раскрытию многих резонансных дел, и поверь мне, Павел был мужественным человеком и не стал бы резать себе вены из-за того, что его посадили в ИВС. Что такого экстраординарного могло произойти у тебя на допросе, что он решил свести счеты с жизнью?

— Все, что касается расследования данного уголовного дела, ни вас, уважаемая Зоя Юрьевна, ни тем более Илью Александровича, с которого, кстати, я должен взять подписку о невыезде, поскольку он проходит по этому делу в качестве подозреваемого, я знакомить с материалами досудебного следствия не имею права. Тайна следствия, знаете ли. А следователь является процессуально независимым лицом, так что давить на меня не нужно, — приосанившись, ответил Ползучев.

— Юра, вот только не надо рассказывать про свою процессуальную независимость. Мы с тобой все же коллеги, — напомнила Зоя. — Но если ты решил стать в позу, я сейчас пойду к Щепкину и попрошу, чтобы он передал это уголовное дело мне. Прокурор, как ты знаешь, имеет право передавать уголовное дело от одного следователя другому с обязательным указанием оснований такой передачи. Необъяснимое самоубийство Купреянова после твоего допроса, думаю, достаточное основание отстранить тебя от дальнейшего расследования. Ну что, мне идти к прокурору? — спросила она.

От перспективы, что сфабрикованное им дело передадут на расследование дотошной Василевской, Ползучева бросило в жар.

— Зоя Юрьевна, я Илье Александровичу уже сказал, что недозволенных мер ведения следствия к Купреянову никто не применял. В ИВС его, как бывшего сотрудника милиции, поместили в отдельную «ментовскую» камеру. Ну кто же мог предвидеть, что он ночью незаметно от контролеров и сокамерников вскроет себе вены? В ИВС уже провели служебное расследование, и за допущенный суицид все виновные понесли наказание. От меня-то что вы хотите? Я ж не Господь Бог, воскресить вашего Купреянова не могу, — беспомощно развел руками он. В голове у него уже созрел план, как выйти сухим из воды, а заодно отомстить Ладогину за пережитое унижение, когда его, старшего следователя прокуратуры по особо важным делам, в его же собственном кабинете допрашивал какой-то отставной капитан милиции.

— От тебя мы хотим услышать правду и ничего, кроме правды, — сказал ему Илья.

— Юра, может, у тебя есть какие-то версии того, что случилось с Купреяновым? — спросила Зоя.

— Версии есть, но при гражданине Ладогине, который, повторяю, проходит по этому делу в качестве подозреваемого, я не могу их с вами обсуждать, Зоя Юрьевна, — ответил Ползучев.

— И в чем это меня подозревают? — осведомился Илья.

— Убита ваша клиентка, с которой вы заключили договор на слежку за владельцем вещевого рынка, который тоже был убит. Вам этого мало? И заметьте, оба эти убийства совершены в один день и примерно в одно и то же время, то есть прослеживается прямая связь между этими убийствами. И вы еще будете утверждать, что не причастны к этому делу? — напустился на него Ползучев.

— Как частный детектив, я провожу собственное расследование данных преступлений. И если мне удастся выйти на след преступников, я, разумеется, сразу сообщу об этом в прокуратуру, — заверил Илья.

— Юра, помощь частного детектива будет тебе только на пользу, — заметила Зоя.

— Ну, если так стоит вопрос, то любую помощь следствию я могу только приветствовать, — пошел на попятную Ползучев.

— Так что ты думаешь по поводу Купреянова? — повторила она вопрос.

— Объяснение его самоубийства у меня одно — он не смог пережить того, что из-за него погибла девушка, которую он впутал в это дело. Я говорю о Римме Кузьменко, заказавшей слежку за Баранниковым. Не выдержав, так сказать, мук совести, да еще если учесть, что ему грозил немалый срок за организацию заказного убийства, ваш Купреянов решил тихо уйти из жизни. Предвидеть, что он пойдет на такое, я не мог. Поэтому все ваши обвинения в мой адрес абсолютно беспочвенны, — снова развел руками Ползучев.

— Что за бред ты несешь, «важняк»? — изумился Илья.

— К сожалению, не бред, — пожал плечами тот. — Я понимаю, трудно поверить, что ваш товарищ, которого вы знали много лет, решился на столь тяжкое преступление. Но как ни прискорбно, это так. Я пока еще не знаю, какую сумму ему предложили за устранение владельца рынка «Восточный», но, думаю, немалую.

— Юра, это все твои домыслы или доказанный факт? — осведомилась Зоя.

— Это версия, основанная на показаниях самого Купреянова, — ответил Ползучев. — О своих связях с Кузьменко он, правда, ничего не говорил, но я видел его реакцию, когда сообщил ему о ее гибели. Он был настолько потрясен, что мне пришлось прервать допрос, чтобы он взял себя в руки и успокоился, — вдохновенно врал Юра. «Мертвые сраму не имут», — цинично рассудил он, поэтому решил все свалить на Купреянова с Кузьменко, сделав из них сообщников заказного убийства Баранникова. Пусть теперь Ладогин с Василевской попробуют опровергнуть его версию…

— То есть ты считаешь, что Купреянов втайне от Ладогина использовал возможности своего детективного агентства для организации заказного убийства? — уточнила Зоя.

— Ну, втайне или нет, это следствию еще предстоит выяснить, так что подозрений с Ильи Александровича по этому делу я пока не снимаю и должен допросить его в качестве подозреваемого, — ответил ей Ползучев.

— Илья, а ты что скажешь на это? — спросила Зоя.

— Как говорил кардинал Мазарини, «считайте всех людей честными, но относитесь к ним так, как если бы они были мошенниками». Пашке я доверял, как себе. И что-то слабо верится, чтобы ради даже очень больших денег он согласился бы стать преступником. Он был розыскник, как говорят, от бога, и самому превратиться в того, с кем он всю жизнь боролся? Не верю…

— У каждого есть своя цена, вот вашему Купреянову его цену и заплатили, — заключил Ползучев.

— Не суди о других по себе, — посоветовал ему Илья.

Ползучев эту реплику предпочел оставить без ответа. Главное, что ему удалось посеять у Ладогина сомнения в невиновности Купреянова. Теперь и его самого следовало плотно привязать к этому делу, допросив в качестве подозреваемого. А подозреваемым признается задержанный, в отношении которого возбуждено уголовное дело, либо лицо, к которому применена мера пресечения до предъявления обвинения. Задержать Ладогина сейчас Юра не решился бы, но, чтобы закрепить его в статусе подозреваемого, достаточно было взять с него подписку о невыезде, являющейся одной из самых мягких мер пресечения, что он не откладывая в долгий ящик и сделал.

Илья понимал, что связывает себя этой подпиской по рукам и ногам, но за отказ дать письменное обязательство не покидать город без разрешения следователя и в назначенный срок являться по его вызовам в прокуратуру Ползучев имел полное право вынести постановление о заключении его под стражу. Естественно, что перспективе угодить в СИЗО Ладогин предпочел подписку о невыезде.

Первый допрос Ладогина Ползучев провел чисто формально. Ладогин, понятное дело, свою причастность к организации заказного убийства отрицал, а на момент убийства Риммы Кузьменко у него было алиби — он весь день находился в офисе, пока ему не позвонил следователь райотдела, который попросил привезти договор с этой Кузьменко. По пути в райотдел Ладогин решил заехать к ней, но нашел ее утонувшей в ванне. Первым обнаружил труп Кузьменко ее сосед. Ладогин же дождался прибытия наряда милиции и дал дежурному следователю прокуратуры необходимые пояснения, после чего поехал в райотдел выручать своих задержанных детективов, но не застал их, так как Купреянова с Ереминым к тому времени уже забрали в УБОП.

При недостаточности улик для изобличения подозреваемого следователю рекомендуется попытаться получить их от допрашиваемого, используя для этого противоречия в его показаниях и те сведения, которые он сообщил по неосмотрительности (оговорки). Ползучев поймать Ладогина на каких-то противоречиях в его показаниях и не пытался. Доказательства вины подозреваемого при первом допросе чаще всего не предъявляются, так как на начальном этапе расследования следователь еще не располагает достаточными доказательствами причастности подозреваемого к совершенному преступлению. Поэтому Ползучев не сильно переживал из-за того, что сейчас он не мог предъявить Ладогину какие-то конкретные обвинения. На данный момент достаточно было и того, что Ладогин допрошен как подозреваемый, и если понадобится, то за доказательствами его вины дело не станет. Есть показания Купреянова, что он с Ереминым собирал информацию о Баранникове и прикрывал отход киллера по указанию Ладогина, и если удастся убедить Еремина подтвердить эти показания, то Ладогин автоматически перейдет из подозреваемых в обвиняемые. Этого уже достаточно, чтобы отправить Ладогина на скамью подсудимых. А когда тот суд будет — через месяц или через год, — это уже не от него зависит. К тому же личность киллера еще не установлена и вряд ли кто его когда-нибудь задержит. При таком уровне организации заказного убийства киллер наверняка в тот же день покинул страну и загорает сейчас где-нибудь на Канарах. Ищи-свищи его теперь… Да Юра не очень-то и был заинтересован в поимке непосредственного исполнителя, показания которого могли разрушить придуманную им схему преступления, которая выглядела примерно так: Купреянов, получив через Римму Кузьменко заказ убить Баранникова, будучи сам профессиональным снайпером, находит киллера из круга своих бывших сослуживцев. Он же обеспечивает снайпера информацией о заказанном владельце вещевого рынка и прикрывает его после исполнения акции. Саму Кузьменко устраняют как посредника в этом деле, чтобы следствие не смогло выйти через нее на заказчика.

Причастность к этому заказному убийству Еремина и Ладогина желательна, но необязательна. Все можно списать на Кузьменко и Купреянова — уголовное дело в отношении них уже закрыто в связи с их смертью. С киллером еще проще — предварительное следствие по нему приостанавливается в связи с тем, что лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, не установлено. То же самое и с неустановленным заказчиком убийства Баранникова — следствие приостанавливается, и Юра может забыть об этом деле, проблем от которого куда больше, чем реальной выгоды.

По окончании допроса Ладогина Василевская потребовала от него, чтобы он немедленно освободил из-под стражи незаконно, по ее мнению, арестованного Еремина, на что Юра жестко ответил, что такие просьбы он рассматривает как попытку препятствовать производству по расследуемому им уголовному делу. Зоя Василевская, понимая, что избрание меры пресечения — это прерогатива ведущего расследование следователя, настаивать на освобождении Еремина не стала, но опять подняла вопрос о странном самоубийстве Купреянова.

— Зоя Юрьевна, все свои соображения по этому поводу я вам уже высказал. И совершенно с вами согласен, что это самоубийство выглядит более чем странным. Например, так и осталось невыясненным, откуда у Купреянова, находящегося в камере, взялся клофелин, которым тот усыпил и себя, и своих сокамерников, чтобы они не подняли тревогу, когда он станет вскрывать себе вены.

— А вот с этого момента поподробнее, — попросила она.

— На данный момент следствию известно только то, что в крови Купреянова и его сокамерников был обнаружен клофелин. Причем доза была такая, что они могли и не проснуться.

— Следователь по особо важным делам, а тебе не приходило в голову, что эта загадочная история с клофелином может быть преднамеренным убийством? — спросил Ладогин. — Как, например, тебе такая версия: кто-то из надзирателей, подсыпав, допустим, в чай ударную дозу клофелина, дождался, когда все крепко уснут, зашел в камеру и перерезал вены спящему мертвым сном Купреянову.

— Юра, а ведь это единственно возможная версия его «самоубийства», — заметила Зоя.

— Почему единственная? — скептически осведомился тот.

— Да потому что изолятор временного содержания — это не проходной двор и только контролер ИВС может открыть камеру, — ответила она.

— Меня другое напрягает, — сказал Илья. — Если моя версия верна, то организовать убийство в стенах ИВС мог только тот, кто имеет связи в ИВС, то есть человек из нашей системы — бывший или действующий сотрудник милиции, кто-то из прокурорских…

— Это вы на меня, что ли, намекаете?! — оскорбился Ползучев.

— Понимаешь, Юра, дело в том, что тот, кто заинтересован в устранении Купреянова, должен быть хорошо осведомленным о ходе твоего расследования. И тут возможны два варианта — или ты сам проболтался кому не следовало, или твой кабинет прослушивается, что прямо сейчас можно и проверить, — предложил Илья.

Против проверки своего кабинета на предмет прослушивающих устройств Юра не возражал, и через пять минут Илья предъявил ему маленькую коробочку со светодиодным индикатором, которую он обнаружил под верхней доской его рабочего стола.

— Это «GSM-жучок» с функцией активации голосовой речью или другим шумом, — пояснил он. — Радиус захвата этого «жучка» около 10 метров. Он обеспечивает прослушивание не только помещений, но и телефонных линий. Без дополнительной подзарядки в режиме ожидания может работать трое суток. И, судя по тому, что батарея у этого «жучка» почти разряжена, установили его тебе дня три назад. Выходит, что кто-то, очень заинтересованный в том, чтобы знать, как продвигается расследование заказного убийства Баранникова, слышал твой допрос Купреянова слово в слово, после чего этот неизвестный решил срочно от него избавиться.

— Я в шоке, — опасливо косясь на «жучок», признался Юра. — Он и сейчас нас прослушивает?

— Нет. Я сразу же его отключил, — успокоил его Илья. — Как думаешь, Юра, кто мог взять тебя на прослушку?

— Может, СБУ? Эти могут прокурорских пасти…

— Да нет, это коммерческий «жучок». В Интернете он свободно продается где-то по сто евро за штуку. Наши спецслужбы таким ширпотребом не пользуются.

— Ну тогда я не знаю, что и думать… А, кстати! Три дня назад у меня был начальник охраны рынка «Восточный» — интересовался, как идет расследование по убийству их директора, — припомнил Юра, благоразумно умолчав о вознаграждении, которое ему пообещала администрация рынка за раскрытие этого преступления.

— Начальник охраны вполне мог установить тебе такой шпионский «жучок». Как его фамилия? — поинтересовался Илья.

— Кажется, Шубин или Шубкин. Да вот его визитная карточка.

— Знакомая личность, — отметил Илья, рассматривая тисненную золотом «визитку». — Зоя, помнишь, в Краснооктябрьском райотделе был такой первый зам по оперативной работе, подполковник Шубкин?

— Приходилось сталкиваться, — подтвердила она. — Еще тот жук. Такой способен не только «жучок» поставить…

— А можно точно установить, чей это «жучок»? — поинтересовался Ползучев.

— В принципе, да. Работает этот «GSM-жучок» с любой сим-картой, как обычный мобильный телефон. При возникновении шума он сам перезванивает на заранее запрограммированный телефон, или же владелец «жучка» может позвонить на номер этой сим-карты и прослушать, что в данный момент происходит в помещении. Так что отправляй эту штуку экспертам-криминалистам. Установить номер абонента, которому перезванивал этот «жучок», не представит для них особой сложности. Номер этот, скорее всего, окажется анонимным, но на «симке», возможно, остались пальчики того, кто ее в «жучок» устанавливал, — предположил Илья.

— Незаконное прослушивание — это уже статья, — заметил Ползучев.

— Так, может, этот начальник охраны сам и заказал своего шефа? Чтобы, например, занять его место, — предположил Ладогин.

— А что, Илья, это версия, — поддержала его Зоя.

— Не факт, что это он поставил «жучок», — усомнился Ползучев. — Вы, Зоя Юрьевна, кстати, тоже по этому делу в тот день ко мне заходили.

— Ты намекаешь, что я тебе этот «жучок», что ли, поставила?! — опешила она.

— Но вы же, Зоя Юрьевна, не станете отрицать, что у вас есть личная заинтересованность в этом деле, чтобы выгородить вашего дружка Ладогина, например. Который очень хорошо разбирается в таких шпионских штучках, как он нам только что наглядно продемонстрировал.

— Ну знаешь, коллега, чего-чего, но такого я от тебя не ожидала, — вспылила Зоя.

— Зоя, успокойся, — взял ее за руку Илья. — Наш юный друг такой же профессионал, как и мы, и подозревать всех, кто имеет какое-то отношение к этому делу, его профессиональная обязанность, — неожиданно вступился он за Ползучева. — Только, Юра, — обратился Илья к нему, — мы с Зоей Юрьевной тебе не враги, — наоборот, мы хотим помочь как можно быстрее раскрыть это заказное убийство. И в плане помощи следствию я навел кое-какие справки об обращавшейся в мое агентство Римме Кузьменко. Так вот, я выяснил, что в недалеком прошлом она была известна в определенных кругах как порнозвезда, снимавшаяся в порнофильмах по индивидуальному заказу заграничных любителей «клубнички». Когда ее подпольную порностудию прикрыла милиция, Римма стала жить за счет любовников. И тот, кто поручил ей сыграть роль подруги жены Баранникова, видимо, знал о ее актерских талантах и был уверен, что со своей ролью она справится. В общем, нужно отрабатывать ее связи, тогда мы сможем и на организатора заказного убийства Баранникова выйти, и ее убийцу вычислим, — резюмировал он.

— Я думаю, достаточно того, что Римма Кузьменко была связана с вашим Купреяновым, — возразил Ползучев. — И поскольку следствием практически уже установлено, что он был организатором убийства, его связи могут вывести и на киллера, и на заказчика. Так что, если вы, Илья Александрович, действительно хотите помочь следствию, предоставьте мне всю известную вам информацию о связях Купреянова и его подельника Еремина, за освобождение которого из СИЗО вы тут с Зоей Юрьевной недавно ратовали.

— Что ж, с тобой все ясно, «важняк» хренов… — презрительно бросил Илья. — Зоя, по-моему, мы с тобой зря теряем время, — обратился он к внимательно слушавшей их разговор Василевской.

Зоя была согласна с ним. Она и сама убедилась, что Ползучеву бесполезно объяснять, что его версия — это не истина в последней инстанции. Хорошо еще, что он ограничился подпиской о невыезде для Ладогина. Показаний Еремина, которые тот дал в первый день задержания, видимо, оказалось недостаточно, чтобы выдвинуть Ладогину какие-то обвинения. Возможно, арестованный детектив вообще пошел в отказ, потому Ползучев и не упоминал о его показаниях при допросе Ладогина. Еремин у него сейчас единственный обвиняемый по этому делу, и если признательные показания у него выбили под пытками, разговаривать с молодым да ранним «важняком» старший следователь Василевская уже будет по-другому. Покидая кабинет Ползучева, она предупредила, что в его интересах, чтобы с Ереминым ничего не случилось в СИЗО.

Когда Василевская с Ладогиным вышли, Ползучев созвонился с Шубкиным.

— Василий Аркадьевич, не могли бы вы сейчас приехать ко мне? Мне нужно допросить вас как свидетеля, — пояснил он Шубкину причину его срочного вызова в прокуратуру.

— Юрий, как вас там по отчеству? — с пренебрежительной интонацией в голосе осведомился тот.

— Викторович, — подсказал Ползучев.

— Юрий Викторович, если вам нужно допросить меня как свидетеля, присылайте повестку с указанием даты и времени явки на допрос. А мчаться к вам по первому же вашему звонку — извините. У меня есть своя работа и свое начальство, — раздраженно бросил Шубкин и повесил трубку.

Получив такую отповедь, Ползучев уже не сомневался, что именно Шубкин установил в его кабинете «жучок». Ладно, если он это сделал, чтобы просто быть в курсе, как идет расследование. Ведь администрация рынка обещала денежное вознаграждение тем, кто раскроет убийство их хозяина, вот они и хотят знать, за что и кому платят свои деньги. Но Юра и сам понимал, что такое объяснение выглядит малоправдоподобным, только лишние проблемы ему были ни к чему, и он решил пойти по пути наименьшего сопротивления — поскорее завершить расследование, в котором главными обвиняемыми он уже сделал Купреянова с Риммой Кузьменко, а для верности дожать Игоря Еремина, который пошел в отказ.

В рамках оперативного сопровождения дела он дал сегодня поручение оперчасти СИЗО плотно поработать с подследственным, который полез на рожон, и операция по принуждению строптивого арестанта к сотрудничеству со следствием, наверное, уже началась. Режим содержания в следственном изоляторе может быть очень разным. Мягким для тех, кто согласился на «явку с повинной», и строгим и очень строгим для «отказников». Сохранить «явку с повинной» — это прямая задача тюремных оперов, которые для выполнения плана по раскрытию преступлений должны побуждать ранее уже давших «чистосердечные показания» к признанию в еще каких-нибудь преступных деяниях.

Как именно оперчасть будет выполнять его поручение насчет Еремина, «важняка» Ползучева мало заботило. Сегодняшний вечер, например, он собирался провести с давно набивавшейся ему в жены бывшей однокурсницей — сексапильной блондинкой Мариной Коноплевой. Секс с изобретательной в постельных забавах Маринкой занимал его куда больше, чем рутинное расследование уголовных дел.

* * *

Самые главные ошибки подследственные допускают на первых допросах. Именно первичные показания, какими бы методами они ни были получены, учитываются в суде прежде всего. И если до суда к подсудимому была применена мера пресечения в виде ареста, то будь он хоть трижды невиновен, его шансы выйти на волю без приговора, связанного с лишением свободы, весьма и весьма призрачны. И в случае, если отказавшийся от своих первых признаний обвиняемый ссылается на то, что он их дал под давлением со стороны следствия, суд, скорее всего, встанет на сторону следствия. Подсудимый уже отсидел какое-то время в СИЗО (а суда можно дожидаться и месяц, и год, и два), и если ему вынесут оправдательный приговор, то получается, что человека держали в тюрьме незаконно. Отвечать за это должны следователь, избравший ему меру пресечения в виде заключения под стражу, и судья, вынесший соответствующее постановление, потому арестованных подследственных суд старается не оправдывать. Такая вот корпоративная солидарность служителей Фемиды, о которой Игорь Еремин, в общем-то, знал, но надеялся на собственную исключительность. Когда налоговая милиция в отместку за острые публикации бросила его за решетку по липовым обвинениям (был бы человек, а статья найдется), столько людей тогда боролись за его освобождение, что налоговики, испугавшиеся поднятого в прессе шума, быстро пошли на попятную, и сфабрикованное против него уголовное дело было благополучно закрыто. Сейчас, после его «чистосердечного признания» и предсмертных показаний Купреянова, что они якобы собирали информацию о Баранникове для киллера, рассчитывать на широкую поддержку общественности не приходилось.

Игорь понимал, что в такой ситуации ему очень непросто будет доказать, что он не верблюд, и уже начал сожалеть, что отказался от адвоката. В суде он и сам сможет за себя постоять, а вот в следственном изоляторе для связи с внешним миром адвокат ему бы не помешал. Разжившись у сокамерников карандашом и бумагой, он подробно описал свои детективные злоключения и привел аргументы и факты, убедительно (на его взгляд) свидетельствующие, что уголовное дело против него сфабриковано. Оставалось лишь передать эту «маляву» своим бывшим коллегам-журналистам. Как и в общих камерах, в «тройниках» была налажена связь между арестантами — так называемая «дорога». Обменяться посланиями с соседними камерами можно с помощью «коня» либо найти «ноги», которые передадут записку в нужную камеру или на свободу.

«Коня», тугую веревочку, плетут из ниток распущенной для этой цели какой-нибудь вещи, а затем привязывают к нему грузило. Арестанта, у которого лучше всех получается «гнать коня», называют «конегоном» или «дорожником» — он отвечает за «дорогу». Наладить ее — задача непростая. Тюремное окно изнутри защищено решеткой с мелкими ячейками, в которые больше спичечного коробка ничего не пролезет, за ней — застекленная рама и мощная решетка из арматуры. Снаружи окно закрывает «намордник» — металлический лист, затрудняющий доступ в камеры солнечного света и свежего воздуха. «Намордники» были изобретены еще во времена сталинского ГУЛАГа специально для борьбы с «тюремным телеграфом», но находчивые арестанты всегда найдут способ, как наладить связь между камерами (в крайнем случае — через канализационные стояки), и без «дороги» не останутся.

Для подачи и приема «коня» используются «причалы» — удочка из проклеенных хлебным клейстером газет, скрученных особым способом. После всех приготовлений «конегон» выпускает «коня» на свободу и трижды стучит ногой в пол, что означает: «Прими “коня”!» Ответственный за «дорогу» из нижней камеры должен высунуть свой «причал» и принять «коня». При определенной сноровке можно наладить «дорогу» и с соседними по этажу камерами с помощью так называемого «бокового коня». Для этого из двух соседних камер высовываются «причалы», на одном из них «конь» с грузом, который раскачивают до тех пор, пока другому «конегону» не удастся подцепить его на свой «причал». Бдительные тюремщики регулярно обрезают «коней» специальными ножницами на длинных шестах, но уже вскоре «кони» снова висят на своих местах.

Передать же письмо на свободу быстрее всего можно через прикормленного «попкаря» — дежурного контролера из младшего начсостава. На тюремном жаргоне таких «почтальонов» называют «ноги». Зарплата у контролеров особо не разгуляешься, вот они и подрабатывают «ногами». Не все, конечно, но подавляющее большинство. Гвоздь, как самый бывалый арестант в их камере, подсказал Игорю, кому из «попкарей» можно доверить передачу важной «малявы». И действительно, сержант внутренней службы Перепелкин охотно пошел на контакт, но, узнав, что письмо нужно лично передать главному редактору газеты «Слобожанский вестник», сразу запросил за свои услуги сто долларов. Игорь торговаться не стал. При такой личной заинтересованности «почтальон» должен был обязательно доставить письмо адресату, поскольку получить деньги он сможет только от него. С главредом Игорь был в приятельских отношениях и не сомневался, что по его просьбе тот без лишних вопросов заплатит гонцу затребованную сумму за «репортаж с тюремных нар».

Перепелкин пообещал забрать у него письмо в конце своей смены, но в тот же день по распоряжению замначальника СИЗО по оперативной работе подполковника Хромова в их камере провели глобальный шмон и все записи Игоря были у него конфискованы, а сам он за свою «маляву» угодил на десять суток в штрафной изолятор. Не имея ни ручки, ни бумаги (в ШИЗО запрещено абсолютно все), он был лишен возможности восстановить свои записи, из-за чего расстроился до невозможности. Одиночество в замкнутом пространстве давило на психику, и настроение у него было хоть в петлю лезь. Так оперчасть СИЗО начала выполнять прокурорское поручение, и если попавший под «пресс» начальства заключенный будет продолжать упорствовать, карцер для него окажется лишь первым кругом ада, который ему предстоит пройти. Выдержать такой «пресс» способны немногие…

* * *

Пока старший следователь прокуратуры Юрий Ползучев назначал экспертизы, рассылал запросы, запрашивал характеристики и подшивал бумажки в уже прилично распухшее от всяческих справок уголовное дело, директор «Интерпоиска» Сергей Сокольский задействовал для раскрытия заказного убийства владельца вещевого рынка всю свою бывшую агентуру. У каждого розыскника есть своя агентурная сеть, и благодаря этой тайной армии у нас раскрывается большинство преступлений. Какую информацию бывший начальник городского розыска Сокольский получил от своих негласных информаторов, «важняк» Ползучев не знал, потому пребывал в уверенности, что его расследование идет как по маслу. С Ереминым в СИЗО уже работают, этот умник сам напросился в карцер, и как только до этого грамотея дойдет, что отказываться от своего «чистосердечного признания» себе дороже, можно будет рапортовать начальству об успехах в расследовании заказного убийства.

А между тем Сокольский уже располагал оперативной информацией, что у Светланы Баранниковой, вдовы застреленного киллером владельца вещевого рынка, был любовник, связь с которым она тщательно скрывала от мужа, но, как известно, и у стен есть уши, особенно когда это стены элитной сауны, где Светлана расслаблялась в горячих объятиях своего тайного воздыхателя. В том, что у этой бизнес-леди бальзаковского возраста имелся мужчина на стороне, никакого криминала не было. Сокольского в этом любовном треугольнике насторожило то, что ее любовник, небезызвестный ему Василий Шубкин, был начальником охраны вещевого рынка, принадлежавшего ее мужу. Подполковник Шубкин уволился из милиции по собственному желанию, но Сокольский знал истинную причину этого увольнения, поскольку в свое время сам предложил Шубкину написать рапорт по собственному желанию, чтобы не выгонять его за полное служебное несоответствие. По большому счету Шубкина надо было сажать в тюрьму по статье за злоупотребление служебным положением (он «крышевал» тот самый рынок, начальником охраны которого впоследствии стал), но в кадрах не захотели выносить сор из избы и просто уволили коррумпированного подполковника без выходного пособия.

Из агентурных же сообщений Сокольскому стало известно о том, что Светлана Баранникова была знакома с Риммой Кузьменко, хотя на допросе этот факт категорически отрицала. Знакомство их состоялось при весьма скандальных обстоятельствах, когда ее муж хотел взять к себе Римму личной секретаршей. Увидев в его кабинете длинноногую диву, Светлана сразу поняла, для каких услуг ее мужу понадобилась эта сексапильная красотка, и устроила тогда ему такой скандал, что ее вопли слышала вся администрация рынка. Что интересно, к самой Римме она претензий не имела, и они даже стали подругами и часто вместе ездили в сауну, где Светлана втайне от мужа развлекалась с Шубкиным.

Проанализировав полученную информацию, Сокольский начал следить за бывшим подполковником и его любовницей, чтобы уличить Светлану в том, что это она заказала убийство мужа, дабы впоследствии, когда все уляжется, выйти замуж за своего любовника. Вещевой же рынок стал бы свадебным подарком от покойного Баранникова, все состояние которого унаследовала бы она. Бывший опер угрозыска Шубкин, в отличие от своей пустоголовой подруги, прекрасно понимал, что едва милиции станет известно об их любовной связи, как они сразу попадут под подозрение. Но на кону стояли огромные деньги — акции Баранникова стоили миллионы, — и он взялся организовать все так, что комар носа не подточит. От Светланы требовалось лишь одно — уговорить Римму сходить в детективное агентство и заказать от ее имени слежку за мужем, что Римма и сделала. Играть ей ничего не надо было, и потому со своей ролью она легко справилась и действительно позвонила при Ладогине Светлане, не подозревая в тот момент, какая на самом деле роль ей уготована.

Расколов «безутешную» вдову, Сокольский хотел сам задержать Шубкина, но взять живым его не удалось — экс-подполковник милиции предпочел пустить себе пулю в лоб, чем провести остаток дней за решеткой, ведь за убийство Риммы, которую он, по показаниям Светланы, собственноручно утопил в ванне, и за организацию убийства Баранникова и заказанное им убийство в ИВС своего бывшего коллеги майора Купреянова ему грозило пожизненное заключение. Из-за самоубийства Шубкина теперь практически невозможно было выйти на киллера и «оборотней» в ИВС, но для Сокольского главным было то, чтобы сняли подозрения с Ильи Ладогина и его незадачливого коллеги Еремина.

Когда Сокольский лично доставил задержанную им Светлану Баранникову в городскую прокуратуру к Ползучеву и положил ему на стол ее чистосердечное признание, Ползучев лишился дара речи и мысленно перекрестился, что не успел доложить прокурору о своих «успехах». Вынести постановление об освобождении Еремина было мало, надо еще немедленно подчистить дело, чтобы его самого не посадили за фальсификацию. Впрочем, для Ползучева все закончилось тем, что его просто отстранили от дела, из которого он изъял и уничтожил сфабрикованный им протокол допроса Купреянова. «Важняк» Василевская, принявшая это дело к производству, топить коллегу не стала, но настоятельно посоветовала ему самому уйти из прокуратуры, что Юра Ползучев и сделал, без особого сожаления сменив прокурорский китель на респектабельный костюм адвоката. Василевская же довела уголовное дело до суда, и Светлана Баранникова оказалась на скамье подсудимых.

После того как в этой детективной истории была поставлена точка, Илья получил наконец в своем почтовом отделении бандероль из Германии. К распечатанному на принтере русскому переводу дневника Гюнтера Келлера была приложена фотография с портретной зарисовкой какой-то девушки. На обратной стороне этого фото Магда своей рукой написала: «Lida Korneeva, Charkow, November 1941».

* * *

Начав читать дневник обер-лейтенанта вермахта Гюнтера Келлера, Илья поймал себя на мысли, что не воспринимает этого немецкого офицера как врага, хотя тот и воевал на стороне нацистской Германии против антигитлеровской коалиции. И дело тут было даже не в том, что Гюнтер с первых строк своей исповеди позиционировал себя как противник нацистского режима. Просто Илья понимал, что окажись он на месте этого немца в тех реалиях, в которых Гюнтеру пришлось жить, он тоже ушел бы во внутреннюю эмиграцию и на этом вся его борьба с режимом и закончилась бы.

О том, что такое тоталитарный режим, Илья знал по собственному опыту общения с КГБ, попортившему ему немало крови во времена канувшего в Лету СССР. Неприятие советской системы, зацикленной на коммунистических догмах, Илья стал испытывать, еще будучи юным пионером. Заключалось оно, правда, всего лишь в том, что ему осточертело носить на шее красный пионерский галстук, который Илья и его одноклассники-пионеры называли «ошейником». Освободиться же от обязательного ношения этого атрибута советского пионера можно было, только вступив в комсомол, в который принимали с четырнадцати лет. Дабы поскорее избавиться от «ошейника», Илья вступил в комсомол даже на три недели раньше, чем ему исполнилось четырнадцать.

В отличие от пионерии пребывание в ВЛКСМ было уже не бесплатным. За приколотый на школьный пиджак нагрудный комсомольский значок с барельефом Ленина на фоне красного знамени нужно было теперь платить ежемесячные членские взносы. Для школьников комсомольский взнос составлял всего две копейки. Сумма, конечно, пустячная, и посему никого не смущало, что за школяра-комсомольца, не имеющего официальных доходов, фактически платили членские взносы его родители, давно вышедшие из комсомольского возраста.

Когда Илья перешел в девятый класс, школьную форму носили только девочки, а мальчикам разрешили ходить в обычных пиджаках. Для школы родители купили Илье светлый пиджак в клеточку, и комсомольский значок цеплять на него было вовсе не обязательно. Гоняли в школе только за модные тогда брюки клеш. Правда, за расклешенные штаны учителя не столь усердно преследовали своих нерадивых учеников, как за битловские прически. А поскольку в том же девятом классе Илья стал заядлым битломаном, он носил длинные волосы, как у любимых им битлов, доводя своим вызывающим внешним видом директрису школы до белого каления.

Илья «заболел» «битломанией», даже не зная, что покорившие его мелодии — это «Битлз». Это было летом 1974-го, когда после окончания восьмого класса всех, кто перешел в девятый, на месяц отправили из Харькова на сельхозработы в село Хотомлю. По вечерам на организованной между берез и сосен дискотеке они танцевали под магнитофон, и самыми любимыми «медляками» у Ильи были надрывно-пронзительная «Oh! Darling please believe me. I’ll never do you no harm» и несколько мрачноватая «I want you. I want you so bad…», звучавшая так, будто исходила из самого сердца. Завершалась эта почти восьмиминутная рок-композиция неустанными гитарными переборами под стон и шипение синтезатора. Под эти многократно наложенные гитарные риффы[18] Илья по уши влюбился в девчонку из параллельного класса, прижимавшуюся к нему всем телом во время этого завораживающего «медляка».

Вернувшись домой, он почти год безуспешно пытался узнать, кто автор этой запавшей ему в душу композиции, и только к концу 9-го класса случайно услышал запомнившиеся ему гитарные переборы на магнитофоне одноклассника, от которого и узнал, что это «Abbey Road» — последний альбом «Битлз», ставший их лебединой песней.

Своего магнитофона, чтобы переписать себе этот альбом, у Ильи тогда еще не было, но товарищ дал ему домой послушать пластинку, на который была записана знаменитая битловская песня «Girl»: «Is the anybody going to listen to my story all about the girl who came to stay…». На советской пластинке эта песня была представлена как английская народная песня «Девушка» квартета «Битлз». «Girl» Джона Леннона покорила Илью окончательно, и теперь он просто бредил «Битлз». Чтобы понимать, о чем поют в своих песнях англоязычные битлы, он даже начал усиленно изучать английский, который выучил бы только за то, что на нем разговаривал Леннон. В десятом классе Илья создал свой вокально-инструментальный ансамбль, и их визитной карточкой стала битловская «Girl». И когда пришла пора поступать в вуз, он выбрал международный журфак только из-за того, чтобы увидеть Джона Леннона вживую, а это было возможно, лишь получив разрешение на выезд за границу, потому как Леннон вряд ли когда-нибудь приехал бы в СССР.

Общественный статус Агентства печати «Новости», нацеленного в основном на внешнеполитическую пропаганду, позволял обмениваться информацией с другими зарубежными органами прессы, и, как всякое учреждение, связанное с заграницей, АПН работало в тесном контакте с «конторой», вплоть до того, что должность зампреда АПН была закреплена за КГБ. Подбором кадров в АПН занимались соответствующие отделы КГБ, и студентов международного отделения журфака вели с первого курса, приглядываясь и оценивая их. Илья же еще в студенческие годы стал «невыездным» из-за своего участия в несанкционированном митинге, посвященном памяти Джона Леннона в декабре 1980-го, на котором он в шутку предложил переименовать Ленинские горы в «Леннонские». Спасло его тогда от отчисления с журфака МГУ лишь то, что к тому времени Леннон считался в СССР «прогрессивным деятелем», чуть ли не коммунистом, ведь Джон, как и тогдашний генсек Брежнев, выступал «за мир во всем мире». Песня Джона Леннона «Give Peace a Chance» («Дай миру шанс») стала гимном всех протестующих против военных действий США во Вьетнаме, а сам Джон в знак протеста против поддержки Великобританией американской войны во Вьетнаме вернул королеве свой орден Британской империи.

За выходку с «Леннонскими горами» КГБ взяло будущего международника под особый контроль, и ему очень повезло, что по окончании журфака его приняли в Агентство печати «Новости». Это была большая удача — со студенческой скамьи попасть в элиту отечественной журналистики, поскольку любая ошибка в студенческие годы навсегда закрывала путь в АПН, но там работали умные, интеллигентные редакторы, которые честно отбирали людей талантливых. Редакция АПН была ориентирована прежде всего на западные страны, и, чтобы соперничать с мировыми новостными агентствами, КГБ давал ее сотрудникам определенную творческую свободу, потому что это была совершенно другая журналистика, где корреспонденту не нужно было ссылаться на решения последнего пленума ЦК КПСС. Фирменным стилем АПН были неказенный слог и своя позиция по любым вопросам. В агентстве, безусловно, имели место какие-то идеологические установки, которых нужно было придерживаться, но список запрещенных тем в АПН был гораздо у́же, чем в любой иной советской журналистской структуре. Корреспонденты АПН должны были работать так, как работала свободная зарубежная пресса, а само АПН служило «крышей» для сотрудников внешней разведки КГБ, работавших под журналистским прикрытием, и в зарубежных корпунктах им полагалось фиксированное количество мест.

Но для Ильи единственной возможностью попасть в загранкомандировку было поехать спецкором АПН в Афганистан, где уже шестой год шла необъявленная война. В афганское бюро АНП его отправляли на целых два года, и столь длительная командировка в заблудившуюся в Средневековье азиатскую страну, где женщины ходили в парандже[19], а по их календарю должен был наступить только 1365 год, не вызывала у Ильи особого энтузиазма, но отказаться было нельзя. Нужно было сменить их спецкора в Кабуле, и, когда редактор международного отдела АПН пожаловался ему, что никто там работать не хочет, Илью черт дернул за язык сказать, что он мог бы поехать. И уже на следующий день его вызвали к главному редактору. Главный, крепко пожав ему руку, поздравил с предстоящей командировкой в Афганистан — мол, для Ильи, как журналиста-международника, это очень перспективно, если его там не убьют, конечно.

Илья и сам понимал, что загранкомандировка в Афганистан была для него шансом, поскольку попасть собственным корреспондентом в Лондон, побывать в котором он, как всякий уважающий себя битломан, мечтал, было практически невозможно.

После разговора с главным редактором Илью направили в управление кадров АПН, где ему выдали для заполнения многостраничную анкету для выезда за границу, в которой нужно было указать национальность, партийность, владение иностранными языками, бывал ли он ранее за границей, имеются ли родственники за границей, где, с какого времени и чем занимаются, был ли он или его родственники судимы, в плену или интернированы.

Тщательно заполненной анкеты для получения разрешения на выезд за границу было недостаточно. К ней прилагались еще характеристики с необходимыми печатями и подписями, которые должны были засвидетельствовать его политическую и моральную устойчивость, активную комсомольскую деятельность. Если бы кадровики затребовали все его характеристики начиная со школьной скамьи, у Ильи могли бы возникнуть большие проблемы с выездом в Афганистан, поскольку по окончании средней школы в 1976 году он вместо путевки в жизнь фактически получил «волчий билет». Так своеобразно «отблагодарила» его директор школы Инна Сергеевна Рубанец за то, что он со своим другом Сашей Винником организовал школьный ВИА. В начале учебного года ученики десятого выпускного класса Ладогин и Винник узнали, что на летних каникулах ученики их школы заработали в колхозе более двух тысяч безналичных рублей, и заявились к директору школу с предложением потратить эти деньги (сам Илья с Сашей ни в какой колхоз не ездили) на закупку музыкальных инструментов.

В середине 70-х был настоящий бум школьных ВИА (вокально-инструментальных ансамблей). Почти в каждой школе старшеклассники организовывали свои группы, и даже официально проводились общегородские смотры школьных ВИА, поэтому Илья с Сашей на удивление легко получили добро от директора школы и приобрели по безналу три электрогитары, стереофонический усилитель «Электрон» с колонками, два малых барабана, «чарлик»[20] и тарелку. На полноценную ударную установку с бас-барабаном выделенных им денег не хватило, но барабанщик Валик Шапошников умудрялся и на двух барабанах играть не хуже Ринго Старра. Дополнительным самодельным усилителем их обеспечил бас-гитарист Ренат Лапшин из параллельного класса, а микрофоны они взяли от своих магнитофонов, и уже через пару недель после приобретения аппаратуры состоялось их первое выступление на школьной сцене. Успех — по школьным меркам — в прямом смысле был оглушительным. Актовый зал не мог вместить всех желающих попасть на их танцевальный вечер, сопровождавшийся таким небывалым ажиотажем, что директору школы пришлось вызвать наряд милиции. Физрук, трудовик и военрук, дежурившие в тот вечер на входе, уже не могли сдержать своими силами наплыв молодежи со всего микрорайона, осаждавшую школу. Когда с помощью милиции парадный вход удалось наконец заблокировать, непрошеные гости зашли с тыла — выбили стекла в мастерской и через нее прорвались в школу.

В актовом зале в это время творилось что-то невообразимое. Первый школьный ВИА на трех электрогитарах и двух барабанах с «чарликом» и тарелкой зажигал так, что публика заходилась в экстазе, как на концертах «Битлз» на пике поразившей тогда мир «битломании». Дабы прекратить это вопиющее безобразие, директор школы вместе с завучем по воспитательной работе ворвались на сцену и начали выдергивать шнуры из розеток. Появление их на школьной сцене поклонники школьного ВИА «приветствовали» недовольным гулом и стали возмущенно притопывать так, что сотрясались стены актового зала. Главными виновниками этой «битломании» районного масштаба Инна Сергеевна считала зачинщиков, то бишь организаторов ВИА — Ладогина и Винника, но особенно их возненавидели военрук с трудовиком. Военрук — за то, что ребята носили неуставные прически, а трудовик — за выбитые их поклонниками окна в мастерских.

Весной 1976 года их школьный ВИА, который они назвали «Крона», стал лауреатом городского конкурса художественной самодеятельности. Перед выступлением на большой сцене Ладогина с Винником вызвали к директору школы на инструктаж и строго-настрого предупредили, чтобы на конкурсе они исполняли только идеологически правильные песни, для чего к ним прикрепили в качестве надзирателя учителя пения.

Никакой необходимости в том не было, ибо учитель пел таким козлиным баритоном, что уши вяли, но Инна Сергеевна, невзирая на возмущение Ильи, была непреклонна — учитель пения будет выступать с ними. Своим беспокойным подопечным она совершенно не доверяла и уже триста раз пожалела о том, что разрешила им организовать школьный ВИА.

Утвержденные районо военно-патриотические песни ребята добросовестно отрепетировали, и не ожидающая никакого подвоха директриса, прослушав их, осталась удовлетворена их исполнением, поскольку звучание было вполне в духе советских ВИА тех лет. Что касается внешнего вида, то ребят даже заставили немного постричься. Вид у Ильи был смиренный, и она, не заметив лукавых чертиков в его глазах, с легким сердцем отправила ансамбль под присмотром учителя пения на конкурс. «Крона» по жребию выступала последней. Когда ребята вышли на сцену, утомленные члены жюри, ожидавшие от них очередной перепевки песни «У деревни Крюково», которую через одного исполняли их предшественники, посмотрели на них с невыразимой скукой. Возглавляющий группу учитель пения держался очень уверенно и всячески старался произвести на жюри «правильное» впечатление. В общем, ничего интересного от этой заурядной «Кроны» не ожидалось. Но когда прозвучали первые гитарные аккорды, зал заметно оживился. На лицах же членов жюри выразилось явное недоумение, но больше всех изумился обладатель баритона. Он добросовестно открывал рот, стремясь попасть в такт, но микрофон выдавал совсем не то, о чем он пытался петь, точнее, вообще ничего не выдавал, так как его отключили в последний момент, а из всех колонок лился только голос Ильи. В утвержденном высокими инстанциями репертуаре не было и быть не могло песни «Yesterday» из репертуара «Битлз», которую Илья спел на русском языке. Его слушали, затаив дыхание, и когда смолкли последние аккорды, зал взорвался аплодисментами. Мнение жюри было единодушным, и «Крона» заняла первое место, что несколько смягчило гнев директрисы и уберегло Илью от расправы: обиженный учитель пения предлагал выгнать всех участников ансамбля из комсомола, однако педсовет его не поддержал. Наоборот, учителя стали делать Илье всяческие поблажки, и вскоре все его тройки волшебным образом превратились в четверки, а за исполнение на школьном вечере битловской «Girl» на английском языке расчувствовавшаяся англичанка даже поставила ему в аттестат «отлично».

Победа на городском смотре школьных ВИА немного реабилитировала ребят перед директрисой, но ненадолго. Следующей их провинностью, возмутившей Инну Сергеевну до глубины души, стал танцевальный вечер, который они отыграли в соседней школе по просьбе ее учеников. Согласовать же с ней это выступление никто и не подумал, поэтому Инна Сергеевна вменила им незаконный вынос из школы музыкальной аппаратуры (то, что отыграв вечер, они вернули все в целости и сохранности, во внимание не принималось). Выгребать от директора за эту самодеятельность пришлось Илье с Сашей Винником. На других участников их школьного ВИА бас-гитариста Рената Лапшина и ударника Валика Шапошникова гнев Инны Сергеевны, как правило, не распространялся. В отличие от Ладогина и Винника, Лапшин и Шапошников были прилежными учениками (Шапошников вообще шел на золотую медаль как круглый отличник). Но главным для Инны Сергеевны было то, что Лапшин и Шапошников были подстрижены, как подобает советским школьникам.

В самый разгар устроенного им разноса за несанкционированный концерт в соседней школе ей вдруг позвонил директор той самой школы и поблагодарил ее за их замечательное выступление. От Инны Сергеевны благодарности они, понятное дело, не дождались. Весь учебный год директриса, которую Илья прозвал «ефрейтор в юбке», тщетно боролась с длинными прическами этих новоявленных школьных «битлов», вплоть до того, что выгоняла их с уроков, а однажды даже дала им на подстрижку свои личные деньги — целых сорок копеек. На эти деньги в 1976 году можно было сделать две мужские стрижки «полубокс», но Илья с Сашей тогда потратили ее деньги на пиво, и, что самое возмутительное, многие учителя, включая и их классного руководителя Веру Марковну Нейменко, явно симпатизировали этим возмутителям спокойствия.

В том году как раз вышел на большие экраны фильм «Розыгрыш» о таком же школьном ВИА, как и у них, и в этом фильме (с участием Дмитрия Харатьяна в главной роли) у московских школьников волосы были намного длиннее, чем у Ильи с Сашей, но «ефрейтор в юбке» была непреклонна и с упорством, достойным лучшего применения, терроризировала их за «битловские» прически. Если утром Инна Сергеевна выставляла на пороге школе заслон по проверке внешнего вида, то Илья с Сашей просто пропускали первые уроки, а учителя их, как правило, покрывали.

Инна Сергеевна, видимо посчитав, что последнее слово непременно должно остаться за ней, не пустила Ладогина и Винника на единый районный выпускной вечер, который для всех школ их района проводился в том году в ДК ХЭМЗ. Это было ее личной местью за то, что накануне Илья с Сашей, решив, что директор школы для них больше не указ, даже слушать ее не стали, когда она потребовала, чтобы они подстриглись на выпускной, и продолжили как ни в чем не бывало репетировать. В принципе, они и сами не особо рвались на столь официальное мероприятие, но неприятный осадок, конечно, остался — все-таки выпускной вечер бывает раз в жизни. Запретить же строптивым выпускникам прийти вечером в школу на вручение аттестата зрелости уже было не во власти директора школы — для отказа выдать им документ, как и всем, в торжественной обстановке нужно было бы придумать более серьезные основания, чем неугодные ей прически выпускников Ладогина и Винника. Аттестаты им директор тогда вручила, но приказала классному руководителю Вере Марковне Нейменко так исправить характеристики, чтобы по окончании школы их не то что в вуз — в тюрьму бы с такими характеристиками не взяли, а сразу бы расстреляли как «врагов народа». Вера Марковна приказ этой самодурши выполнила, но тайком от директрисы сохранила для Ильи его положительную характеристику, однако тот из гордости отказался ее взять и вступил во взрослую жизнь с «волчьим билетом».

После окончания школы Илья и его закадычный друг Винникоша, вместо того чтобы готовиться к вступительным экзаменам в вуз, отправились с палаткой и гитарами в турне по Крыму. Остановились они в Симеизе под скалой Лебединое Крыло. Днем ловили мидий и загорали, а по вечерам играли на гитарах у костра. В один из таких вечеров, когда Илья пел под гитару одну из своих самых любимых песен Джорджа Харрисона «While my guitar gently weeps» («Пока моя гитара нежно плачет»), к ним подошла ослепительно красивая девушка с длинными темно-каштановыми волосами, радужной волной ниспадавшими на ее загорелые плечи. Присев на камень, она зачарованно слушала, как он поет. От взгляда ее карих с зелеными искорками глаз у Ильи перехватило дыхание. Закончив петь, он отложил гитару и подошел к девушке познакомиться. Через полчаса, уединившись на опустевшем пляже, они уже самозабвенно целовались. Девушку звали Анастасия. Илья так вскружил ей голову, что она потеряла счет времени и забыла, что обещала отцу вернуться в пансионат до десяти вечера. Разъяренный отец, застав дочь в два часа ночи в объятиях молодого человека, был вне себя от гнева. Не захотев слушать ее оправданий, он схватил Настю за руку и силой увел ее с собой. На прощание она успела только крикнуть Илье, что завтра утром улетает домой в Москву. Больше ей отец не дал ничего сказать. Илья, разочарованный, вернулся в свою палатку, но до утра так и не смог заснуть. Образ Насти стоял перед глазами, и все его мысли были только о ней. С утра пораньше Илья отправился на автовокзал, надеясь застать ее там с отцом. На первый рейс в аэропорт Симферополя в 6:30 утра Настя не пришла, не было ее на рейсе и в 9:30, и в 12:00. Кассирша сказала ему, что, возможно, его девушка уехала в аэропорт на санаторском автобусе, но Илья даже не знал, в каком санатории она с отцом остановилась, и когда у нее вылет, ему тоже было неизвестно. Море без Насти теперь было не в радость, и на следующий день он уехал домой.

Вернувшись в Харьков, Илья заявил родителям, что будет поступать в МГУ на журфак, поэтому завтра уезжает в Москву. Заявление Ильи о его намерении подать документы в МГУ было для его родителей полной неожиданностью. Его отец преподавал в ХГУ высшую математику, а мать была доцентом факультета иностранных языков, и они могли бы замолвить за своего сына словечко, чтобы выданная ему в школе негативная характеристика не помешала поступить в Харьковский госуниверситет на любой факультет, но отговаривать его от поездки в Москву не стали. О своем мимолетном знакомстве с девушкой по имени Настя, которую он надеялся найти в Москве, Илья не рассказал — тогда бы ему пришлось признаться, что поступление в МГУ для него лишь предлог отправиться на ее поиски. Илья и сам прекрасно понимал, насколько мизерны его шансы найти Настю в многомиллионной Москве, ведь он даже не узнал ее фамилию. Все, что было ему о ней известно, — это то, что Настя тоже окончила в этом году десятый класс и мечтает поступить в мединститут. На журфак, где был самый большой конкурс, он, конечно же, не поступил. Не нашел он Настю и среди абитуриентов московского мединститута, а весной следующего года его призвали в армию.

Служить Илье довелось за полярным кругом в отдельном полку морской пехоты Северного флота. Илья считал, что морпехи круче «голубых беретов» ВДВ и форма у них самая красивая во всей армии, поэтому сам напросился в морскую пехоту, хотя в военкомате его предупредили, что есть такая армейская примета: «Чем красивее форма, тем тяжелее служба». Но Илья твердо решил, что если служить, то в самых элитных войсках, благо к восемнадцати годам он вымахал под метр восемьдесят и при весе в семьдесят пять килограммов легко мог подтянуться тридцать раз, что даже для спецназа было более чем достаточно. Слухи о царящей в армии «дедовщине» его тоже не очень-то пугали. Улица, на которой он вырос, признавала только тех, кто способен был постоять за себя, и, чтобы научиться классно драться, Илья записался в секцию бокса, едва ему исполнилось двенадцать лет.

Одновременно с секцией бокса Илья ходил еще на спортивное ориентирование. Каждые выходные тренер из Дворца пионеров вывозил юных ориентировщиков на природу, и Илья вместе со всеми садился в переполненный вагон пригородной электрички и бегал по лесу с картой и компасом. На одном из таких забегов он, выскочив не на ту просеку, заблудился, и выбраться из леса ему удалось только под утро. Уставший, продрогший и голодный, он, чтобы не замерзнуть (после дневной оттепели мороз ночью ударил нешуточный), бегал всю ночь и все-таки нашел дорогу домой. Самое удивительное, что он даже не простудился и на следующий день пошел в школу как ни в чем не бывало.

В боксе особых спортивных успехов Илья не достиг, зато закалил свой характер и больше не замирал от страха, встречая по дороге в школу уличных хулиганов, повадившихся вытряхивать из малышни мелочь, выданную родителями на школьные завтраки. Противостоять наглой шпане, коей кишели подворотни домов конца шестидесятых, он еще, конечно, не мог, но как-то само собой сложилось, что к нему перестали задираться. Он не слыл драчуном, наоборот, старался всячески избегать уличных потасовок, соблюдая наставления тренера о кодексе чести боксера, но та спокойная решимость, с которой он теперь смотрел в глаза даже самым отпетым сявкам, вызывала у них невольное уважение.

Занимался в секции бокса он всего полгода, потом с тренировками пришлось распрощаться. На школьной переменке ему однажды довелось выяснять отношения с самым сильным пацаном в их классе. Тот занимался самбо и сломал Илье руку в первую же минуту их неравного поединка. У Ильи от пронзившей его дикой боли на миг потемнело в глазах, лоб покрылся испариной, но он стиснул зубы и досидел все уроки до конца, не проронив ни звука. Родители узнали о драке только на следующий день, когда, собираясь в школу, он не смог самостоятельно одеться. Сломанная рука распухла и почти бездействовала, но он продолжал упрямиться: мол, ничего страшного, скоро все само собой пройдет. Ничего страшного действительно не было: рентген показал перелом обеих лучевых костей левого предплечья, к счастью, без смещения, и гипс сняли уже через месяц. На этом, правда, его злоключения не закончились.

Бросив бокс, он увлекся велоспортом. В тринадцать лет родители купили ему спортивный велосипед «Спорт» за восемьдесят шесть рублей. Для их семьи это была очень дорогая покупка, и этот велосипед они смогли взять в магазине «Динамо» только в кредит. По сравнению с дорожным велосипедом «Украина», которые ему сначала хотели купить, легкий шестнадцатискоростной «Спорт» был для Ильи пределом мечтаний, но в первый же день он умудрился врезаться в столб, да так, что погнул раму и переднюю вилку. Хуже ездить от этого его любимый «Спорт» не стал, и встреча со столбом, который непонятно как «перебежал» ему дорогу, не сильно омрачила радость Ильи от новоприобретенного велика, тем более что раньше у него не было вообще никакого.

В детской секции велоспорта при ДК «ХЭМЗ», в которую он вскоре записался, все начинающие спортсмены катались на таких же велосипедах «Спорт», как у него, а тем, кого тренеры считали перспективными гонщиками, выдавали велосипеды более высокого класса — «Старт-шоссе» на трубках, причем в личное пользование. Илья тоже очень хотел бы получить «Старт-шоссе», но для этого надо было выиграть хотя бы одну гонку. На отборочных соревнованиях тренер перед самым стартом выдал ему казенный велосипед «Спорт», забыв затянуть «барашки» на переднем колесе. В тот день Илья был на подъеме и уверенно лидировал девять кругов подряд, претендуя на призовое место. Он очень хотел выиграть и рвался к финишу как одержимый. Ему оставался всего один круг до победы, и он изо всех сил поднажал на педали, но тут вдруг отвалилось колесо. Кувыркнувшись через руль, он получил множественные ушибы, но в сравнении с тем, что он запросто мог сломать себе шею, это были сущие пустяки.

Смирившись с тем, что выдающегося спортсмена из него не получилось, Илья в восьмом классе записался в секцию «Юные геологи» при Дворце пионеров. Профессия геолога представлялась ему очень романтичной — походы, гитара у костра, и по окончании школы он намеревался поступать на геофак. На зимние каникулы он вместе с секцией «Юные геологи» отправился в лыжный поход по Карпатским горам. Поход завершился зимним восхождением на самую высокую вершину Карпат — Говерлу, а Илья оказался самым выносливым в группе своих сверстников — в промокших насквозь брезентовых бахилах он взошел на занесенную снегом вершину одним из первых.

Поверив в свои силы, он научился добиваться поставленной перед собой цели. «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» — девиз героев книги Вениамина Каверина «Два капитана» стал и его девизом. Он хуже всех подтягивается в классе — не беда, через год упорных тренировок он стал чемпионом школы, подтянувшись на уроке физкультуры тридцать раз без рывков и раскачиваний, так что предстоящая служба в морской пехоте его не пугала.

Поначалу да, было очень тяжело, особенно изматывающие многокилометровые марш-броски с полной выкладкой, но после учебки Илья приноровился к суровому армейскому режиму и физические нагрузки его не пугали, а занятия по рукопашному бою даже доставляли удовольствие. Где бы он еще научился так профессионально драться, как в морской пехоте, которую готовили по программе спецназа. Они постоянно бегали десятикилометровые кроссы, бесконечно подтягивались на турниках и отжимались на брусьях, стреляли из всех видов стрелкового оружия и оттачивали приемы ножевого боя на чучелах из гофрированного картона, лучше всего имитирующего тело человека. Плюс к этому десантно-штурмовые подразделения морской пехоты Северного флота выполняли парашютные прыжки по программе воздушно-десантной подготовки летного состава ВВС.

К концу первого года службы приказом главкома ВМФ Илье присвоили звание сержанта и он стал командиром отделения десантно-штурмового взвода, но главным событием для него была публикация его заметки о солдатских буднях морской пехоты во флотской газете «На страже Заполярья». Оказалось, что это так здорово — быть автором пусть даже коротенького сообщения в газете! Небольшая заметка, под которой стояла его фамилия, вызвала у Ильи бурю эмоций. Через некоторое время он написал во флотскую газету еще одну заметку — и ее тоже опубликовали! Так, еще во время службы в морской пехоте он стал сотрудничать с редакцией газеты «На страже Заполярья», которая и рекомендовала его на учебу в МГУ. Других учебных заведений, кроме журфака, Илья теперь не признавал. Демобилизовавшись, он все силы бросил на подготовку для поступления на факультет журналистики. Теперь у него были для этого все возможности — публикации в газете, отличные характеристики от штаба командования Северного флота и редакции газеты «На страже Заполярья». Не поступить с такими козырями на журфак Илья не мог.

Приемная комиссия журфака находилась на Моховой, напротив Манежа, — именно здесь был заложен Московский университет, основанный Ломоносовым. Комплекс зданий университета принадлежал факультету журналистики и институту восточных языков. Напротив парадного входа возвышался монумент Ломоносова. Затем с десяток ступеней — и вы уже в фойе здания журфака, увенчанного громадным стеклянным куполом, откуда лился мягкий свет, увлекающий входящего в открывающийся перед ним мир науки.

Вступительные экзамены Илья сдал более чем успешно, умудрившись написать сочинение на «отлично». Это была единственная «пятерка» на весь их поток. Для поступающих на журфак или филфак сочинение — главный и наиболее ответственный экзамен, и поэтому он идет первым по очереди. Отличные оценки за остальные экзамены Илье выставляли уже с оглядкой на его оценки по русскому языку и литературе. Эйфорию, которую он испытал, когда ему пришло сообщение из деканата о зачислении его на первый курс международного отделения журфака, не передать словами! Сам факт поступления в учебное заведение под названием МГУ был для него таким мощным всплеском, что дух захватывало от высоты, которую ему удалось взять. И когда он поступил, у него был такой прилив сил! Атмосфера знаменитого факультета завораживала, только вместо лекций студентов-международников в конце августа послали на картошку в Можайский район на целый месяц, и к учебе они приступили только первого октября. После занятий студенты МГУ собирались у памятника Ломоносову, смотрели на огни Кремля, а утром поднимались по мраморной лестнице. Учиться на журфаке Илье было интересно, но главным его увлечением стал альпинизм. На первом курсе он записался в секцию альпинизма МГУ, которая была одной из сильнейших вузовских секций в стране, и у него появилось много новых друзей-альпинистов, а на однокурснице-скалолазке, длинноногой блондинке Оксане Шевелевой, он чуть было не женился. Оксана сама затащила его к себе в постель, но ее родители были категорически против их неравного, как они считали, брака. Ведь Оксана была коренной москвичкой, а Илья был из тех, кого москвичи презрительно прозвали «лимита». Илья унижаться перед ее родителями не собирался и посоветовал Оксане найти достойного себе жениха с московской пропиской. На том их отношения и закончились. Да и не любил он ее так, как Настю, которая до сих пор снилась ему «как мимолетное виденье, как гений чистой красоты», а когда в эфире звучала песня Юрия Антонова «Анастасия», у него щемило сердце.

* * *

О своих товарищах по школьному ВИА Илья тоже не забывал, но собраться всем вместе, как в старые добрые времена, все как-то не получалось. Его лучший друг Саша Винник организовал свою группу, с которой играл на танцплощадках и в кабаках, а их замечательный ударник Валик Шапошников, с первого раза поступивший в медицинский институт, зажигал теперь на барабанах в вокально-инструментальном ансамбле ХМИ. От Валика Шапошникова Илья узнал, что у Рената Лапшина в автокатастрофе погибли родители — разбились на их семейном «Москвиче-412». По версии ГАИ, отец Рената на гололеде не справился с управлением и вылетел на встречную полосу прямо под колеса КамАЗа. Шансов выжить в такой автокатастрофе у его отца и матери не было.

О самом Ренате Илья только знал, что тот поступил в Харьковский политех. Илья несколько раз звонил ему по межгороду из Москвы, чтобы выразить свои соболезнования, но домашний телефон Рената не отвечал. Каково же было удивление Ильи, когда в апреле 1982 года он встретился с ним в Ялте на чемпионате ЦС «Буревестник» по скалолазанию! Оказалось, что Ренат тоже приехал на этот чемпионат, как и Илья, и по жребию им выпало соревноваться друг с другом в парных гонках. Илья выиграл у Рената на обеих трассах, но до мастеров спорта им обоим было еще далеко.

В следующий раз Илье с Ренатом удалось встретиться только через год в горах.

Новый 1983 год для секции альпинизма МГУ начался трагически. Вечером 28 января при возвращении с акклиматизационного выхода на «Приют-11» на склоне в Азау почти весь состав альпсекции попал в лавину. Илье с большинством участников удалось высвободиться из-под снега почти сразу, но четверо альпинистов все же погибли в лавине, из-за чего проректор МГУ издал приказ, запрещавший секции альпинизма МГУ проводить любые самостоятельные мероприятия, так что работа секции была фактически парализована. Для Ильи это стало ударом ниже пояса. Альпинизм был для него не просто спортом, а образом жизни, и он очень хотел закрыть первый разряд по альпинизму уже в этом году. И когда Ренат предложил ему поехать в горы с альпсекцией ХПИ, а в этом сезоне у них планировалось целых две высокогорные экспедиции на Кавказе и Памире, Илья согласился, не раздумывая.

На скальном массиве Ярыдага он в связке с Ренатом совершил два восхождения 5А категории сложности, но срыв на первой «пятерке» стал для него «первым звоночком». Проблемы на этой «пятерке» начались с самого начала восхождения. Ночью в горах выпал снег, а когда он начал таять, весь их маршрут оказался под водопадом, поэтому Илье пришлось взять правее, где скалы были круче, зато абсолютно сухие. Фактически это было первопрохождение, поскольку никто до него здесь не ходил. Не зная, какие сложности ожидают его наверху, Илья перед прохождением несложного карниза забил на всякий случай два крюка, которые и спасли ему потом жизнь. Пройдя карниз и оказавшись на узенькой полочке шириной не более пяти сантиметров, Илья понял, что переоценил свои силы. Над ним нависали двадцать метров идеально гладкой стены без единой трещины. Чтобы пройти их, ему понадобятся шлямбурные крючья, которые остались у Рената в рюкзаке. Путь назад же ему отрезал карниз, и Илья решил лезть вверх, надеясь неизвестно на что. Балансируя на грани срыва, он, из последних сил цепляясь за малейшие выступы на стене, метр за метром набирал высоту, усугубляя свое и без того катастрофическое положение. Илья прекрасно понимал, что чем выше он уходит от последнего пункта страховки, тем на большую глубину ему придется падать, но надежда выкарабкаться из ловушки, в которую поймала его коварная гора, не покидала его. Просто так сдаваться он не привык: если есть хоть минимальный шанс на спасение, он его использует, каких бы усилий ему это ни стоило. Отчаянно захотелось жить, уже не держали на мизерных зацепках пальцы и стали предательски дрожать ноги, но он упрямо отвоевывал у скалы метр за метром. Без единого промежуточного крюка он уже прошел свободным лазаньем около десяти метров, осталось еще столько же. Дальше уже хорошо просматривалась довольно широкая полка, на которой можно было перевести дыхание и организовать страховку. Что такое десять метров на асфальте? Так, всего несколько шагов, но те же десять метров, только по вертикали, стали на его пути непреодолимой преградой.

Ситуация давила своей безысходностью. Он уже пять минут висел на стене, удерживаясь лишь на кончиках онемевших от усталости пальцев. Илья понимал, что еще чуть-чуть, и они разогнутся сами. И тут он увидел еле заметную трещинку в пяти метрах над собой. Ему показалось, что это и есть тот шанс, который судьба иногда дарит нам в последнюю секунду, и он решился. Проявляя чудеса скалолазной техники, Илья, используя мельчайшие зацепки, преодолел зеркально гладкий отвесный участок и судорожно вцепился в призрачную, как мираж, опору, но заветная трещина на поверку оказалась забитой грязью сантиметровой полочкой, вогнать крюк в которую было невозможно. Крутизна стены была такой, что даже окажись глухая полочка удобной для крючьев трещиной, бросить хоть одну руку, чтобы снять с обвязки карабин с крюком, он не смог бы. На одной руке ему не удержаться. И все же надежда не покидала его. Вот, чуть левее, еле заметный выступ, а за ним скала уже немного выхолаживается, подумал Илья, пытаясь дотянуться до него. Ему это удалось, но казавшийся надежным выступ неожиданно обломился, и, не успев крикнуть традиционное «Держи!», Илья камнем рухнул вниз.

Спасло его то, что в момент срыва Ренат успел выбрать пару лишних метров веревки, иначе Илья, пролетевший в свободном полете почти двадцать метров, мог бы разбиться о полку, с которой его страховали. Получилось, что Ренат фактически спас ему жизнь. Илья, конечно, понимал, что он мог сейчас разбиться насмерть, тем не менее продолжил восхождение и особого страха перед горой не испытывал. Только срываться ему больше не хотелось, поэтому он стал бить крючья намного чаще, чем до срыва.

Сознание человека обычно заблокировано от размышлений о возможности собственной смерти. Все знают, что, появившись на этот свет, мы обречены когда-нибудь уйти туда, откуда уже нет возврата, но стараются не думать об этом. Для альпинистов, которые сознательно рискуют жизнью ради удовольствия насладиться красотой гор и победой над неприступными для простых смертных вершинами, мысли о вечности не так уж редки, но, вдыхая разреженный горный воздух — воздух абсолютной свободы, — они, невзирая на подстерегающие их опасности, стремятся в горы, в этот уникальный храм природы с куполом во все открытое небо.

После восхождения на вторую зачетную 5А Илья вдруг свалился с высокой температурой, но ни один доктор не смог поставить ему правильный диагноз. Ну, печень чуть увеличена, а так вроде все в норме. Илью это остановить не могло. Он рвался в памирские горы (как же это сборы пройдут без него?!) и отнесся к невесть откуда навалившейся неизвестной болезни как к временному недомоганию. Экспедиционный врач подозревал у него воспаление легких, но Илья заручился справкой из физдиспанера, что никакого воспаления легких у него нет, и поехал со всеми на Памир, не подозревая, что у него началась первая стадия желтухи — вирусного гепатита. Ударной дозой антибиотиков ему удалось сбить высокую температуру, но самочувствие от этого не очень-то улучшилось. Перелет в Душанбе он перенес плохо, у него опять поднялась температура, однако не привыкший жаловаться Илья старался держаться бодро и рвался носить грузы в базовый лагерь, разбитый на высоте 4200 метров, наравне со всеми.

Пик Энгельса для Ильи был первым в его жизни шеститысячником, и восхождение на него не заладилось с самого начала. Руководитель и главный тренер экспедиции Григорий Артеменко навязал к ним в группу скалолазку из сборной города Катерину Кузнецову. Катерина была неоднократной чемпионкой города по скалолазанию, но как альпинистка она не котировалась, и вообще, Илья был убежденным противником участия женщин в восхождениях сложнее третьей категории, поэтому он сразу стал возражать против ее участия в высотном восхождении. Однако Артеменко был непреклонен, и Илье пришлось подчиниться и пойти на восхождение с Кузнецовой, которую он воспринимал как обузу. Его мрачные предчувствия не замедлили подтвердиться: Катерина выдохлась еще на подходе. Группа с первых же часов стала выбиваться из графика, пройдя ледник не за один световой день, как планировалось, а за два.

Илья с Ренатом были самыми молодыми участниками восхождения на пик Энгельса, руководил которым тридцатишестилетний кандидат в мастера спорта по альпинизму Юрий Борисенко.

Пять альпинистов: Илья в связке с Ренатом, Юрий Борисенко с Всеволодом Грищенко и Катериной Кузнецовой, — ползли, еле переставляя ноги. На второй ночевке Илья поставил перед капитаном команды вопрос ребром: группа к восхождению не готова, нужно поворачивать назад. Борисенко, чувствуя себя далеко не лучшим образом (высота авантюризма не терпит), колебался, понимая, что Илья прав… Но тут подала свой заморенный голос Катерина:

— Че вы, мужики, сачкуете, над вами же весь лагерь смеяться будет! Вы идите, а я вернусь в лагерь сама…

— Юра, ты в своем уме?! — настаивал на своем Илья. — Как бабу можно одну отпустить на ледник?

Борисенко, явно не годившийся на роль лидера, сник. С одной стороны, ему очень хотелось заполучить в книжку альпиниста запись о руководстве восхождением категории сложности 5А (выше шести тысяч метров меньше категории не бывает, высота сама по себе уже сложность, и группа вскоре в этом жестоко убедится), с другой же, он признавал, что Илья, бесспорно, прав. Катерине нужно кого-то выделить в сопровождение, но тогда группа развалится, ведь меньше четырех человек на высотное восхождение, по правилам советского альпинизма, идти нельзя.

Борисенко уже было согласился с Ильей, что надо всем возвращаться в базовый лагерь, но тут к ним подошел проверяющий из Москвы от федерации альпинизма СССР Волченков и сам предложил отвести Катерину вниз, после чего все аргументы Ильи, что надо отказаться от восхождения, рассыпались. От бабы, которая на корабле, как известно, к несчастью, они избавились, и теперь, казалось, ничто не помешает им взойти на пик Энгельса. Но у природы свои законы, и они явно были не на стороне команды. Мало того, что Артеменко отправил на высотное восхождение группу без каких-либо средств связи (все радиостанции забыли в городе), так еще не было четко оговорено контрольное время их возвращения в базовый лагерь. Четверка альпинистов была полностью предоставлена самой себе, и, случись что, помощь в лучшем случае могла подойти только дня через три.

Илья, преодолевая дикую головную боль, плелся наравне со всеми, пять шагов вверх — минута отдыха, еще пять шагов — и снова отдых… Шесть тысяч без соответствующей акклиматизации — высота коварная. На предвершинный гребень вышли, когда уже окончательно стемнело. На пронизывающем ветру кое-как поставили палатку. Беспокойная ночь прошла почти без сна. Практически ничего не ели. Организм не принимал даже такой проверенный на высоте продукт, как сало. Открытая банка сгущенки вызывала приступ тошноты, и весь их ужин в ночь перед выходом на вершину состоял из разделенной на четверых таранки и глотка бледно заваренного чая из талой воды.

В продуваемой всеми ветрами палатке было очень холодно, и рассвет альпинисты встретили с облегчением. Солнце — это жизнь… Но… Почему так странно ведет себя капитан? Илья, забыв о собственных недомоганиях, не на шутку встревожился.

— Юра, что с тобой?

— Все нормально… — с трудом разлепив губы, прошептал Борисенко.

— Какой на фиг нормально, если ты самостоятельно повернуться не можешь! — испугавшись, воскликнул Илья.

— Ничего… Наверное, с желудком что-то…

Ренат с Севой, натягивая на ноги промерзшие за ночь вибрамы, беспокойно посмотрели на капитана.

— Юр, ты это… потерпи маленько, вершина же вот, триста метров отсюда — рукой подать! Мы только быстренько сбегаем, поменяем записку и обратно. Когда еще сюда попадем? — начал уговаривать Борисенко Сева Грищенко. Ему очень нужно было это восхождение, чтобы закрыть первый разряд по альпинизму, а тут из-за слабости капитана команды долгожданная вершина уплывала на глазах.

— Вы что, совсем охренели — вдвоем идти! — возмутился Илья.

— Почему вдвоем, а ты? — недоуменно спросил Ренат.

— Я останусь с ним! — Илья кивнул в сторону провалившегося в небытие Борисенко.

— Эй, Юр, ты это чего? — затормошил его Сева.

Борисенко очнулся и затуманенными глазами посмотрел на Севу.

— Мы же не на Эвересте! — горячо принялся убеждать ничего не соображающего капитана Сева. — Вон Бершов с Туркевичем оставили на восьми тысячах обморозившегося Мысловского с Балыбердиным и ночью на Эверест шустро сбегали, теперь герои на весь мир, а у нас только утро и вершина всего-то шесть пятьсот!

— Хорошо, идите… — прохрипел Борисенко и закрыл глаза.

— Илья, в общем, мы туда и обратно, — Сева решительно взял руководство на себя. — А ты присмотри за Юрой, — наставительно произнес он.

— Ладно, мужики, только не рассиживайтесь там, мне очень не нравится его состояние, — проворчал Илья, кивнув в сторону поникшего капитана.

— Да мы мигом! — бодро заверил его Сева, забирая остатки продуктов и аптечку.

Илья с тревогой смотрел вслед медленно удаляющейся двойке. Самочувствие же Борисенко не улучшалось. Вроде (с его слов) у него ничего не болит, но почему тогда полностью утрачена координация движений? Юра не смог без его помощи даже застегнуть спальник, не говоря уже о том, чтобы вылезти из палатки.

Бесконечно стали тянуться часы, но передовая связка и не думала возвращаться. «Спят они там, что ли?» — метался по гребню Илья, начиная понимать, что не прими он экстренных мер, все их восхождение может закончиться трагически. Борисенко уже не ориентировался в пространстве и временами нес какой-то бред.

Аптечки нет, осталась только небольшая фляжка спирта. Илье единственной спичкой удалось развести примус (Грищенко, как человек курящий, спички прихватил с собой) и приготовил подобие чая. Затем в тепловатую жидкость добавил спирт и стал с ложки поить этой смесью Борисенко, надеясь, что хоть какая-то энергия попадет в его застывающие сосуды.

Высота тем временем прожорливо отбирала силы. Борисенко угасал на глазах, но к вечеру немного пришел в себя. Замерзнуть спирт не дал, во всяком случае, нитевидный до этого пульс чуть улучшился.

— Где ребята? — была первая фраза очнувшегося капитана.

— Придут, Юра, обязательно придут! — заверял его Илья, недоумевая, как можно двенадцать часов идти триста метров. Он напряженно всматривался в черноту азиатской ночи и уже совсем было отчаялся, когда наконец послышались голоса.

— Вашу мать, где вы бродили?! — спросил он, когда Сева ввалился в палатку.

— Да оказалось далековато что-то… — вяло стал оправдываться тот, и Илья все понял: ребята измождены до предела и ни о каком немедленном спуске не может быть и речи.

— Быстро аптечку! Сердечные, шприц! — скомандовал Илья, держа руку на пульсе Борисенко. Пульс угасал с каждой секундой. — Здесь все стерильно, — буркнул Илья, вонзая шприц прямо через брезентовые штаны в бедро Борисенко. — Что у нас еще там есть? Кофеин? Сойдет! — Разломав стеклянную ампулу, он влил ее в рот Борисенко. Через пять минут тот подал признаки жизни.

— Ренат, его нужно немедленно вниз! — Илья стал тормошить засыпающего в палатке альпиниста.

— По гребню тащить мы не сможем, нужно вызывать спасотряд… — обескураженно пробормотал Ренат.

— Сам знаю, а как? Ни ракетниц, ни радиостанции! Нас кинутся искать только через неделю, нужно идти вниз за помощью, другого выхода нет! — Илья испытующе посмотрел на Рената.

— Я не дойду… — заныл тот. — Сил нет…

Илья его не осуждал, прекрасно понимая, что из всей группы уверенно держится на ногах только он один и, если он не сможет спуститься ночью с шеститысячника за спасотрядом, погибнет вся команда…

— Проводи меня хотя бы по гребню, там я свяжу обе веревки и постараюсь спуститься на плато, — попросил он, и Ренат согласился.

Через час блужданий по гребню Илья нашел более или менее пригодное место для спуска.

— Продержитесь до утра, помощь, чего бы мне это ни стоило, приведу, — закрепив за выступ веревку, заверил он друга. Что ждет его на конце второй веревки, Илья знать не мог. Темень была такая, что, спустившись на десять метров, он потерял Рената из виду.

До ледникового плато, как он и опасался, двух веревок не хватило. Сколько оставалось до засыпанного снегом ледника, он точно определить не мог — может, пять метров, а может, и десять. Нужно было прыгать, рискуя сломать себе ноги. Собравшись с духом, Илья выпустил из спускового устройства свободный конец веревки и прыгнул в чернеющую бездну. Пролетев метров пятнадцать, он заскользил по крутому снежному склону (что его и спасло) и выехал на плато целым и невредимым.

Оказавшись на относительно пологом и, главное, безветренном участке, он наконец-то согрелся, но при этом его начало клонить в сон. Вспомнив прочитанный еще в детстве рассказ о том, как попавший в буран полярник уснул в снегу и замерз насмерть, не дойдя всего ста метров до спасительного домика, Илья собрал всю свою волю в кулак и пошел, шаг за шагом приближая спасение Борисенко.

Небо было ясное, но безлунное, и ледник освещался лишь отсветом далеких звезд, благодаря которым коварно прикрытые снегом трещины выделялись подозрительной синевой на фоне погруженного во мрак ледника. Наконец далеко внизу показались палатки наблюдателей грузинской сборной по альпинизму. Илья остановился. Спускаться в почти кромешной тьме по сорокаметровой ледовой стене он не рискнул. Что же кричать спящим в палатках грузинам? Илья размышлял недолго.

— Люди!.. — во весь голос воззвал он. В ответ — тишина… Надсадно болело горло, но Илья, набрав полные легкие воздуха, повторно заорал так, что грузины (как они потом признались) не на шутку струхнули: спросонья им почудилось, что это кричит снежный человек. Они были немало удивлены, когда увидели на леднике одинокую фигуру Ильи. При свете фонарика тот быстро спустился на передних зубьях кошек и, объяснив, что привело его ночью на ледник, попросил грузин вызвать по радиостанции спасотряд.

Не дожидаясь рассвета, Илья вместе с грузинскими альпинистами поспешил на помощь Юре Борисенко. Когда они подошли к склону пика Энгельса, Ренат с Севой уже подвели Борисенко к месту, где ночью дюльфернул[21] Илья. Теперь с его помощью Борисенко удалось благополучно спустить на плато. Ренат же с Севой остались на гребне собирать палатку, а Илья с грузинскими спасателями понесли Борисенко вниз на импровизированных носилках. Когда они доставили больного в палаточный лагерь грузинской команды, подошел и спасотряд с врачом. Медицинская помощь подоспела вовремя. Еще час, и Борисенко мог бы умереть от острой сердечно-легочной недостаточности — такой диагноз поставил врач команды Геннадий Селивра.

Когда Борисенко немного ожил после капельницы, спасотряд потащил его в базовый лагерь, а руководивший спасателями заслуженный мастер спорта по альпинизму Алексей Москальцов оставил Илью под перевалом дожидаться Севу и Рената, которые на тот момент еще не спустились с гребня пика Энгельса. Илья отдал спасателям свою пуховку — на случай, если им придется заночевать с Борисенко на леднике, и стал ждать Рената с Севой, которые появились только к вечеру. Что они целый день делали на гребне пика Энгельса, Илья допытываться у них не стал. Спустившись наконец с пика Энгельса, альпинисты выглядели смертельно уставшими (так устали, что с рюкзаками не смогли спуститься по ледовой стеночке и сбросили их вниз), и о том, чтобы догонять на ночь глядя спасотряд, даже слышать не хотели. Ближе к ночи появился Волченков, заставший их за распитием чая. По пути он встретил спасотряд Алексея Москальцова, а они тут чаи гоняют. Справедливое возмущение Волченкова такой ситуацией было бы понятно, но тогда он никому ничего не сказал и заночевал с ними в их палатке.

Когда же на следующий день Илья, Ренат и Сева спустились в базовый лагерь, Волченков отправил в федерацию альпинизма СССР радиосообщение о чрезвычайном происшествии на пике Энгельса и потребовал созвать ущельскую комиссию для расследования восхождения харьковских альпинистов на пик Энгельса. Поначалу никто всерьез инициативу Волченкова не воспринял, и это возмутило его еще больше. Он повторно связался с Москвой и сообщил, что в экспедиции творится полное безобразие.

Получив подтверждение своих полномочий, Волченков устроил показательный суд над провинившимися альпинистами. В ответ Гриша Артеменко сгоряча обозвал спешно организованную комиссию из представителей других команд (в ущелье стояло еще с десяток экспедиций) «козлиной», и бюрократическая машина советского альпинизма закрутилась с этого момента в полную силу. Судилище в ущелье состоялось без участников восхождения, и никаких объяснений от них никто не потребовал, что позволило Артеменко внести задним числом в их маршрутный лист отсутствовавшую у них радиостанцию. В результате этого подлога больше всех под раздачу попал Илья — за то, что он бросил свою группу на предвершинном гребне и ночью в одиночку спустился с горы. О том, что благодаря решительным действиям Ильи была спасена жизнь Юре Борисенко, при «разборе полетов» Артеменко предпочел умолчать. Действительно, с чего бы это Илье вздумалось спускаться ночью с шеститысячной высоты, если у него была радиостанция? Одним словом, налицо грубейшие нарушения правил советского альпинизма, категорически запрещающие передвигаться по закрытому леднику в одиночку, да еще ночью! Закончился этот ущельский суд тем, что за проявленную активность при проведении спасательных работ Илью дисквалифицировали со второго разряда по альпинизму до значка «Альпинист СССР» с правом хождения в этом сезоне. Вроде как благодарность получил.

Несправедливый приговор Илья воспринял как недоразумение. Тогда он еще не знал, что, выгораживая себя как руководителя экспедиции, Гриша Артеменко при разборе «дела» утаил, что у их группы не было никаких средств связи. Радиостанций в этой экспедиции вообще не было ни одной — их просто забыли в Харькове. И когда проверяющий улетел в Москву, харьковские альпинисты так и продолжили ходить на восхождения без радиостанций, а в качестве средств связи им выдавали фонарик (подавать сигналы в темноте) и зеркальце (пускать солнечный зайчик в базовый лагерь днем, если была прямая видимость). Такой вот цирк, но только уже без Ильи. Для него сезон 1983 года закончился. Новоиспеченному «значкисту» нечего было делать в горном районе, где ниже 4Б не было ни одной вершины.

Пока с ЧП на пике Энгельса разбиралась «ущельская комиссия», у Юры Борисенко развилось двухстороннее воспалением легких, и Гриша Артеменко отравил Илью сопровождать больного Борисенко в Душанбе. Помимо доставки Борисенко в больницу в Душанбе, Артеменко поручил ему выкупить забронированные билеты в Москву и заказать для всей экспедиции спецрейс (самолет или вертолет) из Хорога в Душанбе, и дал ему на все эти расходы 4200 рублей.

Вниз до поселка Зонг Илью с заболевшим Борисенко сопроводил врач команды Селивра, после чего тут же ушел обратно в базовый лагерь, оставив Илье для Юры какие-то таблетки. Юра всю ночь провел сидя, так как лежа задыхался, и им пришлось заночевать в Зонге. Местные таджики выделили им комнату (взять с них деньги за постой хозяева тамошней гостиницы, а по сути барака, категорически отказались) и вечером пришли к ним в гости со своим чайником. Илья выставил к чаю сгущенку, шоколад, и они вместе пили из пиал зеленый чай. Как только чай заканчивался, мальчишка-таджикчонок убегал и тут же возвращался с полным чайником. Так повторялось несколько раз, и аксакал пояснил Илье, что мальчонка будет приносить им чай до тех пор, пока они не положат пустые пиалы на стол дном вверх, что будет означать, что они больше чаю не хотят. А пока они этого не сделали, по законам восточного гостеприимства он не может допустить, чтобы гости остались без чая.

Утром в Зонге Илья с еле передвигающим ноги Борисенко на переполненный рейсовый автобус сесть не смог, а Юра между тем загибался на глазах. Экспедиционный врач даже антибиотиками его на дорожку не проколол.

Чтобы добраться до Ишкашима, Илья стал ловить попутки. Остановил какой-то грузовик, но водитель-таджик сказал, что у него нет бензина. Тогда Илья сбегал к пограничникам в Ленгар и раздобыл ведро бензина (денег за бензин пограничники с него не взяли). В кабине ЗИЛа Илья привез Юру Борисенко в аэропорт Ишкашима, а там на рейсы до Душанбе билеты проданы на два месяца вперед. Илья оставил Юру в аэропорту и побежал в поселок искать начальника аэропорта. Нашел его в каком-то магазинчике, и тот пообещал помочь посадить заболевшего альпиниста на ближайший рейс. Когда Илья с этим начальником вернулся в аэропорт, возле Юры уже стоял наряд милиции — Борисенко был столь плох, что люди решили, что он умер, и вызвали милицию.

Юра Борисенко как-то выдержал полет на ухающем в воздушные ямы Ан-2, а в аэропорту Душанбе Илья вызвал ему «скорую». Доставив Борисенко в больницу Душанбе, Илья был вынужден срочно вернуться в Зонг за списком паспортных данных участников экспедиции, потому что в аэропорту ему без этого списка отказались продать заранее забронированные билеты на Москву. Причем времени, чтобы выкупить билеты, у него было ровно сутки. Благо, что у Ильи в знакомых были уже начальники аэропорта Ишкашима и Душанбе и его без всяких билетов (за 20 рэ пилоту) сажали на рейс как своего, чтобы он смотался в базовый лагерь за этим списком.

Прилетел обратно в Ишкашим Илья в полдень. Поселок словно вымер, и добраться до Зонга было не на чем. Встретившийся Илье местный житель поинтересовался у него, не может ли он чем-нибудь помочь. Илья объяснил ему ситуацию, в которую он попал с авиабилетами для их экспедиции. Выслушав его, таджик сказал Илье, что вообще-то он в Зонг не собирался, но если надо альпинистам помочь, то он может отвезти его туда на своих «Жигулях».

— Только можно я свою дочку с собой возьму? — попросил он.

Илья, конечно же, не возражал, и таджик пригласил его в свой дом подкрепиться перед дальней дорогой (это более 100 км по горному серпантину). Многочисленная семья таджика принимала Илью как самого дорогого гостя, только от чая с молоком, в который для сытности накрошили лаваш, он деликатно отказался, объяснив, что у него на Украине принято пить чай без молока.

После чаепития таджик посадил свою младшую дочь в «Жигули» на заднее сиденье и они поехали. Дорога была ужасная, летевший из-под колес гравий бил по днищу машины, но, когда они приехали в Зонг, водитель отказался взять деньги за поездку и еще поинтересовался, когда за Ильей приехать, чтобы отвезти его обратно в Ишкашим. Чтобы заплатить хотя бы за бензин, Илье пришлось упрашивать его взять деньги, и только после долгих уговоров гостеприимный таджик согласился взять у него пять рублей.

Когда под вечер он поднялся из Зонга в базовый лагерь, Григорий Артеменко очень удивился, увидев Илью, которого он вчера отправил с больным Борисенко на руках выкупить билеты, забронированные в Душанбе за сутки до окончания брони. Узнав, в чем проблема, Артеменко сработал весьма оперативно — дал команду всем найти свои паспорта, что было непросто, так как многие разбежались на восхождения, раздобыл у соседей по ущелью из команды САВО печатную машинку и на пустом фирменном бланке с печатью харьковского горсовета отпечатал нужный список. Вернувшись на рейсовом Ан-2 в Душанбе, Илья успел выкупить билеты за полчаса до закрытия кассы. Опоздай их горемычная экспедиция в Душанбе на рейс в Москву, пришлось бы им всем добираться на перекладных. Не говоря уже о том, что впустую пропали бы экспедиционные деньги, так еще и вылететь в конце августа из Душанбе было нереально.

Со спецрейсом Як-40, который Илья арендовал в Душанбе за полторы тысячи рублей, чтобы вывезти команду харьковских альпинистов из Хорога в Душанбе, случился еще тот цирк. Чтобы не гонять самолет порожняком в Хорог, с согласия Ильи его загрузили почтой.

Отправив спецрейс в Хорог, Илья сообщил номер борта срочной телеграммой в Хорог на имя Артеменко, а сам тем временем отправился забрать Борисенко из больницы. Каково же было его изумление, когда оплаченным им спецрейсом альпинисты не прилетели, а вместо них прибыли местные жители. До вылета в Москву оставалось всего шесть часов, и куда пропала экспедиция, пришлось выяснять с помощью начальника аэропорта Душанбе.

История вышла почти криминальная — ушлый начальник аэропорта Хорога умудрился продать левые билеты на заказной спецрейс. Наши же альпинисты встретили присланный за ними Як-40, помогли разгрузить почту и, пока самолет дозаправляли, решили попить чайку в местной чайхане (чайханщица, к слову, была красавицей из сказок «Тысячи и одной ночи), а начальник аэропорта тем временем посадил своих левых пассажиров и фактически угнал самолет. Когда при Илье начальник аэропорта Душанбе разбирался с начальником аэропорта Хорога, мат стоял трехэтажный, но за три часа до вылета в Москву всю команду альпинистов таки доставили внеочередным рейсом из Хорога.

В общем, приключений на голову Ильи в тот сезон выпало выше крыши, да еще к тому же он переболел желтухой в тяжелой форме. Приятного во всем этом было, конечно, мало.

О том, что через год, в августе 1984-го, Ренат вместе с командой альпинистов погиб в лавине, Илья узнал из вечерних новостей. Сообщалось, что пятеро альпинистов совершали восхождение в Горно-Бадахшанской АО и уже перед самым выходом на вершину их сорвала со стены лавина. Тела четырех альпинистов были обнаружены у подножия горы, а вот Рената Лапшина поисково-спасательному отряду найти не удалось, и его сочли погибшим. Всех погибших альпинистов похоронили на одном кладбище и поставили общий памятник всем пятерым, включая Рената, хотя в его могиле захоронили пустой гроб.

Илья же после дисквалификации больше не был фанатиком альпинизма и в 1984 году в горы вообще не поехал. Начав сотрудничать с АПН, он легко влился в их сплоченный коллектив. Стиль отношений в АПН был непринужденный и дружеский, даже с высоким начальством, а коммуникабельный от природы Илья вообще всегда легко находил общий язык с людьми, и, наверное, поэтому в агентстве ему поручали работу, связанную с приемом журналистов из зарубежных стран. Он должен был продумывать программы, организовывать встречи, интервью, поездки иностранных «акул пера», так чтобы по возвращении к себе они писали исключительно позитивные материалы о Советском Союзе, хотя бы в силу того, что с ними устанавливали нормальные человеческие контакты — по-дружески общались, выпивали, гуляли, водили их в театры и музеи. Как правило, после такого радушного приема мало у кого поднималась рука написать какую-нибудь гадость о принимающей стороне. Контактному и доброжелательному Илье, знания английского которого позволяли обходиться без переводчика, удавалось наладить хорошие отношения с иностранными коллегами без особых проблем, хотя такой уж легкой он свою миссию не назвал бы, особенно когда приходилось иметь дело с представительницами прекрасного пола зарубежной прессы.

С одной такой взбалмошной особой, американкой Джессикой Фоули, он познакомился в последних числах декабря 1985 года. Джессика была фрилансером — фоторепортером на вольных хлебах и хотела сделать в Москве репортаж об «офонаревшем» Арбате, который СМИ называли «витриной перестройки». В 1985 году в Москве открыли первую пешеходную улицу — Арбат. По замыслу проект заключал в себе три идеи: благоустройство улицы для прогулок, отдыха и торговли, реставрация исторических мест и создание пушкинского заповедника. Невиданная свобода — улицу, по которой можно ходить вдоль и поперек, заполнили уличные музыканты и актеры, художники, фотографы и лоточники, самодеятельные поэты и ораторы. Открытая в бывших коммуналках квартира-музей Пушкина на Арбате была попыткой властей города компенсировать снос московского дома, в котором родился поэт. Реконструкция старого Арбата, длившаяся почти два года, была затеяна в основном ради того, чтобы проложить коммуникации к новому зданию Генерального штаба на Арбатской площади. Дабы обезопасить эти стратегические коммуникации от внешних сотрясений, Арбат сделали пешеходным. В результате единственной сделанной на совесть оказалась мостовая. Выкрашенные в яркие цвета здания внутри так и остались в аварийном состоянии. Шарики-фонарики в два ряда совсем не подходили к декорациям купеческой Москвы. После этой реконструкции появилась фраза «Арбат офонарел», которую приписывали Булату Окуджаве, воспевшему старый Арбат.

Джессика Фоули после посещения Арбата была в восторге от царившей там предновогодней праздничной атмосферы. В Нью-Йорк она улетала в следующем году в десять утра второго января, и главред уговорил Илью, собиравшегося съездить на Новый год в Харьков к родителям, выполнить свою миссию до конца — развлекать их американскую коллегу, пока та не улетит в свою Америку. Нельзя сказать, что общество чертовски обаятельной американки Илье было в такую уж тягость. Джессика оказалась очень интересным собеседником, и хотя она была чуть старше его — ей было где-то под тридцать, а ему месяц назад исполнилось двадцать шесть лет, — она много чего успела повидать в этом мире, в отличие от Ильи, ни разу еще не побывавшего за границей.

Для Джессики, впервые в своей жизни встречавшей Новый год в СССР, новогоднее поздравление Рейгана, показанное по советскому телевидению, было настоящим сюрпризом, и от телевизора ее в новогоднюю ночь было не оторвать. Встречала она Новый год в своем номере гостиницы «Космос» вдвоем с Ильей, и под бой кремлевских курантов они выпили по бокалу советского шампанского. Потом они вместе смотрели «Голубой огонек», и Илье пришлось переводить Джессике не только реплики артистов, но и песни, дабы американка, ни слова не понимавшая по-русски, хоть примерно представляла себе, о чем там поют наши певцы.

Прошедший 1985 год был годом горбачевской антиалкогольной кампании, насаждаемой самыми что ни на есть идиотскими способами. Началась массовая вырубка многолетних виноградников, рестораны и кафе становились безалкогольными. Повсеместно устраивались показушные комсомольские безалкогольные свадьбы. Спиртное стали продавать только с двух дня и только в специализированных отделах, а цензурой удалялись и вырезались алкогольные сцены из театральных постановок и кинофильмов. В кинотеатрах же снова стали крутить фильм «Лимонадный Джо» — старую чешскую пародию на американские вестерны, из-за чего самого генсека Горбачева в народе прозвали «минеральный секретарь». Безграничная дурость идейных вдохновителей антиалкогольной кампании и ее не в меру ретивых «опричников» вызывала праведный гнев у народа, которого куда больше волновала цена на водку, чем строительство коммунизма. Причем кляли «минерального секретаря» и вовсе непьющие граждане, которым бутылка шампанского требовалась для празднования того же Нового года. Какой же Новый год без шампанского?

Верхом чиновничьего идиотизма было запрещение полюбившегося всем фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром», традиционно транслировавшегося в новогоднюю ночь. Из-за того, что начинался этот фильм со сцены веселой попойки четверых друзей в бане, советские телезрители в эту новогоднюю ночь «Иронию судьбы» так и не дождались. И если год назад «Голубой огонек» начинался с хлопка вылетевшей пробки от шампанского и разлитием пенящегося напитка по бокалам, то «Голубой огонек» 1986 года вышел абсолютно безалкогольным. В новогоднюю ночь телезрителям была показана антиалкогольная интермедия «Виноградный сок» в клоуновском исполнении артистов театра имени Вахтангова, завершившаяся демонстрацией этикетки виноградного сока на пустой винной бутылке под реплику: «Всякое вино — яд». Илье настолько противно было смотреть кривляния этих ряженых, что переводить дурацкую интермедию он вообще не стал.

Зато Джессике, зараженной «горбиманией», как она называла свою симпатию к моложаво выглядевшему Горбачеву, просмотр «Голубого огонька» в компании Ильи очень даже понравился. От советского шампанского девушку слегка развезло, и настроение у нее в эту новогоднюю ночь было превосходным. В благодарность за чудесно проведенное время Джессика пригласила Илью составить ей компанию — в конце января она собиралась на мыс Канаверал, чтобы снять репортаж о запуске космического челнока «Челленджер». Для Ильи ее предложение было настолько неожиданным, что он не сразу нашелся, что ответить. Это Джессика могла свободно путешествовать по всему миру и делать репортажи, о чем ей заблагорассудится, а советскому журналисту просто так выехать за границу было невозможно. Дабы не вдаваться в объяснения, что в СССР проще в космос слетать, чем оформить разрешительные документы на выезд за границу, тем более в капстрану, Илья посетовал, что, к сожалению, он не может принять ее приглашение, поскольку буквально на днях отправляется в командировку в Афганистан. К его удивлению, Джессика его отговорке очень даже обрадовалась. Оказалось, что она сама давно собиралась побывать в Афганистане, и пообещала прилететь в Кабул сразу после репортажа о «Челленджере». Договорившись встретиться с ним на вилле АПН в Кабуле, Джессика улетела к себе в США, а Илья потом еще четыре месяца ждал, пока ему дадут добро на выезд в загранкомандировку.

О катастрофе «Челленджера», который взорвался на высоте пятнадцати километров через семьдесят три секунды после старта, Илья узнал 28 января 1986 года из новостей. Старт «Челленджера» показали в прямом эфире, и трагедию увидел весь мир. Вначале все шло в штатном режиме. Комментатор отсчитал последние секунды, и «Челленджер» устремился ввысь под аплодисменты присутствующих на космодроме зрителей, среди которых наверняка была и Джессика. И вдруг в совершенно безоблачном небе под спокойный голос комментатора космический челнок в одно мгновение превратился в огненное облако. Это было настолько неожиданно, что первые секунды многочисленные очевидцы не понимали, что произошло. Многие аплодировали, думая, что это отсоединились ускорители челнока. На борту «Челленджера» было семь человек, в том числе две женщины. Джудит Резник, вторая американка в космосе, и Криста Маколифф, первый участник проекта «Учитель в космосе». Эта школьная учительница из Бостона выиграла у одиннадцати тысяч своих коллег в общенациональном конкурсе за право быть зачисленной в экипаж. Она готовилась вести из космоса телеуроки — демонстрировать физические опыты в условиях невесомости ученикам школ в эфире одного из телеканалов. И вот из-за какой-то технической неполадки погиб весь экипаж.

А спустя три месяца после гибели «Челленджера» ночью 26 апреля 1986 года в один час двадцать четыре минуты рванул атомный реактор четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС. В ту роковую ночь оперативный персонал станции проводил испытания выбега ротора в режиме максимальной проектной аварии — с отключенными защитами реактора в режиме полного обесточивания оборудования атомной станции. Суть эксперимента заключалась в том, что если АЭС вдруг окажется обесточенной, то остановятся все насосы, прокачивающие охлаждающую воду через активную зону атомного реактора, что могло привести к ее расплавлению. В такой аварийной ситуации должно и нужно было задействовать любые резервные источники электроэнергии, в том числе и выбег ротора турбогенератора. Ведь пока он будет вращаться по инерции — будет вырабатываться и электроэнергия.

Эксперимент в режиме максимальной проектной аварии уже по определению был крайне рискованным, но атомный реактор воспринимался эксплуатационниками как тульский самовар, может, чуть посложнее. «Атомный маршал» академик Александров тогда всех убеждал, что его детище — это безопаснейший в мире реактор и его можно ставить хоть на Красной площади, как самовар. Подобная самонадеянность привела к тому, что экспериментаторы, думавшие неизвестно каким местом, специально отключили систему аварийного охлаждения атомного реактора, заблокировав при этом всю аварийную защиту, и произошло то, что произошло. Вначале работники станции услышали серию глухих взрывов, потом фундамент станции начал угрожающе вибрировать, а за этим последовал страшный взрыв с ослепляющим выбросом пламени и фейерверком из кусков ядерного топлива и графита — так взорвался атомный реактор. Черный огненный шар взвился над крышей машинного отделения и стал подниматься в небо. Многотонную плиту верхней биозащиты чудовищной силы взрывом подбросило и развернуло в воздухе, и она рухнула обратно на шахту реактора, накрыв его в наклонном положении. Из зияющей дыры поднялся багрово-голубой с кровавыми оттенками километровый столб пламени, насыщенный плавящимися радиоактивными частицами.

Часть раскаленных кусков ядерного топлива упала на крышу машинного зала и вызвала пожар кровли. К пяти часам утра пожар удалось погасить, но жуткое малиновое свечение над четвертым энергоблоком оставалось еще долго — это светилось разбросанное повсюду ядерное топливо. Произошла крупнейшая в истории человечества техногенная катастрофа. Комета Галлея, появление которой земляне ожидали в 1986 году без былых страхов и предрассудков, подтвердила свою дурную репутацию предвестницы несчастий и катаклизмов…

* * *

Вылететь в Кабул спецкору АПН Илье Ладогину удалось только после первомайских праздников. Заверяя Джессику, что он чуть ли не завтра отправляется «за речку», Илья, конечно, знал, что оформление загранкомандировки — дело не одного дня, но никак не ожидал, что все затянется аж на четыре месяца. Во время ожидания своего рейса в международном аэропорту «Шереметьево» Илье было как-то неловко перед провожавшими его коллегами за то, что он напросился в командировку в Афганистан, а не в Чернобыль, к которому в эти дни было приковано внимание всех мировых СМИ. На фоне дышащего нестерпимым ядерным жаром атомного реактора, взорвавшегося на Чернобыльской АЭС, Афганистан был не такой уж и горячей точкой. Себя ведь не обманешь, и Илья честно признался, что он не готов к такому самопожертвованию, какое проявил его коллега, киевский фотокорреспондент АПН Игорь Костин, который первым сделал фотоснимки эпицентра взрыва через четырнадцать часов после случившейся ночью аварии на четвертом блоке АЭС. Облетев на вертолете полностью разрушенный блок, из руин которого поднимался тонкий прозрачный дым, а под завалами пробивался зловещий красноватый свет, Костин, не понимая до конца опасности того, что произошло, открыл иллюминатор вертолета, как он всегда делал во избежание бликов при фотографировании. При этом внезапно наступила какая-то могильная тишина. Увидев с борта вертолета зияющую, как открытый гроб, дыру, он ужаснулся — настолько зловещей была представшая перед его глазами картина. Под ним была черная яма, похожая на могилу. Костин успел сделать несколько снимков, и через минуту его камера остановилась. Он не понимал почему. Он думал, что разрядились аккумуляторы. Попробовал еще, но тщетно он давил на кнопку — камеру заклинило намертво. Поскольку не было возможности снимать, их вертолет ушел на посадку. Вернувшись в Киев, Костин обнаружил, что почти вся пленка засвечена и только первый кадр был менее поврежденным. Провозившись с пленкой, Костин отправил приемлемые копии для Москвы в АПН, но опубликовать их тогда никто не решился, а вся поступающая в Москву информация по Чернобылю утаивалась.

Первое официальное сообщение об аварии на Чернобыльской атомной электростанции в советских СМИ появилось только вечером 28 апреля 1986 года в программе «Время». Это сообщение состояло всего из пяти предложений: «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия для расследования происшедшего». Сделано было это краткое информационное сообщение только под давлением международного сообщества, потребовавшего от СССР объяснить повышение уровня радиации на территории других стран Европы. Но поскольку близилось Первое мая, первые полосы советских газет были посвящены Дню международной солидарности трудящихся. В Киеве, который находился всего в ста километрах от Чернобыля, и других городах Украины и Белоруссии прошли праздничные демонстрации и массовые гуляния, посвященные Первомаю.

А в Чернобыле в эти праздничные дни было не до гуляний. В недрах разрушенной активной зоны атомного реактора просвечивала мерцающая голубизна, как от космических звезд. Это продолжала гореть раскаленная добела масса, и огромное количество радиоактивного газа и пыли выбрасывалось в атмосферу. Чтобы как можно быстрее загасить огнедышащий радиацией реактор, было принято решение забросать его мешками с песком. Причем сделать это можно было только с вертолетов, зависая прямо над жерлом развороченного взрывом реактора. Для такого «бомбометания» пришлось привлекать самых опытных летчиков не только со всего Союза, но и отзывать вертолетные экипажи из Афганистана, ибо не было сейчас задачи важнее, чем ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Поэтому Илья, улетая в Афганистан, ничего геройского в своей миссии не видел. Да, там идет война и, как на всякой войне, гибнут люди, но ведь он не воевать туда едет. Завотделом прессы ЦК КПСС, лично инструктировавший его перед отъездом в Афганистан, настоятельно рекомендовал поменьше писать о войне и побольше о мирной жизни афганского народа, воплощающего в жизнь завоевания Апрельской революции.

Рейс из Москвы в Кабул был с пересадкой в Ташкенте. Когда борт, на котором Илья вылетел из Москвы, приземлился в ташкентском аэропорту, там стояла сорокоградусная жара. Взлет на Кабул пришлось ожидать в салоне Ил-76, оборудованного под перевозку пассажиров с минимальными удобствами, около часа. Кондиционеры не работали, и в салоне самолета было душно и жарко, как в сауне. Наконец взревели двигатели, заработали кондиционеры, и их самолет оторвался от земли и взял курс на Кабул. Где-то на сороковой минуте полета Илью, задремавшего под монотонный гул турбин, разбудил пронзительно громкий звонок, и командир корабля сообщил пассажирам о пересечении государственной границы СССР, после чего сразу были выключены все освещение салона и бортовые огни. С этого момента никто уже не спал. Притихшие пассажиры, прислушиваясь к ровному гулу двигателей, напряженно вглядывались в черные глазницы иллюминаторов, а там, в распростершейся под ними чужой и явно недружелюбной стране, полный мрак — ни огонька внизу.

Чтобы пассажирам не так страшно было сидеть в кромешной тьме, на подлете к Кабулу командир корабля включил громкую связь в салоне, благодаря чему они могли слышать радиообмен между экипажем и диспетчером кабульского аэропорта, давшего разрешение на снижение. В свою очередь, командир корабля сообщил диспетчеру, что шасси и механизация выпущены, отстрел АСО[22] включен.

Аэродром Кабула находился в окружении гор на высоте около двух тысяч метров над уровнем моря. Заход на посадку был возможен только с одного направления и требовал от экипажа высочайшего мастерства. Самолет подлетал к аэродрому на высоте десяти тысяч метров и, выпустив шасси, спойлеры[23] и механизацию крыла, не позволявшие увеличить скорость выше допустимой, круто начинал снижаться кругами по спирали, едва не срываясь в штопор. Это был «афганский заход на посадку», ранее в транспортной авиации никогда не применявшийся. От такого стремительного пикирования — почти падения, когда Ил-76, завалившись на левое крыло, резко рухнул вниз, — пассажиры, испуганно наблюдавшие в иллюминаторы яркие вспышки от вылетавших из-под брюха самолета тепловых ловушек, зависали в невесомости, как космонавты. Желудок подкатывал к горлу, а глаза закатывались. Сосед Ильи, подполковник в союзной форме, смертельно побледнел от таких кульбитов. Илья, с трудом поборовший приступ тошноты, тоже чувствовал себя не лучшим образом.

За несколько секунд до посадки пилоты успели выровнять пикировавший носом вниз самолет в предпосадочное положение. И в следующее мгновение огромный лайнер ударился колесами о бетонку так, что самолет просел на переднюю стойку и Ил-76 понесся по полосе аэродрома. Рев турбин на реверсе, пробежка, торможение, разворот — все, можно наконец перевести дух и поздравить себя с благополучным приземлением, хотя мягкой такую посадку не назовешь.

Пассажиры после такого «афганского захода на посадку» покидали салон самолета пошатываясь, как пьяные. Восхищенный мастерством экипажа, для которого полеты с такими крутыми виражами на тяжелом транспортнике были обычными трудовыми буднями, Илья решил, что его первый репортаж в Афганистане будет о военных летчиках.

В аэропорту его встретил водитель АПН на белом «мерседесе», который с комфортом отвез Илью на виллу, где проживали их коллеги. Ехать пришлось довольно долго вдоль каких-то полуразрушенных кишлаков, по каким-то тесным глиняным улочкам и переулкам. Не выдержав, Илья поинтересовался у водителя: «Долго ли еще до Кабула?» Оказалось, что они едут по городу уже минут тридцать!

Несмотря на столь ранний час — над Кабулом только взошли первые лучи солнца, позолотившее купола мечетей, — на вилле АПН Илью уже ждал заведующий бюро Владимир Иванович Иванов.

— О, наконец-то! С прибытием, — обрадованно приветствовал он Илью. — Тут одна американская дамочка тобой очень активно интересовалась. Все расспрашивала, когда же ты приедешь?

— Ее не Джессика зовут? — на всякий случай осведомился Илья, знавший только одну американку, которая могла интересоваться им в Кабуле.

— Она самая, — подтвердил Иванов. — Говорит, что познакомилась с тобой в Москве и вы, мол, договорились встретиться с ней на нашей вилле, вот она и осаждает нас, считай, с февраля.

— Да, был такой разговор. Только я не знал тогда, что задержусь на четыре месяца, — посетовал Илья.

— Ну, не от тебя это зависело, — сказал Иванов. — А что касается этой американки, то твои личные контакты с ней я могу только приветствовать! К сожалению, не все наши западные коллеги настроены столь дружественно к Советскому Союзу, как Джессика.

— Да я просто сопровождал ее в Москве по заданию редакции — вот, собственно, и все мои личные с ней контакты, — пожал плечами Илья.

— Я в курсе, — проявил свою осведомленность Иванов. — Но то, что после ваших московских прогулок Джессика теперь неровно к тебе дышит, видно и слепому. И это очень хорошо. Особенно сейчас, когда на нас ополчилась вся западная пресса, как по команде поднявшая вой о небывалых зверствах русских, — якобы советские солдаты разбрасывают по Афганистану детские игрушки, начиненные взрывчаткой. Ребенок поднимает медвежонка, а тот взрывается у него в руках. И все это распространяется западными газетами миллионными тиражами с подачи одного американского журналиста, который выдумал, что мы начиняем игрушки взрывчаткой, а афганские дети их поднимают. В ответ на эту провокацию мы срочно опубликовали в наших газетах снимок одной такой «игрушки» с комментариями, что эта заминированная кукла изготовлена в Пакистане и что она была обнаружена на одной из улиц Кабула сотрудниками царандоя[24]. По нашей информации, начиненные взрывчаткой игрушки привез в Афганистан некий Билли Стоун. Применить их он, правда, не успел. Наш спецназ при поддержке царандоя разгромил его группу в Панджшере, а сам Стоун куда-то сгинул, и одной фотографией завезенной им куклы мы никому ничего не докажем. А вот если бы твоя Джессика рассказала правду, откуда на самом деле поступают эти мины-игрушки, — это другое дело. Ведь американской журналистке на Западе поверят больше, чем нам.

— Джессике — поверят, — уверенно сказал Илья.

— Вот и отлично. Неизвестно, правда, когда эта Джессика у нас опять объявится. Она же фрилансер — репортер на вольных хлебах. Один Аллах знает, где ее сейчас черти носят. Только ведь на одной Джессике свет клином не сошелся. К тому же особым авторитетом в своей профессиональной среде, как ее коллеги, штатные журналисты из того же «Нью-Йорк таймс», твоя Джессика не пользуется. Посему было бы неплохо наладить дружеские отношения и с другими иностранными журналистами, представляющими в Афганистане ведущие мировые СМИ. А поскольку наши западные коллеги предпочитают жить в отеле «Интерконтиненталь», для тебя в этом роскошном отеле тоже забронирован одноместный номер. Ну, чтоб ты, как спецкор АПН, мог на равных общаться с этими «акулами пера». Так что держи марку! — напутствовал его Иванов.

Новость о том, что он будет жить в самом престижном в Кабуле международном отеле, Илью не могла не порадовать. От виллы АПН до отеля «Интерконтиненталь» он добирался на редакционном «мерседесе» с водителем больше часа. На дорогах царил невообразимый хаос из непрерывно гудящих клаксонами машин — в основном всякого старья со всех концов света. А еще военная техника, верблюды, коровы, двухколесные повозки, запряженные ишаками, и ни одного работающего светофора. Иногда встречались отчаянно машущие жезлами регулировщики в огромных белых перчатках с раструбами, непонятно зачем здесь поставленные, поскольку на их попытки регулировать движение никто не обращал внимания, и, как понял Илья, правила дорожного движения здесь никто не соблюдал. Как пояснил ему водитель, здесь у кого машина больше и клаксон погромче, тот и прав.

— Местные водилы стараются придерживаться правой стороны, но если надо, то прут и по встречной, и поперечной. На первый взгляд езда по Кабулу покажется тебе броуновским движением, но при этом никто ни с кем не сталкивается. В общем, Восток — дело тонкое, — философски заключил водитель АПН.

Просторный номер в отеле «Интерконтиненталь», в котором поселился Илья, действительно оказался роскошным. В Москве он и мечтать не мог о таком комфорте. Пока учился в МГУ, жил в студенческой общаге, а потом снимал комнату в коммуналке с общей кухней. Освоившись в своих новых апартаментах, он почувствовал какую-то приподнятость. Казалось, война где-то совсем далеко, и Илья умиротворенно подумал, что здесь ему должно хорошо работаться. Ведь Афганистан всегда был наиболее дружественной для них страной.

Отель «Интерконтиненталь» возвышался над всем городом, и Илья из окна своего номера мог разглядывать панораму Кабула, выстроенного в ложбине между горами. Открывавшаяся его глазам картина была безрадостной — сплошное нагромождение невысоких глинобитных строений и домиков, над которыми высились купола многочисленных мечетей, скрашивавших суровый городской пейзаж, а на окраине города, за последними домами, приютившимися на склонах лысых холмов, уже начиналась пустыня.

Отоспавшись после длительного перелета, Илья решил прогуляться по городу, когда солнце уже стояло в зените. Прочитав в путеводителе, что сердцем Кабула является торговая площадь на проспекте Майванд, где сосредоточены все основные базары города, Илья поехал туда из отеля на кабульском такси — юркой бело-желтой «тойоте» с правым рулем. Водитель-таджик, неплохо говоривший по-русски, охотно показал ему все достопримечательности города, встретившиеся им по дороге. Кабул был городом контрастов: от фешенебельных отелей, мечетей и дворцов — до убогих глиняных лачуг. Два типовых советских квартала, застроенных пятиэтажными «хрущевками», а в стороне — тихий, чистый квартал роскошных вилл.

Расплатившись с разговорчивым таксистом чеками Внешпосылторга — эта эрзац-валюта была у афганцев самым популярным платежным средством, — Илья очутился в лабиринте узких улочек и переулков, где все чем-то торговали, что-то вязали, ковали, чистили. Повсюду были большие контейнеры, разнообразные лавки с продуктами, над которыми витал запах специй. Бесконечные ряды магазинов — дуканов и лотков, заваленных всевозможными товарами, вызывали удивление. Дефицитные в Союзе японские магнитофоны, стереосистемы, кассеты с поп-музыкой, фирменные джинсы и кроссовки, ковры, дубленки — все это можно было купить в любом дукане совершенно свободно, без давки и очередей. На выданный ему в бюро АПН аванс, правда, особо не разгуляешься. Илья прикинул, что двухкассетный стереофонической магнитофон «SHARP», мечта меломана, будет стоить ему две зарплаты в чеках Внешпосылторга. Дабы не уходить из магазина с пустыми руками, он взял на пробу консервированную датскую ветчину в жестяной банке и три банки шипучего голландского лимонада «SiSi», которые ему положили в красивый пластиковый пакет. На выходе из магазина его вдруг окликнули — женский голос показался ему до боли знакомым. Илья изумленно оглянулся и обомлел.

— Настя?! Ты? Не может быть!

— Узнал! Узнал! — обрадованно воскликнула она. — А я тебя не сразу признала. Мы же виделись с тобой один-единственный раз! Ты был тогда еще безусым мальчишкой, а сейчас повзрослел, раздался в плечах, возмужал, — радостно щебетала Настя, прямо светившаяся от счастья.

— Настя, поверить не могу, что это ты, — взяв ее руки в свои, взволнованно произнес Илья. — Я же тебя искал потом по всей Москве и, можно сказать, благодаря тебе поступил на журфак МГУ. Сейчас я спецкор АПН в Афганистане. Но ты как здесь оказалась?

Настя рассказала, что работала после окончания мединститута хирургом-травматологом. В декабре прошлого года ее вызвали в военкомат, ведь она лейтенант запаса медицинской службы, и предложили ей, как несемейной, поехать на стажировку по военной травме в Афганистан. Настя, конечно, согласилась. И вот она уже третий месяц работает оперирующим хирургом-травматологом в медроте Кандагарской мотострелковой бригады. В Кабул же она прилетела вчера ночью — сопровождала в кабульский госпиталь тяжелораненого бойца с черепно-мозговой травмой — и завтра должна улететь обратно.

Из ее сбивчивого рассказа Илья уяснил главное — Настя не замужем и у них есть целая ночь впереди. Все остальное для него не имело значения. По ее сияющим глазам Илья понял, что она думает о том же, что и он. Бывают моменты, когда слова не нужны, ведь рядом с тобой тот самый, без которого ты теперь не можешь жить и дышать. Встретиться здесь, в далекой стране, несомненно, было знаком судьбы. С молчаливого согласия Насти Илья поймал такси, и они поехали в отель «Интерконтиненталь». Закрывшись в его уютном номере с двуспальной кроватью, они начали с того, на чем оборвалось их первое романтическое свидание у моря, — с проникновенного поцелуя, от которого у Насти, как и десять лет назад, вскружилась голова.

* * *

Афганская командировка закончилась для Ильи намного раньше, чем он ожидал, причем самым неприятным для него образом. Сначала его срочно вызвали в Кабул освещать произошедшие перемены в афганском руководстве — Горбачев заменил Бабрака Кармаля на более удобного для себя Наджибуллу, руководившего до этого службой государственной безопасности. Формально Бабрак Кармаль был освобожден от обязанностей генерального секретаря ЦК партии по решению 18-го пленума ЦК НДПА «по состоянию здоровья», но все прекрасно понимали, что решение это было принято в Москве, без которой Кармаль и шагу не мог ступить.

На вилле АПН Илья, на свою беду, встретился с Джессикой Фоули. Эта совершенно сумасшедшая американка побывала на «той стороне» у душманов и теперь вот добралась до Кабула писать об ограниченном контингенте советских войск в Афганистане. Джессике не терпелось поделиться с ним своими впечатлениями о моджахедах, и Илья, не подозревая о том, что его номер в отеле «Интерконтиненталь» прослушивается контрразведкой КГБ, пригласил взбалмошную американку к себе.

Оказавшись в люксе наедине с Ильей, Джессика первым делом приняла душ и была весьма разочарована тем, что он не собирался заняться с ней сексом в этом роскошном номере, хотя она недвусмысленно ему на это намекнула. Ну нет так не так, смирилась она. Ведь не для занятий любовью она, в конце концов, так жаждала с ним встретиться. Зато уютная обстановка в номере очень способствовала их доверительному разговору, что называется, по душам, только вот Илье откровения с ней обошлись очень дорого. Его высказывания о том, что он думает по поводу советского вторжения в Афганистан, были антисоветчиной в чистом виде, на что в КГБ обязаны были должным образом отреагировать. Неблагонадежный спецкор Илья Ладогин был первым же рейсом отправлен из Кабула в Москву чуть ли не под конвоем. Из АПН его немедленно уволили, и о своем дипломе журналиста-международника благодаря бдительным чекистам он мог теперь забыть, так что надо было искать другую работу, не связанную с журналистикой.

Среди его знакомых альпинистов многие, имея высшее образование, работали малярами-высотниками. Альпинисты умели покорять не только горные вершины, но и герметизировали стыки панельных домов, оказывали незаменимую помощь при строительстве гидроэлектростанций в горах, реставрировали купола церквей, участвовали в аварийно-спасательных работах, где без техники альпинизма невозможно было обойтись, могли в рекордные сроки произвести ремонт двухсотметровой трубы и покрасить любую металлоконструкцию — от высоковольтной опоры до телевышки.

В альпинистской среде профессия маляра-высотника была намного престижнее профессии инженера — на одной только герметизации межпанельных швов в многоэтажных домах маляр-высотник за день мог заработать столько, сколько советский инженер за месяц. Но главное, что привлекало Илью в профессии высотника, — это полная независимость от всякого рода начальников. Формально альпинистские бригады высотников числились при различных спецРСУ, где лежали их трудовые книжки, но объекты для покраски они искали себе, как правило, сами, а потому сами и определяли, где, когда и как им работать. Такую невиданную для простых работяг свободу высотные бригады альпинистов заслужили тем, что, используя технику альпинизма, они в разы быстрее могли выполнить любую по сложности высотную работу, чем профессиональные монтажники-высотники и маляры-штукатуры, будь то покраска телевышки или замена водосточных труб. К тому же альпинисты выполняли ремонтные работы на промышленных объектах без остановки производства, потому что им не нужно было возводить строительные леса, чтобы побелить потолки в цехах.

В одну из таких альпинистских бригад и устроился Илья, а заодно опять решил заняться альпинизмом и скалолазанием, так что увольнение из АПН только пошло ему на пользу.

Через месяц он получил письмо от Насти, в котором она сообщила, что у них будет ребенок. Эта новость не стала для Ильи такой уж неожиданностью, ведь когда Настя впервые отдалась ему, они в пылу страсти даже не думали предохраняться. Благодаря этому ее контракт в Афганистане закончится теперь на полтора года раньше и она приедет к нему навсегда. Так все и произошло. В начале декабря она прилетела к Илье в Харьков, и новый 1987 год они встречали вместе.

В положенный природой срок Настя родила ему сына, а через два года еще одного. Став отцом двоих сыновей, Илья пообещал Насте бросить альпинизм, потому как прекрасно понимал, что нельзя бесконечно испытывать судьбу. Даже самые выдающиеся альпинисты мира не застрахованы от поджидающих их на маршруте роковых случайностей и запредельных ситуаций. И хотя сам Илья был уверен в том, что с ним в горах ничего не случится и, если трезво оценивать свои возможности, риск сводится к минимуму, он понимал, что предусмотреть все, что может тебя ожидать в горах, невозможно — молния, камнепад, ледовый обвал, летящая сверху лавина, и ты бессилен их остановить. Поэтому интуиция подсказывала ему, что с альпинизмом пора завязывать, а своей интуиции Илья доверял.

Когда он только начал заниматься скалолазанием, первое правило, с которым его ознакомили, состояло в том, чтобы в случае камнепада прижаться к скале, — тогда вероятность того, что камень угодит в голову, минимальна. Спустя два года Илья выполнил второй спортивный разряд по альпинизму и считал себя уже достаточно опытным альпинистом. В августе он выехал с командой скалолазов на сборы в Крым. Тренировались они на скалах в сказочно красивом уголке Крыма — горном массиве Караул-Оба. Стояла жара, все расслабились. Илья сидел под скалой, одной рукой страховал через зажим товарища, второй доставал себе из кулька гроздь винограда, а в это время несколько сотен метров выше двойка каких-то скалолазов совершала восхождение. Вдруг он услышал отдаленный крик: «Камень!» С опасностью, что сверху в любую секунду может прилететь камень, как-то быстро свыкаешься, и, соответственно, бдительность притупляется. Илья был в каске, и связка вроде где-то там далеко, в общем, он продолжал как ни в чем не бывало выбирать зажимом страховочную веревку, лакомясь при этом виноградом. А в это время его мозг включился сам (то, что называют внутренним голосом), и с этим голосом он начал вести такой себе неспешный мысленный диалог. Внутренний голос, укоризненно: «Ну, тебя же учили, что надо в таких случаях прижаться к скале». Илья сам себе отвечает: «А действительно, какого черта ты ленишься!» И в ту же секунду, не выпуская из рук веревку, он сорвался с места и прыгнул к скале. В следующее мгновение рюкзачок, на котором он только что сидел, был пробит камнем размером с кирпич.

После этого случая Илья убедился, что способность в нужный момент проанализировать полученные ранее знания и опыт и принять единственно правильное решение — это и есть интуиция.

На высотных работах, которыми он продолжал заниматься, все риски тоже не всегда можно предусмотреть. В любом жилом доме может найтись какая-нибудь полоумная старушка, обкуренный наркоман или напившийся до белой горячки алкаш, которые могут перерезать из своего окна веревки.

У Ильи самый стремный случай был, когда их бригада белила по ночам потолки в цеху по производству железобетонных плит. Работали они с мостовых кранов. В одной руке — «удочка», в другой — пульт управления краном. Бачок с краской поднимали с крана на крюке и гоняли на этих мостовых кранах вдоль цеха на полной скорости, дабы дело шло побыстрее. В цеху, где отливали железобетонные балки, было шесть пролетов по сто метров. Где-то на десятый день (вернее, ночь) работы, под утро, когда все уже порядком устали от бессонных ночей, Илья поехал верхом на мостовом кране, забыв поднять крюк. Во время движения крюк зацепил переходной мостик с плакатом «Слава КПСС!», а Илья, вместо того чтобы нажать «стоп», кинулся первым делом поднимать этот крюк, будь он неладен. Рывок был такой силы, что мостовой кран чуть не слетел с направляющих рельсов, а крюк погнул стальные ограждения мостика и разорвал «Славу КПСС!». Находясь в шоковом состоянии, Илья хоть и запоздало, но все же сообразил нажать «стоп», и все обошлось без особых разрушений. Утром начальник цеха с изумлением рассматривал согнутые перила мостика и порванный на фашистские знаки плакат, но что произошло на самом деле, альпинисты так и не признались, а то бы им еще идеологическую диверсию пришили.

Но какой бы опасной ни была работа на высоте, Илью она более чем устраивала. Он достаточно зарабатывал в своей альпинистской бригаде, чтобы его семья ни в чем не нуждалась и Настя могла не работать, полностью посвятив себя воспитанию детей. Когда старший сын чуть подрос, Илья стал брать его с собой на скалы. В альпинистские экспедиции он, как и обещал жене, больше не выезжал, а на теплые крымские скалы Настя и сама с ним с удовольствием ездила, даже пролезла с верхней страховкой несколько простеньких маршрутов. Убедившись в том, что по сравнению с альпинизмом скалолазание — это совершенно безопасный вид спорта, Настя против частых выездов мужа в Крым не возражала, поскольку на семейном бюджете это не сказывалось. Илья зарабатывал в своей бригаде от ста до двухсот рублей в день, в то время как билет до Симферополя в плацкартном вагоне стоил всего десять рублей и рубль за постель, так что он вполне мог позволить себе выезжать на крымские скалы чуть ли не каждые выходные.

* * *

После распада Союза настали времена, когда денег, зарабатываемых Ильей на высотных работах, перестало хватать даже на самое необходимое. Инициированные правительством реформы по методу «шоковой терапии» привели к безудержному росту цен, который обесценил трудовые накопления простых людей. Сбережения граждан на глазах превращались в фантики, но миллиарды рублей вкладчиков, прежде чем они окончательно обесценились, расторопные банкиры успели конвертировать в твердую валюту и перевести на секретные счета в заграничные банки. Дестабилизированная финансово-денежная система породила кризис неплатежей. Рвались экономические связи между бывшими братскими республиками, и, как результат, наступил паралич промышленности. Бывшая партийно-хозяйственная элита — директора фабрик и заводов — сдавала производственные площади в аренду различным фирмам и кооперативам, а заодно распродавала заводское оборудование по цене металлолома. Миллионы людей остались без работы и средств к существованию. Потеряв доверие к российским рублям, украинским купонам и белорусским «зайчикам», народ, чтобы как-то спасти от инфляции свои скудные сбережения, ринулся скупать американские доллары, фактически ставшие национальной валютой на всем постсоветском пространстве. Оставшиеся без работы инженеры переквалифицировались в «челноков», снующих за товаром сначала в Польшу, затем, кто удачно раскрутился, в Турцию, Китай и Индию. Как следствие их неустанной деятельности стихийно возникали вещевые рынки. Тем же, кто еще работал на еле дышащих госпредприятиях, выплату заработной платы стали задерживать на два-три месяца, а на некоторых заводах и вовсе прекратили выплату наличными деньгами и расплачивались выпускаемой продукцией. Еще в худшей ситуации оказались так называемые «бюджетники»: учителя, врачи, преподаватели вузов, военнослужащие, сотрудники правоохранительных органов. Товаров, которые можно было бы продать на рынке, они не производили, поэтому получать их в качестве оплаты своего труда не могли. Чтобы выжить в этих условиях, нужно было либо брать взятки, либо (у кого не имелось возможности использовать служебное положение в целях личного выживания) искать себе другую работу.

В 93-м началась гиперинфляция, помножившая на ноль выплачиваемые с задержками зарплаты. В начале мая бригада Ильи покрасила 80-метровый ретранслятор, за который по смете им должны были заплатить 700 тысяч купоно-карбованцев. Деньги же за эту работу они получили только через полгода, когда коробка спичек стала стоить 5 тысяч этих фантиков. Вот и получилось, что в результате они заработали всей бригадой аж сто сорок коробок спичек. Для Ильи это была последняя работа в бригаде, которая тем же летом распалась. Кто-то уехал на заработки в Польшу, кто-то в Россию. Илья никуда уезжать не хотел. Ему нужна была работа в Харькове, чтобы не расставаться надолго с женой и детьми.

И хотя Илья приносил в дом какие-то деньги, вырученные в основном от продажи знакомым альпинистам своего высокогорного снаряжения, несколько месяцев им пришлось жить на одну Настину зарплату (она шила на дому пуховки для альпинистов). Попытка же организовать свое дело с треском провалилась: ни у Ильи, ни у Насти не оказалось коммерческой жилки, а главное, у них не было необходимого стартового капитала. Закупив на последние деньги материал, Настя сшила несколько пуховок для реализации за валюту — «челноки» возили пуховки в Непал, где сдавали в комиссионные магазины по восемьдесят долларов за куртку, но спрос на пуховки в Непале вдруг резко упал, и Настя не окупила даже вложенные «в дело» затраты.

Сгорая от стыда, Илья два дня простоял в двадцатиградусный мороз на стихийном вещевом рынке, пытаясь продать пошитый женой из остатков материала детский комбинезон, но так ничего и не продал. На третий день к нему в качестве «группы поддержки» подключилась Настя, но и вдвоем у них торговля не пошла.

Когда у них в семье закончились последние деньги, Илья уже был согласен на любую работу (пополнить ряды лоточников на рынке он, правда, категорически отказывался), и день у него начинался с изучения газетных объявлений. На коротенькое объявление в газете «Харьковский курьер»: «Харьковскому информационному агентству» требуются организаторы курсов» — он обратил внимание только из-за того, что из этого объявления совершенно нельзя было понять, какие именно курсы нужно было организовывать. Заинтригованный, он позвонил по указанному в объявлении телефону. Ему ответил приятный женский голос, но на вопрос об этих курсах ответа он так и не получил, зато ему предложили пройти собеседование в их информационном агентстве. Илья пройти собеседование согласился и в назначенное ему время приехал в это агентство, офис которого находился в самом центре города — в третьем подъезде Дворца Труда.

Собеседование с ним проводил лично директор информационного агентства — полный грандиозных планов сорокалетний кандидат физико-технических наук, и, насколько понял Илья из разговора с ним, никакого отношения к журналистике и тем более к СМИ его информагентство не имело, ибо занималось чем угодно, только не распространением информации, что несколько настораживало.

Под информационным агентством Илья представлял себе структуру типа АПН, которое после прихода к власти Ельцина в 1991 году было ликвидировано «как монстр холодной войны». Харьковское же информагентство больше походило на контору «Рога и копыта». Весь офис агентства был завален картонными ящиками с шоколадными конфетами, которые, как узнал потом Илья, их директор, где-то прослышавший о том, что конфеты скоро очень сильно подорожают, закупил их целый грузовик, потратив все деньги агентства. Информация о скором подорожании конфет оказалась «уткой», и предприниматели, которым директор информагентства рассчитывал сбагрить эти гребаные конфеты по новой цене, отказались брать их ни оптом, ни в розницу. В результате этой неудавшейся аферы сотрудники информагентства получали теперь зарплату этими самыми конфетами, от которых уже всех тошнило.

Илье же после успешно прошедшего собеседования директор агентства предложил организовать курсы по переподготовке попавших под тотальное сокращение офицеров ВС Украины. Оплачивалось это переобучение из фонда Джорджа Сороса, а сами курсы по специальности «Охранная деятельность» планировалось организовать на базе Харьковского института внутренних дел. Под эту программу при ХИВД был специально создан научно-практический центр «Легес», на счет которого фонд Сороса мог переводить деньги за переподготовку уволенных в запас армейских офицеров. Илье лишь оставалось дать объявление в газетах о наборе курсантов и отобрать подходящих для охранной деятельности кандидатов. На работу в информагентство его приняли как «менеджера по трудоустройству», и он стал получать зарплату в «убитых енотах» — директор агентства лично выдавал ему двадцать долларов в месяц из своего кармана, на которые его семья могла теперь хоть как-то сводить концы с концами.

Одним из первых к нему пришел записаться на курсы знакомый ему по Афгану бывший командир разведбата майор Лященко. На одной из «зачисток» Лященко получил тяжелое ранение в голову, долго лечился и в итоге был комиссован по ранению за полгода до вывода советских войск из Афганистана. Сейчас бывший комбат перебивался случайными заработками, таксуя по ночам на своем «жигуленке». И хотя по состоянию здоровья он вряд ли был пригоден к охранной деятельности, Илья не мог отказать Лященко и записал его на курсы.

Набрав первую группу в двадцать пять человек, Илья тоже решил пойти на эти курсы старшим группы, и целый месяц в учебном центре ХИВД преподаватели института готовили их по специальности «негосударственная охранная деятельность». По окончании курсов им выдали соответствующие дипломы, а Илья, как старший группы, получил от первого проректора ХИВД предложение занять вакантную должность преподавателя кафедры физической подготовки, причем ходатайствовали за него сами преподаватели спорткафедры, чему Илья был приятно удивлен. На кафедре физподготовки работали заслуженные мастера спорта по самбо и чемпионы страны по рукопашному бою, был даже один олимпийский чемпион по дзюдо, Илья же не мог похвастать какими-то особыми спортивными регалиями. Самое большое его достижение — первое место на республиканском чемпионате ЦС «Буревестник» в домбайских связках, за которое ему было присвоено звание кандидата в мастера спорта СССР по спортивному скалолазанию. Ну, еще пару раз он выигрывал первенство города по скалолазанию — на том его спортивная карьера и закончилась.

Вообще-то, у выпускника МГУ Ильи Ладогина никогда и в мыслях не было идти служить в милицию (все преподаватели ХИВД должны были быть аттестованными сотрудниками милиции), но за время обучения на курсах он познакомился со многими очень достойными людьми в милицейских погонах — докторами и кандидатами наук, которые перешли на преподавательскую работу в Институт внутренних дел из гражданских вузов. Для себя Илья тоже теперь не видел ничего предосудительного в том, чтобы самому надеть милицейские погоны, и Настя, надеявшаяся на то, что у офицеров милиции достойная, а главное, стабильная зарплата, одобрила его выбор.

Зарплату, вернее денежное содержание (должностной оклад и доплату за спецзвание), преподавателям ХИВД действительно выплачивали почти без задержек. Пока кадровики проводили спецпроверки относительно его ближайших родственников, включая и родителей жены, до седьмого колена, что заняло у них почти два месяца, заведующий кафедрой физической подготовки временно оформил Илью по вольному найму: август — время отпусков, но вновь поступившие курсанты проходили обязательный курс «молодого бойца», и поэтому каждый преподаватель был на счету. За Ильей закрепили два взвода первокурсников. Счастливый, что наконец-то нашел нормальную мужскую работу, он вел занятия с молодыми курсантами с полной самоотдачей и, не считаясь с личным временем, всегда соглашался подменить коллег-преподавателей. Пока что, правда, он получал лишь должностной оклад. Это были, конечно, копейки, но пару месяцев можно было и потерпеть.

Самому же Илье осталось только удивляться причудам судьбы, подложившей ему в ящик газету со странным объявлением, круто изменившим его жизнь. В тридцать четыре года начинать милицейскую карьеру действительно поздновато, и в отделе кадров его предупредили, что для выхода на пенсию, которая офицерам милиции положена в сорок пять лет, он не набирает необходимые двадцать лет выслуги, но у Ильи все равно не было выбора.

Через два месяца из министерства пришел приказ о присвоении ему специального звания «лейтенант милиции», а диплом об окончании курсов при ХИВД ему зачли как первоначальную милицейскую подготовку, обязательную для всех аттестованных сотрудников милиции. А еще через месяц Илья получил предложение, от которого нельзя было отказаться. В связи с принятием Украины в Международную организацию уголовной полиции (Интерпол), постановлением кабмина было создано Национальное центральное бюро Интерпола, вошедшее в структуру МВД. Тем же постановлением кабмина Министерству внутренних дел было предписано укомплектовать в течение трех месяц рабочий аппарат бюро квалифицированными специалистами, которые владеют одним или несколькими иностранными языками, и создать для них надлежащие условия труда, установив соответствующий режим работы с документами. Основное требование к кандидатам — мужчины в возрасте до 35 лет, не имеющие ограничений по состоянию здоровья, с высшим филологическим или юридическим образованием при уверенном владении английским языком.

Выпускник международного отделения журфака МГУ лейтенант милиции Илья Ладогин, в совершенстве владеющий английским языком, показался кадровикам МВД идеальной кандидатурой для работы в национальном бюро Интерпола.

Для Ильи это был шанс, который выпадает раз в жизни, и он этим шансом, естественно, воспользовался. Правда, ему сразу объяснили, что, работая в национальном бюро Интерпола, он, как и прежде, является сотрудником МВД, а не Интерпола. То есть очередные спецзвания и денежное довольствие ему будет выплачивать не Международная организация уголовной полиции, а родное Министерство внутренних дел, что несколько разочаровало Илью, но не настолько, чтобы он отказался от столь заманчивого предложения. Как ему сказали в отделе кадров, его основная задача, как оперуполномоченного бюро Интерпола, будет заключаться в организации информационного обеспечения сотрудничества с правоохранительными органами иностранных государств — членов Интерпола. Помимо обмена информацией, касающейся раскрытия преступлений, филиал НЦБ Интерпола, в котором ему предстояло служить, будет заниматься международным розыском преступников, без вести пропавших людей, похищенного автотранспорта, культурных ценностей, борьбой с торговлей людьми, организованными преступными сообществами, контрабандой наркотиков и оружия, фальшивомонетничеством и даже терроризмом. В «околоточные»[25], то бишь участковые, Илья (с его-то дипломом журналиста-международника) ни за какие коврижки не пошел бы, а Интерпол — это совсем другое дело!

Как уже было известно Илье, работа Интерпола на местном уровне была организована следующим образом: в каждой стране, входящей в организацию, существует Национальное центральное бюро (НЦБ). В нем работают представители местных органов правопорядка. НЦБ общается напрямую со штаб-квартирой Интерпола в Лионе, региональными бюро и НЦБ других государств. Уставом Интерпола запрещена любая деятельность политического, военного и религиозного характера. В рамках Интерпола сотрудничают даже страны, не имеющие между собой дипломатических отношений. В своей деятельности Интерпол не выходит за рамки законодательства данной конкретной страны.

Принципы, на основе которых осуществляется экстрадиция преступников, были разработаны в 1930 году. А история этой международной организации уголовной полиции началась еще в 1914 году с пренеприятнейшего для князя Монако Альберта Первого происшествия — его обокрали. Как-то князь познакомился с красивой молодой немкой, на которой собирался жениться и которая, как потом выяснилось, оказалась наводчицей в воровской шайке. Воры унесли из его дворца шкатулку с фамильными драгоценностями и скрылись за границей. Потрясенный женским коварством, несостоявшийся жених призвал лучших сыщиков мира раскрыть это преступление века, и на призыв обокраденной августейшей особы откликнулись полицейские из двадцати четырех стран, в том числе и Российской империи. Они договорились создать единый международный банк данных для хранения информации о преступном мире и разработать процедуру экстрадиции — ускоренной выдачи преступников странам-участницам.

Фамильные драгоценности князя Монако так и не нашлись, зато в ходе этого международного слета полицейских впервые прозвучала идея создания международной полицейской организации, призванной обеспечить взаимодействие правоохранителей из разных стран в борьбе с преступностью. Проведенный конгресс заложил основы создания Международной организации уголовной полиции — Интерпола. Но из-за разразившейся через три месяца Первой мировой войны о создании Интерпола пришлось на время забыть. И лишь спустя пять лет, в 1923 году, состоялся Второй Международный конгресс криминальной полиции, по итогам которого и была создана Международная комиссия уголовной полиции — Интерпол, с центром в столице Австрии — Вене. Но в 1938 году эта организация практически прекратила свое существование из-за аншлюса Австрии с нацистской Германией.

В ночь с 11 на 12 марта 1938 года германские войска, заранее сосредоточенные на границе в соответствии с планом «Отто», вошли на территорию Австрии. Австрийская армия, получившая приказ не оказывать сопротивления, капитулировала. В четыре часа утра в Вену в качестве первого представителя нацистского правительства прибыл под охраной роты эсэсовцев Гиммлер в сопровождении Вальтера Шелленберга и Рудольфа Гесса.

В первые же часы после вступления немецких войск в Вену рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер сместил президента Интерпола доктора Михаэля Шкубля и заменил его на нациста Отто Штайнхаузля. На обложке журнала Интерпола «The International Criminal Police Review» за 10 июля 1938 года Штайнхаузль был изображен в форме штандартенфюрера СС. В руки нацистов попала вся база данных Интерпола, которой они воспользовались в своих интересах. С 1940 года президентом Интерпола стал шеф Главного управления имперской безопасности (РСХА) Рейнхард Гейдрих, и штаб-квартира Интерпола переехала в Берлин. Гейдрих оставался на этой должности до самой своей смерти в результате покушения в июне 1942 года. Место Гейдриха занял эсэсовец Артур Небе. Затем президентом международной полиции стал бывший начальник полиции и СС в Вене доктор Эрнест Кальтенбруннер, занявший после смерти Гейдриха пост руководителя РСХА.

После капитуляции нацистской Германии Кальтенбруннер был осужден Нюрнбергским трибуналом и приговорен к смертной казни через повешение, как и другие высшие государственные и военные деятели «Третьего рейха». Избежать виселицы удалось только рейхсмаршалу Герману Герингу. За два часа до казни он раздавил зубами ампулу с цианистым калием, переданную ему женой в прощальном поцелуе. Остальные десять приговоренных к смерти нацистских преступников были повешены в ночь на 16 октября 1946 года.

В отличие от обмочившегося от страха организатора гитлерюгенда Юлиуса Штрейхера, которого палачу пришлось тащить к виселице под руки, большинство казненных вели себя перед смертью достойно, в своем последнем слове восхваляя Германию, а Эрнест Кальтенбруннер держался в день казни бодрее всех. Бывший шеф РСХА и экс-президент Интерпола Кальтенбруннер взошел на эшафот с пожеланием, которое говорят горнякам, спускающимся в шахту: «Счастливо выбраться».

После войны Интерпол пришлось фактически создавать заново. Воссоздание Интерпола произошло в 1946 году с переносом штаб-квартиры в Париж, а через десять лет, в 1956 году, был принят действующий устав, он же утвердил новое название организации: «Международная организация уголовной полиции — Интерпол». В 1989 году штаб-квартира была перенесена из Парижа в Лион и ее членами стали сто девяносто государств.

Узнав, что ее муж будет служить в Интерполе, Настя, конечно, обрадовалась, что Илья получил такую престижную работу. Во времена СССР правоохранительные органы могли его только посадить, но уж никак не принять к себе на службу. И когда, дослужившись до капитана, он вдруг вынужден был уволиться из органов внутренних дел, Настя такому финалу его милицейской карьеры не очень удивилась. Она-то знала, что в этой системе Илья всегда чувствовал себя «белой вороной».

* * *

Прочитав в дневнике Гюнтера Келлера о том, как тот в ноябре 1941 года защитил в оккупированном Харькове русскую девушку Лиду Корнееву от местных полицаев, Илья поначалу не придал особого значения тому, что девичья фамилия его мамы тоже была Корнеева. Редкой эту фамилию назвать было нельзя, поэтому он не удивился такому совпадению. Но когда он еще раз повнимательней рассмотрел фотографию, сделанную с портретной зарисовки этой Лиды Корнеевой, ее лицо показалось ему до боли знакомым. Стоп! А ведь его умершая пятнадцать лет назад бабушка Лидия Яковлевна тоже была Корнеева. И хотя имя Лидия также было весьма распространенным, совпадение имени и фамилии его бабушки с именем и фамилией изображенной на рисованном карандашом портрете молодой харьковчанки уже не казалось ему случайным. Подозрения о том, что его бабушка и есть та самая Лида, которую спас немецкий офицер в далеком 1941-м, усугублялись тем, что Илья о своем деде по материнской линии не знал ровным счетом ничего. Со слов мамы, его дед был офицером Красной армии и во время войны пропал без вести.

Саму же Лидию Яковлевну в их семье не жаловали. Родители Ильи постоянно с ней скандалили и запрещали ей общаться с внуком, будто она была Илье не родной бабушкой, а Бабой-Ягой. В их семейном альбоме не нашлось ни одной фотографии бабушки Лиды ни в молодости, ни в старости, поскольку она была изгоем в их, общем-то, дружной семье. Неприязнь его родителей к этой безобидной старушке была для Ильи еще одним косвенным доказательством того, что Лидия Яковлевна и есть та самая харьковчанка, спасенная Гюнтером, и ей просто не могли простить, что в оккупации она сожительствовала с немецким офицером.

В 1941-м году его бабушке было столько же лет, сколько изображенной на карандашном портрете девушке, и хотя Илья не видел ни одной фотографии своей бабушки в молодости, определенное сходство между ними явно прослеживалось. Развеять его сомнения могла бы мама, родившаяся ровно через девять месяцев, если отсчитывать от ноября 1941-го, когда Лида Корнеева сошлась с немецким офицером. Дабы расставить все точки на «i», достаточно было просто показать ей рисованный портрет этой харьковчанки, только Илья сам не захотел разрушать легенду о его геройском деде, отдавшем жизнь в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами.

И хотя обер-лейтенант вермахта Келлер был участником антинацистского Сопротивления, Илье все же крайне неприятно было бы узнать, что его родной дед оказался тем самым оккупантом. Особенно после того, как он прочел откровения этого альпийского стрелка о том, как в далеком 1942 году его товарищи из дивизии «Эдельвейс» хладнокровно расстреляли роту советских солдат, тщетно пытавшихся выбить егерей из захваченного ими «Приюта Одиннадцати». По этой же причине Илья не стал отвечать на письмо Магды Келлер. У каждой семьи есть свои скелеты в шкафу, и открывать этот «ящик Пандоры» он не собирался.

г. Харьков. Январь 2020 — июнь 2021

Примечания

1

Плотный крупнозернистый снег в верховьях ледников. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Ранклюфт — расщелина между ледником и скалой, образовавшаяся вследствие вытаивания льда, прилегающего к скалам.

3

Жумар — элемент снаряжения альпинистов, спелеологов, спасателей, скалолазов, промальпов, применяемый в веревочной технике для подъема по вертикальным перилам.

4

См. роман А. Ковалевского «Опасная командировка».

5

Аненербе (нем. — «Наследие предков») — организация, существовавшая в нацистской Германии в 1935–1945 годах; была создана для изучения традиций, истории и наследия германской расы.

6

Вильгельмсхафен — город в Нижней Саксонии, на берегу Северного моря.

7

НСДАП — нем. Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei (NSDAP) — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

8

СА — штурмовые отряды, также известны как «коричневорубашечники» — военизированные формирования НСДАП.

9

Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и Третьего рейха.

10

Шпеер Альберт — немецкий архитектор. С 1942 г. рейхсминистр по вооружению и военной промышленности.

11

Данциг — город-государство (вольный город), образованный 10 января 1920 года согласно Версальскому договору 1919 года. Данциг находился под протекторатом Лиги Наций и входил в таможенный союз с Польшей. Большинство населения Данцига было немецким.

12

Кингстон — задвижка или клапан, перекрывающий доступ забортной воды в корабельную систему. Расположен в подводной части судна. Используются для приема забортной воды или ее откачки за борт.

13

Кригсмарине — германские военно-морские силы в эпоху Третьего рейха.

14

Главное управление имперской безопасности Третьего рейха.

15

НСКК — национал-социалистический мотомеханизированный корпус.

16

Нем. Stuka — сокращенно Sturzkampfflugzeug — пикирующий бомбардировщик.

17

Город Микоян-Шахар 6 ноября 1943 года был переименован в Клухори. 12 января 1957 года город Клухори был переименован в Карачаевск.

18

Рифф (англ. Riff) — совокупность нот, разделенных на фигуры, которые составляют музыкальную композицию.

19

Паранджа — длинный халат с головы до ног. Отличается от чадры (женское легкое покрывало во весь рост, закрывающее голову) тем, что зачастую предполагает наличие платка-никаба, полностью закрывающего лицо, в котором прорезь для глаз задрапирована густой сеткой или полупрозрачным материалом.

20

«Чарлик» — две тарелки, установленные на одном стержне и управляемые педалью.

21

Дюльфер — спуск по веревке с использованием специальных приспособлений.

22

АСО — автоматическая система отстрела тепловых ловушек.

23

Спойлеры (авиация) — гасители подъемной силы на крыльях.

24

Царандой — Министерство внутренних дел Демократической Республики Афганистан.

25

Околоточный надзиратель (околоточный) — в Российской империи чиновник городской полиции, ведавший околотком — минимальной частью полицейского участка.

Content

Александр Ковалевский
Ледяное забвение

Примечания