Все грехи мира

Книга IV

Алексей Ракитин

Часть VI …И длинное-длинное многоточие

5 июня 1912 г.

Тот год начался с сообщений о новых убийствах в южных штатах, совершенных с использованием топора. Ранее в настоящей книге упоминали о том, что одновременно с серией преступлений, которые мы связываем с «Американским Убийцей топором», на юге страны совершались преступления другим серийным убийцей. Его жертвами становились семьи чернокожих американцев и по этой причине, а также по ряду другим, например, чёткой географической локализации, мы уверенно можем считать, что этот преступник никак не мог быть антигероем нашей книги.

Тем не менее, косвенным образом этот человек повлиял на сюжет настоящего повествования. Прежде всего тем, что сообщения о его деяниях попадали в прессу и вполне определенным образом воздействовали на воображение обывателя. Такие новости вытесняли из массового сознания «Убийцу топором», отвлекали внимание на себя и подобный перенос акцента вряд ли мог оставить нашего антигероя равнодушным. Среди серийных и массовых убийц тоже существует своеобразная зависть и даже «ревность к чужому успеху», а если точнее — к криминальной результативности другого убийцы. Это отнюдь не выдумка автора — это объективно существующий психологический феномен, не раз отмечавшийся среди преступников в разное время в разных частях света.

27 марта 1912 г. неизвестный чернокожий убийца в городе Глиддене, штат Техас, зарубил топором чернокожую семью Эллен Монро. Погибли 5 человек. Через 2 недели — 11 апреля — семья Уилльяма Бертона в составе 4-х человек погибла в городе Сан-Антонио всё в том же Техасе. Дом, в котором проживали Бертоны, находился всего в 2-х кварталах [~150 м.] от дома, в котором в марте 1911 г. тем же самым убийцей была зарублена чернокожая семья Касавей. То, что убийца через 13 месяцев вернулся в район совершения одного из предыдущих преступлений свидетельствует о его хорошем знакомстве с этой местностью и населяющими её жителями и это соображение служит ещё одним доводом в пользу того, что негров на юге США убивал вовсе не тот «Убийца топором», которому посвящена настоящая книга.

А по прошествии нескольких дней — 15 апреля — в городе Хемпстед, штат Техас, удаленном от Сан-Антонио на 270 км., убийца нанёс новый удар. Теперь его жертвами стали 3 члена чернокожей семьи Элис Маршалл.

Убийства эти, конечно же, привлекали к себе внимания намного меньше, чем деяния «Убийцы топором», поскольку их жертвами становились чернокожие граждане страны, находившиеся в силу понятных причин на периферии общественного внимания. Тем не менее, в том году обстановка на юге США волновала многих по причине, никак с криминалом не связанной. Весной 1912 г. обширное наводнение, обусловленное выходом из берегов реки Миссисипи, привело к масштабным разрушениям и массовой гибели людей. От буйства водной стихии пострадали обширные районы штатов Арканзаса, Миссисипи и Луизианы, восточный Техас, не связанный напрямую с этой рекой, тоже весь ушёл под воду, город Мемфис оказался полностью затоплен. В одном только штате Миссисипи от наводнений и обильных дождей погибло более 200 человек. Общее же число утонувших или пропавших без вести не поддавалось определению.

Понятно, что новости о разгуле стихии привлекали внимание жителей страны к тому, что происходит на юге. В этой обстановке кровавые похождения чернокожего убийцы с топором неизбежно попадали на страницы газет и становились широко известны даже без каких-либо целенаправленных действий со стороны их издателей. Чужая слава разумеется воздействовала на «Американского Убийцу топором» и многих других людей с неустойчивой психикой, что программировало новые преступления в схожей манере. Таковые становились просто неизбежны. Как скоро они начнутся являлось лишь вопросом времени, причём если «Убийца топором» мог продолжить прервавшийся на зиму «сериал», то иные подражатели стали бы совершать похожие преступления в силу тривиального умозаключения: если получилось у него, то почему не получится у меня?

Городок Паола (Paola) с числом жителей 3200 человек являлся административным центром округа Майами (Miami county) в штате Канзас. Это был довольно крупный железнодорожный узел и центр добычи природного газа. Первую железную дорогу провели через город почти за полвека до описываемых событий — в 1870 г. А в 1882 г. в Паоле запустили сеть газового освещения улиц и это был первый город, расположенный к западу от реки Миссисипи, в котором была реализована такая инновационная во всех отношениях технология.

В четверг 6 июня 1912 г. Паола была потрясена чудовищным убийством двух жителей — супругов Роллина (Rollin) и Энн Хадсон (Anna Hudson). Они были совсем молоды — Роллину исполнился 21 год, а Энн была на год его младше. Роллин работал разнорабочим в железнодорожной компании "M., K. & T. railroad" с окладом 48$ в месяц и именно его неявка на работу в четверг и возбудила первые подозрения. Его сосед, работавший с Роллином в одной бригаде, во время обеденного перерыва прибежал с вокзала домой — благо расстояние это составляло около 150 м. — и принялся стучать в окна и звать товарища. Тишина в доме показалась подозрительной и мужчина, не долго думая, открыл дверь, воспользовавшись стамеской.

В доме Хадсонов на первый взгляд всё казалось вполне благополучно — в гостиной все вещи стояли на своих местах, на кухне был полный порядок. Но заглянув в спальню, сосед обнаружил в кровати два обезображенных трупа, прикрытых одеялом. Хотя головы обоих оказались разрушены так, что черты лица невозможно было опознать, сомнений в том, чьи тела находятся в кровати быть не могло. Роллин был худощав и невелик ростом, а Энн, напротив, крупна телом и немного выше мужа, так что одного взгляда на тела можно было понять, кому они принадлежали.

На место преступления немедленно прибыл окружной шериф Фитцпатрик (Fitzpatrick) с большой группой помощников. Уже первые допросы дали богатую пищу для размышлений.

Хадсоны сочетались браком 24 апреля 1910 г., то есть немногим более 2 лет до момента гибели. Тогда они жили в городке Массиллон (Massillon), штат Огайо (Ohio), почти что за 1200 км. к западу от Паолы. Трудно было отыскать людей более несхожих не только внешне, но и по своим наклонностям и темпераменту. Роллин был тихим, сдержанным и очень спокойным человеком, Анна же, напротив — деловита, энергична и не в меру авантюрна.

Вскоре после бракосочетания у Роллина был диагностирован туберкулёз. В начале XX века эта болезнь являлась бичом небогатых кварталов и мест скопления людей с недостатком питания, прежде всего тюрем. Даже в самых богатых странах мира на долю туберкулёзных больных приходилась от 10 % до 15 % общего числа умерших, в США тогда от этой болезни умирало ежегодно более 100 тыс. человек. Даже сегодня, спустя более века, от туберкулёза умирает больше людей, чем от СПИДа [как это ни покажется кому-то удивительным]. Болезнь подкосила молодого человека и сказалась на его потенции, хотя, вполне возможно, что проблемы по мужской части бывали у него и прежде. Во всяком случае сам Роллин признавал в разговорах с друзьями, что половая слабость не позволяет ему удовлетворять молодую жену в полной мере.

Анна и Роллин Хадсон (газетная иллюстрация). Трудно было отыскать людей более несхожих, одного взгляда на эту пару было достаточно для того, чтобы понять — добром брачный союз этих людей увенчаться не может. Хотя такого конца, какой имел место в действительности, не мог предугадать никто.

Уже через пару месяцев после бракосочетания Энн оставила мужа и вернулась жить в дом отца — Джейкоба Эккса (Jacob Axxe). У неё быстро появился любовник. В этом месте следует уточнить, что судя по всему, Энн была чрезвычайно любвеобильна и ей не нравилась холодная постель. Покуролесив некоторое время с любовником, молодая жена вспомнила о супруге и… вернулась к нему. Немного неожиданный поворот, но так бывает!

Семья, восставшая из пепла, решила начать жить с чистого листа. Поскольку врачи рекомендовали Роллину поселиться в сухом климате, супруги собрали нехитрый скарб и подались из Огайо в Канзас. Некоторое время казалось, что отношения пришли в норму, но так только казалось!

Энн быстро нашла нового мужчину, способного удовлетворить её сексуальные запросы, а Роллин некоторое время ничего об этом не знал, в точности по пословице, гласящей, что самые интересные новости муж всегда узнаёт последним… Но друзья в конце концов открыли мужчине глаза на происходящее и менее чем за неделю до гибели Роллин ушёл из дома. Произошло это во второй половине дня 31 мая, в пятницу. Домой он вернулся лишь вечером в воскресенье 2 июня. Коллеги Роллина по работе сообщили шерифу, что молодой мужчина рассказал им об уходе от жены и последующем возвращении. Вроде бы Роллин и Энн помирились и вроде бы решили опять начать с чистого листа.

Но через 72 часа некто вошёл в их дом убил обоих ударами топора.

Осмотр места совершения преступления показал, что топор, явившийся орудием убийства унесён из дома. Его, кстати, в последующем так и не нашли.

Денег в доме не оказалось, только какая-то мелочь была найдена в прикроватной тумбочке. Учитывая, что семья жила на 12 долларов в неделю, а последнюю зарплату Роллин принёс за 5 дней до убийства, отсутствие денег вряд ли следовало считать подозрительным. По-видимому, безденежье являлось нормой для этой семьи.

Просматривая коробку с личными вещами Энн Хадсон, «законники» обнаружили несколько толстых пачек писем. Энн, судя по всему, любила эпистолярное творчество и иногда перечитывала особенно полюбившиеся фрагменты переписки с друзьями и подругами. Одна из пачек оказалась составлена из писем любовников молодой женщины. Точное число таковых никогда не называлось из вполне понятных соображений [зачем компрометировать молодую замужнюю женщину?], но учитывая, что Роллин рассказывал друзьям не менее чем о 3-х любовниках, известных ему, таковых было не менее означенного числа. Шерифа особенно заинтересовало последнее письмо, полученное Энн 30 мая, т. е. менее чем за неделю до убийства.

Карта США с указанием мест убийств с использованием топора в 1912 г. Цифрой 1 обозначен г. Паола в штате Канзас, где 5 июня в своей кровати были убиты супруги Энн и Роллин Хадсон.

Письмо было отправлено из Массиллона, того самого городка в Огайо, в котором Хадсоны проживали прежде. Из содержания можно было заключить, что написано оно неким стародавним знакомым Энн. Текст оказался щедро пересыпан оскорблениями и угрозами, а потому неудивительно, что автор послания не пожелал подписать его. Шериф приказал своему лучшему детективу — Джорджу Генту (G. L. Ghent) немедленно отправить в Массиллон, дабы отыскать автора угрожающего послания.

Однако очень скоро — ещё в первые сутки расследования — стала известна информация, потребовавшая иного взгляда на события вечера 5 июня. Через 3 дома от дома Хадсонов проживала некая пожилая вдова, которую газеты назвали «миссис Лонгмейер» по фамилии её умершего мужа Джозефа Лонгмейера (Joseph Longmeyer). Согласно её показаниям, во второй половине дня 5 июня на улице появился некий мужчина, выдававший себя за коммивояжёра. Говоря проще, это был человек, занимавшийся мелочной торговлей. Обычно такие торговцы ходили от дома к дому, предлагая купить с большим дисконтом мелкие товары, нужные в обиходе — нитки, пуговицы, корсажную ленту, галстуки, спички, патефонные иглы и т. п. Понятно, что в сельской местности, либо в небольших населенных пунктах, где магазинов мало и все они расположены далеко, подобная доставка товаров на дом представляется удобной покупателю. Однако частенько в роли таких вот бродячих торговцев выступали воры-«домушники», поскольку личина торговца являлась отличной маскировкой и позволяла скрытно провести разведку потенциального объекта посягательства.

Миссис Лонгмейер знала об этом и потому появление торговца вызвала её настороженность. Недоверие женщины ещё более окрепло после того, как в ответ на вопрос «что именно вы продаёте?», мужчина показал… модный журнал. Причём у него был всего один выпуск журнала, что очевидно не годилось для продажи жителям маленького городка. Миссис Лонгмейер отказалась впустить мужчину в дом и закрыла перед ним дверь — тот вспыхнул от гнева и, казалось, был готов её ударить. Однако он моментально взял себя в руки и пошёл прочь, как ни в чём ни бывало.

История на этом, однако, не закончилась. Около полуночи, миссис Лонгмейер была разбужена грохотом в гостиной. Перепуганная женщина вскочила с кровати, закричала и побежала на шум — это был, конечно же, опасный и непродуманный манёвр, но в те секунды миссис Лонгмейер не была способна рассуждать логично. Вбежав в комнату, она увидела, что через входную дверь убегает мужчина и… женщина осталась в твёрдой уверенности, что это был тот самый торговец журналами, с которым она столь нелюбезно поговорила около 4 часов назад. Заперев входную дверь и осмотревшись, женщина поняла, что явилось источником шума — неизвестный опрокинул со стола массивную лампу в форме глобуса.

Увидела она и кое-что другое: на столе остался лежать аккуратно свёрнутый комплект одежды — широкие голубые штаны и такого же цвета пиджак. Одежда эта не принадлежала владелице дома, очевидно, её принёс с собою таинственный незнакомец. Лишь поутру, рассмотрев одежду получше, миссис Лонгмейер поняла, что перед нею не совсем обычная одежда — это было голубое японское кимоно из грубой хлопчато-бумажной ткани.

Миссис Логмейер передала одежду шерифу, а тот предъявил её знакомым убитой семейной пары. Несколько свидетелей независимо друг от друга опознали кимоно — оно принадлежало Энн Хадсон. Очевидно преступник при осмотре шкафа убитой четы ошибочно принял свёрнутое кимоно за обычные пиджак и штаны из синей хлопчатобумажной ткани, которую мы сегодня называем джинсовой. Ошибку можно объяснить тем, что осмотр он проводил, по-видимому, в условиях плохой освещенности.

Если миссис Лонгмейер действительно столкнулась в темноте с убийцей супругов Хадсон, то она сильно рисковала, убийца вполне мог убить её, дабы не оставлять опасного свидетеля.

Вместе с тем, его поспешное бегство указывало с одной стороны на его крайнюю осторожность и даже трусость, а с другой — на стремление действовать по чёткому, хорошо продуманному шаблону, малейшее отклонение от которого сразу же отменяло выработанный в мозгу злоумышленника план и побуждало его искать спасение в бегстве.

Как выглядел неизвестный? Миссис Лонгмейер сообщила кое-какие приметы, не очень детальные, но важные ввиду отсутствия у правоохранительных органов каких-либо зацепок. По её словам, пришедший с журналами мужчина был невысок ростом, худощав, одет в лёгкий летний костюм, по-видимому, льняной, на голове — соломенная шляпа. Он говорил быстро, речь его была правильной, в принципе он не казался опасным или подозрительным, скорее подозрителен был его товар, явно не соответствовавший набору коммивояжера. Женщина не очень хорошо рассмотрела его, поскольку общение имело место около 20 часов, на улице было уже темно, а уличное освещение отсутствовало.

Опрос жителей района сотрудниками службы шерифа позволил отыскать других людей, общавшихся вечером 5 июня с таинственным продавцом журналов мод. Некоторые из них сообщили, что мужчина был одет в лёгкое сатиновое пальто синего цвета — это означало, что он носил с собой какую-то сменную одежду, а не одни только журналы.

Более того, был найден свидетель, который сообщил, что видел, как немногим позже 20 часов продавец журналов в синем пальто постучал в дверь дома Хадсонов, ему открыла Энн и впустила внутрь.

Таким образом, в поле зрения следствия попал некий незнакомец, который вечером 5 июня обходил район, возможно, в целях поиска подходящей цели для нападения. Это была очень важная информация, но вскоре поступили другие сведения, направившие усилия службы шерифа в ином направлении.

Помощники шерифа, проводя опросы соседей и знакомых убитых, выяснили любопытный факт. Воскресным утром 2 июня Энн Хадсон была замечена в сельской местности на удалении около 4 км. от Паолы. Она подошла к 3-м женщинам, разговаривавшим у дороги, поздоровалась и спросила кратчайшую дорогу к городу. Женщины ей объяснили как лучше пройти, причём путь оказался довольно запутанным — через поле, линию железной дороги, обширную область дикого кустарника… Показания всех 3-х свидетельниц совпадали в деталях, все они уверенно опознавали Энн на предъявленной фотографии и точно описывали одежду, которая была найдена в шкафу убитой. Потому можно было не сомневаться в истинности рассказа свидетельниц, однако этот вывод с очевидностью влёк за собой другой — если Энн действительно утром в воскресенье оказалась на значительном удалении от города, то скорее всего, она не ночевала дома.

Данное умозаключение рождало несколько важных для расследования двойного убийства вопросов: где и с кем провела ночь с 1 на 2 июня Энн Хадсон?… как она попала в это место [очевидно ей незнакомое]?… почему обратно она была вынуждена возвращаться в одиночестве? Следствие подозревало, что Энн отправилась на встречу с любовником, вот только непонятно было с каким именно — приехавшим из Огайо или местным? Картина получалась прелюбопытнейшая — расстроенный муж уходит после скандала из дома вечером 31 мая, а вечером следующего дня Энн отправляется в ночное романтическое приключение за город. Какой интересной жизнью жила эта женщина!

Что происходило далее? 10 июня 1912 г. представитель полиции города Колорадо-Спрингс распространил заявление, в котором признал наличие «поразительных совпадений» между различными случаями убийств с помощью топора на территории западных штатов США, произошедших на протяжении последнего года. Высказывалось предположение о возможной связи некоторых из них, при этом, однако, утверждалось, что убийство в Колорадо-Спрингс стоит в этом списке особняком не должно рассматриваться как имеющее связь с другими нападениями.

Появление этого заявления свидетельствует о том, что между различными полицейскими и шерифскими ведомствами к тому времени уже существовал регулярный обмен информацией и практиковалось обсуждение хода проводимых расследований. И то, что двойное убийство в Паоле весьма напоминало преступления прошлого года в Орегоне, Вашингтоне, Колорадо и Иллинойсе не осталось «законниками» незамеченным.

Детектив Гент, отправившийся в Огайо на розыск любовников Энн Хадсон, в течение недели выполнил поставленную задачу. При поддержке местных «законников» он отыскали одного из авторов любовных писем — некоего Роя Адамса (Roy Adams), известного также под кличкой «Хуки» (Hookey). «Хуки» оказался заводным и крепко пьющим парнем с репутацией «опасного человека». Он бы вполне подошёл на роль безбашенного убийцы, но у него имелось непробиваемое alibi, подтверждаемой чуть ли не тремя десятками свидетелей — начиная с 1 июня он находился в городе Кантоне (Canton), штат Огайо, где работал на строительстве дороги. Всё время он оставался на виду людей, спал с другими рабочими в большой палатке и незаметно для окружающих уехать за тысячу с лишним километров в Паолу, а потом также незаметно вернуться он никак не мог.

Заметка в газете «The Topeka state journal» в номере от 10 июня 1912 г. перебрасывала прямой мостик от загадочного убийства семьи Шоумен в октябре 1911 г. к событиям в Паоле в начале июня 1912 г. Суд, походивший в те дни в Эллсворте, штат Канзас, признал alibi подсудимого Чарльза Марзика достоверным и констатировал, что этот факт необходимо принять во внимание при дальнейшем движении дела. Журналист предполагал, что освобождение Марзика из-под стражи состоится уже в ходе следующего заседания суда. Заметка с говорящим названием «Марзик невиновен» заканчивалась неожиданным, хотя и логичным выводом: «Теперь, когда Марзик практически очищен от подозрений, тайна убийства этой семьи [Щоумен — прим. А.Р.] остается такой же полной загадкой, как и другие преступления убийцы топором, и укрепляет уверенность в том, что это был тот же человек, который убил Роллина Хадсона и его жену.» (Дословно: «Now that Marzyck virtually has cleared himself, the mystery of the murder of this family remains as complete a mystery as the other axman’s crimes, and strengtnens tne belief tnat it was the same man who killed Rollin Hudson and his wife.»)

Во время обстоятельного допроса Рой Адамс без особых запирательств рассказал о своих отношениях с Энн Хадсон, но показания его мало что дали следствию. «Хуки» признал, что Энн была очень сексуальной и нравилась ему, он планировал с нею обязательно встретиться, если бы только она появилась в Огайо [у неё в этом штате проживали родители и многочисленная родня], но сам он в Паолу никогда не приезжал и не планировал это делать. О существовании Роллина Хадсона он, разумеется, знал, но никогда с ним не встречался и никаких негативных чувств к нему не испытывал, Адамс относился к мужу любовницы скорее с иронией, нежели ненавистью.

Разумеется, Роя Адамса спросили о других любовниках Энн и мужчина честно признался, что по его мнению таковые должны были быть. Но он не был знаком ни с одним из них и Энн в силу понятных причин не упоминала этих людей.

Таким образом, детектив Гент не услышал фамилию человека, написавшего Энн Хадсон угрожающее письмо. С тем и возвратился в округ Майами.

Несмотря на все усилия служба шерифа так и не выяснила, с кем и где именно Энн встречалась за городом в последнюю субботу своей жизни. Предположение, согласно которому именно этот человек явился убийцей четы, сделалось превалирующей версией. Ну а гипотеза о причастности к убийству Хадсонов таинственного «продавца журналов» в синем пальто и соломенной шляпе на голове, всерьёз не рассматривалась и это ограничение области поисков представляется неоправданным. Убийство незнакомым человеком следовало считать приоритетной версией и по крайней мере в первые дни расследования именно на этой версии следовало сосредоточиться. Службе шерифа при поддержке коллег из соседних округов и служб охраны железных дорог надлежало бы провести массированные облавы на «хобо» — бродяг, путешествующих по стране в товарных поездах. Поскольку «продавца журналов» видели многие жители Паолы, имело бы смысл предъявить задержанных свидетелям и при некотором везении этого человека можно было бы надёжно идентифицировать. А там, глядишь, нашлись бы и улики — запачканная кровью одежда, мелкие предметы, взятые с места преступления или нечто подобное.

Статья из номера» Greene County herald» от 14 июня 1912 г. с изложением версии о возможной причастности к убийству супругов Хадсон того же самого преступника, что в декабре 1910 г. совершил массовое убийство на ферме Банрхардтов. Об этом нападении было рассказано в конце 4-й части настоящей книги. Расстояние от Олате, где находился участок Барнхардтов, до Паолы, где проживали Хадсоны, составляло менее 30 км., так что аналогия между двумя случаями напрашивалась совершенно очевидная.

Кроме того, не следует упускать из вида то обстоятельство, что при расследовании преступлений, совершенных «Убийцей топором» годом ранее [т. е. в 1911 г.], были получены отпечатки пальцев нападавшего. Криминалисты гарантировали возможность надёжной идентификации убийцы, если бы только тот попал в число подозреваемых и был дактилоскопирован. Наличие таких прекрасных улик предоставляло отнюдь ненулевой шанс провести успешное расследование — для этого канзасским «законникам» следовало побыстрее поворачиваться и плотнее взаимодействовать с коллегами из соседних округов и штатов.

К сожалению, необходимая работа не была проведена. Версия о расправе ревнивого любовника засела в головах «законников» подобно ржавому гвоздю в трухлявой доске, который если и следует выбросить, то только вместе с самой доской. Время было упущено, причём совершенно бездарно!

Как показали события последующих дней, убийца не особенно боялся погони и далеко не уехал. Не прошло и недели, как он заявил о себе в поселке Виллиска, в штате Айова, удаленном от Паолы на 260 км. Там он совершил самое известное своё преступление.

9 июня 1912 г.

Каким бы закрученным ни был сюжет детектива, читатель подсознательно всегда будет ждать кровавых сцен убийства и загадочных мотивов преступления. Больше крови и больше загадок — вот основной рецепт успешного детективного произведения со времён Эдгара По. Но жизнь каверзная штука — и потому порой реальные события оставляют далеко позади самый изощрённый детектив как количеством пролитой крови, так и таинственностью случившегося.

Айова — сельскохозяйственный штат на среднем западе США с жарким и даже засушливым климатом. При наличии должной мелиорации эти земли способны прокормить всю страну. Это край истинных «реднеков» (redneck) — американских фермеров, людей малообразованных, но любящих виски и притом сплошь вооружённых. «Реднеки» во все времена не без оснований служили источником многочисленных острот — уж больно своеобразно было это исконное население «одноэтажной Америки».

При числе жителей в 2,5 тыс. человек город Виллиска (Villisca) в этом фермерском море представал эдакой скалой цивилизации — его железнодорожная станция в те времена пропускала ежесуточно более 30 поездов дальнего следования, а расположенный на окраине арсенал сухопутных сил армии США являлся одним из крупнейших в стране. Город был телефонизирован и у некоторых его жителей уже имелись легковые и грузовые автомобили — это ли не лучшее свидетельство прогресса!

Ранним утром 10 июня 1912 г. Мэри Пэкхам (Mary Pekham) обратила внимание на странную тишину в доме соседей, находившемся по адресу 2-ая стрит, дом № 508, где проживала чета Джозии и Сары Мур (Josiah Moore, Sarah Moore) и их четверо детей. Эта семья считалась в Виллиске одной из зажиточных; Джозии Муру принадлежал самый большой магазин в городе. 10 июня было понедельником, а начало трудовой недели, как известно, обычно сопровождается всеобщей активностью.

Мэри Пэкхам в тот день поднялась около 4 часов утра, занялась работой по дому и в интервале от 5 до 6 часов неоднократно выходила во двор, развешивая стираное бельё. В доме Муров, до которого было, всего-то, 8—10 метров, царила полнейшая тишина, что выглядело несколько странно для семейства, имевшего четырёх детей. Но настоящую тревогу Мэри испытала после 7 часов утра, когда услышала шум из скотного сарая — это напомнили о себе недоенные коровы.

Пэкхам приблизилась к дому Муров — двухэтажному деревянному зданию, выкрашенному в белый цвет — и попыталась разбудить соседей. Однако, сделать это оказалось невозможно — дверь оказалась на замке, а окна первого этажа плотно закрывали жалюзи и шторы. Жарким летом в Айове люди обычно поступали прямо наоборот — открывали окна и двери, поскольку духота делала невозможным пребывание в помещении. Закрытые окна и двери заставляли думать, что семья уехала, не предупредив соседей, но вставал вопрос, что же делать с домашней живностью?

Мэри Пэкхам отправилась в скотный сарай, выпустила в специальный загончик цыплят, убедилась, что коровы действительно недоены, а лошади стоят в стойле привязанными, из-за чего не могут есть и пить. Животным явно надо было помочь, но Пэкхам не могла этим заниматься, потому что её никто об этом не просил. Женщина поступила мудро — она позвонила по телефону Россу Муру, одному из семи братьев Джозии, и рассказала о происходившем.

Росс, услыхав странное во всех смыслах сообщение соседки брата, приступил к розыску Джозии.

Как было сказано, семейство Муров было одним из самых зажиточных и уважаемых в Виллиске. Помимо Джозии в этом городе проживали четыре его родных брата — Джеймс, Чарли, Гарри и Росс — а также родители. Некогда в Виллиске проживала и одна из сестёр, но ко времени описываемых событий она умерла от болезни почек, умерла также и старшая из её пяти дочерей. Другие три брата и сестра проживали далеко от Виллиски — в других городах и даже штатах — и никакого участия в описываемых событиях не принимали.

Росс Мур связался с родителям и установил, что Джозия у них не появлялся. Далее последовал ряд телефонных звонков, которыми обменялись Мэри Пэкхем, Росс Мур и Эд Селли, работник магазина Джозии Мура. Селли уже находился в магазине и готовился к его открытию, когда ему первый раз позвонила Пэкхам. В конечном итоге Селли покинул магазин и отправился к дому Джозии Мура, чтобы покормить лошадей. Кстати, любопытен момент, демонстрирующий отношения между Эдом Селли и его работодателем Джозией Муром — Селли никогда не бывал в доме последнего и не знал, откуда брать зерно для засыпки в ясли. Необходимые детали ему сообщила Мэри Пэкхам.

Проделав необходимую работу в скотном сарае, Селли вернулся в магазин, поскольку никто не снимал с него обязанностей по обеспечению его работы. В то самое время, пока он возвращался, возле дома Джозии Мура появился его брат Росс — он имел при себе ключи от дома и мог попасть внутрь.

Вместе с Мэри Пэкхам он поднялся на южное крыльцо дома (существовало ещё и маленькое крыльцо на противоположной, северной стороне).

Дом по адресу: г. Виллиска, 2-ая стрит, 508. Слева фотография из газеты 1912 г., справа — современный вид. Здесь в ночь на 10 июня 1912 г. было совершено одно из самых мрачных преступлений в криминальной истории США. На фотографиях вид со стороны южного фасада. Здание было построено в 1868 г. и после драматических событий июня 1912 г. сменило на протяжении 20-го столетия в общей сложности девять собственников. За эти годы дом подвергался разнообразным перестройкам и перепланировке, в частности, в кухне на первом этаже была прорезана дополнительная дверь и лестница с северной стороны оказалась перенесена на восточную. Дом был электрифицирован, к нему был подведён водопровод и на первом этаже устроена ванная комната. Всего же за всё время своего существования дом поменял 13 собственников и 8 лет находился под управлением городской компании, т. е. фактически оставался бесхозным. Последние хозяева дома — Дарвин и Марта Линн, купившие его в 1994 г. — предприняли меры по полной реконструкции здания и восстановлению его вида, соответствующего 1910 г. Ныне эти работы окончены и здание используется как частный музей, который можно посетить не только с целью экскурсии, но даже переночевать для проведения парапсихологических экспериментов. Это место пользуется немалой популярностью у разного рода «охотников за привидениями» и экстрасенсов, которые ночуют здесь для установления «паранормальных контактов».

На это крыльцо выходили две двери — из кухни и гостиной первого этажа. Росс открыл своим ключом ту, что вела в гостиную; вместе с Мэри он прошёл в помещение, из гостиной сделал несколько шагов в кухню, где не обнаружил ничего подозрительного и вернулся обратно в гостиную. Мэри Пэкхам всё это время оставалась подле двери, не проходя далеко в дом.

Росс Мур открыл дверь, которая вела из гостиной в спальню первого этажа, и отпрянул — на кровати он увидел залитое кровью постельное бельё и безжизненную руку, выглядывавшую из-под одеяла. Лежавших в кровати рассмотреть он не мог — тела были накрыты одеялом вместе с головами, но увиденного было вполне достаточно для того, чтобы понять — дом Джозии Мура явился местом жестокого убийства. Мэри Пэкхам, по её уверениям, в комнату не входила и крови на постельном белье не видела.

Потрясённый сделанным открытием Росс вышел из дома, Мэри последовала за ним. Используя телефон, имевшийся у соседей через улицу, Росс связался с Эдом Селли, возвратившимся к этому времени в магазин, и попросил того срочно разыскать и привести к дому Джозии Мура маршала городского суда Джона Генри Хортона (обычно его именовали «Хэнком», но это не было полным именем). Последний являлся главным официальным лицом в городе, регистрировавшим дни рождения и смерти, сделки с недвижимостью, он отвечал за содержание под стражей заключённых, исполнение судебных решений по части взыскания штрафов, пеней, ареста имущества и т. п.

Офис маршала находился в центре города, неподалёку от здания Первого национального банка и магазина Джозии Мура, так что Селли не потребовалось много времени, чтобы отыскать Хортона. Ещё не было 8 часов утра, как вся группа — Росс Мур, маршал Хэнк Хортон, Эд Селли и Мэри Пэкхам — вошла в дом, явившийся местом трагедии. Пройдя в спальню первого этажа и увидев там залитую кровью кровать с накрытыми одеялом телами, все четверо вышли на улицу. Хотя никто из них не поднимался на второй этаж дома, Хортон вполне здраво предположил, что там тоже находятся мёртвые тела и вся семья Мур убита.

Хэнк Хортон немедленно отправился на розыски шерифа и коронера, а Эд Селли снова пошёл в магазин. По пути он повстречал Гарри Мура, ещё одного из братьев Мур, проживавшего в Виллиске, и сообщил тому о событиях этого длинного утра. С этого момента информация об убийстве в доме Джозии и Сары Мур стала распространятся лавинообразно и неконтролируемо, что определённым образом сказалось на ходе всего последующего расследования.

В 08:15 судебный маршал разыскал доктора Джона Кларка Купера и предложил тому проследовать за ним для осмотра дома Джозии Мура. Купер присоединился к Хортону и парочка возвратилась на место преступления, где уже появились первые зеваки. Для очередного — третьего по счёту — посещения дома составилась довольно необычная делегация, в которую вошли судебный маршал Хортон, доктора Хьюг (Hough) и Купер (Cooper), а также настоятель местной пресвитерианской церкви Ивинг (Ewing). Членом общины этой церкви являлся Джозия Мур и члены его семьи. Какими соображениями руководствовался маршал Хортон, собирая воедино эту разношёрстную компанию, понять трудно; точно также трудно понять, чего именно они хотели добиться своим посещением места убийства.

План 1-го этажа дома семьи Мур. План ориентирован по сторонам света (вверху — север, внизу — юг). Показаны входные двери, межкомнатыне — не показаны. Условные обозначения: «w» — окна, «v (S)» — веранда с лестницей на южной стороне дома, «v (N)» — веранда с лестницей на северной стороне дома, «1» — гостиная, «2» — кухня, «3» — спальня, «4» — кладовая, «5» — лестница на 2-й этаж. На плане отображено расположение наиболее крупных предметов мебели: «а» — фортепиано, «b» — металлическая печь с дымоходом, «с» — швейная машинка с тумбой под нею, «d» — комод с постельным бельём. Пиктограммы показывают расположение 2-х детских трупов в кровати в спальне 1-го этажа.

Трудно отделаться от ощущения, что эти визитёры просто желали утолить своё любопытство и поглазеть на то, что обещало в ближайшие дни стать общенациональной сенсацией. Во всяком случае никаких действий, продуктивных с точки зрения криминалистического исследования места преступления, или хотя бы банального фиксирования следов, никто из этой четвёрки предпринять даже не подумал.

Итак, в районе 08:30 Хортон, Хьюг, Купер и Ивинг вошли в дом, отперев его ключами, которые Хортон перед тем изъял у Росса Мура. Нам придётся очень точно восстановить действия этих людей и впечатления от увиденного, поскольку, как станет ясно из дальнейшего, ценность этих сообщений окажется очень велика. Итак, вся четвёрка первоначально вошла гостиную, из которой двинулась в спальню первого этажа. Там доктор Купер отбросил одеяло с залитой кровью кровати и вошедшие увидели, что в кровати находятся два человеческих тела, изуродованных до неузнаваемости ударами в головы чудовищной силы. Погибших нельзя было опознать, было лишь ясно, что одна из них девочка-подросток, совсем ребёнок, а вторая — то ли девушка, то ли женщина, во всяком более рослая и крупная.

После этого вся четвёрка проследовала по лестнице наверх, причём Хэнк Хортон, возглавивший шествие, взял настенную керосиновую лампу для освещения пути. В доме царила почти полная темнота из-за того, что окна были закрыты жалюзи и занавесями (чуть позже выяснится, что для завешивания окон наряду с занавесками были использованы детали женской одежды, но об этом — в своё время).

Поднявшись на второй этаж по узкой лестнице, все четверо оказались в спальне второго этажа. Маршал Хортон, приблизившись к кровати в углу комнаты, поднял одеяло, под которым обнаружил ещё два человеческих тела с изуродованными лицами. Тело, ближайшее к краю кровати, принадлежало мужчине, второй труп был женским. Несмотря на тяжелейшие травмы головы, страшно деформировавшие кости черепа, в погибших можно было опознать хозяев дома — Джозию и Сару Мур.

Непосредственно их опознание подтвердил Хэнк Хортон, воскликнувший: «Тут Джо!» («Here is Joe!»). Пока трое посетителей смотрели на залитую кровью кровать и тела хозяев дома, доктор Купер прошёл в следующую комнату, т. н. детскую, и обнаружил там трупы детей. Все они находились в кроватях — один ребёнок по левую руку от двери, один — в юго-восточном углу комнаты и двое — в юго-западном углу. Две последние кровати находились подле большого 3-секционного окна на стене, противоположной входу. Купер пересёк комнату и сорвал занавесь, загораживавшую окно — это дало немного света и позволило рассмотреть кое-какие детали.

В частности, доктор Купер отметил, что залитые кровью постельные принадлежности выглядели как будто подсохшими — это указывало на давность преступления в 6–8 часов. Правда, ценность этого суждения практически уничтожалась тем, что сам доктор не прикасался к окровавленным поверхностям и оценивал их состояние сугубо визуально. Поскольку х/бумажная ткань прекрасно впитывает кровь и воду, определить действительно ли высохла кровь или просто впиталась в волокна, невозможно без прикосновения (Купер же, повторим, ни к чему не прикасался).

Другое небезынтересное наблюдение касалось положения трупов в кроватях — все они были либо с головою накрыты одеялами, либо какими-то деталями одежды. Наконец, третье немаловажное заключение сводилось к тому, что в доме Мур оказались найдены тела 8 человек, в то время как семья Джозии и Сары насчитывала 6 членов. Стало быть, вместе с ними погибли ещё двое неизвестных, личности которых предстояло установить.

План 2-го этажа дома семьи Мур. Условные обозначения: 1- спальня, 2- детская комната, 3- чердак под двускатной крышей (нежилое помещение), 4- туалетные комнаты для взрослых и детей, 5- лестница с первого этажа, «w» — окна, «а» — комод, «b» — дымовая труба печи, расположенной на 1-м этаже, «с» — письменный стол. Пиктограммами показано расположение тел убитых в кроватях.

Купер пробыл в доме около минуты, после чего вышел на улицу и более на месте преступления не появлялся. Вскоре к нему присоединились трое остальных. Прогулка этих людей по дому, ставшему местом настоящего побоища, не имело никакой практической пользы и иначе как простым любопытством объяснить его невозможно. Между тем, перемещения 4-х взрослых мужчин по комнатам и их произвольные прикосновения и перестановки некоторых предметов положило начало искажению картины места преступления и затруднило понимание в дальнейшем механизма случившегося.

Наконец, на месте трагедии появился первый человек, который предпринял в интересах предстоящего расследования преступления хотя и не оптимальные, но всё же осмысленные шаги. Этим человеком стал доктор Уилльямс, которого уже упоминавшийся Эд Селли встретил возле отделения банка и попросил отправиться в дом погибшего Джо Мура, чтобы стать там экспертом. Вот так, просто и без лишних затей — идите и будьте экспертом! Уилльямс был опытным врачом, пожалуй, лучшим в Виллиске, имел стаж работы более 20 лет, а потому без колебаний согласился с тем, что роль эксперта-патолога как раз по нём! Он резво устремился к дому Джозии Мура, перед которым повстречал растущую толпу горожан и доктора Купера в самой её гуще.

Купер и Уилльямс решили войти в дом, чтобы приступить к расследованию. Энтузиазм докторов поддержал маршал Хэнк Хортон, также коротавший эти утренние часы с любезными его сердцу горожанами. Троица направилась в дом около 9 часов утра и Уилльямс приступил к более или менее систематизированному осмотру как места преступления, так и трупов. Значительная часть детальной информации о расположении тел и обстановке в доме известна нам со слов Уилльямса, рассказавшего об увиденном на следствии у коронера. Чуть ниже мы коснёмся сообщённых им сведений и детально их рассмотрим.

Пока же отметим, что доктор произвёл значительные изменения в обстановке на месте убийства без должной их фиксации. Известно, что по крайней мере два тела снимались с кроватей и укладывались на пол для проверки развития процесса посмертного окоченения.

Помимо этого, доктор для осмотра причинённых погибшим людям ранений удалил все покровы, которыми они накрыты. В дальнейшем Уилльямс поднимал с пола и произвольно раскладывал предметы одежды погибших, а также перебирал одежду, найденную в кроватях.

Карта США с указанием мест совершения преступлений «Убийцей топором» в 1912 г. Цифрами обозначены: 1 — г. Паола, штат Канзас, где 5 июня были убиты супруги Хадсон (2 чел.); 2 — г. Виллиска, штат Айова, место убийства в ночь на 10 июня семьи Мур и их гостей сестёр Стиллинджер (8 чел.). Расстояние между Паолой и Виллиской — 260 км. в меридиональном направлении, оба города в начале XX века являлись крупными железнодорожными узлами.

Он обнаружил окровавленную одежду в туалетных комнатах (таковых в доме семьи Мур имелось две), но принадлежность этой одежды не определил и никак не отделил от остальной. В силу этой небрежности в дальнейшем так и не удалось выяснить, какая же именно одежда была найдена в туалетных комнатах? Между тем, ответ на этот вопрос представляется весьма важным.

Апофеозом «шерлок-холмсовских потуг» обоих докторов явилось их выдвижение на улицу для изучения следов в грунте вокруг дома. Какие именно следы они хотели увидеть — совершенно непонятно. Из протоколов допросов обоих докторов коронером не следует, что убийца оставил на месте преступления некие специфические, узнаваемые следы обуви, а раз так поиски «подозрительных» отпечатков ног вокруг дома представляются лишенными всякого смысла. В самом деле, ведь не ходил же преступник в сапогах с тиснением на подошве «killer» или «robber», или какой-то ещё специфической отметкой, исключительной и узнаваемой. Тем не менее оба доктора не без удовольствия потратили некоторое время на бесцельное шатание вокруг дома и многозначительное разглядывание птичьего помёта в траве под взорами собравшихся зевак.

В дальнейшем всеобщий идиотизм только нарастал. Где-то после 9 часов утра в дом стали проникать группы зевак — родственников, друзей погибших, людей знакомых с ними, малознакомых и совсем посторонних. Неорганизованная кодла бродила по комнатам, оставляя на полу и мебели всё новые следы ног и рук, разглядывала трупы, поднимала постельные принадлежности и двигала предметы — одним словом, методично искажая картину преступления и даже прямо уничтожая важнейшие улики.

Делалось это, разумеется, не от злого умысла и не ради вредительства, а сугубо из любопытства и превратно понимаемого «права жителей знать, что творится в городе». Публика была вооружена и в толпе, состоявшей в своей массе из людей малообразованных и не очень умных, стали нарастать агрессивные настроения. У американцев есть хорошая пословица, характеризующая глупость истинных «реднеков», гласящая, что IQ настоящего «реднека» всегда меньше суммы калибров огнестрельного оружия, которое тот на себя навешивает. В толпе жителей Виллиски, собравшейся у дома погибшей семьи Джозии Мура, стали раздаваться призывы к самосуду, точнее «суду Линча» над убийцами. Ввиду отсутствия таковых, появилась угроза расправы над любым человеком, кого толпа могла счесть подходящим на роль преступника.

Детали эти приводятся здесь не напрасно — в течение дня 10 июня на месте преступления побывало не менее 100 человек (точное число неизвестно) и понятно, подобное столпотворение для сохранности улик оказалось фатальным. Когда в районе 18 часов к дому семьи Мур съехались, наконец, руководители правоохранительных органов округа — шериф Джексон, окружной коронер Линквист и окружной прокурор Рэтклифф — в Виллиске практически не осталось людей, которые не знали бы о совершенном преступлении. Коронеру пришлось набирать жюри присяжных, необходимое для проведения заседания коронного жюри, из мужчин, которые побывали внутри дома и видели место преступления. Это было грубое нарушение процедуры, требовавшей, чтобы в состав жюри входили люди, незнакомые с обстоятельствами дела, но таковых людей коронер банально не смог отыскать.

В середине дня 10 июня произошёл забавный эпизод, прекрасно характеризующий нравы айовских «реднеков». Местный аптекарь, имевший фотоаппарат, решил сохранить для истории обстоятельства убийства семьи Мур. Он сумел проникнуть в дом с фототехникой и даже сделал 1 фотоснимок, но толпа горожан не разделила его намерений и возмутилась, посчитав, что трупы на месте убийства фотографировать неприлично; в результате аптекарь получил выговор от «общественности» и был безо всякой почтительности вышвырнут за дверь. Заметьте, речь идёт о человеке, которого все хорошо знали и который, вне сомнений, считался вполне почтенным жителем города. Тем не менее, агрессивное невежество американского быдла, не считавшееся ни с какими авторитетами, проявилось во всей красе. Любой другой фотограф на месте аптекаря всерьёз рисковал не только дорогой фототехникой, но и здоровьем. Для аптекаря же всё закончилось достаточно хорошо — ни он сам, ни его фотоаппарат не пострадали, однако единственной фотографией, сделанной на месте преступления всё и ограничилось. Сразу скажем, что никакой реальной ценности сделанный фотоснимок для нас не имеет — на нём запечатлён 2-створчатый плательный шкаф с открытой дверцей. Кто её открыл — неизвестно, вполне возможно, что в шкаф заглянул кто-то из числа зевак, бродивших по дому до прибытия на место совершения преступления представителей власти. Известные ныне фотографии дома семьи Мур — их, в частности, можно без труда отыскать в интернете — сделаны спустя много часов и даже дней после совершения в нём массового убийства

Нам остаётся только пожалеть о неудаче предпринятой аптекарем попытки, ведь так был упущен уникальный шанс сохранить для истории подлинную картину места преступления.

После полудня сам собою разрешился вопрос о «лишних» телах погибших людей в доме Мур. Напомним, что Джозия и Сара имели четверых детей, общее же число погибших равнялось восьми, так что помимо членов семьи преступник убил ещё двух человек. Это были девочки, найденные в кровати в спальне первого этажа. Первоначально их приняли за племянниц Сары Мур по фамилии ВанДжилдер (VanGilder), однако в течение пары часов выяснилось, что племянницы живы и здоровы. Интрига сохранялась не очень долго — нашлись свидетели, которые вспомнили, что в последний день жизни — 9 июня 1912 г. — семья Мур посещала церковь в компании с двумя сёстрами Стиллинджер — 12-летней Линой (Lena Stillinger) и 9-летней Айной (Ina Stillinger). Девочки жили на ферме за пределами Виллиски, так что логично было предположить, что они остались заночевать в доме Мур.

Телефонный звонок родителям девочек подтвердил это предположение, Лина и Айна действительно остались ночевать в городе.[1]

Дело заключалось в том, что сёстры Стиллинджер были подругами дочери Джозии и Сары Мур — 9-летней Катерины. Местная пресвитерианская церковь устраивала в воскресенье 9 июня детский праздник, который должен был начаться в 20:00. В программе этого праздника было запланировано выступление детей Мур и то, что Катерина пригласила подруг разделить её успех, представляется вполне понятным. Однако сёстры не могли возвращаться домой в тёмное время суток и потому Джозия Мур позвонил на ферму Стиллинждеров во второй половине дня 9 июня, чтобы узнать, будет ли позволено девочкам заночевать в его доме? Во время его звонка Джозеф и Сара Стиллинджер, родители девочек, работали перед домом, поэтому телефон подняла Бланш, старшая из трёх сестёр. Она передала суть разговора отцу с матерью, те не возражали против того, чтобы девочки переночевали в Виллиске.

Узнав о событиях в доме Мур, Джозеф Стиллинджер примчался в город. Несмотря тяжёлые повреждения лиц детей, находившихся в кровати в спальне на первом этаже, он уверенно опознал в них своих дочерей. Также отец узнал их одежду, находившуюся на месте преступления. От перенесённого потрясения у его беременной жены 15 июля произошёл выкидыш.

Т.о. примерно к 15 часам появилась ясность относительно персонального состава погибших. Таковыми оказались:

— Джозия Мур (Josiah Moor), 43-х лет, найденный в кровати в спальне на втором этаже;

— Сара Монтгомери Мур (Sara Montgomery Moor), 39 лет, его жена, находившаяся в одной кровати с мужем;

— Германн Мур (Hermann Moor), 11-ти лет, сын Джозии и Сары Мур, найденный в одной кровати с братом Бойдом в детской комнате на втором этаже;

— Катерина Мур (Katherin Moor), 9 лет, находившаяся в кровати в детской комнате на втором этаже;

— Бойд Мур (Boyd Moor), 7 лет, лежавший в одной кровати со старшим братом Германном в детской комнате на втором этаже;

— Пол Мур (Paul Moor), 5 лет, погибший в своей кровати в детской комнате на втором этаже;

— Лина Стиллинджер (Lena Stillinger), 12 лет, найденная в кровати в спальне на первом этаже;

— Айна Стиллинджер (Ina Stillinger), её родная сестра, 9 лет, лежавшая в той же кровати в спальне на первом этаже, что и Лина.

Собравшиеся в Виллиске коронер, окружной прокурор и шериф приступили к осмотру дома Джозии Мура с находившимися там телами погибших вечером 10 июня.

Одна из газет с фотографиями убитых в Виллиске членов семьи Мур. Заголовок гласит: "Последние жертвы сумасшедшего убийцы с Запада [страны]". Случившееся в Виллиске газетчики быстро связали с аналогичными преступлениями, произошедшими в 1911 г. О более ранних событиях никто не думал, точнее, не помнил, но то, что убийца приехал в Айову из Орегона, многими репортёрами и обывателями под сомнение не ставилось.

Это был первый [и строго говоря единственный] детальный осмотр места преступления, проведённый специалистами и имевший хоть какую-то ценность с криминалистической точки зрения.

Результаты вечернего осмотра в целом сводились к следующему:

— Окна и двери дома были заперты. Это наблюдение полностью соответствовало заявлениям Мэри Пэкхам, Хэнка Хортона и Росса Мура, утверждавших, что они осматривали двери и окна дома и убедились в том, что без ключа проникнуть в него не смогут. Это означало, что дом оставался заперт с ночи на 10 июня;

— Исходя из этого посыла можно было заключить, что убийца, покидая дом, запер его на ключ. Чета Мур, как и многие жители Виллиски, имели обыкновение оставлять ключ в замке, что подтвердили братья Джозии, однако этот ключ никогда найден не был. Скорее всего, убийца унёс его с собою;

— Осматривавшие дом особо остановились на проверке предположения, согласно которому преступник проник в дом в то время, пока семья Мур и её гости находились на детском празднике в церкви. Казалось невероятным, чтобы Джозия и Сара забыли закрыть дом, укладываясь спать, однако, они вполне могли забыть проверить окна и двери, оставляя жилище не несколько часов для похода в церковь. Оптимальным местом для преступника, проникшего в дом и затаившегося до момента, пока все улягутся спать, представлялась кладовая на первом этаже, подле кухни. Проникновение туда облегчалось тем, что это помещение имело окно на задний двор. Однако осмотр кладовой показал, что человек не мог туда влезть через окно, не оставив хорошо заметных и узнаваемых следов — вся кладовая была заполнена разного картонными коробками и жестяной тарой (из под керосина и различных круп). Пол оказался заставлен коробками до такой степени, что там буквально ногу невозможно было поставить, свободное место имелось только возле самой двери. Если бы кто-то действительно в тёмное время суток влез в это помещение через окно, то он неизбежно раздавил бы несколько коробок. Так что предположение об «убийце, сидящем в кладовке» было отвергнуто почти сразу же после возникновения;

— На кухне было найдено ведро с окровавленной водой, а неподалёку от него — тряпка с розовыми разводами, похожими на следы крови. По общему мнению осматривавших дом должностных лиц, убийца после совершения преступления обмывал в ведре лицо и руки, после чего вытирал их тряпкой;

— Сёстры Стиллинджер находились в одной кровати в спальне первого этажа, где им постелили для ночлега. Обе девочки лежали головами на запад, т. е. к углу дома, младшая располагалась ближе к стене. Трупы были полностью скрыты одеялом, из-под которого выглядывала лишь правая рука старшей из сестёр;

— Обращала на себя внимание необычность положения тел сестёр Стиллинджер в кровати. Тело Лины — старшей из сестёр — словно бы сползло с подушек, оно находилось гораздо ниже тела младшей сестры. Если поза Айны казалась спокойной, статичной, характерной для спящего человека, то поза Лины выглядела неестественной — её левая рука со следом рассечения была поднята к голове, а правая — вытянута и отброшена. Именно правая рука Лины, выглядывавшая из-под одеяла и привлекла внимание Росса Мура при его первом посещении дома брата. Ночная сорочка девочки оказалась задрана вверх, в район верхней трети бёдер, ноги были раздвинуты, а панталоны отсутствовали (они оказались найдены на полу под кроватью). В целом же, тело Лины Стиллинджер выглядело так, словно его после смерти девочки потянули за ноги вниз;

— На полу спальни первого этажа, возле ножки кровати с телами убитых Лины и Айны Стиллинджер, оказалась найдена затушенная керосиновая лампа без стеклянного дымоотвода. Первоначально шериф и коронер решили, будто эту керосиновую лампу принёс в комнату Хэнк Хортон, ходивший по дому с зажжённой лампой, взятой на кухне (в доме царил сумрак из-за опущенных на окнах жалюзи и штор). Однако вскоре выяснилось, что Хортон ходил по дому с лампой, имевшей стеклянный дымоотвод — это подтвердил как сам маршал, так и сопровождавшие его лица, допрошенные коронером. Впрочем, об этом станет известно чуть позже. В дальнейшем нам ещё придётся коснуться вопроса о появлении странной керосиновой лампы подле трупов сестёр Стиллинджер, пока же отметим сам факт этой находки;

— Ещё одной очень важной находкой в спальне первого этажа оказался… кусок сырой свинины весом около 400 гр., обнаруженный на полу возле кровати. Это был бекон, т. е. мясо с широкой полоской сала. Аналогичный по весу и размеру кусок оказался найден на кухне;

— Сара и Джозия Мур были убиты в своей кровати в спальне на втором этаже. Тела были ориентированы головами на запад, т. е. ногами к лестнице, Сара лежала ближе к стене. Головы погибших были накрыты платьем Сары;

— Подле кровати, в которой лежали трупы Сары и Джозии Мур [т. е. в спальне второго этажа] находилась обувь хозяев. Внимание осматривавших дом привлёк мужской ботинок на правую ногу. Тут надо пояснить, что вся обувь, стоявшая на окровавленном полу, была залита кровью, при этом доски пола под подошвами остались чистыми (что легко понять, сравнив обувь с зонтиком, закрывающим пол от падающих сверху брызг крови). Однако для ботинка на правую ногу, принадлежавшего Джозии Муру, это наблюдение оказалось неверным — под его подошвой оказались многочисленные кровавые капли. Объяснение этому могло быть только одно: хозяин дома перед самым нападением успел надеть ботинок, но не завязал шнурок. Джозия либо поднялся навстречу преступнику, либо не успел это сделать и в момент нападения находился в сидячем положении в ногах кровати. В момент первого удара топором по голове (или нескольких первых ударов), ботинок оставался на ноге владельца, кровь из разбитой головы Джозии Мура забрызгала предметы вокруг, в том числе и обувь на полу у кровати. Когда Джозия, откинувшись на спину, упал в кровать и стал истекать там кровью, ботинок всё ещё оставался на его ноге. Затем в какой-то момент ботинок соскочил и упал поверх капель крови. Причина падения ботинка с ноги особого значения не имела — это могло произойти как под собственным весом, так и потому, что его задел преступник во время своих перемещений по комнате;

— В спальне второго этажа был найден старый топор-колун с длинной ручкой, не заточенным и частично отколотым лезвием, явившийся, по общему мнению, орудием убийства. Топор, однако, выглядел чистым и не имел визуально определяемых следов крови. Из этого был сделан вывод, что убийца не только смывал кровь с себя, но и озаботился тем, чтобы вымыть орудие преступления;

— На потолке спальни второго этажа, в той самой комнате, где были найдены тела хозяев дома, оказались две свежие зазубрины, как будто бы оставленные лезвием воткнувшегося в дерево топора. Отметины эти появились, видимо, при замахе топором при попытке убийцы нанести удар из-за головы. По мнению осматривавших дом шерифа, коронера и окружного прокурора эти отметины служили серьёзным доводом в пользу того, что убийца орудовал именно тем топором с длинной ручкой, который был найден в доме;

Слева: топор-колун и керосиновая лампа, привлёкшие внимание правоохранителей при осмотре дома семьи Мур. На врезке видно, что угол лезвия топора отколот. Справа: снимок, сделанный в 1917 г. в доме Муров возле той самой кровати, в которой были найдены тела Джозии и Сары, был призван проиллюстрировать тезис, согласно которому убийца имел высокий рост. Дескать, именно ввиду его высокого роста топор задевал лезвием потолок над кроватью. На самом деле эта фотография ничего не доказывает, поскольку человек с топором замаха не делает и даже топор держит неправильно.

— Поза Сары Мур не указывала на попытку оказать сопротивление или подняться из кровати, хотя она должна была проснуться в момент нападения на мужа или даже чуть раньше. Тело Сары находилось подле стены, в положении «на спине», так что она скорее всего видела убийство супруга, но ничего не предприняла для своего спасения, очевидно, парализованная ужасом. Самым странным казалось то, что женщина не попыталась предупредить о нападении своих детей, спавших в соседней комнате, и не позвала на помощь (напомним, что дом Мэри Пэкхам находился всего в 8—10 м. и дощатые стены являлись довольно условной звукоизоляцией);

— Дети четы Мур были найдены лежащими в своих кроватях в спокойных позах, что по общему мнению осматривавших дом, указывало на убийство во сне. Головы погибших Германа, Катерины, Бойда и Пола были закрыты либо одеялами, либо мальчишескими курточками, которые убийца нашёл здесь же, в детской комнате, в комоде с одеждой;

— Преступник предпринял меры обеспечения максимальной светомаскировки: он не только закрыл солнцезащитными жалюзи окна (чего ночью и утром жители обычно не делали), но и тщательно задёрнул шторы на всех окнах, где таковые имелись. Не удовлетворённый результатом, он завесил оставшиеся щели женскими передниками и платьями. Наблюдение это являлось очень ценным, хотя и не вполне точным, во всяком случае неизвестно какие именно окна и каким количеством одежды закрыл убийца;

— Важным результатом проведённого осмотра явилось признание того факта, что убийца не оставил окровавленных следов рук на одежде и постельном белье, а также отпечатков ног на полу.

Поздним вечером 10 июня, в то самое время, пока официальные лица ещё осматривали место преступления, возле дома появились три брата Нортрап (Northrup), по общему мнению — лучшие охотники и следопыты во всей Америке. Братья приехали по железной дороге из Небраски около 9 часов вечера; они привезли с собою свору охотничьих собак, две из которых считались особенно умными и способными к поиску следа по запаху. Собак было решено пустить по следу убийцы. Правда, этот след надо было ещё отыскать. Было решено притравить собак на запах тряпки с розовыми разводами, которой убийца предположительно вытирал руки и топор после мытья в ведре.

Слева: одно из первых развёрнутых сообщений о трагедии в Виллиске в местной газете от 13 июня 1912 г. Справа: Джозия и Сара Мур с младшими детьми.

Правда, была опасность, что собаки не поймут чего от них хотят, поскольку к топору в течение дня прикасались уже десятки человеческих рук. Собаки дважды брали явно ошибочный след и сделав забег по кругу возвращались к дому. Во второй раз они отбежали даже на восемь кварталов, но безрезультатно. Наконец, в третий раз обнюхав тряпку и топор, собаки неожиданно резво неожиданно взяли след и помчались куда-то в темноту, братья поспешили за ними на лошадях. Толпа зевак, несмотря на тёмное время всё ещё находившаяся подле дома Мур, рванула следом. По воспоминаниям современников, люди двигались. кто как мог — на автомашинах, лошадях, бегом. Общая численность преследователей по разным оценкам составляла 1,5–2 тыс. человек, в состав которых входили не только жители Виллиски и округа Монтгомери, но и соседних округов штата.

Глубоким вечером и ночью 10 июня 1912 г. последовала эпическая гонка по ночной степи в направлении к реке Нодавэй (Nodaway), протекавшей северо-западнее Виллиски. В какой-то момент — на удалении около 1,5 км. от города — преследователи углубились в лес, если точнее, в густые заросли ив и акаций, которые тянулись вдоль поймы реки. Собаки, идя по следовой дорожке, вплавь перебрались на противоположный берег реки и некоторое время двигались там. Затем собаки преодолели реку в обратном направлении, т. е. опять оказались на той стороне, где находился город Виллиска. Там в зарослях они нашли нечто, что можно было принять за место отдыха человека — утоптанную поляну и поваленное дерево на нём. В местах, где неизвестный беглец ступал на мягкий грунт у воды, остались отличные отпечатки его обуви. Надо ли особо подчёркивать, что никто из доблестных преследователей не удосужился их сфотографировать или зарисовать. Да что там зарисовать, участникам загонной охоты не пришло в их светлые головы даже банально их измерить, дабы определить размер обуви на ногах беглеца! Такой попытки никто не сделал и ценнейшие отпечатки были утрачены…

Несмотря на то, что около полуночи собаки потеряли след в зарослях у воды, братья Нортрап были весьма приободрены достигнутым результатом. Стало ясно, что убийца, убегавший с места преступления, не пользовался химическими веществами [раствором крепко заваренного табака, перцем, хлоркой, бензином и т. п.] для того, чтобы сбить собак со следу, а перебежки с одного берега мелководной речушки на другой эту задачу явно не решили. Посему сохранялся весьма неплохой шанс осуществить новую попытку проследить следовую дорожку беглеца с помощью собак.

Дело в том, что на остроту собачьего обоняния влияет большое число факторов окружающей среды, прежде всего влажность воздуха и солнечная активность. С ростом влажности обоняние улучшается, но в дождь, когда влажность становится 100 %-ной, резко падает. Солнечная активность влияет на обоняние опосредованно, поскольку с нею связано сокодвижение и цветение растений, а поскольку растения оказываются источниками «шумовых запахов», то увеличение солнечной активности снижается избирательность собачьего обоняния. Именно поэтому оптимальным временем работы кинологов считаются утренние часы перед восходом Солнца, когда воздух влажен, а бутоны цветов ещё закрыты.

В силу этих соображений, братья решили повторить попытку восстановить следовую дорожку убийцы ранним утром 11 июня. Вооружённая толпа жителей Виллиски возвратилась в город для того, чтобы собраться поутру и принять участие в новой экспедиции, бонусом которой могло явиться линчевание пойманного преступника.

В то самое время, пока происходили все эти события, группа работников похоронного бюро вывезла из дома семьи Мур трупы убитых. Поскольку в Виллиске не было морга, для временного размещения тел была использована часть пожарного депо, куда перенесли столы и провели дополнительное освещение с целью создать условия для освидетельствования трупов судебным медиком. Примерно в 2 часа ночи с 10 на 11 июня транспортировка тел была закончена и уже упоминавшийся доктор Уилльямс, которого официально пригласили в качестве судебного медика, получил возможность детально осмотреть трупы.

Завершая повествование о событиях 10 июня, остаётся упомянуть об одной легенде, связанной с осмотром дома семьи Мур в первые часы после обнаружения трупов. Существует предание, будто в спальне второго этажа, где были найдены тела Джозии и Сары Мур, находилась разорванная цепочка с ключами от дома и сарая, причём один из ключей отсутствовал. Следуя логике авторов этой легенды, получалось, что убийца, отыскав связку ключей, торопливо сорвал с неё тот из них, который отпирал входные двери; с его помощью он открыл одну из них, вышел из дома, потом запер её за собою и покинул место преступления, унеся ключ.

В действительности же деле ничего подобного не происходило. Из стенограмм допросов свидетелей в коронном жюри (в т. ч. и тех лиц, кто первыми побывали в доме) достоверно известно, что никаких ключей и разорванных цепочек на втором этаже найдено не было. Здесь мы имеем дело с легендой, явно рождённой спустя значительное время после описываемых событий, когда реальные обстоятельства расследования с значительной степени позабылись и народная молва принялась украшать их несуществующими деталями (по преимуществу трагическими или таинственными — в зависимости от ума и силы воображения авторов).

Каков же был результат судебно-медицинского исследования трупов, проведённого в переоборудованном под морг помещении пожарного депо? Прежде всего, следует подчеркнуть, что исследование доктора Уилльямса оказалось далеко неполным и во многом формальным. Он не произвёл вскрытия тел, ограничившись лишь внешним осмотром, притом довольно поверхностным. Из-за того, что содержимое желудков погибших не подверглось исследованию, предположения о времени наступления смерти отличались большой приблизительностью. Кроме того, доктор не попытался определить конструктивные особенности инструмента, использованного в качестве орудия убийства, хотя на трупах имелось большое количество повреждений, нанесённых как режущей кромкой, так и плашмя. Все рассуждения доктора на эту тему свелись к умозаключению, согласно которому раны жертвам были причинены «неким острым инструментом».

Наконец, доктор Уилльямс, приписавший себе функции криминалиста, не сделал попытки выяснить, использовался ли топор, найденный в доме семьи Мур, в качестве орудия убийства? Топор выглядел чистым и, возможно, был вымыт убийцей, но как известно, полностью избавиться от следов крови чрезвычайно трудно. В 1910 г. уже существовали высокочувствительные пробы, способные обнаруживать на одежде и предметах даже тщательно замытую кровь, кроме того, в арсенале судебных медиков имелась технология идентификация человеческой крови, позволявшая с высокой степенью надёжности отличить таковую от крови животных. В принципе, доктор Уилльямс мог точно ответить на вопрос, использовал ли убийца топор, найденный в доме, для умерщвления людей или же воспользовался для этого неким иным орудием, принесённым на место преступления и унесённым впоследствии с собою. Ничего из этого, однако, доктор не сделал и причиной тому послужили как его медицинская некомпетентность, так и небрежность в работе.

О чём идёт речь? Доктор Уилльямс, например, умудрился не заметить того, что от головы Джозии Мура отсечена часть черепной коробки вместе с кожей и волосами. Этот фрагмент остался в кровати, где был найден погибший, и в течение нескольких дней находился там. О том, как этот фрагмент головы был найден и какова оказалась его судьба, будет сказано в соответствующем месте, пока же просто констатируем данный факт, как весьма красноречивый и дающих отличное представление о том, сколь невнимателен оказался доктор Уилльямс в своих исследованиях.

К чему же, собственно, свелись выводы доктора после ночного осмотра восьми тел?

Вкратце, их можно суммировать следующим образом:

— Из восьми погибших семеро были убиты ударами «плашмя», лишь Сара Мур погибла от ударов по голове, нанесённых острой кромкой орудия преступления. Данное заключение вступает в явное противоречие с фактом отсечения части головы Джозии Мура, о котором было упомянуто выше. Кроме того, нам известно о резаной ране на руке Лины Стиллинджер, которую невозможно было причинить обухом топора. Очевидно, что сделанное доктором обобщение ошибочно и потому не несёт информации, сколько-нибудь значимой для понимания обстоятельств убийства;

— Каждый из погибших получил большое количество ударов тяжёлым предметом по голове, нанесённых с большой силой. Убийца ни разу не ограничился одним ударом, даже самые маленькие и беззащитные из его жертв получили множественные удары в лицевую часть головы. Черепа погибших подверглись ужасной деформации с потерей первоначальной формы и раскалыванием костей на множество фрагментов. Погибших невозможно было идентифицировать по чертам лица — только по совокупности косвенных признаков;

— Время наступления смерти доктор Уилльямс отнёс к периоду от 0:00 до 5:00 часов 10 июня. Эта оценка довольно приблизительна и основана лишь на осмотре пропитанного кровью постельного белья, время высыхания которого определяется обычно в 12 часов (хотя и зависит от многих факторов — температуры и влажности воздуха, наличия сквозняков и пр.). Прочие признаки, способные уточнить время наступления смерти — исследование содержимого желудков погибших, измерение ректальной температуры, развитие трупного окоченения (и его последующее снятие) — доктором Уилльямсом оказались проигнорированы;

— На лбу одного из убитых мальчиков (какого именно, не сообщалось) остался хорошо различимый след плоской ударной поверхности орудия убийства, по виду, как будто обуха топора. В доме, явившемся местом преступления, был найден топор, использовавшийся для рубки дров, однако, никто не сравнил размеры его обуха с обнаруженным отпечатком;

— Погибшие не подвергались изнасилованию, а также введению инородных предметов в полости тела;

— На половых органах отсутствовали следы сексуальных манипуляций;

— На телах погибших не было ранений, свидетельствовавших о борьбе с нападавшим (речь идёт о т. н. «защитных» ранах на предплечьях и кистях рук). Единственное исключение — Лина Стиллинджер, имевшая рану на левом предплечье, полученную, видимо, при попытке прикрыть голову;

— На внутренней стороне колена Лины Стиллинджер внимание доктора привлекла кровавая помарка, оставленная, по его мнению, рукою убийцы при попытке раздвинуть колени девушки. Правда, об этом пятне не могли вспомнить лица, осматривавшие трупы на месте преступления — никто из них на допросе у коронера не сказал, что видел кровавую помарку когда тело Лины находилось в кровати. Так что появление подозрительного пятна вполне может быть объяснено небрежным обращением с трупом при транспортировке. Вместе с тем, данный факт в конечном итоге навёл следствие на ту мысль, что убийца рассматривал свою жертву и раздвигал ей колени;

— Следов спермы ни на трупе Лины Стилленджер, ни на других трупах, обнаружено не было.

Вернёмся, впрочем, к сюжетной фабуле. Пока доктор Уилльямс работал в пожарном депо, обследуя трупы, инициативная группа местных жителей под руководством шерифа Дрена Джексона около 5 часов утра вновь собралась возле дома, явившегося местом чудовищного преступления. Братья Нортрап со своими собаками-следопытами предприняли повторную попытку проследить путь отхода таинственного убийцы.

Собаки снова взяли след и уверенно повели группу всадников в направлении на север, повторяя ночной маршрут. Однако на некотором удалении от города вся свора неожиданно приняла влево, к западу, описав букву «Г», при этом заросли, в которых были обнаружены следы перебегавшего реку человека, остались позади группы (т. е. за спинами преследователей). Некоторое время ищейки вели всадников через поля, а затем, описав несколько ломаных отрезков, кавалькада подъехала к ранчо… самого почтенного и уважаемого жителя округа. Ранчо это, которое с полным правом можно именовать поместьем, принадлежало сенатору Фрэнку Фернанду Джонсу, представлявшему округ Монтгомери в парламенте штата.

Собаки подбежали к боковой двери жилого дома и принялись на неё с остервенением бросаться; некоторые же псы из своры, стали подниматься на задние лапы и царапать окна первого этажа здания. В доме, разумеется, поднялся переполох, с ружьями и пистолетами наперевес выскочили мужчины, ночевавшие в доме — конюхи, пастух, сторож, пара наёмных батраков… Шокированы оказались и сами преследователи. Сценка получилась ещё та — две группы возбуждённых мужчин стояли напротив друг друга, сжимая в руках «кольты», «винчестеры» и «ремингтоны» со взведёнными курками и явно не понимали, как выйти из создавшегося положения. Наконец, появился владелец ранчо; после короткого объяснения сенатора с шерифом, кавалькада посрамлённых линчевателей с извинениями покинула землю мистера Джонса.

История с повторной попыткой прохода по следам убийцы не нашла отражения в документах официального расследования. Никто никогда не обвинял в суде сенатора Джонса, его родственников или домашнюю прислугу в том, что те каким-то образом причастны к трагедии в доме семьи Мур. Однако народная молва прочно связала фамилию Джонса с кровавым массовым убийством и фактически похоронила его репутацию и политическую карьеру.

Нельзя не признать того, что для далеко идущего вывода о причастности сенатора к кровавой трагедии в Виллиске, имелись определённые основания и крылись они в истории непростых отношений между убитым Джозией Муром и Фрэнком Джонсом.

Фрэнк Джонс, родившийся в штате Нью-Йорк в 1855 г., появился в Виллиске в двадцатилетнем возрасте и первые семь лет был обычным школьным учителем. Женился он в 1880 г. и через два года оставил школу, чтобы попробовать себя в бизнесе. Первоначально Джонс был бухгалтером в фирме, торговавшей сельхозинвентарём, но в 1890 г. открыл собственную розничную торговлю в городке, а в 1895 г. вошёл в состав учредителей «Фермерского банка» («Farmer’s Bank»). По прошествии 10 лет банк трансформировался в гораздо более крупный «Национальный банк Виллиска» («Villisca National Bank» — название-то какое!). Попутно Фрэнк Джонс распространял свою торговую сеть по всему округу Монтгомери. Растущее богатство спровоцировало появление политических амбиций: в 1903 г. Джонс был избран в Палату представителей парламента штата Айова, а в начале 1912 г. он стал членом Сената.

Джозия Мур хорошо знал как самого сенатора, так и его семью. На протяжении по меньшей мере 6 лет Джозия работал у Джонса приказчиком, вёл бухгалтерскую документацию и управлял магазином в Виллиске, которым владел сенатор. Однако расстались Мур и Джонс очень плохо, хотя причина их конфликта никем так никогда и не была названа.

Формально Джозия захотел открыть собственное дело, но сплетни утверждали, будто он закрутил роман с женой Альберта, сына сенатора. Дона Джонс, в девичестве Бентли, приехала в Виллиску из Халивилла (Hawleyville), городка, который считался захолустьем даже по айовским меркам. Дона преподавала в местной школе и, казалось, была обречена на скучную и убогую жизнь бедной провинциалки, если б только ей не удалось вскружить голову лучшему жениху штата — Альберту Джонсу. Примечательно, что тихая и скромная девушка после бракосочетания пустилась во все тяжкие — молва приписывала ей любовную связь с несколькими мужчинами одновременно, другими словами, Джозия Мур по мнению некоторых особо осведомлённых горожан являлся вовсе не единственным обладателем чужой жены. Как должен был отнестись к такой жизненной коллизии сенатор Джонс, предугадать несложно.

Никто никогда официально не связывал сенатора Ф. Джонса или его сына с трагедией в Виллиске, но то, что охотничьи собаки привели погоню к порогу их дома, бесповоротно разрушило политическую карьеру обоих. Народная молва обвиняла отца и сына в том, что они жестоким убийством Джозии Мура и его близких отплатили за позор собственного семейства. Впрочем, это была всего лишь молва.

Сейчас мы не станем углубляться в историю возможных интимных отношений между Джозией и Доной — об источнике этих сплетен и их достоверности нам ещё придётся говорить в другом месте. Пока же вернёмся к истории непростых отношений убитого Джозии Мура и сенатора Фрэнка Джонса.

Нет, это не Дона-Роза Дальвадорес, тётушка из Бразилии, где в лесах живёт много-много диких обезьян. Это Дона Джонс, в девичестве Бентли, супруга Альберта Джонса, сына сенатора. Народная молва часто награждает красивых молодых женщин несуществующими пороками, но в случае с Доной, похоже, имелись очень веские основания подозревать, что молодая жена не просто не любила своего мужа, а наставляла ему рога прямо-таки с маниакальной страстью. Предположение о возможной склонности Доны к нимфомании нам ещё придётся анализировать в этом очерке, поскольку такое предположение может иметь непосредственное отношение к массовому убийству в доме семьи Мур.

В 1907 г. Джозия, выброшенный за ворота сенатором, отплатил своему прежнему работодателю чёрной неблагодарностью. Он повёл собственную торговлю в Виллиске, благо хорошо изучил премудрости этого ремесла. Джозия открыл продуктовый магазин, который в течение каких-то полутора лет превратился в самый крупный и преуспевающий универсальный магазин в городе. Там торговали всем — от галантереи и скобяных товаров, до керосина и продуктов.

Кроме того, Мур получил торговую привилегию от компании «John Deere Plow Company», одного из крупнейших в стране производителей сельхозинвентаря и стал торговать топорами, тяпками и лопатами с большой скидкой. Магазин же сенатора Джонса, владевший такой привилегией прежде, её лишился. Можно только догадываться как скрежетал зубами Фрэнк Джонс, наблюдая за стремительным развитием бизнеса у его прежнего приказчика!

По воспоминаниям современников, Мур и Джонс перестали разговаривать ещё в 1907 г., а к 1910 г. их обоюдная неприязнь достигла такого накала, что они, завидя друг друга, либо переходили на противоположный тротуар, либо сворачивали на другую улицу. В общем, оснований для ненависти сенатор имел немало, вот только политический статус этого человека однозначно вывел его из круга возможных подозреваемых (тут надо сразу оговориться, что фамилия Джонса всё же упоминалась в связи с убийством в Виллиске, но не в контексте обвинения, а напротив — защиты чести и достоинства сенатора от клеветы. Впрочем, об этом будет сказано в своём месте.).

Итак, ранним утром 11 июня шериф и большая группа горожан возвратились в город, что называется, не солоно хлебавши. В тот же самый день коронер собрал жюри для проведения предварительного — не связанного со службой шерифа — расследования. Расследование это проводилось в форме допросов лиц, способных сообщить информацию, существенную для понимания картины случившегося в доме Мур. Сохранившиеся стенограммы этих допросов содержат самую точную информацию как о событиях последнего дня жизни погибших, так и обстановке на месте преступления. Ныне они находятся в широком доступе и с ними может ознакомиться каждый; наряду с газетными публикациями той поры они дают довольно верное представление о деталях случившегося.

Какой же виделась на тот момент картина преступления должностным лицам, ответственным за проведение предварительного расследования?

Следствие получило сообщение некоего Эдварда Лэндерса (Edward H.Landers), страхового агента по роду занятий, жившего на противоположной стороне улицы через квартал от дома Муров (т. е. на удалении примерно 130–140 м. от места преступления). Согласно показаниям этого свидетеля накануне трагических событий в их районе был замечен неизвестный подозрительный мужчина, явно не бывший местным жителем. Этот бродяга, по словам свидетеля, появился на пороге их дома утром в субботу 8 июня. Человек предложил свои услуги по уборке мусора матери Лэндерса, но та в работе отказала. Вечером того же дня в их дом постучал ещё один бродяга, который озвучил точно такую же просьбу. Желание поработать казалось странным ввиду позднего часа и темноты (по оценке свидетеля, появление второго бродяги имело место в 22:00–22:15). С этим незнакомцем разговаривала уже жена Эдварда, которая также отклонила просьбу предоставить работу.

Появление бродяг вызвало определённое беспокойство свидетеля ввиду того, что эти люди могли оказаться ворами, занимавшимися разведкой объекта возможного посягательства [надо сказать, что этой же точки зрения придерживался шериф и иные должностные лица]. Вольно или невольно страховой агент Лэндерс задал следствию весьма важное направление розысков — поиск бродяг, способных совершить убийство ради ограбления. Версия «убийство ради ограбления» при всей своей кажущейся логичности, имело всего лишь один (но убийственный!) недостаток — факт ограбления не подкреплялся материалами следствия.

Лэндерс дал весьма общее описание подозрительных мужчин: тот, который приходил утром, был по его словам здоровым, крепким, высокого роста, второй же оказался его полной противоположностью — маленький, с неряшливыми усами, шляпой в руках. Информация свидетеля о появлении в районе двух бродяг была расценена как исключительно важная.

Кроме того, Лэндрес сообщил весьма ценное наблюдение, связанное с событиями ночи с воскресенья на понедельник, т. е. относящееся непосредственно ко времени совершения преступления. Он утверждал, будто слышал той ночью неоднократные детские крики, число которых, правда, не смог в точности припомнить. По его мнению их было от трёх до пяти, то есть довольно много. Вечером в воскресенье Лэндерс и его домашние легли спать около 21:00, ребёнок же по его мнению кричал примерно в 23:00 и крик этот оказался достаточно громким для того, чтобы разбудить Лэндерса.

Это заявление вступало в явное противоречие с показаниями Мэри Пэкхам, ближайшей к Мурам соседки, которая утверждала, что ночь с воскресенья на понедельник прошла без какого-либо подозрительного шума. Следствие с самого начала склонилось к мысли, что чудовищное массовое убийство совершено неким бродягой (бродягами) в силу довольно очевидного и наивного исходного посыла, согласно которому, коли никто из местных жителей никогда таких убийств не совершал, то и совершить не мог. А потому рассказ Эдварда Лэндерса о «высоком и низком бродягах» отлично укладывался в рамки этой версии. Утверждение доктора Уилльямса, согласно которому, погибшие не подвергались изнасилованию или сексуальным манипуляциям, также хорошо согласовывалось с официальной точкой зрения, поскольку самым очевидным мотивом нападения бродяги мог служить именно грабёж, а не удовлетворение похоти.

Считая, что в субботу 8 июня преступник осуществил разведку места предполагаемого посягательства, следствие пришло к логичному выводу, что убийца видел, как чета Мур с детьми уходила на церковный праздник вечером 9 июня. Далее события могли развиваться по двум сценариям.

По одному из них, преступник (или преступники) проник в пустой дом и некоторое время там хозяйничал, однако появление хозяев не позволило ему реализовать замысел. Затаившийся в укромном месте преступник не был замечен вернувшимися из церкви людьми, которые разместились на ночлег, не подозревая о присутствии в доме постороннего человека (либо двух). Глубокой ночью, когда все уснули, преступник покинул своё убежище и убил всю семью, пустив в ход принадлежавший хозяевам топор, найденный на кухне. После чего убийца покинул место преступления, заперев за собою дверь и унеся ключ.

По другой версии, события развивались несколько иначе. Злоумышленник проник в дом глубокой ночью, когда все члены семьи Мур и их гости спали крепким сном. На руку преступнику сыграло то обстоятельство, что одна из двух входных дверей, ведущих с террасы, оказалась не заперта, при этом ключ находился в замке с внутренней стороны [свидетели утверждали, что привычка оставлять ключ в замке действительно была присуща Джозии и Саре Мур]. Совершив своё ужасное деяние, убийца покинул дом тем же путём, что и проник в него, не забыв запереть дверь прихваченным ключом.

Обе версии сходились в том, что мотивом нападения на спящих людей являлось желание завладеть накоплениями семьи. Именно для того, чтобы провести обыск вещей и мебели в спокойной обстановке, убийца (или убийцы) озаботились завешиванием окон одеждой. Преступник находился в доме довольно долгое время, возможно, несколько часов и явно опасался того, что блуждающий по дому свет лампы привлечёт внимание соседей или случайного прохожего. Однако результат обыска должен был вызвать лишь разочарование убийцы: Джозия Мур не имел обыкновения держать сколько-нибудь крупные суммы денег в доме и все свои сбережения хранил в банке. По утверждению Эда Селли, хозяин магазина никогда не имел в кошельке более 25$ — этих денег вполне хватало для оплаты текущих расходов семьи.

Версию об убийстве с целью ограбления подкрепил и рассказ племянницы убитого Джозии Мура — 16-летней Фэй Ван Джилдер (Fay Van Gilder) — припомнившей, что субботним утром 8 июня (т. е. примерно за 36 часов до трагедии) к ней обратился неизвестный мужчина, попросивший указать дом дяди. Виллиска был небольшим городом и все его жители, даже не будучи лично знакомы, знали друг друга в лицо. По словам Фэй, человек, искавший дом Муров, был явно приезжим и не ориентировался в городе; он понятия не имел, что девушка, к которой он обратился с вопросом, являлась племянницей разыскиваемого им человека.

Девушка сообщила коронерскому жюри описание неизвестного, которое в силу очевидных соображений не было оглашено (зная склонность «реднеков» к линчеванию всех подозрительных, власти просто-напросто испугались того, что мирные жители Виллиски начнут убивать тех, чью внешность сочтут соответствующей приметам). Никто из родственников погибших не узнал по описанию Фэй неизвестного, ничего не было известно и о том, чтобы чета Мур ждала гостя из другого города.

Этот таинственный человек — кто бы он ни был и какую бы цель ни преследовал — так и не использовал имевшиеся в его распоряжении 36 часов для того, чтобы встретиться с Джозией Муром. Во всяком случае о такой встрече ничего не было известно ни родственникам погибших, ни Эду Селли, человеку, бывшему в курсе дел своего патрона.

Рассказ Фэй Ван Джилдер прекрасно соответствовал показаниям Эдварда Лэндерса о бродягах, слонявшихся в окрестностях дома Мур накануне трагических событий. Власти придали сообщениям обоих свидетелей исключительно большое значение.

Во все соседние округа были разосланы телеграммы, содержавшие просьбы задерживать подозрительных бродяг и проверять их alibi на период 8—10 июня 1912 г. На железных дорогах в Айове и соседних штатах, на пристанях и почтовых станциях стали появляться патрули, сформированные местными шерифами с целью выявления и задержания всех подозрительных лиц. Надо сказать, что были и самодеятельные патрули, причём понятие «подозрительного лица» трактовалось их участниками весьма широко и произвольно. В обществе быстро нарастало напряжение и это потенциально грозило самочинными расправами.

Во вторник, 11 июня 1912 г. в Виллиске появился Уорден МакКлохри (Warden McClaughry), чиновник отдела идентификации полиции штата Миссури. Скромная должность не должна вводить читателя в заблуждение, поскольку приехавший являлся сыном Роберта Уилсона МакКлохри (Robert Wilson McClaughry), крупного чиновника федерального уровня, в тот момент являвшегося директором федеральной тюрьмы в Ливенуорте [а до этого он на протяжении 2-х лет возглавлял полицию Чикаго]. Роберт был весьма прогрессивным специалистом в различных областях правоприменения, очень интересовался криминалистикой и юридической психологией. Он активно выступал за реформу пенитенциарной системы и по месту своей работы в Ливенуорте внедрил тотальное дактилоскопирование заключенных и их антропометрическое описание [т. н. «бертильонаж»]. Роберт МакКлохри был не просто эрудированным «законником» и криминалистом, но и, выражаясь современным языком, человеком с немалыми аппаратными связями — тут достаточно упомянуть тот факт, что должность начальника Ливенуортской тюрьмы он занял по личной просьбе Президента США Уилльяма МакКинли. В этой должности он оставался 14 лет и оставил её через год после описываемых событий.

Уорден унаследовал от отца пытливость ума и страсть к полицейской работе. Он не был детективом и Виллиска не попадал в область его юрисдикции [напомним, он служил в полиции штата Миссури, а Виллиска находилась в Айове], но убийства топором, произошедшие в 1911 г. и описанные в предыдущей части этой книги, завладели его воображением. Уорден считал, что опора на передовые достижения криминалистики и новейшие приёмы ведения следствия способны привести к разоблачению «Американского Убийцы топором». МакКлохри предполагал исследовать дом, явившийся местом массового убийства, на предмет обнаружения отпечатков пальцев убийц и их последующего сравнения с дактилоскопическими картами из картотеки Ливенуорта. Мы вряд ли сильно ошибёмся, если скажем, что на тот момент дактилоскопическая коллекция Ливенуортской тюрьмы являлась наиболее полным собранием отпечатков пальцев и ладоней опасных преступников со всей страны. Уорден гарантировал, что лично проведёт сравнение отпечатков пальцев, найденных в доме Мура, с базой данной Ливенуорта. Зная, что отец его являлся начальником тюрьмы, этому обещанию можно было верить.

Кроме того, МакКлохри позиционировал себя (в общении с журналистами, прежде всего) как специалиста, умеющего работать со следами разной природы и «читающего» место преступления, как раскрытую книгу. Неудивительно, что от его приезда в Виллиску многого ждали.

Идея пригласить на место преступления специалиста по работе с отпечатками пальцев была сама по себе неплоха. Вот только реализация подкачала. То, что неприкосновенность предметов обстановки в доме семьи Мур не была надлежащим образом обеспечена, выше уже отмечалось. «Накосячил» и сам почтенный криминалист. За время своего не очень продолжительного путешествия по железной дороге уважаемый криминалист умудрился не просто напиться виски, а нажраться до поросячьего визга. Возможно, на него плохо повлияло не спиртное, а айовская жара, но как бы там ни было, МакКлохри не смог самостоятельно выйти из вагона, а буквально выпал из него на перрон, под ноги встречавших его официальных лиц и журналистов.

Подобное феерическое явление легендарного специалиста оставило до некоторой степени неприятный осадок у всех, наблюдавших эту сцену. Криминалист, пребывавший явно в недееспособном состоянии, был транспортирован в гостиницу, где благополучно проспался и приступил к своим обязанностям уже поздним вечером.

Никаких отпечатков пальцев и ладоней, пригодных для идентификации, МакКлохри в доме семьи Мур обнаружить не смог. Точнее говоря, отпечатки он обнаружил в огромном количестве, но только не такие, какие желал отыскать — следов окровавленных рук не было ни единого. Желая показать, что путь из Миссури он проделал всё же не зря, Уорден взялся за общий криминалистический анализ следов на месте преступления.

Надо сказать, что в те времена, когда научная криминалистика находилась в зачаточном состоянии, такая практика в Штатах являлась вполне обыденной — один и тот же полицейский (или даже отставной полицейский) мог давать в суде экспертное заключение по самым разным областям криминалистки. Такие специалисты с одинаковой самоуверенностью рассуждали о пожарах и специфике возгораний, использовании верёвок и способах связывания, объясняли особенности образования кровавых брызг, колото-резаных и огнестрельных ран и не страшились даже специфических вопросов баллистической экспертизы, что являлось совсем уж полным лукавством. Нередки были случаи, когда приглашённые противоборствующими сторонами «эксперты» на основании анализа одних и тех же следов давали суду диаметрально противоположные заключения.

В общем, МакКлогри решил выйти за поставленные ему узкие рамки дактилоскопического исследования следов на месте преступления и изучить дом семьи Мур вообще. Результаты этого исследования получились довольно неожиданными — если эксперт хотел произвести на окружающих впечатление, то ему это удалось сполна. Прежде всего, уважаемый специалист, тщательно изучив все следы крови на полу и мебели, заключил, что убийца действовал в одиночку. Просто потому, что группа, или, хотя бы, пара убийц, в ходе своих перемещений по дому «наследила» бы много больше.

Рассмотрев следы повреждений потолка в спальне второго этажа, МакКлохри заключил, что эти следы не имеют отношения к преступлению. До этого момента следствие считало, что потолок повреждён убийцей, когда тот заносил топор над головою. Самый кончик заточенной части топора имел скол, отчего режущая кромка приобрела закруглённый вид. Прокурор, коронер, шериф и городские обыватели, покрутив топор в руках, понятное дело, решили, что кончик топора откололся во время нападения, как раз тогда, когда убийца, размахивая смертоносным орудием, задевал им потолок. Криминалист же, встав на стул и вооружившись лупой, изучил потолок, точнее отметины, оставленные на нём топором убийцы, и пришёл к глубокомысленному выводу, что они — эти отметины — не имеют к нападению ни малейшего отношения. Если бы кончик топора действительно откололся в момент соударения с деревянной обивкой потолка, то непременно застрял бы там наподобие занозы. Однако, никаких кусочков железа МакКлогри в потолке не обнаружил и рассудил, что царапины на потолке вообще оставлены не топором. И не в момент нападения. Другими словами — непонятно кем, когда и чем.

Топор, однако имел длинную ручку, что хорошо видно на его фотографиях. А потому умозаключение МакКлохри рождало вполне уместный вопрос: как взрослый мужчина мог наносить сильные удары подобным топором, не задевая потолка?

Криминалист знал, как на него ответить — он посчитал, что убийца не наносил ударов из-за головы вообще, другими словами, он бил практически без замаха. Деревянное топорище злоумышленник сжимал одной рукой в средней части — такой способ удержания топора позволял ему бить с достаточной силой только за счёт приложения усилия плеча и массы топора. Удары при подобном способе их нанесения получались быстрые и короткие по амплитуде. Благодаря этому убийца буквально за 1–2 сек. наносил лежавшей в кровати жертве несколько (4–5, а то и больше!) ударов по голове — этого было вполне достаточно для смертельного ранения даже самого сильного мужчины, что уж тут говорить о ребёнке! Кроме того, убийца был невелик ростом — это утверждение позволяло снять все сомнения в гипотезе МакКлохри.

Чудесные открытия криминалиста этим, однако, не были исчерпаны. Рассматривая расположение предметов мебели в детской спальне на втором этаже, МакКлохри обратил внимание на то, что описанному им удару справа будет мешать полка, повешенная над кроватью направо от двери. Тогда криминалист без долгих раздумий «переложил» топор в левую руку убийцы, убедился, что замаху слева ничего мешать не будет и довольный этим открытием, заявил, что убийца был левшой.

Т.о., приезжий криминалист нарисовал в высшей степени неожиданный «портрет» убийцы, решившегося на довольно сложное по своей реализации, преступление. По мнению реконструктора, в доме Муров похозяйничал убийца-одиночка, левша, имевший к тому же невысокий рост. Насколько оправданна такая точка зрения, мы постараемся понять из последующего анализа.

Немаловажной с точки зрения объективной оценки ведения расследования является информация о судьбе личных вещей погибших, постельных принадлежностей и мебели, оставшихся в доме после проведения его официального осмотра. Фактически весь дом семьи Мур являлся одной огромной уликой, число окровавленных предметов, каждый из которых мог потенциально нести очень важную информацию о действиях убийцы, было очень велико, возможно, полторы сотни или даже больше. В интересах следствия представлялось бы полезным сохранять обстановку в доме нетронутой как можно дольше и с максимальной точностью зафиксировать её [фотографированием и описью].

Этим, однако, никто не озаботился. Напротив, ссылаясь на жаркую погоду и угрозу заражения населённого пункта, источником которого мог стать дом, местные органы власти приняли решение осуществить «очистку» места преступления. «Очистка» была произведена в день похорон погибших на местном кладбище.

Жертвы массового убийства в Виллиске были похоронены в двух братских могилах. В одной — под общим надгробием — лежат все шесть членов семьи Мур, в другой — под одним камнем, даже без указания фамилии — две сестры Стиллинджер. Этот лаконизм понятен без лишних слов — просто все местные жители знают, чьи это могилы.

Редкий фотоснимок, сделанный в день похорон жертв массового убийства в Виллиске: катафалк с гробом Джозии Мура.

Время проведения «очистки» дома оказалось выбрано неслучайно — всё жители городка, а также понаехавшие в Виллиску репортёры, оказались довольно далеко от места преступления и не могли стать свидетелями этой весьма неприятной и даже травмирующей процедуры. «Очистка» заключалась в том, что все окровавленные предметы, кроме мебели, должны были быть вывезены из дома и сожжены на местной свалке. Руководил этой процедурой маршал Хэнк Хортон, в качестве чернорабочих были приглашены местные батраки Сильвестр Куни и Карл Петерсон. В роли транспортного средства использовался вместительный фургон, взятый Хортоном в аренду на одни сутки.

Петерсон не смог работать в доме — ему стало плохо от вида залитой кровью обстановки и рабочего отправили «проветриться» на воздух. Петерсон более в дом не входил, а лишь принимал подаваемые ему тюки и укладывал их на дно фургона. Хортон и Куни без лишних затей взялись закручивать матрацы вместе с подушками и постельным бельём, а для того, чтобы скрученные «вязанки» не раскрывались, перетягивали их шпагатом. Получался своеобразный «рулет», внутри которого оказывались постельные принадлежности, мелкие детали одежды погибших, подушки, незначительные вещицы, которые люди могут иногда брать с собою в постель — игрушки, книги и т. п. Никто тщательно всю эту мешанину не разбирал и даже не думал тратить на подобное занятие время. Скрутили матрац, обмотали его шпагатом и — на вынос!

Сначала Хортон и Куни попытались спускать упакованные таким образом матрацы со второго этажа по лестнице вниз, но убедившись, что она для этого слишком узка, без особых церемоний побросали матрацы через окна вниз. После этого загруженный вещами фургон направился на городскую свалку, где и было решено устроить сожжение вещей. На земле загодя оборудовали большое кострище из веток, своеобразный настил (чтобы лучше разгоралось пламя), на который работники принялись вытряхивать вывезенное из дома имущество.

Тогда-то из постельных принадлежностей, взятых с кровати Сары и Джозии Мур, и выкатился довольно большой — больше 3 дюймов (а это 8 см. как минимум!) — кусок черепа с кожей. На самом деле, как спустя много лет вспоминал Сильвестр Куни, костных фрагментов было несколько, но сохранить он решил только этот, самый большой по размеру. По общему мнению всех, кто видел этот фрагмент черепа, он принадлежал Джозии Муру.

Куни подобрал находку и унёс с собою, некоторое время хранил в коробке из-под сигар, а затем продал. Мрачный раритет сменил несколько хозяев, пока в конце-концов не попал в руки Берта Маккола, владельца одного из баров в Виллиске. На протяжении нескольких лет тот за отдельную плату демонстрировал эту диковинку посетителям.

Современные фотографии могил семьи Мур (слева) и сестёр Стиллинджер.

В конце-концов, о странном раритете стало широко известно и детектив Джеймс Ньютон Уилкерсон (James Newton Wilkerson), которого в дальнейшем нам придётся ещё не раз упоминать, изъял у Маккола эту вещь. Дальнейшая судьба фрагмента черепа неизвестна, скорее всего, в полиции его некоторое время хранили, а затем уничтожили за ненадобностью.

Это был единственный предмет, вывезенный из дома Мур и избежавший пламени костра. В течение часа огонь уничтожил ценнейшие улики, которые могли бы многое поведать исследователям позднейших времён о событиях на месте преступления. Но увы…

В тот же самый день — 13 июня 1912 г. — появилась информация о первом задержании подозреваемого в массовом убийстве. На вокзале в городе Монмут, штат Иллинойс[2], более чем в трёхстах километрах на восток от Виллиски, был схвачен некий Джо Рикс (Joe Rics), обутый в заляпанные кровью ботинки.

Рикс прибыл в штат поездом из Айовы и первой заботой Фитцпатрика, шерифа, задержавшего подозрительного мужчину, явилась проверка alibi Рикса. Как оказалось, с последним у Джо дела обстояли неважно. Рикс не мог доказать факт своего отсутствия в Виллиске 8 и 9 июня, а на вопрос о происхождении крови ответил, что она появилась на его ботинках в результате то ли саморанения, то ли кровотечения из носа. В общем, слова его звучали крайне неубедительно и шериф, отправив задержанного в местную тюрьму, вызвал телеграммой представителей следствия из Виллиски. В Монмут отправились прокурор округа Монтгомери Рэтклифф и Фэй Ван Джилдер. Предполагалось, что Фэй опознает в Джо Риксе человека, с которым она разговаривала утром 8 июня

Газеты оповестили о задержании человека в окровавленных ботинках и общественность ждала скорейшего разоблачения гнусного убийцы. Этого, однако, не случилось. Фэй Ван Джилдер не опознала Джо Рикса, уверенно заявив, что никогда не видела его прежде. Тот был выпущен на свободу 15 июня 1912 г.

Однако уже через три дня новая сенсация облетела местные газеты. Новость выглядела весьма обнадёживающей — в городе Барлингтон, штат Айова, был задержан новый подозреваемый, бродяга, называвший сам себя Энди Сойером (Andy Sawyer). И свидетельства против него выглядели достаточно серьёзно.

История Энди началась с того, что около 6 часов утра 10 июня он появился на железнодорожном мосту на въезде в город Крестон (Creston), примерно в 60 км. от Виллиски, и обратился к смотрителю моста Томасу Дайеру с вопросом, нет ли временной работы на железной дороге? В те дни администрация Барлингтонской железной дороги набирала разнорабочих для расчистки полос отчуждения вдоль путей, так что Дайер направил неизвестного к бригадиру одной из таких бригад, работавших в те дни как раз неподалёку от моста. Бригадиром, кстати, являлся сын Томаса Дайера по имени Джон.

Как впоследствии вспоминали отец и сын, Энди Сойер утром 10 июня выглядел довольно необычно для того места и времени — он был облачён в помятый костюм, был обут в заляпанные глиной ботинки, а его брюки почему-то были мокрыми до колен. При этом Энди оказался свежевыбрит и эта деталь его облика выглядела особенно необычно [в этом месте следует напомнить, что для преступника простейший способ быстро изменить свою внешность — сбрить усы или бороду, побриться наголо, либо изменить причёску]. Вообще же, Энди был крепким, уверенным в себе мужчиной, которого вряд ли могла напугать тяжёлая работа, а потому Дайер-младший без особых колебаний вручил ему казённый топор. Бригаде предстояло рубить кустарник вдоль железной дороги, так что новый работник оказался совсем нелишним.

Дальше начались странности. После окончания первого же рабочего дня Энди Сойер купил местную газету, в которой с особым тщанием изучил статьи, посвящённые убийству в Виллиске. После чтения он впал в глубокую задумчивость и никак не реагировал на попытки коллег втянуть его в общую беседу (весь состав бригады жил в одном общежитии и переезжал с места на место, в зависимости от того, где предстояло работать). Спать Энди лёг в одежде и рядом с собою уложил топор. В последующие ночи он также не расставался с ним и если поначалу эта причуда вызывала лишь усмешки соседей, то через некоторое время смешки сменились беспокойством.

Энди периодически заводил разговоры об убийстве, жадно выспрашивал о новостях расследования. Что ещё хуже, в его поведении стали заметны элементы неадекватности — он иногда начинал хватать себя за голову, совершать странные телодвижения, бормотать что-то угрожающее… Время от времени, схватив топор, Энди начинал с ожесточением рубить невидимого противника и в такие мгновения становился по-настоящему страшен. Члены бригады стали жаловаться Дайеру-младшему на «закидоны» напарника, причём общее опасение вызывала склонность Энди спать с топором — находиться ночью в одной комнате с таким парнем было явно небезопасно.

Терпение бригадира переполнила выходка Энди Сойера, произошедшая 18 июня. В тот день, поутру, бригада отправилась поездом к новому месту работы, причём состав должен был проследовать через Виллиску. Узнав это, Энди пришёл в необычайное возбуждение, а когда поезд приблизился к городку, подсел поближе к Дайеру и шёпотом рассказал о том, как убийца скрылся с места преступления. Со слов Сойера, преступнику пришлось перепрыгнуть через большой деревянный короб с удобрениями примерно в полутора кварталах от дома Джозии Мура, пересечь железнодорожную колею, а затем перебежать ручей у дерева в четырёх кварталах от места убийства. Джон Дайер был до такой степени поражён осведомлённостью рассказчика, что в тот же день по возвращении бригады в Крестон, помчался к шерифу.

Шериф, понятное дело, не мог проигнорировать подобное сообщение и Энди Сойер тут же угодил в камеру. Его ответы на официальном допросе были путаны и лишь усилили подозрения. Прежде всего, бедолага признал, что в ночь с 9 на 10 июня провёл в Виллиске, но сразу же покинул город, узнав об убийстве. Объяснение звучало совершенно недостоверно, поскольку об убийстве стало известно после 6 часов утра, а в это время Энди уже находился на мосту в Крестоне, где разговаривал с Дайером-старшим. Столь неубедительное объяснение вкупе со странной осведомлённостью Сойера о деталях перемещения убийцы, рождало самые серьёзные подозрения в его адрес.

Трудно сказать, чем бы закончилась для него эта история (принимая во внимание незатейливость американского правосудия того времени), но буквально в течение нескольких дней ситуация разъяснилась. Шериф округа Осцеола, расположенного здесь же, в штате Айова, получив по телеграфу словесный портрет Энди Сойера, припомнил, что задерживал этого человека вечером 9 июня. Т. е. всё то время, когда в доме семьи Мур неизвестный преступник совершал массовое убийство, Сойер находился в полицейском участке и мирно спал. В 4 часа утра 10 июня он был разбужен, ему разрешили побриться, после чего посадили на проходивший поезд, на котором Энди благополучно добрался до Крестона. Там он и предстал перед Томасом Дайером пару часов спустя. О лучшем alibi подозреваемый не мог и мечтать.

После медицинского освидетельствования стало ясно, что Энди Сойер — душевнобольной, оказавшийся под сильным впечатлением от прочитанных в газете статей, посвящённых чудовищному убийству восьми человек в Виллиске. Переживания вытеснили из его памяти воспоминания о реальных событиях, подменив их фантасмагорическими представлениями о том, чего Энди не знал и знать не мог. Он верил в то, что действительно находился в Виллиске в ночь убийства, хотя и настаивал на своей непричастности к преступлению. Рассказ о бегстве убийцы не имел отношения к реальности, во всяком случае указанный им маршрут не соответствовал направлению, которое выбирали собаки братьев Нортрап. Но бедолага Сойер в силу своей неадекватности, даже не понимал, какую угрозу навлекал на себя двусмысленными разговорами и странным поведением. Большое счастье, что все подозрения в отношении этого несчастного человека удалось рассеять в самом начале — иначе, не отвертеться ему от виселицы!

11 июня 1912 г., на следующий день после массового убийства в доме семьи Мур, в Виллиске собралось коронерское жюри округа. В американской правовой системе такое жюри играет роль инстанции, надзирающей за своевременностью и обоснованностью выдвижения обвинений, а также их достаточностью доказательной базы для возбуждения окружным прокурором уголовного дела. Это довольно своеобразный институт, не имеющий и никогда не имевший прямых аналогов в России. Причём, это было действительно жюри, т. е. коллегиальный орган (по менее важным делам решения мог принимать судья единолично). Коронное жюри, собранное по факту массового убийства в Виллиске, заседало дважды — 11 и 18 июня. На наше счастье оба заседания стенографировались, так что существует уникальная возможность практически дословно восстановить все перипетии этого необычного действа. Имеет смысл рассмотреть происходившее во время этих заседаний подробнее.

Допросы свидетелей, вызываемых для дачи показаний, строились в хронологическом порядке, т. е. люди допрашивались по мере их вовлечения в дело. Первой давала показания Мэри Пэкхам, соседка погибшей семьи что выглядит вполне логично, ведь это именно она и подняла тревогу ранним утром 10 июня. Её рассказ в целом оказался малоинформативен, видимо, это была недалёкая и малообразованная женщина, не имевшая, кроме того, доверительных отношений с погибшими. Самое существенное, из всего, сказанного Пэкхам, можно свести всего к двум моментам: во-первых, она не помнила, чтобы в доме Мур загорался свет после того, как семья возвратилась из церкви, а во-вторых, женщина утверждала, что в тот момент, когда Росс Мур впервые открывал входную дверь, хозяйский ключ с внутренней стороны не торчал. Другими словами, Пэкхам однозначно подтвердила факт отсутствия ключа в замке изначально, т. е. до того времени, когда на место преступления началось паломничество горожан.

Следующим свидетелем стал Эд Селли, работник магазина Джозии Мура, уже неоднократно упомянутый в настоящем очерке. От него жюри явно рассчитывало услышать побольше, нежели от Мэри Пэкхам, потому допрос оказался куда продолжительнее. Селли сообщил, что работал на Мура с 11 июля 1910 г., т. е. без малого два года. Между приказчиком и хозяином магазина явно установились доверительные отношения, поскольку Селли получил право подписи под финансовыми документами последнего. Последний раз он видел Джозию Мура живым менее чем за сутки до момента убийства последнего — они случайно повстречались перед зданием почты, но не разговаривали, поскольку Селли проезжал мимо в коляске. Из допроса стало ясно, что Джозия Мур был очень аккуратен с деньгами и старался не держать много наличности: по уверения Селли погибший вряд ли имел при себе более 25$ и никогда не забирал с собою кассовую выручку на дом. В магазине имелся сейф, куда складывались деньги до отправления в банк; на момент допроса там всё ещё лежали 11 долларов 50 центов, положенные туда Селли в конце рабочего дня в субботу. Т. о. мотив убийства с целью ограбления для завладения недельной выручкой магазина отпадал сам собою.

Определённый интерес члены жюри проявили к деловой активности Джозии Мура, не связанной с магазином, но тут свидетель отделался заверением, что ничего определённого сказать об этом не может. Ему было лишь известно, что в ноябре 1911 г. Мур купил участок земли севернее Виллиски у некоего землевладельца по фамилии Джексон. О деталях этой сделки Селли не был осведомлён.

Поскольку Эд получал почту, приходившую на адрес магазина, и вёл деловую переписку, у него поинтересовались, не помнит ли он посланий угрожающего содержания? Селли заверил, что таковых никогда не получал и вообще ничего не знает об угрозах в адрес Джозии Мура. Но с последним утверждением, как выяснилось, Эд Селли поторопился, поскольку всё-таки угрозы Джозия Мур получал и Эду пришлось это признать. Примерно за полтора года до гибели Джозия Мур рассказал Селли, что один из родственников пообещал поквитаться с ним. Речь шла о некоем Сэме Мойере, вдовце, прежде женатом на умершей сестре Джозии Мура. В чём крылась причина конфликта, Селли не знал, он лишь уточнил, что погибший был крайне недоволен своим родственником. О том, где находится Мойер, свидетель ничего сообщить не мог и своего мнения об этом человеке не высказал, заявив, что никогда с ним не встречался.

Касаясь обстановки на месте преступления, Селли дал показания, полностью согласующиеся с утверждениями Мэри Пэкхам.

Далее коронерское жюри допросило доктора Джона Кларка Купера, того самого, что одним из первых входил в дом. Этот человек явно наслаждался всеобщим вниманием и стремился продемонстрировать свою компетентность, но в целом показания доктора оказались на редкость малоинформативны. Ко времени его допроса уже стало известно об обнаружении на полу спальни сестёр Стиллинджер керосиновой лампы без стеклянного дымоотвода. Как туда она попала никто не знал, было лишь очевидно, что жильцы дома не стали бы пользоваться лампой, и тем более, ставить её на пол, рискуя опрокинуть и пролить керосин [рядом с кроватью, менее чем в метре находилась тумбочка со швейной машинкой, на этой тумбочке лампе и было самое место].

Доктор Купер, однако, никакой ясности в вопрос о местонахождении керосиновой лампы не внёс. Он заявил, что никакой лампы без стеклянного колпака в спальне не запомнил, зато хорошо помнил, что маршал Хэнк Хортон, шедший первым, держал в руках зажжённую керосиновую лампу, которую снял со стены на лестнице (т. е. уже миновав комнату с трупами сестёр). В доме было темно из-за закрытых окон, поэтому освещение было нелишним. Поднявшись в спальню Джозии и Сары Мур, маршал Хортон свою лампу поставил на пол в ногах кровати — более доктор Купер ничего вразумительного по вопросу о перемещении керосиновых ламп внутри дома сказать не мог.

Зато он многозначительно сообщил членам жюри, что убийца закрыл лица жертв уже после их умерщвления (другими словами, удары не были нанесены через ткань). Остаётся только гадать, как доктор Купер пришёл к столь важному выводу, принимая во внимание, что на месте преступления он пробыл меньше прочих членов группы, выскочив из дома примерно на минуту раньше остальных. Самая существенная его помощь расследованию свелась к тому, что доктор признал тот факт, что именно он сорвал самодельную занавесь на окне в детской комнате второго этажа. И тем самым положил начало изменению обстановки на месте преступления.

Керосиновая лампа, которой пользовалась семья Мур. Фотография сделана в музее, созданном ныне на месте преступления. Судьба именно такой «керосинки» без стеклянного дымоотвода наверху, обнаруженной возле кровати сестёр Стиллинджер, чрезвычайно занимала членов Большого Жюри. И не только их. Как станет ясно из дальнейшего, эта лампа могла бы стать ключом к правильному пониманию событий, произошедших в доме Мур, если бы… если бы эта лампа действительно существовала.

Последовавший допрос Джесси Мур (Jessie Moor), жены Росса, прояснению ситуации не способствовал, а скорее, сбил с толку. Джесси была в числе первых, посетивших место преступление, она появилась в доме примерно через два часа после того, как об убийстве стало известно (т. е. около 10 часов утра 10 июня). Джесси была очень аккуратна в своих высказываниях и явно старалась не сболтнуть лишнего.

Она категорично заявила, что ей ничего не известно о врагах погибшего Джозии, а также его бизнесе и финансовом положении. Сэму Мойеру, который, якобы, угрожал убитому, она дала неожиданно хорошую характеристику. По её словам, Сэм всегда оставался очень дружелюбен со всеми членами большой семьи Муров, ни в чём им не отказывал и вообще был очень приятным в общении человека. Она никогда не видела его раздражённым или разгневанным.

Когда один из присяжных усомнился в объективности такой характеристики (видимо, жители Виллиски неплохо его знали), Джесси принялась защищать Сэма. Она напомнила, что тот оплачивал лечение жены и её похороны, однако её сразило упоминание о том, что Сэм Мойер не приехал на похороны старшей дочери и потом даже не попытался разузнать, где именно она похоронена. Джесси, видимо, не ожидала столкнуться с такой осведомлённостью, и лишь пробормотала в ответ, что ей об этих деталях ничего не известно.

Зато ей было известно, где следует искать подозреваемого! По её словам, около двух недель назад одна из дочерей Мойера (по имени Ферн) получила от отца письмо. Судя по штемпелю, письмо было отправлено из Орегона, штата на другом конце страны, на Тихоокеанском побережьи, за 2 тыс. км. от Айовы. Из письма следовало, что Сэм планировал поехать к Гарри Муру, родному брату погибшего Джозии. Гарри вместе с сыном проживал в Небраске — а это уже был штат по соседству. Члены жюри, должно быть, немало оживились, услыхав такую новость, ведь логично было предположить, что после Небраски Сэм Мойер направил свои стопы в Айову. Мог ли он появиться в окрестностях Виллиски незаметно для жителей города?

Из допроса Джесси Мур следовало, что мог, хотя женщина прямо этого не сказала. По её словам, родные брат и сестра Сэма Мойера проживали к югу от города; оба были холосты, так что если бы Сэм надумал остановиться у них, никто бы из посторонних об этом не узнал. Удовлетворившись этим, жюри отпустило Джесси Мур и вызвало на допрос доктора Уилльямса, того самого, который посещал место преступления в числе первых вместе с доктором Купером и маршалом суда Хортоном. Что существенно важное поведал доктор?

Прежде всего, он уверенно заявил, что лица всех без исключения погибших были закрыты либо одеждой, либо постельными принадлежностями. Доктор признал, что активно менял картину на месте преступления поскольку ощупывал следы крови (пытаясь определить насколько они влажны), открывал лица погибших для опознания последних, а также проверял наличие трупного окоченения в различных группах суставов.

Уилльямс твёрдо заверил, что все без исключения окна в доме Муров были закрыты и завешены одеждой. Отвечая на вопрос о керосиновой лампе, Уилльямс заявил, что видел таковую в спальне Джозии и Сары Мур на втором этаже, но кто её там поставил, уточнить затруднился. Он помнил, что кто-то из их группы нёс зажжённый фонарь впереди него, но кто именно — Купер или Хортон — сказать не мог. К тому моменту, когда Уилльямс появился в спальне Муров, поднявшись с первого этажа на второй, лампа уже была загашена и стояла на полу. В общем, показания доктора не только не прояснили ситуацию с таинственной «керосинкой», но скорее запутали картину.

Описывая повреждения трупов [ведь Уилльямс выступал не только как свидетель, но и судебно-медицинский эксперт], доктор сообщил, что бесспорному визуальному опознанию поддавались лишь тела Джозии и Сары Мур. Детей доктор опознать не мог, хотя знал всю семью при жизни — до такой степени были повреждены их черепа.

Уилльямса по меньшей мере дважды спросили о возможном сексуальном надругательстве над кем-либо из погибших, совершенном преступником до, либо после убийств. Допрашиваемый в категоричной форме заявил, что не обнаружил ни одной попытки введения полового органа, либо инородного предмета в полости тел погибших и не заметил никаких следов сексуальных манипуляций [необходимое уточнение — доктора спросили об этом как минимум дважды разные члены жюри].

Дважды повторенный ответ следовало признать исчерпывающим. На долгое время такой взгляд на данную проблему стал официальным, хотя, как увидим из дальнейшего, далеко не бесспорным.

Доктору предъявили топор, найденный в доме Мур [надо сказать, что этот предмет, как и «путешествующая» керосиновая лампа без дымоотвода, также окружён завесой неопределённости. Никто в точности не мог сказать, где именно топор был обнаружен — имеются указания на то, что его нашли на кухне, но существуют и иные свидетельства, согласно которым топор был найден в спальне первого этажа, т. е. там, где находились трупы сестёр Стиллинджер] и поинтересовались, мог ли этот топор явиться орудием убийства? Уилльямс ответил утвердительно, но поспешил уточнить, что мог быть использован и иной острозаточенный предмет: какой именно — не пояснил.

Наконец, свидетель многозначительно рассказал об осмотре туалетных комнат на втором этаже и найденных там вещах. Ничего сенсационного из его уст не прозвучало, Уилльямс лишь заверил, что в туалетных комнатах никак не могли прятаться посторонние, а о принадлежности одежды он ничего определённого сказать не может, поскольку её внимательно не рассматривал. Ему лишь было ясно, что там находились детские вещи. Нельзя не признать, что истинная цена этому малосодержательному рассуждению полушка в базарный день, а ведь исходило оно от одного из самых осведомлённых свидетелей!

И уже под самый занавес доктор Уилльямс с важным видом поведал о поисках следов вокруг дома. Какие именно «следы» он хотел там отыскать — крови, обуви, или, может, стеклянный дымоотвод от «керосинки» — доктор не пояснил. Непонятно что именно он хотел сказать и для чего… Поэтому получилась полнейшая бессмыслица.

Далее перед коронерским жюри предстал Эдвард Лэндерс. Этот свидетель ранее в очерке уже упоминался. Лэндерс остался верен себе и практически слово в слово повторил то, что говорил прежде представителям власти. В воскресенье он Муров не видел, спать лёг около 21 часа, после чего примерно около часа разговаривал с женою, затем заснул.

Примерно в 23:00 Лэндерса разбудили крики в ночи, которые раздались «3–4 или даже 5 раз». Свидетель категорически отверг предположение, будто крики могли издать играющие дети. Никакой тревоги из-за услышанного он не испытал и продолжил спать; о криках вспомнил только тогда, когда стало известно о массовом убийстве в доме Мур. Далее Эдвард повторил свои рассказы о двух бродягах, околачивавшихся в субботу в окрестностях его дома, после чего покинул свидетельское место.

Строго говоря, ничего существенного к уже известным данным Лэндерс не добавил, но в целом его показания следовало признать важными.

Седьмым свидетелем, допрошенным жюри, стал Росс Мур, один из младших братьев погибшего Джозии. Этот человек в силу некоторых причин мог сообщить — по крайней мере, теоретически — весьма существенную информацию. Во-первых, он одним из первых оказался на месте преступления и вошёл в дом, а во-вторых, он был родным братом убитого главы семейства и всю жизнь оставался с ним в прекрасных отношениях. И он действительно сообщил небезынтересные детали, хотя и совсем не те, которых от него ожидали.

Прежде всего, он довольно точно определил время, когда ему позвонила Мэри Пэкхам и сообщила о необычной тишине в доме брата: произошло это в районе 08:15–08:30 в понедельник. Росс быстро прибыл к дому Джозии, обошёл его, заглядывая в щели, окна, закрытые жалюзи, и даже замочные скважины. Во время этого обхода он громким голосом звал по имени каждого из членов семьи, рассчитывая, что кто-то отзовётся. Понятно, этого не случилось.

Также Росс без колебаний заявил, что собственноручно дёргал каждое окно и дверь и потому готов поклясться, что дом был наглухо закрыт. Важное свидетельство! До этого момента никто не мог с уверенностью утверждать подобное.

Открыв одну из двух дверей на веранде принесённым ключом, Росс Мур прошёл в дом и, увидев кровь на кровати в спальне первого этажа, быстро его покинул. Никаких особых деталей он не припомнил и потому ничего ценного по этому вопросу сообщить коронерскому жюри не смог.

В чём Росс был уверен однозначно, так это в отсутствии каких-либо специфических запахов в помещении [речь идёт о запахе хлороформа, поскольку членов жюри чрезвычайно интересовал вопрос о возможном предварительном усыплении хлороформом всех, присутствовавших в доме. Вопрос о «специфическом медицинском запахе» члены жюри задавали всем свидетелям, побывавшим на месте преступления]. Росс Мур без колебаний заявил, что дверь спальни первого этажа, в которой находились тела сестёр Стиллинджер, изначально была закрыта — об этом его спросили на разные лады по меньшей мере трижды.

Росс Мур не помнил топора, якобы, лежавшего на полу спальни первого этажа, хотя маршал Хэнк Хортон утверждал, что топор находился именно там. На вопрос о керосиновой лампе без стеклянного колпака, свидетель ответил, что не видел таковой во время своих перемещений по дому. Надо сказать, что Росс не сумел определить принадлежность предъявленного ему топора и заявил, что вообще не знает, имелся ли в хозяйстве его брата топор.

Интересно то, что до этого Росс Мур не входил в дом брата почти год — последний раз он бывал там летом 1911 г. Джозия, оказывается, был не очень радушным хозяином и братья обычно встречались в доме родителей, проживавших здесь же, в Виллиске. Росс уверенно заявил, что в воскресенье, буквально за несколько часов до своей гибели, Джозия также заходил к родителям.

Далее показания Росса оказались сосредоточены вокруг фигуры Сэма Мойера, о котором у членов жюри на основании предыдущих допросов явно сложилось не лучшее мнение. Свидетель признал существование слухов о каких-то угрозах со стороны Мойера в адрес Джозии. Последний раз Росс Мур видел Сэма в 1908 г., т. е. за 4 года до описываемых событий. Тот пребывал в дурном расположении духа и бранился. Росс затруднился с ответом на вопрос, был ли Мойер добр к членам своей семьи; также он не стал комментировать замечание о возможной мстительности Сэма — другими словами, Росс был корректен и сдержан в своих суждениях.

Свидетель признал, что однажды написал Сэму Мойеру письмо, в котором сообщил о финансовых затруднениях его — Мойера — семьи и хвалил детей, которыми Сэм, как отец, мог по праву гордиться. Письмо было написано уже после смерти жены Сэма, когда дети фактически оказались брошены на попечение родственников по линии Муров, а отец в это время занимался непонятными делишками в Неваде. Отправляя это письмо, Росс рассчитывал побудить Сэма Мойера оказать финансовую помощь собственным детям, но никакой реакции с его стороны не последовало, тот даже не ответил на письмо.

После Росса Мура показания давал другой член этого большого семейного клана — Фенвик Мур (Fenwick Moor). Это был один из младших братьев, уехавший из Виллиски ещё 6 лет назад. Последние 3,5 года Фенвик проживал в расположенном неподалёку городке Ред-Оак, поэтому смог принять непосредственное участи в событиях 10 июня и последующих дней.

Последний раз Фенвик видел погибшего брата в воскресенье, ровно за три недели до трагедии. В тот день они встретились в родительском доме, куда Фенвик приезжал каждую неделю по воскресеньям. В последнее воскресенье они разминулись буквально несколькими минутами — Фенвик уехал до того, как появился Джозия.

Свидетель признался, что не знает о бизнесе погибшего старшего брата ничего такого, что могло бы пролить свет на трагические события в его доме. Также он никогда не слышал от Джозии, чтобы тот говорил о существовании проблем, связанных с каким-либо человеком. Об убийстве всей семьи брата Фенвик узнал в 08:55 в понедельник 10 июня. Он немедленно стал собираться в дорогу и приехал в Виллиску на своём грузовике примерно в 10:00–10:30. Он входил в дом, явившийся местом трагедии, но ничем существенным дополнить показания допрошенных прежде свидетелей не смог.

На вопросы, связанные с Сэмом Мойером, Фенвик отвечал обстоятельно и в целом с симпатией к этому человеку. Свидетель признал факт своего знакомства с Мойером, но уточнил, что уже очень давно не видел последнего. Ничего об угрозах Мойера в адрес Джозии Мура он не слыхал и узнал о таковых только после гибели брата. Фенвик охарактеризовал Сэма как человека тихого и доброго, с которым никогда не имел проблем или недопонимания. В этой части Фенвик, отчасти вступил в противоречие с показаниями своего брата Росса.

Члены жюри быстро закончили допрос Фенвика, рассудив, вероятно, что тому нечего сказать по существу дела. После него на свидетельское место заступил судебный маршал Хэнк Хортон. Этот человек, как мы помним, одним из первых оказался на месте преступления и теоретически мог многое рассказать об увиденном, однако, его допрос по не совсем понятной причине оказался весьма лаконичен и малоинформативен.

Хортон сообщил, что к дому Джозии Мура его пригласил Эд Селли. Это произошло в интервале 08:15–08:30. Когда судебный маршал вместе с Селли прибыл на место преступления, Росс Мур только-только вышел из дома и сообщил лаконично, что «там неладно». Хэнк Хортон в сопровождении нескольких лиц прошёл внутрь, увидел кровь в спальне внизу, поднялся наверх и увидел кровь в кроватях в комнатах второго этажа. После этого Хортон быстро вышел из дома и велел позвать доктора Купера.

Описывая увиденную обстановку на месте преступления, Хортон подчеркнул, что в доме не ощущалось никакого постороннего запаха, лица всех погибших были закрыты одеждой либо постельными принадлежностями, а занавеси и жалюзи на окнах — опущены.

В общем, судебный маршал своими показаниями не добавил ничего нового к уже известной картине.

Десятым свидетелем, появившимся перед коронерским жюри, стал Джон Ли Ван Джилдер, родной брат убитой Сары Мур и отец уже упоминавшейся в очерке Фэй Ван Джилдер, важной свидетельницы по этому делу. Именно две его дочери — племянницы Сары Мур — первоначально считались погибшими в спальне первого этажа [до тех самых пор, пока не выяснилось, что на самом деле там находятся трупы сестёр Стиллинджер].

Между вызванным свидетелем и погибшим Джозией Мур существовали не очень добрые отношения. В чём крылась подлинная причина неприязни сказать в точности нельзя — среди жителей Виллиски ходили смутные слухи, что в дни своей молодости Сара, будущая жена Мура, была слишком уж благосклонна к Джону и допустила кровосмесительную связь. Сейчас уже невозможно установить, так ли это было на самом деле — злые языки, как известно, страшнее пистолета — но члены жюри, как явствует из допроса, были в курсе существовавших слухов. И именно поэтому они были озабочены вопросом: имел ли Ван Джилдер alibi на ночь с воскресенья на понедельник?

Джон Ли уверенно заявил, что ночь, когда разыгрались трагические события в доме семьи Мур, коротал время в ресторанчике «Porter Marsh» и всё время оставался на виду значительного количества людей. Затем он по предутреннему холодку покинул Виллиску в компании двух фермеров — Питера Хауса и Джо Бисона. Троица выехала из города по северной дороге и никак не могла оказаться в окрестностях дома Мур, находившегося на юго-восточной окраине городка.

Члены жюри остались явно разочарованы столь исчерпывающим ответом и попросили уточнить, заходил ли Ван Джилдер в дом Муров 9 июня? Свидетель категорически заверил, что не бывал там в указанный день. И поспешил уточнить, что весь день 9 июня провёл в центре Виллиски, не заходя в окраинные кварталы. В общем-то, ответ следовало признать полным и данным по существу вопроса, его надлежало либо опровергнуть фактами, либо принять, как истинный. Однако, даже получив такой ответ, кто-то из членов жюри осведомился у Ван Джилдера, не находился ли тот поблизости от дома Муров, когда там происходило преступление? Свидетель спокойно заявил, что его там не было.

Члены жюри не забыли поинтересоваться когда и при каких обстоятельствах Ван Джилдер в последний раз виделся с Джозией Муром? И на этот вопрос свидетель без запинки дал ответ, исключавший любое двусмысленное толкование. Джон Ли столкнулся с Джозией в 13 часов 9 июня (т. е. менее чем за сутки до гибели последнего) в центре Виллиски, остановился и поговорил с ним на общие темы. У этого разговора имелись свидетели, так что при всём желании ничего подозрительного из этого факта вытянуть было невозможно.

На этом интерес к Джону Ли Ван Джилдеру оказался исчерпан. В последующем он не фигурировал в списке подозреваемых, из чего можно сделать вывод, что сообщённые им сведения были полностью подтверждены и тем самым обеспечили его alibi.

После Джона Ли Ван Джилдера свидетельское место занял Гарри Мур, ещё один из многочисленных младших братьев убитого Джозии. Он сообщил, что виделся с погибшим в воскресенье ровно за две недели до преступления. Встреча происходила в доме отца. Гарри утверждал, что младшие братья обращались к Джозии с просьбой написать письмо Сэму Мойеру с требованием принять на себя заботу о брошенных детях и Джозия согласился принять на себя инициативу в этом вопросе. По мнению Гарри такое письмо было написано, хотя в точности он этого не знал.

Когда у Гарри Мура поинтересовались, что ему известно о том, могли ли члены семьи Муров опасаться Сэма Мойера, свидетель подтвердил, что это так, но в подтверждение своих слов неожиданно сослался на Эда Селли. Ссылка эта выглядела довольно странно, поскольку сам Селли, как уже было написано выше, довольно равнодушно отзывался о возможной опасности со стороны Мойера, явно не считая её серьёзной.

Довольно интересной и в чём-то неожиданной оказалась характеристика, которую Гарри Мур дал Сэму Мойеру. По его мнению, последний был, в общем-то, добрым и не скупым человеком. Будучи по роду своих занятий плотником, Сэм работал мало, с неохотой и был явно ленив — сие, пожалуй, являлось его главным недостатком. Его нельзя было назвать человеком с сильным характером — очень интересная деталь, заставляющая усомниться в психологической обоснованности подозрений в адрес этого человека.

Кроме того, Гарри Мур отверг все предположения о сумасшествии Сэма Мойера. Помимо этого свидетель сделал весьма ценное замечание о том, что отношения Сэма Мойера с его родным братом Гамом, жившим неподалёку от Виллиски на ферме, были весьма плохими. А это означало, что Сэм вряд ли мог незаметно для окружающих вернуться в Айову и остановиться на ферме брата — тот попросту не пустил бы его к себе. Тем самым Гарри Мур косвенно подверг сомнению обсуждавшуюся жюри версию о возможной причастности Сэма Мойера к расправе над старшим из братьев Мур.

Ни о топоре, ни об обстановке на месте преступления свидетель ничего сказать не мог — в доме убитого брата он после совершения там преступления не бывал и побывать явно не стремился. На этом жюри и попрощалось с Гарри.

Следующее заседание коронерского жюри, проходило ровно через неделю — 18 июня 1912 г. Оно началось с допроса Бланш Мэри Стиллинджер, старшей из трёх сестёр, единственной, оставшейся в живых. Именно она вела разговор с Джозией Мур по телефону о том, чтобы её младшие сестрёнки после окончания церковного праздника остались ночевать в Виллиске. Вполне возможно, что Бланш была последним человеком, разговаривавшим с Джозией, и жюри не мог не заинтересовать этот разговор.

Девочке было 14 лет и эту деталь следует иметь в виду, оценивая её показания. Она сообщила, что около 18:00 Джозия Мур позвонил на ферму Стиллинджеров и поинтересовался, может ли он поговорить с родителями? Звонивший пояснил, что Лина и Айна Стиллинджер боятся идти в тёмное время суток в дом бабушки, находившийся в другом конце Виллиски, а потому будет ли им разрешено заночевать в его, Джозии Мура, доме? Бланш обратилась к матери, работавшей во дворе, и передала ей суть телефонного звонка. Получив разрешение от матери, девочка сообщила его Джозии, на чём разговор благополучно закончился. Вот, собственно, и всё.

Члены жюри попытались «выжать» из юного свидетеля что-то ещё и принялись задавали вопросы о датах рождения сестёр, о том, приходилось ли им прежде ночевать вне дома? Но полученные ответы никуда не вели. Бланш Стиллинждер припомнила, что в ночь перед Рождеством сестрёнки точно также оставались в доме Джозии Мура, но более таких случаев не бывало.

Допрос Бланш Стиллинджер оказался одним из самых коротких из всех, проведённых коронерским жюри. Не в пример допросу её отца, занявшего свидетельское место сразу после дочери: показания Джозефа Томаса Стиллинджера оказались одними из самых продолжительных и содержательных из всех, что пришлось выслушать членам жюри.

По умолчанию всеми признавалось, что убийца охотился или мстил Джозии Мур, однако, нельзя было исключать совершенно иной причины расправы — главной целью нападения могли быть сёстры Стиллинджер, а члены семьи Мур оказались лишь «статистами», невольными свидетелями, преступления и их смерть явилась, если позволительно так выразиться, лишь побочным ущербом. Вполне возможно, что дом Муров показался злоумышленнику более доступным объектом, нежели удалённая от города ферма, огороженная забором и охраняемая собаками. Так что предположение это, несмотря, на кажущуюся несуразность, не следовало упускать из вида.

Члены жюри постарались выяснить вопрос о возможном преследовании или мести, объектом которых мог стать 39-летний Джозеф Стиллинджер[3]. Прежде всего членов жюри интересовали наёмные работники, говоря по-простому, батраки, привлекавшиеся Стиллинджером к работе на ферме. С середины февраля 1912 г. у него на постоянной основе трудился Джон Ханна (John Hanna), а до этого Чарльз Гейз (Charles Giesz). Обоих Джозеф Стиллинджер характеризовал положительно и отрицал, что он сам, либо его дочери, имели какие-либо проблемы с этими людьми.

Свидетель не смог подтвердить alibi Джона Ханна, поскольку тот работал на ферме в воскресенье днём, затем ушёл в город, а в понедельник появился около 10 часов утра. Это было вполне нормально и выглядел Ханна в тот день совершенно обычно. Надо сказать, что впоследствии alibi Ханна было должным образом удостоверено и этот человек никогда не подозревался в причастности к массовому убийству в Виллиске.

Однако помимо Ханны и Гейза, в числе работников Джозефа Стиллинджера, был упомянут и Мартин Лютер Келламз (Martin Luther Kellums). Всё, связанное с ним, оказалось далеко не так просто и очевидно, как с двумя другими работниками. Келламз отработал на ферме всего 3,5 дня в период 15–18 мая 1912 г., т. е. примерно за месяц до убийства дочерей Стиллинджера. Получив на руки 5,25$, он отправился 18 мая в Берлингтон за оставленными там вещами, заявив, что имеет намерение вернуться на ферму, но обратно так и не возвратился. Келламз не имел навыков фермерского труда, хотя постарался это скрыть при приёме на работу. Через пару дней он проговорился, что 6 лет работал в ресторане. В другой раз он упомянул, что бывал в Иллинойсе и Оклахоме, жил в Денвере.

Вообще, этот человек походил на городского жителя, причём, довольно подозрительного. Он был молод (25–28 лет), общителен и явно попытался заигрывать с одной из дочерей Стиллинджера. Имя девочки не оглашалось, но по смыслу можно предположить, что речь шла о 12-летней Лине, впоследствии убитой в доме Мур. Флирт взрослого мужчины с незрелой девочкой не укрылся от глаз Джона Ханна, который сообщил отцу, что новичок ведёт «неджентльменские разговоры» с одной из дочек и добавил, что Джозеф пожалеет о приёме на работу этого человека.

По всему, что известно о Мартине Келламзе, складывается впечатление, что этот человек скрывался в сельской глуши от преследования. Его поведение, малый срок работы на ферме и ложные сведения, сообщённые при приёме на работу, в глазах членов коронерского жюри выглядели подозрительно и в этом с ними трудно не согласиться.

Это ощущение подозрительности только усилилось оттого, что Джозеф Стиллинджер припомнил, как Келламз наводил справки о некоторых жителях Виллиски. В частности он расспрашивал о некоем Крисе Тименсе, утверждая, будто в Иллинойсе познакомился с его родным братом. Однако, едва Стиллинджер попытался уточнить информацию о «брате Тименса в Иллинойсе», Мартин Келламз резко «отыграл назад» и оборвал разговор, заявив, что упомянутый брат уже умер.

Упоминание о расспросах Келламза вызвало немалое оживление и искренний интерес членов жюри. Джозеф Стиллинджер, однако, не смог припомнить, расспрашивал ли Мартин Келламз о Джозии Муре или иных членах большого клана Муров. То смутное чувство неопределённости, что оставляла история пребывания Келламза на ферме Стиллинджера, окончательно сбило присутствующих с панталыку после рассказа Стиллинджера о письме, полученном Келламзом в дни его работы. Напомним, что последний находился на ферме всего несколько дней и потому совершенно непонятно как, когда и кому, он успел сообщить о своём кратком трудоустройстве. Даже если он воспользовался телеграфом и послал кому-то телеграмму о своём пребывании на ферме неподалёку от Виллиски, неясно, как письмо смогло дойти в считаные дни [речь, всё-таки, идёт о местности, весьма отдалённой от крупных почтамтов!]. Оно явно было послано из ближайших окрестностей, либо… либо подброшено прямо в ящик, минуя почту.

Члены коронерского жюри напрасно добивались от Джозефа Стиллинджера любых уточнений, связанных со странным письмом — свидетель не помнил, кто вынимал почту из ящика, кто отдавал письмо Келламзу, какие почтовые марки были наклеены на конверт и присутствовали ли они там вообще. Загруженный массой дел фермер — увы! — просто не следил за такими мелочами.

Хотя Джозеф Стиллинджер отрицал существование каких-либо серьёзных конфликтов с окружающими, члены жюри напомнили ему историю о хищении сена, которую, видимо, хорошо знали все в округе. Лет за 6–7 до описываемых событий некто [фамилия этого человека в ходе заседания не называлась] похитил сено, заготовленное Джозефом, но был пойман последним и изобличён. Сначала вор обещал рассчитаться со Стиллинджером деньгами, затем отказался от своих слов и заявил, что украденное сено оказалось сырым и сгнило, а потому денег платить он не станет. Джозеф грозил воришке судом и к лету 1912 г. неприятная ситуация так ничем ещё не разрешилась.

Когда члены жюри стали расспрашивать Стиллинджера об этом неприятном происшествии, тот, видимо, не без досады, заявил, что не считает, будто эта история может иметь отношение к убийству его дочерей.

Джозеф Стиллинджер работал около 2 лет на Джозию Мура, собственно, этим и объясняется хорошее знакомство и добрые отношения обеих семей. Работа на ферме являлась в значительной степени сезонной, так что поздней осенью и зимою Джозеф нанимался к Джозии для помощи по хозяйству. Он не занимался торговлей в магазине, а был работником, что называется, по хозяйственной части, на все руки от скуки. Трудиться ему приходилось и в магазине, и на дому, в частности, в холодное время года Джозеф Стиллинджер колол уголь для домашней печи Муров.

По словам Стиллинджера, под навесом для угля Джозия Мур хранил топор, но это был не тот топор, что оказался найден на месте преступления — на этот счёт свидетель высказался вполне определённо. Вместе с тем, Стиллинджер предположил, что обнаруженный в доме топор принадлежал всё же погибшей семье. Этот вывод основывался на том, что кончик лезвия топора имел небольшой скол, т. е. приметный дефект. В магазине Джозии Мура торговали топорами, в том числе и как раз такими, какой оказался найден на месте убийства. Покупатель вполне мог возвратить купленный в магазине топор, если часть лезвия откололась при первом же использовании. И Джозия, по мнению Джозефа Стиллинджера, не стал бы спорить, а попросту заменил бы бракованный топор другим. Понимая, что топор со столь явным дефектом продать уже удастся, Джозия Мур вполне мог забрать его домой и использовать для колки смёрзшегося угля. В конце-концов, в хозяйстве сгодится и такой, не выбрасывать же вещь?

Высказанное предположение звучало вполне логично и Стиллинджер оказался, пожалуй, первым свидетелем, внёсшим хоть какую-то ясность в происхождение топора, найденного в доме Мура.

Сообщил свидетель и другое ценное наблюдение, положившее конец домыслам и пересудам: Джозеф без колебаний заявил, что дом семьи Мур всегда запирался на ночь. По условию найма, Джозия Мур обеспечивал Джозефа Стиллинджера завтраком и последний, приходя утром, всегда ждал некоторое время пока ему отопрут дверь с северной стороны кухни (т. е. выход во двор). Все три входные двери в дом по утрам были заперты на замки и их отпирали уже в его присутствии — данное правило соблюдалось неукоснительно.

Этим содержательная часть показаний Джозефа Стиллинджера исчерпывалась.

А после его допроса закончилась и работа Жюри. «Что она дала?» — может спросить читатель, терпеливо продиравшийся сквозь дебри всевозможных подробностей, конспективно изложенных выше. Протоколы допросов свидетелей для того здесь и изложены со всей возможной точностью, дабы читатель составил самостоятельное мнение об уровне криминалистической и следовательской работы по такому необычному делу. Строго говоря, коронерское жюри, констатировав и без того очевидные вещи, так и не приблизилось к понимаю важнейших деталей массового убийства — как убийца проник в запертый дом? действовал ли он в одиночку и если нет, то сколько человек находилось на месте преступления помимо убийцы? какова была последовательность умерщвления людей, равномерно распределившихся в трёх разных помещениях? для чего в спальню первого этажа был принесён кусок сырого бекона? с какой целью убийца провёл на месте преступления значительный промежуток времени и перемещался по дому с зажженной лампой, на что явственно указывают завешенные гардинами и одеждой окна?

Между тем, правильное понимание этих моментов было совершенно необходимо для верной оценки личности убийцы, его мотивации и реконструкции развития событий на месте преступления. В принципе, вопрос о способе проникновения убийцы в дом, вовсе не был столь неразрешимо сложен, как это казалось членам Большого Жюри и американским детективам в 1912 г. Более того, вообще непонятно, почему этот вопрос поставил их в тупик.

Дело в том, что в то время существовало несколько простых и эффективных приёмов проникновения в жилище в случае оставления ключа с внутренней стороны замка (речь идёт, разумеется, о простейших бессувальдных замках, поскольку именно такие в то время и находили массовое применение в быту). Приёмы эти широко использовали воры-«домушники» в России и очень странно, что об этом не были осведомлены американские стражи правопорядка.

Коротко остановимся на этом вопросе, дабы читатели поняли, о чём идёт речь. Самый простой из упомянутых способов открытия замка с оставленным с внутренней стороны ключом заключался в банальном выталкивании ключа из замка, благодаря чему тот падал на пол рядом с дверью на заранее подсунутую в щель газету. Далее газета с ключом вытягивалась наружу и ключ попадал в руки вора, который спокойно открывал замок снаружи. Кстати, наличие порога позади двери не мешало опытному вору осуществить упомянутую операцию — ему требовалось лишь немного отжать дверное полотно и вытащить в образовавшуюся щель ключ посредством крючка или проволоки.

Другой способ заключался в принудительном повороте ключа, оставленного в замке, специальными щипчиками-«длинноносиками». Это были своеобразные плоскогубцы с длинными (3–4 см.) и тонкими, как у пинцета, кончиками. Такие «длинноносики» являлись неизменным элементом воровского инвентаря начала 20 века. Находившийся снаружи вор вводил длинные кончики таких плоскогубцев в отверстие для ключа, крепко захватывал ось ключа и поворачивал его в нужном направлении.

Если в силу каких-то причин, использование таких плоскогубцев делалось невозможным [например, ключ не имел торчавшего кончика, за который можно было ухватиться], вор мог применить другой несложный приём. Он подбирал небольшую трубочку из мягкого металла, чей внутренний диаметр соответствовал диаметру оси ключа, и при помощи надфиля делал в этой трубочке проточки (канавки), в которые должны были войти «лепестки» ключа. После этого аккуратно насаживал трубочку на ключ и поворачивал его со своей стороны.

Любой из этих приёмов мог быть использован в Виллиске. Довольно низкое качество бытовых замков того времени, изготовляемых обычно с большими допусками и зазорами, вполне позволяло проделать такого рода манипуляции не только быстро, но и бесшумно.

Фотографии, иллюстрирующие способ открытия замка с оставленным с внутренней стороны ключом при помощи металлической трубки: 1) ключ (условно оставленный в замке) и металлическая трубка, чей внутренний диаметр равен или несколько больше диаметра оси ключа; 2) видно, что внутренний диаметр трубки соответствует диаметру ключа, но поворот его снаружи невозможен; 3) плоским надфилем в течение нескольких минут изготавливается проточка длиною 1 см. или чуть больше. Такая глубина проточки позволяет добиться надёжного соединения трубки с ключом; 4) трубка аккуратно насаживается на ось ключа, лепестки которого входят в проделанную надфилем проточку. Получается конструкция, которая ведёт себя, как единое целое. Преступник, остающийся снаружи, вращением трубочки, поворачивает ключ в замке, обеспечивая его открытие без образования следов взлома или характерных царапин, возникающих при использовании отмычек.

Кстати, в России того времени прекрасно знали, что оставить ключ в замке — значит помочь преступнику проникнуть в дом, а потому было принято ключ из замка извлекать. Тем более на ночь. В Виллиске же о достижениях российских «домушников», судя по всему, понятия не имели, поэтому жители городка были далеко не столь предусмотрительны и члены семьи Мур спокойно оставляла ключ в замке на всю ночь, о чём достоверно известно из протоколов допросов свидетелей по этому делу.

Как же развивались события после окончания работы коронерского жюри?

Перво-наперво айовские правоохранители озаботились проверкой alibi основных подозреваемых, на которых сосредоточилось внимание членов жюри. Речь идёт о Сэме Мойере и Ван Джилдере.

Сразу скажем, что все подозрения в их адрес оказались надуманными и бездоказательными. Ван Джилдер ещё в ходе заседания жюри дал исчерпывающие объяснения относительно своего времяпровождения в ночь убийства. Проверка этого заявления подтвердила его правдивость. Т. о. подозрения в его адрес рассеялись, едва возникнув.

Оставался Сэм Мойер. Довольно быстро выяснилось, что Сэм преспокойно проживал в городке Нихоука (Nehawka), в Небраске, в 80 км. от места преступления и даже не предполагал, что попал в эпицентр расследования. Когда его официально допросил местный шериф, Сэм Мойер заявил о наличии alibi, которое в дальнейшем получило исчерпывающее подтверждение. А это означало, что он никак не мог вторгнуться в дом Джозии Мура в ночь на 10 июня 1912 г.

И что же оставалось в сухом остатке? Человек, не связанный с семьями Мур и Стиллинджер узами ненависти, чужак, действующий безмотивно и бесцельно. Не очень-то густо…

Разумеется, помимо проверок Сэма Мойера и Джона Ли Ван Джилдера, отрабатывалась любая информация, потенциально способная пролить свет на случившееся в Виллиске массовое убийство. Следствие добросовестно тянуло за все «концы», рассчитывая, что в конце-концов какая-то зацепка окажется верной.

19 июня, буквально на следующий день после окончания работы коронерского жюри, некий мужчина по фамилии Бардж (Burge), житель городка Грэйвити (Graviti) в округе Тэйлор, находящегося на самом юге штата Айова, явился к шерифу округа и предъявил тому для ознакомления странное письмо. Из текста следовало, что автору было некое видение, из которого он понял, что все люди в доме Мура должны быть убиты, поскольку на них не было печати Бога (дословно в тексте письма эта мысль была выражена словами «who did not have the mark of the Lord»). Самое любопытное состояло в том, что письмо не являлось анонимным — оно было написано от имени некоего Джона Бохлэнда (John Bohland), якобы проживавшего в небольшом городке Гамбург, на границе штата, в округе Фримонт, примерно в 70 км. от Грэйвити.

Бардж, доставивший письмо шерифу [к сожалению, известна только фамилия этого человека, имя же его нигде в документах не упоминалось], припомнил, что когда-то у него работал человек, называвший себя Джоном Бохлэндом, но был не уверен, что полученное письмо действительно послано им. Кроме того, ему казалось весьма странным содержание послания — и в этом с Барджем можно полностью согласиться.

Пока шериф общался с заявителем и пытался навести справки на почте, к нему явились ещё три человека с письмами аналогичного содержания. Все эти письма также были написаны от лица Джона Бохлэнда из Гамбурга, округ Фримонт. Всё происходившее сильно смахивало на провокацию, жертвой которой должен был стать Джон Бохлэнд, скорее всего, даже не подозревавший, что от его имени некий шельмец рассылал жителям округа письма скандального содержания.

Как бы там ни было, ситуация требовала прояснения и на следующий день шериф с помощником отправился к своему коллеге в округе Фримонт и поделился возникшими подозрениями. Местный шериф полностью согласился с точкой зрения визитёров. Оба шерифа решили наведаться в Гамбург и поговорить с Бохлэндом, хотя авторство последнего, напомним, в тот момент вызывало сильные сомнения. Отыскать Джона Бохлэнда не составило особого труда — тот действительно проживал в Гамбурге и не думал скрываться. При предъявлении ему писем, Джон признал их своими и повторил содержание. Вот уж удивил, так удивил!

Его немедля арестовали и доставили для допроса в офис местного шерифа. На допросе Джон признал факт знакомства с Барджем и заявил, что письма он рассылал с единственной целью открыть жителя штата глаза на истинную причину трагедии в Виллиске. При этом Бохлэнд отрицал осведомлённость о деталях массового убийства, заявляя, что не был знаком с Джозией Муром и членами его семьи, никогда не бывал на месте преступления и никаким боком не причастен к трагическим событиям ночи на 10 июня.

Однако, довольно быстро его поймали на лжи — выяснилось, что Джон Бохлэнд не только бывал в Виллиске, но и некоторое время проживал там. 20 июня местные газеты сообщили о его аресте. Это был очень перспективный подозреваемый, но связанные с ним надежды на быстрое раскрытие дела постепенно улетучились. Довольно скоро сидевший под замком арестант стал проявлять признаки ненормальности и религиозной одержимости. Время от времени Бохлэнд впадал в экстатическое состояние, в котором то начинал плакать, то оживлённо разговаривал с невидимыми собеседниками. После подобных экстазов он выдавал «на гора» провидческие суждения, порой звучавшие весьма нелепо.

Правда, окружной прокурор подозревал симуляцию и был намерен удерживать арестанта под стражей как можно дольше, но на счастье Джона Бохлэнда нашлись свидетельства того, что он не мог находиться на месте преступления в момент его совершения.

Подтверждённое alibi вывело этого человека из круга подозреваемых. Если бы этого не произошло, то трудно сказать, чем бы закончилась для Бохлэнда дурацкая выходка с рассылкой писем. Сумасшествие — реальное или мнимое, неважно — вряд ли избавило бы его от суда с непредсказуемым исходом.

Едва только история ареста Джона Бохлэнда разрешилась его освобождением, появился новый подозреваемый. Некий Фрэнк Робертс, чернокожий житель Сайокс-сити, одного из крупнейших городов Айовы, привлёк к себе внимание окружающих странным интересом к истории массового убийства в Виллиске. В ходе многочисленных разговоров на эту тему с соседями и посетителями фотоателье, в котором он работал портье, Робертс время от времени демонстрировал странную осведомлённость о деталях случившегося. Осведомлённость эта казалась тем более подозрительной, что Сайокс-сити удалён от Виллиски более чем на 190 км. и Робертс никак не мог побывать в городке между делом, из простого желания поглазеть на ставшим знаменитым место преступления.

Как нетрудно догадаться, о подозрительном работнике фотоателье стало известно местной полиции. Когда о Фрэнке собрали сведения, оказалось, что в первой декаде июня он отсутствовал в городе — взял отпуск и покинул Сайокс-сити в неизвестном направлении. Подозрения в адрес чернокожего молодого человека усиливались тем, что о его прошлом мало что было известно. В Сайокс-сити он появился лишь за 6 лет до описываемых событий, а до этого, вроде бы, бродяжничал по Среднему Западу и имел какие-то стычки с законом. Всё это было известно на уровне слухов, но понятно, что такой человек не мог не вызвать подозрений правоохранительных органов.

Опасаясь того, что Фрэнк Робертс, почувствовав интерес полиции к своей персоне, может скрыться, окружной прокурор выписал ордера на его арест и обыск жилища. 5 июля 1912 г. городская полиция официально объявила об аресте Робертса по подозрению в причастности к убийству в Виллиске в ночь на 10 июня.

Однако, как быстро выяснилось, и эта ниточка никуда не вела: подозреваемый сообщил, что в начале июня уезжал к родственникам в город Клэринда, штат Айова, где и находился в момент совершения преступления в Виллиске. Последующая проверка показала, что Робертс не лжёт, его alibi было подтверждено многочисленными свидетелями, а все разговоры об убийстве семьи Мур объяснялись лишь впечатлительностью и непосредственностью молодого человека. В конечном итоге все подозрения с Фрэнка Робертса были сняты.

К концу первого месяца с момента массового убийства в Виллиске, следствие в своём активе не имело ничего — ни мотива, ни подозреваемого. Строго говоря, следствие даже не имело ясного представления о том сколько человек и в какой последовательности совершали это убийство.

К моменту окончания работы коронерского жюри в Виллиске, т. е. к 18 июня 1912 г., в этом небольшом городке собралась довольно большая группа полицейских, частных детективов и криминальных репортёров не только из разных округов Айовы, но и других штатов. Часть из них была командирована в Виллиску, другие прибыли самостоятельно, рассчитывая сделать на расследовании сенсационного преступления имя и репутацию. Все эти люди активно вели расследование, независимое от официального и в значительной степени его дополнявшее.

Члены разношёрстной группы добровольных помощников не придерживались какой-то определённой версии, можно сказать, что у каждого имелось своё представление о том, что же именно и почему случилось с семьёй Мур и её гостями. Но все участники этой неформальной «группы поддержки» были увлечены розыском и искренне старались помочь правосудию. Состав и численность этой неформальной розыскной группы не были постоянны — кто-то уезжал, бросив дело, другие, наоборот, приезжали в Виллиску и подключались к расследованию.

Общее число самодеятельных помощников никогда не превышало 25 человек, двое из которых — детектив Томас О'Лири, приехавший из Канзас-сити, и Ллойд Лонгнекер, из Омахи — с самого начала придерживались точки зрения, отличавшейся от официальной. Оба исходили из того, что столь сложное по реализации преступление не мог совершить обычный сумасшедший или мстящий Джозии Муру негодяй.

Человек, в ночь на 10 июня взявший в руки топор, совершил практически идеальное убийство, умудрившись почти никого не разбудить [в лучшем случае, что-то неладное почувствовали Джозия Мур, попытавшийся встать с кровати, и Лина Стиллинджер, успевшая прикрыть голову рукой и получившая рану предплечья]. Сложное, растянутое по месту и времени преступление, требовавшее предварительного планирования и неумолимой чёткости реализации, убийца умудрился совершить без каких-либо явных ошибок. Он не оставил следов, а если и оставил, то успешно уничтожил. Это могло означать, что убийца был мастером своего дела. Как ни кощунственно звучит это словосочетание, применительно к убийству, оно очень точно передаёт суть того феномена, что наблюдается в массовом убийстве в Виллиске. Преступник умел обращаться с топором, был свиреп, неумолим и безжалостен. И этот человек уже убивал прежде. О'Лири и Лонгнекер фактически сформулировали концепцию «серийного убийцы», правда, не использовав это словосочетание [оно появилось спустя более шести десятилетий].

Оба детектива считали, что в Виллиске орудовал преступник, убивавший прежде в сходной манере, и если правильно определить где и когда такие нападения происходили, то это существенно поможет изобличению негодяя.

О «Лири и Лонгнекер были осведомлены об убийствах 1911 г., описанных в части V настоящей книги. Напомним, что последнее преступление в том году произошло в ночь с 15 на 16 октября в городе Эллсворт, штат Канзас. После этого преступник «взял паузу» продолжительностью в 7,5 месяцев и совершил следующее нападение 5 июня 1912 г. в г. Паола, всё в том же Канзасе. Хотя расстояние между Эллсвортом и Паолой было довольно велико — 300 км. по прямой — детективы посчитали, что привязка убийцы к Канзасу не случайна. По их мнению «Убийца топором» жил в этом штате, здесь он годом ранее прервал свою «убийственную гастроль», чтобы перезимовать у себя дома либо у родственников, а с приходом лета продолжил убивать.

Здесь мы не станем обсуждать насколько достоверна была версия детективов — на самом деле, не очень достоверна! — нам важно показать ход их рассуждений. Лонгнекер и О'Лири решили, что расследование убийства в Виллиске следует начинать вовсе не с Виллиски и даже не с Паолы, а именно с событий предшествующего года, если точнее, с последнего убийства в том году [речь идёт об убийстве семьи Шоумен в Эллсворте].

Нельзя не отметить того, что несмотря на ряд спорных и даже явно ошибочных умозаключений, ход рассуждений детективов был прав в главном: массовое убийство в Виллиске — это не отдельный криминальный эксцесс, это лишь очередное звено в длинной цепи подобных преступлений. Следует отдать должное детективам — они увидели то, чего не захотели увидеть айовские «законники», проводившие официальное расследование убийства семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

В июле 1912 г. Ллойд Лонгнекер и Том О'Лири приехали в Эллсворт и стали собирать информацию о массовом убийстве, произошедшем там в октябре 1911 г. [как понимают читатели, тайна гибели семьи Шоумен в составе 5 человек всё ещё оставалась нераскрытой]. Детективы добросовестнейшим образом опросили соседей убитой семьи Шоумен, родственников погибших, владельцев гостиниц и должностных лиц, занятых расследованием.

Особое внимание Лонгнекер и О'Лири обратили на анонимное письмо, полученное в октябре 1911 г. маршалом местного суда Мерритом. Из довольно бессвязного текста можно было заключить, что преступление в Эллсворте совершено с использованием топора, причём виновником является некий неназванный автором житель города Линкольн в штате Небраска. Аноним советовал проверить всех выходцев из этого штата, проживавших в Эллсворте, и снисходительно обещал написать об убийце побольше, если сделанной подсказки окажется недостаточно.

Статья из февральского 1913 г. номера газеты «The Bemidji daily pioneer» с рассказом о том, что частный детектив Томас О'Лири прибыл в город Моберли, штат Миссури, дабы принять участие в расследовании двойного убийства с использованием топора и проверить подозреваемого в его совершении на возможную причастность к массовому убийству в Виллиске. Об этом преступление, результатах его расследования и личности осужденного будет сказано особо в последней главе настоящей книги.

Письмо это могло бы показаться обычными графоманскими потугами придурка, впечатлившегося газетными репортажами о массовом убийстве, если бы не одно необычное обстоятельство. Судя по штемпелю, это анонимное послание было отправлено из города Денвер, в штате Колорадо 16 октября 11:30! Другими словами, его опустили в почтовый ящик ещё до того, как в доме Шоуменов были обнаружены трупы (напомним, это произошло после 17 часов 16 октября). Письмо было опущено чуть менее, чем в 600 км. от места массового убийства. Странная осведомлённость анонимного автора о деталях ещё никому неизвестного преступления наводила на мысль, что писавший как раз и является преступником.

Предположение, согласитесь, логичное и непротиворечащее известным фактам. Если убийство семьи Шоумен было осуществлено в первой половине ночи, то преступник располагал примерно 10 часами для того, чтобы добраться до Денвера в Колорадо и оттуда отправить письмо. Многие преступники (и просто деклассированные элементы) катались тогда по железным дорогам США в товарных составах — скорости их движения были сравнительно невысоки и при известном навыке запрыгнуть на подножку и соскочить обратно никаких затруднений для спортивного мужчины не составляло[4].

Если предположить, что автором анонимного письма судебному маршалу действительно являлся убийца, то его намёк на виновность некоего жителя Линкольна следовало расценивать как попытку навести следствие на ложный след. Тем более, что письмо было послано из штата Колорадо, того самого, в котором также имело место весьма схожее массовое убийство с использованием топора.

В июне 1912 г., спустя две недели после массового убийства в Виллиске, губернатор штата Айова объявил о выплате денежного вознаграждения любому, кто сообщит сведения, способствующие раскрытию этого преступления. Величина вознаграждения должна была составить 500 $ — эта сумма сама по себе была немаленькой, но она никак не соответствовала ценности той информации, в оплату которой предназначалась. Принимая во внимание особую тяжесть и изуверский характер преступления в Виллиске, а также общественную опасность, которую представлял убийца, человек, располагающий ценной для расследования информацией, был вправе рассчитывать на значительно большее вознаграждение.

Многие жители округа Монтгомери восприняли «губернаторское вознаграждение» как насмешку, газеты открыто критиковали власти штата за лицемерие и скаредность, а потому через некоторое время сумма вознаграждения была увеличена до 2 тыс.$.

Газетное уведомление о выплате вознаграждения в размере 2 тыс.$ за содействие аресту и осуждению убийцы или убийц семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

Поднятая газетами шумиха способствовала стихийному зарождению движения по сбору добровольных пожертвований для выплаты денежной премии достойной величины. Эта народная инициатива получила большой размах, не в последнюю очередь по причине активного участия в сборе средств различных церковных общин как на территории округа Монтгомери, так и в других районах штата Айова. В течение нескольких месяцев оказалась собрана сумма в несколько раз превышающая ту, что выделил губернатор. На протяжении ряда лет деньги хранились на банковском счету, а в последующем они пошли на установку памятников на могилах семьи Мур и сестёр Стиллинджер, фотографии которых воспроизведены в этой главе выше.

После первоначальной лихорадочной активности расследование массового убийства в Виллиске со временем приняло более спокойный и упорядоченный характер. Методично проводился сбор сведений среди родственников погибших, горожан, в уголовной среде по всему штату, отрабатывались все мыслимые и немыслимые зацепки.

В октябре 1912 г. шерифу округа стало известно о конфликте между убитым Джозией Муром и местным фермером Лью Ван Олстайном (Lew Van Alstine), имевшем место незадолго до июньской трагедии. Об этом инциденте мало кто знал, именно поэтому Олстайн не привлёк к себе внимания на первом этапе расследования.

Почти два месяца за Олстайном велось скрытое наблюдение, а члены упомянутой выше неофициальной «группы содействия», по просьбе шерифа несколько раз пытались подпоить подозреваемого, дабы вывести его на откровенный разговор и подтолкнуть к признанию. Никаких улик против фермера не имелось и в другой обстановке его, скорее всего, оставили бы в покое, но в сложившейся ситуации следствие просто не имело другого подозреваемого. Кроме того, Олстайн отчасти сам спровоцировал собственный арест, не очень лестно отозвавшись о Джозии Муре в присутствии нескольких свидетелей.

В общем, 28 декабря 1912 г. фермера арестовали, а на его ферме провели обыск. Трудно сказать, что доблестные правоохранители рассчитывали там отыскать — ведь они не знали толком, что именно пропало с места преступления в доме семьи Мур. Скорее всего, обыск проводился наобум, в надежде найти такую убийственную улику, которая скажет сама за себя. Однако никаких «убийственных улик» найдено не было, все предметы со следами крови (сапоги, фартук, рукавицы, несколько рубашек) вполне соответствовали обстановке, в которой их нашли и ни в чём владельца не изобличали.

Жена арестованного заявила, что готова поклясться на Библии, что её муж в ночь убийства в доме семьи Мур всё время оставался на ферме. Правда, такой клятвы от неё никто не потребовал, поскольку жена изначально воспринималась следствием как заинтересованное лицо. Допрос её был проведён весьма формально, видимо, ни шериф, ни окружной прокурор на него особых надежд не возлагали.

Арест Лью Ван Олстайна наделал большой переполох. Лью был хорошо известен местным жителям, имел безупречную репутацию и из всех подозреваемых, о которых подробно рассказывали газеты, он менее всего подходил на роль безжалостного убийцы. В защиту Олстайна поднялось общественное мнение, видимо, многие члены местной общины увидели на месте арестанта самих себя. Лью стойко держался на допросах, не позволяя сбить себя с толку и запутать, и в конечном итоге следователям пришлось отступить от парня с характером. После недельного пребывания в камере и нескольких изматывающих допросов Олстайн был выпущен, у него были все основания считать себя триумфатором.

А следствие по прошествии полугода вновь вернулось к тому, с чего начинало — ни подозреваемых, ни свидетелей, ни понятного мотива, ни даже ясного понимания картины событий на месте преступления.

В принципе, предположение о существовании бродячего серийного убийцы-дестройера [от анг. «destroyer» — «разрушитель», т. е. такого убийцы, который не осуществляет с жертвой полового акта или манипуляций сексуального характера, а лишь мучает и убивает её] в головах сотрудников правоохранительных органов тех лет вполне укладывалось. Не следует недооценивать «законников» той поры и считать их совсем уж малоумными и безграмотными — подобный взгляд неверен. В начале XX века всем уже были известны классические примеры убийц-дестройеров — Джек-Потрошитель и Жан Батист Тропман [сейчас мы в этот список безоговорочно добавляем Андрея Чикатило]. Эти преступники не просто убивали свои жертвы без осуществления полового акта до-, во время или после нападения, но и крайне жестко и изощрённо разрушали тела. При этом разрушение тел производилось не с целью сокрытия следов преступления, а являлось самоцелью посягательства. Но работники правоохранительных той поры не понимали, что побуждает внешне вполне разумного и адекватного человека неоднократно совершать столь необычные и кажущиеся бессмысленными преступления. Соответственно, не было понимания того, как подобных убийц следует искать.

С точки зрения современных представлений об этом феномене, считается, что убийцей такого сорта (серийным либо массовым — неважно) становится человек, неспособный к нормальному половому акту в силу психоэмоциональных или физических ограничений (импотенции, нечёткой сексуальной самоидентификации, ранения половых органов, хирургической операции и пр.). Сексуальная энергия, выходу которой такие люди не могут придать общественно-приемлемую форму, рождает агрессию, проявляющуюся в виде крайнего ожесточения, необъяснимого в глазах окружающих.

Когда эта агрессия направлена на её носителя — человек кончает жизнь самоубийством, причём в крайне изуверской форме, причиняя самому себе чудовищные повреждения. В истории судебной медицины описаны случаи суицидов, во время которых самоубийца наносил самому себе несколько сотен (!) порезов разной глубины, буквально не оставляя на теле живого места.

Если же упомянутая неконтролируемая агрессия проецируется на окружающих, то носитель такого неуправляемого гнева вполне может стать на путь убийств. Чикатило, например, задолго до начала убийств, прекратил половую жизнь с женой ввиду неспособности осуществить полноценный половой акт. И хотя он имел любовницу, коитус с последней он также осуществить не мог и в сексуальных играх добровольно принимал на себя роль унижаемого раба. Может показаться удивительным и нелогичным, но даже будучи импотентом, он потребовал от любовницы, чтобы та вовлекла в их извращённые сексуальные игры свою 14-летнюю дочь. Любовница согласилась, сознавая, что девственности её дочери ничего не угрожает (о психологическом аспекте растления мать не думала). Для полной ханжества советской эпохи подобные взаимоотношения любовников выходили за рамки не только приемлемого поведения, но и вообще вообразимого.

Ни одна из более чем полусотни жертв Чикатило не подверглась сексуальному насилию — всё, что мог себе позволить убийца — это мастурбация над трупом (и то, далеко не всегда заканчивавшуюся эякуляцией). Что-то подобное можно видеть и в случае Жана Батиста Тропмана, массового убийцы, прославившегося на всю Европу в последней трети XIX-го столетия, изуверски забившего горняцким заступом мать с пятью детишками, а перед тем отравившим их мужа и отца. Формальным мотивом страшного преступления, совершённого Тропманом, явилось желание убийцы завладеть имуществом жертв, но на самом деле его случай отнюдь не так прост.

Тропман был молод, производил впечатление разумного и вполне адекватного молодого человека, но он определённо имел серьёзные психосексуальные проблемы, в чём-то аналогичные тем, что мы видим у Чикатило. Регулярно насилуемый рабочими на фабрике, куда его устроили работать в 14-летнем возрасте, Жан с течением времени до такой степени свыкся с отведённой ему ролью пассивного гомосексуалиста, что даже никогда не пытался ухаживать за женщинами (которые, кстати, находили его весьма привлекательным и романтичным молодым человеком; после ареста Тропмана дамы всех возрастов буквально ломились в тюрьму, добиваясь свидания с ним).

Убийц-«дестройеров» ни в коем случае нельзя считать душевнобольными — это однозначно не сумасшедшие [ни в бытовом, ни в узко медицинском значении этого понятия]. Но в начале XX столетия эта аксиома была совершенно непонятна «законникам», а потому они затрачивали много времени и сил на совершенно бесплодную проверку всех известных местным жителям сумасшедших и поиск новых лиц этой категории. Эта работа — бессмысленная по большому счёту — уводила розыск в сторону, побуждая правоохранительные органы тратить впустую весьма ограниченные ресурсы.

Расследование массового убийства в Виллиске к осени 1912 г. практически остановилось, по крайней мере так мог решить посторонний наблюдатель, не знакомый с закулисьем. Но это была иллюзия. На самом деле, большая группа «добровольных помощников» тщательнейшим образом собирала и анализировала любую информацию, способную пролить свет на таинственное массовое убийство в Виллиске. Эта невидимая постороннему работа не прекращалась ни на один день. Тайна манила, обещая разгадавшему, неслыханный успех и прежде всего — всеобщую знаменитость, из которой в Америке вырастают и деловая репутация, и денежный доход.

Поэтому число желающих попробовать себя в роли Шерлока Холмса не уменьшалось, а скорее только росло. На первую годовщину страшного убийства семьи Мур и сестёр Стиллинджер в Виллиску съехались репортёры десятков газет, городок был наводнён толпами зевак со всего Среднего Запада США. Преступление в Виллиске перерастало само себя, превращаясь в некое знаковое событие.

За четверть века до этого зверства Джека-Потрошителя в лондонском районе Уайтчепел зримо продемонстрировали всему миру приход нового типа преступника. Теперь же, на заре XX-го столетия новый, доселе невиданный, тип изувера с топором в руках будоражил общественное сознание и занимал умы граждан самой демократической страны мира намного сильнее образа своего лондонского предтечи.

В это время — то есть спустя год после трагедии в Виллиске — расследованием начал активно заниматься Джеймс Ньютон Уилкерсон (James Newton Wilkerson), один из нескольких сотен детективов широко известного к тому времени детективного агентства Уильяма Барнса («William J. Burns National Detective Agency»). Всего тремя годами ранее Барнс убедил американскую Ассоциацию банкиров, объединявшую в своих рядах более 12 тыс. частных банков по всей стране, отказаться от услуг детективного агентства Пинкертона, и теперь его структура располагала, пожалуй, мощнейшим в США составом детективов, имеющих опыт оперативно-следственной работы. Агентство Барнса потащило на своих плечах весь комплекс оперативного сопровождения многочисленных расследований по самым разнообразным преступлениям в финансовой сфере — от подделок платёжных и дорожных чеков, денежных знаков, всевозможных ценных бумаг на предъявителя, до мошенничеств с завещаниями, страховками, закладными и дарственными.

Уилкерсон специализировался на расследовании страховых мошенничеств, связанных с поджогом имущества. Такой вот детектив-пожарник, подозревающий в каждом наследнике поджигателя и в каждом правопреемнике — получателя коммерческой выгоды. Хотя Джеймс Ньютон Уилкерсон и не был создателем «теории заговора», якобы существовавшего против семьи Джозии Мура, но волею судьбы он явился самым горячим её сторонником. Благодаря стараниям пожарного детектива эта теория обросла «мясом», необыкновенными деталями и обрела сбивающую с толку достоверность. Благодаря всему этому фамилия Уилкерсона ныне совершенно неотделима от расследования массового убийства в Виллиске и рассказу о работе этого детектива нам, безусловно, придётся отвести подобающее место.

Уилкерсон, судя по всему, был человеком чрезвычайно прагматичным, а потому стал разбираться в таинственном массовом убийстве, что называется, с азов. Собаки-следопыты, как помнит внимательный читатель, приводили во время своих забегов в разные места — один раз на берег реки Нодавэй, а в другой — к дому сенатора Джонса. Эта разность результатов расценивалась официальным следствием как признак ошибки либо собак, либо кинологов, неправильно толковавших поведение животных и выбиравших неверный путь движения. Уилкерсон взглянул на проблему, что называется, от обратного — он посчитал, что собаки вовсе не ошибались, а разное направление их движения обосновано вполне материальной причиной. Убийц было двое или, по крайней мере, два преступника входили дом [убивать мог один из них], а после совершения преступления эти люди двигались в разных направлениях — один уходил к реке и далее уплывал на заранее заготовленной лодке, а второй… второй отправлялся в дом сенатора Фрэнка Джонса!

Помните шутку Николая Задорнова про «большую энергию без вектора»? Трудно отделаться от ощущения, что сатирик имел в виду именно детектива Джеймса Уилкерсона. Последний своими настойчивыми розысками вдохнул в расследование убийства в Виллиске новую жизнь. Он сумел собрать массу любопытнейших сведений как о погибших, так и их окружении, правда, большой вопрос заключается в том, какое отношение собранная информация имела к преступлению?

Продолжая рассуждать в этом направлении дальше, Уилкерсон задался вопросом: на чём основана всеобщая убеждённость в том, будто убитый Джозия Мур «крутил роман» с Доной Джонс, женой сына сенатора? Нет ли в этом обычной предубеждённости и банальной зависти? Другими словами, не имеет ли следствие здесь дело с обычной городской легендой, не подкрепляемой фактами? Джеймс проявил недюжинную настойчивость и изворотливость ума и сумел-таки добраться до первоисточника этой сплетни, вернее, первоисточников.

Детектив выяснил, что телефонные разговоры Доны Джонс подслушивали девушки, работавшие операторами на коммутаторе местной телефонной станции. Уилкерсон не только получил подтверждение тому факту, что Дона Джонс поддерживала интимные отношения с погибшим Джозией Муром, но и узнал имена других любовников этой дамочки. Так что рассказы о походах Доны Джонс «налево» вовсе не являлись досужими выдумками местных жителей, жена Альберта Джонса и в самом деле позволяла себе лечь в постель со всяким более или менее импозантным мужчиной.

Это была исключительно ценная информация, позволявшая по-новому оценить всеобщую убеждённость в причастности сенатора Джонса к убийству. Теперь уже можно было говорить о существовании доказанного мотива.

Приободрённый достигнутым результатом Уилкерсон направил все усилия на розыск свидетелей. Он и сам толком не знал, «свидетелей чего» ищет, но опыт подсказывал ему, что в столь маленькой общине, каковую составляли жители Виллиски и ближайших к городу окрестностей, неизбежно должны быть люди, которые видели или слышали нечто важное для расследования. В этих розысках детективу помогал репортёр газеты «Канзас-сити пост» Джек Бойл, ещё один неугомонный член «добровольной группы поддержки», наблюдавший за официальным и неофициальными расследованиями практически с первых дней.

Тандем Уилкерсон и Бойл являл собой настоящий кумулятивный снаряд большой пробивной силы — за этими людьми стояли не только жизненный опыт и личная смелость, но и большие деньги и влиятельные организации. Кроме того, вполне возможно, что эта парочка заручилась поддержкой некоей политической силы, находившейся в антагонизме к сенатору Джонсу, уж больно ретиво и отважно Уилкерсон и Бойл взялись за дело. Надо сказать, успех им сопутствовал. Да ещё какой!

Парочка методично опрашивала соседей семьи Мур по 2-й стрит и никак не могла миновать уже упоминавшегося в настоящем очерке Эдварда Лэндерса. Это тот самый свидетель, который давал показания коронерскому жюри о двух подозрительных бродягах, слонявшихся по району и заходивших в дома в поисках подработки как раз накануне преступления. Всё тот же Лэндерс рассказывал о детских криках в ночи, которые, к сожалению, никто, кроме него, не слышал.

Уилкерсон, встретившись с Лэндерсом, обрёл в лице последнего по-настоящему благодатного свидетеля. Оказалось, что вечером 9 июня 1912 г., т. е. за несколько часов до предполагаемого времени убийства семьи Мур и её гостей, Эдвард Лэндерс видел человека, направлявшегося к дверям дома № 508 по 2-й стрит! Того самого, в котором через несколько часов суждено будет разыграться кошмарной трагедии. Что интересно, свидетель не просто разглядел этого человека, он его узнал! Это был… Альберт Джонс, сын сенатора Фрэнка Джонса, муж Доны, любовницы Джозии Мура. Альберт появился возле дома соперника в районе 20 часов, т. е. тогда, когда там никого не было — все члены семьи и их гости находились в церкви на празднике.

Трудно сказать, о чём именно подумал Джеймс Уилкерсон, впервые услыхав этот потрясающий рассказ. О подобном свидетельстве можно было только мечтать, если б не одна закавыка — Эдвард Лэндерс отчего-то не вспоминал о появлении Альберта Джонса на пороге пустого дома в время дачи показаний коронерскому жюри под присягой годом ранее. Да и шерифу во время допроса Лэндерс ничего про сына сенатора не рассказывал! Как объяснить столь удивительное улучшение памяти свидетеля по прошествии четырнадцати месяцев?!

Тем не менее, повествование Эдварда Лэндерса укрепило уверенность Уилкерсона и Бойла в том, что выбранное ими направление розысков является верным. Позитивные новости не замедлили появиться в течение следующего месяца. Новым свидетелем, давшим сенсационные показания, оказалась Элис Уиллард (Alice Willard), соседка семьи Мур, проживавшая в 1912 г. на той же самой 2-й стрит буквально в одном квартале к югу от злосчастного дома № 508.

Рассказ этой женщины потрясал воображение как хороший детективный роман, вкратце его фабула сводилась к следующему: утром 8 июня 1912 г. она видела двух незнакомцев, подошедших к дому Джозии Мура и как будто рассматривавших двери и окна. Закончив осмотр, они сели в автомашину и поехали по улице в южном направлении, как раз в сторону свидетельницы. Незнакомцы и Элис внимательно поглядели друг на друга и взгляд мужчин напугал женщину. В ночь с 8 на 9 июня Элис Уиллард гуляла по улице с разъездным торговцем Эдвардом МакКрэ (McCrae) и увидела как к дому Мур приблизились три мужских фигуры. Мужчины двигались с юга на север, а с запада к ним подошли ещё двое мужчин. Вся эта странная компания сошлась позади дома Мур на некотором от него удалении; в этой группе Элис опознала тех самых двух мужчин, которые утром осматривали двери и окна дома Джозии Мура. Поскольку поведение мужчин выглядело подозрительным и даже пугающим, Элис и её спутник опустились на землю в густой тени сливы, росшей неподалёку. Они не могли слышать разговора мужчин, но одна фраза до них всё же долетела: «Получите первым Джои, а с остальными будет проще» (дословно: «Get Joe first and the rest will be easy»). Сказанное можно было истолковать в том смысле, что сначала надо было убить некоего «Джои», а убийство остальных проблемы не составит.

Лишь 10 июня, когда стало известно о гибели семьи Мур и двух сестёр Стиллинджер, Элис поняла о чём именно говорили мужчины. Разумеется, Уилкерсона и Бойла интересовал вопрос, опознала ли свидетельница кого-либо из подозрительных мужчин? И оказалось, что опознала! Два человека, подошедшие с запада оказались ей хорошо знакомы — это были… Альберт Джонс, сын сенатора Фрэнка Джонса, и Берт МакКол (Bert McCaull), хозяин бассейна в Виллиска. Поговаривали, что деньги на постройку бассейна и «раскрутку» всего предприятия дал МакКолу сенатор Джонс, так что первый был предан последнему, что называется, до кончика ногтей. Его участие в преступном предприятии с целью помочь своему благодетелю представлялось вполне оправданным.

Разумеется, у любого следователя или члена жюри присяжных, которым пришлось бы давать показания Элис Уиллард, родился бы вполне оправданный вопрос: отчего это свидетельница не сообщила о подозрительной случае ещё летом 1912 г., когда люди шерифа и окружного прокурора едва ли не поголовно опрашивали жителей Виллиски? Почему это Элис решила рассказать об увиденном спустя более года с момента описываемых ею событий?

У Элис было тому шикарное объяснение, которое лишь укрепляло её позицию как потенциального свидетеля в суде. Дело в том, что летом 1912 г. Элис была замужем и никак не могла сознаться в том, что отправилась в ночную пору на любовное свидание с каким-то совершенно случайным мужчиной, с которым познакомилась всего лишь несколько часов назад. Но по прошествии года её жизненная ситуация изменилась радикальным образом — Элис рассталась с мужем и уехала жить к своему отцу. Развод сделал её свободной, развязал язык и она была теперь вольна делать любые признания, тем более сенсационные, ведь за такие признания газеты платят очень приличные деньги! Да и не только газеты [можно вспомнить про учрежденный губернатором фонд с весьма значительными пожертвованиями правительства штата и его жителей]…

Можно не сомневаться, что Элис Уиллард была в курсе всех городских сплетен и прекрасно знала о романе убитого Джозии Мура с Доной Джонс, а посему никаких сомнений в причастности мужа-рогоносца к расправе над любовником жены не испытывала. Сколь достоверно звучал её рассказ о ночной встрече пятерых злоумышленников возле доме намеченной жертвы мы предоставим судить читателям самостоятельно, но нельзя не отметить того, что сцена эта в изложении свидетельницы выглядела на редкость по-книжному. Строго говоря, рассказ Элис неплохо было бы подкрепить соответствующим заявлением её спутника, в конце-концов, той ночью Уиллард не одна залегла под сливовым деревом, но… к счастью или несчастью самодеятельных сыщиков оказалось, что МакКрэ никому ничего сказать уже не сможет. Несколькими месяцами ранее молодой любовник Элис Уиллард утонул в результате несчастного случая. С одной стороны, это была не очень хорошая новость, потому что теперь МакКрэ не мог подтвердить слова своей любовницы, но с другой — эта новость была не совсем плоха, ведь теперь он не мог её опровергнуть!

Уилкерсон и Бойл продолжали свой незаметный терпеливый розыск. Все подозрения в адрес семьи сенатора Джонса не имели особого смысла без ключевого звена преступного сговора — убийцы. Нужен был убийца, который согласился бы признаться в сговоре с сенатором или его сыном. Ведь мало задумать преступление с целью отмщения, надо отыскать изувера, согласного выполнить столь грязную работу, как убийство с использованием топора целой семьи!

В этом вопросе у самодеятельных детективов возник определённый кризис — они просто не могли найти преступника, на которого можно было «повесить» столь специфическое по своему исполнению массовое убийство. Все преступления с использованием топора, о которых рассказывалось в этой книге, оставались ко второй половине 1913 г. нераскрыты, а стало быть, все добытые от Эда Лэндерса и Элис Уиллард ценные показания повисали в воздухе — их невозможно было предъявить суду.

Целый год — вплоть до лета 1914 г. — дуэт пожарного детектива Джеймса Уилкерсона и талантливого журналиста Джека Бойла работал «вхолостую», прожигая деньги работодателей и не приводя к какому-либо практическому результату. Но 5 июля 1914 г. всё изменилось и Судьба улыбнулась-таки самодеятельным следователям своей щербатой кривой улыбкой.

В тот день в небольшом городке Блю-Айленд (Blue Island), южном пригороде Чикаго, в штате Иллинойс, были зарублены топором сразу четыре человека — владелец дома 66-летний Якоб Мислич (Jacob Mislich), его 55-летняя жена, дочь Марта Мэнсфилд (Martha Mansfield), 21 года и её 7-месячная дочурка, внучка Якоба. Ранее Марта была замужем за Уилльямом Мэнсфилдом, но брак распался ещё до рождения дочери.

Плохие отношения Марты с бывшим мужем моментально вызвали подозрения в адрес последнего, впрочем, он и без того имел репутацию хуже некуда. Этот человек являл собою замечательный образчик психопата, абсолютно деструктивной личности, разрушающей всё вокруг себя[5].

Мэнсфилд считал, что мир к нему несправедлив и мечтал о лучшей доле, однако ничего не предпринимал, чтобы добиться этой самой «лучшей доли».

Уилльям Мэнсфилд, он же «Блэки» Мэнсфилд собственной персоной. Нельзя не отметить явного сходства между рисунком и фотопортретом.

Он никогда нигде не работал подолгу, возводя свою лень в некий высший принцип бытия, утверждая, что просто не может найти «занятие по характеру». Не лишённый определённой харизмы, имея хорошо подвешенный язык, он мог понравиться малознакомым людям и даже произвести впечатление, но хорошее впечатление всегда разбивалось в прах поступками, которые совершал этот человек. Свою беременную жену он заставлял заниматься проституцией и постоянно избивал — одно это заставит нормального мужчину презирать такого человека.

Мэнсфилд вообще был склонен к насилию и слыл за опасного парня, он имел неоднократные приводы в полицию за скандалы и драки в общественных местах, был судим — опять же! — за драку в баре. Уличная кличка — Блэки (Blackie) — закрепившаяся за Мэнсфилдом с юношеских лет, стала его вторым именем. Уилльям безудержно пил и употреблял любые наркотики, любую дурь, способную вызвать вылет рассудка.

Может показаться удивительным, но этот человек произвёл определённое впечатление на Джека Бойла и впоследствии журналист написал три детективных романа про уголовника по кличке «Блэки из Бостона» («Boston Blackie»), прототипом героя которых явно послужил Мэнсфилд[6]. В общем, если характеризовать «Блэки» Мэнсфилда совсем коротко, можно сказать, что это был симпатичный подонок.

Впрочем, тут мы сильно забегаем вперёд, поскольку свои романы Бойл напишет несколько позже — в 1916 г. и в последующие годы — так то нам следует вернуться к голой фабуле повествования, не отвлекаясь на разного рода литературные детали.

Жена вечно укуренного или пьяного «Блэки», замученная бесконечными придирками, оскорблениями и избиениями неадекватного мужа, бежала в конце 1913 г. к родителям и погибла вместе с ними и малышкой-дочкой 5 июля следующего года. Полиция, понятное дело, желала допросить Уилльяма Мэнсфилда, но его нигде не удавалось отыскать.

Сразу внесём ясность, дабы не путать читателя — массовое убийство в Блю-Айленд, судя по всему, не связано с «Американским Убийцей топором». В последней главе этой части [и книги] мы подробнее остановимся на деталях этого преступления и результатах расследования — дело это представляется довольно ясным, причём сами «законники» от подозрений в отношении Уилльяма Мэнсфилда отказались довольно быстро, буквально в течение первой недели. Поэтому сейчас мы не станем углубляться в события, связанные с расправой над семьёй Мислич, а коснёмся действий Бойла и Уилкерсона.

Трилогия про «блатаря» «Блэки» из Бостона в одном издании 1922 г. Автор — Джек Бойл. По сюжету трилогии был впоследствии снят немой кинофильм, в реалиях того времени — настоящий триллер.

Парочка самодеятельных «помощников полиции» немедленно примчались в Блю-Айленд, чтобы наблюдать за ходом расследования. Они не сомневались в том, что кто бы ни убивал Мислича и его родственников — этот человек связан неким образом с убийством в Виллиске. Надежда на скорый успех подогревалась тем, что некоторые жители Виллиски припомнили, что Мэнсфилд — или кто-то похожий на него — появлялся в городе летом 1912 г., т. е. примерно в то время, когда погибла семья Мур и сёстры Стиллинджер. Цена таким воспоминаниям [спустя 2 года после происшествия!] весьма невелика, они обоснованно ставятся под сомнение и опровергаются в суде, но подобные пустяки самочинных следователей из Виллиски не смущали.

Ожидание Бойла и Уилкерсона поначалу не оправдалось — «Блэки» Мэнсфилда нигде обнаружить не удавалось. Он не мог не знать о трагической гибели собственных жены и дочери, поскольку все газеты Иллинойса и соседних штатов написали об этом. Но тот факт, что Уилльям не поспешил заявить о себе полиции, а пустился в бега, заставлял думать, что у него есть все основания опасаться встречи в представителями Закона.

Между тем, детективу Уилкерсону удалось отыскать ещё одного примечательного свидетеля, вернее, свидетельницу, давшую показания, наилучшим образом подкреплявшие версию, вынашиваемую добровольными следователями. Речь идёт о Вайне Томпкинс (Vina Tompkins), жене подённого рабочего, волею судьбы оказавшейся осенью 1911 г. в Виллиске. Там её муж работал на мощении 3-й авеню, самой широкой и благоустроенной улицы города, а Вайна проживала в лагере для иногородних рабочих, разбитом строительной компанией на южной окраине города.

Как рассказала женщина Джеймсу Вилкерсону, в один из вечеров она бродила в одиночестве в развалинах старой скотобойни к юго-востоку от города (sic! Нормальное, кстати, занятие для семейной женщины — сходить в одиночку погулять в мрачных октябрьских сумерках на развалины скотобойни. Нет, чтобы отправиться к реке или в лес, там хотя бы можно полюбоваться живописной природой, но автор не может понять, во имя чего одинокой женщине тащиться на развалины скотобойни?!). Ей довелось услышать, как неподалёку от здания встретились трое мужчин, которые после кратких приветствий принялись обсуждать детали какого-то преступления. Какого именно Томпкинс сказать в точности не могла, но по некоторым недомолвкам и характерным фразам женщина догадалась, что речь шла о предстоящем убийстве. По словам свидетельницы, одним из трёх мужчин являлся сенатор Фрэнк Джонс — это была, пожалуй, самая ценная часть её заявления.

Зимой Вайна Томпкинс покинула Виллиску вместе с мужем — чета уехала в Маршаллтаун, где и жила последующие годы. По её словам, подслушанный разговор женщина не связывала с убийством семьи Джозии Мура и сестёр Стиллинджер вплоть до появления Джеймса Уилкерсона. Но после того, как последний пообщался с нею… рассказал про премиальный фонд, учрежденный губернатором… напомнил женщине о её жизненной позиции и гражданском долге… женщина осознала, что должна помочь правосудию!

Проанализировав все собранные данные, Вилкерсон и Бойл решили, что пора нанести удар по сенатору. В выходившей в Канзас-сити газете «Пост» Джек Бойл опубликовал сенсационную статью, в которой открыто обвинил сенатора Фрэнка Джонса в причастности к убийству Джозии Мура и всех людей, оказавшихся в момент совершения этого преступления в доме последнего. По версии автора статьи, сенатор нанял «Блэки» Мэнсфилда для совершения грязной работы, а себе предусмотрительно обеспечил alibi. В качестве мотива организации этого преступления назывались неприязненные личные отношения сенатора с убитым, конкуренция в бизнесе и, наконец, интимные отношения погибшего с членом семьи сенатора. Дона Джонс прямо в статье не упоминалась, так что читателям предстояло самим догадаться о каком члене семьи идёт речь. Также не упоминался ни один из трёх важных свидетелей, обнаруженных к тому времени Бойлом и Уилкерсоном, делался лишь намёк, что таковые свидетели существуют.

Сенатор Фрэнк Джонс. Мы не ошибёмся сильно, если скажем, что сенатор стал ещё одной жертвой трагедии в Виллиске, хотя с его головы не упал ни единый волос. Начиная с 1912 г. в его адрес заявлялись всевозможные подозрения, его семейные дела повсеместно обсуждались и смаковались, политическая карьера полетела под откос, а деловая репутация оказалась полностью уничтожена. При этом мы можем не сомневаться в том, что Джонс в действительности не имел ни малейшего отношения к расправе над Джозией Муром. Вся вина сенатора заключалась лишь в том, что у него были плохие отношения с убитым.

Может показаться удивительным, но огульно обвинённый сенатор довольно долго никак не реагировал на статью Джека Бойла. Скорее всего, он проконсультировался с адвокатами, которые посоветовали дождаться момента, когда обвинители полностью раскроют свои карты. Ведь сказав «а» и прилюдно бросив перчатку влиятельному человеку, им рано или поздно придётся сказать «б», чтобы подкрепить обвинение. Логика в таком поведении определённо была, хотя с обывательской точки зрения молчание сенатора однозначно истолковывалось как неспособность возразить и сказать что-либо в свою защиту.

Кроме того, всё ещё оставался не пойман Уилльям Мэнсфилд, который, должно быть, немало поразился тому, что на него «повесили» массовое убийство двухлетней давности и сговор с человеком, к которому он никогда и близко не приближался.

Правоохранительные органы поначалу также проигнорировали скандальную статью Джека Бойла. Их логика была понятна: все ждали ареста «Блэки» Мэнсфилда — именно тот должен был внести ясность в озвученные обвинения. Между тем, 19 ноября 1914 г. разыскиваемый заявил о себе. С целью ограбления он в дневное время проник в богатый дом, расположенный в городе Аврора, в штате Иллинойс, примерно в 60 км. от Блю-Айленд. Когда хозяйка неожиданно возвратилась, Мэнсфилд набросился на неё с топором в руках и жестоко избил.

Можно сказать, что потерпевшая Дженни Миллер отделалась малой кровью — грабитель ударом обуха сломал ей челюсть и оставил несколько синяков на теле. Возможно, женщину спасло активное сопротивление и крик на всю улицу, кроме того, Мэнсфилд, видимо, был здорово пьян и оказался физически неспособен долго размахивать топором. Он бросился бежать и его рассмотрели несколько свидетелей, без труда опознавшие при предъявлении фотографии.

То, что нападавший пустил в ход топор и, находясь в Иллинойсе, не обратился в полицию из-за гибели жены и дочери, лишь укрепило всеобщую уверенность в том, что именно Мэнсфилд совершил массовое убийство в Блю-Айленд. «Блэки» искали по всему Иллинойсу, но тот, словно бы издеваясь над правоохранительными органами штата, совершил новое преступление в том же самом месте!

Через три месяца он вернулся на место прежнего преступления, видимо, потому, что дом Дженни Миллер, полный антиквариата и мелких безделушек, показался грабителю слишком уж лакомой добычей. Вечером 25 февраля 1915 г. Уилльям Мэнсфилд вновь тайно проник в жилище Миллер и приступил к его обыску. Хозяйка была приглашена на вечеринку, устроенную соседями из соседнего квартала, но на свою беду покинула её очень быстро, сославшись на недомогание. Женщина вернулась домой и вновь столкнулась лицом к лицу с Мэнсфилдом.

На этот раз преступник пустил в ход обрезок газовой трубы, нанеся Дженни несколько десятков ударов по голове и верхней части тела. Открытая травма мозга и острая кровопотеря в течение нескольких минут привели к смерти хозяйки дома. Мэнсфилд снял с обезображенного страшными ударами трупа драгоценности и спешно покинул место преступления, но теперь удача отвернулась от него — как и в предыдущий раз преступник попался на глаза нескольким жителям района, запомнившим странного бродягу.

Дженни Миллер проживала в престижном районе, да и сам город Аврора был в те годы эдаким оазисом среднего класса, так что крупный мужчина мрачного вида в надвинутой на глаза шляпе и потёртом драповом пальто, выделялся на его улицах как тарантул на белой скатерти. Нельзя не удивляться тому, как Мэнсфилду удалось в тот вечер избежать задержания! Тем не менее, это факт — он ускользнул из Авроры и как стало ясно много позже, благополучно уехал из штата.

Убийце хватило ума не обращаться к знакомым, понимая, что те «сольют» его полиции ради любой мало-мальски выгодной сделки, он никому не говорил о своих истинных намерениях и долгое время не сбывал похищенные на месте убийства вещи. Видимо, у Мэнсфилда имелся некоторый запас наличности, так что он мог не прибегать к услугам скупщиков краденого.

Преступник очень удачно оторвался от преследования и фактически начал жизнь «с нуля». Он поездил по стране, присматривая место где можно было бы задержаться, поработал на лесопилке, на железной дороге и в конце-концов остановился в Канзас-сити, почти в 600 км. от Авроры, где устроился на местный консервный завод. Там он начал понемногу распродавать вещи, похищенные в доме Дженни Миллер. И в конечном итоге привлёк к себе внимание Джеймса Уилкерсона.

Да-да, именно частный детектив, а вовсе не государственные службы защиты правопорядка, сумел выйти на след опаснейшего преступника. Уилкерсон получил от владельца ломбарда информацию о человеке, заложившем золотое украшение, похожее на то, что было снято с тела Дженни Миллер. Подпись под закладной оказалась поддельной и была сделана от имени несуществующего человека, владелец же опознал Мэнсфилда по описанию со слов детектива.

Так Уилкерсон в мае 1916 г. узнал, что убийца обретается где-то в окрестностях Канзас-сити. Дальнейший розыск явился делом техники. Детектив обратился к прокурору штата и добился открытия ордера на арест Мэнсфилда.

Надо сказать, что документ этот оказался в высшей степени необычным. Из него следовало, что Мэнсфилд обвинялся в убийстве 5 июня 1912 г. Энн и Роллин Хадсон в Паоле [этому преступлению посвящена предыдущая глава], массовом убийстве 9 июня 1912 г. в Виллиске семьи Мур и сестёр Стиллинджер, массовом убийстве в Блю-Айленд 5 июля 1914 г. своей жены, дочери и супругов Мислич, а также в двух нападениях в Авроре, жертвой которых оба раза являлась Дженни Миллер, убитая в ходе последнего ограбления. Документ этот примечательно неточен, например, в нём неправильно указаны имена и возраст сестёр Стиллинджер, строго говоря, официальный документ обвинял Мэнсфилда в убийстве не существовавших людей. Не совсем понятно, для чего Уилкерсон добился включения в ордер эпизода, связанного с убийством в Паоле в июне 1912 г., и как он вообще планировал доказывать причастность Мэнсфилда к этому преступлению. Никаких объективных данных, никаких свидетельских показаний, связывающих «Блэки» с убийством четы Хадсон, тогда не существовало. Кстати, не появились они и позже.

Джеймс Ньютон Уилкерсон вёл методичный розыск Мэнсфилда независимо от полиции, которая, получив информацию об открытии ордера на арест последнего, также приняла меры по установлению его местонахождения. Удача сопутствовала частному детективу и в июле 1916 г. он произвёл арест «Блэки», после чего сразу же возбудил ходатайство об экстрадиции Мэнсфилда из Канзаса в Айову. Видимо, вопрос этот был решён с Генеральным прокурором штата загодя, потому что нужное Уилкерсону решение было принято в считаные дни.

Такая быстрота работы бюрократической машины сама по себе выглядит довольно подозрительной, но ощущение странности ещё более усилится, если мы вспомним об обвинениях Мэнсфилда в двойном убийстве в Паоле, на территории Канзаса. Теоретически, прокуратура Канзаса не должна была выпускать арестованного из своей юрисдикции, другими словами, Мэнсфилда следовало сначала судить за это двойное убийство, тем более, что и по времени совершения преступление в Паоле являлось более ранним, чем в Виллиске. Тем не менее, окружной прокурор Канзас-сити всего один раз допросил «Блэки» и быстренько передал его в Айову, а если быть совсем точным — прокуратуре округа Монтгомери, в юрисдикции которой находится Виллиска.

Упомянутые детали [странный ордер на арест, стремительная и притом незаконная экстрадиция из Канзаса в Айову] невольно заставляют подозревать, что за всей этой историей стоит некий серьёзный политический заказ, интрига политических противников сенатора Фрэнка Джонса, в интересах которых и действовал детектив Уилкерсон. Уж больно гладко, ловко и быстро проворачивал свои дела последний — в обыденной жизни так не получается.

Как бы там ни было, Джеймс Уилкерсон прибыл в Виллиску в июле 1916 г. как национальный герой, как настоящий триумфатор. Ему, разве что, лаврового венка на голове недоставало: детектива знал в лицо весь город, все спешили засвидетельствовать ему своё почтение и на его стороне совершенно явно были симпатии всего общества. О сенаторе Джонсе говорили с презрением и все ждали, что в ближайшие недели будет собрано Большое Жюри округа, которое, опираясь на признания Мэнсфилда и показания тайных свидетелей, найденных детективом, официально признает сенатора причастным к убийству семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

А потому сенатор непременно закончит тюрьмой. И ничто ему не поможет!

В это же самое время в Канзасе произошло в высшей степени неожиданное событие, внешне никак не относящееся ни к Мэнсфилду, ни тем более к убийству в Виллиске, но безусловно, повлиявшее на весь ход связанных с ними событий. Джек Бойл, ближайший соратник Уилкерсона в его независимом расследовании, преуспевающий журналист и писатель, был арестован по обвинению… в изготовлении и сбыте наркотиков.

В этом месте нелишне отметить, что к тому времени в Соединенных Штатах действовало одно из самых строгих анти-наркотических законодательств в мире и эта страна в начале века даже явилась инициатором международных конференций по проблемам, связанным с распространением наркотиков [первая такая конференция прошла в Шанхае, вторая — в Гааге]. В 1909 г. Конгресс принял «Закон о запрете опиума», запрещавший ввоз и использования опия в немедицинских целях, а в декабре 1914 г. был принят т. н. «Закон Гаррисона», названный так по имени его инициатора Френсиса Гаррисона, 41-летнего конгрессмена от штата Нью-Йорк. Этот закон распространял ограничения, связанные с оборотом опия, практически на все, известные к тому времени наркотические средства (единственное, пожалуй, исключение — это героин, который в то время позиционировался его создателем Байером как «анальгетик, не вызывающий привыкания». Вообще, история создания и внедрения в массовый оборот героина является отличным примером научной ошибки, когда достижения науки оборачиваются колоссальным вредом для всего человечества. Такого рода ошибки достойны самого глубокого философского осмысления). «Закон Гаррисона» вступил в силу с 1 марта 1915 г.

Джек Бойл, обвинявший «Блэки» Мэнсфилда в том, что тот является наркоманом-кокаинщиком, сам оказался наркоманом со стажем. Как выяснилось, журналист покупал в больших количествах опий-сырец у китайских поставщиков в Чикаго, и в домашних условиях изготавливал из него очищенный (т. н. экстракционный) опий. Сей продукт он потреблял сам и раздавал (и продавал) довольно широкому кругу лиц, принадлежавших к среднему и высшему классу штата Канзас. В отношении Бойла, безусловно, была проведена серьёзная полицейская операция с хорошей оперативной подготовкой, без которой успех полиции представляется труднообъяснимым. Журналиста «взяли» с поличным — поздним вечером, в момент изготовления зелья, когда сосуд с перегоняемым раствором стоял на печи его кухни.

В целом, русская пословица «попал как петух в ощип» как нельзя лучше подходит к ситуации, в которой совершенно неожиданно для самого себя оказался журналист. Ещё вчера он с упоением травил сенатора и вот сегодня уже ему приходится думать о спасении из тюрьмы собственной шкуры! Воистину, Судьба играет человеком…

Так в одной из газет Среднего Запада летом 1916 г. изображалась сцена подслушивания Вайной Томпкинс разговора «заговорщиков» у развалин скотобойни в октябре 1911 г.

Кто бы ни стоял за этой полицейской операцией — сенатор Джонс, его политические союзники или какие-то иные недоброжелатели Джека Бойла — успех оказался неоспоримым, а компрометация журналиста — 100 %-ой. Арест Бойла и выдвижение против него очень серьёзных обвинений явился для Уилкерсона настоящим ударом ниже пояса, полученным в самый канун слушаний Большого Жюри округа Монтгомери в отношении Уилльяма Мэнсфилда.

Пафосные разоблачения, озвученные Бойлом в его статьях, в глазах общественности немедленно обрели оттенок наркотического бреда, а сама идея «заговора сенатора» стала казаться параноидальным кошмаром. В самом деле, мало ли какой задорной чепухи понапишет обдолбанный нарколыга, пусть он хоть самый талантливый журналист на свете (чем талантливее, тем интереснее напишет, кстати)!

Нетрудно понять с каким настроением члены Большого Жюри округа Монтгомери приступили к своей работе по исследованию доказательств причастности к убийству в Виллиске Уилльяма Мэнсфилда[7]. Заседания Жюри продолжались в период 15–21 июля 1916 г., Жюри работало за закрытыми дверями, без допуска прессы. Выслушав показания свидетелей Уилкерсона, обстоятельно допросив самого Уилльяма Мэнсфилда и приняв во внимание массу разнородной информации, так или иначе связанной с версией о возможной причастности последнего к убийству в Виллиске, Большое Жюри постановило, что все обвинения в адрес Мэнсфилда должны быть отклонены за недоказанностью, а сам подозреваемый — освобождён.

Человек, обвиняемый в многочисленных убийствах на территории трёх штатов, вышел из здания муниципалитета с лучезарной улыбкой на лице и заявил журналистам, что хотел бы отоспаться в кровати с чистым постельным бельём.

Посрамление детектива Уилкерсона оказалось колоссальным. И притом, публичным! Но поражение не заставило его отступиться, а наоборот, подтолкнуло к активным и довольно неожиданным действиям. Детектив объявил, что приглашает жителей Виллиски на общее собрание, дабы рассказать подлинную историю о том, почему Большое Жюри отпустило Мэнсфилда.

Собрание это, с числом участников более тысячи человек, состоялось на большом лугу южнее Виллиски. Дабы возвышаться над морем голов, Джеймс Уилкерсон стал ногами на капот автомашины (в каком-то смысле предвосхитив нетленный образ Ульянова-Ленина на броневике у Финляндского вокзала) и произнёс зажигательную речь про коррупцию в округе Монтгомери. Детектив заявил, что сенатор Джонс скупил на корню членов Большого Жюри и оказывал беспримерное давление на следствие.

Время от времени Уилкерсон извлекал из нагрудного кармана стопку каких-то бумаг и потрясал ею в воздухе, сообщая зрителям, что это документы, способные полностью разоблачить сенатора-убийцу. В общем, театр одного актёра в лице Уилкерсона дал настоящее бесплатное представление, тем более успешное, что собрало оно сплошь благодарных зрителей. Монолог «оратора на капоте» периодически прерывался рёвом негодующей толпы, общее настроение которой в отношении сенатора Джонса было резко негативным. Уилкерсон просил поддержки общественности для ведения дальнейшей борьбы с сенатором, и общественность ему эту поддержку обещала, так что детектив мог быть доволен общим результатом устроенного им митинга.

Шериф округа, однако, не считал, что детектив ведёт себя правильно. Если собирать толпы мужиков, сплошь вооружённых «кольтами», «наганами» и «винчестерами», произносить перед ними провокационные спичи про коррупцию и гнусных народных представителей (избранных, кстати, сугубо демократическим путём), то так недолго докатиться и до жакерии. Или пугачёвщины. Хотя шериф, скорее всего, не знал таких умных слов, он всё же почувствовал напряжённость момента и без промедления вручил Уилкерсону предписание, запрещавшее устраивать общие собрания жителей Виллиски без разрешения муниципалитета как в самом городе, так и за его пределами.

Однако предписание шерифа, по сути своей, кстати, абсолютно правильное, лишь подлило масла в огонь, потому что явилось лишним подкреплением тезиса Уилкерсона о всевластии сенатора Джонса, подкупающего всех чиновников и затыкающего рты всем несогласным. Ощущая за собой всеобщую поддержку жителей города и округа Монтгомери, Уилкерсон решил не отступать и устроил новое шоу под названием «собрание общественности». Поскольку митинг в окрестностях Виллиски грозил детективу немедленным заключением в тюрьму за нарушение официального предписания шерифа, Джеймс Уилкерсон формально обошёл запрет, устроив сборище вдалеке от города.

3 августа 1916 г. огромная колонна грузовых и легковых автомашин, битком набитых людьми, двинулась из окрестностей Виллиски на север, к городу Гранту, миновав который, оказалась в округе Кэсс (Cass). Там предписание шерифа округа Монтгомери формально не действовало и Уилкерсон мог выступать и резвиться перед публикой, имея, как говорится, свободные руки. В новом митинге приняли участие не только жители Виллиски, но и горожане из других населённых пунктов. Как видим, попытка заткнуть рот детективу привела к тому, что его разоблачения разнеслись дальше, чем прежде.

С этим надо было что-то делать, потому что ситуация реально начинала грозить общественному спокойствию и власти вот-вот могли потерять контроль над происходившим. Сенатор Фрэнк Джонс заявил через прессу, что будет добиваться защиты своего честного имени и привлечёт к ответственности любого, распускающего недоказанные сплетни о нём, либо членах его семьи. Угроза была адресована прежде всего газетчикам и возымела определённый эффект, поскольку все прекрасно понимали, что сенатор остаётся невиновным человеком до тех самых пор, пока обратное не будет признано приговором суда.

Тон газетных статей сразу смягчился, все ожидали, каковыми окажутся дальнейшие действия сенатора. Последний же, видимо, руководствовался старинной мудростью, гласившей, что чем талантливее актёр, тем длиннее его паузы. После почти месячного молчания, в сентябре 1916 г., Фрэнк Джонс подал иск, в котором обвинял Джеймса Ньютона Уилкерсона в клевете и требовал от последнего компенсации за моральные страдания и ущерб репутации в сумме 60 тыс.$ — это была колоссальная сумма для того времени, целое состояние. В этой книге мы уже не раз рассматривали вопрос о денежном эквиваленте, позволяющем соотнести стоимость товаров и услуг в ценах начала XX столетия со стоимостью их аналогов [эквивалента] в настоящее время. Если прямолинейно пересчитывать курс американского доллара по стоимости золота, то «нынешний» доллар США дешевле тогдашнего в ~97 раз, если же включить в сравнение другие товарные группы, например, бензин, хлопок, табак, крепкий алкоголь и пр., то показатель этот несколько уменьшится. Но в любом случае, если мы скажем, что курс доллара США в 1912 г. был в 40–45 раз выше курса нынешнего, это будет заявление вполне корректное с точки зрения финансово-экономической. А теперь задумайтесь на секундочку: сенатор Джонс подал иск к физическому лицу на сумму около 2,5 млн. современных долларов! По меркам 1912 г. это было экстраординарное событие!

Величина искового требования сразу показала, что сенатор желает разорить своего противника, уничтожить его на корню, поскольку даже самый успешный частный детектив никак не мог располагать такой суммой. Процесс, на котором рассматривался иск Фрэнка Джонса, по праву стал сенсационным. Он проходил в ноябре-декабре 1916 г. и продлился пять недель.

В отличие от заседаний Большого Жюри в июле 1916 г., детали которых и поныне остаются неизвестны, процесс «Джонс против Уилкерсона» проходил при открытых дверях и огромном стечении народа. Впоследствии многие обвиняли судью Джорджа Рокафэллоу (Rockafellow), председательствовавшего на процессе, в излишнем либерализме и даже мягкости к публике, выражавшей порой свои эмоции довольно шумно и бестактно, но думается, что такой упрёк вряд ли справедлив — судья просто слишком перестарался в демонстрации полной лояльности ко всем участникам процесса. Очевидно, Рокафэллоу хотел избежать любых обвинений в предвзятости и потому бывал слишком терпим к эксцессам в зале.

Особенностью этого суда явилось то, что сенатор Джонс согласился рассматривать обвинения Уилкерсона в свой адрес по существу. На самом деле это было вовсе не обязательно, поскольку с формально-юридической точки зрения он оставался невиновен, пока судебным решением не было признано обратное (а на июльских слушаниях Большого Жюри, как мы помним, Уилкерсон доказать виновность сенатора Джонса не смог). Адвокаты сенатора Джонса могли, что называется, растоптать Уилкерсона просто в силу того, что тот своими голословными оскорбительными утверждениями грубо нарушал фундаментальные юридические принципы — презумпцию невиновности и уважение прав личности. Диффамация [публичная дискредитация] сенатора в данном случае довольно просто доказывалась.

Но сенатор намеренно не пошёл этим простым и очевидным для любого юриста путём, дабы сломить общественное предубеждение против себя и развенчать теорию Уилкерсона на корню. Детективу разрешили говорить всё, что тому заблагорассудится, привлекать для доказательства своих умозаключений любых свидетелей и улики, какие тот сочтёт достойными [разумеется, если они были получены согласно принятой процедуре].

В общем, если Уилкерсону был нужен «звёздный час», то теперь он мог сказать, что таковой пришёл. Он «извлёк из рукава все свои козыри» и мог зайти с «лучшей карты». Эдвард Лэндерс рассказал, что видел Альберта Джонса, сына сенатора, перед домом Джозии Мура за несколько часов до трагических событий — примерно в 20:00–20:15 9 июня 1912 г. Ему вторила жена, которая тоже вспомнила об этом спустя годы. На вопросы судьи: «почему Лэндерс не рассказал об прежде, во время расследования по горячим следам и потом, во время слушаний Большого Жюри?», свидетель ничего вразумительного ответить не смог. Отговорился тем, что посчитал увиденное не имевшим существенного значения.

Прямо скажем, выглядело такое поведение не очень натурально и сказанное звучало не очень достоверно. Ещё больший конфуз вышел с показаниями Элис Уиллард, той самой замечательной дамочкой, что так удачно спряталась со своим впоследствии утонувшим любовником под сливой. Её тогдашний спутник — Эдвард МакКрэ — своевременно покинул этот лучший из миров и потому ни подтвердить, ни опровергнуть слова Элис не мог при всём желании [если быть совсем точным, то история жизни и гибели Маккрэ документального подтверждения так никогда и не нашла — об этом было известно со слов самой Уиллард. Следов этого человека никогда не было найдено, словно бы он никогда и не существовал].

Первоначально Элис утверждала, будто в группе из пятерых злоумышленников, встречу которых ей довелось наблюдать, присутствовал Альберт Джонс, сын сенатора. Долгое время это не вызывало со стороны Уилкерсона никаких протестов — персона Альберта Джонса в числе заговорщиков его вполне устраивала. Но во время работы в июле 1916 г. Большого Жюри выяснилось, то Альберт Джонс имеет «железное» alibi, которое невозможно опрокинуть никакими ухищрениями. И тогда воспоминания Элис потребовалось несколько «подрихтовать», а именно — следовало педалировать тему личной вовлечённости сенатора в заговор. Ведь, в конце-концов, Уилкерсон обвинял в подготовке убийства именно сенатора, а не его сына!

Поэтому когда во время допроса в суде в ноябре 1916 г. Элис Уиллард по привычке упомянула Альберта Джонса, детектив Уилкерсон тут же подскочил и попросил её «вспомнить получше». Элис задумалась на минутку и… вспомнила, что на самом деле в группе подозрительных мужчин она видела не Альберта Джонса, а его папашу Фрэнка. Кроме того, свидетельница вдруг припомнила, что слышала некоторую часть разговора пятерых подозрительных мужчин. По её уверению, эти люди говорили о необходимости кастрировать Джои. Какого именно «Джои» она понять не могла, но имя запомнила безошибочно!

Подобной детали Элис Уиллард ранее не припоминала, что выглядело совсем уж недостоверно. Явное манипулирование показаниями свидетеля возмутило даже такого терпеливого судью, как Рокафэллоу. Тот принялся сам допрашивать свидетельницу, добиваясь от неё объяснений того, почему она на протяжении ряда лет последовательно упоминала одного человека, а потом изменила прежние показания прямо в зале суда (причём, по подсказке!). В ходе этого допроса всплыла фамилия Хэвнера, генерального прокурора штата Айова, беседовавшего со свидетельницей незадолго до суда и рекомендовавшего ей заменить в своём рассказе сына на отца.

Что и говорить — это было скандальное признание! Даже выстрел из пистолета в зале суда вызвал бы меньший скандал.

Разъярённый судья потребовал явки на следующее заседание самого Горация Хэвнера, которому заявил в лицо, что оказывая давление на свидетеля, возглавляемая им прокуратура не уважает ни Закон, ни Суд. Самое забавное заключалось в том, что общественное мнение считало генерального прокурора штата Айова «человеком сенатора», одним из тех коррумпированных чиновников, которыми Фрэнк Джонс командовал как марионетками. Теперь же оказалось, что Уилкерсон и Хэвнер играют за одну команду!

Однако, неприятные Джеймсу Уилкерсону сюрпризы на этом не закончились. Судья решил докопаться до истины и стал вызывать в суд свидетелей, которые могли бы подтвердить рассказ Элис Уиллард о подслушанном ночью подозрительном разговоре пятерых мужчин. Если верить самой Элис, она не делала из своей осведомлённости тайны и рассказала о случившемся своим друзьям. Судья Рокафэллоу вознамерился этих друзей допросить.

И что же оказалось? Фрэнк Робинсон, старый друг Элис, который по её словам якобы давным-давно слышал рассказ о подозрительных мужчинах, в сентябре 1916 г. пережил инсульт, потерял речь и не мог быть допрошен. Другой старый друг, некто Джим Аткинсон, видимо, сообразивший, что Элис явно завралась в своих россказнях и фактически изобличена в этом, покрывать её не стал и простодушно рассказал судье, что Элис Уиллард очень хотела заработать на своих «показаниях» и неоднократно обсуждала их содержание с детективом Уилкерсоном. Элис желала, чтобы ей было выплачена 1 тыс.$, однако Уилкерсон предлагал ей «только» 400. На какой именно сумме они в итоге сошлись, Аткинсону было неизвестно, но сам по себе рассказ о торге за дачу «свидетельских показаний», подрывал всякое доверие словам Элис Уиллард.

Окончательно Элис добила одна из её подруг, простодушно рассказавшая суду, что она вполне допускает то, что Элис могла отправиться гулять ночью с заезжим торговцем. Хотя Уиллард и считалась замужней женщиной, она уже в 1912 г. гуляла напропалую. Чтобы подтвердить правоту своих слов, свидетельница принялась перечислять мужчин, с которыми Элис изменяла мужу, а затем стала называть тех, с кем та вступала в интимные отношения уже после развода. Назвав с десяток фамилий, дамочка была готова продолжить перечисление, но судья попросил её остановиться, сказав, что услышанного «уже достаточно». Кроме того, он попросил секретаря не вносить упомянутые фамилии в протокол заседания.

Тем не менее, сказанного с лихвой хватило для того, чтобы полностью уничтожить репутацию Элис Уиллард. Особая пикантность момента заключалось в том, что некоторые из поименованных любовников Элис во время разоблачительных показаний её подруги находились в зале суда с жёнами[8].

Третий важный свидетель Уилкерсона — Вайна Томпкинс — якобы наблюдавшая осенью 1911 г. встречу сенатора с подозрительными мужчинами у развален скотобойни, настолько смягчила свои показания, что они потеряли всякую практическую ценность. Она уже не была уверена, что видела там Фрэнка Джонса, да и «подозрительные мужчины» стали уже не такими уж и подозрительными. Свидетельница утверждала теперь, что деталей разговора людей возле развалин она толком и не слышала и не может утверждать, что они обсуждали нечто преступное… Такое вот нелепое показание прозвучало в итоге из уст «важнейшего свидетеля» Вайны Томпкинс.

Прямо скажем, это был рассказ ни о чём, он никого ни в чём не уличал и ничего не доказывал, зачем свидетеля с такими показаниями выводить на суд оставалось совершенно непонятно. Уилкерсон, вызывая Вайну на свидетельское место, явно рассчитывал услышать нечто другое, но… не вышло! Очевидно, в последнюю минуту женщина испугалась, что её раздавят также, как это было проделано с Элис Уиллард, а потому она постаралась дать показания максимально нейтральные, не затрагивающие чьих-либо интересов [хотя, теоретически, свидетели не знали, что творится в зале судебных заседаний, на самом деле они, конечно же, получали общую информацию о том, как складывается ситуация на процессе просто в силу того, что процесс был открытым и недопрошенные покуда свидетели, возвращаясь домой, имели возможность обмениваться мнениями с теми, кто присутствовал в зале. В отличие от присяжных заседателей, полностью изолированнных на время суда, свидетели продолжали вести обычную жизнь и лишь приглашались на конкретное заседание].

После всего, сказанного выше, досталось на орехи и самому Джеймсу Уилкерсону. Судья в самых нелестных эпитетах охарактеризовал его действия, разрушающие единство тесного сообщества жителей Виллиски, назвал детектива чужаком, создающим себе репутацию на нераскрытом покуда преступлении и обвинил Уилкерсона в неуважении к суду. После чего потребовал представить данные, если только таковые имеются в распоряжении Уилкерсона, прямо подтверждающие сговор сенатора Фрэнка Джонса с Уилльямом Мэнсфилдом.

Уилкерсон извивался как уж на вилах, но красноречие ему не помогло, ведь доказать сговор он действительно не мог! И надо ли удивляться тому, что процесс в конечном итоге оказался Уилкерсоном с треском проигран?

Впрочем, вердикт жюри присяжных оказался на удивление мягким. Постановив, что не обнаружено никаких свидетельств существования сговора сенатора Джонса с «Блэки» Мэнсфилдом, а стало быть, все рассуждения на эту тему являются лживыми домыслами, присяжные, однако, не удовлетворили требование сенатора о выплате ему компенсации в размере 60 тыс.$ и даже судебные издержки отнёсли на счёт истца (т. е. Фрэнка Джонса). Очевидная двоякость такого решения может быть объяснена стремлением угодить общественному мнению, по-прежнему настроенному доброжелательно к Уилкерсону и недоверчиво к сенатору. Многие жители округа Монтгомери придерживались того мнения, что дыма без огня не бывает и раз детектив Уилкерсон утверждал, будто сговор сенатора с убийцей существовал, то значит так оно и было. Просто доказать это пока не удалось.

Тем не менее, Джеймс Уилкерсон всё правильно понял — у него не было шансов добиться обвинения сенатора Джонса в суде. Его свидетели были ненадёжны и могли быть легко скомпрометированы. Его совместное с журналистом Джеком Бойлом расследование окончилось пшиком.

Детектив уехал из Виллиски с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться в этот город, отнявший у него столько сил и явившийся в итоге источником огромного разочарования. Однако совершенно неожиданно знамя Уилкерсона подхватил человек, от которого никто этого не ожидал.

Им оказался молодой адвокат из небольшого городка Ред-Оак по имени Оскар Вэндстрэнд (Oscar Wendstrand). Логика Вэндстрэнда была довольно простой и на первый взгляд неопровержимой: не надо создавать сложную конструкцию «заговора сенатора» и ломать копья в попытках её доказать, следует пойти от обратного — имея отличного кандидата в убийцы, «Блэки» Мэнсфилда, дождаться признания его виновности в одном из нескольких инкриминируемых эпизодов и уже после этого побудить его дать показания о сговоре с сенатором, пообещав снисхождение при вынесении приговора. Другими словами, Вэнстрэнд вынашивал идею судебной сделки после того, как Мэнсфилда осудят по другим эпизодам…

Адвокат обратился к Генеральному прокурору штата Айова Горацию Хэвнеру с предложением провести слушания Большого Жюри для изучения вопроса возможности повторного обвинения Мэнсфилда в массовом убийстве в Виллиске. Предполагалось, что на этот раз преступник не станет запираться и даст признательные показания в обмен на снисхождение при вынесении приговора. Грубо говоря, прокурор штата должен был предложить Мэнсфилду сделку: тот даёт признательные показания и «топит» сенатора, а Большое Жюри выносит ему обвинение со всевозможными смягчающими оговорками, исключающими вынесение смертного приговора в уголовном суде.

Как было написано выше, в июле 1916 г. Большое Жюри округа Монтгомери сняло с Мэнсфилда все подозрения в причастности к этому преступлению, но на свободе тот оставался недолго — не надо забывать, что ордер на его арест содержал перечень из нескольких очень опасных преступлений (в т. ч. и убийство членов собственной семьи). Так что Мэнсфилду, отбившемуся от одного обвинения, в скором времени пришлось отбиваться и от остальных. В то самое время, пока прокуратура Айовы обсуждала предложение Вэндстрэнда, Мэнсфилд находился в Иллинойсе и пытался доказать свою непричастность к массовому убийству в Блю-Айленд. Если бы ему вынесли там обвинительный приговор, то перспектива судебной сделки в Айове оказалась бы очень и очень неплохой.

В конечном итоге идея «расколоть» убийцу, предложив сделку, пришлась по душе Генеральному прокурору штата Айова Горацию Хэвнеру и тот дал «добро» на проведение новых слушаний Большого Жюри. Он поручил своему помощнику Фреду Фэйвиллу (Fred F. Faville) курировать это дело и представлять интересы штата на предстоящих слушаниях. Вэндстрэнд, приободрённый успехом, написал Джеймсу Уилкерсону письмо, вызывая того в Айову на решающий бой с сенатором Фрэнком Джонсом.

Уилкерсон не устоял и примчался на зов, как боевой конь на звук трубы. Бесконечная история начала заход на очередной круг. Теперь, правда, Уилкерсон играл уже не главную роль, инициатива была в других руках, но детектив не отказал Оскару Вэндстрэнду в посильной помощи. Обладая отличными знаниями всей фактуры многолетнего расследования, прекрасно ориентируясь в деталях событий, уликах и свидетельских показаниях сотен людей, Уилкерсон составил своеобразную памятку на 150 страниц, которую распространил среди основных своих единомышленников.

Однако, несмотря на серьёзную подготовку ситуация развивалась совсем не так, как желали того Уилкерсон и Вэндстрэнд. Невероятно, но суд в Блю-Айленд не вынес Мэнсфилду обвинительного приговора! На протяжении нескольких лет этот человек считался всеми почти что бесспорным убийцей собственной семьи, однако в суде обвинение рассыпалось — «Блэки» представил несокрушимое alibi. Кто совершил массовое убийство в Блю-Айленд так и осталось невыясненным[9].

Оправдание Мэнсфилда ставило под сомнение возможность «прижать» его в ходе повторного рассмотрения его дела Большим Жюри округа Монтгомери. Правоохранители, однако, оказались заложниками собственого упорства и уже не могли остановить запущенный механизм правосудия.

В марте 1917 г. началось то, что с полным правом можно назвать юридическим deja vu — на протяжении полутора месяцев Мэнсфилд и Большое Жюри выслушивали по большей частью уже выслушанных свидетелей, показания которых должны были доказать причастность первого к убийству семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

Надо сказать, что особенностью слушаний Большого Жюри того времени в штате Айова являлось то, что свидетели не приводились к присяге (ещё раз повторим, что Большое Жюри не является судом и не решает вопрос виновности, оно лишь принимает решение о формальной обоснованности выдвижения обвинения против конкретного лица). Традиция приводить свидетелй к присяге на слушаниях Большого Жюри появилась в Айове лишь в 40-х годах прошлого века, т. е. три десятилетия спустя с момента описываемых событий. Это позволяло свидетелям довольно свободно видоизменять свои первоначальные утверждения, не опасаясь обвинения в даче ложных показаний.

Стенограмма заседаний Большого Жюри в марте-апреле 1917 г. до сих пор не предана гласности (в отличие от заседаний коронерского жюри в июне 1912 г.), что наводит на мысль о скандальности того, что происходило тогда за закрытыми дверями. Видимо, под воздействием прокуратуры штата некоторые свидетели до такой степени «заточили» свои показания против Мэнсфилда, что тот реально рисковал оказаться в роли обвиняемого, но… Опять возникло непредсказуемое «но», сокрушившее замысел режиссёров этой постановки.

Уилльям Мэнсфилд припомнил, что в начале июня 1912 г. пытался получить банковский кредит на постройку дома и несколько раз являлся в отделение банка в Чикаго. Когда его заявление проверили, выяснилось, что в понедельник утром 10 июня он принёс в банк справку от своего работодателя, которую получил накануне. Это означало, что днём 9 июня 1912 г. он находился в Иллинойсе и никак не мог в течение вечерних и ночных часов съездить в Виллиску, совершить там убийство и вернуться обратно к открытию банка утром следующего дня.

Как ни стрались общественный обвинитель Оскар Вэндстрэнд и прокурор Фэйвелл сокрушить alibi Мэнсфилда, у них ничего не вышло. «Блэки» Мэнсфилда оказалось невозможно обвинить в массовом убийстве в Виллиске. После шестинедельных мытарств он вторично вышел из здания муниципалитета Ред-Оак, счастливо улыбаясь журналистам и толпе зевак.

Честное слово, когда читаешь историю этого парня, невольно качаешь головой — свезло так свезло! Вот кого с полным основанием можно было бы прозвать «Лаки» («Счастливчиком»): человек дважды отбился от Большого Жюри в Монтгомери и один раз успешно доказал невиновность в суде в Блю-Айленд. И ведь в каких серьёзных преступлениях подозревался! Правда, от тюрьмы ему в конечном итоге уйти не удалось, его признали виновным в нападениях на Дженни Миллер в Авроре, но на фоне того, что на него изнаально «вешали» массовые убийства, это кажется почти что пустяком.

Собственно на этом история «заговора сенатора Джонса» заканчивается. Никаких фактических данных существования оного никто никогда так и не представил, хотя, как видно, многим версия мести представлялась весьма достоверной. Ущерб, причинённый репутации сенатора в результате всех этих тяжб, оказался непоправим и политическая карьера Джонса окончилась через несколько лет.

Журналист Джек Бойл отделался сравнительно малой кровью, отсидев в тюрьме вплоть до 1918 г. и освободившись условно-досрочно. В расследование массового убийства в Виллиске он более не совался, считая, что именно из-за него ему и пришлось пострадать. Бойл начал активно сочинять свои рассказы и романы о «Блэки из Бостона» именно в тюремной камере. Всего Джек Бойл в период 1914—24 гг. написал и опубликовал 42 произведения о «Блэки из Бостона» различного литературного формата: рассказы, повести, романы, киносценарии. Герой его сочинений носил тот же тюремный номер — 6606 — что и сам журналист. В начале 20-х гг. появились первые кинофильмы, героем которых был «Блэки». Фильмы о «положительном уголовнике», эдаком Робин Гуде преступного мира, снимались вплоть до 50-х гг. прошлого века.

Примечательно, что в одном из своих последних рассказов о «Блэки из Бостона» Джек Бойл сообщил читателям, что его герой излечился от наркотической зависимости. С самим автором этого, скорее всего, не случилось — он скоропостижно скончался в 1925 или 1926 г. (точная дата неизвестна), будучи ещё сравнительно молодым человеком. Как и многие наркоманы, он растерял в своей жизни всё — материальный достаток, богатый дом в Канзас-сити, здоровье, связи — и умер, всеми забытый, в полной нищете. А созданный им образ «Блэки из Бостона» на потяжении ещё двух десятилетий активно эксплуатировали совсем другие писатели.

Впрочем, вернёмся к событиям, связанным с темой очерка. 19 марта 1917 г. некий священник Джон Беррис сообщил журналистам, что причащал перед смертью неизвестного ему человека, покаявшегося «в убийстве с помощью топора людей в Виллиске». Случилось это, по словам преподобного, в июле 1913 г. в гостинице в штате Техас, куда священника пригласили незнакомые ему люди. Беррис назвал точный адрес и сообщил детали, способные помочь идентифицировать умершего. По словам Берриса этот человек казался старше 30 лет, причиной его смерти была скоротечная чахотка, т. е. смерть носила естественный характер. Священник оставался в комнате вплоть до момента окончания агонии и удостоверился в смерти неизвестного.

Казалось, информация, сообщённая священником, являлась той ниточкой, которая в самом скором времени позволит назвать имя настоящего преступника. Однако, как и многие другие «ниточки», о которых было рассказано в данном очерке, она никуда не привела ни следователей, ни журналистов. Упомянутая священником гостиница действительно существовала, но там не смогли припомнить ни одной смерти постояльца в 1913 г. В местном похоронном бюро и службе коронера также ничего не было известно об упомянутых событиях. Показания хозяина гостиницы и его работников вступали в непримиримое противоречие с рассказом Джона Берриса, очевидно было, что одна из сторон лжёт. Вот только вольной или невольной была эта ложь?

В конечном итоге, заявление священника так и не нашло фактического подтверждения. И по сию пору история, рассказанная преподобным Беррисом, представляется одной из самых тёмных страниц, связанных с расследованием массового убийства в Виллиске.

Здесь самое время прервать хронологию повествования и сделать отступление, посвящённое ещё одному прелюбопытному персонажу, имевшему непосредственное отношение к трагедии, которой посвящён очерк. Речь идёт о человеке, волею судеб оказавшемся в самом эпицентре расследования, но который до поры оставался в тени более ярких и сенсационных событий. Этот человек — Джордж Лин Джэклин Келли.

Джордж Келли и его жена Лора прибыли в Северо-Американские Соединённые Штаты в 1904 г. Джордж был потомственным священником, его дед и отец возглавляли общины методистской церкви в Великобритании, так что иной карьеры, кроме клирика, он для себя не признавал. Классического теологического образования Келли не получил, он вообще не ходил в школу и никогда не посещал университет по причине, как выражалась его мать, особой нервозности и неспособности к обучению в группе (довольно примечательная черта, между прочим!). Впоследствии его мать упоминала о некоем нервном срыве, перенесённом Джорджем в детстве, что определённым образом наложило отпечаток на всю дальнейшую жизнь мальчика. Что это был за срыв и имел ли он место в действительности — неизвестно, но по ряду косвенных признаков можно не сомневаться в том, что Келли действительно вырос человеком психически не вполне здоровым. При этом нет оснований считать его неадекватным или тупым — напротив, все, знавшие Джорджа Келли, отзывались о нём, как об интересном собеседнике, человеке эрудированном и неглупом.

В период 1904–1912 гг. Келли пытался закрепиться внутри церковной администрации, но в силу не до конца ясных обстоятельств, нужной репутациии он так и не обрёл, а потому карьера его явно не складывалась. За восемь лет Келли сменил более десятка приходов по крайней мере в пяти штатах Среднего Запада и нигде не смог задержаться надолго. Видимо, некие черты его характера и поведения вызывали отторжение прихожан и потому «отца-настоятеля» из Келли никак не получалось. Отчаявшись, Джордж попытался податься в странствующие проповедники, но и там заработать себе на хлеб насущный оказалось непросто.

В конце-концов, полностью разочаровавшись в своих «братьях во Христе», то бишь методистах, Джордж Келлли «сменил окрас» и подался к пресвитерианам, которые отличались куда более либеральными взглядами на окружающий мир. Там весьма обрадовались перебежчику из конкурирующей конгрегации. Согласитесь, в напряжённой теологической борьбе так может оказаться полезен пример перебежчика из вражеского стана!

В общем, Джордж Келли без конкурса был устроен в семинарию пресвитерианской церкви в городе Омаха, штат Небраска, где должен был приступить к учёбе (или переучиванию, если угодно) с сентября 1912 г. До этого же времени вновь обретённые «братья во Христе» устроили ему турне по стране, с одной стороны — для того, чтобы он проникся сознанием административной мощи церкви, а с другой — дабы продемонстрировать прихожанам успех праведной пропаганды пресвитериан, к которым приходят даже их многолетние религиозные противники.

Джордж Келли и его супруга Лин. За 8 лет преподобный сменил более десятка приходов в 5 штатах и везде его отношения с прихожанами складывались не без проблем. Автор не можем не отметить того, что отчасти понимает прихожан. Глядя на эту фотографию, сложно побороть интуитивное чувство недоверия, которое вызывают изображенные на ней — этим мужчине и женщине я бы точно не отдал подержать свой кошелёк.

В начале лета 1912 г. Келли с супругой посетили пресвитерианские приходы в небольших городах на Среднем Западе — Арлингтоне, Пайлот-Гроуве и… Виллиске. В Виллиску чета Келли прибыла как раз на выходные 8–9 июня 1912 г. Вечером 9 июня Джордж Келли присутствовал на детском празднике, устроенном в местной церкви, где видел всех тех людей, которым предстояло погибнуть в течение ближайших часов — семью Мур в полном составе и двух сестричек Стиллинджер. Далее, утром 10 июня 1912 Джеймс Келли покинул город, выехав на поезде № 5. Случилось это ранним утром в 05:19 — время известно достоверно, поскольку поезд прибыл в Виллиску без задержек в пути.

А вот после этого начинаются странности, из разряда тех, про которые в России говорят: «чем дальше, чем чудесатее и чудесатее». Узнав из газет о страшной трагедии в Виллиске преподобный Келии принялся писать письма. Собственно, как раз эти эпистолярные изыски и привлекли внимание к персоне преподобного летом 1912 г. Свои длинные и на первый взгляд малосодержательные послания Келли адресовал различным чиновникам в Виллиске и округе Монтгомери, детективам, занятым расследованием, родственникам погибших. Точный текст писем неизвестен (они не опубликованы и поныне), но некоторые пассажи, которые допускал преподобный, наводили на мысль о его особой осведомлённости о событиях ночи с 9 на 10 июня 1912 г.

Одно из писем Джорджа Келли попало в руки уже упоминавшегося в этом очерке частного детектива Томаса О'Лири и тот обратил внимание на странность текста. О'Лири решил подыграть автору послания и направил Келли письмо, призванное втянуть священника в переписку. Последний заглотил «наживку» и между детективом и священником завязался активный обмен письмами. В нескольких посланиях, написанных Келли собственноручно, тот признавался в том, что в ночь на 10 июня отправился гулять по тёмному городу, наслаждаясь тишиной и уединением; проходя мимо дома семьи Мур, Келли, якобы, услышал стук топора; он видел убийцу, вышедшего на крыльцо и наблюдавшего за проходившей мимо дома парочкой. Затем Келли неожиданно упомянул о том, что Сара Мур не была убита сразу, а будучи раненой, набралась сил и встала в кровати; убийца был вынужден вернуться и добить её.

Рассказы священника о событиях той ночи были довольно фрагментарны и бессвязанны, само построение текстов заставляло подозревать умственное расстройство автора, неспособного к целостному, последовательному и непротиворечивому изложению своих мыслей. Тем не менее, содержание писем наводило на мысль о причастности священника к событиям в доме Мур.

Частный детектив, получив от Келли столь примечательные послания, направился с ними к Генеральному прокурору штата, который полностью разделил подозрения О'Лири. Священник, выражаясь современным языком, был взят в оперативную разработку, о нём стали негласно собирать сведения, перехватывать и тайно копировать его переписку, а некоторых лиц из его окружения, попросили конфиденциально сообщать службе шерифов о поступках и высказываниях Келли в узком кругу. Особая деликатность правоохранителей объяснялась весьма специфическим статусом подозреваемого — всё-таки не каждый день подозрения в совершении массового убийства падают на священнослужителей!

Довольно скоро стало ясно, что Келли психически нездоров и время от времени впадает в экстатические состояния, во время которых переживает некие «видения» [не обязательно связанные с событиями в Виллиске]. Свои переживания преподобный живо обсуждает в кругу жены, друзей, «братьев во Христе», да и вообще любого, готового его выслушать. Помимо этого выяснилось, что спустя примерно 2 недели с момента массового убийства, Джордж Келли приезжал в Виллиску и посещал дом, явившийся местом преступления. Формально дом считался опечатанным и вход посторонним туда был закрыт на время следствия, но глава местной пресвитерианской общины Ивинг устроил эту «экскурсию» своему знакомому-единоверцу.

Это до некоторой степени объясняло натурализм и точность отдельных фрагментов писем Келли. Вся эта информация способствовала тому, что к октябрю 1912 г. интерес следствия к преподобному Келли угас. Неадекватность священника являлась объектом заботы его церкви, но никак не правоохранительных органов и потому на долгих полтора года об этом человеке позабыли.

Но как показали дальнейшие события, позабыли слишком рано! В пресвитеринской семинарии Джордж Келли также обратил на себя внимание эксцентричностью и зацикленностью на некоторых, странных для священника мыслях и идеях. Ему позволили закончить учебное заведение и сохранили священнический сан, но Келли не получил назначения в общину. Другими словами, он оказался в категории наименее уважаемых священников, которых иногда называют «священниками без прихода».

Келли должен был сам себя кормить, поскольку церковная администрация сняла с себя ответственность за его материальное благополучие. На практике это означало, что он мог давать уроки, произносить проповеди и даже просить подаяние — в любом случае, это был тяжёлый хлеб, заработать который было совсем непросто. И вот весной 1914 г. Келли вместе с супругой появился в посёлке Уиннер (Winner), штат Южная Дакота, небольшом населённом пункте, получившим статус города лишь только тремя годами ранее. Он планировал проповедовать и… писать роман. Обстановка, вроде бы, тому способствовала — тихое пасторальное местечко, довольно многочисленная община набожных горожан и фермеров, доброжелательное отношение к незнакомому проповеднику, возможно, известному писателю в скором будущем.

Келли разместил в газете объявление, в котором приглашал на работу секретаря, умеющего печатать на машинке и знающего скоропись — этому секретарю Келли предполагал диктовать свою «нетленку». На объявление отозвались несколько девушек и женщин, но Келли отдал предпочтение самой молодой из них — 18-летней Джессамин Ходжсон (Jessamine Hodgson). В своём письме он объявил девушке, что той предстоит печатать в обнажённом виде.

Поражённая странным предложением «писателя», Джессамин отправилась к своему духовному отцу с просьбой объяснить, что сие предложение может означать? Для священника вопроса в этом не было, он взял письмо Келли и отправился с ним с полицию, где попросил найти управу на извращенца.

Дальше стало только веселее. Полицейские сыграли с Келли в незатейливую игру: от имени Джессамин были написаны письма, призванные вызвать проповедника и «будущего писателя» на откровенность, относительно его сексуальных пристрастий и намерений. Джордж не распознал «заманку» и, всё более распаляясь, красочно расписал свои фантазии, связанные с обнажённой секретаршей и предстоящей им совместной «работой над романом».

Написанного оказалось достаточно для выдвижения в отношении Келли обвинения в распространении порнографии по почте — в начале века в Северо-Американских Соединённых Штатах это было преступление федерального уровня. На Келли надели наручники и препроводили к судье. Дело казалось настолько очевидным, что преподобного моментально осудили на два года лишения свободы, которые тот должен был отбывать в федеральной тюрьме в Ливенуорте (той самой, которой руководил отец упоминавшегося ранее МакКлохри, специалиста по криминалистической идентификации и дактилоскопированию).

Келли, доставленный в тюрьму в мае 1914 г. и помещённый в одиночную камеру, принялся разговаривать со стенами и плакать по ночам. Он был очевидно неадекватен и его психическое состояние ухудшалось с каждым днём: дело явно шло к буйному помешательству с последующим суицидом. По прошествии двух недель тюремный врач настоял на передаче заключённого в профильное лечебное учреждение — священнику явно нельзя было оставаться в тюрьме.

Так Келли попал в федеральную психиатрическую больницу тюремного типа имени святой Елизаветы в столице страны городе Вашингтоне, округ Колумбия. Это тоже было довольно мрачное заведение, но всё же много лучше Ливенуорта, где в начале XX века официально допускались пытки заключённых [многочасовые подвешивания, обливания ледяной водой под сильным напором, избиения резиновым шлангом, принудительное связывание на десятки часов и пр. — это не пропаганда и не авторское преувеличение!]. Методы лечения в больнице, в общем-то, тоже не отличались особой гуманностью, но там всё же заставляли принимать лекарства и врачи пытались проводить психотерапию.

В больнице Келли почувствовал себя лучше и в конце лета написал письмо Генеральному прокурору Северо-Американских Соединённых Штатов в котором поинтересовался, не обвиняют ли его, Келли, в убийстве людей в Виллиске? Согласитесь, довольно странное послание, особенно для человека, «задвинутого» на порнографии. Из офиса Генерального прокурора пришёл официальный ответ, из которого следовало, что Джордж Келли в рамках расследования массового убийства в Виллиске не рассматривается правоохранительными органами в качестве подозреваемого и обвинений против него никто выдвигать не собирается. На том, вроде бы, всё и успокоилось. До поры…

Хотя прокуратура штата Айова действительно уже не рассматривала Келли в качестве подозреваемого, этого нельзя было сказать о частных детективах и журналистах из «добровольной группы поддержки», упоминавшейся в этом очерке. Тот же самый Том О'Лири, первым обративший внимание на странные послания священника, отнюдь не считал, что все вопросы в отношении последнего нашли исчерпывающее объяснение. Детектив собирал всю доступную информацию о Келли, считая, что тот знает о преступлении много больше рядового обывателя и эта осведомлённость связана с вовлечённостью священника в убийство.

Подозрения Томаса О'Лири разделяли некоторые другие участники «неформального расследования», которые на протяжении ряда лет предпринимали меры по разоблачению Келли. Эти люди тайно следовали за преподобным в его путешествиях по стране, пытались (с переменным успехом) перехватывать его корреспонденцию, сами вступали в провокационную переписку с ним или заводили знакомства, прикрываясь различными легендами — в общем, использовали все доступные в то время приёмы оперативной работы, т. е. сбора информации негласными способами. И этот кропотливый, растянувшийся на долгие месяцы труд не пропал даром. Частные сыщики сумели собрать такую информацию, до которой не добрались представители официальных органов охраны правопорядка. Ряд моментов представлялся очень серьёзным. О чём идёт речь?

Во-первых, самодеятельные детективы установили, что Джордж Келли 16 июня 1912 г. сдал в стирку костюм, сильно запачканный кровью. Прачка сразу же обратила внимание на подозрительные пятна и Келли не стал отрицать, что это кровь, но по его уверениям это была кровь животного. К сожалению, о подозрительном инциденте стало известно только глубокой осенью 1912 г. и к тому моменту Келли уже избавился от костюма, так что провести анализ кровавых пятен и установить их истинное происхождение стало невозможно.

Во-вторых, как показывал расчёт времени, первое письмо, в котором упоминалась бойня в доме семьи Мур, Келли написал утром 10 июня 1912 г. ещё в поезде № 5 на пути в Ред-Оак. Это письмо было опущено на одной из железнодорожных станций во время остановки. Но в момент написания письма никто в Айове не знал о массовом убийстве в Виллиске, поскольку вечерние газеты ещё не были свёрстаны, а утренние уже вышли из типографий и не содержали упоминаний о преступлении. Если этот расчёт времени был верен, то осведомлённость священника представлялась совершенно необъяснимой.

В-третьих, за несколько дней до трагических событий в Виллиске преподобный оказался замешан в крайне неприятной истории в городке Пайлот-Гроув. Келли застигли в момент когда тот… подглядывал в окно спальни, в которой раздевалась жена одного из горожан. Собственно, муж этой женщины и поймал Келли за шиворот в самом, что ни на есть прямом смысле. Преподобный серьёзно рисковал своим здоровьем, поскольку разъярённый муж мог не только избить его, но и просто пристрелить на месте, однако Джорджа спас его священнический сан. Сам Келли объяснял случившееся обычным недоразумением, дескать, он собирался войти в дом, чтобы поговорить с хозяевами на религиозные темы и для этого приблизился к окну, не зная, что это окно спальни. Объяснение звучало неубедительно, но лучшего Келли придумать не смог.

В-четвёртых, слежкой за преподобным и перехватом его корреспонденции удалось установить, что с предложением «работы на печатной машинке в обнажённом виде» Келли обращался помимо Джессамин Ходжсон как минимум ещё к трём девушкам. Последние, правда, не стали предавать гласности эти непристойные предложения, но после того, как об этом стало известно, согласились подтвердить факты такого рода домогательств в суде.

В-пятых, весной 1913 г. на преподобного Келли поступили жалобы от двух девочек 13 лет, которые утверждали, будто священник во время занятия в воскресной школе уговаривал их позировать ему обнажёнными. Скандал произошёл в городке Кэррол, штат Айова; Келли от всего отпирался, утверждая, что девочки его оговаривают. В качестве аргумента он указывал на то, что не мог просить девочек позировать ему, поскольку никогда не занимался живописью. Скандал тогда замяли, но выражаясь словами Жванецкого, «осадок, знаете ли, остался».

Супруги Келли в Виллиске. Рядом с преподобным, положив руку ему на плечо, стоит один из братьев Мур.

Разумеется, все перечисленные выше факты относятся к разряду косвенных улик. Они никак не доказывали непосредственную вовлечённость Джорджа Келли в массовое убийство Виллиске. Однако серьёзные данные, уличавшие его, содержались в собственноручно написанных письмах преподобного. В них было много деталей, которые не мог знать посторонний человек. В частности, Келли писал, что панталоны Лины Стиллинджер были сняты убийцей и брошены под кровать, на которой покоилось тело зарубленной девушки. Подол ночной рубашки Лины поднят выше середины бёдер, которые убийца раздвигал руками. Последняя деталь подтверждалась кровавой помаркой, следом руки, обнаруженным на бедре девушки доктором Уилльямсом при осмотре тела.

Кроме того, преподобный в своих письмах не забыл уточнить, что тело Лины оказалось единственным из всех, претерпевших постмортальные манипуляции — убийца развернул труп поперёк кровати, так что ноги убитой девушки частично свешивались, не доставая пола. Деталь эта спорная — мы знаем о том, что из-под оделяла выглядывала рука девочки, но о развороте её тела поперёк ничего не сообщалось. Тем не менее, Келли писал об этом, как о несомненном факте. Также преподобный в своих письмах вполне разумно объяснил, для чего убийца озаботился завешиванием окон — поскольку он желал как можно дольше наслаждаться видом обнажённой Лины Стиллинджер, чей труп находился в кровати на первом этаже, ему необходимо было исключить возможность быть замеченным с улицы (свет в окне тёмного дома мог привлечь внимание какого-либо бродяги или соседей).

После того, как Большое Жюри округа Монтгомери отклонило все попытки связать сенатора Фрэнка Джонса с Уилльямом «Блэки» Мэнсфилдом, сторонники виновности преподобного Келли повели кампанию по привлечению последнего к ответственности за массовое убийство в Виллиске.

Логика в этих намерениях, безусловно, существовала. Священник был явно психически нездоров, страдал выраженной сексуальной манией, в фокусе которой находились совсем юные, невинные девушки, а кроме того, имел, по-видимому, серьёзные физиологические проблемы в половой сфере. Последнее прекрасно объясняло, почему убийца не предпринял попытки изнасиловать какую-либо из своих жертв. Кроме того, Келли находился в ночь убийства в Виллиске и по его собственным неоднократным признаниям, не спал той ночью — какое совпадение! Его ранний отъезд напоминал бегство.

Священник видел семью Мур на церковном празднике и обратил внимание на старшую из сестёр Стиллинджер, о чём написал в одном из своих писем. Примечательно, что в своём описании Келли точно указал места в храме, на которых сидели он и Лина (по разные стороны прохода, он — у северной стены, а Лина ближе к южной, рядом с Джозией Мур).

Всю эту сумму фактов, совпадений, вольных или невольных признаний самого Джорджа Келли с некоторых пор стало невозможно игнорировать, поэтому версия о возможной причастности преподобного к преступлению с конца 1916 г. стала приобретать всё больше сторонников. Прокуратуре штата Айова пришлось всерьёз заняться отработкой этого направления расследования, несмотря на то, что в то же самое время уже упоминавшиеся Фэйвелл и Вэндстрэнд вовсю пытались реанимировать версию «заговора сенатора». 30 апреля 1917 г. прокуратура подготовила обвинительное заключение против Джорджа Келли и выписала ордер на его арест для доставки в суд. Узнав об этом из газет, преподобный, к этому времени уже выпущенный из больницы в Вашингтоне, самостоятельно приехал в Айову и сдался шерифу округа Монтгомери.

То, что фокус общественного интереса начинал смещаться в сторону Джорджа Келли и версия «заговора сенатора» уже не производила столь убедительного впечатления, как прежде, вызвало негодование Уилкерсона и Вэндстрэнда. Они постарались дискредитировать версию «священника-убийцы», доказывая, что вся возня вокруг Келли затеяна сторонниками сенатора Джонса с единственной целью отвлечь от последнего внимание общественности. Уилкерсон учредил организацию под названием «Ассоциация защиты округа Монтгомери» («The Montgomery County Protective Association»), основной задачей которой явился сбор добровольных пожертвований для оплаты услуг адвоката Келли. В качестве защитника преподобного должен был выступать Эдвард Митчелл, тот же самый адвокат, что защищал Уилкерсона во время тяжбы последнего с сенатором.

С момента прибытия в Айову 14 мая Джордж Келли находился под стражей сначала в камере для временно задержанных в управлении шерифа в Ред-Оак, а затем в тюрьме штата в городе Логан. На протяжении всех летних месяцев 1917 г. арестанта подвергали интенсивной психологической обработке. Надо сказать, что Келли, несмотря на свою очевидную «придурковатость», никогда прямо не признавал факт совершения преступления в Виллиске.

Когда же ему приводили подозрительные фрагменты его собственных писем, он хлопал глазами, цитировал Писание и говорил о «видениях»; когда же ему напоминали об очевидных попытках растления малолетних, вуайеризме и т. п. выходках, то Келли не моргнув глазом заявлял, что его «не так поняли», «оклеветали», «неверно истолковали намерения» и т. п.

Между тем, суд над преподобным нельзя было откладывать до бесконечности и сами же защитники Келли требовали скорейшего суда! Рассчитывая сломать упорство арестанта, прокуратура поместила его, выражаясь русским языком, в «пресс-хату», где два сокамерника преподобного взялись настоятельно советовать ему сознаться. Правда, следует уточнить, что Келли «прессовали» не настоящие уголовники-беспредельщики, а вполне законопослушные граждане «самой демократической страны в мире» — одним из его сокамерников являлся Грегори Эткинс, помощником шерифа округа Поттаваттами (Pottawattamie), штат Айова, а другим — криминальный репортёр газеты «Миссури-вэлли» Джимми Крейг.

Одна из газетных заметок с фотографиями Уилкерсона и преподобного Келли, посвященная тому, как детектив борется с облыжными обвинениями в адрес последнего. Надпись над фотографиями гласит: «Детектив и священник, утверждающий, что он не виллискинский убийца топором».

Эткинс, двухметровый гигант, покрытый живописными татуировками (следствие службы в военном флоте) выступал в амплуа устрашающего убийцы-живодёра, газетчик же должен был сыграть роль независимого свидетеля признания Келли и дать соответствующий материал прессе. В течение нескольких дней парочка дуэтом уговаривала Келли «сознаться во всём», убеждая, что это не только облегчит душу, но и поможет избежать неизбежной в ином случае смертной казни.

После нескольких дней такого рода бесед, вечером 30 августа 1917 г. священник был вызван на допрос. Допрос этот был очень необычен. Во-первых, его назначили на ночное время, что категорически запрещалось тюремными правилами, во-вторых, его проводил лично Генеральный прокурор штата Айова Гораций Хэвнер. Помимо генпрокурора в допросе на разных этапах участвовали, подменяя друг друга, представители Министерства юстиции братья Рок и Джеймс Рисден, а также шериф округа Харрисон, штат Айова, по фамилии Мейерс.

Всю ночь Келли спорил с допрашивающими, доказывая свою невиновность, рвал на голове волосёнки, плакал и бился головой об стол, но около 7 часов утра «сломался» и подписал признательные показания.

Из них следовало, что священник увидел на церковном празднике Лину Стиллинджер, которая произвела на него сильное впечатление и вызвала эротические фантазии. Келли проследил, куда отправилась девочка после праздника и понял, что ночевать она будет совсем неподалёку от того дома, где остановился на постой сам Келли. Мысли о девочке лишили педофила сна, мучимый бессоницей, он отправился гулять по ночному городку и в конце-концов явился к дому семьи Мур. Остановившись на середине улицы, он через окно первого этажа видел, как сёстры Стиллинджер укладывались спать. В эти самые мгновения Келли услышал голос Бога, велевший «принести этих детей Ему», т. е. Богу (дословно Бог сказал Келли на английском языке: «Suffer the children to come unto me»).

У Келли созрел план, который мог позволить выполнить завет Всевышнего, хотя священник прекрасно понимал, что для этого придётся убить всех, находившихся в доме. Обнаружив топор в сарае на заднем дворе, священник прихватил его с собою, намереваясь использовать в качестве оружия. Злоумышленник проник в дом через дверь кухни, которая была оставлена открытой, и последовательно убил всех спящих людей. Первыми были зарублены сёстры Стиллинджер, затем Келли поднялся на второй этаж и убил супругов Мур, после чего настала очередь детей последних.

Издававшаяся в Маршаллтауне, штат Айова, небольшая газетка «Evening times-republican» 3 сентября 1917 г. под заголовком «Утверждает, будто Бог велем ему убить» разместила сенсационный материал с пересказом признательных показаний преподобного Келли.

Для перемещений по дому преступник использовал зажжёную керосиновую лампу, опасаясь, что её стеклянный колпак может упасть при неудачном движении и послужить источником шума, он заблаговременно его снял. В доме преступник провёл несколько часов, рассматривая гениталии убитой Лины и наслаждаясь содеянным. Чтобы свет керосиновой лампы не увидели с улицы, Келли завесил окна одеждой. Перед рассветом он покинул место преступления, предварительно отмыв от крови топор и загасив лампу. Вышел он из дома через парадную дверь, которую запер и ключи от которой унёс с собою.

Подобное признание рождало множество вопросов и не объясняло некоторые детали, но главное было сделано — преступление в Виллиске спустя пять лет можно было объявить раскрытым!

Уже 4 сентября 1917 г. в обстановке крайней спешки открылся судебный процесс над Джорджем Келли, который продлился практически без перерывов три недели. Обвинение вытащило всё «грязное бельё» преподобного, которое смогло отыскать, и картина получилась впечатляющей — Келли действительно выглядел моральным уродом, педофилом, зацикленным на сексе неврастеником. Это было невозможно — да и ненужно! — опровергать. Но в том, что касалось событий ночи с 9 на 10 июня 1912 г., всё выглядело отнюдь не столь очевидным.

Очень скоро на процессе стали выясняться крайне неприятные для обвинения детали. Прежде всего, представлялся крайне маловероятным тот способ проникновения в дом, который описал Келли в «своих» признательных показаниях.

Знакомые и родственники Сары и Джозии Мур однозначно утверждали, что погибшие всегда проверяли окна и двери дома перед сном. Можно было, конечно, допустить, что один раз они забыли закрыть дверь в кухню, но чтобы именно в эту ночь в дом решил проникнуть убийца… уж, извините, такое совпадение выглядело слишком невероятным.

Не выдерживала критики та последовательность событий и действий убийцы на месте преступления, которую описал Келли в показаниях от 31 августа. И адвокат преподобного совершенно справедливо указал на это. Лина Стиллинджер (единственная из всех жертв преступления!) имела защитную рану на предплечье, а это означало, что в момент нападения девочка не спала и успела прикрыть голову. Получив первую — ещё несмертельную рану — она должна была вскрикнуть. Неважно, сколь громким мог быть этот крик, но он обязательно разбудил бы Сару и Джозию Мур, спавших прямо над комнатой Лины и Айны Стиллинджер. Звукоизоляция в дощатом доме была аховая, тогда ещё не знали изолона, пенопласта и синтетической ваты! А это означает, что убийца никак не мог застигнуть супругов Мур врасплох, спящими в кровати, взрослые люди наверняка бы отреагировали бы на возню и крик внизу.

По мнению адвоката супруги Мур должны были погибнуть раньше сестёр Стиллинджер, поскольку только в этом случае картина преступления могла бы соответствовать той, которая была фактически обнаружена утром 10 июня в доме. И наконец, самым неприятным для обвинения открытием явилось то, что обвиняемый не знал сколько именно человек он убил. Из зачитанного в суде признания следовало, что Келли утверждал, будто им убито 6 человек. По его мнению, в детской спальне второго этажа находились двое детей. Келли искренне удивился, узнав на перекрёстном допросе, что детей у четы Мур было четверо. Более того, обвиняемый ничего не знал о том, что Герман и Бойд Мур спали в одной кровати. Так как же он их убивал?!

В показаниях обвиняемого обнаружилась масса и иных нестыковок. Например, он не мог объяснить, каким ключом закрывал дверь кухни, через которую проник в дом, ведь поутру эта дверь была найдена запертой! Ничего не мог он сказать и про кусок сырого бекона, обнаруженный подле кровати сестёр Стиллинджер. Не помнил Келли и того, где оставил стеклянный колпак от керосиновой лампы, а где — саму лампу.

Газеты, прежде всего издавашиеся в Айове, внимательно следили за ходом судебного процесса над преподобным Келли. Довольно быстро ожидание сенсации сменилось разочарованием и недоумением — защита Келли очень удачно демонстрировала глупости и несуразности его якобы добровольного «признания», сделанного в конце августа 1917 г.

Имелась масса и других деталей, на которых «поплыл» обвиняемый, но даже из перечисленного выше стало ясно, что в ночь убийства он не находился на месте преступления и все его рассказы о якобы содеянном являются следствием то ли запугивания, то ли мистификацией, то ли добросовестным заблуждением больного ума. Всё-таки человек он был весьма нездоровый и это бросалось в глаза любому, кто более-менее долго пытался поддерживать с преподобным беседу.

Всем, присутствовавшим в зале суда, стало ясно, что «признание» Келли — это самооговор, которым поспешило воспользоваться американское правосудие, чтобы объявить о «раскрытии» сенсационного преступления.

26 сентября 1917 г. жюри присяжных удалилось на совещание, а уже через 2 дня вернулось в зал судебных заседаний с вердиктом. 11 присяжных из 12 посчитали, что преподобный Джордж Келли не совершал того преступления, в котором его попыталась обвинить прокуратура штата.

Это был вполне ожидаемый провал, который только укрепил беспрерывно звучавшую агитацию Уилкерсона, продолжавшего твердить, что сенатор Фрэнк Джонс от начала до конца инспирировал процесс против преподобного Келли, дабы отвести подозрения от себя и своей семьи. Мы врядли ошибёмся, если скажем, что в сентябрьском суде выиграл не только Джордж Келли, но и Джеймс Уилкерсон.

Посрамлённая прокуратура штата попыталась было провести повторный процесс с обвинениями Келли в убийстве, незаконном проникновении в жилище и т. п., основываясь на некоторых формальных недочётах сентябрьского суда (нарекания обвинения, в частности вызвал тот факт, что члены жюри присяжных являлись местными жителями и были осведомлены о ходе предварительного расследования, т. е. могли быть предвзяты при вынесении вердикта).

Честно говоря, с самого начала эта затея походила на попытку реанимации трупа — «проколы» обвинения на первом процессе были столь серьёзны и очевидны любому объективному наблюдателю, что выводить того же самого обвиняемого на новый суд большого смысла не имело.

Ситуацию, пожалуй, мог спасти какой-нибудь неожиданный поворот криминального сюжета, скажем, заявление Келли о наличии сообщника или что-то в этом духе, но чуда не случилось и повторный процесс в ноябре 1917 г. прошёл при тех же самых действующих лицах и примерно по тому же сюжету, что и первоначальный. Только на этот раз судилище заняло в два раза меньше времени и привело к вполне ожидаемому результату — Келли вновь был оправдан по всем пунктам предъявленных ему обвинений.

На этом история активных попыток расследования массового убийства в Виллиске фактически заканчивается. Точнее говоря, она заходит в тупик — все, имевшиеся версии, не могли быть доказаны, а новых версий ни официальные органы дознания, ни неофициальные, сгенерировать уже не могли.

Спустя несколько лет вышедший в отставку Генеральный прокурор Айовы Гораций Хэвнер в одном из своих газетных интервью очень точно описал ситуацию, выразившись следующим образом: Уилкерсон до такой степени отравил сознание жителей округа своими нелепым расследованием «заговора сенатора», что позволил настоящему убийце остаться в тени.

Объективности ради следует сказать, что Джеймс Уилкерсон уже после ноябрьского 1917 г. суда над преподобным Келли всё же попытался продвинуть свою идею «сенаторского заговора» и отправить, наконец-таки, Фрэнка Джонса в суд. Только теперь он решил начать с политической карьеры, которая должна будет обеспечить ему неприкосновенность.

Вдохновлённый успехом созданного им фонда «Ассоциация защиты округа Монтгомери» и всеобщей поддержкой жителей, Уилкерсон вознамерился баллотироваться на какую-либо выборную должность — шерифа или главы городского совета. Понятно, что сделавшись официальным лицом, он мог спокойно продолжать своё расследование, используя все доступные административные и финансовые ресурсы. Идея была неплоха, но реализация подкачала. Точнее говоря, сам Уилкерсон основательно и на редкость глупо «подставился».

Началось всё с того, что Джон Ноэль, один из горячих сторонников детектива Уилкерсона, по профессии фотограф, проживавший в Виллиске, в январе 1918 г. был найден смертельно раненым на железнодорожной платформе в городе Альбия, штат Айова. Причиной смерти явилось единственное пулевое ранение в правую сторону груди, при этом оружие и гильза не были найдены, что невольно заставляло подозревать убийство.

Уилкерсон, разумеется, вновь разразился потоками разоблачительных речей в адрес сенатора Фрэнка Джонса, утверждая, что наёмные убийцы последнего рыщут по лесам и долам айовщины, чтобы свести счёты с его — детектива Уилкерсона — ближайшими соратниками, единомышленниками и просто друзьями. С особым пафосом детектив напирал на то, что Джон Ноэль выступал свидетелем на всех судебных процессах и слушаниях Большого Жюри в 1916–1917 гг. Ничего особенно ценного Ноэль там не сообщал, он просто был в числе тех людей, кто бродил по дому Мур в первые часы после обнаружения трупов, но в контексте обличений Уилкерсона это было соверенно неважно.

Смерть Джона Ноэля вновь наэлектризовала жителей округа, готовых в очередной раз объединиться против сенатора, но расследование инцидента заставило взглянуть на случившееся под иным углом, причём далеко не так, как преподносил случившееся Уилкерсон.

Прежде всего выяснилось, что фотостудия Ноэля была на грани разорения и её хозяин давно уже подумывал о том, чтобы покинуть Виллиску. В последний год он жил подачками Уилкерсона, фактически перейдя на его содержание.

Судебно-медицинское освидетельствование трупа показало, что выстрел был произведён в упор и под очень странным углом — очень круто в направлении снизу вверх, что было характерно для саморанения, и мало походило на выстрел постороннего человека. Утрированно говоря, убийце, чтобы так ранить Ноэля, надо было опуститься на колено, либо стрелять от бедра с высоко задранным вверх стволом, что потребовало бы неестественно вывернуть кисть руки. В общем, тот способ стрельбы, что продемонстрировал стрелок, выглядел очень странно.

Странным было и то, что наёмный убийца произвёл всего один выстрел и убежал, не удостоверившись в том, что жертва мертва. Пуля прошла по касательной и в приницпе ранение не было смертельным, если бы не острая кровопотеря. Очень необычным казалось и то, что Ноэль, будучи некоторое время в сознании, ничего не сказал об обстоятельствах произошедшего с ним. Между тем, люди, подвергшиеся реальному нападению и получишие тяжёлые раны, обычно из последних сил пытаются сообщить окружающим обстоятельства случившегося — это аксиома, справедливая для всех стран, времён и народов.

Довольно быстро служба шерифа, частные детективы железной дороги и окружная прокуратура пришли к выводу, что Джон Ноэль явился жертвой неудачной мистификации, затеянной с целью получить страховую компенсацию. Дело в том, что американские железные дороги в начале века принимали на себя отвественность за жизнь и здоровье клиентов [т. е. лиц, купивших билеты] в т. ч. в случаях, связанных с хулиганством и вандализмом на транспорте. Ноэль, видимо, намеревался представить дело так, будто в него выстрелили из проезжавшего железнодорожного состава, когда он находился на перроне в ожидании поезда. Это должно было послужить основанием для иска о возмещении вреда здоровью, ответчиком, понятное дело, должна была стать ж/дорожная компания, не обеспечившая должный порядок в принадлежавшем ей подвижном составе. В начале века множество бродяг перемещались по территории страны в товарных составах, так что задуманная Ноэлем комбинация не казалась невозможной.

Дождавшись, когда мимо перрона проезжал товарный поезд, Джон произвёл выстрел в самого себя из револьвера с длинным стволом, который сжимал левой рукой и который немедленно после выстрела забросил в вагон (или на открытую платформу) поезда. Гильза не была обнаружена на месте ранения потому, что осталась в барабане револьвера, а сам револьвер уехал вместе с поездом в неизвестном направлении.

Эта версия прекрасно объясняла как мотив саморанения Ноэля, так и конкретные детали произошедшего. Длинный ствол револьвера не позволил малорослому, с короткими руками Ноэлю произвести выстрел, удерживая оружие горизонтально — для удобства удержания ему пришлось «завалить» оружие, придав стволу направление снизу вверх. После ранения, уже обратившись за помощью, он ничего не сказал о деталях случившегося, опасаясь, что поезд, на который он забросил пистолет, быстро остановят и обыщут. Видимо оружие могло каким-то образом разоблачить мошенничество [скорее всего, имелись свидетели, видевшие этот пистолет в доме Ноэля, либо знавшие о его принадлежности потерпевшему]. Он тянул время, дожидаясь, пока состав уедет подальше.

Ноэль не рассчитывал убивать себя, поэтому решил стрелять в правую сторону груди и по касательной — такое ранение выглядело серьёзным и кровавым, но из всех прочих ранений человеческого торса оно было, пожалуй, самым безопасным.

Впрочем, бесы сыграли с хитроумным мошенником злую шутку. На провинциальной железнодорожной станции не нашлось доктора, способного наложить тугую повязку и остановить кровотечение, в результате прохиндей перехитрил самого себя и отправился на тот свет, освободив железнодорожную компанию от лишних выплат.

Такой результат расследования, понятное дело, вызвал новое бурление эмоций среди последователей Уилкерсона. Последний заявил, что расследование фальсифицировано «продажными слугами сенатора» и прозрачно намекал, что Ноэль знал нечто такое, что делало его особо ценным свидетелем при расследовании массового убийства в Виллиске. Непонятно, правда, почему погибший скрывал свою осведомлённость в суде и на допросах Больших Жюри.

Кроме того, Уилкерсон грозился реанимировать «проваленное расследование» и назвать настоящих убийц Джона Ноэля. Конец у этой феерической истории оказался, однако, совсем не таким, каким его представлял Уилкерсон. В начале июня 1918 г. он был арестован полицией в гостинице с почасовой сдачей номеров, где уединился в номере с… вдовой своего друга Джона Ноэля. Ситуация была столь пикантна, а вид раздетых мужчины и женщины до такой степени говорил сам за себя, что о цели их уединения гадать не приходилось.

Вот тут уж генпрокурор штата Гораций Хэвнер поиздевался над Джеймсом Уилкерсоном вдоволь. Он припомнил детективу его несогласие с закрытием расследования убийства Ноэля и заявил, что готов немедля вновь открыть дело. Вот только теперь подозреваемым будет Уилкерсон, который пристрелил своего глуповатого сторонника для того, чтобы тот не мешал ему тешиться с его жёнушкой.

В свете того, что Уилкерсон крутил роман с женой (а впоследствии — вдовой) своего единомышленника и последователя, с подобными обвинениями можно было смело выходить на Большое Жюри и со смаком трясти там грязным бельём, обсуждая интимную жизнь как самого Уилкерсона, так и утешенной им вдовушки. Вытекающие из такого обсуждения последствия мог без труда вообразить человек даже обделённый фантазией. В общем, прокурор штата поставил перед детективом незамысловатую дилемму: либо тот немедля уезжает из Айовы и заканчивает на этом свою возню с расследованием против сенатора Джонса, либо Уилкерсон будет официально арестован по подозрению в организации убийства Джона Ноэля. В последнем случае ни о какой политической карьере и успехе на выборах детективу даже мечтать не придётся — его просто не включат в списки кандидатов.

Джеймс Уилкерсон подумал-подумал, да и собрал чемодан. Он вторично покинул штат Айова глубоко посрамлённым и, обосновавшись в соседнем Канзасе, никогда более не пытался реанимировать свою версию «заговора сенатора».

На этом история активных поисков убийцы семьи Мур и сестёр Стиллинджер фактически заканчивается. Многие из местных жителей остались в уверенности, что в чудовищном преступлении повинен сенатор Фрэнк Джонс, кто-то верил в виновность Келли, а некоторые считали, что виновный вообще сумел не попасть в поле зрения правоохранительных органов. Для жителей Виллиски и округа Монтгомери массовое убийство в доме № 508 по 2-й стрит стало своеобразной «зоной умолчания», той темой, на которую они старались никогда не разговаривать.

Эдгар Эпперли, американский писатель-криминолог, в прошлом преподаватель колледжа из города Декор, штат Айова, посвятивший всю свою жизнь исследованию трагедии в Виллиске, вспоминал о своём первом посещении этого городка в 1955 г. Тогда молодой ещё Эпперли вместе с двумя друзьями приехал в Виллиску, чтобы посмотреть своими глазами на дом, явившийся местом трагедии. К их великому удивлению никто из жителей Виллиски молодого или среднего возраста понятия не имел о том, чем же примечателен дом № 508 по 2-й стрит, и лишь люди старшего возраста помнили о произошедшей в 1912 г. трагедии.

В ту поездку Эпперли очень повезло — он разыскал и обстоятельно побеседовал с доктором Джоном Кларком Купером, тем самым, кто одним из первых входил в дом семьи Мур утром 10 июня 1912 г. Расшифровка магнитофонной записи этой беседы легла в основу личного архива Эдгара Эпперли, посвящённого массовому убийству в Виллиске. Купер тогда сказал Эпперли, что современники трагедии в какой-то момент действительно договорились не рассказывать детям о случившемся в Виллиске, чтобы неразгаданная тайна не висела проклятием над новыми поколениями жителей. Эдгар Эпперли разрушил эту традицию, и тайна массового убийства с течением времени из проклятия Виллиски превратилась в самый раскрученный бренд этого города.

В середине 90-х гг. прошлого века в США произошёл резкий рост всеобщего интереса к так и нераскрытому массовому убийству в Виллиске, вызванный статьями и книгами упомянутого выше Эдгара Эпперли. На этой волне семейная чета Марты и Дарвина Линн выкупила дом № 508 по 2-й стрит и полностью его реконструировала, восстановив внешний вид и планировку, соответствующие 1912 году. Восстановлено и внутреннее убранство, хотя не все предметы обстановки аутентичны тем, что находились в доме в момент совершения преступления. Сейчас бывший дом семьи Мур используется как музей — туда водят на платные экскурсии группы и даже отдельных посетителей. За 500$ в доме можно остаться переночевать — и это регулярно проделывают всевозможные «охотники за привидениями», «контактёры с тонкими мирами» и им подобные шизофреники и мошенники.

Современная фотография дома № 508 по 2-й стрит в Виллиске, сделанная с квадрокоптера. Здания рядом являются современниками преступления. Снимок очень удачен в том отношении, что позволяет получить наглядное представление о том, насколько же близко к месту совершения преступления располагались соседние дома.

В Америке полным-полно такого рода групп разной степени безумия, многие из них представлены в интернете, так что желающие углубиться в эту тему, могут получить информацию что называется из первых рук (благо эти группы, рекламируя себя, выкладывают отчёты о своих путешествиях по стране и разнообразных контактах с «тонким миром» в широкий доступ). Бывшее место преступления считается «нечистым» местом и всевозможные экстрасенсы регулярно выходят на связь с «сущностями», там обитающими. «Сущностями» якобы сообщается информация о событиях в доме Мур в ночь с 9 на 10 июня 1912 г.

Забавно, что информация о преступлении, полученная разными группами «контактёров», весьма между собой разнится — одни «путешественники в астрал» сообщали, будто «духи тонкого мира» сообщали им о двух преступниках, другие — о трёх, третьи прямо утверждают, что им якобы сообщали об участии в убийстве Альберта Джонса, сына сенатора. Сам Альберт, якобы, никого не убивал, но входил в дом и осматривал тела убитых, так сказать, принимал «заказанную работу». Примечательно, что если некоторые экстрасенсы уверенно указывают на участие в убийстве Джонса-младшего, то о личностях других преступников ничего существенного не сообщают. Хотя «сущностям тонкого мира», казалось бы, не составило больших затруднений перечислить поимённо всех виновников трагедии.

Ан нет! Других имён и фамилий почему-то нет. Наверное, потому, что авторы всех этих мистических откровений не знают правильных ответов и боятся попасть впросак.

В общем, вся эта возня с «экстрасенсами» и «привидениями» выглядит как-то очень вздорно, карнавально и недостойно той громадной человеческой драмы, которая кроется за событиями той трагической ночи. Может быть, в будущем какой-нибудь экстрасенс и сможет «вытащить» информацию, действительно способную пролить свет на события в Виллиске, но пока этого не случилось.

Завершая историю расследования этого чудовищного преступления, остаётся добавить, что при современном уровне развития криминалистики, криминальной психологии и нынешней организации розыскных мероприятий, убийца скорее всего был бы найден в течение сравнительно небольшого промежутка времени. Впрочем, это замечание может быть отнесено к абсолютному большинству преступлений, описанных во «Всех грехах мира».

Мы можем не сомневаться в том, что человек, убивший семью Мур и сестёр Стиллинджер, не являлся наёмным убийцей и не выполнял поручение сенатора Джонса. При всей кажущейся привлекательности и мотивированности, теория «заговора сенатора» в том виде, как её сформулировал детектив Уилкерсон, имеет серьёзный и притом неустранимый недостаток — профессиональный убийца не полез бы в неизвестный дом, полный людей, чтобы убивать их топором. Слишком нерационально такое убийство с точки зрения расхода времени и сил; слишком оно рискованно с точки зрения собственной безопасности — ведь в доме находились двое взрослых людей и кто знает, каким оружием они могли воспользоваться! Поднимавшийся по лестнице убийца вполне мог схлопотать пулю в лоб от Джозии Мура, разбуженного скрипом ступеней.

Наёмный убийца выбрал бы более быстрый и рациональный способ убийства.

Также можно с достаточной уверенностью утверждать, что преподобный Келли непричастен к убийству в Виллиске. Во-первых, он принадлежит к категории т. н. «мягких» педофилов, предпочитающих прибегать к уговорам, либо обману наивной жертвы, но избегающих угроз, насилия или похищения ребёнка. Кроме того, с точки зрения педофила глупо убивать объект своего вожделения, не удовлетворив предварительно похоть.

Во-вторых, Келли не просто педофил, а педофил с вуайеристическими элементами сексуальной игры. Его, видимо, чрезвычайно волновал момент, связанный с подглядыванием, рассматриванием обнажённого тела, именно поэтому он так зацикливался на том, чтобы его «секретарша» работала в обнажённом виде. Обычный педофил не стал бы делать на подобном условии акцента, точнее, он бы вообще обошёл его стороной, тем более во время переписки по почте [не видя объект вожделения перед собою]. Видимо, желания преподобного были сильнее осторожности и здравого смысла. С одной стороны, связка педофилии и вуайеризма косвенно свидетельствует о слабой половой конституции её обладателя, а с другой — на отсутствие в его поведении выраженной агрессивной компоненты. Проще говоря, такой человек не решился бы на жестокое и кровавое преступление. Можно практически безошибочно сказать, что такое преступление ему просто не по плечу.

В-третьих, психическое заболевание преподобного [которое мы сейчас не можем точно назвать, но которое явно у него было] не позволило бы ему осуществить столь сложное преступление «без сучка, без задоринки». Явная неадекватность, отрыв от реальности, утрата самоконтроля обязательно привели бы к тому, что Келли оставил на месте преступления либо кровавые отпечатки рук и обуви, либо личные вещи, либо допустил бы ещё какую-либо иную грубую оплошность. Душевнобольные люди — плохие убийцы, они могут совершать чудовищные по своему безрассудству и жестокости преступления, но их быстро и без особых затруднений разоблачают.

Человек, проникший в дом семьи Мур, безусловно, совершал убийства прежде. Выбранный им способ умерщвления, ужасающий своей безжалостностью, свидетельствует о крайней ярости, которая владела убийцей в момент нападения. Вместе с тем, преступник удивительно хорошо контролировал собственный гнев, на что указывает отсутствие в его действиях паники и спешки. Он выполнил очень сложное убийство на удивление «чисто», конечно, в той степени, в какой возможно употребление этого слова в данном контексте.

Он практически беззвучно проник в запертый дом и убил всех находившихся там людей настолько быстро, что никто из них не успел даже понять смысл происходившего. Более или менее осмысленные действия успела предпринять только Лина Стиллинджер, попытавшаяся закрыть голову руками и получившая рану предплечья. Возможно, она даже вскрикнула, но только однократно и притом не очень громко, а не так, как рассказывал о криках в ночи Эдвард Лендэрс. Ведь не надо забывать, что ближайшие соседи семьи Мур ничего подозрительного той ночью не слышали!

Скорее всего, преступник проник в дом через кухонную дверь, выходившую на задний двор, открыв её одним из описанных в настоящем очерке способом. Перед тем он прихватил топор, который увидел под навесом во дворе и хотя имел при себе оружие, решил пустить в ход именно топор. Почему он выбрал топор, ответить однозначно совсем нетрудно — потому, что он убивал топором прежде. Для прочитавшего эту книгу необыкновенная эффективность этого преступника удивления уже не вызывает.

Проникнув в дом, планировка которого ему была незнакома, преступник, скорее всего, быстро сориентировался и решил, что на первом этаже спящих нет. Дверь из кухни вела, как известно, в гостиную, а там действительно никого не было. Поэтому убийца двинулся на второй этаж по лестнице, которая начиналась на кухне. Он должен был двигаться быстро, поскольку понимал, что у него всего два союзника — темнота и внезапность. Если хозяева поймут, что в доме чужак, они могут схватиться за ружья и пистолеты, благо огнестрельное оружие на Среднем Западе имелось тогда практически в каждом доме.

К тому времени деревянному зданию было уже 44 года и ступени лестницы не могли не скрипеть. Джозия Мур, услыхавший быстрые шаги на лестнице, скорее всего, никакой тревоги не испытал, решив, что поднимается кто-то из сестёр Стиллинджер. Мы знаем, что он поднялся и либо сел на кровати, либо встал, во всяком случае его правая нога в момент нападения уже была обута в ботинок, поставленный возле самой кровати, а левая — осталась босой. Именно в этом мгновение убийца шагнул в спальню и оказался лицом к лицу с хозяином дома. Далее последовало скоротечное избиение, вернее — убийство беззащитных Джозии и Сары Мур. Всё произошло очень быстро и почти беззвучно, во всяком случае, дети, спавшие в соседней комнате не проснулись, а если и проснулись, то не испытали тревоги, поскольку не поняли смысла происходившего.

Нанеся взрослым членам семьи несколько смертельных ударов и обезопасив себя от нападения сзади, преступник двинулся далее по тёмному дому. Он заглянул в нежилой чердак над кухней и убедился, что там никого нет, после чего вошёл в детскую комнату и методично, переходя от кровати к кровати, ударами обуха забил насмерть всех, кого нашёл в ней.

Лишь после этого, считая, что убиты уже все, находившиеся в доме, убийца озаботился освещением. Свет ему был нужен для того, чтобы осмотреться и убедиться в том, что все его жертвы мертвы.

Керосиновую лампу убийца отыскал, скорее всего, в спальне родителей; чтобы не разбить стеклянный дымоотвод, не имевший надёжного крепления с корпусом, убийца его просто снял. Подсвечивая себе лампой, преступник быстро обошёл второй этаж и осмотрел тела убитых им людей. Возможно, он нанёс ещё несколько добивающих ударов агонизировавшим жертвам. Тогда же, видимо, он накрыл размозжённые головы убитых одеждой и одеялами — преступник не хотел, чтобы их вид отвлекал его от основного занятия — обыска дома.

Лишь после этого убийца спустился вниз, чтобы внимательнее осмотреть и обыскать помещения первого этажа. Для него, видимо, оказалось полной неожиданностью наличие спальни, в которую можно было пройти через гостиную. А в спальне, как мы знаем, находились Лина и Айна Стиллинджер. Старшая из сестёр не спала, вероятно, её разбудили шаги над головою и странные звуки, которыми сопровождались перемещения убийцы наверху. Вполне возможно, что она разбудила младшую сестрёнку и обе девочки внимательно прислушивались к непонятному движению в доме. Но они находились на чужой территории, им было некуда бежать из запертого хозяевами дома, да и вряд ли такая мысль им вообще приходила в голову в те минуты. Они оказались невольными заложниками гостеприимства семьи Мур.

Увидев девочек, преступник немедля пустил в ход топор: Лина успела прикрыть голову и скользящий удар лезвия порезал ей руку ниже локтя, а младшая Айна так и осталась лежать в кровати с вытянутыми руками. Понимая, что блуждающий по дому свет керосиновой лампы может вызвать подозрения соседей или случайных прохожих, убийца первым делом озаботился тщательным завешиванием окон и устранением любых щелей, способных пропускать свет наружу. Он потратил довольно много времени на то, чтобы развесить одежду в многочисленных окнах первого и второго этажей.

Лишь покончив с этим, преступник перешёл к следующей фазе своего посягательства, самой приятной и интересной для него — тщательному осмотру дома. Тут его, должно быть, ожидало полное разочарование — он смог поживиться лишь сравнительно небольшой суммой наличных денег, поскольку, как точно известно, Джозия Мур значительных сумм никогда при себе не носил и в доме не хранил. На месте преступления денег найдено не было, а это означает, что преступник отыскал всё, что имелось у погибших, и забрал найденное с собой.

Его, безусловно, заинтересовал труп Лины Стиллинджер — самой взрослой из убитых детей, уже подростка. Возможно, преступник раздумывал над тем, не осуществить ли ему половой акт с трупом, но в силу каких-то причин отказался от этого [не надо думать, что причины эти лежат в области этических ограничений, скорее всего убийца имел проблемы с эрекцией]. Вполне возможно, что он мастурбировал над обнажённым телом, на что недвусмысленно указывает принесённый с кухни кусок бекона (впоследствии найденный возле кровати с трупами Стиллинджер). Кусок парной свинины, по-видимому, использовался им при онанизме для придания ощущениям большей достоверности. Это довольно очевидный приём, хорошо известный любому современному сексопатологу, но в начале века подобная мысль никому из следователей в голову не пришла. Именно поэтому кусок сырого мяса возле кровати с окровавленными трупами девочек поставил следствие в тупик, никакого объяснения его присутствию в этом месте следователи так и не нашли.

Покончив «с удовольствиями», убийца вымыл руки, отмыл от крови топор, возможно, почистил одежду, либо даже сменил её, переодевшись в одежду Джозии Мура. Очень жаль, что никто из следователей в 1912 г. не озаботился проверкой принадлежности одежды, найденной на месте преступления. Вполне вероятно, что какие-то детали одежды (прежде всего, испачканные кровью мужские брюки и рубашка) были брошены убийцей и не принадлежали хозяину дома.

После этого убийца ещё довольно долго бродил по тихому дому, возможно, ел на кухне, читал найденные письма и газеты. Он покинул место преступления в ранние утренние часы, возможно, уже после того, как проснулась Мэри Пэкхам, соседка Муров. Услышав шум со стороны её участка, преступник беззвучно вышел из дома и запер за собою дверь.

Он действительно двинулся на северо-запад и переправился через реку Нодавэй, похожую, правда, в июне больше на ручей, нежели полноценную реку. Убийца несколько раз пересекал водный поток, переходя с одного берега на другой — в этом мы можем вполне полагаться на результат его преследования собаками братьев Нортрап. Следствие решило, что преступник путал следы для того, чтобы замаскировать своё намерение остаться в Виллиске или где-то поблизости от города. Но скорее всего, он просто маскировал свой выход к конечной точке маршрута — железной дороге, которая западнее города поворачивает к северу. Фактически, двигаясь на северо-запад, в сторону реки Нодавэй, убийца приближался к железной дороге. Там, вне городской черты, он мог без проблем запрыгнуть на подножку железнодорожного состава и никем не замеченным покинуть округ Монтгомери или даже штат Айова.

Забегая чуть вперёд, заметим, что после преступления в Виллиске массовые убийства на Среднем Западе с использованием топора прекратились. Можно только гадать, почему так случилось, вполне вероятным кажется, что на волне всеобщего психоза и повышения бдительности, преступник был схвачен как обычный бродяга и помещён в тюрьму за какое-то незначительное правонарушение. Нельзя исключать и того, что в скором времени после убийства в Виллиске убийца скончался. С точки зрения виктимности, он вёл весьма небезопасный образ жизни, мало способствующий сохранению здоровья — на самом дне общества, среди таких же маргиналов, каким был он сам, злоупотребляя алкоголем или наркотиками. Насильственная смерть при таком образе жизни вполне вероятна. Да и с точки зрения санитарии, образ жизни убийцы был далёк от идеала. Надо помнить, что вплоть до появления антибиотиков любая сколь-нибудь серьёзная открытая травма или ранение были потенциально смертельны; порез босой ступни мог привести к столбняку, а использование при нанесении татуировки нестерилизованного инструмента могло дать заражение крови. Особую опасность для здоровья несли с собою запущенные венерические заболевания, которые приводили к общему ослаблению иммунной системы. Поэтому нельзя исключать того, что сравнительно молодой и физически крепкий мужчина в течение нескольких лет мог превратиться в полную развалину и умереть естественной смертью.

Именно поэтому сообщение священника Берриса, якобы, причащавшего перед смертью в июле 1913 г. убийцу из Виллиски, не следует сбрасывать со счетов и расценивать как совсем уже недостоверное. Вполне возможно, что тогда на самом деле умер настоящий преступник. Другое дело, что хозяин гостиницы в силу каких-то соображений, оставшихся нам неизвестными, не пожелал подтвердить рассказ священника.

Сон в замечательно тихую летнюю ночь с 9 на 10 июня 1912 г. для всех членов семьи Мур и их гостей стал вечным. Но по чьей злой воле и почему вообще это случилось не скажет уже никто и никогда.

27 сентября 1912 г.

Город Квинси (Quincy) в округе Адамс (Adams county), штат Иллинойс (Illinois), известен в России наверное лишь тем, кто играл в компьютерную игру «Fallout tactics». В ней Квинси являлся одной из локаций, которую надлежало освободить главному герою. Ничем более этот населенный пункт внимание обычного жителя России привлечь не мог.

А между тем, именно в окрестностях Квинси разыгрались весьма драматичные и неоднозначные события, которые ныне принято связывать с окончанием запутанного криминального «сериала» «Убийцы топором», растянувшегося на многие годы и тысячи километров. Эпицентром случившегося стала ферма зажиточного землевладельца Чарльза Пфаншмидта (Charles Pfanschmidt), немецкую фамилию которого местные жители обычно сокращали до односложного «Пфан». Ферма находилась на расстоянии несколько менее 9 миль (~14 км.) на юго-восток от Квинси, расстояние до ближайшего железно-дорожного полотна составляло около 7 миль (~11 км.). Из всех мест преступлений, описанных в предшествующих частях «Всех грехов мира», это место является самым удаленным от железной дороги. Следует добавить, что Квинси был не единственным городом в том районе — на удалении около 5 миль (~8 км.) от фермы находился небольшой посёлок Пэйсон (Payson) с числом жителей около 470 человек.

В большом 2-этажном доме с подвалом проживали Чарльз Пфаншмидт, его 48-летняя супруга Матильда Эйбл (Mathilda Abel), или просто Тильда и их 14-летняя дочь Бланш (Blanche). Старший из детей — 20-летний Рэй — проживал отдельно. Одну из комнат в большом доме Пфанов арендовала Эмма Кемпен (Emma Kaempen), совсем юная [родилась в июне 1893 г.] учительница, преподававшая в местной школе. Эмма Кемпен происходила из семьи мелкого строительного подрядчика, проживавшего в Квинси на 16-й стрит, семьи Кемпен и Пфаншмидт были знакомы на протяжении многих лет.

О доме нам известно, что он был довольно большим по меркам того времени. В нём было 10 просторных комнат, из которых 5 находились на 2-м этаже, а 5 — на первом. Подвал, насколько можно судить по описаниям из судебных документов, являлся скорее не подвалом, а погребом — это было подземное помещение без окон, располагавшееся под частью здания. Остаётся добавить, что дом стоял на пригорке и был отделён от находившегося рядом шоссе большим садом и многочисленными хозяйственными постройками (большим амбаром, конюшней с каретным сараем, птичником, внушительных размеров скотным сараем, мастерской и т. п.). Хозяйственные постройки образовывали просторный двор и жилой дом стоял в его глубине. Расстояние от дома до шоссейной дороги составляло около 120 м.

Пфаншмидты характеризовались знакомыми как «настоящие немцы», то есть это были люди трудолюбивые, дисциплинированные, нацеленные на успех в делах и демонстрирующие тягу к знаниям. Интересно то, что старшие Пфаншмидты — Чарльз и Тильда — вместе с родителями приехали в Штаты из России, так что о них правильнее говорить как о «русских немцах». Чарльз описывался его знакомыми как весельчак (дословно «jovial man») и любитель лошадей. В семье существовал культ учёности и образования — и сын, и дочь хорошо учились, по вечерам семья собиралась для чтения вслух книг и газет. Рэй Пфаншмидт после окончания школы поступил в Университет штата Иллинойс и покинул ферму. Матильда хотела, чтобы дочь выучилась игре на фортепиано, для чего был куплен инструмент и мама с дочкой раз в неделю ездили в Квинси, где Бланш брала частные уроки у дипломированного музыканта.

Дабы не возбуждать в умах читателей лишних подозрений сразу внесём ясность в деликатную тему — близость возрастов Рэя Пфаншмидта и Эммы Кемпен ничего не означает и в переезде Эммы в дом Пфанов нет никакой скрытой подоплёки. Рэй не пытался ухаживать за Эммой, у него существовал иной объект воздыханий — некая Эстер Ридер (Esther Reeder), дочь самого богатого фермера в округе Адамс. Эстер была весьма привлекательна и интерес Рэя вряд ли был напускным. Весной 1912 г. была заключена помолвка, дело шло к браку, который поддерживался родителями с обеих сторон.

В этом месте самое время сказать несколько слов о личности Рэя — это имеет значение для последующего повествования. С одной стороны молодой человек имел очевидные задатки бизнесмена — предприимчивость, быстрый ум, склонность к риску и инновациям, демонстрировал готовность много и напряженно работать. После школы он поступил в Университет Иллинойса, но отучившись полгода, оставил учебное заведение, вернулся в Квинси и занялся бизнесом. Каким? Арендовал крепкую телегу и стал скупать и продавать навоз. Согласитесь, бизнес из разряда «фу-фу-фу!» для нынешних ценителей красивой жизни. Однако в краю фермеров и работяг торговля подобным удобрением представлялась делом почти благородным, поэтому Рэя никто не осуждал и никто над ним не смеялся. Заработав кое-какие деньги, Пфан-младший переключился на иной промысел, более рисковый и доходный — он стал подряжаться на разного рода взрывные работы. Мешает огромный пень — бах! — и одна динамитная шашка отправляет его в полёт; лежит поперёк поля фрагмент скалы — бах! — и две динамитные шашки раскалывают его на куски, пригодные для постройки сарая…

Редкий фотоснимок, запечатлевший некоторых из упомянутых выше персонажей этой истории. В первом ряду молодой человек слева — Рэй Пфаншмидт, во втором ряду вторая слева — его сестра Бланш, рядом с ней Эмма Кемпен, крайняя справа — Эстер Ридер.

К описываемому моменту времени — осени 1912 г. — Рэй задумался над новым инновационным бизнесом. Учитывая всеобщий интерес к автомобилям, получившим уже заметное распространение в больших городах, молодой человек надумал открыть первый в Квинси автомобильный магазин. Предполагалось, что он станет дистрибьютером автозавода «Рамблер» («Rumbler»), была такая компания за заре всеобщей автомобилизации. В сентябре месяце Рэй уже заключил предварительный договор с заводом и занимался подготовкой ангара, в котором предполагал устроить выставочный зал и развернуть торговлю.

В общем, как видим, молодой человек — а родился Рэй 8 марта 1892 г., то есть ему шёл 21-й год — уже показал себя энергичным, предприимчивым и успешным бизнесменом. По крайней мере, так можно было подумать, глядя на Рэя Пфаншмидта со стороны.

Однако была у молодого предпринимателя и другая сторона, которую он предпочитал ото всех скрывать. Из университета он ушёл отнюдь не по лености или глупости, а из-за подозрений, связанных с хищением у товарища 35$. Сам Рэй всегда утверждал, будто обвинение в его адрес было облыжно и несправедливо, однако администрация учебного заведения так не считала и поставила перед ним нехитрую дилемму: либо ты отчисляешься по собственному желанию и тогда мы тихонько замнём скандал, либо ты продолжаешь всё отрицать, но тогда мы передаём дело в полицию и уж там как карта ляжет… Рэй подумал, подумал, да и написал заявление об отчислении.

Если кражу денег от мог как-то отрицать, то кражу шин и автомобильных запчастей — нет, поскольку ворованное было найдено в арендованном им ангаре, том самом, где Рэй предполагал открыть автомобильный магазин. Впрочем, тут мы немного забежали вперёд, нарушив хронологию повествования, поскольку обнаружение похищенного произошло уже после того, как закрутилась вся эта история. Тем не менее, факт воровства не может быть поставлен под сомнение и это важно иметь в виду.

Помимо этого, Рэй явно любил приврать, или, выражаясь мягче, прихвастнуть. И это тоже доказанный факт, поскольку его рассказы о накопленных им 3 тыс.$ на банковском счёте слышали многие, в том числе и его невеста Эстер Ридер. Вот только денег таких у Рэя никогда не было! Он активно занимал у родственников, разумеется, не распространяясь на сей счёт. Но сильно ругать молодого человека за подобное хвастовство вряд ли следует: умение пускать пыль в глаза и производить нужное впечатление на собеседника — важный элемент успеха в бизнесе, так что Рэй, возможно, врал не со злым умыслом, а лишь потому, что в силу ума и воспитания пытался добавить себе солидности.

В последней декаде сентября 1912 г. Рэй Пфаншмидт проживал в палатке неподалёку от ангара, в котором предполагал открыть автомагазин. Немного неожиданно, конечно же, но так он, по-видимому, экономил на аренде жилья. Если быть совсем точным, то палаток было две, но одна являлась нежилой и использовалась как склад для инструментов и взрывчатки. Для перемещения Рэй пользовался лёгкой одноосной коляской, которая как и пара лошадей, находилась в его личном владении.

Вид на дом, во дворе которого стояли палатки Рэя Пфаншмидта.

Что же произошло с Пфаншмидтами?

В ночь с 28 на 29 сентября [с субботы на воскресенье] большой жилой дом на участке Чарльза Пфаншмидта загорелся. По сообщениям свидетелей, сразу после полуночи пошёл дождь, который продлился довольно долго — около полутора часов или даже более. Пламя, выбивавшееся из-под крыши жилого дома, соседи заметили после окончания дождя, то есть приблизительно в 2 часа пополуночи или в половине третьего. Хотя ферма Пфаншмидтов находилась на некотором отдалении от других фермерских владений и местность вокруг была довольно пустынной, пожар был хорошо заметен с большого расстояния благодаря высоте дома и его расположению на пригорке.

Поскольку окрестные фермерские хозяйства были сплошь телефонизированы, соседи быстро оповестили всю округу о пожаре и к дому со всех сторон потянулись добровольные спасатели, помощники и просто зеваки. Первым на место чрезвычайного происшествия прибыл Генри Шрекл (Henry Schreclce), утверждавший впоследствии, что он увидел огонь в 02:10 из окна своего дома, кстати, отнюдь не самого близкого к владениям Пфанов. После него к месту пожара приехали братья Лер, также проживавшие довольно далеко от фермы Пфаншмидтов. Лишь после них появились отец и два сына Кауфманы, ближайшие соседи погорельцев.

В течение последующих часов на ферму съезжались всё новые люди, которые вывели из надворных построек скот и птицу. Их борьба с огнём ограничилась поливанием стен горевшего здания водой. Никто не хотел в отсутствие хозяев или их ближайших родственников входить в дом, являвшийся чужой собственностью. Лишь в 5 часов утра на ферму прибыл Генри Гейзель (Henry Geisel), женатый на родной сестре Чарльза Пфаншмидта. Гейзеля сопровождал его взрослый сын. На правах родственников они решились проявить инициативу и войти в дом. Взобравшись на крышу, Гейзели стали заливать её водой, затем сняли часть черепицы и постепенно залили огонь внутри дома.

Примерно в 05:30 на ферму из Квинси в своей одноосной коляске приехал Рэй Пфаншмидт. С ним приехала одна из его тётушек, сестра отца, проживавшая, как и Рэй, в Квинси.

Довольно скоро выяснилось, что ни к кому из соседей погорельцы не прибегали, что рождало серьёзные опасения за их судьбу. Подозрения эти ещё более окрепли после того, как выяснилось, что все кормушки и поилки для птиц и домашних животных пусты — нормальный хозяин не лёг бы спать, не обеспечив животных кормом и водой.

Прибывшие на место происшествия люди обратили внимание на то, что во влажной земле перед горевшим домом отпечатались следы небольшой повозки, имевшей одну ось, и упряжь на двух лошадей. Соседи знали, что хозяин фермы разъезжал в экипаже с 2-я осями и след его колёс был явно иным. Кроме того, возок Чарльза был найден на своём месте в сарае, так что странные следы сразу же были связаны с отъездом преступника, покидавшим ферму уже после окончания дождя [если бы дождь во время отъезда продолжался, то следы оказались бы повреждены водой, чего не наблюдалось]. Следует отдать должное прозорливости того, кто первым высказал такое предположение, благодаря ему люди не наступали на эти следы и они прекрасно сохранились до утра. Чуть позже следы таинственного экипажа для пущей сохранности были накрыты досками и мебельными щитами, на которые присутствовавшим было запрещено наступать.

Благодаря этому след лёгкой одноосной повозки и запряженных в неё лошадей с восходом солнца увидели помощник прокурора Джон Уолл (John E. Wall) и окружной шериф Джозеф Липпс (Joseph H. Lipps), прибывшие на место пожара. Чуть позже к ним присоединился окружной прокурор Фредерик Волф (Fred Wolfe), а ещё позже — начальник полиции Квинси Питер Лотт (Peter B. Lott), вызванный на место пожара окружным прокурором. К этому времени огонь уже был практически потушен, а дом в значительной степени разрушен. На пепелище в разных местах были найдены изуродованные останки 4-х человек и несмотря на то, что они оказались сильно повреждены огнём, специфические повреждения не оставляли сомнений в том, что имело место убийство и убийца с большой вероятностью использовал в качестве орудия топор.

Рэй (слева) и Бланш Пфаншмидт в детские годы.

Благодаря этому след лёгкой одноосной повозки и запряженных в неё лошадей с восходом солнца увидели помощник прокурора Джон Уолл (John E. Wall) и окружной шериф Джозеф Липпс (Joseph H. Lipps), прибывшие на место пожара. Чуть позже к ним присоединился окружной прокурор Фредерик Волф (Fred Wolfe), а ещё позже — начальник полиции Квинси Питер Лотт (Peter B. Lott), вызванный на место пожара окружным прокурором. К этому времени огонь уже был практически потушен, а дом в значительной степени разрушен. На пепелище в разных местах были найдены изуродованные останки 4-х человек и несмотря на то, что они оказались сильно повреждены огнём, специфические повреждения не оставляли сомнений в том, что имело место убийство и убийца с большой вероятностью использовал в качестве орудия топор.

Убитые находились в разных частях дома. Тела двух женщин лежали на матрасе, найденном на втором этаже, ещё одно женское тело находилось в главной спальне на первом этаже. О состоянии тел подробнее будет сказано чуть ниже, пока же просто уточним, что половая принадлежность этих останков была установлена по сохранившимся волосам и женским ночным рубашкам. Останки четвёртого человека — мужчины — представлявшие собой фрагмент торса и верхнюю часть ног, оказались найдены в подвале.

Представлялось очевидным, что найденные останки принадлежат обитателям дома, поскольку их количество и половая принадлежность соответствовали известным данным.

Уже в первые часы расследования удалось довольно точно определить интервал времени, в течение которого произошло нападение. Вечером пятницы 27 сентября все четверо убитых — Чарльз, Тильда, Бланш Пфаншмидты и Эмма Кемпен — ездили в городок Пейсон на политическое собрание. Там их видело большое количество знакомых, со многими они разговаривали. Никакого напряжения или тревоги никто убитых не выражал. После собрания все четверо поехали в кондитерский магазин, где Бланш и Эмма купили коробку конфет. Чарльз и Тильда в магазин не входили и ждали девиц в экипаже прямо перед витриной [продавец их видел].

Карта США с указанием мест совершения преступлений «Убийцей топором» в 1912 г. Цифрами обозначены: 1 — г. Паола, штат Канзас, где 5 июня были убиты супруги Хадсон (2 чел.); 2 — г. Виллиска, штат Айова, место убийства в ночь на 10 июня семьи Мур и их гостей сестёр Стиллинджер (8 чел.); 3 — г. Квинси, штат Иллинойс, неподалёку от которого в ночь с 27 на 28 сентября на своей ферме были убиты члены семьи Пфаншмидт и проживавшая в их доме Эмма Кемпен. Расстояние между Паолой и Виллиской — 260 км., а между Паолой и Квинси — 320 км.

Посещение кондитерского магазина около 23 часов 27 сентября по месту и времени явилось последним, когда жертвы преступления были замечены окружающими в добром здравии. Что происходило с ними далее никто не знал.

На следующий день — в субботу 28 сентября — Генри Кауфман и 3 его сына, ближайшие соседи Пфаншмидтов, работали в поле, с территории которого вскоре сгоревший дом был виден как на ладони. За весь день никакого движения на ферме Пфаншмидтов никто из Кауфманов не заметил — это показалось им настолько странным, что они даже обсудили данную деталь за ужином.

Благодаря свидетельствам Кауфманов следствие пришло к выводу, согласно которому уже утром 28 сентября все люди, находившиеся в доме Пфаншмидтов, были мертвы. Это умозаключение подтверждалось тем, что субботняя почтовая доставка осталась в почтовом ящике у дороги. Однако пожар, как мы знаем, начался приблизительно в час пополуночи 29 сентября. Таким образом целые сутки трупы оставались в доме, вполне возможно, что там же находился и убийца, хотя нельзя было напрочь отметать предположение, что тот покидал место преступления и возвращался обратно в тёмное время суток.

В любом случае, поведение его выглядело крайне странным. Почему преступник не поджёг дом сразу и чем он мог заниматься целый день, следствие не понимало.

Судебно-медицинское вскрытие проводилось во второй половине дня 29 сентября, то есть спустя приблизительно 12 часов со времени обнаружения пожара. Местом проведения аутопсии явился «Похоронный дом Штормера» («Stoermer funeral home»), точнее, морг в задней части здания этой фирмы. Помещение было просторно, хорошо освещено и имело всё необходимое для проведения специфических манипуляций оборудование. Непосредственное участие в этой процедуре принимали 4 врача, на которых была возложена обязанность исполнить роли судебных медиков. За их работой наблюдали детектив Джордж Коч (или Кох, если произносить фамилию на немецкий манер — George Koch), гробовщик Джое Фрейбург (Joe Freiburg), прокурор штата Джон Гилмер (John Gilmer), а также отец и родной брат Эммы Кемпен. Участие последних в этой процедуре вызывает лёгкую оторопь, но нравы того времени сильно отличались от современных, так что появление подобных свидетелей можно считать специфическим проявлением внимания потерпевшим со стороны органов защиты правопорядка.

Каковы же оказались результаты аутопсии? Пойдём по порядку:

— Эмма Кемпен была найдена на том же матрасе, на котором лежали останки Бланш Пфаншмидт. На этом матрасе тела обеих девушек были доставлены в морг. Правая сторона лица Эммы, обращенная кверху, сильно пострадала от огня и не могла быть опознана, однако левая — прижатая к ткани — от огня не пострадала вовсе. Под плечом трупа осталась коса, заплетенная из светло-каштановых волос. Ввиду этого идентификация останков была однозначной и не вызвала проблем. На уцелевшей половине головы остались чёткие следы по крайней мере 2-х ударов остро заточенным предметом. В качество орудия использовался не топор, поскольку кости не были повреждены, это было какое-то режущее клинковое оружие. Один такой удар пришёлся выше линии бровей, второй — выше линии губ.

Зубы трупа выпадали при лёгком прикосновении, врачи сошлись на том, что причина ослабления их крепления кроется в термическом воздействии. Полость рта была заполнена запеченной кровью.

Матрас оказался пропитан чёрно-коричневой субстанцией на глубину около полудюйма (1,2 см.). По мнению врачей это была кровь потерпевшей, изменившая естественный цвет во время пожара.

Кожа на животе полностью сгорела так что обнажился кишечник. При этом под телом остались несгоревшие фрагменты ночной рубашки и майки.

Анатомическая схема, позволяющая представить состояние тела Эммы Кемпен при проведении судмедэкспертизы службной коронера.

Никаких свидетельств изнасилования или сексуальных манипуляций судебно-медицинское вскрытие не выявило.

Левая нога осталась выпрямлена, правая, находившаяся выше, оказалась согнута в бедре и колене. «Поза боксёра», или как её ещё называют «поза танцора», при которой происходит напряжение мышц трупа, характерна для тел, подвергшихся воздействию высокой температуры. Причина этого явления кроется в испарении влаги и тепловой коагуляции мышечного белка, в результате чего мышцы сокращаются. Поскольку мышцы-сгибатели сильнее мышц-разгибателей, тело приобретает вид, похожий на стойку боксёра. Сама по себе «поза боксёра» не несёт какой-то особенно важной для следствия информации, поскольку она наблюдается как у погибших в огне, так и у трупов людей, помещенных в огонь мёртвыми.

Но в данном случае интересным представлялось то, что температурное воздействие оказалось весьма разным для ног одного и того же трупа.

Этот интересный факт свидетельствовал о том, что пламя в том помещении 2-го этажа, где был найден матрас с трупами Эммы и Бланш, не успело разгореться и было довольно быстро погашено [либо погасло само].

— Бланш Пфаншмидт идентифицирована по 2-м косичкам, находившимся между трупом и матрасом и не пострадавшим от огня.

Идентификации останков также помогла золотая пломба, установленная местным дантистом — эта деталь была сообщена врачам до начала их работы.

Большая часть черепа Бланш отсутствовала, что невозможно было объяснить воздействием огня. Очевидно, отсутствующий фрагмент черепа был отделён ударом хорошо заточенного предмета, предположительно топора, и впоследствии утрачен при тушении пожара.

Нижние части конечностей сильно обгорели, так что плоть исчезла и оголились кости. Лицо сильно обгорело, зубы обнажены, черты неузнаваемы.

Никаких свидетельств изнасилования или сексуальных манипуляций проводившие вскрытие врачи не обнаружили.

На сохранившихся частях тела каких-либо ранений вообще не оказалось. Это наводило на мысль о нанесении смертельных повреждений в отсутствовавшие височно-теменные области черепа.

Анатомическая схема телесных повреждений Бланш Пфаншмидт.

— Матильда (Тильда) Эйбл Пфандшмидт была найдена обезглавленной, при этом отсутствующая голова не была обнаружена на пепелище, что представляется очень странным. Отсутствие головы заставляло предполагать то, что убийца унёс её с места совершения преступления.

Другой необычный момент связан с тем, что возле тела были обнаружены 2 чёрные косы, принадлежавшие Тильде. То, что волосы остались, а голова исчезла, наводит на вполне определенные размышления, а именно — голова лежавшей на спине женщины была отрублена настолько сильными ударами, что оказались перерублены волосы, находившиеся под её шеей.

Тело было найдено одетым в ночную рубашку и майку, которые оказались покрыты многочисленными пятнами, признанные докторами кровавыми. При этом кисти рук и нижние части ног были практически полностью уничтожены огнём.

Анатомическая схема телесных повреждений Тильды Пфаншмидт.

Как видим, налицо очень странное воздействие пламени — кисти рук и ступни сгорают до состояния золы, а верхние части конечностей, торс и одежда остаются практически неповрежденными огнём! Такое могло быть только в том случае, если убийца накрыл жертву одеялом, при этом кисти рук и ступни из-под этого одеяла выглядывали. Причём преступник сначала отделил голову убитой женщины и и лишь после этого накрыл его одеялом.

Но такой вывод неизбежно подталкивал к другому. Труп Тильды Пфаншмидт был найден в кровати главной спальни, но отделение головы не могло быть произведено в мягкой кровати [рубить голову на подушках и перине банально неудобно!]. Преступник был вынужден после убийства Тильды сначала отрубить голову на полу, затем перенести тело и волосы в кровать и уже после этого накрыть тело одеялом! Все эти посмертные манипуляции должны были что-то означать для убийцы и были для него важны, иначе бы он не стал тратить на них время и силы.

Никаких ранений, способных объяснить причину наступления смерти Тильды, на останках не оказалось. Это означало, что все они группировались в области головы и отсутствующей части шеи.

— Чарльз Пфаншмидт оказался расчленён. Его останки, как было сказано выше, были найдены в погребе под домом. Найденный фрагмент представлял собою часть тела от середины торса до колен, подвергшийся термическому воздействию. Разделение тела между грудью и животом осуществлялось острым режущим инструментом: «в середине тела чистый разрез» (дословно в акте коронера: «There was a clear cut up through the center of the body.»).

Ноги в области колен отделялись пилой.

К телу пристали фрагменты ткани размером с ладонь каждый. Они имели неправильную форму, один белого цвета, а второй — синего. Члены комиссии пришли к выводу, что первый кусок ткани является несгоревшим остатком ночной рубашки, а второй — трусов.

Все жертвы были убиты до пожара. Этот вывод может показаться кому-то очевидным и даже однозначным, но в действительности он нуждался в доказывании. Члены судебно-медицинской комиссии дали однозначное заключение по данному вопросу, обосновав его тем, что термические поражения кожи не сопровождались образованием ожоговых пузырей, а также отсутствием сажи в трахеях и лёгких потерпевших. Этот вывод с точки зрения современных судебно-медицинских представлений следует признать приавильным.

Эта анатомическая схема позволяет получить рпедставление о том, как выглядели останки Чарльза Пфаншмидта.

Всего, изложенного выше уже достаточно для того, чтобы уверенно констатировать — массовое убийство на ферме Пфаншмидтов не имеет отношения к той серии убийств, что стала предметом рассмотрения в настоящей книге. Другими словами, с Эммой Кемпен и членами семьи Пфаншмидт расправился не «Американский Убийца топором». Кто это мог сделать и почему он действовал именно так, а не иначе — вопрос дискуссионный, но в том, что к случившемуся в сентябре 1912 г. на ферме Чарльза Пфаншмидта антигерой настоящей книги не имеет отношения, мы можем не сомневаться.

Для тех, кому этот тезис кажется неочевидным — а современные американские историки придерживаются прямо противоположной точки зрения — обоснуем его. Итак:

1) Ферма Чарльза Пфаншмидта удалена от ближайшего железно-дорожного полотна на 11 км. Это расстояние слишком велико для «Убийцы топором». В редких случаях он мог удаляться на несколько километров от железной дороги, но в подавляющем большинстве эпизодов, связанных с этим преступником, мы видим, что места его нападений находились на расстоянии 200–500 м. от ж/дорожного полотна, вот всяком случае менее 1 км. Это «зона комфорта» «Убийцы топором». Совершенно очевидно, что близость к железной дороге для него критична. Криминальная тактика этого преступника, обеспечивавшая его неуловимость на протяжении многих лет, строилась на возможности быстрого покидания района совершения убийства, а такую возможность ввиду отсутствия собственной автомашины, лошади и повозки, ему обеспечивала именно железная дорога.

2) Мы отмечали, что на первом этапе своего криминального пути, «Убийца топором» поджигал дома, ставшие местом совершения преступления, однако в дальнейшем от этой тактики отказался. Можно гадать, что побудило его так поступить — в частности, автор высказал предположение, согласно которому отказ от поджогов явился следствием взаимодействия «Убийцы топором» с подельником — но нельзя не признать того, что в изменении первоначальной поведенческой модели имелось здравое зерно. Пожар сразу оповещал окрестных жителей о чрезвычайном происшествии и снижал шансы на благополучный уход убийцы с места совершения преступления. Гораздо более разумным с точки зрения убийцы представлялось незаметное покидание района нападения — так он получал значительную фору времени, достигавшую порой суток и более. В случае с пожаром на ферме Пфаншмидтов мы видим необъяснимый откат к первоначальной модели поведения преступника, отвергнутой им ранее. Никакого рационального зерна в подобном отказе от здравой и проверенной временем схемы нет. С точки зрения «Убийцы топором» поджог дома Пфаншмидтов — совершеннейшая бессмыслица, не способная хоть чем-то помочь ему в решении самой актуальной для него задачи — незаметном уходе с места совершения преступления.

3) Кто-то, кто имел одноосную коляску (т. н. «одноколку»), запряженную парой лошадей, покинул ферму после дождя, но до того момента, как на место пожара прибыли первые соседи. Предположение, согласно которому ферму таким вот образом покинул преступник, представляется вполне логичным. Но «Убийца топором» во всех известных нам эпизодах перемещался пешком, имеется лишь одно свидетельство о подозрительном велосипедисте. Но велосипед можно украсть и без особых проблем спрятать, чтобы воспользоваться в нужном месте в тёмное время суток. С коляской и тем более лошадьми такой фокус незаметно проделать не получится.

4) То, что Кауфман и его сыновья не видели убитых в субботу, а также то, что из почтового ящика не извлекалась субботняя почта, позволяет уверенно отнести время совершения убийства либо к позднему вечеру пятницы 27 сентября, либо к первым часам 28. Однако пожар, как мы знаем, начался около 2-х часов пополуночи 29 сентября. Таким образом, между временем нападения и моментом поджога существует интервал приблизительно в 24 часа. Возможно, что на протяжении этого времени убийца покидал ферму, а затем возвращался обратно. Не касаясь того, какую цель преследовало такое необычное поведение преступника, отметим, что подобный интервал времени совершенно нехарактерен для «Убийцы топором». Тот если и поджигал дома, ставшие местами преступлений, то делал это спустя считанные часы после убийства, но никак не спустя сутки.

5) Отмеченный в пункте 4) интервал между временем нападения и поджогом, очевидно, преследовал некую цель. Убийца провёл в доме сутки (или около того) не потому, что имел потребность поесть, попить или переодеться в чистое. Ему для некоей цели требовалось намного больше времени… Но для чего? Объяснения могут быть самые разные, например, попытка расчленения трупов. Имеет право на существование и иное разумное объяснение — необходимость проведения тщательного обыска. Это предположение представляется тем более вероятным, что Пфаншмидты были людьми зажиточными, бережливыми, у них явно было что взять. Причём ценные бумаги и дорогие вещи они, скорее всего, держали в местах скрытных, труднодоступных, иначе говоря — в тайнике или тайниках. Именно поиск тайника (-ов) и мог послужить причиной того, что убийца, прежде чем поджечь дом, провёл в его стенах, рядом с трупами убитых, почти сутки. Но «Убийца топором» никогда особенно не увлекался обысками домов и трупов, мы знаем множество примеров того, что он игнорировал находившиеся на виду ценные вещи и не забирал наличные деньги из карманов одежды убитых.

6) Напавший на семью Пфаншмидт человек явно имел цель — по крайней мере изначально — расчленить тела. Можно только гадать зачем ему это было нужно, вполне возможно, он рассчитывал запутать следствие, затруднив точное определение числа жертв. На попытку расчленения явственно указывает разделение торса Чарльза Пфаншмидта и отпиливание его ног, а также декапитация Матильды, его жены. Отсутствующие части никогда не были найдены, скорее всего, убийца вывез их из дома и где-то спрятал. Невозможно представить полное уничтожение в пламени пожара черепов и зубов Чарльза и Матильды, поскольку открытое горение дерева в естественных условиях неспособно дать температуру более 650 °C, а такая температура недостаточна для разупрочнения костей черепа [самых толстых и прочных костей человеческого скелета]. То, что черепа супругов Пфаншмидт никогда не были найдены означает лишь то, что их не было на месте пожара. Но убийца в какой-то момент отказался от затеи расчленить трупы, очевидно, убедившись опытным путём в сложности этой процедуры. Нельзя не отметить того, что «Убийца топором» никогда не обременял себя попытками сокрытия тел убитых им людей, а напротив, как будто бы развлекался тем, что выставлял обезображенные тела напоказ [по крайней мере, в некоторых эпизодах]. Попытка расчленения трупов, предпринятая неизвестным преступником, представляет собой очень серьёзное отклонение от поведенческой модели, присущей «Американскому Убийце топором», и это отклонение является одним из самых веских и неопровержимых доводов в пользу того, что Пфаншмидтов и Эмму Кемпен убивал не антигерой этой книги, а кто-то другой.

7) Использование острого режущего оружия также представляется весьма нехарактерной для «Убийцы топором» деталью криминального поведения. Строго говоря, у нас вообще нет нет однозначных свидетельств того, что преступник пользовался обухом топора. Зато имеются следы некоего режущего оружия на голове Эммы Кемпен и торсе Чарльза Пфаншмидта. Тут следует иметь в виду, что в качестве такового могло использоваться клинковое оружие (мачете, кавалерийский палаш и т. п.), которое с успехом могло применяться как для разрезания плоти (подобно ножу), так и его рубки (подобно топору). Ни в одном из эпизодов, связанных с «Убийцей топором», нет ни малейших указаний на использование преступником подобного оружия. Ранее мы признавали вполне вероятным наличие у преступника револьвера, но никогда ни каком виде не возникало предположений об использовании режущего оружия. Кроме того, помимо режущего орудия преступник в доме Пфанов воспользовался пилой. В этой книге рассмотрено более 30 случаев убийств топором, более половины из которых мы связали с одним и тем же серийным убийцей. Ни в одном из описанных случаев этот преступник не утруждал себя комбинированным использованием пилы и режущего инструмента.

8) То обстоятельство, что волосы всех убитых лиц женского пола остались заплетенными в косы, свидетельствует о нападении до того, как они легли спать. Женщины с длинными волосами распускают их перед сном, поскольку спать с заплетенными косами крайне неудобно. В данном же случае нападение происходило до того, как Эмма Кемпен, Тильда и Бланш Пфаншмидт отошли ко сну. Нападение на бодрствующих людей категорически не соответствует присущей «Американскому Убийце топором» манере криминального поведения. Тот, как мы выяснили ранее, скрытно проникал в дом и убивал спящих людей в их кроватях. Мы можем буквально по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда кто-то из жертв успевал отреагировать на происходящее в доме и поднимался с кровати. Резкий отказ от тактики, неоднократно доказавшей свою эффективность ранее, представляется необъяснимым, бессмысленным и малореальным.

По мнению автора все эти соображения убедительно указывают на непричастность «Американского Убийцы топором» к массовому убийству на ферме Пфаншмидтов.

Этим выводом, строго говоря, можно ограничиться и далее не продолжать настоящую главу.

Однако подобная концовка представляется скомканной и неоправданной. Да и читатель, наверняка, почувствует себя в какой-то степени обманутым и обоснованно спросит самого себя: «зачем автор заставил меня всё это читать, если потом оборвал сюжет на полуслове?!», тем более, что сюжет этот из разряда «огонь-огонь!» и потратить на знакомство с ним полчаса действительно имеет смысл.

Современный вид могилы Чарльза, Тильды и Бланш Пфаншмидт.

Поэтому автор позволит себе продолжить начатое повествование, подчеркнув ещё раз, что оно не имеет отношения к основной сюжетной линии книги.

Итак, как же развивалось расследование массового убийства?

Сложно сказать, каким бы путём двинулось расследование, если бы буквально с первых же часов в его ход не вмешался самый старший из рода Пфаншмидтов — дедушка Бенджамин, отец убитого Чарльза. Он без долгих предисловий заявил, что считает виновным в чудовищном преступлении своего внука Рэя, того самого, что отчислился из университета из-за подозрений в хищении денег и планировал в ближайшие недели открыть автомагазин в Квинси. Мы не знаем, чем именно дед объяснял собственные подозрения на начальном этапе расследования, но из последующих событий можем попытаться их сформулировать. Доводы дедушки, по-видимому, строились вокруг следующих соображений:

— Рэю нужны были деньги для открытия магазина и ухаживания за невестой, в глазах которой он пытался предстать состоятельным молодым человеком и притом успешным в своих бизнес-начинаниях. Рэй постоянно клянчил деньги у деда, самого богатого человека в роду Пфаншмидтов, а дед ему постоянно отказывал. По этой причине молодой человек был вынужден обращаться за деньгами к отцу, тот его время от времени выручал, но выражал недовольство постоянно растущими запросами сына.

— След колёс в мягком грунте, обнаруженный перед домом и предположительно оставленный экипажем преступника, с большой вероятностью принадлежал одноосной коляске Рэя. В этом убеждало не только совпадение расстояния между колёсами, но и то, как уезжавший от дома человек сумел развернуть экипаж. Манёвр оказался выполнен практически на месте, если говорить точнее, то радиус поворота по внутреннему колесу составил 9 футов (~2,7 м.) — подавляющее большинство повозок и автомобилей, находившихся в личном владении жителей Квинси и Пейсона, на подобный разворот были неспособны в силу своих конструктивных особенностей.

Эти соображения выглядят не очень убедительно, но Джон Уолл, помощник окружного прокурора, возглавлявший следствие, отнёсся с словам дедушки серьёзно и дал поручение детективам всемерно привлекать его к сотрудничеству.

Тут самое время упомянуть, что буквально с первого дня расследования, в нём принимали активное участие большие силы как полиции, так и службы шерифа округа Адамс. Помимо них в расследовании участвовали также сотрудники частных детективных агентств.

Слева: примерно на такой подрессоренной одноколке с поднимающимся верхом, боковыми окошками и окошком сзади разъезжал Рэй Пфаншмидт. Спереди имелся опускающийся полог, позволявший ездоку закрываться от грязи, дождя и ветра. Справа: абсолютное большинство жителей Квинси и Пейсона перемещалось в двухосных экипажах, либо автомашинах, которые стали в 1910-х гг. появляться на дорогах страны уже в заметных количествах. Достоинства повозки Рэя легко заметить по её конструкции — она легка, быстра и очень манёвренна. Ни один двухосный экипаж не мог развернуться практически на месте, а для повозки Рэя подобная задача проблемы не составляла.

В Иллинойс из Айовы даже приехал опытный сыщик из по фамилии Лофтус (Loftus), направленный в помощь расследованию личным распоряжением губернатора. Непосредственно розысками и опросами в Квинси занимались помощники окружного шерифа Уилльям Шаффер (William Schaeffer) и Фредерик Шарнхорст (Fred Scharhorst), детектив полиции Квинси Роберт Бамстер (Robert Bumster), откомандированные от полиции Чикаго детективы Барден (Barden) и Бэйтс (Bates), частный детектив Джордж Коч (George Koch, на немецкий манер его фамилия произносилась «Кох») из детективного агентства Барнса, частный детектив Ричард Фарли (Richard W. Farley), присланный другим известным агентством «Young agency» и некоторые иные сотрудники правоохранительных органов. Некоторые из упомянутых впоследствии стали широко известны, например, Джордж Коч через некоторое время был приглашён на должность окружного шерифа.

Звездой этого незаурядного детективного сообщества, если можно так выразиться, являлся частный детектив Тоби (C.W.Tobie), работавший на «Burns agency». Тоби специализировался на мошенничествах и расследовании особенно запутанных преступлений. Например, в 1904 г., будучи тогда ещё сотрудником «Национального агентства Пинкертона», он по поручению Ассоциации Американских Банкиров (American Bankers Association) расследовал довольно запутанное мошенничество, связанное с подделкой чека на 95$. Сумма была, в общем-то, незначительной для банка, но 3-е подозреваемых — некие Роберт Косби (Robert Cosby), Альберт Джонсон (Albert Johnson) и Уилльям Кэмпбелл (William Campbell) — несколько раз передавали друг другу чек и предъявляли его к оплате с дисконтом, а потом забирали обратно, в результате чего картина произошедшего чрезвычайно запуталась. Тоби доказал, что в действительности виновен только один из подозреваемых, попридержавший чек у себя, а затем повторно запустивший его в оборот после того, как деньги были сняты со счёта.

В марте 1910 г. Тоби принял участие в расследовании довольно необычного ограбления отделения банка «Ford state bank» в городе Додж-сити (Dodge-city), штат Канзас. Эта была в высшей степени любопытная история, о которой, быть может, следует написать отдельный очерк. Случившееся тогда явилось одним из первых ограблений банка с использованием автомобиля — впоследствии, в 1930-х гг., они станут гангстерской классикой.

Ограбление это примечательно некоторыми деталями довольно комичного свойства. Так, например, преступники перед вторжением в банк ограбили строительный магазин, где забрали инструмент для вскрытия сейфа и взрывчатку. Однако детонаторы они взять забыли, а потому динамит взорвать не смогли, соответственно, в хранилище не попали и довольствовались наличкой, взятой из касс.

Не всё хорошо у грабителей получилось и с автомашиной. Они заблаговременно подготовили угнанный «бьюик» с поддельными номерами, однако уходя от погони, оказались вынуждены бросить его и ловить такси. Да-да, уезжали они на такси и заплатили шофёру 20$! Именно таксист и вывел вскоре правоохранительные органы на след грабителей.

Но самое комичное заключается в том, что один из подельников — некий Фрэнк Роджерс (Frank Rogers), он же Фишер (Fisher) — бросил друзей и скрылся с их деньгами. Как говорится, вор у вора дубинку украл! Поэтому когда их задержали, выяснилось, что денег при них нет и никто не знает, как их вернуть.

Скрывшегося с деньгами Фрэнка Роджерса искали по всей стране, а он преспокойно проживал в городке Альма, штат Небраска, в 120 км. севернее Додж-сити и никуда особенно не бежал. Детектив Тоби расследовал это необычное дело по поручению «Ассоциации Американских Банкиров» и в августе 1911 г., спустя почти полтора года со времени совершения преступления, произвёл арест Фрэнка Роджерса. Самая изюминка заключается в том, что Фрэнк Роджер так и не воспользовался похищенными деньгами и вся сумма в размере 3650$ была возвращена ограбленному банку.

Несколько позже описываемых в этой книге событий детектив принимал участие в расследовании жестокого убийства 13-летней Мэри Фэйган (Mary Phagan). Преступление это приковало внимание всей Америки и Тоби сделал ряд важных для следствия открытий.

А в ноябре 1921 г. детектив раскрыл крупное мошенничество биржевого дельца Джорджа Холлидея (George V. Halliday), подделавшего депозитарные записи на государственные облигации Франции на сумму 1,5 миллиона фунтов стерлингов. Окружная прокуратура считала, что Холлидей действовал в сговоре с газетным издателем Тёрнером, но детектив Тоби доказал, что бедолага-газетчик использовался мошенником «втёмную» и является такой же жертвой обмана, что и покупатели не принадлежавших Холлидею облигаций французского минфина.

Как видим, в Квинси подобралась очень крепкая компания детективов, имевшая намерение разобраться в том, кто именно совершил массовое убийство.

Разумеется Рэю Пфаншмидту были заданы вопросы, связанные с его времяпрепровождением в период с вечера пятницы (когда было совершено преступление) до утра понедельника (когда пожар был обнаружен). Во время первого допроса Рэй настаивал на том, что у него есть alibi. По его словам, вечер пятницы он провёл в обществе невесты, чья ферма находилась на значительном удалении от фермы родителей и он никак не успевал после свидания совершить убийство и вернуться в свою палатку в Квинси, где он появился в начале первого часа ночи. Его появление в палатке мог подтвердить свидетель — некий Уиллис Зихорн (Willis Seehorn) — работавший у Рэя помощником при проведении взрывных работ. Подозреваемый настаивал на том, что после появления в палатке он немного поговорил с Зихорном и во время этого разговора по находившейся неподалёку железно-дорожной ветке прошёл пассажирский поезд.

Слова его вроде бы подтверждались. Цела группа свидетелей — семья Ридеров и их батрак, всего 5 человек — подтвердили, что Рэй Пфаншмидт в пятницу вечером покинул их ферму сразу после 22:30. В точности определения времени можно было не сомневаться, поскольку при отъезде Рэя в доме пробили часы. Уиллис Зихорн подтвердил ночной разговор с Рэем в палатке, состоявшийся примерно в 00:30. А ночной пассажирский поезд, услышанный Рэем, действительно проходил в 00:28, то есть всё, вроде бы, доказывало невозможность появления молодого человека на ферме родителей посреди ночи.

Кроме того, Рэй Пфаншмидт хотя и подтвердил слова дедушки о нехватке денег, но уточнил, что все свои денежные проблемы успешно решал при поддержке отца, выступавшего поручителем по банковским займам сына. Это утверждение было проверено и также нашло полное подтверждение — на момент смерти Чарльз Пфаншмидт являлся поручителем Рэя по займам на суммы 200$ и 300$. Кроме того, отец неоднократно поручался за сына ранее и тот всегда успешно гасил все кредиты. Помимо этого Чарльз регулярно ссужал сына деньгами и вообще поощрял его бизнес-начинания. Понятно, что убивать настолько благожелательного партнёра и помощника было попросту глупо.

Эта информация сформировала у детективов довольно скептическое отношение к россказням дедушки.

Однако затем в Квинси появились собаки.

Ранним утром 30 сентября к пепелищу на ферме Пфаншмидтов прибыли пожарные маршалы Генри Скрампфер (H. G. Scrumpfer) и Альберт Богардус-младший (A. H. Bogardus Jr.), доставившие с собой двух собак, обученных идти по следу — русских борзых с кличками «Ник Картер» и «Роджер Уильямс». Мы не знаем, что использовалось в качестве «запахового эталона», который связывал, по мнению правоохранителей, место пожара с поджигателем. Или, если угодно, место пожара с убийцей. Строго говоря, собаки вообще не могли быть использованы для поиска человека. Они могли взять след только лошади. Предполагалось, что русские борзые проследят путь подозрительной одноколки, на которой преступник предположительно покинул ферму.

Автор должен признаться, что не вполне понимает логику организаторов преследования. Дело в том, что по сообщениям газет к месту пожара в течение суток тянулась вереница зевак, приезжавших из Квинси и Пейсона на автомашинах, лошадях и даже приходивших пешком. По различным оценкам число одних только автомашин превысило 2 сотни, а количество различных экипажей было много больше. Впоследствии шериф признавал, что в первые сутки после пожара число зевак, посетивших ферму Пфаншмидтов превысило 1 тыс. человек. Следы экипажа и лошадей, предположительно оставленные при отъезде преступника, были закрыты от влаги и ветра большими щитами и сохранились, вроде бы, хорошо. Но понятно, что «запаховые следы» посторонних людей и их лошадей, находившиеся подле следов, предположительно оставленных убийцей и его повозкой, создавали своего рода «запаховый шум», а потому невозможно избавиться от резонного вопроса: как можно было утверждать, что собаки пойдут по «правильному» следу?

Русские борзые считались лучшими собаками для поисковых операций. По общему мнению кинологов того времени, русская борзая от рождения была способна идентифицировать запах человека, другими словами, её не надо было специально натаскивать для того, чтобы идти по следовой дорожке человека. Это была единственная порода, не требовавшая специальной выработки такого навыка. Автор считает нужным сразу уточнить, что это не его субъективное мнение, а суждение американских кинологов тех лет, закрепленное в судебных документах, поэтому возражать мне не надо, в данном случае я лишь транслирую ту теоретическую базу, на которой основывалось применение собак при преследовании преступника. Но — и это важно! — в данном случае речь шла не столько о поиске запахового следа убийцы, сколько его лошадей. И это рождало определенные сомнения в том, насколько хорошо привезенные к месту пожара собаки-ищейки способны справиться с этой непрофильной для них задачей.

Помимо этого вполне очевидного вопроса имеется и другой, куда более важный и коварный: если убийца повторно приезжал на ферму в числе зевак и оставил возле места преступления новый след, то как кинолог поймёт и докажет, что его собаки не путают первичный след со вторичным? Насколько убедительно и полезно для следствия окажется поведение собак, если они приведут к человеку, побывавшему на пепелище в числе зевак? Ведь в таком случае тот просто признается в том, что бывал на пожарище в числе прочих обывателей и… и что же в таком случае докажет эксперимент с собаками?

В общем, сама идея привлечения ищеек отдаёт в данном случае какой-то лёгкой завиральщиной, но нам интересен не только этот аспект, но и другой. А именно — то, как преследование было организовано и проведено.

Способ оказался очень необычен — это если выражаться предельно корректно. Пожарные маршалы сели в экипаж и усадили рядом с собой дедушку подозреваемого, собак же пустили по следу повозки убийцы. Собаки взяли след и двинулись по нему до ближайшей шоссейной дороги, которая, как отмечалось в начале главы, находилась на удалении около 120 м. от сгоревшего дома. По достижении шоссе, собаки встали, ибо непонятно было, куда поворачивать — налево или направо [да-да, именно так!]. Тогда по совету дедушки собак взяли в экипаж и повезли в сторону Квинси. Доехав до пересечения с другой шоссейной дорогой, более крупной, собак выпустили из экипажа и они снова взяли след! Чудеса, да и только! Некоторое время собаки шли по следу и в конце концов достигли пересечения с другой дорогой. Там ищейки снова заволновались и фокус с их перевозкой был повторён. Дедушка показывал куда ехать и… тру-ля-ля!.. в конечном итоге экипаж достиг Квинси. Там собак выпустили опять и они опять взяли нужный след!

В конечном итоге кинологи привели детективов к участку на 12-й стрит, на котором стояли палатки Рэя Пфана. Рядом с участком находилась коновязь, к которой были привязаны лошади Рэя. Собака по кличке «Ник Картер» подошла к одной из лошадей и легла позади неё, что было сочтено пожарными маршалами однозначным свидетельством «опознания» ею запаха этой лошади. Вот так собаки-ищейки привели погоню к Рэю спустя примерно 44 часа со времени пожара!

Ещё раз, для тех, что читал невнимательно — на этом пути собак по меньшей мере дважды сажали в экипаж и перевозили на значительные расстояния, а сидевший подле возницы дед Рэя Пфаншмидта по меньшей мере дважды указывал направление движения на перекрёстках!

Правда, необходимо подчеркнуть, что детали эти долгое время держались в тайне и стали известны спустя много месяцев [в своём месте мы скажем при каких обстоятельствах это произошло]. Со стороны же следственный эксперимент с собаками выглядел в высшей степени убедительно — собаки взяли след на месте пожара и привели правоохранителей прямо к лошадям Рэя Пфаншмидта! Ну какие ещё нужны доказательства?!

Рэй, разумеется, понял, что означает этот забег с собаками и постарался объяснить бездоказательность следственного эксперимента. Прежде всего, он повторил высказанный ранее тезис о физической невозможности совершения убийства в ночь на субботу, поскольку в пятницу в 22:30 его видели Ридеры, а через 2 часа он уже разговаривал с Зихорном в палатке! Но теперь к проверке его утверждений «законники» отнеслись с большей тщательностью.

Зихорн, будучи повторно допрошен, заявил, что Рэй Пфаншмидт появился в палатке не в 00:30, а часом позже — в 01:30. По словам свидетеля, той ночью он проснулся в пустой палатке, зажёг спичку и посмотрел на часы. Часы показывали 01:30. Убедившись, что можно спать дальше, он погасил спичку и перевернулся на другой бок и только после этого в палатку вошёл Рэй, спросивший, спит ли он? Рэй не видел, как Зихорн зажигал спичку и смотрел на часы, а потому не знал, что свидетель был осведомлён о точном времени! Что же касается поезда, то поезд действительно проходил, но это был не пассажирский, идущий по расписанию в 00:28, а один из многих грузовых составов, проходивших через Куинси с частотой каждые четверть часа и даже чаще.

Итак, интервал времени, в течение которого Рэя Пфаншмитда никто не видел, увеличился на 1 час! Мог ли теперь Рэй успеть проехать от фермы Ридеров к ферме родителей, совершить там убийство и оттуда успеть попасть в Квинси около 01:30? Молодой человек высмеял предположения помощника прокурора, заявив, что на подобную поездку не хватит и 3-х часов. Тогда было решено проверить версию на практике. Следственный эксперимент, проведенный службой шерифа с использованием повозки Рэя Пфаншмидта и его лошадей, убедительно показал, что маршрут можно преодолеть в 3-часовой лимит времени. То есть, попрощавшись с Эстер Ридер в 22:30, Рэй успевал доехать до фермы родителей, совершить убийство и вернуться в Квинси к 01:30.

Это был серьёзный прорыв в расследовании, но он явился лишь началом! Следствие выяснило, что на следующий день после убийства — в субботу 28 сентября — Рэй отнёс в часовую мастерскую сломанные часы. Детективы часы изъяли и установили, что причиной поломки послужило некое механическое воздействие, проще говоря, удар, причём картина получалась довольно любопытной. Оказалось, что в пятницу 27 сентября часы исправно работали, а вот в субботу 28 числа — уже нет! Не явилась ли поломка следствием повреждения во время нападения?!

Необходимо подчеркнуть, что с самого начала имелись определенные соображения, заставлявшие воспринимать подозрения дедушки и окружной прокуратуры с некоторым скепсисом. Дело заключалось в том, что Рэй Пфаншмидт, как и некоторые другие родственники погибших, прибыл на место пожара ещё до появления окружного прокурора и людей шерифа. Известно, что Рэй был разбужен дядей, братом матери, сообщившим ему весть о пожаре, немногим позже 4-х часов утра. Молодой человек моментально поднялся и приехал на родительскую ферму приблизительно в 05:30 или чуть позже, причём не один, а в обществе тёти, сестры отца. То есть по пути на ферму, он ещё заехал за тётушкой. На протяжении нескольких часов он принимал активное участие в тушении пожара, спасении имущества и извлечении останков убитых из горящего здания. На территории фермы он оставался примерно до полудня, после чего уехал в дом своей невесты.

А теперь вспомним, что расстояние от сгоревшей фермы до Куинси, составляло около 14 км. Если молодой человек действительно поджёг родительскую ферму в интервале от часа до двух по полуночи 29 сентября, то успел бы он домчаться по ночной дороге до своей палатки, чтобы получить сообщение о пожаре, а потом сразу же вернуться обратно? Окружной прокурор посчитал, что Рэй вполне мог успеть и теоретически это, наверное, действительно было так, но вот сам Рэй и его защитники настаивали на том, что привязка событий ко времени весьма и весьма неточна и в действительности подобные разъезды были в ту ночь невозможны. Ведь повозка, запряженная лошадьми — это не автомашина, которая выключается поворотом ключа. После поездки лошадей необходимо распрячь, накормить и дать воды, упряжь следует убрать и только после этого можно ложиться спать. Это время также необходимо учитывать, составляя хронометраж разъездов.

Как бы там ни было, уже в первые 48 часов расследования Рэй попал под подозрение и всеобщая убежденность в его виновности стала быстро крепнуть. Причём первые подозрения были высказаны вслух в первые же сутки, ещё до появления кинологов и собак-ищеек. После тушения пожара Рэй приехал на ферму Ридеров, где поужинал в обществе Эстер и её отца. После ужина он спросил у потенциального будущего тестя, может ли Эстер поехать вместе с ним в Квинси, дабы помочь в делах, связанных с открытием магазина? Будущий тесть помялся и… неожиданно сказал, что сегодня Эстер может съездить, но в дальнейшем подобные разъезды надо прекратить и вообще желательно, чтобы Рэй меньше беспокоил их семью. Изумленный молодой человек поинтересовался, в чём причина подобной перемены отношения? На что будущий тесть вежливо задал встречный вопрос: «Ты понимаешь, что ты теперь подозреваемый в убийстве?»

Рэй этого не понимал, либо делал вид, будто не понимает.

Внимание читателя неслучайно было обращено на то, что с самого начала к расследованию были привлечены очень мощные по меркам того времени силы полиции. Детективов было много, они действовали активно и в скором времени стали появляться разнообразные свидетельства, подкреплявшие подозрения окружного прокурора и его помощников.

Часовых дел мастер из ювелирного магазина «Odell jewelry store» по фамилии Уивер (Weaver), тот самый, которому Рэй отнёс для ремонта часы, признался полицейским, что был поражён необычным видом Рэя утром в субботу. Тот был бледен, глаза его беспокойно бегали, он плохо понимал обращенные к нему вопросы. Уивер хорошо знал Пфана-младшего, но по его признанию утром 28 сентября просто не узнал его. Не удержавшись, он спросил посетителя: «Что за проблема у тебя? Сегодня утром ты выглядишь не так хорошо, как обычно» (дословно: «What is the trouble with you? You are not looking as well as usual this morning»). Прозвучало сказанное бестактно, особенно в реалиях того времени, когда формальная вежливость и сдержанность считались добродетелью истинного джентльмена, но Уивер искренне решил, что Рэй заболел… Тот отмахнулся и сказал, что плохо выспался.

Как установили детективы, на протяжении субботы Рэй почти всё время оставался на виду, причём, делал это как будто бы умышленно. Он появлялся в людных местах, много пил, провёл несколько часов в бильярдной. Вечером 28 сентября он обратился к Говарду Петри (Howard Petri) с предложением переночевать в его — Рэя — палатке. Дело в том, что Зихорн, спавший там в ночь с 27 на 28 сентября, уехал из города и его кровать пустовала. Рэй Пфаншмидт сказал Говарду Петри, что не хочет провести ночь в одиночестве. Немного странное, конечно же, предложение, у автора нет объяснения тому, почему мужчина желает спать в одной палатке с другим мужчиной, вернее, такое объяснение есть, но оно, боюсь, прозвучит, скабрезно. Как бы там ни было, Пфаншмидт позвал друга переночевать в свою палатку, но Петри отказался, поскольку к нему приехали родственники и его отсутствие дома выглядело бы невежливым.

Детективы, получив информацию о подобном поведении Рэя, сочли его весьма подозрительным. У них сложилось впечатление, будто молодой человек старался обеспечить себе alibi на субботу и в ночь на воскресенье. Если бы Петри согласился провести ночь в палатке Рэя, то последний мог бы ссылаться на него, как на свидетеля его постоянного пребывания в Квинси. При этом Говарда Петри можно было бы опоить снотворным так, чтобы тот проспал сном младенца всю ночь, а Рэй получил бы в своё распоряжение несколько ночных часов, необходимых для поездки на родительскую ферму с целью её поджога.

Детективам удалось найти по меньшей мере 3-х человек, проезжавших утром в субботу 28 сентября по шоссейной дороге мимо фермы Пфаншмидтов, и утверждавших, будто они почувствовали запах горелой плоти. Эта информация была признана очень важной, ведь свидетели утверждали, будто запах появился за сутки до пожара! Если свидетели не демонстрировали аберрацию памяти — то есть обращения в прошлое тех знаний, что стали им известны позже — и они действительно чувствовали запах горелой плоти, стало быть, уже ночью или ранним утром 28 сентября убийца попытался сжечь трупы, находившиеся в жилом доме на ферме Пфаншмидтов. Точнее, один из трупов — Чарльза Пфаншмидта, наиболее фрагментированный из всех.

Рэй настаивал на том, будто в ночь на 28 число вернулся в свою палатку около 00:30, но детективы обнаружили свидетеля — жителя Квинси Арчи Пэйпа (Archie Pape) — утверждавшего, будто он в ту ночь видел возок Пфаншмидта-младшего приблизительно 1,5 милях (чуть менее 2,5 км.) от места проживания Рэя, причём встреча эта состоялась намного позже того времени, когда Рэй, согласно рассказу последнего, возвратился к месту ночлега. Пэйп сообщил полицейским, что возок он увидел приблизительно в 02:15, что, кстати, сильно отличалось и от измененных показаний Зихорна, настаивавшего на том, будто Рэй появился в палатке чуть позже 01:30. Вполне возможно, что Пэйп ошибался и возок Рэя он видел несколько раньше 02:15, но при этом свидетель категорически настаивал на том, что встреча состоялась гораздо позже первого часа по полуночи.

Особо следует уточнить следующую интересную деталь: Пэйп не видел возницу, поскольку тот опустил полог с откидного верха. При этом возница мог наблюдать за окружающей обстановкой через окошки, сделанные сбоку и в задней части одноколки. То, что управлявший экипажем человек в тёмное время суток опустил полог, наводило на вполне определенные размышления.

Помимо Арчи Пэйпа появились и другие свидетели с весьма интересными показаниями. Особенно ценным было признано сообщение некоего Уолтера Динджерсона (Walter Dingerson). Этот свидетель вечером 28 сентября посетил театр в Квинси, а затем в собственном экипаже отправился на ферму за пределами города. Динджерсон сообщил допрашивавшим его детективам, что в промежутке времени между 23:00 и 23:15 он видел, как некто отвязывал одноосный возок, стоявший у коновязи возле того самого дома, во дворе которого находились палатки Рэя Пфаншмидта. Когда Динджерсон приблизился, человек уселся в экипаж и поехал по 7-й стрит на юг, в том же направлении, в котором двигался свидетель. Динджерсон не мог обогнать экипаж на узкой улице и был вынужден следовать позади. Сидевший в одноколке человек несколько раз оборачивался и смотрел на него через окошко в задней стенке.

Эта езда продолжалась около 3-х минут, пока Уолтер Динджерсон не свернул на одну из боковых улиц, при этом таинственный экипаж продолжил движение в южном направлении. Именно так должен был ехать Рэй, если только он действительно той ночью направился к родительской ферме. Динджерсон не только хорошо описал встреченный экипаж, но и сообщил важную деталь, позволявшую его опознать. По его словам, возок тянула пара очень схожих между собой лошадей с белыми полосами на головах — именно такими лошадьми владел Рэй Пфаншмидт и именно этих лошадей он запрягал в свою одноколку.

При этом нельзя не отметить того, что Динджерсон был знаком с Пфаном-младшим, но не опознал его во время ночной поездки, а если точнее, то подобно Арчи Пэйпу он просто не рассмотрел человека, управлявшего экипажем.

Подводя итог сказанному, можно констатировать следующее: полученная детективами информация позволяла предположить, что в ночь на 28 сентября Рэй Пфаншмидт вернулся в свою палатку гораздо позже того времени, на котором настаивал при допросе в полиции, а в ночь на 29 сентября он уезжал из Квинси куда-то в южном направлении.

Правда, объективности ради следует отметить, что детективы получали информацию и иного рода. В частности, Бенджамин Холеман (Ben Holeman), дядя Рэя, родной брат его матери, сообщил на допросе, как в 04:30 утра явился в палатку Рэя, дабы разбудить его и рассказать о пожаре. Сам Холеман узнал о случившемся из телефонного звонка, сделанного одним из соседей Пфаншмидтов. Бен, по его словам, застал Рэя безмятежно спящим. Разбудив молодого человека, свидетель оставил его для того, чтобы тот мог умыться и одеться. Дабы Рэй мог поскорее отправиться в путь, Бен Холеман пошёл запрягать лошадей. Свидетель настаивал на том, что лошади не были потными, а их гривы оставались сухи, кроме того, они выглядели хорошо отдохнувшими. Такого не могло быть, если бы той ночью им пришлось преодолеть около 30 км., причём под дождём.

Детективы отыскали и допросили всех, посещавших местный театр вечером 28 сентября. Следствию очень помогли бы свидетели, возвращавшиеся после представления по дороге в южном направлении по тому же или близкому к тому маршруту, которым должен был двигаться в направлении родительской фермы Рэй Пфаншмидт. И такие свидетели были найдены! Мэй Мейерс (May Meyers) проживала у той же самой дороги, на которой стояла ферма Пфаншмидтов, только тремя километрами ближе к Квинси. Мэй присутствовала на представлении вместе со своим женихом Карлом Молленхауэром (Carl Mollenhauer) и последний, разумеется, отправился её провожать. Карл управлял своим экипажем, а Мэй сидела подле него.

В своих показаниях полиции молодые люди заявили, что не видели экипажа Рэя Пфаншмидта. Впрочем, экипажа Уолтера Динджерсона они не видели тоже. Молодые люди в ту ночь были очень заняты друг другом и домой совсем не спешили. Они честно признались, что подолгу останавливались для того, чтобы полюбоваться звёздами. Учитывая то, что после полуночи начался дождь, продлившийся около 2-х часов, шутка про любование звёздами могла быть признана свежей и даже остроумной. Молодым людям явно требовалось уединение для интимных ласк и возвращение домой по пустынной ночной дороге наверняка доставило им массу удовольствий самого разного свойства.

Что представлялось особенно интересным в показаниях молодых людей — так это упоминание о том, что перед съездом с шоссе они увидели отблески огня в том месте, где находился дом Пфаншмидтов. Произошло это около 2 часов пополуночи на удалении около 3,5 км. от места пожара. То есть в этой части сообщенная влюбленной парочкой информация полностью соответствовала тому, что окружному прокурору Волфу уже было известно от других свидетелей.

Хотя показания Бэна Холемана и «любовной парочки Мэй Мейерс — Карл Молленхауэр» на первый взгляд противоречили версии о поджоге, устроенном Рэем Пфаншмидтом в ночь на 29 сентября, следствие в конечном итоге пришло к выводу, что противоречие это кажущееся. Как рассуждал окружной прокурор? Холеман, запрягавший лошадей в экипаж племянника, ввиду волнения и спешки просто не обратил должного внимания на состояние лошадей. Кроме того, заботливый хозяин, оставляя лошадь для отдыха после трудного дня, чистит её, замывает вспотевшие участки тела и вытирает шерсть. Рэй, прекрасно понимая, что в скором времени о пожаре станет известно, был заинтересован в том, чтобы окружающие ничего не заподозрили, поэтому он мог уделить некоторое время для надлежащего ухода за животными.

Что же касается "сладкой парочки Мейерс — Молленхауэр", то они не встретили подозреваемого по той простой причине, что двигались по дороге в сторону фермы Пфаншмидтов уже после того, как по ней проехал Рэй. По этой же самой причине они не видели и Уолтера Динджерсона, но ведь то, что Динджерсон проехал той же дорогой никем под сомнение не ставилось!

В течение первой недели октября 1912 г. активная работа детективов продолжала приносить плоды, причём в высшей степени неожиданные. В руинах сгоревшего дома было найдено нечто, что напоминало фрагмент часового механизма взрывного устройства — циферблат с набором шестерёнок и прикрепленными к стрелкам проводами. Взрывной механизм не обязательно взрывает — он может и вызывать пожар, всё зависит от того, какое исполнительное устройство связано с часовым механизмом. Если имелся аккумулятор, вызывавший искровой разряд, то его размещение возле легковоспламеняющегося предмета, скажем, пропитанной керосином тряпки, приводило к пожару в заранее запланированное время!

Идея поджога посредством использования часового механизма показалась окружному прокурору очень привлекательной и одно время разного рода домыслы на сей счёт активно муссировались. Рэй Пфаншмидт работал взрывником, а во взрывном деле разного рода механизмы временной задержки применяются очень широко. Казалось логичным, что Рэй мог использовать такого рода устройство для того, чтобы вызвать пожар после своего отъезда с фермы. Подобный «отложенный» пожар мог помочь ему создать крепкое alibi.

Однако имелась существенная загвоздка. Как доподлинно установило следствие, Рэй в своей деятельности подрывника никогда не использовал часовые механизмы или иные устройства задержки взрыва. Он собирал предельно простые взрывные цепи, использовал бикфордов шнур или переносное динамо с ключом замыкания и капсюлем-детонатором. Перед ним просто не стояла задача осуществлять какие-либо сложные подрывы, предполагавшие наличие особых знаний, навыков и техники. Электротехнику Рэй не знал, часового дела не знал, паяльника он не имел и вряд ли мог сделать нечто похожее на то устройство, остатки которого были найдены на пепелище.

По этой причине обвинение быстро отказалось от версии «отложенного поджога» и более к ней не возвращалось. Нет никакой ясности в том, что же именно было найдено среди руин дома и действительно ли это устройство имело отношение к поджогу или же в данном случае мы имеем дело со свидетельством неудачной фабрикации [подбрасывания] улики.

Другая ценная находка была сделана в конце октября. В отделении одного из банков в Квинси была обнаружена банкнота номиналом 1$ с засохшей каплей крови. Проведенное персоналом отделения расследование позволило установить время поступления банкноты в кассу и человека, её принёсшего. Последний оказался дружком Рэя Пфаншмитда, что позволило перекинуть мостик подозрений к последнему. Факт передачи этой банкноты от одного молодого человека другому никогда не был подтверждён, как, впрочем, и точность банковского расследования. Во всей этой истории было очень много допущений, но окружной прокурор считал, что переход денег от Рэя в руки его друга можно считать доказанным, а кровь на банковском билете связана именно с убийством на ферме. В общем, юридическую ценность этой улики следует признать около нулевой, но с точки зрения эмоционального воздействия на обывателя такого рода свидетельство выглядело довольно убедительным.

Сложно сказать, что чувствовал Рэй Пфаншмидт, зная, что детективы снуют по городу и собирают любую негативную информацию о нём. Наверняка ему было очень неприятно и он ощущал, как вокруг него появляется атмосфера холодности и отчуждения. С начала октября он практически перестал работать — старые заказы были выполнены, а новые не появились. Кредит, выдача которого местным отделением банка была давно согласована, оказался в подвешенном состоянии, поскольку директор отделения предложил перенести выдачу денег на время после окончания расследования.

7 октября Рэй Пфаншмидт был арестован по обвинению в убийстве 1-й степени отца, матери, младшей сестры и Эммы Кемпен. Он был помещён в окружную тюрьму, находившуюся в Квинси, являвшемся административном центре округа Адамс. Жители города заволновались, некоторые горячие головы призвали покончить с убийцей без юридических проволочек. Опасаясь самосуда, весьма обыденного в американских реалиях того времени, губернатор штата Чарльз Динин распорядился ввести в Квинси роту национальной гвардии с пулемётами. Солдаты под командованием капитана Лонга (W.A.Long) взяли под охрану суд, окружную тюрьму и офис окружного шерифа, поэтому никто не пострадал.

Журналисты, допущенные к Рэю после его ареста, увидели перед собой шокированного и глубоко деморализованного человека. Ему было задано несколько вопросов — он ни на один не ответил, судя по всему, он даже не понял, что журналисты обращались к нему.

Статья в одной из октябрьских 1912 г. газет под говорящим заголовком "Юноша обвиняется в убийстве четырёх человек" ("Youth accused of slaying four") повествовала о тяжести улик, изобличающих Рэя Пфаншмидта.

Уже после ареста Рэя Пфаншмидта было сделано открытие, которое многие сочли очень важным. Территория, на которой находились обе палатки арестованного подверглась тщательному обыску. Помимо них был осмотрен и сколоченный из досок хозяйственный блок, разделенный на несколько отсеков — в одном находилась уборная, в другом — душевая с большой бочкой на крыше, в третьем — кладовка. Сие строение принадлежало владельцу дома, возле которого Рэй поставил палатки, но поскольку последний платил за его аренду, то никто, кроме Пфаншмидта и его друзей, хозблоком не пользовался. Во время обыска в хозблоке была найдена окровавленная одежда, принадлежавшая арестанту! Если быть совсем точным, то найдены были комбинезон из зелёной хлопчатобумажной ткани, ботинки и красный галстук.

Одежда была предъявлена Этель Ридер, невесте Рэя, и та опознала в ней те самые комбинезон, галстук и ботинки, в которых молодой человек находился в её доме вечером в пятницу 27 сентября. Находка явилась очень серьёзной уликой, на которую впоследствии активно напирали и обвинение, и газетчики, и разного рода общественные деятели.

Однако есть некоторые нюансы, о которых следует знать, прежде чем делать какое-либо умозаключение, связанное с этой уликой. Прежде всего, следует иметь в виду то, что у Рэя Пфаншмидта имелось несколько одинаковых зелёных комбинезонов. Это была его рабочая одежда, из которой он практически не вылезал. Учитывая то, чем занимался Рэй, удивляться появлению крови на рабочей одежде вряд ли следовало. Напомним, что он зарабатывал себе на жизнь взрывными работами — копал шурфы, носил ящики со взрывчаткой, работал грубым инструментом [молотками, лопатой и пр.]. Он работал на природе, питался у костра из консервных банок… Повредить руку и запачкать одежду кровью на работах такого сорта — не проблема.

Кроме того, место проживания обвиняемого и хозблок, которым он пользовался, обыскивались детективами ещё до его ареста. Более того, один из детективов прямо заявил, что лично осматривал антресоли, где была найдена окровавленная одежда, и ничего подозрительного там не обнаружил!

После ареста Рэя его имущество на несколько дней осталось безо всякого надзора. В период с 7 по 10 октября любой мог войти в палатку Пфана-младшего, взять его одежду, залить её кровью, а потом спрятать так, чтобы в последующем её несложно было найти. Учитывая то, что к 7 октября ненависть горожан к Рэю достигла такого уровня, что национальной гвардии пришлось брать под охрану тюрьму, возможность фабрикации улики представляется не только не нулевой, а очень и очень значительной! Необходимость раздобыть стакан человеческой крови для того, кто всерьёз вознамерился подбросить улику — это не та проблема, которая способна поставить в тупик энергичного предприимчивого человека. Можно было приобрести кровь в похоронном агентстве, где занимались бальзамированием тел умерших, а можно — сделав разрез на собственной руке и залив кровью отобранную одежду.

Наконец, представляется странным и прямо необъяснимым то, почему Рэй Пфаншмидт — если только тот действительно запачкал одежду кровью во время расправы над своими близкими! — не избавился от такой опасной для него улики. Молодой человек показал себя весьма неглупым, волевым и перспективно мыслящим, вряд ли он до такой степени дорожил своей рабочей одеждой, что не мог с нею расстаться.

В общем, обнаружение данной улики представляется весьма подозрительным и даже лукавым. Детективы той поры показали себя весьма способными по части фальсификаций и всевозможных подтасовок и подложные улики представляли собой действенное оружие из арсенала этой публики.

Во время пребывания Рэя в тюрьме к нему в качестве внутрикамерного осведомителя подсадили детектива Ричарда Эрли (Richard Earley). Эрли изображал из себя крутого бандита, готового на всё рад денег. Обвиняемый наживку заглотил и наговорил много такого, чего говорить не следовало. В частности, он принялся обсуждать с Эрли возможность совместного ограбления банка в Квинси. Он сообщил предполагаемому бандиту ряд важных деталей, которые действительно могли пригодиться при совершении преступлений, в частности, сообщил детали расположения телефонных линий на входе в офисы двух банков в Квинси, особенности хранения денег и доступа к сейфам в этих учреждениях. Сложно сказать, действительно ли Рэй был готов принять участие в банковском ограблении, или же просто пытался подобным образом добиться расположения старшего товарища, уголовный опыт которого признавал безоговорочно. Не сознавшись Ричарду Эрли в убийствах на ферме, Рэй тем не менее произвёл очень неприятное впечатление на детектива. Своим поведением Пфан-младший не только не развеял подозрения окружного прокурора на собственный счёт, но напротив, укрепил Фреда Волфа в уверенности в правильном и справедливом результате проведенного расследования.

В январе 1913 г. Большое жюри округа Адамс вынесло вердикт, согласно которому обвинительный материал против Рэя Пфаншмидта признавался достоверным, убедительным и достаточным для открытия судебного процесса.

В середине марта 1913 г. на пепелище дома Пфаншмидтов была найдена металлическая часть топора. Рукоять его сгорела, что указывало на то, что появление этого предмета не связано с тушением пожара. Однако ничего более определенного сказать об этой находке не представлялось возможным. Да и сам факт использования убийцей топора являлся спорным, ведь преступник для расчленения трупа Чарльза Пфаншмидта пользовался пилой, что казалось бессмысленным при наличии под рукой топора. Принадлежал ли топор убитой семье или же был откуда-то принесён, выяснить так и не удалось. Хотя находка казалась интригующей, следствию она никак реально не помогла и ничего ценного не сообщила.

В апреле того же год окружной суд рассмотрел дело Рэя Пфаншмидта по существу. Жюри отбиралось из 400 кандидатов. Рэя Пфана защищали очень достойные адвокаты — отец и сын Говерты [Уилльям (Wm. H. Govert) и Джордж (George Govert)] и Эмери Ланкастер. Прокурор Фред Волф был главным обвинителем на процессе, ему содействовала группа помощников из окружной прокуратуры, а также специальный адвокат Джон Уолл (John E. Wall), нанятый Чарльзом Кемпеном, отцом убитой Эммы. Председательствовал на процессе судья Гай Уилльямс (Guy H. Williams). Этель Ридер присутствовала на всех заседаниях суда, оставаясь рядом с обвиняемым и демонстрируя своим поведением его полную поддержку.

Суд характеризовался крайним напряжением, обе стороны продемонстрировали настойчивость и изобретательность. Обвинение представило детальную и хорошо проработанную реконструкцию событий, объяснившую все странности трагедии, случившейся на ферме Пфаншмиожтов. В качестве мотива было названо постепенное формирование у обвиняемого потребности в деньгах, которую он не мог ликвидировать за счёт мелких банковских займов. Свою будущность Рэй связывал с успехом бизнеса по торговле автомобилями, но такая торговля была невозможна без первоначальных крупных денежных затрат. Денег у Рэя не было и взять их было негде и не у кого. Рэй рассказывал всем о заработанных на «динамитном бизнесе» 3 тыс.$, но это была ложь — он не имел этих денег, взрывные работы практически не приносили прибыли и он сводил концы с концами лишь благодаря постоянной материальной поддержке со стороны отца. Убив всех, проживающих на ферме, Рэй получал возможность наследовать как земельный участок площадью 210 гектаров, так и все постройки на нём и сельхозинвентарь. Получение этого движимого и недвижимого имущества моментально превращало его в богатого человека и открывало доступ к значительному банковскому кредитованию под его залог.

Первоначально обвиняемый не предполагал сжигать дом. Он рассчитывал расчленить трупы, сжечь их, а затем каким-то образом объяснить отсутствие проживающих и представить доверенность на управление фермой. Действовать обвиняемый начал поздним вечером в пятницу 27 сентября, после того, как расстался с невестой. От неё он прямиком отправился на ферму к родителям, где появился примерно за четверть часа до полуночи или даже раньше. Не вызывая подозрения близких, он вошёл в дом и, по-видимому, предложил всем собраться для важного разговора. То, что лица женского пола были облачены в ночные рубашки, но при этом их волосы оказались заплетены в косы, указывало на то, что они собирались ложиться спать, но не успели этого сделать. С самого начала события приняли не тот оборот, на который рассчитывал Пфаншмидт-младший, имевший мало криминального опыта и специфических знаний и навыков.

Прежде всего, Эмма Кемпен не уехала с фермы в конце недели, как обычно поступала ранее, а осталась на ночь. Рэю пришлось её убить, как опасного свидетеля, но эта смерть резко осложняла возможность последующего объяснения некриминального исчезновения проживающих на ферме. Точнее говоря, исчезновение школьной учительницы делало некриминальное объяснение исчезновения практически невозможным. Рэй, по-видимому, не сразу это понял и продолжал выполнять заранее выработанный план, но тут обнаружилась новая проблема, практически неустранимая. Опытным путём он выяснил, что уничтожить человеческое тело путём сжигания очень сложно.

Запах горелой плоти, о котором говорили люди, проезжавшие по шоссе ранним утром 28 сентября, объяснялся тем, что убийца в ночные часы пытался расчленить и сжечь труп отца. Однако, довести работу до конца он не смог, на что явственно указывали изуродованные останки Чарльза Пфаншмидта, брошенные убийцей в подвале. Попытка сожжения продолжалась час или несколько больше, после чего Рэй понял, что такой способ избавления от трупов ему не подходит. К этому времени тела его матери и отца уже были обезглавлены, а вот трупы сестры и школьной учительницы Рэй обезглавливать не стал, поскольку понял бессмысленность этого занятия. При отъезде преступник прихватил отрезанные головы родителей с собой и избавился от них где-то на пути к Квинси — может быть, утопил, а может быть, закопал.

Около 02:30 Рэй появился в своей палатке, чему стал свидетелем Зихорн, посмотревший на часы перед приездом молодого человека. По-видимому, преступник не смог сомкнуть глаз и провёл остаток ночи в мучительных размышлениях о том, как ему надлежит действовать далее? Именно бессонной ночью и крайним напряжением эмоциональных и физических сил в предшествующие часы можно объяснить то, почему утром 28 сентября Рэй Пфаншмидт был сам не похож на себя. Ряд свидетелей обвинения сообщили о явно ненормальном состоянии Рэя в субботу утром — он не мог сосредоточиться, не слышал обращённые к нему вопросы, лицо его было отёчным, а взгляд — рассеянным и блуждающим.

Всю субботу Пфан-младший провёл таким образом, чтобы всё время оставаться на виду. По мнению стороны обвинения в последующем это должно было помочь ему обосновывать собственное alibi. Рэй на протяжении субботы посещал магазины, отдал часы в ремонт, встречался с друзьями, обедал в ресторане и вечером отправился в бильярдную. Он искал человека, готового провести с ним ночь в палатке — это тоже был важный элемент его будущего alibi — но по иронии судьбы необходимого ему свидетеля он так и не нашёл. Поздним вечером он отправился на ферму, дабы совершить поджог жилого дома с трупами внутри. Отъезд и движение его экипажа по улицам Квинси было замечено, хотя самого Рэя тогда никто не видел.

В интервале между часом и двумя по полуночи 29 сентября преступник поджёг дом и направился в Квинси. Той ночью долго шёл дождь и потоки воды должны были уничтожить следы лошадей и повозки Рэя, но, опять-таки, по несчастливому для преступника стечению обстоятельств дождь прекратился сразу после его отъезда, благодаря чему отпечатки конских копыт и след колёс экипажа прекрасно сохранились. Благодаря этому в самом начале расследования удалось получить важную информацию о том, каким образом преступник прибыл к дому Пфаншмидтов и покинул его.

Защита Рэя вполне ожидаемо указывала на невозможность сценария, предложенного обвинением, доказывала как наличие у Рэя alibi, так и бессмысленность самого преступления. Обвиняемый не отказался от возможности стать свидетелем собственной защиты и давал показания. По общему мнению, он выступил в целом неплохо, был убедителен, рассуждал весьма здраво и расположил к себе присяжных.

Но при этом в ходе процесса вылезло немало таких свидетельств, которые характеризовали Рэя Пфаншмидта весьма отрицательно. Многие хорошо его знавшие люди говорили о нём, как о человеке жадном, расчётливом и лживом. Даже отец его невесты, в целом настроенных к обвиняемому весьма положительно, был вынужден признать, что Рэй лгал и ему самому, и его дочери, рассказывая о собственном богатстве и наличии значительных сбережений. Лечащий врач семьи Пфаншмидт сообщил суду о значительном ухудшении состояния здоровья молодого человека, у которого летом 1912 г. не только начался туберкулёзный процесс, но и стали проявляться резко негативные черты характера, ранее отсутствовавшие. В частности врач отметил жалобы матери [речь об убитой Тильде Пфаншмидт] на то, что Рэй стал вспыльчив, не управляет своим гневом, ленив, расточителен и т. п.

Судебный процесс над Рэем Пфаншмидтом довольно подробно освещался в американской прессе тех дней. Суд действительно был интересен во многих отношениях и изобиловал неожиданными поворотами, нельзя сказать, чтобы какая-то из сторон отнеслась к своим обязанностям формально или спустя рукава. Это была настоящая судебная битва, заслуживающая отдельной книги с подробным изложением деталей — они того стоят! Но для нашего повествования это сугубый неформат, поскольку, подчеркнём ещё раз, расправа на ферме Пфаншмидтов не могла быть делом рук «Убийцы топором».

Выяснилось в ходе процесса и то, что Рэй в последний год своей жизни на свободе подворовывал у друзей семьи и знакомых, в частности, некоторые ворованные вещи были обнаружены в его палатках при проведении обыска после ареста.

В целом же, хочется особо подчеркнуть, что история Рэя Пфаншмидта очень интересна и поучительна, она изобилует массой любопытнейших деталей и представляет из себя занимательнейший триллер. Формат настоящего повествования просто не позволяет рассказать о любопытнейших поворотах этого сюжета, который заслуживает отдельной большой книги.

Защита Пфана-младшего старалась как могла. Достаточно сказать, что адвокатам удалось добиться исключения из обвинительного материала показаний детектива Ричарда Эрли, того самого, кто являлся внутрикамерной «кукушкой» и сумел втереться в доверие к арестованному.

Тем не менее, обвинение оказалось очень убедительным. 21 апреля 1913 г. жюри присяжных признало Рэя Пфаншмидта виновным в убийстве 1-й степени 4-х человек. Такой вердикт в реалиях тогдашнего правоприменения не оставлял осужденному надежды на сохранение жизни. Вполне ожидаемо Рэй был приговорён к смертной казни.

Сразу же адвокаты предприняли попытку добиться отмены приговора на том основании, что в самом начале процесса прошение о переносе дела в другой округ было отклонено по неправовым основаниям и это привело к формированию предвзятого жюри присяжных. Тем самым конституционное право обвиняемого на беспристрастный суд было грубо нарушено.

Заход был хорошим и по большому счёту справедливым. Жители округа Адамс в подавляющем своём большинстве действительно были настроены резко против Рэя Пфаншмидта и лишь небольшой круг его ближайших друзей и родственников отказывался верить в его вину. Тем не менее, 14 мая окружной суд отклонил прошение защиты и утвердил смертный приговор.

В середине мая в газетах появились сообщения о том, что 14 мая 1913 г. коллегией окружного суда в повторном рассмотрении дела Рэя Пфаншмидта отказано и приговор к смертной казни считается вступившим в силу.

Если кто-то подумал, что это конец истории, то скажем сразу — нет, это отнюдь не так!

На протяжении последующих полутора лет последовала чехарда всевозможных решений судов различных инстанций. Приговор, вынесенный в апреле 1913 г., всё же был отменён, после чего последовало принятие решение о назначении нового судебного процесса в другом округе. Для того, чтобы добиться этого решения, адвокаты осужденного получили и представили Верховному суду штата 120 письменных заявлений от жителей округа Адамс, в которых утверждалось, что население округа предвзято и не сможет беспристрастно судить обвиняемого. Окружной прокурор в ответ оформил 2251 письменное заявление от жителей округа, в котором утверждалось прямо обратное, представил эти бумаги Верховному суду и… добился отмены решения о переносе суда. Удаляя из текста совершенно ненужные юридические извивы, скажем сразу, что в конечном итоге новый суд состоялся-таки, но обвинительное заключение для него оказалось полностью переработано и теперь Рэя Пфаншмидта обвинили только в убийстве младшей сестры Бланш. Почему список потерпевших был уменьшен, догадаться несложно — в том случае, если бы обвиняемому удалось избежать вынесения обвинительного приговора, его можно было снова привлечь к суду по обвинению в убийстве другого потерпевшего. И делать это неоднократно, благо убитых было четверо.

Рэй в декабре 1913 г. был осуждён за убийство родной сестры, но торжество обвинения оказалось недолгим. В феврале 1914 г. Верховный суд отменил приговор и потребовал удалить из "тела доказательств" окружной прокуратуры упоминания о банкноте номиналом 1$ с кровавым пятном, а также указаний на использование при расследовании преступления собак-ищеек. Были и иные требования по сокращению доказательной базы, но мы сейчас не станем углубляться в излишние детали. Главное требование было связано именно с исключением упомянутых выше доказательств как недопустимых.

Решение Верховного суда штата Иллинойс относительно запрета ссылок на результаты работы собак-ищеек при доказывании вины стало историческим и впоследствии было повторено в других штатах. Логика судей была, безусловна, во всём здравой — человек по причине своей природной ограниченности не в силах постичь логику поведения собак и проконтролировать правильность их выбора. Полагаться на точность поведения собак недопустимо, поскольку человек не способен понять, чем именно животные руководствуются. В случае Пфаншмидта ситуация осложнилась ещё и тем, что обе собаки не воспитывались кинологами, а были куплены уже взрослыми с сертификатами "Американского клуба собаководов" ("American kennel club"), что не могло считаться гарантией их годности к поисковой работе.

После вынесения этого решения положение Рэя Пфаншмидта резко улучшилось. Последующие судебные процессы по обвинениям в убийствах матери и отца [один из которых прошёл в городе Макомбе, и другой — в Принстоне] завершились вынесением оправдательных вердиктов.

В принципе, Пфана-младшего можно было ещё предать суду по обвинению в в убийстве Эммы Кемпен, но генеральный прокурор штата распорядился прекратить его преследование, поскольку каждый процесс обходился Департаменту юстиции более чем в 20 тыс.$ и никаких гарантий того, что новый суд окажется успешным, не существовало.

Так Рэй почти неожиданно для себя и окружающих в феврале 1915 г. оказался на свободе. Вот уже свезло, так свезло, правда?

Формально мы можем сказать, что тут-то трагическая история убийства на ферме Пфаншмидтов и закончилась. Но есть ещё кое-что, о чём следует сейчас упомянуть, дабы в голове читателя сложилась по возможности полная картина.

Прежде всего следует сказать о том, что молодой человек с невестой расстался. Как было отмечено выше, Этель Ридер демонстративно поддерживала жениха на первом процессе — это выглядело очень трогательно и верность невесты была отмечена многими журналистами. Последующие суды проходили без её участия, что, в общем-то, было понятно — процессы проходили в разных городах, длились неделями и месяцами и присутствовать на судебных заседаниях было весьма изнурительно и психологически тяжело. Но формально считалось, что Этель остаётся невестой Рэя и несмотря на его судебное преследование, девушка сохраняет верность жениху и веру в него невиновность.

Но в конце 1914 г., когда ситуация радикально переменилась и фортуна повернулась, наконец-таки, к Рэю Пфаншмидту, Этель неожиданно для всех заявила, что прекращает отношения с ним и считает себя свободной от каких-либо обязательств, связанных с этим человеком. Никаких более объяснений не последовало и нам сегодня неизвестно, что же послужило причиной для столь радикальной перемены отношений. Отец Этель ещё осенью 1912 г. советовал дочери порвать с женихом, но девушка сопротивлялась более 2-х лет! И вот в ноябре 1914 г., когда вероятность освобождения Рэя стала велика, как никогда ранее, Этель одномоментно всё прекратила.

Это очень любопытный и неожиданный поворот, заставляющий предполагать внезапную кардинальную переоценку Этель Ридер личности её жениха и характера их отношений. По-видимому, в ноябре 1914 г. произошло нечто, заставившее девушку посмотреть на её избранника новыми глазами — может быть, он ей в чём-то признался, может быть, открылся с неожиданной стороны… Гадать нам сейчас бесполезно, да и незачем, просто об этой красноречивой детали следует помнить.

Рэй, вышедший на свободу, получил возможность начать жизнь с чистого листа. Он изменил свои имя и фамилию, назвавшись Чарльзом Эйблом Рэем (Charles Abel Ray), то есть своё прежнее имя он сделал фамилией; в качестве первого имени взял имя отца, а в качестве второго — девичью фамилию матери. Поскольку в Иллинойсе жить ему было опасно, по той простой причине, что кто-то из соседей с долгой памятью мог попросту свести с ним счёты, Чарльз Рэй уехал в другой конец страны — в штат Вашингтон. После нескольких переездов он обосновался в малонаселенном округе Кларк, расположенном на границе со штатом Орегон, и там женился.

Будучи ещё сравнительно молодым, Рэй Пфаншмидт, он же Чарльз Рэй, стал страдать от пареза, очень неприятного заболевания, известного также под названиями, «паралитическая деменция» и «общий паралич душевнобольных». Вызывает эту болезнь хронический менингоэнцефалит, болезнь выражается в том, что происходят дегенеративные изменения в лобной и височной областях мозга, то есть в тех отделах, которые напрямую влияют на когнитивную сферу человека. Заболевание это довольно редкое, считается, что оно развивается лишь у 7 % инфицированных. Отмечается связь пареза с хроническим сифилисом, последний, по-видимому, провоцирует развитие заболевания, ослабляя иммунную систему. От пареза умер Аль Капоне, долгое время безуспешно пытавшийся лечить сифилис.

24 ноября 1942 г. Чарльз Рэй поступил в психиатрический госпиталь штата Вашингтон в местечке Стилакум (Steilacoom). На протяжении последующего полугода он угасал, пока не скончался в 7 часов утра 21 мая 1943 года на 52-м году жизни. Смерть его не была насильственной, последний раз врач больного больного накануне вечером.

Никаких признаний о собственной причастности к убийству членов семьи и Эммы Кемпен он так и не сделал. Учитывая пережитый Чарльзом Рэем распад личности, подобное признание было просто невозможно.

Читатель сам может сделать вывод о возможной виновности Рэя Пфаншмидта в страшном преступлении на ферме его родителей. Логика следствия, превратившая Рэя сначала в подозреваемого, а потом и обвиняемого, представляется весьма здравой и хорошо аргументированной.

Свидетельство о смерти Чарльза Рэя (Рэя Пфаншмидта) 21 мая 1943 г. в психиатрической больнице в г. Стилакум, штат Вашингтон.

Совершенно очевидно, что массовое убийство совершил кто-то, кто имел возможность приезжать на ферму, не вызывая подозрения соседей, и проводить на месте преступления многие часы, не опасаясь быть застигнутым с поличным. Человек этот не имел соответствующего его замыслу криминального опыта, именно поэтому ему и пришлось перестраиваться на ходу и устраивать поджог спустя более суток с момента массового убийства. У преступника должен был быть серьёзный мотив для выработки и последующей реализации не только жестокого, но и весьма сложного плана посягательства. Всем этим требованиям Рэй Пфаншмидт соответствовал как никто другой.

Очевидно, подкачала практическая сторона проведенного расследования, то есть сбор доказательств вины конкретного человека. Но вряд ли это вина окружного прокурора и действовавшей в его интересах службы шерифа. В данном случае мы видим, скорее, несовершенство криминалистических методов, явную недостаточность научных знаний о выявлении и фиксировании скрытых улик. Попытка провести максимально полное расследование сыграло с окружной прокуратурой злую шутку, ведь если бы в качестве доказательств не фигурировало использование собак-ищеек, то и оснований для отмены приговоров было бы меньше!

То есть, можно сказать, что расследование в каком-то смысле погубила избыточность доказательной базы.

В общем, история массового убийства на ферме Пфаншмидтов представляется в высшей степени занимательной и побуждающей к размышлениям. Но при всей своей познавательности, она не имеет отношения к преступлениям «Американского Убийцы топором» — автор в этом абсолютно убеждён и данную точку зрения в своём месте постарался обосновать.

Мне кажется, что окружной прокурор Волф был прав, называя Рэя убийцей, но вместе с тем, отправлять человека в петлю, основываясь на тех данных, что собрало следствие, было бы неправильно. Всё-таки, на основании косвенных улик и ряда совпадений лишать человека жизни нельзя. Ибо совпадения случаются — самые нелепые, самые удивительные, самые невероятные, но случаются и такие! Если бы автор находился в числе присяжных заседателей по делу Рэя Пфаншмидта, то проголосовал бы за сохранение обвиняемому жизни, хотя внутренне остался бы в твёрдом убеждении в его виновности. Именно так по мнению автора и должна проявляться в реальных поступках и решениях наша объективность.

Глава последняя

К концу 1912 г. правоохранительное сообщество США уже ясно представляло, что по стране кочует некий хитрый и ловкий убийца топором, совершающий нападения без всякого прагматичного мотива и цели. Эпизоды 1911–1912 гг., описанные в V и VI частях этой книги, уже связывались воедино, правда, очевидная недостаточность информационной базы и отсутствие централизованной [в масштабах страны] службы уголовного розыска не позволяли правоохранителям тех лет провести аналитическое исследование с целью выявления схожих преступлений в более ранний период. По этой причине убийства с использованием топора, описанные в этой книге в частях с I по IV [т. е. в период 1900–1910 гг.], выпали из области их интересов оказались как бы «не бывшими».

В конце 1912 г. началась необычная история, связанная с разоблачением Генри ли Мура (Henry Lee Moore), человека, которого мы можем назвать одним из лучших подозреваемых на роль «Американского Убийцы топором» из всего списка известных нам кандидатов. Историю эту можно рассказать по-разному — вкратце, лишь перечислив сухие факты, и обстоятельно — с деталями — и тогда впечатление она произведёт совсем иное.

Генри родился в 1874 г. и к интересующему нас моменту времени ему уже исполнилось 38 лет. Он проживал вместе с бабушкой — 83-летней Мэри Уилсон (Mary Wilson) — и матерью — 65-летней миссис Джордж Мур (mrs. George Moore). Судя по всему, он был из разряда тех мужчин, кого принято называть подкаблучниками; всю свою жизнь он прожил бобылём, надолго уходил из дома, но всегда возвращался. Дом Муров находился в городке Колумбия, в штате Миссури. Известно, что Генри не был мастеровитым мужчиной, он перепробовал множество занятий, не требующих какой-либо специализации или особого мастерства, например, нам известно, что был разнорабочим на строительстве дорог, нанимался на поденную работу фермерам и пр. Но основным местом его работы являлась кузнечная мастерская при железно-дорожном депо, где Генри работал помощником кузнеца. Эта деталь важна, запомним её!

Мур описывался знавшими его людьми как доброжелательный и очень разговорчивый человек. При невысоком росте и вечной улыбке на лице, он производил впечатление «своего в доску парня», неунывающего и совершенно не опасного. Но его безобидность была обманчива — в кузнечной мастерской он накачал мышцы на зависть современным звёздам фитнеса, ибо именно подмастерье работает кувалдой или молотом, а отнюдь не кузнец! Если кто не знает, поспешим уточнить, что у кузнеца в руках маленький молоточек, которым он показывает подмастерью место удара кувалдой, а самая тяжёлая работа выпадает как раз на долю последнего.

В какой-то момент времени Генри понял, что хочет создать семью. К 38 годам он уже покатался по Америке, посмотрел людей, узнал жизнь и понял, что ему пора создавать собственное гнёздышко. Он стал искать знакомства с женщинами по переписке и в конце концов нашёл женщину своей мечты. Ею оказалась 16-летняя медсестра Киунни Николс (Queenie Nichols) — избранница была всем хороша и профессию имела полезную и денежную. Разумеется, с точки зрения Генри Ли Мура, чьи профессиональные навыки исчерпывались опытом перевозки земли тачкой и размахивания кувалдой от восхода и до обеда, и от обеда — и до захода… В общем, Генри увлёкся девушкой всерьёз и даже обменялся с ней фотографиями.

Хорошая иллюстрация, позволяющая получить представление о работе кузнеца и подмастерья в кузнечной мастерской. Кузнец (справа) одной рукой удерживает заготовку на наковальне, а другой указывает подмастерью место удара. Для этого он небольшим молотком наносит лёгкий удар по нужному месту заготовки, после чего подмастерье (на рисунке слева) бьёт в указанное место молотом. Понятно, что такая работа не только отлично укрепляет мышцы плечевого пояса, но и вырабатывает весьма специфическую координацию движений.

Всё было хорошо до определенного момента, но в декабре 1912 г. над отношениями навис дамоклов меч — избранница, узнав, что жених проживает совместно с пожилыми маменькой и бабулечкой, написала ему о том, что видит своё будущее только в отдельном доме. Дескать, коли не можешь обеспечить необходимый уровень комфорта семейной жизни, то и нечего пыжиться.

Если бы милая простушка знала, чем обернётся её раздраженное письмо, то скорее всего, она написала бы его в иной форме или вообще отказалась бы от продолжения переписки. Но девушка то ли в силу наивности, то ли в силу душевной чёрствости не подумала о том, какой окажется реакция читателя. А она оказалась воистину непредсказуемой! Генри, испугавшись того, что избранница ускользнёт, решился на действия экстраординарные.

Он написал избраннице письмо, в котором пообещал, что у него обязательно будет собственный дом, в который он пригласит её жить после свадьбы. Затем он рассказал друзьям и соседям об отъезде в город Моберли (Moberly), удаленный от Колумбии на 45 км., и даже уехал туда, и даже снял номер в лучшем тамошнем отеле «Сентрал» («Central»), но… тайно вернувшись домой посреди декабрьской ночи, убил топором бабушку и мать. И после этого опять в Моберли! Пробыв в отъезде более суток, он возвратился в Колумбию и «обнаружил» тела убитых. Мур довольно натурально изобразил перепуг, отчаяние, скорбь. Никто из соседей ничего не заподозрил, ибо все знали Генри как доброго весёлого парня, который и мухи не обидит.

Но полицейские не знали, что Генри мухи не обидит, а потому рассматривали все возможные варианты. Перво-наперво, внимание детективов привлекли следы крови на одежде Мура. Само по себе это ничего не доказывало, поскольку мужчина первым обнаружил трупы и вполне мог непроизвольно прикоснуться к запачканному кровью предмету. Но затем была обнаружена переписка Генри с различными женщинами. Попалось на глаза детективам и письмо молодой избранницы, в котором та сообщала Генри о своём нежелании жить в одном доме с его матерью и бабушкой.

Так окружной прокурор Андерсон (K. C. Anderson) понял, что у Генри имелся мотив и это направление расследования требуется тщательно отработать. Поскольку Мур настаивал на наличии у него alibi, прокурор поставил перед полицией задачу со всей возможной дотошностью проверить его фактическое времяпрепровождение в последние 48 часов. Довольно быстро удалось установить куда уезжал Мур и в какой гостинице он останавливался.

Статья под заголовком «Девушка в деле об убийстве топором» в газете «The Topeka state journal» от 27 декабря 1912 г. раскрыла читателям подноготную двойного убийства в Колумбии, штат Миссури. Причастность Генри Ли Мура к убийству собственных матери и бабушки была доказана в первые же дни расследования. И уже 27 декабря 1912 г., спустя менее 4-х суток с момента совершения этого преступления, газеты распространили официальное сообщение полиции о его аресте и мотиве двойного убийства.

Когда детективы появились в гостинице, выяснилось, что после отъезда подозреваемого постельное бельё и полотенца в номере оказались запачканы кровью — жилец не только отмывал от крови лицо и руки, но и застирывал одежду.

После того, как полицейские отыскали 16-летнюю невесту Мура, та передала им письма жениха. В том числе и то, в котором Генри обещал предоставить в распоряжение жены собственный дом без посторонних лиц.

После этого паззл сложился, все фрагменты стали на свои места! Примечательно поведение Генри Ли Мура — тот ни в чём так и не сознался, полностью отрицая все предъявленные обвинения. Обвиняемый продемонстрировал поразительное самообладание и хотя оно ему не помогло, деталь эта заслуживает быть упомянутой.

Заметка от 14 марта 1913 г., посвященная признанию Генри Ли Мура виновным в убийстве матери и бабушки.

Генри был судим и 14 марта 1913 г. и приговорён с пожизненному заключению. Присяжные признали его заслуживающим снисхождения на том основании, что до совершения преступления он вёл честный образ жизни и всеми, знавшими его, характеризовался положительно.

Генри Ли Мура поместили в тюрьму в городке Джефферсон-сити и на этом бы история сия могла закончиться, но… получилось так, что о ней узнал чиновник Бюро идентификации полиции штата Миссури по фамилии Уорден МакКлохри (Warden McClaughry), тот самый, что упоминался в главе, посвященной массовому убийству в Виллиске. Напомним, что он был одержим расследованием убийств с использованием топора, и приезжал в Виллиску для того, чтобы помочь следствию, хотя это и не входило в круг его служебных обязанностей.

МакКлохри чрезвычайно заинтересовался историей Генри Ли Мура. Он обратил внимание на наличие у последнего довольно специфического навыка — умения бить «на звук». Помощник кузнеца наносит молотом сильный удар туда, куда ему укажет кузнец лёгким постукиванием молоточка по заготовке. То есть у помощника кузнеца вырабатывается весьма специфический рефлекс — он очень точно и быстро наносит удар кувалдой, ориентируясь на звук. Кстати, очень часто помощник работает кувалдой с закрытыми глазами — это связано с тем, что долго смотреть на разогретую до красного каления заготовку неприятно и вредно для зрения. Человеческий глаз устроен так, что мы видим предметы в отраженном свете, а попытка смотреть на источник портит наше зрение. По этой причине мы не можем долго смотреть на солнце, нам неприятно смотреть на электрическую лампу накаливания и даже яркий монитор или экран планшета вызывают раздражение глаз и могут привести к ухудшению зрения. Дабы беречь зрение металлурги пользуются в работе чёрными очками. У сельских кузнецов очков не было, поэтому помощник кузнеца обычно работал, прикрывая глаза или закрывая их полностью. А теперь представьте человека с таким вот необычным навыком в тёмной комнате и с топором в руках: скрипнула кровать — хрясь! — и он наносит точный удар на скрип, раздался голос — хрясь! — новый удар на голос… У такого человека прекрасная пространственная ориентация, плюс к этому — сила в руках, он уверен в себе и полагается на крепко укоренившийся навык.

Далее МакКлохри сделал акцент на проявленном Генри Ли Муром хладнокровии. Как ни крути, а то преступление, на которое тот решился, требовало от него недюжинного самообладания и актёрского таланта. А эти качества указывали не только на определенный склад психики — отсутствие эмпатии, безэмоциональность, эгоцентризм и нарциссизм — но и криминальную опытность. Каким бы нарциссом ни был человек, но если ранее он не видел забрызганные кровью стены и изуродованные трупы, ему будет очень и очень непросто сохранить самообладание. А Генри Ли Мур на всех этапах реализации своего чудовищного замысла действовал рационально и с полным самоконтролем. Кроме того, очень подозрительной выглядела предусмотрительность преступника, озаботившегося созданием ложного alibi. Абсолютное большинство людей, совершающих преступление впервые, просто не догадались бы о возможности, а главное — необходимости! — инсценировки своего присутствия в другом месте.

Хотя осужденный настаивал на том, что не привлекался прежде к уголовной ответственности и отсутствие записей в полицейских и судебных архивах подтверждало правоту его слов, МакКлохри усомнился в истинности данного утверждения. Он предположил, что во время своих многочисленных разъездов по Америке, Генри Ли Мур мог неоднократно задерживаться правоохранительными органами в разных округах и штатах и всякий раз предусмотрительно называться разными именами. МакКлохри лично провёл антропометрический обмер Мура по системе Бертильона[10] и снял отпечатки всех его пальцев. Опираясь на полученный материал, полицейский чиновник принялся рассылать запросы в тюрьмы разных штатов, в службы шерифов, полицейские департаменты.

Работа МакКлохри принесла результат, на который полицейский чиновник очень рассчитывал, но в котором до некоторой степени сомневался. Выяснилось, что Мур в мае 1910 г. был осуждён за подделку документов и отсидел год в тюрьме в городе Хатчинсон (Hutchinson), штат Канзас. Оттуда он вышел оттуда а мае 1911 г. А в июне того же года начались убийства с использованием топора в штатах на западе США — в Орегоне и Вашингтоне, те самые, о которых написано в части V этой книги.

В четверг 8 мая 1913 г. МакКлохри сделал заявление для прессы, в котором рассказал о возникших подозрениях в адрес Генри Ли Мура и предположил, что этого преступника можно связать с убийствами посредством топора приблизительно 25 человек.

Сообщение это вызвало большой интерес и на протяжении следующей недели версия МакКлохри активно пересказывалась и обсуждалась в многочисленных публикациях по всей стране. В предыдущих главах отмечалось, что осенью 1912 г. в средствах массовой информации уже сложилось устойчивое мнение о причастности одного и того же человека к совершению если не всех, то некоторых из многочисленных убийств посредством топора, произошедших за предыдущие полтора года.

Статья в газете «The Madisonian» от 13 мая 1913 г. с изложением версии МакКлохри о возможной причастности Генри Ли Мура к 25 убийствам топором. В те майские дни появилось множество подобных статей в самых различных газетах во всех уголках страны, а потому нет никаких оснований подозревать средства массовой информации в отсутствии интереса к интригующей гипотезе.

Поэтому собранная МакКлохри информация и его выводы попали на подготовленную почву. Личность Мура вызвала искренний интерес, казалось, что разоблачение таинственного «Убийцы топором» где-то рядом.

Можно не сомневаться, что самому Генри Муру пришлось немало претерпеть от подобного внимания к собственной персоне. Американские тюрьмы начала минувшего века являлись учреждениями очень мрачными — там в ходу были как закамуфлированные пытки [вроде ограничения в питье и питании, или обездвиживание], так и вполне откровенные истязания [подвешивания, порка, удары электрическим током и пр.]. Тюремная администрация не могла не заинтересоваться заключенным, в отношении которого возникли столь необычные подозрения, ведь честь разоблачения подобного негодяя украсила бы послужной список любого сотрудника пенитенциарного учреждения!

Генри Ли Мур.

Муру в те месяцы, должно быть, досталось немало, наверное он не раз и не два проклинал находчивость МакКлохри! Без сомнения, в ход пошёл весь инструментарий, доступный тюремной администрации — обещания смягчить режим содержания, призывы облегчить душу, угрозы за отказ сотрудничать, явные пытки, издевательства и унижения, ну и само собой — всевозможные провокации. Не следует недооценивать изобретательность тюремщиков той поры — они устроили Генри Ли Муру сущий ад на земле и продлилось это мучение долго.

Невероятно, но Мур не сдался и ни в чём не сознался. Никто никогда не слышал от него ни единого слова, которое можно было бы истолковать как подтверждение его причастности хотя бы к одному из убийств топором. Свою вину в убийстве матери и бабушки он, кстати, тоже отрицал! Мур пробыл в заключении более 40 лет, всё это время демонстрировал полное подчинение установленным законам и правилам. Как образцовый заключенный он получил право после отбытия 25-летнего срока подать прошение о помиловании. Начиная с 1938 г. он каждые 2 года подавал такие прошения и в конце концов 9-е по счёту прошение было удовлетворено. 30 июля 1956 г. убийца, которому тогда шёл 82-й год, вышел на свободу.

Далее следы этого человека теряются, мы не знаем, где он жил и как умер.

Жизнь Генри Ли Мура не была надлежащим образом исследована и это не позволяет нам сейчас утверждать, будто он не мог быть «Американским Убийцей топором». На самом деле, мог! Очень даже мог! На основании того, что нам сейчас о нём известно, мы можем сказать, что Генри, пожалуй, лучший кандидат из всех прочих [которых мы поименуем ниже].

Если считать, что этот серийный убийца приступил к своей кровавый жатве в начале XX столетия, то с точки зрения хронологической мы видим попадание «в десятку». На пороге XX века Муру исполнилось 26 лет — по современным представлениям этот возраст можно назвать эталонным для начала убийств «серийником». До 25 лет эта категория преступников преимущественно упражняется в правонарушениях, не влекущих смертельного исхода [поджоги, изнасилования и пр.], но переход к убийствам прослеживается именно в районе указанной возрастной отметки.

Есть ещё одна интересная деталь, связанная с Муром, которую нельзя не упомянуть в этом месте. Генри тяготел к эпистолярному жанру — он любил переписываться с девушками из журналов знакомств, по-видимому, ему нравилась присущая подобному общению игра ума, а именно — возможность интриговать, флиртовать, шутить и сохранять при этом полную анонимность. Тут самое время вспомнить про анонимное письмо маршалу суда в Эллсворте, полученное последним в октябре 1911 г. В этом довольно необычном послании содержалась информация об убийстве семьи Шоумен, зарубленных топором в ночь с 15 на 16 октября. Ряд деталей, в частности, время отправки письма, наводили на мысль, что его автором являлся убийца.

А Генри Ли Мур, как было отмечено выше, любил писать писать интригующие письма… Разумеется, это соображение ничего не доказывает, но оно заслуживает быть здесь отмеченным.

Большим недостатком работы МакКлохри по разоблачению Генри Ли Мура стало то, что криминалист не исследовал детально жизнь этого в высшей степени подозрительного человека в период 1900–1910 гг. Судя по всему, МакКлохри ничего не знал об убийствах посредством топора, произошедших на территории США в тот период, что не должно удивлять, учитывая отсутствие централизованного в масштабах государства полицейского ведомства [если точнее, органа, занимающегося уголовным сыском].

Серия преступлений, которую можно связать с предполагаемым «Убийцей топором», прервалась в 1912 г., но летом 1914 г. произошло то, что можно было бы счесть возвращением антигероя настоящей книги. И если кто-то из читателей примется изучать американские форумы, связанные с криминальной тематикой, то с большой вероятностью он увидит упоминание этой истории, которая приводится в качестве свидетельства продолжения серийных убийств посредством топора. На самом деле это неверный взгляд, поскольку те, кто пишут об этом преступлении знают его начало, но не знают окончания.

Речь идёт об преступлении в городке Блю Айлендс, косвенно упоминавшемся в главе, посвященной массовому убийству в Виллиске, точнее, в той её части, где мы касались истории Уилльяма «Блэки» Мэнсфилда. Сейчас самое время остановиться на этой истории подробнее и объяснить, почему произошедшая в Блю Айлендс трагедия не имеет отношения ни к «Американскому Убийце топором», ни к «Блэки» Мэнсфилду.

На первый взгляд преступление, произошедшее 6 июля 1914 г. в городке Блю Айлендс (Blue Island), в округе Кук (Cook county), штат Иллинойс, действительно очень напоминало то, что мы неоднократно уже встречали на страницах этой книги. Семья Мислич в составе 66-летнего Якоба (Jacob Mislich), его 55-летней жены, а также дочери Марты Мэнсфилд (Martha Mansfield), 21 года и 7-месячной внучки проживала на окраине населенного пункта в собственном доме. Сын, работавший лесником, жил со своей семьёй отдельно, но практически ежедневно заходил к родителям, поскольку дорога к лесничеству пролегала мимо их дома.

Ранним утром 7 июля, во вторник, он заглянул к родителям дабы набрать воды во фляжку и обнаружил в доме чудовищно изуродованные тела своих близких. Они явно были убиты ударами топора и случилось это во время сна.

Логику тех, кто сразу же высказал предположения о связи трагедии с преступлениями 1911–1912 гг., понять можно, многие совпадения прямо-таки лезли в глаза — нападение в ночное время, использование топора, брошенного позади дома, безмотивная жестокость, жертвой которой стал младенец, не умевший говорить…

Однако быстро начались открытия, побудившие правоохранительные органы внимательнее изучить и другие версии.

На этой иллюстрации из газеты «Bisbee daily review» от 22 июля 1914 г. можно видеть дом, ставший местом массового убийства, и фотографии Якоба Мислича и его дочери Марты Мэнсифилд. Небольшой корявый рисунок внизу справа изображает убийцу с топором, убегающим прочь от дома.

Выяснилось, что убитая Марта Мэнсфилд примерно за год до смерти была брошена своим мужем Уилльямом (William Mansfield). Расставанию супругов предшествовала очень неприятная история, связанная с семейным насилием — Уилльям распускал руки, а Якоб Мислич, узнав об этом, заступился за дочь. Вышел серьёзный скандал, сопровождавшийся обоюдными обвинениями и угрозами, Уилльям намекал на то, что его жена якобы лишилась девственности по причине инцеста, а Якоб угрожал отправить зятя в тюрьму за избиения беременной жены. Конфликт достиг крайней степени ожесточения и Уилльям Мэнсфилд, опасаясь того, что родственнички и впрямь отправят его за решётку, пустился в бега. Дочь, которая родилась через 4 месяца, он так никогда и не увидел.

Уилльям Мэнсфилд вполне оправданно стал первым отличным подозреваемым. Но не последним.

Соседи убитых сообщили детективам, что вечером 5 июля, то есть буквально за несколько часов до трагедии, видели человека, прятавшегося в кустах под окнами дома. Почему никто из них ничего не предпринял? Да потому, что все соседи прекрасно знали этого человека — им являлся некий Казимир Арзишевский (Casimir Arsiszewski)[11], снимавший в доме Мислича комнату.

Казимир обращал на себя внимание разными причудами, рождавшими обоснованные сомнения в его душевном здоровье — иногда он начинал подозревать слежку за собой, пугался, когда к нему обращались незнакомые люди, на вопрос «который час?» начинал плакать, не смотрел в глаза собеседнику, встретив идущую навстречу по тротуару привлекательную девушку, перебегал на другую сторону улицы. Казимиру уже исполнилось 26 лет, жил он бобылём, без друзей и подруг, работал сторожем на заводе по производству огнеупорного кирпича. Никто никогда не видел, чтобы Арзишевский демонстрировал агрессию в отношении человека, но соседи убитых рассказали детективам, что после того, как Казимир переехал в дом Якоба Мислича, в районе очень быстро исчезли собаки. Вообще все! В те годы не существовало понятия «догхантер», но разные люди независимо друг от друга связали исчезновение собак именно с Казимиром. Он не любил собак, собаки не любили его, поэтому собаки исчезли…

В общем, человек это был мутный, подозрительный и притом с ключами от дома, ставшего местом совершения преступления.

Арзишевский был допрошен в первый же день расследования и сообщил, что работал в ночь, а стало быть, имеет alibi. Также он рассказал детективам о дурном нраве убитого Якоба Мислича и о том, что его дочь Марта Мэнсфил после бегства мужа отнюдь не жила монашкой и быстро обзавелась каким-то воздыхателем. Казимир не знал имени этого человека, но дал его неплохое описание и кое-какие зацепки, позволявшие надеяться на скорое задержание неизвестного.

Также детективы отыскали и допросили некоего Майкла Черевинки (Michael Cheriwinki) — ещё одного этнического поляка, квартировавшего у Мисличей примерно за полгода до появления Арзишевского. Черевинки подтвердил уже известную полицейским информацию о конфликтном характере убитого Якоба Мислича и сообщил кое-какие детали, касавшиеся отношений между членами польской диаспоры — кто-то кому-то сказал обидное, кто-то кому-то задолжал… В небольших этнических сообществах всегда имеется большой бэкграунд!

Далее события приобрели довольно неожиданное направление. При детальном осмотре дома, явившегося местом преступления, была обнаружена окровавленная одежда, не принадлежавшая Якобу Мисличу. Полицейские поняли, что в их руки попала одежда убийцы! Более того, когда эту одежду стали показывать соседям убитой семьи, выяснилось, что она в точности соответствует… одежде Казимира Арзишевского! При этом самого Арзишевского после первого допроса никто более не видел. Оказалось, что мужчина выехал в штат Индиана, в город Пирстон (Pierceton) и поселился у своего двоюродного брата.

Вроде как спрятался, что ли?

Уже спустя 72 часа с того момента, как об убийстве семьи Мислич стало известно, полиция Чикаго практически не сомневалась в том, что убийцей являлся Казимир Арзишевский. В том, что «Американский Убийца топором» не имеет отношения к этой трагедии, убеждали и выводы судебно-медицинских вскрытий трупов, проведенных помощником коронера Дэвидом Гиллеспи (David Gillespie). Судебный медик установил, что более половины ударов топором были нанесены лезвием, что совершенно не соответствовало криминальной манере действия «Убийцы топором». Кроме того, не просматривалась локализация ударов, которые оказались распределены по всем частям тела. Как неоднократно подчёркивалось в этой книге ранее, «Американский Убийца топором» наносил удары исключительно обухом по голове и лишь в редких случаях, видимо, при промахах, удар приходился на плечо жертвы. Случаи эти настолько редки, что только подтверждают данное правило.

Детективы, сознавая явную недостаточность доказательной базы для обвинения Казимира Арзишевского в убийстве семьи Мислич, решили действовать хитростью.

Статья в газете «Newark evening star and Newark advertiser» от 7 июля 1914 г. под заголовком «Полиция озадачена отсутствием мотива убийцы топором четырёх человек» рассказала читателям о ходе расследования убийства семьи Мислич.

9 июля в Чикаго был задержан некий Эдвард Ратт (Edward Rutt), 23-летний мужчина, привлёкший к себе внимание неадекватным поведением. Встав на пересечении Редмонт-авеню (Reimont avenue) и Бродвея (Broadway), он принялся выкрикивать какие-то фразы, свидетельствовавшие о его озабоченности убийством в Блю Айлендс. Прохожие сразу же сообщили в полицию о чудаке, которого задержали, но допросить не смогли ввиду его неспособности общаться. Ратт был пьян и, как выяснилось чуть позже, имел за плечами обширную историю лечения в психиатрической больнице. Это был настоящий сумасшедший, подверженный бредовым состояниям и к тому же злоупотреблявший алкоголем.

Полиция умышленно распустила слух, будто бы задержанный причастен к убийству семьи Мислич, хотя на самом деле всем было ясно, что это не так. Детективы полиции Индианы прибыли в Пирстон и поговорили с двоюродным братом Казимира Арзишевского. Они постарались убедить его в том, что Казимиру имеет смысл отправиться в Чикаго и дать показания Большому жюри, мотивируя это тем, что настоящий убийца уже найден — это задержанный 9 июля Эдвард Ратт — и допрос Казимира является обычной формальностью. При этом детективы подчеркнули, что если Казимир не приедет добровольно, то это будет выглядеть как бегство от Правосудия и возбудит совершенно лишние подозрения.

Братишка прислушался к мнению детективов и отправил Казимира в Чикаго. Там во время заседаний Большого жюри Арзишевский сообразил, что в совершении убийства подозревают именно вовсе не Ратта, а его самого и это открытие чрезвычайно напугало мужчину. Правда, обвинение сильно буксовало и никакого убедительного разоблачения у окружной прокуратуры никак не получалось. Арзишевский довольно убедительно отбивал аргументацию, на которую опиралось обвинение, и в этом ему очень помогала нескладная внешность и образ безобидного человека не от мира сего. Он достоверно и непротиворечиво объяснил наличие пятен крови на одежде, заявил о наличии alibi, причём рассказ его оказался так ловко составлен, что практически не поддавался проверке или опровержению.

Сложно сказать, каким бы оказался вердикт Большого жюри, вполне возможно, что оно постановило бы прекратить расследование в отношении Казимира Арзишевского, но нервы последнего не выдержали и 14 октября мужчина снова пустился в бега. Полиция приложила большие усилия к его розыску, но всё оказалось тщетно — подозреваемого и след простыл.

Район поисков Арзишевского постоянно увеличивался и к концу 1914 г. полусумасшедшего поляка искали уже по всей территории США. Однако принятые меры оказались явно недостаточны и на протяжении первой половины следующего года о местонахождении беглеца ничего не было известно.

Развязка этой истории оказалась такой же парадоксальной, что и завязка. 19 июля 1915 г. неизвестный худой мужчина появился перед здание Департамента полиции города Баффало, штат Нью-Йорк, удаленного от Блю-Айлендс более чем на 800 км. Человек простоял на тротуаре несколько часов, затем ушёл, вскоре вернулся и опять застыл навытяжку перед зданием полиции. В принципе, стоять на тротуаре никому не возбраняется, но в данном случае поведение неизвестного выглядело крайне странным. Начальник полиции Риган (Regan), понаблюдав некоторое время за неизвестным, распорядился привести его к свой кабинет.

Худого мужчину привели, и Риган без обиняков поинтересовался, кто он такой и что делает в Баффало? Неизвестный назвался Казимиром Арзишевским и поскольку эти имя и фамилия ничего не сказали местным полицейским, пояснил, что его подозревали в убийстве семьи Мислич летом минувшего года. Риган между делом уточнил, на самом ли деле Арзишевский кого-то убил, или эти подозрения были беспочвенны? Подтекст вопроса был очевиден, любой разумный человек стал бы отрицать свою причастность к тяжкому преступлению, но собеседник начальника полиции неожиданно согласился.

Риган хотя и был опытным полицейским, оказался поражён услышанным. Ещё бы, человек сам себя отправлял на виселицу! Немедленно из Баффало были отправлены телеграммы в полицейские департаменты Блю-Айлендс и Чикаго, в тот же день оттуда в Баффало выехали 3 детектива для проведения допроса Казимира.

Сообщение в издававшейся в штате Айова газете «Ottumwa tri-weekly courier» об аресте 19 июля 1915 г. в городе Баффало человека, совершившего убийство семьи Мислич.

Поспешим уточнить — Арзишевский не был повешен за совершение массового убийства. Он вообще не был судим, по крайней мере автору не удалось найти информацию о судебном процессе над Казимиром. По-видимому, его психическое состояние было признано до такой степени неудовлетворительным, что даже весьма негуманное правосудие тех лет не сочло возможным предать этого человека суду. Скорее всего, он закончил свою жизнь в сумасшедшем доме, где мог провести многие десятки лет, теряя последнюю связь с реальностью.

Таким образом правда об убийстве семьи Мислич в июле 1914 г. тайной не является. Это преступление не имеет отношения к "Американскому Убийце топором".

Как было показано в предыдущей главе, убийство семьи Пфаншмидт в сентябре 1912 г. также большой загадки не составляет. Можно спорить о том, совершил ли это преступление именно Рэй Пфаншмидт или кто-то другой из близких родственников убитых, но то, что «Американский Убийца топором» непричастен также и к этой расправе, представляется автору довольно очевидным. Соответствующая аргументация была приведена и, автор надеется, что читатель счёл её убедительной.

В этом месте можно упомянуть об ещё одном преступлении с использованием топора, совершенном примерно в то же время. Речь идёт об убийстве 6 октября 1914 г. 80-летней миссис Мэттьюс (mrs. B. F. Matthews), зарубленной в собственном доме в городке Харрисберг (Harrisburg), штат Миссури. Но целый ряд поведенческих отличий, продемонстрированных убийцей, убеждает в том, что данное преступление не имеет отношения к той серии убийств, что стали предметом рассмотрения в этой книге. Пожилая женщина была убита не ночью, её дом был ограблен, убийца наносил удары лезвием топора — уже этих признаков достаточно, чтобы исключить данный случай из рассмотрения.

Что же поулчается в сухом остатке? Фактически последнее преступление, которое мы можем уверенно связать с "Американским Убийцей топором" — это массовое убийство в Виллиске в июне 1912 г. Далее с преступником что-то происходит и он исчезает.

Однако память человеческая не обнулилась и на протяжении нескольких последующих лет разнообразные отзвуки описанной в этой книге серии чудовищных убийств то и дело будоражили американское общество.

В 1914 г. находившийся в заключении уголовник Олаф Андерсон (Olaf B. Anderson) сделал признание, в котором взял на себя вину за убийство семьи Хилл в ночь с 9 на 10 июня 1911 г. С описания этого преступления начиналась V часть настоящей книги. Быстро выяснилось, что Андерсон мало что может сказать по существу собственного признания. Он находился в Орегоне в то время, когда произошло это преступление о читал о нём в газетах — этим его информированность и исчерпывалась. Он понятия не имел о том, что после этого убийства последовали другие, а также о том, что были более ранние преступления. Признание своё, являвшееся от начала до конца мифотворчеством, преступник сделал в расчёте добиться перевода в другую тюрьму и в последующем он, по-видимому, предполагал от него отказаться.

Дурной пример, как известно, заразителен и не прошло года, как ещё один уголовник, мелкий вор Отто Штроб (Otto Straub) сознался в том же самом убийстве семьи Хилл. Этот человек, скорее всего, являлся настоящим психопатом безо всяких полутонов и оговорок, и как всякий настоящий психопат был убеждён в своей исключительности. Узнав, что затея Олафа Андерсона с ложным сознанием в убийстве Хиллов провалилась, Отто Штроб решил, что уж ему-то удача улыбнётся! Он-то ведь другой, он-то — умный, в отличие от прочих!

Впрочем, и в данном случае результат оказался ожидаемо предсказуем — прибывшие из Портленда детективы, знакомые с деталями расследования, быстро вывели болтуна на чистую воду и его «признание» так и осталось в истории своего рода казусом и одним из бесчисленных свидетельств человеческой лживости и бессердечия.

Но в том же самом 1915 г., когда Отто Штроб пытался выдать своё выдуманное признание за истину в последней инстанции, началась совсем другая история, намного более запутанная и долгоиграющая. Напомним, что 30 сентября 1911 г. в городе Монмут, штат Иллинойс, были убиты члены семьи Доусон — супруги Уилльям и Чарити и их младшая дочь Джорджия. Этому эпизоду посвящена одна из глав V части настоящей книги. Проводивший расследование в 1911 г. помощник прокурора Джон Хенли (John Hanley) не терял интереса к этому делу на протяжении последующих лет, несмотря на то, что проведенное им расследование никаких видимых успехов не принесло.

Узнав, что владелец дома, явившегося местом совершения преступления, рассчитывает его снести в 1915 г. Хенли обратился к некоему частному детективу с предложением изучить имеющиеся материалы и предпринять последнюю попытку установить личность преступника. Имя частного детектива, к которому обратился прокурор, никогда не называлось и его участие в последовавших событиях тщательно скрывалось — в своём месте станет понятно почему. В конце 1914 г. неназванный детектив в глубокой тайне появился в Монмуте, осмотрел дом Доусонов и принялся наводить справки. По-видимому, именно тогда он выяснил, что в сентябре 1911 г. в Монмут приезжал чернокожий вор-«домушник» Ловинг Митчелл (Loving Mitchell). Ловинг путешествовал по стране в обществе любимой супруги, которую старался не оставлять надолго одну. В Монмуте он также появился в обществе жены и прожил пару недель под чужим именем. Тут, кстати, следует уточнить, что в повседневной жизни Ловинга никто не называл этим именем, в качестве обращения использовалась его сокращенно-ласкательная форма Лови (Lovey).

Казалось бы, какая связь между чернокожим вором Лови Митчеллом и семьёй Доусонов за исключением того, что они в одно время находились в одном населенном пункте? Терпение, сейчас всё разъяснится!

В январе 1915 г. рабочие приступили к разборке дома, в котором были убиты Доусоны, и попутно занялись разборкой штакетника, огораживавшего участок. Каково же было их удивление, когда в кустах возле изгороди они обнаружили старый, поржавевший электрический фонарь! На его боку можно было разобрать две надписи, нацарапанные иглой или остриём ножа: «Colorado Springs» и «Lovey».

Рабочие знали, что работают на бывшем месте преступления и отнесли находку помощнику шерифа. От него информация пошла к окружному прокурору.

Реклама из газеты 1910-х гг., призывающая приобретать ручные электрические фонари всего за 2$! Фонарь удобен и абсолютно безопасен, луч его света способен освещать предметы на удалении до 15 метров (50 футов). Его можно носить в руках, а можно повесить на транспортное средство и освещать дорогу. Спешите приобрести, дешевле — только даром!

Однако за этим тогда ничего не последовало. И легко понять почему — прозвище Лови мог иметь кто угодно, сама по себе она ещё не указывала на Митчелла.

Пару месяцев ничего не происходило и, казалось, расследование никак не двигалось. Но это затишье было кажущимся, на самом деле на протяжении второй половины января и в феврале месяце невидимая посторонним работа шла в известной иллинойской тюрьме «Joilet», где в начале 1915 г. отбывал наказание некий Джон Найт (John O. Knight). Последний являлся хорошим другом Ловинга Митчелла и вместе с ним в сентябре 1911 г. находился в Монмуте. На протяжении 1,5 месяцев с Найтом велась активная работа — он должен был дать признательные показания о том, что именно Митчелл убил семью Доусон. Заключенный сопротивлялся, не желая клеветать на друга, но тюремному узнику очень сложно противостоять давлению администрации, которая безо всяких усилий способна превратить жизнь строптивого заключенного в сущий ад.

В общем, Найт посопротивлялся, да и сдался! 10 марта он сделал якобы добровольное признание, в котором рассказал о том, что гибель семьи Доусон явилась следствием неудачной кражи, запланированной Ловингом Митчеллом. Предполагалось, что Митчелл в обществе своей жены и Найта проникнет в пустой дом и заберёт деньги и ценные вещи, однако жильцы оказались дома и Лови, опасаясь шума, был вынужден пустить в ход топор.

Далее последовало оформление ордера на арест и розыск бедолаги Лови, не подозревавшего о том, какие тучи сгущаются над его бедной чёрной головой. В ночь на 21 марта Ловинг Митчелл был обнаружен в городе Сент-Луисе, штат Миссури, примерно в 270 км. от Монмута и заключён под стражу лично начальником местной полиции Моррисоном (Morrison). Моррисон изрядно попиарился на этом аресте, рассказывая о себе, как о главном разоблачителе «Убийцы топором», хотя, если говорить объективно, роль он исполнил сугубо техническую.

Забавно то, что в своих многочисленных интервью, данных в последней декаде марта, шеф полиции Сент-Луиса тужился поведать журналистам о деталях расследования, при этом безбожно перевирая факты.

Статья в газете «The Mitchell capital» в номере от 25 марта 1915 г. рассказала читателям об аресте Ловинга Митчелла и повторила некоторые из аргументов шефа полиции Моррисона. И хотя никаких критических замечаний автор статьи в явной форме не высказал, в заголовок он вынес вопрос: «Безумный Убийца топором арестован?» Самоуверенность начальника полиции Сент-Луиса, по-видимому, смутила журналиста.

Судя по всему, Моррисон являлся человеком небольшого ума и крайне хвастливым, стремившимся всячески подчеркнуть свою особую осведомленность о малоизвестных деталях. Несмотря на то, что Моррисон демонстрировал крайнюю самоуверенность и настаивал на том, что страшный преступник наконец-то пойман, его уверения с самого начала этой истории воспринимались газетчиками не без скепсиса.

Хотя Ловинг Митчелл заявил о несогласии на экстрадицию в Иллинойс, эта деталь никого не заинтересовала и его буквально в течение 48 часов выдворили из пределов Миссури. Он был помещён в тюрьму в городе Гейлсберг (Galesburg), где на его долю выпали нешуточные испытания. Поскольку Митчелл категорически отказывался признавать свою вину в убийстве членов семьи Доусон, с ним не особенно церемонились, вернее, вообще не церемонились. Мы можем только догадываться, как именно его пытали, но то, что пытали, мы можем не сомневаться! Чернокожий убийца, жертвами которого стали трое белых, среди них юная девочка, да притом ещё убийца без раскаяния — за такое в американских тюрьмах в начале XX столетия пытали сутками без перерыва.

Может показаться невероятным, но Митчелл так и не «раскололся»! И жена его, также арестованная, нужных полиции признаний не сделала…

Пока из супругов вили верёвки, принуждая сознаться в том, к чему они не имели ни малейшего отношения, в дело вступила Генеральная прокуратура штата Иллинойс. Материалы расследования 1911 г. были затребованы для всестороннего изучения и анализа и после этого начались удивительные открытия.

Уже первое ознакомление с этими материалам с очевидностью опровергло рабочую версию об убийстве Доусонов во время ограбления. Какой идиот стал бы грабить садовника при церкви?! Какие сбережения могут быть у садовника? Но если это действительно был грабёж, то почему преступник даже не осмотрел карманы пиджака, висевшего на спинке стула в спальне [напомним, в кармане находился конверт с 40$]?! Джон Найт в своём заявлении настаивал на том, что в дом Доусонов входили трое — он сам, Лови Митчелл и жена последнего — но из материалов дела следовало, что преступник был один. Это легко устанавливалось по отпечаткам обуви на залитом кровью полу.

Уже эти первоначальные соображения заставили служащих Генпрокуратуры усомниться в правдивости заявления Джона Найта, но самое важное открытие последовало чуть позже — в апреле месяце.

Человек, убивший Доусонов, оставил прекрасный отпечаток большого пальца правой руки на двери уборной, в которой он разместил (или спрятал) труп юной Джорджии Доусон. То, что отпечаток пальца связан с убийцей, не могло быть поставлено под сомнение — отпечаток был кровавым! Этот кровавый след был надлежащим образом зафиксирован и когда история, связанная с «разоблачением» Лови Митчелла, набрала обороты, его было решено сравнить с отпечатком соответствующего пальца подозреваемого. Они не совпали. На всякий случай провели сравнение с отпечатками всех пальцев Митчелла. Безрезультатно! Тогда кровавый отпечаток сопоставили с отпечатком большого пальца жены Митчелла. Результат оказался тем же! После этого было решено сравнить отпечаток с отпечатком пальцев Джона Найта — и снова мимо…

Тут прокурорские работники крепко задумались. История очень крепко попахивала полицейской провокацией. И электрический фонарь со словами «Colorado Springs» и «Lovey» сильно смахивал на фальшивую улику, подброшенную кем-то на место совершения преступления. В принципе, можно было даже догадаться кем — тем самым частным детективом, которому прокурор Джон Хенли поручил провести повторное расследование. Этот человек узнал из материалов дела, что в 1911 г. Ловинг Митчелл и Джон Найт допрашивались детективами, и решил повторно «пришить» их к этому делу.

История получалась крайне некрасивой и её, что называется, спустили на тормозах. Лови Митчелла и его супругу по-тихому выпустили из тюрьмы через месяц после ареста. Что же касается Джона Найта, оговорившего их, то его было решено примерно наказать за дачу ложных показаний под присягой. Он отбывал тюремное заключение сроком 3 года за кражу со склада и ожидал досрочного освобождения по факту сотрудничества с правоохранительными органами — это освобождение отменили и судья добавил к первоначальному сроку отсидки ещё 5 лет. Дабы неповадно было впредь рассказывать под присягой выдумки.

Хотя, говоря по совести, судить следовало не бедолагу Найта, а тех, кто эту провокацию организовал — прокурора Хенли и частного детектива. Оба умудрились остаться в тени и не привлекли к себе внимания прессы, что, впрочем, ничуть не удивляет.

Говоря о событиях 1915 г., в той или иной степени связанных с историей «Американского Убийцы топором», можно упомянуть о том, что шериф Масс, занимавшийся расследованием трагедии в Арденвальде в 1911 г.[12], с треском проиграл в том году выборы. Все газетчики и обыватели сходились на том, что шерифу очень повредила неудача расследования 1911 г. Масс вновь выставил свою кандидатуру на выборах 1920 г. и вновь их проиграл. Новый шериф, однако, оказался намного хуже и обывательские симпатии вновь вернулись с старому «законнику». На выборах 1925 г. Масс прошёл-таки в шерифы и занимал эту должность вплоть до 1941 г., поставив своеобразный рекорд, непревзойдённый в округе Клакамас до сих пор.

Убийство семьи Хилл на протяжении ряда лет оставалась своего рода местной легендой, постепенно обраставшей не существовавшими деталями и якобы мистическими совпадениями, но история распорядилась таким образом, что в памяти потомков гибель этой семьи совершенно не запечатлелась. Произошло это возможно потому, что в марте 1916 г. жителей Арденвальда потряс новый криминальный инцидент, вытеснивший из обывательских умов гибель семьи Хилл. Местный алкоголик Уилльям Клинкман (William Klinkman), 25-летний мужчина с заметными отклонениями психиатрического свойства, около полудня 2 марта совершил нападение на местную начальную школу «Ardenwald elementary school», ворвавшись в которую с пистолетом в руках, принялся угрожать убийством учащихся. Он произвёл несколько неприцельных выстрелов и одна из выпущенных им пуль угодила во флагшток с поднятым государственным флагом. Когда к школе прибыли 4 сотрудника службы шерифа, Клинкман выбежал из школы и помчался в собственный дом, находившийся неподалёку.

Там Клинкман взял в заложники собственную мать и 2-х сестёр. Он просидел взаперти немногим менее 2 суток, поочерёдно угрожая убить то себя, то заложников, то «законников», если только те попытаются войти в дом. В конце концов в ночь на 4 марта сотрудники службы шерифа во главе с самим шерифом Уилсоном (Wilson) пошли на штурм дома и после 30-минутной беспорядочной пальбы уговорили Клинкмана сдаться. Тот сложил оружие, так и не причинив никому ни малейшего вреда, за исключением, разве что, испуга. Хотя инцидент закончился без пролития крови, сам факт подобного нападения произвёл на обитателей Арденвальда исключительно сильное впечатление.

В каком-то смысле случившееся тогда предвосхитило появление феномена массовых убийств в школах, ставшего настоящим бичом Америки в конце XX — начале XXI столетий. Особую интригу случившемуся с Уилльямом Клинкманом придало то обстоятельство, что Берта, родная сестра сумасшедшего, заявила о своих подозрениях, связанных с возможной причастностью братишки к другим преступлениям. В частности, она допускала, что Уилльям мог быть связан с убийством семьи Хилл и смертью Генри Клинкмана, родного брата, покончившего с собою 24 февраля 1914 г. Подобное предположение выглядело небеспочвенным — хотя дом Клинкманов был удалён от участка Хиллов приблизительно на 1,5 км., Уилльям знал членов этой семьи и несколько раз общался с ними. Арденвальд в те годы не имел сплошной застройки, домовладения стояли довольно обособленно и жителей было совсем немного, поэтому нет ничего удивительного в том, что Клинкманы знали членов убитой семьи.

Когда самого Уилльяма спросили после задержания, убивал ли он семью Хилл, тот без колебаний ответил "Да!", правда, уже через 10 минут позабыл сказанное. Душевная болезнь Клинкмана была до того очевидна, что окружной прокурор не стал выдвигать против него обвинений. Уилльям был заключён в психиатрическую лечебницу штата и его дальнейшую судьбу проследить не удалось. Он либо умер в больнице, либо был освобождён из неё глубоким инвалидом, увы, психиатрическая помощь в те годы была поставлена таким образом, что быстро выйти из больницы и при этом остаться более или менее социализированным человеком было попросту невозможно.

Что же касается возможной причастности Уилльяма Клинкмана к убийствам семьи Хилл и собственного брата, то вопрос этот тщательно проверялся. Если бы существовала хоть какая-то вероятность того, что этот человек действительно мог совершить какое-либо из этих преступлений, то прессе об этом непременно бы сообщили. Но сообщать оказалось нечего — в обоих случаях у Уилльяма Клинкмана оказалось подтвержденное alibi, он уезжал из Арденвальда и опровергнуть эту информацию не удалось. Поэтому мы можем не сомневаться в том, что Клинкман ни при каком условии не мог быть «Убийцей топором».

Но зато другой человек с немалой долей вероятности мог совершить по крайней мере одно из массовых убийств, описанных в этой книге. Речь идёт о Берте Дадли (Bert Dudley) и история этого преступника заслуживает того, чтобы уделить ей сейчас некоторое внимание.

Часть IV настоящей книги закончилась главой, посвященной обстоятельствам убийства 7 декабря 1910 г. 4-х человек на ферме Барнхадтов в штате Канзас. Ферма находилась на территории поселения Олате, ею владели Эмили и Джордж Барнхардты [мать и сын], вместе с ними были убиты чернокожий батрак Гленн Котнер и гость семьи Томас Морган. Напомним, что 45-летний Джордж Барнхардт никогда не был женат и его дружба с 17-летним Томасом Морганом выглядела довольно необычной по меркам того времени. Также следует иметь в виду и то, что семья Барнхардтов находилась на положении социальных изгоев и несмотря на свою зажиточность, не пользовалась уважением соседей. Никаких внятных объяснений всеобщему отчуждению, сложившемуся вокруг матери и сына, найти не удалось, на основании чего автор предположил гомосексуальность Джорджа Барнхардта. В реалиях того времени подобная сексуальная ориентация признавалась обществом совершенно неприемлемой.

А теперь переходим к событиям лета 1916 г. Всё началось с того, что 22 августа молодой мужчина привёз на мельницу в городе Басирисе (Bucyrus), штат Канзас, дюжину мешков пшеницы и продал их мельнику. Во время купли — продажи мельник поинтересовался именем и фамилией продавца, тот назвал себя — Генри Мюллер (Henry Muller). И уточнил, что приехал из Стилвела (Stilwell), местечка, удаленного от Басириса приблизительно на 7 км. Получив деньги, фермер уехал, а мельник испытал смутное беспокойство — имя и фамилия фермера были ему знакомы, но молодого человека он явно видел впервые. Кроме того, продавец зерна выглядел нелюбезным и говорил крайне мало, что было нетипично для фермеров — эти люди любили поболтать, поскольку мельница являлась местом, где обсуждались все самые последние новости и сплетни. В общем, нечто странное ощущалось в этом Генри Мюллере и мельник решил навести кое-какие справки.

Он позвонил руководителю отделения банка, знавшего всех фермеров в радиусе полусотни километров, и окружному шерифу. Генри Мюллер был известен обоим, такой фермер действительно владел участком в 160 акров в Стилвеле, вот только он был отнюдь не молод — ему исполнилось уже 55 лет. Несоответствие внешности само по себе ещё ничего криминального не означало, у Генри Мюллера-старшего вполне мог существовать родственник Генри Мюллер-младший, какой-нибудь племянник, сводный или двоюродный брат. Тем не менее, появление полного тёзки и однофамильца рождало определенные вопросы и требовало уточнения. Тут, кстати, уместно сообщить маленькую деталь — банкир Хендрикс, которому позвонил мельник, в прошлом являлся окружным шерифом, то есть в каком-то смысле был «профессиональным параноиком». Поэтому не надо удивляться тому, что банкир пожелал лично познакомиться с молодым Генри Мюллером и на эту встречу он отправился в обществе действующего шерифа округа Джонсон (Johnson county) Лоном Кэрролом (Lon Carroll).

После весьма непродолжительных поисков бывший и действующий шериф узнали, что продавец зерна остановился в гостинице в Стилвеле. Хендрикс и Кэрролл приехали туда и поговорили с «Генри Мюллером». Тот сначала заявил, что является Генри Мюллером, но потом быстро поправился и уточнил, что на самом деле он — не Генри Мюллер, а его работник Альберт Дадли (Albert Dudley), или просто Берт Дадли (Bert Dudley), доверенное лицо, которому фермер поручил управлять имуществом на время отсутствия.

Такое объяснение, конечно же, озадачивало и потому шериф Кэрролл вполне обоснованно поинтересовался, куда же уехал фермер и надолго ли? Ответ звучал по-настоящему удивительно — Мюллер вместе с женой, приехавшие ранее из Германии, решили вернуться в Европу и приедут обратно через год. Принимая во внимание то, что в Европе шла Мировая война и плавание через океан было исключительно опасным делом, подобный ответ прозвучал совершеннейшей завиральщиной.

Стало ясно, что дело попахивает серьёзным криминалом. Распрощавшись с Бертом Дадли, окружной шериф с группой помощников отправился на ферму супругов Мюллер. 55-летний Генри был женат на 43-летней Гертруде почти 13 лет, браке был бездетным, поэтому на ферме не могло быть много людей. И действительно, шерифа и его людей встретил лишь мальчик лет 13–14, работавший у фермеров батраком. Он повторил слова Берта Дадли про отъезд хозяев и ничего более сообщить не мог. «Законники» осмотрели ферму, прошли по саду и полю и не нашли ничего подозрительного.

Но чистые вещи и обувь хозяев, предназначенные для поездок в город и походов в церковь, остались в шкафах — а это означало, что Генри и Гертруда никуда не уезжали. Шериф приказал тщательно обыскать территорию фермы и в конце концов, буквально по запаху, трупы были найдены в большой яме, используемой для сбора дренажных вод. Тела оказались замаскированы наваленными сверху копнами сена и соломы, их присутствие выдал сильный запах разложения, ощущавшийся на удалении около 10 метров.

Осмотр найденных тел показал, что Генри Мюллер был убит выстрелом в упор зарядом дроби и добит ударами обуха топора по голове. Смерть Гертруды последовала в результате ударов топором, против неё огнестрельное оружие не использовалось. Убийство супругов произошло приблизительно за 30–35 часов до обнаружения тел, то есть в утренние часы 21 августа. В условиях жаркой канзасской погоды за прошедшее время процесс посмертного разрушения плоти зашёл уже довольно далеко.

Поначалу Берт Дадли, взятый под стражу, отрицал свою осведомленность о смерти фермерской четы, но уже 24 августа, видимо, утомленный напряженными допросами, дал признательные показания. По его словам, он несколько недель батрачил на Мюллера и жил на ферме последнего. Отношения Дадли с работодателем в целом были вполне нормальными, конфликт с Генри Мюллером возник у него совершенно случайно и по ничтожному поводу. Утром 21 августа он, Берт Дадли, якобы отправился на охоту на мелкую дичь, которой немало водилось в канзасских пустошах — енотов, кроликов, белок. Бродя по полям, он натолкнулся на Генри Мюллера, который занимался вспашкой земли. Поскольку волы и упряжь для них нужны были для ремонта дороги, которым Дадли планировал заняться после охоты, между ним и Мюллером возникли пререкания, быстро переросшие в скандал. В какой-то момент фермеру надоело спорить с собственным батраком и он напал на него. Случившееся Дадли описал в следующих словах: «Он открыл нож и бросился на меня, я схватил дробовик, и когда он развернулся, я выстрелил в него». (Дословно: «He opened a knife and ran at me, I grabbed up the shotgun and when he whirled, I shot him.»)

Статья с говорящим названием «Опасения линчевания» («Fear a lynching») 24 августа 1916 г. поведала читателям о признании Бертом Дадли своей вины в убийстве супругов Мюллер и заключении его под стражу. Как можно понять из заголовка, автор заметки высказывал опасения насчёт возможной попытки расправы над убийцей, которую могли предпринять разгневанные местные жители. Нельзя не признать за автором удивительной прозорливости! Очень жаль, что подобным редким качеством не обладал шериф Кэрролл.

Понимая, что Гертруда Мюллер в скором времени поднимает тревогу, Дадли решил сработать на опережение. Он явился на ферму и забил женщину топором, после чего спрятал трупы. Преступник планировал бежать из штата с женщиной, с которой последние недели поддерживал интимные отношения, но перед тем решил немного подзаработать, а если точнее, распродать имущество убитых фермеров. На следующий день он повёз зерно на мельницу и даже нашёл покупателя на кое-какой сельхозинвентарь, но продать ничего не успел, поскольку был арестован.

Удивительное хладнокровие Берта Дадли заставило шерифа заподозрить наличие у этого человека весьма специфического криминального опыта. Изучение его прошлого привело к довольно неожиданным открытиям. Родился Альберт в 1884 г., он стал старшим из 3-х детей [после него появились на свет мальчик Турман и девочка Элис]. Мать умерла в 1895 г., когда Берту исполнилось 11 лет, тогда же его отец — Барнетт Дадли — бросил детей и отправился странствовать по Канзасу. Детей воспитывала бабушка.

В 1905 г. Альберт женился на женщине гораздо его старше, притом матери 2-х детей, прижитых от других мужчин. Ему тогда едва исполнился 21, а его избраннице — уже 38. Подобное несоответствие возрастов ясно указывает на склонность Берта к сексуальному экспериментированию, причём экспериментировал он так безудержно, что в январе 1909 г. его арестовали за насилие в отношении жены. Следует понимать, что в реалиях того времени физическое и сексуальное насилие внутри семьи не образовывало состава уголовного преступления, то есть жена могла жаловаться на мужа, но его практически невозможно было привлечь к уголовной ответственности. Это юридический факт, имеются довольно многочисленные постановления и разъяснения федерального Верховного суда по конкретным уголовным делам, связанным в той или иной степени с семейным насилием. И то, что Берта Дадли в январе 1909 г. арестовали за насилие в отношении жены, означает, что он натворил нечто, совершенно выходившее за рамки разумного даже в реалиях того сурового времени.

В принципе, этот арест ему ничем особым не грозил, ни один суд не отправил бы его в тюрьму надолго, но Берт повёл себя на редкость безбашенно. В марте 1909 г. он совершил побег из тюрьмы в городе Хатчисон, причём побег довольно коварный, сопряженный с нападением на конвоира. Для реализации замысла он привлёк себе в помощь сокамерников, которые бежать не стали, но помощь оказали! В общем, Дадли неожиданно показал себя очень дерзким и по-настоящему опасным парнем.

Через месяц его поймали, вернули в тюрьму округа, где продержали 6 месяцев, причём не за первоначальные обвинения в избиениях жены, а за организацию побега.

Будучи освобождён, Берт устроился работать курьером до доставке в магазин в городе Джанкеш-сити, штат Канзас. Развозку продуктов питания он совмещал с торговлей крепкими спиртными напитками, запрещёнными в ту пору на территории США. Раскрыли его маленький бизнес довольно быстро и уже в марте 1910 г. Дадли был арестован. Не дожидаясь суда, он совершил новый побег из-под стражи.

На некоторое время след его потерялся. Вообще, как удалось выяснить людям шерифа в 1916 г., вся активность Берта Дадли и его криминальные связи были сосредоточены в районе границы штатов Канзас и Миссури. Берт регулярно перемещался из штата в штат — эти переезды мешали его идентификации и быстро выводили его из юрисдикции по месту совершения последнего преступления. С начала 1910 г. Берт, судя по всему, стал совершать преступления на систематической основе, при этом его легальная работа была призвана маскировать занятия преступным промыслом.

В начале 1912 г. Берт вновь арестовывается в городе Топика, штат Канзас, за бутлегерство. По прошествии полугода он вышел на свободу и подался в батраки. По-видимому, он посчитал, что в сельской местности ему будет спокойнее. Однако, человек он был неуживчивый и конфликтный, а потому вёл себя в точности по пословице «свинья грязь найдёт». Он соблазнил 16-летнюю Аманду Лендер, девушку из простой фермерской семьи, и бежал с нею… А затем бросил. Всё, вроде бы, тривиально, вот только концовка оказалась нетривиальна! Родственники пропавшей девушки искали её и нашли. Узнав фамилию соблазнителя, они явились в суд и потребовали его наказания [девушка-то была несовершеннолетней!]. В принципе, Берт мог отделаться, что называется, малой кровью — ему следовало сказать судье, что он полюбил юную деревенскую диву и готов на ней жениться, и хотя Аманда не достигла возраста согласия, судья скорее всего оказался бы довольно милостив, но… Но вместо этого Берт, появившись перед судьёй, принялся отрицать все обвинения и оскорблять юную Аманду.

Судья возмутился таким свинским отношением и выдвинул обвинение в изнасиловании, хотя, подчеркнём ещё раз, бегство Аманды из дома было добровольным и как такового изнасилования или принуждения к сексу со стороны Берта не было. Тем не менее, судья осудил Дадли именно за изнасилование несовершеннолетней и приговорил его с сроку от 5 до 21 года.

Это был уже серьёзный заход на нары. Дадли отбывал срок в тюрьме города Хатчисон. За решёткой он отбыл менее 2-х лет и условно-досрочно освободился в конце апреля 1914 г.

Берт сразу же нарушил условия освобождения и уехал в город Фримен, штат Миссури, к бабушке. Там его арестовали за нарушение условий досрочного освобождения и начали процесс по экстрадиции в Канзас, но… Берт снова совершил побег.

Расписка от 29 апреля 1914 г., которой Берт Дадли признавал своё согласие на условно-досрочное освобождение и признание необходимых для оного условий.

В январе 1915 г. Берт Дадли вновь был арестован, но теперь уже не за нарушения условий досрочного освобождения, а за участие в организации цепочки «белого рабства». Этим словосочетанием в те годы обозначалась полулегальная система по привлечению в публичные дома женщин белой расы. Это был глубоко криминализированный бизнес, контролировавшийся различными этническими преступными группами — ирландскими, еврейскими, немецкими, итальянскими. Итальянская мафия в те годы, кстати, вообще не признавалась за какую-то особую криминальную силу, её слава, оставшаяся в истории благодаря кино и телевидению, была ещё впереди. То, что Берт Дадли был арестован по обвинению в участии в цепочке «белого рабства», однозначно свидетельствует о его вовлеченности в некую преступную группировку.

В течение года Берт находился в тюрьме, но в январе 1916 г. он неожиданно был выпущен на свободу по распоряжению губернатора Миссури. Никакого внятного объяснения этому освобождению отыскать спустя столетие невозможно, нельзя исключать того, что тогда была реализована некая коррупционная схема и Дадли попросту откупился от «законников». Либо его кто-то выкупил. Сейчас это уже не очень важно, а важно лишь то, что Берт вышел на свободу и подался в Канзас.

И вот там-то в июле 1916 г. он устроился батраком на ферму супругов Мюллер.

Судя по всему, Берт явился жертвой пьяного зачатия. Папочка его — Барнетт Дадли — пил много и покончил с собою, по-видимому, в состоянии алкогольного делирия. Произошло это 10 декабря 1910 г. — в тот день Барнетт играл в карты в обществе друзей и старшего брата своей второй жены. В течение вечера Барнетт много пил, разумеется, без закуски, и в какой-то момент "сошёл с катушек". Вытащив револьвер, он принялся стрелять в окружающих, убив одного из них и ранив другого. Раненым, кстати, оказался брат жены. Жертв могло бы быть больше, но присутствующим очень помогло то обстоятельство, что старый револьвер Барнетта Дадли давал осечку через выстрел. Пока стрелок дрожащими руками взводил курок для очередного выстрела, народ успел разбежаться. По этой же причине остался жив мальчик, игравший перед домом — в него Барнетт также прицелился и выстрелил, но пистолет дал осечку, мальчик моментально сориентировался и убежал, не позволив тем самым Дадли-старшему повторить выстрел.

Интересно то, что никаких объективных причин для гнева Барнетта не существовало. В тот вечер ему шла карта и он выигрывал, если бы он не схватился за пистолет, то скорее всего, унёс бы с собой приличный куш.

Закончилась эта история для Дадли-старшего довольно скверно. После ухода из дома, явившегося местом трагедии, он некоторое время бродил по парку, затем вышел к железнодорожной линии и повстречал там стрелочника. Он перебросился с ним несколькими словами, после чего безо всяких объяснений вытащил револьвер и пустил себе пулю в голову. На этот раз осечки не последовало и Барнетт Дадли освободил от своего присутствия этот лучший из миров. На момент самоубийства Барнетту Дадли исполнился 51 год, в принципе, это был не старый ещё был мужчина, но совершенно пропитой.

Вернёмся, впрочем, к Альберту Дадли. После признания своей вины в убийстве супругов Мюллер, он спокойно дожидался суда, но ответить за содеянное по закону ему не пришлось. В ночь с 20 на 21 сентября группа энергичных и неравнодушных мужчин, перемещавшаяся на 12–15 грузовых автомашинах без номерных знаков, приехала в город Олате, где в окружной тюрьме находился Берт. Точное количество машин установить не удалось, поскольку их фары были закрыты мешками и всё действо происходило в условиях практически полной темноты.

Один из приехавших вошёл в тюремный холл и позвонил по внутреннему телефону шерифу Кэрроллу, чья служебная квартира находилась в том же самом здании. Звонивший сообщил, что стал жертвой дорожно-транспортного происшествия и просит шерифа спуститься в холл, дабы выслушать его. Ничего не подозревавший шериф вышел к группе визитёров и на него тут же напали. Шериф пытался сопротивляться и в процессе борьбы произвёл 3 выстрела из револьвера, но в конце концов он был обезоружен и ему предложили выдать находившегося в тюрьме Берта Дадли. Шериф отказался.

В это время его жена, услыхавшая разговор в холле, схватила связку ключей от тюремных камер и выбросила их с противоположной стороны здания.

Нельзя не отдать должного шерифу и его супруге, пытавшимся до конца исполнить долг. Убедившись в том, что ключи они не получат, граждане с активной жизненной позицией решили положиться на грубую силу. Они предприняли попытку проникнуть в тюрьму самым коротким путём — через гараж — для чего им требовалось взломать 3 двери. Пока они занимались этим отнюдь не богоугодным делом, на сцене появился помощник шерифа по фамилии Карберри, возглавлявший добровольную пожарную команду. Вместе со своими подчиненными Карберри стал обливать толпу инициативных граждан водой, надеясь её рассеять, но… двери были взломаны скорее, чем публика успела как следует намокнуть.

Берта Дадли вывели из камеры, связали за спиной руки и бросили в кузов одного из грузовиков. Отъехав от тюрьмы на расстояние около 1 мили, инициативные граждане перебросили верёвку через один из телеграфных столбов и повесили убийцу. На пути к месту повешения колонна дважды останавливалась для того, чтобы члены группы линчевателей могли поговорить с Бертом. Всякий раз его спрашивали о том, убивал ли он супругов Мюллер, и каждый раз Дадли отвечал, что не делал этого. Впрочем, его ответы, как видим, ни на что не повлияли. После того, как преступник был повешен, члены группы линчевателей стали стрелять в него из пистолетов и ружей.

Впоследствии коронер извлёк из трупа 12 пуль, ещё 3 раневых канала оказались сквозными.

Брату и сестре линчеванного было предложено забрать труп для похорон. Оба родственника отказались это сделать и Берт Дадли был предан земле на пустыре вне пределов городской черты Олате. Могила его не сохранилась.

Губернатор штата приказал провести особо тщательное расследование, поскольку линчевание сопровождалось прямым нападением на окружного шерифа.

Одна из многочисленных статей, посвященных линчеванию Берта Дадли в ночь на 21 сентября 1916 г. Заголовки из разряда «огонь! огонь!», звучат прямо как текст гимна: «Берт Дадли расплатился сполна. Шериф побеждён. Шестьдесят вооруженных мужчин ворвались в тюрьму, сокрушив три стальных двери.»

Лон Кэрролл сообщил прессе, что надеется найти преступников, поскольку для повешения использовалась очень качественная и необычная верёвка с чёрной нитью, вплетенной в серую пеньку. Шериф лично объездил все магазины, торговавшие хозяйственные товарами, и переговорил с огромным количеством коммивояжёров, не добившись в конечном итоге ни малейших результатов. Сразу скажем, что розыски линчевателей успехом не увенчались и они сумели остаться абсолютно анонимными.

Автор должен признаться, что все эти истории с захватами тюрем и казнями преступников [или предполагаемых преступников], очень сильно отдают театральными постановками. По моему субъективному ощущению, разумеется, сугубо интуитивному, в подавляющем большинстве подобных инцидентов имел место предварительный сговор линчевателей с тюремной охраной, дабы никто из участников инцидента не пострадал в суматохе. Охрана делала вид, будто охраняет, а линчеватели делали вид, будто на охрану нападают. И те, и другие были очень аккуратны и в отношении друг друга даже заботливы. Шериф занимал выборную должность и прекрасно понимал, что если он станет действовать вопреки общественному мнению, то его шансы на переизбрание могут существенно понизиться или даже вообще обнулиться. По этой причине поиски линчевателей на протяжении многих десятилетий обычно оказывались безрезультатными.

Такая вот специфическая американская традиция! Демократия прямого действия в своём самом брутальном и безобразном выражении.

Какое отношение Берт Дадли имел к семье Барнхардтов? Да самое прямое! Дело в том, что соседи Эмили и Джозефа Барнхардтов опознали в Дадли человека, батрачившего на убитых осенью 1910 г. примерно за 2 месяца до их гибели. И один из сокамерников Дадли уже после его линчевания сообщил, будто тот признавался ему в убийстве фермеров и их работников, совершенном в конце 1910 г. Расстояние между фермой Мюллеров в Стилвелле и фермой Барнхардтов в Олате — всего 11 км. по прямой! Берт Дадли прекрасно знал эти места, поскольку практически всю свою взрослую жизнь он проводил либо с одной стороны канзасо-миссурийской границы, либо с другой [разумеется, в тех случаях, когда не сидел в тюрьме].

Между убийствами четы Мюллер и матери и сына Барнхардт имеется ряд любопытных совпадений. В обоих случаях убийца использовал топор. В обоих случаях убийца не спешил покинуть место преступления, которое явно намеревался методично обворовать. Из дома Барнхардтов пропало множество вещей, в том числе и одежда, а у Мюллеров преступник позаимствовал пшеницу, причём, намеревался не ограничиваться лишь этим [о чём прямо и заявил во время допроса]. Возможно, убийца Барнхардтов на протяжении нескольких дней возвращался в дом, осматривая вещи жертв и выбирая те, что по вкусу. Неизвестно, как долго Дадли был намерен обворовывать ферму убитых их супругов Мюллер, вполне возможно, что этот процесс мог растянуться на долгие недели, если бы версия их отъезда не вызвала подозрений соседей.

Нельзя не отметить и ещё одну любопытную деталь, вызывающую аналогии. В своём месте упоминались подозрения, связанные с возможной гомосексуальностью Джозефа Барнхардта, но такие точно подозрения уместны и в отношении Берта Дадли. У этого человека имелся за плечами опыт тюремных отсидок, а в местах лишения свободы, как известно, гомосекс распространён широко. Наследственность Берта была отягощена алкоголизмом отца [а возможно, и матери], а люди такого сорта демонстрируют девиантность не только социального поведения, но и сексуальной ориентации.

Очень интересно то, что Дадли, убив супругов Мюллер, не тронул подростка, работавшего у них. Возможно, что его милосердие продиктовано жалостью, но ведь Гертруду Мюллер убийца почему-то не пожалел, не так ли? Следствие посчитало, что подросток ничего не знал об убийстве фермерской четы и потому Дадли его не опасался, но насколько оправданно такое суждение? Неужели мальчик был таким дурачком, что принял за чистую монету рассказ от отъезде фермеров на целый год — до обеда они работали по хозяйству, а потом — раз! — и в одночасье уехали на год, не попрощавшись и не заплатив работникам причитающиеся за работу деньги?

Быть может, причина доверия Берта Дадли подростку кроется в их особых отношениях? И нет ли в этих особых отношениях гомосексуального подтекста? Учитывая тюремное прошлое Дадли и его дурную кровь, предположение вполне оправданно. Сам Дадли объяснял своё нежелание уезжать после убийства Мюллеров тем, что дожидался пока его невеста получит расчёт по месту работы и они смогут покинуть округ вместе. Даже если это и так, то следует иметь в виду, что наличие невесты вовсе не отменяет гомосексуальных тенденций у Дадли. Подавляющее большинство лиц этой ориентации в те времена тщательно её скрывали, для чего обзаводились семьёй и вслух категорически отрицали наличие у себя интереса к однополому сексу. Поэтому наличие условной «подруги-любовницы-невесты» ничуть не доказывает гетеросексуальность Дадли.

Предположенная нами гомосексуальность Барнхардта и Дадли очень удачно дополняет картину известных событий 1910 г. Если в августе-сентябре того года Берт, поработав батраком у Барнхадтов, узнал маленький секрет своего работодателя, это могло послужить основанием для того, чтобы рассчитывать на особые отношения с ним в дальнейшем. Когда Берт появился на ферме Барнхардтов в декабре, он вовсе и не планировал совершать преступление, а рассчитывал возобновить прежнее знакомство и пережить зиму в хороших условиях. Но вместо радушного приёма он увидел, что у Джозефа Бархрадта появился новый друг для интимных утех — 17-летний юноша, который в глазах «папика» во всех отношениях оказался привлекательнее. Скандалы на почве ревности среди гомосексуалистов происходят ничуть не реже, чем у гетеросексуальных пар и накал страстей у этой публики может достигать высочайшего градуса.

Именно конфликт, сформировавшийся на почве ревности, мог послужить катализатором последовавшего убийства. Возможно, у этого конфликта были некие промежуточные стадии, скажем, Дадли мог угрожать Джозефу шантажом или просто грозить расправой — это не очень важно для нас. Важно то, что интимные отношения, сложившиеся между Дадли и Барнхардтом ранее, могли обусловить возвращение Берта на эту ферму в декабре. Это хорошее объяснение, достоверное и логичное.

В той же плоскости — скрытой от окружающих гомосексуальности — может лежать природа конфликта, завершившегося убийством супругов Мюллер. Объяснение ссоры, озвученное Бертом Дадли в его признательных показаниях, звучит довольно странно. Ну, в самом деле, Берт — обычный батрак, наёмный рабочий — начинает спорить со своим работодателем о том, как лучше использовать воловью упряжь и самих волов и это при том, что волы и упряжь принадлежат самому работодателю. В такой причине конфликта есть что-то абсурдное… Какое дело батраку до того, как своим имуществом распоряжается фермер, правда? Причём этот странный и даже бессмысленный спор достигает такого градуса накала, что заканчивается убийством сначала одного из спорящих, а затем и его жены.

Как-то всё это очень лукаво звучит, не находите? А вот если допустить, что Берт Дадли оказался растлителем подростка, работавшего на ферме и об этом узнал Генри Мюллер, то конфликт моментально начинает играть другими красками. А если допустить, что Генри Мюллер и сам был не без греха и растлителем подростка являлся именно фермер, а Берт Дадли узнал об этом и решил его шантажировать, то всё становится ещё интереснее. И достовернее. Вот тут уже становится понятно, почему Генри Мюллер схватился за нож, а Берт — за ружьё, и почему убив Гертруду Мюллер, он не стал убивать юношу [тот никому не расскажет о своих подлинных взаимоотношениях с участниками конфликта!].

В этом месте кто-то может спросить, для чего автор углубляется в пикантные детали и пытается отыскать неочевидные объяснения этим двум преступлениям, коли они не связаны с «Убийцей топором»? Эти детали важны для понимания того, почему между указанными убийствами имел место значительный перерыв — более 5 лет — и почему Берт Дадли, если он действительно убил Барнхардтов, не совершал подобных преступлений на протяжении этого интервала времени. Если мы игнорируем возможную гомосексуальность Дадли, то понять причину более чем 5-летнего перерыва сложно, а вот если мы допустим существование у Берта подобной девиации, то всё сразу разъяснится. Берт Дали не был профессиональным грабителем и не являлся прирожденным убийцей — это был мелкий бутлегер, который довольствовался маленьким гешефтом и для него убийство всякий раз оказывалось мерой вынужденной и нежелательной по большому счёту. И убийство на ферме Барнхардтов, и расправа над супругами Мюллер явились следствием конфликтов, никак не связанных с жаждой стяжания.

Но совершив эти преступления, Берт Дадли решил использовать полученную выгоду по-максимуму. Поэтому к убийству добавилось ограбление.

Деталей, произошедшего на ферме Барнхардтов, мы, к сожалению, никогда не узнаем, поскольку человек, который мог бы их рассказать, был линчеван и все свои секреты унёс в могилу. В этом, кстати, кроется громадная социальная опасность любого самосуда — он не только подрывает фундамент правовой системы, но и делает невозможным полное и объективное установление всех деталей преступлений ввиду невозможности допроса жертвы самосуда.

В мае 1917 г. в газете «Omaha daily bee.» появилась довольно неожиданная статья, посвященная убийствам посредством топора. Эпитет «неожиданная» употреблён здесь неслучайно. В это время в Американских газетах вовсю публиковались сводки с фронтов Мировой войны и обращение газеты к событиям криминальной истории, пусть и недавней, выглядело довольно необычно. В статье констатировалось, что убийства, начавшиеся в 1911 г., официально остаются нераскрытыми. При этом делалось то весьма здравое предположение, что различные эпизоды должны рассматриваться как взаимосвязанные и расследоваться совместными усилиями правоохранительных органов различных юрисдикций.

Рассматривая события в их хронологической последовательности далее, имеет смысл упомянуть о серии убийств с использованием топора, произошедших в городе Новый Орлеан, штат Луизиана. История эта, при всей своей занимательности, отношения к антигерою настоящей книги, не имеет ни малейшего. Но чтобы объяснить этот вывод, следует сказать несколько слов о случившемся там.

Формально считается, что серия убийств началась в мае 1918 г., но ретроперспективный анализ свидетельствует о том, что первые преступления в схожей манере произошли гораздо раньше. 8 июля 1908 г. — то есть за 10 лет до формального начала «сериала» — в собственной квартире был зарублен топором некий Альфонс Дарел. Через 2 года — в августе и сентябре 1910 г. — последовали нападения на супружеские пары Крутти и Рисетто.

После этого последовала пауза в 8 лет, пока в ночь на 23 мая 1918 в кровати не были убиты супруги Маджио. Убийца сначала перерезал каждому из них горло опасной бритвой, а затем нанёс по одному удару топором. Супруги проживали в одном доме с близкими родственниками, которые занимали соседние квартиры. Они-то и обнаружили преступление, обратив внимание на странные звуки, доносившиеся из квартиры Маджио на протяжении 2-х часов — это стонал истекавший кровью Джозеф Маджио, который умер на руках родных братьев, не успев ничего сказать. Подозрение пало на одного из братьев, который за 2 дня до гибели супругов, унёс из парикмахерской опасную бритву, ставшую орудием преступления и найденную в квартире.

Через 2 месяца — в конце июля — последовало нападение на Луи Безамьера (Louis Besumer) и его любовницу Хэрриет Лов (Harriet Lowe, в некоторых публикациях её именуют Джудит). Топор, использованный для ударов по головам спящих людей, преступник оставил в ванной комнате. Квартира не была ограблена, деньги и ценные вещи остались на своих местах, в том числе и на виду возле самой кровати. Потерпевшие выжили, хотя женщина спустя несколько недель скончалась [точная дата — 5 августа 1918 г.], успев дать развёрнутые показания полиции и наговорив много всякого журналистам. История нападения на эту парочку очень интересна сама по себе и заслуживает отдельного обстоятельного исследования. Там имелись разгневанная адюльтером жена, и любовница, называвшаяся женой, и обвинения в шпионской деятельности, и необоснованный арест одного из обвиняемых, и 2-кратный арест самого Безамьера, проведшего в окружной тюрьме более 9 месяцев. Но в итоге преступника так и не нашли и никакого разумного объяснения произошедшему найдено не было.

Следующее нападение последовало в ночь на 5 августа 1918 г. Потерпевшей оказалась Анна Шнайдер (Anna Schneider), беременная женщина, не только пережившая удары топором по голове, но и родившая через 2 дня здорового ребёнка. Анна проснулась перед самым нападением и видела мужчину, стоявшего возле кровати, который сразу же стал наносить удары.

В ночь на 10 августа 1918 г. неизвестный преступник напал на пожилого Джозефа Романо, по голове которого нанёс 2 удара топором. Злоумышленник бежал прочь, напуганный появлением 2-х племянниц Джозефа, находившихся в соседней комнате и явившихся на шум. Джозеф некоторое время оставался в сознании и самостоятельно дошёл до санитарной автомашины, но скончался через 2 суток после неудачной операции.

Детектив в отставке Джон Дантонио (John Dantonio, также встречается написание фамилии как D’Antonio) заявил, что преступления в Новом Орлеане являются делом рук того же самого человека, что убивал на Западе и Среднем Западе с помощью топора ещё в 1911–1912 г. Это умозаключение было в корне неверным, о чём мы скажем чуть ниже, но именно благодаря ей у части обывателей укоренилось представление, согласно которому «Убийца топором» в Новом Орлеане продолжил прерванный ранее «сериал».

После многомесячной паузы таинственный преступник совершил новое нападение в ночь на 10 марта 1919 г. Его жертвой стала семья Кортимилья (Cortimiglia), состоявшая из родителей [Чарльза и Роуз] и 8-месячной девочки Мэри. Родители были тяжело ранены ударами топора, а их дочь — убита. Родители дали прямо противоположные показания о личности преступника. Роуз настаивала на том, что нападавших было двое — ими являлись их ближайшие соседи, а Чарльз категорически это отрицал. Впоследствии на почве этого противоречия они даже развелись, хотя, по-видимому, разрушению брака до некоторой степени способствовала и смерть дочери. Примечательно, что спустя более года Роуз Кортимилья призналась в том, что соседи в действительности не виноваты и она их умышленного оклеветала по причине личной неприязни.

Слева: газетная иллюстрация, посвященная нападению в ночь на 10 марта 1919 г. на семью Кортимилья с планом дома и фотографиями членов семьи. Справа: начальник тогдашнего уголовного розыска полиции Нового Орлеана Джеймс Рейнольдс (должность его называлась шеф детективов). К чести шефа детективов нельзя не отметить того, что он не разделял веру в то, будто «Убийца топором», орудовавший в штатах Среднего Запада в 1911–1912 гг., перебрался в Новый Орлеан устроил здесь новую кровавую охоту.

В целом, история, связанная с нападением на семью Кортимилья и последовавшее расследование весьма любопытны и в каком-то смысле назидательны. Это прекрасная иллюстрация того, как люди посредством лжи и манипуляций пытаются использовать возможности правоохранительной системы в личных аморальных целях.

Через несколько дней — 13 марта 1919 г. — некий неизвестный, подписавшийся «The Axeman» («Человек с топором»), направил в местную газету письмо, в котором сообщил о своём намерении убить в ночь на 19 марта в 15 минут после полуночи всякого, кто не будет танцевать джаз. Содержание письма стало известно общественности и вызвало панику. Но никаких убийств в ночь с 18 на 19 марта не последовало, как, впрочем, и в последующие недели и месяцы. Таинственный преступник надолго пропал и напомнил о себе лишь спустя 5 месяцев.

В ночь на 10 августа 1919 г. он проник в квартиру владельца продуктового магазина магазина Стива Бока (Steve Boca), ударил его топором по голове, после чего Бока вскочил с кровати и бросился на преступника. Тот помчался прочь. Бока не знал, что ранен до тех самых пор, пока коснувшись руками волос, не увидел кровь. Он прекратил преследование и вернулся к своему дому. Обратившись за помощью к соседям, Бока потерял сознание. Потерпевший выжил, но не смог дать описания нападавшего, пригодного для опознания последнего.

Через 4 недели — в ночь на 3 сентября 1919 г. — неизвестный преступник проник через окно в спальню 19-летней Сары Ломанн (Sarah Laumann) и дважды ударил её обухом по голове. Один удар пришёлся в лоб, второй — в нижнюю челюсть и выбил несколько зубов. Сара осталась жива, но никаких деталей случившегося сообщить не смогла, поскольку во время нападения крепко спала.

Последнее преступление, традиционно связываемое с активностью «Ново-Орлеанского Убийцы топором», произошло в ночь на 27 октября 1919 г. Жертвой его стал Майк Петитон (Mike Pepitone), спавший в квартире, в которой кроме него находились ещё 7 человек. Жена услышала странные звуки в спальне мужа и направилась туда, её появление вспугнуло неизвестного мужчину, пустившегося наутёк. Петитон от полученных ранений скончался.

Хотя «ново-орлеанские убийства» традиционно объединяются в одну серию и связываются с одним человеком, на самом деле они, с большой вероятностью, связаны с активностью по меньшей мере двух преступников, один из которых — это известно по описаниям свидетелей — чернокожий, а другой — белой расы. Кроме того, ряд преступлений из приведенного выше списка, по-видимому, связан с деятельностью мафии, запугивавшей строптивых торговцев. Есть ряд веских доводов в пользу такого предположения. Не станем сейчас останавливаться на этих нюансах — для их анализа надо углубляться в совершенно лишние в рамках нашего повествования детали — отметим лишь, что убийства топором в Новом Орлеане в период 1908–1919 гг. — это дело рук не одного серийного убийцы и, скорее всего, даже не 2-х, а 3-х [или даже большего их числа].

В любом случае, всё, что происходило в Новом Орлеане в те годы, никак не связано с «Американским Убийцей топором», антигероем этой книги. В этом нас убеждает беспристрастный анализ криминального поведения, продемонстрированного ново-орлеанским убийцей (убийцами).

Тезисно разъясним, что же имеется в виду:

— В Новом Орлеане жертвами становились люди, проживавшие в районах плотной жилищной застройки, порой в условиях, при которых в одном доме размещались несколько семей. "Американский Убийца топором" нападал на семьи, проживавшие в отдельно стоявших домах, преимущественно в малонаселенной местности. Тот, кто прочитал эту книгу, знает, что у этого правила имелось несколько исключений, но это именно исключения, лишь подтверждающие справедливость данного наблюдения.

— Жертвами "ново-орлеанских убийств" становились преимущественно молодые люди, владельцы продуктовых магазинов, эмигранты в первом поколении, имевшие достаток выше среднего. Как мы знаем, "Американский Убийца топором" убивал людей любых возрастов, половой принадлежности и достатка.

— Преступник или преступники, орудовавшие в Новом Орлеане, демонстрировали удивительную неэффективность нападений, учитывая то, насколько смертоносным оружием они пользовались. Нельзя не поражаться тому, как много людей выжило после получения ударов по голове топором. «Американский Убийца топором» напротив, в своих нападениях был исключительно эффективен — ни в одном из десятков эпизодов, описанных в 6 частях этой книги, мы не видим ни одного выжившего! Одна из причин неэффективного использования топора преступником (или преступниками) в Новом Орлеане заключается в том, что в качестве ударной поверхности практически во всех случаях использовалось лезвие топора. Но человеческая голова — не полено, которое лезвие топора гарантированно рассекает (либо застревает, защемляясь между волокнами). При косонаправленном ударе по черепу лезвие скользит по кости, отделяя кожу и причиняя скальпирующую рану, но не проникая внутрь. На эту особенности использования топора в качестве оружия ближнего боя мы уже указали ранее — в главе «Попытка криминалистического анализа преступлений, совершенных в ночное время с использованием топора в восточных штатах США в начале XX столетия»[13]. «Ново-Орлеанский Убийца топором» этих нюансов не понимал, поэтому бил лезвием. А вот наш антигерой — «Американский Убийца топором» — всё прекрасно понимал и потому орудовал именно обухом.

— Убийца в Новом Орлеане, или по крайней мере один из убийц, пользовался довольно необычным способом проникновения в жилища, который и продемонстрировал в нескольких эпизодах. Он вынимал во входной двери одну из нижних секций [филёнку], благодаря чему получался лаз подобный тому, что иногда делают для домашних животных, только большего размера. «Американский Убийца топором» никогда ничего похожего не делал — он либо проникал в дом через окно, либо через дверь чёрного хода, которую открывал весьма квалифицированно, без порчи замка.

Несколько фотографий входных дверей на местах ночных нападений в Новом Орлеане в 1918–1919 гг. Можно видеть, что из нижних частей дверных полотен вынуты филёнки.

— "Американский Убийца топором", по-видимому, был привязан к железно-дорожным направлениям и бродяжничал по стране, переезжая с места на место в поездах. Об этом немало говорилось в настоящей книге и по мнению автора, подобное предположение кажется довольно очевидным ввиду удаленности мест нападений и интервалам между ними. Преступления в Новом Орлеане связаны с этим городом и его пригородами и не имеют чёткой локализации по районам — тут скорее можно говорить о том, что места преступлений равномерно распределены по территории города. Преступник не демонстрирует ни малейшей связи с железной дорогой и можно даже утверждать обратное — когда свидетели видели подозреваемого после преступления или преследовали его, тот удалялся от железно-дорожных линий.

— Кроме всего, изложенного выше, нам известны описания внешности "Американского Убийцы топором" и преступника из Нового Орлеана. И они радикально не совпадают. Тот человек, что действовал на Среднем Западе [и был замечен не связанными между собой свидетелями по различным эпизодам], был невысоким и худощавым. А преступник из Нового Орлеана описывался как крупный, атлетически сложенный мужчина. Причём в одном из эпизодов потерпевший описывал чернокожего мужчину высокого роста, что устраняет возможность всякого сходства с антигероем настоящей книги.

— Наконец, нельзя не отметить очевидного несовпадения степени ожесточения, которое можно видеть в преступлениях «Американского Убийцы топором» и в «Ново-орлеанских убийствах». Преступник, ставший антигероем этой книги не просто убивал всех, попадавшихся ему на пути — нет! — он преследовал тех, кто пытался от него убежать и для этого даже выбегал из дома. Такое происходило нечасто, но примеры подобного поведения в этой книге есть. А вот в Новом Орлеане мы видим нечто совсем иное — убийца с топором в руках пускается наутёк при появлении женщины! Да что там женщины — он бросился наутёк при появлении двух юных девушек. Он убегал даже от человека, которого ранил во время сна, а тот проснулся и стал подниматься с кровати. Невозможно представить, что «Американский Убийца топором» пустился в бегство в схожей ситуации. Другое отличие, связанное с жестокостью, проявляется в количестве ударов, наносимых убийцей. В Новом Орлеане нападавший зачастую ограничивался 2 и даже 1 ударом топора. А вот наш антигерой колотил обухом так, что череп раскалывался на десятки и даже сотни осколков. И удары эти, скорее всего, наносились не за один раз, а в несколько приёмов, то есть тяжело ранив или убив жертву в начале нападения, убийца возвращался к ней в дальнейшем и бил снова. И проделывал такое он, возможно, не единожды. В своём гневе этот человек просто не мог остановиться, фаза его эмоционального «кипения» была не только крайне острой, но и продолжительной по времени. Ничего подобного в Новом Орлеане мы не видим.

Перечисление несхожих элементов поведения можно продолжить, но даже изложенного выше вполне достаточно для того, чтобы со всей определенностью исключить возможность какой-либо связи между убийствами, описанными в этой книге и событиями в Новом Орлеане, произошедшими в 1908, 1910 и 1918–1919 гг.

Что происходило далее?

В 1919 г. некий уголовник Уилльям Риджин (William Riggin) признался в том, что 10 июня 1911 г. убил семью Хилл. Заявление надлежащим образом проверили, оказалось, что это очередная мистификация, затеянная преступником с целью избежать экстрадиции из Орегона.

Шли годы. События, связанные с убийствами топором, забывались, различные эпизоды в массовом сознании сливались между собою или исчезали напрочь. Народная память сохраняла лишь самые яркие из тех событий, что описаны в этой книге.

Вплоть до 1931 г. история убийства семьи Мур и сестёр Стиллинджер оставалась в той «канонической» форме, как она описана в этой книге. Однако в марте 1931 г. последовала цепочка событий, которая чуть было не перевернула ставший привычным взгляд на события в Виллиске. Некто Лерой Робинсон, 48-летний вор-рецидивист, содержавшийся в ожидании суда в тюрьме в городе Детройт, штат Мичиган, заявил в последней декаде марта 1931 г. о том, что готов рассказать о собственном участии в убийстве шести человек в Айове летом 1912 г. В ответ он просил гарантий снисхождения суда и собственной неподсудности в Айове. Другими словами, он хотел, чтобы ему поменьше «впаяли» в Мичигане и при этом не выдали для суда в Айове.

26 марта два детектива службы шерифов округа Монтгомери, штат Айова, выехали в Детройт на встречу с Лероем Робинсоном. В тот же день газеты Среднего Запада сообщили о завязавшейся интриге. Прибывшие из Айовы детективы лично дактилоскопировали Робинсона и направили отпечатки его пальцев в Ред-Оак, административный центр округа Монтгомери. Там, в архиве хранились все отпечатки пальцев, снятые МакКлохри в 1912 г. в доме семьи Мур.

Можно представить себе ликование всех, связанных с расследованием лиц, когда выяснилось, что отпечатки пальцев Робинсона совпали с несколькими неизвестными до той поры отпечатками пальцев, найденными на месте преступления. Это означало, что Робинсон побывал в доме семьи Мур до вечера 11 июня 1912 г., когда МакКлохри приступил к обследованию места преступления и сбору отпечатков пальцев! Понятно, что после этого открытия детективы смотрели на Робинсона уже другими глазами и очень внимательно слушали его рассказ.

А сводился он к следующему. Лерой утверждал, будто в начале лета 1912 г. некий криминальный авторитет предложил ему «работёнку» — за 5 тыс.$ убить семью с четырьмя детьми при помощи топора. Убийство должно было повторять аналогичные преступления, произошедшие в 1911 г. на Среднем Западе, поэтому использование топора было необходимым условием выполнения «заказа». Лерой согласился, и криминальный авторитет, игравший роль посредника, устроил ему встречу с заказчиком, для чего они отправились из города Омаха, штат Небраска, в Виллиску. Робинсон весьма обстоятельно и точно описывал маршрут поездки, расстояние и время в пути, а также всевозможные детали, связанные с этим переездом, так что рассказ его звучал в целом очень достоверно. Встреча с заказчиком произошла в районе Виллиски — Робинсон получил от неизвестного задаток в 2 тыс.$ и топор. Это был очень важный момент — Робинсон подтвердил предположения следствия, выдвинутые ещё в 1912 г., что орудие убийства не принадлежало Мурам и было принесено убийцей.

Заказчик, имени и фамилии которого преступник не знал, сообщил адрес проживания жертвы. О причине своей ненависти к людям, которых предстояло убить, заказчик ничего Робинсону не сказал. Робинсон в тот момент даже не знал фамилий людей, которых ему предстояло убить. На предъявленных ему фотографиях Фрэнка и Альберта Джонса Лерой заказчика не опознал. В тот же самый день, незадолго до полуночи, Лерой проник в указанный ему дом и убил всех, находившихся там людей. Все жертвы находились на втором этаже — в одной комнате спали мужчина и женщина, в другой — четверо детей.

Покончив с «делом», Робинсон отправился в назначенное ему место встречи с заказчиком, где сообщил тому о последние новости и попросил отдать оставшуюся часть оплаты. Заказчик ответил, что должен удостовериться в должном исполнении поручения, т. е. в смерти всех людей, находившихся в доме, а значит, Робинсон должен подождать хотя бы сутки. Опасаясь, что в течение суток его могут разыскать, Лерой решил пренебречь неполученными деньгами, и под утро сбежал из Виллиски, ничего не сообщив об этом заказчику. За прошедшие почти что 18 лет Робинсон никогда не бывал в округе Монтгомери и не предпринимал попыток встретиться с заказчиком. Три тысячи долларов так и остались им не востребованы.

Рассказ Робинсона по многим позициям звучал недостоверно и даже прямо противоречил известным фактам. Но при этом тот довольно уверенно и точно описывал детали, связанные с местом преступления — ориентиры в районе дома Мур, расстановку мебели в комнатах, внутреннюю планировку. Он несомненно бывал в доме (это подтверждали и отпечатки его пальцев, зафиксированные МакКлохри), но совершал ли он преступление, о котором рассказывал? Другими словами, не пытался ли он себя оговорить?

В процессе продолжительных допросов выяснилось, что Лерой Робинсон ничего не знал о наличии спальни на первом этаже и обнаружении в ней тел сестёр Стиллинджер. Именно поэтому он считал, что в доме погибли только 6 человек, вместо 8, как это было на самом деле. Очень сбивчиво и путанно он рассказывал о своих действиях после убийства — не мог припомнить, например, куда поставил топор? завешивал ли окна одеждой и если «да», то для чего? использовал ли керосиновую лампу?

Ни единым словом Лерой не обмолвился и о том, что отмыл топор от крови, а ведь это было отнюдь не одномоментное действие и настоящий убийца никак не забыл бы упомянуть об этой детали.

В конечном итоге следователи склонились к мысли, что Лерой Робинсон пытается их дезинформировать и занимается самооговором. Вскоре стало ясно, что чего он это делал.

Внутрикамерный осведомитель сообщил, что Робинсон планирует совершить побег из тюрьмы и сколотил для этого группу, в которую кроме него входили ещё 9 заключённых. Своими россказнями об убийстве в Виллиске преступник рассчитывал оттянуть время начала суда в Детройте, поскольку такой перенос давал ему время на окончание всех необходимых приготовлений. По всей видимости 10 июня 1912 г. Робинсон действительно находился в Виллиске и в числе многих других зевак, входил в дом семьи Мур дабы поглазеть на место преступления. Однако дом он осматривал невнимательно, а потому не побывал в спальне первого этажа и не увидел трупов сестёр Стиллинджер. А на втором этаже он видел 6 трупов и именно это число отложилось в его голове. В дальнейшем он не следил специально за ходом расследования и потому так и не узнал многих важных деталей, но о версии «наёмного убийцы», видимо, что-то слышал, либо читал в одной из множества газетных заметок.

В течение многих лет вся эта информация хранилась в его памяти под спудом, пока в марте 1931 г. у Робинсона не возникла потребность добиться отсрочки скорого суда. Он решился на классическую в уголовном мире комбинацию, когда преступник путём самооговора по более серьёзному делу, нежели то, в котором его обвиняют, пытается манипулировать правоохранительной системой [добивается перевода в другую тюрьму для участия в следственных действиях, просит о смягчения режима содержания и т. п.]. Замысел и его реализация, прямо скажем, оказались далеко не оригинальны. Детективы из Айовы, выяснив мотив «сознания» Робинсона и убедившись в его непричастности к массовому убийству в Виллиске, утратили к рецидивисту всякий интерес и прекратили свою работу с ним.

Завершая рассказ о судьбе Лероя Робинсона, добавим, что суд, начало которого он так хотел оттянуть, всё же состоялся и приговорил его к 15 годам лишения свободы.

Ещё один случай самооговора имел место ровно через 30 лет — в 1951 г., когда помещённый в дом престарелых 71-летний негр вызвал полицию и сделал заявление о том, что именно он совершил массовое убийство в Виллиске. Это был матёрый уголовник, рецидивист с немалым стажем и его слова с самого начала вызвали сильное недоверие детективов. Как быстро удалось установить, заявителю просто не хотелось оставаться в доме престарелых и он явно рассчитывал подзаработать на своём сенсационном признании.

Сенсации, впрочем, не получилось, умника быстро вывели на чистую воду, пресса даже не успела раздуть эту историю в сколько-нибудь значительную компанию.

Приняв во внимание всё вышеизложенное и считая убийство на ферме Барнхардтов совершенным Дадли, мы получаем список из 17 криминальных эпизодов, предположительно связанных с «Американским Убийцей топором», относящихся к периоду 1901–1912 гг. Если места этих нападений нанести на карту страны, то станет ясно, что этот необыкновенный преступник исколесил практически все Соединенные Штаты!

В полученном нами списке из 17 преступлений 6 эпизодов совершены практически в один день в разные годы. Небольшие отклонения в датах возможны ввиду того, что точное определение времени совершения преступления в большинстве случаев затруднено [если нападение происходило около полуночи, то каким числом его датировать — окончившимся или наступившим?] Посмотрите на даты сами: 12 мая 1901 г. и 13 мая 1906 г.; 5 июня 1910 г. и 5 июня 1912 г.; 9 июня 1911 г. и 9 июня 1912 г. Подобное совпадение представляется невозможным, в году, всё-таки, 365 дней, посчитайте сами, какова окажется вероятность того, что очень схожие преступления случайно будут повторены в одни и те же дни разных лет. А перед нами таких совпадений 3!

Карта США с указанием мест нападений «Американского Убийцы топором» в период 1901–1911 гг. Условная нумерация: 1 — 12 мая 1901 г., штат Мэйн, убийство фермерской семьи Аллен; 2–8 декабря 1904 г., штат Южная Каролина, убийство семьи торговца Бенджамина Хьюга; 3–8 февраля 1906 г., штат Алабама, убийство членов семьи Кристмас; 4 — 13 мая 1906 г., штат Флорида, убийство проповедника Акермана и членов его семьи; 5 — 12 апреля 1908 г., штат Техас, убийство семьи железнодорожного инженера Геррелла; 6 — 20 сентября 1909 года, штат Вирджиния, убийство семьи фермера Джорджа Медоуса; 7 — 31 октября 1909 г., штат Западная Вирджиния, убийство членов семьи Худ; 8 — 11 марта 1910 г., штат Техас, убийство семьи Шульц и их гостя; 9–5 июня 1910 г., штат Айова, убийство членов семьи Харди; 10 — 9 июня 1911 г., убийство семьи Хилл в штате Орегон; 11–11 июля 1911 г., убийство супругов Кобл в штате Вашингтон;12 — 4 сентября 1911 г., убийство матери и сына Верман в штате Орегон; 13–17 сентября 1911 г., убийство семей Барнхэм и Уэйн в штате Колорадо; 14–30 сентября 1911 г., убийство членов семьи Доусон в штате Иллинойс; 15–15 октября 1911 г., убийство семьи Шоумен в штате Канзас; 16 — 5 июня 1912 г., убийство супругов Хадсон в штате Канзас; 17 — 9 июня 1912 г., убийство семьи Мур и их гостей, сестёр Стиллинджер, в штате Айова.

Совершенно очевидно, что это не случайность. Символизм поведения преступника понятен — он умышленно «подгонял» [по крайней мере иногда] дату очередного нападения к годовщине аналогичного преступления, совершенного ранее. Это его закамуфлированная издёвка над «законниками» и одновременно «подсказка для умных». Преступник как бы обращался к человеку, способному «подняться до его уровня» и говорил: «ну, ты-то понимаешь, чьих рук это дело!»

Время, прошедшее со времён активности «Убийцы топором», значительно продвинуло вперёд криминалистику и криминологию, обогатив их воистину бесценными знаниями. Современные представления о криминальном поведении вообще и серийной преступности в частности по своей точности и детализации несопоставимы с теми сильно упрощенными и наивными суждениями, которыми оперировали детективы и судебные психологи в начале XX столетия.

Выше немало было сказано о том, каким мог бы быть «Американский Убийца топором». А можно ли из весьма богатой базы реальных преступников выбрать такого, которого можно назвать очень на него похожим? То есть, не рисовать гипотетический портрет неизвестного человека, а указать на его копию, ближайший аналог из реальной жизни…

По мнению автора, в совсем недавней американской истории можно отыскать замечательную аналогию.

Речь идёт о т. н. «Железнодорожном Убийце» Рафаэле Ресендесе (его настоящие имя и фамилия по-испански: Angel Maturino Reséndiz), включённом в список 10 самых разыскиваемых преступников США, манера совершение преступлений которого очень напоминала то, что мы неоднократно встречали на страницах «Всех грехов мира». Этот профессиональный преступник являлся гражданином Мексики, который регулярно проникал на территорию США для совершения разного рода противоправных действий. Впервые его задержали ещё аж в 1977 г. при попытке угона автомашины. Всего же американская полиция задерживала Ресендеса 13 раз. Обычно эти задержания оканчивались депортацией на родину, где Ресендес, кстати, тоже не в песочнице играл, а промышлял грабежами по-взрослому. Уже сидя в американской камере смертников он признался в 7 убийствах, совершённых на территории Мексики.

Склонный к бродяжничеству, нигде не задерживающийся подолгу, этот преступник постоянно переезжал с места на место, используя в качестве транспортного средства грузовые железнодорожные составы (отсюда и прозвище, присвоенное убийце искавшими его детективами). Он никогда не пользовался междугородним автобусом или самолётом, что свидетельствует об отличных навыках конспирации и неприхотливости. Кроме того, Ресендес взял за правило называться в разных местах различными именами и менять документы при всяком удобном случае. Когда им вплотную занялось ФБР США, выяснилось, что преступник в разное время использовал более 30 имён и фамилий — Карлос Родригес, Рафаэль Ресендес-Рамирес, Леонсио Рейс Ресендес, Энджел Матурино Ресендес и пр.

Гражданин Мексики Рафаэль Ресендес более 20 лет промышлял воровством и грабежами на территории США, куда нелегально проникал по несколько раз в месяц. Он 13 раз задерживался силами охраны правопорядка различных штатов за сравнительно мелкие правонарушения и отделывался депортацией на родину. В конечном итоге Ресендес перешёл к убийствам своих жертв. После того, как с именем этого преступника ФБР связало гибель 8 человек, Ресендес попал в список 10 самых разыскиваемых преступников страны и за его голову был объявлен приз в 125 тыс.$. С этого момента земля под ногами свирепого убийцы загорелась — за ним принялись гоняться не только американские правоохранители, но и мексиканские мафиозо, решившие заполучить обещанный бонус. А это было куда страшнее самой страшной полиции! Спасаясь от мафии, Ресендес сдался властям США.

"Железнодородный Убийца" привлёк к себе особое внимание властей США 17 декабря 1998 г., совершив убийство в очень спокойном и безопасном районе Хьюстона, где до этого не было убийств целых 13 лет. Жертвой явилась 39-летняя женщина, преподаватель детской нейрологии в медицинском колледже, которую преступник изнасиловал и, нанеся предварительно несколько несмертельных порезов ножом, забил до смерти подсвечником. В запертый дом он проник через гараж. Крайне осторожный уголовник, всегда действовавший в перчатках, Ресендес на этот раз допустил промах — разбирая рулевую колонку автомашины, которую собрался угнать, он оставил отпечатки пальцев на снятом пластиковом кожухе. Это позволило полицейским сразу понять, кого именно они ищут.

К розыску подключилось ФБР США. Отличная аналитическая работа позволила быстро и довольно точно связать в одну «серию» несколько несхожих на первый взгляд убийств в различных штатах — Техасе, Кентукки, Иллинойсе. К лету 1999 г. Ресендеса, которому тогда шёл 40-й год, уже подозревали по меньшей мере в 8 убийствах на территории США, его внесли в список 10 самых разыскиваемых преступников Америки и объявили награду в 125 тыс.$ за содействие поимке. Столь высокое вознаграждение вызвало настоящий ажиотаж в среде частных детективов и самодеятельных «охотников за головами»[14]. За «Железнодорожным Убийцей» началась настоящая охота в самой Мексике, несколько крупных преступных группировок вознамерились поймать его и доставить в США живым или мёртвым. Родственники разыскиваемого подверглись интенсивному прессингу со стороны мексиканских уголовников и отказали Ресендесу в поддержке. Перепуганный всем происходящим, преступник поспешил вступить в переговоры с ФБР США об условиях добровольной сдачи и 12 июля 1999 г. на пограничном переходе на мексикано-американской границе по взаимной договорённости позволил себя задержать.

«Железнодорожный Убийца» предполагал «закосить под дурака» и заявил, что мотивом его убийств было стремление «очистить мир от плохих людей». Проведение психолого-психиатрической экспертизы было одним из условий его сдачи американским властям и преступнику, разумеется, такую экспертизу устроили. Врачи поставили ему диагноз «психопатия, отягощённая неврозом навязчивых состояний», но никакой серьёзной болезни, способной вывести Ресендеса из-под судебного преследования, у преступника не нашли. Когда перед ним замаячила угроза смертной казни, «Железнодорожный Убийца» начал торговаться и клянчить всевозможные сделки с представителями Закона. Если первоначально его подозревали в 8 убийствах на территории США, то затем он добровольно сознался ещё в 5, а после этого следователям ФБР удалось связать его ещё с 3 случаями убийств. На сегодняшний день считается, что Ресендес повинен в смерти 16 человек на территории США и 7 — в Мексике.

"Железнодорожный Убийца" был казнён путём путём введения ему смертельной инъекции 27 июня 2006 г. Истории его розысков и разоблачения посвящена одна из серий документального телесериала "Архивы ФБР" канала "Дискавери". По мотивам охоты за Ресендесом существует и весьма неплохой художественный сюжет — это одна из серий 4-го сезона сериала, известного в России под названием "Мыслить, как преступник"("Сriminal minds", хотя, наверное, лучше было бы перевести как "Преступное мышление").

То, как действовал Рафаэль Ресендес во время выбора жертвы, при нападении и после совершения убийств, рождает прямые аналогии с тем, что мы видим в истории "Американского Убийцы топором".

О чём идёт речь?

— Ресендес нападал на дома, расположенные в непосредственной близости от железнодорожных станций. Приезжая в город в вагоне товарного состава в вечернее или ночное время, преступник спрыгивал с поезда и шёл по улице, высматривая подходящий дом. Одним из главных критериев выбора объекта посягательств являлось отсутствие возле дома сторожевой собаки. Некоторые дома, в которые влезал «Железнодорожный убийца», находились буквально в 30–40 м. от железнодорожного полотна. Грохот проходящих поездов маскировал шум, производимый преступником при проникновении в жилище (обычно он отжимал или выламывал подвальное окно или приподнимал гаражные ворота, если хозяева забывали их запереть). Тут мы видим полное совпадение с тем, как действовал антигерой этой книги: практически во всех случаях, которые мы связали с этим преступником, расстояние от места нападения до железнодорожных путей не превышало 500 м., семьи, ставшие жертвами нападений проживали в изолированных домах и не держали собак, а замки, с оставленными в них ключами, как было сказано в своём месте, не представляли серьёзной преграды для профессионального вора;

— Преступник, проникая в дом, не знал сколько людей может там оказаться — он был готов убивать всех, кого повстречает. Если он находил дом пустым, то просто обворовывал его, если же внутри оказывались на свою беду хозяева, то Ресендес убивал их не задумываясь. "Железнодорожный Убийца" не вступал в разговоры с жертвой, а сразу переходил к нападению. Практически все погибшие от рук Ресендеса были найдены либо в кровати, либо рядом с кроватью. В этом также можно видеть прямую аналогию с тем, что наблюдалось в нападениях, связанных с "Убийцей топором";

— Всегда имея при себе холодное оружие, Ресендес, тем не менее, неизменно пускал в ход предметы окружающей обстановки и именно ими наносил смертельные ранения жертвам. В различных эпизодах он использовал в качестве таковых обломок кирпича, подсвечник, керамическую статуэтку, кувалду, принесённую из гаража и т. п. Тут мы видим 100 %-ое совпадение с логикой поступков «Американского Убийцы топором», который, вне всяких сомнений, имел при себе какое-то оружие, но предпочитал действовать именно топором. Последний он находил либо в соседнем домовладении, либо прямо на месте будущего преступления. Ресендес, подобно «Убийце топором» явно отдавал предпочтение «грязному» убийству, т. е. убийству с большим количеством крови, сопровождавшемуся избыточным травмированием жертв и чрезмерной жестокостью;

— Ресендес после убийства проводил долгое время в доме, рассматривая личные вещи хозяев, пробуя приготовленную ими пищу, читая их газеты. Однажды он собрал на кровати детскую железную дорогу, принадлежавшую внуку убитых им людей, а в другой раз — вскрыл и внимательно изучил все детские игрушки, которая убитая им женщина приготовила детям в качестве подарков к Рождеству. Вечный бродяга (а Ресендес убежал от родителей в возрасте 12 лет и всю жизнь провёл в скитаниях по белому свету), он, по всей видимости, в такие минуты отождествлял себя с ребёнком и пытался представить, каково быть обладателем всего этого богатства? Скорее всего, подобное времяпрепровождение пробуждало в нём детские фантазии, которые надолго завладевали его воображением. Преступник, проникавший в дом обычно около полуночи, оставался на месте преступления до утра, т. е. не менее 4–5 часов. Поскольку вид окровавленных трупов разрушал его иллюзии, Ресендес накрывал тела убитых им людей постельными принадлежностями. И в этом элементе постмортального поведения мы также отмечаем полное совпадение с тем, как нередко вёл себя неизвестный массовый убийца в начале XX века;

— Как уже было сказано выше, для «Железнодорожного Убийцы» индивидуальные характеристики жертвы не имели существенного значения — залезая в тёмный дом, он в известной степени действовал наобум, поскольку не знал, с кем там повстречается и повстречается ли вообще. Среди его жертв мы видим и мужчин, и женщин, и совсем юных, и уже в старческом возрасте. Сексуальный мотив не был определяющим в его действиях, однако, если жертва оказывалась сексуально привлекательной, «Железнодорожный Убийца» сначала наносил ей несмертельные ранения с целью запугивания, затем насиловал и только после этого убивал. Именно для запугивания жертвы ему и нужен был нож, который он обычно в дело так и не пускал (либо наносил несколько несмертельных порезов). Тут мы снова можем провести вполне очевидную параллель с тем, как «Убийца топором» вёл себя во время нескольких преступлений [в Виллиске, в Арденвальде и в некоторых иных эпизодах, где среди жертв имелись несовершеннолетние девочки]. Сначала он без колебаний убивал всех, находившихся в доме людей, в т. ч. несовершеннолетних девочек, но после этого обращал внимание на последних как на сексуальный объект. Уже после их умерщвления он осуществлял некие манипуляции, которых мы не видим у прочих жертв — разворачивал тело поперёк кровати, поднимал ночную рубашку, раздвигал ноги, переносил труп на другое место и т. п. Скорее всего, в либидо преступника присутствовали некрофильские тенденции, хотя у нас нет оснований утверждать, будто он осуществлял половые акты с телами несформировавшихся девушек. Возможно, тому виной несовершенство тогдашней криминалистики, а возможно, что преступник и не нуждался в половом акте, удовлетворяя свою половую потребность неким суррогатным способом.

В принципе, можно сказать, что Ресендез очень похож на серийного убийцу, ставшего антигероем этой книги. В обоих случаях перед нами классические убийцы-разрушители, «дестройеры» (от английского «destroyer»), как их весьма точно называют в криминалистической литературе, издаваемой на Западе. Это один из четырёх основных видов серийных преступников, если классифицировать их по мотивам совершения убийства.

Мы не знаем, что случилось с «Американским Убийцей топором» после чудовищной расправы в Виллиске. Мы знаем только, что он исчез и более не давал о себе знать. Может быть, в пьяном подпитии он неудачно спрыгнул или упал с поезда, может быть, его застрелил или забил до смерти охранник железно-дорожной компании, а может быть, его остановила неумолимо разрушавшая тело болезнь. Как бы там ни было, этот человек, приходивший во тьме, во тьме и исчез.

Кто-то сажает сады, строит города, открывает тайны природы и спасает людей в больницах, а кто-то — убивает и в память о себе оставляет лишь историю чудовищных убийств.

Какое же отвратительное наследство!

Примечания

1

Кстати, наличие в 1912 г. телефонной связи с фермой, удалённой от Виллиски почти на 7 км., весьма красноречиво свидетельствует о техническом прогрессе США в начале прошлого века. Не следует упускать из вида то, что и сам городок Виллиска с населением менее 3 тыс. человек являлся глубоким захолустьем в самых дебрях Америки, а тем не менее мы видим в нём и автотранспорт, и хорошие дороги, и отделения банков, и почти сплошную телефонизацию. В общем, напрашиваются разнообразные исторические параллели…

2

Речь идёт о том самом Монмуте за западе Иллинойса, где 30 сентября 1911 г. были зарублены топором во сне Уилльям и Чарити Доусон и их 13-летняя дочь Джорджия. Расстояние от Монмута до Виллиски 310 км. по прямой.

3

Тут необходимо пояснить, что хозяйство Стиллинджеров считалось одним из самых успешных в округе. Впоследствии ряд тяжёлых испытаний — засухи на протяжении нескольких лет и большой пожар, уничтоживший ферму, подорвут материальное благополучие семьи. Великая Депрессия 30-х годов ввергнет её в нищету окончательно и бесповоротно. Сами Стиллинджеры считали, что череда неудач для них началась именно с трагической гибели Лины и Айны. Как бы там ни было, на момент описываемых событий это была одна из уважаемых и зажиточных семей округа Монтгомери

4

Нельзя не отметить, что подобная практика существовала и в царской России, и в СССР. Уже в послевоенное время, т. е. после 1945 г. было законодательно запрещено ездить на крышах пассажирских вагонов и использовать для проезда товарные составы. Сделано это было, якобы, в целях борьбы с хищениями на транспорте, но истинная причина, думается, крылась в желании Советской власти контролировать миграцию населения и всячески препятствовать бегству жителей неблагополучных регионов в города.

5

Дабы не рассуждать много на эту тему, автор рекомендует прочесть замечательную книгу Роберта Хаэра (Robert D. Hare) «Лишённые совести. Пугающий мир психопатов». Её автор, канадский тюремный психолог, проработавший в пенитенциарной системе более 25 лет, написал, пожалуй, лучшую работу о психопатах, их природе и специфике поведения. Эту книгу бессмысленно пересказывать, её должен прочесть всякий, интересующийся криминальной психологией.

6

Причём, уже в 20-х гг. прошлого столетия по этим книгам был снят немой кинофильм, провозвестник будущего жанра кинотриллера, а в последующем — уже в 30-е и 40-е годы — появилась целая серия полнометражных кинофильмов про обаятельного «Блэки». К ним, правда, Джек Бойл уже отношения не имел, поскольку к тому времени умер и его творческий задел эксплуатировали другие люди.

7

Следует понимать, что задачей Большого Жюри является решение вопроса о правомерности выдвижения обвинения против конкретного лица, а не вынесение вердикта о его виновности и уголовной ответственности. Т. е. Большое Жюри не является уголовным судом первой инстанции в привычном нам, жителям России, понимании.

8

Остаётся добавить, что после этой истории Уиллард сделалась изгоем местного общества, жителями Виллиски ей фактически был объявлен бойкот. Она умерла в 1921 г. в полном забвении, никто из горожан — её прежних друзей, подруг и соседей — не явился на её похороны.

9

Если быть совсем точным, то «Блэки» Мэнсфилд являлся отнюдь не единственным подозреваемым в совершении массового убийства в Блю-Айленд. В последней главе мы вернёмся к этой истории и скажем несколько слов о другом кандидаде, намного более перспективным по субъективному мнению автора.

10

Речь идёт о «бертильонаже» — технике идентификации личности человека по уникальному набору большого количества антропометрических параметров и особых примет. Методика была разработана французским криминалистом Альфонсом Бертильоном в конце XIX столетия и в принципе решала поставленную задачу, но была весьма неудобна и затратна ввиду необходимости наличия специального измерительного оборудования и надлежащей подготовки сотрудников полиции, которым предстояло заниматься обмерами задержанных и составлением их личных учётных карт. После появления техники дактилоскопирования, «бертильонаж» быстро уступил свои позиции, хотя разработанные Бертильоном правила составления словесного портрета закрепились в полицейской практике и поныне в обязательном порядке изучаются оперативными сотрудниками правоохранительных органов по всему миру.

11

Впрочем, известно и другое написание и произношение его фамилии — Арийжевский (Areizewski). Вообще же, американским журналистам тяжело приходилось с польскими фамилиями и они перевирали их порой совершенно немыслимым образом. В частности, фамилию того же Мислича они записывали совершенно фантастическими буквосочетаниями и даже называли его Неслесла (Neslesla). Казалось бы, где «Мислич», а где «Неслесла»?

12

Речь идёт об убийстве семьи Хилл — супружеской пары и 2-х детей — описанной в начале V части «Всех грехов мира»

13

Речь идёт о 2-й главе части II настоящей книги. Подробнее см. «Все грехи мира. Книга I», стр. 314—315

14

Так в Северной Америке именуют людей, профессионально занимающихся розыском скрывающихся от Закона лиц, в отношении которых имеются вынесенные судом приговоры или постановления. «Охотники за головами» гоняются за кем угодно, будь то тривиальный алиментщик, безобидный мошенник или даже опасный убийца — главное, чтобы за поимку этого человека была обещана награда.

Content

Все грехи мира
Книга IV
Алексей Ракитин

Часть VI …И длинное-длинное многоточие

5 июня 1912 г.

9 июня 1912 г.

27 сентября 1912 г.

Глава последняя

Примечания