Дарья Златопольская

Настоящее. Диалоги о силе, характере, надежде

Инстаграм программы «Белая студия»: @belaya.studia

© Златопольская Д., 2020

© ООО «Издательство «Эксмо» 2020

* * *

Настоящее – это, с одной стороны, все истинное, а с другой – время, в котором мы находимся в данный момент.

Когда мы полностью соединяемся с текущим моментом, когда во всем мире для нас существует только тот, кто сейчас находится напротив, когда дело, которым мы заняты в данную секунду, занимает нас полностью, – это и есть настоящая жизнь. Но, как чистую ноту, это пребывание в настоящем трудно протянуть долго – и вот мы начинаем фальшивить. Знаете, как иногда гость вечеринки непроизвольно скользит взглядом за плечом собеседника: нет ли на горизонте кого-то поинтереснее? Мы все время скользим взглядом, мыслью. А настоящее этого не терпит – оно заключается в полном присутствии.

Наше сознание порой похоже на монитор компьютера, где открыто слишком много вкладок. Они тормозят работу ума и забирают энергию. Алексей Леонов, первый человек, который вышел в открытый космос, и один из героев этой книги, рассказывал мне, что самое главное при выполнении задач в космосе – действовать осознанно в каждое конкретное мгновение. Начни он анализировать свои перспективы, ему не хватило бы скорости мысли для принятия ежесекундных решений, от которых зависела его жизнь.

Осознать себя в настоящем – одна из главных целей человека и, вероятно, один из самых верных путей к счастью. Мне хочется, чтобы вы соотнесли слова великих людей, которые составляют эту книгу, с собой и поняли их так, как можете понять только вы и только в этот конкретный день. Здесь нет универсальных истин. Все, что вы прочитаете, таково, каким вы его воспримете – в своем настоящем.

«Белая студия» – одна из тех редких программ, в которых очень органично сочетается эрудиция и интерес. Часто программы, которые ведут умные люди, ограничиваются только количеством знаний этих людей, и именно поэтому эти программы представляют лишь узко профессиональный интерес. Дарья Златопольская сумела найти тот язык, ту интонацию и ту форму, когда серьезный интеллектуальный разговор о творчестве становится интересным людям с совершенно разным образовательным цензом. И, наверное, одно из самых главных ее качеств заключается в том, что разговаривая с человеком и обсуждая его творчество или жизнь, она удивляет собеседника своей подготовленностью к этому разговору, и это заставляет того, кто сидит напротив нее, раскрываться самыми неожиданными сторонами своего характера и жизни. Вот почему, как я думаю, «Белая студия» сумела пережить очень много других программ, которые ставили перед собой такие же задачи. И, конечно же, причиной этому – сама личность и дарование автора и ведущей этой программы.

НИКИТА МИХАЛКОВ

1

Родина

Слово «родина» – монументальное и громкое, как сводный духовой оркестр. Лишь прислушавшись, можно разобрать, как в нем тихо звучит «родное». Родина, казалось бы, дается нам при рождении. Но только проделав определенный путь, человек может по-настоящему вернуться к себе, найти свою родину. Как в сказке про Буратино, обнаружить театр за нарисованным на стене родного дома очагом. Режиссер Алексей Балабанов называл это словом «свои». В жизни важно вернуться к своим. «Свои» – это и есть родина.

Помню, в детстве мы учили и читали (с выражением!) перед всем классом стихи, где были такие слова: «Если скажут слово “Родина”, сразу в памяти встает…» Что же встает в памяти, если скажешь слово «родина»? Уверена, ответ на этот вопрос определяет нас как личность. Пушкин и Рахманинов, Тарковский и Гайдай, Данила Багров и Женя Лукашин, Колобок и Иван-дурак. Но еще у каждого есть свой переулок и овраг, запах бабушкиного пирога, мамины духи… Все это наша общая ДНК, наш химический состав. Можно постараться стать европейцем, выучить три языка и отправить детей учиться в Гарвард или Сорбонну. Но по-настоящему человеком мира можно стать только опираясь на принадлежность к родной культуре. Так же, как по-настоящему хорошо говорить на другом языке можно лишь идеально владея собственным.

Чтобы быть кому-то нужным, надо для начала просто быть. Не притворяться парижанином, а быть москвичом, ростовчанином, сибиряком.

Родина – источник огромной силы. Неслучайно богатыри подпитывались сказочной мощью именно от родной земли. Причастность к родине – это единственный способ стать «своим» в глобальном мире. Только имея над головой «небо своего детства», понимаешь, что небо нигде не кончается и не начинается – у него нет границ.

ХУДОЖНИК

ВИКТОР ПИВОВАРОВ:

Я РЕАГИРУЮ НА ЭТОТ ВОЗДУХ

Д. З. Вы на удивление любите и чувствуете Москву. Я сама родилась и выросла в Москве. Но это – своеобразный город. Все, кто вырос в Санкт-Петербурге, его воспевают, не могут без него жить, безумно его любят. А Москва редко кому открывается своей трогательной, очаровательной стороной. Что для вас значит Москва и как вы, любя этот город, смогли без него прожить так много лет?

В. П. Не понимаю как, действительно. Но знаете, я ее увез с собой за пазухой – ту Москву, которую люблю. Прага – прекрасный город, который я очень люблю. Я благодарен ему, что он меня приютил и принял. Но у меня нет ни единого изображения Праги. Ни единого. Я вообще не рисую город. А если это какие-нибудь жанровые сцены или даже, допустим, просто кусочек окна и за ним какой-нибудь домик, – то это всегда Москва.

Поскольку я родился в Замоскворечье, то для меня Москва видится оттуда. Силуэт высотного здания на Котельнической набережной, который я видел каждый день, когда ходил в школу, есть во многих моих картинах, он все время где-то вылезает. Так что это, конечно, моя родина. Я в последние годы редко бываю в Москве, но очень счастлив, когда приезжаю. Я встречаюсь с людьми, которые здесь живут, и они жалуются на то, что Москва уничтожается, сносятся старые дома. Я об этом знаю, я это вижу. Но я реагирую на этот воздух, на этот свет московский. И он все время тот же самый. И я счастлив.

Я приехал и застал три солнечных дня. Это такой божественный свет, такое высокое небо, которого нет ни в одной столице Европы. И моя жена, которая родилась в Праге и любит Европу, это подтвердила. Она говорит, что московское небо очень высокое. Такого неба нет нигде. И вот на эти вещи я реагирую. Это для меня самая драгоценная встреча, потому что это свет и небо моего детства. И я встречаю это снова, и я счастлив.

ТЕЛЕВЕДУЩИЙ, ПРЕЗИДЕНТ МЕЖДУНАРОДНОГО СОЮЗА КВН

АЛЕКСАНДР МАСЛЯКОВ:

ДВОР ОКАЗАЛСЯ ЗНАЧИТЕЛЬНО МЕНЬШЕ

Д. З. На вас, конечно, большое влияние оказало то время, в котором вы родились. Потому что это время военное.

А. М. Да, время было не сказочное. Я родился в эвакуации, отец был на фронте, матушка приехала с семьей своей сестры, беременная мной на четвертом месяце. Дядюшка был направлен из Ленинграда. Он приехал в эвакуацию на Урал, в Свердловск, где я родился. Через какое-то время мы уже переехали в Челябинск, и там оставались до конца войны. Мой двоюродный брат до сих пор живет в Челябинске.

Но детство тем не менее было счастливое. Я был маленький. Фронт для меня тогда еще был далеко и на уровне игрушек. Потом Челябинск кончился, и через какое-то время за нами приехал отец. Как военному человеку ему пришлось с нами сначала жить где-то в Тбилиси, потом в Баку, а через Кавказ дорога лежала в Москву.

И все закончилось Москвой, городом, который я люблю, в котором я прожил всю жизнь. И в этом смысле, я считаю, мне повезло. Так что я не ощущал и не вспоминаю то время как время, когда я был лишен детства и внимания взрослых людей. Все было нормально, все было как всегда.

Но я помню тот дом в Челябинске, в котором мы жили. Где, повторяю, до сих пор, – адрес не изменился, – живет мой двоюродный брат со своей семьей. Я помню эту улицу. Помню этот громадный, как мне казалось, двор, где, видимо, со мной кто-то все-таки гулял, а через какое-то время я сам существовал. Потом, когда я приехал туда в зрелом возрасте, двор оказался значительно меньше. И дом не такой громадный. И пространство как-то сузилось.

ПОЭТ

АЛЕКСАНДР КУШНЕР:

ЛУЧШЕ ГОРОДА Я НЕ ЗНАЮ

А. К. Мне невероятно повезло с местом рождения, потому что это город необыкновенный. Меня не выпускали за границу. Только после крушения советской власти я стал ездить. Я уже был множество раз и в Амстердаме, и в Париже, и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и где угодно. И лучше города я не знаю. Ну, может быть, только Венеция. И мне кажется, что мне удалось о нем что-то сказать.

Д. З. У вас замечательные стихи о Санкт-Петербурге. Даже есть отдельный сборник ваших стихов, вдохновленных этим городом. Но я очень люблю ваши детские стихи про реки. Там настолько проявляется Петербург, который весь в реках, в каналах!

Да, дети это понимают, ценят. Но и взрослые тоже. У меня есть стихотворение «Петербургские реки».

Вижу, вижу спозаранку

Устремленные в Неву

И Обводный, и Фонтанку,

И похожую на склянку

Речку Кронверку во рву.

И каналов без уздечки

Вижу утреннюю прыть,

Их названья на дощечке,

И смертельной Черной речки

Ускользающую нить.

Слышу, слышу вздох неловкий,

Плач по жизни прожитой,

Вижу Екатерингофки

Блики, отблески, подковки

Жирный отсвет нефтяной.

Вижу серого оттенка

Мойку, женщину и зонт,

Крюков, лезущий на стенку,

Пряжку, Карповку, Смоленку,

Стикс, Коцит и Ахеронт.

Потому что город столько пережил. Потому что была блокада. А сколько арестов, казней! В царское время на площадях казнили людей. Но что я считаю своей заслугой? Все-таки я должен сказать: поэты, как правило, видели в городе одну Неву. Мне удалось сказать о других реках.

Впрочем, я не совсем точен, потому что у Ахматовой есть такая строка:[1] «Широких рек сияющие льды» – это она сказала. Все-таки «рек».

Иосиф Бродский невероятно тосковал по этой водности Санкт-Петербурга. И его любовь к Венеции, конечно, тоже связана с тем, что он увидел там какое-то отражение, подобие своего любимого города.

Вы правы, абсолютно точно. Когда я прохожу мимо Мойки или через Фонтанку, я все время вспоминаю то канал Каннареджо[2], то еще что-нибудь. А уж с Невой даже и Большой канал[3] не сравнится, не в смысле красоты, а в смысле широты, мощи. Да, два замечательных города.

ПЕВЕЦ, ИСПОЛНИТЕЛЬ РОМАНСОВ, ПЕДАГОГ

ОЛЕГ ПОГУДИН:

ЭТО ЯЗЫК, НА КОТОРОМ Я ГОВОРЮ

Д. З. Вы рассказывали, что регулярно перечитываете роман «Идиот» своего любимого писателя Федора Михайловича Достоевского. Мне кажется, Достоевский вам близок не только этим произведением, но и вообще всей своей философией.

О. П. Достоевский – религиозный человек и религиозный писатель. Вне этого контекста невозможно обсуждать его философию, невозможно, как бы кто ни хотел. Когда я учился, Достоевского уже преподавали, но всячески пытались избежать этой темы.

Не знаю, почему меня когда-то так пленил Достоевский. «Преступление и наказание» – роман, который мы проходили в средней школе. Из класса его прочли всего два человека. А я прочел его за два дня. Я не спал. Я просто туда ушел. Для меня просто остановился мир. Не самое, мягко говоря, приятное произведение. Но после этого, когда меня спрашивают, чем мне близок Достоевский, я толком не могу ответить. Это как романс. Это язык, на котором я говорю. Это я мог бы написать.

Вы с ним одной крови, да.

И потом, Достоевский – это Петербург. Он родился в Москве, в Петербург попал сильно позже. Потом были годы каторги и ссылки. А затем опять болезни в Петербурге, и все. Но Достоевский – это Петербург.

Дело в том, что это мой город. Я в этом городе вырос. Я бродил по нему ночами и белыми, и не белыми. Я заходил во все дворы. Я и сейчас, хотя редко там бываю, могу провести вас по всем этим дворам с улицы на улицу, если там ворота еще не закрыли.

Если говорить о родине, то для меня родина – в первую очередь русский язык. Уже потом места и прочее. Допустим, моя малая родина Петербург сильно отличается от всей остальной России. Но вот русский язык – это по-настоящему моя родина. Это самое главное богатство. Это то, что я никогда не хотел бы обидеть, задеть, не дай Бог, предать. Это самое драгоценное, что есть у меня, и думаю, что и у нашего отечества.

Вы сказали важную вещь: Петербург – это город, который живет с внутренним обещанием величия, он так построен, он так спроектирован. Эти гигантские соборы, проспекты, дворцы… Но при этом вряд ли вы будете спорить с тем, что судьба этого города трагична. Как судьба человека, который был рожден с огромным талантом и не смог его реализовать, или очень красивой женщины, которая не смогла найти свою судьбу, родить детей. В нем есть какая-то недовоплощенность судьбы.

Недовоплощенность судьбы – это очень красиво и здорово. Хотя Петербург и родил великих детей, хотя Золотой и Серебряный века русской литературы – это Петербург. Я бы это скорее сравнил с человеком, рожденным царствовать, но отодвинутым от царствования.

Это поразительная вещь: Петербург ведь фактически много раз был приговорен к финалу своего существования. Собственно, его население сменилось после Гражданской войны, после Великой Отечественной войны. Сменилось практически полностью. Почти не осталось петербуржцев, которые могли бы сказать: «Я в третьем, в пятом поколении петербуржец». Но все вновь прибывшие и поселившиеся там, пожившие там, стали петербуржцами. Это фантастика. Это какой-то код, Genius Loci[4], я не знаю, как это определить. Он сформировал, и снова и снова формирует, продолжает формировать петербуржцев. Этот город совершенно фантастический.

Он трудный. Я там родился, вырос и прожил большую часть жизни. Я там состоялся. Но в последние десять лет, уехав из Петербурга, я впервые понимаю, что я хоть чуть-чуть здоровый человек. Я возвращаюсь домой, и через несколько дней опять появляются все эти проблемы, сложности, с которыми я с детства борюсь. Я продираюсь сквозь них, они опять возвращаются.

Это парадокс. Я не могу без Петербурга совершенно никак. Мне нужно туда возвращаться. Там я прописан, плачу налоги, все, что угодно. Это все там, в Петербурге, остается. Я делаю это специально – держу себя там. Потому что я без этого города не могу. Но физически мне жить там очень трудно.

Петербург наполнен противоречиями. Это ускользающая красота. Она вроде бы фундаментальна: гранитные набережные, Александрийский столп один чего стоит, он на своей массе стоит, этот гигантский монумент. Крепко, мощно. Нева огромная.

И в то же время климат, который разъедает эти камни, в котором мрамор не может стоять. Летом открывают скульптуры в Летнем саду, а на зиму их убирают, потому что иначе они разрушатся. Это колоссальная воля Петра, заставившего привезти из Италии мраморные статуи и поставить: «будет здесь Италия».

Это место, к которому всегда так или иначе стремились и будут стремиться. Шлиссельбург, крепость-орешек у истока Невы из Ладожского озера, переводится как «Ключ-город» а на самом деле Петербург – это город-ключ. Это одна из его разгадок. Он открывает и закрывает окно в Европу и в то же время окно в Россию.

Это фантастическая вещь: абсолютно европейская форма, абсолютно русское содержание. А что такое русское содержание? Это прежде всего правда и милость. Мы не можем, как великие цивилизованные нации, – которые я уважаю и люблю, и пользуюсь тем, что они нам подарили, – просто ради идеи взять и поубивать каких-нибудь индейцев или, не дай бог, как сейчас, сирийцев. Это вне нашего сознания. Мы можем быть отвратительными, можем быть грубыми, можем быть жестокими. Но идеи, что кого-то можно взять и убрать с этой Земли, у нас в принципе нет.

Это и в Петербурге так: хотя иногда он и выглядит как каменный или железный западный город, но он пропитан вот этим… Достоевский в этом, понимаете? Это маета сердца, которое не может быть жестоким.

Вы удивительно сейчас сформулировали: абсолютно европейская форма и совершенно русское содержание. То есть насколько комфортно русскому содержанию в Москве или в Орле, настолько ему приходится сталкиваться с самим собой в Петербурге.

Это столкновение, может быть, и есть предмет всего этого петербуржского художественного исследования. «Маленький человек» в Москве не ощущает себя маленьким. Он абсолютно растворен в том, что Москва собой представляет. В ней есть любые возможности: быть маленьким, большим, талантливым или нет, умным или не очень.

Москва гораздо более здоровый город, это правда.

Интересен еще такой момент. Вас называют «серебряным голосом». И есть Серебряный век с его поэтами. И это не менее почетно, чем Золотой век или вообще золото. Мне кажется, что в Петербурге есть эта «серебряность», притом что там золота тоже достаточно в архитектуре.

Едва ли не больше, чем в Москве.

И тем не менее Москва – «златоглавая», вся невероятно избыточная.

Москва златоглавая – это абсолютно точное определение. И восходящее к идее Третьего Рима, если говорить об истории и философии. Москва – сложный, но могучий город. Она действительно златоглавая, вопросов нет. А Петербург – серебряный, вы абсолютно правы. Это северный город, белые ночи, частый иней, висящий дождь. Нева свинцовая…

Да, она как амальгама.

Когда в Петербурге выглядывает солнце, город становится невероятно прекрасным. И то, что эти мгновения или часы коротки, делает их совершенно бесценными. Он тут же превращается в Италию, тут же! Это не только красота – это радость. Но вообще, конечно, город сумрачный, хоть и красиво сумрачный. И серебро – абсолютно точное его определение.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МАЛОГО ТЕАТРА РОССИИ

ЮРИЙ СОЛОМИН:

КАЖДЫЙ ГОТОВ БЫЛ НА АМБРАЗУРУ

Д. З. Почему, как вам кажется, сегодня положительный герой менее востребован, чем в то время, когда вы росли, взрослели и начинали работать?

Ю. С. 1943 год, школа, Дом пионеров. Тогда война была. Мы все хотели побежать на фронт. Тогда воспитывался герой. Мне было восемь или девять лет, я ходил по городу, перевязывал руку каким-то бинтом, как будто я раненый. Все смотрели на меня и, наверное, думали: «Такой маленький, а уже воевал».

Вы так делали?

Ну, вырос-то не идиотом все-таки. Вот такие зародыши воспитания были тогда. Да, было трудно. Но если бы этого не было, неизвестно, кто бы еще победил. Сейчас раскрывают тайны, как были уничтожены аэродромы на границе, на которых стояли самолеты. Нападение было неожиданное. Мы с раскрытым сердцем и объятиями все пошли в отпуск. Вот тут нас и прихватили. Но зато потом собрались, взяли дубину и вперед. Надели валенки, полушубки и отстояли Москву.

И вилы взяли. И пошли против танков. Это правда.

Я все время говорю: им Бог помог. В ноябре и в декабре. Какие морозы были под Москвой! И приехала из Сибири дивизия. Обуты, одеты. Ничего им не было страшно. Вот это был самый главный перелом. Вот что было тогда.

Был такой фильм «Рядовой Александр Матросов» [5] – про то, как молодой парень прикрыл амбразуру. И мы же все ходили, смотрели. Как мы плакали все! И каждый готов был тоже кинуться на амбразуру. Я сейчас говорю наивные вещи. Но меня поймут люди, которым за 50.

ФРАНЦУЗСКИЙ СКРИПАЧ, ДИРИЖЕР, КОМПОЗИТОР КИНО

ВЛАДИМИР КОСМА:

ОТРАЗИТЬ СОБСТВЕННУЮ ДУШУ

Д. З. Что нужно для того, чтобы сочинить песню о любви, которая стала бы мировым хитом?

В. К. Никаких методов не существует. В консерватории не учат, как написать хит. Учат технике сочинения, но научить успеху нельзя – это из области чуда. Это называется вдохновением, Божьим даром, который нисходит с небес.

Пожалуй, чтобы получился хит, нужно суметь одновременно удивить чем-то новым, оставаясь в рамках чего-то ранее слышанного, привычного для восприятия.

В любом случае мелодия – это отражение души композитора. У каждого своя душа, и ее никак не изменишь. Поэтому любой автор индивидуален, как и то, что он создает. Отсюда и разнообразие нашего творчества. Чтобы сделать что-то особенное, надо суметь выразить собственную правду, отразить собственную душу.

Но иногда представляется трудным выразить собственную правду, поскольку для начала ее нужно найти. На нас ведь многое влияет, и найти свой собственный путь в творчестве нелегко.

Да, конечно. Я столкнулся с этой проблемой, поскольку был эмигрантом. Я покинул родину, оставив там культуру эпохи, длившейся с 1940 по 1962 год. Я, как все, был пионером, маршировал с отрядом по улицам. Мы очень любили русских, потому что они освободили нас от фашизма. Мы ведь были оккупированы нацистами, и, когда пришли русские, они принесли нам не только свободу, но и русскую культуру. Мы увидели Давида Ойстраха, Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича, восхищались их талантами.

Покинув Румынию, я приехал на Запад, неся в себе русскую культуру. Но в западном мире нужно было копировать американскую, англосаксонскую музыку. А это шло вразрез с традициями, сформировавшими меня. Например, мне нравится джаз, когда я открыл его для себя, он тоже повлиял на мою музыку. Но мне было всегда важно сохранить свои корни и все, чему я научился в юности, быть честным и искренним с самим собой, не изменять себя из корыстных побуждений и даже на Западе идти собственным путем.

ВЕДУЩИЙ ФОТОГРАФ МИРОВОЙ МОДЫ

ПАТРИК ДЕМАРШЕЛЬЕ:

ГЛАЗА – ВАША ПЕРВАЯ КАМЕРА

Д. З. Вы провели детство в Гавре, портовом город в Нормандии, на севере Франции. Море, морские путешествия увлекали вас, когда вы были мальчишкой?

П. Д. Да, нормандцы живут в очень тесной связи с природой, с морем. Нам, мальчишкам, было все интересно: эти волны, приливы и отливы, чайки, штормовая погода, и вдруг яркое солнце, рыбаки… Я смотрел на все это широко открытыми глазами. Вообще, если вы в душе фотограф, то глаза – ваша первая камера. Вы смотрите на все вокруг через объектив своих глаз, и все выглядит необыкновенным и завораживает: природа, волнорезы, океан. Вы видите удивительные кадры повсюду.

Для меня так было всегда. Совсем не обязательно нужна камера, чтобы получить удовольствие от кадра. Я и сегодня смотрю на все вокруг таким взглядом: словно через объектив.

Значит, вы стали фотографом еще до того, как получили первый фотоаппарат «Кодак» на свое 17-летие?

Я и не знал ничего о фотографии, но, к счастью, отчим подарил мне камеру «Кодак Истмен» на день рождения. Я начал снимать и с тех пор не останавливаюсь.

Марсель Пруст написал свой знаменитый цикл романов «В поисках утраченного времени» именно в Нормандии. Помните, у него в романе был кекс Мадлен, который называют теперь пирожным Пруста? Это особенный кекс, который пекут в Нормандии, и его вкус напоминал Прусту детство. В вашей жизни есть что-то, что вызывает такие яркие воспоминания, что вы могли бы назвать его своим пирожным Пруста?

Знаете, художник Клод Моне тоже творил в моих родных местах. Когда я смотрю на его картину «Терраса в Сент-Адрессе», я как будто чувствую запахи своего детства. Сейчас я живу в Нью-Йорке, а она хранится в нью-йоркском музее «Метрополитен», так что я всегда могу совершить путешествие в детство.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР

АНТОНИО БАНДЕРАС:

Я ГОВОРИЛ НА РОДНОМ ЯЗЫКЕ ГРОМКО

Д. З. Я знаю, что в юности вы любили книгу «Дон Кихот», и в мультфильме «Джастин и рыцари доблести»[6], который вы спродюсировали, я вижу много общего между двумя персонажами. Джастин – современное воплощение Дон Кихота. Когда вы читали, собственно, «Дон Кихота» Мигеля де Сервантеса, вам именно это понравилось в книге?

А. Б. Да, для меня «Дон Кихот» – это квинтэссенция романтизма. Единственная разница между Джастином и Дон Кихотом в том, что последнего принято считать безумцем, а Джастина – нет. Он следует за реальной мечтой, хотя иногда она и кажется фантастической.

История Дон Кихота – в некотором смысле история моей родины. Я думаю, что Испания – очень романтическая страна с заоблачными мечтами. Несмотря на то, что на нашу долю выпало много страданий, у людей все еще осталось стремление к идеалу, желание ему соответствовать. Какая-то часть мозга или просто генетический код заставляет испанцев гнаться за мечтой. Она, может быть, и нереальная, но мы следуем за ней, несмотря ни на что.

Например, моя история развивалась по абсолютно сумасшедшему сюжету. Разве мог я предположить в 15 или 16 лет, что в итоге буду жить в Лос-Анджелесе? Поэтому я верю, что мечты сбываются, и, думаю, Джастин тоже верит. Он следует за своей мечтой, несмотря на препятствия: он их просто преодолевает.

Очень сложно определить разницу между безумцем и мечтателем. Вы только что упомянули, что Дон Кихот скорее безумен, а на мой взгляд, он восхитительный мечтатель. По-моему, быть безумным в своих мечтах не всегда плохо. Некоторые родители пытаются огородить свое чадо от погони за мечтой. Они боятся, что дети могут пострадать, и пытаются уберечь их от этого. Но как отыскать путь к своей мечте, если всего бояться?

Здесь стоит вспомнить о Санчо Панса. Я думаю, Дон Кихот и Санчо – две стороны одной личности. Один мечтатель, второй – прагматик и старается вернуть Дон Кихота на землю, говоря: «Сеньор, этого делать нельзя, это невозможно». А тот грезит, и не только о великанах посреди полей в Испании, но и о женщине, которой, возможно, даже не существует. Это мечты о поворотном моменте жизни, о том, что где-то должен быть идеал женщины, понимаете?

Мы все мечтаем: и взрослые, и малыши. Дети – это вообще маленькие Дон Кихоты, а родители – это такие Санчо, которые уже сталкивались с суровой реальностью и понимают, что не все мечты осуществимы. Когда мы вырастаем, внутри нас накапливается груз, который нас заземляет. Мы начинаем изнутри немного умирать.

Прелесть Дон Кихота в том, что он – старый человек, сохранивший умение мечтать по-детски, слепо верящий в то, что все возможно. И это прекрасно. Зависимость, привязанность к вещам и концепциям не позволяет нам мечтать. Я читал книгу одного испанского философа, который говорил: чтобы быть свободным, нужно не иметь зависимостей. Человек, ничего не желающий, неуязвим. Когда вы отказываетесь от связей, вы становитесь недосягаемы, вы делаете все, что захотите. Но если у вас появляются привязанности, – а жизнь дает их вам в избытке: деньги, люди, вещи, – вы теряете свободу.

Мне очень нравится, что испанское происхождение вы сделали в Голливуде своей отличительной чертой. И при этом вы не играете одних только испанских любовников. Это в Голливуде можно считать достижением. Когда кто-то приезжает туда и не владеет английским как родным, это считается огромным недостатком. Но вы превратили этот минус в свой главный плюс. Как превращать свои отличия в положительные особенности?

Когда я впервые приехал в США 23 года назад, я действительно чувствовал некий… комплекс неполноценности. Это, конечно, слишком сильное выражение, но определенно существовало предубеждение по отношению к испанцам. Их считали принадлежащими к другой категории людей, особенно в Голливуде. Мне говорили: если захочешь остаться, будешь играть только злодеев и наркодилеров.

Но я сумел сохранить гордость за свое происхождение. Я не собирался говорить по-испански тише из-за того, что люди причисляли испанцев к более низкой касте. Я говорил на моем родном языке громко, потому что горжусь им. Испания – древняя страна с богатой историей, подарившая миру множество великих художников. Так зачем мне скрываться?

Но понемногу предубеждение против испанцев стало проходить. Когда я снимался в фильме «Зорро», «плохим парнем» был блондин с голубыми глазами, капитан Лав. А положительным героем стал парень с сильным испанским акцентом. Безусловно, очень важно, что Америка – и Голливуд в частности – пошли на это. Почему? Потому что это важно для нового поколения. Дети, даже если они очень маленькие, могут посмотреть фильм и сказать: «Это обычное дело. Он хороший парень, у него есть акцент, но это же нормально!»

Все остается в головах у детей и записывается на их внутренние жесткие диски. Я, например, до сих пор помню свои впечатления от любимых мультфильмов, вроде «Питера Пэна». Перед глазами встает этот момент, когда главный герой летит над Лондоном и забирает детей в страну Нетландию, – я был в восторге. И теперь, когда я нахожусь по другую сторону экрана, у меня есть подобная ответственность. Возможность рассказывать подобные истории другим детям делает меня счастливым.

ХУДОЖНИК

ЭРИК БУЛАТОВ:

НАМ ИСКУССТВО НУЖНО, ЧТОБЫ ПРОЖИТЬ

Д. З. У вас есть очень интересные работы о том, что объединяет таких совершенно разных художников, как Казимир Малевич и Исаак Левитан. Вы говорите, что русская живопись, как и русская литература, не цель, а средство: средство уйти от боли. В это ваше понимание вписывается кто-то из нынешнего поколения художников?

Э. Б. Тут все зависит даже не от художников, а от зрителей – от заказчика, что ли. Как ни странно, это так. Потому что здесь очень важно, что есть национальное сознание и национальный характер отношения к искусству. Национальные характеры потребности в искусстве – скажем, французский и русский – совершенно разные.

Французское искусство закрытое в принципе. Оно вообще от зрителя не зависит. Искусство как бы демонстрирует свою красоту, свою самостоятельность. Оно доказало, что имеет право на самостоятельное существование. А вы – как хотите; если не нравится, проходите мимо. Вы много потеряете, но это уж ваше дело.

Искусство как таковое во Франции нужно именно для того, чтобы украсить жизнь. А у нас искусство нужно, чтобы прожить. Отсюда и соответствующее отношение к искусству. И эту потребность художник должен удовлетворять.

Это очень важно. И причину надо искать не столько в художниках, сколько в отношении к искусству в обществе. Я с этим сам лично сталкивался и сталкиваюсь.

Могу даже рассказать любопытную историю, которая со мной произошла прошлым летом. Я был в гостях за городом и пошел по лесу бродить: прошел деревню и пришел к маленькому старенькому мостику в лесу. А я обожаю эти мостики – как на моей с детства любимой картине «Мостик. Саввинская слобода» Левитана.

Я достаю блокнот и начинаю рисовать этот мостик. У меня дорожный блокнотик, я всегда в нем рисую. И тут у меня за спиной начинает стучать топор. А неподалеку на дорожке был завал: ивовые ветки какие-то, палки. Я понимаю, что, значит, уже расчищают.

Слышу – оттуда мужик кричит. Я не реагирую. Потом понимаю, что он мне кричит. И крик постепенно становится все более агрессивным: сплошной мат, такой серьезный. В конце концов я понимаю, что надо как-то реагировать. Делать вид, что не слышишь, глупо. Но реагировать надо по возможности спокойно. Он кричит: «Иди сюда, трам-там-там!» А я говорю, что занят, работаю: «Если вам надо, идите сами сюда».

«А что ты там делаешь?» – «Рисую». И вдруг пауза. И он совершенно другим голосом говорит: «Вы рисуете? А вы что, художник?» Я говорю: «Да, художник». – «Ну вы меня извините. Я выпил. Вы, пожалуйста, на меня не обижайтесь…» Потом мы с ним даже разговорились очень мило.

Я просто хочу сказать: где бы это могло быть, кроме как в России? Нет, я думаю, нигде. Если бы мне рассказали, что кто-то такое слышал или видел, я бы не поверил. Но это было со мной.

У нас же даже выражение есть – «святое искусство».

Вот, это об этом оно и есть. Вроде бы пошлые слова, а вот как получается.

ХУДОЖНИК, СКУЛЬПТОР

МИХАИЛ ШЕМЯКИН:

ПРИРОДА РУССКОГО БЫТИЯ

Д. З. Сейчас вы делаете две большие работы, «Русские загадки» и «Русские говоры». У меня, кстати, возник вопрос: почему, как вам кажется, в русском языке так много синонимов слова «растяпа»? У вас, кажется, шесть или семь разных картинок на эту тему.

М. Ш. Ну, не только на эту тему. Вот, например, слово «украсть» – на сегодняшний день я уже собрал около 300 синонимов: слямзить, тяпануть… Смешнейшие слова. Ну, и растяпа: видно, все это наблюдалось в природе русского бытия. Понимаете, я ведь ищу смешные слова. Это для того, чтобы привлечь внимание ребенка. В основном задача сводится к тому, чтобы через иллюстративный материал попытаться заинтересовать ребенка и сделать так, чтобы он запомнил эти слова. Пусть они будут дразнилками, пусть они будут его смешить или смешить его друзей, когда он будет их повторять.

Это два проекта. Один проект – это «Говоры», о которых мы сейчас говорим. Моя задача в данной программе – через интересный образ заставить ребенка присмотреться к слову. Мы знаем слова «растяпа», «разиня», еще пять-десять синонимов – и все. А слов на эту тему на сегодняшний день, наверное, свыше двухсот. И они все смешные, все потешные. Человек может выбирать.

Жвака! Вот видите, я запомнила.

Да. Жвака. Оберюхтя. Ведь русский народ необычайно музыкален. Мы должны бороться за сохранность русского языка. Первый, кто делал это, был Гоголь, который собрал в небольшом словаре уникальные слова малороссов. Смешные тоже, забавные. А Александр Солженицын с 1947 года занимался изучением словаря Даля и других словарей, связанных с говорами. Незадолго до своего ухода он издал словарь редких слов, которые могут снова войти в употребление. А я делаю новый ход: у меня всюду рисунки. Это похоже на то, как мы учили азбуку и буквы.

Это и есть своего рода азбука. То, что вы делаете, что я видела на выставке, действительно похоже на классическую азбуку.

Совершенно верно. Это то, чем я и занимаюсь. Это один проект. Второй проект тоже связан с русским языком, потому что в моих загадках, как вы обратили внимание, очень много странных слов. Эти загадки из книги Садовникова[7]. Ее первый тираж был напечатан в 1875 году, а я работаю по книге 1911 года. Это был гениальный человек, который объездил всю Россию, собрал все загадки, связанные с бытом человека, с его обрядами. Ведь русский лубок, эти народные картинки, считались чем-то не заслуживающим внимания. Сегодня все уже поняли, что это были шедевры, и мы их изучаем. То же самое, наверное, происходило с языком.

Я хотел показать не только уникальность языка, а уникальность мышления. Потому что этот так называемый русский мужик обладал уникальным мышлением, феноменальным взглядом на природу.

Парадоксальным.

Парадоксальным, именно! Притом что вся его жизнь и его выживание было связано с жесткой, суровой реальностью бытия. Все эти заботы: встать в четыре часа утра – в этот момент лучшее молоко для того, чтобы получить сметану. Затем смотреть на небо, чтобы узнать, когда можно пахать, сеять и все прочее.

И эта суровая реальность в сказках, в загадках, в частушках и нескладушках вдруг выдавала существо, обладающее уникальным взглядом.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ

ВЛАДИМИР ХОТИНЕНКО:

ДЕЛО В НЕРАЗГАДАННОСТИ

Д. З. В русских сказках нередко встречается выражение: «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Вы называли это проявлением сюрреализма в русских сказках.

В. Х. Это не единственное проявление. «Колобок» – абсолютно сюрреалистическая история. «Курочка Ряба» – тоже. Недаром Андрон Кончаловский снимал об этом фильм. И таких историй в русских сказках много.

Но ведь «Принеси то – не знаю что» – это, по большому счету, определение того, зачем мы все здесь.

Это наша сущность. Это наша национальная идея, если хотите.

Это поиск смысла жизни. Мы знаем, что нам необходимо что-то и нужно пойти куда-то, но что и куда – не знаем.

Да, да. В этом же мудрость необычайная! Сюрреализм – это, в конце концов, форма. А в этом мудрость. В этом выражении смысл жизни. Вы понимаете, дело как раз в неразгаданности. Ведь мало кто доживал до конца дней и говорил: «Я все понял». И даже если кто-то и говорил, это было его личное дело. Это абсолютно не означало, что он понял.

ДРАМАТУРГ, РЕЖИССЕР

ИВАН ВЫРЫПАЕВ:

НЕЛЬЗЯ ОТРЕЗАТЬ ПУПОВИНУ

Д. З. Вы говорите о том, как важно «отпустить» те вещи, которые мешают жить, мешают принимать мир таким, какой он есть. Это вообще, мне кажется, важная тема вашего творчества.

И. В. Я вообще думаю, что расслабление – это единственное, что мы должны делать. Это тотальное напряжение – оно в мышцах, в энергии, но еще оно и очень глубоко ментально. По-моему, самая большая проблема нашей страны – это страшный зажим. Мы невероятно зажаты ментально.

Я живу в Европе, в Польше, и часто бываю в европейских городах. И я вижу, что среднестатистический европеец намного расслабленней, чем среднестатистический русский. Удивительно, как мы не замечаем, насколько мы агрессивно выглядим. Я говорю потому, что я по себе это знаю. У меня так до сих пор. Я сажусь в польское такси – и сам не знаю, откуда берутся эти ноты, которыми я говорю, как ехать. Так там никто не говорит – я автоматически ему приказываю. Мы здесь так привыкли, мы все время друг от друга чего-то требуем, все время в конфликте находимся.

С другой стороны, Иван, насколько я понимаю, вам все-таки чего-то в Польше не хватает. Несмотря на то что вы востребованы и признаны в Европе, вы возвращаетесь сейчас в Россию, чтобы возглавить здесь театр[8]. Вам важно ваши тексты, ваши фильмы представлять именно российской аудитории. Почему художнику необходимо победить эту зажатость?

Во-первых, в войне с зажимом ты уже проиграл. Сам по себе факт, что ты хочешь что-то изменить, – это уже сильный зажим. Наверное, нужен вектор движения в другую сторону. Он в отпускании, а не хватании. А Россия – потому что я носитель русского языка. Я – русский писатель, я пишу по-русски. И я носитель русской ментальности и русской культуры.

Для меня это, во-первых, естественно. А, во-вторых, наверное, и необходимо. Потому что, если я разорву связь с этой энергией, которая здесь пребывает, из которой я состою, то мне трудно будет найти какую-то другую энергию. Нельзя отрезать пуповину.

А то, что мы работаем на Западе, это очень хорошо. Потому что мы как бы на разведку туда выезжаем. Мы там смотрим, как вообще что бывает. И я не хочу, чтобы моя страна была похожа на какую-нибудь западную страну. Я вообще думаю, это прекрасно, что в мире есть разное.

АКТЕР, ПЕВЕЦ, МУЗЫКАНТ

ИГОРЬ СКЛЯР:

Я НЕ ЗНАЮ, У КОГО-ТО ЕСТЬ ЛУЧШЕ?

Д. З. В фильме «Год Собаки» вы поете «блатные песни» и делаете это очень здорово, потому что блатную песню спеть сложно, особенно если ты не сидел в тюрьме сам. Нужно проникнуть в суть, что такое вообще блатная песня, что в ней такое содержится, почему она так важна для людей, живущих в России, даже для тех, кто не имеет отношения к криминалу.

И. С. А это откуда-то издалека вытаскивать не надо. Это уже в нас есть. В истории России всегда одна половина сидела, другая охраняла. У нас с этим очень много связано. Как нет семьи, в которой кто-то не погиб во время войны, так практически нет семьи, в которой кто-то где-то когда-то не сидел. Это в крови, это в народе. Так же, как шум моря или свист ветра в горах.

Я помню людей, – иногда безногих, – с гармошками, которые у меня во дворе, где я вырос, пели страшно жалостливые песни про соловьев, про вздохи под окном: «А она не дождалась», и так далее, и так далее. Это нормально для нашей жизни, ничего в этом удивительного нет. «Ой, надо же, сидел?! Ужас какой!» – «Да, сидел». Причем это могло коснуться любого. Когда, за что? Ни за что. Милиционера обозвал.

Мы еще студентами ездили по зонам. Правда, выступали не перед заключенными, а перед охраной. Там столько невероятных историй, которые рассказывают и сидящие, и охраняющие, что вдруг понимаешь – это история страны. Вот такая история. Я не знаю, у кого-то есть лучше? Ну, похвастайтесь, если кто-то может.

АКТЕР

ЛЕОНИД КУРАВЛЕВ:

В РУССКОЙ ДУШЕ ЖИВЕТ ЖАЛОСТЬ

Д. З. У вас было три знаменитых роли воров: это Жорж Милославский в картине Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию», Копченый у Говорухина…

Л. К. И Шура Балаганов в «Золотом теленке».

Да. И все они, несмотря на то, что воришки, вызывают невероятную симпатию. Почему это, как вам кажется? Для русского человека воровство не является таким уж сильным грехом и преградой на пути к сердцам людей?

Вы уже сказали, Даша: дело в том, что в русской душе живет жалость. К людям поскользнувшимся, упавшим, раздавленным русский народ сразу приходит на помощь, жалеет. Это великое чувство русского народа – жалеть. Это желание снова возродить человека. Вот как Афоня[9]: его пожалели, вернули ему Дашу.

Катю!

Ой, какая прекрасная оговорка!

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР

АНДРЕЙ КОНЧАЛОВСКИЙ:

НЕ ХВАТАЕТ ЖЕЛАНИЯ ЖЕЛАТЬ

Д. З. Вы сказали, что вас самого удивило, как сложилась картина «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына»[10]. А изменилось ли благодаря этому фильму ваше отношение к так называемому крестьянскому сознанию, о котором вы много говорите, ни в коей мере себя с крестьянством не ассоциируя, а, напротив, достаточно жестко его клеймя?

А. К. Можно себя ассоциировать и при этом клеймить. Маму же родную можно ругать. И родственников близких можно.

Безусловно.

Если говорить о том, почему картина получилась такой, – начнем с того, что я этих людей прекрасно знаю. Я их знал и до того. Я их знаю, как себя. Всех. Потому что, во-первых, я – русский. Во-вторых, я уже снимал картину[11] в русской деревне 50 лет назад, и ее обитатели с тех пор мало изменились. Единственное, что изменилось с тех пор, – советского колхоза больше нет. И многие мужики «зашились». Это новое поветрие.

То есть меньше пьют, вы хотите сказать?

Нет. Те, кто пьют, – пьют. А те, кто не пьют, – не пьют. Действительно «зашиваются».

С другой стороны, сегодняшняя деревня находится в упадке, потому что нет колхоза. Последней собирательной силой был колхоз. С тех пор, как людям сказали: «Делайте, что хотите», – они не знают, что делать. 50 лет назад ушло последнее поколение людей, которое смотрело, откуда ветер дует, думало: на Ивана Купала надо делать это, на Илью Пророка то; знало, когда сеять, когда жать. Это знание ушло из людей, которые живут на земле. И они уже не знают, что делать с этой землей. И они стали ее продавать.

Люди в деревне не становятся ни хуже, ни лучше. Они просто живут в таких обстоятельствах. Сила этих людей в том, что они могут жить в любых обстоятельствах. И, собственно, об этом я делал картину: о том, что они могут жить в любых обстоятельствах и сохранять человеческое во всех своих проявлениях. И в хороших, и в плохих.

Я бы мог роман написать про отношения между родственниками, которые существуют в деревне. Там все друг друга знают помногу десятков лет. А поскольку там нет анонимности, то нет и преступности. Она появляется, когда крестьянин попадает в город, и там все можно, что хочешь. А в любой деревне все знают, кто тать[12], кто гулящая женщина. Все избы открыты. И общественное мнение навязывает определенное поведение.

Вы знаете, что поразило многих критиков? Кажется, что такая картина должна производить впечатление «так жить нельзя». Но, когда смотришь фильм, понимаешь, что между летящей ракетой и жизнью этих людей нет глобального противоречия: они просто живут в разное время.

В разное время, в разных измерениях. И это очень типично для России в силу того, что в русском государстве у власти и народа очень мало связей. И если государство не старается втащить народ в настоящую общественную деятельность, то народ отлынивает.

Как устроены отношения между государством и крестьянином? Крестьянин говорит: «Ты меня не трогай и не вмешивайся в мое». А государство делает свое и говорит: «А ты не вмешивайся в мое». И это до сих пор существует.

Но для того, чтобы вернуть людей на землю, нужна инициатива. А этой инициативы у нас всегда было маловато. Антон Павлович Чехов говорил: «Если вы спросите, что нужно русскому человеку, я скажу: русскому человеку не хватает желания желать». Вот: «желания желать».

РЕЖИССЕР

ПЕТЕР ШТАЙН:

КАК НЕМЦЫ, ТОЛЬКО В ПЯТЬ РАЗ БОЛЬШЕ

Д. З. Ютта Лампе, одна из величайших актрис не только Германии, но и всего мира, с которой вы работали в берлинском театре Шаубюне, как-то сказала, что она открыла себя как актрису благодаря вам. Она говорила, что вы обсуждали с ней не только спектакль, но говорили о ней самой, о ее жизни.

П. Ш. Обо всем. Но это не столько моя заслуга – это заслуга этого уникального института под названием Шаубюне[13], который мы все вместе основали в 1970 году. Это был коллективный театр с самоуправлением, возможно, единственный подобный театр за всю историю театрального искусства: все могли голосовать по всем вопросам – от финансов до организации кондиционирования. И это были дискуссии всех 44 человек, всех 44 художников, которые были единым целым: актеры, работники сцены, костюмеры, ассистенты, режиссеры, музыканты и так далее.

Это был общий процесс обучения, и именно об этом Ютта говорит. Мы выросли вместе, потому что мы все были очень молоды, мы вместе узнали, что такое театр.

Она также сказала, что вы поехали в Россию перед тем, как начать работу над «Дачниками»[14] Максима Горького. По ее словам, это было потрясающее путешествие, которое помогло ей лучше понять Россию. А вы можете сказать, что в какой-то момент поняли, что такое русская душа? И чем она отличается от немецкой?

Безусловно, в русских есть что-то такое, что невозможно объяснить, – что-то метафизическое. Но русская душа не так уж сильно отличается от любой другой души. Я всегда говорю, что русские такие же, как немцы, только в пять раз больше. Русские эмоциональны, но в пять раз больше, чем немцы. У немцев есть сентиментализм, чувственность, у русских – сентиментальность, чувствительность. Именно эта эмоциональная сторона русских так важна для меня как для человека театра.

Есть еще одна вещь, которая мне нравится в поведении русских, и это не душа. Русские способны говорить важные слова. Они могут совершенно естественно оперировать глобальными понятиями. Конечно, такие размышления присутствуют в любых культурах. Но русские могут рассуждать об этом абсолютно органично. А для человечества в целом очень важно иногда слышать подобные вещи – о жизни человека вообще и том, что нам всем делать.

Разница между величием устремлений и неспособностью следовать этому в повседневной жизни – это то, что очень отчетливо присутствует даже у обычных русских людей. Можно сказать, что такое разделение опасно, потому что, с одной стороны, есть полет воображения, высокие чувства, а с другой стороны, вы осознанно делаете прямо противоположное. В этом трагедия русских. Это относится ко всем народам, но у русских это встречается чаще, чем у других.

Действительно, когда я читаю Достоевского, мне всегда кажется, что одна из проблем нас, русских людей, состоит в том, что в нас невероятная гордость сочетается с неуверенностью, сомнением в себе. Достоевский это очень точно чувствовал.

И это ваше ощущение неуверенности очень заметно. Это контраст, который делает жизнь такой непростой.

РЕЖИССЕР, АКТЕР, ПРОДЮСЕР, ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

СТАНИСЛАВ ГОВОРУХИН (1936–2018):

ТАМ ВОЗДУХ ЧИЩЕ

Д. З. Почему русскому характеру так свойственно противопоставление народа и интеллигенции? Это ведь началось не сегодня и не в советское время, об этом и Чехов писал, и Бродский.

С. Г. Кажется, что интеллигенция в России приносила народу только беды. Ну, боролась, скажем, за отмену крепостного права. Отменили крепостное право. Помните, как эту отмену называл Фирс?[15]

Да, беда.

Именно! Беда. Стало хуже. Интеллигенция устроила Февральскую революцию[16], которая и погубила Россию.

А вы сами разве к интеллигенции не относитесь?

Я никогда не думал об этом. Да, наверное, отношусь. Кто-то меня относит, кто-то нет. Сам не хотел бы относиться. Но придется. Вспомните, например, Шукшина. Он вроде бы и был интеллигентом, но в своих произведениях к интеллигенции относился гораздо хуже, чем к представителям народа.

Конечно. Но почему так?

Потому что он как будто говорил от лица народа. Он писал то, что чувствовал сам народ. В принципе народ генетически должен презирать эту интеллигенцию, которая принесла ему столько бед. Революции, войны – все они.

Но почему мы интеллигенцией называем именно вот эту высокомерную прослойку? Ведь существует огромное количество людей, занимающихся творчеством или интеллектуальным трудом и при этом относящихся к народу в большей степени, чем к тем, кто раздает советы из глубины кабинетов? Почему сами интеллигенты, так скажем, народного типа, к которым и вы относитесь, отмежевывают себя от этого понятия, вместо того чтобы сказать: «мы – интеллигенция, мы – креативный класс»?

Кто придумал это слово – «креативный класс»? Это ведь должен быть созидающий класс. Но сегодня почему-то креативным классом называется класс бездельников, жуликов. Люди, которые сами ничего не могут придумать, все делают по лицензии, воруют на Западе, что они созидают? Это креативный класс? А настоящий креативный класс – это те, кто изобретает, сочиняет, созидает, строит, наконец.

«Креативный класс» – это, действительно, понятие, появившееся совсем недавно. Но есть понятие «интеллигенция». И интеллигентом вполне может быть человек, который работает в больнице, библиотеке…

Естественно. У нас был такой термин – «сельская интеллигенция», к примеру.

Да. Или «рабочая интеллигенция».

Вот это была действительно интеллигенция. И сегодня она еще жива. Мне часто приходится общаться как раз с сельской интеллигенцией, с интеллигенцией регионов. Это совершенно другой народ, совсем не похожий на интеллигенцию столичную. Там воздух другой, в провинции. Абсолютно другой. Чистый воздух. Даже если рядом металлургический завод. Там в духовном плане воздух чище. Вот там и живет настоящая сегодняшняя интеллигенция.

АКТЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР, АВТОР-ИСПОЛНИТЕЛЬ ПЕСЕН

СЕМЕН СЛЕПАКОВ:

УСЛЫШАТЬ ДРУГ ДРУГА

С. С. Когда я пишу «Домашний арест», только идиот может не понять, что это пишет человек, который переживает за то, что происходит в нашей стране. Он не ведет никакой подрывной деятельности, не призывает всех надеть на вилы. Он просто предлагает посмотреть в зеркало, задуматься, друг к другу как-то повернуться. Вот, собственно говоря, что я чувствовал, когда занимался этим продуктом. И, кстати, я не считаю, что сейчас прямо такая цензура, что невозможно протолкнуться. Видали мы времена с цензурой и похуже, скажем честно.

Д. З. Вы сейчас точно сказали, на мой взгляд, в чем секрет успеха «Домашнего ареста» у разных людей. Сериал наполнен любовью ко всем персонажам, которые там появляются. Коммунальная квартира – это такой срез страны, разных социальных групп. Там есть и пенсионерка, и оппозиционерка, и мэр.

Да, всех понемножку. И те, и другие

У них есть непримиримые противоречия – настолько непримиримые, что они выражаются в сломанных пальцах и выбрасывании из окна, – но оказывается, что если просто начать разбираться и разговаривать, то даже такие непримиримые противоречия можно разрешить.

Может быть, не навсегда, на время. Но можно. Как-то чуть-чуть приблизиться можно. До конца, конечно, нельзя, но можно все-таки друг друга услышать.

Я смотрел сейчас хороший фильм «Наркокурьер» с Клинтом Иствудом. Его последний фильм. Там показывается, как дедушка, которому уже 89 лет, – я никакого спойлера не расскажу сейчас тем, кто не видел, – начинает доставлять наркотики и общается со всякими страшными мексиканскими мафиози. Он со всеми находит общий язык. Хотя они абсолютно разные. Но это не превращается в бешеный конфликт интересов, ты все равно можешь найти общий язык. Потому что мы все-таки созданы так, чтобы между собой договариваться. Глупо эту возможность отметать.

И меня очень напрягает, что у нас сейчас в стране люди не хотят друг с другом договариваться, даже не хотят друг друга видеть, даже присаживаться друг с другом в одном поле не хотят ни для каких потребностей. Потому что мы так ни к чему хорошему не придем.

А как начать разговаривать? У вас же в сериале это показано замечательно: они поломали друг другу пальцы, потом их залило известной субстанцией, а потом они просто сели пить и говорить. Чем нас должно залить, чтобы мы начали разговаривать?

Не дай бог! Не хотелось бы, конечно. Тем более что нас уже сейчас порой так хитро заливает, что это приводит к каким-то межнациональным, гражданским конфликтам, войнам. Этого не хотелось бы.

Как начать разговаривать? Вот это для меня более сложный вопрос. Потому что во вселенной этого сериала все-таки все придумано. Я там могу подкрутить что-то у одного героя, у другого, – чтобы они могли сойтись. А как сделать так, чтобы одни услышали других в нашей стране сейчас, я не знаю. Потому что они друг друга люто ненавидят. Просто одни хотят, чтобы других не было. А те, другие, – чтобы этих не было. Но так не получится. Самое ужасное, что так не получится. Потому что всегда эти действия будут провоцировать дальнейшую эскалацию конфликта. Я сейчас, может быть, как толстовец говорю: подставь правую щеку, потом левую…

Нет, вы замечательно говорите. Я с вами абсолютно солидарна.

Ничего хорошего же не будет. Если разгонять демонстрацию, то ничего хорошего не будет. Если выкидывать мэров из окна в прямом смысле, чтобы не со второго этажа они летели, а с 12-го, тоже ничего хорошего не будет. Все эти радикальные силовые методы меня пугают. У меня много знакомых есть, которые говорят, что только так и возможно. А я в это верить пока что отказываюсь. Не хочу.

У нас очень большая проблема. Мы не знаем, как себя вести, когда на нас не оказывается давление. Это очень хорошо было видно, например, во время нападения на нас Гитлера. Или в каких-нибудь более простых ситуациях. Если на нас давят, тогда мы поднимаемся, раскрываемся.

Да. «Вставай, страна огромная».

Вы замечали, как у нас футболист выбегает один на один с вратарем? Они не знают, что им делать. Потому что у них в этот момент полная свобода действий. То же самое и здесь. Действительно, когда мы свободны, когда на нас ничто не давит, мы не понимаем, как нам действовать. Мы пока не умеем этим пользоваться.

Я затрагиваю опасную тему. Я знаю, есть определенное мнение, что вообще нельзя давать свободу этому народу. Это многие политики озвучивают, и даже, по-моему, главный наш политик это озвучивает. Не готовы пока! Ну а пробовать надо все равно. И надо свободу прививать.

Если люди к свободе не готовы, это не значит, что надо порадоваться и сказать: «О, классно, мы теперь можем с ними делать, что захотим. Они не готовы. Как здорово! Зато мы готовы». Это может относиться и к людям, которые находятся в высоких эшелонах власти. Где угодно.

Вы затронули очень важную тему. Мне тоже кажется, что мы – и я не говорю сейчас о каком-то условном русском народе, который где-то обитает, я говорю о нас с вами, – готовы легко свою свободу отдать за какую-то идею, которую нам дадут в качестве оправдания. Будь это религиозная, политическая идея, не говоря уже о «священной войне». Толстой прекрасно это описал в «Войне и мире», как русский народ – вот эта «дубина народной войны» – победила несокрушимого Наполеона.

Мы не то что готовы отдать свободу – нам просто это намного проще, как это ни страшно звучит. Когда тебе задача ставится, ты хотя бы понимаешь, что дальше делать. Ты идешь и умираешь за свою страну, за будущее своих детей и внуков. Это все понятно, это сродни религии. Религия описывает, что можно, что нельзя. И все – ты можешь дальше не задумываться. Не занимай свой мозг всякими мелочами, за тебя уже подумали. За тебя уже решили.

А когда у тебя есть свобода, тут-то и становится страшно. Как ты ей будешь распоряжаться, что ты будешь с ней делать?

АКТЕР

АЛЕКСЕЙ СЕРЕБРЯКОВ:

ПРОПОЛОСКАТЬ ТРЯПКУ

Д. З. Вы сейчас сказали о «русской пустоте». Вас вообще обвиняют в «антироссийских высказываниях». Но если мы возьмем любого большого писателя, от Толстого до Чехова, от Достоевского до Максима Горького…

А. С. Через Сашу Черного.

…То все они с огромной болью всегда писали об этой «русской пустоте».

Потому что душа болит. Почему мы такие, ну почему мы такие?! Почему для нас человеческая жизнь ничего не стоит, ну почему?!

«Мы» здесь ключевое слово, и правильно, что вы употребляете это местоимение. Я думаю, что это многое объясняет. Вы говорите «мы», и вы говорите «для нас», вы не отделяете себя, и нельзя обвинить в «антирусскости» человека, который о себе говорит.

Я абсолютно русский человек. Мои дети абсолютно русские мальчишки. Я не знаю, как это происходит. Кажется, у Владимира Хотиненко в «Патриотической комедии» Сергей Маковецкий говорит: «Тут все очень просто: родился, вздохнул, и ты русский». И все то, что в нас есть, есть в тебе. И страдания эти, и мучения, и раздражение от этого.

Иногда злость – и на себя, и на то, что тебя окружает. Конечно, иногда думаешь: «Да что же это такое, ну почему это так?!» И все великие и невеликие писатели и художники пытаются разгадать эту нелепость. Алексей Балабанов пытался в «Грузе 200»[17], чем, собственно говоря, ценна эта картина и почему я покажу ее детям и внукам.

Вы ее еще им не показывали?

Даша, старшая дочь, видела, а мальчишкам еще не показывал. Потому что они должны понимать, что и это в них тоже есть.

А как вы с этим в себе боретесь?

Ох-хо-хо! Легче всего взять грязную тряпку и мотать вокруг себя так, чтобы все были в дерьме. Но гораздо сложнее вытащить ее, прополоскать, погладить и положить. Я стараюсь выбирать второй путь.

И с чего начать эту тряпочку отмывать, складывать?

Я думаю, с воспитания человеческого достоинства. Со свободы, которая несет за собой прежде всего ответственность, а не разнузданность. Только с этих категорий можно начинать куда-то двигаться. И тогда все будет, потому что не мы первые проходим такой путь. Когда я бываю в Канаде, я думаю: ну почему у них там получается? Потому что они соблюдают правила дорожного движения…

С другой стороны, вы смотрели сериал «Настоящий детектив», про преступления в американской глубинке?

Глубинка там тоже страшная.

Знаете, это очень похоже на «Груз 200».

Там тоже страшно, уж поверьте, я там бывал. И глупостей там навалом, и идиотизма, и хамства, и жлобства немерено. Может быть, поэтому придумали законы, которые это ограничивают. Как в свое время заповедь «Не убий». Но попробуй сказать «не убий» снайперу, который держит на прицеле голову террориста. Понятно, что жизнь сложнее. Но в принципе надо этому следовать.

Я думаю, все-таки все начинается с правды. Чтобы начать тряпку отмывать, нужно сначала увидеть, что она грязная.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ

ПАВЕЛ ЧУХРАЙ:

ТРАГИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ К РОССИИ

П. Ч. Для меня в искусстве всегда был интересен компромисс. За что я люблю пьесу Михаила Булгакова «Кабала святош»? Он рассказывает о себе, о своих проблемах, о том, как художник должен все время решать вопрос компромисса. Этот вопрос каждый человек каждый день должен решать. И ты ничего не можешь решить заранее. Ты не можешь просто сказать: «Я буду честным» – и быть честным.

Д. З. Конечно.

Ведь дальше начинается нормальная жизнь: ты должен выступить на собрании, и, если ты заклеймишь своего товарища, про которого знаешь, что он порядочный человек, ты поднимешься по некой лестнице. Ты должен для себя решить вопрос, – это то, что все время делает в своих книгах…

…Юрий Трифонов, конечно.

Да. И ты, как живой человек, думаешь: «Ну хорошо, я, конечно, не могу быть таким негодяем, я не скажу про Сидорова, что он подлец, я вообще лучше промолчу». А потом промолчишь и думаешь: «А все равно я сделал гадость». И это все каждый день.

И знаете, Павел Григорьевич, почему это важно? Когда мы читаем книги Трифонова или Василия Гроссмана, где эти противоречия в человеке обострены, – мы же всегда узнаем в этом себя, хотя мы живем в другое время. Но у каждого в жизни практически каждый день бывают моменты, когда ты не высказываешь свою точку зрения или закрываешь на что-то глаза. Например, человека, который в коллективе пользуется меньшим авторитетом, тоже начинаешь обходить стороной, чтобы заодно с ним не стать изгоем.

Конечно.

Поэтому мне очень близка ваша мысль о том, что в искусстве речь идет о столкновении с каким-то катком, будь то государство или, как в пьесе Жана Ануя «Жаворонок»[18], инквизиция. Что-то страшное, в результате чего тебе грозит сжигание на костре. Но читатель или зритель это легко экстраполирует на свою жизнь, потому что его, может быть, на костре не сожгут, но, может быть, с ним перестанут здороваться в его дворе. Для кого-то это не менее страшно, чем быть сожженным.

Да, Даша, я вас слушаю с удовольствием и думаю только, чтобы это чувствовать, чтобы по этому поводу мучиться и переживать, нужно слушать родителей, прочесть Достоевского, прочесть Чехова. Потому что без этого ничего не получается. Конечно, я пожилой человек, если не сказать старый, и понимаю, что брюзжать бессмысленно, потому что каждое время выдвигает свои трудности и свои проблемы. Но я понимаю, как дичает общество, и как страшно, что оно дичает. Сегодня темные люди кончают институт. Они не знают, с кем граничит наша страна, куда впадает Волга и вообще не понимают все эти наши с вами разговоры. 90 % людей не поймет, о чем мы с вами разговариваем, к сожалению.

А мне как раз хочется, чтобы то, о чем здесь идет речь, было людям понятно. У меня есть внутренняя уверенность, что людям важно то, что им может дать культура. Культура вообще не самоцель. Она – способ. Эти вопросы: как быть счастливыми, как сохранить свое достоинство, – важны для человека. Человек рожден с валентным электроном, что называется, поиска ответов на этот вопрос.

До определенной степени, Даша, до определенной степени, потому что если тебе реклама с трех лет говорит, что лучшая одежда для девушки – это бриллианты, если эти длинные ноги только для «мерседесов», то дети вырастают с такими этическими представлениями. И они совершенно по этому поводу не заморачиваются. У них нет булгаковских проблем, хорошие они или плохие, компромисс это или не компромисс, потому что им даже не рассказали, как должно быть.

Но ведь во все времена существуют некие манки, которые, как кажется, принесут счастье и удовлетворение. В советское время это была трехкомнатная квартира на Ленинском проспекте или шубка из Восточной Германии. Сегодня – бриллианты и дача в Ницце. Но в любой великой книге и в великой картине мы видим, что это все не дает удовлетворения и счастья.

Ну вы понимаете, жизнь-то одна. Вы совершенно правы: например, если ты в детстве читаешь русские сказки и Андерсена, то там тебе просто вдалбливают одну, как может показаться, спорную мысль: девушка могла стать богатой и успешной, а выбрала любовь и рай в шалаше. Все это кажется наивным и примитивным, но, если с детства у тебя это в подкорке лежит, ты не делаешь массы ошибок, когда вырастешь. Во всяком случае, можешь не сделать. А если ты этого не знаешь, ты каким-нибудь нехорошим путем заработаешь эту трехкомнатную квартиру и эту шубу, а к старости поймешь, что был не прав, – но жизнь твоя уже прошла. Поэтому так важно искусство, о котором мы говорим. Если общество это знает, то, может быть, какие-то ошибки оно не совершит.

Мне кажется, к сожалению, искусство ни о чем не может предупредить. Человек в искусстве находит только то, что он уже готов воспринять.

Оно не может предупредить. Был такой, уже забытый, слой людей в России 1960–1970-х годов, который назывался интеллигенцией. Кто это такие? Это были разные люди, хорошие и плохие, более честные и менее честные, но у них была одна этическая норма. Ее трудно назвать одним словом, но она сложилась из того, о чем мы с вами говорим: из этих всех моральных ценностей. Человек, делая подлость, знал и понимал, что он делает подлость. Он знал, что к нему будут относиться с брезгливостью, и он знал, что деньги – это еще не все. Конечно, хорошо, когда они есть, но не стоит продаваться.

Сегодня этого слоя нет, но если в стране есть слой, который такие вещи знает и чувствует, то это очень много.

Когда я делал картину «Вор», для меня была важна не просто атмосфера мира, который был связан с моим детством, не только взаимоотношения этих трех людей – вора, мальчика и мамы, – но еще одна вещь. Я в своем детстве очень часто видел, что дети, которыми матери совершенно не занимались, которых часто били, обожали своих матерей. В этом была какая-то страшная, с трещиной, преувеличенная любовь. И я всегда думал, что интеллигенция, которую достаточно били всегда, относилась к России именно так. Как к жесткой равнодушной маме, которую ты обожаешь. Настоящий патриотизм был всегда таким: трагическая любовь к России наперекор всему.

В таком случае у вас в картине «Вор» получилась удивительная метафора. Потому что главная героиня прекрасна в своей любви. Это настоящая женщина, которая любит и отдает себя в одностороннем порядке. И если это метафора России, то не случайно же родина – мать, есть в России что-то очень материнское.

Она умеет и способна любить.

Эта любовь может быть не направлена на нас лично, но, наверное, мы, как дети, припадаем к тому, кто способен к самоотдаче.

Конечно, и это тоже. И без этого невозможно, вы совершенно правы.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР

РЭЙФ ФАЙНС:

НАША БОГОМАТЕРЬ

Д. З. В фильме «Нуреев. Белый ворон» вы показали как бы глазами Нуреева, – но на самом деле вашими глазами, – и произведения искусства, и Париж. Париж сам по себе – это тоже произведение искусства. Как вам кажется, какие перемены происходят сегодня в традиционной европейской культуре? Пожар[19] в соборе Нотр-Дам – это проявление этих перемен? И считаете ли вы, что культура может стать своего рода лекарством, решением проблемы?

Р. Ф. Вы задаете очень большой, серьезный вопрос. Могу сказать вам, что я был страшно расстроен, узнав о Нотр-Даме. Для меня это было эмоциональное потрясение, и я даже сам поразился, что так реагирую. Почему такая реакция? Мы завтракали, и вдруг эти новости на экране, и я понимаю, что у меня льются слезы. Я задаю себе вопрос: почему меня так это потрясло? Я не француз, я не живу в Париже. Почему вдруг так?

Собор очень старый. И я почувствовал, что весь старый европейский мир сейчас какой-то беспомощный и политически неопределенный, с громоздкими государственными институтами, которые разрушаются, в которые мы перестали верить. И когда сгорает этот древний символ, ты вдруг ощущаешь, что это как будто знак. Хотя, может, это вовсе и не знак никакой. Может, просто электропроводка.

Но ощущение, что это символ и знак, почему-то все равно возникает, правда?

Да, есть ощущение.

Мне тоже это пришло в голову, и я вспомнила слова из Джона Донна[20]. Вы тоже их знаете: «человек не остров, он часть материка» и «не спрашивай, по ком звонит колокол, – он звонит по тебе». Вы сказали, что вы не француз, но на самом деле у всех нас возникло ощущение, что горит наш собор.

Нотр-Дам – это «Наша Богоматерь», и это как будто плач матери. Как будто наша общая мать нас оплакивает, как будто она взывает к человечеству, говорит, что ему пора взяться за ум.

2

Семья

Если жизнь человека представить как книгу, то существование в семье – это всегда большой роман. Личная история может стать остроумным рассказом или драматичной повестью, но только в семье она приобретает объем и полифонию романа.

Великий роман необъятен, как океан: в нем не может быть единственного главного героя. Даже если твое имя вынесено в заглавие, книга не закончится с твоим падением на рельсы. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», – с первой строки «Анны Карениной» мы оказываемся в середине большой семейной истории, которая не исчерпывается судьбой одной героини.

Так счастливы ли одинаково все счастливые семьи? Пожалуй, все же нет. Но путь к этому счастью всегда один – безоговорочная любовь. Эта любовь нам открывается порой в самых неочевидных поступках. В финале фильма «Брат» герой, прощая старшего брата, говорит: «Ты же брат мой. Помнишь, я сома испугался, а ты смеялся надо мной?» Эти простые слова сродни всепрощающему объятию отца, который прижимает к себе блудного сына на картине Рембрандта.

Так же, как роман – не просто группа персонажей, совершающих некие действия, семья – не группа лиц, собирающихся время от времени по случаю изменения их количества (по остроумному определению Михаила Жванецкого). Семья – это иное состояние нас самих, осознание себя частью чего-то большего, чем наше «я», выход за границы смертного и неуспокоенного эго. Мы продолжаем наших родителей и продолжаемся в собственных детях.

Счастье – это выбор: отдавать, не требуя ничего взамен, прощать, не требуя объяснений, доверять, не проверяя. Почувствовать себя частью дерева, ощутить в себе движение его жизненных соков – от корней до молодых листочков – возможно, единственный доступный нам способ победить страх смерти. Осознать, что этот роман не с нас начался и не нами закончится.

ПОЭТ

АЛЕКСАНДР КУШНЕР:

Я ПИСАЛ ДЛЯ СЫНА

Д. З. Я очень люблю ваши детские стихи. Все мы помним замечательный мультфильм с музыкой Геннадия Гладкова и песню оттуда: «Если видишь на картине…» А мой сын, например, всегда говорит: «Когда я вырасту большой, я буду очень строго воспитывать своих детей». У вас есть прекрасные стихи об этом.

А. К.  Когда я буду взрослым,

Я буду очень грозным,

И скажут мои детки:

– Нельзя ли поиграть?

Скажу:

– Весь день играли?

Коробку поломали?

Катушку потеряли?

Сейчас же марш в кровать!

И это так здорово! Это узнается в любом возрасте. Как вы пишете стихи для детей? Когда вы их пишете, вы представляете себя ребенком?

Вы знаете, это совпало с детством моего сына. Я как бы держал его перед глазами, когда писал стихи. Он говорит: «Что ты, папа, весь день сидишь за столом, как спишь?» – «Это я, дурачок, для тебя пишу». Ну, то есть и для тебя тоже. Сейчас – нет, такие стихи уже давным-давно я забросил, детские стихи больше не получаются. А в свое время они доставляли мне удовольствие. И вот это:

– Не шумите!

– А разве мы шумели???

Ну, Андрюша стучал еле-еле

Молотком по железной трубе.

Я тихонько играл на губе,

Пальцем книзу ее отгибая.

Таня хлопала дверью сарая,

Саша камнем водил по стеклу,

Коля бил по кастрюле в углу

Кирпичом. Но негромко и редко.

– Не шумите! – сказала соседка,

А никто и не думал шуметь.

Вася пел, ведь нельзя же не петь.

А что голос у Васи скрипучий,

Так зато мы и сгрудились кучей:

Кто стучал, кто гремел, кто скрипел,

Чтобы он не смущался и пел.

Это замечательно.

Мне самому смешно.

ЖУРНАЛИСТ, ТЕЛЕВЕДУЩИЙ

ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ:

НЕРАЗРЕЗАННЫХ СТРАНИЦ В КНИГАХ НЕ БЫЛО

В. С. Я всегда был такой, как сейчас. Я такой родился. Я, наверное, маленький был еще более противный, чем сейчас. Потому что я был кругленький, веселый. У меня не было никогда никаких проблем.

Д. З. Вы были веселый?

Ужасно. И я до сих пор, несмотря на грозный вид, в жизни довольно веселый человек. У нас дома всегда была атмосфера такой любви и такого удивительного душевного комфорта, что мне никогда не надо было придумывать себе никакого спасителя в виде героев книг.

Ведь любая детская книга, конечно, – это глубокое философское произведение. Хоть мы Льюиса Кэрролла будем брать, хоть Астрид Линдгрен. Это всегда некие пласты, некоторое другое ощущение. Но иногда мудрость проявляется в том, чтобы увидеть в глубоких философских произведениях нечто смешное и радостное.

Ты зачастую выбираешь книги из-за атмосферы в семье. Какая атмосфера в семье, такое чтение тебе и хочется привнести в свою жизнь. А у нас в семье очень много читали. Бабушка с дедушкой собрали в то тяжелое время, когда за книгами надо было стоять по ночам, потрясающую библиотеку. И я помню эти бесконечные подписные издания, где было все-все-все. Притом, в отличие от некоторых домов, в нашем доме книги читали. Они не стояли, как фрагменты украшений. И страницы неразрезанные в наших книгах найти было нельзя. Вкус к чтению был.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР

ПАВЕЛ ЛУНГИН:

УЧИТ ЖИТЬ И НЕ БОЯТЬСЯ

Д. З. Я не знаю, любимая ли ваша книга «Малыш и Карлсон», но каким было ваше первое впечатление от встречи с этими героями? Ваша мама[21] нам подарила их так же, как Астрид Линдгрен, поскольку мне кажется, что перевод в данном случае совершенно конгениален произведению.

П. Л. Я помню почему-то хорошо, как они вместе с отцом[22] переводили «Карлсона»: это было летом, и надо сказать, что был отпуск, мне было лет 10. Они вдвоем ужасно весело, дико хохотали, и я помню, у меня осталось даже в ушах вот это мгновение, когда придумался «в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил», «приторные порошки» и всякие другие их шутки.

Мне кажется, это был еще и плод их любви взаимной. Это был какой-то рассвет их жизни, и поэтому эта любовь, этот искрящийся юмор, эта радость вошла в Карлсона. «Пеппи Длинныйчулок» уже была не такая блестящая и смешная, хотя во всем мире известна как раз в первую очередь Пеппи. Потому что Карлсон-то злой вообще.

Действительно, принято так трактовать Карлсона, что это вроде каких-то вредных советов, каким не надо быть мальчику. Но я уже во взрослом возрасте перечитала эту книгу подробно и поняла, что это потрясающая совершенно философия: Карлсон – это свободное, беззаботное существо, которое выдумывает себе Малыш, застенчивый, трусоватый, мечтающий быть таким же, как Карлсон.

Гениально сказала, точно! Я не думал об этом, но это, конечно, именно так – это некоторая раздвоенность. Карлсон учит его просто жить, быть свободным и не бояться.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПИСАТЕЛЬ

ВАСИЛИЙ ЛИВАНОВ:

ОЩУЩАЛ СЕБЯ СЧАСТЛИВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

Д. З. Ваш отец[23] был выдающийся артист, знаменитый мхатовец. Ливанов, Качалов – это имена, которые для всех ассоциируются с величием русского театра. Вы сказали, что своего отца вы увидели в спектакле «Мертвые души». К счастью, этот спектакль снят на пленку, поэтому у нас тоже есть возможность его увидеть.

В. Л. Я «Мертвые души» во МХАТе видел тридцать семь раз.

Тридцать семь раз вы смотрели на своего папу?

Да.

Это была уникальная роль Ноздрева. Все сходятся в том, что никогда больше не было такого Ноздрева, такого совпадения с персонажем. Вы смотрели тридцать семь раз на своего папу в этой роли. Почему?

Просто это был замечательный спектакль, поставленный Константином Сергеевичем Станиславским по инсценировке Михаила Афанасьевича Булгакова. Слияние этих грандиозных, талантливых, гениальных людей и дало такой спектакль, который впечатлял. Там с годами стали меняться некоторые исполнители. Сначала Чичикова играл Василий Топорков, а потом Владимир Белокуров. Но это никак не вредило спектаклю. Настолько все это было продумано, прочувствовано и блестяще воплощено, что впечатление не снижалось.

В 1948 году был юбилей – 50 лет Московскому Художественному театру. Мне было 13 лет. И я проник туда на галерку. Они в связи с юбилеем возобновили и только один раз показали спектакль «Женитьба Фигаро» Бомарше. Я вам скажу, что большего театрального праздника я нигде и никогда не видел. Это был грандиозный праздник, просто грандиозный. Отец мой играл графа Альмавиву.

Вы вообще были окружены замечательными актерами. Василий Качалов был близким другом вашего отца.

Я назван в его честь!

Насколько я знаю, изначально была мысль назвать вас в честь Алексея Толстого, но они поссорились. И вас назвали в честь не менее великого человека – Василия Качалова.

Да.

Вы, кстати, видели ту самую собаку Качалова из стихотворения Есенина?

Нет, к сожалению, не видел. Я у него дома не бывал. А Василий Иванович у нас бывал, приходил к нам в гости. Он очень любил отцовские рисунки. Когда приходил, обязательно просил, чтобы отец ему показывал новые рисунки, свои характерные шаржи.

У вашего отца действительно фантастические рисунки, очень талантливые. Насколько я понимаю, Михаил Афанасьевич Булгаков вдохновлялся этими образами в какой-то степени, когда писал свой знаменитый «Театральный роман».

Есть свидетели, которые подтверждают, что это было именно так. Скажем, актриса Лидия Коренева, выведенная у Булгакова под именем Людмилы Сильвестровны Пряхиной, точно списана с рисунка моего отца – с кружевным платочком в оттопыренной руке. Отец создал этот рисунок гораздо раньше, чем Михаил Афанасьевич написал роман. Вообще они с отцом очень дружили. У отца есть надпись Булгакова на книжке, такая проникновенная и хвалебная, какой, я думаю, нет ни у кого.

«Актеру первого ранга», да? Я знаю, что он так написал.

Да.

Но ваш отец, безусловно, был актером первого ранга. Вы с ним, по-моему, один раз плотно играли вместе – в картине, где вы играете слепого музыканта.

А он моего дядьку.

Дядю, который оказывает очень большое влияние на формирование личности этого молодого человека. Каково это было – оказаться в одном кадре с таким великим артистом, к тому же вашим папой? Многие молодые артисты, оказываясь на одной сцене с этой старой мхатовской школой, просто не знали, куда себя девать. Там была потрясающая энергия, удивительно поставленные голоса. А как вы себя ощущали?

Просто ощущал себя счастливым человеком. Поскольку могу сказать, что я ученик школы Станиславского. Начиная с моих подростковых посещений МХАТа, я впитал в себя эту профессиональную культуру. Дальше очень в этом смысле помогло обучение в училище имени Щукина при театре Вахтангова. Вы понимаете, я поступил в училище при театре Вахтангова, потому что, если бы я поступил в Школу-студию МХАТ, кто-то мог бы сказать: «Ну вот, это по блату его приняли». И я пошел в Щукинское.

Тем более мне очень нравился Вахтанговский театр: своей внешней яркостью он очень отличался от МХАТа. Но не в дурную сторону. У него просто был свой замечательный стиль.

Видимо, когда вы с папой играли вместе, для вас эти съемки были еще одной театральной школой?

Конечно, школой. Но отец меня там ничему не учил. Он только подсказал одну очень точную вещь. Он сказал, что поведение моего героя, слепого Петруся, строится на том, что он не видит окружающий мир, но он его слышит. И главное – убедить зрителя в том, как он слушает окружающий мир. Это очень мне много дало.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ЛАЗАРЕВ:

Я ВИДЕЛ ГЕНИАЛЬНУЮ РАБОТУ СВОЕЙ МАМЫ

Д. З. Когда смотришь на то, как вы играете, с одной стороны, вы очень профессиональны, потому что вы из такой театральной семьи, у вас такая школа – то есть вы можете, наверное, все делать с закрытыми глазами. А с другой стороны, при этом вы все время «съезжаете в искренность».

А. Л. Это моя мечта – достичь такого уровня техники, чтобы душу оставлять нетронутой. Но если в кино это и возможно, то в театре – нет. Мне мама рассказывала потрясающую историю о Саре Бернар и Станиславском. У них спор был, когда он приехал и увидел ее творчество. «Ну как же, – удивился. – Откуда вы знаете мою систему?» Она сказала: «Не знаю, какая ваша система?» – «Ну как, школа переживания, все искренне, от души, по-настоящему, “я в предлагаемых обстоятельствах”». – «Ничего подобного», – она ему сказала. – Я на технику работаю: школа представления. Я умею это делать все техникой. Вот у меня сегодня вечером “Дама с камелиями”. Приходите, пожалуйста, на мой спектакль. И в самый трагический момент я вам подмигну».

Говорят, был спектакль потрясающий, Станиславский просто растворился в нем совершенно. И в самой трагической финальной сцене перед смертью героини Сара Бернар ему подмигивает! Он был сражен наповал!

Я не знаю, может быть, это легенда, но вот как? Как достичь такого уровня?

А вашей маме[24] замечательной это удавалось? Так, чтобы подмигнуть в самый тяжелый момент? Мне кажется, тоже не очень.

Нет. Мама моя на разрыв аорты работает всегда. Если вспомнить «Трамвай “Желание”»[25]…

«Трамвай “Желание”» вообще спокойно смотреть невозможно, даже в записи.

Да. Я видел спектакль уже на излете. Помню, что отец его посмотрел один раз. Сказал, больше не пойдет. А я видел, какая мать приходила домой после этого спектакля. И когда мама сказала, что спектакль скоро снимают, что она уже стара для этой роли, тогда я пошел. Все-таки надо было посмотреть, конечно.

А вам сколько было лет, когда вы увидели этот спектакль?

Наверное, 23 или 24. Совсем уже в зрелом возрасте. Я уже даже сам был, наверное, артистом «Ленкома», а не студентом. Профессионалом, грубо говоря.

И вам было тяжело его смотреть?

Я, конечно, понимал, что все это творчество, игра. Но такая настоящая, что мне было прямо очень больно. С одной стороны, я пожалел, что пошел. А с другой, я видел грандиозный спектакль и гениальную работу своей мамы. Если, конечно, слово «гениальный» приемлемо к актерским работам.

В данном случае абсолютно! Игра вашей мамы в «Трамвае “Желание”» изменила химический состав сотен людей, которые видели это в театре.

До сих пор находятся те, кто видел. Подходят где-то на гастролях или на съемках. Вот мы с мамой были на съемках прошлым летом. И к ней подошли люди и сказали: «Вы знаете, мы видели ваш спектакль «Трамвай “Желание”». Это впечатление жизни. Мы никогда не забудем этого». Мама сразу, конечно, расплакалась. Но это действительно так.

РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР, СЦЕНАРИСТ, АКТЕР

НИКИТА МИХАЛКОВ:

СКОЛЬКО СМОЖЕШЬ – САМ

Д. З. Слово «воспитание» применимо к человеку любого возраста: воспитывать и заниматься самовоспитанием можно и будучи очень зрелым. Для меня тема воспитания с вами связана еще и потому, что ваши дети – одни из самых воспитанных детей, которых я знаю. В книге «Территория моей любви» вы пишете, что воспитание – это прежде всего создание иммунитета к тем трудностям, с которыми человек может столкнуться в жизни.

Н. М. Конечно. Мама говорила, что воспитывать надо, пока ребенок поперек кровати лежит, – как лег вдоль, уже поздно. У нас ведь одно время, в «лихие девяностые», вообще исчезло слово «воспитание». Было обучение менеджеров, потребителей. Почему-то решили, что воспитывать не нужно, всем цветам надо цвести.

Воспитание человека – это, конечно же, воспитание иммунитета. Если говорить о том, как меня воспитывали, то отец появлялся в моей жизни тогда, когда это было необходимо. Это не значит, что я его не видел, но никогда не было вот этого: «Тю-тю-тю-тю, хороший Никитушка, встань на стул, прочти стишок». Вообще сентиментальность в воспитании своих детей – довольно опасная вещь. Потому что в человеке вырастает ощущение собственной уникальности, того, что он лучше всех. Знаете, когда родители вдруг страшно сцепляются по поводу того, чей ребенок лучше? Или в школах бывает такое, когда дети с интересом и азартом наблюдают, кто из родителей посильнее, покруче, побогаче, понахрапистее, поубедительнее?

У нас с моей Таней иногда бывали не то чтобы ссоры, но разногласия, когда она говорила: «Ну почему ты для посторонних это делаешь, а для своих нет?» Это не потому, что я не люблю своих детей. Просто я понимаю, что злые языки страшнее пистолета. Когда они поступали во ВГИК, я мог позвонить, поговорить, меня бы уважили. А потом с удовольствием рассказывали бы: «Ну как же, звонил Михалков, это было не очень просто, но он так просил…» Я же знаю, как это бывает.

Поэтому я им сказал: «Ребята, вот единственное, что я вам могу подарить, и это огромный подарок. На любые предположения, что вам помогли, у вас будет сознание того, что это не так, – и чистая совесть. Вы должны поступать с тем багажом, который получили дома, в школе, в общении с людьми, которые ходили в наш дом».

А ходили в наш дом удивительные люди, и в моем детстве тоже. Я только потом понял, кто приходил. Хирург Вишневский, Сергей Аполлинариевич Герасимов[26] с Тамарой Федоровной[27], – он делал пельмени в фартуке, он дружил с моей мамой. Михаил Ильич Ромм[28]. Рихтер[29] играл на рояле – это была вечеринка, все взрослые, мне пора спать, я не могу уснуть, утром опаздываю в школу. «Михалков, почему опоздал?» – «Вы знаете, у нас Рихтер играл полночи, я уснуть не мог…» – «Кто-кто?! Рихтер тебе играл?! С родителями придешь!» Я не мог понять, за что учительница так на меня обижается, – правда ведь Рихтер играл. Я не складывал это внутренне, что для кого-то это может быть унизительным и вызывать зависть.

У великого педагога Антона Семеновича Макаренко была одна важная концепция, и она схожа с тем, о чем вы говорите. Родители должны прежде всего сами состояться, у них должна быть интересная жизнь. И тогда эта жизнь будет заразительна для детей. Совершенно не обязательно с ребенком сидеть и разучивать музыкальную пьесу, чтобы он любил музыку. Как раз наоборот: лучше, если эту музыку любят сами родители.

Может быть, и сидеть надо. Мама со мной сидела за роялем, в результате из меня музыканта не вышло. Вы знаете, когда я говорю об иммунитете, я не имею в виду механическую строгость и принципиальный «неподход» к ребенку. Бывают разные обстоятельства. Допустим, ребеночек кричит маленький. Раз его взяли на руки, два взяли. А потом ему просто скучно становится, и он знает, что, когда заорешь, тебя возьмут. Заорал – взяли: тебе не больно, ты успокоился. Потом тебя опять оставили, и ты снова орешь. И я постепенно привыкал искать выходы, каким образом призвать взрослых, чтобы меня вынули из кровати, подержали на руках и развлекли. Умение различить искреннее желание, боль, обиду или каприз – это тоже очень важная вещь.

Мои дети на моих глазах росли. Вы знаете, они очень тонкие существа. Я в течение нескольких месяцев жил в Париже с маленькой четырехлетней Надей, когда монтировал картину, – не с кем было ее оставить… Хо-хо-хо! Я вообще ничего не знал про женщин до этого периода, просто не знал! Это такой сгусток хитрости, ревности, ума! Я был поражен.

Гармония – это когда то, чего хочешь, совпадает с тем, что можешь. Я считаю, происходит огромная беда, когда отсутствует гармония. Когда думаешь, что можешь, потому что хочешь. Сколько было актерских семей, в которых родители многого достигли, и по их стопам шли дети. А когда родители уходили, вдруг выяснялось, что дети их – никто, и звать их никак. Это трагедия.

Очень важен иммунитет к ощущению безнаказанности и вседозволенности, к этому пониманию, что тебя возьмут за руку, приведут куда надо, и все будет нормально. Этого категорически не было в нашей семье. Отец[30] не знал, куда я поступаю, отец не знал, куда я ушел в армию, пока нам не разрешили писать. Конечно, когда Андрон[31] серьезно заболел на съемках «Первого учителя» в Киргизии, в горах, отец прилетел туда, – все бросил и прилетел, это было надо. Но все остальное – сам, сколько сможешь – сам.

РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР, АКТЕР

ФЕДОР БОНДАРЧУК:

Я РОДИЛСЯ С ПРИСТАВКОЙ

Д. З. Есть такая фраза: истина не в объективности, а в бескорыстной субъективности. То есть если ты искренне заблуждаешься, то имеешь право на свое заблуждение. Вы с этим согласны?

Ф. Б. Есть другая фраза: опыт – религия дураков. Ну, искренне заблуждаешься, и прекрасно. Я бы не хотел на своих заблуждениях учиться и делать из этого выводы, проходя какой-то путь. Но, к сожалению, в моей жизни так это устроено. Я учусь на своих ошибках, весь мой путь построен на диких ошибках. Другое дело, что они действительно были искренними заблуждениями.

С другой стороны, люди, которые учатся на чужих ошибках, не проживают свою жизнь. Есть очень немного людей, которые следуют себе по-настоящему. Большинство с детства начинает себя чем-то ограничивать: тем, что им сказали, тем, что думают другие. Вот в вас есть это уникальное свойство – следовать себе. Это смелость? Или вы просто рано поняли, какой вы, и всегда точно знаете, что ваше, а что не ваше? Что отличает вас от большинства ваших коллег, что делает вас каким-то особенно цельным?

Я думал об этом. Здесь много составляющих. Одна из них – то, что я, пусть простят мне мои коллеги, не завишу от своей профессии материально. Так получилось. Это моя заслуга. Это мне не подарено, это я сделал сам своей жизнью. Я не живу на съемочной площадке. Меня окружают другие люди.

Доволен ли я этим? Да, доволен. Потому что я не знаю, что такое отсутствие работы или невостребованность.

Но дело в том, что есть ведь много людей, которые не зависят от своего творчества. Есть дети известных родителей, жены знаменитых мужей, мужья жен, и так далее. И тем не менее все равно этой свободы, которая в вас присутствует, в них нет.

Может быть, сыграло роль то, что я родился уже с приставкой. Ну, допустим, не младший, но тоже Бондарчук. Федор Сергеевич. У нас в семье все Сергеи и Федоры. Я вот живу с этим всю жизнь. Но я поздний ребенок, и я долго этой своей принадлежности не осознавал. Наверное, это щелкнуло ровно после того, как я решил заниматься режиссурой. А решил я заниматься этой профессией несознательно. Я думал вообще, что, может быть, займусь профессионально живописью, а о кино не думал. Другое дело, что ровно через две минуты после того, как я переступил порог Всесоюзного государственного института кинематографии, я к чертовой матери погряз в нем. И переехал туда с чайником, кипятильником и стипендией. Но это произошло потом. И вот тогда уже мне стали говорить: «А вы смотрите на своего отца[32]». Да, я смотрю.

Думаю, меня уберегло то, что у меня не было этих долгих внутренних терзаний: ах, чем я займусь, а буду ли я кинематографистом. Меня просто взяли, и в одну секунду я начал жить совершенно другой жизнью.

АРТИСТ БАЛЕТА, РЕКТОР АКАДЕМИИ РУССКОГО БАЛЕТА ИМ. ВАГАНОВОЙ

НИКОЛАЙ ЦИСКАРИДЗЕ:

ХОЧЕШЬ ВЫИГРАТЬ СРАЖЕНИЕ – ВЫИГРАЙ ЧЕСТНО

Д. З. Ты сказал, что для артиста тщеславие очень важно. Знаешь, Коля, это вопрос, который я все чаще себе задаю…

Н. Ц. …Потому что ты стала мамой, и тебе надо воспитывать ребенка.

Абсолютно точно. Ты понимаешь абсолютно точно. Ты тоже в какой-то степени за это время стал папой – возглавил Академию имени Вагановой. И из-за того, что ты заговорил о тщеславии как движущей силе искусства, я подумала, что это ведь всегда очень серьезная борьба своего стремления и осознания себя, а с другой стороны, за этим, как правило, стоит не очень счастливая судьба. Так вот, не были бы эти люди чуть более счастливы, если бы в них было больше смирения?

Как можно со смирением чего-либо добиться? Полетел бы человек в космос, если бы у него было смирение? Все время ведь возникали люди, которые говорили: «Не лезь, не думай, это нельзя, тут нельзя». Ни в коем случае!

Понимаешь, в разговоре с ребенком о том, что такое хорошо и что такое плохо, ты просто должен сказать: «Рискуй, бери, иди. Но никогда не совершай подлые поступки. Ты хочешь выиграть сражение – выиграй честно». Да, это сложный путь.

Можно научить выиграть нечестно – зависит от родителей. Я видел многих родителей, которые учат: «Позавидуй, донеси, оббеги». Но очень мало родителей, которые учат: «А ты выучи урок гораздо лучше, ты соверши что-либо».

Я тебе не рассказывал про урок, который мне преподнесла мама? Дело в том, что я с мамой прожил очень мало времени, потому что она рано ушла. Но она была педагогом, и, когда я у нее появился, она была уже опытной в плане воспитания детей, она с ними много общалась. Поэтому, когда она мне что-то запрещала или ограничивала, она это делала таким виртуозным способом, что я понимал: выхода нет!

И вот у меня выпускной год. Очень важно было тогда танцевать сольные партии для того, чтобы тебя увидели в Большом театре, пригласили туда. И мы тогда за это очень боролись, и вот я танцую все спектакли, именно меня выбрали на все спектакли. И тут я заболеваю – грипп, – не могу встать, температура не падает. И я стал плакать, встаю и падаю, потому что больше 40 градусов температура. Мама меня спрашивает: «Ну что ты так переживаешь?» Я говорю: «Ты понимаешь, вот я сейчас не пойду, поставят другого, и у меня не будет шанса». А она отвечает: «Ника, пойми: если это твое – это всегда к тебе вернется. Дай другому человеку показаться, дай ему выступить. Вот посмотришь – ты выйдешь, и тебя будут ценить гораздо больше».

Я ей не поверил. Я плакал дальше. В итоге другого человека выбрали, он станцевал неудачно. Потом еще одному дали шанс, и он станцевал неудачно. Но когда я вышел – все, до того момента, пока мы не выпустились из школы, никто даже не обсуждал, что Цискаридзе можно заменить. Ты понимаешь, вот этот урок очень ценен. Мне потом много раз говорили: «Как ты не боишься другого солиста?» Да ради Бога! Если он станцует хорошо – замечательно! Значит, это лишняя подсказка мне, что я должен задуматься и сделать что-то лучше.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР

ВЛАДИМИР МЕНЬШОВ:

ПРИМЕР ВАЖНЕЕ РАССУЖДЕНИЙ

Д. З. Я недавно слушала интервью, которое вы давали вместе с вашей женой Верой Алентовой, замечательной актрисой, и дочкой Юлией Меньшовой, которая поставила спектакль[33], где вы играете главную роль. Она поставила с вами свой первый спектакль, а вы в ее возрасте уже получили «Оскар»…

В. М. Я ей все время мешал.

Тем не менее, насколько я понимаю, вы хотели, чтобы она сама все делала, даже какие-то ошибки.

Мне жаль, что мы не могли достаточно времени уделять Юле. Оба не могли, хотя Вера все-таки серьезно к ней относилась. И сейчас, по отношению к нашим внукам, Юля тоже не может уделить столько времени, сколько надо бы. Но тем не менее что-то настоящее мы ей дали.

Посмотрим, что будет, потому что она старается воспитывать своих детей на других принципах. Мы были строги, а Юля говорит: «Давайте, пробуйте!» Гораздо менее жестко берет их в рамки.

Вы упоминали «Книгу для родителей» Антона Макаренко, изумительную работу, которую вы, кстати, читали в детстве, что довольно смешно. Одна из его основных идей состоит в том, что родитель прежде всего должен позаботиться о своей жизни, сам быть счастливым. И тогда, вне зависимости от того, сколько времени он сможет уделять ребенку, он даст ему гораздо больше, чем тот, кто вроде бы себя всего посвящает детям.

В жизни семьи это важно, конечно. Поведенческий пример куда важнее, чем все рассуждения. Что видит ребенок? Твои поступки. Он отмечает их сначала бессознательно, а потом уже и вполне осознанно. Отмечает, в какой ситуации как ты себя ведешь, какие у тебя друзья, о чем ты с ними говоришь, что в какой момент совершил. Это, правда, действует.

РОК-МУЗЫКАНТ, ПОЭТ, ЛИДЕР ГРУППЫ «МАШИНА ВРЕМЕНИ»

АНДРЕЙ МАКАРЕВИЧ:

ПРОСТО ЖАЛКО, ЧТО ИХ НЕТ

Д. З. Что бы вы ни писали о своем папе – даже радостные и счастливые воспоминания – это всегда написано, скажем так, в тональности до минор. Почему такое щемящее чувство связано у вас с отцом?

А. М. Просто жалко, что их, родителей, больше нет. Они могли бы, конечно, пожить подольше. Но не получилось. Мама была чудесная, но она все-таки была запретительным органом. Мама была врачом, и она все время страшно боялась, что я чем-нибудь заболею. Именно из-за этого я все время болел. Она меня таскала по своим знакомым врачам в надежде найти какую-нибудь болячку. Я это ненавидел. А отец мне показывал какие-то интересные штуки, заводил музыку. Мы с ним рисовали. Это была совсем другая жизнь.

У меня возникло ощущение, что дело не только в том, что папа ушел и его больше нет. Может быть, эта ваша грусть связана еще и с тем, что он был человеком искусства, художником, и не до конца в этом реализовал себя?

В стране Советов человеку искусства вообще было не очень просто себя полностью реализовать. Однако он себя вполне реализовал как архитектор, как художник-оформитель. В этом качестве он был востребован. Ему доверяли очень ответственные выставки, которые представляли нашу страну за рубежом. Ему эта работа нравилась. Он преподавал в институте, ему это тоже нравилось, и студенты его очень любили.

А что касается графики, – несколько тысяч работ лежало у нас дома, сильно затрудняя проход из комнаты в комнату. Но он как-то совершенно не рвался выставляться. Я думаю, если бы ему хотелось больше, то он бы это сделал, потому что ничего противоречащего тому, что происходило в стране, там не было. В основном это были женские портреты в очень интересной технике, как-то безупречно нарисованные. У него была совершенно потрясающая рука. И это вполне могло быть выставлено.

АКТЕР

АЛЕКСЕЙ СЕРЕБРЯКОВ:

ВИДЕТЬ ЧУЖОЕ НЕУДОБСТВО

Д. З. Вы сказали, что вам в детстве нравились героические книжки: про русских богатырей или про древнегреческого героя Геракла.

А. С. Да, он меня очень вдохновлял.

Что именно вдохновляло? Его нечеловеческая сила? Или то, что он не пасовал перед какими-то сверхъестественными задачами? Какой у вас любимый подвиг Геракла?

Мне нравится история про Авгиевы конюшни[34].

Почему?

Потому что он навел чистоту.

А что нужно для того, чтобы наводить чистоту? Чему в принципе учит Геракл? Ведь мифы все проникнуты метафорами, и конюшни – это что-то такое, что в жизни каждого человека в том или ином виде возникает. Чему можно научиться у Геракла?

Трудиться. Это же не тот подвиг, когда «пришел, увидел, победил». Это достаточно кропотливая, долгая, ответственная работа. Перекопать все так, чтобы река вынесла нечистоты.

Я помню, когда читала «Геракла» в детстве, меня в нем больше всего удивляло, что он ни в какой момент не отчаивается, не говорит себе: «Это невозможно». У него есть какая-то вера в свое предназначение, и он просто движется вперед. Получается, если ты просто двигаешься вперед в процессе борьбы с трудностями, то в какой-то момент тебе дается возможность их победить.

Да, наверное, потому что это предназначение ему было спущено сверху. Он изначально знал, что он отмечен. Поэтому ему было несложно соответствовать этому предназначению. Отсюда такая вера в себя.

А как нам такую веру в себя заложить в своих детей? И почему мы сами ее утрачиваем?

Я думаю, что детей надо хвалить. Прежде всего поощрять и максимально повышать самооценку.

Вот так безапелляционно? Есть же очень много родителей, которые считают, что если ты максимально повысил у ребенка самооценку, то потом он непременно столкнется с ситуациями, когда жизнь будет ее понижать.

Он столкнется с этим в любом случае. Найдутся люди, которые будут всячески понижать эту самооценку. Поэтому родители должны ее повышать. Это обязанность родителей.

Вы уже видите некоторые результаты своего воспитания – ваши дети достаточно взрослые. Правильно вы поступали, что хвалили? Или вы их недостаточно хвалили, и сейчас, наоборот, приходите к тому, что можно было бы и побольше?

Думаю, дочь можно было бы побольше хвалить. Я тогда был в первый раз папой. Меня никто не учил. И я, наверное, был недостаточно внимательным отцом. Потому что я довольно часто ее ругал. Она, правда, давала поводы. Она была своеобразным ребенком, таким и остается. Но сейчас я этому скорее радуюсь.

Ну можно сказать, что дети всегда дают поводы…

Но они же знают, когда лажают! Они же прекрасно понимают, когда совершают что-то плохое. Я очень надеюсь, что все-таки воспитал в них такое понятие, как стыдливость и совесть. Очень рассчитываю на то, что они сами понимают, когда ведут себя не так, как надо бы себя вести.

Это самое главное на самом деле. Очень важно видеть чужое неудобство. Мне кажется, что они видят чужое неудобство.

А как быть с тем, что человеку, который видит чужое неудобство и постоянно принимает это во внимание, иногда может быть сложно в столкновении с миром, где его неудобство никто принимать во внимание не будет?

Наверное. Может быть, да. Но что же делать? Жизнь такова, что мы не знаем, благодаря или вопреки чему человек становится человеком. Только трудясь над самим собой, он обретает то, что называется человеческими качествами, – стыдливость, совестливость, милосердие. Этому надо учиться.

АКТЕР

ВЛАДИМИР КОНКИН:

ТИШИНА ПОДРАГИВАЮЩИХ ПЛЕЧ

Д. З. Владимир Алексеевич, ваша первая роль в кино – Павел Корчагин[35]. Это такой идеал советского человека. Жан-Поль Сартр даже говорил, что это коммунистический Иисус Христос.

В. К. Так оно и есть. Но для меня тут есть еще одна очень важная составляющая. Мой брат был 10 лет прикован к постели. К нему приходили педагоги. Он сдавал экзамены. У него уже ни руки не работали, ни ноги – только голова работала. Все говорили моей маме: «Любочка, какой у вас мальчик, какая трагедия, какой он умница».

Мне было два с половиной года, когда он ушел из жизни. Я был ребенок, понимаете? И поэтому я не всегда доставлял удовольствие своим родителям. Но я имел право на ошибку. И мама меня никогда не ставила в угол носом, папа не применял «ременную передачу», хотя у русских детей очень часто через это место мозги начинают работать. А я избежал этого института воспитания.

Но как только я что-то не так делал или не так говорил, мама подходила к фотографии моего покойного старшего брата. И когда мама подходила к стенке, на которой висел фотографический портрет брата, в котором я очень нуждался, у нее тряслись плечи. Она плакала.

И я думал: господи, мама, лучше бы ты «ременную передачу» применила! Я согласен был снять штаны. И моя задница, наверное, заслуживала подобного наказания. Или могла меня в угол носом поставить. Она этого не делала. Была только эта тишина женских подрагивающих плеч… Вот я это говорю, и у меня мороз по коже. Потому что это ведь тоже один из составляющих элементов моей натуры, понимаете? И, я полагаю, весьма важный.

РЕЖИССЕР-ДОКУМЕНТАЛИСТ, СЦЕНАРИСТ, ПЕДАГОГ

СЕРГЕЙ МИРОШНИЧЕНКО:

ТО, РАДИ ЧЕГО ДВИЖЕШЬСЯ

Д. З. Поговорим о женском начале. Вы как-то сказали, что бывает мужчина-парус, а бывает мужчина-якорь. А женщина для мужчины тоже может быть парусом или якорем?

С. М. Нет. Это по-другому. Это мужчина бывает парусом или якорем.

А женщина?

Женщина – для меня это в первую очередь запах. И для меня это нежность. В этом ее суть, на мой взгляд. Я зверь немножко, наверное, поэтому для меня это самое главное. Это и есть то, ради чего ты движешься. Это свет за окном. Если у тебя этого нет, ты начинаешь просто «изготавливать продукт».

Я вот прямо сейчас даже подумал, что это нечто большее, – то, что я только что свел до нежности, до запаха. Это, наверное, некая капля, которая рождает все искусство, и всю политику – все вообще. Это, знаете, как в муку падает яйцо – и она становится тестом. Без этого ничего не бывает.

РЕЖИССЕР, ДРАМАТУРГ

ИВАН ВЫРЫПАЕВ:

ИДТИ ОДНИМ ПУТЕМ

Д. З. У вас трое детей. Расскажите, как вы строите с ними отношения и как планируете строить в дальнейшем?

И. В. Я пример плохого родителя, потому что я, к сожалению, разводился. Сейчас у меня есть семья, но мои дети живут в других семьях. Я долго об этом думал, несколько лет работал над этим, прорабатывал. Я понимаю, что семья – это очень важная вещь. Она должна быть, наверное, одна. И в семье очень важны принципы, семейные уклады. Мне кажется, разрушая настоящие, внутренние семейные ценности, мы не делаем людей свободными. Не в этом свобода. Как раз наоборот – мы расшатываем наш ум. Он у нас расхлестывается. Фокус внимания начинает блуждать.

Я думал о том, что, например, раньше замуж выдавали против воли. Но в этом что-то было. Сегодня каждый может жениться, как хочет, а процент счастливых браков гораздо меньше. У нас человек выбирает себе жену, а через год оказывается, что они вообще не подходят друг другу.

Но другое дело, что в какой-то момент этот институт семьи и брака перестал работать. Он стал формальным, начал совершаться по расчету. Потом появились такие пьесы, как «Гроза» Александра Островского, которая очень точно показала, как общество убивает людей – то есть доводит до самоубийства.

Поэтому я не хочу, чтобы вы сейчас подумали, что я хочу своих детей насильно выдавать замуж. Нет, конечно, это ни к чему. Человек должен свободно выбирать. Но должны быть какие-то рамки и границы. И сейчас я, конечно, совсем по-другому отношусь к семье. Я очень сожалею, что не сделал этот выбор с самого начала.

То есть вы бы сейчас дольше думали, прежде чем принимать решение?

Я думаю, самое важное, чтобы жена была не просто твоим другом. Безусловно, она должна нравиться тебе как женщина, безусловно, ты должен любить ее. Но самое важное – чтобы она с тобой проходила один и тот же путь. Если ты с женой идешь по одному пути, то вы знаете, ради чего вы вместе, вы объединяетесь по-настоящему. Это единственный, к сожалению, рецепт, который, я знаю.

Есть еще рецепт – терпеть. Если, например, у тебя есть Бог и ты верующий человек, то ты можешь терпеть, принимать семью как данность. Это тоже духовный путь. Так тоже можно, но только надо делать это по-настоящему. То есть не роптать, принимать свою жену такой, какая она есть. Это очень тяжелый путь. Гораздо легче, когда вы совпадаете.

Ну, еще вопрос, этого ли от тебя хочет Бог. Если взять ту же «Грозу», то там героиню как раз призывают: терпи, слушайся мужа, поклонись ему в ножки. Причем сам Тихон-то, в общем, человек неплохой. А вот его мамаша – как раз воплощение того, во что перерождается институт брака, если в основе его нет того самого единения. Вот вы сказали, что человеку нужно прежде всего искать единомышленника. А способен ли молодой человек обнаружить в другом единомышленника – или лучше ему сначала повзрослеть?

Я считаю, что мужчине до 35 лет не нужно жениться. Он просто физически не может нести за это ответственность. Он развивается, хочет карьеры, хочет свободы. Это невозможно. Ни один нормальный 28-летний мужчина не сможет не смотреть на другую женщину, если он физически здоровый человек. Это нужно понимать.

Кто из мужчин по-настоящему несет духовную практику? Очень мало – в основном никто. Конечно, если у человека есть духовная практика, есть учитель, если он в церковь ходит, если есть что-то, что его дисциплинирует, – это ясно. Но у нас таких людей немного. Поэтому мне кажется, что до 35 лет нужно искать себя, заниматься собой, самосовершенствованием. Нужно стать таким мужчиной, которого ты сможешь предложить женщине.

АРТИСТ БАЛЕТА

СЕРГЕЙ ПОЛУНИН:

САМОЕ ГЛАВНОЕ – ЦЕЛОСТНОСТЬ

Д. З. Вы рассказывали, что у вас был период, когда вы сильно злились на своих родителей. За что вы на них злились? Ведь ваша мама, являясь достаточно жестким направляющим началом в вашей жизни, в свое время дала вам просто колоссальное ускорение.

С. П. Я, к сожалению, понял это позже. Был такой момент, когда я просто был на все злой. И на искусство, и на индустрию, и на родителей – за то, что меня в балет отдали. Могли же выбрать футбол или, не знаю, бокс.

То есть вы хотели бы сейчас в Херсоне играть в футбол во дворе?

Мне на самом деле очень нравилось в Херсоне. Там прошли самые счастливые годы в моей жизни, когда у меня была полная свобода, я играл во дворе с мальчишками, и я был довольно свободный. В школу сам ездил в шесть лет. Через парки ходил. Свобода у меня была. И, когда началась учеба в Киеве с девяти до двенадцати, мне с мамой пришлось жить в одной комнате. И кровати наши были вместе. А это важно – свое место иметь, когда ты растешь, когда ты становишься мужчиной. И когда у тебя своего места нет, это тяжело.

А какие у вас отношения с папой? Можно сказать, что он для вас выполняет роль наставника, человека, к которому вы прислушиваетесь?

Папу очень люблю, но чтобы так про жизнь разговаривать – у нас такого нет. Но отношения очень хорошие. Я от него очень многое взял. Он, например, очень честный. Если ему доллар лишний давали в обменнике, он его шел и возвращал. И его очень много обманывали в жизни – из-за того, что он честный и порядочный. И мама мне всегда говорила: «Вот смотри, и тебя тоже будут обманывать». Но я все равно запомнил это как что-то хорошее. У меня оба родителя очень честные люди, которые помогают другим. Мне с ними повезло.

Вы сейчас говорили про самое счастливое время – ваше детство в Херсоне, когда и папа тоже был с вами. Он ведь потом уехал работать, чтобы поддерживать ваше проживание в Киеве, как я понимаю. А в эти первые годы как раз у вас была такая счастливая полная семья. Мама, папа, вы.

Это самое главное. И к этой целостности я всегда стремлюсь. Это ощущение – то, к чему я всегда стремился. И возможно, я поэтому и на балет злился, что я не смог этим соединить семью. Но вот эта целостность – она самое, мне кажется, главное.

В Лондоне мне посчастливилось: меня на какое-то время приютила семья моего друга Джейда. И это потрясающе – когда все вместе садятся даже телевизор посмотреть или просто поговорить. Очень важно такое иметь.

То есть вы туда все-таки хотите вернуться?

Да, я, возможно, когда-нибудь все-таки семью соединю, даже если родители не будут вместе жить. Чтобы они хотя бы через улицу друг от друга жили. Все равно есть такая идея, мечта.

А где ваш папа сейчас живет?

В Херсоне.

И мама тоже?

Мама в Киеве.

А у них, простите за этот вопрос, есть другие семьи?

Нет.

Тогда действительно ничто не мешает попробовать их объединить!

Это моя мечта. Но документальный фильм[36] обо мне на самом деле помог чуть-чуть наладить отношения, они стали общаться.

Вы знаете, ваш папа в конце этого фильма говорит достаточно откровенную вещь. Вот мама говорит, что она ни о чем в жизни не жалеет, потому что вы в результате стали тем, кем вы стали. А папа жалеет, что выбрал ехать работать, чтобы поддерживать вашу учебу и карьеру, а не свою семью. Что семья дороже всего.

Да. Я же говорю, любовь, отношения, семья – это самое дорогое. А все остальное – это как будто немного надутое и надуманное.

АКТЕР

АНТОН ШАГИН:

ВЫРАСТАЕТ ЩИТ

Д. З. Вы сыграли Пера Гюнта[37] в постановке Марка Анатольевича Захарова. Говоря об этом спектакле, он сказал, что ему хотелось исследовать, как человек ищет себя среди многих вариантов, как пытается понять, что он такое. И как во всех этих вариантах он растрачивает себя. А с чего для вас начинаются эти поиски?

А. Ш. С себя, мне кажется. С самого себя и надо начинать. Пер Гюнт может показаться и балагуром, и Буратино – кем угодно. Но этот человек имеет внутренний стержень. Его не смогли сломить ни психушка, ни другие обстоятельства. Он буквально дополз до конца, но он понял, ради чего, собственно говоря, жить.

Я, в отличие от Пера Гюнта, который понял это довольно поздно, понял это, когда женился и когда у нас родился первый сын Матвей. Тогда я осознал, ради чего живу. Я живу ради семьи. Потому что выше семьи, важнее семьи я не могу представить ничего на этой земле.

Ну не профессия же это, правильно? Я очень люблю ее, профессию. Я, может быть, даже умру за нее: я обожаю театр, я обожаю процесс в кино. Но сейчас я про другое. Я про семью.

В «Бесах» Достоевского есть такое место, перед убийством Шатова, когда к нему возвращается жена, Виргинский говорит, что уж теперь Шатов точно не донесет: у него ребенок и другие заботы, он счастлив. А Верховенский, которого вы сыграли в фильме[38] по великому роману, ему отвечает: «А вот если бы вы были счастливы, отложили бы вы тогда важное человеческое дело, которое до того задумали?» И тот отвечает: «Ну, конечно, нет». И в этом очередной приговор Шатову – что он, по их мнению, из-за семьи не откажется. Когда человек счастлив, – не есть ли это проверка для всех идей и конструкций, которые вдруг начинают казаться менее значительными? И Верховенскому с этими его прокламациями гораздо сложнее к такому человеку подступиться.

Ну конечно! Потому что человек в эту секунду защищен. Вырастает щит, и за пределами этого щита может уже твориться все, что угодно. Вот что называется любовью, семейным счастьем. Есть такое поле, где ты абсолютно защищен.

Я абсолютно защищен своей семьей и своей удивительной любимой женой. В каком-то интервью я говорил, что по-настоящему счастлив только в семье, потому что остальное – это игра. А вот настоящее – жизнь, и несуетность какая-то, и познание, и исследование друг друга – для этого, мне кажется, мы и есть на земле. Не ради того, чтобы просто «отжечь», «поджечь» и так далее, – а чтобы понять. Понять что-то про себя и друг про друга.

РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА «ЛЕНКОМ»

МАРК ЗАХАРОВ (1933–2019):

ХОРОВОД

Д. З. Вы вспоминали режиссеров Ингмара Бергмана и Федерико Феллини, которые превратили собственные галлюцинации и сны в камень, на котором построено их творчество…

М. З. В свое время такие артхаусные вещи, как «8 1/2»[39] Феллини с музыкой Нино Рота настроили меня на какой-то творческий лад.

Это фильм о режиссере, который пытается снять фильм, и никак ему не приходит на ум, о чем его снимать. И вот он делает его из себя самого, то есть решает рассказать обо всем, что его волнует – это и его женщины, и какие-то проблемы, и сомнения.

Ну, если немножко упростить эту сложную проблему, которую вы сейчас очень неплохо сформулировали, то этот фильм – хоровод. Твой, который принадлежит тебе, куда входят твои одноклассники, однокурсники, женщины, любимые, полулюбимые, нравящиеся, друзья. Потом, правда, он становится поменьше… Я сейчас впаду в грусть и сентиментальность и скажу, что к концу жизни у человека, наверное, этот хоровод уменьшается, но к нему надо относиться с большим уважением и понимать, что это твое продолжение.

Вы упоминали о Кончите из рок-оперы «Юнона и Авось», которая 35 лет ждала своего Резанова. Бердяев сказал о Пере Гюнте, что самое главное там – это образ Сольвейг, которая тоже всю жизнь ждет Пера Гюнта. Сколько лет вы вместе со своей женой? Если уж мы заговорили о «хороводе»…

Страшно называть эту цифру: там дело к пятидесяти идет!

Знаете, у женщины есть такой способ мышления, который недоступен мужчине. Конечно, жена режиссера всегда мечтает о том, чтобы быть актрисой у мужа. Моя жена[40] была хорошей актрисой, и ее в свое время пригласил режиссер Гончаров[41], человек крутой, волевой, резкий. Сказал: «Приходите вдвоем, вы будете режиссером, она будет актрисой». И я – не от большого ума – пришел домой и восторженно сказал: «Нина, свершилось, ты приглашена в театр, и я тоже». И вот тут она немножко задумалась своим кошачьим умом и сказала: «Не надо мне идти актрисой. Ты будешь заложником, будешь все время думать обо мне, я буду мучиться, что с тобой. Не надо, мы уже сделали выбор, пусть будет как будет». Это меня поразило. И я автоматически распространил ее кошачье мышление – кошачье потому, что недоступное простому человеку, – вообще на женскую психологию, психику. Это очень важно.

Вы знаете, тем, кто в возрасте, это уже все равно, а вот для молодого актера очень важно, кто его любимая женщина. Например, я бы был счастлив, если бы вы были женой какого-нибудь нашего молодого актера. Это был бы залог его успеха.

Марк Анатольевич!

Я серьезно говорю, при всей моей внешней глупости. Вы знаете, я как режиссер могу актеру многим помочь, многое сделать, хотя и помешать тоже способен. Но человек, который рядом, если это настоящая любовь, – он вершитель судеб.

АКТЕР, ПОЭТ

ВАЛЕНТИН ГАФТ:

НИЧЕГО ВЫШЕ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ

Д. З. Какой подход вам ближе: что творческий человек должен быть один или что для творчества любовь может дать дополнительный импульс?

В. Г. Конечно, дополнительный импульс. Но нельзя буквально понимать первый импульс как самый правильный и верный. Надо быть большим художником. Пушкин освобождался от первых ощущений. Он говорил: «Я сейчас уже не рисую ноги и не рисую головки, я пишу. Вот теперь я свободен». Тогда ты сосредотачиваешься на том, что нужно, и ты не холодным умом, но уже трезво видишь всю крупность своих чувств. Ты можешь объяснить тем, у кого это случается, уже будучи не холодным, а умным.

Эльдар Александрович Рязанов, который писал обо всех артистах, снимавшихся у него в фильме «Гараж», сказал, что всех артистов делил на циников и идеалистов. И кажется, что и ваш персонаж, и многие другие сыгранные вами герои, – это всегда мужчины, которые владеют вниманием женщин. При этом Рязанов сказал, что Гафта он всегда относил к идеалистам. Даже Ольга Остроумова[42] сказала, когда она с вами познакомилась, для нее было поразительно, насколько Гафт, которого видят все, – это не тот человек, которым вы являлись внутри.

Вы знаете, в моей жизни она мне помогает. Я уже недодумываю, недопонимаю, чего-то не чувствую. А она мощная! Она меня поднимает какими-то точными попаданиями в душу. И я оживаю. Это потрясающая сила женщины. Ничего выше этого быть не может. Пушкин за все это благодарил, он говорил большое спасибо за то, что возбуждали в нем женщины, которых он умел любить. И никогда плохо не говорил о них.

Это уже по ту сторону жизни

Это уже неземная любовь

Это не то, что кипит, потом брызнет

Чем-то горячим, волнующим кровь.

Чьи же мой сон выполняет приказы?

Кто открывает другую главу?

Только не так, только не сразу,

Только в полете, во сне, наяву

Чудо-постель мы разложим по небу,

Номер, отель. Это ты? – Это я.

Кажется мне, что счастливей я не был.

Сядь, посиди. Не смотри на меня.

Вечер – не вечность, промчится, как миг новогодний,

Снег, поискрившись, сойдет, не оставив следа.

Знаю, что очень люблю, что люблю тебя очень сегодня.

Завтра, быть может, не будет уже никогда.

(Из книги «Важные вещи. Диалоги о любви, успехе, свободе»)

АКТЕР

ЕВГЕНИЙ СТЕБЛОВ:

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЛЕТ

Д. З. Вы считаете «Митину любовь» Ивана Бунина одной из лучших книг о любви. Это книга и о том, как в молодости человек не в состоянии совладать со своей энергией, со своими эмоциями. А со временем их удается как-то приручить?

Е. С. Конечно. Я вам так скажу: если говорить о «Митиной любви», – это уже сексуальная энергия. А сексуальная энергия происходит фактически из того же источника, что и творческая. Только она как бы разной направленности. Сексуальную энергию можно преломить в творческую энергию, и наоборот. И, конечно, в этом смысле меня спас мой комплекс неполноценности. Если бы у меня не было комплекса неполноценности, я бы, наверное, стал каким-нибудь бабником, истаскался бы и ничего бы из меня не вышло.

В свое время я очень дружил с актером Сашей Пороховщиковым. А он был человеком, у которого, может быть, основной профессией были женщины. И вот благодаря дружбе с ним, у него на дне рождения, я встретил свою Таню – жену, с которой я тридцать восемь лет прожил и которую я потерял в 2010 году. Она пришла туда совершенно случайно, с тетушкой, по деловому поводу, потому что его товарищ обещал ей помочь с пропиской. У нее была загородная прописка в Жуковском. Она работала тогда в Летно-исследовательском институте экономистом. Жила в Москве, а прописки московской у нее не было. И это была небольшая афера. Но там я ее увидел…

…И вы тридцать восемь лет прожили вместе. Вас ведь не только комплекс неполноценности уберег, потому что этот комплекс ушел, а вы тем не менее бабником не стали. И концептуально, мне кажется, вам все-таки ближе другое отношение к женщине.

А знаете почему, Дашенька? Потому что меня всегда сначала интересует отклонение от нормы. Но я в это дело никогда не ухожу, потому что все равно выбор у меня происходит в добродетельную сторону. Это сердце так работает. Я полюбопытствую, а потом думаю: нет, это не нужно.

У нее-то до меня никого не было. Танюшка была человеком с очень сильным характером. Она была финансистка, но она была очень артистична по природе и поэтому очень легко воспринимала какие-то художественные аспекты моей натуры. С пониманием. И потом, в ней был такой нравственный стержень, что ее унизить было нельзя. В любой ситуации она не теряла достоинства. Конфликт, не конфликт – все равно.

Вот такое редкое качество. Конечно, это и меня сформировало как мужчину, и ее, наверное, как женщину, потому что за тридцать восемь лет мы много с ней пережили. А потому что секс без любви – это физкультура. Это очень быстро становится неинтересно. Первые сливки снял – и все.

ПРОДЮСЕР, РЕЖИССЕР, МЕДИАМЕНЕДЖЕР

АЛЕКСАНДР РОДНЯНСКИЙ:

ИНВЕСТИРОВАТЬ СЕБЯ В СЕМЬЮ

Д. З. Вы упомянули фильм «Жена»[43], за роль в котором Гленн Клоуз была номинирована на «Оскар» за лучшую женскую роль.

А. Р. Не самый лучший фильм, признаюсь. Но вот метафора в нем есть. Такой подавленной женской личностной реализации – когда одаренная, сильно талантливая, во всем превосходящая своего партнера женщина оказывается заложницей его амбиций и общественного консенсуса в пользу мужчины. Вот в этом смысле это очень современная вещь.

Я до просмотра предполагала, что, наверное, в фильме окажется, что героиня – прекрасная писательница, которая не имела возможности творить в силу того, что она женщина. Но оказалось, что она имела возможность творить. Просто это было подписано чужим именем. Выходит, авторы фильма считают, что успех творческого человека – что странно, учитывая, что они сами творческие люди, – исчисляется тем, какое имя написано на «Оскаре» или на Нобелевской премии?

Ну нет. Не думаю, что все-таки до такой степени. Но это имеет значение. Это вопрос внутренней реализации, вопрос признания, понимания того, что ты действуешь, реализуя собственный талант, собственное предназначение, – и тебя слышат. А если тебя не слышат, то ты не реализуешься. Но тем не менее в фильме, как я понимаю, у героини возможности быть услышанной не было.

Как? Она была услышана под именем своего мужа. Но если мы возьмем, условно говоря, Ромена Гари[44], который шесть раз менял имя и получил два раза Гонкуровскую премию под разными именами, то выходит, что для большого писателя неважно, какое имя стоит на обложке. Важно только, чтобы у тебя было много читателей.

Мне кажется, что высказывание в этом фильме ровно обратное. Что важно быть самим собой. И чтобы читали именно тебя. Может быть, не обязательно получать Нобелевскую премию по литературе. Но важно подписывать то, что ты делаешь, своим именем.

Вот я прекрасно знаю вашу замечательную жену, Валерию Роднянскую. Она, в общем, всю жизнь является вашим партнером. Человеческим, интеллектуальным, личностным. А у нее не возникает мыслей: «А как же я? Я бы могла сама что-нибудь снять». Она ведь очень талантливый человек, и я думаю, что ее мнение для вас имеет большое значение.

Колоссальное.

Она не производит на меня впечатление человека, который обижен судьбой, потому что ваше имя где-то красуется. Где здесь эта грань?

Я бы сказал, что она росла в обществе, в котором женское высказывание все равно ценилось меньше, чем мужское. И в каком-то смысле реализация женщины считалась в значительно большей степени связана с успехом мужчины, с которым она вместе. Да, помощью, да, соучастием, партнерством.

Честно говоря, если мы говорим о личном, то дочь у меня уже совершенно иная. И дочь уж точно не даст спуску никому рядом. У нее есть свое высказывание по любому поводу. И это, мне кажется, поколенческие уже вещи.

Да, вы правы в том смысле, что такого рода партнерства важны колоссальным образом. И я думаю: ну, разве что не писали еще за меня. Хотя, может быть, это просто потому, что я не писал книжек. Но я убежден, что многие женщины, которых я знаю, – жены и подруги моих друзей, – могли бы не менее удачно, чем мои друзья, реализовать себя. Точно. Но так складывались обстоятельства. Просто так был устроен мир.

Я должен сказать, что в Советском Союзе роль женщины была при этом, как ни странно это звучит, значительно более важной, чем, скажем, в протестантской Америке 40-летней давности. Женщина советская работала, параллельно занималась семьей и умудрялась сочетать какое-то количество карьерных и личностных реализаций одновременно. Но тем не менее все равно перекос был в сторону ответственности за семью.

А может быть счастлива женщина, которая «инвестировала себя» в мужа, как вам кажется?

Конечно, может. Но это вопрос внутренней зрелости. И то же самое с мужчинами, я считаю. Что есть мужчины, которые инвестировали себя в семью, в жену или в отношения. Здесь вопрос честного отношения к себе. Но разнообразие жизненных траекторий – это ведь и есть условие нашей жизни.

3

Учитель

Встретить учителя – огромная удача. Часто эта встреча застигает нас врасплох, поэтому важно ее не пропустить. Ведь учитель может быть совсем не таким, каким мы его представляем: моложе, неопытнее, знакомым с детства или тем, с кем никогда в жизни не виделся.

Искусство – это учитель. Когда мы говорим «любимый писатель или режиссер», часто подразумеваем своих заочных учителей. Мы учимся у них и их персонажей: быть сильным, как Данила Багров, делать выбор, как Рэндалл МакМерфи, любить, как Русалочка, жить, как Форрест Гамп.

Любовь – это учитель. Она учит нас быть такими, какими мы задуманы. Актер и режиссер Андрей Смирнов сказал в «Белой студии»: «Любовь сделала меня таким, каким я должен был стать, а не таким, каким мог оказаться».

Дети – это учителя. Я уже восемь лет каждый день учусь у сына. Радостности, острому восприятию жизни, непосредственности – ведь для него каждый день что-то впервые. Маленький ребенок по-настоящему живет сердцем: дружит с кем интереснее, а не с кем «надо», влюбляется в того, кто веселее и симпатичнее, а не в того, у кого деньги и возможности, надевает то, что считает красивым, а не то, что напечатали в журнале.

Враги – тоже учителя. Пожалуй, самое важное и сложное – видеть учителей в недоброжелателях. Герою любой пьесы нужен антагонист: кто-то должен играть эту роль и в нашей жизни. Можно только поблагодарить своих врагов, как мы благодарим Леонида Броневого за гениального Мюллера в «Семнадцати мгновениях весны» или Армена Джигарханяна за Горбатого в «Место встречи изменить нельзя».

Каждый встреченный нами человек – учитель. Нужно только суметь понять, чему он призван нас научить.

ХУДОЖНИК, СКУЛЬПТОР

МИХАИЛ ШЕМЯКИН:

ДЕЛАЛ ТО, ЧТО ХОТЕЛ

Д. З. Вы сами подбирали цитаты и стихи для своего мемориала жертвам политических репрессий?

М. Ш. Да, я сам подбирал.

Там потрясающе подобраны слова: и Гумилев, и Ахматова…

…и Буковский.

И среди этих замечательных, душераздирающих строк, за которыми стоят целые судьбы, есть очень простые слова академика Дмитрия Лихачева[45], – о том, что правда и страх несовместимы. Это удивительная формула. Как вы ее понимаете? Я спрашиваю вас потому, что вы никогда не присоединялись ни к одному движению, ни художественному, ни общественному. И мне кажется, это как раз потому, что, как только вы перестаете испытывать чувство правды, вам становится там некомфортно.

Если вы говорите об искусстве, то да, конечно. Для меня в мире существует очень много любимых картин и масса художников, скульпторов, и графиков. Поэтому, когда меня спрашивают: «Кого вы любите?» – я говорю: «Ну, давайте расскажу. Только под вами должен быть стул, или лучше кровать, если у вас слабые ноги и болит поясница. Потому что я буду вам в течение нескольких дней перечислять имена тех, кого я люблю». Тех, кого я не люблю, гораздо меньше.

Но для меня один из самых важных художников моей жизни, образец, – я уж не говорю о том, что я обожаю его работы, – это Пабло Пикассо. Потому что это был человек, который научил меня быть художником, свободным от галерейщика.

Галерейщики – очень опасный для художника народ. Та свобода, которой Пабло обладал, конечно, доводила галерейщиков до белого каления. Но вы помните, что такое творчество Пикассо, конечно.

Конечно. Эти его периоды…

«Голубой период», «розовый период», кубизм, абстракционизм, неоклассицизм – и всегда Пикассо. Всегда его можно узнать. Вот это образец художника для меня. Я тоже всегда изводил своих галерейщиков. Почему фон такой, почему не такой? И прочее, и прочее. Я всегда делал то, что хотел. В результате мне пришлось уйти из галерейного мира. Потому что есть художники, которых мой друг Леонард Баскин[46] называл «самоедами», – это когда художник начинает эксплуатировать что-то, однажды найденное.

Кто самый свободный из группы Кастелли?[47] Джаспер Джонс[48]. Он делал то, что хотел. Он ни на кого не похож. Вот это образцы для меня. Моя внутренняя свобода важнее всего. И это, конечно, относится и к моей жизни.

АРТ-МЕНЕДЖЕР, ДИРЕКТОР МУЗЕЯ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА «ГАРАЖ»

АНТОН БЕЛОВ:

ХУДОЖНИКИ – МЕМБРАНЫ И МЕДИАТОРЫ

Д. З. Вы сказали, что постмодернизм – отрицание того, что было раньше. Но само это направление длится уже очень долго, более ста лет. Если уж продолжать отрицать, то, может быть, пора отрицать постмодернизм?

А. Б. Глобально говоря, да. XXI век ставит перед художником новые задачи. Почему появился тот же перформанс? Пластический язык живописи, скульптуры, фотографии оказался в тупике, и художникам нужно было выходить на новые горизонты, искать новые решения. Для меня как человека науки современное искусство – это такой научно-исследовательский институт, где люди пытаются открыть что-то новое. Исследования могут завести в тупик, но поиск продолжается.

Получается, это постоянный поиск?

Конечно. Всегда. А без зрителя искусство как таковое не существует, всегда идет пересечение с публикой. И получается, что мы с вами видим то, что еще не вошло ни в историю, ни в учебники. Может быть, войдет лет через 20–30, но мы с вами видим сейчас, и понятно, что нам это кажется чем-то странным.

А перформансы Марины Абрамович[49] – уже история?

Да, они уже в учебниках. На них выросло целое поколение художников.

Можно ли сказать, что, условно говоря, отрезание уха которое происходит сейчас[50], является чем-то новым, по отношению к экспериментам Марины Абрамович, когда она подвергала свое тело испытаниям и вводила зрителя в шоковое состояние?

Все зависит от того, какие темы затрагиваются. Для современного искусства очень важен контекст. Почему нам нравится авангард? Давайте признаемся честно: авангард – это мощный взлет русского искусства. Вообще, все, что сделал Советский Союз, вернее, Россия в XX веке в современном искусстве, достойно самого высокого признания. И это надо застолбить во всем мире.

Сейчас в лондонском Музее Виктории и Альберта проходит выставка русского театрального авангарда. Прекрасная! В галерее «Тейт Модерн» – крупнейшая выставка Казимира Малевича. Россия сделала самые значительные в XX веке вливания в общемировую культуру, смогла изменить мировое искусство – и это авангард. Вот почему нам это близко, мы гордимся этим, мы готовы признать это в себе. Нас даже не смущают некоторые аспекты, которые не очень лицеприятны.

Ведь произошло в какой-то мере уничтожение классического театра, была изменена вообще вся структура деятельности в культуре. Много хорошего было в какой-то момент утеряно… Но в то же время – это создало импульс рождения большого и нового. Если хотите разобраться, почему это произошло, надо всегда смотреть контекст: что происходит сейчас и почему это происходит. Любое произведение той же Марины Абрамович было связано с временем. Мне кажется, ее основной вопрос – принадлежит ли ей ее тело и может ли она делать с ним все, что считает нужным. Знаменитый перформанс Марины, когда она лежала в галерее, а рядом с ней лежали предметы…

…Включая заряженный пистолет. И зрителям разрешалось делать все, что угодно с помощью этих предметов – даже убить художницу.

Да, там был нож, ножницы, роза, – множество объектов. И этот вопрос был поставлен. А получили мы на него ответ? Трудно сказать. Но вопрос перед нами был поставлен. И он всегда ставится перед зрителем, который сталкивается с этим перформансом.

У нашего времени другая проблематика, другие решения, другие коды. И художники – медиаторы, мембраны, которые это ловят. В современном искусстве важно найти людей, которые ловят то, что волнует вас. Если вы это поймаете, то вы сможете жить с тем искусством, которое вас вдохновляет и заставляет двигаться вперед.

Мне кажется, это очень остро и важно. К тому же современное искусство можно найти и на классических выставках. Я, скажем, очень люблю Андреа Мантенью. Это Предвозрождение: красиво, резко – человек впервые выходит из плоскости. Мы движемся от иконописи к живописи. Очень много интересных решений, потрясающие лица – вот что по-настоящему вдохновляет. Эти картины для своей эпохи уже были современным искусством.

Интересно, как современное искусство может срезонировать со зрителем. Я была в Эрмитаже на выставке британского искусства…

Да, выставка из коллекции Саатчи.

…И там был такой объект: в углу комнаты стояли несколько человек. Когда ты заходил в зал, прежде всего направлялся к ним: небольшой толпе людей, которые склонились и что-то внизу разглядывают.

И чему-то удивляются.

Ты заходил в этот зал, в нем было много объектов искусства, но ты сразу шел непосредственно в этот угол. И оказывалось, что это группа очень реалистично сделанных манекенов… Ты это понимал, когда уже подходил к ним. Понимал, что они тебя поймали.

Именно – поймали!

Они сыграли шутку с моим сознанием. И я готова автору этого арт-объекта поклониться и сказать «спасибо». Потому что для меня это была настоящая встряска – серьезный урок, насколько мы можем быть несамостоятельны в своих предпочтениях. Ведь что каждый из нас думает про себя? «У меня свой вкус. У меня свои приоритеты. У меня собственное мнение». Нет! Ты все равно спешишь туда, где собралась толпа, которая что-то разглядывает… Этот случай открыл мне глаза и показал, как я реагирую на самые разные события. Многое пришлось пересмотреть.

АКТЕР, ПЕДАГОГ

ВАСИЛИЙ ЛАНОВОЙ:

ПОЗНАКОМИЛИСЬ В ОКТЯБРЕ 1941-го

Д. З. Литературное произведение, которое вы первым вспоминаете как яркое впечатление из детства, это не какая-нибудь детская повесть, а роман «Как закалялась сталь»[51]. Причем обстоятельства, при которых вы с этим романом познакомились, – очень драматические. Это было во время войны.

В. Л. Да, это был 1941 год. Значит, мне было семь лет с небольшим. Но это была оккупация: мы жили на Украине, между Винницей и Одессой, у нас уже даже начали преподавать румынский язык. И сидел такой румын толстый с автоматом в классе. Однажды его не было, потому что он уехал, куда-то его вызвали. И Николай Иванович, наш учитель, сказал: «Хлопцi, закройте дверi на ножку стула». Мы закрыли. «Я буду читати вам їдну книгу, як що кто на селi узнает, что я вам читав, мне голову вiдiрвуть». А это мы видели запросто. Мы закрыли. Он открыл портфель. Достал потрепанную книжку и прочел: «Мыкола Островскiй «Як гартувалась сталь».

Это было в октябре 1941 года, и так я с Павкой впервые познакомился. И потом, уже спустя много-много-много лет, когда Алов и Наумов пригласили меня сниматься в фильме в роли Павки, мне сказали: «Давай попробуемся на эту роль». А я говорю: «Чего пробоваться, я должен играть, и только я!» – «Вот наглец! Почему это только ты?» – «А потому что я в октябре 1941-го с ним познакомился». И эта картина осталась со мной на всю жизнь.

ХОККЕИСТ, ДВУКРАТНЫЙ ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

ВЯЧЕСЛАВ ФЕТИСОВ:

ХОТЕЛ БЫТЬ ТАКИМ

Д. З. Вы рассказывали, что вашей настольной книгой была работа великого тренера Анатолия Тарасова[52] «Совершеннолетие», и вы к ней все время обращались, как другие обращаются к любимым сказкам.

В. Ф. Я вырос в Москве, и детство провел в бараке. Послевоенное время было непростое, и условия были суровые. И все же я с какой-то радостью вспоминаю этот длинный барак. Все соседи там между собой общались, с мальчишками играли все время. И помню, отец мне всегда говорил: «Сынок, если хочешь отсюда выбраться, ты должен учиться хорошо». То есть некая установка на жизнь уже тогда была. Поэтому я хорошо учился, старался следовать наказу отца. Сказки, как с возрастом понимаешь, не просто так складывались: все эти «налево пойдешь – потеряешь, направо пойдешь – что-то найдешь». Ты осознаешь, что если пошел не туда, то, конечно, можно вернуться – но этого иногда не хочется, а иногда уже поздно. Надо найти согласие с самим собой начиная с детства. Когда анализируешь все, что происходит с тобой, то понимаешь, что в итоге это внутреннее согласие тебя и выведет на предначертанную тебе дорогу. И здесь, конечно, важен образец для подражания, пример, кумир. Это тот человек, который, помимо отца, должен стать твоей путеводной звездой. Почему Анатолий Владимирович? Я его боготворю; меня судьба сводила с ним несколько раз, и каждую встречу я помню до сих пор. Он, великий тренер, вошел в мою жизнь, когда я был совсем маленьким. Мне было 10 лет. Тарасов, сам Тарасов, представляете, приходил на собрание в нашу детскую спортивную школу. В Офицерский клуб – такого примерно размера, как эта студия, – набивались команды всех возрастов. Анатолий Владимирович обязательно приводил с собой знаменитых игроков, на которых мы молились в то время. Приглашал родителей, чтобы те понимали, каким серьезным делом занимаются их дети. И говорил простые слова: патриотизм, плечо друга, локоть к локтю, умение ставить перед собой большие цели и не бояться. Он при всех прочих талантах был необыкновенным оратором. Вот какой удивительный набор: практик, теоретик, писатель, оратор, философ, психолог. Я совершенно уверен, что для любого руководителя, а особенно в спорте, психология стоит на первом плане. Важно не только что сказать, но и как и когда сказать. Этот удивительный человек описывал игру, в которую я влюбился с детства, очень понятными и простыми словами. Об этих звездах, от которых весь мир сходил с ума, говорил простым языком. Конечно, мы, мальчишки, хотели быть как они. Хотели, чтобы про нас такие же вещи однажды сказали. У меня действительно была эта его книжка, к которой я постоянно обращался.

Вы тогда были мальчишкой, который бредил хоккеем, это совершенно понятно. Но вот мне уже не светит стать олимпийским чемпионом по хоккею, и тем не менее эта книга сейчас, когда я ее читала, была очень интересна – просто как книга об успехе, о том, как быть хорошим человеком, как воспитывать детей. И об игре в команде – о том, чем потом многие годы славился советский спорт и советский хоккей: у нас были не отдельные ярко выраженные игроки, а звездные группы.

Он создал систему, которая подразумевала коллективизм, желание играть друг для друга, и которая опередила все другие методики, которые в мире в тот момент развивались. Командная игра и стала нашим главным преимуществом. Вы просто вдумайтесь: речь идет о 1968, 1969, 1970 годах, когда Тарасов был на пике популярности – и не только у нас в стране. Человек такого уровня приходил на встречи к детям. Он понимал, что без личного контакта сложно будет дальше развивать преемственность и работать на перспективу. Запомнились его образные примеры. Скажем, он обычно рассказывал, каким должен быть лучший защитник. Я часто вспоминаю эту историю.

Про блондинку?

Да. Хороший защитник – это тот, кто видит своих партнеров, своих соперников и одновременно блондинку в пятом секторе, в пятом ряду, на пятом месте. Вот ты десятилетний пацан, приходишь на тренировку во дворе, сугробы вокруг. А ты ищешь взглядом эту блондинку… Такое запоминается навсегда. Иногда кажется, что все это смешно звучит, а на самом деле в его подходах была заложена большая философия. У Тарасова было уникальное умение общаться с игроками. Он умел досконально донести до тебя то, что хотел сказать и сделать. По-моему, он был единственным тренером, который работал с микрофоном. У меня как-то была возможность потренироваться с командой мастеров, мне тогда было лет 16. Какой-то защитник «сломался», прибежал администратор, говорит: «У вас кто-нибудь сейчас может выйти?». И тренер говорит: «Иди». Я выхожу, коленки трясутся. Тарасов с микрофоном ведет тренировку. Его команды громко транслируются, все понятно. Но, конечно, не дай бог ты что-то не то делаешь: Тарасов, который на весь стадион вещает, может тебя на место поставить, если недоработаешь или пришел на тренировку не готовым.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МАЛОГО ТЕАТРА РОССИИ

ЮРИЙ СОЛОМИН:

АРТИСТ, ИДИ К ДОСКЕ

Д. З. Мне очень интересно узнать, как вас воспитывали. Вы сказали, что это было послевоенное время, город Чита. И при этом выросли два мальчика[53], каждый из которых стал и очень успешным в своей работе, и всеми любимым, – народные артисты в прямом смысле слова.

Ю. С. У меня родители – деятели культуры местного разлива. Да, их знали в Чите. Они музыканты, всю свою жизнь работали с детьми. Отец служил в художественной самодеятельности, вел хор. А мама была пианисткой. Она занималась в Доме пионеров. Этот Дом пионеров для меня был, наверное, всем.

Я вспоминаю школу очень добрыми словами, хотя у меня двоек было достаточно. В пятом классе у нас была классный руководитель Елизавета Ивановна Бубакова, она преподавала химию. Она была такая своеобразная… Помню, однажды я бежал по коридору: опоздал, звонок звенел, и я бежал. Тогда пол деревянный мазали какой-то гадостью.

Мастикой?

Не знаю, но, в общем, мы на нем катались. Разбежишься, встанешь – и как по льду. И я выкатился прямо на нее. Учителя тогда не кричали, и как-то мы их запомнили на всю жизнь. Она на меня смотрела, очевидно, сверху вниз, потому что я был небольшой. И она сказала: «Юра, как ты можешь?» Ой, я эту интонацию запомнил на всю жизнь!

А потом прошли годы. Седьмой, восьмой класс. По химии я, кроме Н_2О, ничего не знал – ну, не дано. Она меня всегда вызывала в конце четверти один раз. Входила в класс, осматривала всех. Бросит на стол журнал. Подойдет к окну и долго смотрит вниз, что там делается. Потом говорила: «Ну, артист, иди к доске». Почему так, я не знаю, – я был спокойным ребенком. Ничего такого не выдавал. Но почему-то она мне говорила: «Артист, иди к доске». Я выходил. Она, не поворачиваясь, давала задание, что-то писала на доске. И опять в окно.

Я что-то там делал, что-то писал. Потом пауза. Жду. Она в окно смотрит и говорит: «Все?» – «Да…» Она подходила к журналу, открывала. Не смотрела на доску. Говорила: «Ну, тебе тройки хватит?» Я говорил, что да, хватит.

Я клоню это к тому, что, когда я закончил 10 классов, у меня на лице жировик вырос. А мне надо было в Москву уезжать. У нее муж был главным хирургом госпиталя Забайкальского военного округа. И она меня за руку повела туда. Там меня приняли, все консилиумы она собрала. Положили меня на стол. И она говорит: «Сделайте так, чтобы, когда он будет сниматься в кино, этого не было видно». Так и сделали.

А она застала время, когда вы уже были знаменитым артистом?

Застала. Это был, по-моему, 1971 или 1972 год. Тогда был самый пик популярности фильма «Адъютант его превосходительства». Мы были на гастролях в Одессе. Я приехал с театром, играл там Хлестакова в «Ревизоре». И вдруг звонок.

Звонит она, Елизавета Ивановна: «Ну, Юра, поздравляю тебя. Я смотрела спектакль». Я говорю: «Ой, Елизавета Ивановна…» Встретился с ней. Муж ее стал начальником санатория пограничников – он в Чите работал всю жизнь, а потом решили его на солнышко перевести. И вот я был у них дома. Я говорю: «Елизавета Ивановна, скажите мне честно, почему вы меня называли артистом?» – «А я знала, что ты будешь артистом». Я вам клянусь. Вот что это такое? Чутье.

АКТЕР

АНТОН ШАГИН:

Я ПОСЛУШАЛСЯ

Д. З. Для Мартина Идена причиной, по которой он решил изменить свою жизнь, стала любовь к женщине, к Руфи. А что стало причиной для вас? Вы работали на заводе. Я знаю, у вас в ПТУ была учительница…

А. Ш. По литературе.

Уникальный человек. Вот таким людям, я считаю, нужно поклониться в ноги. Эти люди, преподавая литературу где-то в маленьких городках в ПТУ, вдруг в состоянии привить любовь такому человеку, как Антон Шагин, который дальше сам становится для других ускорителем. Хотя не все бросают работу на заводе и едут поступать в школу-студию МХАТ.

Зоя Ивановна Ионочкина – прекрасный человек, я ей буду благодарен всю жизнь. И это не высокие слова. Это действительно так. Она мне просто подсказала. Мне в этом смысле повезло.

Я сейчас отклонюсь от темы и скажу, что мы же поодиночке никто. Все равно мы только тасуем людей, которые на нас влияют, которых мы читаем или которые в жизни нам встречаются. Это учителя, жены, мужья, и так далее.

И вот учительница моя, Зоя Ивановна. Без нее не было бы того щелчка, спускового крючка, чтобы я оказался в самодеятельности или стал готовиться к поступлению в Школу-студию[54]. Мы с ней сочиняли кавээны, что-то придумывали, что-то пописывали. Это все была такая самодеятельность, вообще говоря! Но мы делали это честно – и так самозабвенно. Нам это так нравилось! В этом был наш смысл жизни. После девятого класса я потерял родителей. И вот она как-то увидела что-то, видимо, и решила просто подсказать. И я послушался. Хотя это тоже очень странно, на меня не похоже. Вообще-то, когда мне говорят: «Надо делать!» – я сразу: оп! И не надо делать.

Отскакиваете в другую сторону?

Это дурацкое, наверное, качество. Мне оно и помогает, и мешает. Но вот я так живу.

Почему дурацкое?

Много раз оно просто и обжигало, и помогало. Но в общем я рад, что так. Я не жалею.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ПЕТРОВ:

ПОСИДИ НА ЛАВОЧКЕ

Д. З. В ГИТИСе у тебя был (и есть) великий учитель, Леонид Ефимович Хейфец[55]. Ты рассказывал, что, когда заканчивал институт, он сел рядом с тобой на лавочку и сказал какие-то слова, которые для тебя стали путеводными. Что он сказал?

А. П. Дело в том, что он мне долгое время не говорил ничего. С какими-то студентами он разговаривал, с какими-то ближе общался, кто-то к нему подходил, что-то спрашивал. Я за время обучения лично к нему никогда не подходил и не спрашивал: «Леонид Ефимович, а посоветуйте, что мне делать в этой работе?» Некоторые ребята хотели быть ближе с мастером и получить от него какую-то информацию. А я не то чтобы сохранял нейтралитет, но просто понимал: на занятиях я должен получать все, но если мастер ко мне не подходит, то и я не подойду. Я должен сам до всего доходить.

И вот уже на четвертом курсе он сел и сказал какие-то очень приятные вещи по поводу меня – о том, что получилось в институте и что, возможно, получится после. Я уже, если честно, не помню конкретный текст, который он произносил, но посыл был такой: «Саня, давай, я в тебя всегда верил», – ну, я так почувствовал. Это было, конечно, мощно.

Потом я ему звонил в серьезный момент – когда приехал в Париж сниматься у Люка Бессона[56], и понимал, что меня всего немножко перекашивает. С другой стороны, я понимал, что, несмотря на то, что вокруг меня все большие мировые звезды – Люк Бессон, Киллиан Мерфи, Люк Эванс, Хелен Миррен, – это же все равно просто люди. И я понимал, что у меня вроде бы уже большой багаж знаний и опыта, и профессия моя везде одинаковая. Но я ему позвонил и рассказал об этом.

Он все это выслушал, но не сказал ничего в духе: «Так, Саня, давай!»

«Ты лучший!»

Да. Он дослушал меня и говорит: «Саш, в Париже есть прекрасный парк. Туда люди приходят со своими стульчиками или сидят на лавочке, пьют кофе, чай, смотрят на всю эту красоту. Это любимый парк парижан. Сходи туда, посиди на лавочке, посмотри на красоту». Это было гениально.

АКТЕР

ДМИТРИЙ ПЕВЦОВ:

КАЖДЫЙ РА С ПОЛНЫМ ВКЛЮЧЕНИЕМ

Д. З. Вы играете[57] с Инной Михайловной Чуриковой, совершенно феноменальной актрисой, с которой, как говорит режиссер Глеб Панфилов, у вас удивительное партнерство. И вы были совсем молодым человеком, когда играли в театре вместе с Аллой Сергеевной Демидовой, причем очень камерные спектакли[58].

Д. П. Я начинал вообще в ужасе, ничего не понимая! Потому что мало того, что это великая актриса, для меня легендарная, да еще к тому же она профессионально читает стихи. А мы играем пьесу в стихах. То есть просто комплекс на комплексе.

Лешка Серебряков меня называл «артист-шкаф». И, собственно, он был прав. Я был артист-шкаф, который был в ужасе. И только благодаря стараниям режиссера Романа Виктюка вдруг мой организм – не голова, а организм – понял, что я могу быть полноценным партнером. И именно на этом спектакле я стал профессиональным артистом – когда понял, что мы на сцене с Аллой Демидовой. Не имеет значения, кто звезда, великая актриса, а кто молодой, начинающий. Потому что мы партнеры.

Я помню, у нас были тяжелейшие репетиции «Федры». Мы были молодежь такая, работали в полноги – репетируем, а когда выпуск, неизвестно. А она приходила, приходила, приходила. Говорила такие замечательные слова: «Когда самая чудовищная репетиция, значит, что-то сейчас произойдет. Куда-то мы должны выплыть». Мы два года репетировали. И потом выпустили спектакль, с которого начался новый этап карьеры Романа Григорьевича Виктюка. Потом уже были «Служанки», «Баттерфляй».

А потом был «Квартет»[59], где просто мы вдвоем на сцене. И тут началась другая история. Потому что мы вдвоем, греческий режиссер…

Теодорос Терзопулос, очень известный режиссер…

Да, известный. Пьеса такая… мне вначале-то было неудобно произносить это все. Но Алла Сергеевна, – болеет она, не болеет, бессонница у нее была, какие-то таблетки – она приходила, и то, как она включалась, – это было для меня просто каким-то профессиональным подвигом. У нас были дикие марафоны из спектаклей, дичайшие. Спектакль тяжелый и эмоционально, и физически. Я за полтора часа терял два килограмма веса.

Сейчас прошли годы, и я понимаю, что могу относительно объективно судить о том, как идет спектакль, как смотрят зрители, что происходит с залом. Да, это партнерство было удивительное, прекрасное. И я очень благодарен Алле Сергеевне за этот опыт.

Она в своей книге очень смешно описывает, как вы как-то вышли с ней из театра. Вы долго играли в Афинах. Этот спектакль шел, по-моему, месяц – это был действительно марафон. И вы вдвоем выходите из театра, такие уставшие. А напротив был дом терпимости, и оттуда выходят…

Две отработавшие женщины… Между прочим, к театру с одной стороны примыкал храм, а через дорогу был бордель.

Да, что-то в этом есть, конечно!

Вообще положение театра примерно такое, промежуточное.

Хорошо, когда все-таки ближе к храму.

И, конечно, Инна Михайловна Чурикова удивительная. В чеховской «Чайке», я помню, первое время я Треплева играл, а она Аркадину. Там с ней одна близкая сцена, где она мне перевязывает голову. Все остальное с другими персонажами. И я несколько раз себя ловил на том, что переставал играть. Я не понимал, что я на сцене. Я просто в этих ее огромных глазищах куда-то улетал, и все. А потом думал: «А, что происходит?! Я в спектакле, я Треплев». Это совершенно магическая женщина. Удивительная, гениальная. Огромное спасибо ей.

АКТЕР

ЛЕОНИД КУРАВЛЕВ:

ТЫ УЖЕ ЧЕМ-ТО ПОЛОН

Д. З. Ваша картина «Ищите женщину»[60] – комедия, в которой много слоев. Там у вас замечательная партнерша и любовная история, хотя вы и не играете любовь. Вы, наоборот, играете постоянный конфликт с ней. Но за этим конфликтом мы сразу видим симпатию. А ваша партнерша – Софико Чиаурели, вы с ней вместе учились во ВГИКе.

Л. К. Да. Я очень был счастлив с ней встретиться, потому что она гениальная актриса. Когда она пришла на курс, она уже была готовой артисткой. Иногда актер – или актриса – так одарен, что ему не нужна учеба в том серьезном смысле, какой бывает учеба на актерском факультете. Нужно его талант только немножко огранить – и он выходит уже готовым. Эта картина мне многое дала, чтобы немножко подрасти как актеру.

Неужели?

А как же? Мы же с каждой ролью набираем и оттачиваем свою мастеровитость. Спросите меня, скажем, а чему, Леонид Вячеславович, вы научились, когда снимались и с Софико, и во многих других картинах, от актеров и актрис? Я вам не отвечу. Вы знаете, этот опыт оседает в подсознании. Там он хранится, как некий священный клад. Но он поднимается оттуда всякий раз в нужных количествах и в нужных качествах, когда ты начинаешь играть новую роль. И это копится, копится… А расчленять это – «а чему я научился?» – и не надо. «А вот я у Софико тому-то научился, а у Леонова тому-то научился». Это, по-моему, даже глупо, не надо. Научился – покажи. И ты на практике, играя, а лучше – живя в роли, это приносишь, даришь зрителю.

Мне кажется, это удивительная способность, именно для артиста очень важная, – интуитивно угадывать, как правильно что-то сделать.

Вот, к слову, на эту тему скажу. Меня однажды режиссер Валера Усков, у которого я снялся в картине «Неподсуден», сыграв резко отрицательного героя, спросил: «Лень, ну вот как у тебя получается?» А я отшутился, сказал: «Ты знаешь, вот за секунду до того, как ты скажешь “мотор!”, я включаю интуицию». Я не стал объяснять то, о чем мы выше говорили, – интуицию включаю, и все. Чего тут рассуждать-то? Ты чем-то уже полон. И благодари Бога за это.

АКТЕР И РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МХТ ИМ. А. П. ЧЕХОВА, ОСНОВАТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА-СТУДИИ «ТАБАКЕРКА»

ОЛЕГ ТАБАКОВ (1935–2018):

ПРОВЕЛА МЕНЯ ЗА РУКУ

Д. З. В своей книге «Моя настоящая жизнь» вы пишете, что благодаря Ольге Александровне Хортик перестали быть Молчалиным, что к моменту знакомства с ней было свойством вашего характера. Вы фильтровали свои мысли, слова.

О. Т. Да, я умело делал это. Потому я и был мил окружающим. Понимаете, окружающий мир был довольно суровый. В огромной 49-метровой комнате моей мамы нам с бабушкой отвели загородку, метров восемь или меньше. Ночью бабушка иногда просыпалась. Вставала, шла к окну. Я хватался за ее нижнюю рубашку и плелся вслед за ней. Мы подходили к окну, открывали окно. Мы жили на втором этаже на углу Мирного переулка и улицы Большой Казачьей, позже она была «20-летия ВЛКСМ». И я видел черный автозак. Потом из нашего дома выводили человека, и машина его увозила. Бабушка закрывала окно и шла в нашу загородку. Становилась на колени и молилась. Из ее молитв я получал понимание того, как и что у нас происходит.

Вы понимали, что происходит?

Наверное, к третьему классу понимал. И все это, вместе взятое, все-таки привело к тому, что, пойдя в пятый класс, я уже знал, что вот это – нельзя, а это – нельзя никогда. А это можно, но только когда мама рядом. То есть двойная бухгалтерия у меня уже существовала, я был весьма нахватанным человеком по этой части».

(Из книги «Важные вещи. Диалоги о любви, успехе, свободе»)

О. Т. Олечка Серова[61], Ольга Александровна Хортик, она, по сути дела, за руку провела меня через самые трудные, тяжелые отрезки пути, к тому, что называется быть интеллигентным человеком, от того, что моя баба Оля называла «тэмни та малограмотни люди». Я по сей день никогда не решусь сказать про себя, что я интеллигентный человек, но – стремлюсь к этому.

Д. З. Ну, конечно, вы интеллигентный человек, со стороны же это можно сказать!

Возможно. Но вот это обстоятельство, понимаете, ни с чем не сравнимо. Ее держание за руку, ее поразительный, почти пасторский талант прощать. Она в каком-то смысле – одна из моих родителей. Благодаря ей я перестал быть Молчалиным, начал приобретать человеческие черты.

АКТЕР

АНДРЕЙ СМОЛЯКОВ:

ОН БУДЕТ СО МНОЙ ВСЕГДА

Д. З. Есть спектакль, который, можно сказать, уже вошел в историю. Хорошо, что его в свое время снял канал «Культура». Это спектакль «На дне», в котором играете вы и все остальные таланты «Табакерки», включая самого Олега Павловича. «На дне»[62] – это очень многофигурная пьеса Горького, которая дает возможность многим артистам хорошо себя показать, но мало в каком театре, даже в очень большом, есть достаточное количество классных артистов, чтобы эту пьесу сыграть. И вот у вас это получилось.

А. С. Ну, это очень хороший спектакль, да, если говорить о нем отдельно. Но Олег Павлович в принципе – порою сознательно, а часто и не отдавая себе отчета, – формировал такую труппу, которая могла бы сыграть все. Знаете, у актеров есть знаменитые поговорки: не надо ставить пьесу Булгакова «Бег», если в театре нет Хлудова. Или: если нет Офелии, не ставьте пьесу «Гамлет». А Олег Павлович как-то нас всех собирал, придерживал по-хозяйски… И не было такой пьесы, которую не могли бы поставить в его театре.

Вообще пьесу «На дне» люблю. Он вообще хороший драматург, Алексей Максимович. Да и стоящий все время на сцене за спиной Олег Павлович большой помощник был мне всегда. Потому что он какой-то импульс точный в меня вкладывал. Иной раз думаешь: а чего репетировать, тут играть не надо. А он в тебя так – оп! – кидает какую-то фразочку, жест – ты только поймай и передай. С ним я начал понимать, что такое партнер на сцене. Вот оно, оказывается, что имели в виду, когда нам говорили «умри в партнере».

Такая уж наша профессия. С одной стороны, прекрасная, с другой – дурацкая. Понимаешь все, только когда это с тобой происходит. Все опытным путем. Этому нельзя по книжкам научиться – только практикой. И, конечно, великая вещь, когда у тебя есть возможность эту практику осуществлять с большими мастерами.

Знаете, Олег Павлович был в «Белой студии». И он говорил о том, что ему всегда казалось слишком «затасканным» стихотворение Пушкина «Нет, весь я не умру», но в последние годы он стал понимать, в чем его суть. Что он эти строки может и к себе обратить: когда он думает о людях, которых он воспитал, он чувствует, что в них он будет продолжать жить. И действительно, ведь это феноменально: такой большой успешный артист, каким был Олег Павлович…

…Он бы мог счастливо прожить жизнь. И еще, может быть, более счастливую и более легкую, и более изящную, и более вкусную, сытную – какую угодно. Но нет: он взвалил на себя это мероприятие под названием «создание театра», потом принялся воспитывать учеников, строить школу…

Я думаю, конечно, с возрастом приходит понимание глубины этого стихотворения Александра Пушкина. Ведь так или иначе мы сейчас с вами о нем говорим. Я говорю о нем, его ученик_19. Так или иначе в работе мы всегда его вспоминаем. Ведь он, помимо того, что столькому нас научил в профессии, иногда что-то просто сам показывал.

19

Андрей Смоляков – один из первых выпускников Олега Табакова, учился в его актерской мастерской в ГИТИСе с 1976 по 1980 год. Позднее Табаков стал преподавать в Школе-студии МХАТ.

Это не всегда было приятно смотреть, потому что казалось: вот он сейчас покажет, а после этого надо уходить из профессии, – ведь так, как он показал, ты никогда в жизни сделать не сможешь. Ты ставил на себе крест и минут на 20 действительно «уходил из профессии», прощался с ней. Но тем не менее как же иногда эти его показы спасают! Вот просто грубый такой, внятный «штамп имени Олега Павловича» – как же это иногда спасает в какой-нибудь необязательной работе!

Помню, у меня было время, когда я работал в театре и играл в чудовищных пьесах. Уж не буду говорить, какой это театр и что за пьесы, но иногда, чтобы уж совсем скучно не было, я выходил, вспоминал эти штампы, что-то делал – и зритель реагировал. Я думал: боже мой, как хорошо-то, как легко! «Спасибо, Олег Павлович», – говорил я про себя. Он действительно со мной был всегда. И будет всегда.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ГУБЕРНСКОГО ТЕАТРА

СЕРГЕЙ БЕЗРУКОВ:

ПТЕНЦЫ ГНЕЗДА ТАБАКОВА

Д. З. Мы с вами говорили об авторитете. Авторитет – это такая вещь, которую нельзя заработать криком. Взять вашего героя в сериале «Бригада»[63] – он совершал достаточно жесткие поступки, но страшным был не поэтому. Зритель просто сразу понимал, почему этот человек держит под контролем других, с виду гораздо более сильных.

С. Б. Дело в поступках. Можно играть страшного, голос сделать страшный, глаз страшный сделать. Но поступки – вот что страшно. Особенно непредсказуемость в поступках. Причем в довольно-таки серьезных.

И в реакциях, видимо?

И в реакциях. Конечно, важна реакция. Это еще сопряжено с воспитанием. Я так рассуждаю, наверное, потому, что сейчас я являюсь художественным руководителем. На этой работе ты так или иначе начинаешь общаться с огромным количеством детей. Потому что актеры – это дети. Абсолютные дети. Тут и говорить о взрослости не приходится: это и ранимость, это и отношение к старшим товарищам. То есть практически я – папа для них. Они ловят мой взгляд, мою реакцию, и их очень задевает, если я не так посмотрел или, наоборот, не обратил внимания, просто прошел мимо.

Вы ведь и сами не так давно были таким ребенком.

Конечно!

Вы очень долго работали под руководством[64] Олега Павловича Табакова в «Табакерке».

Да, мы птенцы гнезда Табакова – «табачата».

Вы тоже так ловили реакции Олега Павловича?

Обязательно, обязательно. Даже на курсе все равно ты смотришь, как на тебя посмотрит мастер. Как на родного отца смотришь. Это вполне естественно. И чем ты внимательнее, тем ты правдивее в своих реакциях. Да, если тебе что-то не нравится, ты не должен изображать, что тебе что-то очень нравится, – потому что это сразу видно. Я поэтому и говорю, что актеры – это дети. Дети, которые воспринимают мир на тонком уровне.

А с чем вы связываете этот феномен «Табакерки» и школы Табакова, из которой в разное время вышли такие актеры, как вы, Евгений Миронов, Владимир Машков? Ярчайшие таланты, причем каждый отличен от другого. Одно дело, если бы вы все были похожи на Олега Павловича или друг на друга…

А мы можем пародировать Олега Павловича! И Андрей Смоляков, и я – все абсолютно мы можем показать Олега Павловича. Нам это позволено.

Это отлично! Но в чем был его секрет? Как, будучи самому таким талантливым артистом, удавалось раскрыть уникальный талант и в других людях?

Здесь есть момент селекции: Олег Павлович был как тот самый Мичурин, только селекционировал не растения, а актеров. Иногда он их «подрезал», иногда вообще брал лопаточку, вынимал росточек и отдавал кому-то другому, кто потом взращивал их, допустим, в другом вузе. И вот такой у него интересный гербарий получался из актеров. Методы были самые разные. Были и вполне жестокие. Но театр вообще жестокая вещь. Постоянно возникают ситуации, в которых ты должен доказывать, что занимаешь свое место под солнцем по праву. Но самое важное, что все, что ты отдал, ты получаешь обратно – аплодисментами, письмами.

АРТИСТ БАЛЕТА, РЕКТОР АКАДЕМИИ РУССКОГО БАЛЕТА ИМ. ВАГАНОВОЙ

НИКОЛАЙ ЦИСКАРИДЗЕ:

Я УЖЕ ОДИН ИЗ НИХ

Д. З. Твои ориентиры в жизни и искусстве – это и мама с няней, которые были близкими тебе людьми, и героини кино, литературы – Скарлетт О’Хара, Джулия Ламберт, – и актрисы, и балерины потрясающие – Галина Уланова, Марина Семенова. Очень много сильных, ярких женщин. Женское влияние на тебя было сильнее мужского?

Н. Ц. Мне кажется, что любого успешного мужчину формирует исключительно женщина. Женщина, которая рядом. Это не только спутница по жизни, но и мама, и сестра. В моей жизни сначала были, естественно, няня и мама. А потом уже в школе был мой педагог, уникальный человек, Петр Антонович Пестов. А в театре Марина Семенова, конечно. Я в принципе, в театральном плане, создание, абсолютно сделанное ей, с выучкой ее, с ее системой координат – и в репетиционном зале, и на сцене, и в жизни, и в отношении к профессии, к театру, к людям вокруг.

Но сейчас, став ректором Академии имени Вагановой, ты больше думаешь о том, что и как передаешь другим? Причем это случилось с тобой довольно резко.

Ну нет, для меня это случилось не резко. Потому что я преподавать начал, когда мне было 20 лет. А серьезно преподавать – когда мне было 28. Просто одно дело, когда ты просто педагог. А когда ты становишься еще и своеобразным лидером, ты несешь ответственность не конкретно за двух-трех людей, с которыми репетируешь, а за все поколение, за направление данного вуза. И вот эту мысль я в один прекрасный день осознал.

Было темно уже, на Петербург опустилась ночь, я шел по коридору Академии, и портреты на меня смотрели со стен. И я подумал: а я-то уже один из них. Я-то тоже уже своеобразный портрет. В какой-то момент мой портрет вот здесь будет точно. Каким бы ни было окончание. А хочется хорошего окончания. А главное – хочется хорошей памяти. Для меня это стало очень важно.

ТЕЛЕВЕДУЩИЙ, ПРЕЗИДЕНТ МЕЖДУНАРОДНОГО СОЮЗА КВН

АЛЕКСАНДР МАСЛЯКОВ:

ЮМОР НА ВСЕ ВРЕМЕНА

Д. З. Один из ваших любимых писателей – Антон Павлович Чехов. Как вам кажется, Чехов, с его знаменитым чувством юмора, мог бы играть в КВН?

А. М. Думаю, мог бы. У него замечательное чувство юмора. Чехов начинается для меня, как и для многих, с юмористических рассказов. Я не очень представляю его в кавээновской «линеечке», но те тексты, которые он производил, да простит меня великий Чехов за такую формулировку, – это юмор на все времена. Хотелось бы, чтобы кавээнщики добивались подобного результата.

То есть шутки он сумел бы писать?

Шутки он сумел бы писать не хуже, например, Семена Слепакова.

Вы сейчас Семену Слепакову сделали большой комплимент! И вот вы сказали про «линеечку». А мне кажется, что, безусловно, Чехов бы в нее встал, потому что он был скромнейшим человеком. Он умел соблюдать баланс скромности и величия.

Но есть же и человеческое умение знать себе цену. И это сложно, очень сложно. Ты часто будешь обманываться при завышенной самооценке. И не сильно будешь понят, я думаю. Но надо пробовать все-таки найти адекватное решение по отношению к самому себе.

Чехов еще удивительно чувствовал все ненастоящее, наносное, лицемерное, неестественное. Мне кажется, что Чехов – это какая-то прямо пилюля: ты читаешь его, и все лишнее уходит.

Да, есть шанс вылечиться. Читаешь – и есть шанс вылечиться.

АКТЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР, АВТОР-ИСПОЛНИТЕЛЬ ПЕСЕН

СЕМЕН СЛЕПАКОВ:

ХОТЕЛ СЕРЬЕЗНЫЕ ПЕСНИ ПЕТЬ

Д. З. Вы вспоминали, как в детстве смотрели фильм «Стрелы Робин Гуда» и представляли себя в роли защитника слабых. Как известно, этот фильм есть в двух версиях. В какой-то момент из него вырезали замечательные баллады, написанные Владимиром Семеновичем Высоцким. Вы его видели в какой версии?

С. С. С Высоцким. Мне из-за Высоцкого и нравился фильм. Они были очень героические, эти его песни, – они в мальчишку вселяли такое чувство, что хотелось соответствовать героям. Я был очень романтичный мальчик.

И остались?

Это я уже не знаю. Ну, жизнь, конечно, потрепала. Москва – циничный город.

Если говорить о Высоцком, то, насколько я понимаю, это ваше к нему отношение так с вами и осталось. И сейчас Владимир Семенович остается для вас неким ориентиром. У Высоцкого была потрясающая способность ухватить характер какого-то человека или группы людей. В двух-трех словах, при помощи правильно найденной формы произношения полностью передать образ. Мне кажется, в ваших песнях тоже это есть.

Ему, наверное, очень помогало то, что он был артистом, играл в пьесах, видел, как строится драматургия. Поэтому у него и в песнях все выстраивается. Он проводит над ними такую же работу, какую артист проводит над образами.

Может быть, в этом есть сходство. Я ни в коем случае не сравниваю свои песни с песнями Владимира Семеновича Высоцкого. Но сходство может быть в том, что, поскольку я знаком с работой сценариста, то, когда я пишу песню, мне хочется, чтобы в ней тоже был некий сюжетный поворот, катарсис какой-то. Чтобы это был не просто поток настроения, а рассказ.

Это имеет свои плюсы и свои минусы. Плюсы в том, что, когда ты так рассказываешь, зрителю и слушателю очень интересно – в первый раз. Минус в том, что это не совсем песня. Это скорее стендап под музыку. Рассказ под музыку, пьеса, новелла – не знаю, как это охарактеризовать.

Но, в принципе, конечно, сходство есть. Я думаю, что он просто повлиял на всех, кто его слушал, кто его любит. И вообще на поэзию повлиял. Это действительно такая большая величина и фигура, что сложно что-то писать в России в жанре авторской песни и никаким образом не соотносить это с Высоцким, не прислушиваться к нему. Он влияет, безусловно.

Вы сказали, что вы романтично настроенный человек. Мне кажется, что ваша сентиментальность потом стала вашей отличительной чертой. В КВН ведь есть финальные песни, и там сначала много смешного, а в конце – прямо пафос.

Да. Я ради этого пафоса вообще начал играть в КВН. Мне больше всего пафос нравился.

Серьезно?

Конечно. Я хотел петь эти финальные песни. Там все обычно выходили, пели: «Мы еще вернемся, посмотрите на нас, запомните нас такими». И мне было лет 10, я сидел в своем Пятигорске, смотрел и думал: «Блин, я бы тоже мог оказаться на сцене, и вот так спеть, и все бы на меня смотрели и рыдали: не уходи, пожалуйста, со сцены, вернись еще». Как-то так я это все себе представлял.

Но потом, когда мы дорвались до КВН, это уже как-то переработалось, и мы только издевательством занимались. Мы практически никогда никакие пафосные вещи не делали. Все произошло совсем наоборот.

Да я и песни не хотел петь смешные. Я хотел серьезные песни петь. Но все происходит не так, как ты планируешь.

АКТЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА ЭСТРАДЫ

ГЕННАДИЙ ХАЗАНОВ:

ПУТАЙТЕ КАРТЫ

Д. З. Может ли так случиться, что разговор один на один со зрителем в какой-то момент снова станет для вас интересным?

Г. Х. Я бы сказал, что у меня нет необходимости возвращаться в это качество. А необходимости нет, наверное, прежде всего потому, что нет литературы, которая меня устраивала бы. Я ведь тоже изменился. И, может быть, то, что меня устраивало 30 лет назад, сегодня меня не устроило бы.

Поэтому, когда мне предложили перечитать то, что я за жизнь успел сделать, я сказал: «Никогда не буду этого делать». Никогда. У вас запись есть? – Да. – Вот и документ из того времени. Давайте посмотрим на это – если будем смотреть – как на документ.

Происходят изменения в границах жанра, которому я столько лет прослужил. Когда я сегодня просматриваю старые записи, совсем не все они вызывают у меня чувство стыда или отторжения. Что-то такое сохранилось, под чем я и сегодня подпишусь абсолютно спокойно.

Но невозможно сегодня прийти на беседу с вами в детских штанишках. А фотографию, где я в детских штанишках, принести можно. Поэтому: а куда возвращаться? А что делать?

Мой педагог – покойная Надежда Ивановна Слонова – со мной четыре года промучилась в цирковом училище, на той улице, где мы с вами беседуем. Отсюда буквально 300–400 метров до моего училища.

Я закончил учебное заведение, и карьера моя пошла в гору. Я буквально через четыре года был очень известным артистом. Но она мне часто говорила одну и ту же фразу: «Гена, не дайте к себе привыкнуть. Путайте карты».

Художник обязан путать карты. Если он не путает карты, то не надо путаться в картах. Надо просто менять колоду. Надо не бояться двигаться. Потому что, как только ты приучил себя к мысли, что отмычки от успехов в твоих руках, ты уже начал заканчиваться. А может быть, уже и закончился.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПЕДАГОГ

МАРЛЕН ХУЦИЕВ (1925–2019):

НАБИРАЛ ПО ГЛАЗАМ

Д. З. У вас был совершенно фантастический вгиковский курс. Вы даже сравнили это время…

М. Х. С лицеем.

Да, пушкинские лицейские времена.

Я вам очень благодарен, что вы сказали об этом. Никого не осталось, кроме меня и Володи Наумова[65].

Что это была за атмосфера, в которой таланты произрастали?

Набрал курс замечательнейший, – не побоюсь этого слова, сейчас уже об этом забывают, – великий кинорежиссер Игорь Андреевич Савченко. Первая его картина – «Гармонь», потом была великая картина «Богдан Хмельницкий» и, наконец, «Третий удар», где мы все были на практике и, так сказать, общались непосредственно.

Я думаю, тут все дело в том, что за народ был собран. Савченко ведь сказал: «Я набирал вас по глазам». Это была его фраза. Недаром ведь есть это знаменитое выражение – «глаза – зеркало души». Когда я стал набирать курс, я понял, что это такое, и тоже набирал по глазам. Потому что в глазах – человек. То есть его мало волновала эрудиция, которую абитуриент обрушивал на комиссию, и так далее. Важно, чтобы это был живой человек, чтобы у него в груди что-то билось. Он был поразительный, Игорь Андреевич. Это удивительная фигура.

Вы же в его честь дали фамилию герою своей картины «Весна на Заречной улице», которого сыграл Николай Рыбников, – Саша Савченко?

Да, это так. И сына своего – он же Игорь у меня – я назвал тоже в его честь.

РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР, СЦЕНАРИСТ, АКТЕР

НИКИТА МИХАЛКОВ:

ЕСЛИ НЕ СОЗДАТЬ АТМОСФЕРУ, ВСЕ РАЗРУШИТСЯ

Д. З. Вернемся к вопросу воспитания, но уже не детей, а взрослых. Ни в каком возрасте не поздно ни себя воспитывать, ни другим подсказать. Вы учились у Михаила Ильича Ромма, который был выдающимся воспитателем, именно Учителем. У него учились и Тарковский, и Кончаловский, и Шукшин, притом что он сам был состоявшимся режиссером. Что из того, чему вы научились у своего мастера, вы хотели бы передать тем, кто сегодня учится у вас?

Н. М. Самое главное – создание атмосферы. Вместе с Роммом в аудиторию входила атмосфера. Атмосфера гигантского уважения, гигантского почитания, но и в то же время легкости и юмора.

Невероятного юмора, с хохотом. Он хрипло хохотал. Он рассказывал анекдоты, он сам их слушал. Он был той субстанцией, вокруг которой сразу образуется какое-то огромное поле. Создать эту атмосферу, собственно, – вот и все.

Вот здесь у нас с вами есть атмосфера. Представьте себе, что сейчас здесь появится человек, ничего нам плохого не сделавший, – просто придет. Вы его тоже звали на передачу, чтобы мы были втроем. И все может разрушиться. Не потому, что он плохой человек. Просто мы создали атмосферу, а он влетит с другой энергетикой. Если это, допустим, Юрий Башмет, или там Эдуард Артемьев, – влетит в нее сразу, как в уходящий поезд. И мы даже не заметим, что это произошло. А если другой человек какой-то – то либо нам нужно будет времени больше, либо: «О, пора уже прощаться!» – и разойдемся.

Основа всего творчества для меня – особенно коллективного творчества, такого, как кино, – это создание атмосферы. Не только внутри кадра. На площадке. Это же потрясающая игра. Ты создаешь ту самую игру и доверительность, без которой невозможно раскрыть артиста. Самое главное на площадке – это артист. Артист – это инструмент, выпускающий мгновенно все шипы, как только он появляется с другими артистами. Это так устроено. Его профиль левый лучше, чем правый. Поэтому он будет вставать так. А почему вы ему дали этот текст? Ну, слушайте, я работал в фильме «12»[66] с монстрами. Это же дрессура, это цирк.

Мне Петренко пишет: «Сколько вам заплатил Гафт, что вы ему такую придумали хорошую придумку?» Они друг друга обожают, ненавидят, ревнуют, как дети. Но если не создать атмосферу, это все разрушится.

РЕЖИССЕР, АКТЕР, КЛОУН

ВЯЧЕСЛАВ ПОЛУНИН:

КАЖДЫЙ РАДОСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК – МОЙ УЧИТЕЛЬ

Д. З. Обычно профессионализм и искренность находятся в некоем противоречии. У вас искренность как будто прорастает из профессионализма. Как сочетается, с одной стороны, такая абсолютная простота, а с другой – невероятная сложность?

В. П. Не знаю, наверное, с самого начала так было. Для меня нет труда добиться мастерства. Для меня есть труд понять, что я хочу сделать на сцене. А как? Это уже само приходит. Я уже так много всего знаю и так много всего попробовал, что у меня все инструменты наготове лежат.

Я вообще считаю, что мой театр «Лицедеи» именно за то стал любим, что эти лицедеи вдруг оказывались такие же, как мы все, – близкие, естественные, искренние. Они играли, шалили всегда с такой радостью и удовольствием, даже не думая о публике! Им как будто просто удавалось жить на полную катушку. И все говорили: и я хочу так! Это захватывало. Наверное, эта искренность и естественность присутствовали изначально.

Самое большое удовольствие в моей жизни – это как можно больше людей вокруг себя превратить, чтобы они получили удовольствие, – тогда и я его получаю. Очень простая, элементарная формула: всех вокруг заведи, все танцуют, и тогда тебе хорошо. Это формула, выросшая и правильно сформулированная во мне, и от этого она так легко везде работает.

Вы сейчас рассказали это, и почему-то у меня возникла ассоциация с Гэтсби из одноименного романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, который вокруг себя все время создавал гигантские праздники в надежде, что этот праздник его тоже захватит и он тоже станет таким же беззаботным.

Ему не повезло, а мне повезло. Для того чтобы начать творить, я сначала двадцать четыре человека вокруг себя научу творить, и тогда я в центре сажусь – и начинаю. Мне важно, чтобы вокруг меня все жило на полную катушку, тогда я тоже могу жить на полную катушку. Я у них учусь. Для меня каждый из радостных, счастливых людей – мой учитель, начиная с моей внучки или собачки на лугу. Я у них всех учусь, как они достигают такого великого состояния упоения жизнью.

И я своих учителей стараюсь держать поближе. Я к ним езжу, я их во что-то вовлекаю, чтобы мы все время оказывались рядом. А когда нас собирается человек пять-десять, а то и пятьдесят, то вообще уже рушатся стены. Потому, конечно, что никто не может устоять против энергии радостной жизни.

4

Характер

Двадцатый век с изобретением психоанализа приучил западного человека находиться в постоянных раскопках своего «я». К психологам водят даже детей семи лет, чтобы разобраться, например, из-за чего малыш нагрубил маме. Мы рассчитываем, что окружающие поймут и примут наши слабости, если мы сошлемся на собственный тип личности. Наконец, мы готовы оправдать любой свой поступок сами, и считаем что все, что нас сдерживает, – это комплексы, а счастье придет, если просто научиться говорить миру «хочу и буду».

И все же я не знаю людей, которых сделала бы счастливыми вседозволенность. Она ведь, в сущности, – та же «всезапрещенность», только с обратным знаком. Сказать себе «никогда не дотронусь до торта» – то же самое, что «съем торт целиком, и ничего страшного». Но бесконечно бросаясь от «все запрещено» до «все дозволено», мы рискуем пропустить момент, когда баланс между свободой и ответственностью оптимален. А ведь это и есть гармония.

Самоанализ – не способ объяснить себе, почему ты «такой плохой», а потом с этим смириться. Это путь к пониманию, как быть таким, каким мечтаешь. Требовать уважения и счастья нужно не от других, а от себя. Сила характера не в том, чтобы постоянно настаивать на своем в отношениях с внешним миром, а в том, чтобы справиться с внутренними врагами – ленью, завистью, гордыней.

Стремления, разочарования, отчаяние, недоверие – все, что, как нам кажется, составляет наше «я», – это не данность, а подсказка. Намек на то, каким на самом деле мог бы быть наш характер. Движение в его сторону и есть путь к себе настоящему.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ПЕТРОВ:

НЕ ТЕРЯТЬ «НАСТОЯЩНОСТЬ»

Д. З. У тебя очень много общего с твоим героем из сериала «Звоните ДиКаприо!» – даже просто на уровне биографии. Каково было играть роль человека, который так на тебя похож? Это что-то сродни самоанализу?

А. П. Конечно. Но тут мы с ним как раз и не похожи, потому что я все-таки к профессии отношусь по-другому. Я хочу многого в ней добиваться, у меня другие ориентиры и цели.

В сериале отражен важный момент, наверное, тоже тебе знакомый. Когда ты становишься известным, вокруг тебя как будто искажается пространство.

Да, безусловно.

И как в этом искаженном пространстве искать что-то настоящее, правдивое?

Доверять себе, а это очень сложно. Но к этому-то Румянцев в итоге и пришел. Он ведь все время был в мясорубке, а когда возвращался к тихому простому счастью, то думал, что это все не то, надо искать дальше. Но все равно он к этому счастью вернулся. Мне кажется, вот эти моменты «настоящности» в себе ни в коем случае нельзя терять, потому что, конечно, реальность искажается сильно, и год от года она будет искажаться еще сильнее.

А ты сам как ищешь это настоящее и незыблемое?

Сложный вопрос. Тут, мне кажется, можно только интуиции своей доверять. Куда тянет по-настоящему, туда и иди. Не потому, что так правильно или так надо, а потому что ты так чувствуешь. Человек так устроен, и мы не можем это объяснить, как не можем объяснить, что такое любовь.

То есть ты продолжаешь слушать какой-то внутренний голос?

Да.

А ты когда-нибудь думал, что голос, к которому ты прислушиваешься, тоже не тот, что был раньше, а какой-то искаженный?

Я об этом, конечно, задумываюсь. И иногда у меня от этой мысли все внутри переворачивается. Но у меня хорошие учителя, которые уже через эту искаженную реальность проходили или проходят сейчас. Они следят за тем, чтобы я от них не просто что-то услышал, но и как следует это усвоил на собственном опыте. И я стараюсь усвоить, что искаженная реальность в моей жизни действительно присутствует, и это тяжело.

Но есть и какая-то «настоящность», про которую я понимаю, что она всегда со мной. Как ни странно, правду мы всегда чувствуем. И когда так случается, уже неважно, что говорят другие, – надо себя слушать и доверять только себе.

АКТЕР

АЛЕКСЕЙ СЕРЕБРЯКОВ:

ЧЕЛОВЕК – НЕ СТАТИЧНАЯ КОНСТРУКЦИЯ

Д. З. Почему говорить правду другим всегда легче, чем говорить правду себе о себе? Что нам мешает?

А. C. Познать себя – это самое сложное, что есть в жизни. Очень сложно ответить себе на вопрос, что я такое по сути, кто я такой, как я взаимодействую с окружающим меня миром, как я себя проявляю. Мы прячемся, мы не признаемся, мы врем себе, мы ищем оправданий. Это очень тяжело.

Вот я пытаюсь привить своим мальчишкам такую привычку: перед сном хотя бы пять минут надо просто подумать о себе. Но вот прямо честно подумать о себе, «по чесноку». Это очень поможет.

А вы думаете о себе перед сном?

Да. И, кроме того, меня выбрала такая профессия (не я же ее выбирал), которая в этом помогает. Когда мне дается материал, который позволяет находиться в диалоге с самим собой, – это высшее счастье. Когда я не знаю, как буду играть, и понимаю это только после команды «начали». Когда долго-долго готовлюсь, думаю, пью кофе, курю, мучаюсь, не сплю… А потом – «начали, мотор» – и я просто отпускаю себя. И таким образом что-то новое про себя узнаю. Это безумно интересно.

А бывает, что уже сейчас, будучи взрослым человеком, много сыграв, вы удивляетесь, обнаружив какую-то черту в себе, которую раньше не замечали?

Да, конечно. Я же меняюсь, не стою на месте: я взрослею, уже даже старею. Со мной происходит много превращений. Человек вообще не статичная конструкция, без сомнения. Поэтому я все время нахожусь в диалоге, во взаимодействии с самим собой. Мне кажется, что любой писатель или художник занимается именно этим.

АКТЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР, АВТОР-ИСПОЛНИТЕЛЬ ПЕСЕН

СЕМЕН СЛЕПАКОВ:

МАНИПУЛЯЦИИ ЗЛОКАЧЕСТВЕННЫЕ И ДОБРОКАЧЕСТВЕННЫЕ

Д. З. Раньше юмористические сериалы стилистически были ближе скорее ко всеми любимым комедиям Леонида Гайдая, а ваш «Домашний арест» интересен в числе прочего тем, что он как будто заступает на территорию Георгия Данелии. Потому что в комедиях Данелии всегда есть, так скажем, человеческая составляющая, философская, если хотите.

С. С. Мне это и нравится. Данелия же и у себя где-то писал в дневниках, что он свои фильмы трагикомедиями называл. Не совсем комедиями. Необязательно тебе только смешное показывать в этих историях. Там, как в жизни, все вперемешку – и грустное, и смешное.

Дело даже не в том, что вперемешку грустное и смешное. А в том, что за смешным всегда есть вот этот второй план, лирический. Взять хотя бы замечательный «Осенний марафон». Ну очень смешная комедия! Вот этот герой, Бузыкин – он попадает в очень смешные ситуации. Но образ его, созданный драматургом Александром Володиным…

Конечно! Он такой, драматический очень. У Эльдара Рязанова тоже, кстати, часто бывает так. Я фильмы Рязанова тоже очень люблю. Но мне ближе Данелия. Несколько есть фильмов Данелии, которые мне прямо намного ближе.

Какие?

«Мимино», «Не горюй!» и «Осенний марафон» как раз.

Вы, кстати, говорили, что вам нелегко даются отказы. Совсем как герою «Осеннего марафона».

Вообще нелегко. «Осенний марафон» – это мое нормальное состояние. Я, конечно, не имею в виду семейное состояние, а вот именно то, когда все от тебя чего-то хотят, а ты не знаешь, как бы тебе поскорее наедине с самим собой остаться. Знаете, я тут ходил к одному очень известному психологу. У него есть несколько правил.

Неужели к Михаилу Лабковскому?

Да.

Ну расскажите же, что это за правила!

Но сначала я вас должен предупредить: если вы эти правила будете применять, то, возможно, станете абсолютно счастливым человеком, но у вас работы не будет, и семья развалится, и вы не будете больше читать книги и смотреть фильмы. Потому что вам ничего не будет нужно. Вы будете абсолютно самодостаточно счастливы.

И с вами это случилось уже?

Нет. Я выбрал мучиться.

Так что же это за советы?

У него есть всего шесть правил, я запомнил не все, но вот что важно. Ты никогда не должен делать то, что ты не хочешь делать. Всегда делай только то, что ты хочешь. Если тебя кто-то что-то спрашивает, ты имеешь право не отвечать.

Как это? Молчать в ответ на вопрос?

Нет, зачем молчать. Но, если кто-то пытается тобой при помощи этого вопроса манипулировать, ты можешь просто не реагировать.

А если вам говорят: «Вынеси, пожалуйста, мусор», это тоже манипуляция?

Нет, это не манипуляция. Это прямое предложение что-то сделать. А манипуляция это когда говорят: «Да, Семен, чего-то мусора в доме накопилось…» Тут я должен в ответ промолчать. Потому что правило такое: если тебя ни о чем не спрашивают, то ты ничего и не отвечаешь. Или можешь в ответ сказать любую фразу, какую хочешь. Например, «а я футбол сегодня хочу смотреть». Или «чего-то я голодный, пойду себе яичницу пожарю». Со мной говорят, о чем хотят, и я в ответ говорю что хочу.

Для чего это нужно? Для того, чтобы ты мог сохранять свое личное пространство. Но Лабковский еще запрещает это все делать точечно. Он говорит, что надо обязательно целиком. Надо нейроны менять в голове.

То есть нельзя кому-то позволять собой манипулировать, а кому-то нет?

Да, нельзя вообще разрешать манипулировать. Но потом все сводится к тому, что тебе ничего потом не надо. Все эти правила ведь довольно разумно звучат, но Лабковский честно предупреждает, что на тебя потом люди какое-то время будут дико смотреть. Просто потому, что они не будут понимать, что происходит. Так от тебя все тихонечко отойдут, потому что с тобой невозможно станет ни общаться, ни жить – ничего с тебя не стрясешь. А ты постепенно станешь абсолютно самодостаточным.

Но я так не могу. Я пробовал. Ничего не получается. Я мучаюсь, пытаюсь что-то говорить, кого-то отталкивать, но потом опять поддаюсь на манипуляции.

А надо вообще с этим бороться, стоит ли это того, чтобы ломать себя? Не все же могут быть жестокими и хладнокровными.

Крайностей вообще лучше избегать, но у всех же крайности свои. Мне вот доктор Лабковский запрещал отвечать, когда кто-то говорит, например, «хорошая нынче погода».

Почему?

Потому что человек заставляет тебя вступить в разговор. Он может спросить: вам нравится, какая сегодня погода? Тогда вы можете ответить «да» или «нет». И больше ничего. Ждите следующего вопроса. Потому что в противном случае вы уже начинаете вовлекаться в разговор.

Да, я не со всем согласен. Ну он такое придумал, это его границы. Кому-то, может, они подходят. Мне не подходят. Я все-таки внутри социума живу. И мне кажется, что бывают манипуляции злокачественные и доброкачественные. Вот злокачественные надо вычислять и пресекать. А доброкачественные еще можно допускать.

Вы сейчас дали просто суперопределение!

Серьезно?

Да, можете написать книжку не хуже Лабковского, «Манипуляция доброкачественная и злокачественная». Я вообще не шучу.

Но эта доброкачественность и злокачественность определяется только тобой самим. Вот, допустим, ты понимаешь: да, меня используют. И если после этого ты продолжаешь общаться с человеком, то продолжаешь уже с этим пониманием, осознанно.

Вот вы правильно сказали, «осознанно». У меня, например, такой характер, что я часто позволяю собой манипулировать, но это мой осознанный выбор, а значит, эти манипуляции доброкачественные.

Да, но смотря до какого предела. Если тебя такое положение дел начинает мучить, тогда надо как-то из этого выбираться. Потому что ты наступаешь на горло сам себе. Не Лабковскому, а себе.

РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА НА МАЛОЙ БРОННОЙ

КОНСТАНТИН БОГОМОЛОВ:

ТОТАЛЬНЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОПЫТ

Д. З. Своими любимыми детскими книгами вы назвали сказки, которые я тоже очень люблю. Но все эти сказки достаточно печальные. Это все же не вполне детские сказки: Вильгельма Гауфа, Ганса Христиана Андерсена. То есть в детстве вам было свойственно амбивалентное восприятие действительности?

К. Б. Да, наверное. Я до школы был как-то более открыт миру, чем придя в школу.

У Гауфа есть одна сказка очень сумрачная, про человека, который получил каменное сердце.

Да. Странная такая, «Холодное сердце».

Помню, как меня завораживала эта идея о том, что ты продаешь свое сердце и, с одной стороны, больше ничего не чувствуешь, а с другой – можешь осуществлять все, что угодно.

Не думаю, что я тогда каким-то образом рефлексировал содержание, смысл этих сказок, в том числе и этой. Просто было от них какое-то ощущение сложное – смерти, может быть. Это было для меня исследование чего-то темного. Я ведь очень правильный мальчик, из хорошей правильной семьи. Из хорошей семьи можно быть плохим мальчиком. А я – хороший.

Я правильный мальчик. Во мне никогда за всю мою жизнь не было ни одного наркотика. Я не напивался особо никогда. И никогда не конфликтовал с семьей. Всегда вовремя приходил, отовсюду звонил, если надо. И так, так длилось очень долго. И по сей день, в общем, длится.

Поэтому вся моя диковатая деятельность, все мои исследования – литературные. У меня очень литературный опыт. Тотальный литературный опыт. И при этом я верю, что опыт литературный не менее ценен, чем жизненный. Все зависит от степени чувствительности человека.

Если у тебя высокая степень чувствительности, то любой литературный, визуальный, интеллектуальный опыт может принести больше, чем миллион путешествий, переживаний и любых других событий в реальной жизни. Я надеюсь, что у меня хорошая чувствительность.

И я как-то себя в жизни берег – и исследовал себя сразу через тексты. Наверное, поэтому мои любимые тексты такие темные. А потом ты можешь из них вынырнуть – и ты в реальной жизни. Здесь ты осторожен, аккуратен, живешь себе спокойно. Ходишь на работу. Я вот достаточно рано прочел Франца Кафку, лет в 13, «Превращение» и «Замок», и мне очень нравились там предисловия, в которых описывалось, что Кафка ходил на работу, тихо вел семейную жизнь. Это совершенно не монтировалось с тем человеком, теми текстами, которые представали перед тобой.

А вам всегда было комфортно быть таким хорошим мальчиком?

Да. Мне никогда не хотелось себя искушать. Если есть заповедь, в которую я верю абсолютно на 100 % и соблюдаю на 100 %, то это «не искушай». Может быть, я и трус в чем-то. Но у меня есть это особое ощущение, что искушать нельзя. Поэтому я в жизни очень осторожен, каким бы странным это ни показалось тем, кто смотрит на мою деятельность в театре или смежных видах искусства. Я предпочитаю тем даром, что у меня есть, – даром жизни – не сильно рисковать. И мне комфортно. Это мой сознательный выбор.

ПИСАТЕЛЬ, ДРАМАТУРГ, ПЕРЕВОДЧИК

МАЙКЛ ФРЕЙН:

МИРУ ВАЖНЫ ПОСТУПКИ

Д. З. Героиня вашей пьесы «Копенгаген» Маргрет в какой-то момент говорит своему мужу Нильсу Бору[67], что, возможно, причиной его благородного поступка (а речь идет о создании, точнее, несоздании атомной бомбы) стало личное тщеславие. Это очень свежая мысль, потому что, когда мы читаем дневники великих людей, мы часто поражаемся тому, что на самом деле ими порой управляли такие простые желания и эмоции.

М. Ф. Да, часто именно зависть движет людьми, работающими на одном поле, даже когда это искусство или наука. Это пример того, как на самом деле запутана природа человеческих намерений и отношений. И как разобраться в том, что есть настоящий, искренний поиск истины? А что есть просто желание ткнуть своим достижением под нос другому ученому и сказать: «Ха-ха! Твои теории неверны, а вот я получил Нобелевскую премию!»?

Да, и когда я читала вашу пьесу, я думала, что все, что с нами происходит, зачастую определяется нашими собственными желаниями, потребностями, эмоциями, тем, что мы чувствуем по отношению к другим людям или событиям нашей жизни, даже нашему настроению. И, возможно, изменив свои желания и настроения, мы можем изменить и свою судьбу.

Я очень рад, что вы не верите в детерминизм. Напротив, вы думаете, что люди свободны делать свой выбор сами, и я тоже в это верю. Но многие ученые могут с этим поспорить. Они скажут, что все заранее определено цепочкой причинно-следственных связей с начала времен. Нам кажется, что мы действуем свободно, но на самом деле мы следуем определенным законам.

Невозможно объяснить человеческую деятельность и человеческую мысль без понимания того, что каждый из нас на самом деле влияет на общее положение вещей. Нельзя все объяснить генетикой. Она, конечно, сильно на нас влияет, так же, как на нас влияет окружающая среда. Но в итоге, как говорят экзистенциалисты, мы свободны в своем выборе.

Мы можем принимать решения, которые другие могут одобрять или не одобрять, и даже принимать решения, которые не одобряем мы сами. Что довольно-таки часто случается с людьми.

Совершенно верно. И получается, что мы пытаемся изменить нашу жизнь, стараемся принимать другие решения, но на самом деле единственный способ изменить жизнь – в том, чтобы изменить себя. До тех пор, пока ты остаешься тем же человеком, с тобой будут происходить те же самые события.

Но разве наши действия – это не самое главное? Именно так мы воздействуем на этот мир. Мне, безусловно, очень интересно, что я за человек, мне интересно, что за люди мои дети. Но миру важно, что я на самом деле делаю, как я строю мир вокруг себя и как мои дети влияют на мой мир. Мы сами – это еще не конечный результат. Личность интересна только с точки зрения того, как она влияет на мир и как его меняет.

ХОККЕИСТ, ДВУКРАТНЫЙ ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

ВЯЧЕСЛАВ ФЕТИСОВ:

УМЕНИЕ ИСКАТЬ РЕСУРС

Д. З. Тренер Анатолий Тарасов, которого вы называете своим примером и кумиром, сравнивал хоккей с балетом и оперой, в которой несколько сильных голосов способны гармонично звучать вместе. Говорят, он даже ходил на репетиции балета, чтобы попытаться перенести некоторые движения артистов на лед.

В. Ф. Он постоянно пропадал на репетициях ансамбля Игоря Моисеева. Танец, балет – это ведь колоссальный труд, в нем, как и в спорте, помимо таланта необходима большая работоспособность. Колоссальное и по временным, и по физическим затратам искусство. Очень многие движения для тренировок вне льда он почерпнул из танца. Благодаря этому – умению искать ресурс не в спорте, а за его пределами, – он, конечно, опередил свое время на десятилетия: по подготовке мы были гораздо круче хоккеистов из Северной Америки. Мне кажется, фильм «Легенда № 17» больше о Тарасове, чем о Валерии Харламове[68]. О взаимоотношениях «игрок – тренер», об умении тренера увидеть то, что никто не видит. Так затронуть какие-то струнки, чтобы заиграл уникальный музыкальный инструмент – в данном случае великий спортсмен, который потом покорил весь мир. Такое умение приходит не когда ты знаешь один предмет хорошо, а когда умеешь находить ресурс там, где его никто не видит.

Одна из основных тем фильма «Легенда № 17» – это как раз процесс превращения спортсмена из индивидуалиста в командного игрока. Мы видим, как Тарасов в буквальном смысле учит Харламова любить «не себя в хоккее, а хоккей в себе» – и делает это достаточно жестко. А как по-вашему, где для тренера проходит граница между жесткостью, которая идет на пользу, и жесткостью, которая может унизить и даже сломать?

Эта внешняя жесткость, или даже жестокость, всегда нивелировалась тем, что игроки понимали, для чего это делается. К тому же я ни разу не слышал историй о том, как Анатолий Владимирович кого-то обидел. Он всегда умел сохранять человеческие отношения со спортсменами, он прекрасно понимал их психологию. Способность заставить игрока выкладываться на 100 % за свою команду и не быть эгоистом – самая большая задача для тренера сегодня. Уметь найти эти «командные струны», не унижая игроков, но и не заигрывая с ними, – это то, что отличает тренера-победителя от других. На самом деле хоккей – это непростая философия. Наука управлять амбициями мужиков, которые должны вылиться в интересы общего дела. Советская школа хоккея предполагала игру друг на друга. И неважно, кто забил гол. Самое главное – чтобы команда победила. Я всегда с уважением относился к тем, кто занимался индивидуальными видами спорта. Но здесь совсем все по-другому: ты иначе формируешься, у тебя совершенно иное восприятие мира.

ТЕЛЕВЕДУЩИЙ, ПРЕЗИДЕНТ МЕЖДУНАРОДНОГО СОЮЗА КВН

АЛЕКСАНДР МАСЛЯКОВ:

НАЙДЕТСЯ ТОТ, КТО ПРИДУМАЕТ ШУТКУ НЕ ХУЖЕ

Д. З. Что может вас заставить заплакать?

А. М. Трудно сейчас сказать. Но я ведь человек, и не все весело и гладко в моей жизни – как в жизни любого человека. Поводов для слез за всю мою длительную жизнь и длительное пребывание на телеэкране хватало, и сегодня они есть.

Хочется спросить даже не о том, как вы справляетесь со слезами в моменте, а о том, как вы делаете следующий шаг. Как, столкнувшись с проблемой, не сломаться, а встать, улыбнуться искренне и пойти дальше?

Ну, Даша, это сложно. Жизнь – это сложно. И мне, естественно, сложно об этом сейчас рассказывать. Жизнь меня в разные ситуации окунала. Наверное, многажды я мог бы сдаться и сломаться.

Но, во-первых, у меня семья, я глава семьи, понимаете? Во-вторых, если ты где-то внутри чувствуешь, что можешь что-то, надо это вытаскивать и мочь.

Очень много талантливых ребят приходят к вам в КВН совсем молодыми. Бывало, что вы видели, что человек поворачивает куда-то не туда? Теряет крылья после неудачи или, наоборот, подхватывает звездную болезнь? Вы пытаетесь в таких ситуациях что-то предпринять, как-то с ними поговорить?

Нет, все-таки я думаю, что в моменты неудач им меньше всего хочется обратиться ко мне. А если кто-то зазвездился, – что с молодыми людьми в КВН регулярно случается, когда они произносят потрясающую шутку, которую повторить никто не сможет в ближайшие столетия, – как я ему объясню, что обязательно найдется другой, который придумает шутку не хуже?

Я считаю, не надо мне лезть в это. Я могу, конечно, сказать: «Эй, парень, с тобой в линеечке стоят еще восемь человек, и ты третий в этом ряду. Ты же не просто вышел и все ахнули, ты вышел с ними, они тебе помогли, и поэтому все ахнули». Но ситуации очень разные бывают.

Мне, кстати, кажется, что наибольших успехов как раз добиваются те выходцы из КВН, которые умеют сохранять себя в команде.

Да, это одна из черт этой игры, за которые я ее очень люблю и уважаю. Это умение – или научение себя – работать в команде. Умение быть в коллективе, знать свое место в коллективе, умение помочь этому коллективу, если чувствуешь, что можешь и хочешь помочь, – вот это здорово. А их, этих коллективов, в КВН много, и каждый стоит, как я всегда говорю, линеечкой, и у каждого в линеечке своя нота: до, ре, ми, фа, соль.

К сожалению, потом я иногда вижу одного человека из этой линеечки на экране в какой-то передаче и понимаю: эту ноту «ре» я уже слышал. А другому он еще не научился и не собирается учиться. Талант природный – да, браво, но примеров того, как люди выезжают на одном таланте, в том же КВН немного. А он не понимает этого. Он знал свое, делал это хорошо, но так и не научился другим нотам. А на одной ноте вряд ли можно успешно прожить дальше.

АКТЕР

ПАВЕЛ ДЕРЕВЯНКО:

ПЕРВЫЙ ПЛАН В ИСКУССТВЕ И ЖИЗНИ

П. Д. Страшный сон для меня – это когда я на сцене забываю текст. Это, наверное, то, почему я очень боюсь театра. То, почему он эмоционально меня высасывает. И несколько раз такое случалось, когда страшный сон становился явью на сцене. В такие моменты у меня наступает ступор, я не могу ничего делать. Я белый лист в этот момент. Просто белый лист. Я понимаю, что все: я попал в ад. Это ужас. Как-то это случилось прямо посреди чеховского «Дяди Вани», представляете?

Д. З. В спектакле Кончаловского?

Да, в «Дяде Ване» Кончаловского, посреди всех этих монологов, я забываю текст. Я и сейчас это рассказываю, а мне с сердцем плохо становится.

А как вы с этой ситуацией справляетесь в моменте? Ну вот вы забыли текст «Дяди Вани». И выходит ваш партнер по этому спектаклю Александр Домогаров.

И я вижу глаза Домогарова. И что же? Он за меня говорит какие-то фразы. Я даже не помню какие. И вот за этот момент ступора я, так скажем, не жалую театр.

Но все-таки вы играете в театре. И дядю Ваню, и Тузенбаха в «Трех сестрах» у того же Кончаловского. Что вас все-таки заставляет продолжать?

«Надо, Федя, надо». Надо работать над собой, над своими страхами. И выходить на сцену хоть иногда, хоть редко, раз в несколько лет, как это произошло вот между моим Тузенбахом и «Великолепным рогоносцем». Я шесть лет не репетировал, ничего не брал в театре. Много предлагали, постоянно, и все что-то интересное. А я говорил «нет». Но надо пытаться. Особенно если речь идет о Чехове. Для обоих этих образов – Тузенбаха и дяди Вани – мне приходилось много работать над собой, чтобы как-то свою косность преодолеть.

В каком смысле преодолеть косность?

Скажем так, я не Чехов. Для меня Чехов всегда был далек, хоть и был моим земляком. Мне не было интересно его читать. Мне было скучно. Я хотел его постигнуть в институте, но я понимал, что между нами большая пропасть лежит. Я не готов был речево. Я видел спектакли: там все так красиво разговаривали, мне до них далеко было с моими косточками в языке.

Но Андрей Сергеевич Кончаловский сказал: «Ты хочешь расти? Ну вот тебе и карты в руки. А я с тебя не слезу». «Не слезайте, – говорю, – Андрей Сергеевич». Он постоянно, постоянно мне говорил на репетициях: «Ты не готов, ты плохо работаешь». Но между спектаклями он всегда отмечал, что я вырос. Вот для чего это все.

А еще спустя какое-то время после того, как я стал играть в пьесах Чехова, я почувствовал в себе изменения по отношению к другим людям.

Вы стали иначе относиться к людям под воздействием Чехова?

Да, я стал мягче. Я стал заранее прощать людям их слабость. Все мы слабы. И я заранее сразу прощаю человеку слабость в расчете на то, что он мне простит мою. Баш на баш. И люди это сразу чувствуют. И как-то очень быстро доверяют мне, потому что не чувствуют за мной какой-то темноты, двойных мыслей. У меня их и нет. Только первый план. Как в искусстве, так и в жизни.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР

АНДРЕЙ КОНЧАЛОВСКИЙ:

МЕЖДУ ДРАМОЙ И ФАРСОМ

Д. З. Вы сейчас заканчиваете работу над «Вишневым садом»[69].

А. К. Ну, заканчиваю – это громко сказано. Я пытаюсь понять его.

Да, его понять невероятно сложно. Сколько я видела разных постановок этой пьесы, и каждый раз я ее понимаю по-новому. В последнее время у меня к ней вообще совершенно иное отношение. Я думаю: был ли так уж симпатичен Чехову этот вишневый сад? Все эти слова про «уважаемый шкаф», «сад мой» – за ними эгоистичное существование людей, не обращающих внимание на близких и забывающих в конечном счете запертым живого человека. Известно, что Чехов ассоциировал себя с Лопахиным, а это он вырубает в конце концов тот самый прекрасный сад. Невероятное, конечно, предчувствие событий XX века в России.

Вы знаете, Чехов вообще жил в очень турбулентное время. Хотя я даже не знаю, когда в России не было турбулентного времени. Но, живя в таком обществе, имея вокруг себя чрезвычайно актуальных писателей – взять хотя бы Алексея Максимовича Горького, – он никогда не сказал даже слово «социалисты». Он говорил о самых глубинных процессах гораздо более абстрактно. И, мне кажется, в этом его огромная заслуга.

Что касается «Вишневого сада», то надо помнить, что герои Чехова почти никогда не говорят от автора. Чехов вкладывает в своих героев какие-то фразы и сознательно от них дистанцируется. Например, Петя Трофимов, написанный Чеховым, как просто совсем уже социалист. Он написан очень саркастически. Вообще Чехов не очень любит «порядочных» и «чистых» людей, которые всегда говорят правду. Он даже в одном из писем написал: «если человек не пьет и не изменяет жене, надо подумать, не сволочь ли он».

Он считал, что у всех свои слабости. Он любил людей, какие они есть.

Кстати, вы очень точно это почувствовали, сделав в своих «Трех сестрах» Вершинина эдаким балаболом. Его слова ведь тоже часто интерпретируют как…

Чеховские.

Чеховские, да. «Через двести-триста, наконец, тысячу лет, – дело не в сроке, – настанет новая, счастливая жизнь», и так далее.

Если говорить о характере Вершинина, вы вдумайтесь: даром, что ли, Антон Павлович дает ему жену, которая пытается кончить с собой в каждом акте. Это же комическая фигура! Это же нельзя играть трагически! Тут явно есть та самая двусмысленность, которая интересна в Антоне Павловиче. Потому что он все время окунался в неизвестность. И вообще прятал в ней свои шаги. Он шел по границе между реализмом, реальными характерами, драмой – и вдруг сваливался в фарс.

Он говорил, что в жизни все перемешано: высокое с низким, красивое с уродливым, фарс с трагедией. Он это все время говорил. И Книппер[70] он написал, что Станиславский погубил его пьесу. Станиславский сделал «Вишневый сад» как драму. А Чехов говорил, что это фарс. И когда Станиславский пытался выяснить, в чем фарс, он отвечал: «Я не знаю, я не режиссер, я доктор».

ХУДОЖНИК

ЭРИК БУЛАТОВ:

ПРИЗНАТЬ НОРМАЛЬНОЕ НЕНОРМАЛЬНЫМ

Д. З. Помните, в «Дяде Ване» Чехова Астров говорит, что, если есть у человека огонек, то он может пройти через самый темный лес. Мне некоторые ваши картины, такие, как «Точка» или «Дверь», напоминают как раз об этом огоньке.

Э. Б. Да, пожалуй, я хочу показать, что в основе всего все-таки всегда лежит свет. Не черное, а белое. Взять упомянутую вами картину «Точка»: абсолютно черное, абсолютно однозначное пространство. Не поверхность, не плоскость, а именно пространство черное. И вот из глубины, сквозь толщу этого черного пространства светит маленькая-маленькая точка. Так же и «Дверь», там эту же роль выполняет свет из-за двери, из другого пространства.

И это удивительный свет, очень яркий, как когда смотришь не щурясь на солнце.

Да, конечно, там есть абсолютный свет, он должен быть таким. Это моя вера, мое убеждение.

А почему человеку бывает так страшно идти из тьмы на свет? Что нам мешает?

Это сложное, конечно, дело – почему мы так устроены, а не иначе. Может быть, дело в том, что мы очень привыкаем к каким-то вещам с детства: которые нас окружают, которые нам внушают. И они для нас становятся нормой, естественным чем-то. И вдруг мы должны воспринять это не как норму, а как, наоборот, что-то такое ненормальное. Это бывает очень трудно.

Но это же как раз то, что вы в своем творчестве всегда делали!

Ну да, я это и старался показать: что наша нормальная жизнь на самом деле ненормальна. Но я понимаю, что неизвестность может пугать. Все-таки это тайна.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ДОМОГАРОВ:

МЫ ПРИНИМАЕМ ТУ ФОРМУ, КОТОРУЮ НАМ ДАЮТ

Д. З. Вы рассказывали, что в детстве вас завораживала история Щелкунчика. Почему? Вы хотели, чтобы с вами случилось такое же чудо?

А. Д. Но я все-таки себя не ощущал Щелкунчиком для того, чтобы ждать чуда. Меня сама сказка очень трогала: крысиный король этот, черные полчища, и вдруг – игрушка превращается в рыцаря, который бьется, отбивает свою принцессу от врагов. Это так красиво! В этом столько волшебства. Потом уже, когда читаешь это взрослым, понимаешь, что за маленькой сказкой Гофмана стоит огромная философия. Ну и музыка Чайковского гениальная. Все вместе это произвело на меня в детстве какое-то неизгладимое впечатление, которое уже много десятков лет не отпускает.

Вы совершенно верно заметили, что это философская история. И для Чайковского тема преображения Щелкунчика была очень важна. Причем не какого-то волшебного превращения, а именно преображения, то есть возвращения к собственной сути. Вам эта тема тоже близка?

Близка. Это близко и вам тоже, и каждому человеку, потому что мы не понимаем, как мы иногда в кого-то превращаемся и к чему возвращаемся. Иногда это происходит даже вне нашего осознания и понимания. Мы иногда такие вещи не контролируем, но порой в нас просыпается нечто другое, какая-то новая ипостась. Хотя для ее пробуждения требуется особая ситуация, необычная обстановка.

Наверное, самый яркий в мировой литературе пример на эту тему – «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Стивенсона. Вы как раз играете в этой истории главную роль на сцене театра имени Моссовета. Ведь в каждом из нас точно так же, как в главном герое, уживаются добро и зло, просто они никогда так полярно не разделены.

Ну да. Мы принимаем ту форму, которую нам дают наши родители. Мы принимаем форму, которую нам пытаются придать в детском саду, в школе – и вот мы уже живем по законам общества, то есть понимая, что хорошо, что плохо, где граница между хорошим и плохим, которую переходить не надо.

Но ведь иногда человек, прекрасно осознавая, где находится эта граница, все равно ее переходит. Почему так происходит, если его всю жизнь учили быть хорошим, добрым, снисходительным? Значит, это есть где-то у него внутри, значит, мы рождаемся такими, но годами учимся отдавать себе отчет в том, что внутри нас, как в бутылке, заперт какой-то страшный джинн и не надо его из этой бутылки выпускать. И вот вопрос, насколько тебя хватит, чтобы не выпустить этого джинна?

НЕЙРОБИОЛОГ, АВТОР КНИГИ «МЫ – ЭТО НАШ МОЗГ»

ДИК СВААБ:

ЭТОТ МЕХАНИЗМ РАБОТАЕТ ВЕКАМИ

Д. З. Как в нашем мозге рождается чувство вины? И в чем его необходимость с биологической точки зрения?

Д. С. Посмотрите на сообщество обезьян, и вы найдете у них правила и составные элементы моральных законов. Вы увидите, что они следуют этим установкам, и маленькие детеныши не нарушают правил, иначе взрослые особи наказывают их.

Обезьяны чувствуют вину, если нарушают правила, и боятся наказания. Но при этом они обладают эмпатией, у них есть определенные формы дружбы.

Исследования показывают что в сообществе приматов присутствуют базовые моральные законы, и для них это основа выживания.

Вы сказали о связи вины и наказания. Но, когда взрослеешь, чаще сам себя укоряешь за ошибки, а не получаешь наказание извне. А иногда человек совершает что-то безнаказанно, никто даже не знает об этом, но его преследует чувство вины, и он несчастен. Неужели это тоже заложено в наш мозг?

Как я уже сказал, моральные законы присутствуют уже в обезьяньих семьях, а значит, подобные принципы существуют уже миллиарды лет и заложены в наши гены. Испытывать чувство вины – это генетическая способность нашего мозга, независимо от того, накажут нас или нет, знает ли кто-то о нашем проступке или нет. Этот механизм работает веками.

В своей книге «Мы – это наш мозг» вы пишете, что большинство черт нашего характера – наследственные. Но одновременно не отрицаете важности окружающей среды в первые годы жизни ребенка. В книге упоминается система Монтессори, а эта программа развития основана на полной свободе. Так же, например, и в японском обществе считают, что до трех лет ребенок – король и может делать все. Как вы думаете, это правильный подход к воспитанию или границы все-таки необходимо устанавливать сразу?

Общество не может функционировать без правил. Вопрос всегда в том, когда начинать им следовать. Хотя, на мой взгляд, и это не принципиально. Важными для формирования личности являются три характеристики окружающей среды: безопасная, благоприятная и стимулирующая. Секрет в этих трех компонентах, а не в начале действия правил или системе воспитания. До тех пор, пока ребенок чувствует себя защищенным, он в безопасности во всех смыслах.

Но японцы, например, утверждают, что рано сказанные «нет» и «нельзя» могут сломить характер, не дать полноценно развиться личности.

Я так не думаю. Другое дело, что у «нет» должна быть веская причина. Когда у запрета нет оснований, или, например, вчера было можно, а сегодня нельзя, тогда начинаются проблемы и путаница. Конечно, когда ребенок маленький, вы не всегда можете объяснить свое «нет», например, когда речь идет об опасности. Но самое главное в этом случае – доверие к родителям. Если он доверяет, то будет слушать, что вы говорите.

А что такое избалованный ребенок?

Избалованный ребенок – тот, который не знает границ. Из них вырастают люди, которые не могут самостоятельно контролировать свое поведение, пока не наткнутся на сопротивление. И общество оказывает им это сопротивление.

Исключения – люди с болезнями головного мозга. Причем у этого тоже есть биологическая основа. Приматолог Франс де Вааль, изучавший сообщества обезьян, доказал, что во всех сообществах приматов существуют очень строгие инструкции, и молодых обезьян учат правилам суровыми методами. Но иногда какой-то мартышке позволяется делать все. Оказалось, это потому, что у нее синдром Дауна. Даже в обезьяньем сообществе признается невозможность наказания больных с мозговыми расстройствами.

Но самое сложное – как раз определить, где можно говорить, что это уже болезнь. Например, некоторые люди позволяют себе крайнюю агрессию и жестокость по отношению к близким. Где граница между дурным характером и психическими заболеваниями?

Да, да. Как только ты узнаешь немного о психиатрии, начинаешь видеть очень много симптомов у окружающих. Смотришь по сторонам – и у всех наблюдаешь симптомы шизофрении, пограничного расстройства, чего угодно еще.

Граница, действительно, очень тонкая, но она пролегает там, где человек начинает вредить другим людям в обществе либо теряет способность нормально жить, работать. Вред, приносимый другим, и невозможность профессиональной реализации – вот что определяет эту границу.

АКТЕР

АНТОН ШАГИН:

СОБИРАТЬ СЕБЯ ПО КРУПИЦАМ

Д. З. Одна из ваших любимых книг, «Мартин Иден» Джека Лондона, рассказывает о творческом человеке, который приходит в творчество из очень тяжелой, полной лишений, грубого физического труда и нищеты, жизни. Как вам кажется, все то, через что ему приходится пройти, прежде чем он становится писателем, выкристаллизовывает, оттачивает его талант? Или же только изнуряет его и приводит к трагическому финалу?

А. Ш. Мне кажется, в первую очередь в этой книге интересно то, что человек сам себя по крупицам собирает. А там уже как повезет. Но главное – стремление к этой, как у нас в институте говорили, «пламенеющей вертикали». Это чрезвычайно важно. Это и отличает нас от животных. Стремление победить себя, свое я. В этом есть некая рифма с Достоевским: как преодолеть себя, найти в себе какие-то вещи, за которые можно было бы себя уважать.

Вы очень точно сравнили сейчас Джека Лондона с Достоевским, хотя, это, конечно, сравнение, которое не сразу приходит на ум. Их объединяет, мне кажется, еще тот момент, что каждый из них проходил через похожие тяжелые жизненные испытания. Но ведь и ваше детство, время вашего становления и формирования, пришлось на 1990-е – время чрезвычайной бедности в нашей стране.

Да, абсолютно нищее было время. Есть было нечего. Помню, из нашего окна было видно три завода: колбасный цех, молокозавод и хлебозавод. И вот мы с дедом ходили в колбасный цех. Знаете, когда с туш счищают мясо и остаются кости, на них еще есть такие вот остаточки. Мы с ним эти кости набирали и в огромном алюминиевом чане варили. Потом это все с костей счищалось и уже добавлялось в картошку или в суп. Вот так жили.

С 12 лет я уже работал на заправках. Было, конечно, невероятно тяжело. Мы просто выживали.

То, что вы описываете, само по себе похоже на картину из Достоевского. Но Джек Лондон в романе четко высказал мысль, что подобный опыт изнурительного труда на самом деле не помогает. Напротив, он разрушает что-то важное в душе.

Я люблю этот роман не потому, что полностью с ним согласен. И вот здесь, пожалуй, не соглашусь. Потому что знание, что такое труд, опыт труда чрезвычайно важен. Особенно когда у тебя начинает что-то в жизни складываться. Все, что я сейчас имею, было во многом получено благодаря везению. Но главное – это ведь все равно работа. Труд, без которого невозможно, на мой взгляд, ничего. Везти может до поры до времени. А вот поддерживать свою состоятельность можно только работоспособностью. Я другого пути не знаю.

А вы ведь до того, как стать актером, учились в ПТУ и параллельно работали на заводе? То есть физический труд вам хорошо известен?

Да, работал слесарем-инструментальщиком целый год. Прекрасное было время.

Почему прекрасное?

Я ходил с замечательными людьми на работу, с настоящими мужиками. И это был настоящий опыт. Целый год работа с восьми утра, в обеденный перерыв мы даже выпивали самогонку вместе. И алюминий подворовывали. Ну да, было такое, что скрывать уже?

И я этим мужикам страшно благодарен. Потому что более настоящих, открытых и честных людей я, пожалуй, никогда не встречал. Когда я приехал в Москву, тут все что-то из себя изображали. И я интуитивно тоже начал что-то изображать. А потом в памяти всплывали эти мужички – и все наносное сбрасывал, и не хотел казаться лучше, чем на самом деле. Они не хотели казаться лучше, чем они есть. И я не хочу. Я такой, какой я есть.

А это всегда удается?

Не всегда. Все равно, конечно, надеваешь иногда какую-то маску и в ней живешь. Но я стремлюсь к тому, чтобы не до конца раствориться в этом всем. Чтобы остаться все-таки самим собой. Поэтому я и стал стихи писать – чтобы не потеряться за лицедейством. Я вдруг подумал однажды: а где же я? Где я настоящий? А вот я настоящий. Сижу в свободные секунды на балконе ночью ли, днем ли, и пытаюсь что-то ответить – в первую очередь себе.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР

ВЛАДИМИР МЕНЬШОВ:

ЗНАТЬ ЦЕНУ СЛАВЫ

Д. З. Одной из лучших книг об успехе вы называете роман Джека Лондона «Мартин Иден».

В. М. Это блестящий роман, который необходимо каждому мужчине прочесть в 14 лет, чтобы иметь перед собой зажигательный пример. Громадные силы необходимы для того, чтобы вырваться из круга, который предопределен тебе рождением. Это получилось у Мартина Идена, это отчасти получилось и у самого Джека Лондона.

И вам это тоже знакомо?

Чрезвычайно знакомо. И это надрывает очень сильно. В первом поколении это требует просто сумасшедших усилий – это потом уже дети все воспринимают как должное. Среда, в которую ты стремишься, всеми силами тебя отталкивает. А тебе интересно: не для карьеры, просто интересно. Ты хочешь быть там, общаться с этими людьми, слушать их шутки, истории. Помню, когда я приехал в Москву, в одну из первых моих попыток поступить в институт, меня взяли в массовку фильма «Добровольцы». Съемки шли рядом с Рижским вокзалом. В главных ролях – Михаил Ульянов и Элина Быстрицкая. И я как-то прилип к Быстрицкой и Ульянову: они ходят по площадке, между собой разговаривают, а я все время около них. И мне просто взяли и сказали: «Мальчик, отойдите, вы же мешаете людям».

Вам ведь часто в жизни говорили это «мальчик, отойдите». И когда вы несколько лет подряд не могли поступить в институт, и потом, когда вы уже стали снимать. А как после многократного повторения в свой адрес «отойдите» все же не разучиться подходить к чему-то новому?

Это требует колоссальных усилий и какого-то недопущения в мозг осознания этой ситуации. Потому что если сесть и задуматься, то можно решить, что ты лезешь туда, где тебе не рады и рады не будут. И если так это понять, то, конечно, чувство собственного достоинства заставит тебя отойти. Мальчик больше не подойдет и многое потеряет, и так и не окажется там, где ему интересно. Поэтому, да, приходится проходить через это унизительное состояние. Но нельзя допустить, чтобы мозг до конца это осознавал.

А в какой момент вы все-таки почувствовали, что прорвались, что уже смотрите на съемочную площадку не со стороны, что все эти люди, в чьей компании вы мечтали находиться, знают ваше имя и хотят слушать вас?

Я вам так скажу. Михаил Михайлович Яншин, актер МХАТа, который еще в 1926 году сыграл Лариосика в спектакле «Дни Турбиных» и был с тех пор любимцем всей Москвы, получил квартиру на улице Горького, ныне 1-й Тверской-Ямской, только к началу 1960-х. Ему тогда уже лет 60 было. И вот он ходил по квартире, осматривался и говорил жене: «Слушай, я все время жду – сейчас откроется дверь и нам скажут: «Пошли вон, дураки!»

Это Яншин, народный артист Советского Союза! И все равно это ощущение – «пошли вон, дураки». Ответ на ваш вопрос: меня это ощущение тоже так никогда и не покидало. Даже теперь на съемочной площадке, я думаю: «А, черт, может, завтра все и кончится». Слава в двадцать лет «сносит крышу». А в тридцать я уже знал ей цену.

АЛЬТИСТ, ДИРИЖЕР, ПЕДАГОГ

ЮРИЙ БАШМЕТ:

ГЛАВНОЕ – ЗАЧЕМ

Д. З. Быть солистом – это какое-то особое состояние. Что-то сродни тому, что описывал Пастернак: «гул затих, я вышел на подмостки», когда ты один на один со зрителем. Так ведь не каждый может, для этого нужен характер. Что такое этот характер солиста?

Ю. Б. Если коротко, то я думаю, что солистом имеет право быть любой профессионально обученный музыкант. И неважно, на каком инструменте. Но только если ему есть что сказать слушателю. Это если совсем коротко. Необязательно иметь огромный жизненный опыт: Женя Кисин в 15 лет играл Шопена в большом зале, и все рыдали. Какой у него был жизненный опыт? Гениальность – да. Занимался с детства по восемь часов – да. Но значит, ему было уже что сказать, и до сих пор есть что сказать слушателю. В этом смысле речь идет не о характере.

Характер – это смелость выйти и как-то выступать. Наверное, это многие люди могут. Но главное – зачем ты выступаешь, чем делишься.

Я присутствовал, к сожалению, на концертах, когда вроде бы даже все профессионально, но пусто. И мне жалко всегда, что в зале могут случайно оказаться способные дети, которые больше никогда ни за что не придут в концертный зал слушать классическую музыку. Обман или безразличие в исполнительстве – это очень опасно. Опасно для будущего.

Поэтому, даже когда себя плохо чувствует исполнитель, все равно хоть в какой-то миг, в один момент концерта должно быть озарение, должна какая-то искорка родиться. Иначе это все бессмысленно. Вот в этом-то и сложность профессии музыканта.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ЗБРУЕВ:

ТО МЕСТО, ГДЕ НАДО ОСТАВАТЬСЯ СОБОЙ

А. З. Недавно я посмотрел фильм «Бердмэн», там есть один момент, когда герой говорит: «Мы все притворяемся». Так вот, хотелось бы найти вот эту самую суть, где все по-настоящему. Давайте закончим притворяться. Хватит. Давайте найдем ту форму, где мы есть сами собой. Где мы не натянуто, «балетно» улыбаемся, а улыбаемся только тому, что нам дорого, близко, что нам нравится, что нас греет.

Д. З. Но вы знаете, в «Бердмэне» есть та же мысль, что у Сомерсета Моэма в «Театре»: что для человека искусства граница между ним самим и им в предлагаемых обстоятельствах очень тонка. Более того, иногда бывает, что актер в большей степени становится собой именно в миг актерства: так было и с героиней Моэма Джулией Ламберт, и с Бердмэном. Ведь что вообще может быть естественного в жизни человека, который играет в театре? Но как по-настоящему перестать притворяться и как найти себя?

Честно говоря, тут я для себя нахожусь в некотором процессе. Я не сказал себе: «Стоп, я все знаю». Этому способствовал, конечно, Константин Богомолов, талантливый режиссер, который пришел в «Ленком» по приглашению Марка Анатольевича Захарова. Работа с ним дала мне возможность задать себе еще много-много вопросов, на которые я должен в этом процессе ответить.

Но вы можете быть собой? Вы, Александр Викторович Збруев, народный артист, чье лицо для многих людей само по себе образ, можете быть собой?

Не просто могу! Я должен быть самим собой. Это бывает очень сложно, трудно, особенно в обычной жизни. Мы ведь все немножко притворяемся, а может, и не немножко. И жизнь «правит» нас в ту или иную сторону. Ты ждешь чего-то на горизонте, а она дает сбоку удар. И ты летишь совершенно в другую сторону.

Но сцена для меня – именно то место, где надо оставаться самим собой. Даже если ты играешь какую-то характерную роль. Даже если ты играешь Гоголя. Понимаете? На сцене от тебя уходят все проблемы, которые тебя окружают, и появляются другие, вымышленные. Но там – ты. Сцена – это твоя эмиграция в другую жизнь, другое время, другие взаимоотношения, в мир великих произведений.

РОК-МУЗЫКАНТ, АКТЕР, ПОЭТ

ПЕТР МАМОНОВ:

Я ЗНАЮ, ЧТО НАРУШАЮ

Д. З. Павел Лунгин как-то говорил, что в его фильме «Остров», где вы исполнили роль отца Анатолия, вы сами себя сыграли…

П. М. Ну, попробуй-ка себя сыграй. Кто ты? Перед зеркалом встань и посмотри, кто ты. Да, ты сейчас такой, а завтра этакий. Нету себя. Все зыбко, все меняется, все поиск, день ото дня. Поэтому незыблемо только: «я это по любви делаю или нет»? Вот и все. Вот и вся лакмусовая бумажка. Потому что Бог у нас и есть любовь. Это не дядька с бородой, который сидит, следит: «Ах, согрешил? На тебе!» Нет. Это любовь, это дух.

Что будет христианство в чистом виде? Движение, подвиг. Спасение – это не результат, это процесс. Это значит двигаться, всегда идти. Вот смотрите. Родился хороший добрый человек. Не пьет, не курит. И никакой его нет заслуги в этом. Он родился таким. И родился в семье алкоголиков пьяница, наркоман, и всю жизнь старался чуть-чуть стать лучше. Вот он будет у Бога принят. А тот, первый, – нет.

В Царстве Божием ни одного праведника нет. Только кающиеся грешники. Поэтому первое дело – в зеркало посмотреть и увидеть, какой ты бываешь ужасный и как от тебя всем плохо. Вот задача: к концу жизни стать бы нормальным человеком, с которым будет тепло и хорошо.

А с вами, Петр Николаевич, хорошо?

По-разному, по-разному. Как у всех. Но разница между неверующим и верующим в том, что я знаю, что нарушаю.

«Есть такой анекдот про двух акынов. Один акын, молоденький, быстро-быстро перебирает пальцами по грифу комуза – виртуоз! За ним выходит старый акын. Зажимает струну в одном месте и начинает играть на одной ноте: бдын, бдын, бдын… Ему говорят: «Ну что ты делаешь?! Смотри, как человек играет!» Старый акын отвечает: «Он еще ищет. А я уже нашел».

Так и у меня. Все наши с вами разговоры у меня соотнесены с одним мироощущением. Я верю в Бога и Богу. Не просто, что Он есть, а каждому Его слову. В этом зеркале я вижу и себя, и все окружающие нас страшные и приятные события. И свое детство, и свою нынешнюю жизнь, и в будущее заглядываю».

(Из книги «Важные вещи. Диалоги о любви, успехе, свободе»)

Если любишь, то все будет. А любовь – это не «мне», а «от себя». Вот и все. Отдашь – хорошо будет, получишь такое, чего не купишь. Да втихую отдашь, чтобы никто не знал. И на этих мелочах комариными шажками в Царство Небесное. Никаких подвигов таких запредельных: посуду вымыл, когда никто не видел – все, день прожит не зря. Потихонечку водички из родника принес, бутылочку на крылечко соседке поставил – день в плюс. Плюс куда? Туда, в «сберкассу» главную. Только так. А все остальное – от лукавого.

5

Талант

Мне хочется, чтобы, читая эту главу, вы спросили себя: «В чем мой талант?» С возрастом большинство из нас смиряется с тем, что таланта у нас нет, и потому пределом мечтаний становится летний отдых у моря или квартира, купленная в ипотеку. Но ведь возможно, что талант – это просто способность сохранять «величие цели» (по определению Гете) и верность детским мечтам. Я убеждена: талант дан каждому, а вместе с ним дана и потребность его реализовать. Если мы предаем свой талант, эта потребность ноет у нас внутри всю жизнь, как осколок снаряда.

В творчестве один из синонимов таланта – темперамент. Талант – это быть или обжигающе горячим, или ледяным, но только не комнатной температуры. Нет ничего более грустного, чем жизнь, проживаемая в безразличии.

Когда я вела утреннюю программу на телевидении, эфир длился четыре часа и состоял из четырех почти идентичных блоков. В какой-то момент я заметила, что постоянно смотрю на часы, а время движется невероятно медленно. Единственными моментами, когда я оживала, были трехминутные интервью, которые мы брали у гостей программы. Тогда я сделала выбор – из ведущей программы стала ведущей гостевой студии, то есть рубрики: пять минут в эфире вместо четырех часов. Это можно было счесть понижением статуса, но для меня это стало началом работы в жанре интервью.

Дети могут несколько часов подряд заниматься тем, что им нравится, но не способны выдержать и 20 минут скуки. Возможно, поэтому, глядя на них, мы удивляемся, насколько каждый по-своему талантлив. Может быть, с возрастом мы теряем именно эту нетерпимость к скуке, а вместе с ней и талант?

Петр Мамонов в «Белой студии» рассказывал, что накануне интервью не спал до шести утра: занялся «вертушками» в 11 вечера и не заметил, как пролетело время. «Потому что я это люблю», – очень просто объяснил он. Ищите свой талант там, где любовь.

АЛЬТИСТ, ДИРИЖЕР, ПЕДАГОГ

ЮРИЙ БАШМЕТ:

ВИДЕТЬ ЦЕЛЬ И ТРУДИТЬСЯ

Д. З. Одного из ваших любимых персонажей детских книг – Незнайку – отличает вера в себя, в свои силы. Когда ему говорят, что у него нет таланта, он отвечает: «Как, у меня нет? Да вы просто ничего в этом не понимаете!» Вы неоднократно говорили, что для творческого человека невероятно важно верить в то, что у него есть способности. А может ли такая слепая вера в себя, как у Незнайки, в какой-то момент начать мешать?

Ю. Б. Интересно поставлен вопрос. Но я думаю, что ответ на него не вычитаешь ни в каких умных книгах, и в кино вряд ли увидишь. Вера в себя, конечно, должна быть. И чаще всего проводниками этой веры служат родители – через любовь свою. И надо, конечно, всегда пробовать, пытаться делать, представлять, что ты что-то можешь сделать лучше всех. Без этого не может быть прорыва в жизни. Можно столкнуться с пределом собственных талантов и возможностей, и тут как раз станет важно то, как себя человек ощущает, насколько верит в себя.

Иногда можно подумать, что ты столкнулся с пределом собственных возможностей, а это оказывается просто кризисом, который тебе необходим, чтобы выйти на новый уровень. В связи с этим вопрос: существует ли вообще такое понятие, как предел таланта?

Нет, я думаю, такого нет. Но вот набор своих способностей нужно все время испытывать: «а может быть, я еще и это сумею сделать». А главное, нужно понимать, что талант без труда – это пшик. Талант – это значит видеть цель, но понимать, что для ее достижения нужно очень много трудиться. И если человек готов, и идет в эту сторону, и трудится, то, как говорится, от Бога приложится. И если не получается у пианиста, как у Рихтера, то он должен подумать: «А как получается у меня?» И пусть будет не как у Рихтера, пусть по-другому, но получится.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ЗБРУЕВ:

ВЫХОДИТЬ ТАКИМ, КАКОЙ ТЫ ЕСТЬ

Д. З. В фильме «Успех» Константина Худякова вы играете антагониста персонажа Леонида Филатова. Его герой, режиссер Фетисов, готов на все пойти ради этого самого успеха. А как по-вашему, в искусстве это правильный путь?

А. З. Пастернак на это ответил:

Цель творчества – самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Прежде всего в занятиях творчеством есть необходимость человеческого самовыражения. То, что ты есть, ты должен отдать обязательно. Но вообще наша профессия такова: если ты не получил обратно что-то, ты завянешь. Необязательно это аплодисменты – это может быть и мертвая тишина, пристальное внимание.

И поэтому важны человеческие качества, которые есть в тебе, – чтобы они заражали и зрительный зал, и всех тех, с кем ты общаешься. Это очень важно. Это не значит, что с тобой все должны быть согласны, но над твоими словами должны задумываться.

Дело в том, что в этом фильме есть важный вопрос, который задает, собственно, герой Леонида Филатова: надо ли в творчестве идти напролом ради высокой цели, того, во что ты веришь? Не всегда напролом можно к цели прийти.

Мне трудно ответить на этот вопрос, потому что я в своей жизни сталкивался с очень многими актерами, которые были очень талантливы, но всегда находились в темном углу, их как будто не было, – потому что режиссеры по каким-то причинам их не замечали. И были люди менее талантливые, но они выходили на какой-то уровень, и потом их называли – сейчас такое распространенное есть слово – «звездами». Все-таки прежде всего важно твое «я», твоя заразительность, умение выходить таким, какой ты есть.

СЦЕНАРИСТ, ХУДОЖНИК, ОСНОВАТЕЛЬ ТЕАТРА МАРИОНЕТОК В ТБИЛИСИ

РЕЗО ГАБРИАДЗЕ:

ВЕЛИКИЕ КУКЛЫ

Д. З. У вас есть идея, что гениальные актеры – как куклы. То есть если человек гениален, его можно представить в виде куклы?

Р. Г. Про актеров часто говорят: он повторяется. А на самом деле это значит, что они достигли вершины совершенства в своем деле, стали знаком, символом, создали образ. Великая «кукла», наверное, – Жан Габен, он может держать наше внимание долгие-долгие минуты. Такими были Грегори Пек, Одри Хепберн… Все они были доведенными до совершенства версиями себя. Но это удел единиц, действительно одаренных оттуда (показывает на небо), это, видимо, там делается. И, наверное, ангелам там теперь тоже нравятся они. Им тоже приятно смотреть, как Одри двигается.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МХТ ИМ. А. П. ЧЕХОВА, ОСНОВАТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА-СТУДИИ «ТАБАКЕРКА»

ОЛЕГ ТАБАКОВ (1935–2018):

ПРОМАХНУЛ ЧЕРЕЗ ТРИ ПРОЛЕТА

О. Т. Мне на первых порах жизни – я имею в виду в первых шагах ремесла моего – повезло. Это было радостное время. Знаете, когда приходишь в профессию, то сначала все медленно-медленно-медленно… А я за первый сезон как-то взял и промахнул через три пролета.

Д. З. Да! Причем и в театре, и в кино.

Потому что рядом со мной были талантливые люди: Михаил Абрамович Швейцер, дядя Коля Досталь, Гриша Чухрай, Олег Ефремов. Товарищи мои, которые были старше меня на восемь, на девять лет, как-то обнаружили: сидит и не уходит.

И были рядом режиссеры, конечно, которые от господа Бога ремеслом режиссерским были одарены. Это Георгий Александрович Товстоногов и Анатолий Васильевич Эфрос. Я это понимал, поскольку работал и с тем, и с другим неоднократно.

А я никогда не был режиссером. Я зарабатывал деньги этим ремеслом. Но у меня было время и семья. И я делал вид, что я умею. А на самом деле я просто умел научивать актеров хорошо играть.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ПЕТРОВ:

ТЕБЯ НЕТ, И ТЫ ЗНАМЕНИТЫЙ

Д. З. Ты сказал, что один из ориентиров для тебя – это стихотворение Бориса Пастернака «Быть знаменитым некрасиво».

А. П. Да, и всегда им было.

А как ты вообще понимаешь эту фразу «быть знаменитым некрасиво»? Явно ведь не как «нельзя быть знаменитым», потому что в таком случае ты уже не справился с заветом Бориса Леонидовича.

Конечно же, я по-другому понимаю термин «знаменитость».

Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Привлечь к себе любовь пространства,

Услышать будущего зов.

Это ведь можно отнести к любой профессии, к любому человеку. Неважно, актер ты, врач или кто-либо еще. Либо ты отступаешь от себя, и ты становишься не живым, а знаменитым, либо ты просто получаешь удовольствие от жизни, и ты настоящий, ты не играешь никого.

Ты не играешь чью-то роль, ты не хочешь казаться, ты просто есть. Либо тебя нет, и ты знаменитый. Вот тогда это некрасиво, и тогда тебя это не поднимет ввысь никогда в жизни. Не в плане карьеры или успеха, а в плане духовного твоего развития.

Бывает, что ты в какой-то момент говоришь себе: ну я же повзрослел, я должен принимать другие решения. Да ни хрена это не правильнее! Правильно тогда, когда твое отношение к родителям, друзьям, женщинам формировал ты сам, воспитание и жизнь вокруг тебя.

Это не означает, что ты должен быть идеальным. Нет, конечно! Ты можешь совершать много ошибок. И это правильно. Есть прекрасное такое выражение: «даже сломанные часы два раза в сутки показывают правильное время».

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА САТИРЫ

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:

САМ МОЖЕШЬ НИКОГДА НЕ ПОНЯТЬ

А. Ш. Слава – это, конечно, явление совершенно неизученное.

Д. З. И тем не менее очень многие люди зависимы от славы, нуждаются в чужом одобрении. Почему так получается?

Знаешь, не у всех так работает. Вот покойный Папанов Анатолий Дмитриевич… Ты бы видела, как он ходил по улице! В кепке до носа и в огромных, рублевых, темных пластмассовых очках.

Но есть и те, у которых все наоборот. Мой любимый друг и партнер Михаил Михайлович Державин[71] обожает это. Мы тысячу лет назад летели с ним в Лос-Анджелес на гастроли четырнадцать часов, и он себя неважно чувствовал. В этом самолете с нами летели 200 человек. С начала вылета он обслужил весь салон: бла-бла-бла со всеми, с каждым. Когда уже мы подлетали, он немножко подустал. И тут подходит к нему стюардесса, протягивает какую-то бумажку. Он собирается писать автограф, спрашивает: «Как вас зовут?» А она говорит: «Заполните декларацию».

Он счастливый человек. Он это очень любит. Все-таки, мне кажется, на эмбриональном уровне закладываются эти элементы вечной конкурентности существования.

Если возвращаться к нашим примитивно-шершавым проблемам театра, то ведь не зря же великие люди говорили, что театр существует 10 лет. За эти 10 лет собираются люди одного возраста, мировоззрения, мечты, точки зрения и абсолютно, нулево равные. А через 10 лет начинается: ты сыграла Джульетту и Офелию, а я как стоял с алебардой рядом, так и стою. Потом тебе дали заслуженную артистку какой-нибудь Марийской автономной области – а я все стою с алебардой. И пошла конкуренция…

Это стремление все-таки не стоять с алебардой дано человеку, чтобы его на что-то сподвигнуть? Или это то, с чем надо в себе бороться? Вот Ваня Ургант, например, стоял с алебардой в театре БДТ несколько лет. Он не был успешен как театральный артист. И он решил: это не мое. Ушел из театра и стал успешен в другом. Так же, как ваш сын, который ушел из «Сатирикона» и прославился на телевидении.

Да, но это единицы. А я-то знаю сотни несчастных людей, которые считают, что во всем виноваты интриги, враги, жуткие монстры режиссеры… Так и помирают с этой ожесточенной надеждой и ненавистью.

А как понять, стоит ли тебе продолжать? Как оценить самого себя?

Ну, артист – это же все-таки иллюзорная профессия. И если в спорте или даже хореографии ты понимаешь критерии оценки – ты, допустим, должен прибежать быстрее, – то здесь ты сам можешь никогда не понять.

А вы сами понимаете, каково это – быть зависимым от славы?

Честно тебе скажу, я такой вялый к тщеславности! Я понимаю, что для того, чтобы существовать и не выглядеть стыдно, надо иметь какую-то планку. У меня она есть, эта планка. И потом, кроме планки, еще надо иметь нишу – смыслово-позиционную, гражданскую, как бы ни было пошло это слово. Творческую. Профессиональную. Человеческую. Нишу, за которую не стыдно. Не замахиваясь на величие.

Не надо, вы думаете, замахиваться?

Нет. Я остро не завидую. Во-первых, потому что я старый старик. И сейчас, когда что-нибудь редко смотришь, постоянно думаешь: видел и это, видел, видел. 35 лет назад я это видел.

Но это приходит уже с мудростью. А в юности неужели не хотелось покорить весь мир?

Не хотелось никогда. Весь мир – нет. Так, кого-нибудь персонально…

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА «САТИРИКОН»

КОНСТАНТИН РАЙКИН:

ТИШИНА ПОЛНОГО ЗАЛА

Д. З. У вас лично и у вашего театра «Сатирикон» вообще совершенно особые отношения с залом. Не потому, что зал все время какой-то один и тот же. А потому, что вы очень этот зал чувствуете. Он для вас важен, и вы его очень понимаете. Для меня удивителен этот контраст в вашей личности: человека, направленного внутрь себя, закрытого, и при этом настолько способного отождествлять себя с массой, и не с маленьким залом на 30 человек, а с целой тысячей.

К. Р. Вы говорите правильно и точно, и это вещи для меня приятные. Я вам честно скажу: я вообще считаю, что очень важно быть понятым. Я с трудом понимаю режиссеров, которые мало интересуются, поняты они или нет. Потому что для меня это сводится к такому житейскому примеру. Если ты что-то взволнованно говоришь, что-то тебя изнутри опаляет, то, если в это время человек отворачивается и начинает разговаривать с другим, это ужасно тебя шокирует и обижает. Если даже человек выходит в туалет, а потом возвращается, меня это тоже обижает, потому что я понимаю, что у него мочевой пузырь победил. А я ему в это время высказывался.

И когда режиссер какой-то декларирует, что ему наплевать, как вообще зрители к его работе отнесутся, мне эта декларация кажется глупой, странной. Но я вижу, что многие режиссеры действительно как-то нормально относятся к тому, что люди встают и уходят со спектакля. Меня, например, это ужасно расстраивает. Это значит, что мои высказывания, мои боли им безразличны. Потому что я по природе своей все-таки актер.

А для актера самое страшное, знаете, что? Кашель в зрительном зале. Потому что кашель – это свидетельство невнимания. Люди начинают кашлять, когда они недостаточно внимательны. Когда они предельно внимательны, будь у них хоть коклюш, они не закашливаются.

Актер же со сцены не видит зрителей. Они там у него в тумане, он ослеплен осветительными приборами. Он зал ушами воспринимает. И складывается партитура из их затиханий, смехов, аплодисментов, всхлипываний, сморканий, и тишина тоже имеет какую-то особую плотность. Потому что есть, например, тишина пустого зала, где нет ни одного зрителя. Это такой нуль. А есть тишина абсолютно туго набитого зала, который находится в предельном внимании. Это тишина, которая тебя может со сцены всосать в зал прямо. Вот это бывает великим счастьем для артиста – когда он напряг так зал, что он прямо замер. Это вещи, ради которых стоит жить. И как же можно быть к этому равнодушным?

НЕЙРОБИОЛОГ, АВТОР КНИГИ «МЫ – ЭТО НАШ МОЗГ»

ДИК СВААБ:

ЖИТЬ СОГЛАСНО СВОЕМУ ПОТЕНЦИАЛУ

Д. З. Мы все рождаемся с разным мозгом, и мы заведомо неравны: кто-то от рождения умен и талантлив, а кто-то не очень. Вот вам нравится фильм «Амадей», где есть много и упорно работающий Сальери, а есть Моцарт, которому все дается гениально легко. И мы видим, как разрушительно это воздействует на Сальери…

Д. С. Да, это серьезная проблема, потому что талант не распределяется по справедливости. Он дается лишь избранным людям. Впрочем, им требуется столь же необыкновенная работоспособность, чтобы реализовать его. Это объективный факт, на который реагировать можно по-разному: завидовать, бороться с этим, просто пройти мимо и не заметить, или принять, что вы испытываете такие чувства, и постараться разобраться в них.

Можно еще дать яда…

Конечно, с самим чувством зависти ничего не поделаешь, ведь это физиология, но всегда можно подумать как следует и понять, что у всего своя цена. Например, некоторые люди наделены талантом и способны его развить, для чего им необходимо очень много трудиться. Иные одарены, но не имеют характера работать над своими способностями. И это даже бо́льшая трагедия, потому что, обладая талантом, но не имея дисциплины, вы рано или поздно начнете завидовать чужой работоспособности. В этом смысле равенства не существует. Ни в наших генах, ни в нашем мозге его нет.

Но как смириться с тем, что ты Сальери, а не Моцарт?

Каждый способен принять это, если у него есть работа, реализация, соответствующая его мозгу. Когда я проходил обучение в университетской больнице, там работали люди в коротких белых халатах: они доставляли образцы в лабораторию, разносили почту и делали кофе – и при этом были счастливы. У них всех был уровень IQ от 50 до 70. Но они определенно не испытывали никакой зависти к врачам. Я думаю, в этом секрет. Вы должны иметь возможность жить согласно своему IQ и своему потенциалу, и тогда зависть не будет отравлять вам жизнь.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ГОРБАТОВ:

АЗАРТ БЕРЕТ

Д. З. У меня сложилось впечатление, что вы очень чувственно все воспринимаете, тонко чувствуете боль, легко к ней подключаетесь. Поэтому, наверное, вы хороший артист. А каково жить так, с обнаженной кожей? Или вы это состояние оставляете в гримерной и живете спокойно?

А. Г. То, что вы видите на сцене или на экране, – это все-таки мир моей фантазии, и не только моей: всех, кто участвует в спектакле, в кинопроекте. Мы все вместе это состояние собираем. А в жизни уже другие вопросы возникают. Но вот этим перетягиванием канатов в работе я очень дорожу. Потому что это искорки. Искорки, которые наполняют тебя и того, кто рядом. И скучаешь ты больше всего по искоркам. Вот от них эти бурные эмоции и рождаются.

Мой учитель, Нина Игоревна Дворжецкая, говорила: «Ты как обезьянка: что-то увидишь – и тут же начинаешь это натягивать на себя». Да, боже мой, так и происходит! Помню, еще будучи студентом, попал на спектакль в театре Вахтангова – «Сирано де Бержерак», главную роль Макс Суханов играл. И я смотрю, как он играет, как он двигается – и меня начинает так накрывать, что я думаю: сейчас выбегу на сцену и начну сам это играть.

Вот вы помните замечательный фильм «Полуночный ковбой» с Дастином Хоффманом? Когда я его в первый раз увидел, мне так захотелось, чтобы мой рост был метр шестьдесят! Чтобы играть то, что играет Дастин Хоффман! Ну или попробовать работать с человеком, который, как Джон Войт в этом фильме, выше меня на голову. Азарт берет при виде чужого таланта, азарт!

АКТЕР

ПАВЕЛ ДЕРЕВЯНКО:

Я ЭТИ ФИЛЬМЫ ПРОСТО ПЬЮ

Д. З. Ваш любимый режиссер Андрей Тарковский говорил, что вообще ничего не хочет рассказывать актеру. Что актер должен идти из одного угла в другой угол, а он сам все за него сделает…

П. Д. Вы мне сказали про Тарковского, а я сразу увидел из «Ностальгии» сцену. Когда Олег Янковский шел со свечой, я чувствовал атмосферу, которая была там на съемочной площадке. Не зря же все мои любимые фильмы снял Тарковский. Я не могу оторваться от этих фильмов. От «Сталкера», от «Андрея Рублева». Я смотрю, и смотрю, и смотрю. Как эти тексты произнесены, каждое слово. Я их пью, просто пью, у меня слюна выделяется.

Это у вас на талант такая реакция?

Да, это физиологический момент, когда я вижу какое-то проявление таланта. Впервые это случилось в ГИТИСе, когда я смотрел, как играет на сцене актриса Инга Оболдина. У меня выделялась слюна, как у собаки Павлова. Когда я видел яркий талант, я становился не собой: я был животным, ребенком, превращался в полуидиота и не мог ничего связного сказать; в буквальном смысле мычал: «а-а-а, ы-ы-ы». Но я такого уже давно не замечал за собой.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ

ВЕНИАМИН СМЕХОВ:

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, КОГДА НАС ДЕЛАЮТ ДЕТЬМИ

В. С. Меня никак не покидает впечатление от только что увиденного спектакля в МХТ…

Д. З. Вы – один из редких счастливцев, кто видел этот спектакль, который поставил Константин Богомолов к юбилею Олега Павловича Табакова. Он называется «Юбилей ювелира»[72].

Да, это «Юбилей ювелира». И это событие для меня как для актера исключило во мне актера среди публики. Я на этом спектакле был только зрителем! Мне как будто необходимо было для здоровья его увидеть. Потому что в нем – все о жизни и смерти – в одной упаковке. И это тот случай в нашей стране, в нашей неопрятной суете тревог и опасений, когда искусство может вдруг распрямить плечи наших надежд.

Это спектакль мудрый, по тому, как его поставил Богомолов: там очень много деталей тонких, спокойных. Пьеса была выбрана по просьбе Табакова. Ему она понравилась и захотелось в ней сыграть. И это все восходит к главным удивлениям, которые были у меня в актерской жизни.

Табаков всемогущий. Табаков – один из, наверное, четырех моих больших любимых актеров. И он еще очень давно удостоил меня своей доброй дружбой. Друг, но при этом остался необыкновенным и непознаваемым. А «Юбилей ювелира» – необыкновенный случай в списке необыкновенных ролей Табакова. Он сыграл просто гениально. А что такое гениально для актера? Наверное, когда вы забываете, что он актер. Я забываю, что я актер. Зритель забывает, что его здесь много, – зрительный зал становится одним человеком.

На моей памяти так бывало на спектаклях Петра Фоменко. Мне рассказывал Костя Райкин, как после премьеры «Одной абсолютно счастливой деревни» в Мастерской Фоменко все главные режиссеры, все знаменитости забыли о своих амбициях и вошли в кабинет Петра Наумовича робко, как дети, и смотрели на него, как на чудотворца. Это замечательно, когда нас делают детьми. Но детьми на уровне готовности к жизни и смерти. Как я вычитал на тропинке волшебного сада у Славы Полунина под Парижем: «Не взрослейте, это ловушка!»

АКТЕР

АЛЕКСЕЙ СЕРЕБРЯКОВ:

ВСЕ-ТАКИ ЭТО НЕ ХИРУРГИЯ

Д. З. Что для вас в вашем любимом фильме – «Сталкере» Андрея Тарковского – важнее: Сталкер, то есть проводник в Зону, которого играет Александр Кайдановский, или сама Зона, которая осуществляет (или не осуществляет) желания?

А. С. Сталкер важнее, конечно. Герой Кайдановского, который приводит туда людей и который так бережно относится к этому. Проводник – это его миссия. Поэтому он в каком-то смысле – мессия.

А у человека, который занимается искусством, у актера есть что-то от этой миссии?

Если материал, который предлагается актеру, дает возможность, то, конечно, да. Можно рассматривать профессию отчасти как мессианство, осознавать свою ответственность за то, что делаешь. Но важно не заболеть этим мессианством и отдавать себе отчет, что все-таки это не хирургия: в случае твоего промаха никто не умрет.

К слову о хирургии, я давно хотела вам сказать, что ваш доктор Рихтер[73] мне ближе, чем Хаус в исполнении Хью Лори. Потому что ваш Рихтер – это абсолютно русский доктор.

Да, именно русский доктор, со всеми его недостатками. Я и хотел его делать русским доктором. В той же конструкции, но русским.

Он и мизантроп русский, и вредина он русский. И сострадает он, как русский человек, – по-настоящему.

Мне так приятно, что вы это говорите, поверьте! Вы меня наполнили каким-то вдохновением, потому что на самом деле я очень устал от Рихтера, ну просто чрезвычайно устал. Он ведь от серии к серии особо не меняется. Я чувствую себя, как будто я на конвейере закручиваю одну и ту же гайку. А теперь мне будет легче идти в третий сезон.

Надо, мне кажется, делать его с осознанием того, что доктор Рихтер – это наш доктор, как Чехов.

Да, Рихтер – это наш Антон Павлович. Потому что он любит людей, хоть и говорит, что не любит.

АКТЕР

АНТОН ШАГИН:

ПАРОЧКУ БЕСОВ МЫ ОТСТЕГНУЛИ

Д. З. Я знаю, что в сериале «Бесы» вас изначально видели в роли Кириллова и приглашали именно на эту роль. А попробоваться в роли Верховенского – это была ваша инициатива. Почему вам было интересно именно такого беса сыграть?

А. Ш. Это актерский голод называется. Мне интересно делать то, что я еще не умею: найти в себе внутренний ресурс, вскрыть это в себе, достать образ наружу – в этом и заключается актерская профессия. Писатели собирают вместе буквы, космонавты в космос летают, а актер должен делать образы.

Я понял, что просто не переживу, не смогу себе простить, если хотя бы не попробую сыграть эту роль. Потому что я знал, как сыграю Кириллова. А как сыграю Верховенского – не знал. Потому и попросил об одной пробе. Мне разрешили: дали три дубля, я показал три варианта.

Я постарался сделать три варианта, чтобы у режиссера был выбор и чтобы он понимал, что я отношусь к этому чрезвычайно серьезно. Это познание самого себя через профессию. И мне необходимо было найти в себе скрытые силы и ресурсы, чтобы понять роль. Ну и избавиться от некоторых своих личных бесов, которые, безусловно, существуют, пытаются руководить мной, главенствовать и верховенствовать. И вот, сыграв эту роль, я не могу сказать, что ото всех бесов избавился, но парочку мы точно отстегнули.

ХУДОЖНИК

ЭРИК БУЛАТОВ:

Я МНОГО ОСТУПАЛСЯ

Д. З. Вы ведь любите повесть «Портрет» Гоголя?

Э. Б. Ну конечно!

Центральный персонаж «Портрета» Чартков – это человек с талантом, который этот талант потерял, потому что пошел на сделку…

С дьяволом, да.

Да. А у вас были в жизни какие-то моменты, когда вы могли оступиться?

Я оступался очень много. И ошибался, и путался. Конечно, все было. Вот в советское время, когда я делал книжки… Я ведь стал делать их только для того, чтобы зарабатывать деньги на жизнь. Потом уже оказалось, что эта работа тоже требует серьезного к себе отношения. Но, понимаете, тогда трудно было. Мы зарабатывали какой-то минимум, просто чтобы освободить себе время. Полгода делали книжки с тем, чтобы полгода иметь свободные для живописи.

И в моей жизни возникали постоянные проблемы именно с этим. Какие-то мы были везде чужие, посторонние. Скажем, в книжной работе на нас косо смотрели, потому что мы полгода занимаемся другим. Это значило, что мы халтурщики. С другой стороны, тоже получалось неудовольствие. Сам про себя думал: ну хорошо, ты за полгода зарабатываешь вот столько. Если бы ты и остальные полгода работал, то была бы нормальная жизнь. Зачем заниматься этой живописью – ерундой, которая никому не нужна, никому не интересна?

Она действительно была никому не интересна и никому не нужна. И почему я продолжал ей заниматься? По какой-то внутренней необходимости мне приходилось этим заниматься. Я хотел и даже старался бросить, но невозможно, это сделать невозможно.

ФРАНЦУЗСКИЙ СКРИПАЧ, ДИРИЖЕР, КОМПОЗИТОР КИНО

ВЛАДИМИР КОСМА:

ЖИЗНЬ, ЗАПИСАННАЯ МУЗЫКОЙ

Д. З. Вы родились в Румынии, в Бухаресте, в семье профессиональных классических музыкантов. Как это в дальнейшем повлияло на вас как на композитора?

В. К. Да, верно. Я родился в семье музыкантов и с раннего детства был обречен заниматься музыкой. Шла война. Мы жили в крошечной квартирке, где для рояля просто не было места. Тогда отец дал мне в руки скрипку, и я начал ее осваивать. Играть на скрипке очень непросто, нужно долго тренироваться. Сложно сразу брать верные ноты и добиваться гармоничного звучания. На обучение уходят годы. И мне было не так просто воспринимать музыку до того, как я впервые попал в сказочный зал Бухарестской филармонии.

В тот день играли «Шехерезаду» Римского-Корсакова. И неожиданно через это чудесное, красочное, потрясающее произведение я открыл для себя необыкновенный мир великой классической музыки в исполнении симфонического оркестра. Она отличалась от творений Моцарта, Бетховена, немецкой классики, не будившей во мне бурную фантазию.

Эта музыка неожиданно оказалась ближе моему восприятию благодаря ярким образным ассоциациям. Это событие стало переломным для меня. Именно произведение Римского-Корсакова вдохновило меня на сочинение собственной музыки.

Сколько вам было лет?

Мне было шесть лет, но я тогда еще не мог писать музыку сам. Я все ждал, когда наконец в нашем доме появится пианино, ведь именно этот инструмент обладает богатыми звуковыми возможностями. Скрипка прекрасно воспроизводит мелодию, но у нее нет средств для создания музыки. Пианино мне купили только в тринадцать, – после переезда в более просторную квартиру для него появилось место.

И какой же была ваша первая авторская мелодия?

Удивительная штука: первую мою мелодию я использовал спустя годы в фильме Жерара Ури «Укол зонтиком» с Пьером Ришаром в главной роли. Я назвал ее «Моя первая мелодия». А еще через несколько лет использовал ее в другой аранжировке и оркестровке.

Вот так я и начинал как композитор. Был еще один важный эпизод, который очень мне помог. Когда мне было одиннадцать лет, мой учитель, выдающийся румынский композитор, сказал мне: «Если у тебя возникают музыкальные идеи или мелодии, не записывай их на обрывках бумаги, иначе они потеряются. Пиши все в толстую музыкальную тетрадь, с плотной бумагой, и каждый раз, как тебе в голову приходит новый образ, записывай его туда». Я последовал совету и завел себе такую тетрадь. Я до сих пор ею пользуюсь. И каждый раз, когда я сочиняю, если есть хотя бы один или два такта, которые мне кажутся интересными, я тут же их туда записываю.

Так вот, когда я покинул Румынию, то захватил с собой мою скрипку и ту самую тетрадь. И даже теперь, создавая музыку для кино, оперы, балета, я ищу новые идеи для музыки, но при этом непременно заглядываю в свои тетради. Там я обнаруживаю мои прежние мысли, к простоте которых я уже не могу прийти в силу слишком профессионального музыкального мышления. И они часто – вдохновение и прекрасный материал для новых произведений.

Можно ли сказать, что эти тетради в какой-то мере еще и ваши дневники? Когда вы просматриваете их, вспоминаете ли вы детство, как люди вспоминают свое прошлое, читая старые дневниковые записи?

Совершенно верно! Потеря тетрадей была бы для меня трагедией. Самой тяжелой утратой. Это что-то мое очень личное, и, как вы верно заметили, они словно дневники: ведь музыка тоже язык. Можно отразить воспоминания в словах, а можно в мелодиях, темах. Для меня это моя жизнь, записанная музыкой.

ПОЭТ, РОК-МУЗЫКАНТ, ЛИДЕР ГРУППЫ «АКВАРИУМ»

БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ:

БЫТЬ ОКРУЖЕННЫМ ТЕМ, ЧТО НРАВИТСЯ

Д. З. Вы часто используете в своем творчестве отсылки к тем поэтам и музыкантам, которых любите. Они помогают вам выразить что-то, чего вы не можете сказать сами?

Б. Г. Нет, мне просто приятно. Приятно быть окруженным тем, что мне нравится. Это у всех людей так.

Но не у всех получается это делать!

У менее талантливых получается натужно. Но тот же самый Стравинский[74] говорил, что если уж берешь – бери.

«Посредственности заимствуют, а гении воруют»?

Конфискуют! Экспроприируют. Потому что искусство не принадлежит никому. Его нельзя экспроприировать. Это всеобщая собственность. Но каждый выбирает, чем он хочет быть окружен. Кто-то хочет жить на помойке, а кто-то – в месте более приятном.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР

ПАВЕЛ ЛУНГИН:

ВКЛЮЧАТЬ «ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ФАНТАЗИРОВАНИЕ»

Д. З. У Семена Лунгина, вашего папы, в книге «Виденное наяву» есть глава «Принудительное фантазирование». Великолепная формула, можно даже не говорить, о чем идет речь. Он пишет, что фантазия – это то, в чем себя, как правило, проявляет талант. Мы называем одаренными тех детей, которые умеют нестандартно мыслить, фантазировать. А как вы считаете, можно ли себя или детей к этому приучить, развить в себе эту способность фантазировать?

П. Л. В принципе, я считаю, что любой художник – писатель, сценарист, режиссер, большой актер, – это человек, который принудительно выработал это в себе, как будто натренировал мышцу какую-то. И это действительно потрясающе совершенно. И опасно – всегда есть ужас, что потеряешь эту способность, эту легкость, умение быть другим, что оно не вернется к тебе.

Вот, например, работа сценариста. Это, может быть, самое тяжелое, самое сложное, что есть на свете (я говорю о хороших сценариях), поэтому сценарии и стоят так дорого. Потому что, когда пишет писатель, это все-таки такая свобода, легкость… Он все-таки пишет о себе, от себя. Сценарист никогда не пишет от себя. Он всегда пишет для другого, для кого-то, не о себе, о других людях, героях. Как оживить этих людей, если это не ты? Поэтому хороший сценарий – самая большая редкость. Режиссеры есть хорошие, актеров полно отличных. А сценарист – это человек, который принудительным фантазированием может изобретать какие-то совершенно замечательные волшебные миры.

Но можно каким-то образом научиться включать в себе это фантазирование? Это же необходимо и в вашей работе?

Иногда бывает, да. Это огромное счастье, кажется, что в тебя вливается энергия. После хороших сцен, мощных съемок, ты про себя знаешь, когда хорошо, интересно. Ты кажешься себе пустым – такой трубочкой, – ты подключаешься к каким-то энергиям. Это, видимо, и есть та фантазия, которая заставляет тебя ожить на площадке, быть одновременно всеми своими героями и проживать всю их жизнь: жить, ходить, умирать и одновременно смотреть на это со стороны. Это очень сильное чувство. Наверное, как можно приучить себя к жизни в облаке фантазии, так можно и ампутировать это в себе.

По-вашему, автор является посредником, проводником чего-то между зрителем и некой высшей силой, так это назовем?

Есть теория, что все великие стихи и выдающиеся картины уже были написаны, и над нами плавают их идеи, образы, а мы каждый раз выхватываем что-то из облака. Когда читаешь, например, Мандельштама, думаешь: как человек может так написать? Это ему какой-то голос диктующий так говорит.

Более того, бывает, что читаешь интервью какого-то человека или узнаешь какие-то факты его жизни и думаешь: как человек, который совершал такие поступки, говорил такие примитивные вещи, в своих произведениях открывает тебе одну глубину за другой?

Творчество – тоже развитие. Любой живой организм развивается, если в нем есть плюсы и минусы, противоречия, даже нечто, что тебе не дает развиться, – пороки, слабости. Тогда, через преодоление, все и происходит. В юности мне было очевидно, что надо не щадить себя, разрушать в себе эту оболочку – чтобы она наполнялась чем-то другим.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МАЛОГО ТЕАТРА РОССИИ

ЮРИЙ СОЛОМИН:

ОСТАВИТЬ КУСОЧЕК СЕРДЦА ЗРИТЕЛЮ

Д. З. Вы преподаете уже больше 50 лет. Мне всегда было интересно, как в таком тонком деле, как театральное искусство, молодого человека, с одной стороны, направить, а с другой стороны, не лишить чего-то особого, только ему одному присущего?

Ю. С. Я часто повторяю своим студентам и актерам то, что говорила моя педагог Вера Николаевна Пашенная. Это была грандиозная актриса. Она работала очень интересно: она не показывала, как надо что-то делать. Она говорила: «Это надо сердцем почувствовать. И надо, когда ты играешь спектакль, оставить кусочек своего сердца зрителю».

Я переспрашивал: «Ну как это, кусочек?» «Не умрешь, – отвечала она. – Не волнуйся. Но объяснить я не могу. Когда-нибудь поймешь».

И не так давно я понял. В прошлом году мы были в Сургуте на гастролях. Приняли нас хорошо, там театр хороший филармонический, народ добрый, отзывчивый – завалили нас цветами. Так вот, наши декорации привезли на больших таких фурах. Приехали дальнобойщики, привезли декорации на двух машинах. И перед спектаклем ко мне подходит заместитель директора по технической части и говорит: «Там мест нет, а наши водители просят посмотреть спектакль». Я говорю: «Ну посади где-нибудь обязательно».

Водители посмотрели спектакль – это было «Горе от ума». А после замдиректора заходит ко мне в гримерную и говорит: «Слушай, там ребята эти хотят с тобой пообщаться». Я говорю: «Сфотографироваться, что ли?» – «Да нет. Ты знаешь, они приехали в каких-то робах, ехали две ночи и три дня, а перед спектаклем специально пошли в магазин и купили рубашки». И я вышел к ним – они стояли и смотрели на меня, я даже боюсь сказать как. Один взял мою руку, маленький, такой небольшого росточка пожилой человек. А в глазах у него слезы. Он первый раз в жизни был в театре. И он берет и чуть ли не целует мне руку. И я понял тогда, что имела в виду Вера Николаевна. Дошло.

ПОЭТ

АЛЕКСАНДР КУШНЕР:

ТАЛАНТ ЗАСТАВИТ РАБОТАТЬ

Д. З. Вы называли фильм «Жил певчий дрозд», говоря о том, что такой взгляд на прожитую жизнь вам ближе, чем разговоры об успехе как таковом. В этом фильме герою не удалось воплотить себя, как кажется. Он же композитор, и мы понимаем, что у него есть большие, хорошие произведения. Но он играет на литаврах в оркестре, куда-то бежит, все время чего-то не успевает. И в результате погибает, не реализовав свой талант.

А. К. Да, да. Ах, Иоселиани великий режиссер. Это один из лучших фильмов. Он показал жизнь именно такой, какая она есть, да. Осмысленно-бессмысленна. Ну что же такое, почему погиб талантливый человек? Значит, боже мой, сколько погибло Шекспиров, Пушкиных, о которых мы не знаем и никогда не узнаем, понимаете?

Главный герой этого фильма постоянно кому-то помогает, играет, поет… Разменивается…

Разбрасывается собой.

Разбрасывается. Как вам кажется, должен ли талантливый человек быть более собранным для того, чтобы успеть, например, опубликовать свои ноты?

Все-таки, видимо, да. Знаете, талант заставит работать. Так я считаю. Вот мы думаем, что Пушкин был таким легким, мотыльком порхал: все эти балы, дуэли, глупости… А он за столом сидел. Написать столько стихов, сколько он написал, да еще «Онегина», да еще поэмы, да еще «Капитанскую дочку», «Пиковую даму» – это невероятный труд. И он был трудовым человеком, он слово «труд» любил, не стеснялся этого слова.

ПОЭТ

ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО (1932–2017):

НАС РУГАЛИ И УВАЖАЛИ

Д. З. Мы с вами говорили о том, что ушли из жизни многие великие поэты. Действительно, не так давно умерли Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина…

Е. Е. Ушли, и образовались пустоты зияющие. Вы сейчас не можете себе представить, какое когда-то было уважение к мнению наших поэтов, к их таланту. Нас и ругали, и одновременно уважали. Потому что видели, сколько собирается людей на наши вечера. На первый вечер поэзии, перед которым не было развешано ни одной афиши, собрались тысячи, десятки тысяч человек.

Это ведь связанные вещи, Евгений Александрович. С одной стороны, были такой величины поэты, с другой – было такое количество людей, которые хотели это слушать.

Там энергетика была потрясающая. Настоящая, позитивная энергетика. Это было движение вперед. Какое счастье, что Марлен Хуциев снял эти документальные кадры[75] в Политехническом музее. Знали бы вы, что там дальше происходило! Дело все в том, что нашими самыми хорошими читателями были вовсе не гуманоиды, а люди: физики, инженеры, студенты. А сейчас ведь они перестали вообще стихи читать. Как будто кто-то хочет «разинтеллигентить» техническую интеллигенцию.

Да и не только техническую интеллигенцию! Вот вы мне перед интервью признались, что любите поговорить с водителем, например. Это вас очень роднит с Владимиром Высоцким. Потому что он то же самое говорил: что через разговоры с шофером он познавал свой народ.

Совершенно верно. Человек – это прежде всего характер, а не образование. Есть культура поведения, которая гораздо выше, чем так называемая культура чисто образованческая – то, что Солженицын очень здорово называл образованщиной.

А Шукшин – «культурностью».

Совершенно верно! Любая мать, ласково мычащая ею самой выдуманные песенки своему ребенку, сочиняет что-то такое, в чем больше любви, чем в профессиональном холодном рифмаче, который думает, что знает всех наизусть.

АРТИСТ БАЛЕТА, РЕКТОР АКАДЕМИИ РУССКОГО БАЛЕТА ИМ. ВАГАНОВОЙ

НИКОЛАЙ ЦИСКАРИДЗЕ:

ЭТА НОТА ЗВУЧИТ У ТЕБЯ В ДУШЕ

Н. Ц. Один из важнейших профессиональных уроков я в свое время получил из кино – из фильма «Смешная девчонка»[76] с Барброй Стрейзанд. Там есть гениальный момент, когда режиссер заставляет ее петь текст о том, что она является прямым отражением любовных аффектаций своего избранника. Она-то достаточно комичная девушка: с длинным носом, с не самой лучшей фигурой, не очень высокая, а ее окружают красотки под два метра. И она тогда придумывает этот трюк с подушкой – она одета в невесту и подкладывает себе подушку в платье. И вот она поет эту романтическую песню, стоя в профиль с огромным животом. И зрительный зал умирает от хохота.

Следующая за этим сцена – и есть урок. Влетает режиссер, начинает кричать, что она все испортила. А она отвечает: «Простите, зал смеялся вместе со мной. И в этом есть театр. А если бы я сделала, как хотели вы, он бы точно смеялся надо мной». Вот это и есть грань таланта, гениальности, владения профессией – когда зал смеется и плачет вместе с тобой.

Дело ведь еще в том, что есть грань театра и жизни. И только тот артист становится символом своей профессии, который не заигрывается в театр в жизни, который прекрасно понимает, что служебный вход делит жизнь пополам. Тут профессия – а тут жизнь.

Д. З. Но очень много есть примеров того, как этого «отсека», который называется жизнь, у великих людей постепенно просто не остается. То есть не то чтобы человек уже не разбирал, где жизнь, а где театр. Просто он живет только на сцене, только там может быть настоящим.

Да потому что, благодаря силе своего таланта, он может произнести то сокровенное, что стесняется сказать в жизни. Ведь один из первых уроков в драматическом театре по системе Станиславского – когда тебя учат, как вызвать слезы на сцене. Ты должен вызвать у себя в мозгу жалость к самому себе. Это психологическая такая работа. Поэтому на сцене, если мы по-настоящему плачем, мы свою настоящую боль приоткрываем.

Есть люди, которые хотят быть артистами, но они не понимают, что есть грань, что эту боль надо вызывать не каждую секунду, а только в нужный момент и подавать ее правильно. Это профессия, этому надо научиться. Это не то, что ты вот захотела вдруг играть – и стала играть. Нет.

В балете чуть легче. Потому что есть туры, есть техника. В опере тоже немножко легче, потому что есть голос, есть фиоритуры[77], когда ты можешь вызвать эмоцию. В драме более тонко. И только оперные и балетные артисты, которые владеют нюансами драматического искусства, становятся выше всех – они на голос или на технику танцевальную могут наложить эмоцию. В тебе это вызывает не только простой восторг: «ой, прыгнул!», «ой, улетел!», «ай, какая нота!». Эта нота звучит у тебя в душе. Или, когда артист прыгает, ты понимаешь: он прыгает не оттого, что ему надо сделать движение, а оттого, что это крик души. Только тогда это интересно.

6

Дружба

В американском кинематографе есть целый жанр под названием buddy movies. Герои таких фильмов – как правило, два совершенно непохожих человека – помогают проявить друг в друге новые черты и измениться к лучшему. Подобный сюжет встречается и в кино, и в книгах, и даже в детских сказках. «Приключения Буратино», «Малыш и Карлсон», «Волшебник Изумрудного города» – истории в первую очередь о дружбе.

В отличие от любви, где двое становятся одним, в дружбе остаются самостоятельными планетами, которым вместе лучше, чем по отдельности. Это одно из главных условий истинной дружбы – самостоятельность и наличие собственного «я». Только друг способен посмотреть на тебя со стороны, «из космоса», и точно знает, когда надо молча поддержать, а когда сказать «правда дороже». Дружба проходит проверку не деньгами, властью и славой, а прежде всего правдой.

«1+1» – отличный фильм и прекрасная формула для описания дружбы: ведь в ней никогда непонятно, кому больше повезло. Только две цельные личности способны стать подлинными друзьями. В противном случае это не дружба, а взаимное паразитирование: один тешит самолюбие, покровительствуя, другой рад прицепиться ко дну большого корабля, как ракушка.

Если друг, как сосед в фильме «Осенний марафон» (гениально сыгранный Евгением Леоновым), требует, когда тебе плохо на душе, выпивать и ехать за грибами, то стоит задуматься, друг ли это. Если подруга, как Бетси Тверская в «Анне Карениной», старательно помогает ступить на дорогу, ведущую под поезд, вряд ли стоит называть эти отношения дружбой.

Дружба позволяет нам оставаться собой, держаться своего пути, и в то же время помогает становиться лучше. Она не требует вписываться в «интересы компании», не заставляет смеяться, когда не смешно, говорить то, во что не веришь. Дружба не переплавляет – она катализирует. Иначе это не настоящая дружба, а одноименный плавленый сырок.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПИСАТЕЛЬ

ВАСИЛИЙ ЛИВАНОВ:

ТО, ЧТО СЫГРАТЬ НЕВОЗМОЖНО

Д. З. Вам очень хорошо удается играть в фильмах о дружбе. И даже обаяние «Шерлока Холмса» для меня во многом в том, как здорово там удалось показать дружбу. Я знаю, что у вас и в жизни были такие отношения с Виталием Мефодьевичем Соломиным[78]. Что для вас вообще мужская дружба?

В. Л. Когда я читал сонеты Шекспира, обнаружил, что Шекспир ставит дружбу выше любви. И меня это поначалу очень удивляло. Я стал думать, почему он так написал. И прошло много времени, прежде чем я догадался, что любовь может быть односторонней, а дружба – нет. Дружба всегда взаимна. А на чем она основана? На абсолютном доверии. Если друг обманул доверие – это трагедия, это потеря человека.

А всегда эти человеческие отношения получается перенести на экран? Ведь за что мы любим, например, «Собаку Баскервилей»? За возможность наблюдать ваш союз с Виталием Мефодьевичем и присоединившимся к вам Никитой Сергеевичем Михалковым, с которым вы тоже с детства хорошо и близко знакомы. Как возникает эта химия – и человеческая, и актерская?

Я вообще считаю, что экран – это такое мистическое явление. Люди смотрят на белую тряпку, на которой цветные тени бегают, и верят, что это правда и на самом деле, – в этом есть какая-то мистика, понимаете?

Но я думаю, что дружбу на экране сыграть невозможно. Можно сыграть любовь: какими-то прикосновениями, взглядами. А как сыграть дружбу? Нужно дружить – тогда получится. Вот так у нас произошло с Виталиком. Мистическим образом до зрителя доходит, что Холмс и Ватсон близкие друзья. А это потому, что мы с Виталием стали близкими друзьями. Это задумывалось мной сразу – я искал пути, чтобы с ним сдружиться. И, слава богу, на это много времени не ушло. Мы совпали. И в отношении к искусству, и в отношении к жизни мы очень совпали с Виталием. Он был моим близким другом и любимым партнером.

Вы ведь много-много лет дружите еще с композитором Геннадием Гладковым. Что это за талант – дружить так долго и так крепко?

Что касается моей 76-летней, с начала школы, дружбы с Гладковым, то она укреплена еще и тем, что мы вместе творчески работаем. Я не снял ни одного фильма без музыки Гладкова. Еще в школе я писал стихи, всякие застольные песни, серенады, а Геня писал на них музыку. Понимаете, очень важно, что мы никогда не завидовали друг другу. Наоборот, каждый наш успех укреплял другого. «Ах, ты сделал это здорово, потрясающе – я тоже постараюсь так!» И это тоже основано на взаимном доверии.

Иногда говорят, что с друзьями не стоит работать. А у вас получается наоборот – совместное творчество[79] только укрепляло вашу дружбу.

У тех, кто говорит, что с друзьями нельзя работать, не хватает доверия к друзьям. Вот и все. Они побаиваются утраты доверия. А это значит, что такая дружба не совсем взаимна.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МАЛОГО ТЕАТРА РОССИИ

ЮРИЙ СОЛОМИН:

ПРЕДАННОСТЬ – ПЕРВОЕ ЧУВСТВО

Д. З. В числе ваших любимых книг вы упомянули «Каштанку» Чехова. Это, конечно, великая детская книга. Я, например, хорошо помню свое первое впечатление от нее: мне было жалко клоуна. А моему сыну, которому было три года, когда мы читали с ним эту книгу, сильнее всего запомнился гусь, который умер. А что вас впечатляло в «Каштанке» в первую очередь?

Ю. С. Наверное, сама Каштанка. Это был 1943 год, война была в разгаре. Мы с бабушкой жили далеко от военных передовых, в Забайкалье, но все равно это был не лучший год в нашей жизни. Читать я тогда еще не умел. Бабушка по вечерам открывала дверцу печки – свет не зажигали из-за маскировки – и читала нам «Каштанку». И почему-то я запомнил эту книгу на всю жизнь. До сих пор помню фразу: «“Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!” – подумала Каштанка».

Меня, еще маленькую, в свое время поразил финал повести: когда Каштанка бросает хорошего человека, который ничего ей не сделал дурного – наоборот, окружил ее лаской, заботой, – и бежит за мальчиком и стариком, встретив их в цирке. Это был первый раз в жизни, когда я столкнулась с таким, на мой взгляд, совершенно неоправданным поступком. Потом уже я поняла, что в жизни так часто и бывает: ты любишь отнюдь не того, кто дает тебе достаток.

И ведь это животная преданность! Если бы люди обладали этим качеством преданности! Вот я всю жизнь прожил с животными: с собаками, с кошками. Всегда у меня были животные, и сейчас достаточно. И жена тоже большая любительница животных, и внучка их притаскивает.

У меня три собаки, все непородистые, дворняги. Но это три разных характера! Поэтому я даже сейчас у них учусь мастерству артиста, мастерству видения чувств, пластики. И надо мной уже не смеются, когда я в этом признаюсь. Я и в институте студентам говорю, когда они на втором-третьем курсах показывают этюды пластические, чтобы они подсматривали пластику у животных. Это ведь существа такие необыкновенные, без них не смог бы жить человек. Точно так же, как они не могут жить без человека.

Вы знаете, я вспомнила слова какого-то биолога, который говорил, что собака – это единственное существо, которое любит другого больше себя.

Преданность! Совершенно верно вы сказали, в конце, когда она услышала вдруг голос хозяина, она просто побежала к нему – и все. Почему? Это первое ее чувство. Ведь они, мальчик со стариком, ее тоже, наверное, где-то когда-то подобрали.

АКТЕР

АЛЕКСЕЙ СЕРЕБРЯКОВ:

БОГ БЫЛ БЫ СОБАКОЙ

Д. З. Одним из своих любимых фильмов и лучшим фильмом о любви вы назвали картину «Белый Бим, Черное ухо». Почему?

А. С. Я собачник. У меня много собак было и есть. И я принципиальный собачник, потому что считаю, что собаки – это ангелы. У них нет никаких категорий нравственности, этики – ничего того, что придумало человечество. Они просто любят тебя любого. Ты можешь быть мерзавцем, можешь толкать, пихать их ногами. Они все равно будут тебе преданы.

Наверное, если бы существовал Господь Бог, то он был бы собакой. Потому что он не осуждает. И собака не осуждает – собака любит. Часто говорят, что любовь – это улица с двусторонним движением. А может быть, на самом деле она должна быть односторонней, как у собаки?

Не знаю, но вот то, что все мои дети с детства окружены собаками, вылизаны ими, – это, конечно, способ подманить возможность обретения этого дара любви.

АКТЕР

ЕВГЕНИЙ СТЕБЛОВ:

ДВЕ СТОРОНЫ ОДНОЙ МЕДАЛИ

Д. З. Вы невероятно органичны уже в самых первых своих работах, но при этом вы признавались, что в любимом всеми фильме «Я шагаю по Москве» Георгия Данелии, который вас и прославил, вы много чего делали на тот момент неосознанно.

Е. С. Знаете, Дашенька, насчет «Москвы» я долго не понимал, что я там удачно сыграл. Прошло уже несколько лет. И когда я в очередной раз подрабатывал на встречах со зрителями, я вдруг понял, что я действительно классно там работаю. Мне все говорили об этом со стороны. А я все думал, что-то не так – скоро поймают и бить будут.

Вот видите, вы не понимали, а автор сценария «Москвы» Геннадий Шпаликов сравнивал вашу работу с работой Чарли Чаплина. Позднее вы и сами себя определили похожим образом. В книге «Против кого дружите?», где вы выводите под вымышленным именем Платоша Никиту Сергеевича Михалкова, вы пишете: «Платоша – веселый и серьезный, а я – грустный и смешной». Это абсолютно точно. Причем в отношении не только вас с Никитой Сергеевичем, но и вообще людей можно делить на «веселых и серьезных» и «грустных и смешных», и, конечно, Чаплин ко вторым относился.

Да, наверное. Мы вообще с Никитой как будто две стороны одной медали – в творческом плане. Мы с ним эмоционально и по эстетике очень близки. Это не значит, что мне всегда нравится, что он делает. И, может быть, ему не нравится что-то, что я делаю. Но по природе художественной, как ни странно, мы очень близки. И поэтому у нас взаимопонимание такое, что даже разговаривать не надо.

Я помню, меня попросили сыграть в «Сибирском цирюльнике» великого князя Алексея. Эту роль сначала должен был играть ныне покойный Саша Абдулов, но в чем-то они не поладили. Помню, я приехал на примерку, и мерки все подходили: Саша тоже был высокого роста, не надо было сильно перешивать костюм, так, поправили только. А Никита тогда снимал на натуре, сидел там весь замотанный. И вот меня вывели в костюме и в приблизительном гриме, чтобы ему показать. Он меня увидел – и так руку ко мне протянул, мы по рукам хлопнули, и все. Ничего не надо было говорить.

У нас же с Никитой есть полнометражный сценарий, который мы писали по истории его дяди. Дядя его, это родной брат Сергея Владимировича, был в плену у немцев, потом, так как в совершенстве знал немецкий язык, выдавал себя за немецкого офицера, потом у нас сидел. Сложная у него судьба. Сергей Владимирович его, сам рискуя, с Лубянки вытащил. Это еще в сталинское время было.

И Никита меня заставлял этот сценарий писать. Я тогда еще служил в Театре Советской армии и там репетировал главную роль. До обеда репетировал, потом брал такси, приезжал к Никите, переодевался в его джинсы, свитер. И дальше уже был как бы в самоволке. Писателем.

И мы писали. Я всегда, когда у нас дело не шло, предлагал: «Пойдем лучше в Дом кино сходим». А он был трудолюбивый и говорил, что надо работать все равно.

АКТЕР, РЕЖИССЕР

ПЬЕР РИШАР:

БУРВИЛЬ И ДЕ ФЮНЕС – А ПОТОМ МЫ

Д. З. Недавно вы с Жераром Депардье снялись в фильме «Агафья» по рассказу Антона Чехова. В связи с этим произошло воссоединение вашего тандема после более чем двадцатилетнего перерыва.

П. Р. Скажу вам честно: если бы не Жерар, я бы отказался сниматься. Я согласился, потому что просто не мог отказать себе в этом удовольствии. Я обожаю Жерара и знаю, что это взаимно. Мы с ним очень большие друзья.

Надо сказать, что мы с ним взаимодействуем на экране каким-то особым образом, и это создает необыкновенный кинематографический эффект. Наши экранные образы строятся на контрастах – «вода и камень», «лед и пламень». Даже вне экрана и вне сцены, стоит нам где-нибудь появиться вдвоем, просто зайти в кафе, как мы мгновенно производим фурор.

Причины этого невозможно объяснить. Такое противопоставление характеров: «плюс» и «минус». После нас во французском кино так и не появилось новой пары, которая имела бы подобный успех. Были Бурвиль и Луи де Фюнес[80], потом мы – вот и все.

Это ведь классический прием в кинематографе – «бадди муви» – когда совершенно разным по характеру персонажам из-за определенных обстоятельств приходится действовать совместно и каждый оказывает влияние на другого. Между вами и Депардье существует нечто подобное?

Конечно! Если вы помните в фильме «Невезучие» мы отправляемся в Мексику разыскивать пропавшую там дочку богатых родителей. Жерар играет отважного детектива, который бросается во все передряги сломя голову, но в результате его героя все-таки начинает охватывать страх, и на него начинают сыпаться несчастья. Он теряется. Мой же герой крайне невезуч, и с ним постоянно случаются разные неприятности. Герой Жерара даже в самолет со мной сесть опасается. Но, несмотря ни на что, я, а не он, обнаруживаю похищенную девушку. И когда в конце мы вновь встречаемся с ним и он видит, что я ее нашел, он вынужден признать, что мои методы оказались более эффективными.

Дело в том, что, глядя на Жерара, сразу видишь, что он обладает физической силой. Это правда, он силен и импозантен, но при этом очень раним. Я же, наоборот, с первого взгляда произвожу впечатление страшно неуклюжего человека – но за этим кроется сильный характер. Наверное, поэтому зрителю и интересно наблюдать за нашими персонажами.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ЛАЗАРЕВ:

ДРУЖУ – ЗНАЧИТ РАВНЯЮСЬ

Д. З. Вы рассказали, что детстве любили сказку «Волшебник Изумрудного города».

А. Л. Да, я ее прочитал еще до школы: лет в шесть или, может быть, пять. Помню ее как историю веселой компании с приключениями, с силами зла, которые надо побеждать. Где-то там есть даже о дружбе и о предательстве.

Это действительно замечательная книга о дружбе. А вам хотелось в детстве такой дружбы, как в книжках?

Хотелось, да. Потому что настоящие друзья, которые меня сопровождают всю мою жизнь, появились у меня в довольно зрелом возрасте – уже даже после школы. А в детстве, видимо, их не хватало. И поэтому потом такие были книги, как «Малыш и Карлсон», «Приключения Тома Сойера» и другие.

Знаете, в кино часто бывает, когда два очень разных персонажа куда-то, допустим, отправляются вместе или просто знакомятся в силу каких-то обстоятельств и вынуждены сосуществовать какое-то время. И сначала у них некое противоречие друг с другом…

А потом дружба навек, да-да!

И кроме того, они меняют друг друга. В определенной степени и Малыш, и Карлсон, и герои «Волшебника Изумрудного города» – тоже такие друзья. Можно ли сказать, что это свойство вообще любой дружбы – открывать в себе новые стороны при помощи другого человека?

Конечно, я абсолютно согласен! Если я дружу с человеком, я на него равняюсь. А что такое равняюсь? Я пытаюсь то, что мне в нем нравится, сделать своим. Для этого я просто совершаю подобные поступки или реагирую на жизнь подобным образом – беру пример.

Все мои близкие друзья старше меня, причем прилично старше. И я думаю, что они в достаточно серьезной степени сформировали мое мироощущение, мировоззрение.

Это в первую очередь люди творческие?

Нет, как раз наоборот совсем! Очень даже люди земные. Потому что я, видимо, в силу своего творческого характера все-таки витаю в облаках. И мне хочется иногда опуститься на землю и построить своими руками что-то крепкое, осязаемое. Вот среди моих друзей как раз есть строители. Они гораздо ближе к осязаемому, настоящему человеку.

АКТЕР, ПОЭТ

ВАЛЕНТИН ГАФТ:

СЧАСТЬЕ БЫТЬ СРЕДИ ВЕЛИКИХ

Д. З. Вы выдающийся артист. Сейчас вы начнете со мной спорить, но это так.

В. Г. Это надо будет вырезать, потому что это неприлично – сидеть и слушать, когда это не так.

…И, несмотря на то, что вы выдающийся артист, вы всегда о себе говорите в чрезвычайно уничижительной форме. Чувствуется, что это не кокетство. Но вы с такой убежденностью рассказываете, какими великими актерами были Евгений Евстигнеев или Олег Даль… Странно, что потом вы с такой же убежденностью говорите, что вы актер незначительный.

Знаете, наверное, мне не надо так говорить, что я незначительный, а они великие. Но я всегда был так счастлив тем, что среди них нахожусь! И при этом, когда я стоял рядом с ними, у меня никогда не было волнения, я не чувствовал себя выскочкой. Но пришло время, ушли из жизни эти люди. Теперь мы про них говорим, а кто-то и про нас говорит что-то.

А Лия Ахеджакова, например, пишет, что она бывает счастлива, когда стоит с вами на сцене, и осознает, что это – момент величайшего полета. То есть она смотрит на вас такими же глазами, как вы на этих ушедших артистов.

Лия! Но я сейчас могу сказать про нее то же самое. У нее характер разный, но она меня удивляет, эта маленькая женщина, в минуты, когда играет роль свою на сцене. Ее нельзя столкнуть ни с чего, что она хочет. Это железная, сильнейшая женщина. У нее сил больше, чем у какого-нибудь боксера или борца. Ее убеждения, ее эмоции такой силы, что кажется, будто она вся накалена.

Я когда-то безобразно с ней поступил. Много лет тому назад я придумывал эпиграммы и написал:

Нет, совсем неодинаково

Все играет Ахеджакова.

Но доходит не до всякого

То, что все неодинаково.

Но она простила меня.

Она вас любит, конечно! Она пишет и о вашем самоедстве, о котором говорят все, кто с вами работал: она рассказывает историю, как вы долго не могли озвучить несколько реплик в мультфильме про робота, потому что постоянно хотели записать реплику заново. То же самое писал и Эльдар Александрович Рязанов, который даже в какой-то момент перестал давать вам дубли переснимать, потому что вы их переснимали бесконечно.

Элик, Элик Рязанов. В моей жизни сыграл большую роль Элик. Я очень тяжело принял эту смерть. Бывают люди, которые не уходят от тебя. Вот у нас гримерная была через стенку с Игорем Квашой: я всегда заходил к нему – и он ко мне всегда. Бывало, жаловался на здоровье, а выходил на сцену – и играл прекрасно. Он и в передаче «Жди меня» был прекрасным ведущим, потому что проживал жизнь тех, о ком говорил, никогда не скрывал свое отношение. И вот его нет, а каждый раз, когда я прихожу в театр, он у меня перед глазами стоит.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ЗБРУЕВ:

СЛИШКОМ СКОРО ЗАБЫВАЮТ ЛЮДЕЙ

А. З. Вы помните «Окаянные дни» Бунина? Я прямо вижу, что с ним там происходит. Это человек, который в бесконечной депрессии находится. И, кстати говоря, «окаянные дни» у каждого человека обязательно есть. Без этого человек не может существовать. Обязательный бывает период «окаянных дней».

Д. З. Действительно, в жизни каждого человека, безотносительно того, есть ли к этому какие-то внешние предпосылки, настает момент, когда он ощущает абсолютное отчаяние. За что в этот момент хвататься, что может вытащить из этого?

Почему-то религия все-таки держит человека на двух ногах в такие моменты. Но, если нет веры, хорошо, если просто есть человек, которому можно выговориться до конца.

А любовь может быть таким источником поддержки?

Сначала да, сначала, а потом – не знаю. Потом чувства как-то по-другому окрашиваются, к сожалению, хотя и остается желание быть друг с другом, обнять, поцеловать – но что-то еще примешивается к этому. Мы продолжаем говорить «мы друг друга любим», и у нас замечательные отношения, просто мы не признаемся себе, что это уже не любовь. Хотя я понимаю, что вы по-другому можете любить. И каждый человек может любить по-своему.

Я говорю так не потому, что я циник, это не цинизм. Просто чувства забываются, и люди, к сожалению, тоже забываются. Но мы уже привыкли к тому, что вокруг нас это происходит, причем даже на ровном месте. Был у тебя друг, а ты просыпаешься и вдруг понимаешь, что больше нет этого друга.

Я, например, не могу не сказать об Олеге Янковском, о Саше Абдулове, Рите Струновой, Евгении Павловиче Леонове, Татьяне Пельтцер… Это те люди, с которыми мы в общении получали друг от друга какое-то определенное удовольствие. Мы жили одной жизнью, одной задачей. А потом их просто не стало, и так случается постоянно. Но мне все равно бывает грустно и обидно, когда очень скоро забывают людей.

ХУДОЖНИК, СКУЛЬПТОР

МИХАИЛ ШЕМЯКИН:

НЕ ПОГАСИТЬ ГОРЕНИЕ

Д. З. Я знаю, что вы близко дружили с Владимиром Семеновичем Высоцким. Он, как и вы, любил собирать какие-то интересные слова, выражения, обороты – то, что очень ценно в его поэзии и в создании знаменитых образов.

М. Ш. Да, он создавал их через живой, необычный, разговорный язык. Володя любил ходить по рынку. У него всегда с собой была записная книжка. Если он слышал какие-то смешные слова, он тут же их записывал и выспрашивал, что это такое.

Он однажды рассказал мне, как приехал на какой-то не то таджикский, не то узбекский рынок. Были съемки или гастроли театра. И он идет по этим рядам: колоссальные арбузы, тыквы, все продается, блестит, сверкает. И вдруг по рядам проносится какое-то слово: то ли «чучмек», то ли «чебурек». В общем, какое-то смешное. И все стали собирать свои арбузы, виноград, тыквы – через несколько минут рынок пустой.

«И я, – говорит Володя, – уже уходящего схватил за корзину, и говорю, мол, а что случилось, а почему? И он в ответ опять назвал это слово». Оказывается, это начальство высокое ехало с проверкой. А на рынке все в основном полулегально. И Володя это слово записал, потому что оно очень смешное. Это было в последний год его жизни. А иначе он наверняка бы потом куда-нибудь это слово взял бы и вставил. Это был такой Володя.

Когда я смотрела и читала вашу совместную книгу «Две судьбы», где стихи Владимира Семеновича проиллюстрированы вашими рисунками, меня потрясло одно стихотворение – честно говоря, я раньше его даже не знала – и ваша очень сильная работа к этому стихотворению, «Ответ на песню “Охота на волков”»[81]. Там рассказана история в стихах о том, как Высоцкого пригласил к себе какой-то высокий чин спеть знаменитую песню – «Охоту на волков». Вы очень смешно нарисовали этого чиновника: такой массивный, со свиной головой…

Действительно, была такая история. Он сказал, что его вызвали и нельзя было отказать, потому что от этих людей часто зависели концерты и выезды за границу. Он ведь был, наверное, единственным обладателем такой возможности – ездить во Францию к супруге, а потом возвращаться. И вот его пригласили. Они выпили. И когда они уже совсем здорово выпили, один из них обнял Володю и, дыша перегаром, сказал: «Володька, это же о нас!» Я думаю, что даже если Володя и принял в тот момент полстакана на грудь, то наверняка тут же протрезвел. Он мне потом говорил, что это так его шибануло, что он решил на эту тему написать потом песню.

На него большое впечатление произвела ваша серия работ «Чрево». Есть знаменитая фотография, где он стоит в вашей мастерской с освежеванной тушей.

Да, стоит, спрятавшись на табуретке за тушей, и получилось, что он весь окровавлен, разорван. Но этому предшествовала смешная история. Я тогда жил в Америке по делам. Я еще не переехал окончательно. А Володя остановился в моей мастерской в Париже. И он совсем забыл о том, что все-таки мы живем в разных временных поясах.

Он мне звонит среди ночи и говорит: «Слушай, я обнаружил твои рисунки к “Чреву Парижа”: мясники и прочее. Я решил написать даже не песню, а стихотворение. Вот послушай первые строки», – и начинает читать. Я послушал и снова заснул. А как только заснул – через 30 минут снова звонок: «А теперь послушай, я продолжил дальше». А я же не могу его перебить, погасить его творческое горение. И вот он всю ночь терзал меня этой поэмой. У него целая поэма получилась.

ПОЭТ

ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО (1932–2017):

ЭТО МНЕ ДАЛ ПАСТЕРНАК

Д. З. Вы назвали фильм «Доктор Живаго» своим любимым фильмом о любви. Но стихи, которые в этот роман входят, эта тетрадь Юрия Живаго – для меня и есть роман Пастернака о любви.

Е. Е. Да, эти стихи мне всегда нравились. Но я помню, как в первый раз прочитал роман: он дал мне копию в три часа утра, а в девять я должен был ее отдать. Такая была договоренность. То есть приходилось спешить, перелистывать. И я ему сказал тогда: «Все-таки мне ваши стихи больше нравятся. И в романе, и вообще».

И он сразу же взял с меня слово, чтобы я еще прочел роман, когда я где-то в дальней поездке и не спеша бы его читал. Так у меня потом и получилось.

Вы сказали, что, если бы у вас был пожар и вам нужно было бы спасти одну вещь, вы бы спасли книгу с его автографом.

Откуда вы даже это знаете? Я где-то так действительно сказал. Правда, я бы взял эту книжку с его напутствием. Но пока пожаров у меня не было.

Борис Леонидович написал, чтобы вы шли по жизни своим путем и что он у вас точно есть. Вам всегда удавалось следовать этому напутствию?

Я стараюсь, стараюсь. Иногда у меня не получается, может быть. Но, кажется, я помню это наизусть даже, он как будто говорит мне: «Дорогой Женя, Евгений, запятая, Евгений Александрович. Сегодня вы читали у нас и трогали меня и многих собравшихся до слез доказательством вашего таланта. Я уверен в вашем светлом будущем. Желаю вам в дальнейшем таких же удач, чтобы задуманное воплощалось у вас в окончательных исчерпывающих формах…»

«Освобождая место для последующих замыслов».

Да. Освобождая место для последующих замыслов. И это всегда во мне. Я всегда так пишу. До того, как я кончил что-то, у меня уже есть следующий замысел. Это мне дал Пастернак.

ПОЭТ

АЛЕКСАНДР КУШНЕР:

ДАР ЧИТАТЕЛЯ

А. К. Ни одно стихотворение ничего не говорит до конца. Ничего подобного. Поэзия – не философия. Философ выстраивает систему и придерживается ее. Он не может сегодня сказать одно, а завтра совершенно противоположное. А поэт может, потому что так жизнь устроена.

Д. З. В связи с тем, что поэзия никогда не говорит ничего до конца, наверное, особенно важна роль читателя – человека, который воспринимает поэзию. Самуил Маршак, например, написал целую статью о талантливом читателе[82]. На ваш взгляд, что такое талант читателя поэзии? Можно ли в себе или в ребенке это воспитать?

Вот вы говорите о Маршаке. А у Осипа Мандельштама есть статья «Армия поэтов»[83], в которой он пишет о большинстве поэтов-современников, что они «прирожденные не-читатели». Значит, от них и ждать нечего, и никаких стихов у них настоящих не будет.

Я думаю, что поэтический дар – редкий дар, но и читательский дар тоже нечасто встречается. Я люблю людей, любящих стихи, и благодарен им. Потому что я понимаю, как это редко бывает. Недавно умер мой заочный друг. Мы с ним обычно переписывались, а виделись один раз в жизни. Его звали Сергей Коробов, я звал его Сережа. Он жил, представьте себе, в селе Нюксенице Вологодской области. Как он знал стихи! Как он их любил! И полтора месяца назад он умер. Это прямо горе для меня.

Вот такой читатель, только такой читатель необходим. Чтобы как у Баратынского: «И, как нашел я друга в поколенье, читателя найду в потомстве я». И он всегда находится, этот читатель, если ты хорошо напишешь что-то.

ПИСАТЕЛЬ, ДРАМАТУРГ, ПЕРЕВОДЧИК

МАЙКЛ ФРЕЙН:

ДЕРЖАТЬ ДИСТАНЦИЮ

Д. З. Вы один из лучших переводчиков прозы Антона Чехова. И как-то сказали, что переводчик должен стать другом автора, которого он переводит. Мне очень нравится эта мысль. Как вы думаете, вы могли бы стать друзьями с Антоном Чеховым?

М. Ф. Чехов, безусловно, был выдающимся человеком, но он держал других людей на расстоянии. Есть чудесная биография, написанная английским автором, – никак не могу запомнить его имя[84]. Он использовал ранее неопубликованные работы замечательных русских биографов Чехова. И оказалось, что писатель был намного более сложным человеком, чем мы все представляли. Он не был просто хорошим человеком. Он был… неоднозначным. Прежде всего он вел далеко не пуританский образ жизни и относился к женщинам так, как, на наш современный взгляд, относиться к ним совершенно недопустимо. Но в то же время мне очень понравилась мысль о том, что Чехов умел держать дистанцию.

Вы знаете, я очень люблю Германию. Я бы хотел быть немцем. Мне нравится abstand – «дистанция», которую у немцев принято соблюдать друг с другом. Это то, что мне кажется невозможным в России вообще, а особенно в той, прежней России. Здесь люди все делают по-настоящему, от всего сердца. И если у тебя есть друг в России, то это настоящий друг. А мне ближе английская или немецкая манера держать небольшую дистанцию. Я думаю, что и Чехов, несмотря на то, что он был очень общительным, не отдавал себя до конца своим друзьям.

АКТЕР

АНДРЕЙ СМОЛЯКОВ:

СТАЛИ ВМЕСТЕ ГОРЕТЬ

Д. З. Вы ведь один из старших учеников Олега Павловича Табакова. В свое время вы младшим даже преподавали.

А. С. Да, было такое.

В частности, вы были преподавателем и у Владимира Машкова, с которым потом много работали и в театре, и в кино.

Да, помню, когда я пришел к их курсу, Владимир Львович и Евгений Витальевич [Миронов] играли какой-то водевиль. И я по приглашению режиссера-педагога Авангарда Николаевича Леонтьева учил их исполнять поклоны. Придумал и учил.

Ну что, талантливые это были ученики?

Да уж, схватывали быстро!

Вы им делали какие-нибудь замечания?

А какие им было замечания делать? Они тогда уже выпускники были. Нет, им замечания делал только Олег Павлович. Это была его школа. А непосредственно педагогом я уже был на курсе, где учились Леша Серебряков, Марина Зудина, Сережа Беляев, Сережа Шкаликов, Дуся Германова.

Насколько я понимаю, с Алексеем Серебряковым вы после этого даже подружились?

Да, у нас хорошая дружба очень. Но она совсем давнишняя, с Лешиных, по-моему, 12 лет. Мы с ним играли в кино «Отец и сын» одного и того же персонажа. И до сих пор, вот уже по прошествии 40 с лишним лет, не можем решить, он меня играл в детстве или я его во взрослом возрасте.

А как вообще вот эти отношения между учителем и учеником, отцом и сыном, перерастают в дружеские?

Это предельно органично происходит. Причем нельзя сказать: давай с сегодняшнего дня это будет так. Просто так случается. Вот взять, например, Даню Козловского. Мы с ним как-то провели вдвоем, по-моему, часов 12 в павильоне перед съемками фильма «Викинг»: на пробах грима, костюмов, сцен. И как-то мы работали себе и работали эти 12 часов, старый да малый: этот не устает и тот не устает.

И я понял, что у меня вызывает уважение этот обласканный зрителями и продюсерами молодой актер. А он, видимо, смотрел на меня и думал: старик-то какой, тоже несгибаемый. И как-то мы с ним естественным образом перешли на «ты». Так по сей день и общаемся.

То же самое было, когда Володя Машков пришел в театр_8 и начал делать спектакли. Причем самостоятельно, не встраивая их в план театра. Он ведь человек-фонтан, Володя. И такой человек заражает собою. А ты либо откликаешься на это, либо нет. Это же как огоньки. Р-р-раз – и вдруг стали вместе гореть.

8

Речь идет о Московском театре Олега Табакова (бывшем Театре-студии п/р Олега Табакова). Андрей Смоляков и Владимир Машков вместе работали на сцене этого театра в 1990-х; в 2018 году Владимир Машков возглавил театр после смерти Олега Табакова.

Кажется, что даже в фильме «Движение вверх» ваши личные отношения с Машковым как будто проступают вторым планом.

Это счастливое стечение обстоятельств, что играли эти роли два артиста, два товарища – Владимир Львович Машков и Андрей Игоревич Смоляков. Легко было играть. И даже не надо было каких-то дополнительных слов, мотиваций и оправданий. Мы о наших связях внутренних не думали и не играли их – они просто есть.

АКТЕР, РЕЖИССЕР

ДАНИЛА КОЗЛОВСКИЙ:

ЧЕРНО-БЕЛОЕ ВРЕМЯ

Д. З. В вашем сольном концерте-спектакле «Большая мечта обыкновенного человека», который вы играли на Новой сцене Большого театра и в Александринском театре в Санкт-Петербурге, вы много поете песен Фрэнка Синатры. Синатра звучит в вашем исполнении и в спектакле Льва Додина «Вишневый сад», где вы играете Лопахина. Это песня My way. Там есть строчки о том, что «бывали времена, когда я откусывал больше, чем мог проглотить»:

Yes, there were times, I'm sure you knew,

When I bit off more than I could chew.

Кажется, что такие люди, как Фрэнк Синатра, не задумывались об «особенностях своего пищеварения», прежде чем откусывать большой кусок, и это касалось всего: их проектов, славы, женщин. А почему сегодня люди боятся так же смело заявлять о себе?

Д. К. Когда мы готовили это представление на сцене Большого, в какой-то момент, признаюсь честно, я даже попал под влияние этого заскорузлого, пошлого, в плохом смысле слова провинциального «общественного мнения». Я начал делать что-то оглядываясь, прислушиваясь: а как отнесутся? А что скажут? Слава богу, при помощи некоторых моих близких друзей мне удалось вылезти из этого.

Мы ведь все время находим какие-то внутренние причины остановить себя, объяснить себе, что, нет, наверное, то, что я делаю, – неправильно. Иногда действительно надо задержаться и включить разум, но чаще всего мы просто чересчур боязливы. И, если говорить о даре жизни, то нам дана жизнь, и надо ее проживать – а значит, не бояться рисковать и действовать.

Когда я смотрела ваше представление, у меня были слезы на глазах от того, насколько несовременно – в хорошем смысле слова – вы открыты для публики. Наверное, одна из причин того, за что вас любят люди, и почему вы стали к своим 30 годам такой большой звездой, это открытость, к которой мы сегодня не привыкли. Мы привыкли к тому, о чем вы говорите: бояться и останавливать себя. Когда существует интернет и каждое твое действие тут же вызывает массу реакций, начинаешь цензурировать себя, задумываться, стоит что-то делать или нет. Хотя единственное, над чем стоит по-настоящему задуматься, – это стоит ли писать какую-то гадость про живого человека. Особенно анонимно.

Или заходить туда, где пишут эти гадости. Этого тоже, наверное, можно не делать.

Да, но, понимаете, с одной стороны, хочется узнать, что люди думают о твоей работе, а с другой стороны, невозможно это сделать, не наткнувшись тут же на какие-то высказывания, которые просто подрезают тебе крылья.

Да, все там настолько смешано, и все это настолько рядом! И, главное, кто-то из твоих друзей, приятелей, знакомых еще почему-то всегда считает своим долгом тебе об этих гадостях сообщить. Вроде бы чтобы подбодрить и сказать «молодец, не обращай внимания на глупости!», но тут же начинает тебе эти глупости цитировать. Потом осекается, снова просит не обращать внимания. Но ты же уже это слышал!

Вы в своем спектакле еще говорите о «черно-белом времени». Мне очень понравилось это определение. Ведь все эти оттенки серого в настоящем времени возникают, потому что мы боимся сказать, что нам на самом деле нравится, знаем, что каждое наше слово может быть использовано против нас.

Да, я и за собой это наблюдаю. Например, когда говорю что-то в интервью, все время думаю: «Нормально я сказал? Вроде бы все хорошо идет. А тут глупость сморозил, надеюсь, вырежут». Безусловно, эта цензура внутренняя должна быть – чтобы не сказать какие-то гадости, глупости. Но все-таки когда-то все было чуть проще – в хорошем смысле этого слова, – все было понятнее. Герои были героями, мерзавцы – мерзавцами. А дружба была дружбой.

ХОККЕИСТ, ДВУКРАТНЫЙ ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

ВЯЧЕСЛАВ ФЕТИСОВ:

В ИТОГЕ МЫ РЯДОМ

Д. З. Наверное, самой великой в истории хоккея была ваша пятерка[85]. Просто поразительно, что она действительно состояла из пяти знаменитостей, все знали эти имена. Вы все были звездами, и это делало советский хоккей уникальным.

В. Ф. Я никогда не смог бы сказать, что у кого-то из нас была в команде второстепенная роль. Наш союз был настолько гармоничным, мы настолько чувствовали и уважали друг друга, жили друг другом, что это в итоге превращало нас на льду в единый организм. Конечно, этот феномен изучают и будут изучать еще долго. Но, по сути дела, никаких аналогов этому явлению нет. На нас эта ответственность свалилась, когда нам было не так много лет. Когда нас собрали, мне, старшему, было 23, а младшему, Игорю Ларионову, было только 20.

Мальчишки молодые совсем!

Можете себе представить? Но вот эта ответственность и сделала нас сильными; показала, как мы, помогая друг другу, соревнуясь внутри по-братски, смогли стать теми, кто наводил страх на любого соперника.

Сейчас уже нет с нами Владимира Крутова. Но с остальными членами команды у вас это братство сохраняется и сейчас?

Мы все вместе. Судьба нас разбросала после того, как мы играли в ЦСКА и в сборной страны. Всякое может случиться в жизни, но в итоге мы рядом. И дети у нас выросли, они друг другу как родные.

КОСМОНАВТ

АЛЕКСЕЙ ЛЕОНОВ (1934–2019):

НЕ ЗАВИСТЬ, А РАДОСТЬ

Д. З. Понятно, что среди первых космонавтов, первопроходцев, не было людей случайных и не было людей без характера. Что помогало отказаться от индивидуализма и стать членом такой команды?

А. Л. Ну, это ведь не каждый делал! У нас даже был очень нехороший пример, когда мы из-за этого – по причине психологической несовместимости – прекратили полет. Сейчас уже целая наука есть, как подобрать людей. Можно взять двух сильных людей, два, как говорят, алмаза – а получится графит. А можно два графита взять, а получится алмаз.

А какое качество в человеке так все портит?

Эгоизм, самолюбие большое, зависть. Эти качества присущи всем: кто-то в себе это скрывает, но так, что иногда это прорывается, а кто-то в себе это давит раз и навсегда.

Вот, например, в 1967 году журналисты захотели поснимать, как мы летаем. Юрий Гагарин и Герман Титов летали на истребителях МиГ-21, а я летал на вертолете. И когда я всю программу показал и уже сел, Гагарин ко мне подошел в таком восторге: «Леха! Я же и не знал никогда, что ты на вертолете так летаешь!» Это такая была нескрываемая радость! Не зависть, а радость. Он не способен был на зависть. Вот он для меня до конца жизни таким и остался.

7

Сила

Сила – не цель, а средство. Сила в том, чтобы следовать себе и тому, во что веришь. Можно быть побитым в драке, но оказаться сильнее тех, кто, как им кажется, в ней победил. Ведь сила – это не мускулы, старательно наращиваемые в спортзале, а способ защитить свою правду. Поэтому и сильны не самые внушительные внешне князь Мышкин, Форрест Гамп, Рэндалл МакМерфи из «Пролетая над гнездом кукушки» и Иван Груздев из «Место встречи изменить нельзя». Дмитрий Лихачев и Дмитрий Шостакович, Александр Солженицын и Сергей Королев.

Сила – в умении держаться своих принципов, даже если кажется, что для достижения желаемого результата нужно совсем чуть-чуть отступить от себя. Если для обладания видимостью силы – властью, возможностями, – приходится говорить не то, что думаешь, мириться с тем, с чем не согласен, подчиняться тому, кого не уважаешь, никогда не будешь чувствовать себя сильным по-настоящему, и имея сколько угодно внешних атрибутов силы, станешь из боязни показаться слабым срываться на не вовремя принесшего заказ официанта. Но сила – в доброте. Человек в гневе слаб. Жаждущий мести уязвим, потому что месть – это признак ущемленной гордыни. А гордыня – один из главных врагов силы.

Сила в том, чтобы делать что должно и принимать результат. Исход сражения, ответ женщины, счет на табло. Собственное поражение. Если бросать вызов невозможному, следуя принципу «я хотя бы попытался», то кто-то обязательно завершит то, что тебе не удалось, – как Вождь Бромден продолжил дело МакМерфи.

Желание казаться сильными, как правило, делает нас слабыми. Настоящую силу придает наличие сверхзадачи, чего-то более важного, чем мы сами. Родина, семья, сострадание. Правда. Вера. Любовь.

РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР, СЦЕНАРИСТ, АКТЕР

НИКИТА МИХАЛКОВ:

РАЗЛИЧАТЬ СМИРЕНИЕ

И СЛАБОСТЬ

Д. З. В книге «Территория моей любви» вы описываете эпизод в Доме на набережной, куда вы ходили, когда ухаживали за одной девушкой, внучкой Николая Щорса. Так вот там вы однажды при всех спели песню, за которую вас вывели из квартиры.

Н. М. Да, спел песню Гены Шпаликова, где были довольно веселые слова о маршале:

У лошади была грудная жаба,

Но лошади послушное зверье.

Она с ней на парады выезжала

И маршалу молчала про нее.

А маршала сразила скарлатина,

Она его сразила наповал,

Но маршал был выносливый мужчина,

И лошади про это не сказал.

А там был сын одного маршала. И, может быть, это было прочтено как вызов. Поэтому мне дали пальто, вывели на лестничную клетку и закрыли за мной дверь. Меня выставили без скандала, без драки, без объяснений. И это было обиднее всего! Если бы меня побили, я бы сопротивлялся, и пусть у меня было бы разбитое лицо, но я чувствовал бы себя отстаивающим свою честь. А тут меня просто выплюнули, как жвачку. И я понял, что не могу оттуда уйти. Я не понимал, что буду делать, но позвонил в дверь. Открыла домработница, я вошел. Они все там сидели, разговаривали и даже не удивились моему появлению.

Тогда я вышел через гостиную, где все сидели, на кухню – там был балкон. Перелез через ограждение и повис на квадратных металлических балясинах, которые резали руки ужасно. Я повис на высоте 11-го этажа. Они тут же все сбежались, но я сказал, что, если ко мне сейчас кто-нибудь подойдет, я отпущу руки. И они отошли. Я вылез. Потом я пытался повторить этот трюк в менее экстремальной ситуации – не смог. Для этого надо быть по крайней мере гимнастом. Как я вылез тогда – я не знаю, не помню. Помню, что на кухне стоял какой-то напиток. Я хлопнул стакан и сказал им: «А вот так вот сделайте». И ушел. Заснул счастливым человеком. Утром не мог вспомнить, что было со мной. Но это было определенное перерождение, преодоление внутреннее.

А сколько вам было лет?

15, наверное. Они все старше меня были. И тут ведь еще, понимаешь, очень трудно разделить, что есть честолюбие, что есть гордость, а что есть гордыня.

Вот об этом я как раз хотела вас спросить. Потому что вы, например, рассказывали, что армия, напротив, научила вас смирению. А почему тогда взять это пальто и просто пойти домой было бы для вас не актом смирения, а проявлением слабости?

Это хороший вопрос, Даша. А как разделять смирение и слабость? Только Бог их разделяет. Ты сколько угодно можешь себя обманывать тем, что вот тут ты проявил смирение, а там – слабость, но на самом деле ты знаешь, где правда.

Но понимаешь, как говорил Че Гевара, я – авантюрист. Но я из тех, кто рискует своей шкурой, а не чужой. Я всегда рисковал только своей шкурой.

АКТЕР

АЛЕКСЕЙ СЕРЕБРЯКОВ:

НЕ БЫТЬ СОБОЙ, А БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ

Д. З. Что для вас сила?

А. С. Вы имеете в виду физическую?

Необязательно. Конечно, можно вспомнить о Геракле, о подвигах которого вам так нравилось читать в детстве и который обладал феноменальной физической силой. Но только ли в этом был секрет его успеха?

Мне именно поэтому больше всего нравится история про Авгиевы конюшни. Потому что сила в ней как раз не имеет большого значения – имеет значение упорство и трудолюбие.

У вас много героев сильных, вы часто играете таких «суперменов»…

У меня внешность такая. Убедительная.

Да, но при этом вы говорите, что у вас совершенно противоположная природа. Вы как-то про себя сказали: «Я скорее “терпила” по натуре». И поэтому мне интересно, что вы вкладываете в понятие силы?

У меня есть сила терпеть, это да. Если иметь в виду эту силу, то я сильный человек.

Вот Данила Багров, герой фильма «Брат» Алексея Балабанова, говорил, что сила у того, у кого правда.

Ох, очень расплывчато. Правда у каждого своя. В этом случае эгоизм – это тоже правда. Эгоцентризм – правда. Но для меня фраза «будь собой» – одна из самых отвратительных. Особенно, если она касается подлеца или маньяка. Надо не быть собой, а быть человеком. Вот тогда эта правда – сила.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ЛАЗАРЕВ:

ПОНИМАТЬ, ЧЕГО ХОЧЕШЬ

Д. З. В экранизации романа Федора Достоевского «Идиот», которую сделал Владимир Бортко, вы играли Ганю Иволгина. Там есть момент, когда Мышкин называет Иволгина «самым обыкновенным человеком»…

А. Л. Да, да! Ганя потом произносит потрясающий монолог: «Нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный». Нас ведь учили по системе Станиславского: играешь плохого – ищи, где он хороший. И, с одной стороны, очень трудно в Гане Иволгине, который представляется мерзавцем, карьеристом, найти что-то, за что можно зацепиться. А с другой стороны, почему-то мне это так легко давалось…

Мышкин ведь еще говорит, что Ганя обыкновенный человек, только слабый. А что делает человека сильным?

Вера, конечно. Вера в Бога. И вера в правильность своих поступков, убежденность в этом. Вот что делает человека сильным.

Но – в этом гениальность Достоевского – в конце концов Ганя ведь не берет деньги, которые предлагает ему достать из камина Настасья Филипповна. Казалось бы, возьми, ты всю жизнь мечтал об этом, готов был пойти по трупам ради этого. И вот она горит, твоя мечта, вот она! Ну сделай что-нибудь, чтобы она не сгорела! Нет, не может. Потому что душа все-таки остается незапятнанной.

Но ведь деньги для Гани на самом деле – это не цель. В нем же гордыня сильна. Он хочет другой жизни, хочет быть другим.

Другим, да, через деньги вырваться в другую жизнь. Если браться домысливать, дофантазировать за Федора Михайловича, то что бы стало с Ганей, получи он эти деньги? Он успокоился бы? Конечно, нет. Он метался бы, думал бы, что это не то, что ему нужно.

Насколько это важно и сложно – разобраться, чего ты действительно хочешь в жизни!

Да, и иногда это может обернуться трагедией для человека: если ты в какой-то момент вдруг упираешься в свой потолок. Ну вот добьюсь я – или добился – того, что хотел. И что? Что дальше? Может быть, даже не надо знать правду о себе до конца. Так будет интереснее жить.

АКТЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА НАЦИЙ

ЕВГЕНИЙ МИРОНОВ:

ДИСТИЛЛИРОВАННАЯ ПРАВДА

Д. З. Князь Мышкин, которого вы сыграли в «Идиоте», абсолютно, тотально правдив. Настолько, что Аглая Епанчина ему даже говорит с упреком: «В вас нет нежности, одна правда», то есть она противопоставляет нежность и правду. Вы тоже производите впечатление человека правдивого. Но бывают ли в жизни ситуации, в которых вы лучше придержите правду, чтобы кого-то не обидеть?

Е. М. Конечно, бывают! Иначе я бы умер. Эта дистиллированная правда, мышкинская, очень тяжела. Один раз, когда мы снимали фильм, я попробовал целый день не врать. Не врать – это касается всего: не улыбаться, если у меня нет потребности, не здороваться с человеком, если не хочется. Это полная гармония со своим внутренним миром – я только себе доверяю в данный момент и слушаю себя, свое сердце.

Но я до конца дня не продержался, потому что это стало мешать моей работе, общению с людьми. Я, например, хотел на съемочной площадке кофе попросить – а потом подумал, что не поздоровался с девушкой, которая наливает кофе, поэтому не могу. Это разрушило, честно говоря, нормальный, повседневный ритм жизни.

Вранье – в каком-то хорошем смысле – все-таки является той самой нежностью, которой недоставало Мышкину. Человек воспитанный обязан допускать в себе какую-то дозу этого вранья, потому что жизнь сложна, а правда иногда делает больно.

В то же время, когда человек старается выдерживать такую верность себе, это делает его по-настоящему сильным. Для меня Мышкин, и вы тоже об этом говорили, один из самых сильных мужчин, описанных в литературе. Не какой-нибудь там Болконский, вообще нет, я это просто как женщина говорю. Совершенно неудивительно, что все женщины в романе в него оказались влюблены.

Да уж, женщины его любят, а выходят замуж за Рогожиных. Но он сильный, очень сильный персонаж. И, вы правы, сильный как раз своей цельностью.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА АРМЕНА ДЖИГАРХАНЯНА

АРМЕН ДЖИГАРХАНЯН:

ДЛЯ ИСТИНЫ НУЖЕН ДИСКОМФОРТ

Д. З. Вы совершенно замечательно читаете «Большую элегию Джону Донну»[86] Бродского.

А. Д.  Спят беды все. Страданья крепко спят.

Пороки спят. Добро со злом обнялось.

Пророки спят. Белесый снегопад

в пространстве ищет черных пятен малость.

Уснуло все. Спят крепко толпы книг.

Спят реки слов, покрыты льдом забвенья.

Спят речи все, со всею правдой в них.

Их цепи спят; чуть-чуть звенят их звенья.

Все крепко спят: святые, дьявол, Бог.

Их слуги злые. Их друзья. Их дети.

И только снег шуршит во тьме дорог.

И больше звуков нет на целом свете.

Во второй части стихотворения есть фрагмент, где душа говорит Джону Донну: «Здесь я одна скорблю в небесной выси о том, что создала своим трудом тяжелые, как цепи, чувства, мысли». Это поразительный парадокс: душа, которая, казалось бы, возвышает нас над другими живыми существами, сама создает для нас эти «тяжелые цепи».

Это очень непросто принять. Причем самое удивительное, что человек постоянно меняется: вчера мы что-то сказали, сегодня мы в сказанном сомневаемся, а послезавтра станем врагами сказанного. Это для меня самое, может быть, важное. Хорошо ли это? Не знаю.

Достоевский вот сказал, что нет ничего страшнее человека, который не меняет своих убеждений.

Абсолютно. Это очень страшно. Но я часто думаю, насколько мы вообще готовы к этим переменам. Иногда понимаешь: вот человеку дана нагрузка, заслуженная нагрузка, кажется, что он для нее родился. А выясняется, что его организм элементарно, физиологически не готов к этому напряжению, не хватает его. И это тоже очень страшно. Я постоянно подвергал себя таким нагрузкам, но не все актеры хотят и могут их принять.

Я часто работаю с молодыми актерами. И я иногда вижу артистов, которые не умеют смеяться или плакать. Не потому что не научились, а потому что нет у них такого желания. Это большая проблема. Знаешь, почему? Потому что смеяться и плакать в конце концов можно натренировать, да и капли есть специальные, чтобы в глаза закапывать. Это легко и комфортно. Но иногда, чтобы добиться истины, нужен дискомфорт.

АКТЕР

ВЛАДИМИР КОНКИН:

КУЛЬТУРА КАК ГЛАВНЫЙ АРГУМЕНТ

В. К. Папа с мамой, как вы знаете, меня в раннем детстве приучили к чтению. И для меня это стало большой подпиткой. Мама не хотела, чтобы я стал дворовым мальчиком. Она меня водила за руку и говорила: «Никогда вот этим мальчикам не уподобляйся». Я вначале даже не понимал, что значит «не уподобляйся». Потом понял, что мама совершенно не приемлет вот эту шпанистую толпу мальчиков и девочек, многие из которых, к сожалению величайшему, тогда, в 1950-х годах, были бесхозные, и не только потому, что война недавно закончилась, – просто иногда папы сидели в тюрьмах.

Д. З. Насколько я знаю, как раз хорошее чтение вам в свое время помогло найти с этими ребятами общий язык.

Да. Я крайне редко о своих подвигах рассказываю, и детских в частности. Но мы говорим о культуре. И для меня культура – мощнейший аргумент в любой профессии.

Однажды в пятом классе мама не пришла за мной в школу, и я пошел домой сам. Я вошел во двор и увидел: на лавке около нашего подъезда сидит компания ребят, которые были, скажем так, не слишком культивированы. Я понял, что это конец. У меня так волосы вздыбились, что, наверное, фуражка поднялась над черепом. Но я все равно как-то потихоньку, на ватных ногах, пошел дальше. Иду и думаю, что если я сейчас развернусь и побегу, то догонят и будет еще хуже. А там уже в мой адрес появляются ухмылочки, и сидит главарь 13-летний, с папироской во рту.

И вот тут, моя дорогая, проявилась отчаянная находчивость интеллигента, который бросился на амбразуру, как Александр Матросов. Говорю им: «А вы знаете историю Му-Му? Нет?» – и понеслось. И про то, что это была чудесная собачка, и что она на самом деле не утонула, а встретилась с Каштанкой на берегу, и там их поджидал белый пудель Арто, который показывал фокусы. Они, наверное, подумали, что мальчик болен. Но они были загипнотизированы моим отчаянием. Хотя, возможно, снаружи оно и не проявилось. Но внутри я весь трепетал. Я от страха чуть не околел.

И вот после этого моего рассказа главный шкет, тот самый, 13-летний, тушит папиросу о колено и говорит: «Значит, если кто тронет Конкина, будет иметь дело со мной. Понятно?»

Первый ваш большой артистический успех!

Да, скажем так. И с тех пор у меня появилась маленькая уверенность в себе. Да, у меня порок сердца. Да, я не играю с ними в футбол. Но мама была уверена, что теперь я во дворе не пропаду.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР

РЭЙФ ФАЙНС:

ТО, ЧТО МОЖЕТ НАС СПАСТИ

Д. З. Ваш фильм «Нуреев. Белый ворон» очень тронул меня тем, как вы показываете культуру и искусство: глазами главного героя, как нечто одушевленное. Так бывает, когда художник пишет портрет того, кого любит. Можно ли сказать, что таковы и ваши собственные отношения с искусством?

Р. Ф. Для меня выражение себя через искусство всегда было чем-то из области инстинктивного. Моя мать была творческой личностью. Именно она начала водить меня в театр и кино. Все дети в семье – а я старший из шестерых – были окружены материалами для творчества, и это все осталось очень глубоко не только во мне, но и в моих братьях и сестрах.

Но главное – и чем старше я становлюсь, тем больше в этом уверен, – что, при всем безумии современного мира, единственным способом сплотить людей вокруг чего-то становится совместный опыт восприятия искусства. Будь то пьеса, фильм или дискуссия вокруг новой книги. Я думаю, что то, как мы можем быть связаны друг с другом благодаря воображению, имеет неубывающую ценность. Это может нас спасти. И это очень важно для меня.

В фильме есть прекрасный эпизод, когда Рудольф Нуреев впервые попадает в театр. Помните ли вы свое первое знакомство с искусством, первое ощущение удивления и восторга, схожее с тем, что показано в фильме?

Этот эпизод был очень важен для самого Нуреева, он очень ярко описывает его. И когда я первый раз прочел этот его рассказ, – как они протискивались сквозь толпу, и билет был один на всех, но мать непременно хотела провести всех детей, – это потрясло меня. Мои воспоминания, конечно, иные, но я помню, как меня впервые привели в театр, когда я был маленький.

Мой дед повел меня на спектакль «Остров сокровищ», который я запомнил на всю жизнь. А позже, когда я был уже подростком, он возил меня в Стратфорд-на-Эйвоне, в Королевский шекспировский театр, и с ним же я впервые посмотрел оперу «Дон Жуан» в Королевском театре Ковент-Гарден.

Видимо, должен быть уже заложен в душе какой-то элемент, чтобы возникала такая сильная реакция на искусство. Нуреев ведь был из очень бедной семьи, но при этом он стремился к культуре и тонко ее воспринимал – и в этом, можно сказать, был равен вам.

Это и правда поразительно – как этот индивидуальный дух возникает в юном Нурееве, да и в любом ребенке, не имеющем возможности получить блестящее образование. Это удивительное свойство души, и, мне кажется, во всем мире есть молодые люди, которые обнаруживают в себе этот зов, эту потребность человеческого духа. Что-то раскрывается в них, и они познают себя через это.

У меня много вопросов к человечеству и всем нашим недостаткам, но способность распознать в себе стремление, последовать ему и начать творить – это наша уникальная особенность, и она прекрасна! Меня до глубины души тронули воспоминания Нуреева о том, как он еще мальчишкой посетил Эрмитаж, и, конечно, его более поздние воспоминания о Лувре – мы показали это в фильме. Он в буквальном смысле был голоден, алкал соприкосновения с искусством, которое стимулировало в нем развитие. Эта жажда была неутолима. Вот это загадка! Ведь эта жажда никак не была связана с его ранним окружением и происхождением.

Знаете, именно это меня и поражает. Есть такое понятие – социальный лифт, то есть что-то такое, что может «поднять» вас из той среды, в которой вы родились. По-моему, культура как раз и есть такой лифт, который поднимет тебя откуда угодно на вершину человеческого духа. Но можно ли этому научиться? Или это нечто такое, что уже есть внутри нас, и что надо просто освободить?

Хороший вопрос. Думаю, что все же интенсивность восприятия, потребность в этом опыте будет разной – просто в силу различий личности, это ведь врожденное качество. Но, пожалуй, когда мы с детства соприкасаемся с театром, музыкой, живописью, это очень влияет на нас. Моя мама искренне считала, что детей нужно стимулировать к творчеству, чтобы они могли максимально высвободить свой потенциал, свой дух, мышление, личность чувствительную, любознательную, внимательную и добрую. Ведь искусство отражает наши простые человеческие трудности, боли и надежды. Я думаю, что ребенок, даже посещая такой простой спектакль, как «Остров сокровищ», сталкивается с нравственными вопросами.

Знаете, когда я учился в школе, мы, «творческие личности», всегда были в меньшинстве. Актеры, художники – это всегда маленькая группа забавных людей, которые хотят рисовать или выходить на сцену.

Белые вороны.

Да, точно, белые вороны! Системе образования они не слишком интересны. Учителя могли мне сказать: «Да, да, очень хорошо, отлично сыграл в этой постановке. Но не думай об этой профессии всерьез». Может, это был и разумный совет, но в то же время я думаю, что молодому творческому человеку можно сказать что-то более уместное. Например: «да, это сложная, трудная работа, но, если ты хочешь ею заниматься, мы всегда готовы тебе помочь».

Еще один момент, который особенно тронул в вашем фильме лично меня, – это встреча героя с картиной «Возвращение блудного сына» Рембрандта в Эрмитаже. Я помню ощущение, которое возникло у меня, когда я увидела эту картину: у меня полились слезы. Удивительно, что вы в своем фильме показали именно эту картину и отразили в точности мои чувства. Хоть Нуреев и не плачет, но эмоционально он очень близок к моим ощущениям. А что чувствовали вы?

Как удивительно, что вы спрашиваете именно об этом! Я с самого начала чувствовал, что эти встречи юного героя с великими произведениями искусства очень важны. Я в этом почему-то был уверен. Не могу объяснить, но это так же важно для понимания его личности, как наблюдать за его репетициями. Еще до съемок фильма я посетил Эрмитаж и увидел эту картину. И вот моя реакция на него была подобна вашей, потому что эта картина о беспредельном прощении, не так ли? Она о родительском объятии, которое как бы говорит: «Что бы ни произошло и что бы ты ни сделал, все равно я люблю тебя».

У меня слезы подступают!

Это великая вещь, правда? Это очень трогает, потому что такая безграничная любовь – это нечто колоссальное, то, что невозможно выразить словами. Но если мы с ней соприкасаемся, то она проникает в нас очень глубоко, затрагивает самое сердце.

ПРОДЮСЕР, ШОУМЕН, РЕЖИССЕР

АЛЕКСАНДР ЦЕКАЛО:

НЕ СТЕСНЯТЬСЯ ПЛАКАТЬ

Д. З. Одним из лучших фильмов о любви вы назвали «Осень в Нью-Йорке». Фильм неожиданно трагический, потому что он долго развивается как привычная мелодрама, и вдруг, в самом финале, когда зритель этого совершенно не ожидает, оборачивается трагедией. Почему выбрали в качестве любимого фильма о любви именно такой?

А. Ц. Не помню, что там в моей жизни было, когда я смотрел «Осень в Нью-Йорке» в первый раз, но, видимо, оставил он какую-то важную отметину. Американское кино все-таки больше заточено на счастливые финалы. А в «Осени в Нью-Йорке» вдруг не хеппи-энд. И это был шок, наверное, потому что авторы фильма осознанно это сделали, и это было честно. Для меня в тот момент, когда я его смотрел, это было честнее. Для меня это было «американское русское кино».

А что вы испытали в тот момент, когда стало понятно, что развязка все же трагическая и главная героиня умерла?

А у меня слезы появились на глазах. Я плачу, я не стесняюсь этого. Если мне грустно, если у меня укол в сердце произошел, я могу заплакать. Ну а зачем мы столько лет в нашей стране сдерживали друг друга от слез, рожденные с заточкой на поражение люди?

В фильме еще важно, что все-таки, несмотря на то что конец не счастливый, в нем есть какой-то свет. Потому что главный герой теперь на всю жизнь отмечен этой историей любви и никогда не будет прежним.

Вы сейчас очень правильную вещь сказали. Это не просто было «а давайте шокируем зрителя и убьем главную героиню!». Потому что у каждого героя была своя сюжетная арка[87], и каждая арка закончилась в определенной логике. У неизлечимых болезней никакого другого финала быть не может, а в «человеческом диагнозе» героя были возможны изменения. И эта любовь его изменила. Поэтому финал трагический, но все равно светлый.

АКТЕР, СЦЕНАРИСТ, ПРОДЮСЕР, АВТОР-ИСПОЛНИТЕЛЬ ПЕСЕН

СЕМЕН СЛЕПАКОВ:

ПОБЕЖДАЕТ ТОТ, КТО ДАВИТ

Д. З. Мне показалось, что Самсонов, герой вашего сериала «Домашний арест», – это такой русский Форрест Гамп. Ведь что такое, собственно, Самсонов? На самом деле – хороший мужик, но без собственной воли или плана. И благодаря тому, что он просто хороший, его, как перышко, в результате выносит куда-то в правильное место.

С. С. В нашей стране почему-то всем с детства прививается понимание – если не сказать понятие, – что надо быть жестким и сильным. И побеждает тот, кто сильный, тот, кто давит. Никакой толерантности к слабости нет в принципе. В остальном мире хотя бы присутствует фикция, как будто эта толерантность есть. А у нас – нет. У нас, если ты какой-то странный, сидишь за первой партой, то тебе надо сразу навалять. Создать на тебя давление и посмотреть, как ты под давлением будешь себя вести, какая будет химическая реакция.

Самсонов вырос в такой обстановке. Он сильный, но внутри добрый. И в нем есть противоречие – между тем, чтобы быть жестким, и тем, чтобы проявлять любовь и доброту, которые в нем есть и которых он, может быть, стесняется. Мне кажется, у нас очень многие вообще стесняются проявлять доброту. Потому что доброта и слабость – это в нашем понимании синонимы.

Вот такая проблема есть у этого героя. Он, может быть, окунает в унитаз мальчика в первой серии, потому что так надо, а не потому, что он этого хочет. У меня такое тоже было в детстве. Мне нравилось тусить с хулиганами. Но я хулиганом не был. И мне иногда приходилось что-то такое сделать, как делали эти хулиганы: по морде, например, дать кому-нибудь. И вот я кому-нибудь давал по морде, а мне так жалко его было, и так неприятно, что я это сделал. И я чувствовал, что это вообще не мое. И я из этого «выскочил», потому что это совсем не мое. А Самсонов до какого-то определенного момента не может выскочить. И ведь у нас много таких людей.

Очень интересно вы сейчас рассказали. Так и есть. Вы просто попали в какой-то нерв русского мужчины. Потому что ведь Самсонов в вашем описании и есть тот самый типичный русский мужчина.

Ну да. Мы ведь живем в такой адской смеси странных понятий, размышлений о том, что про тебя люди подумают. Все это страшно давит на русского человека – я, конечно, имею в виду «российского», а не просто русского по национальности. Он живет под этим давлением. И очень часто он совершает поступки, не руководствуясь никакой личной выгодой. А иногда, наоборот, пытается руководствоваться личной выгодой – и не совершает каких-то поступков. Или совершает, и у него ничего не получается.

Мне кажется, в западной ментальности все более регламентировано, разложено по полочкам. А мы до сих пор не можем разобраться, что мы делаем.

АКТЕР

ОЛЕГ БАСИЛАШВИЛИ:

ЛЮДИ ДРУГОГО СКЛАДА

Д. З. Я очень люблю многосерийный фильм «Противостояние», в котором вы играете подполковника Костенко.

О. Б. Вы знаете, интересная вещь: для того, чтобы сыграть этого подполковника Костенко и не играть его штампами, я попросил меня устроить в уголовный розыск и два года там проходил практику.

Два года?

Да. Мы снимали картину два года. Выяснилось, что среди этих людей большинство – образованнейшие люди. Наизусть «Онегина» знают. Выстраивают такие версии, от которых волосы дыбом встают. Что-то в них есть особенное, чего в нас нет: они хотят наказать порок.

И если настоящий сыщик идет по правильному пути, он превращается в фокстерьера, пытающегося схватить хвост лисы, за которой его выпустили. Это в его сути. А когда его останавливают по дороге, он умирает. Так случилось с одним моим знакомым из уголовного розыска.

Другой герой этого фильма – предатель родины Николай Кротов, которого блестяще сыграл Андрей Болтнев. У него своя правда, он считает окружающих быдлом, стадом, а себя практически сверхчеловеком. И мы видим, к чему это постепенно ведет. Но при этом нам рассказывают, что, например, его сожительница Анна Петрова полюбила его за то, какой он сильный. И закончила эта Анна Петрова тем, что ее расчленил ее сильный и прекрасный возлюбленный…

И оставил в мешке без головы.

И ведь это же очень жизненная история! Женщины почему-то ищут эту силу всегда.

Я очень уважаю сильных людей. Завидую тем, которые действительно пробивают себе дорогу в жизни, знают, куда идут и как. Но мне ближе люди другого склада – которые не знают, которые сомневаются. Которые уважают чужое мнение. Которые не могут убить котенка, если необходимо. Вот не могут, и все. Мне они гораздо ближе. И думаю, что всем нам эти люди на самом деле ближе.

АКТЕР, ПЕДАГОГ

ВАСИЛИЙ ЛАНОВОЙ:

ИСПЫТАНИЯ И ПЕРЕРОЖДЕНИЕ

Д. З. Что вообще такое классика? Нужно очистить, наверное, это понятие от всего, что на него наросло. Часто говорят, что классика – это что-то скучное или это что-то из прошлого. Но ведь классика – это то что-то, что говорит о вещах, которые не устаревают.

В. Л. Абсолютно. Никогда. Прошлого в классике нет. Она потому и классика: в музыке ли, в литературе ли, в стихах ли.

И все то, чем живет и болеет Андрей Болконский, абсолютно резонирует и соотносится с тем, что может испытывать человек в 2019 году.

Понимаете, героям классики присущи все свойства, присущие человеку сегодня, все: и пафос, и ирония, и самореклама. Но потом в них созревает все-таки такая церковная истина: нравственность – вот величайшая ценность жизни человека.

У меня был случай, когда я был утвержден на роль Анатоля Курагина и чуть от нее не отказался. Потому что сценарист выбросил главное для Анатоля: момент, когда ему ногу отрезают в лазарете под Бородино и он просит прощения у князя Андрея, который тоже рядом лежит раненый.

Я отказался от роли, когда узнал, что этой сцены нет. Сказал: «Нельзя, так нельзя, без меня». Потом прошло полгода, и меня снова зовут на эту роль. Я говорю: «Только если вернете эпизод, когда ему отрезают ногу». Для меня это было главным в Анатоле. Да, жуткий тип, невероятный! Но! Если происходит какое-то великое несчастье, он мгновенно откликается на это, вспоминает о нравственности. И просит у князя Андрея прощения за то, что Наташу увел. И это, кстати, моя самая любимая сцена.

Да, это потрясающая сцена. Вы с Вячеславом Тихоновым в роли Болконского просто гениально ее сыграли – одними глазами, взглядами.

Да, это вообще замечательный эпизод. Эгоист, хулиган, каламбурист и так далее. И – на тебе, когда истина коснулась всерьез: «Прости меня, прости».

Вам кажется, что у Толстого было к Курагину двойственное отношение? Ведь Лев Николаевич, конечно, этого героя не щадил. Курагин воплощал все то, что он ненавидел.

Ненавидел! Но тем не менее в этом эпизоде, когда он увидел, что уносят его отрезанную ногу с белым мясом, а потом наткнулся на глаза Андрея, что могло с ним произойти? Вот в этом-то вся и штука.

А может человек прийти к перерождению без такого испытания? Может его так изменить, например, художественный опыт?

Да, конечно. Это и является интересным в творчестве.

ФРАНЦУЗСКИЙ СКРИПАЧ, ДИРИЖЕР, КОМПОЗИТОР КИНО

ВЛАДИМИР КОСМА:

НЕ СОГЛАШАТЬСЯ НА БАНАЛЬНОЕ

Д. З. В фильме «Высокий блондин в черном ботинке» основная музыкальная тема героя фильма немного не соответствует действию, существует как бы сама по себе. Однако в результате этого парадоксального музыкального решения родился характер героя Пьера Ришара, и именно эта мелодия способствовала большому успеху этой комедии. Как вы отважились на такой эксперимент? И как вам удается убеждать режиссеров в своей правоте?

В. К. Музыкальное решение всегда принимается в процессе обсуждения. В случае с «Высоким блондином» произошло следующее. По сценарию образ шпиона должна была создавать музыкальная пародия на известную тему из «Джеймса Бонда». Но мне очень не хотелось копировать и компилировать ее, тем более эта тема должна была стать основной в картине. И я начал думать, что бы такое подобрать. Я рассуждал так: ведь шпион необязательно должен быть англосаксонского происхождения, он может явиться из России, Румынии, Восточной Европы. И мне пришло в голову задействовать популярные у меня на родине в Румынии инструменты: панфлейту и цимбалы.

Но вот съемки закончились, настал первый просмотр для авторов и съемочной группы. Там присутствовали режиссер Ив Робер, я, продюсер и сценарист Франсис Вебер. Вебер по окончании просмотра встал и сказал: «Катастрофа. Какое отношение имеет эта музыка к сюжету картины? Это народная праздничная музыка, не то румынская, не то цыганская». Сказал, что мелодия убивает весь комизм фильма, отвлекает внимание зрителя, который вместо героев слушает музыку. Для меня это выступление было как нож в сердце.

Я не спал всю ночь, а наутро мне позвонил Ив Робер и спросил: «Как тебе речь Вебера? Что думаешь по этому поводу?» Я сказал, что он ничего не понимает в музыке, если утверждает, что она заглушает речь персонажей. «Но ты режиссер, – сказал я, – тебе и решать».

Тогда Робер спросил: «Но ты бы оставил музыку в таком виде или что-то все-таки поменял бы?» И я ответил, что никогда раньше не сочинял ничего оригинальнее, но, если он хочет что-то в духе «Джеймса Бонда», нет ничего проще, я это сделаю за два дня. Только это будет банально. После чего Ив сказал: «Оставляем так». Но будь на его месте другой режиссер, возможно, моя музыка так и не получила бы права на существование.

Но что любопытно – несколькими годами позже Вебер снова обратился ко мне…

Действительно, вы же написали музыку к нескольким фильмам Франсиса Вебера – уже не как сценариста, а как режиссера.

Да, например, к его первому фильму «Игрушка». Он обратился ко мне, потому что музыка к «Высокому блондину» имела огромный успех, вышли пластинки с ней. Понимаете, все конфликты подобного рода моментально исчезают, как только вы добиваетесь успеха.

АКТЕР

ДМИТРИЙ ПЕВЦОВ:

ВЫКОВЫВАНИЕ ДУШИ

Д. З. В числе своих любимых детских книг вы вспомнили чудесную сказку Джанни Родари «Приключения Чиполлино». Кто в ней был вашим любимым героем?

Д. П. Наверное, он сам – Чиполлино. Это такой предтеча Фигаро для меня – неунывающий, справедливый, хороший парень.

Мне всегда очень нравился в этой книге Вишенка, друг Чиполлино.

Да, интеллигент в очках из аристократической семьи, примкнувший к революционному движению.

Да, он мне нравился потому, что он был такой застенчивый, все время читал в одиночестве. Но в тот момент, когда он нашел что-то, что было для него важно в жизни, – вот эту дружбу с Чиполлино, – когда появилась необходимость спасти друга, он неожиданно обнаружил в себе очень сильные качества. Вообще в жизни мы довольно часто сталкиваемся с тем, что человек, который казался неспособным на какой-то поступок, решается…

Если у него появляется смысл.

Да. Вам знакомо это ощущение?

О, обретение смысла жизни – это такая вещь… Я только сейчас, наверное, пытаюсь к этому подходить. То есть я сейчас начинаю головой понимать, зачем мы все живем. Вот вчера я вдруг понял – ха! – слова Ирины из «Трех сестер» Чехова: «как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни». Мне кажется, Антон Павлович здесь поделился своим ощущением того, что такое гармония душевная и что такое жить в радости. Когда ты понимаешь, откуда ты родом и куда должен приехать, с кого нужно брать пример и как надо бы мыслить, чувствовать и действовать, вот тогда начинается радость.

Конечно, Ирина это говорит, еще не понимая – и это смешно звучит у Чехова. Но это четкая абсолютно истина: неважно, кто ты и чем ты занимаешься, если у тебя есть радость в душе, та самая радость, с которой шли на крестные муки, а потом под танки шли и подвиги духовные совершали.

Да, эта радость приходит, когда понимаешь, что ты делаешь, что бы ты ни делал. В связи с этим хочется вспомнить Володина – вашего героя из фильма «В круге первом» Глеба Панфилова. Это совершенно пронзительный персонаж: интеллигентный человек из хорошей семьи, с хорошей работой, у которого все было… И вдруг он совершает такой поступок…

Выдает государственную тайну. Ну да, это как любой другой подвиг – когда у человека, у его души, у его организма нет выхода другого. Это просто физиологическая потребность. Иначе он не смог бы дальше жить. Он застрелился или повесился бы. Поэтому он совершил этот поступок. А дальше выходит так, что за спасение души нужно платить мучениями тела. В этом, кстати, он чем-то напоминает того самого Вишенку из «Чиполлино».

В романе Солженицына есть такая мысль: «Не по рождению, не по труду своих рук и не по крылам своей образованности отбираются люди в народ. А – по душе. Душу же выковывает себе каждый сам, год от году. Надо стараться закалить, отгранить себе такую душу, чтобы стать человеком. И через то – крупицей своего народа». А каким образом человек может подступиться к этому выковыванию души?

Все очень просто и архисложно. Есть такая религия – христианство. Собственно говоря, в этом учении есть все. Но к этому нужно прийти. И я сейчас пришел, стал ходить в церковь, молиться. И какие-то вещи удивительные начали происходить, какое-то прояснение мозгов: ты начинаешь понимать, что есть главное, что нет.

А с душой есть проблемы, конечно. Я понимаю, сколько оставил за своей спиной грехов. И порой они меня догоняют, и мне нужно каяться. А это есть не что иное, как работа души. Путь к спасению начинается с познания грехов своих. Поэтому то, что Солженицын называет выковыванием души, для меня прежде всего – в приходе к настоящей вере.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР

ВЛАДИМИР МЕНЬШОВ:

СЫГРАТЬ АВТОРИТЕТ

Д. З. В последнее время вы пришли к ролям людей чрезвычайно авторитетных. Играете то главу светлых сил в «Дозорах» Тимура Бекмамбетова, то олигархов, то маршала Жукова. Можно ли вообще сыграть авторитет? Или это состояние, к которому нужно сначала прийти в жизни?

В. М. Кажется, я сейчас сглажу. Скажу, что я такой же и в жизни, а потом попаду в какую-нибудь дурацкую ситуацию. Конечно, мне уже не предлагают роли вроде Голикова в картине «Где находится нофелет?». Теперь все время зовут играть каких-то президентов, маршалов и генералов. Наверное, это я уже несу на себе определенный шлейф репутации, и в жизни, и актерски, – все вместе это оказывает на зрителя такое воздействие.

А внутренне вы как чувствуете этот вес, который мы, зрители, глядя на вас, ощущаем?

А я его не набрал. В жизни я не олигарх и тем более не маршал Жуков. Другие поступки надо совершать, чтобы быть маршалом Жуковым. Как ни тяжело это звучит, но надо перед строем расстреливать, если ты хочешь навести порядок на фронте. Без страха не бывает такой власти.

А вы так не можете?

Нет, не могу. Я отличаю людей, которые для власти предназначены. Тут ревность необходимо иметь к тому, кто тебя опережает. Надо не любить проигрывать – хоть в футбол, хоть в настольный теннис, хоть в карты. Я в детстве был таким, а потом у меня это исчезло, и теперь совсем нет. И понимаю свою непредназначенность к властной карьере. Но мне той небольшой власти, которой я располагаю на съемочной площадке и, может быть, в семье, достаточно.

А в семье ваша власть держится «на том простом основании, что я мужчина»[88] или как?

Примерно так, да. Хотя совсем не означает ломания через колено. Но принципиально я не люблю семьи, где тон задает женщина. Это добром не кончается.

АКТЕР

АНТОН ШАГИН:

НЕ БОЯТЬСЯ ИМЕТЬ СВОЕ МНЕНИЕ

Д. З. В мини-сериале «Бесы» Владимира Хотиненко по роману Достоевского вы исполнили роль Петра Верховенского – героя, который пытается завлечь всех остальных персонажей в революционную ячейку и преуспевает в этом. А появись в вашей жизни Верховенский, вы его не послушали бы, не пошли бы за ним?

А. Ш. Ну нет, конечно. Я полагаю, что такой человек, как Верховенский, все-таки может влиять на тех, кто не имеет своего собственного мнения. Это люди-флюгеры такие – куда ветер дует, туда они и идут.

Ведь Верховенский сам говорит в романе, что все его дело становится возможным благодаря нескольким причинам. И в их числе называет боязнь иметь собственное мнение.

Да, помните, как у Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГ»? Кто такой интеллигент? Это человек, который имеет свое собственное мнение.

В романе многие герои пытаются возражать Верховенскому. А если бы у вас была такая возможность, какой главный аргумент вы бы использовали?

Я спросил бы у него, откуда берется это чувство вседозволенности и безнаказанности. Потому что, как только человек говорит: «Я лучше другого, я знаю, как жить, пойдем за мной», тут-то самое опасное и начинается.

Я, пожалуй, и современникам задал бы такой вопрос. Откуда это?

От отсутствия любви?

От отсутствия многих вещей. Но да, начинается все с отсутствия любви.

АКТЕР

ПАВЕЛ ДЕРЕВЯНКО:

ЧИСТОТА ВНУТРИ

Д. З. Одним из своих любимых фильмов вы назвали «Сталкер» Андрея Тарковского. Что вас в нем в первую очередь захватывает?

П. Д. Атмосфера, наверное. Знаете, вот с самого начала он меня захватывает – когда вижу там Анатолия Солоницына у машины. Этот фильм просто ведет меня за собой. Меня разбирает по частям просто то, что он есть.

В фильме есть важная тема, связанная с тем, что Зона, куда так стремятся герои, осуществляет их истинные желания. Ведь часто нам кажется, что у нас одно желание, а на самом деле оно совсем другое. И проблема наша не в том, что желание не осуществляется, а в том, что на самом деле нами в жизни руководят совсем другие вещи.

Вот поэтому так важно увидеть себя настоящего! Не врать себе, видеть себя: кто ты есть, что ты есть, что ты несешь, что ты хочешь. Это так тяжело на самом деле. Кому-то может показаться, что это слишком просто. Но для меня в этом и есть истина: в простоте, в открытости, в сопереживании.

Ну на самом деле простота – это же самое сложное. Очень сложно быть правдивым с собой.

Вы знаете, Даша, я этот момент определил как главный в своем творчестве, в движении к самому себе, еще в институте. Не помню, откуда это взялось: что нужно быть честным с собой. И я пытался, а потом понимал: вот здесь я не очень честный. И жизнь мне давала уроки. Происходили со мной всяческие нехорошие моменты: попал в аварию, потом чуть в тюрьму не попал – много разного было.

А потом у меня было какое-то золотое время. Я так его называю, потому что тогда мне уже не нужно было, как раньше, получать оплеуху от жизни, чтобы получить ответы. И знаете, что? Реальность ткалась по-моему. Такая чистота была у меня внутри – я был без костей как будто. В какие-то моменты, конечно, я хитрил и мог подвирать. Но по большому счету все было… прозрачно.

И я просто обалдевал, конечно, от того, как люди на меня реагируют. Хорошие, умные – умные люди, которых я раньше стеснялся, тушевался. В какие-то моменты, когда мы оставались с ними одни, они вдруг раскрывались, как будто что-то важное от меня получали. И я понимал, что в этом и есть сила моя – сила чистоты, что ли.

АКТЕР И РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МХТ ИМ. А. П. ЧЕХОВА, ОСНОВАТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА-СТУДИИ «ТАБАКЕРКА»

ОЛЕГ ТАБАКОВ (1935–2018):

НЕ ДЕЛАТЬ СКИДОК

Д. З. Вы говорите, что постоянная болезненная рефлексия, неуверенность в себе вам не свойственны…

О. Т. Нет, это мне совсем не свойственно.

Но в работе вы часто сталкивались с людьми, которые этому были подвержены и сдавались легче. Например, если почитать дневники Олега Даля, который с вами работал…

Но я уволил его безжалостно за пьянство! Потому что это отвратительно и является признаком душевного хамства. Я отстранил его от спектакля и вышел за него сам. Потому что это невозможная вещь. Я получил профессию в Художественном театре. Я был окормляем большими актерами, прежде всего моим главным учителем по театральному ремеслу – Василием Осиповичем Топорковым. И все это, понимаете, ведь совмещалось у актеров Художественного театра с огромной требовательностью к себе.

Но вы все же пишете в своей книге «Моя настоящая жизнь», вспоминая переписку Пушкина с Вяземским, что «гений и гадок не так, как мы, и грешит не так, как мы». Нужно ли делать эту скидку человеку очевидной одаренности?

Скидку делать не надо. Но знать об этом надо. А скидку не надо делать – это нехорошо, это слабость. Скидка – это всегда слабость.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА САТИРЫ

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:

УМЕТЬ МУДРО ПРОМОЛЧАТЬ

Д. З. Вы, конечно, удивительно находчивый человек. На любую тему можете интересно и точно повернуть разговор. Может быть, вам самого себя сложно проанализировать, но тем не менее, как думаете, откуда рождается это чувство юмора, основанное не на конкретике, не на сочиненных заранее шутках, а на реакции?

А. Ш. Это все генетика. С чем-то или рождаешься, или нет. Я много чего совсем не умею, хоть меня учи сто лет. А с этим повезло. Хотя Андрюша Битов[89] однажды сказал мне, когда я по какому-то очередному поводу нашелся и пошутил: «Тебе не надоело быть все время находчивым? Не устаешь?» И действительно, это безобразие. Лучше иногда мудро промолчать, чем вякать.

Ну, смотря как «вякать», конечно.

Да, конечно. Но все равно иногда не попадаешь.

Но вы-то попадаете! Вы совершенно точно сказали, что многим лучше мудро промолчать. Потому что тут важна не просто быстрая реакция, но и какое-то бесстрашие. Ведь для того, чтобы быстро и смешно отреагировать, нужно сразу выдавать то, что пришло на ум.

Вот ты не права. Я часто думаю: зачем я это сказал? Ну зачем? Почему я не промолчал и наутро не сказал совсем другое? Так что это совсем не бесстрашие. Сразу вякнуть – это трусость. А бесстрашие – это промолчать, подумать и сказать что-то уже не такое глупое.

РЕЖИССЕР

АЛЕКСЕЙ ПОПОГРЕБСКИЙ:

СТРАСТЬ КАК ТОПЛИВО

Д. З. Вы признались, что перед каждыми съемками пересматриваете «Эда Вуда» – фильм выдающегося режиссера Тима Бертона о реально существовавшем режиссере-неудачнике. Более того, о человеке, который считается худшим режиссером в истории. И тем не менее вы называете этот фильм историей успеха.

А. П. Да. Этот фильм для меня абсолютно духоподъемный. Это действительно фильм о худшем режиссере всех времен и народов, который к тому же еще имел страсть переодеваться в женскую одежду – имея при этом жену.

Дело в том, что персонаж этого фильма, как, видимо, и сам режиссер Эд Вуд в жизни, одержим настоящей страстью. Эта страсть в нем неистребима. Любая неудача не гасит в нем эту страсть. Он абсолютно искренний, пламенный фанатик своего дела. И вот такой огонь, такая страсть – это то, частицу чего хочется в себе иметь на каждый проект.

Фильм или телефильм – это же год жизни, или два, иногда и три. И чтобы эту дистанцию преодолеть, нужно топливо. Это топливо – страсть, то, ради чего ты снимаешь, то, что хочешь донести. И вот эта неубиваемая страсть Эда Вуда нам всем в работе дико необходима. Вот почему это история успеха человека, который нашел любимое дело и готов делать его до бесконечности, несмотря на все препоны, преграды, неудачи, которые его постигают.

Это действительно успех. Вот вы правильно сказали: люди подменяют понятие «счастье» понятием «успех». Эд Вуд счастлив в том, что делает. Несмотря на то, что успех формальный на его долю так и не выпадает.

И получается, эта картина учит нас принимать тот факт, что успех – это не обязательно результат. Ну и в конечном счете, какого-то рода успеха ему удалось добиться: ведь не каждого режиссера после его смерти играет Джонни Депп.

И он очень заразительно это делает! Я даже не стал смотреть, как выглядел Эд Вуд в реальной жизни. То, как он воплощен Джонни Деппом в фильме Тима Бертона, само по себе заражает оптимизмом.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ДОМОГАРОВ:

БЕЗ ОДНОЙ МИНУТЫ СЕМЬ

Д. З. Я много видела вас на сцене, и в театре это особенно чувствуется: вы каждый раз как будто сгораете, когда играете. Но насколько этот огонь возобновляем? И где его источник?

А. Д. Я понимаю, о чем вы говорите. Я порой думаю о том, что есть у меня эта подпитка, но в чем она, не могу определить. Потому что иногда действительно приходишь в театр без сил. Элементарно – нет физических сил. И время без одной минуты семь, и кажется, что это «час икс». Ты не знаешь, что сейчас будет, но ты должен выйти на сцену. Ты не знаешь, каким образом сейчас туда взойдешь. И вот ты как-то переступаешь порог, зажигается свет – и вдруг ты начинаешь играть.

Откуда в тебе это берется? Где это защелкнуто: в душе, в сердце? Тебя хватает ровно на время спектакля. Но вот это время проходит. На часах, допустим, 22:30, ты входишь в гримерку. И тебя как будто так – тинь! – из розетки вытащили. И ты вернулся к состоянию, в котором был без одной минуты семь.

8

Время

Человек приручил свет, силу и скорость, но по-прежнему не властен над временем. И чем больше у нас появляется возможностей и ресурсов, тем отчетливее мы осознаем: единственное, что мы хотим, но не можем купить, – время. Карл Маркс говорил, что «всякая экономия сводится в конечном счете к экономии времени». Впрочем, точнее сказать, к попытке. Ведь на самом деле эта экономия невозможна. Чем яснее человек осознает ограниченность отмеренного ему времени, тем короче становятся минуты.

Время любит тех, кто не начинает видеть в нем врага и не пытается перехитрить. Тех, кто сохраняет в себе ребенка, – ведь в детстве мы не экономим время, а, наоборот, подгоняем: чтобы, например, поскорее закончилась третья четверть, или наступил Новый год.

Время нелинейно. Оно не измеряется часами и годами. Точнее всего его характеризует русское слово «пора». На английский оно так и переводится – it’s time. У каждого свое время собирать камни и время их разбрасывать. Время ждать и время действовать. Время терпеть и время решаться.

Часы в глубине наших сердец не имеют минутных и часовых стрелок: они показывают только это «пора», и чем больше мы прислушиваемся к ним, чем меньше сверяемся с цифрами на экране смартфона, тем выше наши шансы жить в гармонии со временем.

Однажды я проснулась в комнате, где в окно смотрели часы на старой башне, и мне пришло в голову, что счастливые действительно часов не наблюдают – это часы наблюдают за ними. В тот момент я абсолютно точно ощущала заботу и покровительство времени. Его мудрость и справедливость. Мне было легко и свободно. Как в детстве, когда просыпаешься на даче в солнечном мае, а впереди бесконечный день, все лето и вся жизнь.

РЕЖИССЕР-ДОКУМЕНТАЛИСТ, СЦЕНАРИСТ, ПЕДАГОГ

СЕРГЕЙ МИРОШНИЧЕНКО:

ЭТО КАК ВОЗДУШНЫЙ ШАР

Д. З. В вашем документальном цикле «Рожденные в СССР» вы прослеживали судьбы своих героев от детства до зрелости. Когда смотришь, что они говорили в 28, 21, 14, 7 лет, задаешься вопросом: как вы догадались спросить именно об этом? Это случайность или некое провидческое качество, которым должен обладать документалист?

С. М. Надо, конечно, в чем-то предвидеть. И надо слышать людей. Я же какое-то время был поводырем у своего отца, с трех лет где-то, потому что у него не было зрения. Нужно было все время смотреть по сторонам, обращать внимание, как люди смотрят на отца, угадывать реакцию.

В какой-то момент я понял, что в документальном кино главное – это человек, который сейчас находится напротив тебя, и надо научиться его очень любить и быть к нему максимально внимательным. Надо к нему относиться с чувством добра и сострадания, вне зависимости от твоих политических или каких-то еще взглядов. Поэтому, кого бы я ни снимал в своей жизни – а были люди, которых очень сложно снимать, – я подходил к ним с добрым сердцем. Может быть, поэтому они мне что-то рассказывали. Надо слышать людей.

Вы говорили, что ваша картина была вдохновлена высказыванием блаженного Августина: «Дайте мне ребенка семи лет, и я скажу, каким он вырастет человеком». Сейчас, когда прошло время от 7 лет до 28, вы можете сказать, что в их семилетнем возрасте уже видели, какими они станут?

Я бы никогда не узнал, что вообще происходит с молодыми людьми в мире, если бы не было этой серии. Они мои соавторы. Они меня ведут по этому кругу, они мне приоткрывают мир. И я вижу в итоге правду… Я неслучайно сейчас ухожу от ответа, потому что думаю, что эти ребята не сильно изменились с того времени, каждый из них. Я думаю, что это правда, что в семь лет человек сформирован. К тому моменту уже некая стезя, колея выстраивается. Человек может куда-то соскользнуть, но потом ты – р-р-раз! – и опять в эту колею входишь.

Знаете, какое у меня самое сильное впечатление от фильма? Когда видишь героев детьми, они совершенно уникальны. Каждый из них потрясающий. Смотришь и думаешь: где Мирошниченко нашел этого уникального ребенка? Может быть, вы уходите от ответа, потому что любите каждого из своих детей и каждый из них для вас уникален. И как раз поэтому вы не можете сказать, что жизнь этих людей сложилась, в общем, обычным образом? Ведь с возрастом мы видим, что это обычные люди – в хорошем смысле слова.

Это обычные люди.

Но куда уходит та неординарность и уникальность, которая есть у каждого ребенка?

Ну вы поймите, это же как воздушный шар. Чтобы он далеко не улетел, на нем есть такие специальные мешочки с песком. И жизнь эти мешочки постоянно навешивает. Иначе шар просто улетел бы. Может быть, человек не выжил бы, если бы остался неординарным. Ординарность помогает ему выжить и двигаться, а человечеству – развиваться. Это странный ответ, но таких неординарных людей, которые все сбросили и улетели, слава богу, не много.

ПРОДЮСЕР, ШОУМЕН, РЕЖИССЕР

АЛЕКСАНДР ЦЕКАЛО:

СМОТРИ ВПЕРЕД

Д. З. Вы говорили, что когда чем-то занимаешься долго, в этом есть определенное преимущество, потому что время и опыт работают на тебя. Но при этом сами вы неоднократно меняли профессии: певец, актер, телеведущий, кинопродюсер…

А. Ц. Ну, смотрите: сколько людей занимаются только режиссурой, или они только инженеры, или только врачи. Но не все же стали главврачами, не все возглавляют Союз кинематографистов. То есть кто-то правильно шел в ногу со временем и все использовал: все, что заложили родители, образование, учителя, ситуация, связи, знакомства, талант. Где-то, может быть, интриги. А кто-то просто влачил существование и всю жизнь занимался одним и тем же. Не использовал эти ресурсы. Стал где-то тормозить, отставать. И вот он уже такой ветеран труда с мягким затылком. Это может быть в плюс, а может быть и в минус. Может быть, я просто не дожидаюсь чего-то, а пытаюсь сразу использовать свою интуицию, чутье и багаж.

Но все равно человек может делать то, что у него лучше всего получается. Очень важно в какой-то момент понять, что ты сейчас не лучший в этом деле. И либо ты должен что-то сделать, либо срочно учиться. Либо быстрее дышать.

А в чем ваше преимущество? Как вам кажется, что вы лучше всего умеете делать?

Я умею лучше всего принимать решение, что для меня сейчас лучше. Но это же не формула успеха?

Нет, но тем не менее вы во многих областях добились существенных результатов. Есть какое-то качество, которое вам в этом помогло? Может быть, как раз умение чувствовать этот самый дух времени?

Я не думаю, с одной стороны, что это какой-то большой набор инструментов, а с другой, что это одно качество. Это умение несерьезно относиться к себе и своим успехам. Потому что придет тот человек, который будет более успешным, обязательно придет. Не сегодня, так завтра. И либо надо что-то делать, чтобы этот человек тебя не обогнал, либо нужно себя очень точно найти в этом мире. А мир меняется, пока мы с вами разговариваем. И время такое быстрое! Надо найти свои координаты в этих осях, чтобы понять, где, в какой индустрии ты можешь быть сам себе интересен и полезен.

Вы говорили, что вас вдохновляет речь британской писательницы Джоан Роулинг перед выпускниками Гарварда. Она начала ее с того, что задумалась, что бы она сказала самой себе 21-летней. А что бы вы сказали 21-летнему Александру Цекало?

Вы знаете, это вопрос коварный, потому что он требует какого-то невероятно правильного и красивого ответа, цитаты какой-то. Есть у Максима Леонидова песня «Письмо самому себе», где он поет: «Если бы я мог написать себе в 1978 год, то я бы этого не сделал, я бы этого не сделал». Дело в том, что я сейчас нахожусь в состоянии такого невероятного счастья, что не хочу что-то советовать 21-летнему себе. Не хочу, чтобы он там наступил на бабочку и что-то изменил, и это бы могло поменять то, что сейчас есть у меня.

Я бы ничего ему не сказал. Я ничего не хочу. Неважно, что там позади. Важно, что впереди. Поэтому я бы ему и сказал: смотри вперед, топай, я тебя здесь жду.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА САТИРЫ

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:

МАРШРУТЫ ВСЕ ХОЖЕНЫ

Д. З. Я читала вашу книгу «Проходные дворы биографии». Там как бы сталкиваются два героя. С одной стороны, это вы нынешний. С другой стороны – вы юный. В частности, вы там публикуете переписку с женой, где пишете о страхе как движущей силе бытия и ищете способ с ним справиться. Это тема, которая была актуальна для вас молодого, – это письмо, по-моему, 1957 года где-то. Вы с тех пор решили этот вопрос?

А. Ш. У Набокова есть замечательная фраза: «Наступает возраст, когда страх перед старостью становится сильнее страха смерти». Великая вещь, да? Так вот, это переписка 20-летних, и там был страх перед смертью. О старости даже никто и не знал, что это такое. А сейчас по-другому.

А что такое старость? Вы как-то определили очень точно, что старость – это атрофия желаний.

Не только атрофия желаний, но атрофия возможностей исполнения желаний. Так точнее, витиеватее и противнее.

Но вы-то как раз пишете о том, что они реже возникают. Думаешь: «А может, не стоит?»

В начале очень хочется каких-то премьер, эксклюзива. А когда уже нажрался всего этого и сходил туда тысячу раз, становится скучновато. Уже привычка, уже мотор. К 80 годам эти маршруты все хожены. И я дико завидую людям даже моего поколения, которые вдруг зажигаются. Они вдруг видят еще что-то, куда не ходили. Вот это действительно вызывает зависть черную. Вообще я обычно завидую только белой завистью, я не завистливый. А здесь – черная.

АКТЕР, РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР

РЭЙФ ФАЙНС:

ПРИВИЛЕГИЯ ИССЛЕДОВАТЬ ЖИЗНЬ

Д. З. Антоний, которого вы сыграли в спектакле «Антоний и Клеопатра»,[90] – персонаж, обнаруживающий свои человеческие слабости.

Р. Ф. Вы видели спектакль?

Видела. И, знаете, я никогда особенно не любила эту пьесу Шекспира. Я ее просто, наверное, не понимала. Поскольку мне кажется, что Шекспира надо смотреть на сцене, а не читать.

Вы абсолютно правы, это так.

И вот ваша игра мне открыла этого персонажа, Антония. В вас есть и его частица тоже? В одном из интервью, где читатели задавали вам вопросы, кто-то спросил, что вы видите утром в зеркале, а вы ответили, что видите – прошу прощения, это ваши собственные слова – «разрушающуюся плоть», decaying flesh.

Да-да, я помню, что это сказал (смеется).

Очень шекспировская фраза, кстати. Но мне кажется, что Антоний как раз и есть разрушающаяся плоть. И дух.

Антоний – это человек, пик жизни которого позади. Он уже спускается под гору с этого пика. «Едет с ярмарки». При этом он прирожденный триумфатор, который полон амбиций, привык побеждать и ставить большие цели, а теперь терпит от жизни поражение.

Шекспир написал потрясающий характер. Человек, молодость которого прошла. То, как он осознает утрату силы, описано блестяще. При этом он отказывается признать, что его мужественность, сила его покидает. Он пытается доказать себе, что еще очень даже ничего, еще поборется. Как говорят, еще есть порох в пороховницах.

У него колоссальное эго, но при всем том он очень добр и всем известен своей щедростью. И весь этот коктейль мужского нарциссизма, доброты, жизнелюбия, щедрого сердца… Фантастика! Такая палитра! Шекспир очень честен.

Шекспир подобен Чехову: им обоим блестяще удается показать наши человеческие недостатки, которые есть неотъемлемая часть личности. Именно поэтому их книги так нас трогают, вызывают такое чувство узнавания, и в то же время дают ощущение сострадания к нам. Они показывают, какой гремучий коктейль противоречий мы собой представляем, но в то же время, как тот отец с картины «Возвращение блудного сына», эти великие писатели как бы прощают тебе твое несовершенство. Они любят тебя, они как будто кладут руки тебе на плечи и говорят: «Мы знаем, что ты заблудился, ты ошибался, но мы любим тебя все равно».

…Как бы разрешают нам быть несовершенными. А как вы справляетесь с ощущением уходящей молодости? И как нам всем научиться справляться с этим ощущением, с приближением той самой тропинки под гору, как у Марка Антония? Я, конечно, не имею в виду, что вы уже на ней находитесь!

Конечно, я на ней!

Нет, вы как раз сейчас находитесь на таком пике карьеры, что я даже не буду вам говорить каких-то общих успокоительных слов! Интереснее услышать от вас, как вы сами себя ощущаете в этом времени?

Мне очень повезло: я занимаюсь удивительными вещами с замечательными людьми. Я понимаю, что передо мной масса возможностей, требующих полной отдачи творческой энергии. Знаете, каждый так или иначе проживает целую жизнь: ты живешь, понимаешь, что стареешь, твои родители и другие близкие умирают. Становясь старше, ты понимаешь, что и к тебе придет смерть… Но все же, если ты актер или режиссер, то тебе повезло с профессией, которая позволяет не просто проживать, а изучать все эти вещи.

Это на самом деле привилегия – играть в пьесе Чехова и понимать, что автор в ней исследует те самые глубокие вопросы, которые вы мне сейчас задаете. И это поразительно: в профессии, которая требует от тебя участия в создании художественных произведений, даже когда ты исследуешь неприятные и возмутительные аспекты жизни, сам рабочий процесс может быть жизнеутверждающим.

ТЕЛЕВЕДУЩИЙ, ПРЕЗИДЕНТ МЕЖДУНАРОДНОГО СОЮЗА КВН

АЛЕКСАНДР МАСЛЯКОВ:

Я ГОТОВ НАДЕТЬ КРОССОВКИ

Д. З. Ваша способность быть органичным на экране заметна не только в КВН, но и в других передачах, которые вы вели еще в советское время. Это что-то естественное или вам приходится периодически себя по чему-то выверять?

А. М. Это все-таки от папы с мамой, наверное. Может быть, от матушки в большей степени. Она была более легким человеком. Специально я себя не заставляю. И потом, сейчас, если мне что-то не нравится, я имею право не делать вид, что мне это нравится, и сказать об этом вслух.

Мы просто вместе с кавээнщиками проходим какой-то кусок жизни. Что-то я могу им подсказать, чему-то я у них учусь. Потому что они живут другой жизнью, чем я в их возрасте. В другие времена, в других событиях, в других средах обитания.

Возьмем такой простенький пример, как молодежный сленг. Я не стесняюсь, если я чего-то не понял, спросить у ребят. И они мне расскажут. Так что я в значительной степени подзаряжаюсь сегодня от них.

Это действительно какой-то ключ. Вы знаете, сейчас же господствует такой культ молодости. Человек уже в 40 лет начинает ощущать, что он чего-то не догоняет, и пытается молодиться.

Я уж не говорю про 77 лет, которые я имею на своем счету.

В 50–60 лет люди начинают носить модные кроссовки, пытаться быть актуальными.

Нет, секунду, секунду! Кроссовки и у меня есть – пары две-три. Я не считаю, что, если надеваю кроссовки, я моложусь.

Нет, кроссовки сами по себе – это отлично. Я имею в виду попытки быть с молодыми таким же, как они.

Попытки быть не собой, а тем, кто рядом с тобой?

Вот!

Это не плюс ни тому, кто рядом с тобой, ни, в первую очередь, тебе.

Такие люди выглядят нелепо. А вы, оставаясь собой…

Лепо?

Да! Когда, например, в КВН вас задействуют в каких-то шутках или маленьких репризах, вы настолько точно и правильно интонационно соответствуете этим обстоятельствам, что и вашему партнеру ничего не надо делать.

Наверное, что-то папа с мамой мне все-таки в генах передали, а чему-то я научился за 55 лет, что существую на телевидении. Но мне интересно, мне всегда интересно. Кавээнщики меня редко втаскивают в канву своего выступления. Я когда-то отказываюсь, но если понимаю, что это им надо, то готов это сделать. И готов надеть кроссовки, чтобы с ними сравняться в этот момент.

Я видела в одной передаче, как ваша внучка подошла к вам и сказала: «Дедушка, я загадала на Полярную звезду, чтобы ты всегда был молодым». И я поняла, в чем ваш секрет молодости.

Вы знаете, ей сейчас 12. И по сравнению с ее папой, нашим сыном, она в 12 лет взрослее, чем был он. Спасибо, что она так сказала. Я думаю, сейчас она по-другому может сказать, по-другому повернуть все события и обстоятельства. Главное – ей не мешать.

РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА НА МАЛОЙ БРОННОЙ

КОНСТАНТИН БОГОМОЛОВ:

МЫ РАЗУЧИЛИСЬ СТАРЕТЬ

Д. З. В вашем спектакле «Дракон»[91], который идет в МХТ, есть фраза: «Красный цвет, выцветая, становится розовым». Это вы сами написали?

К. Б. Да. Это я написал.

Хорошая фраза. И она ко многому применима. В «Драконе» – к тому, что яркие революционные идеи, выцветая, превращаются в пошлость. В отношениях яркие страсти превращаются в примитивное существование на кухне. Вообще можно сказать, наверное, что наши мечты тоже выцветают со временем?

Да. К сожалению, да.

А можно их каким-то образом предохранить от этого выцветания или вернуть им цвет?

Я не думаю, что им можно вернуть цвет. Это испытание, которое тебе дается, и важнее то, как ты пройдешь это испытание, а не то, чтобы твоим мечтам вернулся цвет. То есть, грубо говоря, важнее сохранность твоей способности увидеть, что это стало розовым. Вот это важно.

Испытание дается тебе для того, чтобы ты продолжал видеть, выучился этим, переживал это – но не мог это вернуть. Знаете, это сродни смерти близкого человека. Можно ли ее предотвратить? В какой-то момент друзья, родители, другие важные люди уходят, все исчезает. Потерю нельзя предотвратить, в том числе и потерю собственной юности, и потерю собственных мечтаний. Это естественный процесс. Человек проявляется в том, как он с этим взаимодействует.

И важно не то, как он отчаянно бьет мертвое тело по щекам, требуя, чтобы оно встало и снова жило, не то, как он пытается вернуть красный цвет каким-то прежним своим мечтаниям, а то, как ему удается справиться с фактом выцветания, смерти, конечности – сначала чужой, а потом и собственной.

Может быть, это выцветание не так уж плохо, просто надо это тоже любить. И розовое надо любить, и слабость надо любить свою. В какой-то момент понимаешь, что по лестнице не можешь быстро взбежать – не так уже работают мышцы, что-то болит. Ну как-то надо с этим сживаться.

Знаете, я в какой-то момент понял, что мы разучились стареть. Я вот ненавижу эту бесконечную погоню за молодостью. Раньше люди старели, изменяя свое отношение к самому факту старости, и старение могло быть благородным и красивым. А теперь у нас мало осталось красиво стареющих людей – и мужчин, и женщин. Сейчас человек не хочет стареть – он просто начинает дико, яростно бороться со старостью любыми способами, доводя это до идиотизма. Поэтому ты видишь людей, которым уже много лет, – ты видишь на их загорелой, прекрасной вроде бы коже следы борьбы за молодость. А ощущения благородства и красоты возраста нет. И люди глупеют, потому что они фанатично сосредотачиваются на этом. Они в напряжении вместо того, чтобы расслабиться и получать удовольствие, как-то красиво и хорошо жить.

И в себе это замечаешь, и становишься рабом этого, когда думаешь: «Нет, надо бы как-то заняться собой». Когда начинает казаться, что ты как-то не соответствуешь параметрам нового мира. Но так важно и так красиво, когда человек расслаблен в своих изменениях, в своей неизбежности!

Как вы хорошо сказали – «расслаблен в своей неизбежности». Прекрасная формула. Видите, как вышло: мы начали с меланхолии, а закончили…

Оптимизмом. Я оптимист бешеный.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ЗБРУЕВ:

ИЗМЕНИТЬ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О СЕБЕ

Д. З. Говоря о своей работе в спектакле «Борис Годунов»[92], вы сказали, что на репетициях Константин Богомолов вас чему-то даже учил, и что для вас было удивительно, будучи уже зрелым профессионалом, столкнуться с человеком младше вас, который может так многое вам открыть. Что в первую очередь Константин вам дал? Чему научил?

А. З. Богомолов, конечно, очень талантливый человек, и хорошо, что такой режиссер сегодня появился на театральном небосклоне. И то, что он делает, – это всегда очень-очень заразительно. С этим можно соглашаться, можно не соглашаться, но, во всяком случае, это поиск умного, талантливого, интеллектуального человека, который не просто выдумывает что-то, а мыслит совершенно по-своему. И мыслит так, что ты к этому порой бываешь не готов. Вот, казалось бы, я большую жизнь прожил, что-то знаю и что-то понимаю – и вдруг человек во мне переворачивает представления о том, что он собирается делать, и то, что я уже знаю сам, и то, что мне преподавали в школе, и чему научила меня жизнь, – и предлагает совершенно иной вариант. Я как актер в этот момент должен себе сказать: «Я с ним – или я не буду этим заниматься вовсе».

По той задумке, которая у него была, актер приходил к нему просто с белым листом, не зная, кого будет играть. Когда мы начали разговаривать, я, конечно, подумал: кем я могу быть в «Борисе Годунове»? Ну, наверное, Пименом. И вдруг он мне после нашей встречи говорит: «Вы знаете, я хотел бы, чтобы вы играли Бориса Годунова».

Я думаю, что у каждого актера, которому предлагают сыграть короля Лира, Бориса Годунова, Гамлета, Отелло, тут же возникает вопрос: а могу ли я? Я ли это? Но то, что он рассказывал, меня очень заинтересовало. И он описывал не ту хрестоматию, не тот подход, который обычно бывает к этой пьесе: он что-то открывал в ней свое, со своей точки зрения он смотрел на нее. Меня это заинтересовало, потому что в нашу профессию входит еще и психология, познание того, с чем ты не знаком, но хотелось бы попробовать что-то об этом сказать и с другой стороны на это посмотреть.

Я решил: дай-ка, я попробую поменять свое представление о себе и взглянуть на этот мир совершенно другими глазами: чуть-чуть сбоку, чуть-чуть со стороны, чуть-чуть повернув этого персонажа другой гранью. И причем это сделал не я. Это действительно Богомолов, который в этом спектакле каждого актера, каждое действующее лицо поворачивал по-своему. Когда я его спросил: «Ну хорошо, а есть пьеса, которую надо почитать, ваша пьеса?», он ответил: «Нет-нет, это все Пушкин – и больше ничего». Он не изменил в «Борисе Годунове» ни буквы.

РЕЖИССЕР, ПЕДАГОГ, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ РОССИЙСКОГО АКАДЕМИЧЕСКОГО МОЛОДЕЖНОГО ТЕАТРА

АЛЕКСЕЙ БОРОДИН:

ЧЕЛОВЕК РОЖДАЕТСЯ СРАЗУ

Д. З. Вы цитировали Януша Корчака, великого человека, великого писателя и великого друга детей. Мы знаем, что он погиб бок о бок со своими воспитанниками в газовой камере, хотя мог спастись. Он выбрал погибнуть. Он говорил, что нужно встать на цыпочки, чтобы дотянуться до ребенка.

А. Б. Да, это гениальная фраза, сказанная человеком, который знал, что говорил.

Вы – человек, который много общается с детьми и молодежью, много делает для юных и молодых зрителей. Какие уроки вы от них получаете?

Я от них получаю энергию, открытость. Это самое главное, мне кажется, в моей жизни. Во всяком случае, самое главное было, когда мои дети росли: и дочь, и сын. Теперь это внуки: старший уже большой мальчик, младшая совсем маленькая. Но все они мои очень близкие люди, близкие на самом деле. И вот дотянуться до них на самом деле надо.

Это относится и к моим студентам в ГИТИСе. Я вообще так шучу, но я говорю, что главное мое призвание, если оно у меня есть, – это родительство. Потому что я и к своим детям, и к студентам, а потом к молодым артистам и взрослым артистам, и уж тем более к зрительному залу, который наполняется детьми, – отношусь абсолютно на равных. И не просто на равных: я понимаю, что беру от них даже больше, чем могу дать.

Человек рождается сразу. Он только начинает ходить, говорить свои первые слова, а я уже понимаю, что я от него получаю какую-то очень важную информацию. Его открытие мира, его ежеминутный интерес не дает мне смотреть на мир тускло.

АКТЕР, ПЕВЕЦ, МУЗЫКАНТ

ИГОРЬ СКЛЯР:

НУЖНО ЗАГЛЯДЫВАТЬ ЛЕТ НА 500 НАЗАД

Д. З. Вы в 45 лет пережили инфаркт и три операции на сердце. О чем вы тогда думали, что чувствовали?

И. С. Не могу сказать, что после операций что-то такое меня осенило. Но я понял, что, например, смерть – это такая же часть бытия, как жизнь. И от этого еще никто не уберегся никогда. Другое дело, что о тебе вспомнят. Как сказал один умный человек, пока мы ругаем нашу жизнь, она проходит. А ее, этой жизни, ой как немного.

45 лет – это очень мало.

Нет, это нормальный мужской возраст, в котором происходит то, что называется кризисом среднего возраста. Мне кардиопсихологи – есть даже такая профессия – сказали, что мне повезло, потому что по статистике больше мужчин умирают от инфарктов в возрасте от 39 до 42 лет. А я вот проскочил этот возраст. В 45 уже не так страшно. И да, я даже не думаю, что это проблема.

Я люблю разглядывать историю человечества, лет с десяти я этим увлекаюсь. В этой истории очень много логичных закономерностей развития цивилизации. Не понимаю, например, государственных деятелей, которые начинают рассуждать о последних 70-100 годах. Это совсем ерунда. Чтобы разглядеть логику, нужно заглядывать лет на 500 назад.

То есть вы и к смерти относитесь как к естественной части исторического процесса?

Да, конечно. Как к ходу времени, движению цивилизации. И когда у меня спрашивают: «А когда бы вы хотели жить, в какое время?» – я говорю: «Вот в это». «Времена не выбирают, в них живут и умирают».

ПОЭТ

АЛЕКСАНДР КУШНЕР:

ПИШУ И НЕ ЖАЛУЮСЬ

Д. З. Мне хочется поговорить о вашей дружбе с Иосифом Бродским. Он всегда очень тепло к вам относился, и он сказал о вас замечательные слова в предисловии к вашему творческому вечеру. Он сказал о том, что поэзия скорее должна быть соразмерна сердцу, а не чему-то громадному. Сказал он и о том, что иногда кажется, будто в биографии должны быть какие-то взрывы и войны, но это неверно. У него была такая фраза: «Монотонность существования более тесно связана с творчеством, чем принято думать».

А. К. Да. Вы знаете, интересно, что он это сказал, как раз заимев биографию. Отъезд из СССР, а до этого суд, ссылка и все остальное. И он сказал это как бы вопреки себе и своему опыту, думая обо мне. Мне это очень дорого. Но не только обо мне: конечно, он держал в уме Евгения Баратынского, у которого нет никакой биографии, Федора Тютчева, Иннокентия Анненского и так далее.

Хотя вот что я скажу: это некоторая условность – поэты с биографией, поэты без биографии. Лермонтов почему поэт с биографией? Потому что его застрелили на дуэли. Пастернак почему поэт с биографией? Потому что его замучили после Нобелевской премии. Цветаева почему поэт с биографией? Потому что она так страшно кончила. Понимаете? Это, в общем, судьба.

Но при этом тот же Бродский в своих стихах никогда не опирался на эти события. Мы не найдем стихов Бродского о суде. Он писал о любви прежде всего.

Совершенно верно. «Я обнял эти плечи и взглянул на то, что оказалось за спиною». И подумайте, как это хорошо: «Был в лампочке повышенный накал, невыгодный для мебели истертой, и потому диван в углу сиял коричневою кожей, словно желтой». Я обожаю такую точность.

Он водил нас с женой по Лондону. 17 мая 1972 года он мне подарил оттиск своего стихотворения «Разговор с небожителем». Вот что он написал: «Дорогому Александру от симпатичного Иосифа в хорошем месте в нехорошее время». То есть место было хорошим.

Я не знаю, говорили вы с ним об этом или нет, но финал этих стихов, которые он вам подарил, напоминает мне одно из ваших ранних стихотворений, 1960-х годов.

Ой, спасибо за это. Это очень верное наблюдение.

Безусловно, его вдохновили эти ваши стихи. Потому что там заканчивается как раз…

Стариком.

Апрель. Страстная. Все идет к весне.

Но мир еще во льду и в белизне.

И взгляд младенца,

еще не начинавшего шагов,

не допускает таянья снегов.

Но и не деться

от той же мысли – задом наперед —

в больнице старику в начале года:

он видит снег и знает, что умрет

до таянья его, до ледохода.

У вас есть великолепные стихи, одни из самых моих любимых:

Кто тише старика,

Попавшего в больницу,

В окно издалека

Глядящего на птицу?

Кусты ему видны,

Прижатые к киоску,

Висят на нем штаны

Больничные в полоску.

Бухгалтером он был

Иль стекла мазал мелом,

Уж он и сам забыл,

Каким был занят делом.

Сражался в домино

Иль мастерил динамик?

Теперь ему одно

Окно, как в детстве пряник.

И дальний клен ему

Весь виден, до прожилок,

Быть может, потому,

Что дышит смерть в затылок.

Вдруг подведут черту

Под ним, как пишут смету,

И он уже – по ту,

А дерево – по эту!

Эти стихи вы написали, когда вы были совсем молодым человеком. Сколько вам было лет?

Лет 25, наверное.

И это стихи с полным осознанием конечности жизни. Как это могло родиться в таком молодом человеке?

Вы знаете, мне кажется, что поэзия всегда думает о самом главном: о смысле жизни, о смерти, об устройстве этого мира. Возьмите Баратынского – он смолоду писал об этом. Они тогда рано старели и взрослели. Но ему ведь сорока не было, когда он написал: «На что вы, дни! Юдольный мир явленья свои не изменит! Все ведомы, и только повторенья грядущее сулит». Знаете, на мой взгляд, это даже серьезнее, чем лермонтовское «И скучно, и грустно». Тут чувствуется, что человек изнутри это достал, что он это перенес.

И у Пушкина есть такие стихи. Думать, что Пушкин чрезвычайно гармоничен, неверно. Потому что он задумывался обо всем – и о том, как несправедливо жизнь устроена, а не только как она хороша:

Я сокрушил бы жизнь, уродливый кумир,

И улетел в страну свободы, наслаждений,

В страну, где смерти нет, где нет предрассуждений,

Где мысль одна плывет в небесной чистоте…

Но тщетно предаюсь обманчивой мечте;

Мой ум упорствует, надежду презирает…

Ничтожество меня за гробом ожидает…

Это в 24 года написано. А Вяземский, его друг, который в глубокой старости умер, в 86 лет, только под конец жизни написал очень похоже о том же: «От смерти только смерти жду».

В отличие от нас, они торопились. Они рано взрослели, рано становились сознательными, мудрыми.

Вы говорите «в отличие от нас». Но разве к вам это не применимо?

Да, это правда. Я всю жизнь писал много. И пишу. И не жалуюсь. А знаете, что Чехов сказал? Спасение в многописании.

Наверное, гимн того, как надо «жить и не жаловаться», – это ваши невероятно известные стихи. Даже люди, которые не знают, что это вы написали, знают эти строчки: «Времена не выбирают, в них живут и умирают».

Понимаете, никто бы их не знал, если бы не песня Сергея и Татьяны Никитиных. Спасибо им. Они написали очень хорошую музыку, хотя я считаю, что эти стихи в музыкальном сопровождении не нуждаются. В них заложена мелодия, в самих стихах. Но в данном случае я благодарен, потому что действительно эти слова стали известны.

А способность принимать любые времена – это талант?

Это неизбежность. Мы могли родиться при Иване Грозном, могли родиться при Ироде, при Цезаре – когда угодно. Я считаю, что мое поколение, не говоря уже о вашем, счастливчики, потому что мы родились все-таки после огромных, страшных войн, если не считать Афганистана. И репрессий этих кошмарных не было. Поэтому всякий раз, когда мне хочется пожаловаться, я себя одергиваю и говорю себе: «Как тебе не стыдно! Что бы сказал Мандельштам? А он сказал бы: «Не жаловаться, цыц!» И правильно.

АКТЕР, РЕЖИССЕР

ПЬЕР РИШАР:

ПОД ЭТИ ПЕСНИ Я ВСПОМИНАЮ МАМУ

Д. З. Какая музыка вызывает в вас воспоминания из детства?

П. Р. Может быть, Шарль Трене – французский певец, который пел «Волна… Ты видишь, как о берег бьется она…». Он в свое время был страшно популярен. Моя мама очень его любила, и мы часто слушали его песни. Действительно, когда я теперь слушаю Шарля Трене – правда, это редко бывает, – я тотчас же вспоминаю маму.

Но есть и другие мелодии, которые заставляют меня вспоминать важные моменты. Я замечаю, что, когда слышу музыку, какой-то шлягер, какую-то песню из своих фильмов, у меня моментально возникает та или иная ассоциация.

Помню, как на съемках «Невезучих»[93] в Мексике мы слушали песню (напевает). И до сих пор, когда я ее слышу, тут же вижу, как мы с Жераром Депардье едем в машине по дороге, – там, где проходили съемки. Песен, слушая которые я вспоминаю тот или иной мой фильм, полным-полно. Боб Саймон – один фильм, Серж Генсбур – другой.

РОК-МУЗЫКАНТ, ЛИДЕР ГРУППЫ «МАШИНА ВРЕМЕНИ»

АНДРЕЙ МАКАРЕВИЧ:

БЕССМЕРТНАЯ ДУША ВНУТРИ КОНЕЧНОГО ТЕЛА

Д. З. Недавно я услышала по радио вашу песню, она называется «Однажды». Очень хорошая песня. С одной стороны, это такая настоящая песня «Машины времени». С другой стороны, она очень современная. В ней есть такие слова: «И в мире нет смерти, и времени нет». Это созвучно тому, как вы сейчас мыслите?

А. М. Наверное, весь трагизм человеческого бытия заключается в том, что бессмертная душа находится внутри вполне себе конечного тела. И когда человек вспоминает себя, он внутри себя тот же пятилетний мальчик, хотя на самом деле он уже 70-летний старый дядька со всеми болячками.

Я думаю, что не тело прощается с душой, когда человек уходит. Это душа прощается с телом. И душа говорит: «Куда ты, я же только к тебе привыкла! Мы же с тобой только что-то научились делать, а уже все сломалось. А мне теперь надо новое искать, и опять начинать с нуля, и всему его обучать. Как же мне это надоело!»

Хорошо вы сказали сейчас. Очень поэтично и очень грустно.

Но так обстоят дела.

А как с этим справляться?

Никак. Принимать как данность.

У вас в книгах вообще встречается много размышлений о времени.

Потому что это, пожалуй, одна из самых непостижимых вещей. Возможно, когда мы научимся его делать обратимым, многое изменится. Но пока, как я понимаю, до этого очень далеко.

Вы полагаете, такое возможно?

Ну книжку же можно перелистать вперед, а можно обратно. Можно даже кинопленку прокрутить назад.

Вы считаете, со временем можно так поступать?

Теоретически – да, так физики говорят. А раз можно в теории, наверное, это когда-нибудь будет возможно и на практике.

А как это будет выглядеть на практике, вы не задумывались? Понятно же, что это не будет машина времени.

Нет, так далеко моя фантазия не простиралась. Я стараюсь больше думать о вещах сбыточных, это более продуктивно.

АКТЕР

СЕРГЕЙ МАКОВЕЦКИЙ:

РАЗДВИНУТЬ ВРЕМЯ

Д. З. У вашего любимого Джерома Сэлинджера в романе «Над пропастью во ржи» есть очень интересный момент про способность человека вроде бы сочувствовать всему миру и при этом не замечать боли близкого. Там есть сцена, когда в кино сидит женщина и обливается слезами, а с ней маленький сынок, который хочет выйти в уборную, и она его не выпускает. То есть его переживания и страдания ничего для нее не значат. У Чехова мы это в каждой пьесе видим. В том же «Дяде Ване» Астров мечтает спасать леса, а при этом рядом с ним есть один живой человек – Соня, – которого он мог бы сделать гораздо счастливее, спасти, если бы просто полюбил ее.

С. М. Но он ее не любит. Он полюбил Елену Андреевну и боится в этом признаться. Но вы абсолютно правы. Мы готовы спасать весь мир, но не замечаем слез рядом стоящих. Но это не сочувствие ко всему миру, это лицемерие. Это же очень просто – спасать как будто бы все человечество. От тебя не требуется никаких усилий.

Вообще эта тема есть и в рассказе «Черный монах», в спектакле[94] по которому вы играете главного героя – Коврина. Он ведь попадает в семью, которая тоже увлечена разведением прекрасных садов, почти как Астров.

Но там не они его не замечают! Это господин Коврин пришел в эту семью разрушителем. Это он в своем вихре эмоций, своем ощущении гениальности разрушил их жизнь.

Есть, конечно, то, о чем ты споришь с Антоном Палычем. Он в этом рассказе говорит: «Да, ты гений, но умираешь оттого, что жалкое человеческое тело утратило равновесие и не может быть оболочкой для гения». Ты с ним споришь, но в результате спектакля понимаешь, что он прав. Мы имеем грань. И душа имеет грань, и талант имеет грань.

Время – вещь неумолимая. А мы постоянно хотим его расширить. Кому-то удается. Единицам. Я смотрю на удивительную актрису нашего театра Галину Коновалову – ей удалось это время раздвинуть. Владимиру Зельдину удалось время раздвинуть: выходить на сцену в более чем зрелом возрасте и играть три часа Дон Кихота. Михаил Александрович Ульянов до последнего дня всегда был готов выйти на сцену. Это поколение, которое фантастически раздвигало время и пространство, сохраняя себя. А молодежь сегодня почему-то в кокон засовывается.

Когда я думаю, чего бы мне по-настоящему хотелось, то я понимаю, что хотел бы получить вот эту удивительную способность управлять временем, раздвигать его рамки.

НЕЙРОБИОЛОГ, АВТОР КНИГИ «МЫ – ЭТО НАШ МОЗГ»

ДИК СВААБ:

МЕЖДУ ПЕРВОЙ И ПОСЛЕДНЕЙ УЛЫБКОЙ

Д. З. В своей книге вы очень интересно пишете о болезни Альцгеймера. Она напоминает возвращение в состояние новорожденного младенца. Так, способность, которую больные Альцгеймером теряют самой последней, – это улыбка.

Д. С. Да, улыбка – это первое, что появляется у ребенка и последнее, что исчезает у человека, теряющего в ходе болезни идентификацию. На самом деле вся наша жизнь расположена на отрезке между первой и последней улыбкой.

Это очень красиво. Но что значит улыбка?

Улыбка – это связь с людьми, которых мы любим, проявление нашей теплоты.

ПОЭТ, РОК-МУЗЫКАНТ, ЛИДЕР ГРУППЫ «АКВАРИУМ»

БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ:

ЧТОБЫ ЕЩЕ РАЗ СТАЛО ХОРОШО

Д. З. Вы Пушкина любите?

Б. Г. Ну, у Пушкина, с моей точки зрения, самый совершенный русский язык, который я только встречал.

У Пушкина есть слово, которое он очень любит, – «пора».

Да, встречается.

И он его очень точно всегда использует. Например, «пришла пора, она влюбилась». У него «пора» – словно символ судьбы, фатума.

Нет, не судьба, не фатум. Это путь.

В чем же разница между путем и судьбой? В чем вы видите противоречие?

Судьба – какой-то более надуманный термин.

Вам просто не нравится это слово?

Может быть. Я не думал об этом. На самом деле «судьба» – интересное слово, кстати. Подумать надо.

При этом вы говорите, что времени как бы нет. А «пора» – это такое понятие, связанное со временем.

Почему? Для людей время есть. Есть смена сезонов. Когда приходит пора, яблоко созревает. Потом приходит пора, и оно падает с ветки. Потом приходит пора – и его съедают.

А как человеку прийти к какой-то гармонии со временем?

Во времени нет гармонии. Гармония начинается там, где кончается время.

А дисгармония возникает, когда человеку хочется, чтобы что-то либо продлилось дольше или наступило быстрее?

Дисгармония возникает по совсем другим причинам. Человеку один раз стало хорошо. И он кричит: «Дайте мне еще, еще раз этого! Я хочу, чтобы мне еще раз стало хорошо!» Ему говорят: «Дорогой, ты нервы свои посадишь. У тебя нервная система сейчас истощится, и тебя положат в клинику». А он отвечает: «Нет, подать мне сюда еще! Я хочу еще раз, чтобы было хорошо».

И у него возникают проблемы. И у окружающих тоже возникают проблемы. Как только мы начинаем кричать «а подать мне то, от чего мне стало хорошо»: подать мне мужа, подать мне жену, подать мне богатство, – возникают проблемы. Когда человек не принимает то, что ему Бог дает, а говорит: «А теперь я хочу этим владеть», ему Бог отвечает: «Дорогой, ты уверен, что ты хочешь этим владеть? Зачем тебе головная боль? Чтобы владеть, нужно стать собственностью того, чем владеешь».

АНИМАТОР, РЕЖИССЕР, СООСНОВАТЕЛЬ СТУДИИ PIXAR

ДЖОН АЛАН ЛАССЕТЕР:

ТО, ЧТО ТЫ ПРИДУМАЛ, – ЭТО НАВСЕГДА

Д. А. Л. Я вспомнил такой момент. Когда я работал над созданием фильма «История игрушек», нашего первого полнометражного мультфильма, как-то вечером Стив Джобс[95] зашел в студию. Он любил пофилософствовать. В такие моменты он словно смотрел куда-то вглубь себя. И вот как-то он задумался и сказал: «Мы в нашей компании занимаемся производством компьютеров. Какой срок им отпущен? Обычно три года, может быть, пять лет до полного устаревания. И все». Затем он добавил: «А ты, Джон, если правда сможешь сделать хороший анимационный фильм, представь: то, что ты нарисовал и придумал, – это навсегда». И я понял, что он прав.

Ведь если вспомнить замечательные мультипликационные фильмы, которые создал Уолт Дисней, никто даже не задумывается, в каком году они впервые вышли на экраны. Только представьте себе, что мировая премьера мультипликационного фильма «Белоснежка и семь гномов» состоялась 21 декабря 1937 года. Тогда все считали, что Дисней сумасшедший, поскольку никто не верил, что можно создать полнометражный мультипликационный фильм. Но «Белоснежку» смотрят по сей день.

Д. З. Это удивительно!

Постарайтесь вспомнить какой-нибудь другой фильм, выпущенный в 1937 году, который пользовался бы такой же популярностью, как «Белоснежка и семь гномов». Его попросту не существует. К примеру, «История игрушек» впервые вышла на экраны в 1995-м. Уже прошло много лет. Компьютеры изменились кардинально. Но этот мультфильм по-прежнему смотрят с удовольствием.

Когда мы работали над созданием этого фильма, я знал, что акцент надо делать не на использовании новейших компьютерных технологий, хотя это было соблазнительно, а на персонаже, на истории. Поскольку с технологической точки зрения любой фильм в наше время быстро устаревает.

Вопрос вам как визионеру, человеку, способному заглянуть в будущее. За какими историями завтрашний день?

Я считаю, главное условие для того, чтобы создавать новое и двигаться вперед – это способность видеть и давать развиваться талантам других людей. Как на протяжении многих лет работает компания Pixar? У нас самые невероятные, необычные мультипликационные фильмы и сценарии. Вот, например, Пит Доктер, создавший фильмы «Корпорация монстров» и «Вверх», которые взяли премию «Оскар» и другие награды. У него феноменально работает фантазия. Он способен задать вопрос, который никому в голову не придет. Так родилась «Корпорация монстров». Он просто дал волю всем традиционным детским страшилкам. Он всегда стремится отыскать нечто новое, о чем все знают, но никогда об этом не задумываются.

Например, каждый ребенок, когда ложится ночью спать, думает, что под кроватью, или в углу, или в шкафу живут монстры. Все об этом знают. И вот Пит сказал: «А что было бы, если бы это действительно было так?» И он рассказал о том, каким был бы мир в этом случае.

А как он нашел тему для своего нового анимационного фильма?[96] Он размышлял о работе, которая происходит в голове у каждого. И представил, как могут визуально выглядеть эти чувства и эмоции, которые побуждают нас совершать какие-то поступки. Почему мы порой настолько сильно погружаемся в свои мысли, что не замечаем того, что происходит вокруг? Почему мы иногда глухи к тому, что говорят нам близкие? Он решил найти ответ на все эти вопросы в мультфильме, над которым сейчас работает. Его действие будет происходить в голове маленькой девочки. И главными героями фильма будут ее эмоции: злость, страх, радость, отвращение, грусть.

Это изумительная идея. Получается, что будущее не за экспансией, не за расширением в новые сферы, а, наоборот, за углублением, за изучением внутреннего мира человека, а не внешнего. Таким образом, мы отправляемся в путешествие – «в бесконечность и дальше»[97].

ФИЛОСОФ, ВРАЧ, ПИСАТЕЛЬ

ДИПАК ЧОПРА:

ВЫ ПРОСТО НАБЛЮДАТЕЛЬ

Д. З. Ваш любимый фильм – «Матрица»[98] – очень непростой и многослойный, каждый может найти в нем свой смысл. В этом фильме персонаж по имени Морфеус говорит главному герою, Нео: «Все начинается с вопроса». Пробуждение начинается с момента, когда человек первый раз ставит саму матрицу под вопрос. Иногда люди просто живут в некой системе, в матрице, и не задают вопросов о том, что на самом деле происходит, не думают о смысле жизни, о своем предназначении, о том, чего они могут достичь. Но у некоторых на определенном этапе развития такие вопросы все же появляются. Когда вы начали задавать себе такие вопросы?

Д. Ч. Прямо сейчас, когда вы спросили, я понял, что мне было тогда всего шесть лет. Я жил у бабушки и дедушки в Мумбаи, в Индии. Мой отец уехал в Англию и учился там на кардиолога. Однажды мы получили от него телеграмму о том, что он сдал все экзамены по медицине. И дед на радостях повел меня в кино. Я даже помню, что это был фильм «Али-Баба и 40 разбойников». Потом мы пошли на карнавал. Той же ночью дедушка умер. Утром я проснулся от плача родственников, которые пришли на церемонию кремации. Они кремировали его тело и принесли домой пепел в маленькой урне.

Я спросил: «Где же теперь дедушка? Ведь вчера мы ходили в кино и на карнавал, а сейчас его нет. Куда он исчез?» И я начал думать об этом. Может быть, поэтому я пошел в медицинский институт. Я хотел понять разницу между живым человеком и человеком, который только что умер. Чего не хватает? Ведь тело состоит из тех же химических элементов, из тех же органов. Что же из него уходит вместе с жизнью? Я очень рано начал искать ответы на эти вопросы.

Кроме того, я хотел понять разницу между тем, что мы видим, и тем, что есть на самом деле. Ведь реальность, которую мы видим, – это всего лишь проекция реальности, которую создает для нас наша нервная систем. Если бы у вас была нервная система дельфина, вы бы воспринимали реальность как дельфин.

Когда смотришь фильмы вроде «Матрицы» или «Начала» (я знаю, это еще один важный для вас фильм), очень легко усомниться в реальности того, что нас окружает. Что же на самом деле реально?

Фундаментальная реальность – это поле возможностей и потенциалов, поле творчества, поле сознания, поле намерений. Все аспекты фундаментальной реальности тесно взаимосвязаны между собой. И она нематериальна. Например, когда вы смотрите на свое тело, оно материально. Но тело состоит из молекул, которые в свою очередь состоят из атомов, а те из мельчайших частиц, которые движутся внутри и вне бесконечной пустоты.

Так что на самом деле ваше тело подобно галактике. Если заглянуть внутрь, можно увидеть огромную пустоту с разрозненными частицами. И эта часть вас сообщается с остальной Вселенной, с галактиками, со вселенской матрицей. Это как бы программное обеспечение мозга, который создает проекции. То, что мы называем физической реальностью, – на самом деле лишь часть бесконечности.

Это как в «Матрице», когда мальчик гнет ложки взглядом и говорит Нео: «Ложки нет». А когда Нео спрашивает мальчика, как он это делает, мальчик отвечает: «Дело не в ложке, дело в тебе самом». Как только ты понимаешь, что на самом деле ложки нет, что это проекция твоего сознания, ты можешь ее согнуть.

Весь мир – проекция сознания. Смотрите, вот ключ к тому, чтобы отличать реальность от нереальности: если это изменяется, это нереальность. Например, вы сейчас не такая, какой вы были в подростковом возрасте.

То есть все, что меняется, нереально?

Это проекция.

А что же тогда не меняется?

Сознание, которое создает эту проекцию. Я смотрю фильм. В фильме меняются сцены. Фильм снят на пленку, на которой лишь точки и пятна. Пленка проходит перед лучом света, который идет из проектора. Вот этот свет не меняется, но меняются кадры, история меняется. То есть вы – это не та роль, которую вы играете. Вы просто наблюдатель, носитель сознания, который может играть бесконечное число ролей.

Внутри каждого из нас – неважно, ребенок это, подросток, старик, – есть этот наблюдатель или свидетель. Если вы действительно вступите с ним в контакт, то заметите, что он находится вне времени и пространства. То, что находится в рамках времени и пространства, изменчиво. А то, что вне его – вечно. И это вы.

И как нам обнаружить в себе этого свидетеля?

Нужно научиться наблюдать безоценочно, без навешивания ярлыков, без вынесения суждений, без анализа. Когда ты наблюдаешь, не оценивая, ты сам присутствуешь и существуешь на все 100 %. А самое важное время в жизни – это то, в котором ты сам на 100 % настоящий.

В это время самый важный человек в твоей жизни – тот, кто в данный момент находится перед тобой. Самое важное дело – то, чем ты в данный момент занимаешься. Необходима именно такая осознанность и способность жить здесь и сейчас, не думая о будущем и не отягощая себя воспоминаниями о прошлом.

Между мыслями человека есть промежутки. Эти промежутки – как раз те моменты, когда будущее становится прошлым. Это окно. Водоворот, затягивающий в матрицу. Потому что иначе все становится сном. Если вы постоянно живете в прошлом или будущем, вы живете во сне. Но когда вы находитесь в этом окне, в этой осознанности настоящего момента, то вы открываете себе путь из матрицы в вечное сознание.

РЕЖИССЕР, ДРАМАТУРГ

ИВАН ВЫРЫПАЕВ:

ОСТАНОВКА ВРЕМЕНИ

Д. З. В сказке «Алиса в Стране чудес» есть замечательная фраза про время, которое обиделось. И вот у героев всегда пять часов и всегда пора пить чай. Или вспомним «День сурка»: это ведь тоже о человеке, на которого обиделось время. У вас в жизни бывало такое ощущение, что время на вас обиделось и теперь происходит какое-то бесконечное чаепитие?

И. В. С годами меняются отношения со временем. В начале, в детстве, ты вообще его не замечаешь, не понимаешь, что оно есть, потому что кажется, что его много. Потом наступает период, когда ты начинаешь со временем бороться. Тебе кажется, что ты должен состояться во времени. Что-то сделать. Поиски карьеры, чего-то еще.

Сейчас, наверное, у меня совсем другое отношение ко времени. Я думаю, что по-настоящему никакого времени не существует. Оно возникает в нашем восприятии. И где находится фокус твоего внимания, там и есть точка, от которой ты уже можешь смотреть на все остальные предметы. В частности, на время. Потому что ну что это – время? Просто какие-то складывающиеся часы и минуты.

Да, Дипак Чопра как раз говорил мне в интервью: то, что сейчас с тобой происходит, и есть твоя жизнь. Это и есть самое главное. Вам удается таким образом смотреть на вещи?

Нет. Мне не удается. Чтобы все время находиться в настоящем, в человеке должна произойти очень сильная трансформация. Чтобы правильно находиться в точке настоящего, само тело должно быть очень расслаблено.

Происходит очень глубокое внутреннее отпускание всего. И это отпускание одним желанием не достигается. Это дар божий, его нужно ждать.

Я думаю, это происходит постепенно. У всех бывают минуты, когда мы переживаем эту «остановку времени». Мы пребываем в настоящем моменте. Но постоянное пребывание в этом моменте связано с тотальным ежесекундным отпусканием. А это сделать, повторяю, во-первых, трудно. А во-вторых, невозможно.

ПИАНИСТ, ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

ДЕНИС МАЦУЕВ:

ТЕМПОРИТМ ИЗМЕНИЛСЯ

Д. З. В фильме Федерико Феллини «Репетиция оркестра»[99] меня всегда удивляло, что люди в оркестре способны настроиться друг против друга, как в каком угодно другом сообществе: гобои ненавидят альтов или скрипки не хотят слушать трубы. Хотя, казалось бы, оркестр – это единый организм, который играет одну музыку. А как, на ваш взгляд, научиться за собственным инструментом и за собственным пюпитром слышать общую музыку?

Д. М. На самом деле этот фильм подтверждает, что без чувства локтя, без честности, без девиза «не обижай» невозможно существовать не только в коллективе, а вообще в стране и даже на Земле. Феллини предвидел в этой картине, что мир станет более жестоким. Темпоритм мира изменился, стало больше негативных эмоций, все погрязли в каких-то историях, которые не связаны друг с другом.

Вчера я смотрел интервью Андрея Кончаловского, и он сказал, что у людей, которые пишут не на компьютере, а ручкой, включается другое полушарие мозга. Теперь ведь даже «я тебя люблю» скорее в смс напишут, нежели в глаза скажут, понимаете? Я до сих пор, кстати, пишу письма на бумаге.

Правда?

Да, я обожаю написать письмо, положить его в конверт, потом в ящик закинуть и ждать, пока оно дойдет. А не отправлять его за одну секунду, чтобы оно у адресата в телефоне всплыло, и тебе мгновенно ответили что-то вроде «да, я тоже, окей».

А еще я хочу поехать в свой родной город Иркутск на поезде, трое с половиной суток – чтобы долго ехать. Я уж не говорю о карете или о санях – тоже было бы здорово, хотя сани вряд ли выдержали бы, конечно. Дарья, поехали в Иркутск на санях? Я вас приглашаю, поедемте!

ЖУРНАЛИСТ, ТЕЛЕВЕДУЩИЙ

ВЛАДИМИР ПОЗНЕР:

Я ВЕРЮ В ЗОЛОТОЙ ВЕК

Д. З. В фильме «Корабль дураков»[100] есть замечательный диалог. Графиня, которую играет Симона Синьоре, говорит судовому доктору Шуману (его играет Оскар Вернер): «Наверное, сложно, будучи доктором на корабле, где 300 человек живут на палубе под открытым небом, жить в соответствии со своей совестью». Этот доктор – человек умный, рефлексирующий, действительно старающийся жить в соответствии с тем, что ему говорит совесть. Но рядом с ним на корабле везут заключенных мексиканцев, которые находятся в ужасных условиях. И герцогиня ему просто открывает глаза. Это вообще очень серьезный звонок для каждого: мы все хотим жить по совести, по справедливости, но на самом деле нас мало что волнует за пределами наших собственных представлений о мире.

В. П. Мы стараемся жить так, чтобы нам было удобно.

Да. Вообще, если все время думать о всемирной справедливости, наверное, жить будет очень сложно…

Ну, справедливости вообще нет. Человечество придумало справедливость. Но все-таки оно ее придумало, а не животные, а еще придумало правду и неправду, добро и зло. А коль скоро мы это придумали, значит, эти странные вещи когда-то существовали.

Я абсолютно убежден, что мы не способны придумать ничего, чего нет на самом деле. Ну, вот, например, образы святых, у них нимбы. А мы нимбов никогда не видели и, казалось бы, не можем нарисовать то, чего не видели. Даже страшенный дракон, которого нет на свете, состоит из кусочков виденного: ноздрей, пламени, зубов.

Поэтому я склонен думать, что кто-то когда-то где-то видел нимбы. Что некое свечение вокруг некоторых голов в каком-то времени и пространстве есть. И значит, если мы придумали эти вещи – добро, зло, справедливость, – они тоже существуют. Или существовали. Может быть, давно, на заре человечества. А теперь мы к этим забытым явлениям снова стремимся.

То есть вам кажется, когда-то в мире царила всеобщая справедливость?

Да, мне так кажется. Я понимаю, что это звучит страшно наивно, и невероятно идеалистически, но я считаю, что существовал золотой век, когда люди жили иначе. Я в это верю. Вряд ли он повторится – это другое дело.

ХУДОЖНИК

ЭРИК БУЛАТОВ:

ОБЕЩАЮ НЕ ОТВОРАЧИВАТЬСЯ

Д. З. Вы рассказывали, что ваше детство до какого-то момента было счастливым. А затем была война, ваш папа ушел на войну добровольцем и погиб. Вы даже сказали, что то, что вы стали художником, было его «завещанием».

Он приходил в отпуск за несколько месяцев до того, как погибнуть. Вы помните этот момент?

Конечно, это я помню очень хорошо. Еще бы! Это был уже конец войны. Мне было почти 11 лет. Когда он уходил, мне еще и восьми не было, а тут я был все-таки вполне сознательным человеком. И, конечно, я отцу многим обязан: он очень верил в меня. Настолько, что мама тоже не сомневалась, что я буду художником, и у меня не было никогда вопроса, кем быть.

Спасибо большое вашему папе, Владимиру Борисовичу, за то, что он в вас верил! Наверное, вы бы все равно стали художником. Но вот то, что он поверил в вас, когда вы были еще совсем маленьким…

Да, это было удивительно.

Вы в своем искусстве затрагиваете самые сложные проблемы, которые мешают человеку жить, быть счастливым и свободным, но вы никогда напрямую не касались темы войны. Почему?

Когда я был мальчишкой, я только тем и занимался, что все время рисовал партизан. Я собирался сделать такую картину: едут немцы по дороге, а тут партизаны в лесу. И вот они начинают стрелять, начинается сражение. И я, насмотревшись на то, как настоящие художники рисуют отдельно некоторые фигуры на картине, тоже принялся сочинять эти отдельные фигуры – каких-то партизан, немцев. Но как их соединить, я совершенно не представлял себе.

Это было еще до художественной школы, когда я совершенно еще ничего не понимал и не умел. Так что эта военная тема в свое время у меня была. Но, к сожалению, неудачная.

Потом у вас не возникало потребности вернуться к этой теме и как-то отрефлексировать ее уже во взрослом возрасте?

Я всегда занимался только тем, чем я жил сегодня и что меня окружало. И сейчас я продолжаю в том же духе. Все-таки я к прошлому и сейчас не возвращаюсь. К советскому прошлому тоже.

Можно сказать, что ваше кредо и ваш девиз – это слова вашего друга, замечательного поэта Всеволода Некрасова, которые вы использовали в своей очень известной картине «Живу – вижу»?

Ну да, конечно. Живу в том времени, в котором живу, но обещаю не отворачиваться, не сочинять.

В советское время именно государственная идеология стала вашей отправной точкой для разговора о свободе. Мне, кстати, ваши работы интересны прежде всего тем, что они не про какую-то борьбу с советским режимом. Они вообще про борьбу с любыми явлениями, которые мешают нам быть свободными. А живя в сегодняшнем времени, что вы видите?

С возрастом и со временем постепенно перевес оказывается на стороне экзистенциальных проблем. Таких, как черное и белое, добро и зло, день и ночь. Тайна нашей жизни. Но мне не хочется на эту тему говорить, потому что сразу получается очень претенциозно.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ПЕТРОВ:

ЧЕЛОВЕК, СТОЯЩИЙ НА КРАЮ

Д. З. Алексей Сидоров рассказывал, что сцена с рукопожатием в финале «Т-34»[101] была твоей идеей.

А. П. Да.

Почему тебе было важно, чтобы два непримиримых врага сделали этот жест?

Потому что они люди, которые были загнаны в такие обстоятельства. Они в этом не сильно виноваты. Они оба классные танковые командиры, и если бы не было войны, они могли бы дружить. Это не потому, что я думал так глобально. Ты просто оказываешься в шкуре этого человека и думаешь: «Ну хорошо, он вылезает, он остался последним, у него есть ружье, которое должно выстрелить» В любом случае он должен убивать врага. Но при этом враг тянет ему руку.

Там есть еще немаловажный момент: враг тянет руку, и русский солдат думает, что это значит «Спаси меня». И он дает ему эту руку: «Я могу смилостивиться, помочь, вытащить». А потом именно немец пожимает ему руку, говоря: «Спасибо за все, я проиграл, ты победил», – и отпускает ее, и падает. Это его инициатива.

Мне кажется, в этом что-то есть. И, конечно, этот финал переворачивает очень многое, возникает серьезная глубина происходящего: что такое война, что такое люди на войне, какие это люди.

Сыграть человека военного времени для любого артиста очень сложно. И потому, что было много великих фильмов на эту тему, и потому, что это просто неизбывная наша боль. Чтобы к этому прикасаться, нужно как-то очень очистить себя, подходить совсем наивно, искренне. Ты рассказывал, что ходил по комнате часами, настраивал себя.

Да. Днем приезжаешь: маленькая комнатка, нет ничего, иногда куришь в окно, а иногда нет. Выключаешь телефон, вешаешь куда-то там куртку, запираешь дверь. И просто ходишь.

Потом садишься в какой-то момент, смотришь. Я развесил там снимки военного времени: лица людей, документальные фотографии. Везде они у меня были перед глазами. Ты просто подходишь, спокойно долго на них смотришь, заглядываешь в глаза людей. Начинаешь думать, как они жили, как они любили, какие у них были ценности. Ведь там, как мне кажется, все чуть проще было, понятнее. Если уж любит человек, то любит до конца, потому что этот конец может быть сию секунду. И если уж хочет что-то сказать искренне, не идет кружными путями и не боится этого, а говорит, потому что другой возможности, скорее всего, не будет. Это, конечно, меня поразило, и от этого я отталкивался.

Все фильмы, которые ты назвал важными для себя, как раз про такие ситуации. Это «Ромео + Джульетта», это великая драматургия и великолепно сыгранная ДиКаприо тема человека, который действительно любит здесь и сейчас на сто процентов. Это и «Титаник», который ты считаешь лучшим фильмом о любви.

Ну да, это вроде как попса, но это тончайшая режиссура! Это нам сейчас так кажется: ну, «Титаник», окей, понятно. Естественно, «Титаник» все смотрели, сцену помнят: «Джек, вернись, Джек, Джек!» А ведь ребята это в павильоне играли, им было тепло. А там полное ощущение, что они действительно в океане. Сумасшедшая актерская работа.

Вот такие экзистенциальные моменты – когда ты прощаешься с жизнью, с человеком, которого любишь, – это тебе близко?

Мне это интересно, потому что в этот момент человек – тот, кто он есть на самом деле. В этот момент вскрывается, всковыривается природа человеческая. И все уходит, и уже нет никаких иллюзий, ничего нет. Ты четко понимаешь, что есть белое, а есть черное – никаких полутонов. Ты понимаешь, что правда, что неправда, как тебе поступать. Мне это интересно. И конечно же, это интересно зрителю. Интересно об этом думать, анализировать, вскрывать эти моменты. Меня это цепляет. И как человека цепляет, и как артиста.

Я смотрела «Титаник», когда была очень юной, и меня две вещи сильно задели. Первый момент – это когда они начинают друг друга сталкивать со шлюпок. Любой человек задает себе вопрос: хорошо, сейчас я кажусь себе таким правильным, но если встанет вопрос жизни и смерти…

Как ты себя будешь вести?

Да. Ты спрашивал себя?

Конечно. И спрашиваю, часто спрашиваю.

И как?

Не знаю. Реакция человека непредсказуема. В этом отчасти и смысл профессии, и ее интерес – придумать или проанализировать, как человек, стоящий на краю, может себя вести. В этом все мировое кино, вся мировая драматургия и любая классика. Там в любом случае есть человек, который стоит на краю. И это интересно и читать, и смотреть, и, если говорить про музыку, слушать. И никто никогда не скажет, какой ответ.

Очень сложно честно сказать: «Нет, я, пожалуй, пойду ко дну, а другие пусть уезжают на лодке».

Вообще невозможно. До этого внутренне надо дойти, хотя бы даже мысленно. Не знаю, какую силищу надо иметь, чтобы понимать, что ты проживаешь последние моменты в своей жизни, и вести себя достойно. А люди на войне понимали это все.

И второй запомнившийся мне момент в «Титанике» – это буквально маленький кадр, эпизод. Когда идет нарезка разных ситуаций, как люди встречаются со стихией, там есть пожилая пара, которая лежит, обнявшись, в кровати.

Да, да, да, я помню, конечно, этот эпизод.

Спокойно, без паники, просто лежат и ждут…

Когда все затопит.

Меня это настолько тогда поразило! Я подумала: вот оно, то состояние, когда ты полностью готов к смерти. А ты представляешь себе, что должно успеть произойти в твоей жизни, в каком ты должен быть состоянии, чтобы так же, без суеты, без паники, встретить океан, который затапливает твою каюту?

Ну, наверное, это состояние такого – скажу очень простое слово – спокойствия. Мы часто лишены этого состояния по разным причинам. И вот к этому спокойствию необходимо приходить. Когда ты к нему пришел, нет каких-то других чувств, кроме него. Ни на кого ты не зол, никого не ненавидишь. Может быть, у тебя даже нет какого-то невероятного чувства любви, а есть спокойствие.

Это редко же бывает, но все же бывает. И ты понимаешь, что в этот момент ты счастливый. Ты иногда еще думаешь, что был счастливым, когда получал какую-то награду и как будто парил на крыльях. А потом вспоминаешь момент, когда ты просто сидел на скамейке в парке и смотрел перед собой, и понимаешь – да, вот тогда ты был прямо абсолютно спокоен и счастлив.

Это то же, что бывает в театре. Есть момент – не в каждом спектакле это бывает, – когда вдруг понимаешь, что произошло полное слияние со зрительным залом, и вы начинаете общаться на другом каком-то языке. Абсолютнейшая тишина, и ты можешь не торопиться. Очень хочется понять, как позволить себе никогда не торопиться – ни на сцене, ни в жизни. Каким нужно для этого обладать спокойствием, а значит, силой. Я про это думаю каждый день.

ПЕВЕЦ, ИСПОЛНИТЕЛЬ РОМАНСОВ, ПЕДАГОГ

ОЛЕГ ПОГУДИН:

ПОКОЛЕНИЕ СЧАСТЛИВЫХ ДЕТЕЙ

Д. З. Вы судите Всероссийский конкурс юных талантов «Синяя птица», а в детстве вы и сами были «юным талантом».

О. П. Да, «юным талантом». Что-то фатальное есть в этом: «Вы были юным талантом».

Вы и остались талантом во взрослом возрасте. Но вы начали заниматься музыкой в семь лет. А в девять стали уже солистом Детского хора ленинградского радио и телевидения, ездили с гастролями за рубеж, в советское-то время. То есть у вас было такое, можно сказать, звездное детство.

Условно. Все-таки мое детство – это 1970-е – начало 1980-х годов. Там не до звездности было. Но было очень много поводов для спокойного смирения. Знаете, спокойного и радостного. Это все-таки был Ленинград, не Москва, то есть не столица.

Мы часто были на телевидении, на радио, на ведущих площадках в Петербурге. Но все-таки это была не столица. И была школа, обычная общеобразовательная средняя школа, которую в то время мы еще обязаны были заканчивать, и заканчивать прилично. То есть еще была установка, обязанность прилично учиться, хорошо закончить и поступить в вуз.

Я закончил петь в детском хоре где-то в 14 лет. Два года я реально учился в своей школе, как обычный советский школьник. С очень хорошим классом. Когда показывают «Приключения Электроника», это про мое детство. Естественно, в детском хоре я пел «Крылатые качели» много-много раз, но не только поэтому.

Да, такая была школа. Да, мы так дружили. Да, нас так учили. Школа была по-настоящему счастливой. Я обожал песню «Прекрасное далеко» в детстве. Я ее могу сейчас спеть. Она у меня связана с моим поколением, которое в 1985 году закончило школу. С поколением этих счастливых детей из «Электроника», которое потом вступило в очень тяжелую полосу жизни.

Это и мои сверстники, которые вынуждены были совсем мальчишками воевать и гибнуть в Афганистане. Это рухнувшая страна в 1990-х. Я ушел из школы – началась перестройка. Я закончил институт – прекратилось существование Советского Союза. Это поколение я вспоминаю, когда поют «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко».

Я очень хорошо знаю, что это «далеко» оказалось не совсем прекрасным, а иногда ужасным. И оно было жестоким. Изменило ли это мое отношение к песне? Нет, нисколько. Просто я уже слушаю ее с этим своим опытом. Знаете, как китайцы говорят: самое страшное проклятие – тебе жить в эпоху перемен. А есть потрясающее стихотворение Тютчева: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Так вот: справедливо и то, и другое.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ, ПЕДАГОГ

МАРЛЕН ХУЦИЕВ (1925–2019):

ВЕТЕРАНЫ БЫЛИ МОЛОДЫМИ

Д. З. Когда в финале вашего фильма «Июльский дождь» героиня говорит: «Я, несмотря на все твои достоинства, не выйду за тебя замуж» – это до слез пронзительно, потому что хочется в своей жизни сразу все измерить этим мерилом «Июльского дождя», который смывает все, что не ваше.

М. Х. Понимаете, это же в какой-то степени антисюжет. В том смысле, что обычно сюжет отношений молодых людей такой: они могут ругаться, критиковать друг друга, но все кончается свадьбой. А у меня история разрушения любви. Это противоположная история. Она для того, чтобы выразить ту идею, которую мне хотелось выразить.

Но я впервые делал картину о людях, которых я не люблю. Я имею в виду не героиню, а всех остальных. И я очень трудно входил в этот фильм: к этому тяжело привыкать. Пока я не возбудил в себе пафосной любви к героям, мне просто неинтересно. Хотя картина получилась, по-моему, неплохая.

Картина получилась замечательная. Совершенно не чувствуется, что вы их не любите. Их даже по-своему жалко. И совершенно удивительный финал, потому что все заканчивается сценой встречи ветеранов. Невероятно трогает, что ветераны – еще молодые люди.

Случайно подсмотренное. Вы знаете, что это документальная съемка?

Конечно.

Когда я это снимал, 9 мая официально не праздновали.

И встречи эти тоже были неофициальные. И фронтовики тогда были молодые люди. То есть не те ветераны, как мы сейчас себе их представляем.

Я это случайно увидел, когда снимал режимный кадр для «Заставы Ильича» у «Метрополя». Там герой выходил из подземного перехода. Начинаем ставить камеру заранее, чтобы дождаться режима. И тут я увидел какое-то движение возле Большого театра. Тогда я перешел подземным переходом и увидел эту встречу ветеранов. И запомнил ее. Потом она вошла в сценарий, но совсем по-другому. А потом мы просто ее сняли, поставили камеру в стороне на машину и снимали. Они не видели этого, ничего не знали.

АКТЕР

ЛЕОНИД БРОНЕВОЙ (1925–2019):

НЕ ДЕЛАТЬ ГАДОСТЕЙ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ

Д. З. Вы играли доктора в «Месяце в деревне»[102] Тургенева. В «Формуле любви»[103] ваш персонаж – резонер, который смотрит немножко с иронией на все происходящее, – тоже доктор. Это такая метафора человека, который ставит диагноз?

Л. Б. Я как-то об этом не думал. Потому что роли ведь не просишь: тебе их или дают, или нет.

Я ведь прошел очень большую провинциальную жизнь. Магнитогорск, Оренбург, Иркутск, Грозный, Чечено-Ингушетия, Воронеж, Ташкент. Я видел, как тяжело живут периферийные актеры, не считая тех, кто родился в этих городах, у кого родители или несколько соток. Они выращивали к зиме что-то и не нуждались хотя бы в питании. А приезжающие дворняги вроде меня очень тяжело живут. Но молодость, молодость все покрывает.

Кстати, вы знаете, что осталось у меня от советской власти? Два чувства: чувство голода и чувство страха. Ужасные два чувства. Чувство страха, потому что, когда арестовали отца, мне было 8 лет, а маме было 28. И нас сослали. Пришли участковый, дворник, милиционер. Говорят, в 24 часа освободить квартиру в Киеве. В Малмыж Кировской области. Кстати, там родился Александр Александрович Калягин. И мы уехали туда.

Вернулись – начало июня. Квартира уже была занята людьми. Нам дали чуланчик в нашей же квартире. Мама меня устроила в пионерский лагерь в Ирпень под Киевом. Войну я помню, тоже страшно. Утром проснулись, мелкий дождик шел, и почему-то очень темно. Хотя июнь месяц, должно быть уже светло, четыре часа утра. Мы, мальчишки, все встали, вышли на улицу под дождик. И поняли, почему темно. Низко-низко летели тысячи самолетов. Они закрыли весь горизонт. Война, 22-е.

И один мальчишка говорит: «Это, наверное, “Красный крест”». А другой говорит: «Да нет, это же белый крест». Я смотрю – правда, белый. Низко-низко летели, ничего не боясь. Бомбить Киев. А там уже были взрывы слышны.

Вы как-то не производите впечатление человека, который живет всю жизнь со страхом. Или это результат того, что вы с ним боретесь? Потому что вы как раз кажетесь одним из тех, кого советское время не заставило преклонить голову никаким образом.

Я же не понимал в восемь лет, что мы в ссылке. Я понимал, что почему-то сменили нашу квартиру на какой-то деревянный домик. Куры ходят, свиньи. Даже интересно. Только чего-то мать плачет часто. Почему плачет? Кстати, когда я получал паспорт, мне как сыну врага народа были закрыты все возможности. Я хотел быть военным – нельзя. Я хотел быть дипломатом – нельзя. Я хотел быть журналистом-международником – нельзя. Тогда я хотел поступить хотя бы в театральный в столице – нельзя.

Мать сказала мне: «Дурачок, ты анкету видел?» А я не знал, что это. «Ну вот возьми, посмотри». Двухстраничная анкета, и там был страшный вопрос, Дашенька, я до сих пор его помню: «Находились ли вы или ваши ближайшие родственники в плену, на оккупированной территории или в заключении?» С большой буквы: «И, если умерли, то где похоронены». Мать говорит: «Вот это ты никогда не перейдешь». Я говорю (ну, я был глупый): «Сталин сказал, что дети за родителей не отвечают». Мать отвечает: «Не смеши меня. Я узнала, тебя могут взять, и то если ты будешь способный, в ташкентский ГИТИС».

И я закончил ташкентский ГИТИС. Но потом все-таки, поработав полтора года в провинции, решил поехать в Школу-студию МХАТ. Сталин только что умер. Легче стало жить. А возьмут меня туда или нет? Меня взяли на третий курс. Я за два года закончил Школу-студию МХАТ. Кстати, курс был замечательный: Ирина Скобцева, Светлана Мизери, Людмила Иванова, Анечка Горюнова, Анатолий Кузнецов, Игорь Кваша. Хороший курс.

Вы говорили, что артистом стали поневоле.

Поневоле, поневоле.

Может быть, конечно, вам было бы уютнее на месте журналиста-международника. Но мы вообще-то счастливы, что у нас был и есть такой артист как Леонид Сергеевич.

Дашенька, я не огорчен, что так. Пусть будет так, как должно быть.

Вы недавно снялись в картине «Простые вещи» Алексея Попогребского, там вы замечательно читаете стихи Тютчева.

Когда дряхлеющие силы

Нам начинают изменять

И мы должны, как старожилы,

Пришельцам новым место дать, —

Спаси тогда нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь;

От чувства затаенной злости

На обновляющийся мир,

Где новые садятся гости

За уготованный им пир;

От желчи горького сознанья,

Что нас поток уж не несет

И что другие есть призванья,

Другие вызваны вперед.

Тютчев, насколько мне известно, это написал в адрес Вяземского – в связи с его недовольным бурчанием в адрес редактора одного журнала.

Да, но оно звучит обобщенно.

А вы согласны с этой мыслью Тютчева?

Конечно. Когда дряхлеющие силы нам начинают изменять, не надо быть злым, не надо клеветать на других. Надо сопротивляться старости, насколько это возможно. Но это очень трудно. Она прижимает тебя к стене.

СЦЕНАРИСТ, ХУДОЖНИК, ОСНОВАТЕЛЬ ТЕАТРА МАРИОНЕТОК В ТБИЛИСИ

РЕЗО ГАБРИАДЗЕ:

ПЕРЕДАЮ СООБЩЕНИЕ ИЗ СТАРОСТИ

Д. З. Мне нравится ваша серия рисунков «Пушкин-бабочка» и замечательный полнометражный фильм про бабочку. Бабочка – это же, с одной стороны, очень трагично, она ведь живет один день. С другой стороны, это уникальная красота, и потому, наверное, такая уникальная, что недолговечная.

Р. Г. Бабочка правда удивительное существо, как и все вокруг нас, что устроил Господь. Любое творение поражает. Вообще, когда думаешь о красоте, о том, где она больше всего поражает, то понимаешь, что под водой такая живопись скрыта, которая над водой немыслима. Такой балет там, который ни одна птица не может, не то что народная артистка.

Это я вам сейчас сообщение из старости передаю: в старости появляется восторг, вы начинаете восторгаться тем, как все придумано, как все сделано, как все красиво!

9

Надежда

Человек – единственный из всех живых существ, кто осознает конечность собственного бытия. Мы живем, зная, что умрем. Это знание нас определяет: мы стараемся найти всему оправдание и смысл, заранее понимая, что труд этот обречен.

Надежда дана нам как способ справиться с этим знанием. Грех уныния на самом деле – не в плохом настроении или пессимистичном взгляде на какие-то вещи, а в отсутствии надежды. Надежда лежит в основе всякого человеческого поступка.

Волшебник в фильме «Обыкновенное чудо» говорит: «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут себе так, как будто они бессмертны».

Нет уже Олега Янковского, сыгравшего Волшебника. Нет написавшего сценарий фильма Григория Горина. Не стало режиссера Марка Захарова. Но горит огонек надежды, который они зажгли. И кажется, только то произведение ценно, в котором есть этот огонек, – неважно, счастливый в нем финал или нет. Ведь конец нам все равно известен. И смысл в том, чтобы жить, невзирая на него. Жить с надеждой, что чего-то мы все-таки не знаем.

АКТЕР

ЛЕОНИД КУРАВЛЕВ:

НАДЕЖДА НА ПРЕВРАЩЕНИЕ

Д. З. Мне кажется, образ Кати, которую в фильме «Афоня»[104] замечательно сыграла Евгения Симонова, – это такой настоящий образ русской женщины, которая за этим пьющим, не самым принципиальным человеком вдруг видит свою мечту, какого-то своего капитана Грея. И он под действием ее любви как будто немножко в такого капитана превращается.

Л. К. Надежда есть на превращение, да. И потом, ведь кто такая Катюша в фильме? Это луч света в темном царстве. И Данелия, и я, разумеется, да и зрители должны быть Симоновой благодарны за то, что она вот такая – она привнесла свет в эту темную картину.

Помните кадр, когда лошадь там понуро идет, идет… Этот кадр был снят случайно – оператор увидел, взял и снял. А он очень пригодился в этой сцене. Будто звучит предупреждение: как бы не случилось с Катей так, как с этой жалкой, этой натруженной и грустной лошадью. А мы с вами по доброте своей забываем эту лошадь, в которую может превратиться Катюша, живя с ним.

Но давайте мы будем все-таки верить в сказку. Мне кажется, Катя достойна этого.

Да! Давайте.

РЕЖИССЕР

АЛЕКСЕЙ ПОПОГРЕБСКИЙ:

ЖИВУ, ЧТОБЫ У ГЕРОЕВ ФИЛЬМА ВСЕ БЫЛО ХОРОШО

Д. З. Лучшим фильмом о любви – и я с вами согласна – вы считаете «Двадцать дней без войны»[105] Алексея Германа. Мне кажется, что помимо истории возможной, но не реализовавшейся любви, которую сыграли Людмила Гурченко и Юрий Никулин, там есть еще маленький эпизод, в котором любовь тоже показана настолько пронзительно, что я даже говорить об этом не могу спокойно. Это когда героиня Лии Ахеджаковой с часами подходит к герою Юрия Никулина и пытается от него получить какую-то поддержку, надежду на то, что, может быть, все-таки ее муж жив. Хотя очень, очень тяжело верить. Но ей кажется, что вот если сейчас он ей даст эту соломинку, протянет, то она сможет за нее схватиться. И она за нее хватается.

А. П. Да. А еще одна часть этого спектра – может быть, в более мрачных тонах, – это монолог Алексея Петренко в поезде, который, по-моему, восемь минут длится без единой склейки. Наверное, это самый гениальный монолог в истории кинематографа. Рассказ его героя, обращенный к персонажу Никулина, про то, как он вернулся домой к жене, которая, видимо, ему изменяла, пока он был на фронте, и про то, как он к этому относится. Мощнейший монолог. Я рекомендую, во-первых, всем пересмотреть этот фильм. А всем, кто хочет заниматься кино и актерским мастерством, посмотреть, как существует Петренко в этом восьмиминутном одноплановом монологе, насколько это мощно. Потому что это тоже любовь. Собственническая какая-то, мрачная – но любовь.

Я этот фильм первый раз посмотрел в детстве. До конца, наверное, не понял, насколько он пронзительный. Сейчас пересматриваю регулярно. И каждый раз, так же, как в детстве, мы надеялись на то, что Чапаев доплывет до другого берега – во всяком случае, я надеялся, хотя знал, что такого не произойдет, – здесь вместе с персонажем Никулина мы считаем взрывы. И я до сих пор уверен, что все у него будет хорошо. Я этим живу. Я ради этого живу – чтобы у персонажей Никулина и Гурченко, двух великих, ныне покойных артистов, в этом фильме все было хорошо.

КИНОКРИТИК, ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР ЖУРНАЛА «ИСКУССТВО КИНО»

АНТОН ДОЛИН:

ТОЛЬКО ЭТО ВАЖНО

Д. З. Хочется поговорить с вами о полемике, в которой вы тоже приняли участие. Она развернулась вокруг двух российских картин. Обе говорят о любви и нелюбви разным языком. Я говорю об «Аритмии» Бориса Хлебникова и «Нелюбви» Андрея Звягинцева. Почему, вам кажется, о них так ожесточенно спорили и критики, и зрители?

А. Д. Оба фильма попали в яблочко. Оба очень своевременны и метки. Честно оговорюсь, я к обоим режиссерам отношусь прекрасно, оба замечательные мастера. У них вообще какой-то параллельный путь, и так сложилось совершенно стихийно. Одновременно почти вышли «Коктебель» и «Возвращение», фильмы с похожим сюжетом: там отец с двумя мальчиками, тут отец с мальчиком, и их путешествие куда-то к воде. Потом «Левиафан» и «Долгая счастливая жизнь» запараллелились. Опять же дико похожие истории: у человека несправедливо отнимают его землю, недвижимость, он пытается протестовать, как умеет.

Разные режиссеры. Разные методы. Разные актеры. Все разное. А почему-то темы близкие. И здесь то же самое произошло. Два фильма, в которых стержень сюжета – это развод. И тема развода становится, конечно, метафорой.

Мне кажется, что «Аритмия» – фильм, который дает надежду. А «Нелюбовь» – фильм очень жестокий и жесткий. Я не хочу сказать, что он не дает надежды. Например, я для себя нашел там светлую внутреннюю идею. Но, конечно, она не генеральная и построен фильм композиционно так, что в конце ты все равно думаешь: «Господи, что ж творится-то?»

Просто, во-первых, есть люди, предпочитающие смотреть драмы со светлым концом или вообще комедии, а есть те, кому ближе трагедии: вот так они тут примерно и разделились. Во-вторых, очевидность того, что развод – это состояние некой неблагополучности в нашем обществе, превратила два фильма в два высказывания о России. Одно о том, что все-таки, несмотря ни на что, все у нас будет хорошо. Главное любить друг друга и простить друг друга. А другое о том, что мы потеряли что-то непоправимое. И уже не найдем, сколько не ищи.

Вам близка вторая точка зрения, да?

Не близка, но я с этим в большей степени согласен. Мне первая кажется неким утешительным трюком. Искусство может себе позволять утешительные трюки. Но кого-то это трогает, заводит, беспокоит и вообще близко ему, а мне – нет.

Я бы не назвала это утешительным трюком. Вот этот финальный кадр, когда пропускают скорую помощь, он, мне кажется, о том, что есть в нас что-то, что нас все равно объединяет. Ну кто не пропустит машину скорой помощи? Или вы считаете, что все так плохо, что не пропустят?

Слушайте, нет! Тут вопрос выбора – в жанре высказывания. Мы же не примитивные с вами люди. Мы не считаем, что, если в фильме все плохо кончается, то он людей учит плохому, а если хорошо – то хорошему.

В самые страшные времена человечества – при Гитлере, Сталине – снимали самые позитивные фильмы, романтические комедии, мелодрамы. Все там было у всех всегда хорошо, хорошее боролось с лучшим. Вместе с тем в прекрасные времена, полные идеализма и надежд, когда Европа отстраивалась после войны, снимались трагичнейшие ленты Микеланджело Антониони, Ингмара Бергмана, Райнера Вернера Фасбиндера. Одно не мешало другому.

Я-то рассуждаю очень просто. Мне кажется, что искусство, которое талантливо, всегда несет свет. Искусство, которое не талантливо, всегда несет тьму. А позитивно там все или негативно, это вопрос жанра, сценария или сюжета. Талантливо – не талантливо. Только это важно.

АКТЕР, РЕЖИССЕР

ВЕНИАМИН СМЕХОВ:

ПРЕМУДРЫЕ СОВЕТЫ, КАК ВЫЖИВАТЬ В ТРУДНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

Д. З. Одно из ярких детских впечатлений для вас – сказки Пушкина. Как вы с пушкинским слогом познакомились? Сами читали или кто-то вам читал?

В. С. Меня познакомил с большой поэзией отец. Помню, уходя из жизни, в 97 лет, он читал кусками наизусть «Евгения Онегина». Он говорил, что Пушкин непознаваем.

В детстве сказки Пушкина были для меня «ежедневностью». Скажем, «Сказка о рыбаке и рыбке» – о суровых претензиях нехорошей жены к несчастному мужу. У нас в семье этого не было. У нас, наоборот, мама была абсолютный ангел, а папа, придя с войны, был, научно выражаясь, психастеник. Он воспитывал меня по формуле: «Если ты можешь справиться по-настоящему, но делаешь кое-как, – это грех». Это значило, если я могу учиться на пятерки, то четверка – это грех. Известно, что люди, прошедшие фронтовыми дорогами, с войной расстаться не способны. Отец не был исключением, он мог меня физически наказывать, и довольно крепко. И, если это случалось, то я вспоминал пушкинского Балду с его «щелками» по лбу. Я Балду и сейчас обожаю – как и все игровые премудрые советы, как выживать в трудных обстоятельствах. Но главное, с детства и навсегда, – это, конечно, сам сказочный, божественный Пушкин.

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

АКТЕР

СЕРГЕЙ МАКОВЕЦКИЙ:

СЧАСТЬЕ БЫЛО ТАК ВОЗМОЖНО!

Д. З. Вы сказали, что американцу не понять Онегина. А для англичан он персонаж понятный. Что в этом смысле нас роднит? Почему Онегин такой английский персонаж?

С. М. Может быть, это в черте их характера – прямая спина, внутренний юмор. закрытость к страстям. Хотя наверняка они тоже страстные люди, судя по тому, что у них все-таки родина Шекспира. Я думаю, может быть, и потому еще понятно, что в них тоже кипит внутренняя страсть и идет борьба внутренняя.

А снаружи – непроницаемый ироничный, самоироничный взгляд. Высшее общество, которое не позволяет себе сказать неправильное «ноу».

Удивительно, как вы воспринимаете это – не анализом, а каким-то ощущением своим. Это актерское качество или ваше природное свойство?

Я думаю, что больше актерское. Но, наверное, и в жизни я так воспринимаю все – скорее не разумом, к сожалению, а эмоцией, чувством.

Почему сказал «к сожалению»? Потому что иногда бывает чрезмерная реакция на пустом месте. Какая-то глупая, очень жесткая реакция. Раздражительная какая-то, хотя ничего не случилось. Внутренне себя раздразниваю. Сердце начинает прыгать на каком-то пустяке. Сережа, учитесь властвовать собой! Нет, господин Онегин мне не помогает. Я не властвую собой.

Я часто все-таки реагирую, как Ленский. Ведь что там у них произошло? Загадка, рок. Онегину стало скучно. Пошел на эти именины. «Олечка и мать велели звать. И нет причины на этот зов не приезжать». И вдруг Онегину скучно. Он думает: ну, ладно, за скуку, которую я испытываю, я тебе устрою!

И он Ольгу пригласил танцевать. Но он даже за ней не ухаживал. Просто пригласил потанцевать! Этого было достаточно. Но там еще ведь вмешался Зарецкий, старый дуэлянт. А не будь его, Онегин мог бы забыть эту историю. Но раз уже вмешался такой человек, значит, общественное мнение. Если я откажусь, значит, все. И он вынужден идти.

Это я так тихонечко ушел от вопроса, как я реагирую сам в жизни.

Но это невероятно точно, то, что вы рассказываете! Потому что это же и есть понятие рока и судьбы у Пушкина. У него все это очень не по-шекспировски – наоборот, шокирует тем, каким неочевидным образом судьба переводит свои стрелки. А мог бы не поехать. А мог бы не пригласить. А могло бы не быть Зарецкого. Одно нанизывается на другое. Вот Римас Владимирович Туминас сказал, что для него ключом к спектаклю «Евгений Онегин» и к тому, почему он сделал двух Онегиных, молодого и взрослого, была фраза Пушкина «А счастье было так возможно, так близко». Ведь мы все думаем, а почему вот так все получилось?

И не только эта фраза. Там же есть еще грандиозная фраза: «письмо Татьяны предо мною, его я свято берегу. Читаю с тайною тоскою, и начитаться не могу».

Сразу фантазия включается: значит, оно одно-единственное за всю жизнь, и сколько же ты времени его читаешь? Уже, получается не день, не два, не неделю, не месяц, а где-то далеко, сидя в кресле-качалке где-нибудь на Адриатике или в Ницце. И ты один. И ты читаешь это письмо. Оно уже истрепалось. И что же придумывает режиссер? Я достаю это письмо из портмоне, а девчонки письмо выхватывают, пытаются тоже читать – и разрывают.

Они приносят мне обрывки письма. И я начинаю укладывать их, и получается такой портрет из обрывков письма. Его я вешаю на стену. И ты понимаешь, что оно было настолько уже ветхое, что просто разлетелось. Это не девчонки его порвали. Это время, когда Онегин читал и начитаться не мог.

И ты понимаешь: боже мой, одна фраза! «И начитаться не могу». И «счастье было так возможно»!

АКТЕР, РЕЖИССЕР

ДАНИЛА КОЗЛОВСКИЙ:

ДАР НАДЕЖДЫ

Д. З. Я знаю, что вам очень нравится книга «Великий Гэтсби»[106] Фицджеральда. Но ведь Гэтсби – это человек, который все время играет какую-то роль, он самого себя придумал, и даже имя у него ненастоящее…

Д. К. Да, но в то же время про Гэтсби в романе замечательно сказал Ник, герой, от лица которого идет рассказ: «Если мерить личность ее умением себя проявлять, то в этом человеке было поистине нечто великолепное, какая-то повышенная чувствительность ко всем посулам жизни… Это был редкостный дар надежды, романтический запал, какого я ни в ком больше не встречал и, наверно, не встречу»[107]. Я уже от себя добавлю, что в Гэтсби был какой-то не просто романтический запал, а действительно трагический романтизм, который в итоге и привел его к страшному финалу. А еще была его болезненная, странная, колоссальная преданность чувству, которое когда-то, когда он был совсем молодой, ему довелось испытать и которое в конце концов его уничтожило.

Но с другой стороны, я представляю те редкие дни, когда они с главной героиней, Дейзи, были вместе, снова встретившись после долгого перерыва, когда она проводила в его доме все дни, когда он поменял прислугу на прислугу, которая умела молчать… И думаю, что, может быть, в то время они были по-настоящему счастливы, и, может быть, эти минуты, эти секунды счастья оправдывают его желание жить в выдуманном мире.

АКТЕР, РЕЖИССЕР

СЕРГЕЙ ПУСКЕПАЛИС:

ЭТО ДЕРЖИТ НАС НА ПЛАВУ

Д. З. Вы поставили в МХТ имени Чехова спектакль по пьесе Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске», которую я очень люблю. Вы сказали, что это пьеса о том, как человеку жить. Вы для себя какой-то ответ на этот вопрос – «как жить?» – в процессе работы над пьесой нашли?

С. П. У меня много и вопросов, и ответов по поводу этого произведения. В нем есть трагичность существования, тотальное человеческое одиночество и попытки от него избавиться. Вот огромная перспектива любой человеческой жизни. А еще Вампилов, как многие русские писатели, много размышлял о совести, «когтистом звере, рвущем сердце», как говорил Пушкин. Ну, а я уж подключился и попытался тоже на эти темы поразмышлять.

Главная героиня пьесы Валентина все время чинит палисадник, а его все время ломают, потому что удобнее через него пройти. А она все равно хочет, чтобы там росли цветы. Она, конечно, идеалист. Обычно люди слишком быстро становятся реалистами. Иногда нас этому даже учат – тому, что нужно быть реалистами. Но часто бывает, что такая верность своей несбыточной мечте приводит к осуществлению чего-то совершенно иного. Например, другой герой пьесы, Шаманов, к моменту встречи с Валентиной – уже разочарованный, циничный, жизнью битый человек. Но чем заканчивается пьеса?

Она его возрождает.

И получается, что порой стоит верить во что-то, что кажется абсолютно несбыточным. Потому что, может, это зажжет где-то что-то еще. Может быть, в этом тоже есть смысл?

Так и есть. Потому что все равно мы живем, пока в нас существует некая утопия. Это держит нас на плаву.

Вспомним про Петра Наумовича Фоменко[108]. Он внедрил в сознание мировой театральной действительности мысль о том, что есть идеальный театр, он существует. И теперь, когда мы сталкиваемся с какими-то происшествиями в театре, мы понимаем, что это не главное. Что есть все равно идеальный театр, где царит дух товарищества, коллегиальности, разума, достоинства, хулиганства, озорства, жизни. Это есть все. А не дрязги и соперничество.

Это ощущение внутреннее, эта утопия, которую он внедрил в наше сознание, для меня – спасательный круг. Это все равно что театр у Буратино за нарисованным очагом. Он есть, и мы к нему все стремимся. Пока ты живешь с этим ощущением, тебе и жить легче. И всем вокруг тебя – тоже.

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ

СТАНИСЛАВ ГОВОРУХИН (1936–2018):

ОН НАДЕЯЛСЯ КАЖДЫЙ ДЕНЬ

Д. З. Книга, которую вы считаете если не главной книгой в истории человечества, то, по крайней мере, одной из главных для формирования человека, – «Робинзон Крузо». Вы эту книгу экранизировали и сами любили в детстве. Как вам кажется, то, что случилось с Робинзоном Крузо, это действительно на 100 % неудача или «наказание», как это воспринимает он сам? Или же можно сказать, что в какой-то степени Робинзону даже повезло, что в его жизни случился опыт, который помог ему в конечном счете найти себя?

С. Г. Ну все-таки мало кто хотел бы получить такой прекрасный опыт. Во-первых, я думаю, Робинзона Крузо спасала надежда. Если бы ему сразу сказали, что он здесь на 28 лет, я думаю, он не вынес бы. Но он надеялся каждый день на спасение, на то, что появится корабль. Это, конечно, облегчало его жизнь. А потом он даже увлекся этой жизнью.

У вас есть удивительный эпизод в самом начале фильма. Когда Робинзон Крузо появляется на дальнем плане, он несет на себе крест, на котором он пишет, в какой день его выбросило, и где ставит зарубки, отмеряя свое время на острове. Появляется маленький человечек на фоне этого моря…

Похожий на Христа.

…Который тащит на себе свой деревянный крест. Получилось ли так случайно, что вдруг этот дополнительный смысл возникает, или в этом и была ваша идея?

Нет, конечно, не случайно. Тут есть эта параллель.

Ведь есть же такая фраза – «неси свой крест и веруй». И фактически это то, что очень многих людей поддерживает. Даже не обязательно верующих. Можно ли сказать, что Робинзону помогло выжить на острове такое отношение к жизни?

Возможно, если сказать честно. И это, конечно, меня восхищает. Это же гимн человеку, созданию природы по имени человек. Такой мы и делали эту картину.

АКТЕР

ПАВЕЛ ДЕРЕВЯНКО:

ТОГДА И ПРИХОДИТ БОГ

Д. З. В замечательном фильме «Салют-7»[109], где вы сыграли одну из главных ролей, в финале есть момент, когда мы видим, как космонавтов озаряет какое-то свечение. Как вы для себя это интерпретировали, что это за свет?

П. Д. Это Бог как будто. Он же не в виде старца – он в виде какого-то всеобъемлющего света, любви, чего-то такого, от чего ты не можешь глаз отвести. Мне кажется, я видел пару раз в жизни это свечение. Может быть, во сне.

Знаете, что меня еще в этом фильме поразило? В финале, когда герои уже почти отчаялись, ваш герой вдруг вспоминает, как в детстве он видел, что на морозе рвались цепи. И он понимает, что на холоде повышается хрупкость – и можно еще попробовать. Я на этой сцене подумала, что Бог не действует, как deus ex machina в древнегреческом театре – когда божество с помощью специальной машинерии спускалось сверху и говорило всем, как быть дальше. Когда мы просим его помощи по-настоящему, когда мы открыты к ней, он помогает нам вот таким образом – каким-то намеком, воспоминанием.

Да, это же произошло, когда они уже были готовы умереть. Уже они попрощались с жизнью, попрощались со всем. И уже у этих людей внутри была чистота, пустота – космическая какая-то пустота. Суеты не было. Потому что не до этого было. И вот тогда, наверное, приходит озарение в виде какой-то простой мысли, тогда и приходит Бог.

СЦЕНАРИСТ, ХУДОЖНИК, ОСНОВАТЕЛЬ ТЕАТРА МАРИОНЕТОК В ТБИЛИСИ

РЕЗО ГАБРИАДЗЕ:

ДЕЛАТЬ ВАРЕНЬЕ ИЛИ ВАРИТЬ СТАЛЬ

Д. З. Писатель Андрей Битов рассказывал, что сравнивал вашу совместную учебу на Высших сценарных курсах практически с пушкинским Лицеем. Потому что там собралась тогда такая компания, что все друг друга вдохновляли.

Р. Г. Там замечательные были люди, очень интересные. Это было то, что сейчас называется оттепелью. Но она где-то была, наверное, наверху. А мы просто познакомились и учились вместе, работали, смотрели фильмы. Всю классику, мировую классику. Там учились Андрей Георгиевич Битов, Володя Маканин[110], Рустам Ибрагимбеков[111], впоследствии «оскаровец», и многие, многие другие. Пусть простят меня они. Я бы сейчас хотел бы иметь вот эту бумажку, где все их фамилии, имена. Они тогда были такие, уже с опытом 30-летних людей, той глубиной опыта, которая уже позволяет плавать. Плавать по искусству и в жизни.

А сколько вам было лет, когда вы там учились?

Мне было 20 с чем-то. 28, что ли. Это очень труднопереносимый возраст у всех. Человек начинает думать, что жизнь не удалась, что она сломана. Это как будто некая невидимая граница, такое испытание, видимо. И каждый выносит его. Один начинает делать варенье, другие варить сталь.

АРТИСТ БАЛЕТА

СЕРГЕЙ ПОЛУНИН:

МОЖНО СТАТЬ КЕМ УГОДНО

Д. З. В фильме «Большой» Валерия Тодоровского про Большой театр есть такая мысль: среди талантливых людей побеждает тот, кто больше трудится. А тот, кто трудиться не хочет, несмотря на свой талант, может оказаться в кордебалете. И талантливому человеку жизнь всегда дает шанс, но только один. Вот вы очевидно талантливый человек. Как вам кажется, вы свой шанс от жизни уже получили?

С. П. Может быть, потому что я был сначала в гимнастике и жил только этим и только потом пришел в балет, у меня не развилось какой-то привязанности к чему-то одному. И я верю, что если чего-то по-настоящему хотеть, то можно это получить. Если об этом говорить, думать, общаться с космосом, то это обязательно получится. У меня много таких примеров, когда даже в течение часа что-то давалось. Мне даже иногда страшно думать о чем-то, потому что бывает, что оно сразу тебе дается.

Вообще, если у тебя есть талант адаптации, можно все что угодно сделать: хоть в балете танцевать, хоть айфон изобрести. Это же все от мозгов. Я себя сконструировал таким, какой я есть, – своим желанием и работой. Когда я в гимнастике был, я был маленький, крепкий, с коротенькими ножками. Я не хотел быть высоким – и перестал расти. Потом в балете надо было расти, потому что у меня тело было очень нехорошее для балета. И все говорили: «талантливый парень, но никогда не будет танцевать премьерские партии, потому что тело нехорошее». Тогда я захотел вырасти, иметь длинные ноги, быть худым. Ну вот, таким и стал.

А если, например, я хочу в кино сниматься, то говорю себе просто: хочу быть актером, хочу ощущать и понимать все. И когда ты себе это говоришь, ты начинаешь замечать другие вещи на экране: мимику, эмоции. Знаки везде! Но мы замечаем только те, которые нам нужны. Если поменять мышление, тебе сразу же открываются другие сигналы, другие ощущения. Даже в этой белой студии есть информация на миллион профессий.

Здесь как раз специально очень мало информации.

Может быть, но все равно, потому что я балетный танцовщик, я могу отметить, какой тут пол – скользкий или нет.

Вся эта информация внутри вас. То есть, по-вашему, жизнь не дает никаких шансов? Мы сами все решаем?

Можно и самим. Человек может сам себе планку ставить, или театр ему ее поставит, или другая структура. И он живет, глядя на эту планку. Но, в принципе, любой человек может кем угодно стать. Просто нужно как-то поймать это ощущение жизни, знать, к чему обращаться и куда смотреть.

ХУДОЖНИК, СКУЛЬПТОР, ДИЗАЙНЕР

ТАКАСИ МУРАКАМИ:

ИЗ-ЗА НИХ Я НЕ МОГУ СДАТЬСЯ

Д. З. Вы говорили, что любите режиссера Хаяо Миядзаки и его анимацию, вы даже с ним знакомы. Его фильмы нравятся и взрослым, и детям. И я думаю, что он, так же, как и вы, считает, что дети умнее взрослых и мудрее их. В его фильмах, например таких, как «Рыбка Поньо на утесе», он показывает детей с сильным характером. И именно дети у него спасают мир.

Т. М. Ну да, на первый взгляд кажется, что это просто детская сказка со счастливым концом, но там есть и масса более глубоких скрытых смыслов. Чтобы снимать такие популярные фильмы, нужна структура, которая держится на мощном стержне – это может быть любовь, дружба или что-то еще. Но это не самое главное. Главное то, что вокруг этого стержня собирается много таинственных, загадочных символов, которые нужно расшифровать, чтобы понять истинный смысл. И поэтому мне очень интересна ваша реакция на его фильмы. Потому что здесь кино Миядзаки смотрят совсем иначе. И мне интересно, почему его работы у вас так популярны.

Вы знаете, его «Навсикая из Долины ветров» – это изначально черно-белая манга[112], из семи выпусков. Вот это истинный Миядзаки. Это очень честная книга. По сюжету разразилась большая мировая война, в которой 90 % людей погибают и начинается глобальное загрязнение. Из ядовитых спор появляются монстры, насекомые размером с динозавров. И, несмотря на этот кошмар, человечество все равно продолжает воевать. Это очень честная вещь Хаяо Миядзаки. В ней он признает наше поражение. Он говорит: «Я сдаюсь, я умываю руки!»

Он, конечно, оставляет надежду, которая характерна для молодых. Но это надежда ради надежды. На самом деле он в нее не верит. Но если снять такое кино, его никто не пойдет смотреть. Люди будут уходить из кинотеатров разочарованные: «Зачем нам такой страшный фильм?» Поэтому он создает такие сложные миры и маскирует свои истинные смыслы любовью или приключениями.

А вам насколько близка эта идея – «сдаться и умыть руки»?

Не знаю. Я считаю, что у меня нет прочной связи с реальным миром, поэтому я скрываюсь в своих фантазиях. Но, может быть, искусство и творчество и помогут человечеству выжить. Вот почему я занимаюсь такими простыми вещами: живописью, скульптурой и прочим.

В чем же баланс между «я сдаюсь» и надеждой – и где его искать?

О, это сложный, но очень хороший вопрос! Вокруг меня много людей, которые от меня зависят. Из-за них я не могу вот так просто сдаться. Я постоянно должен что-то делать, зарабатывать. Хотя в глубине души я уже, конечно, давно сдался бы. Но как все бросить? Люди – это ответственность. Они меня удерживают на плаву, и я думаю, что это неплохо!

АКТЕР

АЛЕКСЕЙ СЕРЕБРЯКОВ:

ТРАГИЧНОСТЬ ОТ ЭТОГО НЕ ИСЧЕЗАЕТ

Д. З. В фильме «Ван Гоги», где вы сыграли сына известного дирижера, хорошо показан эгоизм подлинного художника, о котором мне хотелось бы поговорить. Художник ведь не может не жить своим делом в тот момент, когда он творит. И в то же время мы видим, что это очень ранит всех, с кем он контактирует. Как вам, человеку творческому, удается не облучить своих близких этим горением?

А. C. Наверное, это получается, потому что я их очень люблю. Только поэтому.

Они для вас важнее, чем творчество?

Ничего важнее за мои 55 лет я для себя не нашел. Я просто это понял. Понял это совершенно однозначно. Для меня нет других вариантов. Дети – это то, что меня наполняет. Я не путешественник, не катаюсь на лыжах, у меня нет хобби, нет увлечений. Ну, может быть, только книги и работа. Но вот семья – это по-настоящему мой багаж, мой груз – счастливый груз.

При этом вы как-то сказали, что вы человек трагического мировоззрения.

Да.

И при этом вы счастливый человек?

Да. Я счастливый, потому что мне дана любовь. И я любим. Я счастливый без сомнения, но трагичность от этого не исчезает, потому что вокруг достаточно много боли, страданий и несправедливости, на которые я не могу не реагировать.

А что вы делаете, чтобы постоянное ощущение трагичности происходящего вокруг не доставляло вам страдания? Или же вы просто позволяете этому страданию с вами случаться?

Позволяю, конечно. И бывают минуты отчаяния, без сомнения. Но по большому счету моя любовь – это моя религия, это моя вера. И другого не дано.

Ваша любимая книга о любви – это «Ромео и Джульетта» Шекспира. И вы совершенно меня поразили ответом на вопрос о вашем заветном желании – умереть в один день с вашей женой.

Да, очень хотелось бы. Потому что я не могу себя представить без нее.

ФИЛОСОФ, ВРАЧ, ПИСАТЕЛЬ

ДИПАК ЧОПРА:

КОНЕЧНАЯ ЦЕЛЬ ВСЕХ ЦЕЛЕЙ

Д. З. Хочется спросить вас об умении отпускать. Иногда ведь просто невозможно бывает что-то или кого-то отпустить, особенно если речь идет не о вещи, а, например, о любимом человеке.

Д. Ч. В таких случаях нужна глубинная зрелость и глубокое понимание главного: чем что-то прекраснее, ценнее, живее, тем оно менее долговечно – и тем меньше значит физическая утрата. И это глобально. Рано или поздно со всем придется расстаться. Сколько лет вашему ребенку?

Ой, нет, лучше даже не говорите!

Я должен вам это сказать. Сколько ему?

10 месяцев.

Так вот, через пять лет этот 10-месячный младенец исчезнет. О нем останутся только воспоминания. Так что вам надо сказать себе: это настолько недолговечно, что именно сейчас нужно уделить этому все мое внимание. Сейчас. Я не могу себе позволить в будущем держаться за этот застывший кадр. Этот кадр будет выглядеть по-другому через пять лет. И тем более через десять.

Когда вы осознаете недолговечность природы, у вас не останется другого выхода, кроме как отпустить. То, что вы так крепко держите, перестает существовать. А потому перестает существовать и тот, кто крепко держится за несуществующее. Самый важный момент в вашей жизни – прямо сейчас. Самое важное дело – то, которое вы делаете в данную минуту. Если вы направляете все свое внимание на то, что происходит здесь и сейчас, нет необходимости за что-то держаться.

А что делать, если кто-то из твоих близких сильно болен? Как помочь им принять это и как принять это самому?

Во-первых, нужно понимать, что для вашей семьи эта болезнь – уникальная ситуация, но у всех, кто когда-либо жил, подобные ситуации уже были. Вы не первые и не последние. Хотя вам ситуация и кажется из ряда вон выходящей.

Во-вторых, важно то, как вы относитесь к этой ситуации. Именно сейчас вашему родственнику нужна вся ваша любовь, вся забота, все ваше внимание и вся ваша благодарность за то, что вы имеете. Нужно помнить хорошие моменты.

А когда человека не станет, он все равно останется в вашей памяти, в вашем сознании. Но не стоит отрицать горе. Если вы будете его отрицать, то в какой-то момент это вырастет в патологию, приведет к стрессу или даже к заболеванию. Нужно понимать, что все мы люди, все мы страдаем, грустим, всем бывает больно. Но это потому, что мы умеем не только страдать, но и радоваться.

Жизнь – это контраст, это тень и свет, радость и боль, страдания и удовольствие, рождение и смерть. Если всего вышеперечисленного в жизни не будет, что это будет за жизнь? Вы когда-нибудь видели фильм, в котором происходят только хорошие события? Это был бы очень скучный фильм.

Знаете, есть такая молитва: «Господи, помоги мне изменить то, что я могу изменить, принять то, что я изменить не могу, и дай мне мудрость, чтобы я мог отличить первое от второго». Есть ли какой-нибудь секрет, как отличать одно от другого?

Так говорил и Святой Франциск. Это есть во всех философских традициях. И это прекрасно. Нужно принимать старение, смерть, потерю, страдания, контрасты жизни, ее двойственность и противоречивость, ее парадоксы. Чем более комфортно вы себя чувствуете в двойственной, противоречивой, полной контрастов и парадоксов обстановке, тем дальше вы продвинулись на пути к просветлению.

Чем больше вы привязаны к правилам, догмам, идеологии, понятиям, что хорошо и что плохо, тем больше вы будете страдать. Настоящее принятие – это принимать каждый момент своей жизни таким, какой он есть, извлекать уроки из прошлого, радоваться настоящему. Потому что никогда больше не будет так, как есть прямо сейчас.

Но как узнать, когда стоит пытаться изменить ситуацию, а когда нет? Как различить вещи, с которыми надо смириться, и те, которые мы можем изменить?

Надо задать себе фундаментальный вопрос: а зачем мне это нужно? Зачем мне, например, столик в ресторане с лучшим видом, почему я хочу за ним сидеть? Мне действительно нравится этот вид? А почему? Необходимо докопаться до дна.

Я всегда спрашиваю своих пациентов: «Зачем вы ходите на работу?» – «Зарабатывать деньги». – «Зачем вам деньги?» – «Хочу отправить детей учиться в хорошую школу». – «Зачем им хорошая школа?» Я продолжаю задавать вопросы, и в конце концов все говорят: «Хватит спрашивать, я просто хочу быть счастливым!»

Конечная цель всех целей – это быть счастливым. Цель жизни – достижение счастья. Счастье приходит к тем людям, которые каждую проблему видят как повод для творчества, которые делают других людей счастливыми, которые находят смысл и цель в жизни. Руми[113] написал: «Счастье – это петь свою песню, как птицы, не обращая внимания на то, кто слушает и что они об этом думают». Так что пойте свою песню. Вот и все.

РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА РОМАНА ВИКТЮКА

РОМАН ВИКТЮК:

НИКАКОГО РАСЧЕТА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ

Д. З. Вы рассказывали, что с детства любите сказку «Золушка». И мы все ее в детстве любим, особенно девочки…

Р. В. И все мечтают потерять туфельку.

Но так, чтобы принц ее нашел! А что вас, мальчика, в этой сказке завораживало в первую очередь?

Сказать правду? Фаина Георгиевна Раневская. Потому что я сказку читал и сюжет знал, но не ожидал, что в фильме[114] будет такая обворожительная, такая открытая и такая нереализованная мачеха!

А почему, как вам кажется, крестная фея поставила Золушке это условие – что именно в полночь она должна вернуться?

Скажу тебе. Потому что счастье – это пауза между двумя несчастьями. Впереди и сзади. Впереди была мачеха. Сзади дворец, где остался брошенный принц. Счастье приходит тогда, когда эта пауза есть.

И ведь она не приехала в этот дворец «выстраивать» свое счастье, не кричала: «Я бедная, я добьюсь, я сделаю!» Понимаешь? Если бы у нее был вот этот пионерский, октябрятский, комсомольский пафосный задор «победы в счастье», ничего бы не вышло.

Как долго можно пребывать в этом «пространстве между несчастьями»? И что для этого нужно?

Думать об этом нельзя. Потому что, если ты себе говоришь: «что-то это уже долго длится», начинается раздражение. Включается ум, и ты вступаешь на совершенно другую дорожку. Ты уже начинаешь чего-то ждать, а ты не должна ждать.

Когда я впервые приехал в Москву поступать в ГИТИС, мне еще не было 17 лет. Я ехал на втором троллейбусе мимо Кремля, был уже вечер, и я увидел, что от Кремля сияние шло: оно как бы очищало пространство, куда я приехал. Я повернул голову налево и увидел первый дом от Кремля. И я отвернул голову и стал кричать себе: «Никогда, никогда в жизни не побываешь в этом доме! Там живут только те, кто имеет право быть небожителем». И когда Михал Саныч Ульянов[115] пошел к мэру просить мне квартиру, он сказал: только в этот дом, и больше никакого разговора не может быть. Вот и все.

Я никогда не думал, что это возможно. Я и сейчас, когда выхожу из лифта, приглядываюсь: может, на двери висит такая, знаешь, бумажка с печатью и надписью: «Выезжай немедленно, чтоб не было тебя видно».

Вот когда ты ничего не строишь, все происходит. Никакого расчета в счастье не может быть.

НЕЙРОБИОЛОГ, АВТОР КНИГИ «МЫ – ЭТО НАШ МОЗГ»

ДИК СВААБ:

ГАРМОНИЯ МЕЖДУ РАЗУМОМ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ

Д. З. В своей книге вы пишете о том, как зарождается в мозге чувство счастья. Но большинство утверждений касаются не счастья, а скорее удовольствия. В чем разница между двумя этими явлениями?

Д. C. Это очень непростой вопрос. Полагаю, что удовольствие – более поверхностная эмоция. Счастье глубже и шире, это всепоглощающее чувство. Мы счастливы, если живем в соответствии с нашим развитием. Это такое состояние, в котором мы ощущаем, что все идет правильно, что так и должно быть, мы на своем месте.

То есть счастье – это гармония?

Это гармония между нашим разумом и обстоятельствами, в которых мы живем.

АКТЕР

АЛЕКСАНДР ПЕТРОВ:

ДУМАЮ, ЧТО МНЕ НЕ СТЫДНО

А. П. Один человек мне сказал: «Ты знаешь, Сань, я, когда каждый день смотрю на себя в зеркало, думаю, что мне не стыдно. Тогда я понимаю, что живу правильно». Казалось бы, простая очень, банальная какая-то вещь. Но просто это важно делать по утрам, когда у человека ясный ум, чистое сознание…

Д. З. У тебя такое состояние обычно по утрам?

Да, мне кажется, у всех так: когда весь организм перезагружается. Иногда тебе кажется, что у тебя это состояние наступает вечером или в ночи, когда ты сидишь и о чем-то важном думаешь. Но чаще всего после такого утром встаешь и думаешь: нет, какая-то фигня. А есть этот момент утра, когда чистишь зубы, смотришь в зеркало – и вдруг говоришь в глаза себе: «Стыдно?» Если ответ «нет», значит, все правильно.

А бывает, что и стыдно?

Конечно, как у всякого человека. Естественно.

И что ты тогда делаешь?

Это в первую очередь надо принять. Это самое сложное, но самому себе это обязательно надо говорить. Только когда ты этот стыд принимаешь, ты начинаешь думать: «ладно, теперь надо работать над собой, исправлять ситуацию».

РЕЖИССЕР, СЦЕНАРИСТ

ПАВЕЛ ЧУХРАЙ:

УВИДЕТЬ ЧЕЛОВЕКА И ПРОСТИТЬ ЕМУ СЛАБОСТИ

Д. З. Знаете, меня всегда поражало, что люди, которые прошли через тяжелое испытание – болезнь близких, собственная травма, что-то еще, – через какое-то время начинают снова расстраиваться из-за пустяков. Например, сапоги в магазине закончились перед тем, как подошла твоя очередь. Казалось бы, человек прошедший через нечто страшное, навсегда избавлен от переживаний по мелочам. Почему человек, единожды поняв, что в жизни главное, не в состоянии навсегда удержать эту ясность?

П. Ч. Этого я вам не могу сказать, потому что сам точно знаю, что главное, но тем не менее не всегда удается об этом помнить. Вот сейчас вы говорили, и я знаете о чем подумал? Каждый раз, когда журналисты спрашивают: «А почему вы не снимаете фильмы со счастливым концом?» – я теряюсь. Потому что ведь дело не в том, как я формально закончу эту историю, а в том, что автор вам хотел сказать.

Мне кажется, счастливый конец – на самом деле очень философское понятие. Многие произведения со счастливым концом – это же не обязательно произведения, где всем раздали по подарку; очень часто даже при смерти героя мы воспринимаем произведение как закончившееся хорошо.

Мы с вами как раз обсуждали пьесу Ануя «Жаворонок», в которой Жанне д’Арк хватило сил отстоять свою позицию, свои моральные ценности – и она из-за этого пожертвовала своей жизнью. Великий образ, который помогает людям оставаться людьми на протяжении столетий. Суть этой истории в том, что человек человеком остался.

И вообще, самое оптимистичное время в культуре и искусстве, особенно в России, – это конец XIX и первая половина XX века. Авторы этого времени сильны тем, что им удалось рассказать о человеке – который греховен, который слаб, – и увидеть в нем человека, и простить ему эти слабости, потому что их прощаешь себе. Это очень важно для понимания жизни в обществе, потому что, когда люди требуют от других больше, чем от себя, так и происходит.

Честный к себе человек не требует от других подвигов. Хочешь быть героем? Стань! Это очень точная черта российской интеллигенции того времени. Когда я читаю Пастернака, Мандельштама, Ахматову, Цветаеву, то все время думаю, как трудно им было оставаться людьми в той страшной ситуации, как этим людям приходилось постоянно держаться и не делать ничего страшного, что от них требовалось.

Вы много говорите о смелости и мужестве, и «Жаворонок», эта небольшая пьеса Жана Ануя, наверное, – одно из важнейших произведений на эту тему. Жанна д’Арк там учит Карла мужеству. Она говорит: «Я тебе раскрою секрет мужества, и ты никогда больше не будешь бояться. Надо просто признаться, что ты боишься, а дальше делать следующий шаг». Это просто так…

По-человечески.

Да, и когда ты это читаешь, тебе кажется, что в этом и есть секрет. А у вас так делать получается?

Вы знаете, много всего надо себе сказать, чтобы стать мужественным человеком, я думаю, что одного этого недостаточно. Но это важно. Есть еще одна фраза, которую можно себе повторять; я не всегда ее вспоминаю, но иногда она помогает: «да, жизнь несправедлива». Да, она жестока, ну и что теперь делать? Надо в этой жизни как-то жить, и надо оставаться человеком, а если ты все время ждешь, что она тебе будет приносить пряники, а она не приносит, то ты все время находишься в состоянии обиды, что тебе чего-то недодали

Может быть, если мы постоянно видим во всем несправедливость жизни, мы просто не знаем, как на самом деле выглядит счастье?

Может быть. Но как себя заставить его видеть? Как оно должно выглядеть? Я не знаю, я не научился пока.

РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР, СЦЕНАРИСТ, АКТЕР

НИКИТА МИХАЛКОВ:

ДЕТСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ ЖИЗНИ

Д. З. Вы говорили про «Свой среди чужих»[116], что это картина о том, как важно вернуться к своим. И что лучше умереть, но вернуться туда, где свои. А для вас свои – это кто?

Н. М. Понимаешь, какая штука… Для меня свои – абсолютно все, кто вплетается в мою атмосферу. В атмосферу, которая, может быть, и не мной создана, но в которой мне комфортно. Бывает, что человека видишь впервые, а как будто десять лет его знаешь. Знаешь, вот сел перед ним – и вдруг весь рассыпался, раскрылся этому человеку. Как это произошло, почему это произошло? Бог его знает!

Но это возможно только в том случае, если существует все-таки в тебе душа живая. Когда ты воспринимаешь мир не только через глаза, через мозг, через рентабельность его, рациональность. Когда ты воспринимаешь его, как ребенок. Понимаешь? Ведь есть люди, которые играют ребенка. Это ужасно совершенно.

Вот про моего отца мама говорила: «Сереже всегда 13 лет». Я не мог понять почему. Как-то я его спросил: «Пап, ты любишь детей?» Он говорит: «Терпеть не могу». – «Почему?» – «Ну, они орут, балуются». Он не любил детей так, как не любят дети друг друга. Поэтому он не писал стихов свысока, сюсюкая и улюлюкая. Он писал «У меня опять 36 и 5», он писал «Облака, облака – кучерявые бока», «Я ненавижу слово “спать”, я ежусь каждый раз». Он писал стихи про себя. Не потому, что он был впавшим в детство взрослым, а потому, что у него с детьми была связь абсолютно детская – поэтому он их и не любил. Дети не могут долго находиться друг с другом, они обязательно должны дать по голове кому-то. Их родители разнимают, а потом глядишь – они опять играют вместе.

Вот это детское восприятие жизни, может быть, в какой-то степени мне от отца передалось. Мне намного интересней плавать, заниматься спортом, играть в футбол, сидеть в незнакомом городе в незнакомой стране, где тебя не знают, в кафе и наблюдать за людьми, чем идти в музей или сидеть на совещании. Когда я Надю маленькую наказывал за то, что она себя плохо вела, и говорил, что вечером она не пойдет в Луна-парк, я страдал больше, чем она. Потому что мне это интереснее даже было, чем ей: бить молоточком по головам выскакивающим лягушкам, стрелять в тире, кататься на карусели. Мне это всегда было неловко признавать, но я испытывал от этого удовольствие, потому что там была все время эта живая атмосфера.

Вашему отцу было всегда 13 лет. А сколько лет всегда вам?

Думаю, что я все-таки постарше. Где-то под 30 мне, наверное. Я старших детей – Степана, Аню, Тему – меньше чувствовал, потому что реже видел их маленькими. А с момента появления Нади, особенно, когда мы с ней остались вдвоем, я понял, что это ощущение мира – как раз мое. Мне тогда было где-то 42. Может быть, для зрелого человека все, что я сейчас говорю, – это полный бред. Но меня иногда волнуют и интересуют такие вещи, что бывает стыдно даже себе самому в этом признаться. Попасть, например, пустой пластмассовой бутылкой в корзинку. Я буду час ее кидать, два часа, пока не попаду.

АКТЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА НАЦИЙ

ЕВГЕНИЙ МИРОНОВ:

У ПУШКИНА НЕ БЫЛО ВОПРОСОВ

Д. З. Любая детская история, если она талантлива, всегда содержит в себе глубокую притчу или метафору, которая становится понятна, когда ты уже сильно старше. Когда я возвращаюсь к сказкам Пушкина, я вижу очень много вопросов. Вот, например, почему князь Гвидон, который просит у Царевны Лебеди все больше и больше, в результате получает то, о чем просит, в то время как старуха остается у разбитого корыта?

Е. М. Любовь. Я думаю, что Лебедь просто не могла отказать Гвидону.

Наверное, можно еще так объяснить: у Гвидона есть эти слова – «Видеть я б хотел отца». Все, что он делает, он делает для того, чтобы встретиться со своим отцом.

Можно и так оправдать. Это вы уже как режиссер нашли взгляд на эту историю. Он отца очень хочет видеть, и Лебедь это чувствует. А можно и так: он эгоист страшный. И дальше вторая серия: «Хочу еще и белку. И жениться». В этой сказке вообще сборище таких малоприятных людей.

Вот это тоже интересно. Вы правильно сказали: сборище малоприятных людей. Один царь Салтан чего стоит – выбросил своего ребенка с женой в море в бочке.

Я тоже все время думаю: как он мог не проверить? «Неведома зверушка» – и все. Вот такой человек – непосредственный, верящий на слово.

Это как Пушкин сказал о Шекспире: «Отелло не ревнив, он доверчив». Вот и царь Салтан тоже. И ведь Гвидон ему это прощает, что нам тоже странно. Ведь когда Салтан встречает его и мать, ей же никто не объяснил, что там была проблема с письмом. Она его видит как человека, который ее в бочку засмолил. Но она его тут же принимает с распростертыми объятиями. У Пушкина много таких моментов, которые при этом в детстве не вызывают ни малейшего вопроса.

Значит, он писал, как ребенок. Он так относился к этому: у него тоже не было вопросов. Это такой дар, прекраснейший дар, – сохранить в себе непосредственное восприятие мира.

ПЕВЕЦ, ИСПОЛНИТЕЛЬ РОМАНСОВ, ПЕДАГОГ

ОЛЕГ ПОГУДИН:

НА САМОМ ДЕЛЕ ПЕСНЯ – ПРО ЛЮБОВЬ

Д. З. Я знаю, что, когда вам было лет 14, вы увидели по телевизору, как исполняла романс «Гори, гори, моя звезда» великая Анна Герман, и это произвело на вас большое впечатление.

О. П. Не 14, чуть меньше. Лет 10–12 мне было. Это просто пробило сердце. Я обожаю Анну Герман. Она невероятно совершенна. На фоне берез, по-моему, – я еще по черно-белому телевизору это смотрел – растворялась фотография, портрет сначала яркий, а потом он уходил, уходил, уходил, уходил. И звучал этот небесный голос, в котором невероятное количество печали и совсем нет тоски. Это не пушкинская «печаль моя светла, печаль моя полна тобой», когда печаль – от полноты жизни. Это печаль человека, который очень хорошо знает, что такое боль, печаль человека уходящего. Но в то же время бесконечно влюбленного в жизнь, в дорогих ему людей, в искусство, в красоту. И это та самая победа над смертью. Там ведь последние слова – «умру ли я, ты над могилою гори, сияй, моя звезда».

Потрясение было самое настоящее. Тем более я был тогда у бабушки с дедушкой на Украине в деревне. Там развлечений особо не было, поэтому мы телевизор вечером смотрели. Это очень четкое воспоминание, до сих пор существующее.

Много позже, когда я стал петь великую песню Александры Пахмутовой «Надежда», для меня Анна Герман была первым и главным ориентиром. Я считаю, что она лучшая исполнительница этой песни – в каких-то потрясающих, едва уловимых для профессионалов, а для публики вообще неуловимых вещах.

Это тот самый момент, когда великое произведение выходит за изначально заданные рамки. Есть известная легенда, что «Надежда» – песня, написанная для одного из каких-то громадных советских предприятий. Если это не так, да простят меня Николай Николаевич и Александра Николаевна! Но как бы то ни было, песня переросла вообще все возможное. Она переросла все посвящения. Она стала по-настоящему неформальным гимном нескольких поколений советских людей – и до сих пор остается. Я пою «Надежду» очень часто. Это почти всегда овация, даже если в зале сидят совсем молодые люди. На самом деле песня-то – про любовь.

РЕЖИССЕР, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ТЕАТРА «ЛЕНКОМ»

МАРК ЗАХАРОВ (1933–2019):

СЛАВА ХРАБРЕЦАМ

Д. З. В «Обыкновенном чуде» мы видим сочетание четырех, можно сказать, вселенных юмористического сознания. Это фантастический юмор Евгения Львовича Шварца, Григория Горина, Юлия Кима и ваш, конечно. Как это сочетается? Ведь чувство юмора – это что-то очень индивидуальное. Кажется, Ильф и Петров, которые шутили вдвоем, – какое-то удивительное исключение! А тут – четыре человека с равноценным, и разнообразным при этом, чувством юмора.

М. З. Ну, право вето было сразу отдано Григорию Горину. Он обладал абсолютным чувством юмора и в спорных моментах, которых было немного, он решал: так – или не так. И знаете, что еще для меня было важно? Перед тем, как сниматься, Евгений Павлович Леонов все допрашивал меня, что это будет: сказка как сказка, как «Золушка» Надежды Кошеверовой, для детей? А я говорил: «Нет. Для меня волшебник у Шварца – это творец, художник». Конечно, этот герой решен в ироническом, комедийном плане – но его проблемы – это проблемы творца, человека, который сочиняет. Он сочинитель! А еще волшебник говорит одну фразу, смысл которой, признаюсь, только недавно мне достал по-настоящему как-то до сердца. Это фраза: «Слава храбрецам, которые умеют любить, зная, что всему этому придет конец».

АВТОРЫ ФОТОГРАФИЙ:

В. Васильчиков, В. Шульц, Г. Авраменко, А. Ладыгин, Д. Бочаров, О. Никишина, Н. Зверков, С. Пьянков, В. Широков, Э. Газиянц, А. Федечко, Т. Артамонов, А. Матвеева, Е. Лапина, Maarten de Boer, В. Гертье, Р. Кривобок, В. Мельников, Е. Новоженина, Е. Одиноков, И. Питалев, Е. Чеснокова / РИА Новости.

В книге также использованы фотографии, предоставленные пресс-службами МХТ имени Чехова, театра О. Табакова, театра «Ленком», Ф. Бондарчука, кинокомпании «СТВ», А. Роднянского, В. Фетисова, А. Маслякова и фотографии из личных архивов В. Смехова, С. Мирошниченко, А. Кушнера, П. Чухрая, А. Джигарханяна, В. Конкина, В. Ливанова, А. Цекало, С. Слепакова, А. Белова, а также фото из архивов журналов Glamour и Harper’s Bazaar Россия.

* * *

Примечания

1

Речь о стихотворении Анны Ахматовой 1915 года «Ведь где-то есть простая жизнь и свет».

2

Канал в одном из шести исторических районов Венеции, давший название всему району.

3

Или Гранд-канал – главный городской канал Венеции, проходящий мимо всех островов Венецианской лагуны.

4

Гений места (лат.).

5

«Рядовой Александр Матросов» – художественный фильм Леонида Лукова, снятый в 1947 году. Фильм рассказывает о подвиге красноармейца, который погиб в ходе Великой Отечественной войны в 1943 году, закрыв своим телом немецкую амбразуру.

6

«Джастин и рыцари доблести» – мультипликационный фильм режиссера Мануэля Сисилии, вышедший в 2013 году. По сюжету главный герой, мальчик Джастин, живущий в волшебной стране, пытается стать странствующим рыцарем, в то время как его отец хочет для сына придворной карьеры.

7

Речь идет о сборнике «Загадки русского народа», составленном поэтом, фольклористом и этнографом Дмитрием Садовниковым.

8

С 2013 по 2016 год Иван Вырыпаев был художественным руководителем московского театра «Практика».

9

Главный герой фильма Георгия Данелии «Афоня», вышедшего в 1975 году. Заглавную роль в нем исполнил Леонид Куравлев, влюбленную в него девушку Катю Снегиреву сыграла Евгения Симонова.

10

Фильм Андрея Кончаловского, вышедший в 2014 году. Главный герой картины – почтальон, доставляющий почту в отдаленные российские деревни. Фильм получил главный режиссерский приз Венецианского кинофестиваля и российскую кинопремию «Золотой орел» за лучший сценарий.

11

Вероятно, речь о фильме «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» (1967). В 1968 году после многочисленных доработок картину под названием «Асино счастье» отправили «на полку» на 20 лет. В 1987-м в широкий прокат вышел восстановленный режиссерский вариант.

12

Вор (устар.).

13

Театр Шаубюне был открыт в 1962 году, с 1970 по 1985 год его возглавлял режиссер Петер Штайн.

14

Пьеса Максима Горького, написанная в 1904 году. Петер Штайн поставил «Дачников» в Шаубюне в 1975 году.

15

Герой пьесы Антона Чехова «Вишневый сад», лакей в доме дворян Гаевых.

16

Массовые антиправительственные выступления петроградских рабочих и солдат в конце февраля – начале марта 1917 года, которые привели к свержению российской монархии и созданию Временного правительства.

17

Триллер Алексея Балабанова, вышедший в 2007 году, о жестоких нравах в советской глубинке в 1984 году.

18

Написанная в 1953 году пьеса французского драматурга Жана Ануя рассказывает о Жанне д’Арк, юной крестьянке из Домреми, вставшей во главе французской армии во время Столетней войны с англичанами и сожженной на костре по приказу инквизиции.

19

15 апреля 2019 года в Париже загорелся собор Нотр-Дам, построенный в XII веке. Пожар длился целые сутки.

20

Джон Донн (1572–1631) – английский поэт и проповедник, настоятель собора Святого Павла в Лондоне.

21

Мать Павла Лунгина – переводчица Лилианна Лунгина (1920–1998) – перевела на русский язык трилогию о Карлсоне и другие сказки шведской писательницы Астрид Линдгрен.

22

Отец Павла Лунгина – советский киносценарист Семен Лунгин (1920–1996).

23

Отец Василия Ливанова – народный артист СССР и лауреат пяти Сталинских премий Борис Ливанов (1904–1972), с 1924 года и до конца жизни служивший во МХАТе.

24

Мать Александра Лазарева – актриса Светлана Немоляева.

25

«Трамвай “Желание”» – спектакль Андрея Гончарова по одноименной пьесе Теннесси Уильямса, премьера которого состоялась в 1970 году на сцене московского театра имени Маяковского. Светлана Немоляева исполнила в нем роль Бланш Дюбуа.

26

Сергей Герасимов (1906–1985) – советский кинорежиссер, актер, сценарист, драматург, педагог. В честь Сергея Герасимова назван Всероссийский государственный институт кинематографии.

27

Тамара Макарова (1907–1997) – советская киноактриса, жена Сергея Герасимова и исполнительница главных ролей во многих его картинах.

28

Михаил Ромм (1901–1971) – советский режиссер театра и кино, сценарист, педагог.

29

Святослав Рихтер (1915–1997) – советский и российский пианист-виртуоз, один из самых прославленных исполнителей XX века.

30

Отец Никиты Михалкова – известный советский российский писатель, поэт, драматург, публицист Сергей Михалков (1913–2009).

31

Андрей Кончаловский (род. 1937) – режиссер, старший брат Никиты Михалкова.

32

Отец Федора Бондарчука – выдающийся советский и российский актер, кинорежиссер, сценарист, педагог Сергей Бондарчук (1920–1994). Его картина «Война и мир» по роману Льва Толстого принесла СССР первый «Оскар» в художественном кино (1968).

33

Спектакль «Любовь. Письма» в постановке Юлии Меньшовой шел в московском театре имени Пушкина с 2011 по 2017 год. В нем сыграли Владимир Меньшов и Вера Алентова.

34

По сюжету древнегреческого мифа Геракл вычистил обширные конюшни элидского царя Авгия за один день, перенаправив в их сторону русла двух рек.

35

Павел Корчагин – главный герой романа советского писателя Николая Островского «Как закалялась сталь» (1934), комсомолец, живущий в 1920-е годы. Владимир Конкин сыграл Корчагина в шестисерийном телевизионном фильме Николая Мащенко (1973).

36

Речь о фильме «Танцовщик» режиссера Стивена Кантора, вышедшем в 2016 году.

37

Премьера спектакля «Пер Гюнт» по пьесе Генрика Ибсена на сцене московского театра «Ленком» состоялась в 2011 году.

38

Речь идет о четырехсерийном фильме «Бесы» (2014) по мотивам одноименного романа Федора Достоевского. В картине режиссера Владимира Хотиненко роль Верховенского сыграл Антон Шагин, Ставрогина – Максим Матвеев, Шатова – Евгений Ткачук, следователя Горемыкина – Сергей Маковецкий.

39

«8 1/2», или «Восемь с половиной» (1963) – художественный фильм Федерико Феллини с Марчелло Мастроянни в главной роли. В центре сюжета – режиссер Гвидо Ансельми, в процессе съемок новой картины вспоминающий собственную жизнь. «Восемь с половиной» получил множество международных наград, в том числе премию «Оскар», и был представлен на Московском международном кинофестивале в Советском Союзе.

40

Жена Марка Захарова – актриса Нина Лапшинова (1932–2014).

41

Режиссер Андрей Гончаров (1918–2001) с 1967 по 2001 год руководил Московским театром имени Маяковского.

42

Актриса Ольга Остроумова – жена Валентина Гафта.

43

«Жена» (2017) – художественный фильм Бьерна Рунге с Гленн Клоуз и Джонатаном Прайсом в главных ролях. В нем рассказывается о писателе, награжденном Нобелевской премией, романы которого на самом деле написала его жена.

44

Французский писатель Ромен Гари (1914–1980) получал самую престижную литературную награду Франции, Гонкуровскую премию, под именами Ромена Гари и Эмиля Ажара.

45

Дмитрий Лихачев (1906–1999) – советский и российский филолог, культуролог, искусствовед, автор фундаментальных трудов по истории русской культуры и древнерусской литературы.

46

Леонард Баскин (1922–2000) – американский скульптор, иллюстратор, художник и преподаватель.

47

Лео Кастелли (1907–1999) – американский арт-дилер, работавший с такими художниками, как Джаспер Джонс, Рой Лихтенштейн, Клас Ольденбург, Роберт Раушенберг, Ричард Серра и Фрэнк Стелла.

48

Джаспер Джонс (род. в 1930) – американский художник, один из ключевых представителей художественного направления поп-арт. Джонс прославился серией работ «Флаги», посвященных флагу США.

49

Марина Абрамович – сербская художница, а также мастер «искусства выносливости», т. е. перформанса, требующего от исполнителя преодоления боли, одиночества, усталости. Главные темы Марины Абрамович: отношения между художником и публикой, пределы тела и возможности разума.

50

Речь о перформансе российского художника-акциониста Петра Павленского. 19 октября 2014 года Павленский, сидя на крыше Института психиатрии имени Сербского, отрезал себе ножом мочку уха. Художник назвал акцию «Отделение».

51

Роман Николая Островского «Как закалялась сталь» (1934) о молодом борце за коммунизм Павле Корчагине был неоднократно экранизирован. В фильме режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова «Павел Корчагин» (1956) заглавную роль сыграл Василий Лановой.

52

Анатолий Тарасов (1918–1995) – советский хоккеист и футболист, тренер по обоим видам спорта. Под руководством Тарасова сборная СССР по хоккею с 1963 по 1971 год удерживала чемпионство во всех мировых турнирах.

53

Младший брат Юрия Соломина – советский и российский актер театра и кино Виталий Соломин (1941–2002).

54

Антон Шагин окончил Школу-студию МХАТ в 2006 году (курс Игоря Золотовицкого и Сергея Земцова). До поступления в московский вуз актер жил в городе Карачеве Брянской области.

55

Леонид Хейфец (род. 1934) – российский театральный режиссер и педагог, профессор Российского института театрального искусства (ГИТИСа).

56

Речь о фильме «Анна» – французском шпионском триллере Люка Бессона с Сашей Лусс в главной роли.

57

Дмитрий Певцов и Инна Чурикова вместе играют в спектакле «Аквитанская львица» по пьесе американского драматурга Джеймса Голдмена. Спектакль идет на сцене московского театра «Ленком», его премьера состоялась в 2010 году.

58

Одной из первых успешных театральных работ Дмитрия Певцова стала роль (точнее, сразу несколько ролей) в спектакле «Федра» по пьесе Марины Цветаевой. Спектакль шел в Театре «А» Аллы Демидовой, поставил его режиссер Роман Виктюк.

59

«Квартет» – спектакль Теодороса Терзопулоса по пьесе немецкого драматурга Хайнера Мюллера, написанной по мотивам романа «Опасные связи» Шодерло де Лакло. В пьесе Мюллера фигурируют четверо персонажей, Терзопулос оставил в своем спектакле всего двоих.

60

«Ищите женщину» (1982) – художественный телевизионный фильм Аллы Суриковой, комедийный детектив с Софико Чиаурели (1937–2008) и Леонидом Куравлевым в главных ролях.

61

Ольга Серова (Хортик) – внучка художника Валентина Серова.

62

Премьера спектакля «На дне» по одноименной пьесе Максима Горького состоялась в «Табакерке» в 2000 году. Его поставил режиссер Адольф Шапиро. Помимо Олега Табакова и Андрея Смолякова, в спектакле играли Сергей Безруков, Александр Филиппенко, Виталий Егоров, Евдокия Германова и другие.

63

Телесериал «Бригада» (2002) режиссера Алексея Сидорова рассказывает историю четырех друзей, объединившихся в 90-е годы в преступную группировку. Главаря банды Сашу Белого сыграл Сергей Безруков. Сериал принес широкую известность как Безрукову, так и сыгравшим вместе с ним Дмитрию Дюжеву, Павлу Майкову и Владимиру Вдовиченкову.

64

Сергей Безруков учился в мастерской Олега Табакова в Школе-студии МХАТ. Сразу по окончании института актера пригласили в Московский театр п/р Олега Табакова (с 2019 года – Театр Олега Табакова), где он прослужил до 2013 года – вплоть до своего назначения на должность художественного руководителя Московского губернского театра.

65

Владимир Наумов (род. 1927) – советский и российский кинорежиссер, сценарист, продюсер, педагог.

66

«12» (2007) – художественный фильм Никиты Михалкова, ремейк драмы американского режиссера Сидни Люмета 1957 года «Двенадцать разгневанных мужчин». В центре сюжета – обсуждение двенадцатью присяжными дела юноши, убившего своего отца. Роли в картине исполнили сам Никита Михалков, Валентин Гафт, Алексей Петренко, Сергей Маковецкий, Сергей Гармаш, Михаил Ефремов и другие.

67

Нильс Бор (1885–1962) – датский физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике. В годы Второй мировой войны Бор активно противостоял нацистам и сохранял свои антифашистские взгляды и во время оккупации Дании. В 1940 году ученого посетил физик Вернер Карл Гейзенберг, на тот момент ведущий теоретик немецкой ядерной программы. Предполагаемая беседа физиков о ядерном оружии стала основой пьесы Майкла Фрейна «Копенгаген».

68

Валерий Харламов (1948–1981) – советский хоккеист, нападающий команды ЦСКА и сборной СССР. В фильме Николая Лебедева «Легенда № 17» рассказывается о становлении хоккеиста. Харламова в нем играет Данила Козловский.

69

Спектакль «Вишневый сад» по одноименной пьесе Антона Чехова в постановке Андрея Кончаловского впервые был показан на сцене московского театра имени Моссовета в 2016 году. Главную роль – помещицу Любовь Раневскую – сыграла Юлия Высоцкая.

70

Книппер, Ольга Леонардовна (1868–1959) – российская и советская актриса, входившая в состав первой труппы МХАТа, собранной Константином Станиславским; жена Антона Чехова.

71

Михаил Державин (1936–2018) – советский и российский актер театра и кино. В течение многих лет был другом и партнером по эстрадным номерам Александра Ширвиндта. Интервью записано при жизни М. Державина.

72

Речь идет о спектакле по одноименной пьесе британской актрисы и драматурга Николы МакОлифф, поставленном Константином Богомоловым на сцене МХТ имени Чехова в 2015 году. «Юбилей ювелира» вышел к 80-летию Олега Табакова, который сыграл в нем свою последнюю роль.

73

Алексей Серебряков исполнил заглавную роль в телесериале «Доктор Рихтер» – российской адаптации американского сериала «Доктор Хаус», где главного персонажа сыграл британский актер Хью Лори.

74

Игорь Стравинский (1882–1971) – русский композитор, один из виднейших представителей музыкального авангарда в XX веке. Активно использовал в творчестве фольклорные темы и мотивы, а также мелодии итальянских композиторов XVIII века.

75

В фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича» (или «Мне двадцать лет», 1965) использована документальная съемка поэтического вечера в Политехническом музее. На нем выступали Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Булат Окуджава и другие.

76

«Смешная девчонка» (1968) – музыкальная комедия Уильяма Уайлера о жизни знаменитой американской актрисы Фанни Брайс. Главная роль в картине принесла актрисе Барбре Стрейзанд ее первую премию «Оскар».

77

Фиоритура – один из способов аранжировки, украшения в вокальной партии (от итал. fioritura – цветение).

78

В цикле телефильмов «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» (1979–1986) режиссера Игоря Масленникова по рассказам Артура Конан Дойла Василий Ливанов сыграл Шерлока Холмса, а Виталий Соломин – Джона Ватсона.

79

Василий Ливанов и Геннадий Гладков вместе работали над мультфильмами «Самый, самый, самый», «Синяя птица», «По следам Бременских музыкантов», а также фильмом «Дон Кихот возвращается».

80

Дуэт французских комиков Бурвиля (настоящее имя – Андре Робер Рембур) и Луи де Фюнеса прославился в 1960-х благодаря комедиям «Большая прогулка» и «Разиня».

81

Песня Высоцкого, продолжающая «Охоту на волков» (1968), была написана в 1971 году и опубликована без названия. Она начинается так: «Прошла пора вступлений и прелюдий. Все хорошо, не вру, без дураков. Меня к себе зовут большие люди, Чтоб я им пел "Охоту на волков"».

82

Статья «О талантливом читателе» С. Я. Маршака впервые была опубликована в журнале «Новый мир» в 1958 году в цикле «Заметки о мастерстве».

83

Очерк «Армия поэтов» О. Э. Мандельштама впервые опубликован в журнале «Огонек» в 1923 году.

84

Вероятно, речь идет о книге британского литературоведа Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова», вышедшей на английском языке в 1997 году.

85

В 1980-е годы Вячеслав Фетисов играл в сборной СССР и клуба ЦСКА вместе с Сергеем Макаровым, Игорем Ларионовым, Владимиром Крутовым и Алексеем Касатоновым на позиции защитника. Команда была известна как «пятерка Ларионова».

86

«Большая элегия Джону Донну» – стихотворение Иосифа Бродского, написанное в 1962 году.

87

Последовательность эпизодов в повествовательном произведении, связанных общей сюжетной линией или мотивом.

88

Цитата из фильма Владимира Меньшова «Москва слезам не верит» (1979).

89

Андрей Битов (1937–2018) – русский писатель, автор романов «Пушкинский дом», «Улетающий Монахов» и др.

90

Спектакль «Антоний и Клеопатра» по одноименной пьесе Уильяма Шекспира на сцене Национального театра в Лондоне поставил режиссер Саймон Годвин в 2018 году. Главную роль в нем сыграл Рэйф Файнс.

91

Спектакль «Дракон» по одноименной пьесе Евгения Шварца вышел в МХТ имени Чехова в 2017 году. Олег Табаков сыграл в нем одну из своих последних ролей – Бургомистра.

92

Спектакль «Борис Годунов» в постановке Константина Богомолова шел в московском театре «Ленком» с 2014 по 2018 год. Главные роли в нем сыграли Александр Збруев, Мария Миронова и Игорь Миркурбанов.

93

«Невезучие» (1981) – художественный фильм французского режиссера Франсиса Вебера. Главные роли в нем сыграли Пьер Ришар и Жерар Депардье.

94

Спектакль «Черный монах» в постановке Камы Гинкаса идет в Московском театре юного зрителя с 1999 года.

95

Основатель компании Apple Стив Джобс (1955–2011) выступил исполнительным продюсером мультфильма «История игрушек».

96

Речь о мультфильме «Головоломка» (2015). На момент интервью у картины еще не было утвержденного названия.

97

«В бесконечность и дальше» (To Infinity and Beyond) – девиз Базза Лайтера, главного героя мультфильма Джона Лассетера «История игрушек». В российском прокате фразу перевели как «Бесконечность не предел».

98

«Матрица» (1999) – американский научно-фантастический боевик режиссеров Ланы и Лилли Вачовски. Главную роль в фильме сыграл Киану Ривз.

99

«Репетиция оркестра» (1978) – фильм итальянского режиссера Федерико Феллини, снятый в псевдодокументальной манере: по сюжету журналист берет интервью у разных участников оркестра, находящегося на грани развала.

100

«Корабль дураков» (1965) – художественный фильм американского режиссера Стэнли Крамера о группе представителей разных слоев общества и разных национальностей, плывущих через океан на лайнере «Вера» накануне Второй мировой войны.

101

«Т-34» (2019) – российский приключенческий фильм режиссера Алексея Сидорова. По сюжету советский экипаж в 1944 году совершает на танке Т-34 дерзкий побег из немецкого плена. Главную роль в фильме сыграл Александр Петров.

102

Речь о спектакле в Московском театре на Малой Бронной, премьера которого состоялась в 1977 году. Режиссер Анатолий Эфрос.

103

«Формула любви» (1984) – художественный телефильм Марка Захарова по мотивам повести Алексея Толстого «Граф Калиостро».

104

«Афоня» (1975) – трагикомедия режиссера Георгия Данелии по сценарию Александра Бородянского. Фильм рассказывает о жизни советского сантехника-алкоголика Афанасия Борщова, в которого влюблена медсестра Катя. Главную роль в фильме исполнил Леонид Куравлев.

105

«Двадцать дней без войны» (1976) – фильм Алексея Германа (1938–2013), рассказывающий о короткой командировке фронтового журналиста и писателя Василия Лопатина (Юрий Никулин) в Ташкент в разгар Великой Отечественной войны.

106

«Великий Гэтсби» (1925) – роман американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1896–1940). Его заглавный герой – загадочным образом разбогатевший Джей Гэтсби, который пытается вернуть старую любовь.

107

Перевод с англ. Е. Калашниковой.

108

Петр Фоменко (1932–2012) – российский театральный режиссер, педагог, основатель московского театра «Мастерская Петра Фоменко». Сергей Пускепалис учился на курсе Петра Фоменко на режиссерском факультете в ГИТИСе.

109

«Салют-7» (2017) – фильм режиссера Клима Шипенко о подвиге советских космонавтов. Прообразами главных героев стали командир корабля Владимир Джанибеков и бортинженер Виктор Савиных, в 1985 году совершившие ручную стыковку с падающей орбитальной станцией «Салют-7». Их роли сыграли Владимир Вдовиченков и Павел Деревянко.

110

Владимир Маканин (1937–2017) – советский и российский писатель, автор романов «Андеграунд, или Герой нашего времени», «Асан» и других.

111

Рустам Ибрагимбеков (род. 1939) – российский и азербайджанский писатель, кинодраматург и режиссер. В 1995 году фильм «Утомленные солнцем», сценарий которого Ибрагимбеков написал совместно с Никитой Михалковым, получил премию Американской киноакадемии как лучший фильм на иностранном языке.

112

Японские комиксы.

113

Джалаладдин Руми (1207–1273) – персидский поэт-суфий, воспевавший в своих стихах идею ценности человеческой личности вне зависимости от социального положения.

114

Речь о советском художественном фильме «Золушка» (1947) режиссеров Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро. Главную роль в нем сыграла Янина Жеймо, роль мачехи исполнила Фаина Раневская.

115

Михаил Ульянов (1927–2007) – советский и российский актер, режиссер театра и кино, педагог. В спектакле Романа Виктюка «Уроки мастера», премьера которого состоялась на сцене Театра имени Вахтангова в 1990 году, Ульянов играл Иосифа Сталина.

116

«Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974) – дебютная режиссерская работа Никиты Михалкова. В центре сюжета фильма – история о реквизированном золоте, за которое после Гражданской войны борются бывшие белые офицеры, чекисты и бандиты.

Content

Дарья Златопольская
Настоящее. Диалоги о силе, характере, надежде

1 Родина

2 Семья

3 Учитель

4 Характер

5 Талант

6 Дружба

7 Сила

8 Время

9 Надежда

Примечания