Татьяна Смородина

Фехтовальщица

1 часть. Преддверие

Нити

Женька открыла дверь и вошла…

В комнате было светло. Свет шел от одной из стен, – неясная реальность за ней колебалась и посылала внутрь, мерцающие радужной рябью, волны. Женька приблизилась и погрузила в светящийся проем руку, – комната стала наполняться странными людьми в масках, карликами и чудовищами. Стены раздвинулись и упали – открылся черный, усыпанный звездной пылью простор, и бал монстров, похожий на бал у Воланда, продолжился во вселенной.

С черного небосвода стремительно слетела голая женщина с белыми крыльями. Она обняла девушку и неожиданно лопнула, растекшись по ней сладкими пятнами сгущенного молока. Женька вскрикнула и побежала, растопырив липкие пальцы и прыгая по квадратам света и тени. Люди в масках, чудовища и карлики в раздутых штанах алчным роем понеслись следом…

На одном из поворотов девушка поскользнулась и скатилась в зеленый вонючий пруд. Ноги стали путаться в подводных травах, а в открытый рот плеснула вода. Женька беспомощно водила руками и захлебывалась, но тут ее подхватил и вытащил на берег незнакомый парень в черной бандане. Он бросил отчаянную беглянку на траву и, смеясь, стал срывать с нее одежду. С каким умыслом он это делал, она не знала, но подозревая худшее, сопротивлялась и билась в его руках, как безумная. Парень пытался что-то объяснять, но она не слушала. Их трагикомическую борьбу неожиданно прервал вой милицейской сирены.

Женька протянула руку, нащупала на полу рядом с тахтой свой мобильник, приложила к уху…

– А?.. Кто? – хриплым со сна голосом спросила она, остановившись полусонным взглядом на мониторе компьютера, который забыла выключить на ночь.

У девушки на экране вырастали из спины черные крылья, и Женька не сразу поняла, что это фильм, а не продолжение ее сна.

– Привет, фехтовальщица! – бодро крикнули из телефона.

– Алиса, ты? – промычала в ответ фехтовальщица.

– Я, – ответила Алиса. – Спишь еще, что ли?

– Ага… Какая-то дребедень снилась… Я жутко устала вчера… Какое сегодня число?

– Да ты перетренировалась, мать! – засмеялась Алиса. – Тринадцатое января. Двадцать первый век. Год назвать?

– Не надо.

Алиса с первого класса была Женькиной подругой. Пару недель назад она каталась на горных лыжах со своим «бой-френдом» и сломала ногу. Теперь, отлученная от активной жизни этой досадной травмой, Алиса сидела дома. В этот день прокатиться по опасной трассе собиралась фехтовальщица. Так часто называли девушку друзья, хотя в городе на фехтовальной дорожке выросла не она одна. Это второе имя приклеилось к ней еще в детстве, когда она самозабвенно бросалась отстаивать справедливость. При этом диапазон его звучания был весьма широк – оно произносилось, то с восхищением, то с насмешкой, то с похвалой, то с иронией, а то и с вызовом.

Алиса звала к себе праздновать старый Новый год, и подруга-фехтовальщица обещала заскочить к ней сразу после тренировки. Не успела она отложить телефон в сторону, как он завыл милицейской сиреной снова. Номер был неизвестный, но Женька, с детства падкая на загадки, с готовностью ответила.

– Да… Здравствуйте… Да, это я.

Звонил мужчина. Голос был приятный, бархатный, а легкий иностранный акцент придавал его звучанию некое мистическое очарование. Однако сначала все выглядело довольно-таки прозаически – российской фехтовальщице предлагали дать интервью для зарубежного спортивного журнала.

– Я уже давала интервью, – сказала Женька, продолжая наблюдать за беззвучными метаморфозами девушки на мониторе.

– Это особое издание. Я хотел бы встретиться с вами вечером.

– Я не могу вечером, у меня поездка.

– Отмените. Встреча со мной для вас сегодня важнее.

– С вами? Простите, а как ваше имя?

– Я представлюсь позже. До вечера.

Журналист положил трубку, но его обволакивающий голос продолжал звучать в ушах как некое чудесное послевкусие. Девушка пыталась перезвонить, но таинственный журналист не отвечал.

В комнате Шмелевых было тихо. Мама два дня назад улетела на отдых в Турцию, а отец – тренер по фехтованию Вадим Николаевич Шмелев – после очередной семейной ссоры уже три месяца жил на съемной квартире. Ссоры случались из-за Женьки – Вадим Николаевич жестко и решительно делал из дочери великую фехтовальщицу, а Марина Дмитриевна с той же настойчивостью старалась приобщать девочку к миру изящного. Мама руководила городской «Школой искусств» и первым делом, будучи давней поклонницей импрессионистов и Жерара Филипа, записала семилетнюю дочь в класс французского языка. Потом в разное время были танцы, театр, изостудия, но к семнадцати годам окончательно задержалась Женька только на фехтовальной дорожке.

Отец праздновал победу – он отвоевал ее у «изящных искусств» и с тех пор ревностно контролировал другие пристрастия дочери. Как дополнение к фехтованию ей были позволены только горные лыжи на зимних каникулах да конный клуб по воскресеньям. В преддверии чемпионатов строго дозировалось и это.

Фехтовальщица вздохнула и с надеждой, то ли на спасение, то ли на одобрение посмотрела на постер с изображением королевского мушкетера, который висел над компьютерным столом. Почерпнув в его решительной позе поддержку, Женька щелчком мышки прервала мучительные перевоплощения девушки на экране, за пятнадцать минут привела себя в порядок и, наскоро позавтракав, направилась на тренировку.

Выскочив на лестничную площадку, она стала быстро спускаться вниз. Лифтом, как правило, она пренебрегала – его тихоходность ее раздражала. Подсушенные фехтовальным тренажом скулы слегка рдели, но не от наложенных румян, а от движения. А движения ее были точны и уверенны, будто она давно знала, куда идет и что делает. Ничего, начиная с одежды, этому не мешало. С детских лет Женька предпочитала спортивную обувь, короткие куртки и удобные джинсы. Юбки, как и большинство ее сверстниц, она носить не любила.

На площадке второго этажа, ссутулившись, стоял соседский мальчишка. Он утирал рукой нос и всхлипывал. Рукав его куртки был порван, а глаз украшал свежий синяк.

– Юрик? – остановилась девушка. – Опять Лютнев?

Юрик молча кивнул. Толик Лютнев – местный разгильдяй лет шестнадцати, следуя давней традиции всех дворовых разгильдяев, отнимал у ребят деньги, которые давали на карманные расходы их родители.

– Сколько забрал? – спросила фехтовальщица.

– Стошку.

– Почему отцу не скажешь?

– Не верит, говорит, сам теряешь, грозит тоже наподдать.

– Где Лютнев?

– Внизу. Курит.

Женька выскочила на крыльцо. Лютнев, коротко стриженный парень с пустыми рыбьими глазами, действительно был там и курил.

– Опять Юрку грабишь? – подскочила к парню возмущенная девушка.

– Не лезь, Шмелева!

– А ну, отдай пацану деньги!

– Какие деньги? Врет он все! Потерял, а на меня гонит. И не прыгай тут как сексуально озабоченная! Достала уже, чемпионка хренова!

– Ах ты, урод!

Фехтовальщица взвилась, словно ужаленная, и яростно вцепилась Лютневу в горло. Сигарета отлетела в сторону. Оба, потеряв равновесие, свалились в снег и, перевернувшись пару раз, выкатились на дорогу… Резко затормозил прямо перед ними черный джип с тонированными стеклами. Из кабины с каким-то заковыристым восклицанием выскочил водитель и стал растаскивать драчунов в разные стороны.

– Отвали, козлина! – сипло крикнул Лютнев.

Водитель бойцовским приемом свалил Лютнева на снег. Тот заорал, потом кое-как поднялся и, приволакивая ушибленную при падении ногу, с руганью поплелся прочь. Водитель подал Женьке руку, она встала и чуть снова не потеряла равновесие, потрясенно уставившись на своего неожиданного защитника. Черноволосый, с южным типом лица, напоминающим черты молодого Антонио Бандераса, он был тем самым парнем, который в утреннем сне вытащил ее из омута. Даже сейчас этот смуглый спасатель казался каким-то нереальным видением, акробатом, спустившимся из-под купола некого потустороннего цирка.

– Все в порядке? – спросил он по-французски и улыбнулся так, будто сам помнил о встрече на берегу зеленого омута.

Фехтовальщица не растерялась, – благодаря усилиям матери сделать из нее утонченную девушку, она достаточно хорошо знала французский язык.

– Вы кто? – спросила она.

– Этьен Саваль, а ты?

– Женька.

– О, Жени! Хорошо. Ты зачем дралась?

– Он деньги у Юрки отнял.

– Деньги? Сколько? – француз достал из кармана купюру и подал фехтовальщице. – Возьми. Столько хватит?

– Хватит… но… но так не бывает!

– Ты никогда не встречала добрых людей?

– Я не об этом… вы приснились мне сегодня!

– О! И что же у нас было?

– Вы меня спасали.

– В горах?

– Нет, не в горах, почему в горах?

– А я альпинистом раньше был. Сорвался однажды, бросил, теперь профессора вожу.

– Какого профессора?

– Из Сорбонны.

– Чего это его сюда занесло?

– Путешествует, книгу пишет.

Женька взглянула на тонированные стекла черного внедорожника. Там, словно некая загадочная сущность, шевельнулся кто-то, но наружу не вышел.

– Что вечером делаешь? – спросил Саваль.

– На гору еду с ребятами.

– Горный слалом! Отлично! А давай лучше встретимся!

– Зачем?

– Ну, есть повод отметить твое спасение. Ведь вы русские всегда отмечаете что-то.

– Нет, не могу. Извините, мне пора, у меня тренировка.

– Погоди, не спеши! Ты еще сама не знаешь, от чего отказываешься!

Этьен шутливо приобнял фехтовальщицу за талию. Женька почувствовала, как под спортивной курткой что-то мягко екнуло, но отстранилась.

– Да знаю я, – усмехнулась она.

– А давай проверим! Вечером я позвоню тебе.

– У вас нет моего номера.

– Есть.

Саваль хитро улыбнулся и скрылся в своей черной машине. Женька проводила его длинным взглядом, сунула купюру в карман и побежала на остановку.

Пропустив из-за этой странной встречи свою маршрутку, на тренировку она опоздала. Отец, крепкий подтянутый мужчина с лихими гвардейскими усами, поставил проштрафившуюся дочь перед строем и отчитал как новенькую. Ребята тихо посмеивались, а она думала об Этьене Савале.

Фехтовальщице всегда хватало мужского вниманием, но с раннего возраста воспитанная как боец, лопатки которого не должны касаться пола, она умело выдерживала изнурительную борьбу там, где ее, менее тренированные, подруги не без удовольствия сдавались. Пару раз Женька сильно влюбилась, быстро поняла, что это несвобода, поэтому старалась больше таких ошибок не делать и никого в свое независимое сердце не пускать. И вот сейчас его неожиданно встревожил этот странный водитель, встреча с которым показалась ей чьим-то вызовом, более того, даже неким предзнаменованием. «Может быть, пора? – подумала девушка. – Мне уже семнадцать, и я не влюблена… Алиса, говорит, так лучше. Или не лучше?.. А если этот Саваль мошенник, аферист… или даже… убийца?..» Несмотря на свои семнадцать лет, Женька наивной не была, – время, в котором она жила, этому не способствовало. Любому было бы понятно, что встреча с ее новым знакомым может оказаться опасной, но это еще больше заставляло думать о ней фехтовальщицу. «Так ведь я тоже не девочка из кружка вышивания», – подумала она и решила, что с этой стороны ей точно не будет за себя стыдно.

В перерыве ребята-фехтовальщики собрались у скамеек и стали говорить о будущем чемпионате. Само по себе, это событие радовало Женьку, но сейчас что-то в нем начинало ее раздражать.

– Ну, держись, Шмелева – продолжали посмеиваться ребята. – Отец теперь с тебя не слезет.

– Он и с вас не слезет.

– Мы – это понятно, а ты – его гордость! Он тебя с детсада к Олимпиаде готовит!

После тренировки отец попросил дочь задержаться. Она подумала, что он снова будет отчитывать ее за небрежное отношение к дисциплине, но устало присев на скамью, Вадим Николаевич заговорил о другом.

– Мне вчера звонил Кравцов, – сказал он.

Кравцов, бывший ученик Вадима Шмелева, давно бросил фехтование и занимался бизнесом.

– Что ему нужно? – спросила Женька, наблюдая лицо отца, играющее сейчас сполохами какой-то внутренней борьбы.

– Он хочет открыть класс боевого фехтования.

– То есть… бои на поражение?

– Сказал, что «до первой крови», но я ему не верю. Там, где первая кровь, немедленно будет и вторая.

– … Ты его сдашь?

– Прекрати говорить на бандитском жаргоне.

– Так все сейчас говорят.

– Поэтому и прекрати, – отец потер шею. – А что касается Кравцова, то я его предупредил, и если узнаю, что когда-нибудь кто-нибудь из моих…

Женька выдержала исчерпывающий взгляд отца вполне уверенно, однако некий странный восторг, очень похожий на ликующую пляску в ночной таверне, где только что убили кого-то, чуть не выдал ее с головой.

– А что я?.. – пожала она плечами.

– Я думаю, ты меня поняла, – кивнул отец и посмотрел на темное окно. – Завтра я перееду и поживу дома, пока мать не вернется.

– Ты мне не доверяешь?

– А почему ты сегодня опоздала?

– Это случайно, просто проспала.

– Тем более. Каникулы закончились, давай-ка соберись, девочка. Чемпионат через три недели, а ты какая-то кислая.

Женька, в самом деле, чувствовала себя в последнее время довольно неуютно, будто была одета в тесную одежду и именно поэтому, оставив отца, она с удовольствием отправилась к Алисе, где от этой одежды всегда можно было освободиться. Уже в подъезде фехтовальщица поняла, что травмированная подруга вовсе не скучает. В квартире гремела музыка, слышались повизгивания и неумелые подпевания очередной поп-звезде. Судя по музыкальному вкусу, у Алисы бросила якорь ее соседка Кристина, для которой мир спонтанных вечеринок и, ярко сгорающих в одночасье, чувств был тем потолком, которого вполне хватало для счастья ее неопытной душе. О том, что за потолком существует небо, она не догадывалась.

Когда Женька появилась в квартире Алисы, веселый кураж было в самом разгаре. Кристина под старенький плейер танцевала в нижнем белье, а сама Алиса прыгала рядом, выставив ногу в гипсе вперед и «играя» на своем костыле как на электрогитаре. На столе стояла початая бутылка шампанского, валялись недоеденные бутерброды, конфеты и мандарины. Увидев Женьку, подруги заорали еще громче и потащили ее за свой гусарский стол.

Алиса находилась дома одна. Мать-проводница была в поездке, а отец, капитан милиции Лапин, на дежурстве, поэтому время для «бесчинств» выдалось благоприятным.

Поглощая бутерброды и мандарины, Женька рассказала о звонке иностранного журналиста и о встрече с Этьеном Савалем. На журналиста подруги махнули рукой, мол, известности фехтовальщице и так хватает, а что касалось Саваля, то Кристина сначала долго хохотала над его двусмысленной фамилией.

– Саваль? Куда «саваль»? Что «саваль»? Ой, держите меня, я сейчас описаюсь! Он красивый хоть?

– Ничего. На Антонио Бандераса похож в «Отчаянном». Он мне приснился сегодня и знает номер телефона.

– Кто? Бандерас? – округлила глаза Кристина.

– Да нет, этот Этьен Саваль.

Алиса была настроена не столь фривольно.

– Брось, Женька, – сказала она. – Знает номер телефона… Это что-то нечистое. Сама видишь, что сейчас делается. Мне папочка иногда такие «сказочки» рассказывает!

– Не слушай Алиску, Женька! Она с детства запуганная! – воскликнула Кристина, которая давно пыталась спровоцировать фехтовальщицу на торжественное прощание с девичеством. – Ну, знает номер! Вот невидаль! А может, он твой поклонник! Для фаната достать номер телефона – раз плюнуть! Видала? Даже из Франции прикатил!

– Это не из-за меня. Он какого-то, то ли профессора, то ли писателя возит.

– Ну, и пусть этот профессор сидит в гостинице и сочиняет книжки, а ты бросай свой дурацкий слалом и тащи к себе этого Саваля! Это же такой случай! Зря, что ли он тебе снился? А что? Настоящий мэн, француз! Не то, что наши! Пыхтят только, и каждый из себя Казанову строит!

– Замолчи, Крестик! Они все пыхтят, – отодвинула подругу Алиса и опять повернулась к фехтовальщице. – Плюнь и поезжай на гору. Там ты сломаешь шею, но не мозги!

– Да какая гора, какая гора? Потом будешь как Алиска в гипсе валяться! – не сдавалась Кристина и стала орать речь в защиту не отягощенного чувствами секса.

Женька и Алиса схватили подругу, связали ее же одеждой и заклеили рот скотчем. Она замычала и запрыгала по комнате. Алиса прибавила звук в плейере и стала скакать вместе с ней, снова выставив сломанную ногу вперед, а на ее костыле теперь «играла» фехтовальщица.

Вдруг, в самый разгар безумной пляски, Кристина остановилась и сделала такие глаза, будто за спинами подруг появился сам терминатор. Женька и Алиса обернулись. В дверях стоял капитан милиции Лапин, и радостно встречал его только петушиный голос певца, несшийся из динамиков. Алиса быстро нажала ногой пульт на полу, и музыка оборвалась.

– … Папа?..

– Чтобы через минуту здесь никого не было, – прозвучало категоричное требование.

Праздник тотчас свернулся. Вести мирные переговоры с Лапиным было бесполезно, поэтому никто не возразил. Женька принялась развязывать Кристину.

Лапин поморщился, снял пиджак, портупею с оружием и, повесив ее на спинку стула, сделал повелительный жест в сторону дочери:

– Идем, спину мне разотрешь.

– Опять? Я же говорила, чтоб ты не ездил сегодня.

– Не твое дело. Шевелись.

– У меня нога.

– А прыгать нога не болела?

Где-то в недрах капитанского пиджака затрезвонил телефон. Лапин с некоторым усилием наклонился, вытащил его из внутреннего кармана и, озабоченно глянув на дисплей, вышел в прихожую. Алиса допрыгала на одной ноге до старого комода и стала искать в ящике нужную мазь, а фехтовальщица, покосившись в сторону прихожей, где Лапин с какой-то болезненной резкостью настаивал на чьем-то задержании, вдруг шагнула к стулу с портупеей на спинке и вынула из кобуры пистолет.

– Ты что? – застыла с тюбиком мази Алиса.

– Я осторожно, – взвесила пистолет в руке фехтовальщица. – Тяжелый…

– Убери, а то отец увидит – убьет.

– Не убьет – он без оружия.

Разговор в прихожей прервался. Лапин, будто почувствовав чужое прикосновение к черной стали, которая за долгие годы службы стала частью его самого, вернулся в комнату. Женька едва успела спрятать руку с пистолетом за спину.

– Вы еще здесь? – спросил капитан.

Кристина собрала свои вещи и бочком выскользнула в коридор. Капитан сурово посмотрел на фехтовальщицу.

– Ну, а ты, Шмелева?

– Почему вы всегда говорите с людьми как с преступниками, Василий Семеныч?

– Ты сначала оружие верни на место, честная девушка, – усмехнулся Лапин.

– Я только посмотреть.

Женька протянула пистолет капитану. Одним коротким взглядом удостоверившись, что с оружием все в порядке, он убрал его в кобуру и снова взглянул на фехтовальщицу.

– Журналы по вязанию смотри, «Никитá»[1]. Алиса, что стоишь? Быстрей, мне ехать надо.

Роль

Несмотря на подпорченную вечеринку, Женька уходила от Алисы легко, даже радостно, долго еще ощущая невидимый прохладный след в руке, несколько минут назад державшей оружие.

На улицах было малолюдно. В окнах домов мягко сиял мирный оранжевый свет, а над городом разметала свою черную гриву вечная космическая ночь. Капелькой крови в ее распущенной косе мерцал воспаленный Марс.

Раздался звук «сирены». Женька достала из кармана телефон, посмотрела на дисплей. Номер опять был неизвестный, но фехтовальщица, предполагая сейчас все, что угодно, ответила. Звонил Саваль.

– Ну что, мы встретимся? – спросил он.

– Я… я не знаю, я перезвоню.

Женька действительно не знала, как поступить, и от этого чувствовала себя неважно. И гора, и загадочный Этьен Саваль – обе дороги сулили ей, необходимый в ее возрасте, экстрим, и она терялась, не в силах решить, на которой из них получить травму. «Если еще раз позвонит, останусь», – загадала она, зашла по пути домой к Юрику и отдала ему благотворительную купюру. Юрик просиял и распрямился, а Женька стала считать день удачным. Однако вскоре это ощущение пропало, – возле своей квартиры фехтовальщица обнаружила, что потеряла ключи, и от досады на самое себя, толкнула дверь ногой. Та, к ее удивлению, поддалась и открылась. «Отец, – нахмурилась девушка. – Все-таки не стал ждать до завтра».

Женька любила отца, но не менее любила и свою независимость, поэтому приготовилась сопротивляться до последнего. Она решительным шагом направилась в гостиную, где явно ощущалось чье-то постороннее присутствие, но едва переступив порог, застыла в настороженном недоумении. В комнате находился не отец, а некий немолодой мужчина в дорогом пальто и стильной шляпе. Заложив за спину руки в черных перчатках, он внимательно рассматривал спортивные кубки на полке и был спокоен, словно на вернисаже.

– Ваши? – кивнул гость в сторону кубков.

– Мои… Я фехтовальщица.

– Знаю. Здравствуйте, Женечка, – с легким иностранным акцентом в бархатном голосе поздоровался незнакомец и шагнул навстречу.

– Не подходите.

– Я вас пугаю? – остановился он.

– Вы кто? Как вы вошли?

– У вас домофон не работает.

– Это понятно. Как вы вошли в квартиру?

– Как обычно, через дверь, – незнакомец вынул из кармана ключ с брелоком в виде кошки и протянул фехтовальщице. – Ваш?

– Мой. Где вы его взяли?

– Нашел у подъезда.

– А-а, – вспомнила Женька свою стычку с Лютневым. – Он, наверное, выпал. Но почему вы решили, что это мой ключ?

– Здесь ваши инициалы.

– А номер квартиры? Здесь нет номера моей квартиры.

– Я знаю номер вашей квартиры, номер вашего телефона, номер школы, номер вашего шкафчика в раздевалке и даже, простите, номер вашего нижнего белья.

– Что? Какого еще белья?

– Возьмите ключи и не бойтесь.

– А я и не боюсь.

Женька шагнула, взяла ключи и сунула в карман куртки.

– Это я звонил вам сегодня, – мягко улыбнулся гость.

– Я поняла. Вы тот самый журналист?

– Не совсем. Я вас немного обманул – я не журналист, но пишу. Вы меня не помните?

Гость снял шляпу и пригладил, слегка тронутые сединой, волосы.

– А, вы… вы писатель! – вспомнила фехтовальщица. – Вы подходили ко мне в прошлом году, когда мы фехтовали в Париже. – Вы Марк… э, Марк Монрей!

– Да, я приглашал вас в гости, но вы отказались.

– Настроения не было.

– Потому что ваша команда в тот день проиграла?

– Отец не разрешил. Зачем вы приехали?

– Я приехал предложить вам новый поединок.

– С кем?

– Со мной.

– С вами? – усмехнулась фехтовальщица. – Вы тоже фехтуете?

– Я говорю не о рапире.

– А о чем?

– Может быть, мы присядем?

Женька сбросила куртку, гость снял перчатки, дорогое пальто и оба сели на диван.

Первое напряжение схлынуло, но девушка продолжала посматривать на Монрея настороженно, хотя, ни его респектабельная внешность, ни спокойные движения не давали повода волноваться. Однако ее почему-то очень беспокоили его длинные жилистые пальцы, которые он сцепил на колене, – они смахивали на когти большой хищной птицы, в которых чувствовалась какая-то огромная скрытая сила.

– Мое оружие – сюжет, который я направляю, – продолжил тему Монрей.

– А мое?

– Роль в этом сюжете.

– Какая роль?

– Главная, конечно, – улыбнулся писатель и достал из кармана золотой медальон. – Вот она.

Он открыл крышку, и с миниатюрного портрета на Женьку взглянула девушка ее лет. Она была одета в глухое черное платье некой отдаленной эпохи. Гордо приподнятый подбородок упирался в жесткий белый воротничок, а глубокие нервные глаза были растеряны, будто перед началом какого-то страшного пути.

– Эту девушку зовут Жанна де Бежар, – сказал Монрей. – Она родилась в тысяча шестьсот седьмом году во французской провинции Беарн. Прекрасная родословная, древний титул, родовой замок… Это ваша роль, Женечка.

– Я не понимаю, – смутилась Женька. – Это что, какое-нибудь шоу?

– Под именем Жанны де Бежар вы входите в сюжет.

– Почему не под своим?

– Не беспокойтесь, чужое имя вас ни к чему не обязывает. Это только некая защитная маска, которая позволит вам жить в сюжете из другой эпохи более свободно.

– А где он, этот сюжет и эта ваша другая эпоха? Как я туда вхожу? Через дверь?

– Вы входите в сюжет через Окно. Оно находится на моей вилле в пригороде Парижа.

– В пригороде Парижа?.. – переспросила фехтовальщица, продолжая не понимать, что происходит. – Вы хотите, чтобы я поехала с вами на вашу виллу в пригороде Парижа?

– Да.

– Когда?

– Сейчас. Я снова приглашаю вас в гости. Рейс через три часа. Я знаю, что загранпаспорт и виза у вас уже есть, раз вы собираетесь на очередное первенство в Европу, а билеты я заказал. Вот они.

Монрей выложил на стол билеты, и Женька совершенно растерялась.

– А если я откажусь? – спросила она.

– Тогда я предложу роль другой девушке, не такой трусоватой как вы.

– Трусоватой? – нахмурилась фехтовальщица, но продолжить ей помешал новый вой милицейской сирены, раздавшийся из ее мобильника.

Звонили ребята, которые уже ждали ее на автовокзале.

– Где ты?

– Я… я не могу ехать. Я… я плохо себя чувствую… Врач?.. Да, вызвала… он уже здесь…Да, поезжайте без меня.

Женька смотрела на разложенные перед ней билеты, и ей, действительно, было не слишком хорошо. Неожиданное предложение выглядело странным и довольно туманным, однако она уже поняла, что не откажется от него так просто. Как будто только того и ждали, толкнулись в сердце потаенные желания, задул соленый ветерок романтики и стал бродить под тесной одеждой разума горячий, взрывной Дух Авантюризма.

– А герои разве могут соперничать с автором? – спросила фехтовальщица.

– Могут. Умный автор всегда оставляет своим героям пространство для свободного жеста.

– Что я должна буду сделать, чтобы выиграть?

– Вы должны будете сделать финал сюжета мирным.

– Что значит, «мирным»?

– Самый распространенный «мирный финал» в сюжетах – это, конечно, свадьба. В других случаях – это счастливое завершение какого-то дела, воссоединение родственников, замирение враждующих сторон, победа какой-нибудь важной идеи. Это зависит от замысла автора или темы.

– А «не мирный финал» – это… смерть?

– Да, но необязательно ваша. Еще это может быть потеря чего-то главного, фатальный проигрыш вашим недругам, полное фиаско.

– Что я получу, если выиграю?

– То, что всегда получали – деньги.

– Сколько?

– Миллион евро.

– Вы… вы обманываете!

– Деньги уже лежат на счету в одном из парижских банков. Вот документы на предъявителя, – Монрей вынул из бокового кармана и показал девушке бумаги. – Если вы соглашаетесь, то уже сейчас можете вписать сюда ваше имя.

– Но это… это очень большая сумма!

– Не очень, если учесть, что участвуя в моем проекте, вы рискуете жизнью.

– Даже так?.. А если выиграете вы?

– Вам придется бросить фехтование.

– Хм, а я думала, вы потребуете взамен мою душу.

– А я и требую.

– Зачем она вам?

– Хочу, чтобы вы вышли замуж за моего сына.

– Что? Вы шутите? – засмеялась фехтовальщица. – Такие условия бывают только в сказках!

– Сказки еще уместны в вашем возрасте, а я как раз и есть сказочник.

– Чтобы я – и замуж? Да еще за какого-то неизвестного сына? Он что, урод?

– Нет, он не урод.

– Тогда инвалид?

– Нет, он совершенно здоров.

– Тогда почему…

– А этого я не скажу вам, Женечка. У сказочников обязательно должны быть свои секреты, о которых не могут знать герои их сказок.

– Но, если я … погибну то, как выполню условия нашего договора?

– Ну, в главном пункте вы все-таки его выполните, то есть совершенно бросите фехтование, а мой сын… мой сын найдет себе другую девушку. Вы согласны вступить в этот поединок, Женечка?

– Мне нужно подумать.

– Подумать? Хм, что случилось с вашей блестящей фехтовальной реакцией? Или быть может, ваши кубки не настоящие? – лукаво улыбнулся Монрей.

– Что вы сказали? Кто не настоящий?.. Да вы знаете, сколько я за них… Да! Я согласна!.. Давайте! Поехали! Где там нужно вписать имя?

– Вот здесь.

Монрей подал Женьке ручку, и она решительно вписала в документ свои данные.

– В Париже мы составим договор и заверим его у нотариуса, – сказал довольный писатель и набрал кого-то в своем телефоне. – Этьен, мы готовы, подъезжай.

– Этьен? – встрепенулась девушка. – Так это вы были в черном джипе? Вы тот самый профессор из Сорбонны?

– Да, я читаю там лекции по хирургии.

– А причем здесь литература?

– Литература та же возможность покопаться в «человеческих внутренностях», и признаюсь, что здесь я тоже «режу по живому». А если серьезно, то литература – это влияние моей бабушки Юлии, русской эмигрантки и дочери профессора филологии. С тех пор в нашей семье многие предпочитают искусства и неплохо говорят по-русски.

– И поэтому вы выбрали меня для вашего сюжета?

– Я выбрал вас, потому что вы фехтуете. Эпоха сюжета вам близка и она вас освободит.

– Освободит? От чего?

– От того, от чего вы захотите освободиться сами.

Женька улыбнулась. Она уже сейчас чувствовала, что «тесные одежды», державшие в повиновении ее тело, начинали трещать и расползаться.

– Послушайте, а школа? – машинально схватилась она за одну из них.

– Вы молоды, умны – нагоните, а если выиграете, то у вас будут деньги для любой учебы. Собирайтесь, Женечка, Этьен ждет нас внизу.

Сборы фехтовальщицы были недолгими. Она чувствовала себя уверенно и улыбалась. Ей стало казаться, что это все лишь некая новая игра, в которой она обязательно выиграет. Главное было – пройти все уровни, а это она, как и многие ее сверстники, умела делать в совершенстве.

Перед выходом Женька с позволения Монрея сделала звонок. Она понимала, что не должна афишировать поездку туда, где идут «бои на поражение», поэтому позвонила не отцу, а Алисе.

– Ты уже на горе? – спросила ее подруга.

– Я не на горе, я сейчас уезжаю. Позвони завтра моему отцу и скажи, что я здорова.

– Ты о чем? Куда уезжаешь?

– Скажешь, что я уехала, что все в порядке, и я здорова.

– Почему ты сама не хочешь позвонить?

– Не кричи, а то твой капитан услышит.

– Хорошо, я тихо, – понизила голос Алиса. – Ты едешь не одна?

– Это неважно.

– А когда вернешься?

– Не знаю.

– Как не знаешь?

– Я позвоню еще, если смогу. Ты, главное, панику не поднимай и скажи там, что я здорова.

– Да ты не здорова, мать! А школа?.. А чемпионат?.. А отец?

– Это потом. Скажи, что я сама.

– Что «сама»?

– Пока. Я вас всех люблю.

– Женька!..

Фехтовальщица отключила телефон и, повинуясь знаку Монрея, бросила его на тахту. Писатель взял свою будущую героиню за руку и повел за собой. Она не сопротивлялась.

Ключ

В джипе Женька хотела сесть впереди вместе с Этьеном, но профессор посадил ее с собой. Этьен ободряюще махнул ей рукой и повернул ключ зажигания. Джип легко взял с места и помчал белой дорогой к аэропорту.

– А теперь послушайте меня внимательно, Женечка, – сказал Монрей. – Вы самовольно уехали из дома и вас, так или иначе, будут разыскивать. Для того, чтобы вы успели миновать Окно, я предпринял некоторые меры.

– Какие?

– Не надо так на меня смотреть, я не собираюсь никого убивать.

– В самом деле?

– Все будет гораздо проще. Прежде всего, наши фамилии не должны встречаться в одном пассажирском списке. Мы полетим разными рейсами с интервалом в один час. Я дам вам билеты и деньги. Вы полетите первой. Когда прибудете в Париж, зайдете в туалет. Там вы переоденетесь в другую одежду и обувь из чемодана, который я передам вам вместе с билетом и деньгами. В Париже вас встретят, узнав по этой одежде, и вы подождете меня в машине на стоянке. Чемодан со своими вещами оставьте в кабинке. Их заберут. Возьмите только рюкзачок. Там будет вода и печенье. Предупреждаю, что вам нужно полностью поменять облик, чтобы не засветиться на видеокамерах. Из автомобиля тоже не следует выходить. Там есть небольшой видеоплейер, и какое-то время он вас развлечет. Я подобрал вам серию дисков по истории Франции.

– Мне нужно будет сдавать экзамен?

– Это необходимо, чтобы мы могли говорить с вами о вашей жизни в сюжете более предметно. А сдавать экзамен вы начнете, как только минуете Окно. До этого с вами еще поработают учителя, которых я специально нанял.

– Что значит, «поработают»?

– Вам нужно научиться носить другую одежду, танцевать, разбираться в этикете, ценах, еде и напитках; вы должны знать хотя бы примерно, что происходит в политике, искусстве и быту.

– Да я знаю, я смотрела фильмы.

– Этого недостаточно. Не все в действительности было так, как в фильмах. Ваша подготовка займет шесть дней. Чтобы не было лишних разговоров, я хорошо заплатил вашим будущим учителям за молчание.

– А…

– Им сказано, что они будут готовить вас для съемок фильма Фредерика Монсо «Фаворит». Фильм снимается по моему сценарию. Для этого вы уехали из дома без разрешения родных, поэтому ваши фотографии могут появиться в СМИ.

– И вы думаете, что все эти учителя промолчат?

– Не думаю, они все-таки люди. Главное здесь – выиграть время. Когда вы окажетесь за Окном, вас уже никто не достанет.

– А вы как?

– Обо мне не беспокойтесь, я давно закален общением с полицией.

– А Этьен? О нем знает Алиса, а у нее отец – капитан милиции. Может быть, сбросить ваш джип в реку или сжечь?

– А Этьена стукнуть кирпичом по голове и закопать на заброшенной стройке? Не стоит. У меня хорошая машина и отличный водитель. Оба достойно выдержали все ваши дороги, а это кое-чего да стоит!

– Смеетесь?

– Немного. Этьен вернется на машине. Даже если его остановят, то не смогут привязать к вашему исчезновению. Что у вас там было? Случайная встреча на улице и предложение встретиться, которое вы отклонили? Признаюсь, это было довольно эффектно.

– Почему?

– Этьену мало кто отказывает.

Когда подъехали к аэропорту, Монрей, как и обещал, снабдил свою героиню чемоданом с вещами, билетами и деньгами.

– Постарайтесь по дороге ни с кем активно не общаться и не привлекать к себе лишнее внимание, – предупредил профессор.

– Да, я поняла, – кивнула девушка и направилась на посадку.

Через несколько минут, уже сидя в кресле самолета и наблюдая, как в иллюминаторе уплывает стеклянная коробочка аэропорта, Женька слегка напряглась, потом откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. «Монрей… Монрей… Кажется, я что-то у него читала… или Алиса?… Нет, было что-то в продаже… или в передаче… Окно… Окно… придумал или на самом деле?.. Не похоже, что маньяк… Сюжет, билет в Париж, диски с историей… Такие подготовленные маньяки бывают только в триллерах, хотя… Может быть, это какое-нибудь реалити?.. Монрей… Монрей… надо было тогда еще поехать к нему на виллу. Отец, правда, меня бы убил, но зато я бы так сейчас не мучилась».

Мысли о профессоре, о загадочном Окне и том, что она увидит за ним, действительно совершенно измотали фехтовальщицу. Их мучительный, но захватывающий полет закончился только с окончанием ее настоящего полета и посадкой в Шереметьевском аэропорту. Ступив на землю, Женька решила больше об этом не думать, понимая, что в своих трудных размышлениях ни к чему не придет, пока не увидит все собственными глазами.

В Москве девушка долго не задержалась, – временной промежуток между рейсами был короткий, она едва успела зарегистрироваться и пройти таможенный досмотр. Было поздно, поэтому в полете фехтовальщица, как и большинство пассажиров, задремала. Ей снилось, что она скачет на породистом жеребце из конюшни де Бежаров, и на ней длинное платье с плоеным воротником. Воротник туго стянут на шее, отчего ей начинает казаться, что она задыхается. За ней бежит старый слуга. Он машет руками и кричит тонким голосом:

– Госпожа де Бежар! Госпожа де Бежар! Мадемуазель!

Женька открыла глаза.

– Идем на посадку, – улыбнулась стюардесса. – Пристегнитесь.

Фехтовальщица повернула слегка онемевшее от сна лицо в сторону иллюминатора и ткнулась в него как в пустую тарелку. С черной земли полыхнула россыпь ярких огней.

– Что это?

– Это Париж, мадемуазель.

На последнем вираже Женьку немного замутило. Она сунула в рот кубик мятной жевательной резинки и спустилась по трапу.

Под свежей моросью бесснежной парижской зимы девушка оживилась. Дальше она выполнила то, что просил Монрей – получив свой багаж, направилась в туалет и переоделась в одной из кабинок с головы до ног в другую одежду. Это переодевание ее необычайно позабавило. Кроме одежды в чемодане находился светло-русый парик, что еще больше раззадорило фехтовальщицу. Она спрятала под него темные волосы, накинула сверху капюшон черной куртки, взяла рюкзачок и направилась к выходу из аэровокзала. Замешавшись в группу туристов, девушка вышла на улицу и дошла с ними до стоянки, где они стали садиться в ожидающий их автобус. Она уже хотела отойти под навес, но тут кто-то мягко тронул ее за плечо. Женька обернулась. Это был незнакомый мужчина в тонированных очках.

– Вы девушка, которая будет сниматься в фильме у Монсо? – спросил он.

– Да.

– Я водитель месье Монрея. Идемте в машину.

Женька пошла за водителем. Автомобиль стоял в мертвой зоне, то есть, вне предела обзора видеокамер. Это уже был не джип, а элегантный «Рено». В его салоне девушка и должна была ожидать прилета Монрея.

Водитель поставил в видеоплейер диски с историей Франции, но фехтовальщица смотрела их невнимательно, поглядывая, то на отъезжающие к Парижу автомобили, то на угол здания аэропорта, откуда должен был появиться Монрей. Иногда Женька пила воду и перекусывала печеньем. Водитель с ней не разговаривал, а на вопросы отвечал неохотно и предельно скупо. Таково, видимо, было распоряжение Монрея.

Профессор появился через полтора часа. Он тоже преобразился, был в другом пальто и в кепке вместо шляпы.

Женька улыбнулась.

– А где ваше первое пальто, профессор?

– Утопил в реке, как вы и хотели.

Профессор одобрительно окинул свою будущую героиню взглядом, сел с ней на заднее сиденье и дал знак водителю. Покинув территорию аэропорта, они помчались по окружной дороге. Город, поддразнивающий густым созвездием своих огней, остался в стороне.

– Не это сейчас главное, – сказал Монрей в ответ на разочарованный взгляд своей спутницы и достал ноутбук. – Поговорим о вашей новой жизни. До моей виллы еще около двух часов езды, поэтому не будем терять время.

Женька со вздохом оторвалась от окна, откинулась на спинку сиденья и стала слушать. Профессор рассказывал историю семьи де Бежаров медленно, останавливаясь на каждом событии. Свой рассказ он сопровождал изображениями местности, домов и портретами родственников, которые были собраны в его ноутбуке. Девушка повторяла сказанное профессором, будто заучивала урок. Кроме необходимой информации она видела в этой чужой жизни ключ к чему-то для нее более важному, может быть, ключ к победе. Она была права, но только отчасти, – это и был ключ, но ключ всего лишь к входным дверям.

– В тысяча шестьсот двадцатом году Людовик Тринадцатый[2] издал эдикт о присоединении Беарна, – сказал Монрей.

– О присоединении, – повторила фехтовальщица.

– Присоединение означало возвращение отнятых земель католикам[3]. Это вызвало решительное сопротивление беарнских протестантов. Ваша семья, как я уже говорил, тоже принадлежала протестантской вере[4]. В тысяча шестьсот двадцатом году в стычках с отрядами короля, которые возглавлял герцог д’Эпернон[5], погиб ваш отец и старшие братья.

– Погиб в тысяча шестьсот двадцатом, – снова повторила девушка.

– После смерти вашего отца нужно было отстраивать разрушенное хозяйство и отдавать долги. Матушка ваша как могла, старалась спасти положение. Она распродала фамильные драгоценности, а потом нашла вам жениха из родни своего мужа.

– Наверняка, старик!

– Пятьдесят семь, но состоятельный. Очень приличный жених.

– Вы что, издеваетесь? – возмущенно раздула ноздри фехтовальщица, уже принимая жизнь французской провинциалки за свою.

– Нет, конечно! Ваша матушка полагала, что спасет вас не только от нищеты, но и от глупости.

– От глупости?

– Именно. Вы слишком часто общались с дворовыми детьми, играли в их игры, одевались в крестьянскую одежду, скакали по округе на лошади и убегали плавать на реку, бросив уроки музыки и латыни. Это вызывало толки и, кроме того, ваша матушка устала изыскивать средства, чтобы платить за ваше образование учителям.

– А ее никто не заставлял так тратиться. Зачем мне то, что я не выношу?

– Как и все матери, Манон де Ренар хотела, чтобы вы были не хуже других, когда настанет пора подыскивать вам жениха. Она мечтала отправить вас в пансион, чтобы как следует подготовить к семейной жизни девушки из благородной семьи, но все не могла скопить денег на обучение, а после того, как она застала вас с господином Галиотти…

– Галиотти? Это кто?

– Учитель фехтования, итальянец. Прежде он обучал этому предмету ваших братьев.

– И что же мы… с господином Галиотти?

– Около полугода он тайно давал вам уроки фехтования за стеной старой часовни. Вы заплатили ему за обучение сапфировым перстнем, который выкрали из семейной шкатулки. Ваша матушка была потрясена и даже уговорила вашего жениха приблизить день свадьбы.

– И я вышла замуж?

– Увы, нет. Помешала скоропостижная смерть вашей матушки. Свадьба была отложена на год, но вы не стали ждать, а продали поместье, потом поменяли веру и в августе тысяча шестьсот двадцать четвертого года поехали в Париж.

– Зачем?

– К младшей сестре вашей матери тетке Полине де Ренар. Тоже, надо сказать, интересная историйка. Когда-то Полина влюбилась в учителя музыки и сбежала с ним в столицу. Когда она забеременела, учитель ее бросил. С трудом, но ей удалось устроиться нянькой в Приют Подкидышей. Настоятельница приюта порекомендовала Полину в жены одному парижскому судье. Судье нужен был титул, он закрыл глаза на чужого ребенка, и Полина неплохо устроилась. Поразмыслите над этим – тоже удачный ход для вашей победы.

– Это не мой ход. Что дальше?

– На дороге неподалеку от Этампа ваш экипаж ограбили и отобрали все те деньги, которые вы получили от продажи поместья. У вас остались только некоторые вещи, рекомендательное письмо от приходского священника и кошель с десятью пистолями[6], который был спрятан в потайном кармашке вашего баула.

– А десять пистолей – это много?

– На первое время достаточно. Подробнее об этом вам расскажут позже.

– А мне тоже придется участвовать в этой истории с алмазными подвесками? – спросила девушка.

– Не придется.

– Почему?

– Зачем вам чужая история? Сделайте свою, тем более, что сюжет, в котором вы участвуете, принадлежит не Александру Дюма, а мне. Поэтому советую не тратить попусту время на поиски известных вам лиц из числа королевских мушкетеров, – их еще не было в Париже. Для примера, господин д’Артаньян стал мушкетером только в тысяча шестьсот сорок четвертом году. Даже господин де Тревиль еще не являлся капитаном королевской роты. В тысяча шестьсот двадцать четвертом году ему было лишь двадцать пять лет, и он служил прапорщиком французской гвардии.

– Кто же тогда был капитаном?

– Жан де Берар де Монтале. Он был капитаном с момента создания роты в тысяча шестьсот двадцать втором году.

– А что мне нужно делать в Париже?

– А это уж вы решите сами.

Вилла профессора стояла особняком. Светлые тона делали двухэтажное здание зрительно легким и, казалось, что первый же серьезный порыв ветра мог разметать его по округе, точно пачку чистых листов с письменного стола.

За воротами дома хозяина и его гостью встретил средних лет мужчина в темно-синем деловом костюме.

– Франсуа Сельма, мой управляющий, – представил его профессор. – Он в курсе нашего проекта. Идите сейчас с ним, Женечка. Он проводит вас в комнату. Завтра поспите подольше, поскольку вам нужно отдохнуть. Остальные шесть дней вы будете вставать в семь.

Женька пошла за управляющим. Сельма вел себя почтительно, но в то же время строго, и не говорил ничего лишнего. На лестнице, ведущей на второй этаж, сидела и будто нарочно поджидала приехавшую гостью дымчатая желтоглазая кошка.

– Ты почему здесь, Катарина? – спросил кошку Сельма. – Иди вниз. Симона тебя покормит.

Кошка, видимо удостоверившись, что с прибывшей девушкой все в порядке, послушно побежала вниз.

– Это ваша кошка? – спросила Женька.

– Месье Монрея. Он взял ее с улицы бездомным котенком и назвал именем Катарины из шекспировской пьесы «Укрощение строптивой».

– Она драчливая?

– Была когда-то.

– А я играла Катарину. Мы ставили отрывок, когда проходили Шекспира.

– Я знаю. Месье Монрей рассказывал о вас.

– И что он говорил?

– Сказал, что вы изумительный материал.

– А он, в самом деле, все обо мне знает?

– Да. Автор обязан хорошо знать своих героев. Вот ваша комната, мадемуазель.

Комната, разделенная на две зоны, спальную и гостиную, была довольно уютной. На столе стоял ужин и живые цветы, на стенах висели сюрреалистические полотна, и высился прозрачный стеллаж с книгами.

Сельма показал, где расположена ванная, туалет и гардеробная. В ванной висел шкафчик с полотенцами и махровый халат на вешалке, в гардеробной находилось несколько видов обуви и одежды нужного размера. Все было прилично, изящно и по – европейски, и только одно насторожило фехтовальщицу.

– А что это за штуки в углах? – спросила она. – Видеокамеры?

– Да, – не стал скрывать Сельма. – В дом не раз залезали журналисты, поэтому месье Монрей распорядился везде поставить видеонаблюдение.

– Но это вторжение в мою личную жизнь!

– У вас нет больше личной жизни – вы в проекте Марка Монрея. Спокойной ночи, мадемуазель.

Сельма сухо поклонился и ушел. Женька еще раз осмотрела комнаты, потом залепила глазок видеокамеры в ванной «жвачкой», разделась и приняла душ. Освежившись, она поужинала и решила выйти, чтобы осмотреть весь дом, но дверь ее комнаты оказалась заперта. Она возмутилась и уже хотела выпрыгнуть в окно, но под ним густо росли кусты шиповника. Раздраженно побродив еще некоторое время по комнате, девушка смирилась и легла в постель, уповая на то, что завтра поговорит с профессором и будет свободна.

Утром Женьку разбудило шевеление в ногах. Она открыла глаза и увидела Катарину. Кошка сидела на краю кровати и смотрела на проснувшуюся фехтовальщицу так, будто хотела что-то сказать.

– А ты, правда, кошка? – вглядываясь в ее желтые глаза, спросила девушка. – Или, может быть, ты заколдованная принцесса?.. Тьфу ты… Одна ночь в этом доме, и уже придумываю всякую чепуху.

Однако Катарина спрыгнула с кровати и, пригласительно шевеля хвостом, мягко побежала к двери. Та была полуоткрыта.

– А, уже можно?

Женька вскочила и побежала в ванную. Когда она была готова к выходу, за ней пришел Сельма и проводил к столу. Профессор уже ждал ее там. Рядом бродила Катарина.

– Меня вчера заперли. Я пленница? – начала возмущаться фехтовальщица, но Монрей только улыбнулся.

– Ваша свобода ограничена временно, – сказал он. – Как только вы минуете Окно, я вас отпущу. А камеры… Почему они вас так беспокоят? Ведь жизнь героев сюжетов публична, поэтому не нужно портить мою аппаратуру, Женечка. Займитесь лучше тем, что вам необходимо.

– Чем?

– Ну, хотя бы попробуйте эти сыры и постарайтесь запомнить их названия.

Профессор больше не давал фехтовальщице говорить о постороннем. Все шесть дней за завтраком, обедом и ужином он знакомил ее с названиями блюд и вин. После завтрака Сельма выдавал девушке несколько дисков с обучающими программами по быту той эпохи, куда ее направляли, и она три часа с небольшим перерывом занималась сама. Поблизости, словно присматривая за ней, ходила Катарина.

После обеда Женьку одевали в платье с тесным корсажем и передавали мадам Лекок, которая учила ее двигаться, не запинаясь за длинный подол, и преподавала этикет. Кроме умения носить дворянское одежду мадам показывала, как пользоваться содержимым несессера[7], веером, гусиным пером и всем остальным из того, что еще могло понадобиться благородной девушке. Кое-что из этого Женьке, игравшей год назад Катарину в театральной студии, было уже известно.

С двух до четырех Женька занималась танцами, которые сначала очень утомляли ее своей нудностью. Как и многие ее сверстницы, она любила бешеный ритм и не переносила просчитывать шаги. Ей понравилась только гальярда, которая была стремительной как горный ручеек, легкой в движениях и разучивалась практически «с листа».

После небольшого перерыва Женька вместе с профессором выезжала на конные прогулки, а в шесть вечера бежала в спортивный зал, где с ней занимался грозный Лепа, приглашенный дать ей несколько специальных уроков по фехтованию. Профессор допустил это в программе подготовки только благодаря господину Галиотти, который научил Жанну де Бежар владению шпагой за стеной старой часовни.

Лепа преподавал фехтование в клубе исторической реконструкции и знал все тонкости боев на холодном оружии в совершенстве. К спортивной выучке в фехтовании он относился с некоторым снисхождением, киношные бои называл балетом и сожалел, что время настоящих поединков прошло. Лепа учил работать не только шпагой, но и дагой – кинжалом для левой руки, который в начале семнадцатого века все еще оставался в ходу. Для этого приходилось менять положение корпуса, к чему фехтовальщица привыкла не сразу. Потом Лепа показал, как защищать левую руку, заворачивая ее в плащ.

После фехтования Женька принимала душ и шла на ужин. За ужином профессор расспрашивал фехтовальщицу об успехах и попутно беседовал с ней о политике Людовика Тринадцатого Справедливого, поэзии, идеях религиозных лидеров и философов. Чтобы дать девушке дополнительную практику, общение происходило на французском языке. Зачастую беседы продолжались и после ужина. Монрей сидел в кресле, поглаживая Катарину, устроившуюся у него на коленях, или прохаживался с ней по комнате, держа ее на руках.

– Произношение у вас сносное, – сказал фехтовальщице Монрей, – а насчет новых слов не беспокойтесь, Окно само подправит ваши ошибки и расширит лексикон. В этом оно обладает неограниченными возможностями и если понадобится, может сгладить все языковые барьеры. Вы даже не поймете, что говорите на другом языке.

В десять Сельма провожал девушку в комнату. Утомленная насыщенным днем, она засыпала мгновенно. Ее больше не тревожили видеокамеры.

На шестой день приехал нотариус. Был составлен и заверен договор, о котором говорил профессор, но поскольку одна из сторон договора еще не достигла восемнадцати лет, следом была составлена еще одна бумага, по которой договор вступал в силу только по достижении девушкой необходимого возраста.

– У меня есть сведения, что вас уже ищут, – после того, как нотариус уехал, сказал Монрей фехтовальщице.

– А нотариус? Он не проговорится? – спросила девушка.

– Это мой родственник со стороны жены. Он уже работал с подобными договорами.

– Жена? А где она?

– Уехала в Америку. У нее сейчас свое шоу на Бродвее. Мы разведены и не общаемся, – нехотя пояснил профессор и перевел разговор в русло своего проекта. – Идемте к карте. Я покажу вам ваш путь от Беарна до Этампа, возле которого вас ограбили.

Ужин этого дня был последним перед выходом Женьки в сюжет. Профессор больше не говорил о политике и искусствах, он молчал и только иногда улыбался, глядя на свою жующую героиню. Возле стола бродила Катарина, которая иногда терлась о ноги то одного, то другого участника необыкновенной сделки.

«Что же будет завтра?» – думала в это время фехтовальщица, и смутное щекочущее волнение бесшумной летучей мышью проносилось рядом.

– Завтра будет август тысяча шестьсот двадцать четвертом года, – будто услышав ее, сказал Монрей.

– Да, я помню, – кивнула девушка. – А почему август?

– Потому что к столу подают свежие яблоки.

– Ага, – улыбнулась фехтовальщица, отпивая из стакана свежевыжатый яблочный сок. – Вы хотите сказать, что я пью сок яблок из вашего сюжета?

– Конечно. Я сам всегда пью сок фруктов из своих сюжетов. Вы же знаете, что в яблоках из супермаркета нет ничего полезного.

– Значит, завтра я должна буду оказаться в лесу возле Этампа?

– Да.

– А почему не сразу в Париже? Ведь вы можете это сделать?

– Могу, но даже для вас это будет слишком сильно. Я должен дать вам время на то, чтобы привыкнуть новым условиям и осмотреться.

– А все будет… по-настоящему?

– По-настоящему.

Монрей посмотрел на Женьку немного дольше, а потом продолжил:

– Вам нужно будет снять серьги.

Женька потрогала колечки на ухе.

– Да, я сниму.

– Еще мне не нравятся ваши волосы.

– А что волосы?

– Коротковаты, так не носили. Я удлиню их.

– Как удлините? Нарастите, что ли?

– Вроде того. Еще придется подправить ваше тело.

– Что подправить? – вот-вот готовая рассмеяться над этим сюрреалистическим диалогом, переспросила фехтовальщица.

– Необходимо выровнять цвет кожи, – совершенно серьезно продолжал профессор. – Следы от купальника вам тоже будет трудно объяснить.

– А кому я должна буду это объяснять?

– Врачу, например. Вдруг вы будете больны или ранены.

– А вы знаете, что у меня есть следы от купальника?.. Хотя… – Женька вспомнила о видеокамерах. – А, может быть, вы мне еще и нос выровняете?

– Нос не надо, нос у вас хороший. Как раз такой и нужен, чтобы совать его в чужие дела.

– Вы меня обижаете.

– Чем же?

– А я не из тех, кто лазает в чужих телефонах и подслушивает под дверью.

– Хм, но за один миллион евро…

– Вы, кажется, разговариваете с кем-то другим, профессор.

– Хорошо-хорошо, поговорим с этим другим позже, если вам посчастливится вернуться с победой.

– А как я узнаю, что победила и могу вернуться?

– Вы почувствуете это сами. Я подойду к вам.

Женька не выдержала и слегка усмехнулась. Все, о чем они говорили за ужином, продолжало казаться ей, если не бредом, то неким преддверием к нему. С другой стороны это было похоже на игру, в которой оба игрока продолжали искусно подыгрывать друг другу. «Ничего-ничего, утром я все выясню», – была убеждена фехтовальщица.

– Завтра меня снова разбудит Сельма? – спросила она.

– Нет, завтра вы проснетесь сами.

Профессор не обманул – Женька, в самом деле, проснулась сама. Она лежала в густой траве на лесной поляне. Яркое солнце стояло высоко и слепило ей глаза, а по руке ползла безобидная божья коровка.

2 часть. Дорожная пыль

Городок

Женька стряхнула с руки насекомое, села и огляделась. По периметру той поляны, где она находилась, выстроились деревья. Легкий ветерок шевелил их кроны, и тихий шелест листвы напоминал чей-то шепот.

Фехтовальщица тронула волосы, падающие на плечи; пощупала жесткий корсаж на груди, колени, укрытые длинной широкой юбкой и кошель на поясе… Потом взгляд соскользнул на дорожный баул у ее ног. Она подтянула баул к себе, раскрыла и проверила его содержимое. Все те вещи, которые она там нашла – запасные чулки, шелковые панталоны, несессер с косметикой, игольница и рекомендательное письмо приходского священника к тетке в Париже, выглядели вполне убедительно, – более того, они довольно ясно предлагали ей новые и совершенно необыкновенные условия ее существования.

«Жанна де Бежар, Жанна де Бежар, из Беарна… ограбили… город… город Этамп… Лес у города… – ухватилась за первое, что пришло на ум, фехтовальщица. – Что же я сижу?.. Нужно идти, а там… там видно будет». Что будет видно, Женька боялась даже осознать, – ей мешали то восторг, то ужас, когда она начала понимать, во что она ввязалась.

Тем не менее, когда лихорадочный досмотр своего имущества на границе двух реальностей был закончен, девушка вернула вещи в баул, встала и, решительно его подхватив, направилась в сторону просвета среди деревьев. Тропинки не было, ноги путались в густой траве, ветви цеплялись за одежду, и лишь тень деревьев, густая листва которых прикрывала от полуденного солнца, скрашивала недолгий путь к той стартовой черте, за которой начиналась свобода и неизвестность.

Вспотев от зноя и волнения, фехтовальщица вскоре вышла к дороге. Дорога – две пыльные укатанные колеи, пролегала вдоль полей и вела к городу, чьи изломанные очертания дрожали в знойном воздухе, словно мираж. «Вроде это тот самый Этамп… если, конечно, я не больна и не брежу, – потерла лоб фехтовальщица, вглядываясь в черепичные крыши домов, прилепившихся друг к другу, точно в каком-то длительном испуге. – Надо подождать кого-нибудь».

Словно услышав ее мысль, из городских ворот неторопливо выехал монашек на ослике. Женька спряталась за куст и придирчиво наблюдала за его фигурой, пытаясь отыскать огрехи в его костюме или фальшь в румяном не по-монашески, лице. Однако, в монашке не находилось ничего необычного, за исключением того, что из-за его пенькового пояса торчал кривой, похожий на бутафорский, пистолет, а сам всадник напевал фривольную, совсем не располагающую к аскезе, песенку:

– Я из пушечки пальну,

Крепость во поле возьму!

У меня заряд немалый,

И на девок я удалый! Эх-ха!

Бодро подхлестывая ослика по заду и попивая вино из бурдючка, привязанного на груди, монашек бодро проехал мимо, а Женька, спрятавшись в кустах и бормоча что-то про веру в предлагаемые обстоятельства, которой ее когда-то учили в театральной студии, еще долго смотрела, как его упитанный зад потряхивает в седле.

Едва он скрылся за холмом, как оттуда же на дорогу, словно спрыгнув с картины Рембрандта, выскочила когорта вооруженных всадников. Одетые небрежно, но красочно, с кремневыми пистолетами за поясами, кинжалами и пороховницами на перевязях, всадники ругались и смачно плевали на обочину. Один из них пил вино из бурдючка, в котором Женька узнала бурдючок только что проехавшего монашка.

– Ты прибил монаха, Гильом! – крикнул один из всадников. – Это нехорошо!

– Э, монах! – усмехнулся Гильом. – Мы с этим монахом когда-то таскали сапоги с убитых протестантов Рогана! Давай, пошевеливайтесь, нищеброды! Жрать охота!

Разномастную когорту сменила карета с охраной из четырех солдат. Она выехала из города и промчалась по тракту, клубя за собой облако серой дорожной пыли. Сверкнули на солнце латы, надетые поверх суконных курток, плеснули за плечами длинные плащи…

Фехтовальщица замерла и некоторое время потратила на то, чтобы справиться со своими путаными мыслями. «Я – Жанна де Бежар, Жанна де Бежар… из Беарна… в Париж… ограбили… тетка Полина де Ренар, Полина де Ренар, квартал Сен-Ландри…» – снова закрутилось спасательным кругом в ее горячем мозгу. В конце концов, решив, что в данной ситуации лучше не думать, а действовать, девушка стерла со лба пот, вышла на дорогу и направилась к городским стенам.

Идти под летним солнцем в длинном платье с тремя нижними юбками и баулом в руке было не слишком весело, но Женька только ускоряла шаг. Помимо спортивной закалки, ее гнал вперед азарт поединка, на который она подписалась, и страстное желание удостовериться, что ни монашек на ослике, ни карета, ни город на холме – не мираж и не бред ее больного воображения.

Небольшой провинциальный городок встречал случайных гостей без шумихи и помпы, но фехтовальщицу заметили. За воротами на нее тотчас громко залаяла маленькая вертлявая собачонка. На лай к окнам прильнули хозяйки, прекратили игры дети и шевельнулся у стены безногий старик с костылем.

Проскользнув с крайнего двора, на улицу выскочила безголовая курица. Пугая детей и вызывая смех прохожих, она с немым отчаянием промчалась по кругу, и упала прямо у Женькиных ног. Заструилась на землю кровь…

– Ох! – перекрестилась женщина с корзиной. – Плохой знак, сударыня!

Женька суеверной не была, но какой-то легкий зажим сдавил ей горло. «Ерунда, – решила она. – Просто неприятное зрелище».

– Не тревожьтесь, добрая госпожа! – будто услышав ее мысли, поддержал девушку старик. – Курочка выбежала на меня. Я старый, больной, мои дни клонятся к закату. Чего рты раззявили? А ну, кыш отсюда! – прикрикнул он на собравшихся детей и грозно махнул костылем.

За убежавшим «обедом» тотчас выбежал рассерженный хозяин. Громко ругаясь и размахивая топором, он подобрал мертвую птицу и унес домой.

Женька спросила старика о Париже.

– Париж, говорите? – почесал он заросший щетиной подбородок. – Так это вам в «Красный конь» нужно, госпожа, в гостиницу. Там экипаж бывает. Идите Горшечной улицей, прям на площадь и выйдите.

Фехтовальщица подала старику монету и, небрежно отмахнувшись от его назойливой благодарности, направилась в указанном направлении. На нее продолжали посматривать горожане, но она уже освоилась и была уверена, что ни их взгляды, ни кривизна городских улиц не собьют ее с толку.

Гостиница «Красный конь» находилась на городской площади и была заметна издалека. Над ее входом красовалась большая кованая вывеска с изображением вставшего на дыбы норовистого конька, подобная тем, что обычно вешались над лавками, а под ней у дверей стояла телега, запряженная лошадьми посмирнее, которых обтирал ветошью пожилой возчик. В телеге, привалившись на укрытый попоной сундук, попивал из фляги вино бородатый солдат; другой солдат задавал коню корм, а третий – гладко выбритый парень без рубахи – молодцевато гарцевал на поджаром жеребце под гостиничным окном, выкликая некую Мариетт.

– Мариетт, где ты, милашка? Поехали со мной до Парижа! Я тебе бусы подарю!

– Эжен, ты бы оделся, срамник! – крикнул парню возчик. – Капитан сердиться будет!

– Это потому, что ему самому уже нечем похвастать, Мане!

С резким скрипом открылась створка соседнего окошка.

– Пошел вон, безбожник! – визгливо крикнули оттуда, и чьи-то сухонькие ручки выплеснули на парня кувшин воды.

Все захохотали. Створка окна захлопнулась.

– Чертова старуха! – ругнулся солдат, мотнул мокрой головой и отъехал в сторону.

Несмотря на принятый только что холодный душ, Эжен веселого куража не терял и, сверкая загорелыми плечами, продолжал вызывать неуступчивую Мариетт. Его недвусмысленные планы нарушило только появление новой девушки, которая в это время приближалась к гостинице. Увидев фехтовальщицу, лихой всадник шало улыбнулся, бросил заветное окно и закружил рядом с Женькой, чуть не топча копытами лошади шелковый подол ее платья.

– Ого, какие гости! Гаспар, Жиль, гляньте, вшивые бродяги!

– Девчонка не про тебя, Эжен! – усмехнулся солдат в телеге.

– Как знать, Гаспар! Хотите, прокачу на своем коне, прекрасная госпожа?

– Прокати лучше Мариетт, – усмехнулась фехтовальщица. – Вон она, уже смотрит в окно.

– Эй, погоди! Ты кто, быстроногая?

Но Женька оставила не интересный ей разговор, зашла в гостиницу и огляделась. В нижней зале, где обычно трапезничали, было малолюдно. Разносчик, обслуживающий редких посетителей, отметил появление благородной девушки поклоном и крикнул хозяина. Хозяин, раскрыв в приветствии руки, будто ловя в свои радушные сети новую рыбку, тотчас поспешил навстречу.

– Номер, сударыня?

– Мне нужен экипаж до Парижа.

– Экипаж ушел в Орлеан. Вам придется подождать до утра. Останьтесь передохнуть. Хотите, я покажу вам комнату?

– Передохнуть?.. Нет, я не хочу… Мне нужно ехать сейчас. Чья это телега там у крыльца? – спросила Женька.

– Это касса капитана де Гарда. Он везет в Париж сбор откупщика[8] Файдо.

– А где он, этот капитан?

– Да вон он, завтракает.

Капитан, одетый в несвежий камзол[9] мужчина лет сорока пяти, уже заканчивал завтрак и сосредоточенно смотрел, как слуга переливал остатки вина из бутыли в его дорожную флягу.

Женька подошла к дворянину и спросила:

– Это вы капитан де Гард, сударь?

– Я, милочка, – взглянул устало капитан.

– Вы не возьмете меня с собой до Парижа?

– Вас?.. Хм, вы полагаете, что благородным девушкам место в обозе с кассой откупщика?

– Я не могу ждать до утра. Мне нужно ехать сейчас.

– Сопровождать кассу с деньгами весьма опасно, сударыня. Дороги кишат дезертирами и разбойниками.

– Да, но я видела, что у вашей кассы есть охрана.

– Есть. А вы сами-то кто будете, сударыня?

– Жанна де Бежар из Беарна. Еду в Париж к родственникам.

Капитан потер щеку, шумно вздохнул.

– Ну что ж, если вас не смутит, что я несколько не брит и мои солдаты несколько пьяны…

– Не смутит. Поехали!

Вдруг сонную тишину гостиницы нарушил громкий звук чьих-то бодрых шагов, говор и хохот. Из номеров в трапезную в сопровождении слуги по лестнице спустились три дворянина в дорожной одежде, среди которых особенно шумел рыжеволосый молодцеватый мужчина в кожаном колете[10]. Он шел впереди, смотрел кругом уверено и, видимо, был из тех, кто в любом месте чувствует себя хозяином положения.

– Мое почтенье, капитан! – прозвучало из его улыбчивых губ добродушно-небрежное приветствие. – Уже выезжаете?.. И даже не один? Франкон, мы, кажется, много проспали! Что это за девушка с вами, почтенный де Гард?

– Какое вам до этого дело, де Санд? – проворчал капитан и встал. – Идемте, милочка!

– Ишь ты! – сверкнул зеленым глазом де Санд. – Вас явно рано отставили, дорогой де Гард! Каково, Франкон? А вы учитесь, мой юный де Вик! – обратился громкий постоялец к юноше рядом с ним. – Я говорил вам, что дело здесь совсем не в тех новых сапогах, на которые вы потратили столько денег! Посмотрите на нашего капитана! Он небрит, на нем засаленный камзол и заштопанный воротник, а подцепил такую милашку!

– Давайте лучше позавтракаем, Даниэль, – предложил тот, кого назвали Франконом, и сел за ближайший стол.

– Непременно! Эй, хозяин, неси все, что есть! Я сейчас как следует подкреплюсь и догоню нашего славного де Гарда! Вот тогда мы и поговорим! Де Вик, присоединяйтесь! Я вижу, что вид этой таинственной милашки тоже возбудил в вас аппетит!

– Это кто? – спросила капитана фехтовальщица, когда вышла за ним на крыльцо.

– Кто?

– Ну, тот рыжий.

– Даниэль де Санд, парижский фехтовальщик.

– Фехтовальщик? – встрепенулась Женька.

– Да. Мы как-то участвовали в одной военной кампании под Монтобаном, а сейчас у него своя школа в Париже. Гаспар, седлай лошадь!

Узнав, что благородная девушка едет с ними, солдаты де Гарда не на шутку развеселились.

– Вот чертовы штучки! – воскликнул Эжен. – Я ей понравился! А, капитан?

– Заткнись! Надень рубаху да возьми у хозяина новый бочонок! – скомандовал де Гард и велел своему слуге Паскалю подставить колено, чтобы девушка могла залезть в телегу. – Гаспар, Жиль, по коням!

В телеге Женька уселась на сундук с кассой и подумала о том, будут ли беспородные лошаденки, тащившие ее в столицу, иметь для нее то же значение, что имел беарнский мерин д’Артаньяна, на котором тот начал свою парижскую карьеру. «Наверное, будет иметь значение название гостиницы, – посмотрела на вывеску с конем девушка, – ведь «красный конь» предполагает… предполагает…» Что предполагало название гостиницы, Женька не додумала, – кто-то тронул ее за коленку.

– А?..

– Будьте любезны раздвинуть ножки, прекрасная госпожа, – улыбнулся бенгальской улыбкой Эжен.

– Что?

– Мне нужно поставить здесь новый бочонок. Старый мы осушили дорогой.

Женька едва успела расставить ноги, между которых на дно телеги солдат бухнул полный бочонок вина. Жиль и Гаспар громко захохотали.

– Уймись, чертов баламут! – грозно посмотрел на Эжена де Гард. – У меня заряжен пистолет!

– У меня тоже! – ответил Эжен и хлопнул себя по застежке штанов.

После этого захохотали все, даже сама Женька. Закаленным у нее было не только тело. Выдержав, таким образом, это короткое «посвящение» в попутчицы отставного капитана, фехтовальщица освоилась и расположилась на сундуке с кассой откупщика, словно испанская инфанта. Однако ее поступок поняли далеко не все. Когда телега катилась по городским улицам, дети дразнились и показывали на странную пассажирку де Гарда пальцами, горожане провожали обоз насмешливыми взглядами, а владельцы богатых особняков роняли из окон едкие реплики.

– Солдатская девка, – услышала Женька сверху и подняла голову.

Из окна второго этажа на нее уставились две разодетые дамы.

– Вы только посмотрите, как она смотрит на меня, Мадлон! Наверняка, это пришлая воровка и авантюристка! Их сейчас много развелось в округе! Снимите с нее это краденое платье, и она скоренько во всем признается! Вот увидите, Мадлон, ее еще будут судить!

Фехтовальщица схватила со дна телеги яблоко и, не задумавшись ни на секунду, метнула его в нарядную сплетницу. Яблоко звучно раскололось о стенку рядом с ее вытянутым лицом, и на подкрашенные щеки брызнул яблочный сок. Дамы завизжали.

– Будь я проклят! – воскликнул де Гард. – Прибавь ходу, Мане!

Дети, бегущие за телегой, тотчас переметнулись на сторону Женьки и стали кричать в ее честь веселые здравицы. Эжен тоже был в восторге, и в его искрящихся глазах, которые он не отводил от фехтовальщицы, появилось что-то новое.

– Прекрасная госпожа умеет жарить в лапту? – удивился он.

– Умею, – ответила «прекрасная госпожа».

Из ворот особняка выбежали слуги с дубинами, но команда капитана припугнула их оружием и те, выкрикивая угрозы, отступили.

Вскоре возок выехал за город и потащился высушенной зноем колеей.

Чертов перелесок

Солнце медленно катилось по небу белым горячим мячом. Время приближалось к полудню, и все изнывали от жары. Мане лениво подхлестывал лошадь, Гаспар рассказывал пошлые анекдоты, а капитан покрикивал на Эжена. Тот, в свою очередь, нетерпеливый, как и его жеребчик, не выносил размеренности пути, – он, то скакал рядом, то уносился в поля и приставал к молодым жницам. Его отгоняли крестьянские парни, он хохотал и, посматривая на фехтовальщицу, пел песни:

– Шла милочка с корзиночкой,

На пухлой щечке ямочка!

В корзиночке два пряничка,

За пазухой два яблочка!

– Вернись на место, окаянный нормандец! – грозил кулаком де Гард и обещал оставить шального парня без жалованья.

Фехтовальщица улыбалась. Эжен вел себя точно так, как ведут себя мальчишки в присутствии новой или просто симпатичной девочки. Рубаху он надел, но в штаны не заправил, поэтому вид у него оставался расхристанный как у бродячего актера или разбойника.

– Почему вы назвали Эжена «нормандцем»? Это прозвище? – спросила девушка у капитана, наблюдая, как парень продолжает кружить рядом.

– Он из Нормандии, сын гаврского сапожника. А какое вам до него дело, милочка?

– Никакого, я просто спросила.

– Э, врете! Эжен – парень ушлый, поэтому остерегитесь. Не ваше это, милочка. Смотрите вперед, а не по сторонам, тогда не оступитесь.

Капитана вскоре сморило солнцем, качкой, и он задремал прямо в седле. Едва это случилось, Эжен повернул коня и подъехал ближе.

– Как вам наш старичок, сударыня? Правда, он забавен?

– Он не упадет?

– Черта с два! Капитан умеет спать в седле.

– А ты, я вижу, совсем не устал.

– У меня зад – кремень! Хотите потрогать?

Гаспар и Жиль снова загоготали.

– А?.. Что? Кто? – проснулся и схватился за пистолет капитан.

Все засмеялись еще громче.

Через пару часов, когда жара стала совершенно невыносимой, де Гард остановил телегу в тенистом перелеске, чтобы люди могли передохнуть от полуденного зноя и остудить в воде лесного ручья распаренные лица.

Здесь его, как и обещал, нагнал де Санд. Фехтовальщика сопровождали все те же спутники – спокойный Франкон, молодой де Вик и слуга. Едва де Санд остановил лошадь, он тут же возобновил начатое в Этампе знакомство с молоденькой спутницей де Гарда.

– Как-как? – переспросил парижский фехтовальщик, когда Женька назвала свое имя. – Де Бежар? Из Беарна? Наверное, протестантка?

– Была раньше, а что?

– Хм, так это вас пришлось поприжать четыре года назад, когда король направил в ваши края д’Эпернона? – обрадовался чему-то де Санд.

– Вы сражались на стороне д, Эпернона?

– Я сражался на стороне короля! А что, у вас кто-то погиб в этой заварушке?

– Отец и братья.

– Хм, нечего было так сопротивляться, сударыня! Надо было просто сдаться, пока вам предлагали!

– Мой отец не из тех, кто сдается, а вы… если это вы и убили его?

– Я, не я… Это война, а не прогулка в саду!

Словно в подтверждении слов де Санда в глубине густого перелеска вдруг раздалось несколько беспорядочных выстрелов. Даниэль приподнялся на стременах, потом развернул коня и, не сказав ни слова, понесся в кричащий дурными голосами, лесок. Следом поскакали Франкон, де Вик и Эжен.

– Куда?!.. Эжен, назад! Назад! – крикнул де Гард, но Эжен не остановился и скоро скрылся среди деревьев.

Капитан выхватил из-за пояса пистолет и приказал всем оставаться на месте. Гаспар и Жиль тоже приготовили оружие, а Женька встала, пытаясь высмотреть то, что происходило в опасной чаще.

«Нападение! Это настоящее нападение!» – в безумном волнении стучало фехтовальное сердце.

– Что же мы ждем, капитан? – не выдержала девушка.

– Тихо! У меня касса!

Когда крики и пистолетные выстрелы прекратились, капитан дал знак следовать дальше.

Женька не ошиблась, – это было нападение. На месте происшествия царила неприятная суета, которая обычно сопровождает события, связанные с чьей-то внезапной смертью. Первым в глаза фехтовальщице бросился, круто завернутый в сторону экипаж, потом тяжелая плотная фигура мужчины, свесившаяся в открытую дверку салона. Из перерезанного горла стекала на землю темная кровь. Девушка сглотнула неприятную кислую слюну, но не отвернулась.

– Хм, неужели Перрана пристукнули? – крикнул де Гард, то ли в негодовании, то ли в радости.

Один из лакеев подтвердил его предположение. Убитым оказался парижский откупщик. Он выехал по делам в Орлеан и напоролся на засаду. «Вот она – та курица, – подумала фехтовальщица, уставившись на страшную рану. – Неужели он, в самом деле, мертв или это… подстроено?»

Женька оглянулась, до конца еще не веря в то, что ее никто не разыгрывает. Девушку не разыгрывали – храня на лицах отпечаток неподдельного испуга, оставленного внезапным нападением, лакеи таскали с дороги трупы. Кроме финансиста и его людей были убиты два бандита и молодой де Вик. Де Санд стоял над распростертым мертвым телом своего спутника с хмурым видом и с досадой теребил рыжие усики.

Подъехав ближе, капитан качнул головой.

– Совсем еще мальчишка, – сказал он. – Сколько ему было?

– Не знаю… Лет шестнадцать… Чертов перелесок, – пробормотал фехтовальщик.

– Это ваш друг? – спросила Женька.

– Новый ученик. Ехал брать уроки в моей школе, но далеко не все выдерживают вступительный экзамен, сударыня.

Де Санд присел, отцепил от пояса несостоявшегося ученика шпагу и бросил ее в экипаж убитого откупщика, потом снял с шеи парня золотой медальон и сунул себе в карман.

– Жакоб, шевелись! – крикнул он слуге. – Где лентяи этого зарезанного толстосума?

Женька недоуменно посмотрела на капитана, не зная, как расценить эти неприкрытые мародерские действия парижского фехтовальщика.

– Де Санд… ну, не при юной же девушке! – попытался сгладить цинизм ситуации капитан.

– Что-что? С чего это вы так размякли, дорогой де Гард? – удивленно повел бровью де Санд, но остановившись взглядом на «юной девушке», усмехнулся. – А, кажется, понимаю. Оставьте, капитан! Мы в лесу, а не в салоне госпожи Рамбуйе[11].

– Человек на войне – существо уязвимое, милочка, – пожал плечами де Гард.

– А разве мы на войне?

– Хм, вы еще сомневаетесь? – обвел глазами картину разбойничьего налета капитан. – Радуйтесь, что не наша касса первой въехала в этот чертов перелесок! Вы только посмотрите вон на того мерзавца! Такой перережет вам горло, как плюнет!

Женька повернула голову и слегка вздрогнула. У дерева, нависшего густой кроной над проклятым местом, сидел пленник со связанными за спиной руками. Он был смугл, небрит и в упор смотрел на нее черными южными глазами, но фехтовальщица вздрогнула не от страха. «Этьен?..»

– Это мы с господином де Сандом поймали! – подъехав к девушке, похвастался Эжен.

– И что теперь с ним будет?

– Повесят.

Женька спрыгнула на землю и подошла к пленнику. У того была разбита губа и припух глаз. Это был не Этьен, но человек, очень похожий на него.

– Как вас зовут, сударь?

– Кристиан.

– Вы… у вас есть брат? – спросила девушка.

– Был. Младший. Его повесили год назад.

– Как его звали?

– Арно Волк.

– Хотите пить?

Тот кивнул, и она попросила у де Гарда флягу.

– Что? – презрительно двинул бровью де Гард. – Плюньте вы на этого будущего висельника, милочка!

– Капитан!

Капитан недовольно качнул головой, но флягу от пояса отстегнул и отдал Женьке.

– Смотрите, как бы вам не заплакать после от этого милосердия, – проворчал он.

Руки пленника были связаны, поэтому фехтовальщица сама подержала флягу у его сухих губ. Из ссадины на них просочилась кровь. Женька стерла ее краем нижней юбки. Темное лицо пленника, скорее уставшее, чем злое, оживилось.

– А я слыхал, юные девушки мечтают о другой крови на своих сорочках, – усмехнулся он.

Фехтовальщица слегка смутилась, но не столько от слов, сколько от взгляда смоляных зрачков, так странно похожих на глаза Этьена. «Тут что-то есть», – подумала она, но развить свою мысль не успела, – к ней подошел де Санд и велел отойти от пленного.

В отсутствие убитого начальника охраны Даниэль взял руководство экипажем Перрана на себя. Он распределил обязанности и договорился с де Гардом о перевозке тел погибших до кладбища близ Монлери. Де Гард согласился предоставить свою телегу не сразу, заботясь о юной попутчице, которая теряла при этом свое место на кассе. Взамен де Санд предложил девушке сесть позади него на лошадь. Женька согласилась, но села не к нему, а на освободившуюся лошадь де Вика, снова вызвав ухмылки, перегляды и едкие замечания окружающих. Женщины в те времена ездили верхом исключительно на кобылах, а не на жеребцах и только в женском седле. Тем не менее, фривольные восклицания быстро стихли. Девушка держалась уверенно не только в мужском седле, но и в движении против тех правил, которые были явно надуманными и нелепыми.

Пленного Кристиана затолкали в салон кареты, где остался лежать зарезанный откупщик, после чего движение в сторону Парижа снова возобновилось.

Женька скакала за телегой с убитыми, но еще плохо понимала, что эти четверо парней были по-настоящему мертвы, – ей казалось, что они просто пьяны. Их тела в телеге смешно подергивались на колдобинах неровной дороги, и, чтобы подавить в себе абсолютно неуместный сейчас смех, фехтовальщица стала смотреть на ноги де Вика в новых сапогах, над которыми некогда подшучивал де Санд. Однако скоро она поймала себя на том, что мысленно примеряет эти сапоги на себя, – у де Вика была небольшая для юноши нога.

– Хорошие сапожки, верно? – спросил кто-то сбоку.

Это был де Санд.

– Я хотел отдать их де Бра, но ему они, пожалуй, будут малы. Может быть, вы хотите взять их, сударыня?

– Я?.. Зачем?

– Подарите кому-нибудь из ваших будущих дружков или оставите себе. В Париже по осени стоит непролазная грязища. Хотите?

– Не хочу.

Женька отвернулась, а де Санд расхохотался и, азартно поблескивая зелеными глазами, снова отъехал в голову обоза.

На реке Орж нужно было платить пошлину за проезд, но как только экипаж остановился, его дверка неожиданно распахнулась, и наружу со шпагой в руке выскочил Кристиан. Грозно размахивая клинком, он молниеносно проложил себе дорогу к реке, отбросил оружие в сторону и нырнул в мутную зеленую воду.

– Черт! Шпага де Вика! – воскликнул де Санд. – Вот дурак! Вот дурак! Какого черта?!

Вслед Кристиану понеслись крики, выстрелы и проклятия. Фехтовальщица приподнялась на стременах и, вытянувшись словно струна, вместе со всеми наблюдала, как течение сносит дерзкого беглеца все дальше и дальше.

Чертыхаясь, пытался перезарядить пистолет де Гард; гикая, скакал по берегу Эжен.

– Держи его, держи! – вопили Гаспар и Жиль, как и капитан, возясь с перезарядкой своего несовершенного оружия.

– Врешь! Не уйдешь, бандитская морда! – вытянул руку со вторым пистолетом де Санд.

Раздался очередной выстрел. Черная голова беглеца ушла под воду и больше не показывалась. Печально вздуло ветерком ивняк у берега…

– Отменно! – удовлетворенно кивнул де Гард, а Женька продолжала напряженно скользить взглядом по поверхности реки, все еще на что-то надеясь.

Кто-то говорил с ней, но она не сразу поняла, кто это и о чем идет речь.

– Что? – повернулась девушка.

– Я предлагаю вам поужинать вдвоем! – улыбнулся де Санд, убирая пистолет за пояс. – Я освобожусь, как только определю беднягу Перрана. Бросить бы этого мешочника здесь, да не хочется пачкать здешние дороги! Слава богу, у него нет семьи, только любовница. Не лучший день, но, грешно сказать, я благодарен ему за то, что он свел меня с вами, бывшая протестантка! Как считаешь, Франкон?

– Соглашайтесь на предложение Даниэля, сударыня, – улыбнулся Франкон, – иначе вам придется занимать очередь! Наши дамы на господина де Санда как мухи на мед летят!

– Мухи, сударь, летят не только на мед, – ответила фехтовальщица.

Франкон, чтобы скрыть улыбку, отвернулся, а де Гард захохотал.

– Что вы ржете, старый осел? – возмутился де Санд и выхватил из ножен шпагу. – Слезайте с коня! Я сейчас быстро заткну вам глотку!

– Даниэль! – пытался удержать фехтовальщика его друг. – Господин де Гард не молод, а вы лучший фехтовальщик Франции!

– Не мешайте де Санду, Франкон. Он, кажется, желает показать это госпоже де Бежар. – усмехнулся, сходя с лошади, капитан.

– Черт бы вас побрал, де Гард! – воскликнул де Санд и ринулся в бой.

Поединок, однако, длился недолго. Капитан едва успевал разворачивать свое грузное тело, спасая его от верткой шпаги де Санда, пока тот не сжалился и не выбил оружие из его рук. После этого довольный фехтовальщик сунул шпагу в ножны, не кланяясь, вскочил в седло и поехал вперед возглавлять обоз.

– Вот это господин! – прищелкнул языком Эжен и восхищенно посмотрел в его развернутую парусом спину.

Побитый капитан тяжело взобрался на лошадь. Паскаль подал ему флягу с вином.

– В самом деле, старею, – констатировал де Гард, ворочая толстой шеей. – Будь я проклят!

Миновав мост, обоз двинулся дальше. Женька молча держалась за поводья и хмуро смотрела, как де Санд командует движением. Капитан тоже не разговаривал. Вместе с победой над собой он отдал Даниэлю право первого и теперь покрикивал только на Эжена, который все наглее отвечал непослушанием, бросал кассу и вился вокруг нового вожака, который был моложе и сильнее.

В Монлери обоз сделал остановку. Де Санд нашел священника, отдал ему медальон де Вика и попросил позаботиться о покойниках. Потом он подошел к Женьке и велел сойти с лошади.

– Но это не ваша лошадь, сударь!

– Будет моя. Мне причитается за хлопоты. Слезайте-слезайте! Я не намерен больше задерживаться на дороге из-за вашей тихоходной колымаги.

Женька спрыгнула на землю, но прежде, чем вернуться в освобожденную от мертвых тел телегу, спросила:

– На какой улице находится ваша школа, сударь?

– Зачем вам моя школа?

– Скоро в Париж приедет мой брат. Вы возьмете его?

– Мои уроки стоят дорого.

– Я найду деньги.

– Тогда улица Сен-Мартен. Пусть приезжает. Посмотрим на этого вашего брата.

Спонтанно возникшая идея с «братом» показалась Женьке удачной. Она понимала, что времена еще были не те, и легально заниматься шпагой девушке здесь никто не разрешит.

Треклятый день

Оставив заботу об убитых священнику, фехтовальщик больше не задерживался и укатил с телом мертвого откупщика далеко вперед. Капитан порасправил плечи, стал весел и снова приобрел власть над своими людьми.

– Держитесь, милочка! Скоро мы увидим первые парижские шпили! Черт побери, какой треклятый день!

Мане прибавил ходу, выжимая из бедных лошаденок все, на что они были способны.

Вскоре между холмов неясно засветилось что-то грязновато-белое, похожее на клок не растаявшего снега. Низкое солнце подсвечивало этот лепной осколок розовым, и он слегка поблескивал, словно сам источал это, притягивающее взгляд, сияние.

– Париж, милочка! – крикнул де Гард, и Женька еще больше вытянула шею.

Подъезжали. Все теснее стали жаться друг к другу загородные дома, огороды и островки не вырубленного леса. Однако этих островков становилось все меньше, а домов все больше – незаметно они образовали собой довольно прямую и длинную улицу, и Женька поняла, что они уже в городе. От восторга у нее стеснило дыхание. Косой луч солнца раззолотил ее щеки и окрасил рыжим волосы.

День клонился к вечеру, но улицы были еще полны народа. Заканчивали работу в своих лавках их владельцы, запирали мастерские ремесленники, выкликали своих детей с улиц хозяйки. Ближе к центру появились всадники в длинных плащах и портшезы, из которых выглядывали дамы в полумасках. Спешили по домам чиновники, подтягивались ближе к кабачкам офицеры и солдаты королевских армий. Мелькнули серо-голубые мушкетерские плащи, и фехтовальщица почувствовала, как приятным зудом зачесались ладони.

Мане покрикивал на прохожих. Эжен скакал впереди и расчищал путь, но на одном из поворотов он оказался бессилен, и телега застряла. Впереди не могли разъехаться два экипажа, сзади напирал воз с пустыми бочками.

Капитан чертыхнулся.

– Увы, милочка, сожалею, но я не довезу вас сегодня к вашему дядюшке.

– Что же делать?

– Остановитесь пока в гостинице. Вон там, видите вывеску? Это «Парнас». Приличная кухня, услужливый хозяин. Согласны?

– Да, я, пожалуй, остановлюсь в «Парнасе», – кивнула девушка, зацепив взглядом пару голубых мушкетерских плащей, мелькнувших в дверях.

– Эжен! – скомандовал капитан.

Нормандец только того и ждал, – соскочив с коня, он тут же подхватил Женьку на руки. Фехтовальщица не сопротивлялась, а даже с готовностью уцепилась за его шею. От Эжена пахло солнцем, и этот запах заряжал ее новой энергией.

– Что ты делаешь, окаянный? А вы-то, сударыня! – не ожидая столь вольного обращения в благородной дворянке, прикрикнул де Гард, но его солдат и девушка из Беарна только смеялись.

– Я провожу нашу госпожу до гостиницы, капитан! – воодушевился собственным порывом дерзкий парень.

– Я тебе провожу! За кассой смотри, шалопай! Госпожу де Бежар проводит Паскаль. Гаспар, Жиль, шевелитесь! Мне нужно до заката сдать эти чертовы деньги! Не хватает еще, чтобы меня ограбили здешние мазурики со Двора Чудес! Что застыл? Оставь немедленно девушку, босяк!

Эжен мягко поставил смеющуюся фехтовальщицу на землю, она поправила платье, попрощалась с капитаном и направилась в сторону гостиницы. Паскаль потащил следом ее баул.

Груды гниющих фруктов, сваленные прямо у дверей домов, лошадиное дерьмо вкупе с собачьим и человеческим очень затрудняли недлинный путь до «Парнаса», отчего первый восторг от прибытия в знаменитую столицу несколько спал. Женька пораженно крутила головой, и только запах жареного мяса, которым несло со стороны гостиницы, на время перекрывший ароматы загаженных улиц, вернул ей прежний оптимизм и надежду на более приятные впечатления от этой «европейской Мекки».

На вывеске «Парнаса», как и в Этампе, тоже был выкован конь, но здесь, конечно, крылатый. На этот раз Женька не стала вдумываться в его значение – ей хотелось есть. Паскаль добросовестно передал, порученную ему девушку во владения ее хозяина и поторопился вернуться к капитану.

Хозяин «Парнаса» господин Бушьер, в отличие от хозяина гостиницы в Этампе, держался с большей важностью, но лоснился тем же, наработанным годами, радушием. Окинув фехтовальщицу опытным взглядом, он предложил ей комнату из самых дешевых.

– Миленькая комнатка, госпожа де Бежар, только стола нет. Ужинать вам придется внизу, в трапезной, но зато по цене…

– Я согласна, сударь. Теперь мне бы… по нужде. Куда можно пройти?

– В номере есть горшок, сударыня.

– Горшок? – переспросила фехтовальщица, еще не осознав полностью, в каких условиях ей предстоит проживать, и что мадам Лекок беседовала с ней об этом шесть дней не ради развлечения.

– У нас приличная гостиница и мы заботимся о своих постояльцах, сударыня. Луи-Жан выносит горшки из номеров каждый день. Он хоть и дурачок, но старательный. Я пошлю Шарлотту, она поможет вам.

Шарлотта, светловолосая, похожая на финку, девушка провела Женьку в комнату и в первую очередь, помогла ей с пресловутым горшком. Отдельных уборных еще не существовало, и несовершенный быт вынуждал отказаться от стеснения. Несмотря на то, что Шарлотта была дочерью хозяина, она вела себя с новой постоялицей почтительно и, как простая служанка, с готовностью поддержала над горшком ее многочисленные юбки.

– У вас кровь на сорочке, госпожа, – заметила она, со значением двинув светлыми бровями. – Могу предложить ветошь. У меня много приготовлено для таких случаев.

– Это не моя кровь, – сухо пояснила фехтовальщица, вспомнив сгинувшего в реке Кристиана.

После шести часов пути Женька проголодалась, и Шарлотта проводила ее в трапезную. Там она нашла ей место за столом в углу, где привалившись к стене, дремал крупный, точно бурый медведь, мушкетер.

– Здесь вам будет спокойней, госпожа де Бежар, – пообещала дочка Бушьера. – Вы без спутника и, чтобы к вам не приставали, пусть им побудет господин де Барту. Он совершенно безобидный, когда спит.

– А если проснется?

– Он пьян и не скоро проснется, а если проснется, то встанет и уйдет. Важно, чтобы его не трогали, пока он идет до двери. Садитесь, садитесь.

– А это чье? – Женька подняла с пола, расшитые серебряной нитью перчатки.

– А это… это, наверное, господина де Ларме. Он служит вместе с господином де Барту. Давайте, я передам ему.

– А где он?

– Наверху со своей дамой. Вы не беспокойтесь, он тоже долго не вернется. Какое подать к ужину вино, госпожа де Бежар?

– Принеси лучше воды.

– Вода в городе плохая, госпожа… Лучше остеречься, чтобы не случилось лихорадки. Год назад от нее мой старший брат умер. Возьмите бордоское. Это легкое и недорогое вино, госпожа.

Вино Женька пила очень редко и мало, как положено спортсменке, которая делает ставку на победу, но там, где оно было одним из основных напитков, ей не оставалось ничего другого, как продолжать принимать новые условия существования такими, какими есть. Поднося кружку к губам, она даже улыбнулась. Теперь никто не мог ей ничего запретить, и эти новые условия, как ничто другое, давали право пользоваться предложенной свободой так, как она хотела.

Публика в трапезной зале выглядела довольно пестро. Ее составляли спустившиеся перекусить постояльцы, холостяки разных титулов и достатка, студенты и солдаты королевских рот. Женщин было мало, и почти все они находились при спутниках.

На фехтовальщицу посматривали, но не приставали, побаиваясь, видимо, спящего мушкетера, крупное тело которого внушало уважение. Вскоре Шарлотта принесла жареного цыпленка, щедро обсыпанного зеленью, и кружку с бульоном. Женька тотчас взялась за цыплячью тушку и стала расправляться с ней с нескрываемым цинизмом проголодавшегося за день человека. На некоторое время она даже перестала замечать все, что происходило вокруг.

Де Барту продолжал мирно похрапывать. Студенты, расположившиеся за соседним столом, едко подсмеивались над спящим кавалером фехтовальщицы, но трогать ни его самого, ни его спутницу не решались.

В зал зашел молодой и дорого одетый дворянин в компании девушки и пажа. Все трое были в полумасках как на карнавале, но никто не обратил на это внимания. Не удивилась и Женька, которая из уроков мадам Лекок знала, что полумаски в семнадцатом веке были обычным делом в Париже.

Хозяин тотчас освободил нарядной паре стол и принес вино. На закуску им были поданы сыры и фрукты. Девушка протянула кавалеру персик, и он начал лениво есть этот сочный плод, не обращая внимания на стекающий по руке сок. Надетый прямо поверх перчатки, ярко сверкнул красный камень перстня на его пальце.

Молодой человек о чем-то разговаривал со своей спутницей, смеялся и обменивался с ней легкими поцелуями. Девушка показала ему на фехтовальщицу, и дворянин бросил в ее сторону косточку от съеденного персика. Под хохот публики косточка попала ей прямо в кружку с бульоном.

– От нашего стола вашему! – крикнул довольный вельможа, помахал рукой и пригладил прядь завитых волос, спускающуюся вдоль щеки.

Недолго думая, Женька взяла из тарелки обглоданную кость и метнула в ответ. Кость попала вельможе в лоб.

– А это от нашего вашему! – сказала она и тоже помахала рукой.

Публика, ставшая невольной свидетельницей спонтанно возникшей дуэли, разразилась новым хохотом. Вельможа чертыхнулся, поднялся из-за стола и направился к фехтовальщице.

– Давайте, давайте, ваша милость! – застучали кружками студенты. – Возьмите ее! Возьмите!

Женька тоже встала и, растопырив масляные пальцы, соображала, чем бы стукнуть этого разодетого шутника, если дело зайдет слишком далеко. Подойдя к девушке, дворянин остановился. Несколько длинных секунд оба молча смотрели друг на друга, и какую информацию считывали они в этот миг с радужки вокруг расширенных зрачков, одному Богу было известно.

– Ты кто? – неожиданно улыбнулся дворянин.

– Жанна…из Беарна… А ты?

– А я Дворцовый Насмешник.

Вельможа вдруг резко придвинул девушку к себе и, отвернув ей подбородок, укусил за шею. Фехтовальщица вскрикнула и отшатнулась.

– Куда? – шагнул за ней Дворцовый Насмешник. – От меня так просто не убегают!

Попятившись, Женька наступила на собственный подол и под новый хохот окружающих свалилась на пол.

– Вы что-то рано падаете, девушка! – засмеялся вельможа. – Оля-ля! Какие панталоны! Лили, вы только взгляните! А давайте стянем их!

– Давайте! Давайте! – завопили студенты еще громче.

Женька вскочила, выдернула из ножен спящего де Барту шпагу и приставила к шелковой груди Дворцового Насмешника. В зале стало тихо, а вельможа улыбнулся.

– О! Вы только посмотрите, какая штучка приехала к нам из Беарна! А если я кликну охрану? – спросил вельможа и попытался придвинуться ближе.

– А сам что же… умеешь только кусаться? – усмехнулась девушка, продолжая крепко держать оружие.

– А ты? – ответно усмехнулся дворянин. – Твой спутник спит рядом с тобой, а ты дерешься вместо него! Жалкая девушка!

– Жалкая?

Женька надавила на клинок, и на светлом шелке камзола появилось темное пятно, но вельможа не отступал.

– Сударь, сударь, оставьте эту дурочку! – подбежала к нему Лили. – Пусть веселиться со своим пьяным мушкетером!

– Она порвала мне камзол… – словно не ощущая никакой боли, сказал вельможа. – Хм, это очень наглая беарнка!

– Едемте ко мне, сударь! Я перевяжу вас и велю зашить ваш камзол.

– Да, едем, Лили – вдруг сдал свои позиции молодой шутник, поцеловал свою подругу в губы, а потом снял с пальца рубиновый перстень и протянул фехтовальщице. – Возьми, Жанна из Беарна, ты развлекла меня.

– Не нужно мне твоих подарков! Я не обезьяна, чтобы тебя развлекать!

– Не капризничай! Пошей приличное платье и найми хорошего охранника, иначе тебя изнасилуют здесь в первую же ночь!

– Кто?

– Да хотя бы я.

Дворянин положил перстень на стол, поморщился и, прижимая рану на груди перчаткой, направился со своей девушкой к выходу. Следом семенил обеспокоенный паж.

К Женьке подбежали Бушьер и Шарлотта. Бушьер осторожно убрал в ножны спящего мушкетера его шпагу, а Шарлотта надела на подрагивающий палец фехтовальщицы подаренный перстень.

– Смотрите-ка, подошел! – удивилась она.

– О, госпожа де Бежар… – пугливо оглянулся хозяин. – Вы чересчур смелы для девушки без слуг и охраны. Как бы теперь не случилось то же, что было в «Ладье»!

– А что было в «Ладье»?

– Компания вельмож в таких же масках устроили там погром, обесчестили дочерей хозяина, его жену, а самого Жательера так избили, что он слег и умер.

– А что же полиция, суд?

– О, какой суд? – понизил голос Бушьер. – Поговаривают, что среди этих титулованных бандитов был кто-то из родни короля. Замяли это дело, сударыня.

– А этот, который подарил мне перстень? Вы его знаете?

– Увы, госпожа де Бежар. Такие шутники никому здесь не представляются. Иногда они просто веселятся, иногда делают, что хотят, а мы… Будем думать, что все обойдется, сударыня, – вздохнул Бушьер.

Фехтовальщица поняла, о чем беспокоится хозяин, поэтому решила не создавать ему лишних забот и поехать к тетке.

– Где у вас тут квартал Сен-Ландри, господин Бушьер?

– За рекой в Сите[12], сударыня!

Бушьер совершенно неприкрыто обрадовался, что беспокойная постоялица съедет, и тут же предложил ей взять портшез, носильщики которого как раз ужинали в трапезной.

– Они уже закончили свою работу, но если вы заплатите им двойную цену, сударыня, они довезут вас куда угодно. Сейчас я все улажу.

Хозяин сам договорился с носильщиками, и через минуту Женька уже сидела в крытых носилках. Проводить ее вышла Шарлотта. Она вынесла баул, пожелала доброй дороги и велела повернуть рубиновый перстень камнем вниз.

– Не стоит дразнить всяких проходимцев, госпожа, а то бывают такие случаи, что…

Договорить помешал какой-то грохот в трапезной.

– О, пресвятые угодники! Опять! – воскликнула девушка.

– Что?

– Ничего-ничего, сударыня, поезжайте! Это, верно, господину де Барту не дали дойти до двери! Проклятые студенты! Сейчас опять все скамьи переломает! Надо быстрее искать господина де Ларме! Только он может успокоить этого бешеного медведя!

Шарлотта побежала в трапезную, а Женька поехала к тетке. Следуя совету дочери Бушьера, она повернула перстень камнем вниз, и горячий свет его потух, точно чей-то красный глаз, следящий за ней, закрылся. Так ли это было на самом деле, фехтовальщица знать не могла.

Разведка боем

Поездка в носилках по вечернему Парижу оставляла странное чувство. Мягко покачиваясь над землей, они перемещались почти беззвучно, – дорога была немощеной, и каблуки носильщиков по ней не стучали. От этого Женьке казалось, что ее несет чья-то большая ладонь, которая могла, как поддержать, так и смять ее одним движением.

Сумерки сгущались. Из скрытых углов, кривых переулков и нор на вечерние улицы начала просачиваться незримая, но мощная сила темных человеческих устремлений. В случайных криках стало слышаться другое опьянение, в присвистах – не шутка, а угроза, в песнях – не гулянка, а разгул.

Остро запахло гнилой рыбой и рекой.

– Где мы? – попыталась посмотреть за шторку фехтовальщица.

– На Малом мосту, – ответил носильщик сзади. – Не выглядывайте и сидите тихо, госпожа, – попросил он. – Наподдадим-ка, ребята! Эх, погубит нас жадоба!

– Держи их! Держи-и! – крикнула вслед какая-то женщина, и над рекой прокатилось грозное эхо ее гортанного голоса.

Носильщики миновали мост, вынесли носилки в Сите и остановились.

– Выходите, госпожа.

Женька вышла, огляделась. Впереди высилось что-то огромное.

– Это что?

– Собор Богоматери.

– А дом судьи?

– Видите шпиль колокольни? Это и есть приход Сен-Ландри. Мы согласились довезти вас только до квартала. Разве господин Бушьер не сказал вам? В переулки мы не сунемся. Платите!

Женька возмутилась, но четыре парня стояли на своем. Раздраженные сопротивлением, они совершенно обнаглели, отобрали пистоль и, толкнув девушку на груду гнилья, скрылись в багровых тенях.

Фехтовальщица собрала, рассыпанные в горячке борьбы монеты, взяла баул и направилась в сторону шпиля, на который указали ей носильщики.

Переулок был пустынен и совсем не освещен, поэтому девушка шла, касаясь рукой стен домов и стараясь не думать о том, что может ждать ее впереди. Вдруг один из зловонных углов ожил, чья-то цепкая рука вырвала из рук баул, а другая стала затаскивать девушку в какую-то щель. Женька двинула локтем в косматое лицо и, вырвавшись, толкнулась в ближайшую дверь. На ее счастье дверь оказалась открытой, но, испугавшись ее самое, завизжала и уронила ночник пухленькая горничная в накрахмаленном чепчике. На крик прибежали люди. Коридор осветили свечами.

В халате и ночном колпаке вперед вышел прямой, зрелых лет, мужчина.

– Вы кто? – спросил он фехтовальщицу.

– Я… я ищу дом судьи де Ренара.

– Я судья, но на дому я не принимаю.

– Я не по делу, – обрадовалась удачному стечению обстоятельств фехтовальщица, – я ваша племянница! Меня зовут Жанна де Бежар.

Судья скептически приподнял брови и посмотрел на бесцветную тихую женщину в скромном платье, стоявшую поодаль.

– Что скажете, Полина?

– Да, наверное, это Жанна, дочь Манон, – не совсем уверенно сказала женщина.

– У вас есть какие-нибудь документы, девушка, рекомендательное письмо? – холодно спросил судья.

– Есть… то есть, были. На меня напали и отняли баул.

– Тогда идите и верните его.

– Что?

– А вы, что же, предполагали воспользоваться наступающей ночью и остаться в этом доме? Надо сказать, что это очень умно, сударыня!

– Но я не чужая вам, вы носите фамилию моего деда?

– Если вы действительно племянница, не дерзите!

– Господин де Ренар, – мягко тронула судью за рукав его супруга.

– Оставьте, Полина! Она, может быть, еще и беременна! А, девушка? В лучшем случае, от учителя музыки! Каролина, почему вы сегодня не вовремя закрыли черную дверь? Опять воровали мятные пастилки на кухне? Бреви, распорядитесь, чтобы отсюда вывели эту пришлую девицу! Вон, вон, сударыня!

– Вы меня выгоняете? – не могла поверить фехтовальщица.

– Именно!

– Вы не верите, что я Жанна де Бежар?

– Отчего же? В это я как раз верю! Вы Жанна де Бежар, стоит только взглянуть на это заляпанное платье, распущенные волосы и грязные руки!

– Я не виновата, что у вас помойка на улице! – вскинула подбородок девушка.

– О-о! А это что?! – судья брезгливо указал на след от укуса Дворцового Насмешника. – Вон отсюда! Бреви! Каролина!

Молчаливый слуга в черном камзоле взял Женьку за руку, но она оттолкнула его.

– Пошел прочь! Я сама уйду!

– Жанна!.. Господин де Ренар! – заметалась тетушка, но фехтовальщица уже зло толкнула дверь ногой и снова шагнула в смрадные сумерки.

Вслед тяжело лязгнул засов. На темной улице было тихо, но тишина эта не располагала к умиротворению. Солнце ушло за горизонт, и ночная сторона Земли осталась предоставленной сама себе.

Как только глаза привыкли к темноте, Женька пошла назад к мосту. По пути она пыталась стучаться в какие-то двери, но ей никто не открывал. Видимо, горожане лучше ее знали, насколько опасен тот дух, который они могли пустить в дом с ночной улицы.

У выхода на Малый мост фехтовальщица остановилась. В его черном пролете реяли чьи-то темные фигуры, и она не знала, найдет ли в себе смелость, чтобы его пересечь. Вдруг кто-то тронул ее снизу за юбку. Женька вздрогнула всем телом и обернулась. Перед ней стояло какое-то горбатое существо, – то ли карлик, то ли подросток, – и улыбалось щербатым ртом.

– Чего бродишь? – спросило существо сиплым голосом.

– Мне нужно в «Парнас». Проводи.

– Дашь пощупать, провожу.

– Что… пощупать?

– Не дашь, что ль?

– …Я дам денег.

– Э-э, деньги мы и так заберем.

Карлик свистнул в темноту, но ему помешали. К мосту, сопровождаемый охраной на лошадях, выехал роскошный экипаж.

– Табуретка, тикай! – крикнули с крыши, и странный горбун исчез так же неожиданно, как и появился.

Возле Женьки экипаж остановился. Из глубины салона, подсвеченного свечой в маленьком канделябре, на нее взглянул упитанного вида дворянин в расшитом золотом камзоле и изящной малиновой полумаске на сытом лице.

– Сколько? – спросил вельможа.

– Что «сколько»?

– Сколько стоишь?

– Я… вы не поняли. Мне нужно в «Парнас», сударь.

– В «Парнас»? Ты там работаешь?

– Я там… там у меня комната… Я приехала.

– А, приехала? Ну, садись. Жером, помоги девушке.

С запяток соскочил лакей и помог Женьке сесть в экипаж. Вельможа дал знак к отправлению и повернулся к фехтовальщице.

– Откуда ты? – спросил он.

– Из Беарна.

– Протестантка?

– Была раньше. Я поменяла веру.

– Это хорошо. Мне не нравятся протестантки.

– Почему?

– Плохо одеты и слишком занудны. Все твердят о каких-то духовных ценностях и заветах, как правило, ветхих. «Я вас люблю» им нельзя сказать в шутку.

– А разве это говорят в шутку?

– Это всегда говорят в шутку.

Вельможа достал откуда-то сбоку бутылку вина и протянул фехтовальщице.

– Хочешь?

– Нет.

– А я выпью.

Он отхлебнул пару глотков, потом придвинулся ближе и тронул девушку за коленку. Хищно сверкнул продолговатый камень изумруда в перстне на мясистом пальце.

– Что? – насторожилась фехтовальщица.

– Ты не желаешь отблагодарить меня за помощь?

– А нужно отблагодарить?

– А как же? Принц, спасающий бедную девушку на опасной улице… Разве я не воплощение твоей мечты?

– Не воплощение. Мне нужно в «Парнас». Куда мы едем, сударь?

– Какая тебе разница? Давай поднимай юбчонку.

– Что вы сказали?

– Ничего нового. Ведь должен кто-то определить тебе цену.

Дворянин потянул вверх подол платья. Женька оттолкнула его. Вельможа уронил бутылку и чертыхнулся.

– Черт тебя дери, бывшая протестантка! Ты залила мне новые штаны!

– Остановите экипаж, принц!

Губы вельможи брезгливо скривились.

– А, все-таки еще не забыла свои ветхие духовные ценности! Ладно. Кучер, остановись! – велел он.

Экипаж остановился, и Женька выпрыгнула наружу.

– Бертран, пристрели эту дурочку и выброси ее тело в Сену, – сказал вельможа одному из охранников. – Я не люблю, когда мною пренебрегают.

Женька не стала думать о том, пошутил вельможа или нет, и побежала по узкой улочке, не разбирая дороги. Раздался выстрел, потом второй, по предплечью словно полоснули бритвой. Фехтовальщица вскрикнула, прижала рану рукой и продолжала бежать дальше. Кто-то улюлюкнул и засмеялся. Послышались голоса, потом топот копыт и шум удалявшегося экипажа.

Когда стало тихо, Женька остановилась, оторвала полосу ткани от одной из нижних юбок, перемотала раненое предплечье прямо поверх рукава, а потом продолжила свой нелегкий путь. Найти гостиницу уже было невозможно, поэтому девушка решила искать не ее, а любое, подходящее для ночлега, место.

Фехтовальщица двигалась медленно, но уверенно, полагаясь на свое природное чутье и холодный свет месяца, похожего на узкий глаз охотника, следящий за ней с черных небес. Вскоре она увидела впереди какое-то неясное светлое пятно. Это был ночной фонарь, стоявший на бочке возле покосившегося кабачка. Девушка обрадовалась, полагая, что, наконец, найдет здесь приют, но прямо перед ней неожиданно выскочил чернявый парень с кинжалом в смуглой руке. Волосы его были схвачены тугой пестрой повязкой, а землистого цвета лицо украшали два длинных шрама.

Парень улыбнулся и крикнул куда-то в сторону:

– Эй, Чума, выходи! Смотри, какая красавка до нас приблудилась!

– Погоди, Трюфель, не трожь! Нынче красавка моя! – вышел из кабачка высокий плотный детина.

– Тогда деньжонки я возьму! Ага?

– Деньжонки? А они есть у нее? Эй, девка, кошель при тебе?

Фехтовальщица в ответ двинула Трюфеля ногой в пах и бросилась бежать.

– Ах ты, сучья дочь! – завопил согнувшийся бандит. – Лови ее! Бей! Бей! Чума, подымай своих!

Вслед раздался резкий свист. Свист сорвал с мест новых любителей кровавой наживы, и вся эта сила ночного мира тотчас бросилась за Женькой, обещая разорвать дерзкую девушку на куски.

Фехтовальщица бегала быстро, но она не знала города и летела вперед, не различая направления. Это было не лучшей тактикой в подобной ситуации, но у нее не оставалось другого выхода. Она металась по темным переулкам до тех пор, пока не оказалась в одном из городских тупиков, где по обеим сторонам высились глухие стены домов, а впереди перегородила путь высокая чугунная ограда парка. Недолго думая, Женька кинулась прямо на нее, подтянулась на холодных прутьях и полезла по ним наверх. От страха быть пойманной она даже не почувствовала боли в раненой руке.

Девушку пытались стянуть за подол, но она сумела отбиться ногами и, одним махом очутившись на самом верху, спрыгнула вниз. Едва коснувшись земли, фехтовальщица снова вскочила и побежала вглубь парка. Вслед понеслись угрозы и ругань, но за ней почему-то никто не полез. Долго не задумываясь над этой странностью, Женька отбежала как можно дальше и, совершенно измотанная долгим паническим бегом, свалилась возле ближайшего дерева.

Крики за оградой вскоре стихли, и девушка уже стала подумывать о том, что нашла место для ночлега, как от темноты, окружавшей ее, вдруг оторвался какой-то смоляной сгусток и, мерцая желтыми глазами, беззвучно положил ей свои тяжелые лапы на плечи. Прямо у лица свесился влажный язык, и сверкнули острые клыки… Пес был просто огромен. Фехтовальщица застыла… Над ее смутившимся сознанием всплыла история о проклятии рода Баскервилей, и она поняла, почему парижские бандиты оставили ее в покое.

Собака обнюхала фехтовальщицу и громко гавкнула. Девушка попыталась пошевелиться, но пес зарычал, и она снова замерла. Женька догадалась, что собака сторожит ее, и, значит, здесь скоро должен появиться хозяин. Она оказалась права, – в глубине парка вскоре возникло движение, забрезжил слабый свет, и через несколько минут к ней приблизилась молодая, похожая на армянку, черноволосая женщина в домашней одежде. Женщину сопровождал крепкий парень с пистолетами наготове и девушка с ночником в маленьких смуглых руках. У всех троих было что-то общее, кроме повода, по которому они тут собрались, будто они все – то ли из одних мест, то ли родственники.

– Жикард, возьмите собаку, – велела дама парню. – Мари-Анн, помогите девушке подняться.

Жикард отвел пса в сторону, а Мари-Анн помогла Женьке встать. Заныла рана в предплечье.

– Кто вы, сударыня? – спросила дама.

– Жанна… Жанна де Бежар.

– Де Бежар?.. Вы из Беарна?

– Да, а откуда вы знаете?

– Я тоже родом из Беарна и знаю многие фамилии этих мест. Мое имя Франсуаз герцогиня де Шальон, в девичестве де Баск.

Назвав себя, герцогиня замолчала, будто ожидала чего-то от очутившейся в ее владениях девушки, но Женька ничего не сказала, поэтому женщина продолжила:

– Как случилось, что вы оказались в моем парке, Жанна де Бежар?

– Перелезла через ограду… За мной гнались бандиты.

– Через ограду? – недоверчиво качнула головой Франсуаз.

– Да. Что вы так смотрите? У меня сильные руки.

– Руки…угу… А что у вас за повязка?

– Принц какой-то приказал стрелять.

– Принц?.. Какой?

– Не знаю, он не назвался.

– А за что?

– За то, что я от него отказалась.

– Отказались от принца? Он был не хорош собой?

– Он был пьян и говорит «я вас люблю» только в шутку.

Де Шальон засмеялась.

– Да вы гордячка, девушка!

– Да, я все еще не отказалась от «ветхозаветных» ценностей.

– Что ж, идемте в дом.

Дом, двухэтажный и превосходно отделанный, прятался в глубине парка и производил впечатление жилища некой сказочной феи. Засмотревшись на него, Женька споткнулась о конец брошенной в траве лестницы.

– Осторожней! – воскликнула Франсуаз. – Когда в парке будет порядок? Надо будет приказать выпороть садовника. Мари-Анн, подготовьте все для перевязки и велите Лизон подобрать госпоже де Бежар что-нибудь из моей домашней одежды. Мы будем в нижней зале.

Внутри дома все тоже выглядело роскошно и комфортабельно, как и должно выглядеть в подобных особняках. Немногочисленная мебель – стол, стулья и лари у стен – блистали изысканной и щедрой инкрустацией. Стены украшали фамильные портреты. Подчеркнутую строгость линий нижней залы смягчали только шелковые портьеры, обрамляющие широкие проемы дверей.

– Мне помнится, ваша семья была из протестантов, сударыня, – продолжила начатую в парке беседу хозяйка дома.

– Да, но перед отъездом в Париж я поменяла веру. Мне посоветовали перейти в католичество.

– Что ж, это понятно – протестантов здесь давно не слишком жалуют. У вас есть родные в Париже?

– Тетушка Полина де Ренар. Я была у нее, но оттуда меня выгнали.

– Жестокие у вас родственники, Жанна. Ничего, если я буду называть вас так?

– Называйте. Это же мое имя.

– Дайте-ка, я посмотрю вашу рану.

Франсуаз подошла к девушке, сняла повязку и оторвала рукав.

– Вы испортили мне платье! – возмутилась фехтовальщица.

– Я?.. По-моему, это уже кто-то сделал до меня.

Дама подвела Женьку к большому зеркалу и поднесла к ней свечи. Хозяйка особняка не обманывала. Платье словно прокрутили в мясорубке, – подол был рваный, по лифу расползлись какие-то мокрые разводы, а воротника не было вообще.

– Не в таком ли виде вы посетили вашу тетушку, сударыня? – усмехнулась Франсуаз.

– Не в таком, но… почти в таком.

– Тогда я ошиблась. Это, пожалуй, не тетушка, а вы были жестоки с нею.

– Меня выгнал судья, ее муж.

– О, судья! Тем более! Он, наверное, и не признал в вас свою племянницу!

– В том-то и дело, что признал.

Женька нервно засмеялась, не замечая, что смех ее переходит в истерику.

– Тише! У вас начинает кровоточить рана, – сказала Франсуаз, но девушка не слышала и успокоилась только тогда, когда де Шальон шлепнула ее по щеке.

– Все, все, я справлюсь, – заверила, измотанная первым днем в сюжете Монрея, фехтовальщица.

Мари-Анн принесла, все, что требовалось, и с помощью Лизон, полной служанки с равнодушным лицом, принялась придавать фехтовальщице человеческий вид – с нее сняли корсаж, перевязали руку, потом раздели до панталон, и словно парковую статую, стали обтирать мокрыми салфетками.

Де Шальон все это время сидела на стуле и наблюдала, как обхаживают ее незваную гостью. Женьке это не слишком нравилось, но усталость от тяжелого дня перебивала легкое раздражение от ощущения на себе пристального взгляда чужой женщины.

– У вас действительно сильные руки, – сказала Франсуаз. – И ноги… и все тело.

– В детстве я любила лазать по горам, – не то чтобы соврала девушка.

– Да… очень развитое тело, но как-то не по-женски. Небольшая грудь… Такое тело я видела у жонглерки на рыночной площади. Это несколько грубовато… Впрочем, охотники найдутся. Некоторые у нас любят почудить.

После перевязки Женьку одели в дарованную хозяйкой домашнюю одежду, – длинную шелковую сорочку и халат, а ноги обули в туфли без задников. Дама предложила ей поужинать. Фехтовальщица не отказалась, – бешеный бег по ночному городу отнял у нее слишком много сил.

Мари-Анн принесла холодное мясо, фрукты и вино.

– Что у вас за кольцо на пальце? – спросила де Шальон. – Фамильная драгоценность?

– Это подарок.

– Того принца, от которого вы отказались?

– Нет, это было в гостинице. Подарил какой-то шутник в маске.

– В маске? Это хуже.

– Почему?

– Дары от сердца делаются с открытым лицом. Что там за камень?.. А, рубин? Камень страсти и войны? Вам лучше избавиться от него. Этот камень не принесет вам удачи.

Франсуаз попросила фехтовальщицу рассказать о себе. Женька не смутилась, – все, что касалось ее новой жизни, она помнила неплохо. Ей даже стало казаться, что раньше она жила именно такой жизнью – носила длинные платья, слушала рассказы старой няньки у камина, мерзла зимними вечерами в большой постели под балдахином и выезжала с отцом на охоту.

– А зачем вы поехали в Париж, сударыня? – спросила в заключение Франсуаз.

– Чтобы не пропасть в захолустье.

– Пропасть в Париже тоже не так уж трудно.

– Уж лучше пропасть в Париже.

Франсуаз улыбнулась.

– И каким образом вы собираетесь это делать? – спросила она.

– Хочу заниматься в школе фехтования.

– … В самом деле?

– Да.

– Странное желание для девушки? Зачем вам это надо?

– Это развивает.

– Тогда займитесь танцами. Девушку это развивает лучше, тем более, что заниматься фехтованием здесь вам все равно никто не разрешит.

– Я могу одеться мальчиком.

– Мальчиком?.. Забавно… Однако, с вашей фигурой это возможно.

Франсуаз помолчала, продолжая пытливо смотреть на свою гостью.

– А ваша матушка ничего не рассказывала обо мне, Жанна? – вдруг спросила она.

– О вас? Не помню… Может быть в детстве… – Женька слегка растерялась, она ничего не слышала о Франсуаз де Шальон.

– А вы знаете, что ваша матушка однажды спрятала у себя в замке двух протестантов?

– Ну да, – кивнула фехтовальщица, хотя, на самом деле, ничего об этом не знала. «Почему профессор ничего не сказал? Хорошо это или плохо?»

– Их преследовали войска короля, – продолжала Франсуаз. – Один из этих протестантов был серьезно ранен, и ваша матушка спасла ему жизнь.

– Да, она была добрая женщина.

– Этот протестант был моим дедом, Жанна.

– А… ну это …я рада, что моя матушка спасла вашего деда. А почему вы об этом вспомнили?

Вдруг скрипнула одна из дверей, и в темный проем просунулась седовласая старческая голова.

– В чем дело, Базель? – повернулась де Шальон.

– Свет в нижней зале, ваша светлость. Здесь всегда темно в это время.

– У меня поздняя гостья. Мы спасли госпожу де Бежар от ночного нападения. Идите и продолжайте спать, Базель.

Старик поклонился и ушел.

– Это тот ваш дед? – спросила Женька.

– Это управляющий. Он, как Мари-Анн и Жикард, служили нашей семье еще в Беарне. Дед умер два года назад. После этого я оставила дом и поехала в Париж отстаивать свои права.

– Какие права?

– На королевскую кровь.

– На королевскую? Так вы…

– Я сводная сестра короля, Жанна.

– Людовика Тринадцатого?

– Да. Какого же еще? Перед смертью дед отдал мне переписку его отца – Генриха Четвертого[13] с моей матерью.

– Почему не раньше?

– Он не принял отступничества Генриха от своей партии и не хотел, чтобы и я поступила так же. К сожалению, мне тоже пришлось пожертвовать верой и перейти в католичество.

– «Париж стоит мессы»[14], ваша светлость.

– Не говорите так, Жанна. Меня вынудили, как и моего отца. Мне очень тяжело это далось. Это вы – молодые легко меняете веру.

– Зато это лучше, чем всю жизнь верить во всякую чепуху как вы – старшие.

– О, будьте осторожнее с такими высказываниями, сударыня. Не все, как я, примут ваши слова всего лишь за последствия юношеской неопытности. Идите с Мари-Анн. Она устроит вас в комнате для гостей. Вам нужно отдохнуть, а завтра мы продолжим разговор.

Комната для гостей располагалась на втором этаже, и когда служанка проводила туда Женьку, широкая кровать под шелковым пологом была уже готова для сна. С белого потолка улыбался лепной амур. Он как будто посмеивался над сценками любовного содержания, в изобилии рассыпанными по шпалере[15] на стене.

Хотя вся обстановка гостеприимного дома располагала к умиротворенному спокойствию, фехтовальщица уснула не сразу. Сначала ей мешали непривычные запахи и ночные звуки, потом донимали впечатления прошедшего дня и мысли. Она все сжимала в ладони рубиновый перстень, повернутый камнем внутрь, и думала о том, что будет делать дальше. Продать перстень было и в ее планах. Она собиралась пошить на него мужской костюм, купить шпагу и рискнуть проникнуть в школу де Санда под видом брата Жанны де Бежар. «Потом… потом нужно как-то сделать финал сюжета мирным… мирным… как же?» Женька была неглупой девушкой, но даже больше чувствовала, чем понимала, что словосочетания «школа фехтования» и «мирный финал» совершенно не сочетаются. «Не сочетаются… – продолжала мысленно искать пути к их объединению фехтовальщица. – А если я уничтожу какого-нибудь монстра или злодея?.. Или спасу кого-нибудь?.. Это ведь тоже хороший финал! Даже отличный! Отличный, но мирный ли?.. Почему бы и нет?.. Да, такой финал тоже может быть мирным».

Устав от потока трудных мыслей, фехтовальщица, наконец, заснула. Раскрылась ее расслабленная ладонь, сверкнул, прятавшийся в ней, уголек рубина в перстне Дворцового Насмешника… Камень страсти и войны был прекрасен, но ничего мирного в нем не было.

3 часть. Повороты

Шанс

– Госпожа де Бежар, завтрак уже готов, – извлек из глубины длинного забытья чей-то птичий голосок.

Фехтовальщица промычала что-то невнятное и разлепила сомкнутые веки. Над головой вздувался алый, расшитый амурами полог, в котором парило утреннее личико Мари-Анн. Где-то слышался звон колокольчика, будто эти самые младенцы со стрелами пытались будить спящее фехтовальное сердце.

– Кто это там? – спросила Женька.

– Где? – спросила Мари-Анн.

– Звонит,…кто звонит?

– Это отхожая повозка. Пора опорожнять горшки. Золотарь[16] всегда подъезжает к нашему дому в это время.

– А сколько сейчас? – спросила Женька.

– Девять часов.

– А число? Какое сегодня число?

– Двадцать шестое августа, пятница.

– А год? Какой год?

– Тысяча шестьсот двадцать четвертый от Рождества Христова, – засмеялась Мари-Анн. – Проснитесь же, госпожа де Бежар!

Женька выпросталась из-под атласного одеяла, и Мари-Анн стала готовить ее к выходу в гостиную.

Яркое летнее утро разматывало над городом новый солнечный клубок. Золотая нить его ложилась в канву путаных грязных улочек, пробегала по контуру флюгеров и подбивала легкой позолотой края черепичных крыш. Курились трубы, покрикивали за оградой лоточники, шумели проезжающие экипажи.

Дом герцогини де Шальон продолжал благоволить к фехтовальщице. По приказу высокородной хозяйки Женьку одели в одно из дарованных ею платьев. Мари-Анн поправила размер, убрав лишний объем в талии, и подогнула подол. Франсуаз была выше и полнее своей юной землячки.

– Герцогиня живет одна? – спросила Женька у служанки.

– Да. Она вдовая. Ее муж погиб, когда воевал против д’Эпернона. Многие тогда погибли.

– А сколько ей лет?

– Двадцать четыре или двадцать пять. Я верно не знаю.

– Она выглядит старше.

– Это от трудной жизни, госпожа. У ее светлости был очень строгий дед и грубый отчим, потом эта война с королем. Герцогиня сама перевязывала раненых.

По словам Мари-Анн, ее госпожа принимала в Женьке участие. Как относится к этому вниманию сестры короля, фехтовальщица еще не знала, и молча наблюдала в зеркале, как из нее пытаются лепить приличную девушку. К завтраку она вышла довольно уверенно, присела в приветственном поклоне, как учила мадам Лекок и, повинуясь знаку герцогини, села за стол.

Завтрак подавался в той же нижней зале, где прошлым вечером Франсуаз внимательно разглядывала необычное тело своей непрошенной гостьи. Со стен на уставленный яствами стол молча смотрели сухие лица с фамильных портретов. Их как будто тоже волновал запах жареного мяса в тарелках, но они жили по другую сторону земной тяги и были вынуждены держать себя в рамках.

– Это кто? – поймав в их ряду чей-то лукавый, не присущий мертвому, взгляд, спросила фехтовальщица.

– Кто? – обернулась Франсуаз.

– Вон тот, с носом.

– Это Генрих Четвертый, мой отец.

– У него веселые глаза.

– Да, он любил жизнь, хотя она его и не баловала.

– Зато вам повезло, ваша светлость.

– Я бы не стала называть Божий промысел везением. Да и разве можно знать, что дано нам в награду, а что в наказание? Теперь мне хотелось бы вернуться к разговору о вашем будущем, Жанна, ибо мне кажется, что провиденье привело вас в мой дом не случайно.

– Но я не хотела…

Франсуаз сделала упреждающий жест ухоженной рукой и продолжала:

– Завтра у Файдо будет прием. Это один из богатейших столичных откупщиков.

– Знаю. Вчера я приехала на его кассе.

– На кассе?

– Да, с капитаном де Гардом. В Этампе не было экипажа.

– Что ж, приехать на деньгах – это похоже на добрый знак. Не будем им пренебрегать. На приеме у Файдо будет король, и это удобный случай представить вас ему.

– Кому? Файдо?

– Королю.

– Королю?.. – подумала, что ослышалась, Женька. – То есть, Людовику Тринадцатому?

– Да. Без представления королю вам нечего делать в Париже. Ваши родственники, даже если примут вас, постараются побыстрее выдать замуж за какого-нибудь дядюшкиного секретаря из его же дальней родни, и вы ничего не увидите в этой жизни.

– А вы хотите пристроить меня при дворе? – несколько растерялась фехтовальщица.

– Посмотрим, – уклончиво ответила герцогиня. – Все это слишком серьезно для того, чтобы я просто так взяла в высшее общество девушку, которую вижу первый раз в жизни, но я в долгу перед вашей матушкой и надеюсь, что благородство, свойственное ей, предалось и вам. Я дам вам рекомендательное письмо и поговорю с Файдо. Мне известно, что в списке гостей есть вакантное место. Герцогиня де Шеврез[17] занемогла и не сможет присутствовать на приеме. Файдо пришлет вам приглашение, но остальное вы должны сделать сами. Если завтра в семь вечера вы будете в гостиной Булонже, я представлю вас королю.

– А что такое Булонже?

– Это бывший особняк герцога Булонжеского. Его семья поддерживала маршала д’Анкра[18] и после его смерти пыталась поднять мятеж. Герцога казнили, семью выслали из страны, а имущество пустили с молотка. Файдо купил этот дом вместе с дворянским титулом. Теперь он маркиз де Савар. Его сын, кстати, неплохая партия для провинциалки. Базель, письмо.

Управляющий подал Женьке бумагу.

– «Примите участие в Жанне де Бежар. Герцогиня де Шальон», – прочитала фехтовальщица. – Кому я должна показать это?

– В первую очередь, королевскому секретарю господину д’Алигру. Он принимает в Лувре и визирует список гостей в тех случаях, когда на празднествах присутствует король.

– Это все?

– Еще вам потребуется достойное платье, прическа, туфли, экипаж и охрана человек пять.

– Совсем немного, – усмехнулась девушка.

– Советую одеться не слишком вызывающе. Его величество, не в пример нашим прошлым монархам, отличается благочестием и не любит чрезмерно открытых нарядов. Пошить платье вы уже не успеете, поэтому поезжайте к Лафари. Этот портной живет в Сите и поможет вам, как помог и мне в похожей ситуации.

Герцогиня не спрашивала согласия своей землячки. Она, видимо, и подумать не могла, что девушка из далекой провинции может отказаться от такого шанса. Фехтовальщица, в свою очередь, не на шутку задумалась. Новый поворот сулил ей еще одну дорогу к мирному финалу, но она нравилась ей гораздо меньше, хотя по сути своей была надежней. «Парижский свет, место при дворе, замужество… Замужество?..» У Женьки стало кисло во рту. «Тем не менее, это хороший ход», – говорили ей хитрые глаза Генриха Четвертого и будто подмигивали с портрета.

– Продайте перстень, – продолжала герцогиня. – Вам должно хватить на то, чтобы прилично одеться. Экипаж попросите у тетушки. Уж чего-чего, а этого не пожалеет даже судья, если вы признаетесь, что едете в Булонже. Сейчас, чтобы вернуться в гостиницу, я дам вам свой экипаж. О дальнейшем поговорим позже, когда прием в Булонже закончится.

По пути в гостиницу Женька продолжала думать о предложении герцогини и не знала, радоваться ли ей этому повороту на своем пути. Покрутиться в светском обществе столицы с одной стороны было интересно, но делать там карьеру она не мечтала. В стенах дворцов, как и в обитых шелком стенках герцогского экипажа, она видела угрозу своей свободе.

Хозяин «Парнаса» узнав, что госпожа де Бежар вернулась в карете герцогини де Шальон, был восхищен и немедленно предложил девушке комнату, где был стол, и можно было не спускаться обедать вниз.

– Как прошла ночь, сударь? – поинтересовалась, памятуя прошлый вечер, фехтовальщица.

– Благодарение Богу, благополучно, сударыня. После того, как господин де Ларме увел господина де Барту, все успокоилось. А у вас? Я вижу, вы как будто сорвали банк?

– Да, но сначала пришлось побегать.

– О, это обычное дело, сударыня! Небо воздает только тем, кто бегает.

Через минуту к Женьке в комнату, неся в руках мужские сапоги, а в глазах смесь недоумения и восторга, вошла Шарлотта.

– Это что? – покосилась фехтовальщица на сапоги, пряжки которых показались ей неприятно знакомыми.

– Это вам. Просили предать.

– Кто?

– Господин де Санд для брата госпожи де Бежар. У вас есть брат, госпожа де Бежар?

– … Да, есть. Он скоро приедет в Париж.

Женька в замешательстве потерла лоб, – она узнала сапоги убитого де Вика.

– Вам плохо, госпожа?

– Душно… Принеси чего-нибудь холодного.

– Я принесу яблочный сидр из погреба.

Шарлотта ушла, а Женька, помучавшись пару минут, сняла туфли и примерила сапоги. Она не ошиблась – сапоги оказались впору. Однако в какой-то момент, будто испугавшись чего-то, она быстро скинула их и сунула под кровать.

Вернувшаяся с сидром Шарлотта выглядела озабоченной.

– Что-нибудь случилось? – спросила фехтовальщица.

– Батюшка слег. С ним такое случается в духоту. Теперь я буду за него, госпожа. Если вам что-нибудь понадобится, я пришлю Гретту. Она из бывших селянок, но сообразительная и аккуратная.

В ожидании приглашения от Файдо Женька снова решила примерить сапоги де Вика и на этот раз не почувствовала уже никакого неудобства. «В конце концов, я могла бы купить их на барахолке. Откуда бы я знала, кто их хозяин?»

Эта вторая примерка вновь побудила вспомнить о школе фехтования. «Никуда не поеду, – решила девушка. – Продам перстень и пошью мужской костюм, как хотела. Какое бы мне придумать имя брату Жанны де Бежар? Может быть Жан?.. нет, Жано… нет, Жанен… да, Жанен. Ведь у Жанны де Бежар, в самом деле, был такой брат».

Фехтовальщица стала вспоминать список цен, который ей показывал профессор Монрей и высчитывать, во сколько может обойтись костюм, вооружение и лошадь, но на пике ее фехтовального проекта в дверь вежливо постучали. Это приехал посыльный от маркиза де Савара-Файдо. Он подал приглашение на прием в Булонже. В бумаге кроме имени Жанны де Бежар стояли – время начала приема и перечень предполагаемых увеселений, в числе которых были: представление, ужин, танцы, игра и фейерверк. Было упомянуто так же имя кавалера на первый танец. Им значился некий Люсьен де Бон.

Выполнив свою миссию, посыльный откланялся и ушел, а Женька все держала в руках приглашение, не зная, как поступить. Она поняла теперь, почему не сказала сразу «нет» герцогине де Шальон – в ней вдруг проснулась и настойчиво заговорила о своих правах та девочка, которая была уверена, что все случится так, как в одной известной сказке, и что бал обязательно должен быть в жизни любой девочки, обязательно должно быть бальное платье, длинная лестница и принц, ждущий на последней ступеньке… «Глупости, – теребила приглашение фехтовальщица. – Какая сказка? Какая лестница? Да и зачем мне принц?» Она вспомнила ночную встречу с пьяным принцем, который приказал бросить ее в Сену, и скептически усмехнулась. «Не он ли, этот Люсьен де Бон? Вот будет потешно!» Но девочка, влюбленная в сказки, не отпускала. «Дайте мне бал, дайте мне платье, дайте мне принца!» – стиснутая в узком пространстве спортивных мышц, плакала она где-то в самой глубине сильного организма.

– Ладно! Ладно! – наконец сдалась фехтовальщица. – Я поеду на этот чертов бал!

Протеже

Школа фехтования в планах фехтовальщицы на некоторое время отодвинулась. Младший брат Шарлотты Ютен, молчаливый, но исполнительный мальчик лет двенадцати нашел ей наемный экипаж, и девушка поехала в Лувр визировать приглашение.

Возчик был изрядно пьян, вел экипаж неровно, но, тем не менее, довез свою пассажирку до знаменитого дворца без особых приключений. Кое-как припарковавшись у главного входа, он громко икнул и чуть не свалился с лошади, которой правил – у экипажа не было облучка.

Попросив его подождать, Женька соскочила на землю и направилась к воротам, где посмеивались над ее кривым выездом луврские охранники. Ознакомившись с письмом герцогини, солдаты оставили шуточки, и только старший офицер, представившийся лейтенантом де Бронте, называть девушку то «деткой», то «малышкой» не перестал. Он лично пошел провожать ее до кабинета королевского секретаря, по пути продолжая пошучивать и расточать грубоватые комплименты.

Женька слушала его и морщилась, но не от солдатских любезностей, – как ни странно, в знаменитом дворце пахло так, будто там проживало несколько сот кошек. От этого бархатные портьеры, узорные банкетки, статуи в нишах и, разряженные в дорогие одежды, посетители производили не восторженное, а тягостное впечатление.

Де Бронте провел девушку в приемную, где ее право на прохождение вне очереди тотчас оспорили несколько присутствующих там посетительниц.

– Девушка по рекомендации герцогини де Шальон, – сказал железным тоном де Бронте.

– Здесь все по рекомендации, – сухо парировала одна из дам.

– Но мне очень нужно, – попыталась пояснить фехтовальщица.

– Вы не на стульчаке, где очень нужно.

– А пахнет как на стульчаке.

– Это хорошо! Это по-нашему! – захохотал де Бронте.

– Эти беарнцы совершенно обнаглели! – поморщилась та же недовольная дама.

– Э, полегче, госпожа де Рамбуйе! – скомандовал офицер. – Не забывайте, что у его величества тоже беарнские корни.

Женщины замолчали, а де Бронте, как только кабинет секретаря покинул предыдущий посетитель, легонько подтолкнул Женьку к дверям. Постучав и получив положительный ответ, он впустил девушку внутрь.

– Протеже герцогини де Шальон? – прочитав рекомендательное письмо, пристально взглянул на девушку королевский секретарь. – Чего вы хотите?

Женька протянула приглашение Файдо.

– Мне нужна печать, сударь.

Д’Алигр посмотрел бумагу, потом снова обратил свой пытливый взор к фехтовальщице.

– Что? – спросила она, видя в его глазах некоторое замешательство.

– Речь идет о безопасности короля, госпожа де Бежар.

– Ну да, а причем здесь я?

– Вы протестантка?

– Была раньше.

– Сменили вероисповедание, как и ваша высокородная покровительница? – усмехнулся д’Алигр.

– Да, а что?

– Это хорошо, что вы вернулись к истинной вере, но всем известно, что переход в католичество для некоторых всего лишь плата за проживание в Париже. Герцогиня де Шальон неспроста вызывает у многих справедливое недоверие. Это она пригласила вас приехать в Париж?

– Никто меня не приглашал.

– Чем же вы обратили на себя внимание такой знатной особы, как герцогиня?

– Несколько лет назад моя матушка укрыла от отрядов д’Эпернона двух протестантов. Один из них был дедом герцогини.

– Хм, – усмехнулся д’Алигр.

– Что «хм»?

– Вы сражались против отрядов д’Эпернона.

– Сражались.

– То есть, против короля?

– Он сам пришел на наши земли, мы должны были защищаться.

– Тем не менее, Беарн присоединен, и теперь связан такими же обязательствами, как и другие провинции.

– Значит, на этот раз король оказался сильнее.

– А в другой раз сильней думаете оказаться вы?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, сударь. Какая связь между присоединением Беарна и балом в Булонже?

– Вы отлично все понимаете, сударыня. Я много повидал и хорошо знаю людей, а в ваших глазках, и смею заметить, чудесных глазках, время от времени проскакивает некая таинственная искорка, которая не может не насторожить людей здравомыслящих, хотя, впрочем, она же и служит причиной, вышеупомянутой мной, чудесности.

– То есть… вы не поставите печать, – поняла смысл витиеватой речи секретаря фехтовальщица.

– Жизнь короля не имеет цены, – неопределенно ответил д’Алигр и покосился в сторону портьеры с вышитыми лилиями.

– Понятно.

Женька больше не настаивала и стала складывать свои бумаги, чтобы убрать их за корсаж, но вдруг из-за портьеры высунулась рука в серой перчатке и сделала секретарю какой-то загадочный знак. Он тотчас взял у девушки документы и сказал:

– Простите, сударыня, но вам следует подождать.

– Чего подождать?

– Того, чего все ждут – чуда, – улыбнулся секретарь и прошел за портьеру.

Женька ждала недолго. Через пару минут д’Алигр вышел и вернул ей бумаги. Положенная печать была поставлена, ниже стояла и подпись. Крупная буква «Л» в подписи и цифра «XIII» говорили о том, что небольшое чудо как будто свершилось.

– А это… – начала было, удивляясь столь резкому повороту в аудиенции девушка, но секретарь прервал ее.

– Идите-идите, госпожа де Бежар, – странным полушепотом сказал он. – Ваша просьба удовлетворена.

Фехтовальщице стало весело и вне себя от какого-то смешливого ликования, она покинула кабинет секретаря. В этом же не проходящем ликовании девушка быстро спустилась к выходу, где стоял пост де Бронте.

– Ну, как дела, детка? – поинтересовался офицер.

– Отлично! – воскликнула Женька и показала приглашение.

– Ха! Хм!.. Да вы еще та штучка, малышка! – усмехнулся де Бронте. – Приехать в наемной колымаге с пьяным кучером и тут же заручиться подписью короля! Теперь вам немедленно нужно сменить экипаж! Если вы не сделаете этого, детка, я в следующий раз не пущу вас в Лувр даже с рекомендательным письмом самого папы! – полушутя пригрозил офицер фехтовальщице. – Обещайте, детка!

– Обещаю! – засмеялась девушка и поехала искать дом портного Лафари.

В Сите портного действительно знали. Он имел хороший привоз тканей и в особых случаях мог сделать приличное выходное платье едва ли не за час. Для этого у него всегда имелся набор разных его частей, которые он соединял на заказчике так, как тот пожелает.

Прочитав рекомендательное письмо герцогини, и узнав для чего госпоже де Бежар необходимо платье, Лафари позвал подмастерьев, и через полчаса наряд был вчерне готов. Когда все части были сколоты, Женька посмотрела на себя в зеркало. Цвет, насыщенный синий, шел ей, но само платье казалось не слишком бальным, а съемный кружевной воротник, подколотый булавками к горловине, очень смахивал на часть ученического фартука, который раньше носили в школах.

– Ну? – спросил Лафари.

– А это… это не скучно для бала, сударь?

– Доверьтесь мне, сударыня! Это не просто бал, это торжественный прием, а подобный оттенок синего – любимый цвет короля. Когда-то я делал платье вашей покровительнице герцогине де Шальон, а у нее была задача, не в пример, труднее вашей, – и она победила! Король признал ее своей сестрой, дал титул, дом и содержание.

Женька не стала спорить, она мало понимала в платьях и доверилась словам портного. Он тотчас послал в соседние лавки своего помощника, чтобы тот принес ей на выбор чулки, перчатки и туфли. Когда весь костюм был собран, а сумма обговорена, Женька показала рубиновый перстень и обещала заплатить после его продажи. Портной согласился, и фехтовальщица поехала к тетушке Полине договариваться об экипаже.

Квартал Сен-Ландри, где она ночью чуть не сгинула, находился здесь же, на острове, поэтому до дома судьи возчик довез девушку относительно быстро. На этот раз она подъехала с парадной двери, но это мало что поменяло со времени ее прошлого посещения. На стук дверного кольца вышел Бреви. Увидев фехтовальщицу, он настороженно двинул бровью и сказал:

– Вас не велено пускать.

– Мне нужна тетушка.

– Госпожа баронесса больна.

Дверь резко захлопнулась, – злобно оскалился черный барельеф льва с ее блестящей поверхности. Фехтовальщица чертыхнулась, пнула дверь ногой и хотела уехать, но в открытом окне второго этажа вдруг появилась румяная Каролина – девушка, которую она испугала вчера в коридоре. Горничная махнула рукой и молча показала налево. Женька вспомнила про дверь черного хода и уже через минуту разговаривала с тетушкой, стоя в коридоре среди тюков с бельем, приготовленных для прачки.

– Вы живы? Слава Богу! – перекрестилась Полина, ощупывая фехтовальщицу и гладя ее по плечам. – Сегодня из Сены вытащили тело какой-то несчастной девушки, и я подумала, что… Мой муж… ах, простите его! Он рассержен на меня, после того, как узнал историю с музыкантом! Мне так неловко, Жанна, что я такая плохая тетка и не могу вам помочь устроиться в Париже! Жить у нас, вы сами понимаете, вам не позволят. Вот возьмите хотя бы это, – госпожа де Ренар вынула из-под полы верхней юбки кошель. – Здесь несколько экю. Муж давал мне на покупки, но мне сейчас ничего не нужно, а у вас, наверное, совсем нет денег на обратную дорогу.

– Что значит, на обратную? Я не собираюсь возвращаться в Беарн.

– А как же поместье?

– Я продала его.

– Что?.. Вы продали наше родовое поместье?.. За сколько?

– Теперь это не имеет значения, меня ограбили по дороге.

Тетушка заволновалась еще больше.

– Так теперь у вас ничего нет, Жанна!

– Почему? Есть.

Фехтовальщица улыбнулась и показала письмо герцогини, а потом приглашение в Булонже, подписанное королем. Тетушка снова всплеснула руками, но на этот раз потрясение ее было другого рода. Как и предсказывала герцогиня, Полина тут же пообещала экипаж, после чего велела Каролине дать племяннице свой баул взамен потерянного и несессер с красками для лица.

– Возьмите это, Жанна! Вы должны быть во всеоружии!

– Чтобы быть во всеоружии, мне нужна охрана.

– Этого у нас нет, только сторож и конюх. Наймите кого-нибудь в гостинице. Там всегда крутятся всякие безработные поденщики.

Уповая на безработных поденщиков, Женька вернулась в гостиницу. У «Парнаса» девушка отпустила экипаж, наказав возчику быть здесь на следующий день около полудня. Вдохновленный щедрой оплатой, он снова громко икнул и обещал приехать вовремя.

– Подайте на еду, добрая госпожа, – попросил кто-то ноющим детским голосом.

Женька обернулась. Перед ней стоял нищий мальчик в дырявой шляпе и протягивал грязную руку.

– Батьку не помню, мамка умерла, подайте, добрая госпожа, – скривил лицо этот новый «Гекельберри Финн».

Фехтовальщица подала ему пистоль.

– Чертова собака! – воскликнул тот восторженно, сунул монету за щеку и убежал.

«Теперь охрана, охрана», – вернулась к своим заботам девушка, переступая порог «Парнаса» и вдруг увидела Эжена. Он сидел один за столом в трапезной и ужинал. Еще плохо осознавая свою радость и невольную улыбку при виде шального парня, Женька быстро подошла и села рядом.

– Ты здесь? – удивилась она.

– Ага! – расплылся в ответной улыбке нормандец. – Я ушел от де Гарда к другому хозяину.

– К другому?.. Де Санд? – догадалась девушка.

– Ага.

– Чем же он лучше де Гарда?

– Как чем? Вы же видели, как он стреляет, дерется на шпагах, да и вообще!

– И что ты будешь у него делать?

– Я в охране. Буду при его доме жить. Знатный у него дом, госпожа! Хоть посплю в хорошей постели как барон почти. Не хотите посмотреть мою новую квартиру?

В глазах Эжена плясали черти. Они звали фехтовальщицу за собой, но она смотрела сейчас в другую сторону.

– Так это ты ему сказал, что я здесь? – усмехнулась девушка.

– Я не хотел говорить, но он только за это меня и взял. Там еще один деревенщина к нему рвался, а он меня выбрал.

– Ну, и дурак.

– Сам знаю. Теперь он, наверняка, сюда припрется, и мне уже ничего не перепадет.

– Да не ты, а он дурак.

– Почему?

– Потому что продажного выбрал.

– Чего?

– Ты и его когда-нибудь подставишь.

– А что? Каждый ищет, где лучше как хочет.

– Ну, раз так, тогда вот что – я завтра я еду на бал в Булонже.

– На бал? Шутите?

– Не шучу. Мне помогает герцогиня де Шальон.

– Ух ты, вонючие пятки! Да вы устроились еще лучше меня, погляжу!

– Мне нужна охрана в пять человек. Набери кого-нибудь, а сам будешь старшим.

– Я старшим?

– Не сможешь?

– … Чего это не смогу? Смогу! Только нужны деньги, порох там, пули прикупить.

Женька дала Эжену несколько монет.

– А за охрану расчет после службы, – сказала она.

– Это понятно. Ну, а что с моей квартирой? – спрятав деньги в кошель, шалым глазом покосился нормандец.

– Что с квартирой?

– Придешь посмотреть? – шепнул солдат и взял девушку за руку.

Черти в его глазах продолжали плясать и кувыркаться, но фехтовальщица не поддалась.

– Отстань! – сказала она, заказала ужин и, наивно думая, что окончательно отделалась от их шкодливого сообщества, поднялась к себе в комнату.

Гости

Вечерело. Подкрашенные жгучими красками заката, облака уплывали прочь. Будто устав от надоевшего за день света, Земля тяжело переворачивалась на другой бок.

Внизу шумели засидевшиеся студенты, и бодрым хозяйским голоском покрикивала Шарлотта. Вдруг неожиданно скрипнула и открылась рама окна. Фехтовальщица слегка вздрогнула и обернулась. В багровом проеме торчала чья-то лохматая голова.

– Это я, добрая госпожа, – сказала голова детским голосом.

– Кто?

– Я Жан-Жак. Ты деньгу дала, помнишь?

– А… ну заходи.

Девушка хотела помочь мальчику залезть в комнату, но он мотнул головой.

– Отцепись, а то свалюся! Я сам лучша.

Забравшись в комнату, Жан-Жак осмотрелся и спросил:

– А сестренка еще со мной. Пустишь?

– Сестренка?

– Ага. Люссиль, Люлька, то бишь.

– А больше никого нет?

– Не-е.

– Ну, тогда зови.

Мальчик высунулся в окно и тихо свистнул, после чего на подоконник сползло еще одно, благоухающее совсем не парфюмом, уличное существо. Дети спускались по веревке, которая уходила куда-то за край крыши и, как признался Жан-Жак, была привязана к трубе.

– А чего ж вы по веревке-то? – спросила девушка.

– Дверями нас не пустят.

– Как ты нашел мое окно?

– Толстый указал, – пояснил Жан-Жак.

– Какой толстый?

– А тот дурка, который тута горшки выливает.

– А, Луи-Жан?

– Вели его заколоть, – сверкнула глазками девочка. – Он продажный.

– Он глупый.

– Потому и заколи! Наши этого глупого дурку давно б приговорили!

– Какие ваши?

– Замолкни! – ткнул девочку в бок Жан-Жак. – Тебя тожа приговорят, мельница!

– Это ты заткнись, куриный зад!

Дети начали было потасовку, но за дверью вдруг раздались шаги, и оба со стремительностью лесных зверьков нырнули под стол. В комнату вошла Шарлотта. Она принесла ужин, и сообщила, что госпожу де Бежар просит о встрече некий граф по имени Мануэль де Жуа.

– Он сказал, что видел вас вчера, восхищен и желает познакомиться.

– Это не тот, который в был в маске?

– Не, этот крупный как бычок и глаза у него тоже воловьи.

– Скажи, что я не выйду.

– Он не отстанет, госпожа.

– Тогда скажи, что я заболела.

– Хорошо, попробую. А что у вас окно открыто?

– Это я открыла. Здесь воздух тяжелый.

– Да, это верно, – кивнула Шарлотта и втянула ноздрями воздух. – Сейчас пришлю Луи вынести горшок.

Шарлотта ушла, и дети осторожно вылезли из-под стола. От них, в самом деле, разило помойкой, то есть, тем стойким запахом их жизни, среди которого они выросли и которого не замечали. Женька, конечно, догадалась, что Жан-Жак и Люссиль не простые нищие, но не отшатывалась, а даже предложила им поесть и осторожно, чтобы не спугнуть, принялась расспрашивать об их уличной жизни.

Оба они оказались детьми какой-то ушлой воровки, которую год назад повесили на Гревской площади. Привыкшие к насилию и грязи в своей дикой жизни, они говорили о смерти матери спокойно и сожалели только о том, что после этого ее брат Робен по прозвищу Красавчик, так распустился, что по каждому поводу задавал племянникам трепку и отнимал все деньги, которые они зарабатывали на улице. Кто был их отцом, дети точно не знали. Жан-Жак говорил, что это мог быть только знаменитый Арно Волк, с которым мать пошла в налет.

– Он, он! – решительно утверждал мальчик, для которого жизнь парижского бандита, видимо, была пределом мужской доблести. – Я видел, как он валял ее на лежанке!

– А я видела ее с Герцогом! Он самый главный при Дворе! – возражала девочка, уверенная, что титул, даже в воровском королевстве играет более важную роль, чем доблесть какого-то грубого налетчика.

– Молчать! Арно, я сказал! – злился Жан-Жак и дал сестре пинка. – Это ты от Герцога, шлюха! А я от Арно, говорю!

Люссиль от пинка свалилась на пол. Жан-Жак захохотал. Девочка вскочила и дала ему оплеуху. Мальчик схватил ее за волосы, а Люссиль вцепилась ему в горло. Женька еле их растащила и заставила вновь вернуться к мирной беседе. В ней продолжало упоминаться слово «двор», но девушка уже догадалась, что речь шла не о Лувре, а о Дворе Чудес. Это живописное, но опасное обиталище парижского криминала было ей теоретически знакомо – фехтовальщица принадлежала к числу тех, кто еще читает книги.

– Только смотри, помалкивай, – почему-то оглянувшись, предупредил мальчик.

Женька и сама не планировала афишировать свое знакомство с детьми повешенной воровки. Она не стеснялась подобного знакомства, но хорошо понимала, что интерес ее к этой уродливой стороне человеческой жизни мало кто поймет даже здесь.

– О! – вдруг округлила глазки Люссиль и показала пальчиком в сторону открытого окна.

Фехтовальщица оглянулась. В черном проеме сверкнул шелковый свет, в комнату сунулась копна разноцветных перьев на широкополой шляпе, потом нога в сапоге и, если бы не концы приставленной снаружи лестницы, торчащие над подоконником, можно было подумать, что ночной гость вошел прямо из сгустившейся над городом тьмы.

– Вы кто? – встала и повернулась к незнакомцу девушка.

– Граф Мануэль де Жуа, милашка!

Граф снял шляпу, небрежно помахал ею в знак приветствия и отбросил на кровать.

– Мне сказали, что вы больны! Лживая служанка! В следующий раз вырву ей язык!

– Чего вы хотите, сударь?

– Как чего? Тебя, милашка! Ишь, какая свеженькая! Иди ко мне, и я подарю тебе счастье! На графа де Жуа еще никто не жаловался, даже сама королева! – хохотнул он, снимая за шляпой и перчатки. – Иди, иди! Тебе сегодня повезло, красотка!

За перчатками на кровать полетели плащ, дага и шпага. Граф явно был настроен решительно и, хотя сильно шатался, упорно пытался справиться с застежкой на штанах.

– Выйдите вон, сударь! Вы пьяны! – попробовала разрешить ситуацию мирно фехтовальщица.

– Пьян?.. Да, я пьян! А кто не станет пьян, увидев такую милашку?

– Он тебя завалит, добрая госпожа, – серьезно предупредил девушку Жан-Жак. – Беги!

– А это что за голытьба у тебя? – оглянулся де Жуа. – Тоже даешь благотворительные обеды городским нищим? Вели им уйти. Хотя, впрочем, мне все равно.

Граф бросил теребить пуговицы застежки и, как разбуженный зимой медведь, пошел на фехтовальщицу. Девушка могла бы выбежать из комнаты, но вместо благоразумного отступления она вдруг подпрыгнула, словно Джеки Чан, и под восхищенные возгласы детей толкнула назойливого кавалера ногой в грудь. Де Жуа отлетел к окну, но тут же с руганью вскочил и предпринял новую атаку. Теперь он был хитрей, и во время нового наскока несговорчивой девушки перехватил ее ногу, дернул на себя и, опрокинув Женьку на пол, стал с победоносным ревом лезть к ней под платье. Весовые категории были неравны, и фехтовальщица беспомощно барахталась под тяжелым телом, словно придавленная забором курица.

– Глянь, Муха, кошель, – сквозь рычание над собой услышала девушка.

– Срывай! – отозвался мальчик и прыгнул на де Жуа сверху.

Люссиль вытащила из ножен графа дагу и попыталась срезать шнур. В намерении стряхнуть с себя мальчика и спасти свое имущество вельможа приподнялся. Это дало фехтовальщице свободу – она выхватила из рук девочки кинжал и его рукоятью стукнула де Жуа по голове. Одного удара оказалось достаточно – не слишком тонко устроенные мозги графа перетряхнуло, и он успокоился.

– … Добрая госпожа, да ты не шутишь… – осторожно наклонился над поверженным телом Жан-Жак.

– Ты его убила? – восхитилась Люссиль.

Фехтовальщица выбралась из-под тяжелого тела, перевернула безмолвного дворянина на спину и приложила ухо к упакованной в дорогой шелк, груди.

– Живой, – сказала она. – Такие не дохнут.

Женька отбросила нож, выскочила на лестницу, нашла взглядом Шарлотту и махнула ей рукой. Увидев госпожу де Бежар в порванном платье, Шарлотта тотчас оставила разговор с постояльцем и поднялась наверх.

– Что случилось? На вас напали?

– Тихо! Все уже кончилось, надо только вывалить его оттуда, пока он не очнулся! Идем!

– Кого вывалить?

– Графа де Жуа!

– Он у вас?!

– Да, он залез через окно! Я стукнула его по голове, и теперь он валяется на полу!

– Вы его убили?!

– Живой. Просто отключился.

– Как вы сказали?

– Неважно. Быстрей!

– Вот напасть-то! – всплеснула руками Шарлотта.

Девушки вбежали в комнату и потащили тело де Жуа к окну. Дети с большим интересом наблюдали за происходящим из-за кровати.

Вдруг в темноте за окном кто-то негромко свистнул и спросил:

– Мануэль, вы что-то долго возитесь! Мы устали ждать!

– И не забудьте отрезать у девушки мочку уха, иначе наше пари будет считаться не действительным! – добавил кто-то еще.

Женька замерла, чувствуя, как похолодели пальцы.

– Надо кликнуть Луи-Жана или за стражниками послать! – вскочила Шарлотта.

– Нет, погоди.

Фехтовальщица, снова схватила кинжал и сделала то, на что в другое время никогда бы не решилась, – она откинула длинные графские волосы и отсекла де Жуа мочку уха, причем проделала это так быстро и точно, будто открыла баночку «Пепси». На воротник вельможи брызнула кровь.

– Ай! – отшатнулась Шарлотта. – Что вы сделали, госпожа?!..

– Мануэль, где вы? – снова донеслось с темной улицы. – Вышли все сроки! Возвращайтесь! Мы ждем ваш трофей!

Женька встала и кивнула потрясенной Шарлотте.

– Давай!

Девушки затащили тело вельможи на подоконник, перевалили через него и сбросили вниз. Он как куль тяжело скользнул по лестнице и шлепнулся вниз. Отшатнулась в сторону чья-то фигура в черном плаще…

– Дьявол!.. Что это?

– По-моему, это вернулся Мануэль, господа! – засмеялся кто-то.

– Он мертв?.. Посвети, Жильбер!.. Нет, он жив!.. Что это? Посмотрите!

– Здесь кровь!.. О, боже! Мануэлю отрезали пол уха! Вот так штука!..

– Кто-нибудь, подайте платок!.. Где тут найти лекаря?..

– Быстрей, Жильбер! Несите его в мой экипаж!

– Вот комедия!

Следом за графом Женька выбросила его шляпу, плащ и перчатки.

– Заберите и это, господа! – предложила она.

– А если мы сейчас поднимемся к тебе все вместе, девочка? – угрожающе крикнули снизу.

– Только попробуйте! У меня шпага!

– Шпага? Ха-ха!.. Шпага! Вы слышали, де Брюс?

– Уходите прочь, господа! Госпоже де Бежар покровительствует герцогиня де Шальон! – крикнула Шарлотта.

Она захлопнула створку и задвинула засов, после чего выпучив глаза, уставилась на фехтовальщицу.

– Вы сумасшедшая, госпожа де Бежар!.. Вы сумасшедшая!

Некоторое время девушки молча прислушивались к звукам с улицы. Никто не ломился.

– Я пришлю вам Луи-Жана, госпожа. Он хоть и дурачина, а помахать кулаками может. Вы только покажите, кого бить. Он к вам не заходил?

– Нет.

– Вот дуралей! Я же велела вынести горшок, а то пахнет у вас тут… А это еще кто? – увидела Жан-Жака и Люссиль и без того взволнованная Шарлотта.

– Это… это бедные дети.

«Бедные дети» метнулись мимо Шарлотты и в мгновенье ока выскочили вон. Дочь Бушьера возмущенно вскрикнула и бросилась за ними следом, но в дверях столкнулась с Луи-Жаном. Он молча вошел, достал из-под стульчака горшок и, открыв окно, выплеснул его содержимое наружу. Девушки замерли и переглянулись, но за окном было тихо.

– Наверное, повезли графа к лекарю, – шепнула Шарлотта.

Девушки подбежали к окну и глянули вниз. Лестница, по которой забрался де Жуа, так и осталась стоять под окном, а рядом со стеной свисала с крыши веревка Жан-Жака.

– Что это? – посмотрела вверх обеспокоенная Шарлотта.

– Это дети, – призналась фехтовальщица. – Они побоялись зайти с главного входа и спустились по веревке. Она, наверное, привязана к трубе.

– Не нравится мне это. Луи-Жан, иди на крышу и убери эту веревку. Или нет, не ходи, а то еще свалишься. Иди лучше лестницу затащи в конюшню.

Луи-Жан послушно пошел выполнять новое задание.

– Да не сворачивай никуда! – крикнула вслед Шарлотта и озабоченно покачала головой. – Что же с этой веревкой-то?

Фехтовальщица, недолго думая, обрезала веревку дагой и отдала Шарлотте.

– Возьми. В хозяйстве пригодится.

– А зачем эти дети пришли к вам, сударыня? – спросила та.

– Я привела их накормить.

– Беднякам дает бесплатные обеды госпожа Клементина, а сюда не надо приваживать.

– Что за Клементина?

– Дочь барона де Лавуа. Говорят, она была влюблена в короля, но когда его женили, дала обет безбрачия и теперь помогает бедным. Я позову Гретту. Она приберет здесь. Отдайте ей вашу порванную одежду. К утру она все поправит. На ночь у двери ляжет Луи-Жан. Если что начнется, обязательно поднимите шум, госпожа. Все-таки вас знает сестра короля, и эта банда может ответить за свои шуточки, вот только вы…

– Что «я»?

– Как бы граф не подал иск в суд. На вашем месте я бы уехала, госпожа.

– Не дождутся!

– Утром я разузнаю, что там, – пообещала Шарлотта и качнула головой. – Ох, как вы отхватили пол уха этому де Жуа! Ей богу, такого у нас еще не было.

Последние штрихи

Утром, памятуя события прошедшего вечера, фехтовальщица подспудно ждала их продолжения, но суета начавшегося дня была мирной. Внизу бойко командовала Шарлотта, стучали каблуки постояльцев, спускающихся к трапезе, за окном поскрипывали колесами экипажи и покрикивали хозяйки близлежащих домов. Их волновало все то же – дети, мужья и цены.

Оставшись временно без платья и нижней сорочки, Женька расхаживала по комнате в корсете и панталонах, которые по понятиям своего времени считать нижней одеждой не могла. Корсет был похож на обыкновенный, только тугой топ, а панталоны на летние бриджи, разве что одетые на голое тело, поэтому, когда в комнату зашел Эжен, девушка не смутилась и не сделала ни малейшей попытки прикрыться. Одетый тоже более чем вольно, то есть, в плохо застегнутые штаны и по пояс голый, нормандец попивал что-то из кружки, которую держал в руках, и улыбался.

– Отменная ночь! – сказал он. – Эта Шарлотта просто ягодка! А вы как спали, госпожа?

– Я? Тоже великолепно.

– Какая вы крепенькая, однако.

Эжен подошел ближе.

– Что у вас за повязка на руке? – спросил он.

– Дурак один стрелял.

– Так вас могли и убить!

– Могли.

– Хотите вина?

– Не хочу.

– А меня?

Нормандец поставил кружку на стол и притянул девушку к себе.

Ты что?.. – уперлась в его голую грудь фехтовальщица, но, словно получив, не рассчитанный на них заряд, клеммы ладоней сдвинулись и поползли.

Не чувствуя больше сопротивления, Эжен прижал девушку собой… Его губы были нагловаты и пахли вином…

– Я сейчас закрою дверь, – шепнул он, но Женька остановила его.

– Не нужно.

– Почему? Никто не узнает, если ты не захочешь.

И нормандец опять поцеловал ее в смягчившийся податливый рот.

– Нет, не нужно, – окончательно решила девушка, сама плохо понимая, почему она отказывается.

Дверь, в самом деле, можно было закрыть, отцовские запреты остались в другой жизни, и Эжен ей нравился, однако что-то было не то и чего-то не хватало, какого-то последнего довода. Женька не сильно, но решительно оттолкнула парня от себя и отошла.

– А, я понял, – усмехнулся он. – Я ведь сын сапожника, солдат, а не граф какой-нибудь!

– Ты дурак! Граф был вчера.

– Вчера? Ну и что? Было весело?

– Еще как! Я отрезала ему пол уха и выкинула в окно.

– В окно?.. Пол уха?.. Врешь!

– Спроси у Шарлотты. Она все видела. Еще под кроватью лежит его оружие – шпага и дага. Теперь они мои.

Эжен вынул оружие из-под кровати и присвистнул.

– Вот чертова невеста!.. Отличные вещички!.. А зачем тебе оружие?

– Подарю брату. Он скоро приедет в Париж и будет заниматься фехтованием.

Эжена история с де Жуа невероятно развеселила. Он как будто даже забыл, зачем пришел.

– Де Жуа? – все переспрашивал он. – Вот наехал! Ухо! Надо будет рассказать де Санду!

– Э, ты не очень-то болтай! Шарлотта сказала, что граф может в суд подать.

– В суд? После такого? Его ж засмеют!

Эжен перестал напрямую лезть к фехтовальщице, однако из комнаты не уходил и продолжал общаться с ней, если не фривольно, то довольно свободно. Она же, воспитанная в другом времени, тоже не запрещала ему подходить очень близко, трогать себя за плечи и сидеть рядом на неприбранной кровати.

Шарлотта, видимо, считала иначе. Зайдя к Женьке с новостями о графе, она немедленно выгнала нормандца из комнаты, а госпоже де Бежар посоветовала не портить свою карьеру началом любовной жизни с наемником.

– Ты просто ревнуешь, Шарлотта, – усмехнулась Женька. – Ведь Эжен ночевал сегодня у тебя?

– И что с того? Такого барахла, как этот Эжен Годье, в Париже навалом, а бал в Булонже у девушки бывает не каждый день. Смотрите, еще заразу какую подцепите.

– Заразу я могу подцепить и во дворце. Ты молодая, а рассуждаешь как старая тетушка. Что там граф? Ты узнала что-нибудь?

– Узнала. Граф дома отлеживается. Ему наложили повязку.

– Превосходно!

– Ничего превосходного, госпожа. Он из свиты короля и сегодня тоже должен быть в Булонже.

– Вот как?.. Ты думаешь, он пойдет туда с такой раной?

– Будем надеяться, что король не прикажет ему это.

Шарлотта вздохнула.

– Да не волнуйся ты! Я справлюсь! – заверила девушку фехтовальщица.

– Я не о вас волнуюсь, госпожа.

– А о ком? Что-то с батюшкой?

– Да… он хочет выдать меня за Фофана.

– За кого?

– За сына покойного хозяина «Ладьи». Теперь Фофан будет хозяином.

– Его не убили во время того погрома?

– Он в кладовке схоронился.

– Как в кладовке? В то время, как его сестер и отца…

– Фофан разумный, госпожа. Теперь зато все хозяйство его.

– Да-да, понятно. И теперь твой батюшка хочет выдать тебя за этого «разумного Фофана»?

– Да, но я не хочу.

– Еще бы! Когда-нибудь тебя начнут насиловать всякие скоты в масках, а он будет прятаться в кладовке!

– Я не поэтому отказываюсь, госпожа.

– А почему? Ты любишь Эжена?

– Тю, какая любовь, госпожа?

– А что же тогда? – удивилась Женька.

– Я хочу быть хозяйкой «Парнаса», – призналась Шарлотта.

– Так будь! Что мешает? Твой отец уже не молод.

– Гостиницу наследует Ютен, мой младший брат.

– Но ты же старше!

– Я не мальчик, меня замуж отдадут. Фофан, конечно, завидный жених, на него многие зарятся, но… впрочем, простите, госпожа, это все наши дела. Сейчас вам принесут одежду и завтрак. Там возчик пришел, говорит, вы велели ему быть сегодня.

Но Женька не успокоилась и перед выездом зашла поговорить с хозяином гостиницы о судьбе его дочери. Он лежал в постели, а Гретта кормила его похлебкой. Рядом собирал свой сундучок приглашенный лекарь – мужчина лет тридцати пяти с не яркими, но располагающими к себе чертами лица.

– Поваляйтесь еще денек, сударь, – порекомендовал лекарь. – Если что, я квартирую в «Привале странников».

– А, это там, где командует бывшая гостиничная девка?

– Бывшая, не бывшая, а хозяйствует она неплохо.

– Это при живом-то муже?

– Муж немощный и ему не могу помочь даже я. Кстати, в «Привале странников», признаться, чище и номера дешевле. Прощайте.

Врач откланялся и, улыбнувшись фехтовальщице, вышел из комнаты. Женька, нисколько не смущаясь положением господина Бушьера, подошла к нему и сразу приступила к разговору. Сначала хозяин не понял, чего хочет госпожа де Бежар, потом удивился ее странной заинтересованности, но беседу продолжил.

– Шарлотта могла бы быть хозяйкой «Парнаса», если бы не было других наследников, – сказал Бушьер. – Еще женщина может вести дело, если оно осталось ей после смерти мужа и при отсутствии сыновей.

– А открыть свое дело она не может?

– Открыть свое дело трудно даже мужчине. Для этого нужны большие деньги и патент.

– Патент?

– Да, разрешение на владение каким-либо делом.

– А где его берут?

– У старшин нашей корпорации, но они не дадут.

– Почему?

– Зачем им лишние конкуренты? Патент можно купить, но на это нужны еще большие деньги, чем на само дело.

– Выходит, его вообще нельзя получить?

– Не совсем так. Патент еще может даровать король.

– Король?.. – задумалась фехтовальщица. – Король… король… А если бы патент был, вы бы дали Шарлотте деньги, чтобы она могла завести свое дело?

– Зачем ей свое дело? – не понимал Бушьер.

– Она хочет заниматься гостиницей.

– Мало ли, чего она хочет! Вот еще! Шарлотта, конечно, неглупая девочка, вся в меня, но у нее нет ни опыта, ни сил, чтобы противостоять корпорации. Ее разорят и перекупят хозяйство.

– Так помогите ей, сударь! Пусть поработает пока под вашим присмотром.

– Это нехорошо, госпожа де Бежар. Так я ущемлю права Ютена и вызову недовольство корпорации. Шарлотта будет вполне счастлива, если станет женой Фофана Жательера. «Ладья» – лучшее для нее. На эту гостиницу многие поглядывают.

– Напрасно вы так, сударь. Вы можете совсем испортить дочери жизнь.

– Ужели, сударыня? По-моему, это вы пытаетесь сбить ее с толку. Зачем вы хлопочите по этому делу? У вас какой-то свой интерес?

– Я только хочу помочь ей стать счастливой.

– Хм, разве это счастье для женщины?

Разговор, таким образом, ни к чему не привел, и фехтовальщица занялась своими делами. Через полчаса она под охраной Луи-Жана съездила к ювелиру. Суммы, вырученной за рубиновый перстень, хватало только на оплату работы портного. Цена могла быть и выше, но ювелир заметил на одной из граней рубина микроскопическую неровность. Была ли эта неровность прежде или появилась после преодоления ограды парка герцогини де Шальон, девушка не знала. «Хорошо, что хоть не фальшивый, – подумала она и, вспомнив о его хозяине, презрительно выпятила губы. – Пижон!» Перед мысленным ее взором тут же мелькнула тень в бархатной полумаске.

Женька вздохнула и пощупала кошель. В нем остались только те несколько экю, которые дала ей тетушка. «Нужно что-то делать. Может быть, на балу? А что на балу?»

В назначенное время Лафари привез готовое платье. Платье село на Женьке как влитое, но она не чувствовала себя комфортно. Все казалось чужим и неудобным. От воткнутых в прическу шпилек чесался затылок; из-за нервного хождения по комнате постоянно сползали чулки, а руки в перчатках неприятно потели. Тем не менее, пазлы предстоящего праздника, на который решилась фехтовальщица, уже начинали складываться в цельную картинку.

Вскоре пришел экипаж от тетки. Отсутствовал только Эжен, хотя до выезда оставалось полчаса.

– Нечего было договариваться с этим оболтусом, – проворчала Шарлотта. – Пропил он ваши деньги и дернул из Парижа.

– А если его убили?

– Ну и поделом! Таких шалопаев земля долго не носит. Если что, я пошлю с вами Луи-Жана и дам ему старый дедовский мушкет[19]. Выстрелить он, может быть, и не сумеет, но пугнет при случае хорошенько.

– Да, давай Луи-Жана. Я хоть повеселюсь, – согласилась фехтовальщица.

Вдруг в коридоре раздались чьи-то громкие уверенные шаги. Дверь распахнулась и, громыхнув ножнами о косяк, в комнату вошел де Санд.

– Какого черта, сударыня?! – сразу от порога гаркнул он. – Какого черта?

– Что? – слегка отпрянула девушка.

– Какого черта вы переманиваете моих людей? Эжен служит мне!

– Мне нужна охрана на вечер, и я….

– Ваша охрана готова! Эжен обещал вам пять человек, верно?

– Верно.

– Все они у крыльца «Парнаса»! Можете проверить!

– А вы, значит, пятый?

– Я первый!

– Так вы старший вместо Эжена?

– Я всегда старший, а Эжен… Глупо ставить на мальчишку, у которого на уме только попойка и дешевая кабачная девчонка! Вы едете?

– Еду, только не надо на меня так смотреть!

– Как?

– Как на вещи, которые вы вытаскиваете из карманов покойников! – приподняла подбородок фехтовальщица.

– Хм, приберегите ваше блестящее красноречие для развлечений с дворцовыми бездельниками, девочка! Или вы уже развлеклись с кем-то? Что это у вас за след на шее, а?

– Идите вы!.. к экипажу, сударь!

Де Санд захохотал и ушел вниз. Женька стянула с рук влажные перчатки, бросила их на стол и спустилась следом.

Экипаж судьи выглядел довольно сносно и кучер, сидевший на козлах, был одет, если не роскошно, то опрятно. На запятках находился лакей, который передал фехтовальщице наказ вернуть экипаж до наступления утра.

– Да-да, до утра, – усмехнулась девушка, – а потом карета превратится в тыкву, кучер в крысу, а лошади в белых мышей.

– Что? – не понял слуга.

Женька не ответила и с легкой насмешкой посмотрела на Эжена, который ожидал ее вместе с другими солдатами охраны. Нормандец виновато потер шею и криво улыбнулся.

Лакей открыл дверку, и девушка села в салон.

– Трогай! – приказал де Санд, и пара холеных судейских лошадей послушно потащила экипаж в наступающие сумерки.

4 часть. "Чертов бал!"

Встреча

На широком пространстве двора особняка Булонже – трехэтажного помпезного здания с четырьмя башенками по углам – уже находилось несколько экипажей. Особняк, поблескивая стеклами окон, посматривал на своих гостей со снисходительным презрением, которое только слегка смягчали малиновые лучи вечернего солнца. Они придавали ему некий таинственный блеск, за которым можно было обнаружить, как волшебную страну романтических грез, так и самый разнузданный шабаш.

Подъехавший экипаж Жанны де Бежар встретил распорядитель. Посмотрев приглашение, он поклонился и, указав кучеру место в ряду скучившихся карет, велел слуге по имени Огюст проводить девушку в дом.

– По приказу хозяина, – сказал слуге распорядитель.

Тот кивнул и повел Женьку за собой. Де Санд с охраной, как и другие, остался при экипаже. Она оглянулась на него, но он был занят распоряжениями, которые давал своим людям, и не смотрел, как девушка уходила.

Вслед за слугой фехтовальщица зашла в дом. Внутри особняк полнился тихой, но ощутимой суетой – служанки поправляли складки портьер, слуги проверяли правильность расстановки вазонов у стен, а управляющий делал последние замечания лакеям у дверей.

Женька думала, что ее ведут в гостиную, но Огюст поднялся с девушкой на второй этаж и открыл перед ней какую-то тяжелую дверь.

– Это кабинет господина де Савара, госпожа де Бежар. Соблаговолите подождать его здесь.

– Зачем?

– Господин де Савар хочет переговорить с вами до начала приема.

– О чем?

– Это я не уполномочен знать, госпожа де Бежар. Господин сейчас подойдет.

Огюст поклонился и ушел вниз встречать новых гостей.

Женька была не слишком довольна таким поворотом событий. «Это похоже на какую-то ловушку, – подумала она, разглядывая обстановку кабинета. – Или я надумываю? Что нужно от меня этому финансисту? Может быть, что-то не так с приглашением? А что если его подписал не король, а кто-то другой?»

Девушка подошла к приоткрытому окну и выглянула наружу. Спугнутые звуками наверху, с карниза на дерево перелетели два голубя.

Окно выходило в глухую часть парка. Было тихо, но тишина показалась фехтовальщице нехорошей, будто кто-то невидимый притаился за спиной. Женька невольно оглянулась. Никого не было, но это не успокоило. «Пожалуй, нечего здесь сидеть. Кто знает, что придумал этот Файдо? А если он с кем-то в сговоре? Лучше спуститься вниз. Там все-таки есть люди». Фехтовальщица решительно направилась к дверям, но едва выйдя из кабинета, в замешательстве остановилась… В галерее разговаривали два дворянина. Обернувшись на скрип дверей, один из них оторвал руку от повязки на ухе и показал на неожиданно возникшую в полумраке фигуру.

– О!.. Де Брюс, это же она!.. та наглая беарнка!.. А ну иди сюда, милашка! Я покажу тебе, как издеваться над графом де Жуа!

Женька метнулась обратно в кабинет, свалила у дверей тяжелый стул, чтобы задержать своих преследователей, и бросилась к окну. Резко открыв раму, девушка проскользнула в узкий проем ровно за три секунды. Встав на карниз, она прижалась спиной к стене и сделала несколько осторожных шагов в сторону.

Изрыгающий проклятия и угрозы де Жуа высунулся следом и попытался достать ее сначала рукой, потом шпагой, но ему это не удалось. За окно он не полез, – карниз был довольно узкий, и фехтовальщица сама стояла на нем, прилепившись к стене словно муха.

Выглянувший из-за спины приятеля де Брюс даже присвистнул.

– В этом есть что-то бесовское, Мануэль!

– Надо достать какую-нибудь жердь! – воскликнул граф.

– Зачем?

– Чтобы скинуть ее отсюда! Сторожите окно, Жуль! Я сейчас найду что-нибудь!

– Зачем сторожить? Давайте просто закроем раму. Ей все равно некуда деться, если только она сама не осмелится прыгнуть вниз и напороться на сучья.

Де Брюс был прав – удачному прыжку мешали деревья, поэтому, когда он закрыл створку, Женька, едва дыша, стала дальше продвигаться по карнизу, надеясь найти другое открытое окно или, в конце концов, спрыгнуть вниз в более подходящем месте. Ей повезло, и прыгать не пришлось, – четвертое по счету окошко на трудном пути к спасению оказалось слегка приоткрытым, и девушка ловко проползла внутрь какого-то полутемного, заставленного старой мебелью, помещения. Обретя под ногами надежную поверхность, она облегченно выдохнула и поправила сбитый на бок воротник.

Из-под дверей в углу комнаты проникал слабый свет. Оттуда же доносились негромкие голоса. Женька подошла ближе и прислушалась. Голоса были мужские, но, не услышав в них трубных нот, характерных для речи графа де Жуа, она подумала, что это разговаривают слуги, поэтому решительно стукнула в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла.

У высокого стеллажа с книгами беседовали два с блеском одетых человека. Один из них, в костюме василькового цвета, выглядел молодо – лет на двадцать. Удлиненное лицо его с довольно крупным носом, не сказать, чтобы красивое, но выразительное, светилось неким торжеством. Его собеседник, одетый в тонах зеленого изумруда, на вид был старше лет на десять. В чертах его внешности преобладала сухость и некая, скорей профессиональная, чем случайная, озабоченность. При виде вошедшей девушки оба собеседника замолчали и обратили к ней взгляды, в которых кроме законного вопроса застыло крайнее недоумение. Видимо, ничто не предполагало участия в их приватной беседе третьего лица.

– Добрый вечер, – на всякий случай улыбнулась фехтовальщица, подумав о том, не поторопилась ли она со своим эффектным выходом.

– …Д-добрый, – ответил тот, что был помоложе, и переглянулся со своим старшим собеседником.

– Не подскажете, как пройти в гостиную, господа? – спросила Женька, которую волновала сейчас, главным образом, близость к людям.

– В г-гостиную? – переспросил молодой человек, в неком замешательстве потерев свой крупный нос.

Он слегка заикался но, по всей видимости, от природы, а не вследствие испуга.

– Да… Скоро начнется бал. Вы, наверное, сын хозяина, господина де Савара, сударь?

– Нет, я не сын… Я его д-друг, сударыня. А вы кто?

– Меня зовут Жанна де Бежар. Я приехала из Беарна.

– А, из Беарна? – слегка улыбнулся друг де Савара.

– Я из гостей. Король сам подписал мне приглашение.

– Да-да, к-король, – кивнул «васильковый». – И что же вы делали в соседней комнате, г-госпожа де Бежар?

– Файдо, то есть, господин де Савар, хотел о чем-то говорить со мной до начала бала. Я ждала, когда он придет, но тут меня увидел граф де Жуа и погнался за мной. Он не первый раз ко мне пристает.

– П-паскудник, – поморщился молодой человек. – П-простите, сударыня. И что же дальше?

– Я вылезла в окно, потом прошла по карнизу, нашла открытую раму и забралась в соседнюю комнату. Я не хотела помешать вам, простите, но…

– По к-карнизу?.. – приподнял брови «друг де Савара» и снова переглянулся со своим собеседником. – П-прелестно!.. Вы что-нибудь слышали из нашего разговора, сударыня?

– Нет, я сразу вошла.

– П-правда?

– Правда. Зачем мне обманывать вас, сударь?

– Однако в ваших глазах я вижу какие-то нехорошие тени.

– Здесь слабое освещение, сударь.

– Что ж…пусть будет освещение… Идемте, я п-провожу вас вниз.

Молодой человек жестом велел своему собеседнику остаться, а сам вышел с Женькой в коридор, где на них, словно бильярдный шар, соскочивший с игрового стола, неожиданно выкатился граф де Жуа. Увидев девушку и ее спутника, он остановился и попятился. В руке у него была длинная жердь, а в воловьих глазах, то ли страх, то ли недоумение.

– П-прелестно, – сказал «друг де Савара». – Где вы ходите, де Жуа? Я же велел вам никуда не отлучаться. И что это у вас в руках? Вам мало развлечений за п-прошедшую неделю? Одно ваше ухо чего стоит! Что вы уставились на меня как на п-призрак Белой Дамы? Отойдите прочь, сударь!

«Васильковый» небрежно махнул перчатками, и де Жуа немедленно исчез за первой же портьерой. Женька начала понимать, что этот «друг де Савара» имеет здесь определенный вес. На ее вопрос о его имени он не ответил, велев обращаться к нему просто «сударь». «Кто это? Кто-то из родни короля? Его брат Гастон?[20] А может быть Конде?[21] Конде… Сколько лет тогда было Конде? А если это сам король? Сколько было тогда Людовику?.. Лет тридцать?.. А этот по годам вроде Эжена… Нет, не может быть, чтобы король… И разве Людовик Тринадцатый заикался?»

Положение фехтовальщицы в Булонже, благодаря присутствию в нем графа де Жуа обострилось. Любая здравомыслящая девушка немедленно сбежала бы отсюда, но Женька, напротив, уже поняла, что не зря поехала на этот «чертов бал» – в ее крови бушевал адреналин, и его горячая волна напрочь вымывала из разума не только мысль об осторожности, но и цифру в один миллион евро, которую она приехала сюда зарабатывать.

«Васильковый» вывел девушку на площадку первого этажа и остановился с ней у закрытых дверей. Лакей, находившийся возле них, поклонился.

– Там г-гостиная, – сказал «друг де Савара» Женьке.

– А вы?

– Я п-подойду позже. Старший Смотритель моего гардероба сегодня совершил оплошность и п-подобрал мне для выхода испорченную п-перевязь. Там оказалась дырка, и теперь я жду, когда мне п-привезут другую.

– А тот, который был с вами в кабинете? Кто он?

– Это г-государственный человек. Он п-приехал переговорить со мной об одном очень важном деле.

– Перед балом?

– Бывают и такие д-дела, сударыня. Не беспокойтесь, вашему веселью здесь это дело не угрожает.

– А де Савар?

– Что «де Савар»?

– Если он не найдет меня в кабинете?

– Он найдет вас в г-гостиной. Я сделаю ему выговор.

– За что?

– Как за что? Это не д-дело – держать юных дам взаперти. Вы могли п-пропустить выход короля.

«Васильковый» снова повелительно махнул перчатками и, как только лакей открыл двери, легонько подтолкнул Женьку в спину и громко сказал:

– Жанна де Бежар. Из Беарна.

Девушка вошла, двери за ней закрылись, а легкий говор в гостиной Булонже, где находилось уже человек сорок дам и кавалеров, тотчас стих.

Представление

– Добрый вечер, – сказала фехтовальщица и улыбнулась.

Общество смотрело на девушку в упор, и у нее опять возникло чувство, что она вошла не совсем вовремя. Однако после ее слов, словно подернутые морозцем лица дам и кавалеров слегка ожили. К фехтовальщице быстро приблизился округлый дворянин с чрезмерно участливыми глазами и, подхватив ее под локоть, отвел в сторону.

– Госпожа де Бежар? – поклонился он. – Простите, я не нашел вас в кабинете! Маркиз де Савар к вашим услугам! Как неожиданно, как превосходно!

– Что превосходно? Я чуть не опоздала к началу! Что вы от меня хотели?

– Многократно извиняюсь, но я только желал выразить вам свое восхищение и надежду! У меня есть сын, и ее светлость герцогиня де Шальон порекомендовала вас как невесту.

– Невесту?

– О, я был польщен! А теперь тем более! Ваш благородный древний род и мое богатство…

– Вы торопитесь, сударь. Я не хочу быть никакой невестой!

– Ничего-ничего, госпожа де Бежар, я подожду. Кстати, мой сын стоит вон там, у вазона. Видите, как он смотрит на вас?

– Здесь все смотрят на меня.

– Это хороший знак, госпожа де Бежар! Многие бы хорошо заплатили, чтобы все смотрели только на них, а вы… как вы этого добились?

– Чего добилась? О чем вы?

– Не надо скромничать, сударыня, – в шутку погрозил пальцем де Савар. – Такие авансы дарят не каждой бедной провинциалке.

– Какие авансы?

– Простите, сударыня, мы поговорим позже. Мне нужно встретить короля как полагается.

Файдо ушел, но его место тотчас занял стройный молодой дворянин с девушкой в роскошном платье. У дворянина была неестественно прозрачная кожа лица, а девушка блистала утонченным видом и манерностью как и все девушки при королевском дворе. Она небрежно помахивала веером и смотрела кругом, будто с некого, видимого только ей, пьедестала.

– Вы, значит, из Беарна, госпожа де Бежар? – спросил дворянин и приветливо улыбнулся.

– Да, а вы?

– Меня зовут Люсьен де Бон.

– А, так это с вами я должна танцевать первый танец?

– Что значит «должна»? – слегка обиделся де Бон. – Вы недовольны? Виолетта, взгляните, что у меня сегодня вместо госпожи де Шеврез? И эта Жанна де Бежар еще недовольна!

– Да, уже вижу. Несчастная госпожа де Шеврез умрет, но не от болезни, а узнав, что ее место отдали какой-то убогой провинциалке в скучном платье.

– Ну, это вы напрасно, Виолетта, – усмехнулся Люсьен. – Подобный оттенок синего очень нравится королю. Правда, госпожа де Бежар?

– Вкус его величества может поменяться, – сказала Виолетта, брезгливо махнула веером и отошла.

Де Бон проследовал за ней, продолжая шутить и посмеиваться собственным остротам. Движение в гостиной, прерванное выходом девушки из провинции, возобновилось, и парижский свет вновь вернулся к привычной для него игре драгоценностей и слов.

Обретя некоторую почву под ногами, Женька нашла взглядом Франсуаз и направилась к ней. Герцогиня стояла у окна и разговаривала с неким, изысканно одетым, молодым дворянином. Оба во время разговора смотрели на приближавшуюся девушку. Во взгляде герцогини читалось удовлетворение, а в глазах дворянина кроме обычного интереса просвечивал нескрываемый мальчишеский азарт, который придавал его мягкому лицу настоящую, а не поддельную живость и выгодно отличал от подрумяненных лиц других придворных щеголей.

– Вы делаете успехи, сударыня, – улыбнулась герцогиня, как только Женька подошла, и снова повернулась к своему собеседнику. – Кажется, у вас появилась достойная соперница, господин де Шале[22].

– Это мы еще посмотрим, ваша светлость, – ответил де Шале. – Очень может быть, что достойная соперница появилась не у меня, а у его величества.

– Однако, как вы раздули свое самомнение, – прищурилась Франсуаз. – Смотрите, не лопните, сударь.

Женька ничего не поняла в этом светском разговоре, тем более, что ее волновало сейчас другое. Она отвела герцогиню в сторону и спросила:

– Скажите, ваша светлость, вы правда хотите, чтобы я вышла замуж за сына Файдо?

– Я рекомендовала вас как невестку только для того, чтобы он согласился дать вам приглашение. Он давно хочет породниться со старым дворянством. Столичные невесты ему пока не по зубам. Однако после того, что произошло, моя рекомендация вас ни к чему не обязывает, но все-таки подумайте, ибо Фортуна переменчива.

– А что произошло?

Продолжить разговор помешало громкое объявление выхода короля. Створки дверей снова открылись, и в их широкий проем вошли два десятка мушкетеров. Общество подвинулось и прижало фехтовальщицу к стене. Она не растерялась и, чтобы лучше видеть, вскочила на ларь у стены.

Вслед за мушкетерами в галерее появились четыре трубача. Они встали у дверей и протрубили резкий хвастливый мотив. На середину вышел церемониймейстер и провозгласил:

– Божьей милостью король Франции с супругой!

В освободившийся проход медленно прошествовал молодой дворянин в костюме василькового цвета. Он гордо нес свой крупный наследственный нос и почти не смотрел кругом. Грудь его украшала перевязь, затканная лилиями, а рядом шла девушка примерно такого же возраста с надменно оттопыренной губкой и той же гордостью во взгляде. Появившуюся монаршую пару сопровождали несколько дворян, среди которых находились де Жуа и де Брюс.

Навстречу королю вышел хозяин дома с супругой. Низко поклонившись, он начал щедро подслащенную лестными выражениями, приветственную речь. Слушая Файдо, дворянин в «васильковом» костюме явно скучал, пока его меланхоличный взгляд не наткнулся на фехтовальщицу, торчащую над обществом, словно детский флажок. Он улыбнулся. Женька в замешательстве потерла лоб и спрыгнула вниз.

– Так это… король? – пробормотала она.

– А вы не знали? – в свою очередь удивилась Франсуаз.

– Он не назвал своего имени и потом… он же заикается[23].

– Что с того? – пожал плечами де Шале. – Были времена, когда Францией правили и полоумные.

– Но король… он так молод… Сколько ему лет?

– Разве молод? – подняла брови герцогиня. – Ему уже вот-вот будет двадцать три. Порядочный возраст для короля.

– Но я думала…

– Как случилось, что король представил вас обществу?

– Я попросила проводить меня в гостиную…

– Да? Это забавно – попросить короля проводить в гостиную… А как вы с ним встретились?

– Случайно зашла не в ту дверь, – не стала вдаваться в подробности встречи с королем фехтовальщица. – Он ждал, когда ему привезут другую перевязь.

Франсуаз посмотрела на де Шале и усмехнулась.

– Ваша оплошность с этой перевязью, господин Старший Смотритель королевского гардероба, кажется, открыла госпоже де Бежар какие-то новые двери.

– Да, но теперь это может выйти ей боком. Посмотрите, как на нее поглядывают наши «добрые» фрейлины.

– Я же не нарочно, – сказала фехтовальщица.

– Тем более, – продолжал де Шале. – Все тут так тужатся, чтобы зайти в эти самые двери – воздух смердит, а вы… не нарочно.

– Это поэтому в Лувре так воняет?

Де Шале, прикрыв рот перчатками, приглушенно захохотал. Франсуаз, спрятавшись за веером, тоже тихо засмеялась. На них оглянулись, но, к счастью, приветственный спич финансиста закончился, и все общество вслед за молодой королевской четой стало плавно перетекать в театральную залу.

Женька сначала думала, что может пройти в любую ложу, однако Огюст, появившийся перед ней, словно джин, предостерег ее от этой серьезной ошибки. У каждого здесь было свое, строго установленное рангом, место. Слуга посадил фехтовальщицу в ложу с Люсьеном де Боном, и пока представление не началось, девушка расспросила своего тонкокожего соседа о гостях, которые располагались в ложах на другой стороне залы.

Де Бон оказался довольно словоохотлив, остроумен и доброжелателен. Он с большим удовольствием представил гостей, а вместе с ними и свое остроумие неопытной провинциалке. О родственниках короля Люсьен говорил иронично, но почтительно, о его врагах – язвительно, о кавалерах и фрейлинах – насмешливо. Де Жуа и де Брюса он назвал дворцовыми разбойниками, Виолетту холодной злючкой, а принца Конде воителем с бумажной шпагой. Назвать так отца будущего главы оппозиции против Мазарини, Люсьен абсолютно не постеснялся. По его словам выпады принца в сторону своего монаршего кузена смешили не только двор, но и весь Париж, поэтому острить здесь было можно, сколько угодно. О Клементине де Лавуа, имя которой упоминала Шарлотта, де Бон отозвался с той же насмешкой:

– Лучше бы завела себе хорошего дружка. На что ей эта благотворительность? Наши дамы подозревают, что у нее кривые ноги. Ну, кому при такой фигуре придет в голову давать обет безбрачия даже из любви к королю?

Клементина де Лавуа – стройная девушка с пепельными волосами, действительно была далеко не дурнушкой и ее странное решение заниматься бедняками, а не салонами вызывало в обществе понятное недоумение.

Когда в ложе появился со своим пажом де Шале, Женька спросила и о нем.

– Маркиз де Шале? – улыбнулся де Бон. – Его рекомендовал королю Ришелье[24].

– Ришелье? Зачем?

– Чтобы его величество больше не пытался сам заниматься политикой. Теперь маркиз Старший Смотритель королевского гардероба и фаворит короля.

– А что значит «фаворит»?

– Вы, в самом деле, не знаете, что это значит, госпожа де Бежар? – повернул к Женьке свое улыбчивое прозрачное лицо Люсьен.

– Знаю, но некоторые…

– Тише-тише, не стоит так резко дергать одеяло с чужой постели. Господин де Шале всего лишь сопровождает его величество на охоту, танцует главные роли в королевских балетах и читает на ночь Гомера.

– Читает на ночь, говорите?

– Да, его величество любит книги о великих деяниях. Господин де Шале неплохо устроился, сударыня. Он же советует, каких лучше девушек пригласить в штат королевы. Вы случайно уже не имели с ним приватной беседы, госпожа де Бежар? – лукаво улыбнулся де Бон.

– Какой еще приватной беседы?

– Ну, понятно какой!

– Ничего я с ним не имела, сударь.

– Чем же тогда вы расположили к себе короля?

Фехтовальщица пожала плечами – она сама еще не могла понять этого.

В одну из лож зашел сын Файдо, и де Бон немедленно высмеял его костюм, недостатки внешности и притязания.

– Эти новые дворяне так тщатся выглядеть аристократами! Смотрите-ка, он даже со шпагой и говорят, берет уроки фехтования у так называемого дворянина – господина де Санда.

– Почему у «так называемого»? Вы его не любите?

– Даниэля де Санда любят только жены наших пузатых финансистов да куртизанки, остальные побаиваются или презирают. Он уже давненько позорит свой дворянский титул низким предпринимательством. Открыл школу, да еще сам же дает уроки!

В ложу к сыну Файдо присоединились его сестры. Де Бон снисходительно улыбнулся в перчатки.

– Довольно милы, – кивнул он на девушек, – и весьма богаты. Может быть, мне тоже жениться на деньгах их папочки?

– Хм, – усмехнулась фехтовальщица. – Что-то и вы заговорили как низкий предприниматель, сударь.

– Каюсь. У кого не закружится голова, узнав о доходах этого мешочника? Один этот дом чего стоит! Теперь к ним прибавится и дело покойного Перрана.

– Перрана?

– Не слышали? Тоже откупщик. Его на днях прибили на Орлеанской дороге, и король отдает его откуп Файдо.

– Файдо отдано дело Перрана? А вы не думаете, что…

– Тише.

В центральной ложе появился король, и все стихло. На середину залы выплыл причудливо одетый персонаж и, отпустив несколько витиеватых комплиментов королевской ложе, ввел зрителей в суть представления.

– Это очень забавная история! – провозгласил он. – Прелестная и хитрая Коломбина дурачит своими выходками влюбленных в нее кавалеров! И Пьеро, и Арлекин, и Капитан, и Пульчинелло, и Панталоне – все, все, все становятся игрушками в ее нежных ручках! Но не перехитрит ли Коломбина самое себя в этом затейливом, придуманном ею самой, карнавале?

Это был Пролог, после которого и начался, собственно, спектакль. Театральное действие происходило не на сцене, где сейчас располагалась семья короля, а на свободном пространстве зала. При этом участники представления обращали свою игру в сторону величеств, отчего последние ложи чаще видели их спины, чем лица. Однако сюжет, не блистающий особыми премудростями, был понятен, даже повернутый спиной.

Приключения лукавой красотки Коломбины разбавлял грубоватый, но остроумный диалог, который доставлял явное удовольствие публике. Смеялся и король. Иногда он наклонялся и что-то говорил молодой королеве, которая тоже довольно улыбалась.

А Женька в это время думала о том, как может закончиться ее «сцена с де Жуа». Не похоже было, что граф рассказал о ней королю. «Да он и не расскажет, – решила она, поглядывая на хмурое лицо своего противника. – Он думает, что король мне покровительствует». Дальнейшие события показали, что девушка не ошиблась, и граф действительно так думал, что, однако совсем не помешало ему на это неожиданное покровительство наплевать.

По окончании представления церемониймейстер объявил о начале ужина и предложил присутствующим пройти в другой зал. Фехтовальщица задержалась, чтобы перевязать ослабшую подвязку на чулке, поэтому вышла из ложи последней, а это сразу ослабило и ее позицию в развернувшемся поединке. На выходе девушку поджидали де Брюс и де Жуа. Граф тут же навис над фехтовальщицей всей своей массой и угрожающе прорычал:

– Думаешь спрятаться за королевскую спину, дрянная беарнка? Да я сейчас прикончу тебя прямо здесь, в доме этого вонючего мешочника! А потом брошу в ложу! Вот удивится этот новоявленный маркиз де Савар, а? Как вам моя идея, де Брюс?

– Блестящая идея, Мануэль! Труп молоденькой беарнки в доме финансиста! Превосходно, черт возьми! Пора как следует наказать этого богатенького выскочку!

Но Женька не стала ждать воплощения этой «блестящей идеи» в жизнь, она решительно ткнула де Брюса пальцем в глаз, де Жуа двинула ногой в пах и, оттолкнув его согнувшуюся фигуру, помчалась по коридору. Вслед понеслись вопли, угрозы и проклятья.

Из коридора фехтовальщица выскочила в широкую галерею, потом на лестницу, где чуть не сбила с ног маркиза де Шале, который поднимался ей навстречу. Он ловко поймал ее в свои объятия, будто только этого и ждал, но она тут же вырвалась и воскликнула:

– Что вам нужно, сударь?

– Ничего особенного. Вы опаздываете к столу, госпожа де Бежар. Я хотел проводить вас вниз.

– Проводить? – недоверчиво сверкнула глазом разгоряченная девушка.

– Проводить… Что с вами? Вам плохо?

– Плохо кому-то другому, а мне хорошо!

– А что за переполох в ваших глазах?

– Что за переполох?

– Вы, как та Коломбина одурачили своих кавалеров, а теперь бежите от них?

– У меня нет кавалеров.

– Куда же вы так спешили?

– К ужину. Куда еще?

– Тогда идемте. Я тоже не на шутку проголодался.

Маркиз улыбнулся и протянул руку, Женька, немного успокоившись, подала свою, и оба направились в трапезную.

По пути к столу де Шале говорил что-то о туалетах дам и о спектакле, но девушка слушала его невнимательно, занятая мыслями о том, что будет делать, когда де Жуа и де Брюс вернутся. Пока шла, она совершенно успокоилась и снова решила, что эти «дворцовые разбойники» не осмелятся нападать на нее прилюдно. Защиты фаворита короля фехтовальщица не искала, хотя видела в его глазах расположение. Ее не трогали эти светские ухаживания и, кроме того, по давней фехтовальной привычке она стремилась защищаться сама.

Сладкая трапеза

За столом госпожу де Бежар посадили так же как в ложах, соответственно установленному рангу, который зависел от древности дворянского рода и должности при дворе. Род де Бежаров был не на последнем месте в иерархии дворянских родов королевства, поэтому Женька оказалась где-то в золотой середине одного из длинных столов, накрытых в трапезной. Рядом с ней опять расположился Люсьен де Бон, с другой стороны уселась Виолетта.

Де Шале, сев на место за столом напротив, помахал рукой. Кому он махал, – ей или Виолетте, Женька не поняла. Впрочем, это было сейчас неважно.

Стол благоухал, но никто не ел, – отсутствовал король. Ожидание скрадывала тихая мелодия, которую наигрывали в углу музыканты, и разговоры. В них обсуждали игру актеров, изъяны во внешности актрис и отсутствующих в Булонже гостей.

Фехтовальщица в беседе не участвовала. Она смотрела на жареную индюшку на блюде и думала о том, как сейчас может поступить де Жуа.

– Вы так уставились на эту индюшку, госпожа де Бежар, – усмехнулась Виолетта. – В Беарне плохо кормят?

– Да, я хочу есть, а что? – посмотрела на нее Женька.

– Ничего. Зачем смотреть на меня такими хищными глазами? Я только спросила. Вы как будто из леса, сударыня. Не правда ли, Люсьен?

– Да-да, это верно. Советую вам быть с госпожой де Бежар осторожней, Виолетта. Она, похоже в самом деле, голодна и съест сейчас даже вас.

– Не остроумно, Люсьен?

– Почему же не остроумно? Вам не кажется, что штат королевы после сегодняшнего вечера может существенно поменяться? Девушку из Беарна представляет сам король, к столу провожает его фаворит… Вы уже подумали, что будете делать, когда вас отошлют от двора, Виолетта?

– Господин де Бон!

– Тише-тише, сударыня! Король возвращается, и сейчас все мы отведаем жареного мяса. Надеюсь, это спасет нас от сладкой трапезы поедания друг друга.

Король вошел в зал в сопровождении де Жуа и де Брюса. Все встали. Лицо молодого монарха было довольным, лица его кавалеров мрачными. «Де Жуа рассказал обо мне… – предположила Женька. – Нет, не рассказал. Что он скажет? Что его пнула какая-то девушка? Тут что-то другое, что-то, связанное с тем самым государственным человеком из библиотеки. Государственный человек… Кто? Ришелье? В светском костюме? В сапогах? Наверное, он приехал верхом. А почему бы и нет, если дело важное? Что-то происходит. О чем они разговаривали в библиотеке?». Впервые Женька пожалела о своей принципиальности, которая не позволила ей приложить ухо к замочной скважине.

Король сел на место за своим столом, и ужин начался. Пищу брали руками или длинными вилками, макали в соусы и запивали вином. Подходили лакеи, подавали вышитые салфетки и воду для споласкивания пальцев.

Женька ела от души, но пила мало. Вопрос о таинственном спутнике короля, которого она не находила среди гостей, продолжал оставаться открытым, тем более что думать о нем девушке мешал бычий взгляд графа де Жуа, который тот бросал на нее из-за стола напротив. Он сидел между де Брюсом и маркизом де Шале и поглощал жареное мясо так, как будто тоже готовился к какому-то бою.

– Не узнаю сегодня графа де Жуа, – вдруг громко сказал король. – Где ваши обычные анекдоты, Мануэль? Г-гостям скучно, сударь.

Де Жуа мрачно пробормотал что-то в кулак.

– Что вы говорите? Мы ничего не слышим, – двинул бровью Людовик.

– Граф болен, государь, – сказал де Шале.

– Болен? Вы про ухо, к-которое ему укоротили на днях?

Тон короля был явно издевательским. Гости притихли. Над столами повисло напряженное ожидание легкого светского скандала, которым иногда намеренно приправлялась пресная пища придворного этикета.

– Вряд ли стоит смеяться, государь, – произнес младший брат короля Гастон. – Граф пострадал из-за какой-то кабачной мерзавки! Не удивлюсь, если узнается, что она из банды будущих висельников со Двора Чудес. Слыхано ли, так махать кинжалом! Ее следует найти и повесить!

– Успокойтесь, брат, найдем и повесим. У нас сильная п-полиция. Но прежде мне хотелось бы узнать, что хотел наш г-граф от этой «кабачной мерзавки». А, господин де Жуа? Вам наскучили фрейлины моей супруги?

В рядах гостей раздались смешки, а выбритые щеки графа подпалило розовым, но все прекрасно поняли, что это была скрытая ярость, а не смущение.

– Вы огорчили меня, граф, – продолжал король. – А может быть, это вы наскучили фрейлинам, а?.. Ладно-ладно, не хмурьтесь. Я велю разыскать вашу обидчицу, и ее п-повесят.

– Она дворянка, государь.

– Тогда она будет выпорота плетьми на Гревской площади. Где, вы говорите, это случилось?

– В «Парнасе», государь.

– Значит, эта д-дерзкая дворянка не парижанка?

– Она сказала, что приехала из Беарна, государь, – ответил де Жуа и, прищурившись, уставился на фехтовальщицу.

Все оцепенели, глянув сначала на девушку, а потом на короля. Людовик слегка насупился и тоже посмотрел в сторону Женьки.

– Еще она украла мое оружие, государь, и деньги, – продолжил торжествующий граф и победоносно огляделся. – Я не нашел при себе кошеля.

После довольно длинной паузы король посмотрел на де Савара. Файдо махнул рукой музыкантам. Музыка прервалась. Людовик снова вернулся взглядом к фехтовальщице.

– Это правда, госпожа де Бежар?

Женька, будто на уроке в классе, встала.

– Не совсем, ваше величество, – сказала она. – Шпагу и дагу я оставила себе как трофей, а деньги… деньги унесли дети.

– Какие д-дети?

– Нищие. Я подобрала их на улице, чтобы накормить.

– Хм, вы п-последовательница нашей милой Клементины? Это похвально. А что значит «как т-трофей»? Это что же, был бой?

– Да, я защищалась. Граф собирался отрезать мочку уха мне, ваше величество. Я слышала, как об этом говорили его приятели, когда он лез в окно.

– Она врет! – вскочил де Жуа. – Я лез в окно только для того, чтобы… чтобы…

– Чтобы что? – спросил король.

– Ну, зачем лазят в окно к женщинам, ваше величество?

– Хорошо, мы п-поняли цель вашей «акробатики». Сударыня, граф говорит, что только хотел п-приятно провести с вами ночь.

– Да, хотел, – улыбнулась фехтовальщица, тут же сообразив, какую карту сейчас по глупости сунул ей в руки Мануэль. – Он обещал, что я не пожалею об этом и говорил, что никто не жаловался… даже королева Франции.

Зала ахнула и опять оцепенела.

– Ты!.. Вы!.. Я!.. – вскочил де Жуа.

– Помолчите, граф! – приказал король и обратился к Женьке. – Это слишком серьезное обвинение, сударыня, чтобы б-бросать его походя.

– Все слышали те нищие дети, которые у меня были.

– Их можно найти?

– Поздно, ваше величество. Они убежали и уже, наверное, разнесли слова графа по всему Парижу.

Лицо молодого монарха потемнело.

– … Граф!

– Она врет! Де Брюс, скажите!

– Что сказать? Вы явно перебрали, Мануэль, – мрачно посмотрел красным глазом, в который ткнула Женька, де Брюс.

– Помолчите, господа! – приказал Людовик и сделал знак офицеру охраны.

Тот подошел к де Жуа и велел сдать шпагу.

– Именем короля вы арестованы, – сказал офицер.

– Но я был не один!

– Я догадываюсь, – сказал Людовик и покосился на Гастона. – Об этом вы расскажете г-господину Клошену, сударь, а сейчас молчите и повинуйтесь, если не хотите, чтобы ваши следующие слова еще больше повредили вам!

Граф замолчал. В полной тишине его вывели из зала, после чего все взоры опять обратились к фехтовальщице, которая продолжала стоять, будто ждала оценки за некое контрольное задание.

– Скажите, а зачем вам шпага господина де Жуа, сударыня? – спросил король.

– Для брата. Он скоро приедет в Париж, чтобы заниматься в школе фехтования.

– Ну что ж… отлично, госпожа де Бежар. Что вы стоите? Садитесь.

Женька села.

– Но, государь? – возмутилась Виолетта. – Эта девушка… Вы же обещали, что она будет наказана!

– Будет так, как я сказал, госпожа де Флер! А госпоже де Бежар п-предписывается оставаться в этом доме до моего следующего распоряжения. Вы п-поняли, госпожа де Бежар?

– Да, государь.

Решение короля было несколько странным. Женьку не арестовали, но оставляли в неопределенности, будто хотели от нее чего-то. «Может быть, король влюблен? – подумала девушка. – А если он захочет меня, как захотел де Жуа?»

– Давайте продолжать ужин, г-господа, – сказал ровным голосом, как будто ничего не произошло, Людовик Тринадцатый. – Маркиз де Савар, где вы?

– А? Что?.. Я здесь, ваше величество.

Файдо промокнул мокрое лицо салфеткой.

– Пора подавать сладкое.

Финансист махнул рукой. Принесли пирожки, печенье и пирожные. Вновь зазвучала музыка. Гости облегченно вздохнули и зашумели, но шум этот уже был мирным. Все достаточно наелись острого, поэтому на десерт шли подслащенные светские сплетни.

– А кто такой господин Клошен? – спросила Люсьена фехтовальщица.

– Парижский палач, сударыня.

Предложение

После ужина общество медленно перетекло обратно в театральную залу, где должны были проходить танцы. Согласно протоколу Женька танцевала первый танец с Люсьеном де Боном. Он отдал шпагу пажу и вывел свою скандальную партнершу на положенное место. Виолетта полоснула по ней острым, словно лезвие, взглядом. Она не танцевала и стояла вместе с пажами у скамеек.

– Почему не танцует Виолетта? – спросила Люсьена фехтовальщица.

– У нее нет кавалера для выходного танца.

– Он заболел?

– Можно сказать и так. Это граф де Жуа. Вы невольно отомстили ей, сударыня, хотя в вашем положении тоже мало хорошего.

– Почему?

– Вас могут арестовать в любую минуту.

– Так почему же не арестуют?

– А вот этого еще никто не знает. Теперь будьте внимательней, ошибки вам не простят.

– А де Жуа? Его казнят?

– Не казнят, но проучат, прижгут язык, например. Такое болтать о королеве!

– Прижгут язык?.. Вы шутите?

– А вы разве шутили, отсекая ему ухо?

Церемониймейстер объявил паванну, и танцы начались. Несмотря на малоприятные слова де Бона и свое неопределенное положение, Женька танцевала легко. Фигуры она помнила, тело слушалось, а мысли были ясны и точны, словно в опасной игре, где ей удалось выиграть первый раунд. Однако на второй танец ее никто не пригласил, и теперь она осталась стоять у скамеек под насмешливым взглядом Виолетты. Та в это время танцевала с де Шале. Женька не удивилась своему одиночеству, – решение по ее делу еще не было вынесено.

Во время третьего танца к девушке подошел слуга и передал просьбу короля выйти в коридор. Она поняла, что сейчас это решение будет принято и вышла из залы в галерею первого этажа.

Король стоял у открытого окна и смотрел на небо. Девушка приблизилась и остановилась рядом. Она не знала, следует ли здесь кланяться или надо сказать что-нибудь, но пока думала об этом, Людовик заговорил первым.

– Взгляните, сударыня, к-какие звезды, – кивнул он в сторону сверкающих россыпей.

– Да, звезды, – тоже посмотрела на черные небеса фехтовальщица, ожидая, что же последует за этим романтическим вступлением.

– Это в-высота. Она не манит вас?

– Я не понимаю, ваше величество.

– Сейчас вы все п-поймете. В кабинете г-господина де Савара вас ожидает мое доверенное лицо. Этот человек п-переговорит с вами кое о чем. Все, что он скажет, будет сказано от моего имени и в целях вашей личной безопасности вам лучше п-помалкивать об этом разговоре. Вы меня п-поняли?

– Да, ваше величество. Я могу узнать, кто это доверенное лицо?

– Конечно. Это член Королевского совета к-кардинал де Ришелье. Вы видели его со мной в библиотеке.

– А, я так и думала… то есть, я слышала, что господин де Ришелье в Королевском совете.

– Да, какое-то время я не мог доверять ему. Господин де Ришелье долго был на стороне моей б-беспокойной матушки, но времена изменились, он п-понял, кто здесь истинный правитель, и теперь проявляет всяческую г-готовность помогать мне, п-поэтому прошу вас не смущаться и говорить с ним откровенно.

События в Булонже приняли странный для бала поворот, и аналогии с историей девицы по имени Золушка окончательно закончились, как только прозвучало имя Ришелье. Оно так же не предполагало и «мирного финала» того сюжета, в котором пыталась переиграть самого автора фехтовальщица.

В кабинет девушку провел паж короля. Когда она вошла, кардинал, как и король, стоял у окна и смотрел в темноту, но не вверх, а вниз. Это было то самое окно, через которое Женька вылезла, спасаясь от преследования графа де Жуа.

– Ваше преосвященство…

Ришелье обернулся.

– Здесь весьма высоко, – констатировал знаменитый прелат.

– Я не думала об этом, – поняла, о чем он, фехтовальщица.

– Присядем, сударыня, – предложил Ришелье, и они сели на ларь у обитой шелком стены.

На это место указал сам кардинал, хотя в кабинете был стол и два стула с высокой спинкой. Женька слегка смутилась, – она скорее почувствовала, чем поняла, почему было выбрано именно это место – ларь не только располагал к более доверительной беседе, он объединял, а фехтовальщица вовсе не хотела объединяться с этим новым доверенным лицом короля. Она не испытывала неприязни, но и от дружеского расположения к сильным мира сего тоже была далека.

– Я посмотрел на вас сегодня в Булонже, сударыня, и теперь хочу предложить вам кое-что сообразное вашим способностям, – сказал кардинал.

– Но вы первый раз меня видите, ваше преосвященство.

– Того, что я видел, достаточно. Я хорошо разбираюсь в людях. Именно это качество позволило мне добиться того высокого положения, в котором я нахожусь теперь.

– И что же вы от меня хотите? – насторожилась девушка, тотчас почувствовав, что ей предложат сейчас место отнюдь не фрейлины.

– Дело в том, сударыня, – продолжил Ришелье, – что в стране последние годы стало слишком неспокойно. Многие недовольны переменами в правительстве, сеют смуту и устраивают заговоры. Чрезвычайно трудно в подобных условиях решать те государственные задачи, которые доверил мне его величество. Ему требуется помощь такой девушки, как вы.

– Как я?.. А что я?

– Ваша неженская смелость, находчивость и самообладание под прикрытием вашей привлекательности поразили не только меня, но и его величество. Король Франции решил доверить вам безопасность своего государства, сударыня.

– Мне?

– Нам с вами.

– Мне с вами, – усмехнулась такому странному и неприятному для нее соседству двух местоимений фехтовальщица.

– Согласитесь, что руководить вашими действиями должен кто-то более опытный, но и ваша роль в благополучии страны тоже будет очень значительна.

– Какая роль? – спросила Женька, хотя уже понимала, о чем может идти речь, когда дело касается безопасности государства.

– Его величество имеет намерение дать вам негласный титул лица с особыми полномочиями.

– Что это за полномочия?

– Вам дается право находить и обезвреживать врагов короля, где бы они не находились и кем бы не являлись.

– Простите, ваше преосвященство, но… это не для меня. Я не могу…

– Не спешите отказываться. Вспомните примеры женской доблести, например, Юдифь[25] или Жанну д’Арк[26]. Вас ведь тоже зовут Жанной. Полагаю, что это не случайно.

– Жанна д’Арк служила стране не в спальнях иностранных дипломатов.

– Это верно. Когда-то Жанна д’Арк была нужна Франции на коне и с мечом в руках, но времена меняются, и карающий меч превратился в карающий кинжал.

– Я не для того приехала в Париж, чтобы кого-то выслеживать и убивать.

– А для чего? Чтобы выйти замуж и мирно растить детей?

– Я не собираюсь замуж, но…

– Не нужно стесняться, это понятное желание для девушки ваших лет. Мы с его величеством учли и это. Его величество сам выбрал вам достойного жениха, и ваше благородное имя не пострадает.

– Какого жениха?

– Люсьена де Бона, сударыня. Вы танцевали с ним первый танец. Хорош собой, прекрасная родословная, приличный достаток.

– А как же тогда особые полномочия? – не поняла фехтовальщица.

– Люсьен де Бон – отличное прикрытие. Незамужние дамы вызывают недоверие в обществе. В светском браке нет неудобств, если он заключен с умом. Как и все, вы останетесь в нем свободной и будете вести свои дела отдельно друг от друга. Люсьен не будет вмешиваться в вашу жизнь. Таких как он интересует только собственная персона и место на поэтическом Олимпе. Вы всегда сможете посещать подруг, салоны, выезжать за границу, можете даже завести пару милых дружков для понятного удовольствия.

– Но… у меня могут появиться дети.

– Прекрасно. Беременная женщина ни у кого не вызовет подозрения, а будущее ваших детей будет устроено так, как ни у кого в этой стране. Что вы на это скажете, госпожа де Бежар?

– Я хочу решать сама, чем мне заниматься и за кого выходить замуж, ваше преосвященство, – не сдавалась Женька.

– То есть, вы хотите отказаться от предложения короля, сударыня?

– Да, хочу. Я отказываюсь.

– В таком случае вас будут вынуждены арестовать.

– За что?

– Вы совершили преступление, покалечив графа де Жуа.

– Но граф де Жуа… его же самого арестовали!

– Его арестовали за другое. Граф вел себя неподобающе, и его величество вынужден был защитить честь своей семьи. Косвенным образом его величество дал шанс на его защиту и вам, а вы отказываете ему в благодарности.

– Меня арестуют прямо сейчас? – встала с ларя фехтовальщица.

– Не горячитесь. Вы еще очень юны и можете принять неправильное решение. Я даю вам сутки на размышление. Послезавтра в восемь утра я буду ждать вас в Лувре.

– А если я не приду?

– Вас объявят преступницей и препроводят в тюрьму, где вы будете находиться до суда. Потом последует наказание и пожизненный позор.

– А если я уеду из Парижа?

– Тогда вас ждет судьба изгнанницы.

– А сейчас… сейчас я свободна?

– Да, сейчас вы свободны. Идите, танцуйте, и желательно с Люсьеном де Боном.

– Я сама выберу с кем мне танцевать, ваше преосвященство!

– Тогда желаю не ошибиться в партнере.

Фехтовальщица вышла из кабинета и стала спускаться вниз по лестнице. У нее спутались мысли, и слегка шумело в голове, будто она выпила крепкого напитка, она даже чуть не упала, поскользнувшись на чем-то… Девушка наклонилась, подняла… Это оказались кем-то утерянные четки. Они представляли собой цепь искусно выточенных человеческих черепов с горошину величиной. Розовея в свете свечей, маленькие черепа выглядели не слишком приятно, но фехтовальщица не бросила их, а так и вошла в зал, держа четки в руке, будто горсть лесных ягод, вкусом которых ее только что пытались прельстить.

Экспромт

В зале продолжали танцевать. Женька встала у входа и, наблюдая за плавными передвижениями пар, думала о разговоре с Ришелье. «Я отказалась правильно, – говорила она себе, – Если я соглашусь, то не смогу сделать финал мирным и по договору проиграю Монрею… Да, правильно… А если бы не договор с Монреем?..» Фехтовальщица почувствовала где-то внутри себя неприятное подергивание, будто в ней вдруг проснулся и дрыгнул лапой некто отвратительный и чужой. Она слегка содрогнулась и посмотрела на четки в своей руке.

– Где вы были, госпожа де Бежар? – спросил кто-то из-за спины. – Без вас совершенно некому развеять нашу позолоченную скуку.

Это подошел де Шале, подошел мягко и бесшумно, словно подкрался.

– Я выходила. Мне было душно.

– Душно? Это верно, душно… О, какие милые четки!

– Я нашла их в галерее.

– Это ваши будущие жертвы?

– Если будете меня поддевать, то станете первой из них.

– Второй, – усмехнулся фаворит короля. – Только не трогайте мне уши, я хочу вставить в одно из них сережку.

– Вам как будто безразлична судьба графа де Жуа.

– Де Жуа дурак и получил за свою глупость. На что мне жалеть дурака, сударыня?

Женька спрятала четки в кошель. К ней осторожно приблизился Файдо.

– Простите, сударыня, я имел дерзость навязывать вам своего сына, – сказал откупщик. – Считайте, что я вам ничего не говорил.

– Испугались, что меня арестуют? – усмехнулась девушка.

– Вы оказались более прозорливы, когда посоветовали не торопиться.

– Понятно. А мне уже стал нравиться ваш дом.

– Да, у меня один из лучших домов в Париже, сударыня, – гордо улыбнулся хозяин Булонже. – Я успел купить его у короны раньше других. Мой давний друг Перран одолжил мне денег.

– Я слышала, его убили на Орлеанской дороге?

– Увы… Бедняга, бедняга… Да-да… но ему не в чем упрекнуть меня на том свете, я успел расплатиться с ним.

– Ударом кинжала?

– А?..

Фехтовальщица сказала почти наобум, будто бросила мяч в корзину, стоя к ней спиной, и теперь чувствовала, что попала.

– Что вы такое говорите, госпожа де Бежар?.. Надеюсь, это только шутка? – криво улыбнулся откупщик и, бормоча какие-то плоские комплименты, отошел.

– Как бы теперь и вас не зарезали, сударыня, – усмехнулся де Шале.

– Неужели он, в самом деле, пристукнул этого Перрана?

– Почему бы и нет, если на кону большие деньги?

– Что же теперь делать?

– Ну, давайте хоть потанцуем напоследок, – засмеялся фаворит короля и, отдав пажу шпагу, повлек фехтовальщицу на середину зала.

Церемониймейстер объявил гальярду. Гальярда Женьке нравилась, партнер устраивал, нервы после беседы с Файдо упоительно дрожали, поэтому с первых же минут танец стал походить на удачно сказанный экспромт. Словно игрушки, кружили рядом пары Булонжеских гостей; мелькнуло серьезное лицо короля и напряженный лоб маркиза де Савара, багровые скулы де Брюса и перламутровые щеки Виолетты… Когда же музыка, сверкнув последней искрой веселого аккорда потухла, де Шале, кликнув своего пажа, потащил девушку в коридор.

– Куда? – не поняла она.

– Хотите, погуляем по дому?

– Хочу!

Воодушевленная удачным танцем, Женька согласилась легко. Ее воодушевление поддерживал и сам ее спутник, рука которого была теплой, а улыбка открытой.

Миновав широкую галерею, где дежурила охрана из пяти королевских мушкетеров, фехтовальщица и маркиз стали подниматься по винтовой лестнице. Паж, юноша с миловидным лицом, которого звали Цезарь, бесшумно скользил следом.

Оказалось, фаворит короля хорошо знал дом. Он бывал здесь на приемах у герцога Булонже и теперь посмеивался над потугами Файдо делать такие же пышные праздники.

– Позвал каких-то уличных актеров, – усмехался он, – да и ужин был так себе. Если бы не ваша стычка с де Жуа, совсем бы нечего было вспомнить!

Маркиз продолжал держать девушку за руку, будто старший брат младшую сестренку. Все было, как в далекой детской игре, – таинственный полумрак и, отдающее легкой опасностью, хождение по незнакомым комнатам. Это подкупало и влекло, но Женька хорошо понимала, что игра здесь могла оказаться совершенно не детской.

– Вы всегда берете с собой пажа, сударь? – спросила фехтовальщица.

– Всегда.

– Даже, если у вас свидание?

– Конечно. Кто же мне поможет потом одеться? А почему вы спросили? Вы уже рассчитываете на свидание?

– Это, по-моему, вы рассчитываете.

– Ну, что вы! Я же не такой дубоголовый как бедняга де Жуа!.. Кстати, это была моя идея отрезать вам мочку уха.

– …Что? – остановилась фехтовальщица.

– Что «что»? Разве это не забавно?

– Вам это забавно?

– Конечно! Мы с де Брюсом просто потешались под вашим окном, когда Мануэль пытался взять вас своими глупыми наскоками! Идемте дальше! Не стоит останавливаться на полпути, тем более тогда, когда вы уже зашли так далеко!

Фехтовальщица попыталась вырвать свою руку, но де Шале держал ее крепко и продолжал тянуть за собой. Он втащил девушку на площадку третьего этажа, где было совершенно безлюдно, сжал ее в давящем объятии и как муху поволок в угол.

Женька старалась вырваться, но фаворит короля только смеялся ее тщетным подергиваниям в темной галерее. Цезарь, поднявшийся следом, встал в сторонке и смотрел на обоих взглядом притерпевшегося ко всему существа.

– Я тебе покажу, как тыкать шпагой в фаворита короля, глупенькая букашка!

– Так это вы… это ты укусил меня в «Парнасе»?!

– Я! И у тебя теперь тоже испорчена кровь! – смеялся маркиз.

– Пусти! Пусти!

Но де Шале не отпустил, более того, он зажал фехтовальщице рот рукой, притиснул к стене и, выхватив из ножен дагу, сунул ее лезвие под косточку корсета. Ткань лифа мгновенно расползлась, и Женька, растерянно мигнув глазами, почувствовала, как острие воткнулось в кожу… Было больно, но девушка продолжала сопротивляться. От движений стало еще больней. Она схватила маркиза за длинные волосы. Он выругался и отпустил ее.

– … Ты… ты порвал мне платье!.. – прижав рану ладонью, воскликнула девушка, не зная, что говорят в таких случаях, когда дело совсем не в платье.

– Чепуха! Это не слишком удачный фасон. Я подарю тебе новое платье.

– У меня сейчас все будет в крови!

– Ну-ка!

Маркиз развернул девушку спиной и парой резких движений даги разрезал шнуры застежки на лифе и корсете.

– Что ты сделал?! – воскликнула Женька, хватая падающий лиф.

– Надо посмотреть рану! Да не трусь! Тебе это не идет.

Маркиз бесцеремонно опустил корсаж. Фехтовальщица вскрикнула, как будто в нее выстрелили, и, выдернув руки из рукавов, быстро прикрыла ими голую грудь.

– Кровоточит. Дай свой платок, – взглянув на рану, сказал фаворит короля.

– У меня нет платка.

Де Шале велел Цезарю подать платок, потом свернул его и приложил к ранке.

– Царапина чепуховая, через пару часов затянется. Оставь и прижми ее корсетом.

– Каким корсетом? Ты порезал мне все шнуры!

– А, шнуры… Цезарь, зашей девушке одежду. До конца приема продержитесь, сударыня, а потом велите вашей служанке сделать перевязку. Или у вас нет служанки?

Но Женька сейчас думала не о перевязке, а о прозорливости Монрея, который когда-то решил выровнять ей цвет кожи. Но теперь она не знала, что делать с той, другой краской, которая сейчас просто сжигала ей щеки и убавить которую не смог бы даже всемогущий автор. Единственное, чем она могла спастись, это снова развернуться к маркизу спиной, пока его паж готовил нитку с иглой, ища их в своей сумочке на поясе.

– А что у вас за повязка на руке? – спросил де Шале, снова переходя на светский тон и продолжая держать себя так, будто ничего необычного не происходило.

– Стрелял какой-то шутник вроде вас.

– А почему вы отвернулись, как благостная пансионерка?

– Не хочу на вас смотреть!

– Врете, хотите. А-а, я, кажется, понял!.. У вас еще никого не было, госпожа де Бежар? Вы совершенно неопытны в любви! Верно?

– Это не ваше дело, сударь!

– Тогда с де Жуа я, пожалуй, поторопился. Мне следовало самому влезть к вам в окно!

– У вас бы тоже ничего не вышло!

– Да? А кто же только что заставил вас показать мне свое прекрасное тело?

Женька снова вспыхнула, но теперь от ярости и бросилась на де Шале, уже ничего не стесняясь и грубо размахивая кулаками. Она пыталась ткнуть его в глаз как де Брюса, но он только смеялся, удерживая ее за руки.

– Ну вот, теперь вы дразните меня своими танцующими грудками! Успокойтесь, а то Цезарь так и не сможет вернуть вам облик невинной провинциалки! Жанна, у вас упала повязка!

– Отпусти мои руки!

– А вы не будете больше драться?

– С такими как ты, буду!

– С какими?

– Такие как ты, всегда ходят в маске, как и те в «Ладье», которые издевались над дочками хозяина!

– Ну, почему же издевались? Франсина сама села мне на колени, а ее обманщик-папаша просто нарвался! Вздумал подавать нам какую-то тухлятину! Де Брюса не остановить, когда он в ярости. Его не мог успокоить даже Гастон!

– Еще и Гастон? Бандиты! Бандиты! Скоты!

Женька опять стала вырываться, пытаясь оттолкнуть маркиза ногой, но он прижал ее к стене, сковывая этим все ее движения.

– А ну успокойся! – вдруг хищно сузил глаза фаворит короля. – А то сейчас сорву с тебя это дешевое платье и отправлю бегать голой по Булонже!

Фехтовальщица замерла, но не от слов, а от вида черных зрачков на фоне потемневшего лица. В них будто раскололся какой-то сверкающий шар, осколки которого просыпались прямо внутрь ее разгоряченного тела. Она даже не решалась сглотнуть, опасаясь поцарапать горло.

– …Да… все… все… я спокойна, – сказала она.

Де Шале отпустил ее, потом легко, словно продолжая танцевать какой-то танец, опустился на одно колено, поднял с пола упавший платок и опять приложил к ее ранке под грудью. Цезарь прижал батистовый лоскуток корсетом, зашил, потом помог девушке надеть корсаж, сомкнул его за спиной и таким же образом перехватил ниткой сдвинутые края. Когда облик «невинной провинциалки» был восстановлен, маркиз одобрительно потрепал пажа по кудрявым волосам и повел фехтовальщицу вниз.

В галерее, у дверей, где продолжал дежурить мушкетерский пост, стояла и нервно озиралась по сторонам Виолетта. При появлении госпожи де Бежар в паре с маркизом де Шале перламутровые щеки фрейлины порозовели, а лицо приняло кислое выражение.

– Вольта еще не началась, Лили? – спросил, как ни в чем не бывало, де Шале.

– Где вы были, сударь?

– Мы поднимались наверх.

– Зачем?

– Посмотреть картины в верхней галерее. Зачем еще может подниматься наверх молодой мужчина и привлекательная девушка, которой он понравился? Фрейлина королевы не должна спрашивать такие глупости. Верно, господин де Горн?

Офицер охраны, улыбнулся и кашлянул в перчатку, а его мушкетеры с той же искрой в глазах переглянулись. Только один из них почти не обратил внимания ни на фаворита короля, ни на Женьку, ни на Виолетту. Он как будто думал о чем-то своем, и это свое было ему намного важнее того, что происходило сейчас вокруг.

– Госпоже де Бежар предписано не выходить из дома, – продолжала Виолетта.

– А она и не выходила.

– Ее вот-вот арестуют!

– Тем более! Должна же она получить до этого хоть что-то приятное.

– Вы… вы…

– Я, конечно, о картинах, госпожа де Флер, а то, что интересного она могла видеть в своем Беарне?

– Но у вас… у вас порван воротник…

– Что воротник, у госпожи де Бежар даже лопнули шнуры корсета. Там было темно, и мы зацепились за что-то.

Мушкетерский пост смеялся, уже не прикрываясь перчатками, а довольно поглаживая свои щегольские усики. Королевским солдатам, похоже, очень импонировала ироничная откровенность маркиза, которая не могла не задеть некие, родственные им струны. Не смеялся только все тот же невозмутимый и задумчивый мушкетер, который продолжал смотреть мимо.

– Вас искал король, сударь, – сказала Виолетта, глазки которой так и брызгали вокруг горячими колкими искорками.

– Да, я уже иду, Лили. Цезарь, останься и зашей госпоже де Бежар корсаж под левой грудью. Там наверху мы как-то позабыли о нем.

– А ваш воротник?

– Пустое, – махнул рукой де Шале и ушел в зал.

Цезарь снова взялся за иглу и принялся схватывать порезанный шелк на платье фехтовальщицы наскоро наложенными швами.

– Хм, – усмехнулся один из мушкетеров, лукаво сверкнув узким лисьим глазом. – Шрамы уже начинают носить на одежде. Вы посмотрите, де Белар! – обратился он к своему задумчивому товарищу.

– Это не те шрамы, которые стоит показывать публике, де Ларме, – ответил мушкетер и отошел в сторону.

«Де Ларме?» Женька внимательней взглянула на мушкетера, вспомнив заочное знакомство с де Барту и его друга, потерявшего перчатку в «Парнасе», а потом повернулась к Виолетте, которая почему-то продолжала оставаться в галерее.

– Что вам еще нужно, Лили? Господин де Шале ушел. Идите танцевать, а то он пригласит другую.

– А вы… у вас, в самом деле… лопнули шнуры?

– Да. Показать?

Мушкетеры снова засмеялись, а Виолетта, резко развернувшись, ушла в зал.

Игра

Женька хотела остаться в галерее и поговорить с де Ларме, поговорить просто так, без всякой цели, рассказать, как она ужинала под охраной де Барту, как орудовала потом его шпагой. Она чувствовала, что мушкетер с лисьим прищуром восточных глаз поймет и оценит ее приключение в «Парнасе» как никто другой. В самом этом ощущении некой странной общности было что-то таинственное и притягательное, однако девушка так и не сделала в сторону мушкетера, напоминавшего ей хитрого дюмовского Арамиса, ни одного шага. И удержало ее вовсе не присутствие офицера охраны де Горна, а тот непонятный холод, который исходил от другого его солдата. Де Белар стоял в стороне и был так же суров и отстранен, как и прежде, но именно эта его пренебрежительная отстраненность перекрывала все подходы к сближению не только с ним, но и с его товарищами.

Цезарь зашил дыру и ушел искать своего хозяина, а фехтовальщица все еще оставалась в галерее как та же Виолетта, над глупым поведением которой она только что посмеялась. Еще немного, и смеяться стали бы над ней. Она сдалась и вышла в зал.

Круг развлечений двора тем временем расширился, и часть гостей скопилась в трапезной, где были расставлены столы для игры. Когда Женька вошла туда, свободных мест уже не было, и она остановилась посмотреть, как играют другие.

Хотя неприятный холодок, которым тянуло из галереи, все еще сквозил по ногам, вид раскрасневшихся от игры лиц согревал и подпитывал новыми надеждами.

Король в зале отсутствовал, и девушка спросила о нем Люсьена де Бона, который в это время играл с юной сестрой короля принцессой Генриеттой[27]. Фехтовальщица спросила о короле машинально, будто снова нащупывала концы той партии, о которой, сбитая с толку прогулкой с де Шале и разницей температур в галерее, немного подзабыла.

– Его величество не жалует азартные игры, – вместо де Бона пояснила отсутствие своего венценосного брата принцесса.

– А кардинал де Ришелье?

– Кардинал? А он разве в Булонже? – с некоторым беспокойством во взгляде оглядела залу Генриетта.

– Не знаю… мне говорили, что он должен быть, – не стала вдаваться в тайну своей встречи с Ришелье Женька.

– Ну, раз говорили, значит здесь кто-нибудь из его людей, – сделал предположение Люсьен. – Этот новый член Королевского совета еще тот фокусник! Верно, ваше высочество?

– Это лучше спросить у матушки, – насмешливо блеснув черным глазом, ответила сестра короля.

Де Бон и Генриетта засмеялись тем смехом, которым смеются, когда намеренно выносят на поверхность какие-то пикантные семейные тайны.

К игровому столу подошел де Шале. На скулах его сиял румянец, но победы или поражения, сказать пока было трудно. Принцесса улыбнулась, явно обрадованная его появлением и показала ему свои карты.

– Господин де Бон совсем загнал меня в угол, – в шутку пожаловалась она.

– Ну-ну, ваше высочество, не сдавайтесь. Угол – хорошее место, чтобы показать себя с лучшей стороны. Самый опасный зверь именно тот, кто загнан в западню. И в этом случае обязательно следует пойти с какой-нибудь неожиданной карты. Верно, госпожа де Бежар?

Фаворит короля подсказал принцессе ход. Положение Генриетты тут же поправилось, и через минуту она выиграла партию.

– Это нечестно, ваше высочество, – шутливо рассердился Люсьен. – Вы прибегаете к помощи мошенников!

– Не мошенников, а искусников, – засмеялась Генриетта, а де Шале повернулся к фехтовальщице.

– Сыграете со мной, сударыня? – предложил он.

– Что бы вы меня обманули?

– Можно играть не в карты, а в кости. Материал грубый, но надежный.

– Где же мы сядем? Столы заняты.

– А мы выйдем. Там в галерее посвежей и полно очень удобных ларей.

Предлог, чтобы вернуться в галерею, где томились от скуки мушкетеры де Горна, был отличный, и Женька согласилась.

При виде маркиза и фехтовальщицы мушкетерский пост встрепенулся и встретил знакомую пару не только с понимающими улыбочками, но и с явной надеждой досмотреть тот небольшой спектакль, которого им так не хватало в тягостном ничегонеделании, до конца. Исключение, как обычно, составлял только де Белар, взгляд которого сквозил тем же холодным пренебрежением.

Де Шале одолжил кости у де Ларме и расположился с фехтовальщицей на ларе у окна. Сначала они играли на деньги. Потом, когда все деньги Женька проиграла, стали играть на вещи вроде перчаток, подвязок и чулок. Хотя азарт у обоих разыгрался неподдельный, он не мешал беседе, которая, то была ему фоном, то невольно еще больше усиливала его. Тон общения при этом продолжал быть внешне светским, чем слегка остужал ту горячность скоротечного сближения, которое произошло наверху, и давал необходимую защиту как опытному, так и неопытному сердцу.

– Что было нужно от вас королю? – спросила первое, что ее интересовало, фехтовальщица.

– Он позвал сообщить об отказе в протекции моей кузине Жанне де Шалье. Я хотел устроить ее в дворцовый штат.

– Отказал? Почему?

– Король сердится на меня.

– Все из-за той дырявой перевязи?

– Из-за вас.

– Из-за того, что вы общаетесь с будущей арестанткой?

– Причем здесь ваш арест? Не прикидывайтесь глупее, чем вы есть, Жанна. Вы не возражаете, если я буду называть вас так?

– Не возражаю. Вы опять выиграли у меня перчатки.

– Что ж, тогда снова ставьте чулок.

– Нет, туфлю!

– Согласен только на подвязку.

Женька поставила подвязку, но не спасла положение, – она проиграла и ее, и чулок, который, в виде трофея де Шале со смехом повесил себе на шляпу. В дверях мелькнуло роскошное платье Виолетты, однако, в галерею любопытная фрейлина не вышла. Раздраженно порхнул ее веер.

– Так это с Виолеттой вы были в «Парнасе», сударь? – спросила фехтовальщица, встряхивая в руках мушкетерские костяшки.

– Да, она иногда тоже сбегает от скуки дворцовой жизни в столичные притоны.

– Виолетта – ваша девушка?

– Виолетта – фрейлина. Кстати, это я помог ей получить это место.

– Да, мне уже сказали, что вы занимаетесь устройством ваших… ваших знакомых. Послушайте, а вы не могли бы помочь и мне?

– Хм, вы тоже желаете стать фрейлиной? Какой скучный поворот событий.

– Я не собираюсь стать фрейлиной, мне нужен патент.

– Патент? – даже приостановил игру де Шале.

– Ну да! На ведение дела.

– Вы не шутите?

– Нет, это нужно одной моей знакомой.

– Женщине патент? – усмехнулся де Шале. – Зачем? Ей мало забот с мужчиной?

– У нее нет мужчины.

– И никогда не будет, если она начнет увлекаться патентами на ведение дела.

– Так вы поможете или нет?

– Хорошо, я попробую, раз у вас возникла такая причуда. Играем дальше?

– Играем.

Фехтовальщица проиграла вторую подвязку и второй чулок. Привлеченные необычной партией, к игрокам подтянулись мушкетеры де Горна.

– Смотрите, как разворачиваются события, де Камю! – улыбнулся де Ларме.

– О, на кону подвязка! А вы никогда не играли на подвязки, Люис?

– Нет, но теперь я, пожалуй, попробую!

– Смелей, смелей, сударыня! – подбодрил Женьку де Горн.

Не смотрел на игру только все тот же де Белар, но Женьку это уже не интересовало. Под смех и подбадривающие восклицания она поставила на кон туфлю, но бросить кости ей помешали.

– П-превосходно, – сказал кто-то совсем рядом.

Оглушенные собственным азартом, игроки подняли головы, а мушкетеры тотчас разошлись по своим местам.

Король стоял в окружении придворных и смотрел на босую ногу госпожи де Бежар, торчащую из-под юбки. Все тоже смотрели на эту ногу с шевелящимися розовыми пальцами и молчали, будто ждали некого, неизбежного сейчас, взрыва. Торжествующе улыбалась из-за спины молодого монарха Виолетта.

– Вы считаете наше блестящее общество скучным, госпожа де Бежар? – спросил король.

– Ну да… раз вы сами пришли сюда, ваше величество, – ответила фехтовальщица, подтянув скандальную ногу под юбку.

– Так-так, – продолжал король. – Вам, как всегда, есть, что сказать. А что это у вас на шляпе, де Шале?

– Это… это мой выигрыш, государь.

– Выигрыш? Вы так д-думаете?.. А почему вы сидите в присутствии короля?

– Простите, государь.

Де Шале ловко сменил сидячую позу на коленопреклоненную, а Женька присела в поклоне, опустив голову, чтобы не расхохотаться парижскому свету прямо в лицо. Впрочем, смешно стало не только ей – прикрыла платочком выпяченную губку королева, сдавленно фыркнул в перчатку принц Конде, и даже по лицу самого короля скользнула некая розовая тень.

– Что сейчас на к-кону? – поинтересовался Людовик.

– Туфля против подвязки, – сказал де Шале. – У меня только что выпало семь, ваше величество.

– Ну что ж… бросайте вы, госпожа де Бежар.

Женька бросила кости. Ей выпало восемь, и она отыграла подвязку.

– Закончим на этом, – подвел итоги игры за своей спиной король. – Господин де Савар приглашает на террасу. Сейчас будет фейерверк. Потрудитесь п-пройти со мной, господин де Шале.

– Но госпожа де Бежар…

– Не стоит беспокоиться о госпоже де Бежар, она справится сама. И уберите со шляпы этот чулок, он вас п-позорит.

– Позорит?

– Да, раз такие вещи вам приходится выигрывать, а не п-просто брать. Надо будет п-поговорить с парламентом о запрете на подобные игры в моем государстве. Господин де Савар, ведите нас.

Де Савар увлек общество за собой. Женька надела туфли на босые ноги и тоже направилась на террасу смотреть фейерверк.

Гости расположились вдоль перил. Девушка не стала подходить к ним и осталась стоять у входа, где тоже было хорошо видно.

Раздались два громких залпа, и густую темноту над домом расчертили шипучие полосы, огненные сгустки и молнии. С резким шумом завертелись сверкающие вертушки, метнулись вверх громкие ракетки и шары. Публика восторженно закричала и замахала руками. Понесло гарью…

– Виват король! Виват Франция! – прозвучали, тонущие в новых залпах, здравицы.

Ввысь полетела новая порция звучных искристых огней. Под корсетом фехтовальщицы слегка заныла рана, нанесенная дагой де Шале, и она прижала ее рукой.

– Больно? – спросил кто-то в самое ухо.

Девушка вздрогнула и обернулась. Фаворит короля опять подошел мягко как кот.

– Что вы так ходите? – нахмурилась девушка и убрала руку от раны.

Ей стало жарко, но она решила, что это от раздражения.

– Вам плохо, я постою с вами, – улыбнулся маркиз.

– Не нужно. Вы же слышали, что сказал король – я справлюсь.

– Он ошибся.

Фехтовальщица хотела возразить, но чей-то сильный удар в спину прервал начавшуюся беседу. Де Шале схватил девушку и оттащил за большой каменный вазон. Женька оглянулась. Виолетта, подобрав юбки, скрылась в доме. Гости, занятые фейерверком, ничего не заметили.

– Что это? – не поняла фехтовальщица. – Она меня ударила?

– Тише, – сжал девушку в мягком объятии де Шале. – У Лили есть такой узкий красивый ножичек. Она носит его под полой верхней юбки.

Оба осмотрели место удара. Крови не было, но платье в очередной раз было слегка надорвано.

– Вас спасла планка корсета, – догадался маркиз.

– Виолетта что… хотела меня убить?

– Ну-ну, что вы! Только поцарапать. Ножичек маленький, для затачивания перьев. Ей, наверное, тоже не понравилось ваше платье, – тихо засмеялся фаворит короля.

– Идите вы к черту, де Шале!

– А я как раз от него, сударыня!

Фейерверк закончился. Де Шале, будто повинуясь пожеланию фехтовальщицы, ушел, но не к черту, а к королю, прежде, однако, успев быстро поцеловать девушку в шею. Она схватилась за это место, словно за новый укус, но посчитаться с его автором не успела – к ней, покачивая тяжелым колоколом бархатной юбки, приблизилась Франсуаз.

– Блестящий вечер, сударыня, – улыбнулась герцогиня.

– Вы считаете его блестящим, ваше высочество?

– Конечно, раз вы еще живы. Я предлагаю закончить его у меня. Помните, я обещала, что мы поговорим о вашем будущем после бала?

Женька пощупала опустевший после азартной игры кошель, в котором остались только четки из человеческих черепов, и кивнула.

– Да, я поеду к вам, ваша светлость.

– Тогда я жду вас в своем экипаже, – сказала герцогиня и направилась к выходу.

Де Санд, узнав, что Женька хочет ехать к Франсуаз, скептически поморщился.

– Об этой сестре короля ходят не лучшие слухи. Поговаривают, она до сих пор тайно встречается с протестантскими пасторами.

– Что могут мне сделать какие-то протестантские пасторы?

– Ну да! После того, как вы расправились с де Жуа, что вам какие-то пасторы!

– Вы уже все знаете?

– Паж де Бона выходил по нужде и очень поразвлек нас этой историей!

– Что ж, я рада, что и вы не скучали. Отгоните мой экипаж в Сен-Ландри, сударь.

– А расчет?

– Сейчас у меня нет денег.

– Неужели проигрались?

– Да, в игре мне сегодня не повезло.

– Тогда предлагаю поправить дело любовью.

– Вы опять за свое, сударь?

– У вас другие планы?

– Надо попробовать одолжиться у герцогини.

– Попробуйте, но если не получится, помните, что со мной вам расплатиться можно и не деньгами, – сверкнул зеленым глазом парижский фехтовальщик.

– И не надейтесь, сударь!

Вечер в Булонже закончился, но фехтовальщица не чувствовала легкости, – она хорошо понимала, что все только начинается.

5 часть. Авантюра

Спокойной ночи

В доме фехтовальщица сообщила герцогине о новой ране и та, усмехнувшись, вновь послала Мари-Анн приготовить воду и бинты.

– Вторая рана за три дня. Вы были на балу, госпожа де Бежар, или на войне?

– Это Виолетта, – попробовала схитрить Женька. – У нее есть ножик. Она набросилась на меня во время фейерверка.

– Ну, тогда это война, сударыня. Виолетта де Флер и ее семья давно имеют виды на Генриха де Шале, а вы весь вечер строили ему глазки.

– Я ничего не строила и не боюсь Виолетту.

– А вам надо бояться не Виолетту.

– А кого?

– Разве вы забыли, чем фаворит Генрих де Шале?

– Де Шале танцевал не только со мной.

– Фрейлины нашего великолепного Лувра не беспокоят Людовика. Он позволяет Генриху развлекаться. Если вы станете одной из них, то вам тоже ничего не грозит, кроме «интересных болезней» и беременностей, а вот вмешательство в сферу личных прихотей короля может стоить вам жизни.

Мари-Анн принесла все необходимое и зашла Женьке со спины, чтобы расшнуровать корсаж, однако усилия ее ничем не увенчались.

– Здесь… зашито, ваша светлость, – выглянула из-за плеча фехтовальщицы растерянная служанка.

– Что зашито? – не поняла Франсуаз.

– Это Цезарь, – сказала фехтовальщица.

– Что Цезарь?

Женька совершенно забыла о зашитом корсаже. Она не хотела упоминать об эпизоде на верхнем этаже Булонже, но придумать ничего не успела, поэтому вынуждена была договорить.

– Это Цезарь зашил мне платье.

– Зачем?

– У меня были разрезаны шнуры.

– Шнуры?.. Вот как?

Герцогиня усмехнулась и даже переменила позу в кресле, где устроилась сразу по приезде.

– Да… Нужно было остановить кровь, – призналась Женька. – Де Шале сказал, что нельзя медлить.

– Кровь?.. Де Шале?.. Мари, разрежь нитки.

Служанка стала распарывать швы, а герцогиня смотрела на все это не столько с интересом, сколько с каким-то скрытым весельем.

– Еще у меня нет чулок, – продолжала признания фехтовальщица.

– Чулок?

– Я проиграла их в той партии… Помните, на ларе?

– Да-да, это было забавно. Обычно наши дамы теряют чулки в других играх. Ничего, Мари-Анн подберет вам новые.

– Спасибо. А шнуры?

– И шнуры. Не беспокойтесь.

Когда корсет ослаб, выпал платок, которым была прикрыта ранка. Мари-Анн подняла его и положила на стол. В пятнах засохшей крови обозначился вензель дома де Шале.

Франсуаз взглянула на вензель, потом на фехтовальщицу.

– А теперь расскажите, как все это было на самом деле, девушка, или я дам вам неверный совет, – потребовала она.

Женька вздохнула.

– Это де Шале ранил меня дагой… Хотел отомстить за случай в «Парнасе». Он бросил в меня косточкой, я в него… и попала ему в лоб, а он укусил меня за шею… Ну, я и царапнула его шпагой.

– Шпагой? У вас было оружие?

– Там один мушкетер спал за столом.

– Да, занятные у вас отношения. Сдается мне, что это вы не на шутку «укусили» нашего известного шутника, а не он вас. Однако, как и прежде, советую не связываться с Генрихом де Шале, Жанна.

– Я не связываюсь, мне просто весело.

– Ему тоже. Это и пугает.

– Кого?

– Виолетту или короля, например. Оставьте де Шале, не это сейчас для вас главное.

– А что?

– Принцесса Генриетта скоро выйдет замуж и уедет в Англию. Вы понравились ей, и она предлагает вам место фрейлины в своем штате.

– Фрейлины?

– Не надо морщиться. В будущем вы вполне можете рассчитывать на должность старшей дамы. Его величество одобрил ее выбор.

– Как это одобрил?.. Король предложил мне другое.

– … Другое? Что же?

– Он предложил мне выйти замуж за Люсьена де Бона.

Герцогиня усмехнулась.

– Это не другое. Его величество на днях поговаривал, что де Бону предстоит какая-то дипломатическая миссия и, кажется, в Англию.

«Мне предлагают быть шпионкой в Англии – поняла фехтовальщица. – Или там надо кого-то ликвидировать?.. Как «кого»? Бэкингема![28] Он же поддерживает протестантов в Ла-Рошели[29]. Вот будет весело».

– Что же вы ответили королю, Жанна? – спросила герцогиня.

– Мне дали подумать.

– Долго?

– Сутки.

– Хм, сутки… А если вы откажетесь?

– Меня арестуют за ухо де Жуа.

– Так-так… Король хочет отдалить вас от своего фаворита и предлагает вам отступные.

– Да, предлагает.

«Франсуаз не знает о настоящем предложении короля. Может быть, сказать ей?». Но Женька ничего не сказала и, оправдывая сама перед собой свое молчание, мысленно сослалась на предупреждение Людовика. Об истинных причинах этого молчания она думать не хотела, предпочитая считать их провокацией, помещенной кем-то в ее благородную душу.

– Что у вас со средствами, сударыня? – спросила Франсуаз. – У вас еще есть деньги?

– Я проиграла последние Генриху де Шале, ваша светлость.

– Вот-вот, о чем я и предупреждала вас, Жанна. У вас остались какие-нибудь долги?

– Да, за гостиницу и охрану.

– Ну, это ерунда, я вас выручу, а в дальнейшем… в дальнейшем перед вами сейчас только три пути, – продолжала Франсуаз, – первый – уехать из Франции с обеспеченным молодым мужем, второй – быть публично выпоротой на площади, и третий – вести незаконное существование с неопределенным исходом.

– Выбор небольшой.

– Но разнообразный, так что постарайтесь не ошибиться, сударыня.

Однако не ошибиться в ее семнадцать лет Женьке было, конечно, трудно. Герцогиня сказала верно – основных дороги было три. Все они были со своими ухабами и рытвинами, а главное, ни одна из них не приводила к победе в поединке с Монреем. Кое-какую надежду на успех давало только «незаконное существование с неопределенным исходом». В нем чувствовалось больше свободы, но для подобного существования нужны были деньги или хотя бы чья-то поддержка. И тут фехтовальщица вспомнила о патенте. «Его можно продать. У меня будут деньги, я пошью мужской костюм и буду заниматься у де Санда! Да, это выход! Выход!.. Выход куда?.. Ничего! Главное, ввязаться в бой, а там посмотрим!.. А если Генрих не достанет патент? И потом, я же просила патент для Шарлотты…»

Эти мысли продолжали мучить Женьку и перед сном. Ей стало душно. Она встала и открыла окно. Ночная свежесть остужала слишком горячий мыслительный процесс и привносила некоторое успокоение. «Может быть, мне пустить патент в дело? – продолжала думать фехтовальщица. – Дело, конечно, надежней, но заморочней. Так я не выберусь из этого сюжета и через пять лет… И еще деньги… Патент – это не все, в любом случае нужны деньги».

Вдруг Женьке послышалось, что кто-то вскрикнул. За оградой парка заржала лошадь и раздались какие-то приглушенные звуки, будто кого-то, то ли били, то ли тащили куда-то. Через несколько секунд все стихло, звуки и голоса растворились в ночной тишине.

Фехтовальщица высунулась в окно по пояс, вытянула шею и постаралась высмотреть, что происходит в темноте. Послышался звук, похожий на еле слышный стон. Девушка накинула халат и побежала к герцогине. Та уже легла, но, узнав, в чем дело, тотчас послала за ворота парка Жикарда и двух конюхов, с которыми тот ночевал в одной комнате. Тревоги фехтовальщицы оказались не напрасными, и через несколько минут слуги занесли в дом раненого человека.

– Подколол кто-то, ваша светлость, – сказал Жикард.

– Жив? – спросила герцогиня.

– Жив. Перевязать надо. Я тут плащом пока зажал.

Зажгли свечи, побежали служанки с водой, и особняк принцессы снова пришел в движение.

– Как, однако, оказался мудр ваш дядюшка, отказав вам в крыше над головой, – глянув на фехтовальщицу, усмехнулась Франсуаз.

Раненого положили на ларь в нижней зале и принялись раздевать, чтобы перевязать ему рану. Герцогиня лично руководила действиями слуг, распоряжаясь деловито и решительно как в полевом лазарете.

– Подержите ему голову, Мари-Анн, и уберите руку от раны… Что? Ссадина на затылке? Этим займемся позже. Возьмите его дагу, Жикард и разрежьте рубаху… Вода и перевязочная ткань готовы?.. Жанна, что с вами? Вам нехорошо? Не думала, что вы испугаетесь крови.

– Нет, я не испугалась, я просто… Я узнала… Он дежурил сегодня в Булонже.

Женька действительно узнала того самого сурового мушкетера из бригады де Горна, который весьма скептически отнесся к «шраму» на ее платье и чья холодная отстраненность мешала ей пообщаться с де Ларме. Сейчас он был в другом костюме и в простом темном плаще.

Вдруг на пол из-под распоротой рубахи что-то упало.

– Что там? Платок? – спросила герцогиня.

– Это… какая-то записка, ваша светлость, – подняла с пола сложенный листок бумаги Мари-Анн.

– Хорошо, не отвлекайтесь, перевязывайте. Базель, посвети.

Базель наклонил свечу. Франсуаз прочитала записку, слегка повела бровью и сожгла листок в пламени свечи.

– Что там? – спросила фехтовальщица.

– Так, дела любовные. Мы не будем сюда вмешиваться, сейчас главное – помочь этому несчастному.

– А он не умер? Он не шевелится.

– Это от удара, – сказал Жикард. – Ножевая рана как будто не смертельна.

Герцогиня продолжала держаться спокойно, и только по легкому румянцу, выступившему на ее матовых скулах, Женька определила, что она тоже взволнована.

– Может быть, надо поискать лекаря? – спросила фехтовальщица. – Я тут видела одного. Он квартирует… э…э… да, в «Привале странников»!

– Это на другом конце города. Я пошлю за лекарем утром.

– А если раненый не продержится до утра?

– Продержится. Люди, подобные этому королевскому мушкетеру, сделаны из железа.

– Вы его тоже знаете?

– Знаю. Это Кристоф де Белар из роты де Монтале. Когда я приехала в Париж, он помог мне добиться встречи с королем. Жикард, отнесете его в одну из комнат наверху. Мари-Анн, посидишь с ним ночью.

– А я тоже хотела… – встрепенулась фехтовальщица, но Франсуаз прервала ее.

– А вы, сударыня, идите к себе, – велела герцогиня. – Базель, проводите госпожу де Бежар. Надеюсь, что эта ночь с ее участием, наконец, исчерпала себя.

Змея в траве

Утром Женьку разбудила Мари-Анн, но завтракала на этот раз девушка одна. Служанка рассказала, что герцогине передали какую-то записку, и хозяйка тотчас уехала.

– Куда? – спросила фехтовальщица.

– Она не говорила.

– А лекарь для раненого?

– Госпожа сказала, что позаботится об этом?

– А как сам раненый?

– Еще спит. Я присматриваю за ним.

Сразу после завтрака Женька поднялась к де Белару. Присутствие в доме этого королевского мушкетера волновало ее изначально, хотя он был не первым мушкетером, которого она видела в Париже. Его вчерашний отстраненный взгляд и необычная история появления возле особняка герцогини, конечно, озадачивали ее подвижный ум, но не менее озадаченным оказалось и ее независимое сердце.

Было около десяти, и мушкетер короля действительно еще спал. Женька осторожно подошла к кровати и посмотрела на его худощавое, отмеченное какой-то внутренней болью, лицо. «Такие лица не бывают у мушкетеров, даже если они королевские, – подумала она. – Такие лица бывают на иконах». Это было правдой. Несмотря на боевой шрам над бровью, щегольскую бородку и усы, подстриженные по последней моде, де Белар был похож не на лихого вояку, а на Иисуса, только что снятого с креста.

В комнате было душно. Фехтовальщица приоткрыла раму, а потом взяла посмотреть шпагу, с легким характерным звуком вынув ее из ножен. Вероятно, этот звук и разбудил де Белара. Мушкетер шевельнулся, вздохнул и открыл глаза.

– … Это что? – спросил он суховатым надтреснутым голосом.

– Что? – не поняла фехтовальщица.

– Положите мое оружие на место.

Женька убрала шпагу в ножны и вернула ее на стул. Де Белар тронул повязку на теле.

– Я ранен?

– Да. Вы не помните? Вас подобрали на улице.

– Кто подобрал? Чей это дом?

– Герцогини де Шальон.

– А… забавно, – де Белар опять тронул повязку и нахмурился. – Позовите слугу.

– Вам что-нибудь нужно? Давайте я помогу вам!

– Что поможете? Подадите горшок?

Фехтовальщица слегка смутилась и ушла звать слугу. Потом она велела приготовить завтрак и сама понесла его наверх.

– Что вы делаете, госпожа де Бежар? – возмутился Базель. – На это есть слуги!

Но фехтовальщица не слушала и несла на подносе, казалось, не холодную телятину, а свое ликующее сердце. Однако, ее искреннее воодушевление не нашло никакого отклика у молчаливого де Белара. Королевский мушкетер не только не сказал «спасибо», он почти не взглянул на нее.

– Мне, может быть, выйти? – растерянно спросила девушка, не понимая его неприязни.

– Как хотите.

Де Белар, в самом деле, мало обращал внимания на суету вокруг себя и принимал услуги как должное, будто не он, а ему были должны в этом именитом доме.

– Как вас зовут? – вдруг неожиданно, между пережевыванием холодного мяса, спросил мушкетер фехтовальщицу.

– Вам стало интересно мое имя, сударь? – усмехнулась девушка, не на шутку теряясь в разговоре с человеком, который похоже, как и она, ничьих милостей не искал.

– Мне же нужно будет как-то обращаться к вам, когда понадобится отнести поднос или подать штаны.

– Вы… я… я не служанка.

– Тогда что же вы так суетитесь вокруг моей постели?

– Просто хотела вам помочь, вы ранены.

– Я еще не умираю. Что вы делаете у герцогини? Ищите протекции?

– Не ищу, она сама предложила. Меня зовут Жанна де Бежар. Вы меня не помните? Я вчера была в Булонже.

Мушкетер посмотрел на девушку немного дольше.

– А, так это у вас… «лопнули» шнуры корсета, сударыня? – усмехнулся он.

– Это… это де Шале… он пошутил.

– Да-да, я понял, – де Белар поморщился и поставил пустой бокал на поднос, будто ферзя в некой законченной партии. – Прикажите принести мою одежду.

– Ваша одежда в починке. Она была в крови и порвана.

– Черт!.. Там осталась записка.

– Записку взяла герцогиня.

– Она читала ее?

– Читала. Она сказала, что там что-то любовное и сожгла ее.

– Где герцогиня? Позовите ее.

– Она выехала куда-то.

– Как только появится, пригласите ее ко мне, а сейчас прикажите унести поднос и оставьте меня одного.

Девушка кликнула слугу. Он унес поднос, а мушкетер опустился на подушки и прикрыл глаза. Женька помолчала, наблюдая его отрешенную позу, потом подошла ближе и сказала:

– Этой ночью я спасла вам жизнь, сударь.

– Что? – повернул голову де Белар.

– Да, я спасла вам жизнь. Если бы не я, вы до сих пор бы лежали за оградой как подколотый баран и уже не смогли бы с таким аппетитом поесть и смотреть на всех с таким превосходством!

Де Белар впервые взглянул на девушку с некоторым интересом.

– И чего же вы хотите? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы помнили об этом, сударь, и вели себя поскромнее.

– Хорошо, я постараюсь вернуть вам долг, – спокойно ответил мушкетер и отвернулся.

Женька тоже не имела больше желания продолжать разговор и ушла в парк погулять с собакой. Де Белар ее взбесил. Он вел себя совсем не так, как раненый, призванный вызывать жалость и, понятную в такой ситуации, симпатию, но, с другой стороны, фехтовальщица была ему благодарна, – он освободил ее от соблазна играть при нем несвойственную ей роль. Большой пес герцогини, будто что-то понимая, тихонько поскуливал и сочувственно тыкался носом в ладонь. Женька присела и, вздохнув, обняла его за шею, словно отдавая собаке то тепло, от которого отказывался королевский мушкетер.

Воинственное настроение фехтовальщицы подхлестнул приезд герцогини.

– Что господин де Белар? – спросила она.

– Позавтракал… и грубит.

– Грубит? Ну, это не ново.

Герцогиня пыталась говорить спокойно, однако нервное мерцание ее золотистых глаз, привезенное из поездки, говорило о том, что тревожится она о чем-то другом.

– Вы привезли лекаря, ваша светлость? – спросила Женька.

– Что?.. А, лекаря? Его не было, я велела передать, чтобы он подъехал. Его зовут Лабрю, кажется.

– Да, Лабрю. А что-то случилось, ваша светлость?

– Случилось. Вчера вечером. В Сен-Жермене взяли группу заговорщиков. На короля готовили покушение.

– Кто?

– Граф де Монж – один из сторонников герцога Булонже. К счастью среди его людей нашелся предатель.

Новость была громкой, но фехтовальщицу она никак не задевала, зато Франсуаз как будто разволновалась не на шутку. Она приказала принести вина и нервно расхаживала по зале.

– Что вы так волнуетесь, ваша светлость? – спросила фехтовальщица. – Ведь с королем ничего не случилось.

– Да, но… случилось с братом господина де Белара.

– Он тоже заговорщик?

– Валентин служит в королевской гвардии, и был ранен при захвате отряда де Монжа.

– Надо сказать об этом господину де Белару, тем более, он сам просил позвать вас к нему.

– Да, надо сказать.

Мари-Анн принесла вино. Герцогиня сделала несколько глотков и поспешила наверх. Проследив за шлейфом ее выходного платья, Женька снова направилась в парк, но на этот раз не гулять, – она вспомнила о садовой лестнице, о которую когда-то споткнулась там, и теперь торопилась найти ей несколько иное применение. Отыскав лестницу у стены дома, девушка подтащила ее к окну комнаты мушкетера и бесшумно взобралась наверх. При этом фехтовальщица отлично понимала, что поступает совершенно вразрез со своими принципами, так гордо высказанными три дня назад профессору Монрею, однако грубость де Белара и странная нервность принцессы придали ее подслушиванию некоторую законность. «В самом деле! Какого черта? А вдруг этот разговор будет грозить моей жизни?» На этом «кодекс чести» окончательно затрещал по всем швам, но, всецело настроенная на нервную вибрацию голосов в заветной комнате, девушка этого треска уже не слышала.

Начало беседы Женька, конечно, не застала, но и того, что досталось ее ушам с этой минуты, оказалось достаточно, чтобы понять, что дело нешуточное. Записка, которую прочитала герцогиня, была, как подозревала с самого начала фехтовальщица, вовсе не о любви, – ее прислал тот самый раненый брат де Белара, о котором упоминала Франсуаз. Валентин просил Кристофа срочно забрать у некой Жозефины де Лиль свои письма, которые писал ей в пылу юношеской страсти. Жозефина была помощницей графа де Монжа, поэтому связь с ней грозила Валентину арестом. По иронии судьбы отряд, в котором служил Валентин, прошлым вечером отправили на захват заговорщиков. Там он был серьезно ранен. Пытаясь предупредить Жозефину и спастись сам, Валентин послал записку де Белару.

– Да, вчера в Булонже я сразу поняла, что что-то происходит, – сказала Франсуаз. – Мне передали, что там был Ришелье.

– Был. Я сам сопровождал его к королю. Потом мне привезли записку Валентина, но капитан не отпустил меня, – с досадой произнес де Белар. – После сообщения о заговоре охрана была усилена, и я освободился только к ночи. Если бы не ночное нападение этих бандитов, письма сегодня уже были бы у меня.

– Благодарение Богу, вы лишились только кошелька, но не жизни, Кристоф!

– Ладно, оставьте. Я не для того позвал вас, чтобы предаваться воспоминаниям о том, чего в сущности не было. У нас есть дела поважнее.

– Вам больше не стоит тревожиться. Де Лиль уехала из Парижа.

– Я все равно обязан сходить на эту квартиру. Парижский палач не зря ест свой хлеб. Если кто-то из арестованных заговорит, ее имя всплывет, и дом обыщут. Жозефина вряд ли взяла себе на память письма какого-то глупого мальчишки. Я должен сделать это раньше, иначе Валентина примажут к этому заговору в один миг.

– Тогда… тогда помогите и мне, Кристоф.

– Вам?

– Да, хотя бы в память о нашей…

– Ах, ваша светлость, перестаньте! Говорите, что вам нужно?

– Несколько неосторожных слов, сказанных мной о стремлении помочь Ла-Рошели, заставили Жозефину думать, что де Монж может рассчитывать на меня. Я знаю, что эта женщина вела дневник. Она угрожала мне, что подкинет дневник королю, если я откажусь помочь.

– Почему вы сразу не сообщили о намерениях де Лиль его величеству?

– Я не приняла их всерьез.

– Лукавите, ваша светлость.

– Кристоф…

– Ладно, я поищу дневник, но если найду, то уничтожу его.

– Я бы не стала этого делать, Кристоф. Там ведь, наверняка, есть имена и других пособников. Этот дневник может стать нашим щитом.

– Или орудием. Учтите, что мое терпение не беспредельно. То, что я молчу о ваших встречах с протестантскими пасторами…

– Я знаю, Кристоф.

– Ладно, это дело вашей совести. Теперь о девушке, что находится у вас в доме.

– Вы о Жанне? Да, я составила ей некоторую протекцию, а потом приютила на время. Вчера в Булонже она была ранена.

– Вот как?

– Это несколько пикантная история. Наш маркиз де Шале опять изволил повеселиться и попугал ее дагой.

– И она испугалась? Что-то я не заметил в ее лице черт бедной овечки.

– Да, госпожа де Бежар далеко не овечка, сударь. Это ведь она отхватила на днях пол уха графу де Жуа!

– Что? – Кристоф неожиданно рассмеялся. – Де Жуа? Это славно! Я сам давно хотел проучить этого дворцового наглеца. Но ведь теперь ее тоже должны арестовать.

– Должны, но вместо этого его величество настойчиво сватает ее за Люсьена де Бона и спроваживает в Англию служить принцессе Генриетте.

– Зачем?

– Я думаю для того, чтобы удалить ее из поля зрения своего фаворита. Ведь если дело кончится одним наказанием, девушка останется в Париже смущать своим присутствием душевное спокойствие маркиза де Шале.

– Разве душевное спокойствие маркиза де Шале можно чем-то смутить?

– Кажется, у госпожи де Бежар это немного получилось.

– Я смотрю, вы тоже с удовольствием ей протежируете.

– Мы землячки и когда-то были одной веры. Я хочу, чтобы она стала мне другом.

– Другом? Опять хитрите. Вы хотите, чтобы она возила ваши секретные письма Рогану?[30] Вашего прошлого гонца ведь убили, кажется.

– Вы тоже верите этим грязным статейкам, Кристоф?

– У меня самого есть голова на плечах. Давайте лучше к делу. Эта девушка не помешает нам?

– Каким образом? Вы можете выйти в любое время и ни перед кем не отчитываясь.

– Хорошо. Теперь мне нужно узнать о брате. Перед уходом я попросил одного своего приятеля перевезти Валентина на другую квартиру.

– Я пошлю слугу.

– Я бы не вмешивал в это дело слуг.

– Но мне тоже опасно появляться в обществе человека, связанного с Жозефиной. Вы ведь понимаете, Кристоф?

– Понимаю, я поеду сам.

– Кристоф, вам надо отлежаться, чтобы рана хоть немного зарубцевалась.

– Верните мне одежду и велите приготовить лошадь.

– Я не дам вам одежду и лошадь!

– Тогда я пойду голый и пешком!

– Погодите, успокойтесь! Давайте пошлем узнать о Валентине госпожу де Бежар. Она все равно знает о его ранении.

– Откуда?

– Я была вынуждена сказать, когда она заметила мое волнение.

– Вы думаете, этой девушке можно довериться?

– Затрудняюсь ответить. Это, так сказать, «Anima vilis» – змея в траве, но она сейчас сама в сложном положении.

Женька спрыгнула вниз, осторожно опустила лестницу на траву и быстро оттащила ее за угол. Потом она обогнула дом и прошла на террасу. Там ее нашла Мари-Анн и позвала к герцогине.

– Ну, что вы решили, Жанна? – спросила де Шальон.

– Вы про три дороги?

– Да.

– Я решила выбрать «незаконное положение с неопределенными последствиями»?

– Что ж, я так и думала. В таком случае съезжайте из гостиницы и перебирайтесь ко мне.

– К вам?

– Я дам вам денег на оплату долгов, чтобы скандалы не помешали вашему переезду, и прикрою первое время, но взамен попрошу выполнить одно важное поручение.

– Какое?

– О нем вам расскажет господин де Белар. Поднимитесь к нему. Дело таково, что не терпит отлагательств.

Женька направилась наверх. Несмотря на холодное обращение с ней, она продолжала испытывать по отношению к мушкетеру с лицом Иисуса легкий трепет. Этот же трепет одновременно и раздражал ее, – он звал к поклонению, а она, как натура сильная и независимая, кланяться никому не хотела.

– Мне нужна ваша помощь, сударыня, – наконец вполне по-человечески обратился к девушке де Белар.

– Да, говорите.

– Я дам вам записку для моего приятеля. Мы вместе служим у де Монтале. Узнайте у него о моем брате Валентине. Он был ранен прошлым вечером.

– Как зовут вашего приятеля?

– Люис де Ларме. Вы видели его вчера в Булонже.

– А, который с лисьими глазами?

– Это верно, с лисьими, – усмехнулся мушкетер. – Герцогиня даст вам свой экипаж. Люис должен быть дома. Если его не будет, постарайтесь дождаться. Записка на столе. Поезжайте как можно быстрей, это важно.

Женька взяла записку, а потом присела рядом и тронула мушкетера за руку.

– Как ваша рана? – спросила она.

Де Белар перехватил ее пальцы и сжал их.

– И вот еще что, сударыня.

– Что?

– Помалкивайте там.

– Можете не беспокоиться об этом, сударь, мне самой грозит арест.

– Да, герцогиня говорила, только знаете, как она вас назвала?

– Как?

– Змея в траве.

– Потому что кусаюсь?

– Потому что в траве.

– Что ж… может быть, она права.

День сюрпризов

Герцогиня, видимо, не шутила, называя свою гостью таким прозвищем, так как вкупе с экипажем она дала фехтовальщице сопровождение в виде дюжего Жикарда. Он был приставлен к девушке под предлогом ее охраны, но, видимо, мог быть, как охранником, так и карателем в том случае, если госпожа де Бежар вздумает сказать или сделать что-нибудь лишнее. «А может быть, это де Белар посоветовал ей послать со мной Жикарда, чтобы… нет, он не мог, – решила Женька, вспоминая библейское лицо королевского мушкетера и горечь, притаившуюся в глубине темно-серых глаз. – Такие если и убивают, то не исподтишка».

Дом, где квартировал Люис де Ларме, внешне был очень живописен и утопал в цветах. Высаженные в большие ящики, они росли даже на крыше, где их поливал мальчик лет двенадцати. Домик производил настолько сказочное впечатление, что Женька чуть не окликнула мальчика андерсеновским именем.

В дом суровый Жикард фехтовальщицу не сопровождал.

– Мне сказано, что с господином де Ларме вы будете разговаривать одна.

На стук вышел заспанный юноша с лохматой шевелюрой.

– Мне нужен господин де Ларме, – сказала Женька.

– Он вышел прогуляться с господином де Барту.

– Я могу подождать его?

Юноша немного смутился, но кивнул.

– Подождите его в комнате наверху, госпожа. Внизу немного не прибрано.

– Ого! – воскликнула фехтовальщица, едва ступив за порог сказочного жилища и поразившись тому, насколько нутро нарядного домика отличалось от его живописного фасада.

«Немного не прибрано» – было еще слабо сказано. Как только девушка вошла, в нос резко шибанул запах вина и пищи, остатками которой был завален стол. Под ним валялись пустые бутылки и осколки разбитой тарелки. На полу расплылось багровое, то ли винное, то ли кровавое пятно, а на стене, словно мистический слепок с прошедшего вечера, застыли нарисованные углем голые танцующие мужики с чрезмерно преувеличенными формами.

Юноша торопливо провел Женьку на второй этаж, предложил стул для отдыха и, прихватив с ларя какое-то белье, убежал вниз. Комната наверху, казалось, принадлежала уже совсем другому человеку. В ней было чисто и светло, книги на столе приглашали к размышлениям, а изысканно подобранный полог кровати к утонченной чувственности.

Женька взяла посмотреть одну из книг, уверенная, что это стихи, но это оказались «Опыты» Монтеня[31]. Она пролистнула несколько страниц, но понять, о чем там говорится, до конца никак не могла, – ей мешали, то шаги на крыше, то звуки внизу, где возился Теофиль, то шум на улице, к которому она не переставала прислушиваться и, который был ей сейчас важнее того, о чем хотел поведать Монтень.

Ожидание несколько затягивалось, и Женька уже решила приехать позже, как вдруг снаружи послышались голоса. Они доносились из неплотно прикрытого окна. Девушка подошла и глянула вниз, но за густой зеленью деревьев увидела только две неопределенные мужские фигуры.

– Наш отчаянный де Монж оказался крепким орешком! Скажите-ка, а! Такое наглое сопротивление! Говорят, их предал его родной племянник! Каков перец, а! Еще когда-нибудь и коннетаблем станет! Но, я вижу, что вам все это не слишком интересно, де Барту?

– О, после вчерашнего… Помилуйте, Люис!..

Раздался тихий интеллигентный смешок.

– Хм, видимо, я напрасно предпринял эту утреннюю прогулку, дорогой Шарль!

– Какая к черту, прогулка, сударь? Лучше бы мы допили то, что у вас есть в ларе. Ведь у вас еще есть что-то, Люис?

Голоса на время исчезли, но через пару секунд снова послышались уже в комнате первого этажа. Женька тихо перешла к лестнице.

– Теофиль, вы все еще возитесь, бездельник? – воскликнул мушкетер в шляпе с белыми завитыми перьями. – Я все-таки выясню, кто это испортил вчера стену! Госпожа Фурье, если увидит, немедля выставит мне новый счет!

– Но, сударь, вы же сами собственной рукой…

– Кто?.. Де Барту, что он несет?

Де Барту плюхнулся на ларь.

– Ну да, я тоже помню… – подтвердил он. – Это было после той восьмой или девятой бутылки, за которой Теофиль бегал к Сганарелю. Вы стали хвастаться, что малюете не хуже какого-то там Рафаэля[32], потом схватили головешку из камина и…

Фехтовальщица засмеялась. Все трое посмотрели наверх.

– Это… тоже осталось от вчерашнего? – покосился на друга Люис. – Теофиль, разве у нас были дамы?

– Нет-нет, сударь, – засуетился слуга. – Эта госпожа приехала только что. Разве вы не видели экипаж у крыльца?

– Мы зашли через оранжерею! Какого черта ты молчал об этом, пустомеля?

– Так вы сами не дали мне сказать, сударь! Привязались с этой стенкой…

– Пошел вон, дурак!

Де Ларме легко взбежал на второй этаж и подошел к Женьке.

– А, это вы, – улыбнулся он ей как старой знакомой и предложил выйти в оранжерею госпожи Фурье. – В доме не слишком чисто, сударыня. Мой слуга отвратительный лентяй, и не прибрался вовремя.

Женька направилась за Люисом. За ними было поплелся и де Барту, в обществе которого некогда ужинала фехтовальщица, но де Ларме напомнил ему, что тот хотел поискать потерянную дагу, и Шарль отстал.

Проводив свою неожиданную гостью в оранжерею и посадив на скамейку возле грядок с цветами, мушкетер присел рядом и поинтересовался целью ее посещения. Женька, наконец, с наслаждением погрузившаяся в близость вожделенного общения, с готовностью назвала себя, потом рассказала, как де Белар очутился у герцогини, и предала записку. Де Ларме прочитал ее, потом скомкал листок и потер лоб под шляпой.

– Я знаю, что Валентин ранен, – сказала девушка. – Господин де Белар хочет узнать, как он сейчас.

– Скажите Кристофу, что рана серьезна.

– Он умирает?

– Не умирает, но лекарь сказал, что состояние пограничное. Все решат сутки.

– А заговорщики? Их уже начали допрашивать?

– Вы уже знаете о заговорщиках?

– Так уже, наверное, все знают.

– Да, дело шумное.

– Скажите, господин де Ларме, а…

– Называйте меня Люис.

– Люис, а де Белар написал что-нибудь… обо мне в этой записке?

Де Ларме улыбнулся и потеребил свою мушкетерскую бородку.

– А я думал, вы уже с господином де Шале, сударыня.

– Я не с господином де Шале.

– Странно. Эти «лопнувшие» шнуры и «шрам» на вашем корсаже были так красноречивы. Они-то все и испортили.

– Но де Белар даже не смотрел на меня, он о чем-то все время думал.

– Да, он думал о своем брате, но видит он всегда гораздо больше, чем многим кажется. Наверное, поэтому в его записке было только о Валентине. Вы расстроены?

– Совсем нет.

– Врете. Оставьте де Белара, сударыня. Этот грубый и спесивый бретонец не оценит вас, как должно. Настоящие мастера любви бывают только в Провансе[33], – лукаво прищурил узкий глаз де Ларме и приобнял девушку за талию.

– Вы о себе?

– А о ком же еще? Превосходный край, сударыня! Напоен солнцем и страстями! Когда устанете от нашего де Белара, заезжайте ко мне, и мы совершим нечто постыдное, но приятное как воровство яблок из чужого сада!

– Почему вы думаете, что я устану от де Белара?

– Кристофа никто долго не выносит. Приедете?

– Нет.

– Почему?

– Мне не нравится воровать яблоки.

– Тоже врете! У Виолетты де Флер до сих пор сводит судорогой лицо при упоминании вашего имени. «Как она смела? Эта наглая беарнка в скучном платье! Генрих мой, мой!» – передразнил фрейлину мушкетер. – Кстати, а почему вы до сих пор в этом испорченном наряде? Вам что, так дорога эта зашитая дыра под грудью?

– У меня нет другого платья.

– В самом деле? Тогда вам обязательно нужно что-то предпринять, чтобы другие платья были, иначе это станет действительно скучно.

Люис засмеялся, но веселье его тотчас прекратилось, как только из дверей дома выбежал Теофиль. С неподдельным удовольствием от своего стукачества он сообщил, что де Барту нашел в ларе бутылку дорогого вина и теперь поправляет им свое, пошатнувшееся с вечера, здоровье.

– Что?! – немедленно взорвало уточенного провансальца. – Что поправляет?.. Что он может понимать?!.. Я сейчас зарежу этого дикого «Пантагрюэля»![34]

Люис наскоро поцеловал девушке руку и умчался спасать свое дорогое вино, а Женька, которой тоже не следовало мешкать, поехала в «Парнас», чтобы забрать свои вещи.

В гостинице все снова восхитились ее приезду в герцогской карете, но она пропустила восторги мимо ушей и перешла сразу к делу.

– Я съезжаю, сударь, – сообщила она Бушьеру, заплатила за проживание и стала собираться.

– Да, госпожа де Бежар, – поклонился хозяин. – Я понимаю. У вас теперь будет другая жизнь. Шарлотта поможет вам.

– Мне ничего не приносили?

– Как же! Приносили.

Женька имела в виду патент, но Шарлотта принесла, обвязанную золотой лентой, большую коробку. Поставив ее на стол, она сказала:

– Вот, госпожа.

– Что это?

– Это платье. Его привез господин де Шале.

– На черта мне платье?

– Он сказал, что старое у вас испорчено. Вот же! У вас и правда, зашито под грудью, госпожа.

Женька усмехнулась и дагой, отвоеванной у де Жуа, разрезала золотую ленту. В коробке действительно находилось зеленоватых тонов бархатное платье, но это было не все. На нем лежала запечатанная бумага. «Неужели?» Фехтовальщица схватила пакет и той же дагой надсекла край. Она не ошиблась – это был тот самый патент на ведение дела, который она просила у фаворита короля. Туда надо было вписать только наименование дела и фамилию. Женька радостно вскрикнула и под изумленные взгляды Шарлотты и Жикарда с ликованием запрыгала по комнате.

– Зови отца! – велела она и, когда обеспокоенный Бушьер к ней поднялся, предложила купить у нее патент.

– Но у меня уже есть патент, госпожа де Бежар.

– Так это не вам, это для Шарлотты.

– Шарлотте не нужен патент, сударыня, – категорично сказал хозяин. – Она скоро выйдет замуж. А если бы и был нужен, то у меня все равно не нашлось бы таких денег, чтобы приобрести его. Нет-нет, если хотите, я найду вам покупателя, только это займет некоторое время.

Женька несколько растерялась. Она не ожидала подобного ответа. Когда Бушьер вышел, фехтовальщица немного подумала и протянула документ Шарлотте.

– Ладно, держи. Это, в общем-то, твое.

– Мое?.. Не понимаю, госпожа…

– А что тут понимать? Я попросила патент для тебя! Вписывай сюда свое имя и становись хозяйкой своей судьбы!

– Но вы же хотели его продать.

– Я передумала, забудь об этом. Это была нехорошая идея. Ну что, берешь?

– Да, но… для дела нужны еще и деньги, госпожа. Батюшка никогда не даст мне таких денег.

– Хорошо, тогда припрячь пока эту бумагу. Я потом что-нибудь придумаю, а сейчас помоги мне переодеться.

– Вы хотите надеть платье от господина де Шале?

– Да. Тебе не кажется, что оно похоже на змею?

– На змею?

– Да, на змею в траве?

Шарлотта достала платье из коробки, на дне которой Женька увидела еще одну бумагу.

– А это еще что?

Женька быстро распечатала второе послание и уставилась в текст. Его содержимое тоже обладало определенным эффектом, но это был эффект другого рода. «Стартовая цена дневника Жозефины де Лиль – сто пистолей, но в зависимости от покупателя из числа, упомянутых в нем имен, вы можете поднять цену до пятисот и выше. Желаю удачи. Монрей». Фехтовальщица усмехнулась и посмотрела на патент в руках Шарлотты, а потом опять прочитала второе послание. «Нечистые будут деньги», – подумала она.

– Что-то неприятное, госпожа? – спросила Шарлотта.

– Это… это ошибка, это прислано не мне.

Женька порвала письмо Монрея, бросила в горшок, после чего велела Жикарду отвернуться и с удовольствием использовала данную посуду по назначению. Четки, найденные в Булонже, которые продолжали болтаться в ее кошеле, она тоже хотела выкинуть, но передумала и бросила их на дно баула. Шарлотта помогла девушке переодеться в зеленое платье от Генриха де Шале, и фехтовальщица поехала к де Санду, чтобы расплатиться за охрану.

Даниэль был у себя и тотчас вышел к экипажу, как только ему доложили о приезде госпожи де Бежар. Он предложил ей зайти в дом, но она отказалась. Заплатив за охрану, девушка решила оставить у де Санда оружие де Жуа.

– Отдайте это моему брату, когда он к вам приедет, – попросила она.

– А вы?

– Мне надо на какое-то время исчезнуть из города. Меня могут арестовать из-за уха де Жуа.

– Да-да, забавная историйка! – рассмеялся Даниэль. – Почему же вас не арестовали вчера?

– Дали подумать.

– О чем?

– Теперь неважно. Я отказалась от предложения короля, поэтому скоро делу де Жуа будет дан ход.

– Какого еще предложения?

– Делового.

Де Санд схватил девушку за руку.

– Хотите, останьтесь у меня, я вас укрою.

– Мне есть, где укрыться.

Фехтовальщица оставила дом де Санда и поехала к герцогине, думая, то о де Беларе, то о его опасной истории с письмами брата, то о том будущем, которое собиралась предложить ей сводная сестра короля. «Неужели Кристоф прав, и она пошлет меня к Рогану?.. Что с того? В роли гонца нет ничего постыдного. Зато у меня будут деньги. Надо бы как следует поторговаться. Такое должно недешево стоить».

– Эй ты, дурачина! – вдруг раздался резкий крик кучера.

Экипаж сильно покачнуло, и Женька свалилась в сторону Жикарда. Тот ловко подхватил ее, посадил на место и, сунувшись в окошко, грозно обругал неловкого кучера. Карета остановилась, и фехтовальщица тоже выглянула наружу. С дороги поднялся средних лет плотный мужчина. Судя по одежде, это был какой-то ремесленник. Он взял на руки девочку, что упала вместе с ним, и, прихрамывая, пошел дальше.

– Эй, сударь, погодите! – крикнула фехтовальщица, догадавшись, что ее экипаж чуть не придавил их обоих.

Мужчина остановился и обернулся.

– Садитесь, я подвезу вас! – предложила девушка.

– Госпожа, что вы делаете? – возмутился было Жикард, но Женька велела ему замолчать и снова повторила свое предложение сбитому ремесленнику.

Тот неторопливо приблизился, поклонился и просипел простуженным голосом:

– Не трудитесь, госпожа, кучер ваш не виноват. Я сам зазевался, как есть верно.

– Все равно садитесь. Я же вижу, что вам трудно нести девочку. Вы больны?

– Застудился на днях, распаренный на сквозняк выпер.

Мужчина все-таки сел, и экипаж двинулся дальше. Женька спросила, куда его отвезти, и он назвал Дворец Правосудия.

– Вы там судитесь?

– Не, служу.

– Служите?

Мужчина не был похож на кого-либо из судейских. «Наверное, какой-нибудь работник», – подумала девушка.

– Вы дворник?

– Палач я, госпожа.

– Как… палач?

– Так. Колен Клошен. Что так смотрите? Аль уже высадить захотели? Так что ж, не бойтесь… скинусь, как не был.

– Нет-нет, сидите, я не боюсь.

– Верно. Чего бояться? Я не преступник какой, а честный человек, как и другие.

– Да-да, конечно… А девочка? Ваша дочка?

– Сестры. Сегодня схоронил. Отца у ей нет, так со мной теперь будет жить. Я ее хорошо устрою.

– Вам много платят?

– Много, коли родственник богатый у покойника. Тело для похорон такой купит, так я и живу припеваючи.

– А вы… давно палач?

– Как отец помер, так я стал. Обычное дело, госпожа.

– И вам нравится… ваша работа?

– Когда хорошо сделана, нравится. А чего ж? С утра болтуну одному из графьев язык припек, сегодня буду предателя де Монжа в «испанский сапог» обувать. Чую, много рассказать должен, подлюка. Простите, госпожа.

– Вы… и в пыточных работаете?

– Так через них-то и застыл. Жарко там, госпожа. Не приведи господь вам узнать.

Женьке тоже стало немного душно, но она разговаривала спокойно, хорошо понимая, что не этого человека ей надо сейчас бояться.

– Всяка работа должна быть сделана отменно, – продолжал Клошен. – Через это на месте держат, и людям приятно. Вот про вас скажу, попадете ко мне, так лишней муки не причиню. Шея у вас хоть и крепенькая, но высокая. За глаз одного удара хватит.

– Спасибо, – улыбнулась, как ни в чем, ни бывало, фехтовальщица.

У Дворца Правосудия Клошен сошел.

– До встречи, сударь, – кивнула ему девушка.

– Э-э, такого палачу не говорят, – засмеялся мастер пыточного дела и исчез где-то внизу, будто растворился в тяжелом камне грозного дворца.

Союзница

В дом герцогини Женька приехала к обеду. Герцогиня, прежде всего, была женщиной, поэтому в первую очередь обратила внимание на перемену платья вернувшейся фехтовальщицы. Узнав, что это новый подарок де Шале, она усмехнулась.

– Ну да, маркиз де Шале разбирается в одежде. Что Валентин?

– Де Ларме сказал, все решат сутки.

– Тогда идите и сообщите это господину де Белару, а то он опять порывается уйти.

– Ему лучше?

– Видимо, да. Час назад приходил лекарь. Дельный лекарь и не пьет. Это странно для Парижа. Он заново перевязал рану и растер его каким-то новомодным бальзамом. Видимо, снадобье оказалось недурным. Жаль, что оно не лечит характер.

– Де Белар всегда был таким, или его кто-то обидел?

– Это не имеет значения – обиды не рождают, а только оттеняют нашу истинную сущность.

Герцогиня была права, – услышав о брате, де Белар молча кивнул и нахмурился. В его взгляде уже не было явной неприязни, но продолжать общение он, как и прежде, не стремился.

– Де Монжа сегодня будут допрашивать, – понимая, что для мушкетера это важно, добавила девушка.

– Откуда вы знаете?

– Палач сказал.

– Вы знакомы с парижским палачом?

– Мы сбили его своей каретой. Он был больной и с девочкой. Я довезла его до Дворца Правосудия. Это произошло случайно.

– Вы полагаете, случайно?

– А вы… что полагаете?

– Я полагаю, что это знак.

– Мне?

– Мне.

– Вы собираетесь что-то делать?

– Вас это не касается.

О знаковой встрече с палачом Женька рассказала и герцогине. Та немного изменилась в лице и тоже приняла это событие на свой счет.

– К чему вам захотелось посадить в мой экипаж какого-то сбитого «ремесленника», Жанна? Видите, к чему это привело! – перекрестилась Франсуаз.

– Это еще ни к чему не привело, ваша светлость. Чего вы боитесь?

– Мое положение в Париже не слишком устойчиво, – призналась герцогиня. – Нас еще многие не любят.

– Но Генрих Четвертый тоже был из протестантов и его тоже сначала не любили.

– Теперь настали другие времена. Генрих Четвертый дал протестантам много свобод. Его сыну Людовику это не нравится. Может случиться, что мне скоро придется уехать.

– Куда?

– Туда, где со мной будут считаться, как со своей. В связи с этим я хочу вас просить выполнить одно мое поручение, Жанна.

– Какое?

– Нужно отвезти письмо герцогу Рогану. Я хочу знать, сможет ли он принять меня, если мне придется уехать. Когда вы привезете мне ответ, то получите сто пистолей.

– Когда вы хотите, чтобы я выехала? – спросила Женька.

– Завтра. Ведь вам тоже необходимо скрыться из города.

– Да, необходимо. Я подумаю до вечера.

– Подумаете? У вас есть какой-то выбор?

– Может быть, и есть.

Женька поняла, почему Франсуаз заговорила про «завтра», – герцогиня была в стесненном положении и ожидала результатов похода де Белара в дом Жозефины. После того, как фехтовальщица рассказала о разговоре с палачом, бывшая протестантка понимала, что медлить нельзя. Квартиру сбежавшей Жозефины могли обыскать в любую минуту, обнаружить там пресловутый дневник и наказать герцогиню, если уж не за помощь заговорщикам, то за ее преступное умолчание о готовящемся покушении.

После обеда дом погрузился в дрему. Герцогиня поднялась к себе писать письмо для Рогана. Де Белар, к которому направилась фехтовальщица, спал. Об этом ей сказал Жикард, которого Франсуаз в качестве охраны посадила рядом с дверями его комнаты.

Женька побродила по притихшему, словно перед бурей дому, а потом кликнула пса и ушла с ним в парк. Говоря о возможности выбора, фехтовальщица не обманывала. Стартовая цена дневника Жозефины тоже была сто пистолей. «Но я не могу пойти за ним одна хотя бы потому, что не знаю, где находится дом. Надо пойти с де Беларом. С де Беларом… Как будто он возьмет меня. Стоит мне только заикнуться, он прибьет меня на месте. Или не прибьет? Может быть, все-таки поехать к Рогану? Это, конечно, надежнее, но как-то скучновато. Вот если бы пойти с де Беларом!..»

Фехтовальщица снова подтащила к окну мушкетера садовую лестницу и забралась наверх. В комнате было тихо и пахло тем лечебным бальзамом, о котором говорила герцогиня. Шелковый полог над кроватью был приспущен. Женька подобрала юбку своего «змеиного» платья и пролезла внутрь. Осторожно ступая по полу, она подошла к кровати и заглянула за штору. Девушка знала, что де Белару это все может не понравится, но не верила, что человек с лицом Спасителя сделает ей что-то плохое.

Мушкетер лежал, закрыв глаза, но спал он или нет, было непонятно. Фехтовальщица опустила край полога и снова взяла посмотреть его шпагу. Она уже не первый раз видела боевое оружие, но этот клинок почему-то казался ей особенным.

– Вы опять трогаете мою шпагу, сударыня? – спросили из-под балдахина.

От своеобразного, слегка надтреснутого звука голоса мушкетера Женька вздрогнула. Де Белар откинул полог и сурово взглянул на непрошеную гостью.

– Мне… мне нравится ваше оружие, – ответила девушка.

– Это за ним вы залезли через окно?

– Я хотела вас проведать, но там Жикард сидит у двери.

– Положите шпагу на место и уходите.

– Я хотела с вами поговорить.

– Не нужно говорить, оставьте меня в покое.

– Это важный разговор, сударь, – сказала Женька и, положив шпагу на стул, подошла ближе.

– Тогда поговорим завтра.

– Нет, мы говорим сегодня, сейчас.

– Хорошо, говорите, только быстрее.

– Я хотела… Можно я пойду с вами… в дом Жозефины? – спросила фехтовальщица и даже отступила, настолько ее испугало разом заиндевевшее лицо королевского мушкетера.

– Куда? – переспросил, приподнявшись на подушках, де Белар.

– За письмами Валентина.

– За письмами Валентина, – повторил мушкетер и сел на кровати. – Забавно… Ну-ка, подойдите ближе, госпожа де Бежар.

– Зачем?

– Затем, что вы сейчас сядете рядом со мной и расскажете все, что знаете об этом деле.

Женька подошла, осторожно присела на краешек кровати и рассказала о том, что поняла из разговора, подслушанного ею у окна.

– И чего же вы теперь хотите, девушка? – продолжал сурово смотреть на Женьку де Белар.

– Я хочу пойти с вами.

– Зачем? Каков ваш интерес в этом деле?

– Просто хочу вам помочь. Вы все-таки ранены, а я могу подать знак в случае опасности… Вдвоем легче делать такие дела.

– Какие?

– Ну, не совсем законные. Ведь ваш брат тоже…

– Замолчите! – вдруг вспыхнули грозным огоньком глаза де Белара. – Валентин тут не при чем! Его втянула женщина! Такая же молодая, наглая и распутная!

– Что значит, такая же?..

Женька хотела встать, но мушкетер короля встал сам и навис над ней, словно глыба, вот-вот готовая сорваться со скалы. Он был в одной нижней рубахе, и в другой раз фехтовальщица бы просто рассмеялась над его голыми коленками, но сейчас ей было не до смеха.

– Будь вы честной девушкой, госпожа де Бежар, вы бы не лазали под окнами и не совали бы нос в чужие дела! – гневно сузив глаза, крикнул он прямо ей в лицо.

На шум в дверь заглянул встревоженный Жикард, но мушкетер его даже не заметил.

– Я думала, что ваш разговор с герцогиней будет обо мне и что он угрожает моей жизни! – продолжала обороняться фехтовальщица.

– Теперь угрожает! Вы не представляете себе, куда влезли!

– Но я просто хочу помочь!

– Чепуха! Кто сейчас просто помогает? Говорите честно, в чем ваш интерес, или я немедленно заколю вас дагой!

– Интерес один – ваша цель мне близка!

Мушкетер вдруг захохотал, но захохотал недоверчиво и издевательски.

– Сударь, вы обещали вернуть мне долг! – напомнила девушка.

– Да, и поэтому я еще не сломал вам шею!

– Все равно вам придется взять меня с собой!

– Это почему же?

– Я много знаю, и вам нужно держать меня на виду.

Де Белар снова захохотал, больно схватил фехтовальщицу за плечи и приблизил к себе.

– Хорошо, я возьму вас с собой, – сказал он, – но, если обнаружу, что вы грязная шпионка, то уничтожу вас прямо там, в доме этой преступной вертихвостки!

– Я согласна, – кивнула Женька и, несмотря на боль, улыбнулась.

– Тогда зовите герцогиню.

– Зачем?

– Она тоже должна все знать.

Франсуаз, узнав, что пребывание в ее доме Жанны де Бежар, зашло значительно дальше, чем она предполагала, тоже сначала красноречиво помолчала, после чего сказала:

– Видимо, так было угодно Богу. Идите с господином де Беларом, Жанна. Враг вы или союзница, выяснится этой ночью.

Вечером после ужина де Белар и фехтовальщица стали собираться. Вместо туфель Женька надела сапоги де Вика, которые накануне издевательски подкинул ей де Санд. Де Белар оделся в свой прежний костюм, который был отстиран от крови и дополнен черной полумаской и пистолетом, что дала ему герцогиня. Второй полумаски не нашлось, поэтому девушка получила только плащ с капюшоном. Когда все было готово, герцогиня и Жикард пошли проводить фехтовальщицу и мушкетера до потайной калитки.

Женька ликовала. Она еще не знала, сумеет ли повернуть ситуацию в свою сторону и завладеть дневником заговорщицы, мысль о котором безуспешно старалась выкинуть из своей горячей головы, но не это было для нее теперь главным, – сейчас ее волновал только Кристоф де Белар, вслед за которым она послушно шла по узкой тропинке парка. От него пахло терпкими травами бальзама и опасностью, и этого было пока довольно, чтобы чувствовать себя счастливой без денег и без будущего.

Такие дела

Ночь, теплая и странно тихая, встретила отчаянную парочку ласково, словно домашняя кошка. Она мягко прохаживалась у ног, щурила узкий лунный глаз и не торопилась перебегать дорогу.

За высокой чугунной калиткой между плотно стоящими домами тянулся длинный глухой проход, причем он был так узок, что приходилось идти боком. Де Белар шел впереди и подсвечивал путь ночным фонарем, который отдал ему перед выходом из парка Жикард.

– А почему вы не позвали в помощники вашего приятеля Люиса? – продвигаясь за Кристофом, спросила Женька. – Мне показалось, что он не глуп и не предаст вас.

– Поэтому и не позвал, что не глуп, – ответил мушкетер таким тоном, что часть вопроса про «не предаст» отпала сама собой.

У выхода на улицу де Белар остановился.

– Что? – спросила фехтовальщица.

– Здесь нужно идти осторожней. И не болтайте попусту.

– Почему?

– Тут пост недалеко, Фор-Крузе, а в королевской полиции сейчас служит один резвый сыскник по имени Альфред Марени. Он уже подвел под петлю несколько парижских бандитов и теперь ждет повышения, а мне очень не хочется способствовать его дальнейшей карьере на этом поприще.

Де Белар и Женька пошли дальше. В воздухе пахло затхлым, потом гнилостным, под ногами что-то неприятно чавкало, но девушка, напросившаяся в эту ночную вылазку, не жаловалась. Они шли медленно, поэтому до дома Жозефины добрались только через час. Вокруг было совершенно безлюдно, а в самом доме горело всего одно окошко.

– Это хозяйка, – сказал де Белар.

– Как вы будете действовать?

– Прикинусь грабителем. Вы постучите и скажете, что вы служанка принцессы Конде и пришли вернуть денежный долг.

– Ночью?

– Франтина тупа и жадна. Услышав про деньги, она откроет вам даже в судный день.

– Но это деньги не ее.

– Тем более.

– Хорошо, а потом?

– Потом я ворвусь внутрь и загоню всех, кто там будет, в чулан. Вы в это время подержите их на прицеле. Вот, возьмите пистолет. Он не будет заряжен – эта публика перетрусит и так. Я же поднимусь наверх и обыщу комнату де Лиль, потом мы уходим.

– А если в доме засада?

– Придется бежать. Если меня схватят, не глупите и уходите одна. Дорогу помните?

– Помню… Кристоф… – вдруг екнуло под жестким корсажем «змеиного» платья.

– Ну, вот еще! – нахмурился Кристоф и одним сильным движением руки встряхнул девушку за плечо. – Прекратите этот бабий писк! Или вон отсюда! Я сам справлюсь!

– Нет, я готова. Идемте.

Кристоф достал из-за пазухи полумаску, надел ее, и подошел вместе с фехтовальщицей к дверям дома де Лиль. Услышав про деньги, хозяйка действительно сразу загремела ключами. Едва дверь открылась, де Белар рванул ее на себя и, обхватив оторопевшую женщину рукой, ввалился вместе с ней в прихожую. Женька наставила на хозяйку пистолет и держала испуганную женщину под прицелом, пока мушкетер не согнал вниз двух служанок и некого господина в нижнем белье, оказавшимся ее любовником.

Полуодетые домочадцы рассмешили фехтовальщицу. Происходящее напоминало скорее площадной фарс, нежели опасные реалии нападения на мирный дом, и, если поначалу девушка делала страшные глаза, серьезно целилась и тыкала пистолетом чуть ли не в лица, то вскоре стала с трудом удерживать смех. С облегчением вздохнула она только тогда, когда де Белар захлопнул за бедными пленниками дверь чулана. Потом он взбежал наверх, а Женька осталась в прихожей следить за ситуацией.

Было слышно, как де Белар ходит, как что-то загремело и упало… Раздалось чертыханье, запахло дымком… Вероятно, это горели письма Валентина. «Или это дневник? – подумала фехтовальщица. – Ну что ж… пусть горит и дневник». Женька вздохнула, потом подошла ближе к лестнице и так погрузилась в мир олицетворяющих беззаконие звуков, что не услышала, как открылась входная дверь, которую в пылу затеянной авантюры оба ее участника забыли закрыть на ключ. Девушка оглянулась даже не на шаги, а на чей-то чужой и неприятный запах.

– Приказываю стоять на месте, сударыня! – скомандовал худощавый и подвижный, словно паучок, мужчина в черной одежде. – Мое имя Альфред Марени! Королевская полиция! Отдайте оружие и следуйте за нами!

Но фехтовальщица, конечно, не послушалась, – она резко выставила вперед пистолет и закричала в сторону второго этажа:

– Королевская полиция! Уходите! Уходите!

– Жигон, наверх! – приказал Марени. – Равьер, Горже, возьмите ее!

Солдат тоже выставил пистолет и стал потихоньку подходить к фехтовальщице. Женька поняла, что не отобьется, так как пистолет ее не был заряжен. Тогда она стала размахивать им как дубинкой, но один из солдат выставил вперед пику и загнал ее в угол. Она метнула в него пистолет, но солдат увернулся. Пикой девушку притиснули к стене, и она была вынуждена сдаться.

Сверху спустился Жигон. Он нес в руках медный таз для умывания, из которого все еще тянуло дымком.

– Он ушел через окно, сударь, – сказал солдат.

– А это что?

– Сожжены какие-то бумаги.

– Я должен посмотреть.

Марени пошевелил золу в тазу, потом стряхнул пепел с перчаток и взглянул на фехтовальщицу.

– Скверное дело, сударыня. Равьер, последите тут, пока я посмотрю, что там наверху. А вы, Жигон, откройте чулан. Там кто-то стонет.

Марени вернулся через пару минут. Не найдя больше ничего интересного, он сразу же приступил к допросу освобожденной челяди. Те тоже ничего нового добавить не смогли и посчитали нападение попыткой ограбления. Ни Кристофа, ни Женьку никто не знал, и Франтина только сказала, что девушка представилась служанкой принцессы Конде.

– Служанка? – усмехнулся Марени. – С каких это пор служанки носят платья из итальянского бархата?.. Здесь что-то другое… а, сударыня? – повернулся он к фехтовальщице.

– Нет, это ограбление.

– Ограбление в доме сторонницы де Монжа? Странное совпадение. А что это за бумаги сжигал ваш дружок в этом тазу?

– Откуда мне знать? Он мне не рассказывал.

– Так-так, и все-таки, хотя мы не успели поймать де Лиль, сегодня неплохой день. Поехали, сударыня.

– Куда?

– В Фор-Крузе. Утром вас повезут в допросные Дворца Правосудия.

Женьку вывели из дома и в полицейском экипаже, который стоял в соседнем переулке, привезли в Фор-Крузе. Там ее обыскали, записали в дежурную книгу и отвели в камеру. Девушка назвалась первым попавшимся именем, которое пришло ей на ум, назвалась, скорее следуя интуиции, чем некому расчету. Она понимала, что с началом допросов у Клошена ей вряд ли долго удастся продержаться и тогда… «Что тогда?..» – мучительно думала фехтовальщица, присев на клок соломы в углу. Шанс выкрутиться у нее был, стоило только согласиться на предложение короля, но теперь даже это предложение казалось ей пустяком в сравнение с тем, что от нее потребуют назвать имя сообщника, то есть де Белара. Кристоф впрямую не имел отношения к заговору, но вряд ли это уже будет препятствием для правосудия, механизм которого запущен. Оно скорее помилует сводную дочь короля, чем какого-то мушкетера. Как избежать упоминания его имени в этой истории, Женька не знала, но она догадывалась, что череда допросов с пристрастием, так или иначе, приведут к тому, что, метавшийся внутри нее зверь, разобьет хрупкие стенки моральных преград вдребезги и вырвется наружу. Живущий древним инстинктом, он будет любой ценой стремиться покинуть тонущий корабль…

«Де Белар должен что-то сделать, – сцепив пальцы перед собой, думала фехтовальщица и немела перед пропастью своей души, вдруг открывшейся ей в углу тюремной камеры. – Он должен вытащить меня отсюда или… или бежать. Бежать?.. Нет, он не сможет сейчас бежать». Женька была уверена, что такой человек не сможет бежать, – ведь он опять должен ей.

Измученная тяжелыми мыслями, она уснула только под утро. Ее разбудил тюремный сторож.

– Вставай, милая. Господин Марени ждет. Вот похлебка. Жена узнала про тебя, сварила. Ешь да выходи. Нужно руки скрепить. Слышишь меня?

– Я… мне по нужде надо.

– Как поешь, на двор выведу. Шевелися, шевелися!

Женька поела похлебку, и сторож вывел ее в глухой дворик. Уборной никакой не было, и она справила нужду прямо рядом с крыльцом. Сторож не уходил и только отвернулся. Фехтовальщица огляделась, но бежать со двора, огражденного стенами соседних домов и высокой оградой, было невозможно. Перед посадкой в экипаж Женьке связали руки за спиной. Рядом с ней сел солдат Равьер, напротив Марени, вогнутое лицо которого источало тусклый, но хорошо видимый свет близкого торжества.

– Как спали, сударыня? – спросил он фехтовальщицу, но девушка не ответила и стала смотреть в забранное решеткой окно.

Париж уже проснулся и плескал в стенки полицейской кареты капризной человеческой суетой. Экипаж двигался медленно. Ему мешали другие экипажи, возы, направляющиеся к рынкам, люди и собаки, поэтому, когда он затормозил на одном из поворотов, никто, кроме кучера, особенно не встревожился.

– Ты что, скотина?! – крикнул он. – Ты что делаешь?! Караул!

– Что там, милейший? – повернулся Марени, сидевший по ходу движения спиной.

Вместо ответа раздался выстрел и крик. Кучер, похоже, свалился на землю.

– Равьер! – воскликнул сыскник.

Равьер высунул пистолет в окно и тоже выстрелил в кого-то. Улицу взорвала паника. Раздались новые крики и выстрелы, завизжали женщины у лавок. Марени направил в окно свой пистолет, но Женька толкнула его ногой, и он выронил оружие. Она рванулась к дверке, чтобы выскочить наружу, но Равьер схватил ее сзади и подвел под горло холодную сталь своего кинжала.

В окне мелькнуло чье-то широкое лицо в черной полумаске.

– У него кинжал! – гаркнул чей-то большой рот.

– Отойти! Всем отойти! – закричал Равьер. – Я ее зарежу! Зарежу!

– Господа, это королевская полиция! – подхватил Марени. – У вас будут серьезные неприятности!

В ответ снова раздались выстрелы и ругательства.

– Тулузец, вали его, вали!

– Не подходить! Зарежу! – продолжал угрожать охранник.

– Равьер, успо… О, Святая Мария! – отпрянул, сильно бледнея скулами, Марени.

Что-то мокро захрипело у фехтовальщицы над ухом. Она скосила глаза, – из жилистой шеи Равьера на две трети выбросился вперед окровавленный клинок… Гардой[35] ударило о решетку окошка за его затылком, и прощально сверкнув, словно улыбнувшись, клинок снова исчез. Черным пиратским флагом мелькнула еще одна полумаска… Женьке показалось, что она узнала улыбку Люиса.

Девушка плечом оттолкнула тяжелое тело Равьера в сторону. Кто-то с жутким треском, словно гнилой зуб, вырвал дверь, оглушил Марени рукоятью шпаги и выволок девушку наружу. Еще один человек в черной полумаске рассек дагой веревки на ее руках.

– Быстрей! – скомандовал он и вскочил на лошадь. – Садись позади! Шарль, помогите ей!

Женька только занесла ногу, как ее подняла над землей и забросила на лошадь де Белара, будто неземная сила.

– Готово! – гаркнула сила.

– Уходите, Шарль! Здесь закончат без нас! – крикнул мушкетер. – Где Люис? Быстрей! Держитесь крепче, сударыня! Нам нужно выехать за город!

И фехтовальщица держалась. Она вцепилась в мушкетера как жучок, и они поскакали прочь, оставив место ее шумного спасения позади. Ни Кристоф, ни Женька во время этой бешеной скачки не оборачивались. Де Белар придержал повод только тогда, когда они выехали далеко за город, и девушка сама попросила остановиться. Ей стало плохо.

Здесь их нагнали два всадника. Это были де Ларме и де Барту.

– Сударыня, вы живы? – спросил Люис.

Фехтовальщица сползла с лошади, и ее тут же вырвало прямо на дорогу.

– У-у-у… – протянул сочувственно де Барту.

– Дайте что-нибудь попить, – попросила девушка.

Де Белар соскочил на землю и подал ей свою флягу. В ней находилось вино, но Женьке было все равно, она сделала несколько глотков и сполоснула рот.

– Ничего-ничего! – засмеялся де Ларме. – Все просто отменно! Никто даже не ранен! Не зря я нанял этих двух поножовщиков в «Тихой заводи»! Знатные ребята! Таких ничем не испугать, даже виселицей! Кстати, один из них мой землячок по кличке Тулузец. Зверь парень! Как он свалил того бородатого борова! Де Барту, вы видели? Вот только у вас кровь на волосах, сударыня. Простите, я немного неловко ударил вашего тюремщика.

Фехтовальщица вновь почувствовала во рту кислую слюну, и Кристоф отвел ее за дерево.

– Не стесняйтесь, сударыня, – сказал он, и Женьку снова вырвало, но на этот раз под раскидистой кроной.

– Ничего-ничего, – опять повторил Люис. – Эта девушка не так слаба, как кажется. Она еще наделает здесь шума, если ей раньше не отсекут голову на Гревской площади! Вы только взгляните, как ловко она повязала нас общим преступлением!

Де Ларме захохотал, а фехтовальщица снова сполоснула вином рот, сплюнула и, пошатываясь, подошла к де Белару.

– Ты правильно сделал, потому что… я бы не смогла, я бы… – сказала она и схватилась рукой за лицо. – Прости, но я бы… не смогла….

– Успокойся! – встряхнул ее за плечи королевский мушкетер. – Я знаю. Человек слаб… и дурак. Успокойся. Выпей еще.

Женька взяла флягу, и пока она пила, все трое молча на нее смотрели. Де Барту шумно вздыхал; де Ларме, посмеиваясь, щурил в какой-то горьковатой улыбке свои лисьи глаза, а де Белар потирал впалую щеку, будто получил сильный солнечный ожог.

Дальше фехтовальщица и королевский мушкетер поехали одни. Их помощники свернули с дороги, чтобы переодеться, переждать шум в пригородном кабачке и потом без помех вернуться в город.

Вскоре девушку опять стало мутить, поэтому она попросила Кристофа остановиться, сошла с лошади и легла на траву. Они были в лесу, и их никто не видел. Де Белар оставил коня и присел рядом.

– Куда мы едем? – спросила Женька.

– На Марну. Там служит один из знакомых моего отца. Он управляющий охотничьей резиденцией короля. Его зовут де Гран.

– И что вы ему скажете?

– Скажу, что, будучи влюблены, вы бежали от гнева родных, которые не одобрили ваш выбор, и некоторое время должны пожить у него.

– Будучи влюблена? В кого?

– В меня, – сказал де Белар и посмотрел на вытянутое, словно распятое на незримом кресте, тело своей спутницы.

– В вас? – приподнялась на локте девушка.

– Вы предложите что-нибудь лучше? – несколько раздраженно спросил королевский мушкетер.

– Не предложу.

– Не нужно так смотреть, это придумал де Ларме. Он мастер на такие штуки.

– Вы ему все рассказали?

– Я рассказал только о письмах.

– Ну, вот видите! – Женька села. – А вы ему не доверяли!

– Я был вынужден рассказать. И, кроме того, Люис сам давно ждал чего-нибудь этакого. Как-то, еще в Тулузе, он участвовал в дуэли, был заключен в тюрьму, потом прибил охранника и бежал… Папаша еле пристроил его в гвардейскую роту. Позже де Монтале взял его к себе. Так что у него свои счеты с законом. Это ведь он помог найти людей.

– Что за люди?

– Вам лучше не знать ни их имен, ни их деяний. Такие знакомства ведут в преисподнюю.

– И все-таки вы дружите с таким человеком.

– Дружу.

– Надеетесь его переделать?

– Вряд ли можно переделать то, что так задумано Богом… или дьяволом, и потом Люис еще далеко не самый худший из тех, кого я встречал.

– А он… он посмеивается над вами.

– Знаю.

– А де Барту?

– Де Барту – ручной медведь Люиса, слаб на еду, выпивку и часто играет, а у де Ларме всегда есть деньги. Он в большой чести у наших дамочек, и всем известно, что они сами ему приплачивают, переманивая его друг у друга.

Женька помолчала, а потом спросила:

– Что вам может быть за это, Кристоф?

– Плаха.

– Как?..

– Совершено нападение на королевскую полицию, трое убиты, арестованная похищена.

– Вы тоже убили кого-то?

– Я организовал нападение.

– … Кристоф…

– Что?

– Я тебя люблю, – сказала, будто взломала какие-то невидимые замки, фехтовальщица.

– … Да… ты мне благодарна, – кивнул он. – Едем. Я должен как можно скорей вернуться в Париж.

– Зачем?

Женька тронула его грудь, но он отвел ее руку и встал.

– Герцогиня устраивает прием, чтобы меня прикрыть. Я должен лежать раненый в постели.

– Вы ее любили?

– Это вас не касается.

– А герцогиня, кажется…

– Герцогиня любит только тогда, когда ей нужно. Поехали. Садитесь на лошадь.

– Не сяду.

– Почему?

– Не хочу сидеть сзади.

– Тогда идемте пешком. Здесь недалеко.

Де Белар протянул девушке руку. Она встала, и они пошли дальше. Лошадь мушкетер повел под уздцы.

– Долго я буду находиться в этом лесу? – спросила Женька.

– Недели две, пока все не стихнет.

– А потом?

– Потом уедете.

– Куда?

– Домой. Где вы там жили? Я возьму отпуск и провожу вас.

– Я не хочу домой.

– Жить в Париже вам будет невозможно. Марени не успокоится. Вы для него – отличный шанс вернуть свое место и поправить репутацию. Если вас схватят, то через вас арестуют и тех, кто вам помогал.

– Но герцогиня…

– Да, я знаю, герцогиня хочет сделать из вас свою союзницу. Оставьте это. Герцогиня – сестра короля, она выкрутится, а вот вас не пощадят.

Женька помолчала. Она понимала, что де Белар прав, но согласиться уехать из Парижа, где была школа фехтования, не могла.

– Вам опять плохо? – спросил Кристоф, заметив явное напряжение в чертах ее лица.

– Плохо, – не стала скрывать своего настроения девушка.

– Ничего, вы устали. На Марне хороший воздух и чистая вода. Вы поправитесь.

– А этот де Гран живет здесь один?

– С прислугой. Он вдовец. Дети когда-то отняли у него поместье, и он подался в Париж, нашел меня. Наши отцы дружили, и я, конечно, помог ему получить это место. Не бойтесь, он надежный.

– А еще…

– Что?

– Вы уничтожили письма Валентина?

– Да. Я сжег их там же, в доме.

– А… дневник? Вы нашли дневник Жозефины? – искоса глянула девушка.

– Нет, дневника не было… впрочем, с письмами я сжег несколько других бумаг. Мне некогда было разбирать, а что?

– Ничего. Я беспокоюсь за герцогиню. Это ведь ей было нужно, чтобы…

– Не беспокойтесь. Герцогиня в безопасности.

Женька сразу поняла, что де Белар говорит неправду, – взгляд его зимних серых глаз стал вдруг неподвижен и отстранен. Видимо, он был из тех, кто не умеет или просто не любит врать. Она угадала это не только по его изменившемуся взгляду, но и по коротким, словно рубленым фразам, по подсохшему и чужому тону, которым это все произносилось. Они оба говорили сейчас неправду, оба понимали это и оба не спешили в этом признаваться.

Скоро из-за деревьев показался небольшой двухэтажный дом с прилегающими подсобными постройками. На крыльце стоял зрелого вида мужчина в расстегнутом камзоле. Позевывая, он давал распоряжения одному из работников. Увидев де Белара и фехтовальщицу, мужчина поспешил им навстречу.

– Что? Как?.. Это вы, мой друг?.. Право, что случилось? Вы не один?

– Тише! Мне нужна ваша помощь, де Гран.

– Помощь?.. Но я еще не ездил за содержанием!

– Это не деньги. Я прошу укрыть здесь на некоторое время эту девушку.

– Девушку?.. А что случилось?

– Госпожу де Бежар преследуют.

– Кто?

– Она отказала одному знатному жениху и предпочла ему простого королевского солдата. Мне пришлось помочь ей уехать из города.

– Вы?.. Но почему вы, мой друг?

– Потому что этот солдат я, де Гран.

– О!.. Да… но это… стоит ли это того, мой друг?.. То есть, простите, я хотел сказать, что, не лучше ли договориться с ее родными полюбовно? Ведь вы хоть и мушкетер, тоже не такой уж простой! Вы тоже из дворян, военные заслуги и, потом, вы говорили, что король обещал вам повышение.

– Дело гораздо серьезнее, де Гран. Девушка так решительно сопротивлялась своему знатному жениху, что отрезала ему мочку уха.

– Что вы говорите?! Это правда, сударыня? – посмотрел на Женьку де Гран.

– Да, – кивнула фехтовальщица. – Теперь меня хотят арестовать.

– Бог мой! Бог мой!

– Поэтому здесь вы помалкивайте обо всем этом, де Гран. Госпожа де Бежар поживет у вас недели две, – сказал Кристоф, – а потом я помогу ей уехать куда-нибудь. Устройте ее в доме, сударь.

– В доме? Но здесь бывает король.

– Да, вы правы. Я стал плохо соображать… ночь без сна, устал. Спрячьте девушку на острове. Это неудобно для нее, но у нас нет другого выхода.

– На острове?.. Да-да, хорошо. Я велю там как-нибудь облагородить.

– Отойдемте и поговорим об этом, – сказал де Белар и отвел де Грана в сторону.

Они говорили тихо, причем говорил больше де Белар. Де Гран кивал, морщил лоб, потом опять кивал, иногда посматривая в сторону фехтовальщицы. В конце разговора Кристоф вынул из-за пазухи какой-то сверток, перевязанный шнуром, и отдал управляющему. Тот еще раз кивнул и ушел со свертком в дом.

– О чем вы говорили? – спросила Женька, когда мушкетер вернулся к ней.

– Так… о Валентине и о нас.

– О нас?

– Никто здесь не должен знать наших имен.

– А что за сверток вы передали де Грану?

– Деньги. Де Гран добрый человек, но вознаграждение за заботу о ближнем не помешает даже доброму человеку.

Королевский мушкетер, похоже, опять врал, но фехтовальщица вновь ничего не сказала, будто продолжала играть с ним в неприятную, но вынужденную игру. Она догадывалась, что в свертке были не деньги, а он делал вид, что не знает, что она догадывается. Или он, в самом деле, не знал этого?

Де Белар вдруг поморщился и потер бок.

– Рана? – спросила фехтовальщица.

– Ничего, до Парижа доберусь.

– Когда вы приедете сюда?

– Когда Валентину станет лучше. Я ведь так еще и не был у него.

– Кристоф!.. – встала со скамьи Женька.

– Спокойней, сударыня… Вы тоже устали. У вас серое лицо и вам нужно выспаться. Сейчас де Гран освободится и проводит вас. Вещи ваши я привезу на днях.

– Тогда дайте, я хоть обниму вас на прощанье… или нельзя?

– Отчего же? Можно. Надо же подтвердить мое наглое вранье де Грану чем-нибудь правдоподобным.

Королевский мушкетер подтянул фехтовальщицу к себе и смял в довольно грубом поцелуе ее растерянно приоткрывшийся рот… Рука в кожаной солдатской перчатке больно сдавила тело… Женька хотела вырваться, но де Белар уже сам отпустил ошарашенную девушку, почти оттолкнув ее от себя.

– Вы довольны? – спросил он и хлебнул из фляги.

– Да, – вытерла губы фехтовальщица. – Это было правдоподобно.

– Я всего лишь солдат, сударыня, и не буду за это извиняться. Хотите? – протянул флягу Кристоф.

– Не хочу, – отвернулась девушка. – Поезжайте в Париж, сударь.

– Тогда плесните на волосы. Они у вас, в самом деле, в крови.

6 часть. Берега

Островок безопасности

Остров, на котором устроил Женьку управляющий де Гран, находился на середине реки и соединялся с берегом посредством небольшого челнока, которым пользовался слуга Раймон, когда его посылали наловить рыбы к завтраку. На острове был шалаш, в котором можно было ночевать и прятаться от непогоды. Постелью служила охапка сена, а столом пенек, блестевший от рыбной чешуи. Де Гран велел застелить сено рогожей.

– Вечером я велю привезти одеяло, сударыня, – пообещал управляющий. – Увы, но это все, что можно сделать, зато здесь вполне безопасно. Островок зарос ивняком, и вас вряд ли кто увидит. Со слугами я строг и предупрежу их, чтобы не болтали лишнего. Для них вы будете той же непослушной дочерью, о которой говорил господин де Белар. О грозящем вам аресте я, конечно, не скажу. Вам привезти завтрак?

– Я не хочу есть.

При мысли о еде фехтовальщицу действительно немного затошнило.

– Хорошо, тогда отдыхайте. После полудня Раймон привезет вам обед.

Женька молча кивнула и, когда управляющий вместе с Раймоном уплыли на берег, забралась в шалаш, легла на рогожу и закрыла глаза.

Она лежала, не шевелясь, и пыталась думать о будущем, но этому мешала шпага де Ларме, распоровшая горло охранника Равьера и грубый поцелуй де Белара, опечатавший ее губы, словно комнату, где было совершено преступление. «И этот дневник, – ворочалась на рогоже девушка, – наверняка, дневник Жозефины он передал де Грану. Деньги не передают в свертках, их носят в кошелях. Зачем Кристофу дневник? Ведь он же честный, не то, что… некоторые, – Женька зло усмехнулась. – Значит, дневник где-то в доме. Где же?.. Нет-нет, надо спать, надо отдохнуть. Я после подумаю, после решу…» Но опять, будто в повторяющемся кадре, перед мысленным взором фехтовальщицы лилась кровь из горла Равьера, и сдавливали ее фехтовальное тело сильные руки де Белара.

Тем не менее, вскоре бессонная ночь в Фор-Крузе взяла свое, и девушка уснула. Ее разбудил только приезд Раймона, который, как и обещал де Гран, приехал после полудня. Он привез еду и дополнительную охапку сена. С ним приехал и сам управляющий. Не слишком избалованный частыми наездами королевского общества, он тянулся на остров, где его любопытство возбуждало новое лицо. Де Гран, в общем, понравился фехтовальщице. Он вызывал в ней доверие и тепло как давно любимый дядька, но, измученная недавними событиями, она была еще не готова откликаться на его добродушные шутки и немудреные любезности.

– Вы не больны, юная дама? – заметив невеселый вид своей гостьи, спросил управляющий. – Может быть, послать в город за лекарем?

– Меня не должны видеть.

– Я скажу, что вы моя племянница.

– Не нужно лекаря, сударь. У меня ничего не болит, и я хочу побыть одна.

– Хорошо, я загляну к вам попозже.

И Женька снова осталась одна. Она пообедала, после чего веточкой почистила зубы.

Время на острове тянулось медленно, и это, несмотря на чистый речной воздух, чудесный лесной пейзаж и веселый щебет птиц, стало все больше и больше раздражать фехтовальщицу. Обойдя несколько раз свои невеликие владения, девушка села на берегу и принялась бросать в воду цветы, которые нарвала по пути. Взгляд, которым она провожала уплывающие лепестки, был хмурым, – ее избавили от тюрьмы Париже, но поместили на остров, который отличался от последней только живописностью.

Вынужденное уединение открывало двери в собственную душу, но заходить в нее слишком далеко Женька опасалась. Она была уверена, что не поедет домой, как того хотел Кристоф, и думала теперь только о том, каким образом подправить свою сюжетную линию и снова попытать счастья в Париже. Мысль о «брате Жанны де Бежар» вернулась к ней с новой силой. Такая метаморфоза теперь была даже необходима, чтобы скрыться от полиции. «Сменить платье Жанны де Бежар на мужской костюм Жанена де… нет, теперь не Бежара, а Жанена де… Жанена де… Что-то такое я думала об этом в «Парнасе»? Жан, Жанен, Жано… Да! Жанен де Жано. Отлично!» Женька вскочила и возбужденно заходила по маленькому пятачку суши перед шалашом. «Да, это оно, оно! Только… только опять нужны деньги… деньги… А если дневник Жозефины?.. А что дневник?»

– Черт, как душно!

Было действительно жарко, и Женька с удовольствием плюхнулась бы в реку, но застежка платья была на спине, поэтому снять его без посторонней помощи она не могла. Кое-как девушка дотянула до приезда де Грана.

– Как вы, сударыня? – спросил он.

– Скучно, сударь.

– Я понимаю, поэтому привез вам не только одеяло, но и вот это, – улыбнулся де Гран и протянул Женьке потрепанную книгу. – Забавная вещица. Кто-то из господ оставил.

Женька взяла книгу и глянула на название. Это был «Дон Кихот» Сервантеса.

– Привезите мне лучше какую-нибудь мужскую одежду, господин де Гран, – попросила она.

– Мужскую одежду?

– Я надену ее вместо платья.

– Вы благородная девушка будете надевать мужские штаны?

– Я нахожусь не на прогулке, сударь.

– Да-да, не на прогулке… Я понял. Хорошо, я посмотрю что-нибудь из своих старых вещей.

– Еще мне нужен пистолет.

– Пистолет? Зачем?

– Для защиты. Мало ли кто вдруг полезет на этот остров.

– С королевского берега к вам никто не полезет. Я дал распоряжение Гиборто, он проследит.

– А с другого берега?

– Тем более, с другого. Там нет лодки.

– А что там есть? – посмотрела в сторону зеленых кущ левого берега фехтовальщица. – Чьи это земли?

– Графа д’Ольсино, – нехотя ответил управляющий.

– Д’Ольсино? Красивое имя, как в рыцарском романе. Что за человек этот граф?

– Так… граф, как граф… приятель герцогов де Неверов, имеет дом в Париже, известен при дворе, образован, вдовец… Давайте лучше поужинаем. Раймон, расстели нам тут.

– Что такое, господин де Гран? – насторожилась фехтовальщица, уловив в тоне управляющего некоторую странность. – Ну-ка, признавайтесь, что это за приятель де Неверов, а то я не буду с вами ужинать!

– Хорошо, я расскажу, но сначала давайте присядем.

Раймон застелил траву привезенной скатертью и разложил еду. Женька и де Гран сели, после чего управляющий продолжил:

– У графа д’Ольсино нехорошая слава в округе. Говорят, он причастен к смерти своей юной жены.

– А что случилось с его женой?

– Бедная Верони выпала из окна и разбилась. Говорили, что ее до этого, то ли удушили, то ли повесили, потом еще паж пропал. Что там случилось, никто теперь точно не скажет, разве что молчун-управляющий Филипп да этот мерзкий де Барбю.

– Кто такой де Барбю?

– Пришлый дворянчик с юга. Граф подобрал его года два назад в каком-то парижском кабаке и теперь постоянно с собой таскает, как и его приятелей, тоже шваль порядочную.

– Зачем?

– Упивается, верно, его мерзостью. Сейчас ведь в модах это. Кто карликов подле себя держит, кто живность иноземную, а граф вот Себастьяна де Барбю завел.

– А чем же он мерзок? Урод, что ли?

– Мерзкий, сударыня, мерзкий! На лицо смазливый, а что до души, это верно, урод. Селянок, почитай, всех в округе поизнасиловал, мельника здешнего до полусмерти избил, а на днях пятерых коров шпажкой своей паршивой поколол!

– Коров? Зачем?

– Дона Кихота из себя представлял, кричал, что драконы это! Дурак и бандит, одно слово!

– А граф?

– Граф смеется. Он хозяин здесь. Судья местный давно им купленный.

– А сколько ему лет, этому д’Ольсино? Он, наверное, старый?

– Отнюдь! Годков двадцать восемь-тридцать. Кровь горяча и своенравен беспредельно! В гугенотских мятежах участвовал с де Неверами на равных, а как король побил их, в поместье съехал. В Париже бывает, но не часто, особенно после того, как убил на дуэли одного из приближенных короля. Он ведь еще и фехтовальщик отличный.

– Его не наказали?

– Ему покровительствует герцог де Невер. Король тогда не решился на открытое противостояние, смуты остерегся. О чем вы задумались?

– Я?.. Нет, я ничего, просто думаю, что вы все-таки должны дать мне какое-нибудь оружие.

– Ну, что ж… пистолетов у меня нет, только мушкеты, но они тяжелы в зарядке. Я дам вам арбалет.

– Арбалет?

– Старенький, правда, но справный.

– Так он хоть стреляет?

– Стреляет.

До ночи Женька кое-как пыталась читать Сервантеса, но странные подвиги старого дона Кихота ее не вдохновляли, и она опять заняла свой ум изысканиями пути возвращения в знаменитую столицу. «А если найти все-таки дневник Жозефины и продать его королю, чтобы он снял с меня обвинение? Это выход… А Марени?.. Вдруг он наткнется на меня?.. Впрочем, город большой, а я уже буду Жаненом де Жано. Какой смысл этому сыщику соваться в фехтовальную школу? Надо будет попробовать поговорить с Кристофом».

На следующий день де Гран привез арбалет и мужскую одежду. Служанки при фехтовальщице не было, поэтому лиф платья пришлось расшнуровать Раймону. Костюм управляющего был несколько велик, но это не смутило Женьку. В нем было легко двигаться, и можно было в любую минуту раздеться, чтобы поплавать в реке. Де Гран смотрел на это превращение с некоторой тревогой.

– Однако, вы очень похожи на юношу, сударыня, – посопел в усы управляющий, рассматривая девушку в мужском платье как впервые. – Волосы немного длинноваты, хотя по этой новой моде…

– Вы так говорите, будто вам что-то не нравится, – сказала фехтовальщица, застегнув последнюю пуговицу камзола и взявшись за арбалет.

– Не нравится. Такие метаморфозы от дьявола.

Вместо ответа фехтовальщица навела арбалет на одно из деревьев и выстрелила. Стрела коротко метнулась и застряла в корявом стволе.

– Я хочу съездить на берег, сударь, – сказала девушка.

– Вам нельзя на берег, сударыня.

– Зовите меня Жанна.

– Вам нельзя на берег, Жанна, там бывает король.

– Так что с того? Я не пойду к дому, а если король приедет, вы пошлете кого-нибудь предупредить меня.

– Но, Жанна…

– Если вы не разрешите, я переберусь на берег графа д’Ольсино.

– У вас нет лодки.

– Я умею плавать.

Де Гран сдался и разрешил фехтовальщице бывать на королевском берегу под присмотром Раймона.

– Да я еще сама за ним присмотрю, – усмехнулась девушка.

Пределы живописной «тюрьмы», таким образом, были существенно расширены, и Женька целый день пользовалась этим, забавляясь сначала стрельбой из арбалета, потом бегом по лесным тропинкам и лазаньем по деревьям. Затем она плавала в реке и ловила рыбу на пару с Раймоном. Слуга ни в чем ей не прекословил, но смотрел на девушку в мужской одежде с некоторым испугом. Когда стало смеркаться, он отвез ее на остров.

Воодушевленная некоторой появившейся у нее свободой, она твердо решила поговорить с Кристофом о возможности возвращения в Париж. «Он тоже любит шпагу и должен понять меня», – была уверена фехтовальщица и, окрыленная этой мыслью, с нетерпением стала ждать его приезда.

Любовь к оружию

Де Белар приехал на следующий день после полудня. Он застал девушку на берегу, где она ловила рыбу с Раймоном.

– Какого черта вы здесь делаете, сударыня? – без всякого приветствия спросил ее Кристоф.

– Де Гран разрешил мне.

– Причем здесь де Гран? Я не разрешал вам.

– Остров слишком мал для меня.

– Вижу. А почему на вас мужская одежда?

– Так удобней, и меня не узнают.

– Не узнают? Сомневаюсь.

– Вы так разговариваете, потому что сердитесь на меня или что-то случилось?

– Я сержусь… и случилось.

– Что?

– Отойдем в сторону.

Мушкетер и фехтовальщица пошли вглубь леса по тропинке. От солдата короля веяло леденящим душу холодком.

– Что-то с де Ларме? – спросила фехтовальщица. – Или с де Барту? Их взяли? Да не молчите же!

– Валентин умер. Вчера его хоронили.

Внутри Женьки что-то больно опрокинулось, и она схватила де Белара за руку.

– Тихо, – сказал он, не взглянув на нее. – Не надо останавливаться.

Они пошли дальше.

– Почему это случилось? – спросила девушка. – Рана все-таки воспалилась?

– Да… Потом началась лихорадка, меня не было, а лекарь… уже ничего не мог сделать. Так было угодно Богу.

– … Простите, но я…

– Не нужно ничего говорить.

– Кристоф…

– Скоро вы уедете.

– Мне некуда ехать, мой дом продан.

– Тогда вам нужно найти какого-нибудь обеспеченного дурака подальше отсюда, выйти за него замуж и жить тихо в его поместье.

– Как вы сказали?

– Да-да, замуж, рожать детей и забыть, что вы были Жанной де Бежар!

– Меня ищут?

– Вышел приказ о вашем аресте по делу де Жуа.

– А наше дело?

– Идет расследование, Марени продолжает заниматься этим.

– Может быть, вам тоже уехать?

– Я не брошу роту.

– Кристоф, – Женька остановилась. – Мне нужно поговорить с вами.

– О чем? – тоже остановился мушкетер. – Впрочем, знаю – вы хотите вернуться в Париж.

– Хочу. Если бы у меня, у нас… был тот дневник Жозефины де Лиль, я… мы могли бы продать его королю за приказ снять обвинение по делу де Жуа.

– Что? – усмехнулся де Белар. – Вы, значит, из тех, кто строит свой дом на чужих костях?

– Но это будут кости заговорщиков, предателей…

– Все равно не думаю, что вы обретете в нем покой, тем более что дневника у нас нет.

– Да, дневника нет, – посмотрела в сторону фехтовальщица.

– Тогда идите на остров и сидите там тихо, пока не вляпались еще во что-нибудь.

– Я не пойду на остров.

Де Белар ничего не сказал, просто взял девушку за руку и потащил за собой. Она упиралась, потом вырвалась и отскочила в сторону.

– Я не пойду на остров, сударь!

– Ты что, не понимаешь, что происходит? – тоже стал нервничать солдат короля. – Тебя взяли в доме сторонницы де Монжа!

– Я не замешана в заговоре!

– Марени теперь сделает все, чтобы тебя туда замешать! Уймись, Жанна! В следующий раз я тебя брошу!

– Это я вас брошу, сударь! – предельно выпрямила спину фехтовальщица. – Не лезьте в мою жизнь! Я сама решу, как поступать!

Покрасневшие, словно оплавленные слишком высоким напряжением, глаза Кристофа сузились, матово-бледные скулы вспыхнули красным…

– Наверное, это буду уже не я, но кто-нибудь обязательно проучит вас, Жанна де Бежар, – сказал мушкетер. – Ваши вещи в доме у де Грана. Прощайте. Я приеду на неделе.

Де Белар развернулся и быстро пошел назад. Женька молча смотрела, как он уходит, но не делала никакой попытки его остановить. Когда его не стало видно за деревьями, девушка вернулась к Раймону и продолжила удить рыбу.

Фехтовальщица понимала, что возможно именно она стала причиной смерти Валентина, которого бросил де Белар, чтобы вытащить ее из рук королевской полиции, но даже эта мысль, скорее надуманная, чем настоящая, не могла заставить ее играть по чужим правилам.

Ночью Женька долго не спала, мучаясь воспоминанием о разговоре с Кристофом. Она сказала ему совсем не то, что хотела сказать. Перед ее мысленным взором стояло его измученное худощавое лицо, и девушка чуть не плакала от жалости. Мушкетер продолжал притягивать ее к себе, и Женьке хотелось вести себя с ним иначе, но что-то внутри нее мешало этому. Они оба любили шпагу, что, как полагала фехтовальщица, должно было их сближать, но она еще не понимала, что именно эта обоюдная любовь к оружию и разводила их в стороны – каждый ждал, что кто-то сложит его первым, но этим первым «кем-то» никто из них быть не хотел.

Чтобы хоть как-то успокоиться, Женька решила, что в следующий раз поговорит с Кристофом по-другому, и они поймут друг друга.

Тонкая натура

На четвертое утро своего вынужденного пленения фехтовальщица проснулась от плеска весел, отходящей от острова лодки. Раймон оставил завтрак на пеньке и уплыл на берег. Женька потянулась, встала и вышла из шалаша наружу. Пейзаж вокруг не менялся – те же зеленые берега, теплое августовское солнце и безоблачное, почти райское, небо.

После завтрака девушка разделась и сплавала за челноком. После она снова надела мужской костюм, взяла арбалет и направила лодку к берегу графа д’Ольсино. Чего ей хотелось от этого берега, она еще и сама не знала, но непосильный груз раздумий о будущем, о Кристофе и о дневнике Жозефины вдруг разом упал с ее сильной молодой спины, и это показалось ей сейчас самым главным.

Оставив лодку в маленькой заводи под кустами ивы, фехтовальщица зарядила арбалет и, держа его наизготовку, осторожно пошла по береговой кромке. Ничто не смущало ее незрелой самоуверенности, но на всякий случай она не спешила снимать палец со спускового крюка и с подозрением посматривала в лесные чащи.

Берег графа д’Ольсино внешне мало отличался от берега короля – тот же мирный шепот листьев, солнечные пятна на траве и философски-сдержанное кукование кукушки. Шорохи и звуки, доносившиеся до чуткого уха девушки, не сулили опасности, и прогулка на левый берег стала казаться никчемной, однако скоро она дождалась, – где-то впереди вдруг раздался громкий мучительный стон и истошный плач грудного ребенка. Воображение тотчас нарисовало картину страшного кровавого жертвоприношения.

Фехтовальщица пригнулась и ящеркой заскользила на эти неожиданные звуки, но на самом деле все оказалось гораздо проще, хотя сцена, открывшаяся взору девушки, была не менее потрясающей. В тенистом перелеске в нескольких шагах от воды лежала навзничь молодая крестьянка. Юбка ее была задрана, а в раскинутых и подогнутых ногах ворочался и орал только что родившийся младенец.

Женька остановилась, в полном замешательстве глядя, как пульсирует на траве окровавленная пуповина. Она хотела тихо скрыться, но видя, что вокруг никого нет, спрятала арбалет в траву и неуверенно подошла к стонущей роженице.

– Вам, может быть, помочь, сударыня? – с волнением в голосе спросила фехтовальщица.

Женщина, увидев «незнакомца», слегка напряглась.

– Что нужно делать? Говорите, – не отступила от своих намерений Женька.

Молодая мать оправилась и показала рукой на узелок, лежащий поодаль.

– Там ножик и завязки.

Женька дрожащими пальцами развязала узелок и достала все, что требовалось, чтобы довести дело, начатое природой, до конца. Крестьянка подсказала, когда и где нужно перерезать пуповину. Хотя она выглядела измученной, но отдавала распоряжения спокойно и с полным пониманием того, что делает, из чего было понятно, что это не первые ее роды.

Фехтовальщица кое-как подавила волнение и постаралась проделать все, как ей говорили. Закончив, она осторожно подняла младенца, подала матери и вытерла о тряпки перепачканные пальцы. Занятые ребенком, обе не сразу заметили четырех всадников, показавшихся из-за деревьев. Они оглянулись только тогда, когда заржала лошадь. Крестьянка испуганно заворочалась, а Женька встала.

– Ты здесь, Мариса? – крикнул один из всадников, небритый и небрежно одетый мужчина со слюнявой улыбкой.

Он смотрел сверху весело и пьяно, как человек, живущий в свое удовольствие.

– Паскуала сказала, что ты снова рожаешь! – продолжал всадник и глянул на фехтовальщицу. – А это кто с тобой? Этот парень разве из твоей деревни? Холопы такие кудри не носят! Кто он такой?

– Не знаю, господин де Барбю.

– Как зовут? – спросил девушку де Барбю.

– Жан… Жан де Гран, – придумала на ходу Женька.

– Ты с королевского берега?

– Да, я племянник управляющего.

– А-а, этого свечного огарка? Славно, черт возьми! А, Лабрен?

Лабрен потер ладонью тяжелую челюсть и кивнул в сторону Марисы.

– Смотри, пацана родила.

Де Барбю спрыгнул с лошади и подошел к испуганной крестьянке.

– Ты глянь, какой уродец!.. А орет-то! Мариса, а это верно, что он мой сын?

– Как скажете, сударь.

– Скажу, что надо его окрестить! Ну-ка!

Де Барбю схватил ребенка за ноги, тряхнул и швырнул в реку. Мариса закричала, потом уткнулась в траву и зарыдала. Женька бросилась за младенцем, но ее перехватил, соскочивший с лошади, Лабрен.

– Успокойтесь, господин де Гран! – засмеялся де Барбю. – Эта крольчиха еще нарожает!

– Ты что… дурак?

– Кто дурак?.. Что он сказал? – посмотрел на приятелей де Барбю. – Это он мне сказал?.. Каков наглец, а! Связать щенка, и к графу! Я ему покажу, этому племяннику свечного огарка, как следует разговаривать с Себастьяном де Барбю!

– А Мариса, Себастьян?

– Пусть идет снопы вязать, холопка! Придумала рожать от меня детей! Говорят уже, и Милюзина ходит с пузом!

– Графу это не понравится, Себастьян, – связывая Женьке руки, ворчал Лабрен. – Ему нужны работники на его землях.

– Мои дети не будут работниками на землях графа! – вдруг, потеряв свою гнилую веселость, вспыхнул Себастьян де Барбю.

Связанную фехтовальщицу забросили на холку лошади Лабрена, после чего вся компания потянулась к графскому замку, чьи башни были видны за косогором.

На проезжающую кавалькаду молча смотрели жнецы.

– Чего глаза пялим? – орал на них де Барбю. – Выпорю! – и крестьяне покорно возвращались к работе.

Висеть вниз головой поперек лошадиной холки было мучительно. От сапога Лабрена несло дерьмом, а в глаза лезла дорожная пыль, но Женька терпела. Она догадывалась, что вляпалась серьезно, поэтому нужно поберечь силы.

Де Барбю что-то покрикивал дорогой, смеялся и разговаривал сам с собой. Его приятели молчали. Поразил ли их его немыслимый поступок, или они всегда вели себя так, Женька не знала, но тень этого странного молчания нависла над ее, и без того сложным существованием как черная холодная туча.

Кавалькада пересекла мост над высохшим рвом и въехала во двор графского особняка. Утопающий в прядях дикого винограда, он по помпезности не уступал Булонже, а песчаными дорожками, уводящими вглубь сумрачного парка, напоминал дом герцогини де Шальон. Фехтовальщицу скинули возле широкого крыльца, на котором стоял благообразного вида седовласый слуга в аккуратной одежде.

– Где его милость, Филипп? – спросил де Барбю.

– В парке с архитектором. Вон они возвращаются, сударь.

По одной из дорожек парка к дому действительно приближались двое – молодой вельможа с русыми волосами, романтично ниспадающими на белоснежный воротник, и мещанин в тесном суконном камзоле. Вельможа что-то тихо говорил своему спутнику, а тот оживленно кивал и кланялся. Приблизившись к крыльцу, оба остановились.

Дворянин взглянул своими прозрачно-голубыми глазами на фехтовальщицу. Взгляд его был недолог, но осязаем, точно прикосновение.

– Что тут такое, де Барбю? – спросил он довольно мелодичным голосом.

Себастьян спрыгнул с лошади и улыбнулся своей слюнявой улыбкой.

– Это племянник де Грана, сударь. Он шарахался на нашем берегу.

– Это все?

– Думаю, что он вынюхивал здесь что-то. Нагрубил мне! Хитрый мальчишка и наглый, ваша милость!

– Поднимите-ка его.

– Вставай! – за шиворот поднял девушку де Барбю. – Его милость граф д’Ольсино с тобой говорит.

Женька еле устояла на связанных ногах. Граф, между тем, смотрел на нее в упор, и она ясно видела в его странных прозрачных глазах свое отражение.

– Почему вы нагрубили Себастьяну, «хитрый мальчишка»? – спокойно, без тени какого-либо раздражения в голосе, спросил д’Ольсино.

– Ваш Себастьян убил ребенка, – ответила фехтовальщица, и в пространстве между собравшимися повисла довольно хрупкая пауза.

Глаза же графа продолжали оставаться безмятежными и только, пожалуй, где-то в самой глубине их взволновалось что-то неуправляемое и горячее, похожее на голубоватое пламя пунша.

– Ребенка? – переспросил д’Ольсино.

– Да. Там женщина родила, крестьянка. Это был его ребенок. Он бросил его в реку.

– Себастьян, зачем вы это сделали? – словно о паре украденных конфет, спросил граф, все так же не отводя глаз от фехтовальщицы.

– Я нечаянно, ваша милость! – ответил де Барбю. – Вообще я люблю детей, вы же знаете!

Приятели графа захохотали, но тут же, под коротким взглядом графа быстро замолчали.

– Пройдемте в дом, господа, – сказал д’Ольсино. – Там мы продолжим этот занятный разговор. Лабрен, развяжите юношу.

Женьку освободили от веревок, после чего все прошли в дом. Граф, как будто ничего не случилось, продолжал беседу с архитектором. Однако последний был несколько растерян, отвечал невпопад и постоянно озирался, точно чувствовал, что попал в какую-то хитрую западню.

– Мне понравился ваш проект склепа для мой жены, – сказал ему д’Ольсино. – Право, я давно чувствую вину перед несчастной Верони. Ее нежному праху не место рядом с костями моего пьяницы-деда. Готовьте чертежи, сударь.

– Тогда я могу идти, ваша милость?

– Зачем идти? Вы останетесь у меня. Сделайте заказ, и вам предоставят для работы все, что требуется.

– Но…

– Никаких «но». Себастьян, проводите господина архитектора в его комнату.

Архитектор пугливо оглянулся и последовал за де Барбю.

– Как поэтично, – улыбнулся вслед д’Ольсино. – Творец, наконец, по-настоящему умрет в своем творении.

– Может быть, сразу треснуть ему по башке и найти другого ваятеля? – предложил Лабрен.

– Учишь вас, учишь, а вы все тот же мясник, Лабрен, – поморщился граф. – Этот архитектор талантливый человек и достоин особой смерти. Когда склеп будет готов, мы замуруем его туда вместе с прахом моей прелестной Верони. Тогда он непременно будет помалкивать о том, что услышал сегодня. Зачем нам, чтобы кто-то разносил по округе такие новости? Мне хватило хлопот со смертью жены и ее любопытного пажа, которому вы потом так искусно выкололи глаза. Подлый мальчишка! Подозреваю, что он и был ее любовником.

Лабрен хохотнул и потер руки.

– Да, склеп – это забавно, сударь!

– Сейчас мы с господином де Граном пройдем в библиотеку, чтобы познакомиться поближе, а вы, Лабрен, постойте за дверями. Если будет нужно, я кликну вас. Прошу, господин де Гран.

Женька вошла за графом в библиотеку, где он велел ей немного подождать, а сам стал искать на полке какую-то книгу. Девушка молча следила за его изящными пальцами, любовно пробегающими по корешкам, и сосредоточенно о чем-то думала.

– Вы теперь прикажете меня убить, сударь? – спросила она, когда ее мысленные зарисовки приобрели законченные очертания.

– Убить? Почему вы так решили? Грубость Себастьяну де Барбю не настолько наказуема, – бросив на фехтовальщицу короткий взгляд, ответил граф.

– Но вы разговаривали слишком открыто, как будто меня уже не было.

– Или… вы с нами.

– А я разве… с вами, граф?

– Выбирайте, господин де Гран, – улыбнулся д’Ольсино и приблизился к девушке с одной из раскрытых книг. – Вот, взгляните. Некий древний автор пишет об обрядах жертвоприношения у язычников. Посмотрите, здесь есть даже о жертвоприношениях своих детей. А какие исчерпывающие иллюстрации! Сколько тонких подробностей! Вот здесь отсекают руку, здесь вырезают сердце, а здесь вскрывают череп… Вы не находите, что в де Барбю проснулся превосходный порыв? Он сам, того не осознавая, достиг первородной чистоты! Отдав свое, неиспорченное жизнью, дитя Богу, он заметно приподнялся сам над собой! Вероятно, так не смог бы сделать даже я! Чудесно, чудесно!

Женька молча смотрела на сцены жертвоприношения в книге, слушала д’Ольсино и спасалась только тем, что решила, будто не все понимает в его чудовищных словах.

– Обязательно включу этот эпизод в свою рукопись! – продолжал восхищаться граф.

– Не спешите, сударь, – усмехнулась фехтовальщица. – Барбю утопил ребенка только затем, чтобы он не работал на ваших землях.

– Да? – слегка нахмурился д’Ольсино.

– Он сам так сказал, спросите у Лабрена.

– Скотина! Всегда измарает чистую идею низкими человеческими помыслами! Я с ним еще поговорю. Сейчас меня интересует не он, а вы, господин де Гран.

– Я?

– Взгляните сюда, – граф предложил посмотреть еще одну книжонку. – Это Светоний, «Жизнеописание римских цезарей». Редкостная вещица. Только посмотрите, какая удивительная изощренность в издевательствах над ничтожностью человеческой плоти, какой инструментарий! Иной грубоват, правда, не для таких тонких натур, как мы с вами… Я предпочитаю обычный толедский стилет или изящную длинную булавку. Она как в масло входит в тело, особенно в нежное и юное.

– Вы считаете меня тонкой натурой? – искоса взглянув на картинки нечеловеческих пыток, спросила глухо фехтовальщица.

– Да, юноша, – отложив в сторону Светония, сказал граф и снова оказался так близко, что девушка вновь увидела в его зеркальных глазах свое отражение. – Вы сейчас неопытны и горячи, вас смущают мои слова и кровь жертв, кои вы увидели в книгах, но рискну предположить, что если вы и являетесь родней де Грану, то очень отдаленной. Разве в роду этих мещан, кои возомнили, что купленный титул дает им право на породу, найдется лицо с таким изящным овалом и такими безупречно хищными глазами?

Д’Ольсино тронул фехтовальщицу за щеку, но она отшатнулась, воинственно вскрикнула и попыталась выхватить из ножен вельможи шпагу. Он, видимо, ожидая это, быстро перехватил ее руку. Завязалась борьба…

– Лабрен! – крикнул граф.

Вбежавший в библиотеку Лабрен навалился на девушку сзади и прижал к ее лицу какую-то вонючую тряпицу. Она вдохнула, дернулась и обмякла.

Причащение

Фехтовальщица очнулась в небольшой полутемной комнате на широкой кровати, покрытой шелковой простыней. Края тяжелого узорчатого балдахина были подобраны золотыми шнурами, а возле изголовья на небольшом столике стояла ваза с розами.

Голова была тяжелой, а от сладкого запаха роз тошнило. Из забытья девушку вывело не только это, но и неприятные ощущения в запястьях, привязанных к витому столбику, рук. Из одежды на теле осталась одна рубаха, да и то не та, которую ей дал де Гран.

«Граф меня изнасиловал», – было первое, что пришло на ум полураздетой девушке. Она подумала об этом с оттенком какого-то тупого равнодушия, будто о ком-то другом, но скоро поняла, что поторопилась так думать, поскольку, несмотря на отсутствие опыта в интимной жизни, Женька догадывалась, что неприятные ощущения в таких случаях распространяются гораздо дальше связанных рук.

Фехтовальщица подергалась, пытаясь ослабить веревки, но этим отчаянным движением, напротив, еще больше затянула их. От движений вздернулась рубаха, сильно оголяя и без того открытые ляжки. Снизу послышались шаги. Женька снова заерзала и, кое-как перевернувшись на живот, сползла за кровать, чтобы не лежать в позе, растянутой для опытов, лягушки.

Открылся люк в полу, и в комнату поднялся, держа свечу, Филипп. За ним следовал граф. Он подошел к ложу и посмотрел на фехтовальщицу именно так, как она меньше всего хотела, то есть, как на ту самую, подготовленную для препарирования, лягушку.

– Можно узнать ваше имя, девушка? – улыбнулся д’Ольсино, будто пришел пригласить ее на чашку чая.

– Какое вам дело до моего имени?

– Мне нужно знать его, если мы будем дружить.

– Мы не будем дружить.

– Ну-ну, не делайте поспешных выводов. Как ваше имя? Я ведь должен как-то обращаться к вам.

– Меня зовут Жанна… Жанна де Гран.

– Хм, так значит, вы не племянник, а племянница королевского управляющего?

– Что это меняет?

– В самом деле, ничего.

– Зачем вы меня раздели?

– Я разрешил Себастьяну вас выпороть. Он обижен, и очень просил меня об этом. Однако, когда с вас сняли одежду, и обнаружилось, что вы девушка, я решил поступить с вами иначе.

– Понятно, – усмехнулась фехтовальщица.

– Не надо торопиться с выводами. Меня сейчас занимает девственность не вашего тела, а вашей души. Сначала я нарушу именно ее, и это будет наслаждение не грубое, а высокое, достойное нас обоих. Полагаю, что вы скоро поймете, о чем я.

Однако Женька хорошо поняла, что дело, в любом случае, одним «высоким» не ограничится.

– Ваши глаза будут светиться ужасом и восхищением, – продолжал д’Ольсино. – Вы сами захотите быть со мной.

– Что? С вами?

– Да. Сейчас сюда придут дети. Они привяжут нас друг к другу.

– Дети?.. Зачем? Что значит «привяжут»?

Но граф не ответил, он только улыбнулся и снял плащ, оставшись в одной сорочке и штанах. Его спортивную фигуру схватывал широкий пояс, который обычно предпочитали носить пираты или разбойники. На поясе висели два узких кинжала, и фехтовальщица уставилась на них как завороженная. Кинжалы были вставлены в золотые ножны, а рукояти их украшали мелкие красные камни, похожие на рубины. Возможно, это и были рубины, но сейчас они напоминали глаза хищников, затаившихся в засаде, и светились в полутьме мрачным предвкушением близкого пиршества.

– Нравится? – заметил взгляд фехтовальщицы д’Ольсино. – Теперь я окончательно уверен, что мы подружимся, если не в этой жизни, то в другой. Это те самые толедские стилеты, о которых я говорил. Хотите посмотреть лезвие? Впрочем, не будем торопиться. Вы еще увидите эти превосходные вещицы в работе.

Дети, о которых упоминал д’Ольсино, в самом деле, пришли. Это были роскошно одетые мальчик и девочка лет восьми-девяти. Их привел де Барбю, на лице которого продолжала блуждать все та же влажная улыбка. Дети поздоровались с графом, называя того по имени, и с любопытством посмотрели кругом. Привязанная к столбику кровати девушка их позабавила, но не удивила.

– Она тоже будет играть с нами? – спросил мальчик.

– Да, Доминик, – ответил граф.

– Но ты привязал ее, – не поняла девочка.

– Еще не привязал, Бертиль. Это только веревки.

– А где наша матушка? Ты говорил, что сегодня мы увидим ее.

– Увидите. Себастьян, госпожа де Рошаль уже приехала?

– Да, ваша милость.

– Филипп, проводи ее сюда.

Через минуту наверх поднялась девушка в дорогом платье и шляпе с тщательно завитыми перьями. Для дворянки девушка выглядела несколько необычно. Ее густые волосы цвета воронова крыла не были собраны в прическу, а свободно падали на плечи и спускались вдоль спины ниже, стянутой бархатным корсажем, талии. Кожа лица, неестественно бледная на фоне этих волос, казалась гипсовой маской. Только в черных глазах ее волновалось что-то почти безумное.

Филипп, подставил девушке стул, а сам, опустив припухшие глаза, подошел к графу.

– Может быть, вы разрешите мне сегодня уйти, ваша милость? – попросил он. – Я болен.

Слуга действительно мелко дрожал и, будто зяб, кутал одна в другую сухие руки.

– Молчи и делай, что велено, – велел граф.

Филипп еще ниже наклонил голову и отошел в сторону.

– Это они, Камиль? – кивнув на детей, спросила госпожа де Рошаль.

– Да, сегодня это будут они, Маргарита. Милые у меня сегодня пажи, верно?

– А эта девушка? Вы не говорили, что будет девушка, сударь.

– Эта девушка прелестна, госпожа де Рошаль. Ее присутствие здесь не случайно. Через пару часов мы вместе сядем ужинать, и я познакомлю вас с ней поближе.

– Но она, как будто, ваша пленница…

– Пока пленница.

Маргарита расположилась на приготовленном для нее стуле, который стоял напротив кровати, словно в неком театре, а граф подхватил детей и по очереди забросил их на кровать. Там они стали шутливо бороться, со смехом и визгом перекатываясь по широкому ложу как по спортивному мату. Граф криками подбадривал их, а потом сам присоединился к этой шумной игре, подбрасывая и валяя детей по кровати, словно любимых кукол.

– Камиль, когда же? – воскликнула Маргарита, не выдерживая какого-то странного напряжения, с которым она следила за этой непонятной игрой.

– Не мешай!.. – крикнул граф.

Взгляд его прозрачных глаз, которые близко видела Женька, изменился и закипел голубым пуншевым огоньком.

– Филипп, ленту! – велел д’Ольсино. – Филипп, ты что, не слышишь, старик?

Филипп упал на колени и трясущимися руками закрыл лицо. Ленту, сдернув ее со своей ноги, подала Маргарита. Подхватил шелковую полоску, граф подтащил к себе девочку и вдруг замотал и стянул ленту на ее худенькой шее. Доминик в ужасе отпрыгнул в сторону, но его поймал де Барбю и, крепко стиснув, зажал ему рот рукой.

Девочка забилась, словно глупая мушка. Ее движения становились все слабее, а хрипы все тише и тише… Маленькое лицо исказила страшная судорога… Женька замерла и смотрела на все это совершенно потрясенная, но еще надеялась, что это только дикая шутка свихнувшегося богача, которой он хотел ее попугать. Она даже не сделала никакой попытки ему помешать, хотя вполне могла бы достать графа ногой.

Когда Бертиль затихла, де Барбю бросил хозяину мальчика.

– Не надо, сударь! – закричал Доминик. – За что, сударь? Что я сделал! Я исправлюсь!

– Бертиль без тебя будет грустно, Доминик. Ты должен догнать ее, – сказал граф, глаза которого, как перевернутые зеркала, были обращены куда-то внутрь себя.

– Помилуйте, сударь!.. Мама! Мама!

– Сейчас, сейчас! Ваша мамочка уже ждет вас!

Вельможа выхватил толедские кинжалы и стал разрезать на мальчике одежду. Женька очнулась и попыталась оттолкнуть графа ногой, но на нее навалился де Барбю.

– Только не закрывай ей лицо, Себастьян! – воскликнул д’Ольсино. – Смотри, смотри сюда, племянница де Грана!

Он размахнулся и вонзил в худенькую спину мальчика оба лезвия. Доминик вскрикнул и затих, а граф, отбросив в сторону испанские ножи, вдруг упал на мертвые тела и застонал.

Фехтовальщице стало казаться, что она находится в чьем-то чужом кошмаре, хочет проснуться, но проснуться никак не получается.

– Госпожа, госпожа… – забормотал кто-то. – Камиль, она в обмороке.

– Кто? – приподнял голову и посмотрел кругом рассеянным взглядом д, Ольсино.

– Госпожа де Рошаль, – сказал Филипп.

– В обмороке? – переспросил граф. – Вот странность! Я не так представлял себе сегодня Маргариту… Зато посмотрите на госпожу де Гран! Каков взгляд! Уверен, что она сейчас хочет разорвать меня на куски… Так, прекрасная девушка?

Женька не ответила, но граф был прав, – если бы не связанные руки и потный де Барбю, навалившийся на нее сверху, она бы немедленно вскочила и вонзила толедские кинжалы прямо ему глотку.

– Вижу, вижу, – улыбнулся д’Ольсино и встал. – Всегда бывает больно вначале, но вы не отвернули глаз, а это превосходный признак! Жанна, вы слышите меня?.. Себастьян, помогите ей, кнут под кроватью.

Де Барбю, как будто, только того и ждал. Он резко повернул фехтовальщицу на живот, разорвал на ее спине рубаху и, достав из-под кровати кнут, с довольными восклицаниями стал пороть ее как провинившуюся холопку. Женька закричала, но не о пощаде, – она грубо ругалась и билась возле окровавленного ложа точно, подцепленный на хитрый крючок, червяк. Из глаз ее брызнули слезы, – ей было больно, но не от ударов плети. Граф смеялся, а когда это перестало его развлекать, он велел де Барбю остановиться.

– Ладно, хватит, Себастьян, не перестарайся, – сказал он ему. – Достаточно того, что она еще долго будет носить на спине знаки твоего внимания.

– А с этими что?

– Ночью уничтожишь тела, как прежде.

– Может быть нам скормить их псам, как того воришку, что мы поймали прошлой неделе?

– Нет-нет, – поморщился д’Ольсино. – Снова будет много вони. Закопай этих прелестных деток в яме с известью.

– А эту? – кивнул на фехтовальщицу Себастьян.

– Об этой прекрасной девушке позаботится Филипп, а ты унеси отсюда госпожу де Рошаль. Мне тошно на нее смотреть.

– А если она померла?

– Закопаешь ее вместе с детками.

Барбю бросил кнут и потащил Маргариту вниз, подметая пол ее бархатной юбкой. Граф убрал кинжалы в ножны, потом подошел к выпоротой фехтовальщице и, присев рядом, коснулся губами багровой полоски на ее спине. Она вздрогнула и попыталась отодвинуться, но д’Ольсино только посмеялся ее тщетным усилиям, – двигаться было некуда, она и так находилась в углу.

– Ты останешься со мной. Мы будем беседовать, читать книги и вместе просыпаться по утрам. Ты увидишь мир моими глазами и поймешь меня, а потом я лично съезжу в город и найду еще кого-нибудь. В городах много всякой дряни. Господь не взыщет, если тебя волнуют вопросы морали, он сам распоряжается чужими жизнями, как хочет.

Женька отвела взгляд в сторону, но граф повернул к себе ее лицо и своими изящными пальцами ласково стер с него слезы. Мертвые глаза Бертиль смотрели на обоих с ужасом и недоумением. Сознание фехтовальщицы опять слегка поплыло.

– Не беспокойся о них, – поймав ее взгляд, сказал д’Ольсино, – Это дети сожженной ведьмы. Себастьян купил их у одного бакалейщика, который взял их себе после ее смерти. Очень деловитый человек, надо сказать.

– Скотина… Я его тоже убью, – разжала сомкнутые губы фехтовальщица.

– Вот вы и заговорили. Я рад, но только этот бакалейщик не скотина, сударыня, он честен перед самим собой, потому что почуял верную прибыль и следует своим истинным устремлениям. Я тоже не стесняюсь того, что предпочитаю наслаждаться падением срезанного цветка, а не его выращиванием. Вам разве не случалось любоваться срезанными цветами, стоящими в вазе? Взгляните на эти превосходные розы! Какая свежесть и красота! А ведь, в сущности, вы любуетесь цветами, умирающими у вас на глазах.

– Люди – не цветы.

– Отчего же? Все мы – творенья Божьи. Ваша голова тоже великолепно смотрелась бы в вазоне, – граф засмеялся, найдя свою мысль интересной. – Надо будет поискать мастера по бальзамированию. Я слышал, во Дворе Чудес это умеет делать одна знахарка. Нет-нет, не стоит на меня так смотреть. Мы забальзамируем не вашу голову, а чью-нибудь другую. Хотите, это будет голова Маргариты? Она что-то разочаровала меня сегодня. Филипп, принесите девушке другую сорочку из моего гардероба. Себастьян порвал такой шелк, скотина!

Граф еще раз поцеловал девушку в плечо и ушел.

Сатанинский огонек

Филипп отпахнул плотную тяжелую штору, и стены комнаты залил солнечный свет. За окном продолжался тот самый день, который фехтовальщица так легко бросила на откуп чужому берегу. Она прижалась горячим лбом к столбику кровати и, казалось, онемела. Ей вдруг стали безразличны: и приказ о ее аресте, и королевский мушкетер, и дневник Жозефины, и свое будущее; ей больше всего сейчас хотелось есть и убить д’Ольсино, – убить немедленно и зверски, чтобы он помнил об этом даже после смерти…

Филипп принес новую сорочку, развязал девушке руки и помог ей переодеться. Фехтовальщица не стеснялась старого слугу. Она, казалось, уже не понимала, как после того, что случилось, можно было еще чего-то стесняться.

– Его милость к вам добр, сударыня, – сказал Филипп.

– Зачем я ему?

– Его милости нужен друг.

– Друг?.. У него есть Барбю.

– Де Барбю – пес, сударыня.

– Почему граф решил, что я буду ему другом, Филипп?

– Его милость понимает в людях, он умный.

– Он зверь!

– Да, поэтому чует.

– Он всегда был таким?

– Камиль был обычным ребенком, сударыня, даже чересчур обычным для господина. Это я виноват.

– Вы?..

– В отрочестве его милость любил убегать из поместья и играть с крестьянскими детьми. Однажды в пылу ссоры Камиль в сердцах ударил одного мальчика так сильно, что тот умер… Это потрясло его, он чуть не наложил на себя руки и тогда, чтобы успокоить это чувствительное дитя, я сказал, что жизнь человека, в сущности, ничтожна как жизнь полевого кузнечика, которого всегда может раздавить чья-то неловкая нога.

– Как же вы могли?

– Я хотел спасти мальчика, но… но погубил. Я был глуп, сударыня. Нельзя говорить подобное детям. Я поспешил.

– Что было потом?

– Камиль перестал играть с детьми, стал молчалив, начал много читать… Я сам посоветовал ему, чтобы отвлечь от этого случая. Он больше не плакал, когда видел чью-то смерть, а даже смотрел с интересом, потом отец отправил его учиться в Париж. Когда вернулся, стал водиться с де Неверами и участвовать в мятежах, а после смерти отца женился.

– Говорят, он убил свою жену.

– Да, – вздохнул Филипп, – задушил, как эту бедную девочку, лентой, а потом выбросил в окно.

– За что?

– Сказал, что изменила ему.

– Так и было?

– Не знаю, может быть. Анибаль, ее паж видел, как она погибла. Его тоже убили.

– А дети? Что сделали ему эти дети?

– Ничего. Камиль больше не ищет повод, он развлекается или изучает.

– Что изучает?

– Себя, других. Он стал говорить слишком умно, мне старику это сложно. Я перестал понимать, чего он хочет.

– Почему вы с этим человеком?

– Я слуга, я стар и я… люблю его. Больше некому любить его.

– А мать, отец?

– Они любили младшего Ренуара. Очень способный был мальчик, сударыня.

– Что значит «был»? Он умер?

– Нет, что вы! Он сейчас служит епископом в Реймсе. Это один из самых молодых епископов во Франции.

– А мать? Она жива?

– Еще жива. Камиль держит ее в подвале. Она видела, как он поступил с Анибалем, и после этого тронулась рассудком. Камиль иногда берет ее в эту комнату. Она кричит, и он доволен. Госпожа д’Ольсино всегда считала его слабым, и теперь он мстит ей за это.

– А Маргарита?

– Госпожа де Рошаль давно знается с Камилем. У них загородный дом неподалеку.

Старик вдруг тяжело вздохнул и заплакал.

– Граф когда-нибудь убьет и вас, – сказала фехтовальщица.

– Да, я заслужил и… я устал… Он видит это. Конец мой близок.

Филипп упал на колени перед кровавым ложем и стал молиться.

– Помогите мне бежать, Филипп, – попросила девушка.

– Да, я мог бы… но это невозможно, за дверями Лабрен.

– А за окном?

– За окном пруд и высоко. Мы в угловой башне. Я лучше принесу вам поесть.

– Тогда, тогда спасите хотя бы того архитектора? Он еще жив?

– Архитектор? Да, его никто не сторожит. Я, пожалуй, помогу ему, хотя вряд ли уже Господь простит меня.

– Сами тоже уходите.

– Нет-нет, я не брошу Камиля. Бедный мальчик.

Филипп ушел, а фехтовальщица кое-как встала и подобралась к окну.

Внизу действительно находился пруд, и было высоко, но зато дальше тянулись луга, поля и поблескивала на солнце узкая лента Марны… «Надо прыгать, другого случая не будет», – подумала фехтовальщица, но вдруг, словно услышав чей-то зов, обернулась. Мертвые дети продолжали лежать на кровати. Раны мальчика еще кровоточили, а ужас в глазах Бертиль превратился в укор. «Почему я не двинула этого урода ногой? – вспомнила свое странное оцепенение девушка. – Я бы могла ее спасти… Или не могла?.. Все равно надо было двинуть! У меня сильные ноги. Я бы одним ударом вышибла эти порченые мозги!»

Женька вернулась к страшному ложу, накрыла детей краем простыни и положила сверху розы из вазы в изголовье. Она хотела выразить свою боль, но получилось что-то совершенно другое, похожее на тот красивый склеп, который хотел построить для своей убитой жены д’Ольсино.

Фехтовальщица нахмурилась и снова направилась к окну. Протиснув свое побитое тело в его узкий проем, она сильно оттолкнулась от края ногами и прыгнула вниз. Плюхнувшись в мутную воду пруда, словно подраненная лягушка, девушка поплыла к берегу. Едва добравшись до него, она вылезла на сушу и побежала к реке прямо через поля. Ее могли увидеть из окон графские слуги, но у нее не было другого выхода, и она неслась по колючей стерне, точно сумасшедшая. С испугом и недоумением смотрели на пробегающую мимо полуголую девушку жнецы.

Тяжелое дыхание разрывало грудь, горела, иссеченная плетью, спина, а мокрая рубаха графа, прилипнув к горячему телу, словно превратилась во вторую кожу, отчего Женьке казалось, что это граф держит ее своей влажной рукой, и побег ее напрасен.

Не добежав всего полсотни метров до реки, совершенно измотанная этим отчаянным рывком к свободе, фехтовальщица не выдержала и свалилась рядом с какой-то сутулой крестьянкой.

– Паскуала, гони ее! – крикнули селяне. – Это, видать, графская девка! Вона за ней уже скачет кто-то!

Фехтовальщица оглянулась. Ее действительно нагонял всадник. Он несся за ней прямо через поле. Это был де Барбю.

– Эй, стой! Не уйдешь!

– Беги к реке! – толкнула девушку Паскуала. – Там ниже брод есть! Еще поспеешь! На королевский берег он не сунется!

Измученная беглянка собрала последние силы, поднялась и, шатаясь как пьяная, побежала дальше. Де Барбю захохотал, соскочил с лошади и, размахивая шпагой, помчался наперерез, стараясь перекрыть путь к реке. Женька метнулась в сторону, но споткнулась о какую-то корягу и упала.

– Черт! – прохрипела она, и хвостатый будто услышал – она запнулась не за корягу, а за свой арбалет, который спрятала в траве.

Фехтовальщица схватила его, приложила к плечу и развернулась к де Барбю всем своим горячим телом… Вспыхнули сатанинским огоньком глаза…

– Эй… брось!.. – застыл на месте графский любимец.

Девушка задержала дыхание, коротко прицелилась и с хриплым выдохом спустила курок… Ярко сверкнул на солнце стальной наконечник… Себастьян заорал, уронил шпагу и схватился за живот. Жнецы закричали, хотели подойти, но Паскуала преградила им путь.

– Беги, девка! – крикнула она фехтовальщице. – Слышишь, собаки лают? Беги!

Женька вскочила и помчалась к реке. Короткий отдых с пальцем на спусковом крюке каким-то образом придал ей новых сил. Вдалеке действительно слышался лай собак и крики, но фехтовальщица уже увидела свою лодку, подбежала, прыгнула в нее и стала выгребать на середину. Весла, словно в кошмарном сне, казались ей весом по пуду… Девушка не выдержала.

– Де Гран! – заорала она в солнечный воздух. – Де Гран! Раймон! Кристоф!..

Жуткое ощущение того, что лодка совсем не движется, еще больше испугало ее, хотя на самом деле она гребла довольно сильно. Не имея возможности сесть на выпоротую задницу, Женька махала веслами, стоя на коленях. В глазах ее вдруг потемнело, и она плыла вслепую, пока лодка не ткнулась во что-то. Это вернуло ей зрение. Какой-то дюжий мужик, стоя по пояс в воде, потащил девушку на себя. Ему помогал Раймон, а де Гран командовал с берега. Фехтовальщица ничего не понимала, а только плакала и повторяла:

– Я убью его… я убью… я убью…

Горячка

Девушку устроили в доме, в одной из комнат второго этажа. Де Гран позвал к ней жену повара Симону и его дочь Анну, которые первым делом сняли с беглянки мокрую рубаху.

– Бог мой! – воскликнул управляющий, увидев ее истерзанную спину. – У нас так не бьют даже слуг!

Симона промокнула красные полосы сухой тряпицей, а Анна помазала их чем-то пахучим. Сверху был положен слой лечебных листьев и чистое льняное полотно.

– Напои ее чем-нибудь покрепче, Симона, – велел де Гран, – иначе она не уснет.

– Убью, убью… – пробормотала фехтовальщица и провалилась в омут беспамятства.

Тело начал сотрясать озноб, в сознание возвращались ужасные картины левого берега. Девушке казалось, что в комнату входит граф, а де Барбю смеется и рвет с ее спины присохшую к ранам рубаху, рядом сидит де Белар и гладит ее голову, которая находится в вазоне, и опять слышен голос д’Ольсино:

– Ваша племянница убила моего человека! Вы обязаны выдать ее мне, де Гран!

– Вы ошиблись, сударь! У меня нет племянницы! Вас обманули! Уходите, или я велю своим людям стрелять! У меня очень верные люди и хорошие ружья, ваша милость!

… И опять хлещет по спине обжигающий кнут де Барбю, сам он вырастает до потолка, а бедра больно сжимает узкое окошко графской башни… Женька отталкивает руки Симоны, по ее губам течет крепленая влага… Последним, что особенно мучило фехтовальщицу, был повторяющийся плач грудного ребенка. Вскоре пришел нормальный глубокий сон, во время которого ее будили только для того, чтобы переменить компресс на спине, покормить и помочь посидеть на стульчаке.

Приходил лекарь, и Женька даже слышала его слова:

– Это горячка, сударь, и я бы… я бы пригласил священника.

– Она может умереть?

– Может умереть ее душа. Что-то сильно надорвало ее.

Фехтовальщица не умерла, хотя проснулась, накрытая простыней, словно покойница. Она продолжала лежать исключительно на животе в той же комнате, и разбудили ее голоса, которые звучали совсем рядом.

– Вы так и не выяснили, что там произошло, де Гран? – спросил кто-то.

– Нет, Кристоф. Вы же знаете графа д’Ольсино, тем более я и сам не должен был открывать присутствие здесь этой девушки. Вы ведь намекнули, что есть еще какое-то дело, кроме этой истории с ухом ее кавалера.

– Да, это верно.

– Что вы думаете предпринять, Кристоф?

– То, что и раньше, увезу ее отсюда.

– Куда?

– К моему отцу. Она поживет у него, потом ей найдут жениха, она выйдет замуж и будет защищена.

– Защищена? От преследования?

– В первую очередь, от себя. Женщина в браке меняется. Она сейчас слишком юна, чтобы понимать, где ей будет лучше.

– А она согласится поехать с вами?

– У нее нет другого выхода, ей не позволят находиться в Париже.

– А вы?

– Что я?

– Я полагал, что вы… любите эту девушку, Кристоф.

– … Эта девушка не для меня, де Гран, – после довольно длинной паузы ответил Кристоф. – И если я и женюсь когда-нибудь, то не на такой девушке.

– Да, я знаю. Вы ищите девушку, похожую на вашу матушку – честную и добрую христианку госпожу де Белар.

– Да, честную и добрую, хотя… вряд ли это возможно в наше время.

Женька заворочалась и повернула голову. Де Гран тотчас подошел к ней, а Кристоф остался у окна, где они только что разговаривали.

– Как вы, сударыня? – спросил управляющий и, придвинув стул, присел рядом.

– Хочу пить… и есть, – ответила слабым, совсем не фехтовальным голосом, фехтовальщица.

– Я сейчас распоряжусь, – кивнул де Гран и ушел вниз.

Де Белар некоторое время смотрел на распластанную девушку, потом сел на стул и спросил:

– Как все это случилось, сударыня?

– Никак, – бросила в ответ Женька и отвернула голову к стене.

– Это граф приказал выпороть вас?

– Да.

– За что?

– Так, чтоб повеселиться.

– Говорят, вы застрелили из арбалета его человека.

– Барбю… сдох? – приподняла голову фехтовальщица.

– Да, он скончался. Зачем вы это сделали?

– Затем, что скотина… и гнался за мной со шпагой. Я защищалась.

Женька говорила в стену, и ее сухие короткие фразы попадали к де Белару рикошетом, словно пули, выпущенные из пистолета небрежно и без цели.

– С чего вы полезли на земли графа?

– Де Гран сказал, что граф был участником мятежей, и я хотела узнать…

– Узнать что?

– Узнать об этом побольше, – резко свернула свое бессмысленное вранье фехтовальщица и повернула к нему искаженное лицо. – Отстаньте от меня, мне плохо!

Кристоф пересел со стула на край кровати и коснулся ее руки.

– Я хочу помочь вам, сударыня.

– Я знаю, но этого не надо.

– Надо. Я хочу увезти вас отсюда.

– Да, я слышала… чтобы выдать меня замуж. Спасибо, но я никуда не поеду.

– А что же вы хотите делать дальше?

– Я вернусь в Париж, поступлю в фехтовальную школу, а потом убью графа д’Ольсино.

– Вы?.. В фехтовальную школу? – де Белар усмехнулся. – Да вы хоть понимаете, что такое шпага, девочка?

– Да, я знаю фехтование.

– Вот как? Откуда?

– Меня учил отец.

– Зачем? У него не было сыновей?

– Не было.

– Все равно он не должен был портить вам жизнь.

– Почему портить?

– Женщины дерутся другим оружием. Ваше дело – создавать жизнь, а не прерывать ее.

– Я сама решу, что делать с жизнью, сударь.

– Вы еще слишком молоды, чтобы это решать.

– А вы еще не слишком стары, чтобы давать мне такие советы.

– Тем не менее, вы уедете, Жанна, – де Белар встал и надел перчатки. – Вы забываете, что ваше нахождение в Париже опасно не только для вас. На днях я приеду вновь, и мы обговорим это все подробнее.

Мушкетер уехал и, таким образом, разговор опять не получился.

Симона принесла похлебку и помогла девушке сесть. Скрасить обед своим обществом зашел де Гран.

– Наконец-то вы пришли в себя, Жанна! Двое суток метаться в горячке!

– Двое?..

– А что ж? Я уж думал, что не выживите, за священником послал! Вы знаете, что граф приезжал сюда?

– Да, я слышала его голос, думала, это бред.

– Отнюдь! Он в тот же час прискакал! Я не пустил, припугнул даже, да и не жалею! Стервятник, одно слово! И скользкий! Никак королевскому закону не дается! Зачем вы поплыли на левый берег? Вам мало было забот на правом?

– Так… скучно стало.

– Хо! Зато теперь вы отменно повеселились! Не думал, что для этого вам надо всыпать два десятка плетей и бегать полуголой по полям д’Ольсино!

– Вы услышали, как я кричала?

– Еще бы! Я уже и так догадался, где вас искать, когда Раймон сообщил, что пропала лодка.

– А тот кто был?

– Кто?

– Который вытаскивал меня из лодки.

– Гиборто, конюх. Я говорил вам о нем. Он надежный человек и конюх справный.

Где-то снова заплакал ребенок. Женька перестала есть и с некоторым испугом посмотрела на де Грана.

– Что это? – спросила она. – Это, правда плачет ребенок?

– Да. Тут такая история произошла! Анна полоскала белье и выловила его в реке. Сначала она думала, что мертвый, позвала Гиборто, а как вытащили, так он и заорал. Грудной, только родился. Еще и пуповина кровила. Думаем, какая-то знатная вертихвостка выбросила, чтоб грешок свой прикрыть.

Женька чуть не опрокинула миску.

– Так он жив?

– Кто жив?

– Это ребенок Марисы!

– Какой Марисы?

– Крестьянки! Она рожала там, на берегу графа!

– Вот те на! – развел руками де Гран. – Как же дитё в реке-то оказалось?

– Де Барбю бросил. Это его ребенок.

– Ну, тогда повезло мальцу, что жив остался! Только из матери вышел, поэтому и не захлебнулся. Будь постарше, ко дну бы камнем ушел! Черт! – вдруг хлопнул себя по ляжке де Гран.

– Что?

– Неужели вы, в самом деле, прикончили Себастьяна де Барбю, сударыня?

– Вы о нем жалеете?

– Тьфу на него мерзавца! Я жалею вас, Жанна! Видели бы вы свою спину!

– Да, спину… У вас тут есть зеркало?

– Есть, но небольшое.

– Принесите, я хочу посмотреть.

И хотя зеркало, действительно было небольшим, фехтовальщица с помощью Симоны все-таки сумела рассмотреть свою ноющую спину. Покойный Себастьян знал в этом толк, и та была расписана, словно кистью художника. Не хватало только подписи автора, но теперь вряд ли можно было что-то поправить.

Камушек в башмаке

Вскоре Женька могла вставать. Ее снова одели в зеленое платье, которое подарил ей Генрих де Шале, и она стала выходить на улицу. Де Гран категорически отказался давать мужскую одежду, но фехтовальщица уже была довольна тем, что на случай опасности он позволил ей носить при себе один из его охотничьих ножей.

– И не отходите далеко от дома, – велел управляющий. – Помните, что граф может вернуться или подослать своих людей. Я прикажу Гиборто присматривать за вами.

Хотя Женька и рассказала де Грану, что творилось на левом берегу, он поверил ее рассказу не сразу. Деяния д’Ольсино показались ему настолько чудовищными, что жуткую историю убийства двух детей он сначала посчитал остатками бреда, который еще не оставил его беспокойную гостью.

– Такое бывает на войне, но чтобы так просто, ради того, чтобы повеселить свою даму!.. Как вы сказали, ее имя? Маргарита де Рошаль? Неужели? Такое благородное семейство! Если это не последствия вашей горячки, сударыня, то этот мой сосед настоящий сатана! Жаль, что мы не можем ничего сделать!

Это была правда, – ни управляющий, ни фехтовальщица не могли наказать графа по закону. Затевать следствие девушке, которая сама находилась на мушке королевской полиции, было бы глупо. Не знали они, что делать и с ребенком Марисы. Его трудно было вернуть крестьянке незамеченным. Новость тотчас бы разнеслась по округе и неизвестно, чем бы кончилось его пребывание поблизости от владений любителя жертвоприношений. Поэтому мальчик продолжал оставаться в доме под присмотром Анны и кормилицы, которую де Гран по-тихому привез из ближайшей деревни.

Женька спустилась к реке. Прогуливаясь там, она жевала сорванную по пути травинку и посматривала в сторону графского берега. Ни граф, ни его люди поблизости больше не появлялись, однако фехтовальщица ни на минуту не преставала думать об этой, затекшей в страшных преступлениях, душе. Существование подобного «нечеловека» мешало ей, как случайный камушек в башмаке, оставив который, она всю жизнь будет обречена хромать, поэтому д’Ольсино заставлял думать о себе больше, чем кто-либо другой, больше даже, чем Кристоф де Белар. В том, что подобный человек должен умереть, она не сомневалась. Перебрав в уме все способы его уничтожения, начиная от опасного проникновения в дом до коварного выстрела из засады, Женька остановилась на поединке, единственном, что ей было близко и подходило больше всего. И хотя здесь противник мог оказаться искуснее, в таком способе осуществить справедливое возмездие отсутствовала подлость.

«Ничего-ничего, граф! – думала фехтовальщица, бродя по берегу реки. – Вы не будете искуснее! Теперь я просто обязана заниматься в школе де Санда. Надо продолжить начатое с Лепа. Для настоящего боя я еще не готова. Это вам не чемпионат мира и даже не олимпийские игры… это, вообще, уже не игры».

Решив, что возмездием будет поединок, девушка немного успокоилась и даже мысленно представляла себе свой победный удар, удар не в спину, но точный и жестокий до безнравственного хруста плоти под благородной одеждой. «Я еще увижу, – думала она, – как погаснет пуншевый огонек в его зеркальных глазах и как исчезает из них мое отражение. Да, исчезает!» Женька выплюнула травинку и улыбнулась. «Я освобожу мир от этого маньяка, возмездие свершится, и финал сюжета станет мирным! Я выиграю у Монрея, получу деньги и открою свою фехтовальную школу», – вдруг неожиданно вынесло на поверхность сознания еще одну боевую мысль. Мысль была умной, но девушка смутилась. В этой расчетливости просвечивало что-то нехорошее, тем не менее, планов своих она не изменила и попробовала поговорить с де Граном о возвращении в город. Тот в ответ, конечно, активно возмутился:

– Куда вы поедете, сударыня? Какой город? И одна! Вы разве не знаете, как опасны сейчас дороги? Вы с ума сошли, девушка! Зачем так рисковать в такие лета?

– А в какие лета рисковать, сударь?

– Успокойтесь, прошу вас! У вас еще вся жизнь впереди!

– Да, и она моя! Поймите, у меня дело в Париже!

– Бог мой! Какое дело? Доверьтесь лучше господину де Белару! Он все сделает для вас!

– Я сама! Это теперь только мое дело! Утром я выезжаю и прошу вас дать мне лошадь и денег в долг.

Но де Гран держался стойко и ничего давать не собирался.

– Тогда я уйду пешком и без денье в кошеле, сударь! Я не могу здесь больше оставаться!

– Господи, да сделай же что-нибудь! – не выдержал и обратился в высшие инстанции де Гран.

И Господь сделал, – утром следующего дня, проснувшись в решительном намерении бежать в Париж, Женька вдруг почувствовала мягкую деликатную боль внизу живота, боль, о возможности которой, поглощенная превратностями своей бурной жизни, она несколько подзабыла; и боль эта, более чем что-либо, напомнила ей о том, что она все-таки несколько зарвалась. Фехтовальщица скинула одеяло и посмотрела на сорочку. Кровь на ней была «мирной», но девушка нахмурилась, – она предпочитала бы истекать здесь совсем другой кровью.

– Сударь, я дней пять еще побуду у вас, – сказала она за завтраком де Грану, и тот вздохнул с облегчением, надеясь, что вот-вот приедет Кристоф и заберет беспокойную госпожу де Бежар с собой.

Таким образом, стреноженная на несколько дней естественными «женскими делами», фехтовальщица осталась в охотничьем домике еще на некоторое время. Деревенский быт не располагал к комфорту, поэтому необходимый в эти дни уход за собой был гораздо хлопотней, чем обычно. От этого препятствия на своем пути девушка немного нервничала, и чтобы успокоиться, стала на каждой прогулке самостоятельно учиться метать нож. Чтобы не вызывать раздражения де Грана и лишнего любопытства его людей, она делала это за конюшней. Иногда у нее получалось, но чаще нож бился в сухую кору выбранного в качестве цели дерева рукоятью и беспомощно падал в траву.

Однажды это увидел конюх Гиборто. Некоторое время он молча смотрел, как Женька мучается, потом оглянулся, подошел ближе и сказал:

– Вы неправильно держите нож, сударыня. Вот смотрите, как надо.

Гиборто поднял упавший кинжал, и одним коротким движением послал его вперед. С тупым стуком нож точно вошел в потрескавшийся ствол.

– Ого! – посмотрела на конюха фехтовальщица. – Откуда такое, Гиборто?

– Знаю. Старая забава, – ухмыльнулся конюх.

– Вы, наверное, были…

Женька остереглась продолжить, кем мог быть конюх де Грана, но тот договорил сам:

– Да, я бывший поножовщик, госпожа.

– И де Гран знает?

– Не, я не сказался. Как пришел, прикинулся, что деревенский. Де Гран добрый человек, вот и взял. Ему как раз конюх нужен был.

– Да-а… неожиданно…

Женька вертела в руках нож, который вернул ей Гиборто, и пристально поглядывала на него, не зная, как расценить это его признание.

– Не бойтесь, – понял ее тот. – Если б я умысел имел, я бы не сказался.

– А зачем сказался?

– Тоска иногда берет. Увидел вашу забаву, не сдержался.

– А если я де Грану скажу?

– Не скажете.

– Заколешь?

– Зачем? Так не скажете. Я чую.

С этой минуты конюх стал учить фехтовальщицу правильно метать нож, и скоро под его опытной рукой, оружие стало входить в мишень чаще и точнее. Женька пыталась расспрашивать Гиборто о его бывшем ремесле, но он говорил о нем коротко и неохотно.

– Что рассказывать? Грязь одна и грех. Другой жизни хочу. Может, и свое хозяйство заведу. Я сметливый и работы не боюсь. На Анне – дочке Симоны стану жениться. Она согласная, и де Гран не против. А теперь попробуйте вот так, без замаха. Смотрите.

Фехтовальщица стала учиться метать нож по-новому.

– Это я сам придумал, – довольный собой, признался конюх.

– Почему вы не спрашиваете, зачем мне это нужно? – сказала девушка.

– А что тут спрашивать? То и так понятно – зуб для охоты точат, а не для красивой улыбки. Обидчика вашего наказать желаете?

– Желаю.

– Я тоже так начинал.

– Как?

– Хозяина своего прибил.

– За что?

– Никак из подмастерьев мне выбиться не давал, собака.

– Мне нужно уйти отсюда, Гиборто.

– Понятно, что нужно.

– Де Гран не пускает.

– Понятно, что не пускает.

– Вы поможете мне?

Гиборто усмехнулся и почесал шею острием ножа.

– Де Гран приказал мне присматривать за вами.

– Так вы и присматривайте… до Парижа.

– Он выгонит меня, госпожа.

– Так помогите мне хотя бы с лошадью. Там я видела у вас одну вороную по имени Саломея.

– Хороший выбор, только за пропажу такой лошади на галеры отправят. Лошади – королевское имущество, госпожа.

– Неужели ничего нельзя сделать, Гиборто?

– Ну, можно заплатить… деньгами или брюликом каким. Де Гран пошумит, по роже съездит, тем и закончит.

– У меня нет ничего.

– Попробуйте найти. Вы красивая девушка.

– Продаваться я не могу.

– Зачем сразу продаваться? Схитрите. Нашим братом вертеть вас еще прародительница Ева научила. Глазки у вас умные. Надо их в дело пускать, если они вам дадены.

На днях де Гран вдруг сам разбудил фехтовальщицу и велел перейти к нему в комнату.

– Я еду за содержанием в Париж, – пояснил он. – Побудьте пока у меня, сударыня.

– Почему у вас?

– Идемте, там я все объясню вам.

– Но мне нужно надеть платье!

– Не нужно.

Де Гран провел Женьку в свою комнату и запер дверь на ключ.

– Простите, Жанна, но у меня нет другого выхода, – сказал он из коридора.

– Что? Что вы сделали? Зачем? – возмутилась девушка.

– В вашей комнате нет замка. Кристоф не простит мне, если вы сбежите. Я вернусь через четыре-пять часов. Завтрак на столе, горшок под кроватью и не шумите, я предупредил обслугу.

– А одежда?

– Останьтесь в сорочке. Вам лучше быть без платья, а то вы еще надумаете выскочить в окно. Кстати, там дежурят сыновья Симоны. Я их предупредил, так что сидите смирно.

Это было так неожиданно, что Женька сначала даже промолчала, а когда снова начала возмущаться, де Грана уже не было. Она бросилась к окну. Внизу действительно находились сыновья Симоны. Сам управляющий уехал вместе с Гиборто и Раймоном.

Столь коварные действия де Грана привели девушку в ярость. Она, конечно, не могла подозревать Гиборто, управляющий и сам знал о дерзких планах с ее же слов. «Вот дура! – проклинала теперь самое себя фехтовальщица. – Надо было помалкивать в тряпочку!»

Пометавшись по комнате, девушка немного успокоилась и решила поискать что-нибудь, что можно было бы накинуть поверх сорочки. Она открыла ларь в углу и начала рыться в старой одежде, но первое, что нашла, был тот самый сверток, который Кристоф передал де Грану в первый день их приезда. Несколько секунд фехтовальщица, не веря своим глазам, смотрела на мятую тряпицу, а потом с хохотом настоящей ведьмы стала рвать тугие завязки. Как и де Санд, некогда сунувший пленника в экипаж, где лежала шпага убитого де Вика, де Гран несколько перестарался и невольно отдал в ее руки чужую тайну, а вместе с ней и «патент на проживание в Париже».

Женька забралась на кровать, развернула сверток, достала оттуда дневник заговорщицы и прочитала его от корки до корки. Времени для этого у нее было достаточно.

Жозефина писала довольно живо и с изрядной долей издевки над теми, кого вербовала в помощники, посмеиваясь над их слабостью к деньгам, власти или похоти. Среди известных имен там были упомянуты – принц Конде, у которого традиционно сложились не лучшие отношения со своим монаршим кузеном, братья Вандомы[36], чье королевское происхождение тоже подвигало на рискованные игры с властью, и младший брат короля Гастон, чьи устремления шли еще дальше. «Юноша, несомненно, будет полезен нам, – писала Жозефина. – Он горячо льнет не только к королеве, но и к местечку рядом с ней. Я говорила с ним, он согласен с нашим планом». Женька усмехнулась. «Гастон? Отлично! Только как его достать? А может быть Конде?.. Или Вандомы?.. Их тоже просто так на улице не встретишь… Пожалуй, нужен будет помощник».

На одной из страниц девушка нашла имя Генриха де Шале, но о нем было упомянуто невнятно. Жозефина писала о фаворите короля то восхищенно, то раздраженно, как о капризном мальчике, который не слушается ее команд и делает все по-своему. «Я устала от него и уже совершенно его не понимаю, – говорилось в дневнике. – Одно знаю верно – в серьезном деле на него положиться нельзя. Этот маркиз предаст только для того, чтобы от души повеселиться». Женька так и не поняла, знал ли де Шале о заговоре.

Было в дневнике и о Франсуаз. «Бывшая протестантка ломается как девственница, но уже поздно. Ее идея помощи Ла-Рошели путем сводничества королевы с английским послом весьма остроумна. Еще немного, и она будет с нами».

О Валентине в дневнике ничего не было, но Женька обнаружила следы от пары вырванных страниц. Вероятно, их предусмотрительно уничтожил Кристоф.

Фехтовальщица перечитала дневник еще два раза, потом снова завернула его в тряпицу, перевязала шнуром и положила на место. Главным теперь было найти немного денег и лошадь.

Охота

Шла уже вторая неделя сентября, но осень в здешних краях наступала позже, поэтому солнце грело по-летнему, листва на деревьях была еще зеленой, и дни стояли сухие, даже, по южному, знойные. Свежо было только по утрам, поэтому фехтовальщица планировала бежать на рассвете.

В Париже де Гран виделся с де Беларом и, вернувшись на Марну, передал Женьке, что тот приедет через пару дней. Это означало, что времени на раздумья у фехтовальщицы совсем не оставалось. Деньги Женька решила попросить у тетки, полагая, что если не из сочувствия, то с испугу, та даст ей несколько экю, а от лошади девушка вообще решила отказаться. «Дойду до тракта пешком, а после опять напрошусь в какую-нибудь телегу», – решила она и успокоилась.

Незаметно, чтобы не вызвать у де Грана лишних подозрений, фехтовальщица собрала баул, первым делом стащив из ларя с бельем пару его нижних штанов и две рубахи. Она бы взяла и камзол, но верхняя одежда управляющего хранилась в гардеробе, который закрывался на ключ, – ларь же с нижним бельем стоял в коридоре и на ключ не закрывался. Забрать дневник Женька собиралась утром, пока управляющий спал. Де Гран обычно вставал поздно и свою комнату тоже на ключ не запирал.

Однако вновь наступивший день чуть не сорвал дерзкие планы фехтовальщицы в самом начале. Де Гран снова разбудил ее сам и велел немедленно одеваться.

– Король приехал, Жанна! Быстрее!

– Что?.. Какой король? Зачем?

– На охоту! Вставайте же!

Женька вскочила и заметалась по комнате, как в мышеловке.

– Что, что мне делать?

– Я позвал Анну, она поможет вам одеться! Оставайтесь пока здесь и не высовывайтесь, а я встречу короля внизу!

– А если он придет сюда?

– Нет-нет, не придет! Сначала будет охота!

Де Гран побежал вниз, а Женька прокралась к окну и осторожно глянула за портьеру. Король приехал не один, – с ним были де Брюс, де Бон, еще какие-то незнакомые ей дворяне и, конечно, Генрих де Шале. Все они вместе с охраной, пажами и собаками под командой управляющего королевской псарней, шумно топтались во дворе.

Вид растрепанного де Грана, выбежавшего встречать всю компанию на крыльцо, очень позабавил молодого монарха. Румяный и веселый, Людовик был, похоже, в отличном настроении. Он сказал что-то Генриху, указал на де Грана, а потом на окно, из которого подглядывала фехтовальщица. Девушка тотчас нырнула вглубь комнаты. Внизу раздался дружный хохот.

– Госпожа… – позвал кто-то за спиной.

Женька вздрогнула и обернулась, но это вошла Анна. Она помогла девушке надеть платье и наскоро прибрала ей волосы.

Внизу продолжали шуметь – слышались восклицания, звуки охотничьего рожка и лай собак.

– Они идут! – напряглась фехтовальщица.

– Нет, госпожа, господа в трапезной. Они сейчас выпьют вина и уедут.

– Меня не должны видеть.

– Да, мы знаем. Его величество не любит, когда на охоте присутствуют дамы.

Людовик и его сопровождающие находились в доме еще около получаса, в течение которых фехтовальщица оставалась сидеть в комнате, как в ловушке, ожидая, что ее вот-вот обнаружат, но этого не случилось. Шум с первого этажа постепенно вновь переместился на улицу, и вскоре, возбужденная предстоящей охотой, кавалькада удалилась в лес. Снова спрятавшись за штору у окна, Женька наблюдала, как де Гран, возглавляя ее, скакал впереди. От сердца отлегло, более того, фехтовальщица поняла, что путь свободен. Она тотчас пристегнула к поясу охотничий нож и вытащила из ларя свой баул. Оставалось только сбегать за дневником, но в коридоре вдруг послышались чьи-то мягкие шаги, дверь открылась, и в проеме неожиданно обозначился горделивый силуэт фаворита короля… У Женьки слегка перехватило дыхание…

– … Бог ты мой… – пробормотал де Шале и растерянно улыбнулся. – Жанна?..

– … Что… что вам здесь нужно, сударь?

– Мы видели, что кто-то смотрит из-за портьеры… Де Гран сказал, что это селянка. Он тут частенько с селянками… Черт возьми, как вам идет это платье! Я знал, что не ошибся в цвете!

Де Шале зашел в комнату и прикрыл дверь. Женька слегка попятилась.

– Почему вы не с королем? – спросила она.

– Подпруга лопнула. Сейчас ее поменяют, и я догоню его величество, хотя… хотя мне уже не слишком этого хочется. А вы?

– Что я?

– Что здесь делаете? Вы, в самом деле, подружка де Грана?

– Не говорите глупости! Он сказал то, что нужно было сказать.

– То есть, вы здесь прячетесь.

– Пряталась, а теперь уезжаю.

– Куда?

– Назад, в Париж.

– В Париж? Занятно. А вы разве не знаете, какими бумажками обклеен весь город?

– Плевала я на эти бумажки!

– Чудесно! Ты мне нравишься, Жанна де Бежар, – засмеялся маркиз. – Ей богу, так было скучно в Париже в последнее время, даже казнь бедняги де Монжа мало скрасила мой однообразный досуг!

– Де Монжа казнили?

– Да, три дня назад? Он превосходно держался, хотя на эшафот его внесли на руках. Не знаю, смогу ли я держаться так же, если злой рок…

– Да-да, но теперь уходите, Генрих, не мешайте мне.

– Что значит «уходите»? Не зря же меня что-то подвинуло посмотреть на «селянку» нашего де Грана! Это позыв судьбы, сударыня!

– Знаю я этот «позыв судьбы». Вы просто в очередной раз решили поразвлечься.

– Теперь это не имеет значения, раз мой неискоренимый порок свел нас опять! Я могу не помешать, а помочь вам.

– Помочь? Зачем?

– Мне нравится, что вы будете в Париже.

Женька на минуту задумалась. Она была рада нечаянному помощнику, но вспоминая характеристику маркиза, данную Жозефиной, его странные поступки в «Парнасе» и в Булонже, остерегалась ему верить. Ее настораживало даже то, что глаза его смотрели открыто, и взгляд казался вполне искренним. Она пыталась сообразить, что делать дальше, но ей очень мешал сосредоточиться какой-то непонятный странный восторг, который распирал ее изнутри и указывал пути, которые она вовсе не планировала. «Он все-таки достал мне патент, – подумала она, пытаясь спрятать свои истинные чувства за обычной благодарностью. – Я ему нравлюсь, и он вряд ли меня сдаст, пока не получит того, чего хочет… А он не получит, пока я сама того же не захочу, а я не захочу, потому что… потому что… потому что я хочу другое».

– Хорошо, сударь, но только нужно ехать сейчас.

– Сейчас? К чему так торопиться? Вам нужно еще прибрать волосы, а то вы похожи на дикую амазонку.

– Некогда прибирать и некому. И амазонки не были дикими.

Де Шале, подошел ближе и уверенно, будто уже имел на это право, привлек фехтовальщицу к себе. Она не отстранилась, но продолжала настаивать на своем.

– Я еду сейчас. Нужно успеть до возвращения де Грана. Мне нужна лошадь, Генрих.

– Лошадь? Так возьмем ее в конюшне.

– Но это королевское имущество. Гиборто на галеры отправят.

– Вас тревожит судьба какого-то конюха?

– Тревожит.

– Тогда я куплю эту лошадь. Какая вам нужна?

– Саломея. Такая вороная, с умными глазами.

– Как вы?

Близкое дыхание фаворита короля, касавшееся лица, сбивало с толку, но Женька все-таки собралась и оторвала от себя покушавшиеся на ее свободу руки.

– Я сейчас распоряжусь, – сказал де Шале.

– Только прикажите Гиборто надеть на лошадь мужское седло.

– На кобылу мужское седло? Забавно. А вы не пойдете со мной?

– Я сейчас спущусь. Мне… мне нужно по нужде.

Де Шале ушел. Оставшись одна, Женька действительно слила накопившееся «напряжение» в горшок, а потом сбегала в комнату де Грана. Там она нашла дневник и, сунув его в баул, спустилась вниз.

В уплату за Саломею де Шале отдал Гиборто один из своих перстней, и через десять минут лошадь была оседлана и взнуздана. Гиборто привязал к седлу баул и пожелал своей ученице удачи. Она в ответ пожала ему руку.

Очутившись в седле, Женька и в прямом, и в переносном смысле почувствовала себя на коне. Она держала повод крепко, дышала свободно и даже ощущала какое-то бесовское веселье в области диафрагмы, будто кто-то щекотал ее изнутри.

– Что вы хотите делать в Париже? – спросил де Шале, когда охотничья резиденция осталась далеко позади.

– У меня там дело.

– Какое может быть дело у девушки ваших лет? Ваше дело – это танцы, прогулки, наряды и любовь! Давайте развлекаться! Скоро в Лувре будет королевский балет. Я хочу, чтобы вы на него посмотрели.

– Меня схватит полиция.

– Чепуха! Никто вас не схватит! У меня есть идея на этот счет.

– Какая?

– Превосходная! Вы станете иностранкой, например, испанской баронессой, а, значит, сможете носить мантилью. Знаете, у испанок есть такие роскошные кружевные накидки для головы. У вас будет закрыто лицо и вас никто не узнает.

– А что делает, по-вашему, испанская баронесса во Франции?

– Спасается от преследования.

– И кто ее преследует?

– Испанцы. Она была французской шпионкой при кабинете Оливареса[37]. Потом баронессу раскрыли, и ей пришлось бежать во Францию.

– Зачем испанка работала на французов? Из-за денег?

– Старые обиды. Оливарес как-то несправедливо обошелся с ее семьей, и она осталась без наследства.

– Как ее зовут?

– Мария Гонзалес.

– То есть, такая женщина существовала?

– Да. Месяц назад она написала мне прощальную записку и уехала. Король знал о ней, но не видел, так что вы легко можете назваться ее именем. Я скажу, что нашел вас у де Грана, где вы скрывались, и помог вернуться в Париж.

Идея показалась Женьке удачной. Положение баронессы Гонзалес было похоже на ее собственное, и под прикрытием чужого имени она могла обладать известной свободой жеста. Балет в Лувре тоже был ей на руку, – именно там могла состояться ее встреча с потенциальным покупателем дневника Жозефины де Лиль, более того, этот опасный карнавал под носом у самого короля привлекал фехтовальщицу и сам по себе. О подробностях своего пребывания на Марне она, конечно, не распространялась, – де Шале знал только то, что девушка уехала сюда из-за угрозы ареста за ухо де Жуа. Де Грана она представила как знакомого своего погибшего отца.

Время приближалось к полудню. Дорога парила от зноя, хотелось пить.

– Будет гроза, – сказал Генрих. – Может быть, заедем к де Рошалям? У них тут вилла неподалеку, а там есть отличное холодное вино в погребе.

– К кому заедем? – услышав неприятную фамилию, напряглась девушка.

– К де Рошалям. Меня когда-то сватали за их дочь Маргариту.

– И что же вы не женились?

– О, это очень занятная история! Оказалось, что будущая невеста была беременна. Моя добрая матушка вызнала это, рассказала отцу, и со сватовством было тотчас покончено.

– У Маргариты есть ребенок?

– Трудно сказать. Это было лет десять назад. Маргарита сначала долго пряталась в монастыре, и говорят, то ли родила, то ли избавилась от ребенка. Сейчас она редко бывает на приемах и летом всегда живет на вилле со своей младшей сестрой Габриэлью.

«Да, с этой подружкой графа д’Ольсино стоит встретиться только для того, чтобы охотничьим ножом расписать ее мраморное личико», – подумала Женька. Видимо, мысли все-таки иногда имели способность материализоваться, поскольку буквально через пару минут фехтовальщица, в самом деле, схватилась за нож. Навстречу ей и Генриху из-за косогора выехала кавалькада из пяти человек. Ее составляли дама и дворянин в роскошных одеждах, двое слуг и нарядно одетая девочка-подросток.

– О, а вот и Маргарита! – радостно воскликнул маркиз. – И Габриэль! Какая странность! Кто-то там наверху, видно, решил, что эта встреча действительно нужна нам? Как вы думаете, Жанна? Смотрите-ка, она опять с этим графом – любимчиком де Неверов!

Сблизившись, обе группы остановились. Женька сглотнула сухой ком в горле.

– Добрый день, господин де Шале, – коснулся полей шляпы граф д’Ольсино и посмотрел на фехтовальщицу. – Вы с дамой?

– Я приехал с королем. Его величество сегодня охотится на Марне.

– Чудесно… Его величество давненько не заглядывал в эти края.

– Да, обычно он предпочитает Сен-Жермен.

– Я смотрю, вы тоже решили охотиться в другом месте, – усмехнулся д’Ольсино и опять уставился на фехтовальщицу.

– С сегодняшнего дня это моя охота, сударь, – ответила вместо де Шале девушка, глядя прямо в зеркальные глаза своего собеседника.

Маргарита, вороновы волосы которой на этот раз были убраны в прическу, слушая беседу, слегка нахмурилась, но молчала, будто это ее совсем не касалось. Зато с любопытством смотрела на встреченных путников ее сестра Габриэль, – девочка с теми же агатовыми глазами и светлокожим лицом.

– Вы способны затравить большого зверя, сударыня? – приподнял брови д’Ольсино.

– А вы сомневаетесь? У вас, я слышала, недавно пристрелили вашего любимого пса, граф.

– Увы… Моего бедного де Барбю убила племянница управляющего де Грана. Господин де Шале, вы не слышали об этом?

– Какой де Барбю? Какая племянница? – не понял Генрих. – У де Грана нет племянницы.

– Я так и подумал. Столь жестокий выстрел не под силу девушке с мещанской кровью. Истинная жестокость свойственна только тонким натурам.

– Это неправда, граф! – воскликнула фехтовальщица.

– А те цветы на детских телах? Право, это смотрелось очень поэтично. К сожалению, мне на месяц-другой придется выехать по делам, кои поручены мне герцогом де Невером, но потом я свободен, сударыня. Заезжайте, и мы продолжим прерванный разговор.

– Нам не по пути, сударь.

– О да, коль скоро ради вас господин де Шале даже решил изменить своему королю. Я, впрочем, его понимаю и…

– Как вы сказали? Изменить? – схватился за рукоять шпаги де Шале. – Я сейчас проучу вас за эти слова, граф?

– Хм, чтоб меня проучил королевский шут?

Глаза графа вспыхнули голубым огоньком, и оба дворянина спрыгнули с лошадей, чтобы продолжить разговор с помощью оружия. Их дуэльная импровизация, обычная в те времена, длилась недолго. Окружающие даже не успели сделать вид, что испугались, только у Габриэль на бледных щеках проступил легкий румянец.

Де Шале фехтовал азартно и сердито. Граф дрался сухо, без лишних движений, но было видно, что именно он направляет поединок. Ему помешала только выбоина в дороге, – граф подвернул ногу, чертыхнулся и упал. Де Шале тут же подскочил и приставил шпагу к его груди.

Женька, испугавшись, что Генрих в сердцах заколет упрямого вельможу, спрыгнула с лошади, подбежала к де Шале и схватила его за руку.

– Не трогай, Генрих! Он мой, мой!

Де Шале не сразу, но опустил шпагу и с некоторым недоумением взглянул на девушку. Было видно, что его удержала не сама просьба, а странные слова в этой горячечной мольбе.

– О чем вы, сударыня?

– Я прошу вас, Генрих!

Маркиз нехотя убрал оружие в ножны, вернулся в седло, и они, оставив раненого графа на попечение его людей, поехали дальше.

– Давно вы знаете д’Ольсино, Жанна? – когда место стычки осталось далеко позади, спросил Генрих.

– Недели две.

– И с тех пор он ваш, как вы тут кричали?

– Да.

– Он что, вас обидел?

– Он приказал меня выпороть.

– Выпороть? – засмеялся Генрих.

– Что вы смеетесь? – нахмурилась девушка.

– Согласен, вас иногда надо пороть.

– Не больше, чем вас, сударь.

– А что там граф говорил про какого-то де Барбю?

– Как что? Вы же слышали – это его приятель, и его убили.

– Кто?

– Я.

– Вы шутите?

– Уже нет.

– Хм, занятно… Впрочем, после того, как вы отмахнули пол уха бедняге де Жуа, это неудивительно! За что же вы так отделали этого несчастного приятеля графа д’Ольсино?

– А это он меня порол.

– Ну, он всего лишь выполнил приговор суда, которым угрожал вам король, – опять засмеялся де Шале.

– Перестаньте, Генрих, это не смешно! Когда я сбежала из дома графа, Барбю гнался за мной! Он хотел меня убить! Я выстрелила в него из арбалета.

– Из арбалета? Превосходно! А что же у вас все-таки было с графом?

– Мои дела с графом д’Ольсино вас не касаются.

– А у вас еще остались с ним какие-то дела?

– Остались.

– Эх, надо было-таки прикончить этого прощелыгу! – вдруг с неподдельной досадой воскликнул де Шале.

– Всему свое время, сударь, – мрачно пообещала фехтовальщица.

– Но теперь д’Ольсино подаст на вас в суд за убийство де Барбю!

– Не подаст.

– Почему?

– У него самого открыт счет в аду.

7 часть. "Привал странников"

Посланница грозы

Женька не совсем поняла, зачем не сдержалась и рассказала фавориту короля о де Барбю. Искала ли она понимание, или ей хотелось щегольнуть своей воинственностью, или ее подвела обыкновенная девичья привычка поболтать, но о дальнейших своих планах относительно д’Ольсино и школы фехтования девушка больше не распространялась, вовремя осознав, что такому дворцовому разгильдяю, как маркиз де Шале, глупо говорить слишком много. Волей случая маркиз давал девушке отличную возможность находиться в Париже под именем баронессы Гонзалес, и этого было вполне достаточно, чтобы успеть найти покупателя.

Фехтовальщице нужен был другой помощник, не капризный фаворит, который уже имел на нее какие-то виды, а человек нейтральный, умный и относительно циничный. Циничных людей Женька не опасалась, – они были для нее, хотя и неприятной для чтения, но открытой книгой, и она вспомнила о де Ларме. Хитрый, с разбойничьими повадками, утонченный провансалец подходил в этом деле по всем меркам. Единственным слабым местом здесь было его близкое знакомство с де Беларом, но фехтовальщица была более, чем уверена, что своему другу Люис ничего не скажет. Она решила съездить к де Ларме сразу же, как только де Шале уедет и оставит ее одну.

Духота становилась невыносимой. По кромке горизонта в сторону города ползли тяжелые тучи, но Женька улыбалась.

По приезде в Париж Генрих устроил ее в гостинице «Привал странников», хозяйкой которой по причине инвалидности мужа была его жена Аманда Лукре. Поскольку здесь раньше жила и Мария Гонзалес, Генрих представил девушку не как испанку, а как свою дальнюю родственницу, ту самую Жанну де Шалье, протекции которой помешала добиться его симпатия к Жанне де Бежар.

– Это самая приличная гостиница в Париже, – заверил Генрих. – Хозяйка меня знает, и у вас здесь будет лучшее обслуживание, сударыня. К сожалению, я должен вернуться к королю.

– А вы успеете до грозы?

– Вы за меня беспокоитесь? Мне это нравится.

– Я беспокоилась бы за всякого другого на вашем месте.

– Ладно-ладно, пусть так. Я укроюсь в лесу, если гроза меня застанет, а там положусь на судьбу. Если Создатель ко мне еще благосклонен, я приеду завтра после полудня. Ведите себя хорошо и не убивайте никого до моего приезда.

Аманда поселила девушку в одном из номеров второго этажа. Женька проводила де Шале взглядом из окна, а как только он скрылся за поворотом, упала на кровать и около получаса лежала неподвижно, слушая гостиничные звуки и отдыхая от того жара, в который ее бросил душный полдень. Как бы то ни было, но она была довольна, – побег в Париж удался, у нее был дневник, и она не встретила Кристофа, встречи с которым опасалась больше даже, чем встречи с графом д’Ольсино.

За окном вдруг резко потемнело, раздался мощный раскатистый удар, будто на небесах вздумал поколоть орешки сам господь Бог, потом ярко сверкнуло, и зло застучал по крышам дождь. Женька вскочила, подбежала к окну, резко рванула створку и, посмотрев в ту сторону, куда уехал де Шале, невольно прижала рукой грудь. Под зеленым бархатом вдруг мягко толкнулось в ладонь сердце.

Город притих и потемнел. В тяжелом сумраке злорадно заблестели черепицы крыш, а шпили храмов стали похожи на иглы. Улицы мгновенно обезлюдели. Горожан словно смыло потоками грязной воды, которая неслась по переулкам, вымывая помои и мусор.

– Ой, госпожа, что вы делаете? – воскликнул кто-то за спиной.

Женька обернулась. В комнату вошла миловидная девочка лет тринадцати. Она держала в руках поднос с едой и в страхе таращила большие карие глаза.

– Я смотрю на грозу, – ответила фехтовальщица.

– О, нет-нет, не надо, госпожа!

– Почему? Это интересно. Я люблю смотреть на грозу.

– Прошу вас, закройте окно, а то гроза убьет вас!

Фехтовальщица пожалела испуганную девочку и прикрыла створку.

– Ты кто? – спросила Женька.

– Валери Лукре. Матушка послала меня к вам. Будете обедать, госпожа?

– Буду.

Женька села перекусить. В гостинице оказалась чистая вода, которую привозили из-за города, поэтому она сразу отказалась от вина, обычного в здешнем рационе, и даже попросила, чтобы ей поставили бутыль с водой в комнате. Бутыль принес старший сын хозяйки по имени Рони – крепкий парень с прямой спиной и странным выстуженным взглядом. Кланялся он нехотя, не лебезил и не искал способа получить дополнительной мзды.

– Он не наш, – когда Рони вышел, шепнула девушке Валери. – Матушка его с каким-то дворянином прижила. Будьте осторожнее с ним, госпожа. Он злой, когда его обижают, и ножик за штаниной носит. Только не говорите, что я вам сказала.

– Зачем тогда сказала?

– Чтобы услужить, госпожа. Вы кузина господина де Шале, а он влияние имеет.

Гроза скоро закончилась, и Женька решила поехать к де Ларме. Она спустилась вниз и по мосткам из старых досок прошла в конюшню, чтобы попросить приготовить ей лошадь.

В конюшне находились Аманда и Рони. Нагнувшись над соломой в дальнем углу они, то ли прятали, то ли искали что-то. Внезапное появление Женьки хозяйку как будто слегка смутило, тем не менее, она улыбнулась и покачала головой.

– Напрасно вы сюда зашли, госпожа, здесь грязное место.

– Мне нужна Саломея, я еду в город.

– Рони приготовит вам лошадь, только вот седло вам поменять надо. Негоже девушке в мужском ездить. Говорят, от этого можно бесплодной стать.

– Это дураки говорят. В мужском седле ездить удобнее.

– Идемте-идемте отсюда, сударыня.

Аманда явно старалась выпроводить девушку. Рони, в отличие от матери, не суетился и смотрел на новую постоялицу не только без всякого смущения, но и с холодком.

К де Ларме Женька ехала на удачу. Он мог быть на дежурстве, мог гулять с приятелями или вообще покинуть город, скрываясь от королевского сыска, а еще у него мог находиться Кристоф. Это последнее пугало непугливую фехтовальщицу больше всего, однако ей повезло – де Ларме только что вернулся с дежурства и был один. Теофиль проводил девушку наверх, и хотя это было совсем не любовное свидание, она отдавалась во власть подобной сделки впервые, поэтому щеки ее горели, а пальцы, теребившие шнур плаща, слегка подрагивали. Женька решила, что ничего не расскажет де Ларме, если только ей что-то не понравится в его взгляде, первых словах или даже дыхании.

Когда она вошла, Люис лежал на кровати прямо в сапогах и читал Монтеня. Увидев фехтовальщицу, он тотчас отложил книгу и встал. Его лисьи глаза вспыхнули узкой полоской кинжального свечения.

– …Вот как?.. – мушкетер подошел ближе. – Ну?.. Что случилось?

Он спросил именно так, как того ожидала девушка, и ей сразу стало легче.

– Есть одно дело, – ответила она, не спуская с него пытливого взгляда.

– Так-так, дело… Сядем.

Они присели на ларь, и Женька рассказала о своих планах, касающихся дневника Жозефины де Лиль. Де Ларме улыбнулся и придвинулся ближе.

– Славно-славно… Я чувствовал, что де Белар что-то не договаривает… Что ж, пятьдесят на пятьдесят вас устроит, сударыня?

– А будет приличная сумма?

– Нужно подобрать хорошего «покупателя».

– То есть богатого?

– Лучше уязвимого. Мне нужно знать имена.

Женька перечислила особо крупные имена, исключив из именитого списка только герцогиню де Шальон, и предложила попробовать брата короля – Гастона, но де Ларме покачал головой.

– Это рискованно. Гастону, в любом случае не грозит ничего, кроме домашнего ареста.

– Тогда кто?

– Принц Конде слишком горяч, наломает дров раньше, чем мы получим от него что-либо и, в конце концов, отделается только высылкой. Вот Вандомы… Их сейчас нет в городе. Мне понадобится неделя или две, чтобы прощупать ситуацию. Я сообщу вам, когда закончу. Где вы остановились?

– Может быть, я сама к вам приеду?

– Не бойтесь, – усмехнулся де Ларме. – Когда на кону такая сумма, я вряд ли скажу об этом Кристофу.

– Я знаю.

– Тогда ваш адрес в Париже?

– «Привал странников», Жанна де Шалье. Только будьте осторожнее. Со мной маркиз де Шале.

– Он тоже знает о дневнике?

– Нет.

– Тогда зачем вам этот маркиз?.. То есть, простите, я спросил чепуху, – понимающе улыбнулся провансалец.

– Вы ошибаетесь, – немного смутилась фехтовальщица. – Мы просто вместе, мне так удобнее.

– Да-да, конечно, – продолжал понимающе улыбаться Люис.

– Еще мне нужен мужской костюм и шпага, – сказала она.

– Мужской костюм?.. А, я понял – вы хотите под ним укрыться?

– Да.

– А зачем вам шпага?

– Костюм должен быть дворянский, значит, к нему полагается шпага.

– Да-да, верно. Хорошо, я постараюсь вам помочь.

На прощание Люис поцеловал девушке руку, но Женька прекрасно понимала, что это не столько знак симпатии, сколько печать, скрепляющая затеянную сделку. Сделка была не в ее вкусе, поэтому она улыбнулась в ответ с некоторой натугой и поспешила на улицу.

Оседлав Саломею, фехтовальщица снова поехала по грязной немощеной дороге. Несмотря на привкус уксуса, которым была приправлена состоявшаяся встреча, девушка осталась довольна. Она скинула капюшон и подставила лицо лучам, вернувшегося в город, солнца.

– Эй, милашка, ты случаем не Посланница Грозы? – крикнул кто-то сверху.

Женька посмотрела в сторону мокрых крыш. Ей махнул рукой студент, сидевший на слуховом окне. Фехтовальщица улыбнулась, но ничего не ответила. Плащ ниспадал с ее плеч, словно сложенные пред взлетом крылья, и она действительно чувствовала себя Посланницей с Небес, спустившейся на землю, чтобы бороться со Вселенским Злом.

Кислые яблоки

Вернувшись в гостиницу, Женька занялась собой. Она позвала Валери и с ее помощью вымыла голову. Мыло было дрянным, вода еле теплой, и очень раздражали сами волосы, которые каким-то образом нарастил девушке Монрей и которые не нравились ей с самого начала. Они требовали постоянного ухода и предполагали какую-то другую жизнь, а к этой другой жизни девушка не только не была готова, она ее просто не хотела.

– Может быть мне постричься, Валери? – спросила Женька, глядя в зеркало, где девочка расчесывала ей мокрые пряди.

– Вы хотите уйти в монастырь?

– Причем здесь монастырь? Я хочу поменять прическу.

– Я могу завить вам волосы, я умею.

– Мне не нравятся длинные волосы.

– Но сейчас даже мужчины стали носить длинные волосы. Обрезать волосы – это позорно, госпожа. Девушки стригутся, если это больные девушки или бедные, которые продают волосы цирюльникам. Потом они носят чепец, чтобы на них не показывали пальцами.

Неожиданно в комнату зашел Рони. Он сделал повелительный знак сестре и та, извинительно присев перед фехтовальщицей, вышла. Через минуту за дверью раздался какой-то шум, возня и глухие покрикивания. Женька вскочила и выбежала в коридор. Там Рони, схватив сестру за те самые волосы, которые она только что защищала, бил ее кулаком. Она пыталась уворачиваться, но крепкий кулак брата доставал ее везде. Он не трогал только ее лица.

– Эй, ты что делаешь? – возмутилась Женька. – Перестань!

Рони, не обращая внимания на ее возмущение, взял Валери за руку и потащил к лестнице. Фехтовальщица догнала его, схватила за плечо и развернула к себе.

– Отстань от нее, слышишь!

– Не лезьте! Это наши дела, госпожа!

– Какие ваши? Куда ты ее повел? Она служит мне!

– Ее постоялец ждет!

– Так обслужи сам этого постояльца!

– Я такой обслугой не занимаюсь, – усмехнулся Рони.

– Какой обслугой?

– Известно, какой. У господина де Шале спросите.

– Что спросить?.. То есть, Валери… то есть, ты… – начала понимать Женька.

Рони не ответил и ушел с девочкой вниз. Женька побежала к Аманде, но, как оказалось, та хорошо знала, чем занимается ее младшая дочь. Мало того, она не скрывала, что сама и поставила это «дело», которое к тому же ее совершенно не стесняло.

– А что ж? – усмехнулась хозяйка. – И я так начинала, когда здесь очутилась. Лукре меня сразу приметил. Я ведь тут покрасивше всех была, да и похитрей… Это уж потом, когда замуж вышла, остепенилась. О-о, – покачала головой Аманда, увидев в глазах фехтовальщицы некоторое потрясение, – да вам, видать, такое в диковинку, сударыня? Ну что ж, оно понятно… Вы ведь в тепле и светле росли, прекрасные музыки слушали и ароматами цветов услаждались… А мы-то в холода со скотиной спали, дерьмо коровье нюхали да тумаки от батюшки получали… Вас вот скоро ваш именитый брат при дворе устроит, будете пирог марципановый есть да к королю на балы ездить, а нашим-то девочкам тоже надо свое место в этой вонючей жизни воевать.

– Но Валери… Она же еще маленькая!

– Кто маленькая? Валери? Да она уж год, как сорочки пачкает! Валери сама в сие влезла, как я ее в кладовке с учеником лекаря застукала.

– Так что же вы?.. Надо было поговорить!

– Я и поговорила. Все секреты обсказала, как до плода дело не довесть.

– До какого плода? Остановить надо было!

– Да разве ж такое остановишь? – засмеялась Аманда. – У вас там в Беарне это что ль в диковинку?

– Уже не в диковинку.

– То-то и оно! А что до Рони, так ей надо тумаков еще не раз давать, а то повадилась деньги припрятывать! Думает, самая хитрая здесь! Не жалейте ее, сударыня.

Валери вернулась к вечеру. Она принесла ужин. Женька сначала молча смотрела на ее округлую фигурку, а потом спросила:

– Ты всю жизнь собираешься провести в чужих номерах, Валери?

– Я больше ничего не умею, госпожа, а мыть полы как Жюстина не хочу.

– А если подцепишь что или забеременеешь?

– На все воля божья, госпожа.

– … Послушай, а господин де Шале… он тоже…

– Что, госпожа? – потупила бархатный взгляд девочка.

– Нет, лучше не говори ничего, – вдруг испугалась чего-то Женька.

– Господин де Шале обещал, что пристроит меня к какой-нибудь знатной даме. Поговорите с ним об этом, госпожа. Я ведь всегда делала все, что он хотел.

У фехтовальщицы слегка свело скулы, будто она долго жевала кислое яблоко, которое, не дождавшись созревания, сорвала с ветки.

– Хорошо, поговорю, – сказала машинально девушка и отослала Валери прочь.

Кровать в гостинице была жестковатой, но не только это не давало Женьке уснуть, – она продолжала думать о Валери, будто старалась пристроиться к какой-то новой системе координат и, если не принять, то хотя бы понять ее существование, но у нее ничего не получалось. Рони оставался в ее глазах грязным сутенером, Аманда жадной циничной теткой, Валери блудливой глупой овцой, а Генрих де Шале… Женька поморщилась, словно завоняло тухлым яйцом, потерла шею, которую он когда-то прокусил, и с легким стоном повернулась на другой бок, но там тоже было не лучше.

Маркиз приехал на следующий день после полудня. Цезарь открыл перед ним дверь и, одетый как всегда с иголочки, фаворит короля вошел в номер с таким благодушием на лице, будто все утро раздавал милостыню.

– Ну вот! Я жив, сударыня! Правда, вымок вчера как бродячий пес! Отчего вы хмуритесь? – не понял де Шале направленный на него суровый взгляд.

– А вы и есть пес!

– Вы не выспались? Вам нагрубила Аманда, или подали отвратительный завтрак? Что случилось, сударыня?

– Я слышала, вы обещали устроить будущее Валери.

– Будущее Валери? Обещал? Когда?

– Когда покупали ее у Рони.

– Ах, это?.. Да, я что-то говорил этой миленькой кошечке.

– Вы обещали устроить ее к знатной даме.

Де Шале засмеялся.

– Наверное, был сильно пьян. Куда ей к знатной даме? От нее кабаком несет за квартал, к тому же она неграмотная… Оставьте ее, Жанна. Она устроится и без нас, хотя жаль, если она уйдет отсюда, у нее такие ласковые пальчики.

– Вы!.. Ты!.. Скотина! Скотина! – не выдержала и бросилась на маркиза фехтовальщица.

Де Шале нападения не ожидал, поэтому не успел увернуться. Удар ее кулака пришелся по носу. На пол тотчас закапала кровь. Испуганный Цезарь забегал вокруг хозяина с платком.

– Хулиганка! – то ли всхлипнул, то ли усмехнулся фаворит короля, схватив у пажа платок и зажав им ноздрю. – Когда вы, наконец, скинете с себя провинциальную одежонку?

– Замолчите, а то еще получите!

Девушка нервно ходила по комнате и теребила охотничий нож, что висел у нее на поясе.

– От жизни в лесу вы, по-моему, совсем одичали, – продолжал маркиз, усевшись на стул и задрав голову.

– Это вы здесь одичали!

– Мой нос потерял девственность… Признаться, меня еще никогда не били в столь уязвимое место, а сам я, право, разбил немало носов! Помнишь того бездарного писаку, Цезарь? Ему тоже не понравилось, что я охотно отдаюсь во власть своих желаний… будто у него они другие! Я бы еще простил этого мерзавца, будь он сколько-нибудь талантлив, но писать обо мне слабо! Жанна, что вы делаете?

Женька вытащила из ларя баул.

– Ухожу. Здесь мерзко.

– Куда же вы пойдете?

– В другую гостиницу.

– Там вы найдете то же самое.

– Тогда я буду снимать комнату.

– На какие деньги?

– Это вас не касается!

– Не спешите убегать, мой Ангел Возмездия! Во-первых, не стоит так сердиться на меня всего лишь за то, что я посадил миленькую девочку к себе на колени.

– Какие колени? Вы все врете, сударь!

– Ну, это ваше право, верить мне или нет. Или, может быть, вы просто ревнуете?

– Что?!

– Тише-тише! Давайте пока забудем об этом. У меня для вас неплохая новость, Жанна.

– Какая новость? – мрачно глянула фехтовальщица, во рту которой все еще стоял не проходящий вкус «кислых яблок».

– Я рассказал королю о Марии Гонзалес и теперь могу вполне легально бывать в «Привале странников», чтобы поддерживать эту даму, то есть, вас.

– Это неплохая новость для вас, а не для меня, сударь.

– Это еще не все. Король сказал, что окажет вам помощь, если она вам понадобится, найдет надежное укрытие, но, самое главное, он дал мне денег для вашей поддержки.

Женька поставила баул на пол.

– Денег, говорите?

– Да, но они будут у меня.

– Почему это у вас?

– Ну, автор идеи все-таки я. Собирайтесь.

– Куда?

– Для начала поедем к портному.

– Зачем?

– Скидывать с вас провинциальную одежонку.

Свет и тени Генриха де Шале

Де Шале заказал Женьке платья для выхода, прогулки и дома. Портной, неподдельно обрадовавшись такому богатому заказу, с готовностью взялся за дело и тотчас принялся снимать с девушки необходимые мерки. Женька взирала на его активные подтанцовки вокруг своей персоны с некоторым напряжением и все думала о том, зачем она здесь и к чему заказывает эти роскошные платья. История отношений фаворита короля с Валери продолжала быть темной, а деньги для Марии Гонзалес он ей не дал.

– Не хмурьтесь, сударыня. У вас и так будет все, что нужно, – пообещал маркиз.

В этом де Шале не обманул. После портного он повез фехтовальщицу по модным лавкам, где купил ей вещи, которые по его понятиям должны быть у всякой знатной девушки.

– Зачем мне все это? – продолжала не понимать Женька, у которой были совсем другие планы.

– Я хочу, чтобы моя спутница выглядела достойно. Мария Гонзалес возила с собой четыре ларя прекрасной одежды.

Напоследок де Шале купил девушке стилет толедской работы, единственный предмет, которому Женька обрадовалась совершенно искренне.

– Это вам вместо охотничьего ножа, – пояснил фаворит короля. – Отдайте свой грубый секач Аманде. Пусть крошит им капусту. Мария Гонзалес должна носить только изящные вещи.

– А мантилья?

– Здесь нет приличных. Мантилью я привезу вечером, когда мы поедем в «Тихую заводь».

– Куда?

– Это кабачок на окраине города. Там подают отменную жареную рыбу. Вы любите жареную рыбу, сударыня?

– Люблю.

– Прекрасно, а теперь идите и отдохните, а то на вас что-то лица нет.

Но фехтовальщица отдыхать не стала. Как только купленные вещи были свалены в ларь, а маркиз уехал в Лувр, девушка направилась в гости к своему дядюшке.

Подъехав к его дому, она привязала лошадь к кольцу возле дверей и постучала. Увидев племянницу судьи, Бреви поменялся в лице и уже хотел захлопнуть дверь, но девушка успела подставить ногу.

– Мне нужно к господину де Ренару.

– Но вы… вас, кажется, хотят арестовать.

– Да, поэтому мне очень нужна помощь моего любимого дядюшки. Дайте, я пройду, сударь!

– Но…

Женька отодвинула Бреви и решительно вошла в дом.

– Где судья?

– Наверху.

– Веди.

– Но, сударыня…

– Веди, я сказала, лакей! – прикрикнула девушка, угрожающе хватаясь за рукоять стилета.

Бреви опрометью побежал наверх по лестнице. Пугая своим неожиданным появлением домочадцев, девушка направилась за ним вслед.

– Господин судья, господин судья! Тут к вам…

Бреви не договорил, Женька оттолкнула его и стремительно вошла в комнату. Господин де Ренар недоуменно обернулся, а госпожа де Ренар в испуге встала с кресла.

– … Жанна?

– В чем дело? Почему вы здесь, девушка? – тонким от волнения голосом воскликнул де Ренар.

– Не кричите, я уйду, но мне нужны деньги, сударь. Дайте мне несколько пистолей долг.

– Вы совсем обнаглели, сударыня! Вы только взгляните на нее! Это все ваша дурная беарнская кровь, Полина!

– Полегче, дядюшка! У короля ведь тоже беарнские корни! – напомнила фехтовальщица, вспомнив меткие слова де Бронте.

– Король хочет арестовать вас, сударыня, поэтому, чтобы не вынуждать меня помочь ему в этом деле, немедленно уходите!

– Дайте мне денег в долг, и я уйду. Я верну вам все, как только продам одну ценную вещь!

– Вот идите и продавайте!

Женька выхватила из ножен стилет и с размаху вонзила его в столешницу. Госпожа де Ренар вскрикнула, а судья слегка отшатнулся.

– Вы что?! – не сдавался де Ренар. – Я сейчас велю вас схватить и сдать полиции! Бреви! Слуги!

– Не посмеете! Я скажу, что вы меня прятали! Не боитесь потерять место, судья?

– Ты!.. Ты!..

– Жанна, что с вами стало? – всплеснула руками потрясенная столь неожиданными переменами тетушка. – Алексис, не лучше ли дать ей деньги?

– Будь проклят тот день, когда она приехала! Я говорил! Я говорил!

Судья снял с пояса кошель и зло бросил его на стол.

– Бери, и пошла вон!

– Не беспокойтесь, сударь, я верну вам долг.

Фехтовальщица забрала кошель и в упоении от удачного «налета» на парижского судью выскочила на улицу. Какой-то паренек в это время пытался отвязать ее лошадь. Женька угрожающе замахнулась стилетом.

– Эй! Ну-ка, беги отсюда!

Паренек бросил поводья и сиганул в переулок. Девушка засмеялась, вскочила в седло и поехала искать съемную квартиру, в которую решила переселиться тайно от фаворита короля, как только сделка с дневником Жозефины будет завершена. Таким способом она планировала восстановить свой суверенитет и вернуть то лицо, отсутствие которого заметил в ней Генрих.

О наемном жилье можно было узнать в гостинице, но Женька боялась, что информация просочится, и маркиз быстро найдет ее через обслугу, поэтому, полагаясь на свое чутье, она направилась на рынок в Сите. Чутье не подвело, и там ей сразу указали на бедную вдову с улицы Вольных каменщиков. Вдову звали Жильберта. Муж ее, работавший на подвозе камня для строительства, полгода назад погиб в пьяной драке, и достаток резко упал. Семья еле держалась на заработок старшей дочери-белошвейки и сына Мишле, который подрабатывал поденщиком, но для содержания пятерых человек это были сущие гроши, поэтому Жильберта была вынуждена сдавать одну из комнат.

Комнат оказалось всего две. Одна – на первом этаже для хозяйки и ее четырех детей, а другая под сдачу на втором этаже. Из мебели в последней были только ларь со сломанным замком да скудно заправленная кровать. Более того, комната второго этажа не имела двери, так как являлась всего лишь продолжением комнаты внизу и сообщалась с ней посредством скрипучей лестницы, то есть, первый этаж практически являлся проходным, но фехтовальщицу обеспокоило не это.

– А как же вы теперь будете? – удивилась Женька, оглядывая нижнее помещение, служившее одновременно кухней, спальней и столовой.

– Ничего, госпожа, поместимся. Мишле и Ксавье до зимы в сарайчике поспят, а потом я им тут на полу постелю.

Девушка еще раз осмотрела все помещения, маленький дворик и покосившийся сарай для подводы, которой раньше пользовался муж. Подвода вместе с лошадьми были проданы сразу после смерти хозяина, а сарайчик Жильберта оставила для квартирантов, у которых могли быть свои лошади. Жилье было убогим, но это не испугало девушку. «По крайней мере, де Шале здесь меня не найдет», – подумала она.

– Я готовлю квартиру для моего брата Жанена, – сказала она Жильберте. – Он скоро приедет в Париж и будет учиться в фехтовальной школе.

– Да, госпожа. Это хорошее дело для благородного юноши.

– Мы с ним близнецы, поэтому не удивляйтесь, когда его увидите.

– Да, госпожа, близнецы.

– Я дам вам денег на обустройство. Купите белье для постели, почините замок на ларе и лестницу, поставьте в комнату стол и табурет, большой таз, такой, как у вас для стирки и кувшин. Еще не забудьте про стульчак и велите сделать над кроватью занавеску.

– Полог?

– Да, полог.

Женька дала прачке необходимые деньги на обустройство, заплатила вперед за то время, пока комната будет пустовать в отсутствии Жанена де Жано, и вернулась в гостиницу. В своем номере она неожиданно застала Валери, которая сидела на кровати и рассматривала вещи, купленные фаворитом короля. В некотором замешательстве девочка встала и осторожно положила на стол, вышитые золотой нитью, перчатки.

– Как ты тут оказалась, Валери?

– У матушки есть вторые ключи. Простите, госпожа.

– И что ты тут делаешь?

– Смотрю ваши вещи… Они такие красивые. Это господин де Шале купил вам?

– Да, господин де Шале.

– Вы будете выходить за него замуж?

– Замуж? С чего ты взяла?

– Он милый, знатный и так печется о вас. Я бы вышла.

– Ты? А сколько тебе лет?

– Тринадцать. Я уже взрослая.

– Что ты несешь? Сядь-ка.

Валери села на ларь и пригнула голову, будто ожидала очередного наказания.

– Это правда, что ты не умеешь читать? – спросила Женька.

– Не умею. А зачем мне читать, госпожа?

– Как зачем? Как же ты тогда собираешься служить знатной даме?

– Господин де Шале… неужели он вспомнил обо мне? – вспыхнули надеждой карие глазки рано повзрослевшей девочки.

– Вспомнил. Он сказал, что ты неграмотна.

– Что же делать, госпожа?

– Я могу научить тебя читать. Хочешь?

– Вы?..

– У вас тут есть хоть какие-нибудь книги?

– Есть. «Жития святых».

– Ну что ж… Неси «Жития святых».

Валери быстро сбегала за книгой, и первый урок начался. Фехтовальщица посадила девочку за стол и показала ей несколько букв. Та постаралась запомнить их, а потом найти в тексте. Это показалось Валери забавным. Она увлеклась, глаза ее заблестели чем-то новым, но в самый разгар занятий пришел Рони и увел девочку с собой. Женька попыталась поговорить с Амандой, но ничего не добилась.

– Зачем это ей? – нахмурилась хозяйка. – Считать она уже давно умеет, а книги… это для благородных. У них есть время всякой бесполезной чепухой головы забивать.

Хозяйка отстаивала права на дочь и свою территорию стойко, поэтому девочка вернулась к фехтовальщице только через два часа. Та снова посадила ее заниматься, но на этот раз обучение прервал фаворит короля. Урок по чтению его насмешил, но раздражения не вызвал. Он привез обещанную мантилью и напомнил об ужине в «Тихой заводи».

Валери собрала волосы «дикой амазонки» в высокий пучок и заколками укрепила на нем кружевную накидку. Когда кружево скрыло ее лицо, девушка спустилась за маркизом в его экипаж.

Кабачок «Тихая заводь», куда они ехали, находился на окраине Парижа. Кто его так назвал, было неизвестно, но вопреки своему умиротворяющему названию, из него за квартал неслись звуки веселой музыки, шум и пьяные крики. Фаворита короля там, как будто, знали. Как только он зашел, хозяин тотчас велел освободить ему стол, приказав двум дюжим слугам выкинуть на улицу пару-тройку пьяных поденщиков.

Посреди кабачка плясала подвыпившая пара, в углу мяли раскрасневшихся девах солдаты. Те визгливо хохотали и высоко задирали ноги, когда их валили на скамьи.

Шустрый разносчик подал жареную рыбу и вино. Рыба оказалась вкусной, и Женька согласилась даже на вторую порцию, перестав обращать внимание на двусмысленную возню в темных углах, которая сначала вызвала в ней легкую брезгливость.

Время от времени зал пересекали какие-то молчаливые люди, которые тихо, шепнув что-то хозяину, скрывались под лестницей, а потом так же тихо, укрывшись плащами, уходили прочь. На обычных подвыпивших посетителей окраинного кабачка они были похожи мало.

– Кто это? – спросила девушка у де Шале.

– Воры. Сбывают краденое.

– А хозяин знает, что вы знаете это?

– Конечно. Я сам покупаю здесь кое-что по дешевке.

– Вы?..

– Да. Колечко с рубином помните?

– Что?

– Знаете, мне рассказывали, что кольцо никак не снималось с пальца, – как ни в чем не бывало, продолжал фаворит короля, – так некий поножовщик его просто отрубил, неловко, правда, оправу повредил. Хотите, мы еще купим здесь что-нибудь? Или нет! Давайте, я закажу вам поединок?

– Поединок? Какой поединок?

– На ножах. Это вам наверняка понравится! Робен, поди сюда!

К де Шале подскочил парень в повязанном по-пиратски платке. Фаворит короля шепнул ему что-то на ухо и показал один из перстней на своем пальце. Парень глянул на Женьку, потом усмехнулся, кивнул и кликнул одного из своих приятелей.

– Чума, его светлость ставит двадцать пистолей и брюлик за победу! Выйдешь?

– А то! – поднялся с места бородатый детина. – Мне денежка нужна. Вчера Тулузцу проигрался! Сходи, помочись последний раз, Красавчик.

В публике засмеялись и со своей стороны стали подначивать поединщиков. Те, не отягощая поединок длинным вступлением, выхватили ножи и с черными прибаутками начали наступать друг на друга. Середина зала мгновенно опустела. Кабачок, уже давно подогретый винными парами, взорвался новыми криками:

– Бей Робен! Режь его, Чума!

Поединщики дрались весело, словно играли. Их кинжалы сверкали блеском чуть ли не рождественских огней, однако зоркому взгляду уже было видно, как эти праздничные блики сплетают в дымном угаре невесомые сети смерти. «Робен, Робен… – вспоминала фехтовальщица, – да-да, дядька того пацана Жан-Жака, а Чума?… Чума… Да, я бежала от него в ту первую ночь, когда меня выгнал судья. Хорошо, что я в мантилье!».

Робен тем временем сделал ловкое обманное движение, вскочил на стол и, прыгнув на Чуму сверху, воткнул кинжал ему прямо в шею. Тот запрокинул лохматую голову, покачнулся и оба свалились на пол, словно сцепившиеся в схватке медведи. Кабак разом охнул и замолк. Робен поднялся и победно посмотрел кругом. К Чуме подошел хозяин, потрогал, посмотрел…

– Готов, – сказал он и махнул слугам. – В Сену. Да шевелитесь, пока стражники не подоспели! Скрипач, играй! Громче! Громче!

Слуги потащили тело на улицу. Снова запиликала скрипочка, и публика, как ни в чем не бывало, продолжила веселиться.

Робен спрятал нож и подошел к столу де Шале.

– Вы довольны, ваша милость?

– Славно, Робен! Ты, в самом деле, красавчик! Держи!

Фаворит короля отдал Робену кошель и перстень. Парень подмигнул фехтовальщице и, забрав свое вознаграждение, отошел к приятелям.

– Ну как, сударыня, вам понравилось? – спросил безмолвную фехтовальщицу маркиз. – Вижу, что понравилось. Я выйду по нужде, а потом вы расскажите мне про свои впечатления.

Де Шале вышел, а Женька все еще смотрела на то место, где только что лежал заколотый Чума, и не понимала своих чувств. Они, конечно, были на пределе, но до последнего момента она думала, что это шутка.

– Госпожа, потанцуйте со мной, – вдруг предложил кто-то.

Перед девушкой стоял Робен. Он протягивал ей руку, которой только что заколол своего противника и улыбался. Женька, плохо понимая, зачем это делает, подала ему свою, и вышла с парнем на середину зала. Ее словно кто-то подтолкнул туда, где еще дрожали от новой пойманной души белые сети небытия.

Робен обхватил девушку за талию и в такт бойкой мелодии повлек ее по кругу. Руки его были крепки, а глаза сверкали куражом и наглой воровской отвагой, в угоду которой он всегда мог отнять чужой кошелек, жизнь или девку.

– Красавчик, не про тебя штучка! – подзадорил кто-то. – Его милости не понравится.

– Помолчь, Трюфель! Я – вор, и разрешения не спрашиваю!

– Тебе мало моих денег, Робен? – возник за спиной дерзкого вора вернувшийся де Шале.

Фаворит короля долго не думал и немедленно оттащил парня за шиворот. Робен ловко вывернулся и выхватил из-за сапога нож.

– Поберегись, маркиз! Ты здесь не дома!

Генрих рассмеялся.

– Уж не думаешь ли ты испугать меня? Ты, паяц, который продался за несколько пистолей, чтобы повеселить мою даму?

Фаворит короля выхватил шпагу… Робен отскочил, и клинок пронесся над его головой. Парень едва успел присесть, но тут же в резком броске руки с разбойничьим кинжалом пронзил маркизу бедро. Кто-то потянул Женьку за юбку.

– Давай сюда его девку! – заорали пьяные глотки. – Бей их! Бей!

Девушка вырвалась, выхватила стилет и стала яростно размахивать им прямо перед носами напиравших людей.

– А ну, отойди!

– Бей их!

– Стража! Стража!

– К выходу! – крикнул, прокладывая дорогу шпагой, де Шале.

Все смешалось, пьяные посетители уже дрались не только с маркизом, но и друг с другом. Выскочили слуги хозяина с дубинами, ворвалась стража, раздался выстрел, звон разбитого стекла… Робен куда-то исчез…

– Сюда, ваша милость, сюда! – всплеснулась в общей сумятице белая рука Цезаря.

Маркиз и фехтовальщица кое-как протиснулись наружу. Цезарь вместе с лакеями подтолкнул девушку в экипаж и втащил следом хозяина.

– В «Привал странников»! – приказал де Шале, упав на скамью и прижимая рану в бедре рукой.

Светлая ткань его штанов окрасилась багровым, будто он опрокинул на себя стакан с вишневым соком. Цезарь продолжал в панике всплескивать руками.

– Ваша милость! Ваша милость!

– Ты сейчас истечешь кровью, Генрих! – не на шутку занервничала девушка.

Она оторвала от своей нижней юбки кусок ткани и стала заматывать маркизу ногу прямо поверх мокрой штанины, а он, то ли смеялся, то ли стонал, наблюдая за ее усилиями его спасти.

В «Привале странников» де Шале отнесли в Женькин номер и положили на кровать. Девушка тотчас послала Цезаря за лекарем Лабрю, который квартировал в этой гостинице. В ожидании врача она села на край кровати рядом со своим странным спутником и принялась нервно теребить развязавшуюся ленточку на его штанине. Он, превозмогая боль, слегка морщился, но тоже не терял из виду ни ее, ни того, что с ней происходило.

– Что с вами, Жанна? Вас не ранили? – усмехнулся де Шале. – У вас такой вид, будто вы тоже истекаете кровью.

Девушка и сама не понимала, отчего ей больно. Она видела, что рана этого любителя жареной рыбы не особенно опасна, но почему-то, в самом деле, чуть не плакала.

– Да, я, кажется, умираю, – согласилась она.

– Ну-ка, наклонись, я проверю.

Женька не хотела наклоняться, но, взглянув в горящие вечерними сумерками, глаза Дворцового Насмешника, послушалась… Губы тотчас наткнулись на губы, будто случайно нашли удобное положение, и фехтовальщица окончательно удостоверилась в том, что действительно «умирает»…

Пришел Лабрю. Мягко удалив девушку от ложа, он пригласил в помощники Цезаря и занялся раненым. Рана, в самом деле, оказалась не смертельной.

– Но следить за ней нужно, – предупредил лекарь. – В таких случаях всегда есть опасность воспаления и последующей лихорадки. Иногда приходится отнимать ногу, чтобы спасти жизнь пациента. Вы будете смотреть за господином де Шале, сударыня? – спросил Лабрю фехтовальщицу.

– Да, сударь.

– Тогда приготовьтесь. Его милость будет абсолютно невыносим этой ночью.

– Что мне нужно делать?

– Посматривайте за ним и давайте пить, но лучше воды, а не вина, а то его милость совершенно разбуянится. Утром ему станет лучше, через день-другой он уже сможет ходить, через неделю танцевать, через две будет снова готов показать себя как мужчина. Я же, полагаю, что сделал все возможное, чтобы его милость снова досаждал вам своим вниманием, сударыня.

Лабрю омыл рану, смазал ее края какой-то вонючей мазью и аккуратно перевязал ее бинтом.

– Я зайду завтра, – пообещал он. – Хочу взглянуть, насколько его милость измучает вас ночью.

Де Шале засмеялся.

– Забавный лекарь, – сказал он, а Лабрю поклонился и ушел.

– Вас не будут искать? – спросила девушка, снова присев рядом.

– Нет. Я давно не мальчик и частенько не ночую дома.

– А король?

– Да, король… Цезарь, спустись в экипаж и принеси бумагу, перо и чернила.

Цезарь пошел вниз, а Женька, глядя на лицо фаворита короля, раздвоенное светом свечи на темную и светлую сторону, спросила:

– Король знает, что вы таскаетесь в «Тихую заводь»?

– Знает. Иногда вещицы оттуда я перепродавал ему с наценкой. Вот об этом он не знает.

– Не знает, что вещи краденные?

– Не знает о том, что с наценкой. Он бы непременно взбесился.

Цезарь принес бумагу и перо. Де Шале написал записку и отправил пажа вместе с ней и экипажем в Лувр.

– Что вы написали? – спросила фехтовальщица.

– Я написал, что защищал Марию Гонзалес от врагов, ранен и нахожусь у нее.

– А если король приедет сюда?

– Не приедет. Его день расписан по часам, и посещение парижских гостиниц в нем не значится. Единственное, что он может сделать, это прислать своего лекаря, но я приписал, что лекарь у меня уже есть. Приляг со мной, ты устала.

Женька осторожно пристроилась с краю кровати и, подложив руку под голову, стала слушать новые рассказы из странной жизни своего нечаянного спутника. Истории его кутежей и развлечений отдавали душком уже не жареной, а попросту протухшей рыбы, но, как и прежде, он ничего не стыдился, а напротив, даже щеголял этим душком как особым остромодным ароматом своего аристократического костюма. Делал ли он это нарочно, или действительно так считал, фехтовальщица понять не могла. Когда он уснул, она тихо переместилась на ларь, будто всерьез боялась запачкаться теми нечистотами, по которым, мягко ступая в дорогих сапогах, ходил этот расторможенный аристократ.

Рана

Лабрю не ошибся, и Женька, в самом деле, провела довольно мучительную ночь. Цезаря не было, поэтому все, что причиталось на его долю, досталось ей. Она спала урывками, как, впрочем, и де Шале, которому надо было, то пить, то поправить подушку, то повернуться на другой бок, то подать горшок. Помимо этого он постоянно ворочался, стонал, а после полуночи стал бормотать нечто совсем невнятное. Женька испугалась, – она вспомнила про воспаление, лихорадку, ампутацию ноги и побежала за Лабрю.

Лекарь пришел, потрогал ногу, лоб, посмотрел зрачки, пообещал, что к утру жар спадет, зевнул и снова ушел к себе.

Женька присела рядом с кроватью и вздохнула. Ухаживая за фаворитом короля, она не чувствовала ни жалости, ни любви, ни, тем более, восторга, как не чувствует всего этого к своему будущему ребенку роженица, тем не менее, девушка делала все, что могла, продолжая спать поверхностно, чутко вслушиваясь в приглушенные бормотания, стоны и просьбы.

В восемь утра проверить самочувствие обоих зашел Лабрю. Осмотрев раненого, он сделал несколько рекомендаций. Женька слушала врача, потирая припухшие глаза и засыпая на ходу. Де Шале выглядел не лучше и с самого утра начал капризничать как ребенок, отчего фехтовальщица даже прикрикнула:

– Хватит, в конце концов, сударь! Что вы ведете себя как маркиз?

– А я и есть маркиз, – удивленно приподнял брови фаворит короля.

– Ах, да… – поморщилась Женька, от усталости забывшая статус своего ночного мучителя.

Трудная ночь, таким образом, перетекла в такой же мучительный день. Завтрак, в первую очередь, нужно было подать фавориту короля, горшок тоже, потом ему искали цирюльника, брили и одевали. Женьке хотелось все бросить и лечь спать, однако, дивясь сама себе, она продолжала исполнять его прихоти, терпеливо сносить неудобства их совместного существования и думать над тем, зачем ей все это надо. Около полудня вернулся Цезарь и передал, что король обеспокоен.

– Его величество опасается, что вы не сможете принять участие в балете, ваша милость, – сказал он Генриху.

Маркиз заверил его, что беспокоиться не стоит и послал пажа в Лувр с новой запиской для короля.

– Вы танцуете в балете? – удивилась фехтовальщица.

– Я всегда танцую в балетах короля.

– Что значит балет короля?

– Это значит, что он написал музыку, занимается постановкой и сам танцует в нем Кошку.

– Кошку?

– Да, черную.

– А почему не кота?

– Король любит странные роли.

– А кого танцуете вы?

– Полнолуние. Я должен был танцевать Поэта, но его величество рассердился на меня из-за Булонже и отдал роль де Бону.

– Вы хотите сказать, что снова я виновата?

– Конечно, и теперь я мщу вам за это.

– Я так и подумала. А как называется балет?

– «Твари, или Причудливые деяния в ночь Полнолуния».

Когда вернулся Цезарь, Генрих решил съездить на мессу. Женька ехать с ним не собиралась.

– Я хочу спать, Генрих.

– Забудьте об этом! Я не дам вам проспать ваше счастье. Собирайтесь-собирайтесь. Цезарь, прикажи Аманде собрать нам корзинку в дорогу. Она знает, что нужно.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, де Шале велел кучеру ехать в небольшой храм на окраине города, который столичная аристократия обычно не посещала. При экипаже были два лакея. Когда подъехали, они внесли маркиза в церковь на руках и посадили, повинуясь его приказу, на дальнюю скамью. Женька устроилась рядом.

В храме было малолюдно, но священник читал проповедь по всем правилам. Под его тягучий ровный голос фехтовальщицу стало клонить в сон, но де Шале и тут не дал ей покоя.

– Вы что, Жанна? – дохнув горячим дыханием, шепнул он в ухо. – Я тут усердно благодарю нашего великого Творца за то, что на грязной жизненной дороге он подбросил мне вас, а вы засыпаете у него на глазах!

– Поблагодарите лучше сатану, сударь, и дайте мне поспать. Вы совершенно измучили меня ночью!

– Ну-ну, не отчаивайтесь, – тихо засмеялся де Шале. – Все наши лучшие ночи еще впереди!

– Да-да, – пробормотала фехтовальщица и снова привалилась фавориту короля на плечо.

После мессы маркиз повез ее в Булонский лес. Там он нашел безлюдное местечко и приказал расстелить на траве скатерть. Женька в ожидании обеда прилегла рядом на траву, но как только коснулась головой мягкой зеленой подушки, тотчас уснула. Ей снилось, что она летает, взмахивая своим плащом словно крыльями, а потом падает на цветистый луг. Становится больно в руке, кто-то смеется… Девушка открыла глаза, встряхнула затекшей от неудобного положения кистью и посмотрела кругом. Она была в том же лесу. Де Шале сидел рядом и жевал пирожок.

– Наконец-то, – улыбнулся он. – Я уже думал, что вы проспите до вечера. Хотите есть, Жанна?

– Хочу.

– Берите пирожки. Вот еще жареная дичь и вино. Цезарь, налейте госпоже вина.

– Я хочу умыться, – сказала фехтовальщица, пощупав рукой лицо. – Я, наверное, ужасная.

– Ужасная, но я люблю вас и такой.

– Что?.. Любите? Когда это вы успели?

– Так еще там, в «Парнасе», когда вы тыкали в меня шпагой пьяного мушкетера. Вы достали меня до самой печенки.

– Смеетесь?

– Я смеюсь над собой. Не верите?

– Не знаю… Разве говорят о любви вот так?

– Как?

– Хихикаете, жуете пирожок… а я только проснулась и вообще еще ничего не соображаю.

– Это хорошо. Соображать – женщине не к лицу. Я как раз решил воспользоваться этим, – засмеялся фаворит короля.

Женька выпила вина, которое подал в маленьком серебряном стаканчике Цезарь, потом пощупала горячую щеку.

– Что у меня здесь? Опухоль?

– У вас мантилья отпечаталась на лице, когда вы на ней лежали.

– Что вы смеетесь?

– Так это же смешно, Жанна!.. Этакая каллиграфия!

– Да ну вас, де Шале!

– Цезарь, проводите прекрасную девушку к ручью. Ей надо немедленно смыть эти «ведьмины знаки», а то нас не пустят в город.

Умывшись и перекусив, Женька почувствовала себя лучше. У де Шале снова заныла нога, и они вернулись в «Привал странников», где маркиз продолжал забавляться попытками фехтовальщицы за ним ухаживать. В гостинице она сходила за врачом и, оторвав того от трапезы привела для осмотра. Лабрю посмотрел рану и сделал перевязку.

– Дело как будто идет на поправку, но еще требуется денек полежать, – резюмировал он.

– Я под превосходным присмотром, сударь. Так не ухаживала за мной даже моя матушка.

– Ничего-ничего, – сказала угрожающе девушка, – как только господин Лабрю скажет, что вы здоровы, сударь, сразу же получите от меня пинка под зад и выкатитесь в Лувр под крылышко вашему корольку.

– Я хорошо заплачу Лабрю, и он некогда этого не скажет, – смеялся в ответ Генрих.

– Тогда пинка получит и господин Лабрю.

– Да, дилемма, – с улыбкой качнул головой врач.

Под вечер маркиз отослал Цезаря с экипажем прочь, отчего Женьке опять пришлось спать на ларе. Де Шале предлагал ей лечь рядом с ним, но она упорно отказывалась.

Кроме стоических попыток фехтовальщицы оздоровить фаворита короля последнего очень забавляли те же решительные усилия вывести из тьмы заблудшую душу Валери. Занятия чтением последние два дня продвигались трудно. Девочка забыла половину букв, а когда, наконец, вспомнила, никак не могла понять секрет связывания их в слоги. То ли это было оттого, что каждый раз Рони продолжал бесцеремонно уводить ее с собой, то ли оттого, что во время урока девочка чаще посматривала на маркиза де Шале, чем в «Жития святых». В итоге Женька поругалась и с Рони, которого поддерживала Аманда, и с фаворитом короля, но ни с той, ни с другой стороны ничего не добилась. Рони продолжал смотреть зло и насмешливо, а Генрих просто насмешливо, и оба не уступили ни кусочка своей территории.

На третий день за маркизом приехал управляющий и увез его домой. Женька тут же позвала Валери, но занятия на этот раз ей самой не принесли ничего, кроме раздражения. Девочка казалась тупой и ленивой, а тексты, по которым она училась, угнетали своей назидательностью.

Под вечер к фехтовальщице вдруг зашел Рони.

– Оставьте Валери. Матушка недовольна, – сказал он.

– А если не оставлю?

– Тогда может случиться какое-нибудь несчастье.

– Какое несчастье?

– Да мало ли какое? – улыбнулся выстуженной улыбкой Рони. – В этой комнате вот так же испанка одна ночевала. Ее тоже господин де Шале содержал, а потом хватился – и нету!

– Что значит «нету»?

– Исчезла.

– Так она… не уехала?

– Может быть, и уехала, но бывает и так, что люди просто исчезают, госпожа.

Рони ушел, а Женька положила толедский стилет под подушку. Она поняла, что слова Рони об исчезновении Марии Гонзалес были сказаны не только с целью ее припугнуть. «Он что-то знает… или сам замешан, – подумала она и, вспомнив, как парень возился с Амандой в углу конюшни. – Нужно выбрать момент и сходить посмотреть, что там».

Ночью фехтовальщицу разбудил какой-то странный в это время звук. Она открыла глаза. У ее кровати стоял Рони. Он держал в одной руке ночник, а в другой связку ключей. Позвякивая ими, сын хозяйки молча смотрел на девушку и ничего не предпринимал.

Быстро сообразив, что это не призрак, Женька резко села, выхватила из-под подушки стилет и выставила вперед.

– Не подходи!

– Я не подхожу, госпожа.

– Что ты тут делаешь?

– Проверяю, все ли в порядке. Матушка послала.

– Уходи. У меня все в порядке.

– Тише-тише, не шумите так. Я уже ухожу.

Рони улыбнулся и вышел, а Женька еще какое-то время сидела со стилетом в руке, чувствуя, как напряжение отпускает ее и горячим воском стекает в занемевшие пальцы. Она поняла, – Рони пришел не с проверкой, это было продолжение угрозы. «Надо будет в следующий раз забаррикадировать на ночь дверь. Ничего-ничего, вы еще меня не знаете!»

Полет мысли

На следующий день был праздник Воздвиженья Креста Господня, и под предлогом съездить на площадь, фехтовальщица снова прошла в конюшню. Там прибирался Любен, второй сын Аманды. Лицом он был простоват, костью широковат, смотрел без всяких подвохов и не выходил за границы своих обязанностей.

– Что вы хотели, госпожа? – спросил Любен.

– Мне нужна Саломея.

– Лошадь ваша сегодня не годна для выезда. У нее стерлась подкова, нужно отвести ее в кузню.

– Так отведи.

– Слушаюсь.

Любен увел лошадь в кузню, но в конюшню зашел и начал чистить лошадей другой работник. Женька стала ждать, когда он закончит. Ее интерес заметил вышедший во двор Рони.

– Вы снова здесь ходите, госпожа?

– Я хочу посмотреть лошадей.

– Нечего тут смотреть, это не ярмарка. Идите лучше на площадь, там есть развлечения.

В словах Рони, хоть и неприязненных, был свой резон. В воздухе гостиницы повисло тяжелое напряжение, от которого надо было немного передохнуть, и Женька на некоторое время вышла на праздничные улицы. Потолкавшись пару часов среди оживленной толпы и посмотрев ярмарочное представление бродячих актеров на рыночной площади, она вернулась в «Привал странников» готовая к новому бою.

В трапезной уже набился веселящийся народ. Старшая дочь Аманды долговязая Жюстина разносила напитки, а Валери сидела на коленях очередного вельможи, который разговаривал с Рони. Женька поняла, что они договариваются о цене и подошла ближе.

– Мне нужна Валери, – сказала она.

– Вы опоздали, госпожа, – усмехнулся Рони. – Валери сегодня занята.

– Господин де Шале договорился с Амандой, что Валери будет при мне.

– А я не договорился, и если госпоже не нравится что-то, то ей лучше съехать отсюда. Если желаете, я вам помогу.

– Как Марии Гонзалес?

Рони улыбнулся. В застывшем взгляде еле заметно задрожала белая паутинка смерти.

– Я не понимаю, о чем вы, – сказал парень, но Женька видела, что он все понял.

«Нет, я все-таки докопаюсь, в чем тут дело. Надо победить. А иначе, зачем я здесь?» – решила она. О том, чтобы съехать из гостиницы, то есть, позорно капитулировать, фехтовальщица даже не помышляла. Рони, видимо, тоже находился в боевом настроении, так как едва девушка поднялась к себе, внизу раздался страшный визг, крики и грохот. Она тут же выбежала на лестницу вместе с другими постояльцами.

В трапезной царил хаос. На полу, согнувшись, корчился от боли и кричал тот самый вельможа, с которым только что торговался предприимчивый сын Аманды. Самого парня поблизости не было, а Валери, схватившись за щеки, бегала кругом и визжала вместе с другими женщинами. Аманда размахивала руками и отталкивала напиравшую публику.

– Лекаря! Лекаря! Найдите Лабрю! Он сейчас кончится! Жюстина, что уставилась? Быстрей!..

Мимо Женьки пронесся Лабрю, но его помощь уже не понадобилась – вельможа вдруг перестал кричать и сник. Валери опять завизжала. Ее увели. Лабрю наклонился над раненым и развел руками. В гостиницу во главе с офицером полиции вошли стражники.

Женька быстро вернулась к себе и затаилась в комнате, стараясь лишний раз не выходить на люди. Она даже собрала вещи, приготовившись бежать, однако, ее никто не спрашивал.

Валери пришла только ближе к вечеру. Она принесла ужин и рассказала о том, что случилось.

– Господин заспорил из-за цены. Рони обозвал господина старым ослом. Господин стукнул Рони по лицу. Рони выхватил нож и как дал ему два раза, а потом еще, и убежал! Такая беда, госпожа!

Дерзкого сына Аманды не поймали, но само его исчезновение было Женьке на руку, и на следующий день девушка снова занялась с девочкой чтением. Валери больше не отвлекалась, и урок пошел.

Воодушевленная успехом, фехтовальщица настойчиво продолжала двигаться дальше. После занятий она спустилась в конюшню. Первым делом ей нужна была лошадь, чтобы съездить узнать, как идут дела со съемной квартирой, а с другой стороны не терпелось скорее проверить свои домыслы относительно Марии Гонзалес. Однако проверить домыслы снова не удалось. На том месте, где раньше возились Аманда и Рони, стояла лошадь, которую старательно обтирал ветошью Любен. Он же взнуздал и подал Женьке ее Саломею. Лошадь была подкована, и девушка, временно оставив расследование по делу исчезнувшей испанки, поехала к Жильберте.

Перед выездом она зашла разменять деньги у Аманды. Хозяйка держалась бойцовски, хотя глаза ее почернели и были похожи на, перемытое осенними дождями, пепелище. На Женьку она посмотрела неприязненно, а на вопрос о судьбе сына ничего не ответила, будто это фехтовальщица была виновата в том, что Рони убил спесивого вельможу.

«А и правильно, что убил! – подумала Женька, выехав на улицы. – Так и надо этим слюнявым котам! Будут еще покупать малолеток, скоты!.. Но что же все-таки находится в конюшне? А там ведь, наверняка, что-то находится! Еще один труп такого же развратника или… или все-таки Мария Гонзалес?..»

От сложных размышлений Женьку отвлекло некое странное сооружение, которое она увидела поверх забора, когда проезжала по Скобяной улице. Сооружение отдаленно напоминало сорванную с дома крышу и вызывало любопытство не только у фехтовальщицы. На заборе висели мальчишки, обзывали сооружение чертовым домом и пророчили ему адское будущее. Тут же находился и сам хозяин – крепкий крутолобый парень в длинном фартуке. Он задумчиво трогал растопыренные плоскости и не обращал на мальчишек никакого внимания. Рядом с ним бродил большой лохматый пес.

Женька заехала в раскрытые ворота. Пес тотчас встрепенулся и залаял.

– Тише, Брут! – приказал хозяин и взглянул на всадницу. – Что вы хотели, госпожа? Я разве плохо подковал вашу лошадь?

– Лошадь?

– Ну, это же вашу кобылу приводили из «Привала странников»? Я помню ее по белому чулку на ноге.

– Вы кузнец?

– Да. Грегуар Форгерон, – поклонился парень.

– Нет, с лошадью все в порядке, Грегуар. Что это у вас такое во дворе?

– Это летательный механизм, – улыбнулся кузнец.

– Летательный? А можно посмотреть поближе?

– Конечно, госпожа.

– А собака? Она не укусит?

– Брут, сидеть! – велел псу Грегуар. – Свои. Это я от мальчишек завел, чтобы во двор не лезли.

Женька спрыгнула с лошади, а Форгерон, вытерев руки о фартук, с готовностью подвел фехтовальщицу к механизму и стал подробно объяснять свои дерзкие замыслы. Хотя перед ним была всего лишь девушка, он рассказывал обо всем очень серьезно, даже показал чертежи и назвал несколько формул. Видимо, больше никто не слушал его «бред» так внимательно и, тем более, не верил, что это слепленное из реек сомнительное сооружение имеет что-то общее со словом «полет». Женька, несмотря на свою искреннюю заинтересованность, тоже засомневалась в здравомыслии несчастного изобретателя, но вдруг в голову ей пришла довольно забавная мысль.

– Вам нужно изменить форму, – сказала она, перебив длинные славословия Грегуара.

– Что?..

– Да, изменить форму, иначе вы не полетите. Смотрите, я сейчас покажу.

Девушка вынула из ножен стилет и начертила на земле форму, максимально приближенную к силуэту дельтаплана. Два года в изостудии матери, которые та отвоевала у фехтовальной дорожки, не прошли даром, поэтому она сделала рисунок без всяких усилий.

– Вот так. И нужно сделать форму из чего-нибудь легкого.

– Легкого?

– Да. Сделайте каркас и сверху натяните какое-нибудь крепкое полотно.

Грегуар озадаченно смотрел, то на сосредоточенное не по-девичьи лицо, то на чертеж, нарисованный острием ножа.

– А вот это зачем? – продолжала интересоваться устройством летательной машины фехтовальщица.

– Это рычаг, чтобы двигать крылья. По-моему, превосходно!

– Да-да, – покивала головой девушка. – Но не надо рычаг.

– Тогда как летать?

– Вас будет держать воздух… если вы, конечно, в самом деле, талантливы.

Грегуар задумался, глядя на чертеж.

– У вас есть еще что-нибудь посмотреть? – спросила Женька.

– Конечно, сударыня!

Кузнец провел девушку в сарайчик и показал маленькую мельничку, устройство для подъема тяжестей, овощерезку. Многое из того, что он делал, работало на примитивной мускульной силе, но оригинальная система рычагов и рычажков, восхитила даже мало понимающую в механике фехтовальщицу.

– Вы это продаете? – спросила она.

– Продаю.

– Хорошо берут?

– Когда как. Одиножды «сапог» продал, и так хорошо продал, что материалы для летательной машины купил и новую кровать матушке.

– Сапог? Вы и обувь шьете?

– Да нет, то для пыточной «сапог», чтобы кости дробить.

– Как для пыточной?

– Заказали. У них старый был, испанский, а я сделал несколько съемных накладок – ребристых, с шипами и железные, чтобы можно было накалить на огне. Представляете, как будут вопить преступники?

– … Представляю.

– Хороший заказ был. Я думаю, что мне еще и новую дыбу закажут.

Женька смотрела на Грегуара, надеясь найти в его простоватом круглом лице хоть какой-нибудь след мучительных сомнений, но оно продолжало блестеть только азартом «ноу – хау», где нравственные сомнения были неуместны. Его конструкторская мысль, видимо, отливалась в любую форму и не знала границы между летательным аппаратом и устройством для пыточной камеры.

Фехтовальщица больше ничего не сказала, оставила изобретателя на съедение его замыслам, а сама поехала к Жильберте узнать, как идут дела с обустройством будущего жилища Жанена де Жано.

Дела шли. Лестница не скрипела, замок на ларе был сделан, и Жильберта уже собиралась облагораживать кровать, но заболел ее младший сын Бенжамен. У мальчика сильно болел живот, и его тошнило.

– Мой старший Мишле чуть так не умер, – сказала Жильберта. – Раньше мы у знахарки снадобья брали, у Мариуллы, да ее сожгли по весне.

– За что?

– Она на беду, связалась с дьяволом и стала обращаться в кошку.

– В кошку?

– Да, страсть такая! Господин Роше видел.

– А этот господин Роше не врет?

– Господин Роше старшина корпорации бакалейщиков, он врать не может. Эту тварь сразу поймали, а через три дня осудили и сожгли. Если бы вы слышали, как она орала!

– Мариулла?

– Кошка. Палач не задушил ее перед сожжением.

– Так сожгли… кошку?

– Не надо смеяться, госпожа. Священник сказал, что в кошку переселилась грешная душа.

– А тело? Куда делось тело?

– Тело потом нашли в реке.

– В реке?.. А вы не думаете, что…

Но Жильберта не успела ответить, – Бенжамен застонал, и его снова затошнило и вырвало. Жильберта еле успела подставить ведро.

– Я сейчас привезу вам лекаря! – сказала фехтовальщица и поехала за Лабрю.

Лабрю помочь не отказался. Девушка посадила врача позади себя на Саломею и, мало того, что они насмешили подобным тандемом улицу, лекаря так растрясло, что ему самому едва не понадобилось лечение. Проглотив пару каких-то пилюлек, Лабрю прочистил мальчику кишечник, велел укрыть потеплее и сделать настойку из трав. Когда ребенок и его мать, каждый по-своему, успокоились, Жильберта на радостях угостила девушку и врача яблочным пирогом, который купила у пирожника.

Завершив дело с Бенжаменом, Женька продолжила разговор о сожженной знахарке, в истории которой сквозь мистический колорит эпохи и дикие суеверия, проступало что-то другое.

– Послушайте, а у той Мариуллы не было врагов?

– Ее многие побоялись, но товаром пользовались. Особенно это не нравилось Фише.

– Кто такой?

– Бакалейщик. Он тоже продает снадобья, но у Мариуллы лучше брали. Очень он злился на нее, госпожа. Вся наша улица потом дивилась, что он деток ее жить к себе забрал. Эти Фише за денье удавятся, а тут лишние рты, да еще ведьмины дети! Потом говорили, он их на службу к какому-то графу отдал.

– Графу?.. А как их звали?

– Доминик и Бертиль.

Фехтовальщица сжала в кулак горячие пальцы.

– Хорошие были детки, – продолжила Жильберта. – Жаль, что мать их оказалась оборотнем.

– Я хочу посмотреть, где все это происходило, – сказала Женька. – Где эта Мариулла превратилась в кошку?

– Так на улице Бакалейщиков и случилось. Ксавье проводит вас к господину Роше, если желаете.

Но с Женькой пошел не только мальчик, но и Лабрю, который слышал весь ее разговор с Жильбертой.

Старшина корпорации бакалейщиков господин Роше, польщенный вниманием благородной девушки, лично показал, где Мариулла превратилась в кошку. Как оказалось, самого превращения он не наблюдал. По его словам, как только Мариулла завернула за угол, раздался страшный крик, который старшина корпорации посчитал голосом дьявола, и сразу выскочила черная кошка.

– Как ошпаренная выскочила, сударыня! – добавил, увлеченный собственным рассказом, Роше.

Женька кивнула и направилась посмотреть, что было за углом. Там оказалась дверь черного хода.

– Кто здесь живет? – спросила девушка.

– Брат Фише. Старший.

– Брат, говорите? – фехтовальщица посмотрела на лекаря. – Ну, так теперь все ясно. Как вы думаете, Лабрю?

– Полагаете, братья сговорились?

– Так это же понятно и ребенку! Мариуллу убили, затащили в дом и подбросили кошку!

– Н-да, интересный полет мысли… Ну, и что вы теперь намерены делать, сударыня? Прошло время, и теперь вряд ли что докажешь.

– А где сейчас этот Фише? – спросила у старшины корпорации девушка.

– Как где? В лавке, торгует.

– Тогда идемте, – решительно сказала фехтовальщица и вскочила на лошадь.

Роше, Ксавье, Лабрю и еще нескольких прохожих, заинтересованных странным собранием на задворках жилища бакалейщика, словно щепки, влекомые молодым весенним ручьем, понесло следом.

У лавки Фише в силу того, что товар его всегда был нужен хозяйкам, толпился народ. Увидев приближающуюся всадницу в черном плаще, покупатели насторожились. Стало тихо.

– Это ты Фише? – посмотрела на лавочника девушка.

– Я, – недоуменно шевельнул бровями Фише и почему-то оглянулся.

– Так это ты убил знахарку Мариуллу?

Люди ахнули и замолчали.

– Что?.. – вздрогнув студенистой щекой, переспросил бакалейщик.

– Ты убил ее в доме вместе с братом, а потом подбросил на дорогу кошку! – продолжала фехтовальщица.

– Я?.. Я?.. Вы что? Вы кто?!

– А дети? Доминик и Бертиль? За сколько ты продал их графу д’Ольсино?

– … Я?.. Люди, она лжет! – визгливо воскликнул бакалейщик и ткнул дрожащим пальцем в сторону девушки. – Это ведьма!

Хозяйки возле лавок заволновались, а Женька усмехнулась. Она не верила, что эти глупейшие слова будут иметь какую-то силу, и полагала, что легко развернет ситуацию в свою сторону.

– Этот человек убийца! – громко сказала она, но Фише тоже не сдавался.

– Это ведьма! Ведьма! Это посланница Мариуллы! – продолжал раздувать первобытные страхи лавочник. – Гоните ее, гоните! Она наведет порчу на ваших детей!

Улица забродила, замешанной на страхе, опасной мутью, и в девушку полетел первый комок земли. Она едва успела нагнуться.

– Не слушайте этого убийцу! Я сейчас все расскажу!

К лавке стали подтягиваться мастеровые с кольями в руках.

– Уезжайте, сударыня, – тихо сказал девушке Лабрю, – а то полет вашей мысли закончится катастрофой.

Женьку стали хватать за плащ, но она отпугнула наступающих на нее людей стилетом и, следуя совету врача, поскакала прочь.

Партия

Дерзкий демарш фехтовальщицы в сторону преступного бакалейщика, тем не менее, не прошел даром. Далеко не все поверили Фише, а улица Вольных каменщиков и вовсе недолюбливала лавочника, который никогда не давал в долг и порой всучивал хозяйкам залежалый или просто плохой товар.

– После вашего исчезновения мнения сильно разделились, – рассказывал обо всем этом вернувшийся Лабрю. – Добрые домохозяйки подрались между собой. Потом к потасовке присоединились их мужья и дети. Ксавье, сын вашей Жильберты, был очень доволен.

– А что Фише?

– Закрылся в своей лавке.

– Ничего, я еще до него доберусь.

К вечеру приехал де Шале. Он привез дорогое вино, «Декамерон»[38] и шахматы. Вино маркиз присовокупил к ужину, шахматы ко времени после него, а книгу велел отдать Валери.

– Вы ведь учите ее читать, – сказал он фехтовальщице. – Думаю, что теперь обучение пойдет быстрее.

После ужина фаворит короля велел Цезарю поставить на столе шахматную доску и предложил фехтовальщице выбрать цвет. Она, конечно, выбрала белый. Когда фигуры были расставлены, Женька и Генрих приступили к игре.

– Завтра я отвезу Валери к портному, – сказал де Шале. – Впереди еще неделя, и он успеет пошить ей приличное платье.

– Платье?

– Она поедет на балет как личная служанка «Марии Гонзалес». Что вы так смотрите? Вы же сами хотели, чтобы я устроил ее будущее.

– А если меня арестуют?

– В любом случае появление Валери в вашем обществе послужит ей отличной рекомендацией, будь вы Марией Гонзалес или Жанной де Бежар. Последнее даже лучше – за вашу служанку начнут драться. Присмотрите за ладьей, Жанна, вы оставили ее без прикрытия.

– Не надо советовать, я знаю, что делаю, – сказала самоуверенно фехтовальщица и продолжила разговор о Валери. – Вы говорили с Амандой? – спросила девушка, прикрыв ладью слоном.

– Да. Она недовольна и позволила Валери сопровождать вас только на балет.

– Может быть, предложить ей денег?

– Я предлагал, она отказалась. Валери здесь очень дорого стоит. Осталось только похитить эту крошку.

Женька поморщилась.

– Не делайте такое лицо, я не брал Валери силой, – сказал маркиз, «съел» слона конем и загнал белую ладью в угол.

– Да, вы только купили ее у Рони. Жаль, что это не вас он прикончил вчера вечером.

– Хм, попробовал бы он хотя бы замахнуться! Наглый холоп!

– А вы не думаете, что это Рони убил вашу Марию Гонзалес? – посмотрела пристально Женька, тем временем, пытаясь взять черного короля в кольцо.

– Марию? Почему вы так решили?

Девушка рассказала о своих подозрениях по поводу испанской баронессы. Генрих усмехнулся.

– Ну, если ее и убили, то это не удивительно.

– Почему?

– Потому что она жила такой же опасной жизнью как и вы.

– Но вы, по-моему, тоже любите играть со смертью, сударь.

– Не со смертью, а с жизнью. Это правда. Так скучно иногда бывает, сударыня. Главное при этом не сделать ставку на слабую фигуру… О, у вас опять потери, Жанна, мой ферзь съел вашу бедную ладью.

– А мой конь вашего… слона и теперь под угрозой ваш король.

Генрих внимательней взглянул на клетчатое поле.

– Да, король… Что-то я пропустил, – задумчиво сказал он и перевел взгляд на фехтовальщицу. – Что?

– Я живу опасной жизнью не от скуки, как вы. Делайте ход, сударь.

– Не от скуки? Возможно, но это не меняет исход, любая игра со смертью опасна.

– Ну и что? Все равно никто не может мне этого запретить, я никому не принадлежу.

– Не принадлежишь, верно… но я подумаю, что с этим можно сделать… Пожалуй, еще один ход ферзем. Вот так, – де Шале передвинул фигуру. – Вам мат, Жанна.

– Что?

Фаворит короля засмеялся, а Женька с досады вскочила и нервно заходила по комнате. Она понимала, что проигрывает, но не в шахматной партии. Генрих тоже встал и, поймав девушку за руку, подтянул к себе.

– Я хочу остаться с тобой, – коснулось щеки фехтовальщицы его горячее дыхание.

– Нет, – категорично сказала она, но из рук не вырывалась.

– Ты не поняла, я хочу остаться с тобой навсегда.

– Генрих…

– Аманда сказала, что ты выезжаешь куда-то одна.

– Выезжаю. Я не могу постоянно находиться в этой гостинице.

– Не выезжай завтра.

– Почему?

– Я приеду и свожу тебя в одно место.

– Куда? В какое место?

– Узнаешь.

Де Шале наклонил голову и поцеловал фехтовальщицу в губы. Она не сопротивлялась. В спину что-то остро кольнуло, будто кто-то надсек артерию. Под одеждой стало горячо… Иллюзия была настолько яркой, что Женька даже попыталась пощупать лиф, но нашла там только мужские руки, обнимающие ее за талию.

– Что? – спросил де Шале.

– Ничего, уезжай.

Ночью девушка снова спала плохо, но теперь ей казалось, что перед кроватью стоит не Рони, а фаворит короля, против которого вряд ли помог бы даже толедский стилет.

Генрих не обманул, на следующий день он заехал за Женькой сразу после мессы и повез ее в район аристократических особняков. Там, остановив экипаж возле одного из них, он указал на его узкие темные окна.

– Как вам этот дом, Жанна? Нравится?

– Не очень.

– Почему?

– Он похож на гробницу.

Генрих засмеялся.

– Это потому, что там сейчас никто не живет.

– А чей это дом?

– Ваш.

– … Что?

– Этот дом подарил мне король, но отец забрал у меня ключи и сказал, что я въеду в него, когда женюсь.

– То есть… вы хотите на мне жениться, сударь?

– Да, – просто ответил де Шале.

– Для того, чтобы въехать в дом?

– Не говорите глупости, сударыня. Чтобы въехать в дом, я мог бы жениться на любой другой девушке. Желающих достаточно.

– Но… но меня арестуют, Генрих… и вас тоже. Вы разве забыли о приказе короля?

– Этот приказ касается Жанны де Бежар, а не Жанны де Шале.

– Королю все равно это не понравится, Генрих.

– Причем здесь король? Вы сами-то согласны, Жанна?

– Вы хотите купить меня этим домом, сударь? – продолжала делать попытки не смотреть правде в глаза фехтовальщица.

– Я только хочу сказать, что, когда мы поженимся, нам будет, где жить, – отклонил ее очередную попытку повоевать фаворит короля.

Но Женька ничего внятно не ответила, продолжая видеть в этом неожиданном предложении очередной ход какой-то хитрой шахматной партии и уж тем более «войн» не прекратила. Когда платье для Валери было заказано, она снова взялась за ее обучение. Та уже пробовала читать самостоятельно, коль скоро взяла в руки «Декамерон». Успехи Валери воодушевили фехтовальщицу, и она стала учить девочку не только читать, но и писать, и даже играть в шахматы. Аманда хмурилась – дочь отказывалась ходить по номерам, и рассерженная мать послала ее мыть полы на пару с другими сестрами. Де Шале смеялся и привозил новые любовные романы. Валери бросала все и пряталась, чтобы прочитать очередную главу.

Генрих приезжал каждый день после полудня, выкраивая часы между службой королю и домом, где он тоже должен был появляться, как примерный сын, если хотел рассчитывать на наследство. Несмотря на невнятный ответ фехтовальщицы, касающийся предложения выйти за него замуж, он считал ее своей девушкой, а она, несмотря на тот же «невнятный ответ», продолжала отвечать на его поцелуи и властные объятия, которые день ото дня становились все продолжительней и смелее. Пару раз де Шале хотел остаться ночевать, но Женька не позволила.

– У вас нет на это никаких прав, сударь, – напомнила она.

– Есть – я люблю тебя.

– Но я не могу любить вас.

– Почему?

– У моего ребенка должен быть безупречный отец, такой, какой был у меня, а вы…

– Что «я»?

– Вы скоро танцуете в балете «Твари», так поезжайте репетировать, сударь.

Де Шале слегка бесился, но уезжал, а Женька шла в ближайшую церковь и терпеливо слушала мессу. Однако латинское песнопение не успокаивало ее, и не оттого, что она в нем ничего не понимала, – оно, как ни странно, тоже было полно какой-то потаенной страсти, неуместной в стенах храма, где фехтовальщица пыталась прятаться от своих чувств.

Ближе ко дню поездки на балет девушка стала потихоньку готовиться к переезду на квартиру к Жильберте. Сами по себе сборы не представляли особой сложности, но Женька чувствовала, что ей препятствует нечто непредвиденное и мощное, то, чего она всегда побаивалась и сторонилась, то есть все, что было связано с далеко не безупречным персонажем из балета «Твари». Вторую неделю Генрих де Шале «пил из нее кровь» и преуспел в этом, как ни один трансильванской вампир, – ее мутило при каждом его появлении, и она уже стала бояться, что вот-вот позволит ему остаться или, что еще хуже, поедет жить в его похожий на саркофаг дом.

В позорной панике от этой мысли Женька пыталась даже прибегнуть к помощи первой попавшейся знахарки, которую нашла на улице, однако случилось так, что спасать ее здоровье был вынужден тот же лекарь Лабрю. От сомнительного зелья у нее разболелся живот, и началась рвота. Узнав причину скоропалительного поступка «кузины Генриха де Шале», лекарь посмеялся.

– Вы же умная девушка, сударыня. Тому недугу, которым вы страдаете, нет противоядия. Эта «болезнь» приходит и уходит сама, причем уходит так же неожиданно, как и появилась. Право, здесь я бессилен что-либо сделать для вас, я могу лечить только телесные раны.

– Так лечите! Мне больно!

– Хорошо, я промою вам кишечник.

– Как?..

– Как обычно, с помощью клизмы.

– Что?

– Не пугайтесь, сударыня. У меня большой опыт в подобном деле. Здесь многие страдают несварением. Вспомните хотя бы маленького сына вашей квартирной хозяйки. Он едва не умирал, а сейчас бегает, строит всем рожи и кидается грязью. Будьте любезны подобрать юбку и лечь на бок. Я сейчас позову Валери. Мне понадобится вода и некоторая помощь.

Лабрю не обманул, – он, в самом деле, проделал все скоро и ловко, не причинил никакой боли, но продолжал попутно острить себе под руку, что отчасти скрадывало пикантность этой вынужденной процедуры. Девушка пришла в себя только к вечеру, а Генриху сказала, что отравилась несвежими фруктами. Маркиз немедленно вызвал Лабрю и учинил ему допрос, а после того как тот отчитался, недовольно резюмировал:

– Этот лекарь стал много себе позволять. Если он снова будет делать вам клизму, я должен за этим проследить.

– Генрих… – простонала Женька, которую еще слегка знобило от всего того, что с ней творилось.

– Молчите, Жанна! Знаю я этих врачей!

На счастье фехтовальщицы нужды в клизме больше не возникло.

В один из дней рано утром в гостиницу приехал де Ларме. Он сообщил, что нашел покупателя. Им был побочный сын Генриха Четвертого герцог и принц Александр Вандом.

– Но не называйте его по имени, – предупредил мушкетер. – Он хочет остаться неузнанным.

– Где я его увижу?

– Я устрою вам встречу на балете, выберу момент и вызову вас.

Кроме имени покупателя де Ларме привез мужскую одежду, сапоги, шляпу и оружие. Одежда была поношенная, сапоги залатанные, а у шпаги повреждена дужка эфеса.

– Шпага моя старая, сударыня, и хотя дужка кривая, клинок крепкий. Если что, даже сможете стукнуть вашего обидчика.

– Стукну, – кивнула фехтовальщица и осторожно спросила о Кристофе.

– Кристоф? Он догадывается, что вы в городе, и назвал вас… впрочем, я не буду говорить, как он вас назвал.

Женька тоже не стала допытываться, как назвал ее королевский мушкетер, но слегка нахмурилась.

– Он тоже будет в Лувре?

– Да, но я не советовал бы вам подходить к де Белару, сударыня. Вы все испортите.

– Я знаю, – сказала девушка и отвела взгляд в сторону.

В день балета Генрих приехал пораньше и привез платья.

– Двор заинтригован, – улыбался он, как игрок, делавший хорошую игру, – Имя баронессы Гонзалес не сходит с уст.

– Генрих…

– Что такое?

– Я… боюсь, – вдруг созналась девушка.

– Повтори, что ты сказала?

– Меня узнают.

– Перестань! Делать и говорить тебе ничего не нужно. Главное, повыше держи голову. Впрочем, кому я это говорю?

Фехтовальщица кивнула. Она действительно боялась потерять свободу, но не ту, о которой подумал Генрих.

Приглашенный цирюльник уложил Женьке и Валери волосы. По-новому одетая и причесанная, Валери тоже приподняла подбородок. Увидев преображенную дочь, Аманда даже растерялась.

– Что вы сделали с ней, сударыня? – пробормотала она, а Женька победно улыбнулась.

Она уже не чувствовала брезгливости к девочке, ранее развлекавшей скучающих господ, сейчас это была какая-то другая Валери, и эта «другая Валери» хотела чего-то другого. Аманда велела дочери вернуться после окончания балета и, храня на лице сильную задумчивость, ушла.

«Твари или Причудливые деяния в ночь Полнолуния»

Как только экипаж маркиза де Шале остановился во дворе Лувра, к нему подошел слуга и подал записку. Прочитав ее, Генрих посмотрел на фехтовальщицу.

– Что? – спросила она.

– Король просит, чтобы я зашел к нему вместе с вами перед спектаклем.

– Зачем?

– Он не написал. Пойдете?

– А если меня арестуют?

– Если бы король хотел вас арестовать, он бы прислал солдат, а не лакея. Наверное, он просто хочет оказать честь, пригласив вас во время своего одевания.

– А если он что-нибудь спросит?

– Я отвечу за вас. Скажу, что вы не можете говорить, потому что простужены. Идемте.

Женька немного напряглась, не представляя себе исход встречи с королем, но ее напряжение возросло еще больше, когда она увидела в галерее Кристофа де Белара.

– Вам плохо? – почувствовав волнение своей спутницы, спросил Генрих.

– Здесь воняет.

– А, не обращайте внимания. Это опять кто-то не дождался лакея с горшком и помочился в портьеру[39].

– Вы шутите?

– Нисколько. Долгие ожидания в приемных совершенно испортили наших кавалеров.

– Тогда это не дворец, а какая-то конюшня!

– Зверинец, сударыня, зверинец. Пот, кровь, испражнения….

Подойдя к дверям, где стоял де Белар, они замолчали.

– Что его величество? – спросил де Шале у мушкетера.

– Одевается, – односложно ответил тот.

Де Белар не смотрел на спутницу маркиза. Ему, видимо, не было дела до меняющихся подруг королевского фаворита. Он кивнул лакею, и тот доложил королю о приходе маркиза де Шале.

Приглашенная пара зашла, когда Людовика одевали в костюм для балета. Он был полураздет и без туфель, но при появлении посторонних совершенно не смутился.

– Наконец-то, де Шале! – воскликнул он. – П-посмотрите на эти штаны, сударь! Они слишком узки! Вам не кажется это?

– Штаны в самый раз, государь! Вы же танцуете Кошку, а это подразумевает изящество ноги.

Король успокоился, взглянул в зеркало, а потом на фехтовальщицу и Валери, склонившихся в приветственном поклоне.

– Встаньте, встаньте, дамы, – махнул рукой Людовик.

Обе выпрямились, и король подошел ближе.

– Какая у вас милая служанка, госпожа Гонзалес. Она тоже испанка?

Женька молча покачала головой. Она догадывалась, что как только откроет рот, все ее инкогнито рухнет с таким треском, о каком она не смела и мечтать.

– Служанка госпожи Гонзалес француженка, государь, – сказал за нее де Шале. – Это я приставил к сеньоре эту девушку.

– А почему молчит сама сеньора? Госпожа Гонзалес, вы п-понимаете меня?

Девушка кивнула.

– Мы знаем, что вы оказали ценные услуги Франции и б-благодарим вас, – продолжал Людовик. – Вы получили денежную помощь, которую я велел п-передать вам?

Женька опять кивнула и взяла Генриха за руку.

– Госпожа Гонзалес не может говорить, государь, – опять взял все на себя де Шале. – Она простудила горло.

– Сеньора п-потеряла голос?

– Да, государь.

– Хм, п-потерять голос – это серьезно, сеньора. Женщины особенно п-плохо переносят это, – усмехнулся король, и его пристальный взгляд, казалось, сейчас просто приподнимет спасительную мантилью.

– Это ненадолго, государь, – засмеялся де Шале. – Госпожа Гонзалес, когда здорова, очень разговорчивая особа.

– Например, как госпожа де Бежар? П-помните эту девушку, Генрих?

– Как же! Все еще помнят ее, государь.

– Я хотел сосватать ее за нашего блестящего поэта Люсьена де Бона, сеньора. Отличная партия для п-провинциалки, но госпожа де Бежар пренебрегла моей рекомендацией. Сегодня господин де Бон танцует в моем б-балете. Может быть, вы оцените его именно так, как не захотела оценить этого юношу госпожа де Бежар? Вам, ведь тоже нужно подумать о том, чтобы п-поменять фамилию, тогда не придется п-прятать лицо под мантильей. Верно?

Король говорил несколько странно – все сказанное им можно было отнести, как к Марии Гонзалес, так и к Жанне де Бежар, поэтому фехтовальщица на всякий случай вежливо поклонилась.

– Кроме того, я немного на вас в обиде, сеньора, – продолжал король. – Да-да, вы крадете моего п-подданного. Господин де Шале стал так часто отлучаться, блюдя ваши интересы, что только мое теплое расположение к нему и ваши заслуги перед Францией п-принуждают меня быть столь снисходительным.

– Вы очень великодушны, государь, – преклонил колено де Шале.

– Я всегда великодушен, мой дорогой, если раньше мне не испортят настроения слишком длительным непослушанием. Скоро будет дан знак к началу, а вы еще не одеты, сударь. П-проводите госпожу Гонзалес в зал и займитесь, наконец, непосредственно балетом своего короля.

Де Шале поднялся и повел девушку в зал.

– Что вы думаете о словах его величества, Генрих? – тихо спросила по пути в ложи Женька.

– А что я должен думать?

– Вам не показалось, что король узнал меня и хочет снять обвинение?

– Я не дам вам выйти замуж за Люсьена де Бона, я лучше убью вас.

– Я говорю серьезно.

– Я тоже.

Место «Марии Гонзалес» находилось в самом престижном втором ярусе. В первом ряду сидели королевские особы и лица королевской крови. Второй ряд занимали персоны, к ним приближенные. Кресло фехтовальщицы находилось позади сестры короля принцессы Генриетты и рядом с креслом Клементины де Лавуа, которая одна посмотрела на подругу маркиза де Шале приветливо. Другие лица светились прямой неприязнью или холодным любопытством.

– Присмотрите за госпожой Гонзалес, Клементина, – попросил де Шале, поклонился Генриетте и ушел готовиться к выходу.

– Какая у вас очаровательная служанка, госпожа Гонзалес, – улыбнулась Клементина, тоже обратив внимание на Валери, которая стояла позади кресла «Марии Гонзалес», словно куколка.

– Если она вам так нравится, то возьмите ее себе в услужение, сударыня.

– Но я совсем не потому…

– Я скоро уеду, у меня будет другая жизнь, и Валери останется без меня. Помогите ей. Она грамотна и даже знает шахматы.

– Что ж, если все действительно так, то я подумаю.

В первый ряд второго яруса прошла королева. Все поприветствовали ее вставанием, после чего был дан знак к началу.

Появился актер в костюме Пролога и, следуя сложившейся традиции, воздал хвалу венценосному сочинителю, то есть королю, а потом Клементине де Лавуа, которой принадлежала идея сделать балет благотворительным. Сбор от балета шел Приюту Подкидышей. Публика немедленно разразилась громкими хвалебными восклицаниями. Затем Пролог поочередно назвал титулованных участников предстоящего действа и с поклонами удалился.

Зазвучала музыка. Балет открывала группа профессиональных танцоров. Они выскочили на середину зала в роли сатиров и чертей, буквально ошеломив публику стремительными вращениями и высокими прыжками. Их сменили придворные во главе с королем в костюмах котов. Коты вкрадчиво кружили вокруг Поэта – Люсьена де Бона и будто склоняли к чему-то.

В маске Полнолуния появился де Шале и исполнил в дуэте с королем довольно изящную танцевальную связку. Раздались одобрительные восклицания и громкие аплодисменты. Далее из люка в полу в зал проникли чудовища. Многорукие и многоглазые полулюди, полузвери, они вовлекли Поэта в центр своего уродливого кордебалета, пытаясь сделать его своей игрушкой, но он быстро освоился, и скоро вся мощная орда мутантов стала слушаться его как ручная. Когда же час Полнолуния закончился, Поэт остался один. Кошмары покинули его, но на его лице не было улыбки.

Третьей частью шел дивертисмент, во время которого лакей передал фехтовальщице, что ее спрашивает господин де Ларме, и она вышла в коридор.

Без лишних слов Люис провел девушку в одну из отдаленных галерей. Там их уже ждали. Вельможа стоял прямо как статуя командора, был в черной полумаске и держал руку на эфесе шпаги. Знакомо и неприятно сверкнул камень изумруда в перстне на крупном пальце. С дворянином был охранник и слуга, а с девушкой только де Ларме, но она не боялась, а, напротив, сразу поняла, что дичь сейчас не она, а этот самый вельможа, который как-то приказал стрелять в нее на ночной улице. «А может быть, я ошибаюсь? Такой перстень может носить и другой. Сейчас проверим».

– Госпожа Гонзалес? – несколько удивился именитый покупатель. – Так это у вас находятся интересующие меня бумаги?

– У меня.

– Тогда я должен видеть этот дневник. Я знаю почерк Жозефины де Лиль.

– Она писала вам любовные письма?

– Это вас не касается.

– Дневник не со мной. Я приехала не одна и не могла взять его сюда.

– Сколько вы хотите за дневник, сударыня?

– Тысячу пистолей.

– Хм, это наглость! Четыреста пистолей и не более.

– Эти деньги требует не только я.

– А кто еще?

– Та девушка, в которую вы приказали стрелять своему охраннику.

– Что?.. Какая еще девушка?

– Представьте, она осталась жива и даже готова выступить в суде, если ее попросят об этом. Зачем вам лишние хлопоты? Ведь тогда придется платить еще и судьям, принц?

Вельможа слегка смутился и переглянулся с охранником.

– Хм, значит вы, как я понял, не Гонзалес?

– Какая вам разница? Платите, и девушка забудет про этот неприятный случай. Кстати, у нее до сих пор остался след от того выстрела. Показать?

Герцог снова посмотрел на охранника.

– Как же так, Бертран? Вы же говорили…

– Я могу все исправить, ваша светлость.

Женька выхватила из ножен стилет, де Ларме шпагу.

– Оставьте, Бертран, – велел охраннику герцог. – Мы пошутили, сударыня. Я согласен на ваши условия. Завтра после шести вечера у господина де Ларме.

На этом участники сделки разошлись. Де Ларме пошел проводить Женьку в зал.

– Лихо, сударыня, – усмехнулся он. – На такую сумму я и не рассчитывал. Что там еще за грешок обнаружился у нашего великолепного принца?

Девушка вкратце рассказала о своей первой ночи в Париже, на что Люис покачал головой и сказал:

– Завтра я приведу де Барту и де Камю.

– Но тогда их тоже придется включить в долю.

– Они стеснены в средствах и запросят только на самое необходимое. У де Барту трудности с кредиторами, у де Камю с экипировкой. От той суммы, которую вы отбили у герцога, не убудет.

– А Кристоф? Он ведь тоже имеет право на долю и даже больше, чем мы.

– Он не возьмет эти деньги.

– Да, наверное… А вы на что хотите потратить свою долю, если это не тайна, Люис?

– Не тайна. Я хочу купить офицерскую должность.

– Разве это покупается?

– Еще как покупается, сударыня.

– А как же доблесть, подвиги?

– Одно другому не мешает, просто некоторые идут более коротким путем. Кто знает, сколько нам предначертано? Если меня прибьют на войне или на дуэли, почему бы не предстать перед Всевышним в офицерском чине. Может быть, мне и там предложат повышение. А вот вы поберегитесь. Как бы герцог не устроил за вами охоту.

– Да, я поняла.

Фехтовальщица вернулась в зал, когда шел дивертисмент. Клементина сказала, что его повторили на бис, поэтому девушка ничего не потеряла, удалившись на некоторое время по своим делам. Танцы, как и в начале, исполняли профессионалы, которые на этот раз изображали город с его многообразным людом: трактирщиками, прачками, солдатами, торговками и ремесленниками. Городские жители, представленные в нем, в том числе и рефлексирующий Поэт, в финале располагались вокруг Черной Кошки – короля. Генрих в финале не участвовал, поэтому зашел за Женькой раньше.

– Поехали, – как только дивертисмент закончился, шепнул он ей.

Девушка полагала, что они поедут в гостиницу, но де Шале повез ее в другую сторону.

– Сегодня мы будем ночевать в доме, который я вам показывал, – пояснил он.

– Ваш отец позволил вам?

– Я велел матушке стащить у него ключи.

– Что значит, велел? Ваша матушка подчиняется вашим приказам?

– Я как-то застал ее с врачом… Теперь она боится, что я скажу об этом отцу.

– Вы ее шантажируете?

– Нет, ей просто совестно.

– А если ваш отец узнает обо мне?

– Это уже неважно. На днях я все равно повезу вас знакомиться с родителями. Мы поженимся, и будем жить в этом доме.

– Но я не хочу замуж, я не могу… – не сдавалась фехтовальщица, но Генрих только улыбался и крепко сжимал ее руку.

Странная идея дворцового шутника построить семейную жизнь Женьку по-прежнему настораживала. Она видела в ней какой-то подвох, и только этим пыталась объяснить желание создать семью любителем повеселиться. «Но, – продолжала думать фехтовальщица, – если дело закончится свадьбой, я выиграю у Монрея, и сюжет завершится… Завершится?.. А д’Ольсино?..»

В лучах заходящего солнца дом, ранее похожий на саркофаг, выглядел более живо, даже поэтично. В нижней зале благоухал уставленный блюдами стол, в канделябрах горели свечи. Свет отражался в серебряной посуде и полированных крышках ларей. Со стен вышитыми глазами вопросительно взглянули дамы и кавалеры придворного балета, изображенного на шпалере. Вопрос в их глазах был уместен, и Женька как будто уже знала ответ. Она еще плохо представляла, чем могут закончиться ее отношения с фаворитом короля, но исход этого вечера не сулил особой тайны. «Ужин, свечи, цветы… Вот Кристина бы порадовалась», – усмехнулась фехтовальщица и сняла с головы мантилью.

За ужином прислуживал молчаливый слуга. Он появлялся тихо и был скорее похож на персонаж, спустившийся со шпалеры, чем на живого человека. Ему помогали Цезарь и Валери.

– Как вам балет короля, Жанна? Понравился? – спросил с другого конца стола маркиз.

– Да.

– А как я танцевал? Не было заметно, что я прихрамываю?

– Нет.

– А хотите посмотреть дом?

– Да.

– А вы знаете другие ответы на мои вопросы?

– Какие вопросы?

Де Шале засмеялся, поставил бокал на стол и встал.

– Идемте, – сказал он и повел Женьку за собой.

Цезарь шел впереди и подсвечивал их неопределенный путь свечами.

– На днях сюда привезут новую мебель, – сказал Генрих. – Как вы думаете, эти шпалеры удачны, или их тоже стоит поменять?

– Удачны, – снова односложно ответила фехтовальщица. – А вы… вы уже сказали о том, что собираетесь жениться, родителям?

– Да.

– А королю?

– Да.

– Вы сказали обо мне королю?

– Я сказал, что собираюсь жениться на девушке благородного происхождения. Король не против светских браков и думает, что это Виолетта де Флер. Я пока не стал уточнять, кто эта девушка.

– Генрих, неужели ты не понимаешь?

– Не бойся! Все будет превосходно! Когда ты станешь моей женой, король покричит немного, но будет вынужден снять с тебя обвинение.

Предположение де Шале было, конечно, сомнительным, но сейчас, в романтическом свете свечей, прозвучало убедительно.

В спальне, то есть последней комнате, которую фаворит короля показывал фехтовальщице, также был накрыт легкий стол, состоящий из фруктов, сладостей и вина. На стене, напротив широкой кровати, тоже висела шпалера, но теперь не с чинными придворными, а с обнаженными девушками, которых похищали лесные сатиры. Тела девушек были красивы, а позы бессовестны.

У изголовья кровати стояла ваза с белыми розами, и их приторный запах, некогда смешавшийся в сознании Женьки с запахом насильственной смерти, вызвал у нее ощущение тошноты.

– Вам не нравится шпалера, Жанна? – заметил перемену в лице девушки де Шале.

– Мне не нравятся эти розы. Уберите их.

– Убрать? Извольте.

Генрих взмахнул шпагой, и белые бутоны, словно чьи-то головы, посыпались на пол.

– Теперь вы довольны, сударыня? – спросил маркиз.

– Довольна.

Фаворит короля отдал пажу оружие, велел ему уйти и снова взглянул на фехтовальщицу. Она переступила с ноги на ногу, не зная, что делать, – вести себя развязно или скромно; ждать, наступать или оставаться в засаде. Это «поле боя» было пока незнакомо, и Женька терялась, лихорадочно пытаясь выстроить тактику на ходу.

– Вас еще что-то смущает? – спросил, видя ее не проходящее напряжение, де Шале.

– Да, я… у меня еще не прошли следы на спине.

– Какие следы?

– От плети де Барбю, я же говорила.

– Какие пустяки, Жанна! Ты разве не видишь, что мне сейчас все равно, что будет у тебя на спине, следы плети, прыщи или струпья проказы?

– Вижу.

– Тогда что ты стоишь? Иди, я посмотрю на эти «ужасные» следы.

Женька подошла.

– Повернись.

Она повернулась, и Генрих стал расшнуровывать тугой корсаж, постепенно обнажая злосчастные следы от плети де Барбю. Они побледнели, но были еще видны. Как и д’Ольсино, фаворит короля коснулся одного из них губами. Больно теперь не было, но стало горячо, как будто кто-то снова надсек артерию. Это горячее тут же проступило на девичьих щеках, а де Шале продолжал предательски целовать в спину и освобождать фехтовальщицу от тесного платья. При этом он не забывал и себя, ловко расстегивая между делом застежки своего костюма. Словно лоскуты старой отжившей кожи, сползала с обоих «благородная одежда»… Освобожденные от нее тела мягко сблизились, соприкоснулись и, как это было во все времена, начали жить своей, издревле предназначенной им жизнью…

Издержки первой «взрослой ночи», ее бестолковость, запахи и звуки не слишком испугали фехтовальщицу, но та розовая поволока романтизма, которая изначально греет каждую девичью душу, была разорвана в клочья. Тело болело, будто над ним произвели какую-то хирургическую операцию, мысли спутались, чувства схлынули. «И это любовь?.. Или это не любовь?» – в первый момент подумала девушка, разглядывая поутру нагие фигуры на шпалере как будто по-новому. Их будоражащая бессовестность осталась где-то в прошлом. «Да, им никогда не узнать…» – подумала Женька со смешанным чувством тоски и превосходства. Чего им не дано было узнать, она не могла сказать, не находя этому подходящего названия.

В отличие от фехтовальщицы, Дворцовый Насмешник, посвятивший в первую любовную боль ее неопытное тело, не ощущал никаких скрытых течений. Для него фарватер чувственной реки был давно известен, он считал себя отличным пловцом и сейчас видел только внешние препятствия, которые тоже не казались ему непреодолимыми. Он довольно смеялся над испачканными простынями, упивался своей победой и не замечал отстраненной задумчивости девушки, которую почему-то очень хотел видеть своей женой.

Валери и Цезарь, судя по их лукавым переглядам, тоже провели ночь неплохо. Они помогли своим хозяевам прибраться и обслужили за завтраком.

– Сейчас я отвезу вас в гостиницу, – сказал де Шале, – покажусь в Лувре, а потом мы поедем к моим родителям.

– Вы же сказали, что это будет на днях.

– Я передумал, мы поедем к ним сегодня.

Нельзя было сказать, что фехтовальщица охладела к де Шале, напротив, прощальные объятие было таким же головокружительным, но когда она осталась в гостинице одна, то вздохнула с облегчением. В отличие от нее, Валери была счастлива.

– Госпожа, а как вы думаете, меня может взять замуж какой-нибудь знатный вельможа? – спросила она.

– Знатный?

– Да, ведь я умею читать.

– Ты для этого и училась читать?

– А для чего же еще учатся читать?

– Для того чтобы лучше видеть?

– Что видеть?

– То, что ты сама захочешь видеть.

Валери была несколько обескуражена, но надежды как будто не потеряла.

– Госпожа, а вы не бросите меня?

– А?.. Что?… Не знаю.

Женька думала о другом. Через пару часов должен приехать Генрих, чтобы везти ее к родителям, а вечером у нее была назначено окончание сделки с дневником, открывающая ей допуск не только к фехтовальной школе, но и к прежней независимой жизни. «Нет-нет, не сдаваться», – сказала сама себе девушка и велела приготовить лошадь. Она решительно собралась съехать из гостиницы.

Визит Лабрю, который зашел к фехтовальщице, как только Валери убежала хлопотать о лошади, не только укрепил ее решение, но и ускорил его осуществление.

– Не знаю, сударыня, нужно ли вам это, но сегодня утром сюда приходил полицейский, – сказал врач.

– Зачем?

– Он разговаривал с Амандой и краем уха я слышал, что разговор шел о девушке, живущей под покровительством господина де Шале. Полицейский обещал, что зайдет после полудня.

– А сейчас сколько?

– Двенадцать, сударыня.

– Спасибо, Лабрю! Позовите Валери! Быстрее!

Женька вытащила из-под кровати мужской костюм, который привез де Ларме и, как только Валери появилась, велела немедленно помочь снять с себя платье.

– Зачем? – не поняла та.

– Молчи и делай, что тебе говорят!

Валери расшнуровала корсаж, стянула на пол юбки… Дальше фехтовальщица одевалась сама.

– Ой, госпожа, что вы делаете? – воскликнула пораженная девочка.

Женька натянула штаны и рубаху, сапоги и камзол, а когда застегнула ремень со шпагой, то Валери совершенно потеряла дар речи.

– Саломея готова? – спросила фехтовальщица.

Девочка кивнула, продолжая наблюдать это удивительное превращение и всплескивать руками. В конце своего преображения фехтовальщица схватила стилет и стала решительно отсекать длинные пряди своих волос. Валери вскрикнула так, будто Женька вскрыла себе вены.

– Госпожа… – прошептала она и слегка отпрянула.

– Меня преследуют, мне нужно скрыться!

– А господин де Шале?

– Об этом скажешь и господину де Шале.

– А я, госпожа?

– Пусть маркиз поговорит о тебе с Клементиной де Лавуа. Она знает. Иди, подведи мне лошадь к черному ходу. И достань веревку. Сможешь?

– Да, госпожа! Веревка есть в конюшне.

– И помалкивай там!

Из вещей Женька взяла только самое необходимое, то, что уже давно было подготовлено заранее.

Вдруг в комнату снова зашел Лабрю.

– Полицейский уже здесь, сударыня. Сейчас они поднимутся к вам с Амандой.

– Задержите их как-нибудь, Лабрю!

– Да, я скажу, что вы больны.

Врач вышел. Фехтовальщица закрыла за ним дверь, придвинула к ней ларь, а потом через окно вылезла на крышу конюшни и спрыгнула вниз. Валери уже ждала ее у задних ворот с лошадью и веревкой. Женька быстро привязала баул к седлу, села верхом, и слегка морщась от некоторого дискомфорта в теле, который принесла ей прошедшая ночь, поскакала прочь.

8 часть. Школа фехтования

Вступительный экзамен

Жильберта встретила девушку радушно и теперь уже, как Жанену де Жано, показала ей обустроенное жилье. Все в квартире было сделано, как просила фехтовальщица.

– Ваша сестра очень заботится о вас, господин, – сказала хозяйка. – Такая диковинная девушка!

– Диковинная?

– Вы разве не слышали о шумихе возле дома Фише? Ваша сестра думает, что это он убил знахарку Мариуллу и продал ее детей какому-то графу.

– Да, я знаю эту историю. Тот граф потом задушил девочку лентой, а мальчика заколол.

– Матерь божья! За что?

– Хотел повеселить одну даму.

– Боже мой! Неужели вашу сестру?

– Нет, что вы, но… моя сестра видела, как это было.

– О, сударь!.. Тогда нужно пойти в полицию!

– Не беспокойтесь, скоро убийца будет наказан.

– О, такой человек непременно должен быть наказан, сударь!

– Теперь о моем проживании, сударыня. Я не терплю, когда вмешиваются в мою жизнь. Никто без моего разрешения не должен появляться в комнате наверху, – выставила свое главное условие фехтовальщица и грозно посмотрела на Ксавье, с интересом поглядывающего с лестницы.

– А как же слуга, господин? – удивилась Жильберта, знаком показав Ксавье, чтобы он убрался. – Разве вы не будете заводить слугу? Кто будет чистить вам сапоги и одежду, взнуздывать лошадь и охранять ваш сон? Это неприлично быть без слуги благородному господину! Над вами будут смеяться.

– Где же я возьму слугу, который бы не совал нос в жизнь своего господина?

– Да, хорошего слугу найти непросто. А вы возьмите моего старшего Мишле! Он не болтлив, сделает все, что скажете, и лошадь вашу взнуздает. Он раньше следил за отцовской подводой, только нужно мула ему прикупить, чтобы он мог сопровождать вас на улице.

– Мне надо на него посмотреть.

– Я отправила его на рынок, господин, и сразу пошлю его к вам, когда он вернется.

– Хорошо, я, пожалуй, возьму вашего сына, Жильберта, и куплю ему мула, но ночевать он будет внизу и без разрешения, как и все остальные, в мою комнату входить не должен, иначе я съеду.

– Я непременно накажу ему это, господин де Жано.

– Где тут у вас можно будет постирать белье?

– У прачки на соседней улице. Я отнесу, если прикажете.

– Еще мне нужна чистая вода в комнате.

– Я буду посылать Ксавье к булочнику. Он как раз привозит воду из-за города. Только это будет стоить, сударь.

– Не волнуйтесь, я все оплачу. Сегодня должны привезти деньги.

– Раз так, сударь, то вам нужно пошить и новый костюм. Этот слишком неказист, простите. Засмеют вас в фехтовальной школе.

– Пусть только попробуют.

Несмотря на «неказистый» костюм и неприятные ощущения в теле, оставшиеся от ночного пребывания в доме Генриха де Шале, Женька чувствовала себя в форме и была готова играть роль Жанена де Жано не только перед де Сандом, но и перед всем миром.

Подъехав к воротам заветного дома, девушка намеренно назвала привратнику фамилию де Бежар. Тот пропустил ее во двор, принял лошадь и велел ждать у крыльца. Выдавая себя за брата Жанны де Бежар, Женька, тем не менее, не строила больших иллюзий на свой счет и понимала, что не сможет остаться совершенно неузнанной, она знала одно – нужно первой подать мяч и удержаться в игре хотя бы до конца первого сета.

Фамилия де Бежар сработала, и де Санда вышел на крыльцо довольно быстро. Увидев «юношу» у своего крыльца, он расхохотался.

– Господин де Бежар? – спросил он.

– Да, это я. А что вы смеетесь, сударь?

– Простите, это я над анекдотом, который рассказал мне мой слуга. Там было об одной девушке, которая ходила на свидания в мужской одежде, – сказал Даниэль, и глаза его вспыхнули такими праздничными искрами, что Женька даже прищурилась.

– Я приехал по рекомендации своей сестры, – тем не менее, невозмутимо продолжала фехтовальщица. – Ведь это школа фехтования, а вы господин де Санд?

– Да, я господин де Санд, а вы, значит, хотите учиться в моей школе?

– Хочу.

– Превосходно, мой мальчик! Ничего, если я буду называть вас так?

– Называйте, если считаете, что годитесь мне в отцы.

Де Санд снова захохотал.

– Блестяще! – воскликнул он. – Я, право, очень рад вас видеть, юноша!

Даниэль как будто принял мяч и не собирался бросать партию.

– То есть, вы меня берете?

– Да, если вы выдержите вступительный экзамен, – хитро улыбнулся фехтовальщик.

– Какой экзамен?

– Обычно, чтобы составить первое впечатление о моих новых учениках, я велю им отжаться несколько десятков раз от земли.

– Отжаться?

– Да. А вы, верно, не знаете, что это такое?

– Знаю. Сколько раз нужно отжаться?

Женька сняла оружие, опустилась на землю рядом с крыльцом и отжалась столько, сколько попросил фехтовальщик.

– Ну? – встала она. – Вы берете меня, сударь, или еще что-нибудь?

Де Санд молча посмотрел на ее покрасневшее от напряжения лицо и уже без улыбки спросил:

– Я так понимаю, что и шпагой вы тоже владеете?

– Конечно. Я бы не сунулся к вам, если бы не умел этого.

– Тогда идемте на площадку, я хочу посмотреть на вас в бою. Жакоб, рапиры!

Фехтовальная зона находилась с обратной стороны дома. Она была довольно широкой, крытой, с перилами по торцам и напоминала старую танцплощадку.

– Мы и зимой занимаемся здесь, – сказал де Санд. – В доме я веду только приватные уроки для тех, кто стесняется показывать свои потуги на публике.

– Я не стесняюсь.

– Есть еще те, кому нужно сохранить свое инкогнито. Это разные высокопоставленные особы, господа, попавшие в немилость у власти, или женщины, которые любят иногда скандализировать общество.

– Вы даете уроки женщинам?

– Даю, но другие, – улыбнулся фехтовальщик.

Слуга принес затупленные на концах учебные рапиры, даги и защитные колеты. Хотя это был всего лишь пробный поединок, Женька, наконец, дорвавшаяся до любимого дела, дралась самозабвенно.

Де Санд, видимо, отлично понимая, какой огонь пожирает сейчас фехтовальщицу, умело направлял ее юношескую горячность в нужное русло. Он дал ей возможность атаковать во всю силу, но сам ни разу не открылся, – защита его была просто железной. Выпады, которые он предпринимал, отличались жесткостью и точностью, но в них отсутствовало намерение сделать больно или показать свое мастерство, как это было в поединке с де Гардом. Сейчас де Санд, как всякий умный тренер, просто и беспристрастно проверял данные той, что настойчиво претендовала на звание его ученика. Когда он выяснил все, что хотел, то сразу остановил поединок, исход которого был еще не в пользу самоуверенной девушки. Она победила, но и не в этом бою.

– Не надо так рьяно, мой мальчик, – сказал, убрав оружие в ножны, де Санд. – Это впечатляет, но вы не на сцене королевского балета. В подобном кураже вы только собьете дыхание и потеряете главную цель.

– Не потеряю. Вы берете меня в ученики, сударь?

– Беру, – улыбнулся Даниэль. – С вами стоит повозиться. Скажите только, зачем вам это надо? Вы что, тоже хотите подать прошение королю, чтобы вас зачислили в роту де Монтале?

– У меня личное.

– Ах, личное?.. Понятно.

– И еще одно…

– Что?

– Мне придется учиться в вашей школе под другим именем. Мою сестру преследуют за дело де Жуа и…

– Да, я понял.

– Поэтому меня будут звать Жанен де Жано.

– Хорошо. Вы не против, если я буду называть вас просто по имени? – спросил он, приобняв девушку за плечи.

– Не против, только не обнимайте меня. У меня было строгое воспитание в детстве.

– Да-да, конечно! – рассмеялся Даниэль.

– Даниэль, господин де Санд, скоро вы вернетесь, мой друг? – вдруг раздался откуда-то сверху приятный женский голос.

Женька подняла голову. Из окна второго этажа высунулась пышная блондинка с круглыми плечами.

– Не мешайте, Атенаис, – махнул рукой де Санд. – У меня новый ученик. Я занят.

– В воскресенье у вас не бывает учеников!

– Я не мог ему отказать. Юноша приехал издалека.

– Это вот этот?.. Симпатичный мальчик. Приглашайте его обедать с нами. Он ведь, голоден, наверное?

– Вы будете обедать с нами, господин де Жано? – спросил де Санд.

– Буду, – кивнула Женька, понимая, что игра с де Сандом еще не закончена.

Фехтовальщик велел Атенаис позаботиться о том, чтобы гостю приготовили место за столом, а сам предложил пока обговорить нюансы ее будущего обучения. Оба сняли защитные колеты и сели на скамью возле дома.

– Так вот, господин де Жано, – продолжил де Санд, – у меня есть две группы. Одна для тех, кто первый раз берет в руки шпагу. С ними занимается Ален Франкон. Класс – группу для фехтовальщиков с опытом – веду я. Класс занимается по особой методе все дни, кроме воскресенья. Курс составляет от месяца до года. Его длительность зависит от предыдущей подготовки. Сейчас в классе двенадцать самоуверенных парней из города и провинций, поэтому обстановка в группе всегда взрывоопасна. Чтобы мои ученики не поубивали друг друга до конца курса, за поединки на площадке я штрафую. Если хотите, можно заниматься приватно. Приватные уроки проходят во второй половине дня. Их время и цена назначаются по договоренности. Подумайте обо всем этом, а после обеда скажете мне, что вы решили.

Из дома вышел слуга и позвал к столу, за которым де Санда и фехтовальщицу ждала не только Атенаис, но и Франкон. Атенаис заулыбалась, а Франкон встал и, не решаясь что-либо сказать, уставился на вошедшую девушку.

– Сядьте, сядьте, Ален, – махнул на него рукой Даниэль. – Господин де Жано – не почетный гость и не женщина, он всего лишь мой новый ученик. Прошу, Жанен.

Женька и де Санд сели за стол. Девушка продолжала вести себя спокойно, обедала, как у себя дома, слушала легкую болтовню Атенаис и улыбалась не проходящему молчаливому недоумению Франкона.

Атенаис слегка подшучивала над провинциальным юношей, кокетничала и старалась сразить его стихами собственного сочинения. Она держала салон по примеру госпожи Рамбуйе и жила жизнью свободной женщины. Ее муж, весьма высокий чиновник Счетной палаты, в дела жены не вмешивался, ему достаточно было того, что он владел такой красавицей на законном основании и был вхож с ее помощью в доверие даже к принцам крови. О том, что эти принцы могли иметь с его женой иные отношения, кроме дружеских, было ему, по словам самой Атенаис, как будто даже на руку.

Де Санд тоже вел себя довольно свободно, своих близких отношений с избалованной богачкой не скрывал, отпускал грубые остроты на этот счет и громко смеялся. Он был доволен, но по какой причине, догадывалась только фехтовальщица.

– А когда мы возобновим наши уроки, Даниэль? – спросила Атенаис, имея в виду фехтование.

– Вы все не оставляете затею посмешить публику, милая Атенаис? – усмехнулся де Санд.

– Что в этом смешного?

– Пишите лучше стихи, сударыня. Они так нравятся посетителям вашего салона. Бедная маркиза Рамбуйе гораздо больше будет побита, чем тогда, когда вы явитесь к ней со шпагой.

– Не говорите мне об этой подлой итальянке!

– Да-да, я знаю, что она успевает раньше вас зазвать к себе так называемых знаменитостей дня, хотя все эти ваши утонченные светские аббатики и иностранные шпионки вроде Марии Гонзалес – ничто по сравнению с вашим очаровательным голосом. Кстати, спойте нам что-нибудь из последних мадригалов[40]. Жанен, госпожа де Санс, в самом деле, прекрасно поет. Спойте, моя дорогая, очаруйте окончательно этого скромного юношу.

– Ну, разве что, для этого юноши, – улыбнулась, не почувствовав в лестных словах никакого подвоха, госпожа де Санс.

– Жакоб, лютню! – велел де Санд.

Жакоб принес лютню и Атенаис, приняв просьбу де Санда за внимание к себе, взяла инструмент, села поодаль и стала ловко перебирать струны.

Устранив из-за стола лишние уши, Даниэль обратился к Франкону:

– Отчего вы весь обед смотрите на моего нового ученика так, будто у него все признаки проказы на лице, Ален?

– Я… мне кажется…

– Вам верно кажется, мой друг. Этот юноша – брат госпожи де Бежар. Вы же видите, как они похожи! Здесь он будет заниматься под именем Жанена де Жано. Надеюсь, вам не надо объяснять, почему?

– Ах, вот что… а я, право, думал…

– Нет-нет, вы здоровы, – заверил друга де Санд.

– Даниэль, меня никто не слушает! – возмутилась Атенаис.

– Прошу только без капризов, сударыня, – поморщился де Санд. – Вы отлично знаете, что меня этим не возьмешь! У нас здесь мужской разговор, который вам интересен не будет. Не хотите петь, тогда сходите прогуляться на крыльцо. Сегодня такой великолепный день, черт побери! Жакоб, проводите госпожу Атенаис погулять!

– Да идите вы к черту, Даниэль!

Атенаис сердито отбросила инструмент в сторону и попросту уехала, разразившись на прощание совершенно не салонными ругательствами. Де Санд с усмешкой подождал, когда шум утихнет, после чего снова, как ни в чем не бывало, повернулся к фехтовальщице.

– Так что же вы выбираете, юноша, класс или приватные уроки?

– Класс, сударь.

– Хм, ну что ж… я так и думал. Тогда советую для начала подобрать другую шпагу, а то, что это у вас за оружие? Короткий клинок, мятые дужки!

– Сестра сказала мне, что оставила вам шпагу и дагу графа де Жуа.

– Да, помню. Как раз их я и хотел вам предложить. Сейчас.

Де Санд встал из-за стола и вышел из комнаты.

– … Сударыня, вы это серьезно? – обратился к Женьке Франкон, все еще не до конца понимая, что происходит.

– Да.

– А вы знаете, что нужно…

– Отжаться? Я отжалась. Господин де Санд был доволен.

– Но… это невозможно!

– Возможно – я занимаюсь фехтованием с детства.

– Это невероятно… И Даниэль поверил, что вы юноша?

– Не поверил, но согласен принимать меня, как Жанена де Жано.

– Все равно это невозможно, чтобы де Санд взял в класс девушку!

– А вы взгляните на него получше! Ваш Даниэль разве что не писает от восторга! Кстати, он что-то долго не возвращается.

Франкон расхохотался. Если раньше то, что он наблюдал, его удивляло, то теперь стало крайне забавлять, словно зрителя, случайно попавшего на интересный спектакль.

Де Санд принес оружие де Жуа и протянул девушке.

– Вот, возьмите, – сказал он, – А это свое старье отдайте Франкону. Он сунет его кому-нибудь из первой группы.

Едва Женька обменяла оружие и подцепила к поясу шпагу де Жуа, в комнату неожиданно вошел Эжен. Увидев фехтовальщицу, он остановился.

– Какого черта ты здесь? – грозно взглянул на нормандца де Санд.

– Я… мне… мне нужны порох и пули, ваша милость.

– Ты забыл, что пули выдает Жиронде?

– Жиронде спит.

– Так разбуди! Что ты уставился на моего нового ученика?

– Я думал…

– Думаю здесь я, а ты подбери слюни! Этот юноша – брат госпожи де Бежар, но здесь он будет заниматься под именем Жанена де Жано, и если ты только где-нибудь…

– Я понял, ваша милость, – расплылся в улыбке Эжен.

– Хватит зубы показывать? Будешь болтать – найду и прирежу! – пообещал де Санд.

Нормандец стрельнул шальным глазом и торопливо удалился.

– Франкон, присмотри за ним, – попросил де Санд и повернулся к девушке. – А вы, де Жано, тоже будьте осторожнее.

– Вы думаете, что ваш солдат начнет играть на моем положении?

– Он может начать играть на моем положении, но я тоже знаю его слабое место. Когда-то ваша сестрица неосторожно раздразнила его старшинством, и теперь он хочет выбиться в начальники. Если Эжен и вы будете вести себя правильно я, пожалуй, поставлю его старшим охраны.

– Я здесь не за тем, о чем вы подумали, сударь.

– Посмотрим, – недоверчиво усмехнулся де Санд, но Женька спокойно выдержала его пристальный взгляд.

– Послушайте, – продолжила она, – а что… я, в самом деле, могу подать прошение для зачисления в королевскую роту?

Даниэль захохотал.

– Каково, Франкон? – взглянул он на друга и снова обратил свои смеющиеся глаза к фехтовальщице. – Да, конечно, Жанен, если я дам вам рекомендации. Моих учеников туда берут с удовольствием.

– А чему вы смеетесь?

– Радуюсь вашему неистребимому нахальству! Впрочем, честолюбие – это замечательно для тех, кто хочет быть первым. Жду вас завтра к восьми утра. И не вздумайте опаздывать! Нарушение режима тоже чревато штрафами.

– Я понял, сударь, – встала из-за стола фехтовальщица.

– Я провожу вас, – поднялся следом де Санд.

– Не стоит. Я не почетный гость и не женщина.

Вернувшись на квартиру, Женька немного отдохнула, потом достала из баула дневник Жозефины, уничтожила страницу с именем герцогини де Шальон, сунула тетрадь за пазуху и поехала к де Ларме.

Увидев ее в мужской одежде, Люис, как и де Гран, был искренне изумлен.

– Не думал, что вы так будете похожи на юношу, сударыня!.. Вы что же, по-настоящему состригли волосы?

– По-настоящему. Давайте лучше к делу, Люис. Я нарочно приехала раньше, чтобы обговорить наши действия.

Де Ларме кивнул и провел девушку в дом. Там, вооруженные не только шпагами, но и пистолетами, уже находились де Барту и де Камю. Все участники сделки были введены в курс дела частично.

– Я уже говорил вам о том, что сегодня предстоит, господа, – сказал де Ларме. – Эта девушка продает некие компрометирующие бумаги одному знатному лицу. Кто она и почему в мужской одежде, вам знать не нужно, а если кто и помнит ее имя, то об этом лучше помолчать. После завершения сделки, каждый получит обещанную долю, все разойдутся и забудут об этом вечере, как будто его не было. Я правильно говорю, сударыня?

– Да.

После с разрешения Люиса фехтовальщица обошла весь дом, изучила все ходы и выходы и лично поставила де Камю и де Барту на выбранных ею местах. Де Камю досталась лестница, с которой очень хорошо просматривалась основная часть комнаты; де Барту подстраховывал двери, а Теофиль – стол. После Женька договорилась с де Ларме, что ведение переговоров она возьмет на себя, а он будет следить за их безопасностью.

– У вас, как будто, склонность к ведению боевых действий, сударыня, – усмехнулся Люис.

– Я что-то делаю не так?

– Нет-нет, ваши действия вполне разумны.

Герцог приехал в сумерках. Он тоже был не один. Его сопровождали слуга с баулом и три охранника. Вся группа была в темных плащах и полумасках.

Увидев девушку в мужской одежде, герцог слегка смешался, но потом усмехнулся.

– А, это вы… или не вы?

– Я, сударь.

– Ваши перевоплощения настораживают, сударыня.

– Ваши тоже, сударь.

Этим приветствия ограничились, и как только все собрались в доме, герцог потребовал показать дневник. Женька достала тетрадь из-за пазухи, положила на стол и раскрыла на первой попавшейся странице.

– Только не трогайте дневник руками, сударь. Я буду сама листать страницы.

Герцог кивнул, посмотрел несколько страниц, признал почерк подлинным и сделал знак своему слуге. Тот открыл баул и выложил на стол двадцать мешочков с монетами.

– Здесь пятьдесят пистолей в каждом, – сказал герцог. – Будете пересчитывать?

– Будем.

Фехтовальщица кивнула Теофилю. Тот сел за стол и в напряженной тишине пересчитал все монеты, поочередно высыпая их из мешочков. Убедившись, что все верно, девушка отдала дневник герцогу. Тот глянул на Бертрана, кивнул и направился к выходу.

Женька улыбнулась и посмотрела на де Ларме, но торжествовать, как оказалось, было еще рано. Бертран, выходивший последним, вдруг обернулся и резко выбросил руку в сторону девушки. В какую-то долю секунды она сообразила и отклонилась. Метнувшийся кинжал прорезал в полете рукав ее камзола и пришпилил его к лестничной балке. Тут же сверху раздался выстрел де Камю. Пуля расщепила дверной косяк. Де Барту взмахнул шпагой, но де Ларме удержал его.

– Тише, Шарль, тише! Дело сделано! Тише!

Бертран и герцог беспрепятственно скрылись. На шум со слугой и кочергой прибежала взволнованная хозяйка.

– Грабят! Грабят! – вопила потревоженная женщина, но де Ларме остановил ее у дверей.

– Что вы, что вы, госпожа Фурье! У моего друга просто сорвало крюк в пистолете! Идите к себе! Мы уже все поправили!

– А что там за нож!

– А это я упражнялся в меткости! Рука сорвалась. Вот, чуть не убил этого прекрасного юношу.

– Что? Как?

– Идите-идите! Завтра я заплачу вам сразу за две недели.

– А за стену? Вы так и не заплатили мне за стену, сударь!

– Я заплачу и за стену! Де Барту, да помогите же мне!

Хозяйку кое-как выдворили из комнаты. Спустившийся сверху де Камю вынул нож из стены.

– Разбойничий, – сказал он, рассматривая кинжал. – Где наш принц нашел этого Бертрана?

Фехтовальщица поковыряла пальцем дыру в рукаве и поморщилась.

– Вам, однако, чертовски повезло, сударыня! – продолжал мушкетер. – Это очень умно, что вы поставили меня на лестнице!

– Ничего не умно! Я должна была догадаться!

Девушка досадовала, что позволила себе расслабиться и не предусмотрела коварный демарш Бертрана.

– Не всегда дано догадаться, – сказал де Ларме.

– Почему вы не дали мне зарубить этого прохвоста, Люис? – возмущался, в свою очередь, де Барту.

– А что б мы делали сейчас с трупом охранника знатного бастарда?[41] Его светлости осталось бы только выйти за ворота, кликнуть стражников и обвинить нас в убийстве! Вам мало наших прошлых «шалостей», Шарль? Успокойтесь. В целом, воскресный день мы провели неплохо. Теофиль, достань-ка из ларя вино! Мы заслужили.

Сделка была завершена, и каждый из участников получил свою долю доставшейся им суммы. В честь успеха распили бутылку дорого вина, закусили колбасой и, весело обсуждая дыру в рукаве фехтовальщицы, разъехались.

Вернувшись к Жильберте, фехтовальщица положила деньги в ларь, ключ под матрац и легла спать с упоительным чувством школьницы, основательно подготовившейся к будущему экзамену.

Тринадцатая

– Господин де Жано, уже пробили к заутрене, – услышала Женька сквозь поволоку путаных снов и поежилась.

Ночью шел дождь, и в комнате было свежо. Девушка встала, прибрала себя и уже через полчаса была готова к выезду. Жильберта подала ей к завтраку лепешку и кружку молока, купленного у городской молочницы. Горячая пища появлялась в доме не часто. Дрова стоили дорого, а ходить готовить похлебку в остывающей печи булочника, как это делали другие, было далековато.

Мишле, медлительный, но исполнительный юноша четырнадцати лет, подал оседланную и взнузданную лошадь.

– Сегодня я куплю тебе мула, Мишле, и тогда будешь ездить со мной, – пообещала Женька, – а пока будь дома и никого не пускай в мою комнату.

Фехтовальщица вскочила на Саломею и выехала на сырые улицы. Она уже могла сидеть в седле свободно, не ощущая никакого дискомфорта и не думая о том, что оставила позади.

Как и все новенькие, девушка волновалась. Она хорошо понимала, что сейчас окажется не в приемной Булонже, а на фехтовальной площадке, где ее встретят не придворные, привыкшие оформлять свою антипатию изысканной фразой, а фехтовальщики, которые вряд ли будут стесняться в выражениях и раскланиваться.

За воротами слуга принял лошадь и отвел ее к коновязи. Девушка прошла на фехтовальную площадку, и несколько человек молодых парней в дворянской одежде тотчас посмотрели в ее сторону. И, то ли от этих взглядов, то ли от утренней прохлады, то ли от молока, выпитого накануне, ей вдруг остро захотелось по нужде. Она подошла к первому, на которого упал ее растерянный взгляд, и спросила, где это можно сделать.

– Где? – удивленно посмотрел на новенького крупный дворянин с мягким, будто детским, лицом. – Да где угодно! Встаньте вон там у дерева. Де Санд разрешает.

Остальные фехтовальщики засмеялись.

– У дерева? – еще больше растерялась девушка.

– Ну, уж если вы такой застенчивый, сударь, тогда идите за конюшни.

– А где это? Вы не проводите меня, господин… простите, как вас зовут?

– Меня зовут Ипполит де Панд, но вы что ли белошвейка, сударь, чтобы я стал вас провожать?

Фехтовальщики засмеялись еще громче, но де Панд все-таки смилостивился и добавил:

– Идите вон той дорожкой, только поторопитесь. Скоро перекличка.

Женька кивнула и побежала бегом, чем развеселила всех еще больше.

– Давайте-давайте, сударь! Да не обмочитесь по пути!

Когда она вернулась, все уже выстроились. Перед шеренгой, готовых к занятиям, молодых дворян, стояли де Санд и Франкон. Ждали, как оказалось, одного «господина де Жано», и как только девушка появилась, де Санд сухо указал ей место в строю. Взгляд его при этом был отстранен и холоден, словно у чужого.

– У нас новый ученик, господа, – сказал он фехтовальщикам. – Его имя Жанен де Жано. Вас двенадцать человек, следовательно, господин де Жано будет тринадцатым.

Де Санд прошелся перед шеренгой, помолчал, после чего продолжил, обращаясь теперь к новому ученику:

– Мне сказали, что вы замешкались за конюшнями, господин де Жано. Так вот, если у вас недержание или слабое пищеварение, вам следует перейти на приватные уроки. Вы поняли, что я имею в виду?

– Да, господин де Санд.

– Сумму за первую неделю обучения внесете завтра.

– Да, господин де Санд.

– Отлично! Де Зенкур, сегодня ведете вы, – сказал в заключение де Санд.

Фехтовальщики сняли шляпы, оружие, отдали их своим слугам и выстроились за невысоким коренастым парнем с самоуверенным взглядом. Женька из-за отсутствия слуги положила шляпу и шпагу на скамью. Жакоб ударил в колокол, который висел на столбе возле фехтовальной площадки, и все побежали по утоптанной дорожке вглубь прилегающего к дому парка.

Женька находилась в середине цепи и бежала за атлетического вида дворянином, которого называли де Фрюке. Следом за ней, грозно дыша, топал Ипполит де Панд. Именно он не давал ей сбавлять темп.

Бежали несколько кругов. На два удара колокола движение ускорялось, на три – замедлялось, на четыре – останавливалось. Трассу усложняли разного рода препятствия: канавы, бревна, горки и лестницы. Она была построена довольно умно, даже современно, но пробегая по ней шестой круг, Женька перестала ею восхищаться.

Де Санд наблюдал за бегунами издалека и только на тех отрезках, которые были ему видны, тем не менее, обмануть его было сложно. Он хорошо знал, за какой срок вся цепочка должна преодолеть, невидимый ему отрезок пути, и всегда мог за это похвалить или выругать ведущего.

После пробежки следовали общие упражнения, сначала обычные, а потом с предметами – с палками, гирьками и кожаным мячом, набитым песком. Некоторые из упражнений выполнялись в парах. У Женьки пары не было, и де Санд поставил с ней слугу Жакоба.

Во время бега и упражнений фехтовальщики, как правило, молчали. Говорить имел право только де Санд или, заменяющий его, Франкон. Выкрикивая замечания, Даниэль был беспощаден и резок, но все воспринимали его грубоватую критику как должное.

– Подымайте легче свой зад, де Панд! Вы отжимаетесь сегодня как куль!.. Д’Ангре, а вы чем занимались ночью?.. Не спать! Не спать!.. Де Блюм, следите за дыханием!.. И не ложиться! Вы не в «Красном чулке», господа!.. Де Стокье, вы меня позорите! Так отжиматься могут даже ваши дешевые подружки! Работать! Работать!.. У кого еще сухая сорочка?.. А штаны?..

Некоторые засмеялись, но де Санд не дал группе опомниться и погнал по новому кругу, поставив впереди стройного, с шиком одетого фехтовальщика по фамилии де Вернан. С ним они пробежали еще несколько кругов, после чего наступил короткий перерыв на отдых и легкий полдник, приготовленный на столе под навесом. Полдник состоял из куска вареного мяса, зелени и легкого вина.

Все участники разминки разбрелись, кто куда, – кто присел на скамьи, кто к направился к столу, кто встал помочиться у деревьев. «Значит, де Панд не пошутил», – подумала, глядя в спины последним, Женька и тоже побежала за конюшню. Но едва она успела справить за ее стеной все свои нехитрые дела, как вдруг совсем рядом раздался язвительный голос:

– Вы здесь, господин Белошвейка? – выйдя из-за угла, усмехнулся де Зенкур. – Только посмотрите, этот молодчик опять пренебрегает нашим обществом, господа!

К де Зенкуру присоединились смеющиеся фехтовальщики. Девушка молниеносно вскочила, кое-как успев подтянуть штаны и стараясь теперь справиться с завязками.

– У нас не принято бегать за конюшню за всякой мелочью, сударь, – как ни в чем не бывало, продолжал де Зенкур, пожевывая кусок мяса, который прихватил с собой. – Или вам совсем нечем похвастать в мужской компании?

– Я не так воспитан, – ответила Женька, продолжая путаться в шнурах.

Хотя ее сильно трясло от этой наглой шутки, она была очень рада тому, что ей удалось-таки скрыть отсутствие того, чем хвастались здесь фехтовальщики.

– Тогда будьте любезны и расскажите, как вы воспитаны, господин де Жано, – попросил де Зенкур, – и может быть, мы тоже последуем вашему примеру.

Женька, наконец, завязала последний шнурок, подскочила к де Зенкуру и, в качестве ответа послала, резко закрученный в движении, кулак прямо под надменно вздернутый, подбородок… Отлетел в сторону недоеденный кусок мяса, парень упал. Девушка набросилась на него сверху и схватила за горло… Оба были без оружия, поэтому дрались голыми руками как мужики, перекатываясь по земле и не обращая внимания на крики вокруг себя.

На шум прибежали охранники, де Санд и Франкон. Драчунов разняли, и де Санд, перемещая свой грозный, как у полевого командира, взгляд с одного на другого, приказал им объясниться, однако, ни Женька, ни де Зенкур не спешили докладывать о причине перемены цвета своих красных от ярости лиц.

– Де Боме, что здесь было? – спросил главный фехтовальщик рослого здоровяка с густыми бровями на широком лице.

– Я не видел, сударь, я только подошел, – пробасил де Боме.

– Так. Де Лавуа?

– Я в это время разговаривал с д’Ангре, – вытирая руки кружевным платком, невозмутимо ответил дворянин с тщательно выбритыми контурами усов и бородки.

– А вы, де Блюм?

– А я… я… – повел глазами в сторону долговязый парень в неброской одежде.

– Понятно, вы тоже были заняты?

– Занят, сударь.

– Хорошо, – так и не дознавшись, в чем дело, кивнул де Санд и посмотрел на драчунов. – Завтра утром оба уплатите штрафную сумму в размере трех дней обучения, а сейчас вернитесь на площадку, господа.

Штраф за драку на площадке был довольно весомым, поэтому Женьке, то есть господину де Жано, тут же посоветовали завести богатую подружку. Де Зенкура сумма штрафа, похоже, не волновала, так как, судя по разговорам на площадке, было понятно, что у него такая подружка уже есть.

После перерыва Жакоб раздал фехтовальщикам защитные колеты, и они стали отрабатывать приемы атак и защит. Сначала все делали это на чучелах, потом в парах. Де Санд поставил Женьку с долговязым де Блюмом, между делом продолжая покрикивать и делать замечания:

– Что вы трясете клинком, как погремушкой, де Фрюке? Жестче кисть!.. Де Вернан, измените угол атаки! Вы же не обниматься собираетесь!.. У вас что, паралич левой руки, де Бонк?.. Не забывайте про дагу, милейший!

После отработки приемов начались учебные бои, или иначе, спарринги. В каждой паре они длились по три – пять минут. Остальные сидели на скамейках и обсуждали между собой их тактику, удачи и промахи. В спарринге де Санд поставил Женьку с де Фрюке. Драться с опытным фехтовальщиком было трудно, но природный дар изумительного, почти звериного чутья спасал ее от поражения там, где не всегда хватало силы или техники. Девушка кое-как пристроилась к хитрой тактике своего противника, но это, в свою очередь, заставило ее уйти в сплошную защиту. Де Санд тут же сделал ей замечание.

– Сильнее посылайте вперед рапиру, де Жано! Или все мужское вы потеряли, лежа под господином де Зенкуром?

Все загоготали, а Женька сердито сверкнула глазом. После поединка она села на скамью. Ей хотелось лечь, но она не знала, как оценят этот странный отдых насмешливые фехтовальщики, поэтому просто привалилась к стене. Саднила пятка, натертая на пробежке.

– Вы хорошо дрались, – сказал, присевший рядом, де Вернан.

– Сейчас или возле конюшни?

– И возле конюшни тоже, – засмеялся дворянин. – Де Зенкур здесь известный задира! Это хорошо, что вы ему не спустили, а то бы вас просто заклевали… О, смотрите, какую превосходную защиту взял д’Ангре!

Д’Ангре – худощавый юноша с греческим носом, дрался не только умно, но и красиво. Это получалось здесь не у всех. Впрочем, де Санд красивостей в бою не поощрял.

– Не играйте рапирой, Эмильен! Ваша цель – производить впечатление не на столичных дамочек, а на противника!

После спаррингов занятия закончились. Разъезжаясь, фехтовальщики перебрасывались солеными шуточками и весьма непристойно поругивались, но даже при этом продолжали обращаться друг к другу на «вы» и прямо держать корпус.

Де Санд снова предложил Женьке остаться пообедать. Она не нашла веской причины для отказа и, когда они расположились за столом, он вновь сосредоточил на девушке свой пронзительный зеленый взгляд.

– Как вам занятия, Жанен? Не тяжелы? Вы довольны или, может быть, уже решили перейти на приватные уроки?

– Нет, я доволен и на приватные уроки не перейду.

– Еще бы! Двенадцать молодых парней!

– Сударь! – вскочила со стула фехтовальщица.

– Ладно-ладно, сядьте, де Жано! Я пошутил. Вы держались достойно. Я тоже вами доволен. Ешьте. Мой повар отлично готовит.

Женька села. Повар, в самом деле, готовил хорошо, и скоро вкус пищи поглотил собой все другие ощущения. Де Санд, сверкая зелеными искорками в глазах, тоже ел с удовольствием и с блеском держал установленную дистанцию. К обеду присоединился Франкон, но тон беседы почти не изменился. Франкон был другом де Санда еще с их службы в армии, жил в доме и считался своим человеком. Он знал «особенность» нового ученика и тоже был готов поддержать ту игру, которую этот ученик вел со своим учителем.

– Вы сами придумали эти круги и разминку? – спросила де Санда фехтовальщица.

– Не совсем. Идею подал Арно Реньяр.

– Фехтовальщик?

– Охранник. Парень был умный, отчаянный.

– Был? Он погиб?

– Да.

– Во время охраны?

– Если бы! Связался с парижскими бандитами. Его поймали и повесили. Арно Волк. Может, слышали?

– Да, слышала. У него был брат. Вы застрелили его тогда… у реки. Мне сестра рассказывала.

– А, тот чернявый! Ну, теперь понятно! Одна, значит, кровь! А ваша сестра все еще жалеет этого бандита?

– Нельзя стрелять… в спину безоружному.

– Не в спину, а в голову. И почему бы не стрелять, если это голова дурная? Помнишь, сколько мы таких голов положили в последнюю компанию, Ален? – повернулся к Франкону Даниэль.

– Интересно, что вы испытываете, когда убиваете? – хмуро посмотрела на де Санда девушка.

– То же, что и все – удовольствие.

– Вы… вы серьезно?

– Да, но еще большее удовольствие я испытываю, когда убивать не приходится, поэтому не смотрите на меня, как на Жиля де Реца[42], Жанен. Вы, как я понимаю, и сами пришли сюда, чтобы научиться отправлять к праотцам негодные души. Или там, откуда вы приехали, воюют только с чучелами? Где вы занимались раньше, мой друг? – спросил де Санд.

– На родине. Меня обучал отец.

– Странная прихоть.

– Почему?

– Вы сами знаете почему? – прищурил зеленый глаз Даниэль. – Ведь вы здесь особенный юноша, так?

– Так. А вы? У вас давно это школа?

– С тех пор, как получил приличные наградные. Я давно хотел создать свою школу.

– А за что были наградные?

– За одну лихую, но дурацкую вылазку в последнюю кампанию. Залезли на спор с этим королевским шутом де Шале в расположение врага, порезали восемь человек и вернулись. Я даже не был ранен, только маркизу задели шпагой то ли грудь, то ли плечо…

– Грудь… то есть…

Женька испуганно глянула на де Санда, а тот даже прекратил жевать. Франкон наклонил голову и кашлянул в кулак.

– Откуда вы знаете? – спросил Даниэль. – Вы дружите с фаворитом короля?

– Он говорил… моей сестре.

– Так это она с ним «дружит»?

– Дружила.

– Вот как?..

Де Санд молча выпил вина, без улыбки посмотрел на Женьку, а потом продолжил:

– У вашей сестры не слишком хороший вкус.

– Вам не нравится де Шале?

– С какой стати он должен нравиться кому-то кроме глупых блудливых фрейлин? Придворная кукла, игрушка короля, который иногда не знает, кем разбавить свою скуку…

– Даниэль, – качнул головой Франкон.

– Я не боюсь шпионов, Ален, и всегда презирал королевских фаворитов!

– Вы несправедливы, Даниэль, потому что ревнуете к нему нашу необыкновенную госпожу же Бежар, – попытался урезонить друга Франкон.

– Да, это тоже есть, но я не намерен сдаваться! Маркиз, как и все фавориты, когда-нибудь зарвется и плохо кончит! Тогда ваша сестрица, господин де Жано, сможет обратить внимание на что-то более ее достойное!

– То есть, на вас? – спросила фехтовальщица.

– Почему бы и нет? Я так же любим женщинами, недурен собой и предпочитаю не показывать спину врагу! К тому же мое имя знают не благодаря капризу короля. Я сделал его сам, хоть это многим и не нравится! У меня дело, и я крепко стою на ногах!

– Но господин де Шале… Я знаю, что он тоже занят, у него тоже дело. Он – Старший Смотритель королевского гардероба, – возразила Женька.

Де Санд захохотал.

– Спасибо, Жанен, вы рассмешили меня! Дело! Смотритель королевского гардероба! Хорошо еще, что не смотритель королевского горшка! А, Франкон?

– Не стоит так, Даниэль, – улыбнулся Франкон. – Это одна из самых почетных должностей в Лувре. Смотритель королевского горшка получает за день столько, сколько вы за месяц занятий. Вы разве не знаете, какая идет борьба за такие должности при дворе?

– Не борьба, а склока, где побеждает не сильнейший, а подлейший! Так что выбор вашей сестры, господин де Жано, по всему, был не слишком удачен.

– Я знаю, но она не думала выбирать. Так… так получилось.

– Это понятно, – усмехнулся де Санд. – Ведь если и попрощаться с поднадоевшей девственностью, так уж лучше с королевским фаворитом, чем, например, с простым солдатом, а? Это правда, что вы отказали в этой почетной обязанности Эжену Годье? Он был очень обижен, поверьте!

– Идите вы к черту, сударь! – вскочила возмущенная фехтовальщица и под громкий хохот де Санда уехала домой.

Упражнения на выносливость

Вернувшись на фехтовальную дорожку, Женька, наконец, избавилась от той смуты в душе, которую устроило в ней близкое присутствие Генриха де Шале, и ей казалось, что она счастлива. На вершине этих пьянящих ощущений она бросилась делать добро, – ей хотелось, чтобы другие тоже были счастливы, как и она. Она дала денег Жильберте и велела нанять плотника, чтобы тот надстроил кровать, где спала вся ее семья.

– Это будет какая-то странная кровать, сударь, – с сомнением покачала головой Жильберта. – Соседи и так шушукаются, особенно улица Бакалейщиков.

– Почему?

– Все знают, что вы брат той девушки, которую Фише назвал ведьмой, а теперь еще эта странная кровать.

– Делайте, как я сказал, Жильберта, и ничего не бойтесь. Если будет нужно, я встану на вашу защиту. Вот, возьмите еще денег на дрова и башмаки для Ксавье. Он у вас, смотрю, почти босой бегает.

– О, сударь!..

– И пожалуйста, не возражайте, а то я на другую квартиру съеду.

– Нет-нет, я все сделаю, как вы сказали, сударь.

– Теперь, где ваш Мишле? Мне нужно купить ему мула.

Женька поехала на рынок и купила Мишле мула. После, используя недалекого парня как своего двойника, она заказала себе два костюма: повседневный и выходной. Мишле был похож с ней по фигуре, и именно с него портной снял мерки. Нежелание снимать мерки с себя девушка объяснила своей застенчивостью.

Утром у нее продолжала болеть пятка. Она перевязала ее тряпицей, чтобы сапог не слишком задевал натертое место, и поехала на занятия. Де Санд, конечно, заметил ее хромоту и спросил, в чем дело.

– Ногу вчера стер, сударь.

– Хотите просить выходной?

– Нет.

– Тогда идите в дом. Жакоб наложит вам повязку. Франкон, вы все еще не нашли подходящего лекаря?

– Увы, Даниэль! Они все, или прохиндеи, или пьяницы.

На этом вся забота де Санда закончилась. Ни на разминке, ни в спаррингах он фехтовальщицу не жалел, и она усердно занималась вместе со всеми. Трудности при вхождении в режим были ей знакомы, и она не думала сдаваться. Два раза девушка под смешки окружающих сорвалась с бревна на дорожке, потом пропустила вперед себя де Блюма и де Вернана. Де Санд, наблюдавший пробежку с крыльца, немедленно это заметил и громко крикнул:

– Хватит прикидываться девицей, де Жано! Займите положенное место!

Женька напряглась и, едва не плача от боли в натруженных мышцах, перегнала обоих парней, нагло срезав угол на том участке за деревьями, где де Санд их не видел. Те, кто бежали сзади, засмеялись.

– Каков, однако, прощелыга наш господин де Жано! – язвительно заметил похожий на куницу, светловолосый парень с тонкими губами.

Парня звали Жером де Жери, и Женьке почему-то показалось, что даже не де Зенкур, а именно он доложит де Санду о ее нечестном маневре, уж слишком завистливой выглядела его кунья мордочка. Впрочем, ей было уже все равно, она еле добежала до финиша.

– Хитрите, де Жано? В следующий раз за срезанный угол я вам не спущу! – пообещал де Санд.

– Кто вам сказал?

– Никто, у меня самого хорошее зрение.

Женька посмотрела на де Жери, но он отвернулся и отошел к полдничному столу.

Во время перерыва девушка демонстративно легла на скамейку, пренебрегая тем, что подумают о таком отдыхе фехтовальщики и затихла, слушая их незатейливые разговоры. Разговоры, как и их жизнь, проводимая вне фехтовальной площадки, были немудреными и понятными. Каждый хотел быть лучшим, мечтал иметь деньги, славу и любовь. Большинство билось за возможность зачисления в королевские полки, и это были, как правило, приехавшие в столицу, провинциалы. Деньги на учебу и проживание они изыскивали сами, занимая допустимые по наглости суммы у родственников, друзей или подруг. В этом особенно поднаторел де Зенкур, который несмотря на невысокий рост, был недурен собой и пользовался популярностью у состоятельных парижанок. Они с удовольствием оплачивали его учебу, штрафы и карточные долги.

Жить на деньги своих женщин никто из фехтовальщиков не стыдился. Взамен они дарили своим подругам надежду на защиту их чести, имени и дома, служа своей шпагой им самим или их родственникам и мужьям. Последних вообще не во что ни ставили и оценивали их статус только с точки зрения состоятельности. Будущая служба в королевских ротах, хотя и была очень престижной, мало меняла положение, поскольку оплачивалась очень скудно. Жить на свои средства и шиковать здесь мог помочь только чин, поэтому все грезили об офицерских должностях и будущих подвигах, с помощью которых собирались эти должности заполучить.

Некоторые, благодаря связям отцов, имели возможность заручиться протекцией короля. В этом случае оплату их обучения частично брало на себя государство.

Посещали класс и парижане. К ним принадлежали сыновья нового дворянства, вышедшие из бывших купцов или откупщиков, а так же отпрыски знатных фамилий. Последние были лучше всех одеты, имели собственные защитные колеты, именитых возлюбленных и пользовались вниманием короля. Они не добивались места в королевских ротах и посещали класс из интереса, как некий спортивный клуб, где можно было прекрасно отдохнуть и развеять скуку обеспеченной с детства жизни.

Альбера де Зенкура, который, чтобы завоевать себе достойное место под солнцем, вынужден был трудиться до кровавого пота, это, конечно, очень раздражало. Он настойчиво претендовал на лидерство и постоянно поддевал богатых сынков старой аристократии. Те частенько перебрасывались с ним весьма рискованными шуточками, угрожающе хватались за эфесы шпаг, но до открытого противостояния на площадке дело доходило редко. Штрафы де Санда наряду с официальным запретом дуэлей отчасти понуждали сдерживаться особо горячие головы. Пар разрешалось выпускать только в спаррингах и то в рамках правил, установленных в его школе.

Увидев, что господин де Жано лежит на скамье как убитый, де Вернан велел своему слуге принести для него порцию полдничного мяса, а де Зенкур, напротив, язвительно спросил:

– Для кого это вы разлеглись тут, господин Белошвейка?

– Для вас, господин де Зенкур. Ведь только так вы сможете смотреть на меня сверху вниз.

Женька прошлась по больному, и некоторые, слышавшие их разговор, засмеялись. Альбер криво усмехнулся, но продолжал:

– Посмотрим, каких вы достигните высот, если будете лежать на скамье точно разомлевшая девица. Кстати, я давно хотел вас спросить, господин де Жано, что это за костюм на вас надет? Он раньше принадлежал вашему батюшке или, может быть, дедушке? Вам удобно появляться в нем на улице?

– Мне удобно в нем драться, сударь. Вы, наверное, заметили это?

Теперь засмеялись все, а де Зенкур снова скривил губы в снисходительной улыбочке.

– Де Санд всегда берет в класс наглецов, – констатировал он. – Мне это тоже по нраву, а то совсем некого было бы проучить.

Боль в натертой ноге усилилась, и в поединке девушка сильно хромала, но де Санд как будто ничего не замечая, поставил ее с рослым де Стокье, который своими атаками тут же загнал ее в угол, а фехтовальщик опять подавал уничтожающие реплики:

– Что вы крутите рапирой, словно отмахиваетесь от мух, де Жано? Если вы сегодня не в силах атаковать, то хотя бы верно защищайтесь! Сосредоточьте вашу защиту ближе к себе!

После занятий де Санд снова предложил девушке остаться на обед, но она отказалась.

– Вы на что-то обижены? – усмехнулся он.

– Не люблю, когда меня прикармливают.

Женька действительно почувствовала некоторую угрозу для своей независимости, поэтому решила пообедать в одиночестве в первом попавшемся, кабачке. Им оказалась «Божья птичка», неказистое здание с покосившейся коновязью, которое попалось ей на глаза на одном из перекрестков. В кабачке был пусто, и у потухшего очага никто не возился. На скрип дверей появилась девушка с бутылью вина. Увидев фехтовальщицу, она замерла на пороге.

– Это… это вы? – прошептала девушка с бутылью.

– … Шарлотта?

– Как вы здесь…

Женька сделала знак молчать и отослала Мишле выйти присмотреть за лошадью, чтобы можно было разговаривать без свидетелей.

– Госпожа, вы… что вы здесь делаете? – шепотом спросила Шарлотта.

– Зашла пообедать.

– Нет, что вы делаете в Париже? Ведь вы… ведь вас…

– Госпожи де Бежар в городе нет, но есть ее «брат». Он учится в школе господина де Санда под именем Жанена де Жано.

– Жанена де Жано? – повторила Шарлотта.

– Да, это я. А теперь скажи, что здесь делаешь ты?

– Я отказалась выходить замуж за Фофана, и батюшка отправил меня в «Божью птичку».

– Ты хозяйка?

– Да. Раньше здесь хозяином был мой дядя, брат батюшки. Он спился и помер месяц назад. Батюшка хотел продать кабачок, тогда я решилась и снова показала ему патент.

– Отлично!

– Ничего не отлично, госпожа! «Божья птичка» и раньше не приносила прибыли. Батюшка все равно скоро продаст ее.

– Зачем же он отправил тебя сюда?

– В наказание. Он ждет, что я одумаюсь и вернусь.

– И что ты? Собираешься вернуться?

– Собираюсь, – вздохнула Шарлотта. – Ничего не получается, госпожа. Со мной остался только Матье, повар, но он тоже уже хочет уйти искать новое место. Батюшка не поддерживает меня. Кое-как мы торгуем. Есть только вино и паштеты.

– Понятно, – оглядела прокопченное помещение фехтовальщица, а потом попросила посмотреть весь кабачок.

Шарлотта удивилась, но провела девушку по всем комнатам. По ходу осмотра к ним присоединился повар Матье. Чтобы не нарушать инкогнито своей знакомой, Шарлотта представила Женьку, как господина де Жано. Осмотрев помещения, Женька сказала:

– Знаете, если здесь кое-что подправить, то можно выкрутиться.

– Подправить? Что?

– Нужно расширить зал за счет нижних кладовок, сделать основательный ремонт, удобную кухню, поменять мебель и, главное, подумать над меню.

– Вот и я говорю, меню! – поддержал девушку Матье.

– Но батюшка никогда не даст мне денег, а это очень большие деньги, э… господин де Жано.

– Я могу дать вам денег.

– Вы хотите войти в долю?

– Да. Почему бы и нет?

– Боюсь, что батюшке это не понравится. Он меня побьет.

– Тогда какого черта? – разозлилась вдруг фехтовальщица. – И выходила бы замуж за этого Фофана! Или твой предел – этот низкий закопченный потолок? В конце концов, деньги вкладываю я, и ты при этом ничего не теряешь!

Шарлотта, решив, что хуже, чем есть, уже не будет, согласилась, и Женька в этот же день нашла подрядчика, на которого указала Жильберта. Он подсчитал затраты. Фехтовальщица задумалась. «Я сама вылечу в трубу, если заплачу всю сумму. Нужен еще один компаньон». Девушка попросила подрядчика подождать пару дней, а на следующий день поделилась своими замыслами с де Сандом. Он посмеялся, потом подумал и сказал с какой-то странной улыбкой:

– Сегодня я устраиваю вечеринку. Если желаете, приходите. Там и поговорим. Согласны?

– Да, я приду.

Свой бой

На вечеринке, кроме фехтовальщицы, были – сам хозяин, его друг Франкон, Атенаис и еще две девушки из тех, за которыми плохо присматривают их мужья и отцы.

Программа развлечений состояла из ужина, карточных игр и танцев под лютню нанятого музыканта. Как юноша, Женька интересовала молодых женщин двояко, – с одной стороны они подсмеивались над ее костюмом, с другой хвалили внешние данные и упивались ее неопытностью. Одна из молодых дам даже погладила ей коленку под столом. Женьку сначала это смешило, а потом стало раздражать. Она отсела в сторону и принялась ждать, когда гости разойдутся, и можно будет поговорить с де Сандом о «Божьей птичке».

В какой-то момент накопившаяся за день усталость взяла свое, и девушку потянуло в дрему. Голоса и музыка становились все тише, словно ее в спущенной на воду шлюпке относило в сторону от веселого круизного лайнера. Через пару минут все звуки совершенно исчезли. Женька погрузилась в блаженное покачивание на равнодушных волнах тихого оздоровительного одиночества, но его вдруг грубо нарушили и смутили чьи-то настойчивые губы. Они бесцеремонно вторглись на заповедную территорию и теперь властно касались ее лица, а сильные мужские руки по-хозяйски гуляли по всему телу…

– Вы что?! – оттолкнула от себя де Санда фехтовальщица.

Она вскочила и оглянулась. В комнате, кроме них, никого не было.

– Не бойся! Все ушли наверх, – схватил девушку за руку Даниэль. – Франкону повезло. Сегодня все милашки его.

– Мне плевать, что все ушли! Отстаньте от меня, сударь!

– Может быть, мы все-таки прекратим эту игру, Жано?

– Какую игру? Отойдите!

– Останьтесь сегодня у меня.

– Что вы несете? Я пришла… я пришел говорить о «Божьей птичке»!

– Мы поговорим о ней завтра утром.

– Что?.. Тогда до завтра, сударь!

Женька надела шляпу и пошла к выходу.

– А если завтра я отчислю вас из школы, Жано? – спросил вслед де Санд.

– Отчисляйте, – обернулась девушка. – Я найду другую школу и другого учителя.

– Вас никто не возьмет, если я расскажу, что вы не юноша.

– Не возьмут? Если узнают, что я не юноша? – усмехнулась фехтовальщица.

Де Санд плюнул и махнул рукой.

– Ладно! Черт с вами! Занимайтесь!

– А «Божья птичка»?

– Со своей «Птичкой» возитесь сами! У меня нет лишних денег!

Женька поняла, что ничего не добьется, и поехала на квартиру. На улицах уже темнело, девушка была без слуги, но раздраженная циничным торгом с де Сандом, она не чувствовала страха. «Еще немного, и он бы начал шантажировать меня арестом за дело де Жуа!» – поморщилась фехтовальщица и презрительно сплюнула на дорогу. Почерпнув в этом презрении дополнительную силу, она была настроена воинственно, поэтому, когда в одном из темных переулков раздался резкий детский крик, Женька, не раздумывая поскакала на помощь.

Это было сделано вовремя – двое парней тащили в развалины упирающуюся девочку. Фехтовальщица спрыгнула с лошади, выхватила из ножен шпагу и решительно вонзила ее в первого попавшегося бандита, потом бросилась на второго, но получила сильный удар по лицу и отлетела в сторону. Это ее не остановило, и девушка снова приняла воинственную позу. Парень не стал продолжать драку, бросил девочку и скрылся в развалинах.

На шум выбежали люди. Это были жители улицы Вольных каменщиков. Все произошло неподалеку от дома Жильберты.

– Что случилось? Кто тут?

– Ой, смотрите, это Жули, старой Аньес внучка!

– Она убита?

– Нет, шевелится. Вставай, Жули!

Девочка была жива, смотрела испуганно, но не плакала.

– А это кто?

– Какой-то мертвяк лежит… Позовите стражу!

– Сударь, это вы его? Дайте страже пистоль, а то они еще дело на вас заведут.

Женька смотрела то на девочку, то на шпагу в своей руке, то на окружающих и не совсем понимала, что произошло.

– Ты чего гуляешь так поздно? – спросила она девочку.

– Бабушка больна. Я за пилюлями ходила.

Подошли стражники. Женька сунула им монету, чтобы они не открывали дело, и те утащили тело убитого бродяги с собой. Все утихло, девочка убежала домой, жители разошлись, а фехтовальщица вернулась на квартиру.

– Повезло девчонке, – сказала, покачав головой, Жильберта. – Если б не вы, не дождалась бы ее сегодня старая Аньес.

Аньес жила в конце улицы и занималась перешиванием старой одежды на заказ. Помимо одежды она изготовляла из лоскутов дешевых кукол, которыми торговала вразнос сначала ее дочь, а когда она умерла от чахотки, то внучка. И бабка, и дочь были не замужем и вызывали среди добропорядочных хозяек известное снисходительное презрение.

– Вот только внешность вам из-за этой девчонки подпортили, господин, – посочувствовала Жильберта. – Нужно будет компресс наложить. Сейчас я приготовлю.

Но компресс, конечно, не мог сразу устранить последствия вечерней стычки, поэтому явившись утром на фехтовальную площадку с багровой ссадиной на лице, Женька вызвала не только очередные насмешки де Зенкура, но и оказалась под прицелом всеобщего внимания, что подвинуло того на новую волну язвительности и раздражения.

– Вы что, подрались с мастеровыми, господин де Жано? Ведь, судя по вашему костюму, они могли принять вас за своего, – усмехнулся он.

– Это были бандиты. Они напали на дочку кукольницы.

– Скажите! На дочку кукольницы! – продолжал посмеиваться де Зенкур.

– Ну и как? Вы задали им трепку? – спросил де Бра.

– Одного я достал шпагой, а другого не успел. Он раньше съездил мне по лицу. Хорошо еще, что нос не сломал.

– Как достали? Убили, что ли? – повернулся де Фрюке.

– Да, я был не в настроении.

– Тьфу, а я-то думал, это дуэль, а здесь какие-то бродяги! – попытался принизить значимость ее поступка де Зенкур, но ничего не добился.

Фехтовальщики в большинстве своем одобрили такое поведение, и Жанен де Жано стал вызвать среди остальных уже не только заинтересованность, но и уважение. Де Санд тоже сначала посмеялся над переменой во внешности своего неуступчивого ученика, но потом посоветовал девушке быть осторожней.

– Полегче, сударыня. Вам мало графа де Жуа? – сказал он наедине.

– Это вас не касается, сударь.

– Касается, раз вы здесь. Наверняка, вы задумали проучить кого-то. Так?

– Возможно, и что с того?

– Ничего. Сюда многие приходят за этим. Кого-то предали, кому-то изменили, кому-то не досталось наследства… Что было у вас с вашим обидчиком?

– Так… разговор в библиотеке.

– Ну что ж… это ваше дело. Я, в общем, рад, что вас не тошнит при виде крови.

– Меня тошнит от тех, у кого она паршивая.

– Ну, в этом мы с вами похожи, – рассмеялся де Санд и объявил построение.

В этот день шел дождь, но разминка не отменялась. Круги все пробежали, как положено, а упражнения делали под навесом фехтовальной площадки. Фехтовальщица терпела сырость и тяжесть нагрузки наравне со всеми и, наконец, почувствовала, что втягивается. На отдыхе она уже с удовольствием жевала вареное мясо, запивала его мелкими глотками легкого разбавленного вина и общалась с теми, кто был к ней расположен.

В учебных поединках Женька дралась с де Жери и очень устала, пристраиваясь к постоянной смене его тактик. Де Санд опять заметил ей это:

– Де Жано, вы скоро ляжете под господина де Жери, настолько идете ему навстречу! Навязывайте свой бой! Как я понял из вашей вечерней истории у вас это должно получиться!

«И в самом деле! – подумала фехтовальщица. – Какого черта?» Она перехватила инициативу, загнала де Жери в угол площадки и довольная собой села на скамью. Ей поаплодировал де Вернан и де Лавуа, но она уже забыла про де Жери, ее волновала «Божья птичка». Отказ де Санда в помощи был неприятен, но не обескуражил, напротив, отрицательный результат заставил Женьку собраться и искать новые ходы. Она рассказала о своем проекте де Вернану, выдав Шарлотту за подругу «Жанена де Жано». Де Вернан посмеялся ее затее и посоветовал найти более достойную девушку, а по делу финансирования предложил обратиться к де Бонку.

– Его семья из бывших купцов и ему более пристало заниматься такими делами.

Де Бонк, действительно, заинтересовался. Он был дворянином всего лишь в третьем поколении и еще не приобрел присущего старой знати презрения к предпринимательской деятельности.

После занятий фехтовальщица вместе с ним съездила в «Божью птичку», где он осмотрел все на месте, нашел планы по реконструкции довольно перспективными, внес свои предложения и дал окончательное согласие. Они договорились встретиться у нотариуса, чтобы подписать договор о доле прибыли каждого.

На следующий день де Санд представил своей группе взятого на службу лекаря.

– Он будет жить при школе и врачевать ваши ссадины, ушибы и растяжения, – сказал он.

Лекарем оказался Лабрю. Он присутствовал на площадке во время тренировки, а когда занятия закончились, де Санд приказал всем остаться, чтобы врач произвел осмотр. Фехтовальщики недовольно поворчали, но, тем не менее, стали по очереди проходить в дом. Отказались от этого странного новшества только де Вернан и де Лавуа, высокомерно заявив, что они не лошади. Де Санд велел им завтра уплатить штраф. Они кивнули, небрежно помахали шляпами и уехали.

– С такими кошельками как у этих надутых парижан, и я бы так махал шляпой, – сказал, глядя им вслед, де Зенкур. – Им этот штраф заплатить, что плюнуть! Одна перевязь де Вернана стоит как моя лошадь, а де Лавуа чуть ли не на «ты» с королем, после того, как его кузина Клементина втерлась в монаршее доверие с этой своей благотворительностью.

Де Зенкура поддержал де Панд.

– Да-да, а тут совсем исхудаешь, пока получишь место у де Монтале! Скажите, де Фрюке?

– Вы? Исхудаете? Хотел бы я на это посмотреть хоть когда-нибудь, Ипполит! – ответил де Фрюке, и все засмеялись.

– Ничего! Я еще покажу этим столичным красавчикам, как надо держать шпагу! – не успокаивался де Зенкур. – Как вы думаете, д’Ангре?

– Господин де Вернан – благородный человек, Альбер.

– Еще бы не благородный! Платит ваши штрафы и подсовывает вам лучших парижских куртизанок. Последнее время вы что-то очень у него в чести, Эмильен. С чего бы это, а?

Д’Ангре слегка покраснел, а Женька подошла к де Санду.

– Мне тоже надо будет показываться господину Лабрю, сударь?

– Я велел ему проверить только зубы и сердцебиение.

Фехтовальщица зашла последней, и Лабрю с совершенно невозмутимым видом попросил ее руку. Взяв за запястье, он посчитал удары и улыбнулся.

– Сердцебиение немного учащено. Вы чем-то взволнованы, господин де Жано?

– У меня назначена деловая встреча.

– О, столь молодой человек спешит на деловую встречу, а не на свидание? Это что-то новое в нашей молодежи. Будьте любезны открыть рот, я взгляну на ваши зубы. Как раз они больше всего нужны на деловой встрече.

Лабрю посмотрел и сказал:

– Я посоветовал бы вам удалить один зуб, верхний пятый справа. Он поврежден.

– У вас болит зуб, Жанен? – спросил, наблюдающий за осмотром де Санд.

– Нет, не болит.

– Это дело времени, – улыбнулся лекарь. – К сожалению, наши господа мало следят за своими зубами. Я дам вам список трав для полоскания, которые есть в Париже, господин де Жано, и мазь для вашей ссадины на лице. Вы позволите, господин де Санд?

– Вы врач, вам видней, но я бы просто деранул этот зуб к чертовой бабушке!

– Иногда лучше не торопиться. Сейчас я подготовлю список.

Хотя фехтовальщица общалась с врачом внешне холодно, она была рада его видеть. Лабрю, как будто, был на ее стороне, доказав это своим прошлым отношением к ней, и девушку смущало только его неожиданное появление у де Санда. «Вдруг он выследил меня по требованию де Шале?»

Привратник доложил о приходе сборщика налогов. Де Санд ушел с ним в кабинет, а Женька решила поговорить с Лабрю в открытую. Как только врач вернулся со списком и мазью, она тихо спросила:

– Как вы тут оказались, Лабрю?

– Меня порекомендовал один из знакомых господина Франкона. Я как-то вправлял ему руку.

– Вы, наверное, все можете?

– Да, в отличие от других парижских врачей, я не чураюсь никакой работы. Это помогает расширить практику, а, следовательно, и увеличить доход. Единственное, что я не умею, это удалять больные зубы.

– Что в «Привале странников», сударь?

– Слава богу, вы скрылись вовремя, сударыня.

– Зачем полиция искала меня?

– Я не совсем понял, но слышал краем уха имя некой Жанны де Бежар.

– Так, а маркиз де Шале? Он приезжал?

– И еще как приезжал, сударыня! Он так хватал меня за шиворот, пытаясь выяснить ваше местонахождение, что чуть не задушил моим же собственным воротником.

– Маркиз забрал Валери?

– Да, но этим он вызвал еще один скандал, и Аманда успела даже побить ее напоследок.

– Надеюсь, что и теперь вы не расскажете господину де Шале о том…

– Мне это ни к чему! Господин де Санд обещал приличное жалованье, а к вам у меня нет никакой неприязни, напротив, я рад!.. Скажите, а господин де Санд знает, что вы…

– Да. Об этом еще известно Франкону и одному солдату из охраны дома. Франкон – свой человек, а Эжен… он тоже не проговорится.

– Хм, весьма занятно, но я видел вас на занятиях… Не похоже, что вы затеяли это только для того, чтобы спрятаться от маркиза де Шале.

– Вы правы, я фехтую с десяти лет.

– Хм, так вот откуда такое наполненное сердцебиение! Очень интересно! Еще в «Привале странников» я заметил, что у вас довольно крепкие бедра!..

– Не хватите через край, сударь, – сурово посмотрела фехтовальщица. – То, что вы видели мою голую задницу, не дает вам права….

– Я говорю только как врач и знаток анатомии, сударыня. Вы интересны мне, как довольно редкий пациент.

– Я не больна и не вижу здесь ничего редкого. Моя хозяйка Жильберта тоже сильная женщина!

– Это дело житейское, а вы пытаетесь взять какой-то другой вес, где скорее можно надорваться.

Из кабинета вышел де Санд.

– Что-то вы слишком долго общаетесь с господином де Жано, Лабрю. У вас мало работы? Сейчас будут подходить ученики первой группы. Их тоже надо будет посмотреть.

– Не сердитесь на Лабрю, господин де Санд, – сказала Женька. – Он знает меня.

– Знает, что вы…

– Да, мы жили в одной гостинице.

– Вот как? Ну что ж… тем лучше, но впредь, господин Лабрю, прошу без необходимости не общаться с господином де Жано.

Лабрю поклонился и ушел.

– Вы что, думаете, что Лабрю будет играть на моем положении? – спросила де Санда девушка.

– Кто его знает? Мне достаточно хлопот с Эженом. Вы знаете, что он все время подсматривает за вами во время занятий?

– Ну и что? Он же не болтает обо мне.

– Его счастье. Если не наделает глупостей, рекомендую его в охрану коменданту Шатле.

– Не лучше ли держать его на виду?

– Не лучше. Это вам надо держать его на виду.

– А что такое Шатле?

– Тюрьма.

Другой вес

Утром фехтовальщица проснулась от знакомой деликатной боли внизу живота. Она взглянула на заляпанную простыню и поморщилась. «Ну вот… Опять… Как теперь фехтовать?.. Ванной у де Санда нет, а за конюшню каждый раз не набегаешься. И еще Жильберта… Как отдавать белье в стирку? Прачка сразу поймет, что…» Женьке ничего не оставалось, как позвать наверх Жильберту и признаться в том, что она не юноша. Та на ее признание улыбнулась.

– Я давно это знаю, госпожа.

– Откуда?

– Это видно, когда близко живешь. Господа и пахнут не так, и слуг в другую комнату спать не отсылают, а у изножья кладут. Вы та девушка, которая у меня квартиру торговала, – улыбнулась хозяйка. – Я так и подумала, что прячетесь от кого-то.

– Да, прячусь, – не стала вдаваться в подробности смены своего костюма фехтовальщица. – Меня один кавалер преследует.

– Зачем же от кавалеров бегать? Или он недоброе хочет сделать?

– У меня дело в Париже, он будет мешать.

– Какое же дело может быть у девушки? Замуж надо вам выйти, вот тогда все дела и сладятся.

– Жильберта, вы ничего не понимаете.

– Может, и не понимаю. Я женщина простая, а только чудно это и опасно. Смотрите, проведают у нас, что вы штаны носите как мужчина, шуму не оберешься.

– А дети ваши знают обо мне?

– Нет, только я. Зачем так детей путать?

Сама Жильберта, несмотря на тревоги, конечно, смирилась со столь опасной «переменой пола» своей необычной жилички. Проживание «господина де Жано» сулило ее дому дальнейшее благополучие, поэтому она обещала и дальше сохранять его инкогнито. Де Санд в ответ на скомканные объяснения и просьбу Женьки пару-тройку дней пропускать разминку усмехнулся.

– Боитесь опозорить ваши мужские штаны?

– Я же не виновата, то есть, не виноват…

– Вот именно, виноват, господин де Жано! Разве вы еще не поняли, что мужские штаны нельзя носить безнаказанно? Чем я объясню такое попустительство в вашу сторону остальным фехтовальщикам? Это не пойдет на пользу общей дисциплине на площадке. Вам следует пропустить не разминку, а занятия. Поезжайте домой. Я скажу, что вы больны.

– Я хочу остаться.

– Ну, если только вы сами будете командовать разминкой вместо меня.

– Вместо вас?.. Я согласна.

Де Санд захохотал.

– Вы серьезно, Жано?

– Да, я проведу разминку, но только если вы не будете мне мешать.

– Не буду мешать? Нет, вы только посмотрите, что здесь делается, Франкон! Ален, вы слышите?

Франкон как раз в это время спустился в гостиную и, узнав, в чем дело, тоже рассмеялся.

– Кажется, вас хотят подвинуть, Даниэль!

Тем не менее, де Санд согласился и дал своей, случайно брошенной, шутке ход.

– Идемте, де Жано! Я очень хочу на это посмотреть!

Выйдя на улицу, де Санд построил фехтовальщиков и громко сказал:

– Сегодня, господа, урок до парных боев вместо меня проведет господин де Жано.

– Что? – переглянулись самолюбивые дворяне.

– Мы не ослышались? – уточнил с неприятными нотками в голосе де Зенкур.

– Командуйте, де Жано! – велел де Санд и отошел.

Женька откашляла сухой ком в горле и довольно уверенно произнесла:

– Начнем, господа! Ведет де Боме!

Фехтовальщики развернулись и, продолжая быть в легком недоумении, побежали за де Боме.

– Не оглядывайтесь, а то споткнетесь! – напутствовала их девушка. – Жакоб, дайте два удара.

Жакоб ударил в колокол.

– Отлично! Хороший темп, де Боме!

Фехтовальщица понемногу освоилась и держала жезл старшинства, который шутя, сунул ей в руки де Санд, все крепче. Одних это насмешило, других заинтересовало, третьих озадачило, а де Зенкура, конечно, страшно разозлило. Когда же девушка добавила пару новых упражнений, он просто взорвался:

– С какой стати нами командует этот стручок?!

– Вы чем-то недовольны, Альбер? – спросил де Санд.

– Как вы можете, сударь, сделать старшим мальчишку, который здесь всего неделю и даже еще не бреется? Это унизительно для настоящих фехтовальщиков!

– Старший здесь я, мой друг! Выполняйте упражнения, которые показал господин де Жано, и не разговаривайте, а то собьете дыхание.

– Я собью дыхание этой Белошвейке, – процедил сквозь зубы де Зенкур. – Мальчик зарвался. Держу пари, что он тут уже давно лижет кое-кому зад! Как вы думаете, де Бра?

Де Бра ответить не успел, – Женька подскочила к де Зенкуру в два прыжка и со всей силы послала ему кулак уже не под подбородок, а в глаз. Альбер отшатнулся, схватил со скамьи первое попавшееся оружие, девушка тоже рванула из ножен чью-то шпагу, и они стали драться прямо на глазах у де Санда.

Ярость застила глаза фехтовальщицы, словно мокрый туман, но она чувствовала врага всем телом. Голоса окружающих доносились до нее, будто из другого мира, а все ее существование сузилось до видимой только ей точки, которая остро светилась на кончике ее клинка, точно красный Марс. Другая точка горела на уровне сердца де Зенкура, и девушка почувствовала настоящую боль, когда ей не дали свести эти величины воедино. Она очнулась в руках де Стокье и де Панда. Де Зенкура в это время оттаскивали де Лавуа и де Блюм. Что-то теплое текло у нее по щеке. Оказалось, разъяренный Альбер сумел задеть ее концом шпаги.

– Довольно! – гаркнул де Санд. – Штраф обоим в размере оплаты за две недели! Если в понедельник деньги не поступят, выгоню обоих! Лабрю, перевяжите господину де Жано голову. Кажется, от высоты положения она у него закружилась. А господину де Зенкуру сделайте компресс на глаз. Может быть, в следующий раз он будет лучше видеть.

Де Зенкур от компресса отказался и с разрешения де Санда уехал искать назначенную сумму.

Фехтовальщица осталась. Она сидела на скамье и смотрела на парные поединки. «Черт возьми! Если я отдам двухнедельную сумму, то уже больше не смогу платить за учебу». К девушке подсел де Вернан.

– У вас озабоченный вид, Жанен, и я, кажется, догадываюсь, почему. Что у вас со средствами? Вы еще в состоянии сорить деньгами?

– Боюсь, Андре, что в понедельник я вылечу отсюда как пробка.

– Я могу внести за вас этот штраф.

– Андре…

– Пустяки, не принимайте это за долг. Ваш сегодняшний поединок с этим предводителем наших провинций стоит этих денег.

В воскресенье занятий не было, но без новых стычек в этот день тоже не обошлось. Жильберта, чтобы уменьшить зависть своих соседей к появившемуся благополучию, устроила большой обед, на который пригласила и своего «постояльца». Уважение к ее жильцу еще более возросло, когда все увидели господина де Жано с повязкой на голове. С особым восхищением смотрели на раненого героя сын хозяйки Ксавье и дочка кукольницы Жули, с который мальчик дружил чуть ли не с младенчества.

Обед вышел веселый. Жильберта припомнила историю с защитой Жули, а Ксавье драку возле лавки Фише. Словно подслушав мальчика, к дому Жильберты подкрались мальчишки с улицы Бакалейщиков. Подосланные своими матерями, они начали кидать по окнам комьями земли и кричать проклятия, а разбежались только тогда, когда фехтовальщица, размахивая шпагой, выскочила за ворота и к всеобщему восторгу присутствующих разогнала малолетних налетчиков в разные стороны. Некоторые успели получить по заду шпагой плашмя.

Улица Бакалейщиков знала, что у Жильберты квартирует брат девушки, которую Фише посчитал ведьмой, поэтому тех, кто имел к ней хоть какое-нибудь отношение, побаивалась и не любила. Улица Вольных каменщиков на фоне той эпохи обладала более здравым смыслом и склонялась в сторону мнения сестры господина де Жано, считая братьев Фише преступниками. Вылазка из вражеского лагеря не испортила обед, а напротив, придала ему еще больше веселья, а его участникам уверенности в своей правоте.

В понедельник де Вернан передал фехтовальщице обещанные деньги. Женька заплатила штраф де Санду и продолжала вести разминку. Во вторник занятиями руководил Франкон, а сам Даниэль неожиданно уехал в Орлеан.

– У него там родственники? – спросила Женька, вспомнив, что познакомилась с хозяином фехтовальной школы на орлеанской дороге.

– Де Санд поехал навестить сыновей.

– Сыновей? Он женат?

– Что вы! – усмехнулся Франкон. – Чтобы иметь сыновей, совершенно не обязательно быть женатым. Мы стояли там три года назад с королевской армией.

– И кто их мать?

– Матери.

– Даже так? И кому же там посчастливилось?

– Одна Вирджини – жена орлеанского откупщика, другая – ее служанка Ажель.

– И там знают об этом?

– Конечно. Это было бы трудно скрыть, оба мальчика рыжеволосы. Теперь Вирджини требует, чтобы де Санд помог им переехать в столицу.

Неожиданная новость о сыновьях была правдой, но де Санд и не скрывал ее. Как поняла из рассказа Франкона Женька, отцовством здесь гордились открыто, даже если оно случалось не в браке, – гласно и негласно именно оно служило главным показателем мужественности.

– Может быть, и у вас есть дети, Ален? – спросила фехтовальщица.

– Конечно. Дочь и сын. К сожалению, они тоже пока растут в других семьях. Это только те, что в Париже, остальных я не знаю.

– И это, по-вашему, хорошо?

– Что же плохого, если семьи с достатком, а ваши дети получат все, что нужно? Нам воякам не всегда удается свить свое гнездо.

– Но у де Санда есть дом.

– Этот дом принадлежит короне. Если королю что-то не понравится, он легко выставит нас отсюда.

– А что же муж, тот орлеанский откупщик? Он не вызвал де Санда на дуэль?

– Откупщик? Де Санда? Что вы! Он принимает его в своем доме, почти как родного и на пару с женой требует, чтобы Даниэль помог устроить сына в Наварский колледж. Я бы отказал, достаточно того, что де Санд улучшил его породу. Так что сегодня вы снова ведете разминку, сударыня.

– Де Зенкур меня убьет.

– Не беспокойтесь, Даниэль дал распоряжение охранникам присутствовать на занятиях.

Фехтовальщица освоилась и уже смело включала в разминочный блок упражнения из арсенала своего времени, выстраивая их последовательность по методу отца. Де Зенкур морщился, но помалкивал. Остальные принимали новшества с интересом. Новые упражнения к удовольствию большинства группы, очень освежили привычную разминку.

Де Санд вернулся через два дня, но не один, а вместе с сыном и его матерью служанкой Ажель. Вскоре двухлетний малыш уже вовсю бегал по площадке под присмотром Жакоба. Фехтовальщики, наблюдая на перерыве, как мальчик ковыряет палкой соломенные чучела, посмеивались.

– У нас теперь будет два де Санда. Не много ли для нас, господа?

– Прекрасный мальчишка! Де Санд – мастер не только в фехтовании.

– Жаль, что это сын служанки. Как ее там зовут? Ажель?

– А вы ее видали, господа? По-моему, она милашка.

– Милашка и глупышка.

– Глупышка? Не скажите, Поль! Так устроиться в столице! Ее хозяйка, верно, сгрызла все ногти от досады!

Женька в это время сидела на скамье под приоткрытым окном кабинета и слушала разговор де Санда и Франкона, которые тоже говорили о мальчике.

– Вирджини совершенно замучила девчонку, а потом сослала ее в деревню! – сказал де Санд.

– Думаете, здесь вашему сыну будет лучше? – усомнился Франкон.

– Ему нужна моя школа.

– А ваша Ажель? Вы что, решили жениться?

– Не говорите чепухи, Ален! Ажель будет на кухне. Моему повару давно требуется помощница.

– А… а «господин де Жано»?

– Господин де Жано никуда не денется. Не дурак же он, черт его побери! Как он, кстати, провел разминку? Все живы?

Из дома за сыном вышла тихая миловидная девушка с большими голубыми глазами. Она испуганно огляделась, будто преследуемая охотником лань, забрала мальчика и скрылась за дверями.

Фехтовальщики одобрительно переглянулись.

Открытый урок

Вторая неделя пребывания в фехтовальной школе подходила к концу, и Женька чувствовала, что уже пора поговорить с де Сандом о графе д’Ольсино. Из разговоров с фехтовальщиками она узнала правила дуэли. Теперь ей требовалось составить вызов и подобрать секундантов, однако события, начавшиеся с субботы, чуть не пустили все эти начинания под откос.

Девушка приехала в этот день в новом костюме, что, конечно, вызвало определенное одобрение среди фехтовальщиков, только де Зенкур презрительно повел носом и усмехнулся:

– Для кого это вы так вырядились, господин де Жано? Ужели для вашей смазливой кабатчицы?

Он намекал на Шарлотту. Все знали о делах фехтовальщицы с «Божьей птичкой» и иногда подшучивали над ее дружбой с дочкой Бушьера. Девушка ничего не ответила, и де Зенкур демонстративно, рискуя получить новое взыскание, встал помочиться у дерева.

– Альбер, нарываетесь на штраф! Вы помните, что вчера де Санд запретил нам справлять нужду на площадке? – сказал де Бра.

– Наплевать! Не понимаю, с чего он взялся так заботиться о приличиях? Насколько я знаю, господин де Санд не посещает салон маркизы Рамбуйе!

– Может, это из-за Жан-Пьера? – предположил де Стокье. – Его мальчишка теперь постоянно бегает по площадке.

Де Зенкур застегнул штаны и обернулся.

– А я думаю, что к этому причастен другой мальчишка!

– Вы о господине де Жано? – спросил де Боме.

– А о ком еще? Господин де Жано, вы случайно не тайные родственники? Почему де Санд вам так потакает?

– Потакает? Я не заметил.

Фехтовальщики рассмеялись.

– Да, вы ошибаетесь, Альбер, – сказал де Вернан. – Де Санд мучает Жанена гораздо больше других.

Де Зенкур не без основания связывал запрет де Санда с именем Жанена де Жано, но о характере этой связи не мог догадаться пока даже он. Сама Женька была довольна распоряжением лучшего фехтовальщика Парижа, хотя понимала, что де Санд печется вовсе не о приличиях.

Во время перерыва, когда все с аппетитом жевали вареное мясо, Даниэль обычно уходил в дом. На этот раз было так же, только вернулся он раньше обычного и не один. Все тотчас повскакали со скамеек как болванчики, а Женька при виде тех, кто сопровождал хозяина фехтовальной школы, чуть не подавилась куском мяса, – с де Сандом были: король, незнакомый представительный дворянин и два мушкетера охраны – де Ларме и де Белар.

«Похоже, настал мой судный день», – подумала фехтовальщица, молча наблюдая, как вся группа остановилась напротив фехтовальной площадки. Де Санд дал знак Жакобу вынести из дома стул для короля, потом приказал всем построиться и сказал:

– Господа, его величество король и капитан королевских мушкетеров господин де Монтале прибыли лично посмотреть ваш класс, и, очень возможно, что уже сегодня кому-то выпадет честь быть зачисленным в самые престижные столичные роты. У вас минута, господа, чтобы привести себя в порядок.

Пока фехтовальщики готовились, подтягивали ремни колетов и проверяли рапиры, де Санд сам прошел по всему ряду. Остановившись возле Женьки, он шепнул:

– Если что, уходите задней калиткой. Она находится за конюшней. Я задержу их насколько смогу.

Приезд короля был неожиданным не только для группы де Санда, но и для него самого, поэтому он мог действовать только по обстоятельствам. Женька почувствовала, как стало горячо в груди, тем не менее, как и другие, подтянула ремни колета и надела перчатки. «Я – Жанен де Жано, Жанен де Жано…» – твердила мысленно девушка и старалась не смотреть в сторону де Белара, когда вышла на площадку и приступила вместе со всеми к отработке атак и защит.

С тревогой посматривал с крыльца Франкон. Рука его лежала на эфесе шпаги, и фехтовальщица была уверена, что он тоже будет на ее стороне.

Король, наблюдая за упражнениями, иногда поворачивался к капитану де Монтале и говорил ему что-то. Вероятно, он был простужен, так как уже не раз приложил к носу платок, который подавал ему паж.

Сначала Людовик равно отдавал внимание каждому фехтовальщику, но потом его глаза все чаще стал задерживаться на Жанене де Жано, а когда начались парные поединки, Женька чувствовала его долгий взгляд даже взмокшей под колетом спиной. Ей уже казалось, что она дерется не с де Боме или с де Бра, а с самим королем. Впрочем, так оно и было.

А де Санд невозмутимо ставил фехтовальщицу, то под длинную руку железного де Стокье, то давал почувствовать тонкость выпадов де Лавуа, то бросал в непредсказуемость атак хитрого де Жери. Женька тяжело дышала и чувствовала, что вот-вот свалится навзничь, но Даниэль, видимо, лучше знал, на что она способна. Тело, влекомое фехтовальным азартом, продолжало послушно двигаться, а, умело раскрученная де Сандом, пружина здоровой злости заставляли разгоряченную девушку делать то, что в показательных поединках делать не полагалось, – она била своих напарников рукоятью даги, наносила удары локтем и выходила за пределы фехтовальной площадки, если ее загоняли в угол. Последним таким «незаконным» трюком был прыжок на перила и удар ногой в грудь. Де Жери отлетел назад, словно футбольный мяч и, потеряв равновесие, опрокинулся на дощатый пол.

– Де Санд, это не поединок, это драка! – возмущенно крикнул он.

Все зашумели.

– Да-да! Почему вы позволяете господину де Жано драться без правил, как в уличной стычке?

– Он всегда так дерется, де Зенкур, – спокойно ответил де Санд. – Разве вы забыли?

Де Зенкур сумрачно зыркнул в сторону фехтовальщицы своим подбитым глазом, но возмущаться не прекратил.

– Вы слишком много ему позволяете, господин де Санд, и я уже давно не понимаю, кто здесь хозяин – вы или господин де Жано!

Фехтовальщики заспорили:

– Оставьте господина де Жано в покое, сударь! Вы ему просто завидуете!.. – говорили одни.

– Нет, так нельзя! Как же законы чести?.. – возражали другие.

– Какая честь, господа? Все уже давно забыли это древнее слово! – усмехались третьи.

Фехтовальщики так расшумелись, что де Санду пришлось напомнить о присутствии короля. Все тут же затихли и посмотрели на Людовика. Он сидел все в той же непринужденной позе и казался спокойным, но темная поверхность его внимательных глаз, остановившихся на Женьке, дрожала в короткой агонии некого непредусмотренного ошеломления.

– Что скажете, де Монтале? – спросил он, слегка наклонив голову.

– Господа правы, ваше величество, – ответил капитан королевских мушкетеров. – Этот ученик знает шпагу, но не приучен к дисциплине и действует сейчас слишком нагло, даже подло, поставив себя, таким образом, в более выгодное положение. Команды драться на поражение не было, ее не могло здесь быть, но признаюсь, манера господина де Жано впечатляет.

– А что вы думаете, лейтенант де Ларме? – обратился король к мушкетеру.

– Блестящий поединок! – не стал скрывать Люис и чуть заметно подмигнул фехтовальщице. – Господин де Жано идет к цели наиболее коротким путем и определенно подает большие надежды! Я, честно говоря, не предполагал…

– Чего не предполагали?

– Что этот юноша на подобное способен.

– А ваше мнение, де Белар? – повернулся король в сторону Кристофа.

Лицо де Белара оставалось невозмутимым, почти чужим, но Женька знала, что это не так, и боялась его приговора больше, чем какого-либо другого.

– Да, господин де Жано действует иногда подло, ваше величество, – сказал он, – но… но, может быть, за таким бойцами будущее.

– Что ж… – король высморкался в платок, потом встал, – благодарю вас, г-господа, а теперь, если господин де Жано не слишком устал, я хотел бы сам испытать его руку.

– Государь, – шагнул к Людовику де Санд, но тот жестом остановил его.

– Возражения не п-принимаются, господин де Санд. Я спрашиваю сейчас только согласия вашего ученика. Вы будете со мной драться, господин де Жано?

– Да, – ответила фехтовальщица.

– Чудесно, тогда поменяйте оружие.

– Что?

– Возьмите шпагу.

Такого поворота не ожидал никто, и в рядах присутствующих раздался сдержанный гул тревоги. Но Женька сделала вид, что не смутилась, поменяла учебную рапиру на боевое оружие и, так как король не был в фехтовальном костюме, тоже сняла защитный колет. Это тотчас оценили, гул стал одобрительным, а король улыбнулся. Он первым вышел на середину площадки и сказал:

– Деремся до п-первой крови или потери оружия, господин де Жано.

Фехтовальщица кивнула, тоже вышла на площадку, сделала приветственный поклон, и поединок начался.

Девушка очень хорошо понимала, в какое хитрое положение поставил ее король, – победа его над ней делала ему честь, ее победа над ним была опасна, – они дрались публично.

После череды парных поединков Женька, конечно, устала, но глаза фехтовальщиков, следивших за боем, придавали ей новых сил. Она сражалась сдержанней, но не столько для того, чтобы не обидеть короля грубым ударом, сколько стараясь прощупать его тактику, найти слабое место и сделать решающий выпад более точным. Людовик тоже не спешил, работал шпагой довольно умно и блестел взглядом с тем же азартом, что и сама фехтовальщица. Он даже, как будто, забыл о том условии, которое поставил, и дрался просто, как мальчишка, играющий в любимую игру. Ему удалось на какое-то время перехватить инициативу и продырявить девушке штанину. Торжествующе воскликнув, он на долю секунды отвлекся… Женька метнулась как кошка, вогнала лезвие даги в переплетение дужек его шпаги и, резко повернув эфес, рванула на себя. Шпага вылетала из королевской руки, словно пробка и со звоном покатилась по деревянному настилу…

– Вы… вы проиграли, государь, – сказала фехтовальщица и вытерла ладонью мокрый от пота лоб.

Образовавшаяся после этого пауза, казалось, вобрала в себя всю ее недолгую жизнь.

– Да… сейчас проиграл, – шмыгнул простуженным носом Людовик. – Только никогда больше не говорите п-подобное королям, господин де Жано. Не все, как я, могут быть справедливыми.

К королю подошел паж и подал выбитое оружие. Людовик в полной тишине убрал клинок в ножны, высморкался в очередной платок и посмотрел кругом.

– Господа, – обратился король к фехтовальщикам, – благодарю за удовольствие еще раз узнать, что мы весьма сильны, раз у нас есть такие к-клинки. Через пару дней я сделаю для к-капитана де Монтале несколько рекомендаций, а теперь я хотел бы отдельно п-побеседовать с господином де Жано. И вы останьтесь, господин де Санд.

Фехтовальщики стали разъезжаться, а король дал пажу знак накинуть ему на плечи плащ и пригласил названных господ подойти ближе.

– Мне хотелось бы сначала выяснить, знает ли г-господин де Санд, кто скрывается под именем Жанена де Жано? – посмотрел на де Санда Людовик.

– Знаю, ваше величество, – не стал хитрить тот.

– Хорошо, только не надо так напряженно держать руку на эфесе вашей шпаги, а то вы заполучите судорогу, сударь. Если бы я имел намерения арестовать вашего ученика, то уже бы сделал это.

– Простите, ваше величество, – поклонился Даниэль, но руку с эфеса не убрал.

– Давно вы в этой школе, сударыня? – перевел глаза на девушку король.

– Две недели.

– Всего-то? Значит, п-прежде вы уже учились где-то?

– На родине, у отца.

– Признаться… вы опять п-поразили меня. Это мешает мне обойтись с вами как должно после того, что вы себе п-позволили.

– А что я себе позволила, ваше величество?

– Вы имели дерзость п-присвоить себе чужое имя и незаконно проживать в Париже.

– Вы узнали меня?

– За вами наблюдали с той минуты, как господин де Шале рассказал мне о Марии Гонзалес.

– Почему же вы не приказали меня арестовать?

– Мне посоветовали не спешить и, кроме того, я хотел, чтобы вы п-посмотрели балет.

– Спасибо…

– Вам п-понравилось.

– Да, ваше величество, только я не поняла, зачем эти прачки в конце.

– Это п-просто. Бал наших страстей кончается тогда, когда нужно отдать в стирку белье или п-приготовить ужин.

– Но в городе осталась Черная Кошка.

– Конечно. Она всегда укажет вам п-потайную дверь.

– Куда?

– В темноту.

– Интересная… история. Вы тоже поразили меня.

Король слегка порозовел и снова шмыгнул носом.

– Надеюсь, что вы г-говорите это не с целью…

– Не с целью, ваше величество. Я всегда была честна с вами.

– Да, я заметил. Т-такую роскошь, особенно при дворе, может позволить себе не каждый. Вы меня ошеломляете и п-пользуетесь этим в своих интересах, но смотрите, настанет день, когда я п-приду в себя и уже ничем не смогу вам помочь.

– Почему?

– Потому что я король, я не свободен и когда-нибудь ради устойчивости в своем доме буду вынужден п-поступить вопреки своим человеческим чувствам.

– То есть… вы сейчас не арестуете меня, ваше величество?

– Не арестую, пока вы живете под именем Жанена де Жано. П-проводите меня к экипажу, господин де Санд.

– А рота, государь? – спросила фехтовальщица.

– Что «рота»? – не понял король.

– Я могу быть туда зачислена? Ведь капитан де Монтале сказал…

– Интересно, господин де Жано, есть ли предел у вашей наглости?

– Есть, государь. Он рядом с пределом вашего великодушия.

– Не торопитесь. Я, конечно, п-подумаю о вашей судьбе, – кивнул Людовик. – Ведь вы… вы расстались с Генрихом де Шале?

– Да, ваше величество.

Король почему-то смутился, будто задал неприличный вопрос, сделал неопределенное движение рукой и добавил:

– Тогда мое п-предложение о вашем браке с Люсьеном де Боном остается в силе.

9 часть. Комедия дель арте

Вызов

После отъезда короля Франкон предложил выпить за победу Жанны де Бежар, но вернувшийся де Санд скептически поморщился и потер шею, будто только что избежал какой-то казни.

– Это еще не победа, Ален, – сказал он. – Жанна де Бежар всего лишь выбила у короля оружие.

Женька была согласна с де Сандом, но скулы ее рдели розовым. Да, она выиграла не бой, а раунд, но в данных обстоятельствах и это было уже много. Одно только портило ей праздник – холодный взгляд де Белара, который она чувствовала на себе даже сейчас. «Нужно все-таки встретиться и поговорить с ним» – подумала она.

– А что там его величество говорил о де Боне? – спросил де Санд.

– Он хочет выдать меня за него замуж.

– Почему же вы не соглашаетесь?

– Тогда мне нельзя будет носить мужскую одежду и фехтовать.

Де Санд засмеялся и обнял фехтовальщицу. В объятии была не страсть, а радость некой общности, подогретой схлынувшим напряжением, поэтому девушка не отстранялась.

– С чего это король решил устроить ваше будущее? – спросил Даниэль.

– Он решил устроить свое будущее и хочет, чтобы я окончательно бросила его фаворита.

– Здесь я ним согласен, но только не путем свадьбы с Люсьеном де Боном! Оставайтесь обедать у меня, Жано. Франкон прав! Нужно все-таки выпить за ваш поединок!

Женька осталась. Обед вышел шумным, с обсуждением показательных боев и спорами по поводу новшеств в разминке, которые она в нее внесла.

После обеда девушка поехала на квартиру, где сначала зашила штанину, порванную шпагой короля, затем отсчитала половину от оставшихся денег и, сложив их в отдельный мешочек, направилась в Лувр. Она решила больше не оттягивать и поговорить с де Беларом.

У входа в Лувр ее встретил пост де Бронте. Фехтовальщица поглубже натянула шляпу на голову и спросила о де Беларе.

– Да, господин де Белар еще на дежурстве, сударь, но я не могу отвлекать его попусту. Он у покоев короля.

– Мне нужно отдать долг.

– Хм, сдается, что я где-то уже видел вас, юноша! – прищурился де Бронте.

– Вам показалось.

– Нет-нет, я давно здесь служу, и у меня очень зоркий глаз! Ну-ка, говорите, а то я не пропущу вас в Лувр!

– Вы, может быть, видели мою сестру? Она приезжала как-то, чтобы поставить печать у королевского секретаря. Мы с ней близнецы.

– А, та самая шустрая крошка! Помню! И где же теперь эта чудо-малышка, сударь?

– Не знаю. Говорят, она уехала из Парижа.

– Жаль-жаль! Такие надежды подавала! Встретите ее, передайте, что бравый де Бронте разочарован! Идите в галерею и подождите, юноша, – пропустил девушку офицер и махнул одному из солдат, – Сходите за господином де Беларом, Феликс!

Фехтовальщица прошла в галерею и встала у окна. Ждать пришлось недолго, но эти несколько минут ожидания измучили ее так, как не мог измучить самый тяжелый урок в школе де Санда.

Вскоре де Белар появился на лестнице, спокойно спустился по ней вслед за нарочным и подошел к девушке с тем же отчужденным выражением лица, что было у него на показательном уроке.

– О каком долге идет речь, господин де Жано? – холодно спросил он.

– Я… может быть… вам нужны деньги, сударь?

– Это грязные деньги, господин де Жано.

– Подождите, не говорите так… Давайте отойдем в сторону.

Они отошли подальше от дверей, чтобы их не слышала дворцовая охрана, и Женька продолжила:

– Я поступила так, потому что мне было нужно… у меня есть очень важные дела…

– Эти дела не будут удачны.

– Но вы тоже почему-то не уничтожили дневник, Кристоф.

– Я проявил слабость и оставил его только как щит, но теперь жалею об этом.

– А вы знаете, что король разрешил мне жить в Париже под именем Жанена де Жано?

– Живите, раз вы так решили, но помните, что в королевской полиции продолжает служить Альфред Марини, а у него, говорят, хорошая память на лица.

– Кристоф… – попыталась взять мушкетера за руку фехтовальщица.

– Не нужно, – отвел ее руку де Белар. – И прощайте. Мне необходимо вернуться на пост.

– Вы не хотите меня видеть?

– Не хочу, – сказал королевский мушкетер и ушел.

Женька предполагала такой исход, но не ожидала, что ей будет настолько больно. Наклонив голову, чтобы луврский пост не заметил ее повлажневших глаз, она выскочила на улицу и, одним махом оседлав Саломею, поскакала на квартиру. Там она, совершенно как девчонка проревелась в подушку, а в воскресенье, ополоснувшись холодной водой, снова вернулась в дом де Санда, чтобы поговорить с ним о деле д’Ольсино.

Де Санд был рад ее приезду и опять приобнял за плечи, но на этот раз девушка отстранилась.

– Я приехала по делу, сударь.

– По делу?

– По моему делу.

– Ах, вот что! Тогда пойдемте в кабинет. Там нам никто не помешает.

В кабинете де Санд обычно уединялся с управляющим, когда решал вопросы, касающиеся школы. Тяжелые двери здесь прикрывались плотно, и можно было беседовать, не опасаясь чужих глаз и ушей.

– Вы хотите говорить о человеке, с которым у вас какие-то счеты? – спросил фехтовальщик, когда он и Женька остались одни.

– Да.

– Его имя.

– Граф д’Ольсино.

– Однако-о, – протянул де Санд. – Сторонник де Неверов и брат епископа из Реймса… Вы решительно настроены с ним драться?

– Решительно.

– Чем граф вас обидел?

– Он обидел не меня… я расскажу, но потом… если останусь жива.

– Попробуйте только не остаться!

Даниэль достал из бюро лист бумаги, и они стали составлять вызов. Место было выбрано сразу – павильон де Жанси в Булонском лесу.

– Дом этот давно пустует. Хозяин его когда-то убил свою жену и сам после этого повесился. Никто толком не знает, как было дело. Теперь павильон принадлежит короне. Уголок глухой, рядом пруд. Туда редко заглядывает полиция.

– Почему?

– Место далекое, а может, побаиваются призрака бедного де Жанси. Говорят, его видели в окне.

– Вы тоже в него верите?

– Я? Бог с вами, Жано! – расхохотался Даниэль. – Этот призрак, скорее всего очередной луврский бездельник, справляющий там свою любовную нужду! Я слышал, они втихую покупают ключи от дома у Хранителя королевского имущества.

Когда место было выбрано, назначили время – шесть утра.

– В это время свежо и малолюдно, – сказал де Санд.

Дело осталось за текстом, где надо было учесть все тонкости в слоге и обращении, которые соблюдались при вызове на дуэль столь знатного лица.

– А нельзя ли проще, сударь? – спросила девушка. – Без этих «извольте», «будьте любезны», «бесконечно обязан»?

– Тогда как?

– А вот так, например: «Жду вас такого-то числа в шесть утра в Булонском лесу у павильона де Жанси. Хочу поговорить о цветах в вашем доме и вспомнить покойного де Барбю. Жанен де Жано. Оружие – шпага и дага. Полное молчание и два секунданта с каждой стороны».

– Это слишком вольный слог, сударыня! Граф не придет.

– Придет.

– Он посчитает такой вызов оскорблением!

– Тем более!

Вдруг в прихожей раздался какой-то шум и громкий раздраженный голос. Дверь резко открылась, и, оттолкнув с дороги Жакоба, честно пытавшегося держать оборону, в кабинет решительным шагом вошел Генрих де Шале[43].

– Какого черта?! – поднялся со стула де Санд.

Женька тоже встала, ожидая сейчас всего, чего угодно.

– Вот именно, какого черта?! – ответно воскликнул фаворит короля. – Ваш слуга наглец, де Санд! Он не желает докладывать обо мне и врет, что вас нет дома!

– Это я ему приказал! Я занят. Что вам нужно, де Шале?

– Мне нужен один из ваших учеников! Я слышал, что он совершенно особенный! – сказал маркиз и уставился на фехтовальщицу. – Это он?

– У меня все ученики особенные. Зачем вам нужен господин де Жано?

– Господин де Жано? Превосходно! Я хочу сразиться с этим наглым мальчишкой!

– Сразиться? Он вас обидел?

– Он меня оскорбил!

– Чем же? Отказал вам в дружбе?

– Не ваше дело!

– Как раз мое, сударь! Я не разрешаю ученикам затевать дуэли на площадке.

– Господин де Жано, вы отказываетесь со мной драться? – посмотрел на Женьку де Шале.

– Да, раз господин де Санд запрещает это.

– С какой стати вы слушаетесь господина де Санда?

– Он мой учитель.

Женька говорила внешне спокойно, будто разговаривала с совершенно посторонним человеком, но взгляд ее, как и взгляд фаворита короля, уже трепетал тем веселящим огоньком игрока, который, наконец, нашел своего старого партнера.

– Учитель? Интересно, чему вас учит здесь этот учитель? Или ваши мужские штаны только прикрытие?

– Господин де Санд, разрешите, я покажу господину де Шале, чему вы меня учите? – не выдержала фехтовальщица.

Де Санд потер шею.

– Черт с вами! Покажите!

– На боевом оружии! – добавил де Шале.

Хозяин фехтовальной школы посмотрел на девушку немного дольше, потом кивнул.

– Хорошо, но у вас будет только одна минута. Жакоб, принесите песочные часы и позовите Лабрю. Сдается мне, что у него сейчас будет работа.

Однако, несмотря на то, что шпаги были боевые, фаворит короля и фехтовальщица дрались не на поражение. Де Шале выплескивал свой гнев и обиду, а Женька в очередной раз доказывала, что имеет право находиться на фехтовальной площадке вовсе не ради прикрытия. Минуты, данной де Сандом на выяснение их отношений, вполне хватило, чтобы высказаться, и в азарте этих высказываний невольно причинить друг другу абсолютно реальную боль – маркиз задел Женьке левое предплечье, а она проколола ему плечо. Де Санд кивнул лекарю, и тот бросился к де Шале.

– О, как я рад снова помучить вас, ваша милость! – подшучивая, как обычно, начал перевязку Лабрю. – Как, кстати, ваша нога? Я видел только что, что вы двигаетесь очень бойко.

– Проклятый лекарь! – восклицал де Шале. – Почему ты молчал, негодяй?!

– А почему я должен был что-либо говорить, ваша милость? Разве я ваш лекарь?

– Изменники! Убью!

Де Санд в это время перевязывал руку фехтовальщице. Он ничего не говорил, и молча слушал вопли маркиза, который продолжал ругаться и обещал зарезать лекаря его же ланцетами.

– Я сейчас его вышвырну, – нахмурился Даниэль.

– Не надо, я сама с ним поговорю, – морщась от боли, попросила раненная девушка.

– Вы же расстались.

– Я не хочу, чтобы он поднимал шум. Мое дело еще не закончено.

– Хорошо, я буду ждать тебя в доме.

Когда де Санд и Лабрю ушли, Женька подошла к де Шале и села с ним на скамью.

– Кто тебе сказал, что я здесь? – спросила девушка. – Король?

– Король.

– Он уверен, что я тебя бросила?

– Да, но я знал, что он ошибся.

Де Шале хотел обнять Женьку, но она мягко уклонилась.

– Не делай этого, здесь я – мальчик.

– Зачем тебе это? – спросил фаворит короля, пытливым взглядом, словно зондом, пытаясь проникнуть в ее странную душу.

– Хочу быть сильной.

– Врешь! Ты здесь из-за де Санда?

– Мне нужна его школа.

– Сейчас ты пойдешь со мной.

– Куда?

– Какая разница?

Фехтовальщица хотела возразить, но вдруг с ужасом почувствовала, что разницы, в самом деле, никакой нет. Она вздохнула, пошла в дом и сказала де Санду, что уходит с фаворитом короля.

– Что? Куда?

– Я ненадолго. Надо, чтобы он успокоился.

– А вызов?

– Отложим, я не готова сейчас к дуэли. У меня рана, вы же видите.

– Ах, рана?.. У вас не эта рана болит, Жано!

– Какое вам дело, сударь?

– А такое! Знаю я эти истории! Завтра вы пропустите занятия, послезавтра откажетесь от поединка, а еще через неделю и от фехтовальной площадки!..

Де Санд говорил раздраженно, но верно. Женька понимала это, однако шла наперекор. Его голосом с ней будто говорил отец, а она уже не хотела подчиняться даже ему.

– Не вам меня поучать, сударь, – стала злиться девушка. – Вы мне не папаша! Воспитывайте лучше ваших детей, которых вы настряпали проездом через Орлеан!

– Что?! – де Санд подскочил к фехтовальщице одним прыжком и схватил ее за шиворот. – Ах ты, непутевая дрянная кошка! Не сметь так разговаривать со своим учителем, а то я сегодня же выкину тебя из школы!

– Не выкинешь! Не выкинешь! – продолжала грубить Женька, повиснув в его руке как нагадивший котенок.

– Это еще почему?!

– Да потому что ты меня любишь, рыжий дурак! Отпусти! Мне больно!

– Это мне больно!

Де Санд отшвырнул фехтовальщицу прочь, схватил со стола бокал и с размаху разбил о стену.

– Убирайся!

Девушка побежала к дверям.

– И только попробуй завтра опоздать на занятия! – крикнул вслед Даниэль.

Фехтовальщица выбежала из дома. Поправляя на ходу свой костюм, она чувствовала себя встрепанной не столько сильной рукой де Санда, сколько самой судьбой.

Де Шале в сопровождении пажа ждал ее у ворот. Он был верхом и улыбался. Ярость его прошла. Несмотря на полученную рану в плече, маркиз чувствовал, что одержал победу и радовался, словно ребенок.

Друг Генриха де Шале

Женьке подвели лошадь. Мишле подержал стремя; девушка, помогая себе здоровой рукой, забралась в седло и вместе с фаворитом короля выехала за ворота.

– Куда мы все-таки поедем? – спросила у де Шале фехтовальщица.

– К родителям. Я ведь так и не познакомил тебя с ними.

– Но теперь я не Мария Гонзалес и не Жанна де Бежар, а Жанен де Жано. Король разрешил мне жить в Париже только под этим именем.

– Превосходно! Тогда я представлю тебя как друга. Это даже забавно.

Генриха в самом деле веселила сложившаяся ситуация и он не собирался раскрывать истинное лицо своего «нового друга» окружающим, тем не менее, и от мысли связать с такой девушкой свою развязную жизнь он тоже не отказывался.

– Я поговорю с матушкой, а потом она уломает отца. Моя добрая матушка еще та дипломатка!

– А король, Генрих?

– Что «король»?

– Мне кажется, он не простил еще Жанну де Бежар и не позволит тебе…

– Позволит, не позволит! – капризно воскликнул королевский фаворит. – В конце концов, я молодой мужчина, мне двадцать четыре года, и я имею право жениться!

– А ты знаешь, что король знал, что Гонзалес это я?

– Знаю. После балета он разговаривал со мной, был очень рассержен, но когда я признался, что ты от меня сбежала, то успокоился и даже подарил алмазный перстень.

Приезд в дом родителей сначала ознаменовался легким переполохом, вызванным ранением сына. Особенно разволновалась матушка, кружившая вокруг сына, словно птица над вывалившимся из гнезда птенцом.

– Ерунда, сударыня, – отмахнулся Генрих. – Это мы с господином де Жано побаловались немного шпагой в школе у де Санда. Там оказался хороший врач, поэтому меня беспокоит только камзол, который он порвал, когда перевязывал мне плечо. Оставьте, оставьте! Велите лучше подготовить мне другой костюм.

Матушка, мягкая приветливая женщина с теплыми глазами, сразу понравилась Женьке. Ее взгляд и улыбка показались ей искренними. В отличие от нее батюшка Генриха, грузный и малоподвижный мужчина, был весьма спесив. Его медлительные жесты выглядели как повелительные, и смотрел он на все с суровой критичностью. Узнав о ранении сына, этот немногословный хозяин дома только молча повел бровью.

Генрих представил «Жанена де Жано» и сестрам: старшей Элоизе, – высокой девице с уверенным взглядом и младшей Катрин, – свеженькой девушке лет шестнадцати, похожей на, сбрызнутое водой, комнатное растение. Обе тоже были обеспокоены ранением брата, но не преминули оценивающе взглянуть и на юношу, который стал виновником этого ранения.

Маркиз поменял порванный камзол, и все сели за стол. Старший де Шале дал знак лакею, и обед начался.

– Так вы, значит, занимаетесь у де Санда? – спросил батюшка фехтовальщицу.

– Занимаюсь.

– Хотите добиться зачисления в королевские мушкетеры?

– Хочу.

– Хм, похвально. Я сам в свое время любил подраться, теперь нельзя… Возраст, семья, сын женится.

– Женится?.. На ком?

– На Виолетте де Флер. Прекрасная девушка, отличная родословная, достойное приданное… Мой сын и госпожа де Флер знакомы с детства.

– Но я не люблю Виолетту, батюшка, – сказал Генрих.

– И это хорошо, сын. Браки по любовной прихоти редко бывают крепкими. Что за глупость – жениться в полном бреду?

– Я сам хочу сделать выбор, отец, – не сдавался Генрих. – А если мне не позволят, я уеду в какой-нибудь королевский гарнизон.

– Чтобы показать, насколько вы хороши в новом костюме, как это случилось близ Монпелье? Это ведь там вас чуть не убили во время глупой хвастливой вылазки?

Генрих поморщился, будто вино в его бокале вдруг стало кислым, а господин де Шале начал честить протестантов, на войну с которыми тратятся, как он считал, огромные деньги. Госпожа де Шале пыталась его успокоить и предложить более мирные темы, но суровый супруг не дал ей сказать, пока не выговорился от души. После этого он встал и, не извиняясь, покинул обеденный стол.

– Не обращайте внимания, господин де Жано, – виновато улыбнулась матушка. – Мой муж опасается, что наши протестанты устроят здесь республику как их единоверцы в Голландии.

Но Женька хорошо понимала, что господин де Шале нервничает не из-за протестантов.

Матушке господин де Жано понравился.

– Я очень рада, что мой сын, наконец, нашел себе приличного друга, – улыбнулась она, – а то этот де Брюс! Знатная фамилия, а икает за столом как конюх! А граф де Жуа? Он посылал Элоизе совершенно непристойные записки и однажды пытался ухватить за ногу под столом! Помните, Элоиза?

– Да, матушка. Графу потом отрезали ухо и прижгли язык.

– Ох, не говорите об этом! Он хоть и негодник, но страшно подумать!

После обеда Катрин играла на лютне и показывала фехтовальщице вышивки, сделанные в пансионе. Скоро Женьке стало скучновато, и она сказала об этом Генриху.

– Да, я сам здесь частенько зеваю. Мы вернемся сюда вечером, и тогда ты не соскучишься, – шепнул он в ответ.

– Вечером?

– Я проведу тебя со двора, и мы заберемся через окно по веревочной лестнице.

– По веревочной, говоришь?

– Ты согласна?

– … Да.

…Забираться по веревочной лестнице с раненой рукой было, более чем неудобно и, если бы не Цезарь, подтягивающий Женьку за обвязанную вокруг талии, веревку, она давно бы свалилась фавориту короля на голову. Это до коликов смешило обоих и сводило всю романтику тайного ночного свидания на нет. Таким же образом залез в комнату и Генрих. Потом Цезарь спустился вниз и повел лошадей на конюшню, в то время как, забравшаяся в окно, странная пара валялась на узорном полу и по-детски давилась от хохота.

– Почему мы не поехали в дом, который тебе подарил король? – немного успокоившись, спросила фехтовальщица.

– Отец забрал ключи. А что, тебе здесь тоже не нравится?

– Почему? Как раз наоборот. Здесь тепло и больше жизни.

– Да, но здесь она не моя.

Вдруг в коридоре послышались быстрые шаги, и Генрих втолкнул девушку в гардеробную.

– Побудь здесь.

– Вы уже дома, брат? – спросил чей-то женский голос, едва Женька скрылась среди модных костюмов фаворита короля.

– Да, Элоиза.

– Я не видела, как вы зашли.

– Я прошел задними воротами от конюшен. Что-то с лошадью. Я велел заменить подкову.

– Вы спуститесь ужинать?

– Нет. Прикажите принести мне ужин наверх.

– После того, как на вас обратил внимание король, вы стали совсем невыносимы, Генрих. Вы были другим когда-то.

– Я был послушен.

– Мне не нравится этот юноша, этот господин де Жано.

– Почему?

– Вы смотрите на него как на девушку. Это неприлично. Это скандально!

– А я люблю скандалы. Это единственное средство, которое спасает меня от скуки. Помните, как матушка застала нас когда-то под лестницей?

– Генрих…

Элоиза, сердито шурша юбками, ушла. Генрих засмеялся.

– Они будут еще говорить мне о скандальности! – сказал он Женьке. – Уже забыли, что писали обо мне в памфлетах, когда я стал близок к королю! А теперь им кажется неприличным взгляд, которым я смотрю на вас, господин де Жано!

– Что значит «близок»? – спросила фехтовальщица.

– И вы туда же, Жанна? Наш король слишком благочестив, чтобы претендовать на славу Генриха Третьего.

– Но король… он ревнует вас.

– Конечно! Разве не может быть ревности в простой дружбе?

– А что у вас было с Элоизой под лестницей?

– Мы играли в карты на раздевание.

– И все?

– Вы действительно хотите знать, что было дальше?

– Не хочу.

Женька помолчала, глядя в сторону окна, за которым начинали сгущаться сумерки, потом спросила:

– Где там ваш ужин, сударь? Я есть хочу.

История отношений де Шале с королем и с Элоизой так же, как и история его отношений с Валери, оставалась для фехтовальщицы не ясной, но она не стала ловить в этой темной комнате черную кошку. Она понимала, что цвет этой кошки ей был уже не важен.

Цезарь принес ужин, и оба его участника устроились прямо на полу, бросив на него шелковое покрывало с кровати. Во время ужина Генрих продолжил рассказывать о своей жизни в родительском доме, о страхах детства и опасных шалостях юности. Женька, в свою очередь, похвасталась своими успехами в классе фехтования и проектом «Божья птичка».

– А откуда у тебя деньги? Ты кого-нибудь ограбила? – спросил де Шале.

– Дядюшку.

Фехтовальщица, не жалея красок, рассказала, как посетила родственников. Генрих посмеялся, но когда она снова упомянула о занятиях фехтованием, нахмурился.

– Я не хочу, чтобы ты ездила к де Санду.

– Я езжу не к де Санду, а в класс фехтования.

– Который состоит из дюжины здоровых парней, – не ушел дальше де Санда в своих подозрениях, де Шале.

– Я там тоже не девочка.

– Вот именно! Тебе уже пора быть со мной!

– Я и так с тобой, но я не брошу фехтование.

– Жанна!

– А если ты будешь против, я брошу тебя!

– Только попробуй!

Генрих рассердился, в глазах его сверкнул дикий огонек… Он отбросил в сторону серебряный бокал, схватил Женьку за руку и подтянул к себе.

– Рана, рана! Мне больно! – вскрикнула девушка.

– У меня тоже рана!

Завязалась борьба, через минуту неотвратимо переросшая в шальные объятия. Затрещала ткань нового камзола… Еще минута, и фехтовальщица уже ничего не хотела знать, кроме нарастающего беспредела требовательных рук, рвущих на ней застежки ее мужского костюма…

Утром девушка проснулась от какого-то вкрадчивого движения возле кровати, на которую она забралась вместе с Генрихом, когда на полу стало холодно. Женька открыла глаза и увидела над собой госпожу де Шале. На лице женщины была улыбка.

– Так вы, оказывается, девушка? – обрадовавшись, видимо, именно этому, спросила она.

– Да, то есть… не совсем…

Женька подтянула на голую грудь одеяло и посмотрела на Генриха, который мирно посапывал рядом, устав за ночь доказывать ей, что только с ним она будет счастлива.

– Не надо смущаться, милая, – сделала легкий, как порхание бабочки, жест госпожа де Шале. – Я уже показала вас мужу.

– Да?.. И что он сказал?

– Сказал, что ждет вас обоих к завтраку.

– А сколько сейчас времени?

– Девять. Будите Генриха и вставайте. Я пришлю горничную. Она поможет вам одеться и причешет, хотя… хотя волосы ваши коротки для девушки.

– Пусть принесет ковш воды и полотенце. И еще пуговицы… нужно пришить пуговицы к камзолу.

– Я хотела дать вам платье. Вы, кажется, одной фигуры с Катрин.

– Нет, я надену свой костюм.

– Но это… это неприлично.

– Тогда я не буду завтракать.

– Нужно спросить у мужа.

Когда матушка ушла, фехтовальщица вздохнула и посмотрела в узорчатый полог над головой. Она опоздала на занятие, и теперь де Санд непременно выставит ей очередной счет. Впрочем, ее беспокоило не столько наказание, сколько собственное нахождение здесь, в этой теплой, почти семейной постели, а не на тернистой фехтовальной дорожке, и самое страшное было в том, что она испытывала при этом некое, ранее незнакомое ей блаженство, ей даже не хотелось вставать.

Вошла угловатая девушка с ковшом воды и полотенцем. Она передала, что господин де Шале разрешил ей спуститься к завтраку в мужской одежде.

– Хорошо. Иди, – махнула рукой Женька.

– Надо помочь вам, госпожа?

– Я сама, а ты, как тебя?

– Нинон.

– Ты, Нинон, пришей пуговицы к моему камзолу. Вон они там, валяются на полу.

Нинон подобрала камзол, пуговицы и ушла. Женька посмотрела на Генриха. Тот спал тихо как ребенок. Черты лица его расправились и казались чистыми. Женька провела пальцем по его носу. Фаворит короля поморщился и проснулся.

– Ты не убежала? – удивился он.

– Не успела. Меня поймала твоя матушка.

– А, моя добрая старая пройдоха! Что она сказала?

– Сказала, что показала меня батюшке, и он ждет нас к завтраку.

– Отлично!

– Что мы скажем внизу?

– Скажем все, как есть.

– Будет шум, Генрих.

– Посмотрим.

К завтраку маркиз и фехтовальщица спустились, вполне владея собой, но зато теперь весьма нервничали те, к кому они присоединились. Лучше всех выглядела, пожалуй, только матушка. Она снова улыбнулась Женьке и сказала:

– Теперь, мы думаем, нам нужно снова познакомиться, не так ли? Сын, представь нам эту девушку. Она дворянка?

– Да. Ее имя Жанна де Бежар. Это она подрезала ухо де Жуа, матушка, и это ее хотел арестовать король.

За столом и так была тишина, но после слов Генриха она стала просто звенящей. Приостановились, разносившие блюда, слуги. Все посмотрели на хозяина дома. Де Шале-старший помолчал, а потом кивнул и предложил Женьке сесть.

– А что значит «хотел»? – спросил он. – Приказ о вашем аресте отменен?

– Король разрешил мне находиться в Париже под именем Жанена де Жано.

– Превосходно!.. А, сударыня? – повернулся к супруге господин де Шале.

– Может быть, мы сначала позавтракаем, мой друг?

– Что?.. А, да… конечно. Жермен, разливайте бордоское, – махнул рукой хозяин дома, устои которого сейчас сотрясало присутствие за столом девушки в мужской одежде.

Во время завтрака госпожа де Шале пыталась сверстать разговор из невинных светских сплетен, но нити беседы рвались, и внимание присутствующих снова возвращалось к главному.

– Так вы, в самом деле, занимаетесь у де Санда? – спросил фехтовальщицу батюшка фаворита короля, морщась то ли от вкуса пищи, то ли от присутствия за столом странной гостьи. – Или это только способ скрываться?

– Я занимаюсь.

– Как же вы выдерживаете его школу? Говорят, это настоящая каторга.

– У меня уже была подготовка. Фехтованием со мной занимался отец.

– Хорош отец! – скептически качнул головой господин де Шале. – Вы хотите всю жизнь заниматься этим, сударыня?

– Да.

– А как же семья, дети? Вы отказываетесь от роли, которая издревле уготована женщине – быть достойной женой и доброй матерью?

– Я не отказываюсь, и для этого я должна быть сильной.

– Именно, но не в умении владеть оружием!

– Но если у меня к этому способности! Разве так не бывает?

– Так не должно быть! Это нарушение божеского умысла!

– А вспомните Жанну д’Арк!

– Помню. Ее сожгли на костре.

– Но ее имя…

– Вы хотите таким же образом увековечить и свое имя? Добейтесь лучше того, чтобы славу ему составили ваши сыновья, а сейчас я не знаю, кто возьмет замуж девушку, владеющую шпагой.

– Я возьму ее, отец, – сказал Генрих.

– Молчите, сударь! С вами мы побеседуем потом, а сейчас я хочу поговорить с этой девушкой наедине. Вы не против, госпожа де Бежар?

Женька кивнула и пошла следом за хозяином дома в его кабинет. Там господин де Шале сел за укрытый тяжелой скатертью стол и посмотрел на фехтовальщицу задумчиво-больным взглядом директора школы, которому уже давно портил успеваемость один из его трудных учеников.

– Что у вас с моим сыном? – спросил он.

– Он говорит, что любит меня.

– Генрих? Любит? – усмехнулся де Шале-старший. – Это что-то новенькое. А вы?

– Я… я тоже его люблю.

– Хм, не говорите чепуху!

– Почему «чепуху»?

– Вы хотите выйти за него замуж, чтобы укрыться за его фамилией.

– Я могла бы это сделать, когда была Марией Гонзалес, но я ушла.

– Марией Гонзалес? Превосходно! Почему же вы вернулись?

– Не знаю, – ответила односложно фехтовальщица, которую начинал злить этот циничный допрос.

– Вы должны оставить Генриха. Ему нужно жениться на Виолетте де Флер, – сказал господин де Шале так, будто Виолетта де Флер была той спасительной прививкой, которую он торопился привить своему сыну, чтобы тот получил иммунитет от какой-то страшной болезни. – Если хотите, я дам вам денег.

– Сударь!.. Вы… Я опаздываю на занятия! Прикажите подать мою лошадь!

Скандал, таким образом, все-таки случился. В кабинет без разрешения вошел Генрих, следом за ним матушка и Элоиза. Батюшка стал, размахивая руками, кричать на сына, ставя тому в вину его наглость и неуважение к дому, а Генрих настаивал на своем и отвечал, что женится только на Жанне де Бежар.

– Скажите батюшке, что это всего лишь одна из ваших развязных шуток, брат! – просила Элоиза и зло смотрела в сторону фехтовальщицы.

– Это он пошутил, когда решил произвести меня на свет!

Матушка пыталась успокоить обоих. Из дверей пугливо смотрела Катрин. Женька сочла нужным больше не оставаться в этом доме, накинула на плечи плащ и ушла.

Слезы Арлекина

Когда фехтовальщица появилась на площадке, шли парные поединки. Де Санд заметил девушку не сразу, занятый в это время промахом де Лавуа. Тот пропустил выпад де Зенкура и получил удар в колено.

– Черт вас дери! – воскликнул де Санд. – Вы ни на что сегодня не годны! Скопище уродливых тюфяков! Что вы стонете, как девица на сеновале, де Лавуа? Где, черт возьми, Лабрю! – обернулся Даниэль. – … А-а, вот и господин де Жано! Где вы были все утро, мой мальчик, и почему у вас припухли глаза? Вы, вообще, спали сегодня ночью?

– Не спал. Меня беспокоила рана.

– Рана?.. Знаю я, какая рана вас беспокоила! Та, что пониже ремня, на котором держится ваша шпага! Надеюсь, вы приготовили деньги для штрафа?

– Да, сударь.

– Тогда идите, платите Жиронде и возвращайтесь на площадку.

В доме Женьку чуть не сбил с ног Лабрю. Он спешил на площадку с новой порцией мази для ушибов.

– Это уже пятая ссадина! – сказал он ей. – Господин де Санд сегодня совершенно разъярен и задал такой темп, что все перекололи друг друга едва ли не до дыр. Возвращайтесь быстрей, господин де Жано, а то я уже ни за что не ручаюсь.

– Вы думаете, что он…

– А вы что думаете? Слезы Пьеро давно никого не удивляют, но слезы Арлекина ужасны!

Де Санд, действительно, выглядел так, будто его недавно вырвало, но, присущего ему, колючего куража не терял. Не могло не достаться и фехтовальщице. Несмотря на полученную в поединке с Генрихом рану, он поставил девушку в поединок.

– У меня же рука! – пыталась возразить она.

– А сегодня ночью рука вам не мешала?

На ее счастье, раненой рукой была левая, поэтому Женька дралась без даги, Она переменила позицию, встав правым боком так, как привыкла фехтовать дома. Де Вернан, с которым у нее был спарринг, чтобы уровнять шансы, тоже отложил дагу. Новый стиль заинтересовал не только группу, но и де Санда, на что де Зенкур опять презрительно вздернул подбородок.

– Какой-то балет, – усмехнулся он, наблюдая новые передвижения де Вернана и Женьки по площадке.

После поединка с де Вернаном де Санд поставил девушку с де Жери, но велел ему не убирать дагу.

– Я хочу посмотреть, можно ли удержаться в бою с одной рапирой, – сказал он. – Не жалейте господина де Жано, Жером. Когда найдет нужным, он сам попросит пощады.

Но похоже было, что это сам де Санд не жалел свою дерзкую ученицу. Она не отказалась от боя, но ей пришлось попотеть больше, чем обычно. Отражать два лезвия одним клинком было необычайно сложно. Тогда девушка собрала воедино все, что ей дали Бог, отец и де Санд, сделала ложный выпад, вынудив противника взять защиту одновременно рапирой и дагой, после чего молниеносно ударила рукоятью снизу вверх под самый его подбородок. Де Жери лязгнул зубами, едва успев прибрать язык, и отшатнулся назад.

Фехтовальщики зашумели, некоторые зааплодировали, и даже де Зенкур ничего на этот раз не сказал.

– Вашему рождению, вероятно, поспособствовал не мужчина, Жанен, а тайно забравшийся в постель вашей матушки, черт! – сделал вывод де Санд. – Лабрю!

Лабрю немедленно наложил пострадавшему парню, снимающую отек, повязку.

– Что-нибудь серьезное? – поинтересовался у врача фехтовальщик.

– Пустяки, сударь. Челюсть не сломана. Удар деликатный, почти женский.

Все засмеялись. Зло сверкал глазами только де Жери.

– А что у вас с рукой? – спросил де Вернан. – Вы уже опять с кем-то подрались, Жанен?

– Да, с Генрихом де Шале.

– О, фаворит короля! Ваши противники поднимаются в статусе! Что вы не поделили?

– Он решил, что я зря здесь нахожусь.

– Вы доказали, что не зря?

– Доказал.

Занятия на этом закончились. Стал накрапывать дождь. Женька собиралась уезжать, но ее остановил Лабрю и передал, что де Санд просит зайти к нему в кабинет.

– Он злой? – спросила врача девушка.

– Так, чуть-чуть взвинченный.

– Что делать, Лабрю?

– Ничего. Господин де Санд успокоится только тогда, когда из вашей жизни исчезнет Генрих де Шале. Или, быть может, вы передумали и хотите быть с господином де Сандом?

– Я и так с де Сандом, я не брошу школу.

– А, по-моему, вы немного заплутали, господин де Жано.

– Так помогите мне выйти куда-нибудь, раз вы такой умный!

– О, нет-нет, я не лезу в такие дела со своим грубым инструментом.

Женька зашла в дом. Де Санд находился в кабинете один. Он стоял у окна и смотрел на стекающие по стеклу капли.

– Вы что-то хотели сказать мне, сударь? – спросила фехтовальщица.

– Все было хорошо, пока сюда не явился этот разряженный клоун!.. Неужели ты не понимаешь, что твое место рядом со мной? – повернул к девушке свое напряженное лицо Даниэль.

– Вы не можете решать это один, сударь.

– Могу. Я мужчина и… да, я люблю тебя. Оставь де Шале, пока не поздно!

– Наверное… уже поздно, Даниэль. Прости.

– А ты знаешь, что и у него есть дети?

– Дети?.. Тоже сыновья?

– Две девчонки. Этот твой бездельник не способен на большее.

– Где же они?

– Живут на Луаре в родовом поместье их семьи.

– Почему в поместье?

– Туда отослали их беременных мамаш.

– Каких мамаш?

– Горничную и дочку повара. С глаз долой, чтобы не было скандала.

– Ты все врешь!

– Спроси у него сама.

Убийственные методы

Во вторник пришло сообщение о решении короля относительно мушкетерской роты. По истечении курса в фехтовальной школе туда зачислялись – де Панд, де Стокье, де Блюм и де Боме. Де Зенкур был невероятно взбешен, – король взял в роту высоких и видных фехтовальщиков.

– Что за дьявольщина? Мушкетеров набирают для парада или драться во славу Франции?

– Успокойтесь, Альбер, я еще не закончил. Остальных, кроме господина де Жано, берут в королевскую гвардию, – сказал де Санд.

– А господин де Жано? – спросил де Вернан.

– Его величество ничего не сообщил о судьбе господина де Жано.

– Есть все-таки справедливость в этом мире! – воскликнул де Зенкур и с превосходством посмотрел на фехтовальщицу.

После занятий Цезарь привез Женьке записку от Генриха. «Матушка согласна, – говорилось в ней. – С отцом поговорю позже. Приезжай. Веревочная лестница наготове. Цезарь будет ждать у задней калитки в шесть вечера». Девушка вздохнула, но никуда не поехала. Новость о появившихся дочерях была не слишком приятной, однако ее задержало не это, – занятая делами в «Божьей птичке» девушка устала, легла подремать и заснула до утра, а на следующий день возникли неожиданные заботы о Жули, дочке старой кукольницы, которую некогда спасла от насильников фехтовальщица. Жильберта привела к Женьке заплаканную девочку и сказала:

– Старая Аньес умерла, сударь. Вы не поможете сироте? А то сгинет в нищете или в «Красный чулок» попадет. Тут уж мамаша Кошон крутилась. Она частенько по бедным кварталам шныряет, новых девчонок ищет.

– Так, может быть, Жули в белошвейки отдать, как вашу старшую дочь?

– Там уж давно нет мест, госпожа. Спросите у господина де Санда, может быть ему прислуга нужна?

Женька повезла Жули с собой. Де Санду прислуга была не нужна, но, посмотрев на измученное страданием личико девочки, он кивнул.

– Я возьму ее, но не в прислуги, а в воспитанницы. Когда немного подрастет, отдам в пансион.

– Но ее не примут в пансион, она не дворянка, – несколько потрясенная подобным решением сурового фехтовальщика, возразила Женька.

– Я дам ей свою фамилию и внесу плату.

– … Вы не шутите, сударь?

– Что тут шуточного? Девочка миленькая. После пансиона ее можно очень выгодно пристроить замуж. У меня уже есть на примете один богатенький женишок из мужниных родственничков Атенаис. Он и вернет мне все издержки.

Женька снова поразилась, но на этот раз ее удивление имело неприятный привкус. Жули, в свою очередь, узнав о такой перемене судьбы, тоже не обрадовалась. Она со страхом смотрела на грозного рыжеволосого фехтовальщика и робко вытирала слезы.

– А ну прекрати разводить сырость, малышка! – приказал он. – Здесь фехтовальная школа, а не богадельня! Бабушку твою я похороню, как полагается. Съездишь на кладбище, там и поплачешь. Комнату вашу продадим. Тебе подберут приличное платье, причешут. С завтрашнего дня будешь обедать за моим столом. Не бойся, я не обману тебя.

– А Ксавье? – пролепетала девочка.

– Какой еще Ксавье?

– Мальчик, сын Жильберты. Я могу его видеть?

– Нет. Жакоб!

Слуга увел девочку, а Женька укоризненно посмотрела на де Санда.

– Ваши методы просто убийственны, сударь.

– Зато действенны.

– Вы не позволите ей даже забрать из дома свои вещи?

– Какие вещи? Я же сказал, что у нее будет новое платье.

– У нее могут быть памятные вещи от бабушки.

– Зачем? Чтобы она не просыхала от слез? По-моему, это ваши методы убийственны, Жано.

На следующий день после полудня были организованы похороны. На них, кроме Жули, Женьки и де Санда присутствовали немногочисленные соседи и Жильберта с детьми. Де Санд, верный себе, торопил священника и могильщиков, чтобы не затягивать прощание.

Женька держала Жули за руку. Девочка слегка всхлипывала и продолжала с испугом смотреть на делового парижского фехтовальщика, который в промежутках между свершением печальной церемонии решал вопросы о продаже комнаты покойной и поиске компаньонки-воспитательницы для ее осиротевшей внучки.

После похорон Женька все-таки съездила на квартиру Аньес и привезла оттуда оставшиеся куклы, однако, увидев их у Жули, де Санд приказал Жакобу побросать кукол в печь.

– Клопов мне хватает и своих, – сказал он. – И еще предупредите вашего Мишле, Жанен, чтобы он не пялился так на эту девочку. Если я когда-нибудь увижу какого-нибудь Мишле или Ксавье, вылезающего из окна ее комнаты, то швырну девчонку туда, откуда она явилась, а парня определю на галеры как вора.

Через день Жули уже обедала с де Сандом за общим столом в чистом платье, новых туфлях и причесанная по дворянской моде. От этого она стала выглядеть взрослей, но совсем не уверенней. Взгляд ее был растерян, а розовый ротик напряжен, будто у нее что-то болело.

Обедали впятером – де Санд, Франкон, Лабрю, Жули и Женька, которая осталась переждать сильный ливень, что разразился сразу после полудня. Де Санд, несмотря на свой дворянский титул, не брезговал присутствием за своим столом обществом безродных, вроде Лабрю или той же Жули. Франкон тоже был дворянином только по отцу, армейскому офицеру, который некогда, как де Санд, осчастливил своей любовью провинциальную горничную. Тем не менее, Даниэль держался с другом лучше, чем с принцами крови. Эти его привычки были по тем временам еще слишком передовыми и вызывали осуждение среди старой аристократии, но фехтовальщик, являясь от природы человеком сильным и независимым, только посмеивался и делал по-своему.

Жули, очутившись в новом положении, страшно смущалась, когда окружающие обращались к ней, как к благородной даме, говорили «госпожа» и кланялись. От этого она мало ела, что очень раздражало де Санда.

– Вы совсем ничего не едите, Жули, – говорил он. – Мне это не нравится. Я не допущу, чтобы вы роняли достоинство этого дома своим чахоточным видом. За вашим здоровьем будет следить господин Лабрю. Я приставлю вам компаньонку. У меня уже есть одна приличная девушка на примете. Она научит вас чтению и привьет вам хорошие манеры. Вы поняли?

Жули кивала и смотрела в стол, стараясь есть, как приказывал де Санд, а когда ей позволили уйти к себе, Женька опять упрекнула Даниэля за его «убийственные методы».

– Не надо жалеть ее, Жано, иначе вы все испортите.

– Это вы испортите и превратите девочку в испуганную серую мышку.

После обеда фехтовальщица поднялась к Жули, приобняла ее за плечи и спросила:

– Чего ты боишься?

– Я не хочу в пансион.

– А чего же ты хочешь?

– Я… я хочу как вы.

– Что «как я»?

– Можно я посмотрю вашу шпагу?

Женька вынула из ножен шпагу и подала девочке. Та взяла ее, потрогала лезвие, эфес, потом вышла на середину комнаты и подняла оружие в боевую позицию.

– Так? – спросила она.

– Немного выше, – подошла и поправила ее руку фехтовальщица. – Нужно, чтобы кончик клинка был на уровне глаз твоего противника. Да, вот так, но смотри не на клинок, а на цель… Вот теперь коли!

Девочка сделала выпад. Клинок капризно качнулся в ее детской руке.

– Тяжелая, – сказала она.

– Да, рука должна быть сильной. Почему ты не скажешь о своем желании господину де Санду?

– Я не мальчик. Мне никогда не позволят…

– Не позволят? Посмотрим!

Женька немедленно пошла к де Санду и рассказала о том, что произошло. Он расхохотался.

– Да вы что, Жано! Это невозможно! Достаточно того, что вы тут путаете мне карты! Жули будет жить пристойной жизнью! Я не допущу, чтобы клинок рассек ее жизнь, как чью-то дурную голову!

– Но она так точно встала в боевую позицию!

– Это пока ни о чем не говорит! Вы сами еще не знаете, чего ей будет стоить умение владеть смертельным ударом и чем придется за это заплатить!

– Но дайте ей хотя бы попробовать!

– Что? Попробовать? Да это то же самое, что хлебнуть первый раз крепкого вина!

Тем не менее, де Санд постепенно сдался и поднялся посмотреть на способности Жули. Он вынул из ножен свою шпагу и велел ей защищаться. Фехтовальщик атаковал вполсилы, чтобы девочка могла успеть хоть что-нибудь сообразить. Она соображала довольно быстро и брала защиту в меру своих незрелых силенок. Потом он велел атаковать, и ее детская рука делала выпады, если не точные, то довольно решительные, рассчитанные на поражение. В ее глазах исчез страх, и они заблестели осознанием своего настоящего желания.

По окончании спарринга де Санд задумчиво походил по комнате, потом сказал:

– Да, в ней есть что-то, но это не ее путь. Это не должно быть ее путем! И не смотрите на меня так, Жано. Пусть учится, выходит замуж и рожает детей.

– Вы… вы просто хотите выгодно продать ее богатому женишку!

– А вы хотите убить ее на фехтовальной дорожке!

– Даниэль!..

– Все! Я так решил и больше не хочу говорить об этом! Оставьте девочку в покое. В конце концов, вы сами доверили мне ее жизнь!

Больной зуб

В субботу на перерыве де Санд позвал фехтовальщицу в дом и спросил:

– Как ваша рука, Жано? Я вижу, что вы уже можете работать дагой.

– Могу, а что?

– Мне сказали, граф д’Ольсино в городе.

Женька почувствовала внутри себя легкий укол, но не в сердце, а почему-то в желудке.

– Зачем он в городе?

– Говорят, хочет найти кого-нибудь в пажи.

Женька опять почувствовала укол, но уже не в желудке, а в горле. Она даже кашлянула.

– Сегодня я отвезу ему вызов. Надо воспользоваться его приездом, если вы еще не передумали, – сказал фехтовальщик.

– Не передумала.

– Мы не договорились о втором секунданте. Предлагаю Франкона.

– Я хочу взять де Зенкура.

– Что?.. Вы же не переносите друг друга!

– Да, но я уверена, что он не нарушит законов чести и не проболтается. Я сама поговорю с ним.

– Но дуэль может заставить вас сбросить маску «Жанена де Жано».

– Это уже будет неважно.

Де Санд усмехнулся и велел Жакобу пригласить к нему де Зенкура.

– Это какая-то шутка? – выслушав девушку с тем же удивлением, спросил он. – Почему вы обращаетесь именно ко мне, де Жано?

– Да, вы тоже мне не очень нравитесь, Альбер, – сказала Женька, – но вы отличный фехтовальщик, знаете правила поединков и, главное, никогда не ударите в спину и не предадите. Дело слишком серьезно для того, чтобы я взял в союзники слабого.

Де Зенкур какое-то время молчал, будто все еще ожидал какого-то подвоха, потом кивнул:

– Хорошо, я согласен. Кто ваш противник?

– Граф д’Ольсино.

– Хм, да… Пожалуй, дело, действительно, серьезное. Будет шумок, если вы его свалите.

– Думаете, свалю?

– Попробуйте только этого не сделать, господин де Жано! Я опозорю вас на весь Париж, – пообещал де Зенкур.

После разговора с Альбером де Санд посмотрел на фехтовальщицу и усмехнулся:

– Ну и подходы у вас, Жано? Вам стоит попробовать себя в дипломатии. Так стреножить нашего строптивого де Зенкура!

Кроме де Зенкура Женька предложила взять Лабрю. Де Санд поддержал эту идею, хотя обычно врача на дуэль тогда еще не брали.

После занятий Женька снова осталась в доме фехтовальщика. Они доработали текст вызова, и де Санд сам повез его д’Ольсино. Женька с ним не поехала, она боялась, что сорвется и устроит дуэль прямо в его парижском доме, где он останавливался, когда приезжал в город.

После отъезда де Санда у фехтовальщицы вдруг заболел зуб, о котором предупреждал ее Лабрю. Врач пообещал сделать ей обезболивающую настойку, и в ожидании облегчения девушка бродила по дому, как привидение.

Все были заняты делом. Жули занималась с Ажелиной – компаньонкой, которую взял в дом де Санд. Ажелина обучала девочку чтению и манерам. Жана-Пьера укладывали спать, а Лабрю делал настойку. Женька не знала куда приткнуться, поэтому, устав от ожидания и ноющей боли в зубе, решила подняться к Франкону.

В коридоре ее вдруг поймал за руку Эжен.

– Может быть, вы все-таки зайдете взглянуть на мое жилье, госпожа? Как старшему, господин де Санд дал мне отдельную комнату.

– Ты полегче, а то де Санд тебе шею свернет.

– Ничего, Лабрю поправит. Придешь?

– Отстань! У меня зуб болит.

Девушка вырвалась и направилась к Франкону. С Эженом она общалась мало, чтобы лишний раз не провоцировать де Санда. Кроме того ей самой было уже не до шального нормандца.

Франкон отдыхал у себя в комнате, лежа на кровати и читая книгу. Женька подошла и присела рядом. Франкон знал о предстоящей дуэли, поэтому ее состояние его не удивило.

– У меня перед первым поединком разболелся живот, – признался он. – А это было гораздо хлопотнее, чем зуб.

– Если меня убьют, вы будете вспоминать обо мне, Ален? – спросила фехтовальщица.

– Конечно. Разве вас забудешь?

– Можно я прилягу с вами?

– Зачем?

– Это меня успокоит.

– Хорошо.

Франкон подвинулся, и девушка устроилась рядом. Ей, действительно, стало легче.

Час, которого фехтовальщица ждала с той самой минуты, как покинула злосчастный берег, приближался, но она уже почему-то не находила в нем упоения. Ей было не страшно, но горько, как при плохо проглоченной таблетке анальгина, от вкуса которой першило у основания ее бойкого языка. С бойцовской стороны Женька чувствовала себя в отличной форме, однако, хорошо понимала, что дело здесь не только в фехтовальной выучке, – она могла дрогнуть не перед мастерством графского клинка, а перед силой его голубых пуншевых глаз. Умение проникнуть в чужую душу делало графа настолько сильным, что здесь играла решающую роль вовсе не шпага. Еще фехтовальщица помнила, что если граф убьет ее, то сюжет закончится плохо, и она, согласно условию договора, проиграет Монрею. «Может быть, еще можно что-то изменить?» – малодушно подумала девушка.

– Я вам нравлюсь, Ален? – спросила она Франкона.

– Да, вы своя, – сказал Франкон и ласково похлопал ее по руке.

– А вы бы взяли меня в жены?

– О, нет.

– Почему? Боитесь де Санда?

– Я не такой особенный, как он. Мне нужна тихая гавань, а не стрельбище.

Разговор прервал Лабрю, вошедший в комнату с пузырьком в руке. Мизансцена, которую он застал там, заставила его приподнять брови и слегка приостановиться на пороге.

– Я, кажется, не вовремя? – поклонился он и улыбнулся так, что Женька не могла не смутиться.

– Меня, может быть, скоро убьют, Лабрю, – кое-как попыталась защититься она.

– Да, я тоже так думаю. И убийцей будет господин де Санд. Или господин де Шале?

– Лабрю, прекратите! Ваши дурацкие шуточки меня раздражают!

– Вас раздражают не шуточки, господин де Жано.

– А что?

– Предмет, на который они направлены.

– Я сейчас вас стукну! – вскочила фехтовальщица.

– Выпейте лучше настойку и идите вниз. Господин де Санд уже вернулся.

Женька оттолкнула руку врача с обезболивающей настойкой и побежала в нижнюю залу.

– Ну что? – бросилась она к вошедшему де Санду.

Даниэль сделал знак молчать и провел ее в кабинет.

– Граф принял вызов, – сказал он. – Деретесь завтра в шесть утра.

– … А он… как он? Что-нибудь еще сказал? Какое у него было лицо?

– Ты еще спроси, как он был одет и здоров ли он, – усмехнулся де Санд, присев на стул.

– Даниэль…

– Граф улыбнулся, но с каким-то вывертом. Похоже, он тоже давно хочет тебя повидать. Что с тобой? Тебе плохо?

– Опять заболел зуб.

– Так поехали к цирюльнику!

– Нет-нет, что ты! Я лучше попью настойку.

– Не поможет. Когда сильно болит, надо драть!

Но от цирюльника Женька отказалась, надеясь, что все еще можно поправить, не орошая процесс лечения лишней кровью. Лабрю все-таки заставил ее взять с собой приготовленную настойку. Он налил ее в пузырек и велел несколько раз прополоскать рот на ночь. Фехтовальщица послушалась, и больной зуб ночью не беспокоил. Она выспалась и встала, как обычно, сама, уже привыкнув просыпаться с началом рассвета.

Перед выездом девушка проверила весь костюм, его шнуры, ремни и пуговицы, чтобы быть уверенной, что ее не подведет какая-нибудь мелочь. Мишле она в этот день с собой не брала, а Жильберте сказала, что едет с де Сандом по делам.

– Если я не вернусь, мое имущество заберите себе.

– Как не вернетесь?

– Дело опасное, Жильберта.

– Неужели это…

– Тише. Никто не должен знать. Вы поняли.

– Да, простите, госпожа. Я помолюсь за вас.

Фехтовальщица приехала к де Санду раньше на целый час, но Даниэль тоже уже не спал, был бодр и свеж, словно только что вернулся из отпуска. Узнав, что Женька не завтракала, он заставил ее поесть холодной телятины и выпить немного вина.

– Даниэль, а если… д’Ольсино убьет меня?

– Ну, так что? Девочек еще в Париже достаточно.

– Даниэль!

– А вы прекратите эти бабьи стоны, Жано! Не позорьте свою шпагу и меня, черт возьми! Жакоб, вы приготовили Лабрю мула?

Подъехал де Зенкур, и через десять минут вся четверка выехала за ворота. Никто, как и фехтовальщица, не брал с собой слуг.

Утренние воскресные улицы были малолюдны. Накрапывал мелкий дождь.

– Будет скользко, – покачал головой де Зенкур, – но зато глаза не слепит солнце. Однажды я в такой же день чуть не заполучил клинок в горло.

У него действительно был небольшой шрам на шее.

К павильону де Жанси группа фехтовальщицы прибыла первой, и пока графа не было, де Санд велел де Зенкуру поработать с Женькой в спарринге. Альбер, довольный своим покровительством над господином де Жано, взялся за дело со всей ответственностью. Женька, которой мешали мысли о предстоящей дуэли, срывалась и пропускала простейшие выпады.

– Деритесь, как в классе, – сказал Альбер.

После его команды дело наладилось, девушка увлеклась и некоторое время ничего не замечала. Ее остановил только оклик де Санда, который она услышала будто изнутри себя:

– Жано, они едут!

Фехтовальщица остановилась и стала смотреть, как по тропинке среди деревьев к месту поединка приближаются трое всадников. Один из них был одет в необычный для дуэли, светлый костюм. Перед ним на лошади сидела разряженная в бархат и кружева девочка. Из-под подола роскошного платья выглядывали ноги в узорчатых туфельках, а на голове девочки красовался берет с соколиным перышком. В руках маленькая всадница держала корзиночку с фисташками. Вельможа брал их оттуда, неторопливо жевал и выплевывал скорлупки на сырую дорогу. Всадником этим был граф д’Ольсино, а в девочке Женька с ужасом узнала Люссиль.

Подъехав к группе фехтовальщицы, граф и его секунданты спешились.

– Доброе утро, господа, – улыбнулся вельможа. – Граф д’Ольсино к вашим услугам. Разрешите представить вам моих секундантов. Господин де Таваль, господин де Летанг.

– Жанен де Жано, сударь, – тронула край шляпы фехтовальщица. – Мои секунданты господин де Санд и господин де Зенкур. Господин Лабрю врач.

– Лекарь? Хм, это что-то новое в правилах дуэлей.

– Это не все.

– Что же еще, господин де Жано?

– Я прошу секундантов не участвовать в поединке и не драться между собой[44].

– А зачем же они здесь тогда?

– Чтобы свидетельствовать.

– Ну, если секунданты согласны, то…

Обе группы дали слово не вмешиваться, и сдержанно поклонились друг другу. Д’Ольсино продолжал невозмутимо есть фисташки и смотреть на господина де Жано. Он стоял близко, и Женьке снова стало казаться, что она видит свое искаженное отражение в его прозрачных глазах.

– Все, господин де Жано? – спросил граф.

– Да.

– Вы переменились с тех пор, как мы виделись последний раз, сменили имя, костюм, только вот глаза… Они такие же, как у меня, только другого цвета… В руках у вас шпага… Вы давно фехтуете?

– Давно.

– Так вот откуда у вас такой жесткий взгляд.

– А вы… я вижу вы опять с девочкой?

– Да. Этого прелестного ребенка я купил вчера у парижского бандита. Ее зовут Люссиль, и она уже любит меня. Правда, милая?

– Да, Камиль, – совершенно серьезно ответила Люссиль.

У фехтовальщицы слегка свело челюсти.

– Вам лучше увести девочку, граф, – сказала она.

– Зачем? Эта девочка – дочь повешенной воровки, видела и любовь, и смерть. Она не боится крови. Так, Люссиль?

Девочка молча кивнула. Граф сбросил плащ, вышел на свободное место и с улыбкой встал в боевую позицию. Женька с некоторым внутренним трепетом сделала то же самое.

– Жаль, что вы не остались в моем доме, господин де Жано. Мне так холодно одному, – все с той же проникающей улыбкой начал наступление д’Ольсино.

– У вас была жена, – взяла защиту фехтовальщица.

– Да, но Верони никогда не понимала меня так, как вы. Она была всего лишь прелестной глупой куколкой, которой место в красивой коробке, – продолжил наступление граф.

– Я тоже не понимаю вас, – отбила еще один выпад девушка.

– Неужели? Не нужно стесняться. Мое отражение в ваших глазах так выразительно и живет в них так беспрепятственно… Его держат там те прелестные дети, которые были принесены вам в жертву, вам, а не Маргарите, не так ли?

Чередой нескольких активных атак д’Ольсино заставил фехтовальщицу отступить до стены павильона де Жанси. Женька слегка пошатнулась. Граф фехтовал сильно, но больше всего ей мешали его глаза. Они были на достаточном расстоянии, но все равно ей казалось, что она видит в них свои бесполезные телодвижения.

«Черт! Не нужно разговаривать!» – мелькнуло в закипавшем яростью мозге. Она прекратила беседу, расслаблявшую ее руку, и стала наступать.

– О!.. О!.. Да вы, в самом деле, хотите убить меня! – умело отражая атаки, засмеялся д’Ольсино. – Прелестно! Вы все еще думаете, что дело в шпаге?

Женька не ответила, – она продолжала атаковать. Решение не замечать словесных уколов своего противника придало ей новую силу. Граф попятился, сделал ошибку в защите, и фехтовальщице удалось выбить шпагу из его руки. В другой руке еще оставалась дага, но он вдруг отбросил ее сам.

– Довольно, довольно! Я сдаюсь! – воскликнул он, продолжая улыбаться, будто снова предлагая ей дружбу.

Фехтовальщица застыла перед графом со шпагой в руке, словно остановившись на краю его пронзительных глаз и чувствуя, как корчится в их голубых сполохах ее отражение.

– Деритесь, граф! – настаивал де Летанг. – Господин де Жано, вы позволите господину д’Ольсино поднять оружие?

Девушка не ответила, она вскрикнула и выбросила руку со шпагой вперед. Хищно сверкнув, лезвие мгновенно пронзило голубой графский глаз, и д’Ольсино без единого звука мягко упал на мокрую траву. Из пробитой глазницы хлынула кровь, а взгляд его другого глаза остановился на затянутом тучами небе.

– Камиль! Камиль! – воскликнула Люссиль, бросилась на тело своего господина и забилась в страшном недетском припадке.

Де Санд хотел оттащить ее, но девочка укусила его за палец, вырвалась и побежала в лес. Ее никто не останавливал.

Лабрю наклонился над телом, потрогал, посмотрел…

– Мертв, – констатировал он коротко и взглянул на фехтовальщицу.

– Черт возьми! – воскликнул де Летанг.

– Разъезжаемся, – сказал де Санд, – И быстрее. Дуэль состоялась. Мы все могли предвидеть такой исход, господа. Как вы считаете, Альбер?

– Если граф сам бросил дагу, то это его дело. Он был безоружен, а господин де Жано не позволил ему поднять шпагу. Это не запрещено, но… теперь это дело господина де Жано.

Женька, слушая все это, молча смотрела на рассыпанные по земле фисташки. Она думала, что ее сейчас стошнит, но во рту было сухо, только снова начал ныть зуб. Де Санд не стал больше слушать ее возражений, велел де Зенкуру уезжать, а сам вместе с Лабрю повез фехтовальщицу к цирюльнику. Там ему и Лабрю пришлось держать девушку за руки. Никогда она еще не испытывала подобной боли и орала с такой силой, будто ей вырывали не зуб, а вживую отнимали ногу. Цирюльник возился долго. Зуб все соскальзывал с инструмента, а кровь текла изо рта так, будто ей самой только что разворочали шпагой череп.

– Господин де Санд, у вас есть вино? – спросил Лабрю.

– Во фляге.

– Дайте хлебнуть господину де Жано.

– Оно очень крепкое.

– Превосходно! Давайте!

Смешанное с кровью, вино молниеносно ударило в голову и погрузило сознание в кошмарные сгустки бреда. У цирюльника появилось несколько рук, машущих блестящими инструментами, рядом с Лабрю возникло лицо Монрея, а мертвый д’Ольсино целовал ее так больно, что она снова порывалась его убить.

– Тише, тише! Я только хочу вытащить у вас изо рта эти кровавые тряпки! – донеслись до фехтовальщицы слова врача.

Она очнулась и выплюнула тампоны в медный таз, которые держал перед ней цирюльник. Лабрю тотчас заменил их новыми.

– У вас сильно кровоточит десна, – сказал он.

Когда кровотечение ослабло, девушке натолкали за щеку тряпичных тампонов, после чего де Санд повез ее к себе.

– Тебе нужно отлежаться, – сказал он. – Лабрю присмотрит за тобой.

На крыльце вернувшихся дуэлянтов встретили Эжен и Ажель.

– Что случилось? – всплеснула руками девушка. – У господина кровь на рубахе! Он не ранен?

– Господину де Жано вырвали больной зуб, – сказал де Санд. – Ажель, скажи Жакобу, пусть прогреет комнату. Эжен, что стоишь? Помоги! Нужно отвести господина де Жано в спальню!

– В вашу спальню, сударь?

– Убери свои нахальные глаза и делай, что тебе говорят, дурак!

Де Санд и Эжен отвели девушку в спальню. Там Даниэль положил фехтовальщицу на кровать, велел Эжену снять с нее сапоги, и укрыл одеялом.

Женька проспала до полудня. Щеку несколько раздуло, но Лабрю заверил, что опухоль через пару дней спадет. Боль в разворочанной десне не давала девушке не только есть, но и говорить, чему де Санд от души порадовался:

– Наконец-то господин де Жано помолчит.

К вечеру Женька очухалась и смогла даже поесть специально перемолотое для нее вареное мясо. После она спустилась в гостиную, где с книгой в руках на банкетке возле камина отдыхал Лабрю.

– Что читаете? – спросила девушка, придерживая рукой припухшую щеку.

– Так, одну историю о Коломбине. Очень шустрая девица. Мне весьма интересно, кого она все-таки выберет, Пьеро или Арлекина? И выберет ли кого-то вообще? М-м, а вот и один из них.

В комнату вошел де Санд, и Лабрю тихо удалился.

– Вы уже встали, Жано? Как самочувствие?

– Отлично, – хмуро поглядела на него фехтовальщица.

– Ничего-ничего… Удар был безбожный, но точный. Главное, что враг уничтожен.

– Мне не кажется, что он уничтожен, Даниэль.

– Это после того, как ты выпустила его дух через дырку в глазу?

– У меня чувство, что этот дух зацепился за кончик моей шпаги.

– Пустое. Не надумывай. Хочешь, завтра прокатимся куда-нибудь?

– Куда прокатимся?

Де Санд подошел ближе.

– В городе уже болтают про Булонский лес. Дельце горячее. Тебе лучше уехать на недельку-другую. Что скажешь?

Женька ответить не успела. Из конюшни прибежал конюх и пожаловался на странное поведение Ягуара. Жеребец этот был любимой лошадью фехтовальщика, поэтому пропустить такое известие мимо ушей де Санд не мог. Он предложил девушке хорошенько подумать об отъезде из города и ушел на конюшню.

Обдумать его предложение Женька не успела – через пару минут появился Жакоб и доложил о приезде маркиза де Шале.

Свадьба Коломбины

Фаворит короля вошел в гостиную в сопровождении Цезаря и священника.

– Добрый вечер, господин де Жано, – сказал он и подошел к фехтовальщице. – Что это с вами, мой друг? Вас искусали осы?

– У меня вырвали зуб, – будто они расстались только вчера, ответила девушка.

– Зуб? И давно?

– Сегодня утром.

– Утром? Какая странность… Сегодня утром графу д’Ольсино выкололи глаз.

– Да, я знаю.

– Кажется, я догадываюсь, кто это сделал.

– Вы пришли говорить только об этом, Генрих? – встала с банкетки девушка.

– Я пришел спросить, почему вы не пришли, сударыня, когда я написал записку?

– Была занята.

– Превосходно. Я привез священника. Сейчас мы обвенчаемся и поедем ко мне.

– Священника? А он знает, что я…

– Да, он знает, что вы девушка и вынуждены скрываться под мужской одеждой.

– А ваш батюшка?

– Он уехал на Луару.

– Проведать ваших дочерей?

Генрих поморщился, но продолжал:

– Вам уже доложили? Догадываюсь кто, но поговорим об этом после. Матушка согласна и помогает мне. В нашем доме все готово, ключи у меня, нас ждут.

– Венчание будет тайным?

– Да. Когда отец вернется, то уже ничего не сможет сделать.

– А король?

– К черту короля! Если ты не согласишься, я велю поджечь эту чертову школу!

Глаза Генриха блестели то ли азартом завзятого игрока, то ли горячкой какой-то затяжной болезни, с которой он никак не мог справиться.

– Вы готовы, святой отец? – повернулся он к священнику.

– Да, ваша милость, только нужны свидетели.

– Можно взять Лабрю и Эжена, – сказала фехтовальщица. – Они знают, что я не юноша.

Эжен, когда ему рассказали, что от него нужно, рассмеялся, поблескивая своими шальными глазами, но свидетельствовать на этом безумном венчании не отказался. Его не смутило даже то, что оно происходит за спиной его господина. Лабрю, узнав о сути происходящего, развел руками, но тоже не возражал.

– Я с чистой совестью предаю нашего хозяина, – признался он фехтовальщице. – Вы все-таки девушка, и я рад, что вы вспомнила об этом. Ваши поединки должны происходить на ристалище любви, а не за павильоном де Жанси.

– Что только я скажу де Санду? – вздохнула Женька.

– Я думаю, что сумею ему объяснить, в чем он ошибся, прежде чем он заколет меня своей шпагой.

Совершить церемонию решили на фехтовальной площадке. Становилось уже темно, поэтому венчание происходило при свете факела, который держал Цезарь. Священник не мешкал и, как только все собрались, тотчас приступил к церемонии. Фаворит короля и фехтовальщица все это время стояли перед ним, застыв, словно два подростка, собравшихся прыгать с последнего этажа многоэтажки. Они старались не смотреть вниз и крепко сцепляли пальцы, готовые познать цену этого рискованного полета сполна.

Когда священник предложил молодым скрепить свершившееся таинство поцелуем, на площадке появился де Санд.

– Что здесь происходит, черт побери!.. Кто это? Почему вы целуете моего ученика, де Шале?!..

– Не шумите, Даниэль. Мы сейчас уедем, – сказал Генрих.

– Как уедем? – не понял фехтовальщик. – Почему на фехтовальной площадке священник?.. Жано, что это за бред царя Ирода?

– Даниэль, я вышла замуж, – тихо ответила девушка.

– … Что?.. Что вы сделали, де Жано?.. – будто глухой, переспросил де Санд.

– Я теперь маркиза де Шале, Даниэль. Этот священник только что обвенчал нас, – фехтовальщица продолжала говорить негромко, но голос ее в образовавшейся тишине звучал как набат. – Лабрю объяснит вам.

– Что?!.. Какой Лабрю?.. Что объяснит?

– Господин де Санд, – сказал де Шале, – поскольку Жанна де Бежар стала моей супругой она уходит из вашей школы.

– Жано, вы уходите из школы? – потрясенный, посмотрел на девушку де Санд.

– Я не говорила этого.

– Но вы уйдете, Жанна, – настаивал маркиз. – Я не могу допустить, чтобы моя жена каждый день прыгала по площадке с дюжиной молодых парней!

– У этой девушки дар, де Шале! Разве вы еще не поняли?

– Понял! Но теперь она моя жена и я сам решу, чем ей надлежит заниматься! Вы едете со мной, Жанна?

– … Да.

– А король? – напомнил фехтовальщик. – Вы разве забыли, в каком положении находится Жанна де Бежар, де Шале?

– Я улажу это, – сказал маркиз.

Де Санд смачно плюнул на землю и ушел прочь, а де Шале повез фехтовальщицу в дом, где они когда-то провели ночь. В пути оба молчали. Женьке было больно говорить, а маркиз видимо находил, что сказал все, что нужно.

В гостиной молодых встретила госпожа де Шале.

– А что с вашим лицом, сударыня? – обеспокоенно взглянула на фехтовальщицу свекровь. – Вы больны?

– Мне вырвали зуб. Лабрю сказал, что через день-два опухоль спадет.

– Тогда пойдемте, я провожу вас в спальню. Там Жулиана. Она поможет вам надеть платье. Не следует больше гневить Бога и носить мужскую одежду.

– По-моему, теперь разгневается кто-то другой.

– Ничего-ничего, если его величество не примет вас, вы уедете с Генрихом на Луару. Кроме того, у мужа есть связи в Англии. Если понадобится, он поможет вам уехать из страны.

– Почему вы помогаете мне, сударыня?

– Я помогаю сыну, Жанна.

После ужина свекровь уехала. Лицо ее не выглядело счастливым, однако она старалась улыбаться и на прощанье еще раз подбодрила свою невестку пожатием рук.

Когда молодые уединились в спальне, Генрих вернулся к теме Булонского леса. Теперь фехтовальщица не находила нужным скрывать эту историю от человека, с которым только что обвенчалась, поэтому рассказала ему все, что касалось ее отношений с графом д’Ольсино.

– Я поступила неверно? – спросила она в конце своего нелегкого рассказа.

– Зачем сейчас думать об этом? Теперь уже все равно ничего не поправишь, хотя я рад.

– Рад? Чему?

– Твои дела, связанные со школой де Санда, закончены.

Месть Белошвейки

Первое утро, которое фехтовальщица встретила в роли молодой супруги дворцового шутника, было не по-осеннему солнечным. Девушка не спешила вставать, но уже не тяготилась своим нахождением в теплой постели. Она чувствовала, что выполнила некую тяжелую работу и теперь заслужила право на некоторый отдых.

«А может быть, это уже тот самый мирный финал и победа? «Злодей» уничтожен, главная героиня вышла замуж, сюжет закончен… Закончен?..» Но никто не оповещал девушку о том, что сюжет закончен. «Может быть это потому, что наш брак не подтвержден? Да, наверное, только поэтому. Значит, надо ждать приема короля».

Генрих проснулся в настроении, за завтраком шутил и смотрел на фехтовальщицу взглядом вполне счастливого супруга. Потом он уехал в Лувр, а Женька взяла из гардеробной свой мужской костюм, переоделась и направилась в дом де Санда.

У фехтовальщиков в это время был перерыв, но никто из них почему-то не интересовался, отчего господин де Жано так опоздал.

– Мы слышали, вам вырвали зуб, Жанен? – спросил д’Ангре.

– Вырвали, Эмильен. Видите, опухоль еще не сошла.

– Да, видок у вас презабавный, – хохотнул де Панд.

– Мы думали, что вы совсем уедете из города, – тихо сказал де Вернан.

– Зачем мне уезжать?

– Подлечиться. Брат графа д’Ольсино, реймский епископ, был сегодня в Лувре. Вы ведь уже знаете о смерти в Булонском лесу?

– Знаю.

– Говорят, его величество пообещал найти убийцу.

О дуэли никто не говорил напрямую, но, похоже, все здесь, если и не знали, то догадывались о ней. Женька сначала думала, что проговорился де Зенкур, решивший вдруг вернуться на тропу войны с господином де Жано, однако тот сам был удивлен.

– Не знаю, кто пустил это слушок, – сказал он, – но такие дела трудно скрыть полностью. Да на одном вашем лице последние дни было все написано, поэтому будьте осторожнее, господин де Жано.

Де Санд, увидев фехтовальщицу на площадке, усмехнулся.

– Вы здесь, Жанен?

– Да. В субботу откроется «Божья птичка», и я приехал пригласить всех на пирушку!

– Да-да, господа! – подтвердил де Бонк. – «Божья птичка» готова расправить свои крылышки! Присоединяюсь к приглашению господина де Жано!

Фехтовальщики одобрительно зашумели.

– Соберемся в два часа, – сказала Женька. – Я и вас приглашаю, господин де Санд.

– Вы приехали только за этим?

– Не только.

– Ну, что ж, тогда вставайте в пару с де Боме. Пусть он потреплет вам нервы. После вчерашнего вы, черт возьми, заслуживаете этого!

На крыльцо вышел Лабрю и сел со своим сундучком на скамью. Женька помахала ему рукой, а он укоризненно покачал головой. Все пошло привычным, давно заведенным порядком, если не считать того, что теперь в спарринги входили и поединки без даги. Незадолго до окончания занятий Жакоб доложил де Санду о приезде маркиза де Шале.

– Это, по-моему, за вами, Жанен, – сказал хозяин фехтовальной школы и повернулся к Жакобу. – Скажи его милости, что во время занятий я не принимаю.

– Я так и сказал, но господин маркиз грозится снести ворота. С ним пять человек наемников.

– Хорошо, что не целая рота. Ладно, пусти его, только одного.

Фехтовальщики приостановили бои и, почуяв нечто необычное, переглянулись. Так ломать строгий распорядок занятий было позволено только королю, но ни его фавориту. Женька тоже растерянно моргала глазами, с трудом представляя себе, что сейчас произойдет и что, собственно, делать.

Де Шале был верхом. Он подъехал прямо к скамьям, спешился и подошел к своей молодой супруге, которая готовилась фехтовать с де Пандом.

– Едемте домой, сударыня, – сказал маркиз.

– Де Шале… – начал было де Санд, но фаворит короля перебил его.

– Оставьте эту девушку, сударь! Я пришел забрать ее отсюда. Она – моя жена, и я имею на это право. Вы идете, Жанна?

– У меня не закончен урок.

– Мы закончим его дома.

От тишины, установившейся на фехтовальной площадке после первых же слов фаворита короля, казалось, закладывало уши, и в другое время Женька просто бы посмеялась над немыми, оттянутыми к низу, лицами фехтовальщиков, но сейчас ей было не до этого.

– Да… я пойду, – сказала она и повернулась к де Санду. – Наверное, мне пора… Прости, Даниэль. Я постараюсь заходить.

– Черт! – гаркнул де Санд и, объявив занятия законченными, ушел в дом.

– Прощайте, господа, – сказала девушка фехтовальщикам и убрала учебную рапиру в ножны.

– А… а пирушка? – недоуменно повел детскими глазами де Панд и посмотрел кругом.

– Пирушка за мной, – ответила Женька и, взяв со скамьи свою шпагу, направилась за фаворитом короля.

– Кто-нибудь объяснит мне, что это, черт возьми, было?! – услышала она за спиной высокий голос де Зенкура.

Ему никто не ответил.

По дороге домой Генрих спросил, о какой пирушке идет речь.

– Я вышла замуж, значит, у меня должна быть прощальная пирушка. Так делается у меня на родине. Это называется мальчишник, – пояснила фехтовальщица.

– Мальчишник? Тебе не кажется, что ты живешь в каком-то перевернутом мире, Жанна? С нашей первой встречи ты ищешь противника, вместо того, чтобы искать защитника, носишь штаны, хотя вся твоя сила в юбке! И теперь ты устраиваешь мальчишник, который должен быть до, а не после венчания, и прощаешься не с подругами, а с компанией парней!

– Можно подумать, что ты живешь правильно, Генрих!

– Я живу беспутно, но правильно! Я возмущаю свет, но не удивляю его! Я плюю на догмы, но не переворачиваю их! Они незыблемы, эти чертовы скрижали! Я могу на них помочиться, но не могу их сдвинуть, а ты играешь ими как камушками!

– Через несколько столетий таких, как я будет много.

– Благодарю! Значит, конец света настанет еще не скоро!

– Ты сейчас просто злишься, что я поехала к де Санду.

– Да, злюсь!

– Я должна проститься с фехтовальщиками. Они все мне как братья.

– Знаю я таких братьев!

Однако фехтовальщица все-таки уговорила Генриха разрешить ей мальчишник.

– Хорошо, но с тобой поедет Жулиана, и ты будешь там недолго. Через два часа я приеду за вами. Сейчас тебе нужно переодеться в платье. Мы поедем к матушке.

В родительском доме молодых приняли относительно спокойно, так как батюшка еще не вернулся с Луары, а Элоиза выражала свою неприязнь только взглядами. На этот раз фехтовальщица была в одном из платьев, которые заказывались для «Марии Гонзалес», и «господина де Жано» в ней выдавали только короткие волосы.

– Вам нужно как следует подготовиться к королевскому приему, Жанна, – сказала госпожа де Шале. – Тут каждая мелочь может сыграть роковую роль.

– Что вы имеете в виду?

– Надо найти хорошего цирюльника. Он поправит вашу прическу. Это можно сделать с помощью накладных локонов. Не годится в таком виде появляться в обществе.

– Я надену шляпу. Не хочу цеплять на голову чужие волосы.

Дома Женька спросила Генриха:

– Тебе тоже не нравится моя прическа?

– Нравится, но она может рассердить отца. Он скоро вернется с Луары, а нам сейчас нужна его поддержка, а не гнев.

– Зачем он поехал на Луару?

– Пришли вести, что было какое-то нападение. Войны нет, полки сокращены и леса полны голодных дезертиров.

– А эти твои девочки? Ты так и не рассказал мне о них?

– Не беспокойся. Они никогда не появятся здесь. Одна девочка умерла еще в младенчестве, а другую никто не посмеет сюда привезти.

– И ты… совсем ничего не чувствуешь?

– А что я должен чувствовать?

– Ну… как отец?

– Какой отец? Мне было четырнадцать лет. Я был мальчиком, которому не терпелось стать мужчиной. Батюшка ради приличия надрал мне уши, но я знаю, что он тоже был горд, глядя на эти растущие по моей милости животы. Потом Мюссиль и Терезу увезли в поместье. Так делается во всех знатных семьях, где растут мальчики.

– Ты врешь!

– Если не веришь, спроси у матушки.

Госпожа де Шале впоследствии подтвердила эту историю. Женьку такие традиции аристократических семей, конечно, шокировали, но «разве ж такое остановишь?», вспомнила она слова Аманды и промолчала.

Утром де Шале снова уехал в Лувр, а фехтовальщица, на этот раз в платье и без шпаги, выехала на парижские улицы. Опухоль на щеке спала, д’Ольсино был мертв и у нее ничего не болело. Она была готова к новому бою, но уже на другом поле. Платье сидело на ней превосходно, за плечами на круп Саломеи падал белый шелковый плащ, а перья на шляпе победоносно покачивались.

Для начала девушка поехала к Жильберте, и вся ее семья уставилась на фехтовальщицу, раскрыв рты. Ксавье даже уронил ведро с водой, которое тащил от фонтана. Одна Жильберта смотрела на нее с радостным пониманием.

Женька поднялась к себе, чтобы забрать оставшиеся деньги и заплатить доброй женщине за проживание. Доставая последний мешочек с деньгами из своего старого баула, девушка нашла на дне четки из человеческих черепов, которые подобрала в Булонже. Они оставались там все время с тех пор, как она бросила их туда после бала.

Фехтовальщица задумчиво покатала черепки между пальцев и решительно швырнула их в окно, за которым находилась мусорная куча.

Жильберта, принимая от девушки деньги за жилье, покачала головой.

– Благодарствую, госпожа! – поклонилась вдова. – Где ж я теперь такого щедрого постояльца найду? Ксавье, чего рот разинул? Иди снова к фонтану!

– В субботу «Божья птичка» открывается. Пошлите туда сына. Там помощник нужен.

Покинув улицу Вольных каменщиков, Женька поехала к Шарлотте. Та в это время вместе с Матье руководила работниками, которые заканчивали отделку трапезного зала. Увидев вошедшую девушку, оба замерли, а работники приостановили работу.

– Боже! Что случилось… госпожа? – не зная еще, как оценить новое перевоплощение своей компаньонки, воскликнула Шарлотта.

– Я вышла замуж за фаворита короля. Помнишь того хулигана, который укусил меня за шею?

– Боже!.. А король-то об этом знает?

– О том, что укусил?

– О том, что его фаворит – ваш муж.

– Скоро узнает.

– Боже! Это верно, что вас укусили, госпожа!

– Ладно, давай лучше о другом. Первое – к тебе подойдет мальчик. Его зовут Ксавье. Он сын Жильберты с улицы Вольных каменщиков. Возьми его в разносчики. Это хороший мальчик.

– Да, мне нужен помощник. А что второе, госпожа маркиза?

– Я заехала заказать тебе первую пирушку на субботу. Это отличный случай сделать славу «Божьей птичке». Так, Матье?

– Я не подкачаю, госпожа маркиза! – закивал повар. – Простите, а вы…

– Шарлотта все объяснит вам.

Заказав пирушку и отдав на нее свои последние деньги, Женька поехала к де Санду. На площадке в это время шли парные поединки, но, когда из-за угла дома выехала фехтовальщица, бои сами собой прекратились, и вокруг опять установилась пронзительная до звона в ушах тишина.

Де Санд обернулся.

– А-а… вот и маркиза де Шале почтила нас честью своего появления, – усмехнулся он, – и, как вы можете заметить, господа, в платье она так же хороша, как и в фехтовальных штанах.

Фехтовальщики продолжали молчать, словно все как один полегли сейчас в поединке еще более коварном, чем тот, который устроил господин де Жано, когда дрался с ними в присутствии короля. Наконец, возник некоторый шум, и де Зенкур изрек:

– А наш-то Ипполит оказался прозорливее всех, господа.

– А? – не понял де Панд.

– Ну, это же вы первый назвали господина де Жано белошвейкой.

После этих его слов фехтовальщики захохотали так, как, наверное, никогда не смеялись в своей недлинной жизни. На крыльцо выбежал управляющий, в окно высунулись Жули и Ажель, из-за угла выглянул Эжен. Бросив колоть палкой чучела, с испугом смотрел на хохочущих фехтовальщиков маленький Жан-Пьер.

Женька соскочила с лошади. Первым к ней подошел де Вернан и поцеловал ей руку, потом приблизился де Зенкур и отпустил какой-то корявый комплимент, но не ей, а Саломее. Фехтовальщица в ответ обняла обоих.

– Сатана! – воскликнул Альбер, и шум возобновился.

– Мы совершенно побиты, господа! – пробасил де Панд, потрясенно крутя глазами.

Класс забурлил. Пожатья рук, объятия и колючие шуточки понесли Женьку, словно по порожистой реке, но ей было не страшно, а весело. Она хорошо знала ее фарватер.

– А я давно что-то такое почуял, господа! – воскликнул де Жери.

– Когда «господин де Жано» чуть не снес вам челюсть эфесом шпаги, Жером? – усмехнулся де Лавуа.

– Черт! А мы еще мочились у этого дерева! Какой позор! – потер розовую щеку д’Ангре.

– У вас, может быть, и позор, Эмильен, а мне, например, стыдиться нечего, – гордо сказал де Боме.

Все вокруг опять захохотали.

– Теперь вы не будете посещать класс, сударыня? – спросил де Вернан, все еще держа девушку за руку.

– Я буду заходить. Я не смогу без вас! Я так люблю вас всех!

Эти слова снова потонули в шуме громких восклицаний, смехе и одобрительных возгласах.

– В субботу в два часа мы обедаем в «Божьей птичке», господа! – сказала фехтовальщица. – Ведь у меня еще не было прощальной пирушки! Де Санд, вы придете?

– Еще бы, черт возьми! Иначе вы перепортите моих учеников! Посмотрите только, какая слюна течет по их щегольским бородкам! Господин д’Ангре, вам не нужен платок, чтобы утереться? Все на площадку!

– А маркиза де Шале?

– Маркиза, вы останетесь?

– Конечно!

Женька осталась на площадке, но теперь только в роли зрителя. Зато фехтовальщики старались на этот раз как никогда, словно обрели второе дыхание. Девушка сидела на скамье с Франконом и обсуждала с ним технику каждого. Она чувствовала себя легко, будто сдала некий экзамен и теперь набиралась сил для другого, который ждал ее впереди и о сути которого она еще не знала. Подтверждением этому стали слова де Шале. Когда девушка вернулась домой, он ей сказал:

– Король знает, что я женился.

– И знает, на ком?

– Пока нет. Он и так был недоволен, когда я признался, что обвенчался без согласия отца.

– Что же теперь? Он примет нас?

– Да. Я приглашен в Лувр официально, чтобы представить свою жену.

– А если меня арестуют?

– Я говорил с одним адвокатом Ришаром Серсо. Дело де Жуа плевое, по нему можно отделаться штрафом. Сумма не маленькая, но я все заплачу. Тебя просто припугнули. Не скажешь, зачем?

Женька смутилась, но Генрих не отставал:

– Говори, я же твой муж и должен знать, что угрожает моей семье.

– Король хотел, чтобы я служила ему, как… как шпионка, – все-таки не стала говорить всю правду девушка.

Генрих задумался, а потом усмехнулся:

– Наверняка, это идея Ришелье. Я слышал от короля, что он набирает тайную службу. Да, это не шуточки. Они вряд ли отстанут, тем более, после того, как король посмотрел на тебя в школе де Санда. Если он снова будет донимать своим предложением, скажи мне, и мы немедленно уедем на Луару.

– Ты бросишь столичную жизнь?

– У меня теперь есть ты, и мне больше ничего не нужно. Пошли за стол, обед стынет.

Слова Генриха смутили фехтовальщицу. Сказанные просто, без романтического фимиама и пафоса, они были очень похожи на правду. Однако она не сдавалась и продолжала думать, что вышла замуж только ради сюжета, а маркиз ради какой-то новой игры, о которой она еще не знала.

В дом из родительского особняка привезли книги и оружие, которое уже давно собирал фаворит короля. До вечера он руководил размещением книг в библиотеке и развешиванием оружия на стене в гостиной. Шпаги и даги были позолоченными, богато украшенными драгоценными камнями, но де Шале никогда не пользовался ими для поединков.

– Это особые вещи, они неуклюжи в бою, – пояснил он. – Я иногда надеваю их на приемы, но дерусь простым легким клинком. Только им можно нанести точный удар. Впрочем, ты знаешь это.

– Знаю. А это правда, что король будет искать виновника смерти д’Ольсино? – спросила фехтовальщица.

– Де Неверы наседают на него, но кому не известна цена королевских обещаний? Пойдем, я лучше покажу тебе украшение, которое ты наденешь в день приема.

Генрих и Женька поднялись в спальню. Там на столе в черном бархатном футляре лежало колье. Оно было выполнено из мелких, оправленных в золото, рубинов и хотя фехтовальщицу трогал больше блеск стали в скрещении клинков, чем блеск дорогих камней, радость именно от этого подарка тоже была искренней. Она потрогала камни кончиками пальцев. «Страсть и война», – вспомнила девушка слова Франсуаз, улыбнулась и обняла де Шале за шею. Течение, которым с самой первой их встречи, несло друг к другу дворцового шутника и фехтовальщицу, снова захлестнуло обоих. Женька засмеялась и, оттолкнув от себя фаворита короля, побежала по дому. Он помчался следом, пытаясь ухватить ее за платье и пугая криками слуг. Те молча выглядывали из-за дверей, взирая, как их шалые хозяева разбрасывают по всему дому одежду, и переглядывались.

Де Шале догнал девушку только на лестнице, – до спальни, где по правилам этикета молодым супругам более приличествовало давать волю любовной стихии, они не дотянули, – их накрыло с головой на верхней площадке…

Когда же чувственная волна схлынула, оба остались лежать на скомканной одежде голые и обездвиженные как, выброшенные на берег, утопленники…

Остыв, шальная парочка постепенно перебралась на кровать. Генрих уснул первым. Женька поняла это тогда, когда его рука, обнимающая ее, стала тяжелой. Она осторожно выбралась из-под нее и встала, чтобы задуть свечи на столе, но вдруг замерла на месте, – на узорчатой скатерти лежал мобильный телефон…

Девушка зажмурилась, потом снова открыла глаза, – телефон продолжал лежать на столе. Она протянула руку, потрогала его, потом взяла и нашла в нем телефонный справочник с контактами. Там было только одно имя – Алиса. Женька нажала кнопку, и некоторое время слушала гудки, которые, казалось, кололи в ухо, словно иглы. Потом раздался знакомый до предательского пощипывания в носу голос:

– Да… Это кто?.. Говорите, а то брошу трубку.

– Это… это я, Алиса, – кое-как просипела в ответ фехтовальщица.

– … мать моя!.. Шмелева?

– Я.

– Ты… ты живая?

– Да.

– Ты где?

– В сюжете.

– Ты что, бредишь? В каком сюжете? Ты заложница?

– Я замуж вышла.

– Ё-о-о!.. За кого?

– За Генриха де Шале.

– Это кто?

– Фаворит короля.

– Какого еще короля? Хватить мутить воду, и говори, где ты и когда вернешься!

– Не шуми. Я вернусь, когда выиграю.

– Что выиграешь?

– Поединок. Скоро прием в Лувре. Я, наверное, вернусь после него.

– Какой поединок? Какой Лувр? Ты что, в Париже?

– Да, но в другом. Как там мои?

– Почти каждый день в ментовке торчат, а мой на меня все время наезжает, будто это я виновата, что у тебя с головой не в порядке! Интерпол весь на уши поставил! Твою фотку еще до сих пор по всем каналам катают! Уже и передачку какую-то хотят делать! Тут еще сообщение приходило, что ты вроде в порядке. От кого, неизвестно… Ой, мать моя!..

В трубке что-то загрохотало, будто на Алису напал, по крайней мере, целый отряд спецназа, и в ухо Женьке оглушительно гаркнули:

– Шмелева, это ты?!

– Я, Василий Семеныч.

– Немедленно говори, где ты находишься!

– Это не ваше дело.

– Что ты сказала?

– Не нужно меня искать. Я не заложница и вернусь, когда выиграю!

– Ты понимаешь, что…

– Жанна…

Женька, едва не выронив трубку, обернулась. Проснувшийся от звука ее голоса Генрих удивленно смотрел на нее с кровати.

– С кем ты разговариваешь?

– А?.. Я?.. С собой.

– А почему ты держишь возле уха футляр с колье?

Женька посмотрела на руку, которая только что держала телефон. В ней действительно был футляр. Она положила его на стол и прижала ладонь ко лбу.

– Иди сюда, – позвал ее фаворит короля. – Ты устала. Иди.

Фехтовальщица задула свечи и забралась на кровать. Она подползла к мужу как больная собака, и затихла, ткнувшись в его плечо. Он обнял ее, и девушка стала думать, что все действительно хорошо, и она не заложница.

10 часть. Творческий поиск

Перекресток

Город продолжал обсуждать тему убийства графа д’Ольсино. Один из активных сторонников де Неверов, он был заметной фигурой в аристократических кругах и те, найдя блестящий повод возобновить «войну амбиций», пытались представить дело как политическое убийство. Король находился в затруднении, – от него требовали найти убийцу. В ином случае «война амбиций» могла обернуться очередной конфронтацией с властью и новым мятежом.

Генриха все это очень веселило. Как ни странно, являясь любимцем короля, он одновременно общался с сыном де Невера Виктором. Король позволял ему это, то ли из понятной слабости, то ли с целью иметь в стане врага своего осведомителя. Обо всем этом фехтовальщица узнала от самого маркиза, который по обыкновению мало стеснялся темных сторон своей души. Взращенный под сенью вековых привычек старой аристократии, он, как и многие другие, считал, что ему все позволено.

Вернувшись с Луары и узнав о случившемся в его доме, господин де Шале-старший не на шутку раскричался, но вскоре недоуменно приумолк, не узнавая в молодой супруге своего сына ту решительную девушку в мужской одежде, которая дерзко попирала древние традиции и собиралась служить в королевской роте. Теперь на ней было выходное платье, и она, не давая ни одного повода к себе придраться, терпеливо разглядывала вышивки своей свекрови и слушала мадригалы, которые исполняла Катрин.

Господин де Шале молчал, но смотрел на девушку, как на завезенное в дом хищное экзотическое животное, которое почему-то ело траву. Он, видимо, еще плохо верил в эту резкую смену рациона своей невестки, поэтому держался с Женькой довольно прохладно. С той же настороженностью посматривала на нее Элоиза. Катрин, напротив, была восхищена. Особенно младшую сестру будоражило то, что молодые супруги обвенчались тайно и вопреки воле отца.

Фехтовальщица постепенно привыкала к своему новому дому, его законам и заботам. Генрих еще не нашел достойного управляющего, поэтому она, от природы обладая стремлением к лидерству, стала следить за хозяйством вместе с Жулианой, которой было доверено место старшей служанки. Для личного услужения была взята ее сестра Нинон – та самая угловатая девушка, которая когда-то пришивала к камзолу возлюбленной молодого господина пуговицы. Теперь ей предстояло выполнять не только это. На следующий же день Генрих велел Нинон удалить с тела своей юной жены лишние волосы.

Женька не на шутку возмутилась.

– Зачем?

– Так делают все знатные дамы в Париже, Жанна. Не бойтесь, Нинон очень искусна. Можете спросить у Элоизы или Катрин.

– Я и не боюсь!

Фехтовальщица, понимая, что должна ответить за свои громкие слова, выдержала эти новые испытания стоически. Генрих был доволен не только ее смирением, но и результатом, отчего медовый месяц тут же стал превращаться в медовушный, и в доме уже не осталось ни одного уголка, где бы молодые супруги не смутили своей любовью слуг.

В день назначенной пирушки Нинон разбудила Женьку и тихо сказала:

– Там прискакал гонец, госпожа.

– Какой гонец?.. Оставь… я спать хочу, – пробормотала, уставшая от чувственной горячки, фехтовальщица.

– Гонец от короля, госпожа.

– От короля?

Женька села на кровати и глянула на спящего мужа.

– Гонец спрашивает господина де Жано. Жулиана сказала, что так вас звали, когда вы ходили в школу господина де Санда?

Фехтовальщица вскочила. Нинон помогла ей надеть платье, и девушка, сунув босые ноги в домашние туфли, поспешно спустилась вниз.

Гонец короля приблизился и сделал сдержанный поклон.

– …Кристоф?.. – приостановилась на последней ступеньке девушка. – Вы… вас, в самом деле, послал ко мне король?

– Он направил меня к господину де Жано, полагая, что вы сейчас на занятиях в школе де Санда, но господин де Санд сказал, что вы находитесь в доме господина де Шале.

– Я вышла замуж.

– Замуж? – шевельнулось что-то в глубине зимних глаз королевского солдата.

– Да. Вы же сами когда-то хотели этого.

– Хотел, но… я так понимаю, маркиз де Шале обвенчался с вами тайно?

– Да, в воскресенье, в тот день, когда… – фехтовальщица вдруг запнулась.

– … когда убили графа д’Ольсино, – договорил за нее де Белар.

– Да, когда убили.

– Нехорошая примета – выходить замуж в день, запачканный кровью.

– Да, нехорошая… Кристоф…

– Тогда помалкивайте об этом. Это будет лучшее для вас. Вот, возьмите. Его величество ждет ответ.

Женька взяла бумагу, которую подал ей мушкетер, развернула и, прочитав, растерянно взглянула на королевского солдата.

– Он предлагает мне место личного телохранителя, – пробормотала она. – Что скажете?

– Почетная должность, сударыня. Что предать его величеству?

– Скажите… скажите, что я подумаю.

– Я так понял, король еще не знает, что вы замужем, раз прислал бумагу на имя Жанена де Жано?

– Не знает, и что еще хуже, он не знает, что я замужем за Генрихом де Шале.

– Вам нужно было осторожней искать себе мужа.

– Я не искала… я даже думать не могла, что выйду замуж за этого самовлюбленного кота!

– Что вы сказали, сударыня? – раздался сверху голос де Шале, который быстро спускался по лестнице в нижней рубахе и, наспех натянутых штанах.

Как и фехтовальщица, он был без чулок. Цезарь поспешно нес за ним туфли.

– Что здесь такое? И почему здесь этот мушкетер? Господин де Белар, кажется?

– Господин де Белар – гонец короля, Генрих. Он привез мне эту бумагу, – сказала Женька и протянула лист мужу.

Прочитав королевское послание, он расхохотался.

– Что же вы передадите королю, Жанна? – спросил Генрих.

– Я сказала, что подумаю.

Де Шале расхохотался еще громче.

– Де Белар, вы только ее послушайте! Она еще будет думать! Как вам нравится такая жена, сударь?

– Дела вашей семьи меня не касаются, ваша милость, – сухо ответил Кристоф. – Моя миссия выполнена, я должен вернуться в Лувр.

– Да, конечно, только пока не сообщайте его величеству девичью фамилию моей жены.

– Он все равно узнает о ней.

– Да, но лучше я сам поговорю с ним до этого.

Де Белар откланялся и ушел.

Во время завтрака Женька делала вид, что ничего не случилось. Генрих сначала насуплено молчал, а потом сказал:

– Сейчас придет Ласаре. Я заказал ему ваш портрет. Сеанс будет длиться в течение двух часов каждый день.

– А потом?

– Потом приедет Катрин. Я хочу, чтобы она поучила вас игре на лютне.

– Генрих…

– Помолчите. Потом вы поедите в «Божью птичку» на два часа в сопровождении Жулианы, как мы и договаривались.

– Генрих…

– Так, еще танцы. Я приглашу учителя. Вы не слишком уверенно танцевали в Булонже паванну.

– Генрих…

– Хватит, Жанна, я знаю, что вы хотите сказать! Вы думаете о предложении короля.

– Да.

– Вы не можете служить в его личной охране. Это невозможно, потому что это невозможно вообще!

– Ты не понимаешь!

– Жанен де Жано умер! Идите наверх! Сейчас придет художник. Вам нужно надеть другое платье и припудрить лицо. Ваши щеки слишком красны. Это неуместно для парадного портрета.

Женька ушла наверх. Генрих был прав – предложение короля не давало ей покоя. Оно выгодно отличалось от его предыдущего предложения стать «лицом с особыми полномочиями», давало ей относительную свободу и деятельность, к которой она была склонна. Она не могла не признать, что со стороны короля этот шаг навстречу ее фехтовальной натуре был чрезвычайно смелым. Пойти наперекор укоренившимся традициям, тем более по тем временам, мог далеко не каждый, хотя девушка догадывалась, что причина этой удивительной смелости крылась в желании Людовика окончательно отдалить ее от своего фаворита. «Может быть, он уже знает о нашем венчании?»

Пришел Ласаре и стал готовиться к работе, а Женька продолжала думать о своем положении, стоя у окна и задумчиво глядя, как ветер срывает с деревьев последние листья. «А если это только другой способ сделать из меня лицо с особыми полномочиями?»

Художник, уже не молодой, но энергичный мужчина с цепким взглядом, писал портрет новоиспеченной госпожи де Шале в библиотеке, где для этого специально была выполнена драпировка из алого шелка. Де Шале сам усадил девушку в нужную позу и только после этого уехал в Лувр присутствовать при одевании короля.

В позе для парадного портрета не было ничего сложного, но Женька продержалась в ее рамках не более пятнадцати минут.

– Может быть, мы попробуем что-нибудь другое, сударь? – обратилась она к художнику.

– Другое? – оторвавшись от полотна, нерешительно спросил Ласаре. – Но господин де Шале велел писать парадный портрет, сударыня.

– Так вы ремесленник? А он сказал, вы – художник, – улыбнулась фехтовальщица, уловив в голосе Ласаре своеобразную вибрацию, выдающую людей, склонных к творческому поиску.

– Ну… а что вы предлагаете, госпожа? – спросил он.

– А вы что?

– Ну… мне хотелось бы… чтобы вы были без одежды как мои натурщицы, с которых я писал древних вакханок, – вертя в руках уголь, признался художник.

– Без одежды?.. Без одежды… Ладно, но только если вы ко мне полезете, там внизу на стене висит оружие…

– Что вы, госпожа де Шале! Я понимаю, где нахожусь, и не преступлю законов благопристойности, – поклонился Ласаре.

Женька позвала Нинон, и приказала ей расшнуровать свое парадное платье.

– Как, госпожа? Здесь же мужчина!

– Это не мужчина, это художник. Он будет делать зарисовки.

– А… а господин де Шале?

– Мы ничего ему не скажем.

– А я… могу посмотреть?

– Посмотри.

Нинон помогла Женьке снять платье, после чего села поодаль и стала наблюдать за тем странным творческим поиском, который вдруг пришел в голову ее неугомонной хозяйке и который происходил прямо у нее на глазах.

– Превосходные формы, сударыня! – сказал Ласаре, когда фехтовальщица осталась без одежды. – Я на своем веку много повидал разных тел и знаю, что говорю. Вас, пожалуй, следует лепить, а не писать… Чудесно! Чудесно! Встаньте вот здесь и вот так.

Как одетая, так и раздетая, фехтовальщица была в себе уверена, поэтому спокойно исполняла все, что просил художник. Она уже имела опыт довольно «хулиганских» фотосессий за границей. Это происходило в Германии после очередного юношеского первенства. Женьке было тогда всего четырнадцать, а сама фотосессия, конечно, была незаконная. Отец чуть не привлек фотографа к суду, но на счастье последнего тот отделался только разбитым фотоаппаратом и синяком под глазом, а фехтовальщица в заграничных поездках больше никуда одна не отпускалась.

Ласаре располагал тело девушки в пространстве настолько свободно, насколько ему позволяла смелость его художественного чутья и, как обещал, не позволял себе ничего лишнего. Глаза его блестели, в них читалась влюбленность, но влюбленность не в женщину. Ракурсы становились все острей, а композиционное решение смелее. Девушку захлестывал тот же азарт, она полностью доверилась художнику и позволяла ему лепить из себя все, что угодно. Нинон, сначала в смятении таращила глаза на этот рискованный творческий процесс, потом стала помогать, драпируя, то на ширмах, то на самой фехтовальщице алую ткань, как требовал Ласаре.

Так прошло три часа, но никто из участников затеянного сеанса не заметил этого, как не заметили они и прихода Катрин. Она вошла в библиотеку вместе с Жулианой, в то время как Женька лежала на задрапированных и расположенных наклонно ширмах головой вниз. Увидев, брошенную на красное, обнаженную фехтовальщицу, обе девушки невольно вскрикнули. Погруженное в алый шелк, словно в кровь, нагое тело выглядело зловеще.

– Что… что это такое, госпожа? – воскликнула Жулиана.

– Генрих велел написать мой парадный портрет, – ответила Женька.

– Парадный?..

– Да. Господин Ласаре делает зарисовки.

– Но… но…

– Я помню. Катрин пришла учить меня играть на лютне. Ласаре уже заканчивает. Да, Ласаре?

– Да, ваша милость.

Жулиана не нашла больше, что сказать, а Катрин продолжала глазами свежезамороженной сельди смотреть на вызывающе нагое тело супруги своего брата и ждать, когда художник закончит.

После ухода Ласаре Нинон одела фехтовальщицу, и Катрин занялась с ней музыкой. Они возились около часа. Привыкшие держать шпагу, а не музыкальный инструмент пальцы слушались плохо, отчего звуки получались фальшивые, полные страдания и дисгармонии. Катрин терпеливо объясняла фехтовальщице ее ошибки, а та раздраженно пыхтела, не обладая от природы музыкальными способностями и желанием обучаться музыке. Устав, Женька бросила лютню и велела приготовить экипаж.

– Хочешь поехать со мной в «Божью птичку», Катрин? – предложила она своей юной учительнице.

– А что там будет, сударыня?

– Прощальная пирушка с фехтовальщиками.

– Ох, нет, сударыня… Я не знаю, что сделает батюшка, если узнает…

– Поехали! Нечего бояться! С нами поедет и Жулиана.

– Ну, если Жулиана, сударыня…

– И зови меня Жанной, наконец! Нашла тоже сударыню!

Когда экипаж маркиза де Шале подъехал к «Божьей птичке», фехтовальщики уже собрались. С хохотом и криками они встретили подъехавшую карету, вытащили ее прекрасных обитательниц наружу и на руках понесли в зал. Женьку тащил де Панд, Жулиану – де Блюм, а Катрин – де Вернан.

Посреди кабачка, блиставшего новым полом и великолепной стойкой, которую в дополнение к ремонту посоветовала сделать фехтовальщица, стоял длинный стол, уставленный разнообразной снедью и напитками. Во главе его сидели де Санд и Франкон. Из-за стойки гордо смотрела на полет «Божьей птички» Шарлотта. Пунцовая и довольная, она переглядывалась с Матье, который, услышав шум, высунулся из кухни. Эта кухня тоже была новшеством, которое очень понравилось повару, так как теперь мог кудесничать над своими блюдами без помех.

– Опаздываете, маркиза, – сказал Даниэль, когда де Панд поставил Женьку рядом с ним. – Мы уже начали думать, что господин де Шале приковал вас к столбику своей постели! Чем вы так долго занимались сегодня – вышивали цветочки или играли на лютне?

– Ласаре писал мой портрет, а потом… да, я играла на лютне.

Все засмеялись. К фехтовальщице подошел де Зенкур.

– Признаться, я уже соскучился по вас, де Жано, – сказал он и подал ей бокал с вином.

– Я тоже, – улыбнулась девушка, и глаза ее слегка повлажнели. – Спасибо, Альбер.

– За что?

– За то, что назвали меня «де Жано». Я всем говорю спасибо, господа! Класс Даниэля де Санда – это лучшее, что есть в Париже!

– Однако вам здесь досталось, сударыня, – напомнил де Лавуа. – Мы еще хорошо помним, как вы катались на траве возле конюшен с нашим добрым де Зенкуром!

Все засмеялись.

– Жаль, что наш добрый де Зенкур не знал тогда, насколько ему повезло! – заметил де Вернан, и смех тут же превратился в дружный хохот.

– Неужели вы в тот раз ничего не поняли, Альбер? – воскликнул де Фрюке. – Держать в объятиях такую девушку!

– Я понял главное.

– Что?

– Что господин де Жано – мерзкий мальчишка, – невозмутимо повел носом де Зенкур.

Все снова засмеялись и стали от души пить за «мерзкого мальчишку».

Катрин, все еще красная после путешествия на мужских руках с ужасом смотрела кругом и не знала, что делать с той кружкой, которую сунули ей в руки. Женька представила растерянную девушку фехтовальщикам, и де Вернан немедленно посадил юную сестру маркиза де Шале с собой, с другой стороны ее обнял за талию д’Ангре. Через стол улыбались, поглаживая модные бородки, де Бонк и де Стокье. Де Вернан шептал девушке что-то на ухо и, судя по ее, будто ошпаренному горячим паром, лицу, это были не стихи. Жулиана очутилась между де Фрюке и де Жери и тоже была не на шутку взволнована их настойчивым вниманием.

С этого момента пирушка покатилась дальше, будто пущенное под гору горящее колесо. Пили за фехтовальщицу, за школу, за де Санда и каждого из присутствующих, потом начали плясать под скрипку и рожок двух музыкантов, снова пили и ели жареную дичь, которую в достатке приготовил Матье. Ксавье, сын Жильберты, которого взяла в работники Шарлотта, бодро разносил соусы и напитки, с восхищением наблюдая это разнузданное отпевание «Жанена де Жано».

Когда головы были еще относительно ясны, де Санд взял слово и в образовавшейся тишине предложил Женьке место учителя в своей школе. Это привело фехтовальщиков в восторг, а девушку повергло в сильное замешательство.

– Вы пьяны, господин де Санд! – скептически заметил де Зенкур. – Никто не позволит вам этого!

– Посмотрим. На днях я постараюсь выбить патент, а приступить к обучению новых тюфяков можно прямо завтра. А, Жанна? – продолжал смущать душу своей бывшей ученицы Даниэль.

– Завтра?

– Да. Начнем с приватных уроков. Я, к сожалению, вынужден многим отказывать, у меня не хватает времени.

В груди у фехтовальщицы что-то требовательно заволновалось, но она не спешила соглашаться.

– Я должна поговорить с мужем, – сказала она.

– Черт возьми, какое образцовое послушание! – не без иронии воскликнул де Зенкур. – В каких местах оно было у вас раньше, господин де Жано?

– А в тех, Альбер, которые вы не нашли, когда катались с господином де Жано по траве, – ответил за девушку де Вернан.

Все снова захохотали, и этот новый приступ веселья был еще дольше, чем предыдущие. Бедная Катрин, казалось, умерла, не смея слезть с колен де Вернана, куда он успел затащить ее под шумок. Все снова начали пить, орать и обниматься. Де Фрюке вытянул плясать Жулиану.

Женька села ближе к де Санду и рассказала о бумаге короля.

– Смело-о, – тоже понял цену его неожиданного предложения Даниэль. – Что же вы решили?

– Пока ничего.

– И правильно! Служить королю, конечно, почетно, но служить своему делу – радостней.

Фехтовальщица растерялась. В словах де Санда был резон, но, как в первом, так и во втором предложении ей могло помешать только одно – замужество. В раздумьях она отвела взгляд в сторону и наткнулась глазами на обнимающуюся пару.

– О, смотрите! Катрин целуется с де Вернаном, – рассмеялась Женька.

– Она пьяна, – сказал Даниэль. – Наше вино слишком крепкое для нее.

Вероятно, вино было крепким не только для Катрин, и когда де Санд сам стал целовать фехтовальщицу в мокрые губы, она не отстранилась и даже закинула руки ему на шею.

– О-о! О-о! – закричали фехтовальщики. – Наконец, маркиз де Шале получит по заслугам!

Подогретое огоньком всеобщей влюбленности, лихое веселье подскочило еще на несколько градусов. Де Жери, сбросив камзол, стал плясать с де Бра, а де Зенкур с рослым де Блюмом. Фехтовальщики хохотали до слез, глядя на невысокого, нарочито серьезного, Альбера, который выписывал какие-то немыслимые коленца вокруг шпилеобразной фигуры де Блюма. Все кричали, стучали ножнами об пол и хлопали в ладоши.

Прохожие, привлеченные шумом в дневное время, думали, что здесь играют свадьбу, тем более, что Женька уже сидела на коленях у де Санда, а окружающие кричали в их честь довольно фривольные здравицы. Поскольку девушек не хватало, де Стокье привел несколько девчонок из «Красного чулка». Пирушку накренило и стало неотвратимо затягивать в воронку развязного чувственного шабаша. Катрин в ужасе таращила глаза, а Жулиана, занятая де Фрюке, делала вид, что ничего не видит.

– Сударыня, ваш муж приехал, – сказал Франкон фехтовальщице.

Генриха заметили не сразу, и некоторое время маркиз, созерцая творившееся вокруг пьяное безумие, молча стоял в дверях.

– О, господин де Шале! – воскликнул де Бонк. – Присоединяйтесь к нам! Присоединяйтесь! Смотрите, какие милашки!

Де Шале молча подошел к де Санду, взял бесчувственное тело своей молодой жены с его колен и все так же молча понес его в экипаж. Катрин и Жулиана, как провинившиеся арабки, тихо засеменили следом.

Фехтовальщики недовольно загудели, но им ничего не оставалось, как только проводить Жанена де Жано прощальными криками.

– Сударыня, держитесь! Мы с вами! Господин де Шале, оставьте нам вашу прекрасную жену! Для вас одного этого слишком много!

– Я еще вернусь, Даниэль! – билась в руках фаворита короля фехтовальщица. – Даниэль, Альбер… Альбер, спасибо вам, спасибо!.. Даниэль, я вернусь, вернусь…

В экипаже Женька упала на скамью и начала рыдать как девочка, которая в одночасье вдруг стала сиротой, а Катрин забилась в уголок и прикрыла ладонями розовое лицо. Жулиана растерянно на них смотрела.

Штрихи к парадному портрету

Было уже семь часов вечера. Солнце склонялось к горизонту и окрашивало город в багровые тона.

Женька думала, что Генрих устроит скандал, но он почти ничего не говорил, дав ей отлежаться и вернуться в ту часть своего существования, где она была за ним замужем, и пока девушка тихо постанывала, лежа на кровати, он сидел неподалеку и читал какую-то книгу.

Через пару часов фехтовальщица, наконец, смогла оторвать голову от подушки и посмотреть в сторону стула, на котором сидел де Шале. Она вздохнула. Если бы он накричал на нее или даже ударил, она бы почувствовала себя легче, но Генрих молчал, занятый чтением, или делал вид, что был занят им.

– Вы будете ужинать, сударыня? – спросил он, едва взглянув на шевельнувшееся под балдахином тело.

Де Шале обратился к супруге на «вы». Этикет сейчас этого не требовал, поэтому Женька сразу поняла, что дело плохо.

– Нет, я хочу пить.

– Вино?

– Воды. Я хочу воды.

Генрих кивнул кому-то, и Цезарь немедленно подал девушке бокал воды с брошенным туда кусочком лимона. Утолив положенную в ее ситуации жажду, Женька встала, подошла к мужу и присела у его ног.

– Генрих…

– Я слушаю вас.

– Ты… ты прости меня.

В лице де Шале что-то подавленно взволновалось, но он даже не посмотрел на девушку у своих ног.

– Я простил, – сухо ответил он.

– Ты не будешь ложиться?

– Мне нужно дочитать главу.

– А что это за книга?

– Плутарх.

– Ты любишь читать Плутарха?

– Меня это уравновешивает.

Женька замолчала и дала дочитать своему мужу главу, все это время просидев у его ног, будто кающаяся Мария-Магдалина. Ей была противна такая поза, но она сама назначила себе это наказание и с честью вынесла его до конца. Де Шале, несмотря на сдержанность в поведении, выглядел не лучше, – он будто страдал каким-то длительным внутренним кровотечением, против которого не помогали никакие лекарственные средства. Дочитав главу, маркиз кликнул Цезаря, и тот помог ему раздеться.

В постели оба супруга какое-то время лежали молча, потом фехтовальщица спросила мужа о парижских новостях, и он нехотя, без присущего ему азарта, рассказал о переговорах с Англией, темой которых был будущий брак принцессы Генриетты и наследника английской короны. При дворе ждали английского посланника.

– А что за посланник? – спросила Женька.

– Герцог Бэкингем. Наши все переполошились.

– С чего?

– Говорят, красавец, богач, роскошно одевается. Король нервничает. Что-то ему опять доложили по поводу королевы, поэтому трудно сказать, как его настроение отзовется на нашем венчании. Мне сейчас надо почаще бывать с ним. Он увидит, что мое отношение не изменилось, и смягчится, – сказал де Шале.

– Генрих… де Санд предложил мне вести в его школе приватные уроки, – решилась сказать главную свою новость фехтовальщица.

– … Даже не думай об этом.

– Я не могу не думать! Ты не понимаешь! Я другая, я задохнусь в твоем доме, если буду сидеть взаперти!

– Я разрешаю тебе выезжать.

– Чтобы смотреть на жизнь из окошка экипажа?

– Я не могу тебе позволить видеться с де Сандом. Я не настолько дурак, в конце концов!

– Это… это бессмысленно! Он все равно будет близок мне как учитель, как фехтовальщик!

– Ты моя жена, Жанна, ты сказала «да» священнику. Ты солгала?

Утром в назначенное время Ласаре снова делал «смелые зарисовки». Катрин в этот день почему-то не явилась, и фехтовальщица спросила о ней у Жулианы.

– Не знаю, почему госпожа Катрин не приехала, ваша милость, – ответила та, – но господин де Шале сказал, что только вы смогли с ней сделать в один вечер то, на что он потратил бы целый год.

– Он кричал?

– Нет, он смеялся, кричал его батюшка.

Было воскресенье, но де Шале все равно уехал в Лувр, как это делал каждый день, чтобы присутствовать при утреннем туалете короля. Отсутствовать там он мог только по предварительной договоренности со своим сюзереном или по болезни. Женька вздохнула с облегчением и попросила достать свою мужскую одежду.

– Ваш муж велел запереть ее в ларь, госпожа, – сказала Жулиана.

– Так открой его!

– Господин де Шале велел не давать вам мужскую одежду, госпожа.

– Он что, не понимает?..

Фехтовальщица рассердилась чуть ли не до слез, вспомнив почему-то сказку о царевне-лягушке, у которой преждевременно отняли ее «вторую кожу», и попыталась настаивать на своем, но Жулиана держалась стойко. Манипуляции с мужской одеждой возмутили, но не удивили Женьку, – странным ей показалось то, что Генрих ничего не спросил о портрете.

– Господин де Шале знает, как рисует меня Ласаре? – оставив свои требования, спросила она у Жулианы.

– Господин де Шале знает, что господин Ласаре делает с вас наброски.

– А о том, что я на них не в парадном платье?

– Господин де Шале об этом не спрашивал.

– А если спросит?

– Если спросит, я скажу ему об этом, госпожа.

– Тебе попадет, Жулиана.

– Господин покричит, но не выгонит меня. Я нужна господину, я знаю хозяйство.

– Тогда почему ты не дашь мне мужскую одежду?

– Это нехорошее желание, госпожа. То, что вы делаете с господином Ласаре более прилично.

Но Женька не смирилась и все-таки поехала в школу де Санда. Даниэль был рад ее видеть и предложил пообедать. Несмотря на то, что в улыбке его все еще оставалась некоторая досада, он, как будто, не чувствовал себя побежденным. Хорошо понимая, что владеет оружием не менее сильным, чем его счастливый соперник, он держался уверенно и, видимо полагал, что все еще можно исправить.

За столом кроме него и фехтовальщицы находились Лабрю, Франкон и Ажелина.

– А где Жули? – спросила девушка.

– Ушибла ногу. Она упала, когда бегала круги.

– Даниэль!

– Что «Даниэль»? Не смотрите на меня так торжествующе! Да, я дал ей свои штаны и позволил сделать несколько кругов. Я пообещал, что если она продержится год, то получит право взять в руки оружие.

– А фехтовальщики?

– Я не так глуп, сударыня, чтобы позволить ей бегать в их присутствии. Жули занималась вечером. Дело не такое простое, как вам кажется. Против меня может ополчиться не только общество, но и церковный трибунал.

– За что?

– За то, что я выращиваю «чертей в юбке».

Франкон засмеялся, а Лабрю покачал головой.

– Меня и так недолюбливают вельможки вроде вашего мужа, – продолжал Даниэль, с удовольствием поглощая зажаренную дичь.

– Что им не нравится?

– Одни уверены, что от дворянина не должно так нести трудовым потом, другим я сказал правду об их ничтожной личности, у третьих занял на пару ночей их покладистых женушек… Один такой обиженный господинчик устроил как-то настоящий погром, попутав мой дом с вражеской крепостью.

– Не беспокойтесь, сударь, – сказал Лабрю. – Я сделаю все, чтобы не дать вам умереть.

– Помолчите, шельмец! Вы уже убили меня тем, что стали свидетелем того чертова венчания! Да еще на моей фехтовальной площадке! Предатель!

– Это было не убийство, а лишь хирургическое вмешательство. Мы уже говорили об этом.

– Не лезьте впредь со своими ланцетами туда, куда вас не просят, лекарь!

– Но меня как раз попросили!

– Черт! И почему я вас не выгнал?

– Правильно, что не выгнали, сударь. Я знал, что вы не только сильный, но и умный человек.

Де Санд уже хотел достать лекаря кулаком, но Франкон остановил его.

– Успокойтесь, Даниэль. Жанен де Жано снова с нами, а это чего-нибудь да стоит.

– Согласен! Еще не известно, кто, в конце концов, будет праздновать победу! – кивнул фехтовальщик и отправил в рот новую порцию сочного мяса. – Так, Жанен?

Женька ничего не сказала и сделала вид, что тоже поглощена исключительно едой. После обеда де Санд в подтверждение своих последних слов предложил ей позаниматься с новым учеником.

– Кто такой? – поинтересовалась девушка.

– Де Ванс. Парень из новых дворян и совершенный тюфяк. Поработайте с ним часок, сударыня, и попробуйте поставить ему шаг по вашей методе. Он будет платить поурочно.

– Мне нужна мужская одежда.

– Возьмите все, что вам нужно, из моей. Переоденетесь в спальне. Ажель поможет вам.

Де Санд ушел в кабинет заниматься делами школы с управляющим, а Женька переоделась и вышла на площадку. В ожидании де Ванса она занялась повторением уроков Гиборто и стала метать дагу в один из столбов, поддерживающих навес над площадкой. К ней неторопливо приблизился Эжен. Став старшим охранником, он получил больше прав, приоделся и теперь расхаживал петушком.

– Вам все не сидится дома, госпожа? – спросил он, как и прежде посверкивая шальным глазом.

– Не сидится, – согласилась фехтовальщица, вытащила из столба дагу и подошла к довольному собой нормандцу. – А ты?

– Что я?

– Чего это тебя так раздуло?

– Скоро в Шатле ухожу. Домбре берет. Господин де Санд похлопотал.

– Понравилось командовать?

– А кому не понравится? Всяк хочет устроиться повыше, чтоб удобней было поплевывать на чужие головы.

– Устраиваются повыше не для этого?

– А для чего? Вот вы, сударыня, тоже устроились неплохо! Знатный муж, тугой кошель и смотрите кругом с таким превосходством!

– Это не правда!

– Господин де Санд тоже так сказал.

– Что сказал?

– Он думал, вы боец, а вы…

– Что я?

– Провинциальная самочка, которая продалась за теплую подстилку в чужом доме, – демонстративно сплюнул в сторону Эжен.

Женька резким движением выбросила в сторону нормандца руку с дагой. Парень отпрыгнул, но лезвие все-таки вспороло ему бок.

– Чертова невеста! – воскликнул он.

Девушка замахнулась еще раз, но Эжен перехватил ее руку. Завязалась борьба. На шум прибежал Франкон, потом Жакоб и сам хозяин дома.

– Скотина! Скотина! – повторяла девушка, которую удерживали Франкон и Жакоб.

– Сударыня! Сударыня!

– Чтоб ты пропала, чертова невеста! – схватившись за раненый бок, выругался Эжен и тут же получил удар в лицо от де Санда.

На крыльцо выскочил Лабрю.

– Что вы делаете, сударь? Он же ранен! Жакоб, помоги мне!

Де Санд забрал у Женьки дагу и увел ее в дом, где она немного успокоилась.

– Ну, и за что ты чуть не порешила этого парня? – усмехнулся де Санд.

– Он сказал, ты тоже думаешь, что я вышла замуж из-за денег?

– Я должен так думать.

– Даниэль!

– Да, а иначе я вызову на дуэль и убью твоего мужа.

Зеленые глаза де Санда потемнели. Женька замолчала, не зная, что сказать не только ему, но и себе. На ее счастье пришел де Ванс.

Урок дался тяжело. Дома Женька уже помогала отцу на тренировках, поэтому сам процесс ее не смутил, но привыкнув натаскивать младших, она так же относилась и к своему двадцатилетнему ученику, – пыталась объяснить ему его ошибки, хвалила за каждый удачный шажок и терпеливо в сотый раз показывала все тонкости владения клинком. Пот лил с нее градом, а дело не продвинулось ни на шаг. Де Санд и Франкон, наблюдавшие эти занятия с крыльца, просто потешались.

– Что вы раскланиваетесь перед вашим учеником как пансионерка? – усмехнулся де Санд, когда девушка сделала перерыв.

– Хочу, чтобы он понял.

– Чепуха! Надо просто дать ему рапирой под зад!

– Это грубо.

– Зато действенно! Выучка – дело болезненное. Когда этих ребят поглаживаешь по шерстке, они ленятся и наглеют! Вы бы видели, какими петушками приходят сюда некоторые! Перья на шляпах дыбом, бородками трясут! Но мне уже через пару часов удается стряхнуть с этих помпезных лиц золотую пудру!

Но фехтовальщица продолжала уговаривать де Ванса еще полчаса, пока не выдержала и не поддала ему рапирой по заду.

– Да двигайтесь, черт возьми, тупой тюфяк!

Де Ванс подпрыгнул, сделал несколько приличных шагов и активный выпад. Де Санд и Франкон захохотали.

После урока Женька проведала Жули и поддержала ее своим примером.

– Главное, не реви, если упадешь, и не жалуйся, – посоветовала она.

– Как же не реветь? А если очень больно?

– Тогда реви, но никому этого не показывай.

Потом девушка переоделась в платье и зашла к Эжену. Он лежал у себя в небольшой, но отдельной комнатушке. Выражение его шалых глаз стало колючим.

– Пришли добить, госпожа?

– Пришла посмотреть твою квартиру. Ты же приглашал.

– Да уж что теперь? Моя квартира – не вашей чета.

– Ладно, не дуйся как девочка, только в другой раз следи за словами. Понял?

– Понял, – криво улыбнулся Эжен. – Ничего, еще и мой верх будет, прекрасная госпожа.

Женька поехала домой. Ее беспокоило, что Генрих до сих пор не появился, чтобы забрать ее из школы. Ведь он не мог не знать, где она находится. Маркиз был дома и уже три часа не выходил из библиотеки. Так сказала Жулиана, и фехтовальщица, предчувствуя очередное выяснение отношений, прошла к мужу.

Генрих действительно находился в библиотеке и читал Плутарха. Он сидел на стуле рядом с холстом, на котором остался первый набросок углем парадного портрета маркизы де Шале.

– Где вы были, сударыня? У де Санда?

– Да… Я чуть не убила Эжена. Он сказал, что я с тобой из-за денег.

– Из-за денег.

– Ты тоже так думаешь?

– Это выяснится потом.

– После пришел де Ванс… мой ученик.

– Ученик… И что?

– Он такой медведь… Я просто измучилась.

– Угу.

– … Генрих, перестань читать, когда я с тобой разговариваю!

– Если я перестану читать, то заколю вас шпагой из своей коллекции.

– Мне было нечего делать! Катрин не приехала сегодня.

– Да, вы очень умно вышибли ее из игры. Отец теперь не разрешает ей сделать ни одного шага за пределы дома.

– Но я…

– Помолчите! На уроки музыки вы будете ездить сами, чтобы отныне заниматься ею под присмотром моей матушки. Теперь о другом искусстве. Почему за эти два дня к вашему портрету не прибавилось ни штриха? Я ошибся в художнике? Ласаре неумеха или лентяй?

– Не лентяй! Ласаре очень талантливый! Он изрисовал мной уже два альбома.

– Я хочу видеть эти альбомы, – сказал де Шале таким тоном, будто велел подать школьный дневник.

– Они у него. Он придет завтра как обычно.

– Хорошо, теперь о главном.

– А что сегодня главное?

– Королю сказали, что я женился на Жанне де Бежар.

– Кто сказал?

– Да мало ли кто? Может быть, Элоиза или Виолетта, с которой она ездит к Рамбуйе, может быть, ваши фехтовальщики.

– Они не могли, они…

– Что? Носят белые крылья?

– Хорошо, и что король? Он рассердился?

– Нет, он был спокоен и сказал, что ждет нас на приеме. Я думаю, он уже и так догадывался, кто моя жена.

– А если это ловушка? Если он хочет меня арестовать?

– Если бы он хотел это сделать, то уже прислал бы сюда стражу.

Это было убедительно, и Женька на время успокоилась.

На следующее утро де Шале дождался художника, и тот подал по его приказу свои альбомы. Медленно просмотрев их от корки до корки, маркиз сказал:

– Я куплю у вас эти альбомы, Ласаре.

– Но это всего лишь наброски, эскизы… Я хотел оставить их себе для работы, господин де Шале. Я задумал сюжет о встрече аргонавтов с амазонками, – еле слышно сказал бледный художник.

– Не надо для работы, Ласаре, я куплю их по цене картины. Вас это устроит?

– Да, ваша милость, но…

– А теперь извольте закончить тот портрет моей жены, который я вам заказал.

Художник поклонился и ушел готовиться к работе, а Генрих спросил фехтовальщицу:

– Это все, чем вы занимались, с Ласаре, Жанна?

– Да. Можете спросить у Нинон. Она все время была со мной в библиотеке.

– А Жулиана?

– Она тоже знала.

– И не сказала, мерзавка!

– Вы не спрашивали.

– Да вы, я смотрю, сколотили целый заговор, сударыня!

Де Шале еще раз пролистнул альбомы.

– Вы все тут заслуживаете хорошей плетки, Жанна, – сказал он. – Вас и Ласаре спасет только то, что эти «штрихи» к вашему портрету действительно талантливы… Идемте наверх. Я, пожалуй, немного опоздаю к утреннему одеванию его величества.

– Как же…

– Де Бон подменит меня. Он давно хочет занять мое место.

– А Ласаре?

– Ласаре тем более подождет.

Только через час Женька, одетая в парадное платье, уселась в неподвижную позу перед художником. Она старалась, и положение рук, головы и корпуса было безупречным, однако ее яркие глаза блестели слишком нескромно для того, чтобы быть уместными на парадном портрете, а щеки горели слишком бессовестно, но Ласаре сделал вид, что не заметил этого.

Незаконная пара

Поскольку королю стало известно, что супругой его фаворита является Жанна де Бежар, фехтовальщица стала появляться на людях одна или с Генрихом совершенно открыто. Ареста не следовало, но о них заговорили. Все ждали решения короля, что наряду с обсуждением будущего принцессы Генриетты и даты нового похода на протестантов одинаково страстно занимало парижский свет.

Все эти темы азартно описывали в своих статьях парижские памфлетисты[45]. Женька негодовала, возмущаясь лжи, которой не гнушались газетчики, чтобы сделать материал раскупаемым.

– Они лезут в нашу спальню и сочиняют всякую чушь! Пишут, что я… что у меня связь не только с де Сандом, но и со всеми фехтовальщиками! Ты слышишь, Генрих?

– А у тебя ее нет? – усмехнулся де Шале.

– Есть, но не такая!

– Какая разница, раз ты ездишь в его дом.

– Но ты разрешил мне два раза в неделю заниматься с де Вансом.

– Это купленное. За это ты согласилась продолжать учиться играть на лютне и вести себя в обществе как знатная девушка. Когда король признает наш брак, я прекращу эти занятия и увезу тебя на Луару.

Женька смяла газетный листок и бросила его в горшок, а утром оделась по-мужски и поехала в одну из типографий. Там она без лишних слов приперла к типографскому станку издателя по имени Монро и призвала того к ответу. Держа шпагу у его груди, это было не трудно.

– Сколько можно, господин Монро?

– Я понял, понял, сударыня! – закивал Монро, косясь на стальное лезвие у себя перед носом. – Но подумайте лучше о том, что мы делаем вам славу!

– Что? Какую славу?

– Скандальную, разумеется! Так статьи лучше раскупают, а ваше имя не сходит с уст парижского света!

– Мне нужна не такая слава! В ваших статьях много вранья!

– Это всего лишь краски, сударыня!

– Которые разбавлены водой из сточной канавы?

– «Деньги не пахнут».

– Я вас сейчас убью, сударь!

– Это, конечно, не трудно, но будут другие… Такова профессия… Попробуйте сами обойтись без запашка грязного белья в столичных новостях, вас тут же обойдут, сударыня!

– Попробую! Хотите, я тоже напишу статью?

– Вы? Статью?.. Это как-то не совсем прилично… вы супруга маркиза де Шале… Я, конечно, напечатаю, но… А о чем вы хотите написать?

– Узнаете.

Женька поехала домой, написала статью под названием «Кто ее убил?» об истории сожженной Мариуллы и отвезла издателю. Монро, читая статью, удивленно двигал бровями, покачивал головой, задумчиво покручивал пуговицу на камзоле, а дочитав до конца, посмеялся.

– Хм, смешно тут про кошку… Недурно, недурно… смело и слог неплохой, только несколько суховатый. Не хотите прибавить детей этой Мариулле или что-нибудь вроде «призрак убитой каждую ночь является преступному бакалейщику»?

– Не хочу.

– А может быть что-то пикантное? Шабаш, оргия, имя какой-нибудь знатной дамы?

– Ничего не надо. Не навязывайте мне ваш стиль, сударь! А вот про знатную даму я вам обязательно напишу, только в другой раз.

– У вас есть кто-то на примете?

– Есть.

Статью напечатали. А когда ее раскупили, фехтовальщица, воодушевленная успехом, написала об убийстве Перрана. Статья шла под названием «Удар кинжала». Монро опять подвигал бровями, но на этот раз в некотором замешательстве.

– М-м, это уже довольно серьезно.

– Думаете, дело может быть открыто?

– Трудно сказать. Все это только домыслы, но нашему славному финансисту придется почесаться.

Генрих, прочитав ее творения, усмехнулся.

– Что ж, это занятие больше подходит девушке из знатной семьи, чем шпага, но вам лучше поменять литературную стезю, Жанна. Напишите что-нибудь вроде «Астреи»[46] д’Юрфе про любовь ангелоподобных пастушков, где все будет изящно, чисто и мило. Оставьте городскую грязь презренным памфлетистам.

В ответ на это Женька написала статью «Куда уехала Гонзалес?» об исчезновения испанской шпионки. Генрих нахмурился и посоветовал ей быть осторожней.

– Этот сынок Аманды Лукре как бы не пальнул в вас из-за угла, – сказал он. – Его ведь так пока и не поймали?

– Я выезжаю в экипаже.

– Не всегда, и потом покойный Генрих Четвертый[47] тоже выезжал в экипаже.

– Я все равно не буду сидеть дома.

– Я знаю.

В ожидании королевского приема Женька продолжала жить в статусе жены маркиза де Шале и искать пути совмещения этого статуса с ее прежними интересами. Она согласилась послушно позировать для портрета и ездить в дом родителей учиться с Катрин играть на лютне, но за это вытребовала у Генриха занятия с де Вансом. Они проходили два раза в неделю, во второй половине дня и в его присутствии. Де Санду, конечно, не нравилось нахождение на фехтовальной площадке фаворита короля, но он тоже пошел на уступку, хорошо понимая, что иначе фехтовальщица вообще не сможет здесь появляться.

На одном из уроков де Санд подошел к Женьке, будто помочь ей в работе и, поглядывая на скамью, где сидел де Шале, тихо сказал:

– Я был у короля и говорил с ним о патенте и разрешении носить мужскую одежду.

– И что он?

– Велел подождать несколько дней. Наверное, он имеет в виду будущий прием.

– Наверное. Как у вас? Как Эжен?

– Снова дерет нос, командует охраной и бегает за девками. Крепкий парень. Через неделю уходит охранником в Шатле. Живее, живее, господин де Ванс!

– А как Жан-Пьер?

– Тоже молодец, порвал тут уже два чучела. Подрастет, отдам его в Наварский колледж.

– А как же Ажель?

– Ажель выдам за Жакоба. Она здоровая, нарожает еще детей. Ей не мешают занятия фехтованием.

Однако намек де Санда был не совсем справедлив. Женька, хоть и своеобразно, но тоже занималась своим домом. Сначала девушка заставила Генриха преобразовать одну из нижних комнат в ванную, потом стала покушаться на залу для гостей.

– Здесь можно заниматься фехтованием, – сказала она.

– Ты с ума сошла, Жанна! – воскликнул маркиз, не отошедший еще от ванной, в которой она заставляла мыться весь дом. – Мало того, что ты устроила в доме общественную купальню, ты хочешь поставить всех на фехтовальную дорожку?

– Но тогда мне не нужно будет ездить к де Санду! Когда мне дадут патент, я смогу давать уроки в нашем доме.

– То есть, ты собираешься щупать этих твоих учеников прямо у меня под носом?

Генрих намекал на занятия с де Вансом, где Женьке приходилось поправлять его шаткие позиции, просто передвигая неуклюжее тело ученика руками.

Де Шале раскричался, но фехтовальщица продолжала настаивать. От ее реформ морщился и его батюшка. Принимая случившееся как данность, он продолжал желать сыну другую жену и тоже с нетерпением ждал королевского приема, надеясь, что Людовик аннулирует этот безумный брак.

– Вы все еще не верите, что я люблю вашего сына? – спросила тестя фехтовальщица.

– Верю, но ваша любовь разжигает в нем страсти, а не несет покой.

– Разве любовь должна нести покой?

– Я боюсь, что вы оба сгорите в своих страстях как еретики.

Во время одного из уроков игры на лютне к Элоизе приехала Виолетта. Женька встретилась с ними обеими на лестнице, когда собиралась уезжать.

– Добрый день, Лили, – усмехнулась покривившемуся лицу своей соперницы фехтовальщица. – Вы все еще считаете мое платье скучным? Или, может быть, снова хотите ударить меня ножиком для чинки перьев?.. Вижу, что хотите.

– Вам не следует так со мной разговаривать, госпожа де Бежар.

– Меня сейчас зовут не де Бежар.

– Ваше присутствие здесь в качестве маркизы де Шале незаконно. Король еще не признал ваш брак.

– Его признал Бог.

– Сомнительно, чтобы Бог был к вам расположен. Вы попираете его заповеди и занимаетесь не своим делом!

– Я думаю, что Бог мудрее вас, Лили, и принимает меня такой, какая я есть.

Виолетта хотела ответить, но Элоиза взяла ее за руку и потянула за собой.

– Идемте, Лили. Вы здесь не затем, чтобы разговаривать с временщицей. Его величество вряд ли потерпит такое со своим фаворитом.

Тем не менее, король не чинил никаких препятствий «незаконной паре». Это воодушевляло обоих, но и опасная неопределенность их положения тоже чувствовалась. Парижское общество оставалось настороженным. Те, с кем фаворит короля и фехтовальщица сталкивались на улице или в храме, куда де Шале иногда вывозил девушку к мессе, с ними практически не разговаривали, а только осторожно кланялись, да и то, главным образом, Генриху. В домах их не принимали, исключение составляли очень немногие.

– Вот сейчас-то я и выясню, кто мои настоящие друзья, – посмеивался маркиз.

Среди них, странным образом, оказался принц Конде. Возможно, королевская кровь боковой линии Бурбонов и особенность его положения при троне давали ему право более дерзкого жеста.

– Что вы делаете, сударыня? – с шуточным возмущением спросил он, принимая опальную пару у себя в доме.

– А что я делаю, ваше высочество? – не поняла фехтовальщица.

– Говорят, вы ездите к де Санду, надеваете штаны и занимаетесь позорным для дворянского звания учительством? Генрих, как вы терпите это? Над вами скоро будет смеяться весь Париж!

– Я и сам люблю повеселиться, ваше высочество.

– О, вам всегда льстило быть в центре внимания! Я, знаете, тоже не против побузить, но все-таки посоветовал бы вашей прекрасной женушке бросить эти игры с общественным мнением. До приема короля ей следует быть послушной.

– Если она станет таковой, я разлюблю ее.

– Тогда пусть на время сделает вид таковой, как это делаю я, – со смехом посоветовал Конде. – А вы, милый де Шале, бросьте! Умирать от любви фавориту короля не идет! Нас ждут великие дела! Оставьте эту меланхолию!

– Я не умираю, вам показалось, – сказал Генрих и тоже засмеялся, но слегка надтреснутым смехом.

Не отказала в приеме и Клементина де Лавуа. Женька сама уже давно хотела съездить к ней и узнать, как поживает Валери. Девочка была счастлива своим положением в знатном доме, где приобрела характерный для служанки знатной дамы лоск и некоторую надменность. Эта подчеркнутая надменность, очень похожая на разбухшее самомнение Эжена, Женьку несколько смутила, но Клементина девочкой была довольна.

– Я уже выезжала с ней в салон Рамбуйе. Все подумали, что Валери моя родственница. Вы знаете, я в шутку посадила ее за шахматы, так она выиграла партию у Вуатюра[48].

– Что тут странного? – пожал плечами де Шале. – Девочка, которая умеет считать с детства, конечно, должна выиграть партию у поэта.

– Нет-нет, Валери прелестна! Я хочу нанять учителей, чтобы поучили ее языкам и изящным наукам, а вот вам я бы предложила, не дожидаясь приема, ехать на Луару, – посоветовала молодая госпожа де Лавуа.

– Вы думаете, что король не простит нас? – спросила фехтовальщица.

– Думаю. Вчера я была в Лувре и видела его лицо.

– А что с его лицом?

– Оно выглядело как у больного язвой.

– Но, может быть, он действительно болен.

– Да, если считать, что язва – это вы, Жанна.

Генрих посмеялся и сказал, что Клементина преувеличивает, так как он ничего такого не заметил.

– А я чаще бываю в Лувре, сударыня.

Женька тоже не находила, чем ей может быть опасен королевский прием – дело де Жуа можно было уладить, а за тайное венчание ее и Генриха мог ждать только скандал. В случае непризнания брака они, как и планировали, собирались уехать на Луару. «Но тогда сюжет не закончится, – опять вспомнила фехтовальщица. – Нужно, чтобы мой брак был признан». Впрочем, она уже хотела этого не только из-за сюжета.

Проведать свою бывшую протеже неожиданно заехала герцогиня де Шальон. Она появилась в тот момент, когда Генрих еще не вернулся из Лувра, а Женька готовилась к выезду на урок с де Вансом.

– Вы избегаете меня, Жанна? – спросила герцогиня.

– Просто не хочу компрометировать. Все ведь шарахаются от нас как от чумных.

– Да-да, у вашей пары сложное положение. Я хотела узнать одно… Все бумаги уничтожены, как мне передали?

– Почти.

– Понятно.

– Но вам не стоит волноваться, ваше имя упоминаться не будет.

– А оно все-таки упоминалось?

– Да.

– Понятно. А другие имена?

– Не понимаю вас, ваша светлость.

– Что ж, хорошо… Теперь о главном. Нам следует договориться на всякий случай, Жанна.

– О чем?

– Никто не знает, как могут повернуться события. Вас видели у меня в тот день перед вашим исчезновением. Будем считать, что вы отказались от предложения принцессы Генриетты, я дала вам денег, и утром вы уехали.

– Да, я поняла, ваша светлость.

Когда в гостиную вошел вернувшийся из Лувра Генрих, герцогиня, не моргнув глазом, немедленно сменила не только тему разговора, но и тон. Он мгновенно стал по-светски легким и витиеватым.

– Вы все-таки не послушались меня, сударыня, – улыбнулась она Женьке. – Как вас угораздило выйти замуж за Генриха де Шале? Такого не ожидала даже я!

– Я тоже этого не ожидала, ваша светлость.

– О, великолепная герцогиня де Шальон! – поприветствовал высокую гостью поклоном вошедший маркиз. – Вы тоже не чураетесь нашего общества? Смело, сударыня! И чем же я плохой муж? Посмотрите только на жемчужное ожерелье на шее у моей супруги!

– Побеспокойтесь лучше о шее, на которую оно надето, сударь.

– Ну, об этом я уже побеспокоился. Как-то я укусил за эту шею, и теперь ее отчаянная хозяйка со мной!

– Вы считаете это удачей?

– Я считаю это судьбой.

В один из ближайших дней Женька поехала отдать долг судье. Де Шале только пожал плечами. Он, как и всякий аристократ, относился к долгам легко, считая, что это он оказывает честь, беря у кого-то взаймы, но девушка настояла, и он сам сопроводил ее в дом де Ренаров.

Судья в очередной раз был ошарашен визитом своей беспокойной племянницы. Он в замешательстве смотрел, то на кошель с возвращенными деньгами, то на фехтовальщицу, то на фаворита короля. Тетушка, как и в прошлый визит, находилась рядом. Она тоже не знала, на чем или на ком остановить свой растерянный взгляд и держалась за сердце. Де Ренары, как и все остальные, не понимали, как относиться к «незаконной паре» и стоит ли радоваться возвращенным деньгам. Женька не стала их долго мучить и, отдав долг, оставила растерянных родственников в этой тягостной неопределенности.

Еще одним лицом, поддерживающим незаконное венчание маркиза и фехтовальщицы, была Катрин. За время уроков игры на лютне девушки сблизились и перешли на «ты». После пирушки в «Божьей птичке» Катрин была некоторое время сама не своя, пока Женька не обнаружила возле ее кровати забытые мужские перчатки. Оказалось, это перчатки де Вернана. Катрин призналась, что они встречаются. Де Вернан уже несколько раз залезал к ней в окно по веревочной лестнице, которую она взяла из бывшей комнаты Генриха.

Генриху Женька про эту связь ничего не сказала, опасаясь, что защищая семейную честь, маркиз вызовет Андре на дуэль, забыв при этом, что он тоже не раз лазал в окна к чужим сестрам.

– Завтра я поеду на занятия с утра, – сказала Катрин фехтовальщица, – и отдам перчатки.

– С утра? А Генрих? Разве он позволит?

Женька решила возобновить занятия в классе, но Генрих, с трудом согласившийся на уроки с де Вансом, утренние занятия с классом ей категорически запрещал. Она настаивала, требуя хотя бы два посещения в неделю, чтобы поддерживать форму, а он опять напоминал ей, чья она жена, чьи гербы носит на одежде и матерью чьих детей должна стать.

– Оставьте эти капризы, Жанна! Занимайтесь лучше домом! – твердо сказал де Шале.

– Это не капризы, Генрих! Это моя жизнь! Если ты не дашь мне жить такой жизнью, я просто умру в твоем красивом доме!

– Это не мой дом, а наш!

– Если ты не дашь мне дышать, я уйду от тебя!

– Только попробуй!

Женька больше ничего не ответила, а Генрих на следующий день встал раньше обычного и уехал с королем на охоту в Сен-Жермен. Фехтовальщица немедленно оделась в мужской костюм, который уже не убирался под ключ, так как она ездила вести уроки с де Вансом, и ловко запрыгнув в седло Саломеи, поскакала в школу де Санда.

Ожог

Начался ноябрь, но небо в этот день было необычайно чистым, как тот лист бумаги, на котором еще ничего не написано. Крыши, умытые ночным дождем, весело блестели под лучами случайно выкатившего из-за тучи солнца. Ногами, копытами и колесами энергично месилась похожая на черные чернила городская грязь. Будучи верхом фехтовальщица ее не боялась и была готова поставить под новым днем в сюжете Марка Монрея очередной автограф.

Неожиданное появление Женьки на площадке вызвало среди фехтовальщиков понятное оживление.

– Первый раз вижу, чтобы жена изменяла мужу сразу с двенадцатью! – воскликнул де Фрюке.

Де Санд тоже был доволен и разрешил девушке присоединиться к разминке. Отпустив еще пару шуток на тему сбежавшей супруги, фехтовальщики весело побежали по тропинке.

На занятиях находилась и Жули, но в роли не участницы, а зрительницы. Она сидела на скамье у дома и внимательно смотрела за всем тем, что делают фехтовальщики.

На третьем круге де Санд велел Женьке встать последней.

– Больно смотреть, как господа спотыкаются, видя вас перед глазами.

Женька слегка смутилась, но не возражала и встала последней. Дистанция далась ей нелегко. «Теряю форму», – подумала она и твердо решила бороться с Генрихом за четырехразовое посещение класса в неделю.

На перерыве фехтовальщики крутились рядом, но теперь никто из них не справлял нужду возле деревьев и не делился своими мужскими успехами у многочисленных подруг. Женька немного растерялась. Хотя глаза, обращенные к ней, блестели, это был уже не тот блеск. Она поняла, что перестала быть среди фехтовальщиков безоговорочно своей. Особенно это было заметно в поединках, – сильные ее щадили, а слабые терпели. Оставался верен себе только де Зенкур, – он, как и прежде, не стеснялся в выражениях, красочно расписывая свои ночные утехи, и не давал Женьке ни одного повода расслабиться в спарринге, а когда она в благодарность за это хотела его обнять, он выругался и отошел.

– Не лезьте ко мне с вашими нежностями, де Жано! – сказал он. – Где вы находитесь, черт возьми? Вы надеетесь, что в обмен на ваши бабские штучки я откажусь от удовольствия хорошенько ударить вас рапирой или пукнуть в вашем присутствии?

Де Санд расхохотался, а все остальные как молоденькие фрейлины, захихикали в перчатки. Однако слова де Зенкура отрезвили не только Женьку, но и фехтовальщиков, которые на протяжении всего занятия находились в неприятной им растерянности. Они стали ругаться, спорить и разделились при этом на два лагеря. В одном были противники присутствия в классе маркизы де Шале, а в другом считали, что все должно оставаться так, как было тогда, когда еще никто не знал, кто такой Жанен де Жано.

– Де Зенкур прав! – кричал де Вернан. – В фехтовальном классе мы можем видеть только господина де Жано! Этот «мальчик» доказал, что достоин мужского поединка!

– А что же вы тогда поскользнулись, когда этот «мальчик» бежал впереди вас? – язвительно заметил де Фрюке, и все засмеялись.

– Да, мы никак не можем делать вид, что не замечаем эту… эту задницу! – поддержал его де Бра, и за этим снова раздался взрыв хохота и ругательств. – И как я могу драться с женщиной? А если она беременна?

– Я не беременна, – сказала фехтовальщица.

– Да вы и не забеременеете никогда, если будете пропадать на фехтовальной площадке! – воскликнул де Бонк. – А если это случится, то потеряете ребенка на первой же неделе!

– Черт побери, вы ведь замужем, сударыня! – добавил де Панд.

– Черт побери, это вас не касается, Ипполит! – рассердилась Женька именно из-за того, что его слова достали ее как боевой клинок даже под фехтовальным колетом.

Все это, широко раскрыв глаза, наблюдала Жули. Она уже довольно насмотрелась здесь поединков и теперь, словно завороженная, ждала, чем кончится самый главный из них.

– Что касается меня, господа, – сказал де Зенкур, – то я дерусь со всяким, кто бросит мне вызов, будь то мужчина или женщина! Нагло выйдя на фехтовальную площадку, госпожа де Шале сделала свой выбор и всем здесь доказала, что имеет право носить мужской костюм. Что же касается задницы, дорогой де Бра, то нам всем давно известно, что господин де Вернан с таким же интересом уже давно смотрит на задницу господина д’Ангре. Так разве дело в господине де Жано или в госпоже де Шале? По-моему, тут дело только в самообладании.

После этих слов де Вернан и д’Ангре молниеносно выхватили свои боевые шпаги, но де Зенкур, прекрасно понимая, что последует за его словами, приготовился к бою прежде, чем его об этом попросили.

– Всем стоять! – грозно гаркнул де Санд. – Занятие окончено! Вам следует разъехаться, господа.

Фехтовальщики нехотя убрали оружие в ножны и стали мрачно собираться. Де Зенкур демонстративно сплюнув в сторону, уехал первым. За ним хмуро потянулись остальные. Женька подошла к де Вернану и отдала ему перчатки, оставленные в комнате Катрин. Он рассеяно поблагодарил и тоже уехал вместе с д’Ангре.

– Ты довольна? – посмотрел на фехтовальщицу де Санд.

– Они подерутся? – глядя в спину де Вернана, спросила она.

– Черт их знает? Штрафные выплаты за оградой этого дома уже никого не сдерживают. Там идет другой отсчет.

– Я знаю.

– Да, ты знаешь.

Но день, такой светлый с утра, раскрутившись сорванной пружиной разбитых часов, показал фехтовальщице, что она еще не все знает о том отсчете, про который упомянул Даниэль де Санд. Ей не хотелось ехать домой, и она осталась на обед.

Даниэль, несмотря на стычку его учеников, был доволен. За столом он хвалился сыном, который уже окончательно признавал в нем отца, подмигивал Ажелине и с удовольствием поглядывал на свою маленькую воспитанницу. Жули перестала прятать руки под стол, смотрела уверенно и уже не краснела, когда к ней обращались на «вы».

– Лабрю, почему у вас такое постное лицо? – спросил Даниэль лекаря, который действительно выглядел несколько озабочено.

– Я беспокоюсь о девочке, – ответил Лабрю.

– Что о ней беспокоиться? У нее есть дом и прекрасная молодая воспитательница.

Компаньонка Ажелина, действительно молодая, но несколько суховатая внешне девушка из бедной дворянской семьи, смущенно наклонила голову.

– Да, прекрасная. Это даже вызывает разговоры, – кивнул врач. – Почему вы не взяли в воспитательницы даму постарше, сударь?

– Вы же знаете, что Ажелина шестая дочь в семье. Куда ей было деваться? А потом, мне давно плевать на светские сплетни, Лабрю. Я хочу, чтобы Жули видела перед собой пример благородной девушки, а не ворчливой старухи! Как вы думаете, Франкон?

– Я всегда говорил, что вы сделали превосходный выбор, Даниэль, – поддержал друга Ален и поцеловал Ажелине руку.

Он сидел рядом с ней и подавал ей анисовые пастилки для освежения рта. Ажелина немного смущалась, но от внимания Франкона не отказывалась.

– Госпожа Ажелина в этом случае прекрасный пример для вашей воспитанницы, но я говорю о другом, – продолжал Лабрю.

– О чем?

– О фехтовальной площадке. Жули не должна там бывать, раз вы хотите воспитать ее, как дворянку, иначе один из примеров будет уничтожен другим, более сильным.

– Вы считаете фехтовальную площадку более сильным примером для Жули?

– Да.

– Почему?

– Потому что она, как и госпожа де Шале, к нему расположена. Обе представляют на данный момент некий яркий каприз природы, которым, конечно, можно восторгаться, но которому не следует потакать.

– Хм, вы правы, но у Жули слабые легкие. Вы сами говорил, когда осматривали ее. Упражнения на воздухе ей не повредят. Ей нужно набраться сил перед тем, как отправиться в пансион. Так, Жули?

– Да, господин де Санд.

– Я думаю, что вы оба лукавите. Кроме того я, как лекарь, знаю, что любое лекарство, оздоровляя одно место, может сильно повредить другому.

– Не беспокойтесь, я прослежу за этим.

– Конечно, сударь, но, может быть, это уже поздно.

Как будто подтверждая опасения Лабрю, развернувшуюся дискуссию вдруг подсекло под самый корень внезапное возвращение д’Ангре. Он ввалился в залу вместе с де Зенкуром, который висел на нем, словно пьяный, и только кровь, стекающая на пол из-под руки последнего, говорили о том, что парня притащили не из «Божьей птички». С другой стороны де Зенкура поддерживал его слуга.

– Де Санд, ради Бога! – воскликнул д’Ангре. – Мы не дотащим его до дома!

– Лабрю! – вскочил де Санд, но врач уже бежал к раненому, – Франкон, помогите ему!

Насмешливые глаза де Зенкура были полны боли, но он не проронил ни стона. Его положили на ларь. Ажелине и Жули де Санд велел уйти к себе.

– Он держался всю дорогу, – пробормотал д’Ангре. – только здесь у ваших дверей упал как подкошенный.

Д’Ангре, испачканный чужой кровью, выглядел так, будто его самого только что пырнули шпагой. Женька с ужасом смотрела, то на раненого Альбера, то на онемевшее лицо д’Ангре, и ощущение какого-то непоправимого несчастья вдруг заставило похолодеть пальцы ее ног. Оно подползло к ним, словно невидимая змея, от укуса которой сейчас спастись было просто невозможно.

– Это вы дрались с де Зенкуром, Эмильен? – спросил де Санд.

– Я?.. Нет… Это де Вернан… Они дрались, – ответил д’Ангре, не в силах совладать с какой-то внутренней дрожью, что сотрясала его тонкие изящные пальцы, которыми он тщетно пытался стереть кровь со своего камзола.

– Так-так!.. Превосходно! Удар неплохой! А, Лабрю? Какова рана?

– Господин де Зенкур был на волоске, ваша милость. На дюйм левее, и его великолепное легкое было бы продырявлено насквозь.

– Превосходно!.. Да что вы так трясетесь, Эмильен? Вы что, заболели, мой милый? Где де Вернан? Он не с вами?

– Нет, сударь.

– Неужели дал деру? Что-то на него не похоже!

– Андре мертв, сударь.

Женька вскрикнула – «змея», невидимо подползшая к ногам, укусила, и хотя девушка ожидала это, боль была просто нестерпимой.

– Что вы сказали, Эмильен? Повторите, черт бы вас побрал! – гаркнул Даниэль, исторгая в этом крике ту же самую боль.

– Мертв, сударь, – из глаз д’Ангре вдруг потекли слезы. – Они дрались честно… Вы не думайте… Андре сделал выпад и открылся… Он не ожидал… но Альбер – черт!.. Вы же знаете… он уже падал, но достал Андре прямо в сердце.

– Где это было? – вдруг без всякой эмоции, будто в нем тоже что-то умерло, спросил де Санд.

– Там, у старой стены… Мы не доехали до Булонского леса… Альбер снова стал задираться и Андре… Нужно съездить за ним… Он все еще лежит там… Или поехать сообщить госпоже де Вернан?

– Куда съездить? Вам сейчас нужно ехать к себе на квартиру и сидеть там тихо как мышь! Вы поняли, Эмильен?

– А как же Андре?

– Вы поняли, Эмильен?

– Да, сударь.

– Вот дураки! Какого черта?! Какого…

– Не кричите, сударь, вы мне мешаете, – сказал Лабрю, бинтуя де Зенкуру грудь. – Господин Франкон, позовите Эжена. Нужно перенести раненого наверх.

Де Санд опустился на ларь и сжал голову руками. Д’Ангре продолжал тихо плакать в стороне, а Женька молча смотрела, как перевязанного Альбера охранники под командой Эжена уносят в комнату наверху.

– Вам лучше сейчас уехать, сударыня, – подошел к девушке Лабрю.

– Как же так?.. Этого не может быть… Эмильен ошибся… Андре, наверное, просто ранен… Я только что отдала ему перчатки…

– Эмильен не ошибся, он плачет. Пойдемте, я провожу вас. Господин де Санд, я провожу маркизу де Шале. Ее уже, наверное, ищет муж.

– Да, нам не хватало здесь только ее мужа. Пусть едет и сидит дома. Скажите привратнику, чтобы не пускал ее больше сюда, Лабрю.

Женька ничего не ответила. Она чувствовала себя настолько уничтоженной, что ей было абсолютно все равно, что сказал де Санд. Девушка не помнила, как доехала до дома, как поднялась в спальню и упала на кровать, где надолго замерла, уставившись обесточенным взглядом в шелковый полог. Ей казалось, что над ней кто-то жестоко пошутил, а завтра Андре снова явится в класс и будет отстаивать право ее пребывания на фехтовальной площадке. Ей было непонятно, как она может больше не увидеть его улыбчивого лица и не услышать приятного бархатного смеха…

Фехтовальщица приказала Нинон принести вина, и только второй бокал, выпитый залпом, смог расплавить натянутые, словно струны чувства.

Генрих, вернувшись с охоты и выяснив, что случилось, оценил произошедшее довольно холодно.

– Мне сказали, что вы ездили к де Санду, сударыня?

– Да.

– Тогда почему вы плачете? Проиграли поединок?

– Да… Они поспорили… из-за меня. Де Вернан убит, де Зенкур ранен.

– Де Вернан? Хм, король будет доволен.

– Доволен?

– Де Вернаны когда-то выступали на стороне его матери.

– Какая сторона? Ты что не понимаешь? Андре больше не придет в класс… его нет, а он… он был за меня сегодня на площадке.

– Законы людской чести, беспощадны, Жанна. Они требуют жертв не меньше, чем законы войны. Разве в школе де Санда не объясняют это? Переоденься в платье и спускайся к столу. Тебе нужно поесть.

– Не хочу.

– Тогда хотя бы переоденься. Эти слезы не идут к тому костюму, который ты снова на себя надела.

Генрих больше ничего не сказал фехтовальщице про ее самовольную поездку на занятия, – это было излишне, – она была наказана за нее так, как даже он не придумал бы наказать ее.

Оставив свою истерзанную жену наверху, фаворит короля переоделся и вместе с приглашенным мастером ушел заниматься головой кабана, которую привез с охоты и которую хотел повесить в трапезной зале. Женька была благодарна ему за это нужное ей сейчас одиночество, но к ужину все-таки спустилась и попросила мужа узнать, когда будут назначены похороны. Он послал в дом де Вернанов Цезаря.

– Боже мой… что будет с Катрин? – невольно ужаснулась Женька.

– А что с Катрин?

– Они встречались. Он залезал к ней по той… нашей лестнице. Я узнала, когда нашла его перчатки.

– Хм, и тут не обошлось без вашего участия!

– Что значит, без моего?

– Почему вы мне ничего не сказали, сударыня? Хорошо, что Андре побеспокоился убраться из этого мира раньше, а то я бы сам его прикончил!

– Поэтому и не сказала.

– Будет весело узнать, что Андре оставил моей миленькой сестричке не только перчатки, и я скоро стану дядюшкой!

Цезарь сообщил, что отпевание назначено на два часа следующего дня.

Супруги де Шале поехали в храм вместе. Де Санд и его класс были уже там. Увидев маркизу де Шале, они не улыбнулись, а только молча прикоснулись к краям своих шляп. Д’Ангре, бледный и молчаливый, покусывал губу и смотрел в одну точку. Так получилось, что де Вернан, взяв на себя роль старшего брата, опекал юношу с первого дня поступления его в школу. Некоторые посмеивались и видели в этом нечто двусмысленное, особенно старался де Зенкур, который всякий раз искал повод поддеть удачливого Андре. Дуэль могла случиться в любой день, однако она случилась вчера, и фехтовальщица не смела винить в ней только де Зенкура.

Войдя в церковь, Генрих и Женька прошли мимо скамей, где сидели родственники де Вернана. Женщины изредка приподнимали густые траурные вуали и промокали глаза платками из дорогого батиста. Мужчины, одетые в черное, молча смотрели на молодое мертвое тело и сочувственно вздыхали. Кроме положенной скорби в воздухе витало недоумение и растерянность, которое особенно ощущается в такие минуты. Головы склонялись не только в горькой печали, что сопутствует каждой потере, но и в немом смирении перед соседством двух миров, грань между которыми тонка, а великая загадка необратимого перехода так и остается за пределами человеческого понимания.

Андре лежал в гробу, словно спал. Лицо его было чистым и спокойным, будто он совершенно серьезно готовился предстать перед кем-то там наверху.

Женька, остановившаяся у первого ряда скамей, не могла оторвать от него глаз. «Еще вчера он был на площадке и заступался за меня, – думала она, не в силах понять, как такое может происходить, – еще вчера… а теперь… зачем это? Почему?.. За что?»

– Это предупреждение, – вдруг кто-то тихо сказал за ее спиной.

Она обернулась, – это был Лабрю.

– Да, – продолжил он. – Вы вышли замуж и должны заниматься своей семьей, а не шпагой.

– Мне… мне больно, Лабрю.

– Вы взрослеете, а это всегда больно.

В храм в сопровождении де Бона вошла Виолетта. Увидев фехтовальщицу, де Бон поприветствовал ее и Генриха легким наклоном головы, а Виолетта тотчас подошла к какой-то даме на скамейке и шепнула ей что-то на ухо. Дама обернулась, потом встала и тихо приблизилась к «незаконной паре». Представившись сестрой госпожи де Вернан, она сказала, обращаясь к фавориту короля:

– Ваша жена должна уйти отсюда, господин де Шале.

– Почему?

– В храме не может присутствовать женщина, которая попирает божеские законы и носит мужские штаны.

– Я занималась в одном классе с вашим племянником, – возразила фехтовальщица. – Я имею право с ним попрощаться.

– Имеет право с ним попрощаться та, которая носит его ребенка или его имя, а не одно с ним оружие. Священник не начнет отпевание, пока вы не уйдете, сударыня.

Фехтовальщица не стала больше спорить. Она подошла к гробу, поцеловала Андре в немые губы и под легкий шумок, раздавшейся ей вслед, вышла из церкви.

Генрих был задет демаршем щепетильной тетки де Вернана, всю дорогу возмущался и обещал поговорить с королем, чтобы тот поставил эту семью на место, а Женька, продолжая нести на своих губах незримое прикосновение смерти, молчала. Суетные заботы и даже мысли о приеме в Лувре на фоне бледного мертвого лица Андре казались несущественными.

После посещения храма Генрих повез девушку к родителям. Это был последний день перед аудиенцией короля, и матушка настоятельно просила их заехать.

Обед прошел в мрачном молчании. Матушка вздыхала, батюшка ел, глядя поверх голов, Элоиза смотрела на фехтовальщицу с затаенной надеждой на ее проигрыш, а Катрин после новости о смерти де Вернана выглядела просто плачевно. Она не могла предаваться скорби публично – об их связи, кроме Женьки и Генриха никто не знал.

После обеда господин де Шале пригласил сына и его непослушную супругу в свой кабинет.

– Еще есть время, Генрих, – сказал батюшка. – Отпустите эту девушку. Вы всегда были склонны эпатировать общество, а сейчас хотите сделать это посредством скандального брака. С таким же успехом вы могли бы жениться на арабке или крестьянке. Простите, сударыня, что я говорю такое при вас.

– Говорите, я выдержу, – не смутилась фехтовальщица.

– Вот именно, выдержите. Я уважаю эту девушку как бойца, но не принимаю ее как вашу супругу, Генрих. Она симпатична мне, как тот юноша Жанен де Жано, под именем которого вы привели ее сюда, но было бы лучше, если бы ничего не связывало ее с нашим домом. Вам такая ноша не по плечу, а она еще сама не знает, чего хочет. Ваша шутка на этот раз зашла слишком далеко.

– Это не шутка, отец, – порозовев скулами, ответил Генрих.

– Вы научились любить? – усмехнулся господин де Шале. – Где же? На банкетках наших дворцов?

– Вы не верите, что я могу любить?

– А вы верите?

– Отец!

Но Женька взяла Генриха за руку и вывела за дверь, где их дожидалась госпожа де Шале.

– Вы знаете, что он говорит, матушка? – продолжал возмущаться фаворит короля.

– Он говорит так от боли, – попыталась успокоить сына госпожа де Шале.

В экипаже Генрих долго молчал, и Женька догадывалась, о чем он думает. В словах его отца была порядочная доля истины, и теперь сын мучительно хотел эту долю определить. Фехтовальщица тоже молчала, не пытаясь помогать ему в том, что должен был сделать только он сам.

– Если хочешь, мы не поедем завтра в Лувр, – сказал вдруг фаворит короля. – Вещи уже уложены, и мы можем ехать на Луару.

– Ты… серьезно? – повернула к себе его лицо Женька.

– Да.

Глаза Генриха повлажнели, будто он превозмогал сейчас какую-то боль. Женька обняла его и сказала:

– Нет, мы поедем в Лувр, иначе твой батюшка не будет уважать меня даже как бойца.

Прием короля

Вещи на случай неудачной аудиенции действительно были уже собраны и уложены в дорожный экипаж. На прием супруги де Шале поехали в карете, которая предназначалась для визитов. Платье, пошитое специально для этого приема, сидело на фехтовальщице великолепно, однако грудь в рубиновом колье выглядела, словно сбрызнутая кровью, и девушка всю дорогу трогала пальцами эти, оправленные в золото, красные камни. Короткие волосы, единственное, что осталось из ее мальчишеского облика, и которые почему-то нравились Генриху, были завиты и прикрыты шляпой. Это скрадывало их эпатажность и смягчало сосредоточенное выражение лица.

Супруги де Шале подъехали к девяти. У дверей уважительно вытянулся пост де Бронте.

– Ваша милость! – улыбнулся офицер и с восхищением взглянул на фехтовальщицу. – Превосходно, сударыня!

– Это моя супруга, де Бронте, – сказал Генрих.

– Ах, вот как? Славно-славно, госпожа де Шале! Я помню, как вы приехали когда-то в расшатанном наемном экипаже! Простите, а ваш брат не с вами?

– Какой еще брат? – с подозрением посмотрел на супругу фаворит короля.

– Жанен де Жано приезжал сюда отдать долг господину де Белару, – пояснила Женька.

– Что еще за долг?

– Денежный. Де Белар как-то выручил меня. Не беспокойся, у меня больше нет с ним никаких дел.

Женька и Генрих направились к приемному залу. В коридорах с фаворитом короля вежливо здоровались, а его супругу мягко игнорировали, все еще не зная, как обращаться к девушке, которую он считал своей женой.

– Публика уже собралась? – спросил Генрих у принца Конде, который стоял у входа в зал.

– Да. Осталось четверть часа. До вас еще состоится два представления и одно прошение о помиловании. Сынок госпожи де Рош по пьянке ввязался в драку и сильно побил кого-то из дома де Конти.

– А представления?

– Так, ерунда! Мамочки представляют ко двору своих дочек, и они, пожалуй, нервничают больше вас.

– Что говорят в публике?

– Ничего. Вашей пары как будто не существует, хотя по лицам видно, что все явились сюда только ради этого.

Принц был прав, и когда маркиз и фехтовальщица вошли в приемный зал, шум разговоров стих, и все посмотрели в их сторону. Де Шале улыбнулся. Его лицо порозовело, словно у певца, которого попросили спеть на бис. Он гордо выпрямил спину, довольно огляделся и потянул Женьку к незнакомому, одетому по-дорожному, дворянину.

– О, Виктор! Вы здесь? Знакомьтесь, Жанна! Это Виктор де Невер. Что вы делаете в Париже, Виктор? Почему не заехали ко мне?

– Я здесь по делу графа д’Ольсино, – сказал Виктор. – Отец поручил узнать, как идет следствие.

– Что ж… – Генрих взглянул на фехтовальщицу, – я слышал, дело безнадежное.

– Значит, я приехал зря?

– Ну, почему же? В развлечениях у вас недостатка не будет! То танцы, то охота, то побьют кого-нибудь… Кстати, охотиться лучше в ваших местах. В Сен – Жермене совсем не осталось дичи! Верно, Жанна?

– Да, – постаралась как можно естественней улыбнуться Женька.

Генрих хотел продолжить разговор об охоте, но высокие двери в приемную распахнулись, и в зал вошел король. Он был в сопровождении охраны из мушкетеров, пажа и секретаря.

Общество заволновалось, почтительно пригнулось и застыло. Король обходил присутствующих по кругу. Это был один из его обычных утренних приемов, когда дворянские семьи могли представить своих детей, мужья – молодых супруг, а просители подать жалобу.

Первыми Людовику были представлены две миловидные девушки, и он с протокольной улыбкой сказал одобрительное слово каждой. Потом было подано прошение, о котором упоминал принц Конде, и с тем же дежурным выражением лица молодой монарх передал бумагу секретарю. Когда же король остановился напротив фехтовальщицы, наступила такая тишина, что стало слышно, как за окном покрикивают на Сене прачки.

Женька дежурно поклонилась, после чего снова выпрямилась и встала, держа корпус как веховой столб. Король молчал довольно долго, и все, затаив дыхание, напряженно следили за исходом этой острой паузы, которой, казалось, не будет конца.

– Маркиза де Шале? – наконец произнес Людовик, и общество облегченно переступило с ноги на ногу.

– Да, государь, – ответила девушка.

– Ваша супруга, господин де Шале? – спросил король своего фаворита, словно ответа фехтовальщицы ему было недостаточно.

– Да, государь. Я привез ее, чтобы представить вам.

– Я п-помню. Вы говорили, что женились.

– Я женился, но это не значит, что я предан вам меньше, государь.

– Хорошо-хорошо… У нас еще будет время, чтобы п-проверить это.

– Я всегда ваш, государь!

– Ну-ну, не нужно так усердствовать, – сделал несколько раздраженный взмах перчатками король. – Учитесь у своей супруги, маркиз. Она к-как будто совсем не спешит выражать нам благодарность.

Женька действительно не спешила припадать к руке молодого монарха. Во-первых, это ей изначально претило, а во-вторых, что-то в тоне короля ее настораживало.

– Простите мою жену, государь. Она ошеломлена вашей милостью! – постарался как-то прикрыть нерасторопность фехтовальщицы де Шале.

– Ошеломлена?.. Что ж, п-подождем, пока маркиза оправится, – кивнул король и повернулся к Виктору де Неверу. – Вы по делу графа д’Ольсино, сударь?

– Да, ваше величество. Отец хотел узнать, насколько оно продвинулось.

– Оно продвинулось, сударь, – заверил Людовик и посмотрел на Женьку. – Возможно, я уже сегодня смогу сообщить вам имя убийцы графа д’Ольсино.

– Благодарю, ваше величество.

– П-прием окончен. Я прошу остаться только маркизу де Шале.

– Государь, – подался вперед Генрих, почувствовав, видно, что все теперь не будет так просто.

– Извольте п-подождать супругу в галере, сударь, – остановил его жестом король и стал ждать, когда де Шале и все остальные выйдут.

Публика, слегка разочарованная, что не увидит настоящего финала этого интересного приема, удалилась.

Король, оставшись наедине с фехтовальщицей, заговорил не сразу. Сначала он молча прошелся до дверей, красноречиво стуча каблуками по паркету, потом направился к окну и постоял там, думая о чем-то, и только после этого снова вернулся к дерзкой супруге своего фаворита.

– Почему вы не приняли п-предложение стать моим личным телохранителем, сударыня? – спросил Людовик. – Вы понимаете, что я п-предложил вам достаточно, то есть все, что мог предложить Жанену де Жано?

– Да, понимаю, ваше величество, но вы опоздали, я уже была замужем.

– То есть, быть Жаненом де Жано вам показалось недостаточно?

– Недостаточно.

Король помолчал, потом продолжил:

– Господин де Санд хлопотал на днях о патенте учителя фехтования на ваше имя. Вы получите патент и разрешение носить публично мужскую одежду, если…

– Если…

– Вы должны оставить Генриха де Шале. Я п-посодействую в том, чтобы брак был аннулирован без неприятных для вас п-последствий, и в дальнейшем обеспечу вам свое покровительство.

Прозвучи это предложение месяц назад, фехтовальщица бы не колебалась, но сейчас все было по-другому.

– Я… я не могу оставить Генриха, ваше величество.

– Если вы этого не сделаете, вас п-препроводят в тюрьму, сударыня.

– Вы имеете в виду дело де Жуа?

– Дело де Жуа? Какая г-глупость. Я знаю, что вы откупитесь. Я имею в виду другое дело. Если вы не оставите Генриха де Шале, Виктор де Невер сегодня же узнает имя убийцы графа д’Ольсино.

– О чем вы, государь?

– Не надо отрицать, сударыня. Господин де Летанг все рассказал мне. Судя по всему, это было настоящее убийство. Сейчас вам п-подадут бумагу, и вы подпишите согласие на развод. Ваше венчание все равно было незаконным.

– Священник был настоящим, государь.

– Да, и он уже отослан в один из самых глухих приходов. Вы п-подпишите бумагу?

– Я не могу, государь.

– Здесь нет ничего п-постыдного. Ведь вы вышли за маркиза из-за денег и вам не стоит так упорствовать.

Но Женька упорствовала. Именно сейчас она могла доказать не столько королю, сколько себе, что вышла замуж не из-за того миллиона евро, который пообещал ей за «мирный финал» Марк Монрей.

– Я отказываюсь подписывать вашу бумагу, государь, – твердо сказала она.

– Это ваше окончательное решение?

– Да.

– Хорошо.

Король подозвал офицера охраны, который стоял у дверей и спросил:

– Господин де Шале все еще в г-галерее?

– Да, ваше величество.

– А господин де Невер?

– Да, ваше величество. Все еще в галере, ваше величество.

– Все? Это п-превосходно. Зовите всех.

Общество снова вернулось в приемную залу и выжидающе посмотрело на короля.

– Господа, – громко сказал Людовик, – я желаю объявить, что несостоятельность к-королевского слова, в которой нас так часто упрекают в п-памфлетах, больше не имеет места при французском дворе! Виновник смерти графа д’Ольсино найден. Это, присутствующая здесь, маркиза де Шале. Я говорил с ней, и она во всем созналась. Так, сударыня?

Все тихо ахнули и посмотрели на фехтовальщицу.

– Да, – сказала она, но не со смирением, а с гордостью. – Мы дрались с графом за павильоном де Жанси. Я вызвала его на дуэль. Он заслужил такую смерть, он преступник!

Придворные зашумели и растерянно переглянулись.

– Не вам решать, чего заслуживают мои поданные, сударыня, – холодно заметил король и повернулся к Виктору. – Вы довольны, господин де Невер?

– Да… Я доложу герцогу, – в некотором замешательстве пробормотал Виктор.

– Охрана, арестуйте маркизу де Шале и п – препроводите ее в Бастилию, – приказал офицеру король. – Там она будет находиться до решения королевского суда.

– Государь, постойте! – рванулся вперед Генрих, но охранники преградили ему путь.

– Не делайте глупостей, де Шале, – сказал король. – Ваши шутки п-перестали всех развлекать как должно. Жениться на Жанне де Бежар – это было великолепно, но слишком неосторожно с вашей стороны. Вам нужно отдохнуть, поехать куда-нибудь. Господин де Конде, п-прошу вас, уведите маркиза. На нем лица нет, и мы п-понимаем его чувства, они оскорблены – жена оказалась преступницей.

Де Шале увели, а Женьку препроводили вниз, посадили в закрытый экипаж и повезли по мокрым от дождя улицам.

11 часть. Тайм-аут

Согласно титулу

Фехтовальщицу отвезли в Бастилию. Там ее встретил комендант, представившейся господином Дервилем, и офицер по имени Огюст де Брук. Комендант, седоватый мужчина лет пятидесяти, держался с арестованной строго, но почтительно, будто принимал ее не в тюрьму, а в престижную гостиницу. Офицер де Брук, в отличие от него, смотрел на фехтовальщицу с холодной полуулыбкой на узких губах. Лицо его при этом оставалось совершенно неподвижным, отчего улыбка выглядела как щель в потрескавшейся доске.

Девушку записали в тюремную книгу и изъяли рубиновое колье. Далее комендант зачитал правила своего заведения и права знатных узников.

– Согласно вашему титулу у вас будут приличная камера, право на личное обслуживание и три полена в сутки.

– А прогулки? Я могу выходить на воздух?

– На воздух здесь выходят, разве что, в день казни. Да и зачем вам воздух? Окна у нас не закрываются.

– А если мне что-нибудь понадобится?

– Об этом говорите во время трапез. Дежурный охранник не всегда бывает в коридоре. В мое отсутствие меня заменяет старший офицер де Брук.

После этого малоприятного вступления Дервиль повел фехтовальщицу в камеру. В полутемных мрачных коридорах стояла вневременная тишина, нарушаемая только гулкими шагами часовых, звук которых осыпался в пустоту, словно камень в горном ущелье. На одном из поворотов дорогу перебежала крыса, но никто не обратил на нее внимания.

Камера, в которую поместили новую арестантку, оказалась довольно сносной. Кроме кровати там был стол и два табурета. Возле кровати стоял закрытый крышкой горшок и переносная железная печка, какую обычно ставили в комнатах, где не было каминов.

– Во время трапез у вас в услужении будет девочка по имени Дениза, – сказал Дервиль. – Только не пытайтесь разговаривать с ней, она немая.

– Немая?

– Свои отрезали ей язык за излишнюю болтливость. Дениза из бывших воровок. Она уже понесла наказание, но не хочет возвращаться назад. У нее никого нет, а воровское сообщество ее не простит. Я разрешил ей остаться и взял в тюремную прислугу.

Когда тяжелая дверь за тюремщиками захлопнулась, Женька посмотрела на маленькое, забранное решеткой, окно и поняла, что поторопилась приблизить мирный финал в своем сюжете.

Оставшись одна, она закуталась в одеяло и, забравшись на кровать, пролежала так до самого обеда. Несмотря на привилегии титулованным узникам, обед не был роскошен. Женьке стало даже смешно от того, как Дениза прислуживает ей за таким обедом, почтительно подавая ломоть сухого хлеба и пододвигая ближе миску с бобовым супом.

При трапезе присутствовал офицер де Брук и его солдаты Жанкер и Ренуар. Офицер пристально наблюдал, чтобы ни узница, ни ее служанка не делали ничего недозволенного.

После обеда девушка снова лежала, потом ходила из угла в угол, потом опять лежала. Время тянулось нескончаемо медленно. Связав фехтовальщице руки, оно развязало ее мысли. «Еще посмотрим, – думала она. – Я найду, что сказать на суде. Я не дам покоя вашему д’Ольсино и после смерти!» Женька уже мысленно видела, как разоблачает этого преступника, как сворачивает свои претензии герцог де Невер, и как ей выносят оправдательный приговор. «Вот где должен быть финал сюжета!» – обрадовалась она.

На ужине, который тоже не изобиловал разнообразием, фехтовальщица попросила де Брука принести ей салфетки для личных нужд, но тот только узко улыбнулся.

– На это здесь не выделяют средств, сударыня. Вам помочь могут только родственники, если внесут положенную сумму на ваше содержание.

– Они не внесут, – покачала головой фехтовальщица.

Она хорошо понимала, что дому де Шале не нужна Жанна де Бежар. Батюшке Генриха выпал шанс найти сыну другую жену, а матушка, даже если будет на стороне невестки, ничего не сможет сделать без денег мужа. О родственниках по линии матери вообще можно было забыть – судья никогда не признает такую племянницу.

– У меня забрали колье. Разве этого мало для моего содержания?

– Все, что забирают у арестованных, конфискуют в пользу государства.

– Государства? – усмехнулась девушка.

– Да, а вы имели в виду что-нибудь другое?

– Позовите коменданта, сударь.

– Комендант скажет вам то же самое.

Дервиль, в самом деле, подтвердил все, что сказал де Брук.

– Неужели ничего нельзя сделать? – продолжала настаивать Женька, пытавшаяся в этих неприятных условиях сохранить в чистоте хотя бы тело.

– Я могу только сократить расходы на дрова до одного полена в сутки, – сказал комендант, – и за счет этого…

– Сократите, – согласилась девушка.

Комендант вздохнул, а потом велел Жанкеру взять еще одно одеяло у тюремной кастелянши.

– Пусть принесут его госпоже де Шале.

– Это нарушение устава, – возмутился де Брук. – Это не положено, и у нас нет лишних одеял, сударь!

– Помолчите, Огюст! Здесь пока комендант я, а что касается одеял, то прекрасное одеяло осталось от де Монжа. Помните, которое передала ему сестра?

Де Брук насупился, но промолчал. Одеяло принесли, и холодной ноябрьской ночью оно, действительно, оказалось кстати. Чтобы не замерзнуть после того, как скудное тепло от третьего полена выветрится, девушка спала, закутавшись в два одеяла и не раздеваясь.

Утром фехтовальщицу разбудил какой-то суетливый, похожий на панику, шум.

– Маркиза де Шале, к вам посетитель, – прозвучал, смягченный странной взволнованностью, голос де Брука.

Женька потерла лицо и села на кровати. В проеме дверей колыхнул темный плащ, ударили о косяк ножны шпаги… Де Брук и его охрана тотчас убрались в коридор, а затканная белыми лилиями перевязь, в которую уперся растерянный взгляд фехтовальщицы, наконец, пробудил ее окончательно. Она взглянула в черные, похожие на мокрых жуков, цепкие глаза и встала.

– Ваше величество?..

– Я п-помешал? – спросил король. – Вы еще спали, сударыня?

– Нет, я уже проснулась.

Женька совершенно не понимала, зачем пришел король, ведь он все сказал на приеме.

– Вы, наверное, не знаете, чем объяснить мое п-посещение, сударыня? – угадал ее мысль Людовик.

– Ну, я думаю, что вы вряд ли пришли сказать, что вчера пошутили, ваше величество, – усмехнулась девушка.

– Да, я не п-пошутил. Я пришел вернуть вас к тому предложению, которое вы получили через господина де Ришелье в Булонже, сударыня.

– А почему вы думаете, что я к нему вернусь?

– П-присядем, – предложил король и первым опустился на табурет.

Женька медленно села напротив.

– Сегодня на рассвете в Лувр прибыл посланник герцога де Невера. Через влиятельных людей Парижа он требует смертного приговора. Если вас не казнят, боюсь, будет новая смута, сударыня.

– И причем здесь ваше предложение, ваше величество?

– Мы п-посоветовались с его преосвященством и решили, что есть возможность все п-поправить на условиях, которые будут выгодны и вам, и нам. Вы получаете новое имя, деньги и уезжаете в сопровождении верного нам лица в Ла-Рошель.

– В Ла-Рошель? Зачем?

– Скоро мне предстоит новый поход на п-протестантов, а Ла-Рошель, как вы знаете, одна из мощнейших протестантских цитаделей во Франции. В п-правлении этого города есть пара злостных пасторов, которые п-поддерживают общее неповиновение. Мой человек укажет вам их.

– И что я должна буду сделать?

– Как что? Уничтожить этих смутьянов! Это отступники истинной веры и настоящие враги государства, не то что, почивший по вашей милости, граф д’Ольсино.

– И что… кроме меня это некому сделать?

– У них очень бдительные сторонники. Сорвалось уже два покушения. Девушке, ищущей защиты, легче п-подобраться к ним. Вы согласны?

Фехтовальщица сглотнула слюну, в которой совершенно отчетливо почувствовался привкус крови. Она даже подумала, что стало кровоточить место вырванного зуба.

– А… что вы скажете де Неверу, ваше величество?

– Герцог получит свидетельство королевского суда в том, что маркиза де Шале скончалась во время допроса с пристрастием.

– … Это свидетельство получит и Генрих?

– Да.

Женька усмехнулась. Флажки на пути ее гона были расставлены довольно умело – она теряла, таким образом, имя, любимого мужа и человеческий облик в той роли, которую ей упорно навязывали. «А если согласиться и сбежать по пути в Ла-Рошель?» – подумала фехтовальщица, надеясь сделать ставку на хитрость.

– И не думайте сбежать по пути в Ла-Рошель, – словно услышав ее мысли, продолжил король. – Если это случится, то… я вчера п-подписал новый эдикт о дуэлях. Такую же ответственность, как главные зачинщики, будут нести теперь и секунданты. Господин де Санд ведь вам дорог, верно?

– Господин де Санд был моим секундантом до вашего нового эдикта.

– А я п-придам эдикту обратную силу. Здесь ведь особый случай. Герцог де Невер будет доволен вдвойне, когда узнает, что секунданты заключены в тюрьму, а их имущество конфисковано в казну, так что не упорствуйте, сударыня, тем более, что за выполненное п-поручение вас ждут очень приличные наградные. Таких денег не платили даже Гонзалес.

– А Генрих? Он любит меня!

– Генрих любит меня, сударыня. Когда он вернется, то поймет это.

– Он уехал?

– Да.

– Куда?

– Далеко. Ему п-поручено проверить положение наших гарнизонов в Монпелье и Монтобане.

– Вы думаете, что это вам поможет?

– Это п-поможет не мне, а ему. Маркизу де Шале необходимо развеяться и заняться чем-то дельным. Он устал. Вы заставили его испытывать слишком сильные чувства. Это непосильно для таких утонченных бездельников, как он.

– Он… он другой, государь!

– Это он с вами становится другим, сударыня, – сказал несколько раздраженно Людовик. – Я рассказывал ему на днях замысел моего нового балета, а он имел дерзость несколько раз п-переспрашивать меня, будто совершенно оглох! Он перестал интересоваться моими настроениями, п-планами и забыл, сколько костюмов в моей гардеробной! Более того, когда в Лувр явилась эта титулованная п-потаскушка Атенаис де Ларс в своем бессовестном декольте, он даже не восхитился! В другое время господин де Шале просто свалил бы ее на банкетку!

– Он стал женат, ваше величество.

– Это не брак, сударыня, это вызов общественному мнению!

– Вызов?

– Такой союз нарушает нашу светскую традицию. Сильные чувства неуместны в браке. Сильные чувства вообще неуместны!

– Неуместны? Тогда почему, чтобы вернуть себе своего фаворита, вы даже бросили меня в тюрьму, государь?

– Потому что вы имели наглость зайти на мою территорию и без разрешения взяли то, что вам не п-принадлежит! Мое сильное чувство уместно во все времена! Это чувство собственности, а не любви! Вы согласны поехать в Ла-Рошель, сударыня?

– Я не поеду в Ла-Рошель, ваше величество! Я докажу, что граф д’Ольсино преступник и сам виновен в своей смерти!

– Хм, очарование вашей наглости не знает п-предела, но вы, кажется, забыли, что теперь оружие выбито из ваших рук.

– Я подниму его. Вы же сделали это.

– Хорошо, – король встал. – Дознание начнется завтра. П-пока оно идет, у вас еще есть время подумать, но когда будет дан ход самому процессу, я уже ничего не смогу предпринять. Если вы п-передумаете, дайте мне знать.

– Я не передумаю.

– Тогда я буду вынужден придать обратную силу своему новому эдикту гораздо раньше, чем п-планировал.

Король ушел. Его посещение не прибавило радости, если не считать того, что оно развеяло тюремную скуку. После его ухода день снова стал тягостным. «Он просто угрожает или, действительно, может сделать такое с эдиктом? – думала фехтовальщица. – Надо будет узнать у Дервиля».

Дервиль появился после полудня. Он зашел справиться о состоянии маркизы де Шале, и на ее вопрос по поводу вольного обращения с эдиктом пожал плечами.

– Я не законник, а всего лишь начальник тюрьмы, но такого случая не припомню. У короля теперь новый советник, поэтому всего можно ожидать. Сегодня к вам придет комиссар по дознанию Поль Катрен. Спросите у него, сударыня.

Поль Катрен, средних лет мужчина в наглухо застегнутом камзоле, был дотошен, но не злобив, и не питал к подследственной неприязни, которую на каждом своем посещении показывал де Брук. Допрос производился в камере в присутствии писаря и охраны.

Женька спросила Катрена про обратную силу эдиктов.

– Это возможно только в особых случаях, сударыня, – сказал он.

– В каких?

– Если, например, существует угроза для жизни короля или этого требуют интересы государства.

– А мое дело?

– В вашей дуэли с графом д’Ольсино секунданты, если они сами не вступали в поединок, ответственности не несут и выступают как свидетели. Во всяком случае, мне не давали никаких новых указаний.

В первый день дознания вопросы были простые и касались только подробностей случившейся дуэли. Ответы фехтовальщицы тщательно записывались и подтверждались ее подписью. Катрен вел себя с ней корректно, и эту корректность Женька принимала за человечность. Усыпленная ею, она держалась уверенно и пока не видела в следователе опасности. Ее больше беспокоила мысль об обратной силе эдикта, и теперь она думала о том, как предупредить де Санда и де Зенкура. «Закон – законом, – усмехнулась фехтовальщица, – а интересы государства, конечно, превыше всего»

Неоригинальная мысль

Вечером к фехтовальщице опять зашел комендант. Он принес ей салфетки, которые она просила, и подал какой-то сверток.

– Что это?

– Пяльцы и канва для вышивок. Вот здесь, в футляре нитки и небольшие ножницы. Я взял у жены.

– Зачем?

– Вам здесь, наверное, скучно, сударыня?

Вышивкой Женька не увлекалась, но там, где от одной мысли о длинных пустых сутках можно было повеситься, годились и пяльцы. Кроме вышивки Дервиль принес новость о том, что три полена в день у нее останутся, несмотря на то, что будут и дорогие салфетки. Девушка взглянула на немолодого хозяина своей тюрьмы внимательней. Взгляд его теплился сочувствием, но сочувствием особым, поэтому она сказала довольно холодно:

– Не старайтесь так, сударь, я не продамся за вязанку дров.

– Вы ошибаетесь, сударыня, я только хотел облегчить вам условия, я ничего не буду требовать взамен.

– Разве так бывает?

– Я читал о таком в книгах… правда, давно, еще в юности.

До сочувствия Дервиля фехтовальщице не было никакого дела, но зато это крайне взволновало Огюста де Брука.

– Я не советовал бы вам ставить в неприятное положение господина Дервиля, сударыня. Общаясь с вами так часто, он скомпрометирует себя.

– Так это же он со мной общается, а не я с ним.

– Вы побуждаете его к этому, сударыня.

– Я никого не побуждаю. Господин Дервиль просто относится ко мне по-человечески.

– Здесь тюрьма, а не приют, вы заключенная, и должны довольствоваться тем же, что и другие.

– Вы только из-за этого не любите меня, господин де Брук?

– Не только. Я уверен, что вы по-настоящему опасны – вы дуэлируете, презрев всяческие законы, убили безоружного человека и, говорят, неподобающе хорошо владеете шпагой. Этот дар не должен принадлежать женщине, а если и принадлежит, то он дан ей не Богом!

– Оставьте меня в покое, сударь! Я убила не человека! Мне плевать, как вы ко мне относитесь, и кто дал мне этот дар! Уходите прочь! Я – заключенная, как вы сказали, и значит, имею право быть в камере одна!

Второй допрос Катрена дался фехтовальщице с трудом. Сначала все было довольно безобидно. Он спросил о причине дуэли, и девушка рассказала о преступлении графа, которое наблюдала в его доме. Катрен невозмутимо выслушал ее, а потом, когда писарь все записал, спросил:

– Как вы оказались у господина де Грана, сударыня?

– Случайно.

– В охотничьей резиденции короля нельзя оказаться случайно. Вы были знакомы с господином де Граном ранее?

– Нет, я… я заблудилась, когда выехала из города.

– На чем выехали? Верхом? В экипаже?

– Верхом. Вышел приказ короля о моем аресте, и мне нужно было срочно скрыться.

– Кто дал вам лошадь?

– Я схватила первую попавшуюся у коновязи и…

– У коновязи? У какой коновязи?

– Ну, там возле… я не помню название гостиницы.

Женька поняла, что начала вязнуть. Занятая войной с де Бруком, она не продумала ход предстоящего допроса, который теперь потянул за собой «дело Жозефины».

– Хорошо, – сказал Катрен, – я сам выясню название гостиницы, из которой вы так поспешно скрылись.

– Какое это имеет отношение к делу о дуэли, сударь?

– Может быть, самое прямое. Вас могли направить в поместье графа с целью убить его. Первый раз у вас это не вышло, и вы завершили начатое в Булонском лесу у павильона де Жанси.

– Вы что?

– Да. Завтра мы продолжим разговор.

Версия Катрена была ошибочной и, главное, опасной. Даже не доказав ее, он мог случайно выйти на «дело Жозефины» уже напрямую, чего больше всего боялась фехтовальщица.

После ухода следователя Женька уселась за вышивание. Она водила иглой, как придется, отчего нитяные узоры были похожи на рисунки больного ребенка.

Вечером Дервиль велел поставить в ее камеру воду и дать полотенце, более того, ей принесли довольно приличный ужин. Когда все ушли, девушка закуталась в свои одеяла и попыталась обдумать то, что она скажет завтра на новом допросе. «Наверняка, Катрен узнает, что я останавливалась в «Парнасе». Я могу сказать, что переехала в другую гостиницу. А если он поедет на Марну?… Что значит «если»? Он, наверняка, поедет!..» Тягостные мысли неожиданно прервал новый приход Дервиля. Он был один.

– Сударыня, вы еще не спите?

– Нет.

– Если хотите… я выведу вас на стену, – сказал он.

– Куда?

– Наверх, на стену, чтобы подышать воздухом.

– А солдаты?

– После десяти они сидят в дежурной.

– Вы не боитесь, что я сбегу?

– Это невозможно. Внизу и у ворот всегда дежурит охрана. Вот, накиньте мой плащ.

От прогулки Женька, конечно, не отказалась и направилась за Дервилем на одну из широких стен этой древней крепости.

Ночь выдалась пасмурной. Небо затянули тучи, и накрапывал дождь, но фехтовальщица и не требовала звезд. Она подставила холодным каплям лицо, словно хотела получить какое-то небесное благословение.

Чтобы скрасить возникшее молчание, Дервиль стал рассказывать о себе и о детях, особенно о младшем сыне, которого он любил больше других.

– Смелый мальчишка, ничего не боится! Хочет стать мореплавателем и уплыть в Америку.

– Почему в Америку?

– Там живет мой брат Гонтран. Там много земель и свобода. Я сам когда-то хотел уехать, но не получилось.

– Почему?

– Меня женили. Выгодный брак. Потом отец купил эту должность, и Гонтран уехал без меня.

Женька опустила голову, стерла небесное прикосновение с лица и посмотрела вниз. От высоты слегка затошнило, но она не смутилась и даже прикинула длину веревки, по которой можно было бы спуститься на землю.

– Высоко, сударыня, – сказал, будто что-то понял, Дервиль.

– Да… Отсюда мог бы начать свой полет Форгерон.

– Полет?

Женька рассказала об изобретателе летательного аппарата, на что комендант скептически покачал головой.

– Человек – не птица, ему не следует вмешиваться в замыслы божьи. Да и кто начинает полет со стен тюрьмы? Это нехороший знак, сударыня.

Однако после этой прогулки совершенно неоригинальная мысль о побеге, присущая каждому нормальному узнику, стала мучить фехтовальщицу все сильнее. К этому подвинул и новый допрос, который устроил Катрен. Ее недавние предположения оказались верны – комиссар был и в «Парнасе», и на Марне.

– Я выяснил, что вы уехали из «Парнаса» в воскресенье двадцать восьмого августа в экипаже герцогини де Шальон.

– Да, после бала в Булонже я ночевала у герцогини. Я проигралась в Булонже. Герцогиня дала мне денег, и утром я собралась ехать домой, на родину. Мне удалось украсть лошадь у какой-то гостиницы, но я перепутала дороги и оказалась на Марне.

– Перепутали? Марна находится в противоположном направлении. Как можно было так перепутать?

– Значит, мне неправильно указали направление.

– Кто указал?

– Какой-то прохожий.

– Я ездил на Марну и выяснил, что вы приехали туда не одна. Кто вас сопровождал?

– Это случайный человек, – стала сочинять на ходу фехтовальщица. – Я попросила его помочь.

– Так это он указал вам неправильное направление?

– Да.

– И привез вас на Марну.

– Привез.

– Мне известно, что это некий знакомый господина де Грана, имени которого, к сожалению, никто не знает.

– А что говорит сам господин де Гран?

– Ничего. За день до моего появления он уехал из охотничьей резиденции, забрав деньги, слугу Раймона и конюха Гиборто. Это случилось после того, как к нему явился тот самый его знакомый, он же ваш «случайный человек», сударыня. Кто это был? Как его имя?

– Он не сказал.

– Неужели? Хм, я не первый раз в сыске и хорошо знаю, когда со мной хитрят, сударыня.

– Этот человек не имеет отношения к дуэли с графом д’Ольсино.

– В самом деле? Тогда зачем господину де Грану после последнего приезда этого «неизвестного человека» забирать государственные деньги, бросать столь престижное место и подаваться в бега?

– Вы ищите не там, лучше бы съездили в поместье графа.

– Я ездил в поместье графа и выяснил, что там был застрелен из арбалета некий де Барбю, а застрелила его девушка, очень похожая на вас. Позже я устрою вам встречу со свидетелями это преступления.

– А дети, которых убил граф? Доминик и Бертиль? Вы узнали о них?

– Брат графа, епископ реймский отрицает факт этого убийства.

– Еще бы он не отрицал! А Филипп? Слуга графа! Он все видел!

– Епископ утверждает, что старик спятил, он не дал мне говорить с ним.

– Но, вы же понимаете, что епископ врет!

– Мало понимать, нужно доказать это.

Катрен так и не добился от фехтовальщицы имени ее помощника, но предупредил:

– Вы можете молчать и дальше, сударыня, но когда начнется процесс, к вам могут применить более жесткие меры дознания.

Женька поняла, о чем он, и стала думать о побеге с новой силой. В воскресенье от Дервиля она узнала, что в Бастилии содержится де Зенкур.

– Де Зенкур? Почему де Зенкур? Король дал обратный ход новому эдикту?

– Нет, господин де Зенкур находится здесь по обвинению в смерти господина де Вернана, с которым дрался на дуэли. Об этом поединке сообщил некий де Жери.

– Де Жери?

– Да. За это он получил звание лейтенанта в королевской гвардии.

– Скотина!.. А де Зенкур? Что с ним будет?

– Ему дали понять, что возможен выкуп. Король не жаловал де Вернанов. Они некогда выступали на стороне его матери, поэтому его величество отнесся к виновнику его смерти столь снисходительно.

– Я хочу видеть де Зенкура, сударь!

– Это категорически нельзя, сударыня!

– Но господин Дервиль! Мне же только повидаться!

– Нет-нет, если это узнается, я лишусь места, сударыня, если не головы.

Комендант не сдавался, хотя сильное колебание в его глазах проступало довольно отчетливо. Женька нашла умным временно отступить, чтобы не мешать прорастать тому, что было уже посеяно, и против чего Дервиль был бессилен.

Перед ужином к девушке неожиданно пришел де Брук и приказал солдатам сделать обыск.

– Зачем? – не поняла фехтовальщица. – Что-нибудь случилось?

– Еще ничего не случилось, госпожа де Шале, но мало ли что может прийти в голову узникам, дерзости которых потакает начальство.

– Вы думаете, что комендант готовит мне побег?

– Почему бы и нет? Стоит только взглянуть на эти его приседания вокруг вас.

– Господин Дервиль не будет так рисковать, у него семья.

– Какая семья, сударыня, когда с тобой будет горячая свеженькая девочка с упругими грудками? И потом я знаю, что господин Дервиль давно бредит дальними странами.

– Да, он в отличие от вас мечтал быть не начальником тюрьмы.

– И напрасно! Должность коменданта Бастилии – греза не романтическая, но доходная.

Ночью пришел Дервиль. Он снова подал ей свой плащ, но повел девушку не на стену, как в прошлый раз, а куда-то вниз. С ним были два незнакомых солдата охраны.

– Это, чтобы было меньше разговоров, – шепнул Дервиль. – Охранники с нижних этажей вас не знают. Я сказал, что вам разрешена встреча с мужем.

– Генрих здесь?

– Тише, я только так сказал. Мы идем к господину де Зенкуру. Я дам вам полчаса.

– Господин Дервиль!..

– Тише, иначе вы все сорвете.

– А вы знаете, что де Брук сегодня устроил обыск?

– Да. Так иногда делается, чтобы лишить узников возможности подготовить побег. Я разрешил ему это, чтобы усыпить его бдительность.

– Хорошо, а как там де Зенкур? Он ведь был ранен.

– К нему ходит тюремный лекарь. Ваш знакомый идет на поправку, но очень зол и опять собирается драться.

– С кем?

– С господином де Жери.

Камера, где содержался де Зенкур, была маленькой, а сам он спал, завернувшись в тонкое одеяло на обыкновенном деревянном топчане, отчасти смягченном жидким соломенным тюфяком. Дервиль оставил девушке ночник и вышел.

Женька подошла к топчану и присела на его край.

– Альбер… Альбер… – потрясла она за плечо спящего фехтовальщика.

Тот нехотя повернул голову, открыл глаза и уставился на девушку с таким недоумением, что она рассмеялась.

– …Дьявол!.. – воскликнул де Зенкур. – Проклятый лекарь!.. Что он мне дал? Я просил его усмирить мой рассудок, а он, скотина, совершенно расшатал его!.. Жано, это вы?

– Я, Альбер.

– … Дьявол! Так я не рехнулся? Я здоров?

Альбер поднялся и схватил девушку за руку.

– Да, вы здоровы, раз вы, говорят, собираетесь драться с де Жери! – продолжала смеяться фехтовальщица.

– Как вы оказались здесь, де Жано?

– Разве вы не знаете? Меня арестовали в приемной короля по обвинению в убийстве графа д’Ольсино.

– Да это я знаю! Как вы оказались у меня в камере?

– Комендант разрешил. Он дал мне полчаса и стоит там за дверью.

– Вы уже побывали в его постели?

– Альбер, я сейчас стукну вас в другой глаз!

– Разве то, что я сказал, невозможно?

– Невозможно!.. То есть, комендант… да, он вроде влюблен в меня…

– Тогда чего ж вы здесь торчите?

– Вы думаете, мне нужно бежать?

– А вы что ж, думаете, вам позволят быть маркизой де Шале? Вас или убьют или замуруют здесь навсегда, а в свете распространят слух, что вы умерли, не выдержав допроса с пристрастием!

– Да, мне уже намекнули.

– Тем более! Так что не теряйте из виду господина Дервиля, раз он имел несчастье попасться на крючок вашего дьявольского очарования!

– Вам тоже следует поберечься, Альбер.

– Мне? Чепуха! За меня скоро заплатят нужную сумму, и я выйду отсюда!

– Я говорю не об этом.

Женька рассказала об угрозе короля вернуть обратную силу новому эдикту.

– Он чего-то от вас хочет? – догадался де Зенкур.

– Да, одну услугу. За это он обещает новое имя и деньги.

– И что же вы не соглашаетесь?

– А вы бы согласились, если бы вам предложили стать палачом, Альбер?

– Ужели даже так, сударыня?

– Да.

– А-а, я, кажется, догадываюсь, чего от вас требуют.

– Что мне делать, Альбер?

– Это вы должны решить сами, Жано.

– Я уже решила. Когда выйдите отсюда, расскажите о новом эдикте де Санду.

Де Зенкур обещал, после чего они поговорили еще немного. Полчаса пролетели незаметно. В дверь стукнули, и Дервиль велел Женьке выходить.

– Прощайте, Альбер, – сказала она, пожав де Зенкуру руку.

– Почему «прощайте»?

– На всякий случай.

Они обнялись, и на этот раз Альбер не отстранялся.

– Ничего-ничего, когда вы сбежите, а за меня внесут деньги, мы постараемся провести время более интересно, – то ли шутя, то ли серьезно пообещал он.

– Альбер, я замужем.

– За кем? За этим вашим беглым маркизом? И вы еще верите в это?

Длина веревки

Понедельник следующей недели опять начался отвратительно. Катрен продолжал терзать девушку вопросами о таинственном помощнике. Женька держалась на том же, то есть, на непричастности своего помощника к истории с д’Ольсино и неприкосновенности своей личной жизни. В итоге, понимая, что дела ее не блестящи, девушка решила задать Катрену прямой вопрос:

– Я могу рассчитывать на оправдательный договор, сударь?

– Сомневаюсь, сударыня.

– Но граф д’Ольсино был преступником!

– Тогда вам нужно было заявить на него правосудию.

– Но я не могла!

– Почему?

– Как почему? Мне самой угрожал арест из-за де Жуа!

– Ну, вот видите! В чем же ваше отличие от графа д’Ольсино, сударыня?

– Что вы сравниваете? Какое-то отрезанное ухо и убитые дети!

– Возможно, граф когда-то начинал с того же самого. Завтра мы поговорим о Себастьяне де Барбю. Я уверен, что это тоже ваших рук дело.

Женька снова думала о побеге и, совершенно измучившись, решила все-таки сделать ставку на Дервиля и начать выстраивать мост к спасению на сваях его поздних чувств. Где-то рядом еще иногда раздавался тихий голос совести, но занятая мыслью, во что бы то ни стало вырваться из рук королевского правосудия, фехтовальщица его уже не слушала. Дерзкие проекты подстегивало и ее видение нового пути к мирному финалу. «Удачный побег, героиня соединяется с возлюбленным и уезжает в другую страну, – подумала она в одну из ночей. – Да, такой финал будет даже эффектней! Да-да, это то, что нужно!.. Вот только Дервиль… Ничего, я придумаю что-нибудь и для него».

Во время новой незаконной прогулки на стене фехтовальщица решилась и сказала коменданту:

– Я хочу… уйти отсюда, сударь.

– То есть, бежать?

– Да.

– Вы признались мне, потому что рассчитываете на мою помощь?

– Рассчитываю.

– Меня повесят, сударыня.

– Бегите со мной.

– С вами?

– Да… в Америку.

– Америка – это чудесно… – лицо Дервиля расправилось, посветлело. – Но у меня семья, сударыня.

– Уезжайте с семьей. Вы же говорили, что в Америке много земли и там живет ваш брат.

Дервиль совершенно смутился. Он посмотрел куда-то за невидимый в ночи горизонт, а Женька замерла, хорошо понимая, что любое слово сейчас, неправильно сказанное ею, мгновенно разрушит хрупкую конструкцию дерзких замыслов до основания.

Комендант помолчал, потом оторвал взгляд от невидимого горизонта и спросил:

– У вас уже есть план, сударыня?

– Да. Я хочу спуститься со стены по веревке.

– Это очень высоко.

– Я слезу, у меня сильные руки и тренированное тело.

– Да, тело…

– Главное, чтобы хватило длины веревки, и меня никто не видел.

– Что ж, там есть одно место со стороны старого рва. Стража туда не ходит. Осенью во рве всегда стоит вода. Потребуется помощник и деньги. Деньги я достану, а вот помощник…

– У меня есть такой человек. Я завтра напишу записку.

– Вы напишите ее сейчас.

– Сейчас?

– Да, в моей комнате, а утром… я провожу вас в камеру.

– Утром?.. – Женька усмехнулась. – Вы же говорил, что ничего не потребуете взамен.

– Речь теперь идет не о вязанке дров, сударыня, – чуть хриплым от волнения голосом произнес Дервиль. – Вы согласны?

– Я думала о вас лучше, сударь.

– Я сам думал о себе лучше, но я всего лишь комендант тюрьмы и мужчина, а не герой рыцарского романа. Простите, сударыня. Если вы не согласны, то просто забудем об этом разговоре. Я никому не скажу, о чем вы просили.

– … Мне надо подумать.

Дервиль кивнул, и девушка отошла в сторону, чтобы спокойно решить, что было для нее важнее – сохранить чистоту фехтовального колета или ту реальную плоть, которую он собой прикрывал. Одно ей стало в себе ясно – она больше не жалела Дервиля, и думала о нем только рассудком, будто решала какую-то отстраненную математическую задачу. Ей важно было освободиться от капкана, в который ее загнали, и это яростное желание напрочь вымарывало из алгоритма продуманных действий лишние эмоции, сантименты и чувства. Осознание всей тяжести своего положения помогло принять решение.

– Я согласна, сударь, – вернувшись к коменданту, холодно сказала фехтовальщица. – Идемте к вам. Я напишу записку, но останусь до утра только тогда, когда придет положительный ответ.

Дервиль склонил голову и почтительно поцеловал ее прохладную руку.

– Вы так юны, но так… великолепны, сударыня, – прошептал он.

Комендант провел девушку в свою комнату. Похожая на оазис свободной жизни в сумраке неволи, она выглядела по-домашнему, но Женька не обманывалась, чувствуя за шпалерами холодные непробиваемые стены. Комендант практически жил здесь, покидая Бастилию только два-три раза в неделю, поэтому в комнате находилась и кровать. Женька покосилась на ее тяжелый полог, потом села за стол и написала записку. Она писала де Ларме.

– Ответ господин де Ларме должен написать сразу, – сказала она коменданту. – И пусть припишет имя того, за счет кого он получил офицерскую должность.

– Зачем?

– А вдруг вы сами напишите мне ответ, сударь? Имя, о котором я говорю, знает только он и я.

– Вы предусмотрительны не по годам, сударыня.

Дервиль обещал выполнить все, как ему было сказано, спрятал записку под стельку сапога, а потом проводил девушку в камеру.

В эту ночь фехтовальщице снился ее безумный побег, опасное скольжение по веревке вдоль тюремной стены и внезапное падение в грязную воду старого рва… Проснувшись, она продолжала продумывать детали, и безумная затея казалась ей вполне осуществимой. Одно не устраивало в ней фехтовальщицу – близость с Дервилем. От этой мысли ее даже стало подташнивать, и она еле доужинала, хотя отсутствием аппетита не страдала.

Дервиль пришел около полуночи, но повел ее не на стену, а к себе. В комнате был накрыт стол, и горели свечи. Девушка остановилась и посмотрела на коменданта.

– Де Ларме согласен?

Комендант подал ответную записку. Там было только два слова «Воскресенье. Вандом».

– Господин де Ларме обещал достать веревку. Я пронесу ее, – сказал Дервиль. – Потом дам вам знать время побега и проведу на место. Здесь есть одно окно пониже. Господин де Ларме будет ждать вас внизу с сухой одеждой и лошадьми.

– А вы?

– Я выйду обыкновенно, через главные ворота. Там будет экипаж. Я сказал жене, что против меня плетется опасная интрига, и нам нужно будет уехать. Она плачет, но собирает вещи.

Дервиль взял из рук девушки записку и сжег ее на огоньке свечи. Когда пепел черным снегом упал на холодный пол, фехтовальщица посмотрела на коменданта.

– Теперь мы будем ужинать? – спросила она, не зная, что еще спросить, чтобы оттянуть момент исполнения данного обещания.

– Да.

– А потом?

– Потом?.. Вы разве получили не тот ответ от господина де Ларме, сударыня?

– Да… только давайте сначала сходим на стену… Мне душно… и тошнит, сударь.

Дервиль не стал возражать, и они поднялись на стену. Женька больше ничего не говорила, понимая, что не стоит прикрывать разговором то, что прикрыть было невозможно. Комендант тоже помалкивал, будто боялся испортить что-то, и только по истечении получаса спросил:

– Вам лучше, сударыня?

– Да.

– Тогда идемте. Ужин стынет.

– Идемте.

Женька повернулась, но вдруг со стороны лестницы показался свет факелов, раздались уверенные шаги и знакомый лающий голос:

– Стоять, господин Дервиль! Всем стоять! Охрана, за мной!

– Де Брук?! – воскликнул комендант. – Что вы здесь делаете?

Де Брук быстро приблизился и посмотрел на него с ледяной улыбкой.

– Я получил сведения, что маркиза де Шале, которая находится сейчас с вами, сударь, намерена совершить побег! – сказал офицер.

– Побег? Какой побег?.. Что вы такое несете, де Брук?!

– Что же она тогда здесь делает? Почему арестованная девушка находится вне стен своей камеры?

– Девушке стало плохо… Ей нужно было выйти на воздух!

– Ночью? Без разрешения следствия? Без королевских распоряжений? Вам не кажется, господин Дервиль, что вы стали слишком грубо пренебрегать обязанностями коменданта такого значения тюрьмы, как Бастилия?

– Как вы смеете, Огюст?

– Это вы как смеете, сударь! Ваши попустительства маркизе де Шале запротоколированы и положены на стол королевского секретаря. Учтите, что у меня есть свидетели! Вы выводите преступницу из камеры без охраны, позволяете ей встречаться с арестованным Альбером де Зенкуром и теперь пытаетесь помочь бежать!

– Я? Бежать? Как?

– С помощью веревки! Что лежит вон там, в углу возле бойницы?

– Какой веревки? В каком углу?

– Жанкер, принесите!

Солдат сходил к бойнице и принес свернутую жгутом корабельную веревку. Женька начала понемногу соображать, что происходит. Лицо коменданта из багрового стало серым.

– Этой веревки не хватит, чтобы спуститься вниз! – сказал он.

– Конечно, не хватит! Значит, другая ее часть, вероятно, находится в вашей комнате, сударь!

– Это наглая ложь! Вы ответите за это, де Брук!

– Это вы теперь ответите за все, господин Дервиль!

– Вы не смеете входить в мою комнату!

– Смею! Вы нарушили закон, пособничали побегу заключенной, и теперь до назначения нового коменданта право распоряжаться переходит ко мне, как к старшему офицеру этой славной тюрьмы!

Де Брук велел охране связать Дервилю и фехтовальщице руки, после чего повел их в комнату, где на столе остывал романтический ужин. Глядя на сияющее близким триумфом деревянное лицо де Брука, Женька уже не удивилась второму мотку веревки, которую Жанкер вытащил из-под кровати.

– Что теперь скажете, сударь? – ткнул веревку в помертвевшее лицо своего начальника офицер.

– Я скажу, что вы подлец, Огюст!

– Я не подлец, а молодец, господин Дервиль! Ваше время кончилось! Здесь не будет больше всякой слюнявой благостности! Никаких вторых одеял убийцам и кружек вина смертникам! Правила отныне будут жестоки и незыблемы! Я восстановлю престиж этой первой в стране тюрьмы как должно! Слово «побег» в ней больше звучать не будет!

– Вы еще не стали здесь хозяином, Огюст, – напомнил Дервиль.

– Теперь стану! Время мечтательных дураков позади! Вы позволили себе привилегию быть великодушным, и вы наказаны, Дервиль!

– Да, я наказан, но не за это, – склонил голову комендант и посмотрел на фехтовальщицу. – Простите, сударыня.

Ясное дело

Женька поняла, что хотел сказать Дервиль и за что просил прощения. Дело было не в сорвавшемся побеге – он считал, что наказан за измену первоначальной высоте своих чувств, которой сумел достичь, но на которой не удержался. Это его короткое, но искреннее покаяние вернуло к жизни того Дервиля, которого раньше так боялась привести к петле фехтовальщица. Всю ночь, несмотря на то, что ей снова развязали руки, она мучилась от тревоги и боли за судьбу своего немолодого поклонника. За Люиса, которого он мог назвать в порыве отчаяния, девушка не тревожилась, уверенная, что умный провансалец сам побеспокоится о себе, коль скоро узнает об известиях из Бастилии.

Днем фехтовальщицу почти не трогали, но теперь вместо де Брука ее трапезу контролировал офицер по имени де Шарон. О Дервиле ей ничего не сообщали. Не появлялся и Катрен. Хотя его приходы совсем не радовали Женьку, она заволновалась, – его отсутствие показалось ей плохим знаком. Только на следующий день де Брук, наконец, появился. Он приказал солдатам связать фехтовальщице руки и повел ее вниз.

– Куда? – спросила она.

– В допросную Дворца Правосудия.

– Зачем?

– Я не уполномочен вам отвечать, сударыня.

– Что с Дервилем?

Де Брук усмехнулся, но и тут не ответил. Девушку посадили в полицейский экипаж, и под усиленной охраной повезли во Дворец Правосудия. Кроме охраны всю дорогу девушку сопровождал шум городских улиц. Шум этот был так близок, что вызывал иллюзорное ощущение свободы.

Во Дворце Правосудия фехтовальщицу провели вниз, в одну из комнат с маленькими окошками под низким потолком. Дневного света не хватало, поэтому в комнате горели свечи.

За столом, обложенным бумагами, сидели два человека в судейских мантиях, справа за отдельным столом находился секретарь, но не эти люди, в первую очередь, привлекли внимание девушки, – на скамье у стены лежал, укрытый куском грубой холстины, Дервиль. Он был в разорванной рубахе и едва повернул голову, когда Женька вошла. Рука его безжизненно свесилась к полу, а в мутном взгляде скопилась мучительная боль.

– Сударь! – не удержалась от восклицания девушка.

– Молчать! – приказал де Брук и потянул ее к столу.

На фехтовальщицу в упор посмотрел старик в круглых очках на выцветших глазах.

– Ваше имя, сударыня? – спросил он.

– Жанна де Бежар, маркиза де Шале, сударь.

– Вам следует обращаться ко мне «ваша честь».

– Да, ваша честь.

– Мы будем задавать вопросы, сударыня, а вы должны отвечать на них. Вы поняли?

– Да, ваша честь.

– Говорите коротко, ясно и по существу, чтобы не вынуждать суд к более суровому допросу.

– Вопросы будут по делу господина Дервиля, ваша честь?

– Сейчас вы сказали лишнее, сударыня. Вы не должны впредь сами задавать вопросы суду.

– А почему этот суд не идет открыто, ваша честь?

Судья посмотрел на девушку поверх очков, выдерживая значительную паузу, но ответил:

– Мы уже опросили по делу о попытке побега самого господина Дервиля и свидетелей, которых предоставил нам господин де Брук. Дело представляется нам совершенно ясным и вопросы, предназначенные для вас, задаются только для протокола.

– Как ясным? Разве оно ясное?

– Сударыня!

– Да, хорошо, спрашивайте.

– Первое – вы собирались совершить побег из Бастилии в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое ноября тысяча шестьсот двадцать четвертого года?

– Нет, ваша честь.

– Нет?.. Тогда спрошу иначе. Вы собирались совершить побег из заключения?

– Нет, ваша честь.

– Хорошо. Запишите это, секретарь. Другой вопрос. Что вы делали на стене Бастилии ночью пятнадцатого ноября тысяча шестьсот двадцать четвертого года, сударыня?

– Я… мне стало плохо, и господин Дервиль вывел меня на воздух.

– Это неслыханное нарушение тюремного содержания, сударыня. Вы знали об этом?

– Да, ваша честь.

– Это правда, что вы пользовались особым влиянием на господина Дервиля, сударыня? Мы знаем от свидетелей, что он во многом потакал вам.

– Да, он сочувствовал мне.

– Он желал вас?

– Это не относится к делу, ваша честь.

– Очень даже относится, сударыня. Именно влюбленность господина Дервиля заставила его пренебречь своим долгом, семьей и жизнью. Он собирался помочь вам бежать, и сам хотел уехать вместе с вами.

– Это вам тоже сообщили свидетели?

– Это сообщил нам сам господин Дервиль.

– Что?..

Женька обернулась на скамью, где продолжал лежать безмолвный комендант, и скользнула взглядом по бурым пятнам на тряпке, прикрывающей его ноги. Она вспомнила Грегуара Форгерона с его новой моделью «испанского сапога» и сжала губы.

– Господин Дервиль, – продолжил судья, – нашел разумным облегчить свою душу признанием и сообщил суду, что собирался помочь вам бежать. Он сказал, что принес для этого веревку, по которой вы должны были спуститься вниз.

– Веревку принес господин де Брук! – воскликнула фехтовальщица.

– Вы хотите сказать, что господин де Брук тоже причастен к попытке вашего побега?

– Еще как причастен! Он нарочно подбросил веревку, чтобы убрать господина Дервиля и занять его место!

– У вас есть свидетели этому?

– Нет, но это и так понятно!

– А нам понятно, что это господин Дервиль своими действиями подвел вас к мысли о побеге, и не сегодня, так завтра это бы случилось. Ведь так, сударыня?

Судья смотрел на девушку сквозь толстые стекла своих очков как сквозь лупу, и она не сдержалась:

– Да! Да! Да! Я хотела бежать, и буду хотеть этого! Что в этом странного?

– Ничего. Это довольно часто приходит в голову узникам, поэтому вы здесь и поэтому отвечаете на мои вопросы, сударыня.

– И что вы теперь со мной сделаете?

– Теперь вы вернетесь в Бастилию. Процесс по вашему делу начнется в понедельник. Он будет открытым, как вы и хотели.

– А господин Дервиль?

– Приговор по делу господина Дервиля будет вынесен сегодня. Уведите маркизу де Шале, господин де Брук. У меня нет больше вопросов к ней.

– Но у меня есть вопросы, ваша честь! – не успокаивалась фехтовальщица.

– Не заставляйте охрану прибегать к насилию, сударыня.

– Это несправедливо! Это я, все я! Я хотела бежать! Господин Дервиль не виноват! Он хороший, добрый человек! Он не хотел! Он не виноват! Что вы делаете? Так нельзя!

В порыве отчаяния Женька стала выкрикивать совершенно нелепые фразы. Она понимала, что они бесполезны и смешны, отчего опять срывалась и несла полную чепуху. Солдаты по знаку торжествующего де Брука схватили ее за локти и повели в экипаж. Там она успокоилась и замолчала, но лишь для того, чтобы не доставлять де Бруку, усевшемуся напротив, удовольствия наслаждаться ее истерикой.

В Бастилии ей развязали руки, вернули в камеру и оставили одну думать над тем, что произошло. Женька прекрасно понимала, что произошло нечто непоправимое, как в тот день, когда к де Санду ввалился с окровавленным де Зенкуром бедняга д’Ангре, и что опять в этом страшном «нечто» одну из главных ролей сыграла она сама.

Чтобы не думать об этом, фехтовальщица целый день заставляла себя двигаться от занятия к занятию, которые могла найти в камере – то она составляла из ниток дикие узоры в пяльцах, то отжималась от края кровати, то считала шаги охранников… К вечеру Женька не выдержала, упала на кровать и заплакала. В своем отчаянии девушка уже была близка даже к тому, чтобы оборвать те невидимые нити, на которых сейчас раскачивалась ее трудная фехтовальная жизнь. Она вскочила, схватила ножнички и стала думать, как быстрее и вернее вспороть кожу на запястье, но тускло блеснувший в свете луны металл напомнил ей о другом лезвии. «Нет, это поражение!.. Позорное поражение! – остановилась фехтовальщица. – Это не моя смерть… Погодите, профессор, мы еще поборемся!»

Женька потрогала концы ножниц, которые не догадался забрать у нее при обыске де Брук, и прикинула на глаз их длину. «Вряд ли они достанут до сердца, а вот горло… – прищурилась, будто прицелилась, она. – Не профессионально, господин де Брук… не профессионально…» Девушка удовлетворенно улыбнулась и спрятала это маленькое оружие за корсаж. После этого она успокоилась, завернулась в одеяло и попыталась уснуть. День выдался мучительный, и ей это удалось.

12 часть. Решение о реконструкции

Трудная почва

Утром фехтовальщицу разбудил де Брук. Он велел встать и следовать за ним.

– Куда?

– В другую камеру.

– Почему в другую?

– Приказ короля. У вас будут новые условия.

Женька хотела забрать с собой одеяло де Монжа, но де Брук приказал оставить его на месте, как и футляр с вышивкой, который принес ей Дервиль.

– Почему? – не поняла девушка.

– Приказ короля, – сухо повторил офицер. – Выходите, иначе вас выведут силой.

На этот раз Женьку не обыскивали. Она взяла плащ и направилась за де Бруком, невольно прикоснувшись пальцами к корсажу, за которым были спрятаны ножницы.

Новая камера находилась тремя этажами ниже. В ней были только грубый деревянный топчан с набросанной сверху соломой и помятое ведро для надобностей.

– За попытку побега вы будете содержаться здесь, – не без удовольствия сообщил девушке де Брук.

– Мне нужна вода и салфетки.

– Вы будете довольствоваться только тем, что здесь есть.

– Меня не будут даже кормить?

– Только два раза в день – в двенадцать дня и в шесть вечера.

Женька больше ничего не спрашивала, ожидая, что де Брук уйдет, но он продолжал стоять напротив и смотрел на нее с откровенной насмешкой победителя.

– Что еще, сударь?

– Вы разве не желаете спросить о господине Дервиле, сударыня?

– А что господин Дервиль?

– Он будет казнен завтра в пять утра во дворе Бастилии. Это как раз под окошком вашей камеры, – сказал, словно выстрелил в упор, довольный офицер и ушел.

Фехтовальщица упала на топчан и сжала ладонями виски. Она понимала, что уже не в силах изменить что-либо, и только попытка вжиться в новые условия существования спасала ее от близкого к безумию отчаяния.

После полуденной похлебки, – а это был китовый суп, которым обычно питались бедняки, – у девушки разболелся живот и через полчаса ее вырвало. Она попросила солдата, что дежурил за дверями, принести воды, но на ее призыв никто не откликнулся. На ужин был кусок черного хлеба и вода. Чтобы хоть как-то поддерживать человеческий облик, она разорвала на салфетки одну из нижних юбок.

К ночи в камере откуда-то появилась крыса, и девушка, оглушив ее туфлей, добила ножницами и выбросила мерзкий труп в узкое окно. После этого она долго не могла заснуть, но не столько из-за крысы, сколько из-за холода. Только под утро, набросав на себя всю имеющуюся в камере солому, Женька впала в некоторое забытье, но там ее, словно всепроникающий острый зонд, тут же достала длинная барабанная дробь.

Дробь доносилась с тюремного двора… Фехтовальщица замерла. Глаза ее оставались закрытыми, будто она изо всех сил старалась убедить себя, что спит. Время и пространство, замкнутое бесконечной цепью барабанных ударов, сузилось до предела…

В дверях заскрежетал ключ. В камеру вошел де Брук и что-то сказал, но девушка смотрела на него как на видение и не слышала ни одного слова. Барабанная дробь давно кончилась, – она продолжала звучать только в ее ушах.

– Вы слышите меня, сударыня? – спросил офицер и улыбнулся так, что Женьке очень захотелось плюнуть в его картонное лицо.

– Что я должна слышать?

– Я пришел узнать, как вы провели ночь на новом месте?

– Не врите! Вашему лицу забота о ближнем не идет. Я не хочу говорить с вами. Уходите.

– Да, я знаю, что вы предпочли бы беседовать с господином Дервилем, но вряд ли теперь он сможет даже улыбнуться.

– Он… казнен?

– Полчаса назад. Вы разве не слышали барабанного боя? Бедняга Дервиль висит в тюремном дворе на той самой веревке, которую я нашел в его комнате. Он будет висеть так до вечера в назидание всем тем, кто еще осмелится вам помочь. Если бы вы могли видеть, какую презабавную гримасу он строит окружающим!

– Послушайте, вы!..

– Что, сударыня?

– Прикажите чаще выносить ведро! Здесь воняет!

– Отхожее ведро будет выноситься согласному тюремному распорядку, а не по вашему желанию, сударыня.

Женька соскочила с топчана, схватила ведро и выплеснула его содержимое де Бруку в лицо. Жанкер и Ренуар невольно отшатнулись, а офицер, прорычав что-то угрожающее и обтирая себя перчатками, выскочил прочь. Фехтовальщица захохотала.

Она думала, что за подобный поступок ее оставят без еды, но этого не случилось. На этот раз похлебка была даже не такой противной, хотя тоже давала возможность только не умереть с голода.

После обеда к девушке пришел посыльный от короля и передал какую-то бумагу. Сопровождающий посыльного де Шарон поставил на топчан чернильницу и перо.

– Что это? – не поняла Женька.

– В понедельник начнется процесс по вашему делу, сударыня, – сказал посыльный. – Его величество передал, что если вы подпишите этот документ, процесса не будет.

Когда все ушли, Женька посмотрела бумагу. Это был договор на выполнение того самого «особого поручения» в Ла-Рошели, о котором говорил король. Все пункты были прописаны, сумма указана. Нужно было только поставить имя и подпись. Женька бросила бумагу в ведро и начала быстро ходить по комнате. Движение согревало ее. Потом она стала делать упражнения, стараясь выдавить вместе с потом боль за судьбу несчастного Дервиля и мысли по поводу бумаги в отхожем ведре.

Подвластная, как и все живое, силам природы, фехтовальщица настойчиво тянулась к свету, пробивая те завалы, куда ее заносило ветром обстоятельств, – она чувствовала, что может прорасти даже на скалах, но забывала лишь о том, что трудная почва рождает карликовые деревья.

Хотя де Брук в течение дня не появился, девушка хорошо понимала, что он ей не спустит. Оставалось лишь гадать, какой может быть его месть.

К вечеру пошел дождь. Его шум убаюкивал, и Женька стала засыпать, но вскоре некрепкий еще сон был нарушен звуком, услышать который в это время суток она не ожидала. Лязгнул дверной замок, кто-то тихо вошел и закрыл дверь на ключ. Девушка тут же резко села и попыталась понять по силуэту, кто это такой.

– Это вы, де Брук? – спросила она, положив руку на корсаж, за которым хранились ножницы.

– Это Ренуар, госпожа, охранник, – с каким-то странным волнением в голосе откликнулся солдат.

– Ты один?

– С Жанкером. Он ждет за дверью.

– Зачем ты здесь?

– По приказу господина де Брука.

– Он хочет, чтобы ты… убил меня?

– Нет, госпожа. Он хочет, чтобы я нанес вам оскорбление.

– Оскорбление?

– Да. Я должен совершить насилие.

– И ты… ты сделаешь это?

– Мне хорошо заплачено.

– Зачем же ты говоришь об этом?

– Чтобы вы смирились, госпожа. Если вы будете противиться, я могу покалечить вас. Мне жаль портить вам тело. Прошу вас именем Бога, смиритесь, госпожа.

Темный силуэт приблизился.

– Именем Бога?! – воскликнула фехтовальщица и вскочила. – Пошел прочь, скотина!

Она оттолкнула Ренуара ногой.

– Сучья дочь! – воскликнул он. – Говорил же, смирись!

Солдат снова подскочил к фехтовальщице. Она выхватила из-за корсажа ножницы и, чутьем ночного хищника угадав направление в темноте, одним стремительным движением ткнула их под нависший над ней подбородок… Она ударила еще и еще раз… Солдат захрипел сильней, потом ослаб и, шурша одеждой, словно хлопающая крыльями раненая куропатка, сполз на каменный пол…

Фехтовальщица застыла, слушая это страшное затухающее движение и невнятные горловые звуки, доносившиеся снизу. Когда стало тихо, единственным шумом, мешающим сосредоточиться, были удары ее собственного сердца, которые, казалось, слышит сейчас вместе с ней вся Бастилия.

Не переставая держать ножницы в руке, девушка бесшумно подкралась к двери, послушала, потом повернула ключ и выглянула в коридор. Жанкера не было, но у стены стоял горящий ночник. Возможно, солдат вышел по нужде или его позвал кто-то. Недолго думая, фехтовальщица схватила ночник, вернулась в камеру и снова заперла дверь на ключ. В камере уже при свете она быстро осмотрела мертвого Ренуара. Кровь, стекавшая из его распоротого горла, запачкала воротник… «Это плохо… это заметят… воротник не буду надевать», – решила девушка и стала стягивать с себя тесный лиф, разрезая его ножницами и бросая на пол, словно сдирала со стен старые обои – шнуровка находилась на спине, и она не могла снять верх платья иначе. Гораздо дольше пришлось повозиться, раздевая Ренуара. Тело было тяжелым, а одежду надо было снимать аккуратно. От нее зависел сейчас весь исход этого, спонтанно возникшего, дерзкого замысла.

Костюм был довольно велик, но Женька не растерялась и подвязала штаны полосой ткани, оторванной от нижней юбки, потом надела куртку, колет и сильно стянула в талии ремнем. Из оружия фехтовальщица взяла только боевой кинжал, отложив в сторону пистолеты, от которых могло быть много возни и шума.

Вдруг в коридоре послышались шаги, и в дверь стукнули.

– Эй, Ренуар, это ты взял ночник?

Фехтовальщица задула свечу в фонаре, освободила кинжал от ножен, подошла к дверям и решительно повернула ключ. Движения ее при этом были точны и грациозны как у охотящейся кошки. Ни одной лишней эмоции и мысли не смутило ее холодной сосредоточенности. Жгучее до боли желание выбраться на свободу властно диктовало ей сделать это немедленно и любой ценой.

Как она и предполагала, Жанкер не сразу узнал ее под одеждой своего напарника, а когда в полусонных глазах забрезжила слабая догадка, то последнее, что мелькнуло перед гаснущим в них светом – это сверкающая полоса стального лезвия, молниеносно скользнувшая под подбородком. Женька решила, что удар в грудь может быть не точным, а в живот – даст солдату возможность крикнуть, – ей не нужен был шум, он мог погубить ее.

Жанкер не крикнул. Глухо брякнув оружием, он свалился на пол. Кровь снова полилась на воротник, но надобности в костюме второго стражника не было, поэтому быстро обтерев лезвие о край его штанины, фехтовальщица затащила тело в камеру, закрыла дверь на ключ и быстро направилась к лестнице, ведущей на первые этажи. Она смутно представляла себе, где находится выход, и возложила все надежды на свое, предельно обостренное сейчас чутье, которое и вело ее, как собака-поводырь за собой.

По лестнице девушка спустилась в помещения полуподвала, где жила прислуга. Несмотря на поздний час, там было еще довольно людно. Навстречу попадались женщины, волокущие корзины с грязным бельем, мужчины с дровами или инструментом, шныряющие по поручениям дети…

Женька слегка заволновалась, пытаясь найти выход. Она попадала то в кухни, то в кладовки, то в чьи-то комнаты…

– Эй, солдатик, ты к кому? К Луизе, к Мари? – спросила одна из женщин.

– Я…я к Денизе, – нашлась фехтовальщица. – Она здесь?

– Здесь. А зачем она тебе?

– Ее требует господин де Брук.

– Дениза, тебя к де Бруку!

Дениза появилась мгновенно. В коридорах, на счастье фехтовальщицы стояла полутьма, поэтому потрясенного лица девочки, увидевшей «нового солдата» Бастилии, никто не разглядел. Женька сделала знак не шуметь и вывела ее за собой на лестницу.

– Мне нужно выйти отсюда. Ты поможешь? – спросила она.

Девочка закивала, смешивая в одном этом движении, и испуг, и восторг.

– Как попасть во двор?

На лице девочки возникли сомнения, и она отчаянно замахала руками, пытаясь сказать что-то.

– Что?.. – постаралась понять ее фехтовальщица. – Не можешь вывести?.. Можешь? Что же тогда?.. Там солдаты? Во дворе?.. Нет? А где?.. У ворот?.. Так ведь я тоже в форме. Не пропустят?.. Нужно еще что-то? Что?.. Бумага? Какая?.. Разрешение на выезд?.. Черт!.. Черт!

Поддавшийся было капкан, грозил захлопнуться вновь. В порыве отчаяния девушка схватила Денизу за ворот.

– Где де Брук? У себя?.. Он один?.. Со слугой?.. Впрочем, наплевать! Веди меня к де Бруку, Дениза! Быстрей!

Дениза привела фехтовальщицу к дверям комнаты де Брука, где раньше жил Дервиль, но с ней не пошла, чтобы ее не видели и не обвинили в пособничестве. Женька, хорошо понимая это, велела ей спрятаться за углом и подать знак в случае опасности.

Дверь в комнату была заперта. Фехтовальщица постучала.

– Что там? – раздался раздраженный голос офицера.

– Откройте, господин де Брук! Срочное сообщение о маркизе де Шале!

– Майе, открой!

Де Брук уже лег в постель и, видимо, был абсолютно уверен в своей неуязвимости, поскольку не сразу понял, что происходит. Как только слуга открыл дверь, Женька оглушила беднягу рукоятью кинжала, ворвалась в комнату и, запрыгнув на кровать, приставила лезвие боевого ножа Ренуара к горлу побледневшего де Брука. Он вжался в подушки, и зрачки в его маленьких глазках запрыгали, как две беспомощные мушки, завязшие в густой сметане.

– Что?.. Что?.. – беззвучно пошевелил он губами.

– Мне нужно разрешение на выезд из Бастилии, – потребовала Женька.

– Вы не посмеете, сударыня, – покосился на кинжал де Брук.

– Граф д’Ольсино тоже так думал.

– Вас поймают и казнят.

– Но вы этого уже не увидите, сударь! Разве вам не будет жаль?

– Это верно, на вашу казнь я еще хочу посмотреть.

– Тогда пошевеливайтесь.

Де Брук вылез из кровати босой, в одной рубахе подошел к столу и, подрагивая кисточкой ночного колпака на голове, написал разрешение. Все это время Женька держала у его бока кинжал.

– Основание? – спросил тюремщик.

– Что? – сразу не поняла девушка.

– Я должен указать причину срочного выезда в такой час.

– Причину? Вы еще спрашиваете? Пишите: «Побег маркизы де Шале». Этого достаточно?

– Более чем, – усмехнулся де Брук, заверяя бумагу подписью и печатью.

Женька сунула документ за пазуху, свалила де Брука, от души стукнув его рукоятью кинжала по голове, и побежала за Денизой, которая ждала ее за дверями.

После восьми часов дежурство на этажах велось спустя рукава. Охранники спали или играли в кости, сидя в дежурной, только для проформы иногда выглядывая в коридор, поэтому ничто не помешало фехтовальщице беспрепятственно выйти во двор. Документ она показала всего два раза – при выходе из крепости и у ворот. Узнав причину ее выезда, старший охранник ударил в колокол. Бастилия пришла в движение, все заволновались, забегали… Женька отлично понимала, что счет уже пошел на минуты, но, тем не менее, руки ее не дрожали, когда она подавала бумагу и смотрела в глаза офицеру у ворот. Ей, как чрезвычайному гонцу, тотчас нашли лошадь. Девушка вскочила в седло и поскакала в город.

– Держитесь реки, сударь! – подсказал офицер.

Женьке вовсе необязательно было ехать в Лувр, но запредельная сила нового виража ее пути требовала такого же дерзкого завершения.

Париж, сумеречный и опасный в это время суток, уже не смущал фехтовальщицу. Девушка, как никогда, именно сейчас чувствовала себя своей в этой смердящей полутьме. Казалось, ей надо было ликовать, но лицо ее, покрасневшее от решительного движения к цели, оставалось сосредоточенным и неподвижным, словно отлитая из бронзы маска, – она будто боялась, что выпущенные на волю чувства, как звери в римском цирке, убьют ее.

Увидев всадника, стража у входа Лувра заволновалась. Вперед вышел офицер. Это был де Бронте, однако фехтовальщица не смутилась. Глядя прямо ему в глаза, она подала подписанный де Бруком, лист и сказала:

– Из Бастилии от коменданта! Срочно предать королю!

Девушка почему-то была уверена, что де Бронте не выдаст ее, и не ошиблась. Де Бронте прочитал текст, присвистнул, а потом взглянул на раскрасневшегося всадника. Лицо офицера вытянулось, в глазах вспыхнула искра неописуемого восторга…

– Хм!.. Хо!.. Это вы?.. Лихо, детка… – пробормотал де Бронте и кашлянул. – Велено ждать ответ, сударь?

– Нет, господин де Бронте, мне приказано только передать этот документ.

– Тогда что вы здесь делаете, юноша, черт меня возьми?! Езжайте отсюда! В этой вашей Бастилии вас, верно, уже хватился ваш офицер! Марш! Марш, милейший! Ах ты, черт меня возьми! А вы что стоите, Феликс? Живо несите бумагу королю!

Фехтовальщица поскакала прочь. Теперь ей надо было где-то укрыться. К де Санду ехать она опасалась, – в первую очередь ее могли разыскивать именно там; обратиться за помощью к де Белару девушка не смела; оставался де Ларме, но когда Женька нашла его дом, хозяйка ответила из-за дверей, что мушкетер съехал с квартиры.

– Он бросил службу?

– Не знаю, сударь. Он сказал, что нашел квартиру ближе к Лувру.

– Понятно.

Фехтовальщица задумалась. «Что же остается? Может быть, Жильберта?.. Нет. Там меня знает вся улица… Да и где спрячешься в этих ее двух комнатушках? Герцогиня де Шальон?.. Нет, это новая зависимость. Франсуаз наверняка начнет заставлять меня работать на ее протестантов… А если Шарлотта?.. «Божья птичка»… Но повар и Ксавье тоже знают меня… Ксавье – свой мальчишка, а вот Матье… Ничего. Мне бы только достать денег и переодеться».

Женьке, в самом деле, требовалось первым делом сменить одежду. Форма охранника Бастилии была не только опасной, но и сырой. Дождь продолжал лить, и к «Божьей птичке» девушка подъехала совершенно мокрая, будто только что вылезла из реки.

За окнами кабачка, как и везде в этот ночной час, было темно, но Женька стучала в его дверь до тех пор, пока за ней не возникло некоторое движение.

– Кто здесь? – спросил незнакомый мужской голос.

– Мне нужна Шарлотта.

– Хозяйка уже спит.

– А вы кто?

– Я Северин, работник.

– Разбуди Шарлотту, Северин, скажи, что есть новости о Жанне.

– Какой еще Жанне?

– О Жанне. Она знает.

Шаги удалились, потом удвоившись, снова приблизились.

– Кто здесь? – услышала фехтовальщица голос Шарлотты. – О какой Жанне вы говорите?

– О той, которая помогла тебе с «Божьей птичкой».

– Но… но она в Бастилии.

– Нет, уже не в Бастилии. Открой, Шарлотта.

– … Бог мой!.. Северин, убери ружье и иди спать. Это свои, это… от крестной.

Загремел засов, и в дверной проем высунулось бледное лицо Шарлотты и ее дрожащая рука, держащая ночник.

– Боже! Боже!.. Госпожа… вы? – прошептала она.

– Тише, у меня лошадь. Ее нужно убрать куда-нибудь.

– Боже! Боже!.. Так вы… вы…

– Да, я только что сбежала из Бастилии.

– За вами гонятся?

– Нет, успокойся, никто не знает, что я здесь.

– Идемте, зайдете со двора.

Девушки зашли во двор и спрятались в дровяном сарае. Туда же завели и лошадь.

– Боже! Боже! – все причитала молодая хозяйка, и ночник в ее руке продолжал заметно дрожать.

Колебание пламени отражалось на взволнованных девичьих лицах, но каждая из девушек была взволнована по разным причинам.

– Ты не бойся, – сказала Женька. – Я ненадолго. Прикрой меня на пару дней. Осмотрюсь, а потом уйду.

– Но как же?.. Ксавье и Матье знают вас. Я могу укрыть вас только до утра.

– Ну, утром и посмотрим.

– Вы совсем промокли. Что это за куртка?

– Одежда убитого охранника.

– Убитого?.. Это вы его?

– Да.

– … Боже… Я дам вам что-нибудь из своей старой одежды. Идемте в дом.

Шарлотта осторожно провела Женьку в свою комнату, помогла переодеться, принесла остатки ужина и отдала свою постель.

– А ты? – спросила фехтовальщица.

– Я пойду к Матье. Мы давно ночуем вместе.

– Погоди. Сядь со мной.

Шарлотта тихо присела рядом. Хотя побег удался, у фехтовальщицы было скверно на душе. Ей мешали те черные тени, с которыми для его удачного осуществления пришлось вступить в заговор ее совести. Она рассказала об этом Шарлотте. Дочь Бушьера была потрясена, но по-своему, по-житейски. В смерти Дервиля она винила исключительно де Брука, а убийство двух солдат, хотя и ужаснуло ее своей жестокостью, тоже не слишком смутило сознание парижанки, дед которой был свидетелем Варфоломеевской резни[49].

– Вас хотели неслыханно унизить, госпожа! – воскликнула молодая хозяйка. – Что вы могли сделать? Я вот, простая кабатчица, а тоже однажды ткнула одного наглого шалопая гвоздем.

– За что?

– А взялся задирать мне подол без моего разрешения, хотя так как вы…

– Нужно уничтожить одежду Ренуара.

– Да, госпожа, я спрятала ее в сарае и сожгу на рассвете. Про лошадь скажу, что приблудилась.

– Только сбрую тоже сожги – там знаки Бастилии.

Новая одежда

«Это Монрей, – как только проснулась, стала думать фехтовальщица. – Это он позволил сбежать. Зачем? Ведь, если бы мне вынесли смертный приговор, он бы мог выиграть… Или это я сама сорвалась с крючка, пока он зазевался?»

В окно светило солнце, и день был похож на летний. С улицы доносились людские голоса, шум проезжающих экипажей, лай собак и крики разносчиков. Шарлотты в комнате не было. Ее голос слышался на первом этаже, где она отчитывала какую-то нерасторопную Лизи.

– Но я не могу работать в зале и на кухне, Шарлотта! – пискляво возражала Лизи. – Возьми еще кого-нибудь!

– Помолчи! Мне лучше знать, что делать!

Запахло жареным мясом, но вместе с желанием поесть к горлу в очередной раз подкатила легкая тошнота. «Что же это? – поморщилась Женька. – Может быть, я больна или отравилась этой тюремной едой?»

Фехтовальщица оставалась в комнате, не рискуя высовываться и показываться здешним обитателям. Скоро хозяйка «Божьей птички» сама поднялась наверх и принесла на завтрак то самое жареное мясо, от запаха которого Женьку продолжало подташнивать. Она пожаловалась на свои ощущения Шарлотте.

– Может быть, мясо несвежее?

Шарлотта пристально посмотрела на девушку и присела рядом.

– А вы… вы не беременны, госпожа? – спросила она.

– … То есть… что ты сказала? – несколько оторопела от этого, вполне естественного предположения, фехтовальщица.

– Беременны. Вы ведь замужем. У вас больше ничего не болит?

– Грудь немного.

– Ну вот! – даже обрадовалась Шарлотта.

– Что «ну вот»?.. Какое сегодня число?

– Двадцатое ноября.

Женька сделала в уме нехитрые подсчеты, вспомнила, что ее нижние юбки уже довольно долго не нуждаются в стирке, потом растерянно посмотрела на Шарлотту и пробормотала:

– Да… наверное, я беременна…

– Тогда вам нужно дождаться приезда мужа, госпожа.

– Мужа?.. Не знаю. Я, быть может, уже не нужна ему, – вспомнив беседу с королем, сказала фехтовальщица.

– Как не нужна? У вас будет его ребенок! Вы же не служанка какая-нибудь!

– В глазах правосудия я преступница.

– Но не в глазах вашего мужа! Ради своего ребенка он должен помочь вам!

– Как мне его дождаться? Я не могу находиться у тебя постоянно. Если меня будут искать и сыщик окажется умным, он когда-нибудь доберется и сюда.

– Ничего, я помогу. Вот что я тут надумала – вам надо поискать небольшую квартиру где-нибудь в предместье и там спрятаться до приезда вашего мужа. Я сама этим займусь и думаю, что через пару дней вы уже сможете туда перебраться.

– А сейчас?

– А сейчас?.. Сейчас вы будете… – Шарлотта задумалась. – Вы будете деревенской сиротой Жанин, которая пришла в город искать работу и заблудилась. Я вас приютила и пристроила на кухню. Вы можете делать вид, что работаете, а сами просто будете находиться там. Вас никто не увидит. Я дам вам чепец, чтобы спрятать короткие волосы, и фартук. В залу выходить не будете. Там работает Лизи.

Женька не только согласилась, а даже обрадовалась. Образ, предложенный Шарлоттой, позволял, как скрываться, так и оставаться относительно свободной. Она даже поверила, что в новой одежде начнет какую-то другую, более простую и мирную жизнь. Она думала об этом искренне, но боевой кинжал Ренуара продолжал лежать у нее под подушкой.

– Теперь Матье и Ксавье, – сказала фехтовальщица. – Зови их.

Присутствие в «Божьей птичке» сбежавшей узницы Бастилии, как повара, так и мальчика, конечно, не на шутку потрясло и взволновало. Мальчик пришел в себя первым и сразу встал на сторону фехтовальщицы. Он, как и все мальчишки, принимающие силу в любых ее обличиях, посчитал за великий почет стать участником жизни своей любимой героини, будь она даже самим дьяволом. Матье сначала слегка растерялся, но он тоже помнил о помощи девушки их тонущему заведению, сочувствовал ее положению, поэтому, несмотря на понятные сомнения и обывательский испуг, с готовностью согласился помалкивать.

Шарлотта окончательно отдала Женьке свою комнатку, сказав, что перейдет жить к Матье.

– Ты его любишь или так? – спросила фехтовальщица.

– Любовь – это ваши господские штучки, сударыня, а Матье… Да, он ласковый, но главное, дело знает. Я ведь тоже жду ребенка, госпожа.

– Да?.. И давно?

– Третий месяц пошел. Мы пожениться хотим, но батюшка благословения не дает.

– Почему?

– Все хочет «Ладью» к своим рукам прибрать. Фофан ведь не женат еще.

– А про ребенка твой батюшка знает?

– Знает, поэтому и торопит, пока живот еще не вырос. Говорит, Фофан в этом деле профан, ничего не поймет, а ты станешь хозяйкой большой гостиницы, а не какой-то «Божьей птички».

– Он, значит, признал, что ты можешь быть хозяйкой?

– Вроде признал, но все одно, не слишком доволен.

– Тогда выходи замуж за Матье. Зачем тебе благословение? Я ведь тоже не послушалась, видишь?

– Вижу. Теперь вас преследует полиция, госпожа.

– Меня преследуют за другое.

– Это вы так думаете. Завтра я схожу к крестной. Она поможет найти комнату в предместье.

Шарлотта замаскировала короткие волосы фехтовальщицы чепцом, проводила ее на кухню, а сама ушла к своей крестной хлопотать о новом жилье для своей опасной гостьи.

Женька прошла на кухню, над реконструкцией которой когда-то занималась вместе с де Бонком и Матье. Повар сначала хотел усадить ее в уголке на табурет, но она попросила дать какую-нибудь работу. Он подал ей корзинку с капустой, которую надо было нашинковать для рагу, но для начала показал, как это делается. На его раскрасневшемся лице при этом отражалось такое напряжение, что Женька решила немедленно подкрепить свои позиции, пока внутренние потоки сомнений в его доброй душе не снесли наскоро построенную там плотину благих намерений.

– Вы не думайте, – сказала девушка, – как только смогу, я заплачу вам за вашу помощь, Матье.

– Ах, подумайте лучше о себе, сударыня! Вам быстрей нужно укрыться в более надежное место. С тех пор, как мы с вашей помощью встали на ноги, здесь бывает много разного народа. Как бы кто не узнал вас.

– Вы забыли, что ко мне нужно обращаться на «ты».

– Это при посторонних, Северине и его сестре Лизи.

– Как вы думаете, они ничего не пронюхают?

– Северин дальше своего носа не суется, а у Лизи – птичья головка. На ее скудный ум никогда не придет, что у меня на кухне работает супруга фаворита короля, да еще только вчера сбежавшая из Бастилии.

Повар постарался усмехнуться, но усмешка получилась несколько скривленной, словно у человека, перенесшего приступ инсульта.

Днем посетителей в «Божьей птичке» было немного, поэтому на кухне, кроме Матье и Ксавье часто крутилась эта самая Лизи. С Женькой она не церемонилась, считала своей и без конца расспрашивала новую товарку про ее прошлую жизнь. Фехтовальщица еле успевала сочинять что-то на ходу, пока ей не помог Матье и не выгнал назойливую разносчицу в зал. Сам он сначала чуть ли не кланялся, прося маркизу де Шале сделать что-нибудь по кухне, но вскоре освоился и стал даже покрикивать, если она не на то место складывала ложки или неправильно резала овощи.

– Мельче, мельче, сударыня. Я говорю, мельче шинкуй, Жанин! Возьми другой нож. А куда вы … ты поставила горшок для запекания?.. Его нужно ставить сюда! Как плохо, когда нарушается порядок!

Ксавье, в отличие от Матье, вел себя с девушкой запросто, как с сестрой, и только смеялся, наблюдая, как маркиза де Шале пытается не плакать, шинкуя упругие головки лука. Хрустевшая под точеным лезвием сочная плоть вызывала не лучшие воспоминания, а от запаха мяса в миске снова начинало подташнивать, но фехтовальщица крепилась, упорно заставляя себя найти ножу в своих руках более мирное применение.

Матье заметил ее состояние, проворчал, что кухня – не лучшее место для беременной женщины, и через вторую дверь отправил свою титулованную помощницу проветриться во двор. Это место, закрытое от посторонних взглядов стенами соседних домов и глухой каменной оградой с надежно замкнутой калиткой, было вполне безопасным.

Женька вышла, села на скамейку у сарая и стала смотреть, как Северин колет дрова. «Ребенок… беременна…» Ей казалось, что эти слова относятся не к ней. Она не понимала, рада она или обескуражена, что делать теперь с тем, что появилось внутри нее, и как направить финал своего сюжета к победе.

«Вот почему профессор дал мне возможность бежать из Бастилии… Он знал… Нужно ждать Генриха… Или не нужно? Почему он уехал и не помог мне?.. Он уехал, и этим все сказано. Предатель!.. Нужно искать другого человека, выйти за него замуж и тоже уехать куда-нибудь. Да, это будет похоже на мирный финал, но… как теперь быть с фехтованием?»

– Жанин! Жанин! – крикнул вдруг Ксавье и махнул ей рукой.

– Что? – насторожилась девушка.

– Там стражники.

– За мной?

– Не, они наклеили какую-то бумагу у дверей.

Женька побежала за мальчиком. На стене рядом с дверями висел большой лист, возвещавший о побеге маркизы де Шале, в девичестве Жанны де Бежар, где стояли наградные в сумме десяти тысяч пистолей тому, кто ее обнаружит, и указывались приметы: темные короткие волосы, владение шпагой и возможное ношение мужской одежды.

Собравшиеся у крыльца прохожие из тех, кто пограмотней, бурно обсуждали его содержание.

– Ишь ты! Денежки-то немалые!

– Видать здорово она там насолила.

– А чего сделала-то? Мужа что ль отравила?

– Говорят, пристукнула кого-то.

– Да не кого-то, а герцога де Невера!

– Не герцога, а человека его. Хозяин мой так говорил, господин де Брюс. Сбегла она вчера из Бастилии. Пятерых там порезала!

– Врешь, Маржолен!

– Верно говорю! Семерых уложила!

– Так это сатана сама! Из Бастилии вырваться!

Ксавье и Женька весело переглянулись. Из окна высунулся Матье.

– А ну, быстро на кухню, Жанин! Будешь лениться, милая, скажу Шарлотте, она тебя выгонит!

Женька вернулась к своим кухонным занятиям, а Матье шепнул:

– Прошу вас, не выходите на люди, госпожа.

– А вы видели сумму?

– Вот поэтому и говорю, сидите на кухне и мирно режьте колбаски. Скоро придет Шарлотта, и все уладится.

Шарлотта, прочитавшая объявление у дверей своего заведения, тоже немного занервничала.

– Надо велеть Северину содрать эту бумажку.

– Не надо, – возразила Женька. – Никто не подумает, что я могу быть здесь. Ты нашла квартиру?

– Крестная велела подойти завтра.

– Что ты ей рассказала?

– Я рассказала, что вы девушка из знатной семьи, вас соблазнил учитель музыки и теперь вам нужно скрыть от родных свою беременность.

К вечеру в «Божьей птичке» стали собираться более привередливые посетители. Почтенных буржуа и чиновников сменили гуляющие сынки новых дворян и аристократы, ищущие приключений. Показную роскошь их дорогих костюмов разбавляли плащи мушкетеров и офицерские камзолы королевских гвардейцев. Зазвучала музыка нанятых на вечер музыкантов.

Женька продолжала находиться на кухне, хотя Шарлотта не раз предлагала ей спрятаться у нее в комнате.

– Там скучно, – ответила фехтовальщица, накладывая в миску порцию рагу.

– А здесь опасно. Мало ли какой солдат придумает заглянуть на кухню, чтобы найти себе подружку. Там ведь ваши пришли.

– Какие «ваши»?

– Из фехтовальной школы.

Не успела Шарлотта договорить, как в проеме, ведущем в трапезную, возникла крупная фигура в мушкетерском плаще и недовольно рявкнула:

– Матье, негодник, что за вино у вас сегодня? Оно не достойно того события, которое мы пришли праздновать, и если сейчас… – мушкетер запнулся и уставился на фехтовальщицу, которая, в свою очередь, тоже застыла с ложкой в руке, – … если сейчас… я… мы…э-э… м-м… – увяз в неопределенных звуках солдат короля.

Женька бросила ложку, дала знак Шарлотте не беспокоиться и, схватив мушкетера за рукав, вытащила его на двор.

– Вы уже в роте де Монтале, Ипполит? – спросила она шепотом.

– Да, сударыня… Позавчера всех зачислили.

– И вы пришли за это выпить?

– Я… мы… нет, мы пьем за ваш побег, сударыня, – тем же шепотом отвечал де Панд, и лицо его волновалось при этом, как море, по которому только что промчался прогулочный катер.

– Кто «мы»?

– Де Стокье, де Блюм и де Бра… А вы что здесь делаете?.. Этот наряд… чепец…

– А вы не догадываетесь, Ипполит?

– А, да-да, я понял!.. Я чертовски рад, что вы здоровы, сударыня!

Де Панд в восторге пожал Женьке руки, а она в ответ крепко обняла его за плечи. Из дверей выглянула остренькая мордочка Лизи. Она улыбнулась, подмигнула фехтовальщице и снова убежала на зов какого-то посетителя. Де Панд слегка смутился, но довольная улыбка продолжала невольно растекаться по его лицу, как поплывшее на жаре, мороженное.

– В Лувре было много шума из-за меня? – спросила девушка.

– Все до сих пор только об этом и говорят, сударыня! Привезти королю бумагу о собственном побеге! Памфлетисты просто захлебываются от восторга!

– Меня ищут?

– Еще бы! Король даже вернул для этого Марени.

– Марени?

– Да. Говорят, отменная ищейка, сударыня! Одно время он переусердствовал в сыске и был отправлен офицером в Фор-Крузе. Там он чуть не взял пособников де Монжа в доме его любовницы. Может, слыхали?

– Слыхала.

– Я бы советовал вам укрыться понадежнее, сударыня.

– Да, я скоро переберусь на другую квартиру.

– Свяжитесь с де Сандом, он поможет вам.

– У него школа, сын…

– Что с того? Все знают, что он влюблен в вас.

– Но я замужем, Ипполит.

– Ну, это вы бросьте! Что за муж – маркиз де Шале? Уехал куда-то, а его семья ни разу за вас не похлопотала!

– Нет-нет, я не могу трогать де Санда, я все разрушу… Не говорите ему, что я здесь и вообще помалкивайте…

Во двор выглянула Шарлотта и сказала де Панду, что его ищут друзья. Он еще раз крепко пожал фехтовальщице руки, обнял и ушел в трапезную. Женька не стала больше возвращаться на кухню и поднялась в комнату. Она понимала, что положение ее в «Божьей птичке» крайне неустойчивое, но ей пока не оставалось ничего другого, как ждать решения вопроса по новой квартире. «А там… там придумаю еще что-нибудь».

Воровской лаз

Ночью фехтовальщице приснилась та же странная комната, которую она уже видела однажды, – мерцающая стена, радужный свет… Только теперь перед стеной стоял широкий серебристый пульт, а за пультом сидел Этьен Саваль. Он обернулся. Девушка подошла ближе и положила руку ему плечо.

– Что ты делаешь, Этьен?

– Составляю тебе программу на завтра.

– А профессор? Он что же, вышел из игры?

– Нет, он просто вышел. Приехал комиссар полиции. Ты разве не знаешь, что тебя ищут.

– Знаю. Это профессор устроил мне побег?

– Нет. Мы сами не верили, что он когда-нибудь состоится. Твоя мышеловка была захлопнута слишком плотно. Профессор даже пожалел об этом, но все развернулось на сто восемьдесят градусов, когда к тебе пришел этот Ренуар… Лихо, ей богу? А де Брук?.. Я просто потешался! Почему ты не прикончила эту гадюку?

– Еще прикончит, – сказал кто-то. – Это только начало. Ведь так, Женечка?

Женька обернулась. Профессор Монрей величиной с двухэтажный дом стоял позади и тянул к ней руку. Она постаралась уклониться, но он взял фехтовальщицу, словно куклу и начал поднимать вверх… И это уже не был сон, – какая-то грубая сила извне вдруг властно посадила девушку на кровати и стала яростным полушепотом излагать свои претензии:

– Какого черта?! – сверкнули знакомые зеленые глаза.

– Отпусти! У меня будет синяк! – рванулась из рук де Санда фехтовальщица.

– Синяк? Это у меня от вас уже давно опухоль в мозгу, господин де Жано! Почему я ничего не знаю, а?

– Кто тебе сказал, что я здесь? Шарлотта?

– Де Панд.

– Предатель!

– Он не предатель, он беспокоится за тебя!

Даниэль прижал девушку к своей груди и стал целовать ей лицо, шею и плечи, открытые в сорочке. Она слабо отбивалась.

– Собирайся, поехали ко мне! – велел он, но Женька оттолкнула от себя его руки.

– Ты с ума сошел! – воскликнула она. – Мне нельзя к тебе! Там меня найдут! Ты видел сумму? Как ты приехал? Они, наверное, уже выследили тебя!

– Не выследили! Я не такой дурак, и выехал задней калиткой. Потом еще полчаса мотался по городу. Вставай! Давай поговорим!

– Погоди, дай мне хотя бы посидеть на стульчаке.

Через несколько минут Женька была готова к разговору и первым делом рассказала Даниэлю историю своего пребывания в Бастилии. Де Санд посуровел лицом, снова обнял ее и сказал:

– Ничего, все еще можно поправить.

– Как?

– Давай махнем в Италию. Я открою там класс, сначала небольшой, потом расширюсь. Мне нечего цепляться за место при короле! Я, где хочешь, встану на ноги!

– Что я буду делать в Италии?

– Будешь жить со мной. Можешь помогать мне вести уроки.

– Мне и там не позволят носить мужскую одежду, Даниэль.

– Носи женскую. Тебе она идет не меньше.

– Но я замужем. Ты разве забыл?

– Для меня это не имеет значения.

– А для меня имеет.

– У тебя все равно нет другого выхода, сейчас только я могу помочь тебе.

Фехтовальщица высвободилась из объятия де Санда и сжала губы. Она понимала, что позиция ее была невыгодной, и Даниэль спешил воспользоваться этим. Он явился к ней хозяином положения, считая, наконец, вправе распорядиться ее судьбой по своему усмотрению, как когда-то распоряжался судьбами Жули, Ажель и сына. Так думала Женька, и эта мысль сильно заслоняло в ее глазах ту, другую сторону его решительного стремления увезти свою ученицу с собой, которая понуждала его бросить все и начать новую жизнь практически с нуля.

– Я сама могу заработать на жизнь, – хмуро сказала фехтовальщица.

Даниэль расхохотался.

– Где? Здесь, на кухне или, может быть, у мамаши Кошон в «Красном чулке»? Очнись, Жанна! Для тех, кто держал в руках оружие, мирная жизнь заказана!

– Неправда! Я смогу! Вот увидишь!

– Ну и славно! Для начала переберешься на другую квартиру, а через недельку-другую я все слажу, и мы уедем в Италию!

Де Санд не стал больше слушать возражений и, коротко переговорив о своем намерении с Шарлоттой, ушел готовиться к переменам. Узнав о состоявшемся разговоре, Шарлотта была искренне рада.

– Ну вот, теперь вы устроитесь, госпожа, – сказала она. – Господин де Санд – это хороший выход.

– А ребенок, Шарлотта?

– Так скажете, что это его ребенок. Когда срок маленький, это не трудно.

– Но я не была с ним.

– Так будьте. Это даже лучше, чем с вашим мужем!

– Чем лучше?

– Надежнее.

Женька понимала, что Шарлотта была права. «Может быть так и сделать? Это, в самом деле, выход, только… Ладно, переберусь на другую квартиру, подумаю, а сейчас… что там Этьен говорил мне про какую-то программу?» Женька вынула из-под подушки нож Ренуара и тряпкой, свернутой жгутом, привязала сбоку его под коленом. Она ограничила свое перемещение кухней и комнатой, но чувствовала, что границы эти весьма иллюзорны. События, случившиеся ближе к вечеру, подтвердили ее ощущения.

На исходе дня фехтовальщица снова, преодолевая легкие приступы тошноты, помогала Матье на кухне. На этот раз она разминала в ступке специи.

– Бросьте все и идите в комнату, – сказала, увидев ее мучения, Шарлотта.

– Не хочу, там скучно.

– Подумайте о вашем ребенке, госпожа.

– Но ты тоже не бросаешь своих дел.

– Мы привычные, и потом я не таскаю ведра с помоями.

– Я буду здесь, а то Лизи снова будет лезть с вопросами, почему ты со мной так носишься.

Лизи, действительно удивлялась заботе и вниманию, которое оказывалось новой работнице и, которое не могла полностью скрыть Шарлотта.

– Я уже сказала, что вы дальняя родственница моей крестной. Не бойтесь ее, она глупенькая.

Легка на помине, явилась «глупенькая Лизи». Она была не одна, а с каким-то человеком в сером камзоле.

– Вот она! – показала на Женьку разносчица. – Я же говорила, что она хорошенькая! Шарлотта зря держит ее на кухне!

Фехтовальщица и все, кто находились на кухне, замолчали. Вогнутое лицо вошедшего мужчины слегка взволновалось и напряглось. Оно показалось Женьке знакомым, но знакомым неприятно.

– Лизи, что ты делаешь? – гаркнул Матье, бросив помешивать соус.

– А что я делаю? – захлопала длинными ресницами Лизи. – Господин спросил, есть ли здесь еще девушки, а я знаю, что Жанин тоже не отказывается поболтать с солдатами. Я видела, как она ходила во двор с королевским мушкетером.

– Пошла вон, дура! Жанин нужна мне на кухне! Шарлотта, выгони ее!

– Да, господин, эта девушка не для вас, – забормотала Шарлотта, – эта девушка…

– Тише, хозяйка! – вдруг тонко и резко приказал мужчина в сером костюме. – Всем тихо! Мое имя Альфред Марени. Я из королевского сыска и мне нужно поговорить с этой девушкой. Любой, кто мне воспрепятствует, будет немедленно арестован, – Марени взглянул на замершую со ступкой Женьку. – Как вас теперь зовут, сударыня? Жанин?.. Или, может быть, Жанна? Имею честь говорить с маркизой де Шале, не так ли? И еще… Это ведь были вы в доме Жозефины де Лиль? Не стоит отпираться, сударыня. У меня отличная память на лица.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Некий лейтенант де Жери посоветовал мне заглянуть сюда.

– Иуда! Убью! – воскликнула фехтовальщица, швырнула в Марени ступкой и бросилась к задним дверям.

– Горже, Жигон, берите ее! – ловко уклонившись от летящей кухонной утвари, скомандовал полицейский.

На пути Женьки тотчас встали два солдата, но помощь ей вдруг пришла, откуда никто не ожидал. Ксавье отбросил кружки с вином, прыгнул и повис на ноге одного из солдат. Другой, споткнувшись о мальчика, повалился прямо на ведро с помоями. Сыскник оттолкнул в сторону Матье. Загремела падающая посуда. Шарлотта закричала и отшатнулась. Женька стала прорываться к выходу в трапезную. Марени схватил ее за руку. Она выдернула из-за подвязки нож и вонзила острое лезвие в его поджарое тело. Он вскрикнул и разжал пальцы. Фехтовальщица оттолкнула с дороги визжащую Лизи и выскочила через трапезную на улицу. Пугая своими шальными глазами и окровавленным ножом прохожих, она стремительно понеслась в неопределенном направлении. Вслед раздался выстрел. Девушка резко свернула в первый попавшийся переулок, потом в другой, третий, где со всего разбега наскочила на мальчишку, тащившего какой-то увесистый тючок. Мальчишка отлетел в сторону и упал, тючок развалился, покатились в грязь серебряные тарелки…

– Чтоб тебя, проклятая курица! – взвизгнул мальчишка, но тут же осекся, увидев в руке у «курицы» нож. – Будь я покойник!.. Добрая госпожа?!..

– Жан-Жак?..

– Чего уставилась? Мне тикать надо! Пошла с дороги!

– Сам пошел!

Женька оттолкнула пацана и, не оглядываясь, понеслась дальше.

– Тожа тикаешь? – вдруг, прерывисто дыша, спросил кто-то сбоку.

Фехтовальщица покосилась на Жан-Жака, а это был он, но не ответила. Мальчик схватил ее за руку и потянул за собой куда-то вниз.

– Вставай на коленки и ползи, пока свет не покажется! – велел он. – Шибче! А то сзади прищемют!

Женька сунула нож за подвязку, нагнулась и полезла вперед, распугивая крыс и задыхаясь от жуткого зловония. Ее затошнило, но она не останавливалась и ползла дальше, вляпываясь в темноте в какие-то смердящие скользкие кучи и, стараясь не думать о том, что это такое. Тиски необходимости, в которые были сейчас зажаты ее чувства и мысли, не позволяли ей ужасаться той темной дороге, по которой она продвигалась в стремлении скорее увидеть свет в конце этого отвратного воровского лаза.

Жан-Жак, сдабривая нелегкий путь отборной недетской руганью, с той же настойчивостью полз следом.

Наконец, где-то вдали забрезжило слабое свечение, и оба беглеца выбрались на поверхность. Спугнутые их неожиданным появлением, слетели с мусорной кучи вороны.

– Вот чумная кошка! – не успокаивался мальчик. – Таковское добро из-за тебя потерял, чертова госпожа! Я думал, прачка дурная скочет! Ты чего в одеже такой и с ножиком? Собаку что ли прирезала?

– Сыскника… Марени, – тяжело дыша и продолжая нервно шарить по округе глазами, ответила девушка.

– А, так это Лисицу, что ли? Шутишь небось!

– Не до шуток мне сейчас.

– А чего стряслось-то?

– Ловят меня.

– Во как! За что?

– Из тюрьмы сбежала.

– Из тюрьмы-ы? – присвистнул Жан-Жак. – Из какой?

– Из Бастилии.

– Ух, ты! А чего тебя туды сунули?

– За убийство графа д’Ольсино. Пошли куда-нибудь отсюда, мне нужно смыть с рук это дерьмо.

– Пошли к реке.

Мальчик дворами повел фехтовальщицу к реке. При этом он не переставал таращить глаза и раздувать ноздри от смешанных ароматов метаморфоз, которые происходили перед его закаленным носом с девушкой, которую он когда-то назвал «доброй госпожой».

– Послушай, так это ты – маркиза де Шале?

– Тише. Да.

– Вот чумная собака! Так за тебя, говорят, большие денежки дают!

– Дают. Продать думаешь?

– Почто позоришь? Мы своих не продаем! Таковские «продавцы» быстро будут с каменюкой на шее в Сене купаться!

– А разве я своя?

– Раз Лисицу подколола, значит, своя. Я ишо помню, как ты того нарядного дядьку по уху шарахнула. Это по-нашенски! У нас девки тоже бесноватые! Как начнут драться, только космы летят да зубы, у кого ишо есть.

– А за что дерутся-то?

– Как за что? За барахло да за полюбовников. За что ишо вам драться?

Женька засмеялась.

– Ты неглупый пацан, Жан-Жак, тебе учиться надо.

– А я учуся! Как принесу дюжину серебряных тарелок, Герцог обещал на дело с Художником отправить.

– С художником? Ты рисуешь?

Жан-Жак захохотал.

– Ага! Художник, он ножичком рисует, чуешь?

– И ты тоже так хочешь?

– Я хочу, как Арно Волк большой дом грабить.

– Зачем?

– Чтобы знали меня и боялись.

– Тогда я ошиблась, ты еще глупый пацан, Жан-Жак.

– Чего?

– Поэтому учиться тебе все равно надо.

– Сама глупая! Из-за тебя таковское барахло сронил!

На реке Женька и Жан-Жак кое-как смыли с себя грязь воровского лаза. Горячка погони схлынула, под сорочку стал проникать осенний холод. Мальчик был более привычен к уличной жизни, но тоже продрог.

– К лодочнику пошли, – сказал он. – Он тут близко живет.

– Лодочник – это прозвище?

– Не-е, – засмеялся мальчик. – Это просто лодочник. Единожды от стражников меня укрыл. Надо только полено где-нибудь стянуть. У него печка есть, может еще рыбкой покормит.

Женька и Жан-Жак стянули полено с первого же, доступного чужому проникновению, двора и бежали с ним под визгливые крики хозяйки почти до самого домика лодочника.

Лодочник, сутулый мужчина лет сорока, ночевать пустил, но рыбы на ужин беглецам не перепало. Простуженный на осеннем ветру хозяин лежал больной, постоянно кашлял и сам, похоже, ничего не ел. До гостей ему дела было мало, поэтому Женька, выяснив, где находится огниво, сама разожгла очаг. Некоторое время в домике было тепло, но полено скоро прогорело, и воздух снова стал остывать. Жан-Жак слазал на чердак и нашел там какое-то старое тряпье.

– Вот! – обрадовался он. – Ляжем вместе и укроемся!

Фехтовальщица с ужасом глянула на грязные плащи и куртки, провонявшие рыбой. Она считала совершенно невозможным в них завернуться, но беспощадный осенний холод заставил ее иначе взглянуть на вещи, и она закуталась в них на пару с мальчиком, думая в эту минуту только о тепле.

Устроившись на ночлег, они заснули не сразу. Женька спросила о Люссиль.

– Ее Робен этому графу, которого ты прикончила, подсунул.

– Продал?

– Ага, будто продал. Она должна была двери в его дом открыть. Наши налет хотели сделать, а тут эта ваша драчка. Она очень злилась, что мало в богатом доме пожила.

– Дура эта твоя Люссиль.

– Почему?

– Граф купил ее, чтобы убить.

– Убить? Зачем?

– Так просто, со скуки.

– Так он, как Веселый Жан? Тоже чуть не задушил меня ради шутки! Ему дюже занятно было смотреть, как я ногами дрыгаю. Свезло, что Герцог увидел, дал ему в морду, чтоб чужих людей не трогал. Веселый Жан давно на Герцога зуб точит.

– За что?

– Да ни за что, сам хочет Герцогом быть.

Жан-Жак зевнул. Он уже засыпал, и его будил только надсадный кашель лодочника, который дополнял скрип его расшатанной лежанки.

– Вшивая собака! – ругался мальчик. – Сдох бы он, что ли скорей!

– Тебе его совсем не жаль? – удивилась столь откровенной неблагодарности своего маленького знакомого девушка.

– Жаль, не жаль, все одно – скоро кончится. У нас много так померли. Давай спать. Устал я, и жрать охота. Какой черт тебя седни на меня наслал?

Дело

Вопреки предсказаниям Жан-Жака лодочник не умер, а всю ночь продолжал будить больным кашлем своих непрошеных гостей. Под утро мальчик ушел.

– Пойду еду поищу, – сказал он.

Женька снова заснула и проснулась уже не от кашля хозяина, а от громкого стука в дверь и чужого требовательного голоса.

– Лодочник! Симон! Поднимайся, старый пьяница! Меня ждут за рекой! Где ты, Симон?

Не получив ответа, человек вошел в домик. Это был мужчина лет тридцати, худой и подвижный, одетый в характерную для судейских мантию.

– Лодочник болен, – ответила, приподнявшись с холодного пола, фехтовальщица.

– Болен? Вот новости!.. Я опаздываю! Что ж теперь? Бежать к Новому мосту?

Мужчина был настолько раздосадован, что не сразу обратил внимание на присутствие в доме чужого лица, а когда обратил, неподдельно удивился.

– А ты кто, красотка? Я не видел тебя у Симона.

– Я… я его племянница Жанна.

– Жанна?.. Вот новость! У этой старой барки есть родственники?

– Значит, есть.

– Раз так, может быть, тогда ты отвезешь меня на университетский берег, девушка?

– А вы кто?

– Адвокат. Ришар Серсо. Впрочем, что тебе до этого? Знай, свое дело делай.

– Хорошо, я сейчас. Подождите у лодки.

Адвокат вышел, а Женька тем временем сбегала на задворки по нужде, натянула дырявую куртку из барахла, что нашел вечером Жан-Жак, и направилась к реке. Адвокат уже устроился в лодке и просил ее поторопиться. Она запрыгнула следом, оттолкнулась от причала веслом и, сев напротив, начала грести к противоположному берегу.

Имя Ришара Серсо показалось Женьке знакомым. «Кажется, о нем говорил Генрих», – вспомнила она. Однако, занятый исключительно проблемами дела, по которому он спешил, адвокат не всматривался в лица, кои в нем не фигурировали, и к «племяннице лодочника» никакого интереса не проявлял. Он развернул свои бумаги на коленях и углубился в их изучение. С уст его иногда срывались отрывочные реплики, касающиеся какой-то запутанной гражданской тяжбы и он, то хмурился, то улыбался, потирая руки, то снова хмурился.

Женька в его размышления не лезла, но когда лодка миновала середину реки, спросила:

– А вы занимаетесь только гражданскими делами, сударь?

– А?.. – словно разбуженный, взглянул на девушку Серсо. – … Да, сейчас гражданскими.

– Сейчас? Значит, раньше вы вели и уголовные процессы?

– Да, вел… А какое тебе, собственно, до этого дело, племянница лодочника?

– А если я… не племянница лодочника?

– Что?.. – оторвался от бумаг адвокат и посмотрел внимательнее. – Э-э, то есть… ты… то есть, вы хотите сказать, что вам нужна моя помощь, сударыня?

По тому, как быстро поменялась манера общения этого утреннего пассажира, фехтовальщица поняла, что его профессиональный нюх был развит неплохо. Однако она не спешила полностью раскрывать свои карты.

– Сначала я хотела бы узнать, почему вы бросили уголовные дела, сударь, – сказала девушка.

– Я не бросил, меня отстранили после участия в процессе Булонже.

– Чем же вы не угодили? Ведь герцог был казнен.

– Да, но я помог избежать этой же участи его сыну. К сожалению, я не сумел добиться высылки, и он в итоге был отправлен в Венсенский замок, но моя защита не понравилась королю… А вы?.. Дело ваше давнее, сударыня? – тихо спросил Серсо.

– Как вам сказать?.. Это было месяц назад в Булонском лесу.

Адвокат вдруг свернул свои бумаги и оглянулся так, будто их кто-то мог подслушать в этом безмолвном окружении желтой воды.

– Хм, – качнул головой Серсо, и щеки его порозовели. – Неужели вы говорите о графе д’Ольсино, сударыня?

– Да, о нем.

– Хм… насколько я знаю по разговорам в коллегии, дело это гиблое.

– Почему гиблое, сударь?

– В свое время можно было попытаться добиться высылки и отступных, но маркиза де Шале все осложнила своим побегом. Убиты два охранника… и очень жестоко убиты.

– Они хотели изнасиловать ее по приказу де Брука.

– Это, конечно, неплохо, то есть… простите, я хотел сказать…

– Я поняла, сударь.

– Да, но чтобы подтвердить факт такого приказа, потребуются доказательства.

– Дело еще в том, что… маркиза де Шале была в это время беременна.

– Вот как?

Адвокат поморщился.

– Вы не верите, сударь?

– Нет, это… Вам следует сменить одежду, сударыня. От нее жутко пахнет.

– Я ползла воровским лазом.

– Понятно. Что ж… то, что вы беременны, это неплохо, – стал открыто общаться догадливый адвокат. – Есть шанс смягчить приговор, хотя я не помню таких историй в практике последних лет. Да, случай очень интересный… Давайте вот что – срок моего отстранения от уголовных дел кончается через три недели. Я квартирую в «Колесе фортуны». Найдете?

– У меня сейчас нет ни денег, ни связей, сударь.

Лодка ткнулась носом в пристань, где раскладывали белье прачки, но Серсо не спешил выходить.

– Тогда попробуйте дождаться мужа и связаться с ним. Дело громкое. Тут при любом исходе можно прославить свое имя. Не ожидал, что мне так повезет, тем более с утра!.. И вы так юны… а некоторые говорят, что вы исчадие ада…

– Врут. Люди любят сказки. Теперь я хотела бы получить плату за перевоз.

– А… плату? Сколько?

– А сколько вы платили Симону?

Серсо заплатил за перевоз, после чего долго смотрел, как Женька гребет обратно, совершенно позабыв о том деле, по которому так спешил.

Разговор с адвокатом ободрил фехтовальщицу. Серсо оказался не глуп, говорил толково, и глаза его светились не только азартом будущего шумного дела, но и участием. Она была уверена, что он ее не сдаст и на него можно положиться. Радовали и те небольшие деньги, которые ей удалось заработать. Пожалуй, они радовали даже больше самой встречи с адвокатом.

Лодочник, когда девушка вернулась в дом, проснулся. Сгорбившись, он сидел на своем лежаке, кашлял и сплевывал на пол.

– Ты кто? – спросил он Женьку, глядя на нее мутными глазами.

– Жанна. Вы вчера пустили нас переночевать.

– Переночевала?

– Да.

– Тогды ступай прочь… Нечего тут.

– А можно с вами остаться?

– Со мной? Зачем?

– Вы больны. Я на перевозе помогу.

Лодочник хотел что-то сказать, но снова закашлялся и, закутавшись в дырявое одеяло, повалился на лежанку. Женька тем временем еще раз перебрала имеющееся в лачуге барахло и нашла там женскую залатанную накидку. Возможно, у лодочника когда-то была жена. В верхнем крае накидки девушка проковыряла ножом дырки, просунула туда веревку, которую тоже обнаружила на чердаке, и заменила накидкой старую вонючую юбку. Веревка поддерживала накидку на талии вместо пояса. Под накидку Женька надела широкие штаны, найденные в том же барахле, тканевым жгутом прикрутила к правой ноге нож и только после этого вернулась в лодку.

За два часа фехтовальщица перевезла еще пять человек, потом сходила к лавкам и купила еды – несколько лепешек и бутыль чистой воды. Завтраком она поделилась с лодочником. Тот молча сжевал лепешки и снова погрузился в болезненную дрему. Женька вернулась в лодку и продолжила работу.

К вечеру вдруг появился Жан-Жак. Он принес краденные калачи, посмеялся новой деятельности «доброй госпожи» и спросил:

– Так и будешь здеся перебиваться, маркиза?

– Буду пока.

– Хочешь, до наших сведу?

– А что мне у вас делать?

– А что Герцог назначит. Можа кошели срезать, а можа и в налет пошлет. То, что Марени продырявила, ему понравится.

– Нет, такой жизни мне не надо.

– А какой надо?

– Мирной.

– Ха! Мирной? Тебе? Разве ж у тех, кто с ножичком ходит, мирная жизня бывает?

Жан-Жак ушел, а фехтовальщица осталась у лодочника. Заработав к вечеру еще немного денег, она снова купила еды и два полена. Ночью удалось немного прогреть каморку. Чтобы тепло держалось дольше, девушка законопатила щели особо ветхим тряпьем, плотно прикрыла двери и окна. Спала она рядом с очагом, а проснулась, когда стала подмерзать. К этому времени уже рассвело, и фехтовальщица снова вернулась к работе, чтобы разогреть себя движением.

Так она прожила у лодочника целую неделю, кое-как перебиваясь сама и поддерживая жизнь больного хозяина. Однако тот не спешил с благодарностью, – в один из дней он встал и велел девушке убираться.

– Это моя лодка, я не собираюсь тебя кормить.

– Меня? Да это я вас кормлю уже неделю, сударь!

– Знаю я! Дом у меня отнять хочешь! Ждешь, когда кончусь? Иди, откуда пришла мошенница, а то стражника позову!

Фехтовальщица вышла из домика лодочника и огляделась кругом, не зная, в какую сторону податься. «Может быть, все-таки попросить помощи у Франсуаз? Или набраться наглости и найти де Белара?.. Нет, так не годится. Зачем прибавлять ему забот? Да и неужели я ничего не могу сделать сама? Я же вот смогла работать на перевозе. Да, верно! Хватит воевать! Надо попробовать добыть средства мирным способом и без чужой помощи».

Приняв такое решение, Женька направилась искать новую дорогу к мирному финалу. Она шла по улице решительно, уверенная в своей силе и будущем успехе. В азарте своих светлых намерений фехтовальщица даже перестала ощущать нож, который продолжал оставаться прикрученным к ее правому бедру.

13 часть. Мыльная улица

Светлые намерения

Женька направилась к рынку, где можно было узнать о работе. Там она остановилась у перовой же жаровни и купила на последние деньги толстый блин из тех, что выпекал хозяин этой уличной печки. На девушку с любопытством взглянула закутанная в большой платок немолодая женщина с чертами, вышедшей на покой, ведьмы. Она грела у жаровни руки и с прищуром посматривала кругом.

– Здравствуй, цветочек, – улыбнулась женщина. – Откуда будешь?

– Из деревни.

– Э-э, врешь, милая. Взгляд твой не селянки будет, и подбородок держишь неумеренно. Верно из разоренных? С юга?

– С юга.

– Сирота?

– Сирота.

– Сгинешь ты здесь.

– Посмотрим еще.

– Пошли ко мне, в дело возьму.

– В какое?

– Известно, в какое. Мне ладные девушки нужны. Мамаша Кошон я из «Красного чулка». Может, слыхала?

– Слыхала.

Женька захохотала, отчего мамаша Кошон, точно слепая сова, захлопала круглыми глазами.

– Чего скалишься? Аль минуешь, думаешь? – скривив губы в усмешке, спросила она. – Ты гордыню-то свою благородную спрячь подале! Ныне в продажу все идет, только не это!

– Я с тобой не пойду.

– Дурочка! Ты посмотри на себе! Да мы с тобой всех столичных кавалеров разорим! Деревенские девки дешево идут! Навару с них никакого. Богатые гости скучают и что поинтересней спрашивают. Ты не думай, что обману, я тетка добрая. Покрутишься годик-два, прибыль сделаешь, так я тебя еще и замуж пристрою. Торопись, пока все при тебе! Скажи, Юбер? – обратилась к хозяину жаровни Кошон.

– Да, эта дорого будет стоить! – окинув девушку оценивающим взглядом, кивнул Юбер. – Только одежку надо сменить.

– Да идите вы! – воскликнула фехтовальщица и отошла.

– Ладно-ладно, я-то не гордая, я обожду! – крикнула ей вслед Кошон и вместе с хозяином жаровни засмеялась.

Женька направилась дальше. Она спрашивала о работе у торговок, пока ей не указали на кабачок «Дикая пчелка», где по слухам, требовалась разносчица. Она зашла туда, но разносчицу там уже взяли.

– Может быть, где-то еще требуется работница? – спросила фехтовальщица у хозяина.

Тот пожал плечами и подозвал жену, которая в это время как раз наставляла новенькую.

– Мой брат Арман Мишо прачечную держит на Мыльной улице, – ответила хозяйка. – К нему пойдешь? – У него недавно одна из прачек померла.

– Да, пойду.

– Только одежа у тебя дурная. Что за юбка на тебе?

– Это из накидки. Старая испортилась, а другой у меня нет, сударыня.

– Что ж, идем, я из своего тебе что-нибудь дам, а то Мишо из-за такой одежи отказ сделает.

– Спасибо, сударыня.

– Ничего, неделю сработаешь, отдашь. Я много не спрошу.

Женька переоделась, и хозяйка сама отвела ее в прачечную. По дороге они познакомились. Женщину звали Берарда, и пока она вела девушку до прачечной, рассказывала, как себя вести, чтобы понравиться и не потерять место, которое, по ее словам, было очень выгодным.

– Глазками зря не стреляй, за все благодари и много не разговаривай.

– А если мне понадобится сказать что-нибудь дельное?

– Дельное? Тебе? Что дельного может сказать прачка? Знай, грязь с господского белья отстирывай! Арман на знатные дома стирает. Соображаешь? Белье шелковое, в кружевах! Тут глаз да глаз нужен. Попортишь чего, Клеман стукнуть может.

– Это охранник?

– Сын Мишо, старший. Арман болеет давно, и Клеман ему помогает дело вести. Слушайся его, как самого хозяина.

Прачечная Мишо находилась на Мыльной улице, где подрядились стирать белье еще несколько таких же заведений.

– По улице не один Мишо стирает, – говорила об этом по дороге Берарда, – но подоходней его только Буше будут. Они больше знатных семей обстирывают. Эй, осторожней! Не поскользнись! Здесь всегда сыро. Видишь желоб? Сейчас грязную воду начнут сливать.

Грязную воду сливали прямо на улицу, вдоль которой к реке тянулся длинный и глубокий сток. Когда Берарда и фехтовальщица поднимались к воротам, как раз открыли заслонку в стене, и мутный поток шумно заклубился прямо у их ног. Они перешли через него по деревянным мосткам и очутились во дворе.

Прачечная представляла собой трехэтажное здание, каких было много в Париже, но вид его очень портили корявые пристройки, прилепившиеся ко второму этажу. Они ломали естественные пропорции здания и придавали ему сходство с черепом тяжело рожденного ребенка.

На небольшом крытом дворе находились: сарай, колодец и жаровня для приготовления скорой пищи. На скамейке под окном сидела глазастая и чисто одетая девушка в накрахмаленном чепчике. Она бойко переговаривалась с другой девушкой, скуластой и смуглой, по пояс высунувшейся из окна. Обе, заметив вошедшую пару, с любопытством взглянули на фехтовальщицу. Оглянулись на нее два крепких парня, носившие воду из колодца, и старик, разворачивающий тележку с осликом, да и сам ослик повернул голову в ее сторону.

Берарда провела Женьку в дом и поднялась с ней на второй этаж.

Хозяин прачечной Арман Мишо, полный мужчина преклонных лет, в самом деле, выглядел неважно. Он полулежал в смягченном подушками кресле и пил что-то из чашки, которую подала ему сонного вида девушка. Другая девушка, постарше, но с таким же унылым выражением лица поправляла ему одеяло, в которое были закутаны его ноги. Руководил их действиями молодой человек, одетый в тесный суконный камзол с белым накрахмаленным воротником.

Берарда представила брату новую работницу, ободряюще похлопала ее по плечу и ушла.

– Как, говоришь, зовут? – спросил фехтовальщицу хозяин прачечной.

– Жанна.

– И все?

– Жанна Пчелка, – на ходу придумала девушка, вспомнив название кабачка Берарды и свою, родственную ему, фамилию.

– Пчелка? – приподнял брови Мишо и посмотрел на Клемана. – Странная фамилия? Что скажешь, Клеман?

Клеман подошел и потрогал девушке предплечья, спину и посмотрел кисти рук.

– Девка сильная, – сказал он.

– Хм, Пчелка… Что ж, работай, Пчелка. Посмотрим, сколь меда нам принесешь, – кивнул Мишо и отпил из чашки. – Работать будешь честно, получишь деньги и харчи, станешь лениться – выгоним, а стянешь чего – в Шатле определим. Поняла?

– Поняла.

Несмотря на странный осмотр на профпригодность, который устроил ей Клеман, Женька была настроена серьезно и хотела верить, что на этот раз сумеет обойтись без клинка в своей запутанной истории и сделает ее финал мирным.

Мишо рассказал, сколько она будет получать и где жить, работая прачкой. Долгий рабочий день и жалкая зарплата, если и не воодушевили, но и не напугали фехтовальщицу, – сначала они показались ей просто детской игрой по сравнению с преодолением красных разметок ее прежнего пути.

– Мне можно работать уже сегодня? – спросила девушка.

– Сейчас, если хочешь поесть вечером. Клеман, отведи ее к прачкам.

Но Клеман сначала отвел Женьку в ее жилище, то есть, в ту самую пристройку, которую она наблюдала со двора. Пристройка напоминала ласточкино гнездо, и подниматься в нее надо было по лестнице, прикрепленной к стене дома. Сначала это показалось даже романтичным, но за скрипучей низенькой дверкой вся романтика кончилась. Из мебели в пристройке находился только старый ларь, который одновременно служил постелью и гардеробом, да помятый горшок в углу.

«Вот это конура… Пожалуй, камера в Бастилии была получше», – подумала Женька, но пока ничего не сказала.

После показа жилья Клеман повел фехтовальщицу в прачечную. Прачки в это время мыли четыре большие лохани. Одна из девушек кашляла, а другая была на последних месяцах беременности, однако обе они работали, как и другие.

– Беранжера, – кликнул Клеман ту, что выглядела постарше, передал ей новенькую и ушел.

Беранжера велела Женьке скинуть лишнюю одежду, чулки, башмаки и лезть в лохань. Женька растерялась, но не от того, что надо было раздеться почти до сорочки, – она вспомнила о кинжале, прикрученном поверх мужских штанов и о самих штанах, наличие которых у женщин здесь считалось едва ли не кощунственным.

– Ну, чего жмешься? – усмехнулась Беранжера. – Ноги кривые, али что? Так тут все свои! Всяких видали!

Женька поняла, что ничего скрыть не удастся, подняла подол, вынула из-за подвязки кинжал и положила его на скамью.

– Ты гляди-ка! – слегка изменилась в лице Беранжера.

Прачки вытянули шеи, и работа в прачечной приостановилась.

– Откуда это у тебя? – спросила женщина.

– Нашла.

– А зачем носишь?

– Чтобы скоты разные не приставали.

– Нож здесь держать не разрешат.

– Это мое имущество.

– Не твое, раз нашла. Такие ножи только благородные господа носят да разбойники, а ты простолюдинка, девка к тому ж! Ну-ка, дай сюда!

Беранжера забрала кинжал и отдала его одному из водоносов.

– Отнеси его Мишо, Клод, – велела она, а потом повернулась к фехтовальщице. – А ты не пыхай глазами, что кошка! Помалкивай да работай, знай!

Внутри Женьки что-то неприятно закипело, но она сдержалась и стала стягивать чулки.

– А штаны почто надела? – не отставала Беранжера.

– Мне холодно.

– Вот позорище-то!

– Их никто не видит под юбкой.

– Мишо узнает – выкатишься отсюда!

– Ну, так не думай, что плакать буду.

– Вот привел Господь работницу! Всю работу остановила! – усмехнулась женщина. – Давай подтыкай юбку да в лохань лезь!

Лохань мыли перед каждой новой партией белья. Горячую воду заливали из котлов, что грелись на большой плите. Воду из колодца во дворе носили водоносы Клод и Жиль. Стиркой вместе с Женькой занимались еще пять работниц. Беранжеру фехтовальщица уже знала. Другую, симпатичную и веселую, звали Бригитта. Она приходилась Беранжере младшей сестрой. Та, что кашляла, была Люс, беременная – Амели. С пятой – Тибо, обращались по-особому, как с сильным, но с туповатым животным. Она росла в Приюте Подкидышей и была от рождения дурочкой. Еще две работницы – смуглая Марсена и бойкая Пакетта, которых первых увидела во дворе Женька, стиркой не занимались, – первая утюжила белье, а вторая принимала его и развозила по заказчикам.

После того как лохань была помыта, в нее снова залили воду, развели мыло и завалили новую партию простыней и сорочек. Оставив их замачиваться, прачки оделись, сложили корзины с постиранным бельем в большую тележку и повезли полоскать его на реку. После духоты прачечной распаренных женщин встретил холодный осенний ветер, однако никто из них не ныл. Командовала движением Беранжера.

– Заворачивайте на мостки! Бригитта, в желоб не завались! Тибо, шибче толкай, безголовая! Люс, подвинься, пусть там Жанна возьмется! Амели, а ты смотри, чтобы белье из корзины не соскользнуло!

– Эй, хромайте быстрей с дороги, сударь! – крикнула какому-то прохожему Бригитта. – Тибо, поднажмем!

– Тише, тише! – просила беременная Амели. – Сбавьте ход, а то я прям на дороге рожу!

– Да здравствует наш добрый хозяин господин Мишо! – кричали прачки. – Чтоб он побыстрее преставился! Разойдись! Разойдись! Чего таращишься, толстопузый?

До реки было недалеко, поэтому дорога не показалась Женьке трудной. Ей тоже было весело толкать вместе со всеми грубую тележку. Общее веселье портил только надсадный кашель худой Люс, которая не столько катила эту тележку, сколько держалась за нее.

Беранжере, как сразу догадалась фехтовальщица, принадлежало право старшей. Она следила, чтобы работа не стояла и направляла ее по своему разумению. При полоскании, как и в прачечной, женщина держала Женьку поближе к себе, но не из доброхотства, а скорее по необходимости. Новенькая могла испортить что-нибудь по неопытности или по причине дурного характера, который вполне мог обнаружиться у девушки, носящей под юбкой кинжал и мужские штаны.

– Первое, белье не упусти, – наставляла старшая прачка, – а то вовек не рассчитаешься, второе – не свались. Никто за тобой в реку не кинется. Третье – полощи лучше. Клеман нащупает, что скользит, всю партию переполоскать заставит.

Во время работы прачки говорили мало, иногда поругивались или шутили, чтобы хоть чем-то скрасить свой тяжелый труд. Громче всех разговаривала и смеялась Бригитта, ни во что, не ставя тех, на кого гнула свою гибкую спину.

– О, у господина де Марс новые подштанники! Хо-хо! Да они в два раза шире старых! Таким пузом он скоро задавит свою милую женушку!.. Ой, Беранжера, а пятна на сорочках госпожи де Лавуа так и не отстирались!

– Простирнем еще раз.

– Скорей бы она замуж вышла, что ли!

– На что замуж? – сказала Амели. – Вон у дочки господина де Шале, я слыхала, уже месяц сорочки чистенькие, а она ведь не замужем, поди!

– У какой дочки? – бросила полоскать простыню фехтовальщица.

– У младшей. Их дом у Буше стирает.

Чистое белье по тому времени было одним из самых верных тестов на беременность, и прачки первыми узнавали, где ожидается прибавление в семействе. Таким образом, фехтовальщица поняла, что Катрин тоже ждет ребенка. «Это… это же ребенок Андре!.. Неужели они тоже вздумают отдать его в Приют Подкидышей?.. Или отошлют на Луару?.. А я?.. Что теперь будет с моим ребенком?» Женька невольно прикоснулась к своему животу и посмотрела на Амели.

– Ты что? Заболела? – поймала взглядом ее жест Беранжера. – Или, может, беременна?

– Нет, ничего… Это я так… Рука замерзла.

– Рука?.. – Беранжера усмехнулась – А то смотри, не сподобься. Здесь не любят, когда детей рожают.

– А как же Амели?

– Амели дура. Она сначала на развозе работала, а как живот на нос полез, так Мишо на ее место Пакетту поставил.

– А ребенок чей?

– Бес его знает! Может, на развозе подцепила, может в «Дикой пчелке». У Амели этих кавалеров, что вшей у Тибо.

– А если кто замужем?

– А тут и нет никого замужем.

Это было правдой. Если кому-нибудь из прачек удавалось выйти замуж, они бросали прачечную. Возможностей для этого больше всего было на развозе, поэтому все, кто открыто, кто скрыто завидовали Пакетте.

Прополоскав всю партию, белье снова привезли во двор и стали развешивать во дворе под навесом.

После работы в прачечной появился Клеман. Он молча обошел помещение, посмотрел простыни, замоченное в лохани, потом велел фехтовальщице подняться в комнату наверху.

– Что ему надо? – насторожилась Женька.

– Не боись, приставать не будет, – засмеялась Бригитта. – Я как-то сама хотела с ним закрутить, а он сказал, что блюдет законы Божьи и не спит со скотиной. Видала «герцога», а? Его батюшка не так привередлив был.

Бригитта не соврала. Клеман никаких попыток соблазнения своей работницы не предпринимал, а просто отчитал новую прачку за кинжал и мужские штаны под юбкой.

– Нож у меня забрали, – ответила фехтовальщица, – а штаны я не сниму. На улице декабрь, и я не хочу начать кашлять, как ваша Люс. Или вам нужна еще одна больная прачка, сударь?

– Как ты разговариваешь, работница? – нахмурился Клеман.

– А вы как? Я ваша работница, но не ваша собственность.

– Ты – женщина, и не можешь носить мужские штаны! Это нарушение законов, установленных Богом.

– Так вы тоже нарушаете их, сударь.

– Что ты такое говоришь?

– Мне сказали, что здесь не позволяют рожать детей, а ведь по вашим божьим законам это главное дело для женщины.

– Ты!.. Мы тебя выгоним!

– За что? Я плохо работала?

– Много разговариваешь!

– Вы сами позвали меня для разговора.

Клеман несколько смешался, потом посуровел, но, видимо, не решаясь предпринимать что-либо без разрешения отца, сказал:

– Ладно, иди. Завтра узнаешь, будешь ли ты работать здесь дальше.

Мудреная

Неизвестно было, что сказал сыну Мишо, но Женька осталась работать дальше и уже со второго дня почувствовала всю тяжесть стирки грязного белья сполна. Механизм прачечной с самого рассвета работал как заведенный – замачивание, стирка, слив воды, мытье лохани, замачивание следующей партии, полоскание, развешивание, стирка, слив воды, мытье лохани – и так до темноты. Пакетта просматривала высушенное белье, отдавала его на утюжку Марсене, потом раскладывала в корзины и развозила заказчикам. Она вставала позже всех и в ожидании новой ходки болтала с водоносами, чинила одежду и крахмалила свои чепчики. У Марсены тоже иногда было свободное время, когда она успевала посидеть во дворе и покурить трубку.

В середине дня был получасовый перерыв на отдых и еду. Кормила прачек Амлотта – кухарка Мише, кормила скудно и однообразно, как тягловую скотину.

Первые два дня Женька во время дневного перерыва отлеживалась на дворовой скамье как в школе де Санда. Она даже успевала заснуть на ней, пока ее снова не призывал к работе гортанный крик Беранжеры:

– Жанна Пчелка, работать!

Фехтовальщица стерла себе руки, и Бригитта посоветовала перевязать их тряпками, чтобы дать коже время защититься мозолями. Прачки, в отличие от фехтовальщицы, давно свыклись с тяжелой ношей, и их жизненных сил еще хватало, чтобы посмеяться байкам возчика Тавье, который правил тележкой Пакетты и побалагурить вечером с водоносами.

Клод и Жиль были сыновьями Амлотты, не имели за душой ничего, кроме матери-кухарки и скудного жалованья, поэтому серьезного интереса для девушек не представляли. Иногда кто-нибудь из прачек уединялся с одним или с другим в сарайчике для дров, но далее этого уединения дело не заходило. Водоносы пытались завлечь в сарайчик и фехтовальщицу, но она сразу дала понять, что сарайчик ее не интересует, чем вызвала даже некоторое недовольство Амлотты, которой стало обидно за своих сыновей. Парни были далеко не уродливы и девушки их любили.

– А ты может, больна? – с подозрением посмотрела кухарка на новую прачку.

– Почему больна? – не поняла фехтовальщица.

– Так только больная от таких красавцев откажется! Ты глянь, какие руки! А плечи! А мужская сила!

– Ну, и помогли бы нам тележку от реки толкать, раз такие сильные.

– Ишь, умная! Тележку сами толкайте! Водоносы они, а не возчики, и Арман не приказывал.

Амлотта еще больше обиделась за сыновей, однако парни, которым она пожаловалась на девушку, только посмеялись и с этого дня стали помогать прачкам толкать тележку на реку и обратно. Попутно они пытались всякий раз игриво щипнуть фехтовальщицу за ягодицу или прижать ее к бортику, заворачивая на поворотах. Она кое-как отбивалась, вызывая тем всеобщий смех и новую волну грубоватых ухаживаний, и уже сама была не рада тому, что побудила этих бычков к помощи.

Изматывающим был и быт, в котором все, как в самой работе, понуждало к жизни животного, чего еще никак не могла позволить себе фехтовальщица. Едва Женька представляла, что от нее будет вонять, как от Тибо, она решительно рвала на салфетки свою нижнюю юбку и добывала ковш воды, чтобы хоть немного обмыться. Прачки, постоянно имевшие дело с водой, не опасались ее как остальные горожане, и обычно обмывались в самой прачечной после окончания дня или в субботу. Свои сорочки они простирывали здесь же. Наиболее дерзкие, как Бригитта, втихаря замачивали их с господским бельем. Клеман, если ловил на этом, тут же награждал провинившихся крепким ударом своего хозяйского кулака.

В пятницу Женька решила помыть голову. Волосы ее, не отросшие еще до приличной длины, были одной из главных примет беглой маркизы, поэтому прачкам она объяснила это тем, что бедствовала и продала косы цирюльнику. Ей посочувствовали и ничего не заподозрили. О маркизе де Шале прачки знали, как и большинство простого народа, по тем слухам, которые бродили на рынках и в кабачках, однако никто из них даже в горячечном бреду не мог бы предположить, что знатная, да еще беглая дворянка может работать с ними в прачечной.

В субботу ближе к вечеру Клеман выдавал жалованье. Выдача происходило в комнате Мишо, который по-прежнему полулежа жил в своем кресле. Получив деньги, работницы кланялись и целовали хозяину руку. Это оказалось для фехтовальщицы самым тяжелым из всего того, что она уже хлебнула в прачечной, поэтому поклонилась она вяло, а к руке прикоснулась формально, не сделав ни одного движения губами. Мишо, как будто ничего не заметив, сказал:

– Завтра все идут к воскресной мессе, Жанна Пчелка. Ты знаешь это?

– Да.

В воскресенье, которое было не рабочим, набожный хозяин водил своих домашних и работников к обедне. Посещение церкви в этот день являлось для всех обязательным.

– Тогда будь готова и сними мужские штаны, – предупредил Мишо. – Мы идем в храм.

– Мне снять штаны при входе в церковь?

Бригитта и Пакетта, зажав рты руками, сдавленно захихикали, а Мишо продолжил:

– В понедельник ты можешь не получить обеда, Жанна.

– Голодные лошади работают хуже, сударь.

Мишо нахмурился, но ничего не сказал. Шутки на эту тему продолжались по пути в «Дикую пчелку», куда прачки зазвали и Женьку. Смех с одной стороны сближал, а с другой сквозил холодком некоторой напряженности, – в ответах фехтовальщицы слышалось что-то неуместное в жизни этих простых женщин, что-то чуждое и опасное как тот кинжал, который они увидели у нее в первый день. От души смеялась только Тибо, которая ничего не понимала и гоготала всегда, когда видела кругом веселье.

Посетителей в «Дикой пчелке» обслуживал сын Берарды Леон. Он был холост и вызывал понятный интерес у всех девушек Мыльной улицы.

– Берарда меня хотела сосватать, но я отказалась, – гордо шепнула фехтовальщице Пакетта, когда все устроились за столом.

– Почему?

– Меня, может быть, скоро горничной в знатный дом возьмут. Я управляющему приглянулась. Берарда теперь нашу красотку Бригитту привечает, да зря.

– Почему зря?

– Бригитта порченная. Обе они порченные, что Бригитта, что Беранжера.

– Что значит «порченные»? Больные, что ли?

– Бесплодные. Только тише об этом говори. Они от плода избавлялись, а это верно, что детей больше не будет. Так что теперь тебе случай выпал, не проморгай.

– Какой случай?

– Женой Леона стать.

– Я не хочу быть женой Леона.

– А что хочешь? Сгинуть в этой прачечной? Здесь никто до старости не доживает.

Шел рождественский пост, и пища в кабачке в эти дни была не лучше, чем у Мишо. поэтому в «Дикой пчелке» прачки посидели недолго, набрали постных лепешек в ближайшей булочной и пошли домой. По пути Беранжера прихватила дешевого вина, и девушки устроили веселье во дворе. Тавье играл на дудочке, а Бригитту кружил вокруг колодца в незамысловатом танце Жиль. Клод ушел в сарайчик с Марсеной.

Женька села на скамью рядом с Беранжерой и спросила:

– Это правда, что Бригитта была беременна?

– Кто сказал? Марсена? – неприязненно покосилась на девушку Беранжера.

– Пакетта. Прости, я думала, это все знают.

– Ну, так помалкивай, Пчелка, а сунешься дальше – крылышки потеряешь.

– Зачем так было делать?

– Клеман заставил. Я же говорила, что здесь никакие дети не надобны.

– Все равно! Какое он имел право? Это же был не его ребенок?

– Не его, так папаши.

– Что?

– Такое дело, девка. Забудь. Давно это было и тебя не касаемо. Знай, веселись, чего над душой повисла? Иди вон с Жилем попляши.

– Не хочу.

– А чего хочешь?

– Чего?.. – все смотрела Женька на танцующую вокруг колодца пару. – Я хочу… послушай, а ведь колодец недалеко от стены прачечной, верно?

– Ну.

– А если сделать желоб от него и провести в окно…

– Вот мудреная! Зачем?

– Чтобы воду не носить, а подавать сразу от колодца в котлы. Пожалуй, хорошо бы еще и насос сделать.

– Ты чего? – посмотрела на фехтовальщицу, как на чужую, Беранжера. – Ты это шутишь, али как?

– Почему шучу? Надо будет поговорить об этом с Мишо.

– Ага, поговори, – засмеялась прачка.

На следующий день Мишо собрал всех перед выходом в город во дворе и обратился к фехтовальщице с вопросом:

– Ты сняла свои безбожные штаны, Жанна Пчелка?

– Хотите проверить, сударь? – усмехнулась девушка, и прачки опять захихикали.

– Беранжера, – после некоторой паузы произнес Мишо, – посмотри.

Беранжера подошла к фехтовальщице, присела и полезла рукой под ее юбки. Все молча смотрели на обоих и с напряжением ждали слов старшей прачки. Женька сносила эту унизительную процедуру внешне спокойно, хотя в черных зрачках ее мерцали острые, как ледяная крошка, искорки. Поводив рукой по ноге девушки, Беранжера встала и сказала:

– Штанов нет, сударь.

Все с явным облегчением выдохнули, а Женька улыбнулась – Беранжера сказала неправду – штаны были на ней, как всегда. «Боится, что я расскажу о Бригитте Берарде», – поняла фехтовальщица, но все равно была благодарна прачке хоть и за такую поддержку.

До церкви вся процессия шла долго. Мишо передвигался слабо, и его едва не несли на руках его слуга и дочери.

На мессе уставшая за последние дни Женька чуть не заснула, но ее разбудила надсадным кашлем Люс. Вместе с Беранжерой она вывела больную девушку наружу.

– Ей нужен лекарь, – сказала фехтовальщица.

– На лекаря у нас нет денег, – покачала головой Беранжера, – а Мишо не даст. Помрет Люс, так он другую дуру наймет. Ему приданное дочерям готовить надо. Он ради прибыли кого угодно в гроб вгонит! Что ему какие-то прачки?

– Я знаю одного хорошего лекаря, но… но ты должна вызвать его вместо меня.

– Почему?

– Он служит у де Санда. Я когда-то работала в его доме. Де Санд приставал ко мне, поэтому будет лучше, если он обо мне ничего не узнает.

– И как это сделать?

– Пойди сейчас к нему и тайно вызови лекаря в «Дикую пчелку». Скажи лекарю, что от Жанны, он поймет. И пусть тоже помалкивает. Я буду ждать вас там.

– Мудрено что-то, ну да спробуем.

Женька рассказала Беранжере, где находится школа фехтования, а сама направилась в «Дикую пчелку» ждать, когда прачка приведет Лабрю. Она сидела там около часа. Вокруг нее стал ходить кругами Леон, но она не обращала на его примитивные любезности никакого внимания, а Берарде сказала, что заскочила погреться. Скоро в окошке мелькнул знакомый силуэт. Врач и Беранжера зашли в кабачок, и прачка подвела его к Женьке.

– Вот, это она посоветовала вас, сударь.

– А-а, я так и думал… Здравствуй, милашка, – улыбнулся своей понимающей улыбкой лекарь.

– Здравствуйте, сударь. У нас больна подруга, – сказала, оставаясь в роли прачки, Женька, понимая, что они не могут открыто говорить при Беранжере. – Она работает с нами в прачечной.

– С вами? Так ты тоже работаешь там, Жанна?

– Да.

– Хм, случай несомненно тяжелый. Что ж, идемте в вашу прачечную.

Но едва вся тройка вышла из кабачка, как навстречу из переулка неожиданно выехал на своем вороном жеребце де Санд.

– Я так и знал, что кто-то снова переманивает моих людей! – воскликнул он, соскочил с коня и подошел к фехтовальщице. – Какого черта, красотка, ты не могла обратиться прямо ко мне и вынуждаешь следить за собственным лекарем?

– Там девушка умирает, сударь, – сказала Женька.

– Хорошо, пусть Лабрю идет с твоей подругой, а мы останемся и поговорим.

Беранжера повела врача к Люс, а де Санд и фехтовальщица вернулись в «Дикую пчелку». Кликнув хозяина, Даниэль велел позаботиться о своей лошади и заказал обед. Его не смутил рождественский пост, и он приказал подать самое жирное мясо.

– Ты, наверняка, голодна, если прячешься в этой прачечной, – сказал Даниэль, когда они сели за один из столиков в самом дальнем углу.

– Я не прячусь, я там работаю.

– Маркиза в прачках? Это забавно. Рассказывай, что случилось в «Божьей птичке».

Женька рассказала о стычке с Марени и жизни в доме лодочника. В свою очередь, от де Санда она узнала, что сыскник выжил, кабачок конфискован в пользу казны и выставлен на торги.

– Его хочет купить де Бонк, – сказал де Санд.

– А Шарлотта?

– Шарлотта чуть не получила двадцать плетей на Гревской площади. Бушьер выручил, откупился.

– А Матье, Ксавье?

– Про Матье не знаю, а мальчишку видел, продает памфлеты на улицах. Кстати, о литературе. Ты знаешь, что после выхода одной твоей статейки беднягу Файдо отправили на галеры.

– Значит, я не ошиблась? Это он подстроил убийство Перрана?

– Поговаривают, сознался, но кто не сознается, побывав в руках королевских палачей? Всем известно, что королю сейчас очень нужны деньги для войны с протестантами, а ты предоставила ему отличный повод поживиться. Файдо – на галеры, имущество – в казну.

– Поживился сначала сам Файдо, когда прибрал к рукам чужое дело. А что по «Привалу странников»? Есть что-нибудь о Гонзалес?

– Да, Гонзалес… Ее тело действительно нашли в конюшне. Вскопали там, где ты написала. Хозяйку взяли в оборот, и она рассказала, как ее сынок прикончил эту испанку. То ли она нагрубила ему, то ли отказала… Они и вещички ее прикарманили. Сынок давно в бегах за убийство какого-то постояльца, а мамашу отправили в Шатле, и думаю, что безвозвратно.

– Аманду немного жаль, хотя она та еще тетка. А что с Фише?

– Ты о бакалейщике?

– Да.

– А это вообще комедия! Он умер!

– Умер?

– Да, когда у него нашли одежду той сожженной «ведьмы» и книгу с рецептами ее снадобий. Говорят, бедолага схватился за то место, где должно быть сердце, и отдал концы.

– Что ж… так и надо.

– Есть еще одна новость, которая наверняка тебя порадует.

– Какая?

– Твой наглый побег привел короля в бешенство, и он отправил беднягу де Брука простым охранником в Шатле.

Женька чуть не бросилась танцевать на столе, но в последний момент одумалась и вместо этого в порыве бурной радости повисла у де Санда на шее. Он засмеялся и, воспользовавшись моментом, крепко обнял ее в ответ. Леон подал жареное мясо, и фехтовальщица принялась за еду с жадностью каннибала, добравшегося, наконец, до поверженного тела своего врага.

– А кто теперь комендант Бастилии? – спросила девушка.

– Домбре, бывший комендант Шатле.

Новости ошеломили фехтовальщицу, и она почувствовала себя серфингистом, случайно поймавшим хорошую волну.

– Я хочу написать и о прачечной, – сказала она, полагая, что сумеет удержаться на этой волне и дальше.

– О прачечной? Зачем?

– А пусть Мишо тоже почешется!

– Прачечная – не баронесса Гонзалес, это никому не нужно.

– Тогда я напишу о графе д’Ольсино! Или нет, я все напишу и назову это «Записки фехтовальщицы»! Как ты думаешь?

– Поехали лучше в Италию, – напомнил о своем предложении де Санд.

– Да, но после, когда я напишу «Записки». Ты ведь купишь мне бумагу?

– А ты, когда закончишь свою рукопись, поедешь со мной в Италию?

– Поеду.

– Тогда куплю.

Де Санд купил фехтовальщице все, что она попросила, и подвез ее до прачечной на своей лошади. Женька сидела сзади. Одной рукой она обхватила его крепкое тело, а другой держала корзину с сушеными яблоками, под которыми лежали бумага, перья и бутылочка с чернилами.

Даниэль всерьез согласился подождать, пока фехтовальщица напишет «Записки», а Женька почти поверила, что уедет с ним в Италию. Занятая своими проблемами, фехтовальщица редко думала о Генрихе, отчего ей казалось, что она разлюбила его. Де Санд, с которым ее связывала фехтовальная жизнь, был ей не менее близок, поэтому она решила, что сможет быть с ним так же счастлива. Кроме того, Женька хорошо понимала, что после выхода «Записок» ей все равно придется уехать.

Видеться с Даниэлем было опасно, – Марени в любое время мог установить слежку за домом фехтовальщика и обнаружить его связь с девушкой в юбке и чепце простолюдинки. Ведь сыскник уже знал, что Жанна де Бежар могла скрываться под такой одеждой.

– Будем связываться через Лабрю, – предложил де Санд.

– А если король все-таки придаст обратную силу эдикта о наказании секундантов?

– Вряд ли он посмеет сделать это сейчас, – самоуверенно заявил Даниэль. – Весной, начнется новый поход на протестантов. Зачем королю лишние пятна на своей мантии?

Де Санд остановил Ягуара у открытых ворот прачечной и попрощался с девушкой прямо на глазах у прачек. Раз уж о его «домогательствах» знала Беранжера, то скрываться перед ее товарками было бы смешно. Играть роль влюбленного фехтовальщику было легко, поскольку он уже давно являлся таковым и на самом деле.

– Поцелуй меня, – перед тем, как уехать попросил он девушку.

– Ты что?

– Это нужно, на нас смотрят.

Женька поняла, что де Санд немного хитрит, но поцеловала его. Он все-таки поддерживал ее, его руки были теплые и крепкие, а глаза сверкали опьяняющей зеленью абсента… От этого последнего поцелуй получился терпким и отнюдь не только благодарным, как хотела думать о нем фехтовальщица. Она смутилась, презирая самое себя за такое попустительство, и побежала за ворота.

– Возвращаю вам вашу подружку, милашки! – крикнул прачкам довольный Даниэль. – И скажите хозяину, чтобы берег мне эту девчонку, а то я устрою ему тут развеселую жизнь!

Прачки зашумели. Завистливо посмотрела на фехтовальщицу даже Пакетта.

– Каковского господина подцепила наша Пчелка! – воскликнула Бригитта.

– Как бы она не подцепила чего другое с этим господином, – скептически заметила Марсена.

– Что с Люс? – спросила Женька. – Лекарь был у нее?

– Люс спит, а лекарь ждет тебя в твоей комнате, – сказала Беранжера.

Женька поднялась к себе, поставила корзинку на пол и пожала врачу руки.

– Спасибо, Лабрю, спасибо!

– Пока еще не за что. Я скажу вам, как приготовить целебное питье, но не буду убеждать вас, что девушка выживет. Ей не следует работать в сырости и тем более, зимой.

– Я поговорю с хозяином, чтобы он дал ей отдых. Говорите, что нужно делать, я запишу.

– Вы, верно, здесь мерзнете, сударыня? – спросил, оглядев убогое жилище, Лабрю.

– Нет, ничего. Здесь бывает тепло от стены прачечной.

Женька достала перо, чернила и бумагу, потом устроилась на полу, используя в качестве стола крышку ларя. Лабрю продиктовал ей все, что требовалось.

– Здесь еще не знают, что вы владеете пером? – спросил он.

– Нет.

– А шпагой?

– Вы смеетесь, Лабрю?

– Немного. Вы… вы хорошо себя чувствуете?

– Да, – постаралась спокойно выдержать взгляд умных глаз девушка.

– Зачем вы себя так мучаете?

– Здесь не тяжелее, чем на фехтовальной площадке.

– Причем здесь площадка?

Врач вдруг притянул девушку к себе, приобнял и осторожно коснулся губами ее виска. Она не сопротивлялась. По телу пробежала легкая, непредусмотренная ни в каких дружеских отношениях, дрожь… Лабрю всегда был симпатичен фехтовальщице – ей был приятен его внимательный и понимающий взгляд, сочувствие и беспокойство за нее, его не яркое, но располагающее к себе лицо и руки с чуткими пальцами, прикосновения которых всегда спасали от боли. «От боли, – подумала девушка, – он нужен мне только от боли».

– Пойдемте… проводите меня до аптеки, – слегка надломленным голосом сказала Женька, – а то я заблужусь в этих диких переулках.

– А разве этого еще не произошло?

– Лабрю, вы… Де Санд убьет вас, если узнает, что…

– Пусть убьет.

– Вы снова смеетесь?

– Конечно.

Лабрю проводил девушку до аптеки. Она же, немного одуревшая от запаха трав и обескураженная странными ощущениями, которые остались после его визита, вернулась в прачечную и прошла на кухню. Там она попросила у Амлотты кружку теплой воды и стала смешивать купленные порошки в пропорциях, которые записала со слов Лабрю.

– Ты что, читать, что ли учена? – спросила, удивленно наблюдая ее действия, кухарка.

– Учена.

– Во! Люс хочешь поднять?

– Хочу.

– Напрасная забота, Люс грудью слаба, помрет не сегодня, так завтра, а ты только жалованье на снадобья изведешь. Тебе бы самой вещички прикупить потеплей. На Рождество, чую, еще сильней похолодает, глядишь, и снег пойдет.

– Люс нужно в дом перевести. Тут теплее, и отдых ей нужен.

– Эк, удумала! Кто ж ее переведет? Мишо не пойдет на это.

– Я с ним поговорю.

– Поговори, раз ум потеряла.

Мишо, когда Женька пришла к нему, парил ноги в медном тазу. Услышав ее просьбу, он сначала наотрез отказался делать что-либо для больной прачки, тогда фехтовальщица решила зайти с другой стороны и сыграть на его набожности, – она напомнила, что он все-таки хозяин и должен беречь, вверенных ему Богом, работников.

– А иначе, зачем ходить каждое воскресенье в церковь, сударь? Что вы скажете Создателю в тот день, когда вам придется встретиться с ним наедине?

Мишо хмуро посопел мясистым носом, однако все-таки смягчился и позвал Клемана. Тот с неохотой, но подчинился. Он был явно недоволен тем, что его принудили проявить заботу о тех, о ком проявлять заботу здесь не приходило в голову. Еще больше раздражало будущего наследника то, что в дела прачечной вмешивается какая-то работница.

– Вы поступаете опрометчиво, отец, – из полуприкрытой двери услышала фехтовальщица.

– Помолчи, ты поймешь меня тогда, когда сам станешь больным и старым.

Люс получила неделю отдыха, более сытное питание и место в утюжильной, где жила Марсена. Амлотте было велено давать ей целебное питье в течение дня. Кухарка поворчала, но помочь не отказывалась, зато, переселяясь на место Люс, последними словами бранилась Марсена.

– Это ж надо, а! И на ярмарке такую комедь не увидишь!

Наблюдая эти неожиданные перемены, Тибо и Пакетта от души хохотали. События, развернувшиеся вокруг Люс, у обеих ничего не затрагивали: у одной – ума, у другой – сердца.

Беранжера вместе с Бригиттой помогли больной подруге устроиться в утюжильной, а потом собрались вместе со всеми внизу погреться у жаровни. Марсена продолжала ругаться, а Бригитта смеялась.

– Вот-вот, попробуй наши квартиры, чернявая! Зад-то поморозишь теперь!

– Ничего, ее скоренько наш Жиль в сарайчике обогреет! – сказала Амели.

– Заткнитесь, дуры! – рявкала Марсена и зло дымила трубкой. – Я вон лучше штаны вздену, как эта ваша Жанна Пчела, чтоб ей пропасть!

Теперь смеялись все. Фехтовальщице тоже стало весело. Усталость, накопленная за несколько дней стирки, ушла в хлопоты уходящего дня, и девушке стало казаться, что теперь она вполне может повернуть свой сюжет в мирную сторону. Ход ее корабля начал выравниваться, штурвал слушался рулевого, и у нее появилось законное чувство власти над океаном, однако она еще не понимала, что это была власть только над кораблем.

К вечеру прачки ушли в «Дикую пчелку», а Женька, сославшись на желание поспать, поднялась к себе.

– Вот-вот, поспи. Завтра за себя и за Люс работать будешь, – усмехнулась Марсена.

Фехтовальщица убрала с ларя тюфяк, разложила на нем бумагу, приготовила перо и начала писать: «Я с детства любила свободу, шпагу и справедливость. Мой отец научил меня поединку, а мать добру. Однажды я покинула дом и отправилась искать всему этому применение». Девушка старалась писать аккуратно, чтобы не запачкать пальцев. Чернила плохо отмывались, и это невозможно было скрыть в прачечной. Аккуратной ей нужно было быть и в содержании. О себе она не беспокоилась, но хорошо понимала, что некоторые имена и события в этом повествовании упоминаться пока не должны.

Муки творчества

Следующая неделя началась, как обычно, с гортанного крика Беранжеры, поднимающей прачек к работе и продолжился той же чередой тяжелых отупляющих будней. Трудно было не только писать что-то, но даже думать, однако фехтовальщица не сдавалась и настойчиво двигала свой литературный замысел вперед, как ту тележку с бельем, которую толкала вместе с прачками не один раз на дню. Она даже стала просыпаться раньше, чтобы успеть написать еще одну главу при дневном свете. Вскоре ее настойчивость была вознаграждена, – фехтовальщице, сам того не ведая, помог Мишо. В пятницу он позвал ее к себе и спросил:

– Амлотта сказала, что ты грамоте разумеешь. Это так?

– Так.

– Я поговорил с Клеманом. Он тебя на развоз поставит.

– А… Пакетта?

– Пакетта на стирку вернется. Иди к Анне. Она тебе одежу почище даст и другие башмаки. Завтра и поедешь. Клеман расскажет, что делать. За работу будешь в два раза больше получать и еще даровые. Ну что смотришь? Не рада, что ли?

– Я рада, но…

– Не согласна, что ль?

– Нет, я согласна.

Женька сама не знала, радоваться или нет, поднимаясь наверх по ступенькам чье-то сломанной судьбы, но неожиданное решение Мишо было на руку, так как возможностей работы над рукописью становилось больше. «В конце концов, я ведь здесь не навсегда, и Пакетта еще успеет вернуться на свое место».

– Теперь благодари и иди, работай, – сказал Мишо и протянул руку для поцелуя, но Женька только поклонилась. – Что, не хочешь?

– Можете меня уволить, сударь.

– Ну, это я всегда успею.

Перевод Женьки на развоз вызвал вторую гремящую волну известного шума в прачечной. Пакетта теперь не смеялась, а ревела, Бригитта хохотала, а Марсена опять, словно разбуженный вулкан, угрожающе пыхала трубкой.

– Ну, шельма! Ну, шельма!

В воскресенье Женьку посетил Лабрю. С ним был слуга, который тащил новый тюфяк, одеяло и теплый плащ.

– Это от господина де Санда, – пояснил он.

Мишо, узнав о благодеяниях, которыми балует его работницу какой-то парижский дворянин, недовольно подвигал бровями и предупредил:

– Смотри, не оступись, грамотная, а то, не ровен час, сама себя переумничаешь. На таких, как ты дворяне не женятся, а с пузом оставить могут. Погоди спешить, может, по себе еще жениха найдешь.

Женька тоже призадумалась, но о другом, – не совершает ли она ошибку, решив уехать с де Сандом? На пике этого сомнения девушка не выдержала и обратилась за советом к Лабрю.

– Вы решили правильно, вам опасно находиться в Париже, – поддержал ее врач.

– Но… я ведь еще замужем, сударь. Уехать с другим мужчиной это… это будет как-то не по-божески, что ли.

– Как будто все остальное, что вы делаете, по-божески, – мягко усмехнулся Лабрю. – Или… или вы просто все еще любите Генриха де Шале?

Женька хотела ответить, но почему-то не смогла. В носу неприятно защипало, а глаза повлажнели.

– Ну-ну, – привлек к себе девушку умный лекарь. – Я понял, понял, – сказал он, как кошку, поглаживая ее по согнувшейся спине.

– И… и у меня будет ребенок, Лабрю.

– Да-да, я уже догадался.

– Скажите об этом Даниэлю, пусть больше не приезжает.

– Сомневаюсь, что это его остановит.

Женька отстранилась от врача. Влага с ее глаз испарилась.

– Так или иначе, но я не могу уехать, пока не закончу «Записки» и… и еще я хочу заняться этой прачечной, – решительно сказала она.

– Хм, хорошо, только не передавайте ваше одеяло Люс и кому-либо еще из ваших прачек. Господин де Санд сказал, что позже всем пошлет по одеялу и тюфяку, – улыбнулся Лабрю, поцеловал девушке стертые на стирке руки и ушел.

Работа на развозе, за исключением того, что надо было толкать тележку, когда она застревала в грязи, была, конечно, легче, чем в прачечной, но только физически. Развозчица отвечала перед кастеляншами заказчиков за все огрехи, которые могли остаться при стирке; – оставшуюся грязь, повреждения и ошибки при раскладывании по корзинам. В ее положении фехтовальщице не нужны были скандалы, поэтому ей приходилось быть предельно дипломатичной в богатых особняках и строгой в прачечной. Из-за этого у нее сразу случилось пара конфликтов с Бригиттой, которой пришлось вернуть зашивать порванное кружево на сорочке, и с Пакеттой, которая потеряла навык стирки, долго будучи на развозе.

– Выслуживается, – слышала Женька за спиной ее ядовитый шепоток.

– Гляди, она еще за Клемана замуж прыгнет, – посмеивалась Марсена. – Ишь, раскомандовалась!

Женька не отвечала и продолжала стоять на своем. Беранжера смотрела на происходящее, как на данность и покрикивала на прачек на пару с фехтовальщицей. Она тоже не имела права допустить плохой работы.

Однажды из самых лучших побуждений фехтовальщица вступилась за Бригитту, которую ударил Клеман, когда обнаружил в лохани с господским бельем ее сорочку, и вместо побоев предложила наказывать за нарушения более цивилизованно, то есть, вычетом из жалованья. Мишо тотчас одобрил эту идею, а прачки возмутились и стали смотреть на девушку как на врага, пробравшегося в их стан. Они были согласны на любые побои, но только не на потерю тех грошей, которые здесь зарабатывали, однако их просьбы оставить все по-старому ни к чему не привели, Мишо уже понял выгоду, похвалил фехтовальщицу и утвердил новую систему наказания.

– Я же хотела сделать вам лучше! – пыталась оправдаться перед возмущенными женщинами Женька.

– Да будь ты проклята со своим «лучше»! – разбушевалась Марсена.

Казалось, она готова была пристукнуть внезапно народившуюся реформаторшу своим утюгом, и прачек смягчило только то, что им подвезли обещанные де Сандом одеяла.

Деньги за постиранное белье собирал Клеман, выезжая по адресам под охраной Клода и Жиля, поэтому кассу развозчица с собой не возила. Даровые, которые Женька получала в богатых особняках, она делила пополам с возчиком. Пакетта подобного не делала, поэтому Тавье новую развозчицу полюбил и оберегал ее интересы, как свои. Это пригодилось ей, когда она покупала себе свечи и свое огниво, чтобы не просить его у Беранжеры и работать над рукописью по ночам. Тавье она сказала, что шьет себе одежду.

– Смотри, только дом не спали, – предупредил возчик, но никому, конечно, об этом не сказал.

Существовал в ее новой работе и еще один подводный камушек. Из тех домов, которые обслуживала прачечная Мишо, был особняк де Лавуа, где Женька могла нечаянно встретиться, как с Валери, так и с Клементиной. На ее счастье, она общалась только с кастеляншей или с управляющим, заходила с задней двери и перед этим низко опускала чепец. Один раз она чуть не столкнулась там с двоюродным братом Клементины и другом де Вернана Полем де Лавуа, но вовремя наклонила голову, когда выезжала со двора на своей тележке. Опасно было и на улице, где фехтовальщицу могли узнать, как друзья, так и враги, но девушка от своей новой должности не отказывалась, – она давала ей больше свободы, а что касалось опасности, то ходить по краю ей всегда нравилось.

Не склонная бросать слова на ветер, фехтовальщица всерьез решила взяться за прачечную и рассказала Мишо об идее желоба, который хорошо было бы протянуть от колодца к котлам и про насос, чтобы качать воду прямо из-под земли.

Мишо сначала продолжительно молчал и переглядывался с Клеманом, а потом спросил:

– Сама, что ль удумала?

– Сама.

– Клеман, а?

– Тут какой-то подвох, отец.

– Да какой подвох? Давайте, я сама съезжу к Форгерону! – предложила девушка.

– К какому Форгерону?

– Это кузнец, штуковины разные изобретает. Я думаю, он сможет соорудить такой насос.

Мишо еще немного подумал, потом кивнул и разрешил поехать к Форгерону. Женька, уже неплохо узнав город, нашла кузнеца все в том же дворе, где стояла его, значительно облегченная по сравнению с первоначальной моделью, летательная конструкция. Теперь конструкция имела вид того самого треугольника, который когда-то нарисовала на земле фехтовальщица, а сам конструктор в позе роденовского мыслителя сидел перед ней на чурбаке. Рядом лежал его пес Брут. Увидев девушку, Брут завилял хвостом, а задумчивый Грегуар даже не шевельнулся.

Женька выпрыгнула из тележки, велела Тавье подождать и, пройдя за ворота, подошла к аппарату. Потрогав конструкцию руками, она сказала:

– Полотно провисает… Это плохо.

– Ткань дурная, я каждый день подтягиваю, – ответил изобретатель девушке так, будто они каждый день беседуют об этом.

– Может быть, проклеить чем-нибудь?

– Может быть.

– И кресло надо убрать.

– А где сидеть?

– Не надо сидеть, нужно лететь. Вот отсюда должен идти поддерживающий шнур. Его нужно закрепить на поясе… А здесь, впереди сделайте легкий поручень… Как это объяснить?..

Форгерон молча подал девушке веточку дерева, которую теребил в руках. Она улыбнулась и, как в прошлый раз, стала чертить ею по земле. Поверхность была мокрой, и чертеж получился довольно четким.

– Вот так, – сказала она. – И еще нужно равновесие. У тебя, по-моему, передняя часть тяжеловата, а это верное пике.

– Что?

– Врежешься носом в землю, говорю. Что ты так смотришь?

– Вы кто, сударыня?

– Я развозчица из прачечной Мишо.

– Тогда такие мысли не должны быть в вашей голове.

– А это и не мои мысли, – не стала присваивать себе идею будущего дельтапланеризма Женька. – Я только предаю их тебе.

– Зачем?

– Вижу, что ты для этого подходишь.

– А та, другая? Которая советовала мне изменить форму?

– Та другая – это другая. Помалкивай об этом, а то у тебя ничего не получится. Теперь о том, зачем я приехала.

Девушка рассказала о своих замыслах. Выслушав ее, Грегуар согласился, что идея вполне осуществима, и они поехали к Мишо. Там прямо перед носом хозяина и его недоверчивого сына он нарисовал чертеж. Вместе с ним лихо водила пером по бумаге и фехтовальщица, что повергло хозяина в новое безмолвное изумление. Кузнец предложил еще сделать новые котлы с трубами, ведущими прямо в лохани, чтобы не переливать ее ведрами. Мишо озадаченно посмотрел на рисунок, потом на сына и спросил:

– Что теперь скажешь, Клеман?

– Нужно будет останавливать прачечную.

– На неделю, не больше, – пообещал Грегуар. – Котлы можно сделать отдельно.

– Это неглупо, но что это даст?

– Работа ускорится, сударь, – сказал фехтовальщица. – Вы сможете взять на себя еще несколько домов.

Мишо поворочался в кресле, поскреб затылок и снова посмотрел на сына.

– Посчитай все это, Клеман, – велел он. – Через три дня я должен видеть эти расчеты, а ты, прыткая, ступай, теперь мы без тебя разберемся.

Новость о возможных переменах прачки приняли настороженно.

– Зачем это все надо? И так было сподручно.

– А теперь будет легче и быстрее! Воду из колодца можно накачать, а не носить, а подогретую сразу из котлов в лохань пустить! Я попрошу, и Грегуар еще какую-нибудь вертушку придумает, чтобы руками не стирать!

– Как «руками не стирать»? – поразилась даже Беранжера. – А куда ж все тогда? На улицу?

– Не… не знаю, – неуверенно сказала отчаянная реформаторша, забывшая в угаре своей деятельности об этой обратной стороне прогресса. – Можно рабочий день сократить и субботу для отдыха освободить.

– Так тебе это и позволят!

Но Женька не теряла надежды, хотя воевала на заведомо невыгодных позициях. Она понимала, что вступила в поединок не столько с Мишо, сколько с самим ходом мировой истории, но ее это не смущало, – она существовала в реалиях особенного сюжета и, кроме того, сражаться с превосходящими силами противника было в традициях всех романтиков.

Превосходящие силы

Де Санда, как и предсказывал Лабрю, конечно, не остановила беременность фехтовальщицы. Невзирая на то, что это был ребенок его главного соперника, он продолжал планировать отъезд в Италию. Женька пыталась говорить о затеянных преобразованиях в прачечной и даже летательном аппарате Форгерона, но Даниэль раздражался еще больше.

– Прачки когда-нибудь тебя побьют, а этот сумасшедший кузнец разобьется! – кричал он, не обращая внимания на публику окраинного кабачка, куда привез девушку для встречи. – Нарисовала там что-то невнятное на мокром песке!.. Тебе мало шпаги? Ты уже хочешь убивать росчерком пера, как того бакалейщика?

– Бакалейщик сам виноват!

– А что тебе сделал этот бедолага-кузнец?

– Я просто хочу ему помочь!

– Свернуть шею?

– Пусть уж лучше он погибнет, испытывая летательный механизм, чем в доживет до старости, продавая «сапоги» для пыточной!

Вскоре у Амели начались роды. Она мучилась всю ночь, а к рассвету родила девочку. Ей помогла повитуха, которую привез Тавье. Скандал, который за этим последовал, был ожидаем и никого не удивил. Амели еще лежала на полу в прачечной измученная и голая, а Мишо уже распоряжался, чтобы ребенка отвезли в Приют. Женька тут же забыла про все проекты, которые должны были принести выгоду этому предприятию и, ворвавшись к хозяину, крикнула прямо с порога:

– Что вы делаете, сударь?!

– Во-первых, не смей на меня кричать, девушка, а во-вторых, мне нужны работницы, а не крольчихи!

– Послушайте вы, почтенный хозяин, если вы сделаете это, я всем расскажу о том, как ваш деловитый сынок заставил Бригитту убить ребенка!

– Что?.. Ты что? Кого убить? Ты что говоришь, окаянная?

– Клеман заставил ее избавиться от ребенка, вы же знаете! Это ведь был ваш ребенок, сударь!

Мишо посмотрел на девушку сумрачно, пробурчал какое-то невнятное ругательство, но сдался и оставил ребенка Амели. Кроме этого Женька вытребовала ей три дня отдыха без потери жалования и помощь Амлотты. Люс к этому времени окрепла и снова стала работать на стирке. Однако прачки отнеслись к новому решению хозяина опять не так, как предполагала фехтовальщица.

– Помрет дитё, – скептически пожала плечами Беранжера. – Пусть бы в Приют отдали. Какая здесь жизнь? Ни поесть, ни одеть не во что.

– И орать теперь будет, – добавила Пакетта, зло зыркнув на фехтовальщицу.

– Я съезжу к старьевщику, – сказала Женька. – У меня есть немного денег.

Беранжера вздохнула и предложила прачкам сброситься, кто сколько сможет. Взнос сделали все, даже Пакетта, но и после этого зло смотреть на фехтовальщицу она не перестала.

Однако того, что было куплено у старьевщика, все равно оказалось недостаточно, и Женька решила поспрашивать тряпье в домах, которые обслуживала прачечная. Первым таким домом, на который пал ее утренний развоз, оказался особняк де Лавуа. Девушка переговорила с кастеляншей, та кивнула и вышла во внутренние помещения, обещав поискать что-нибудь, но вернулась не только со старыми простынями, но и со своей молодой хозяйкой.

Клементина, как истинная аристократка хорошо умела владеть собой, и на лице ее, когда она увидела маркизу де Шале, не отразилось ни малейшего волнения. Она спокойно разрешила отдать фехтовальщице необходимые тряпки, а потом обратилась к кастелянше.

– Я хочу переговорить с этой девушкой наедине, Бланш.

Бланш поклонилась и ушла.

– Невероятно… – тихо Клементина. – Это вы, Жанна?

– Да.

– Я уже не раз видела вас из окна, но думала, что мне показалось. Неужели вы, в самом деле, работаете в прачечной?

– Да, и даже стирала ваши простыни, Клементина. Сейчас я на развозе.

– Невероятно… Вас ведь разыскивают.

– Вряд ли кто-то догадается искать меня в прачечной, если только вы…

– Что вы, Жанна… Мне это совсем не нужно.

– Но я же преступница, убила графа д’Ольсино.

– Наверное, вы сделали это не просто так?

– Да, не просто так.

– Что же он совершил?

– Он насмерть замучил двух детей в своей башне.

– Это правда?

– Да, и они не первые его жертвы. Я собираюсь писать об этом.

– Тогда… тогда это сама рука Господа направляла вас.

– И вас не пугает, что я владею шпагой и ношу мужскую одежду?

– Вероятно, это тоже какой-то божеский умысел. Господь вложил вам в руки оружие, чтобы ограждать нас от таких, как д’Ольсино. Присядьте. Вы, верно, устали.

Женька не знала, что думать. Слова Клементины были похожи как на правду, так и на хитрость, с помощью которой молодая баронесса могла заманить ее в ловушку, поэтому садиться фехтовальщица не торопилась и вообще собиралась уйти.

– Мне нужно ехать, сударыня. У Амели грудной ребенок. Ему надо привезти эти старые простыни, чтобы нарезать из них пеленок.

– Да, пеленок… А вы знаете, что ваш муж в городе?

– Что?.. – почувствовала, как с гортани испарилась вся влага, фехтовальщица.

– Он приехал вчера и уже был у короля.

Женька села на ларь.

– И что… король? – спросила она.

Клементина расположилась рядом и продолжила:

– Король принял его. Все прошло спокойно.

– Спокойно? Ну… и что?

– Вы не хотите встретиться с Генрихом, Жанна?

– Мы не можем быть вместе.

– Вы разлюбили его?

– У меня сложное положение, вы же знаете.

– Вам нужно обсудить его вдвоем.

– Я не знаю, каким он вернулся.

– Так узнайте.

– …Хорошо, – сдалась больше своим чувствам, чем Клементине, фехтовальщица.

– Приезжайте через день. Я все узнаю и поговорю с ним о встрече.

Это тоже могло быть ловушкой, но подумав, Женька поняла, что Клементине, давно влюбленной в короля, связь его фаворита с фехтовальщицей была на руку. «Она не сдаст меня, ей нужно, чтобы я была на свободе». Девушка успокоилась и продолжила работать над преобразованиями в прачечной.

Отдав привезенные тряпки Амели, Женька поднялась к Мишо и попросила, чтобы он прибавил прачкам жалование, но ее ждал категорический отказ не только в этом. Клеман сделал расчеты, касающиеся реконструкции, и его отец нашел, что проект будет стоить слишком дорого.

– Сейчас я этим заниматься не буду, – сказал он. – Мне нужно справить достойное приданное дочерям, а там поглядим.

– Но, сударь…

– А если будешь опять угрожать, я сдам тебя полиции!

– Я не собиралась угрожать, я хочу сделать вашу прачечную лучше!

– Врешь! Ты печешься не обо мне, а о прачках, а это не твоя забота!

– Моя, раз я здесь работаю!

– Иди прочь, Жанна Пчелка!

– А если я сама найду деньги для работ?

– Ну, коли найдешь, так я, может быть, и соглашусь.

– А еще я хочу, чтобы вы приказали утеплить нам жилье и…

– Что?.. Иди прочь, – слабо махнул рукой Мишо и тяжело перевернулся на другой бок.

Болезнь прогрессировала, и он уже не мог вставать с постели.

Через день девушка снова встретилась с Клементиной. Та сказала, что Генрих готов с ней увидеться, и пообещала сообщить о времени и месте встречи позже. Женька кивнула, но разговор на этом не закончила, она рассказала Клементине о прачечной и попросила финансовой помощи.

– Невероятно… – опять поразилась та, выслушав идеи по реконструкции. – Это вы все сами придумали?

– С кузнецом Форгероном.

– Хорошо. На Рождество я устраиваю благотворительный бал, часть денег от сбора отложу и для вашей прачечной. Я должна буду передать деньги хозяину?

– Да, но лучше в моем присутствии.

– А вы?.. Может быть, вам тоже нужны деньги?

– Не нужно, я сама, я не нищенка.

– Тогда возьмите хотя бы несколько экю для ваших прачек. Я дам распоряжение собрать по домам старые вещи и велю подвезти их в прачечную.

Женька взяла деньги, поблагодарила и уехала.

«Дикая пчелка»

К концу четвертой недели фехтовальщица собрала готовые главы своих «Записок», сложила их в корзину, для маскировки бросив сверху большой пучок соломы, и сопроводив «посылку» короткой запиской, отвезла все Монро. В типографии она передала корзину одному из слуг. Ждать решения издателя она, конечно, не осталась, чтобы не подвергать его соблазну пустить в ход не только скандальную рукопись, но и будущее ее автора.

Суббота была днем сочельника. В преддверии праздника по улицам ходили ряженые и разносчики толстых горячих блинов. Бригитта принесла морковный пирог от Берарды и объявила, что после Рождества будет назначена ее помолвка с Леоном. Вечером Мишо велел добавить работникам сало в похлебку и послал со своего стола четыре жареные утки.

Рождественский ужин происходил в утюжильной, где было теплее. Прачки веселились, а Женька думала о предстоящей встрече и Генрихом. Она понимала, что ее жизнь опять может круто измениться. «А, может быть, это тот самый мирный финал? Генрих увезет меня куда-нибудь, я рожу ребенка и… – на этом «и» девушка спотыкалась. – Чтобы получить миллион евро мне надо будет бросить мужа и ребенка, – приходила она к неминуемому выводу и останавливалась пред ним, как перед глухой стеной. – Что-то не похоже на счастье… А если не бросить, если вместе покинуть не Париж, а… сюжет? Интересно, это возможно?»

После ужина Женька поднялась к себе и обнаружила на ларе записку. Дрожащими руками она зажгла свечу, полагая, что это опять какой-то сюрприз от Монрея. «Может быть, рождественская открытка?» – усмехнулась фехтовальщица и не ошиблась. Это был сюрприз, но не рождественский. «Покинуть сюжет вы можете только одна. Монрей», – прочитала девушка.

– Чертов сочинитель!

Фехтовальщица порвала записку, задула свечу и легла спать. Ночью ей продолжали мешать спать мучительные мысли, связанные с неопределенным будущим и плач девочки Амели, который еще больше напоминал о ее собственном сложном положении.

Утром работников и домочадцев вместо больного Мишо в церковь вел его сын Клеман. Одетый в новый костюм, он шел, высоко подняв голову, словно римский триумфатор. Прачки за его спиной подхихикивали, а Бригитта даже передразнивала его высокомерную походку.

После мессы Женька вместе со всеми пошла погулять на площадь, где представляли рождественскую мистерию уличные актеры, играли музыканты и горели жаровни. Было холодно, но весело. С прачками, оставив ребенка Амлотте, увязалась и Амели.

– Плохая будет мать, – проворчала Беранжера. – Бросит дитё! Зря ты хлопотала, Жанна.

Женька хмуро смотрела перед собой и с ужасом думала о том, что когда-нибудь эти слова могут сказать и о ней самой.

Замерзнув, прачки завернули в «Дикую пчелку», где к тому времени уже скопилось много желающих скинуть путы рождественского поста и пуститься во все тяжкие. Как только девушки уселись за стол, к ним тотчас потянулись подвыпившие ремесленники и солдаты. Лезли и к фехтовальщице. Особо навязчивых она отталкивала и отсылала к Амели или Марсене.

Заиграла музыка, начались танцы. Женьке стало скучновато, и она уже решила уйти, но в кабачок вдруг уверенной хозяйской поступью вошел Робен Красавчик – тот самый парень, который прикончил Чуму, и с которым она танцевала в «Тихой заводи». С ним были два спутника: один – высокий и поджарый, с неспешными движениями и тяжелым взглядом, а другой – маленький, сухонький и юркий как запечный таракан.

Хозяин тотчас освободил для вошедших стол, а Берарда подала вино и закуску.

– Это Робен, – сказала Бригитта, и глаза ее заблестели. – Я с ним по прошлому разу плясала. Ох, если б не Леон…

– Охолонись, дура! – цыкнула на сестру Беранжера. – Слыхала я от Берарды, что с такими лучше не связываться, и к тому ж этот самый Робен, ровно на спелую ягоду, на Пчелку нашу пялится.

– Я тоже с ним танцевала, – усмехнулась Женька.

– Где?

– В «Тихой заводи».

Робен, видимо с ходу почуяв воровским чутьем то, что плохо лежит, действительно в упор смотрел на фехтовальщицу. Она не испугалась, что он ее узнает, так как в «Тихой заводи» была в мантилье, но сразу поняла, что с этой минуты гулянка в «Дикой пчелке» перестанет быть скучной.

– Уходить надо, – сказала Беранжера, однако было уже поздно.

Робен подошел и присел рядом с Женькой.

– Привет, крошка! Веселишься?

– Веселюсь.

– А чего лицо кислое, точно у вдовы? Или ты впрямь без хозяина?

– Я сама себе хозяйка.

– Это ты врешь! Хозяйкой ты у очага только можешь быть, а очаг этот всегда другому принадлежит. Пошли, попляшем!

– Пошли.

Женька согласилась легко, и Робен закружил ее в веселом крестьянском танце.

– Ты белошвейка или прачка? – спросил он.

– Прачка.

– Не хочешь со мной пойти?

– Куда?

– Куда поведу. Что тебе в прачечной? А со мной всегда сыта будешь, я подарю тебе хорошее платье. Как тебя зовут?

– Жанна.

– Пошли к нам за стол, Жанна! Я тебя с Художником познакомлю. Знатный мастер! Я у него учился. Если меня когда-нибудь повесят, с ним можешь остаться. Он верный, не бросит. Хочешь посмотреть его искусство?

Женька села за стол Робена. Художник, тот самый высокий мужчина с медлительными жестами, в это время от души поедал тушку жареного гуся. Он хмуро посмотрел на девушку, а потом на приятеля.

– Опять дуришь, Робен? Надоели мне твои девки!

– Ставлю пистоль, что ты не попадешь вон в ту намалеванную пчелицу на косяке! – продолжал подначивать Робен.

– Отойди, дурило, не то я не в пчелицу, а в тебя счас метну!

– Давай, Проспер! Ослабел, что ль?

– Копень, оттащи его!

Мужичок, похожий на таракана, пытался столкнуть Робена со скамьи, но, отброшенный его сильной рукой, под смех окружающих слетел с нее сам.

– Ты просто пьян, Проспер! – воскликнул Робен.

– Я пьян?

Проспер сверкнул глазом, не вставая, выхватил из-за пояса нож и метнул в косяк. Пчелица была поражена в пузатое брюшко. Кто-то из публики восхищенно присвистнул, а Робен отдал приятелю пистоль.

– Видала, прачка? – похвастался вместо приятеля тот.

– Да, здорово, – кивнула Женька, измеряя глазом расстояние до косяка. – А можно я тоже метну?

– Ты?..

– Я.

Робен расхохотался и велел Копню принести просперовский нож. Копень сбегал за ножом, протянул его Робену, а тот в свою очередь передал нож фехтовальщице.

– Ну, держи, крошка! – улыбнулся Красавчик. – Мы хоть посмеемся, а Проспер?

– Дурак, совсем дурак, – покосился Проспер. – Кто бабе в руки нож дает, и не затем, чтобы капусту порубить?

Фехтовальщица встала и метнула нож, как учил ее Гиборто. Кувыркаясь, он пролетел положенное расстояние и воткнулся в крашеное дерево косяка. Нарисованная пчела была поражена в голову. Кабак зашумел, но вместе с восхищением в нем послышался звук какого-то скрытого напряжения. Робен присвистнул, а Копень пригнулся, будто девушка метала нож в него.

– Дьявол, палка вам в задницу! – ругнулся Художник. – Когда мне дадут пожрать без помех?! Красавчик, паршивец, ты всегда все испортишь! А ты… – глянул на Женьку Проспер. – Ну-ка, сядь со мной, Дикая Пчелка.

Женька села.

– Ты кто? – спросил он.

– Прачка, – ответила девушка, наблюдая пугливую суету за столом своих подруг.

– А кто научил так с «перышком» управляться?

– Конюх один.

– Гиборто Широкий, что ль?

– Да, его звали Гиборто.

– Где ты с ним свиделась?

– На Марне. В охотничьем домике.

– Ишь ты, куда дернул! Робен, нужно проведать его, напомнить про должок.

– Зря скатаетесь, – усмехнулась Женька. – Его нет сейчас на Марне.

– Хм, не врешь?

– Проверьте.

– Ладно, Гиборто – дело понятное, а тебе-то зачем это сдалось?

– Так, делать нечего было.

– Пошли с нами! – предложил Робен. – А то подохнешь в своей прачечной, как загнанная лошадь!

– А с вами разве не подохну?

– Подохнешь, если дура будешь, зато поживешь как! Скажи, Проспер!

– Не подымай пылюку! Надо сначала Герцогу сказаться!

– Жанна! – окликнула фехтовальщицу Беранжера. – Мы уходим. Ты с нами?

– Да, – встала со скамьи девушка.

– Куда? – ухватил ее за руку Робен.

– Оставь девку, – велел Проспер. – У нас еще дело сегодня.

– Нравится она мне!

– Найдем, если надо будет.

По пути в прачечную прачки тоже спросили Женьку об умении метать нож, но ее рассказ о конюхе Гиборто восприняли скептически.

– Дивлюсь я, какие это конюхи, – сказала Беранжера, поддерживая под руку пьяненькую Бригитту. – Не один ли таковский на днях в петле болтался на Гревской площади?

Марсена, по обычаю, ругалась и проклинала приход фехтовальщицы в их прачечную:

– Вот прислали-то на нашу голову! Шла бы назад в свою бесовскую обитель! Еще прирежет у нас кого-нибудь, как та маркиза шальная!

Амели и Люс шептались между собой, а Пакетта тихо, словно мышка, семенила рядом.

Стакан горячего чая

В понедельник на одном из развозов Женьке показалось, что она видела Лизи и Северина. Они шли от рынка и тащили корзины с тушками ощипанных гусей. Встретившись глазами с фехтовальщицей, Лизи на секунду застыла, переглянулась с братом, а потом оба затерялись в толпе. Все произошло очень быстро, словно мелькнуло какое-то видение, а когда фехтовальщице принесли записку от Клементины, она совершенно забыла об этой короткой встрече. «Деньги будут через несколько дней. Лицо, о котором вам известно, посетит вас сегодня в семь вечера» – прочитала Женька. Записку принес нарядный паж, и на девушку снова таращили глаза ее товарки.

– Это по поводу денег для устройства насоса, – объяснила она. – Я говорила с одной знатной дамой.

Записка была тут же порвана и брошена в жаровню. Прачки недоверчиво переглянулись, а когда вечером к воротам прачечной подкатил роскошный экипаж, из окна дома выглянул даже Клеман.

Фехтовальщица встала со скамьи и под молчаливыми взглядами окружающих проследовала к карете. Экипаж не был знаком девушке, и она немного замялась у его дверки.

– Ты Жанна? – спросил кучер.

– Да, но…

– Садись быстрей! Не велено медлить.

– В карету садиться? – разволновалась вдруг Женька.

– Ну, не шею же мне!

С запяток спрыгнул лакей и открыл перед фехтовальщицей дверку. Из салона протянулась рука в замшевой перчатке, а в глаза бросились серебряные пряжки сапог, в которых Генрих обычно выезжал на прогулки.

– Быстрей! – сказал фаворит короля.

Девушка взялась за его руку и запрыгнула в салон. Лакей закрыл дверку, и карета двинулась дальше.

– Мы куда? – спросила первое, за что смогла ухватиться в потоке охвативших ее чувств, фехтовальщица.

– В один тихий домик, – ответил, будто они расстались только вчера, Генрих.

Женька села напротив, а не рядом. Она чувствовала себя так, будто еле удерживала в руках стакан с горячим чаем, поэтому сторонилась любого соприкосновения со всем, что могло его опрокинуть и причинить ей боль.

– Как король? – спросила девушка, пытаясь говорить ровно.

– Король?.. Король сочиняет новый балет.

– Тогда передай ему, что я согласна на развод. Пусть он только оставит меня в покое.

– Ты думаешь, что я тебя бросил?

– Ты уехал.

– Да, но только после того, как король обещал мне, что тебя освободят от допросов с пристрастием. Он разве не сдержал свое обещание?

– Не знаю, я бежала из Бастилии до начала процесса.

– Ты не веришь мне?

Женька вздохнула, но ничего не ответила.

– Ты… больше не любишь меня, Жанна?

– … Люблю, но…

– Молчи и не надо никаких «но»!

Генрих сел рядом, взял фехтовальщицу за руку и поцеловал в истертую ладонь. «Стакан с горячим чаем» тотчас упал и ошпарил ее с ног до головы.

– Почему ты не приехал ко мне сразу? – спросила фехтовальщица, обняв его за наклоненную голову.

– Король не отпускал меня. Он тоже скучал, как и ты. Потом были приемы, сочельник, Рождество… Я не мог выйти, за мной, кажется, доглядывают, поэтому Клементина предложила взять свой экипаж. Сейчас все думают, что я у нее.

– Что же будет дальше? Ведь нам не дадут быть вместе.

– Сначала я найду какое-нибудь укромное местечко, чтобы ты могла там спрятаться и вытащу тебя из этой мерзкой прачечной.

– Я не могу сейчас уйти.

– Почему?

– У меня там дело, я его веду.

– Какое опять дело? – занервничал фаворит короля. – Тебе было мало «Божьей птички»?

– Это необходимо, я должна его закончить.

– Тебя ищут, а ты ведешь какое-то дело! Твоим делом должен быть я! Не для того я вернулся, чтоб ты думала о какой-то прачечной!

– Тогда ты зря вернулся, у нас ничего не получится, – отсела в сторону фехтовальщица.

– Хорошо, не торопись, давай сначала поужинаем. Этот свинья Мишо, наверняка, плохо кормит своих прачек.

– А где мы будем ужинать?

– В павильоне де Жанси. Мне достали ключ. Прости, но пока я не смог подобрать другого места.

Однако Женька отнеслась к выбору места для встречи гораздо спокойней, чем к желанию мужа оторвать ее от начатого дела. Место было безопасным, а призрака графа д’Ольсино она не боялась.

В доме был накрыт стол и горел огонь в камине. Подъехавшую пару встретил слуга из дома Клементины по имени Гаспар. Женька не стеснялась того, что голодна, и ела с аппетитом, а де Шале рассказывал, как проводил время в Монпелье и Монтобане.

– Скучно, – признался он. – Все пьянки, игра, случайные драчки… И дожди, дожди… Я спасался только тем, что перелистывал альбомы Ласаре… Не смейся. Ласаре – талантливый художник, а ты… ты бессовестная.

Генрих вдруг замолчал и какое-то время молча смотрел, как фехтовальщица пьет фруктовый напиток вместо вина, а потом спросил:

– Ты… ничего не хочешь мне сказать?

– О чем?.. – слегка дрогнула и отвела взгляд в сторону девушка.

– О том, что беременна… Этот ребенок не мой?

– Что значит, не твой? – больше возмутилась предположению мужа, чем удивилась его осведомленности Женька.

– Ты оставалась одна. Неужели ты не виделась за это время с де Сандом?

– Виделась. Он даже хочет увезти меня в Италию.

– И что ты? Согласилась?

– Да. У меня не было другого выхода.

– Не было выхода? В Италию?!

Де Шале вдруг вскочил и набросился на фехтовальщицу, как Ренуар, когда пришел изнасиловать ее по приказу де Брука.

– Мне больно, Генрих, – сжатая в тисках грубых объятий пробормотала Женька.

– Мне тоже!

– Пусти, ты убьешь ребенка! Это наш ребенок! Меня начало тошнить еще в Бастилии! Я уже на втором месяце!

Генрих пришел в себя, ослабил хватку, и, мягко проведя по ее лицу рукой, поцеловал в висок.

– Прости, но ты сама понимаешь.

Женька простила, и они снова вернулись к мирному разговору.

– Откуда ты знаешь о ребенке? – спросила фехтовальщица.

– От Ришара Серсо, адвоката. Я нашел его, чтобы поговорить о твоем деле.

– Зачем? Меня еще не поймали.

– Можно настоять, чтобы процесс был заочным.

– И что он сказал? Он может нам помочь?

– Сказал, что мог бы добиться высылки, но теперь мешает какое-то твое участие в заговоре де Монжа. Марени, которого ты чуть не прикончила, доложил об этом королю.

– Я не участвовала в заговоре, все вышло случайно. Я просто помогла одному человеку уничтожить письма брата. Они хранились у де Лиль. Меня поймал Марени. Тот человек, которому я помогла, отбил меня у полиции, потом спрятал на Марне у де Грана. Де Гран – его знакомый, а не мой.

– Так поэтому де Гран в бегах?

– Да.

– А тот человек? Он твой любовник?

– Не говори ерунды, Генрих! Ты сам знаешь, что до тебя у меня никого не было.

– Да, прости. Тогда какого черта ты ему помогала? Он твой родственник?

– Можно сказать и так.

– Да, Ришар был прав, дело гнилое, – покачал головой де Шале. – Я еще раз переговорю с ним, и если окончательно выясниться, что шансов нет, мы уедем.

– На Луару?

– Лучше заграницу. Я сказал батюшке о твоей беременности. Он готов поддержать нас.

После ужина супруги поднялись в спальню, где Гаспар уже прогрел им постель. Женька разделась первая и нырнула под тяжелое одеяло.

– А почему ты не хотела говорить о ребенке? – спросил Генрих, которому слуга помогал снять одежду.

– Боялась, что ты не отпустишь меня в прачечную.

– Не отпущу.

Около полуночи, устав от вяжущего морока любви, молодые супруги все-таки договорились, что фехтовальщица вернется к Мишо, уладит дела по вложению денег, а потом переедет на квартиру или в домик, который Генрих подыщет в предместье. Он, в свою очередь, еще раз переговорит с адвокатом, и если шансы выкрутиться будут ничтожны, они уедут из Франции.

Мутные воды

В прачечную Женька вернулась, когда тележка с бельем была почти готова.

– Гляньте, пришла! – усмехнулась Марсена, которая ставила в нее последнюю корзину.

– Ну что там с денежками? – спросила, вышедшая из прачечной Бригитта.

– Деньги будут через несколько дней.

– От этого что ли у тебя глаза, точно факела, горят?

– От этого.

– Жаль только, Мишо не успел порадоваться, – скривила губы то ли в радости, то ли в досаде Марсена.

– Почему?

– Да помер он.

– Как… помер?

– Ага, ночью сегодня.

Это было правдой, но фехтовальщица не могла определить своих чувств на этот счет. Она понимала только то, что дело теперь придется иметь с Клеманом, который был несговорчив и прижимист гораздо больше, чем его отец. Даже сейчас, когда у смертного одра отца рыдали его дочери, он вышел, чтобы отчитать девушку за самовольное отсутствие и пригрозил, что в другой раз немедленно выгонит ее на улицу.

Во второй половине дня работы были все-таки приостановлены, – их заменили отпевание в церкви и похороны. На поминальном обеде кроме других родственников присутствовали Берарда с мужем и Леон. В этом не было ничего необычного, но неприятный эпизод, случившийся на следующий день, вынудил фехтовальщицу играть почти в открытую. Как только она вернулась с одного из развозов, к ней подскочила разгневанная Беранжера и стала стягивать с тележки. Глаза ее сверкали, а крупный кулак грозно маячил прямо у Женькиного носа.

– Это ты, тварь продажная, Берарде про Бригитту сказала?

– Что сказала?

– Сама знаешь, что!

На шум выскочили прачки. Бригитта плакала.

– Брось ее, Беранжера, а то Клеман тебя в тюрьму упечет, – попросила она.

– Сначала я придушу эту Жанну Пчелку! А то приперлась тут на нашу голову!

Женька оттолкнула Беранжеру и, тоже разозлившись, крикнула:

– Да что здесь случилось, черт вас возьми?!

– Берарда в помолвке отказала, – пояснила Марсена. – Говорит, не нужен, мол «порченый товар». Мы думаем, что это ты сказала.

– Я?.. Зачем мне это надо?

– Как зачем? А Леон?

– Какой, к черту, Леон? Я замужем за другим.

– Как… замужем? – растерялась Беранжера. – Врешь, верно?

– Не вру! У меня и ребенок будет, – добавила фехтовальщица. – Ты не там ищешь, Беранжера.

Бригитта перестала плакать, прачки переглянулись, а Пакетта пугливо засеменила к дверям прачечной.

– Ребенок?.. Вона что… То-то, я смотрю, ты будто по утрам зеленая… – пробормотала Беранжера. – А где же тогда муж твой?

– Он скоро заберет меня отсюда.

– Во дела!.. – повернулась в сторону таких же ошарашенных прачек женщина. – Видали?.. Всех нас тут облапошила эта мудреная… Кто ж тогда Берарде поведался?.. А где Пакетта?

В дверях прачечной мелькнула юбка бывшей разносчицы.

– А ну стой, свиристелка глупая! – побежала за Пакеттой Беранжера.

Скандал разгорелся с новой силой. Беранжера выволокла Пакетту на двор и стала бить ее закаленным на стирке кулаком. Их разняли Клод и Жуль, а Клеман, который вышел на крики, пригрозил Беранжере полицией.

Когда скандал утих, и работы продолжились, Женька решила возобновить дело по реконструкции и в один из промежутков между развозами прошла в комнату Клемана.

– Что тебе нужно? – спросил он. – Я тебя не вызывал.

– Вы, то есть, ваш отец обещал, что будет улучшать прачечную, если я найду деньги, – сказала фехтовальщица.

– Да, он так говорил, и что же? Ты нашла деньги?

– Госпожа де Лавуа даст их на днях.

– Кому даст?

– Вам, чтобы сделать насос, новые котлы, желоб и утеплить жилье прачкам.

– Отец не обещал, что будет делать что-то с жильем.

– Так пообещайте вы.

– С какой же это стати?

– Так вы хозяин или кто? Вы не хотите, чтоб ваши люди жили лучше?

– Прачечная существует не для того, чтобы они жили лучше.

– Тогда они будут болеть и умирать.

– Эка невидаль! Найму новых.

Женька старалась говорить спокойно, но чувствовала, что, если дальше разговор пойдет в том же духе, она не выдержит.

– Ваш отец отказался вложить деньги в хорошее дело, сударь. Это было на той неделе, а на этой он умер. Вам не кажется это странным?

Клеман чуть дрогнул выбритой щекой, но не сдался.

– Не смей так говорить о моем отце, прачка!

– Вы тоже не кричите на меня, господин Клеман Мишо, иначе не получите денег!

– Что с того? Ты меня не напугаешь! Это тебе нужны перемены в моей прачечной, а не мне!

– Тогда вы просто глупы, сударь!

– Что? Глуп?.. Это ты глупа, прачка, что осмеливаешься говорить мне такое! Завтра вернешься на стирку, а на развоз снова встанет Пакетта. Вон отсюда! Я не хочу видеть твоих наглых глаз! Мой отец дал тебе слишком много воли за твое разумение, но ты забыла, что ты всего лишь моя работница, тебя наняли! Вон!

Женька больше ничего не сказала и ушла. После развоза она немного успокоилась, но думать о том, как заставить Клемана сделать то, что ею задумано, не перестала. Во время перерыва фехтовальщица рассказала прачкам о его решении, и они снова не на шутку расшумелись, разбудив при этом ребенка Амели.

– Докомандовалась, Пчелка? – усмехнулась Марсена.

– Во, паук! Почище папочки будет! – возмутилась Бригитта.

– Дела-а… – покачала головой Беранжера. – Ну, если муж твой тебя заберет, так наплюй!

– А ты чего ревешь, дура? – повернулась к Пакетте Марсена. – Радуйся! Снова даровые будешь от Тавье прятать.

– Да куда ж я завтра с такой рожей? – размазывала слезы по побитому лицу Пакетта.

Прачки захохотали.

– Ладно, пошли. Пора воду сливать, – сказала Беранжера. – Тибо, иди первую лохань готовь.

Тибо бодро заковыляла в прачечную, а Пакетта, зло сверкнув глазами, воскликнула:

– Сами дуры! – и резко выкинула руку в сторону ворот. – Вон солдаты идут! Не за тобой ли, Беранжера?

Веселье мгновенно стихло, и все повернули головы. В ворота действительно под предводительством офицера заходили трое солдат. Сторож пропустил их вперед.

– Да это просто стражники, – сказала Люс. – Они, бывает, попить заходят, когда жарко.

– А ноне разве жарко? – совершенно резонно усомнилась Марсена.

Жарко в собравшейся компании было только фехтовальщице. Солдатами командовал Марени. Впереди него бежала Лизи и теперь совершенно сознательно указывала на фехтовальщицу рукой.

– Я же говорила, что мне не привиделось, господин! Я же говорила! – восклицала она.

– Отойдите от маркизы де Шале, прачки! – приказал сыскник.

– Что?.. Какая маркиза? Где? – посмотрела кругом Беранжера.

– Фандор, Горже, Бернар, окружайте ее!

Женька оттолкнула с дороги Марсену и заскочила в прачечную. Отверстие в стене было открыто, и Тибо как раз сливала воду из первой лохани. Недолго думая, фехтовальщица прыгнула в мутный поток и заскользила по желобу в открытое отверстие стока. Тибо восторженно загоготала. Женьку немедленно выбросило наружу и понесло к реке. Она попыталась встать на ноги, но поскользнулась и снова забарахталась в грязной воде. У мостков кто-то поймал ее за руку и вытянул наверх.

– Дикая Пчелка? – блеснул изумленным глазом Робен. – Какого дьявола ты тут плаваешь? Уж не жарко давно! Проспер, глянь, что творится!

– Пусти! Там Марени! – дернулась фехтовальщица.

– Марени? Где? – слетала с лица Робена веселая улыбка.

– Там, в прачечной!

– Тогда гоним! – сказал Проспер и повлек девушку за собой.

Все трое бежали быстро. Фехтовальщица не отставала, но мокрые длинные юбки липли к ногам и мешали движению. Она остановилась, попросила у Робена нож, разрезала их прямо на глазах у случайных прохожих и, оставшись в штанах, которые продолжала носить под подолом, побежала дальше. Проспер на ходу накинул ей на плечи свой плащ, Робен укрыл ее голову своей шляпой – прачка Жанна Пчелка исчезла.

– Куда мы? – спросила фехтовальщица, начиная дрожать в мокрой одежде.

– В «Красный чулок» к мамаше Кошон, – сказал Проспер.

– Зачем?

– Переоденешься, а то замерзнешь.

– Я там не останусь.

– А что ж, с нами что ль, пойдешь?

– Уж лучше с вами.

Проспер усмехнулся, но ничего не сказал.

14 часть. Место под луной

Джакузи

Эркюль Кошон, увидев фехтовальщицу, довольно засмеялась.

– Пришла все-таки! Говорила я тебе! А что в одеже такой?

– Заткнись, старуха! – цыкнул Проспер и велел переодеть девушку в сухое платье. – И покорми. Потом заберем ее. Поняла?

– Куда заберем?

– Молчи, дура! Не твое дело! Коли шум какой будет, укрой.

Проспер и Робен ушли, а Эркюль завела Женьку в один из номеров и, порывшись в ларе, подала ей другую одежду. Это было платье с тугим корсажем и широким вырезом на груди, сорочка и три нижних юбки. К этому Кошон присовокупила чулки и башмаки с пряжками. Нижних штанов, которые носили только знатные дворянки, к платью не полагалось, отчего фехтовальщица сначала чувствовала себя непривычно, и только через некоторое время перестала это замечать.

Чтобы девушка согрелась, Кошон велела затопить в номере камин и дала ей теплую накидку. Потом она принесла поесть. Обхаживая свою нечаянную гостью, Кошон смотрела на нее с умилением и не понимала, почему девушка хмурится.

– Красавочка ты моя, красавочка, – приговаривала она. – Ужели с Проспером уйдешь?

– А ты думаешь, здесь останусь?

– Ой, подумай, подумай… Что тебе с этими окаянными волками мотаться? Жизнь их неверная и короткая – то дружка твоего повесят, то он сам тебя прирежет спьяну. Останься у меня, а? Смотри, я какое платье дала! Тут многие девки на него зарились, а я тебе!

– Бумагу мне принеси.

– Бумагу?

– И перо.

– Зачем тебе ножик?

– Обычное перо принеси, каким пишут, и чернила.

– Зачем тебе чернила?

– Письмо буду писать.

– Кому?

– Любовнику!

Женька грубила намеренно. Эркюль вызывала у нее раздражение и брезгливость.

Когда Кошон принесла все, что требовалось, и убралась прочь, Женька села писать письмо Клементине, через которую хотела связаться с Генрихом, но тут вдруг сообразила, что Эркюль не передаст письмо. «Ей надо, чтобы я осталась здесь. Нужно уйти с Проспером, а там я сама проберусь к Клементине. А если Проспер и Робен меня не отпустят?» Фехтовальщица задумчиво погрызла кончик перышка. Ее не покидало чувство неприятной растерянности, будто кто-то за ее спиной быстро переставил фигуры, а она, ослепленная слишком яркой вспышкой последних событий, плохо видела игровое поле.

Бумага продолжала лежать на столе. Женька вздохнула и взялась за продолжение своих «Записок».

К пяти часам вечера в «Красный чулок» потянулись любители суррогатной любви и дешевых приключений. Снизу стали слышны голоса, восклицания и профессиональный, присущий только этому заведению, женский смех.

– Сегодня ты со мной, Жульетт!

– С тобой, с тобой, голубчик!

– Эркюль, я беру Фредерику на всю ночь!

– Наперед заплати, милый!

– А где моя крошка Изабель?

– Занята она! Эй, куда? А деньги?.. Стефан, держи его!

Послышались шум борьбы, визг, хохот и ругательства.

– Так ему, так! Повадился на дармовщинку! А ты куда прешь? Стефан, а ну выкини этого сифилитика! Он мне и так полборделя перепортил!

– Эй, хозяйка, есть что-нибудь новенькое?

– Идемте со мной, господин Буше.

В номера стали подниматься пары. Под общий шумок Эркюль попыталась подсунуть пару посетителей и фехтовальщице. Первым был упитанный зрелый мужчина в добротном кафтане.

– Не желаешь побеседовать с кавалером, милая? – предложила Кошон.

– Не желаю.

– Зря капризничаешь. Господин Буше – мужчина солидный, семейный, не обманет.

– А, конкурент покойного Мишо? Пусть к жене своей топает. Я здесь не для этого!

Вторым Кошон привела мальчика лет тринадцати. Одетый чисто и по-дворянски, он старался держаться уверенно, но пылающие щеки выдавали его с головой. Было видно, что он здесь впервые, и сквозь полнейшую суматоху в его глазах просвечивал неподдельный и жгучий интерес.

– Проходите, проходите, милый виконт, – лебезила Эркюль. – Наконец-то вы решились. У меня для вас особый товар! Только для тебя, красавочка! Юноша из хорошего дома – чист, как младенец, богат, как принц!

– К мамочке его верни! Я сказала, что я здесь не для этого!

– Ишь ты! Не для этого! А кто за одежу расплачиваться будет? А за чернила? Тут тебе не пансион Святой Женевьевы!

– У Проспера спроси! Это он меня сюда притащил! Лучше поесть принеси.

– Поесть еще заработать надо! Идемте, виконт, я вас лучше Мари-Луизе предложу.

Тем не менее, Эркюль поесть принесла.

– Чего тебе еще надо? Тепло, еда приличная, кавалеров лучших даю!

Следующим днем Женька встала поздно, поела оставленный возле кровати кусок пирога и снова занималась рукописью до самого вечера. Иногда к ней из любопытства заглядывали здешние, раскрашенные, как для последнего праздника, девицы, но она смотрела на них сурово и общение не поддерживала. Проспер все не приходил, и у фехтовальщицы возникло опасение, что он не придет вообще, – он мог передумать, его могли убить или схватить полицейские. «Нужно уходить отсюда самой, – решила девушка. – Завтра утром и уйду».

К вечеру бордель снова ожил. В дверь кто-то громко стукнул и вошел.

– Здравствуй, милашка! Мне сказали… Вот черт!..

На пороге стоял Альбер де Зенкур. Он был в форме королевского гвардейца и с тем же потрясением на лице, что и у фехтовальщицы.

– … Альбер?..

– Хм… неужели все так плохо, де Жано? – усмехнулся Альбер.

– Черт возьми! Черт возьми!

Фехтовальщица вскочила, подбежала и обняла де Зенкура за шею. В коридоре мелькнула довольная физиономия Кошон.

– Принеси вина и поесть, старуха! – бросил ей через плечо де Зенкур и прикрыл дверь ногой. – Не думал, де Жано, что вы для этого бежали из нашей славной Бастилии!

– Не говорите чепухи, Альбер, я бежала не для этого! Как вы нашли меня?

– Я не искал, просто спросил девчонку посвежей… но никак не мог представить, что мне настолько повезет! Я же обещал вам, что мы когда-нибудь проведем время более интересно!

– И не надейтесь! Я здесь временно. Вчера меня чуть не поймали в прачечной.

– Вы прятались в прачечной?

– Я там работала.

– Тогда все еще хуже, чем я вначале подумал, господин де Жано, – засмеялся Альбер, – Давайте-ка уже устроимся поудобнее и поговорим немного.

Де Зенкур сел на кровать и посадил девушку к себе на колени.

– Мало ли кто заглянет, – сказал он. – Пусть уж будет на самом деле, как в борделе.

– Можно закрыть дверь.

– О, не стоит так торопить события, Жано, тем более, что двери здесь на ключ не закрываются.

Де Зенкур шутил, Женька тоже. Появление его в тягомотине этих последних двух дней было подобно бокалу шампанского, которое немедленно ударило в голову и требовало игры, причем игры на грани фола.

Эркюль принесла вино и закуску. Не сказав ни слова расположившейся под пологом веселой парочке, она с улыбкой удалилась.

Альбер выпил вина, и оживленная беседа продолжилась. По известным причинам Женька вина не пила, но поесть не отказалась. Сидя на коленях своего бывшего врага, она жевала хлеб, намазанный гусиным паштетом, и вспоминала, как они хотели убить друг друга. Де Зенкур, ласково поглаживая ее прямую спину, стянутую корсажем, тоже с удовольствием посмеивался над их стычками в классе де Санда.

– Да, попортили вы мне крови, – признался он.

– Я смотрю, вы уже в гвардии.

– В королевской гвардии, – с гордостью поправил девушку Альбер. – Как только моя Софи тряхнула своего батюшку и внесла деньги, меня выпустили и тут же зачислили.

– А дуэль? Это вам не помешало?

– Напротив! Негласно такие драчки считают лучшей рекомендацией для будущего солдата.

– А де Жери? Вы дрались с ним? – спросила девушка.

– Я вызвал его, но он отказался. Ему обещали звание лейтенанта. Не всякий согласится на дуэль, имея такие виды на будущее, тем более этот пронырливый хорек. Я обсмеял его, как мог, но он не поддался.

– А вы не боитесь, что он подошлет к вам убийцу?

– Наплевать! Моя смерть хоть не будет бесчестной.

На одном из поворотов этой оживленной беседы Женька коснулась темы де Вернана.

– Я всегда хотел проучить этого лощеного красавчика, – не стал скрывать де Зенкур, – но его смерть почему-то не принесла мне радости… Вот вы были довольны, когда убили графа д’Ольсино?

– Да. Это был мой долг, хотя теперь… я не знаю, долг ли это был.

– Вот и я стал думать…

Де Зенкур не договорил – внизу раздался какой-то шум, резкие голоса и ноющие возгласы Кошон.

– Сударь, у нас все в порядке! Сударь!

– Отойди, дура! – крикнул кто-то. – У меня предписание!

Женька вскочила, но Альбер удержал ее.

– Сидите! Это обычный обход!

– А если не обход?

– Все равно! Низом вы уже не пройдете!

– А окно?

– Оно выходит в тупик. Лучше вернитесь ко мне и немного помолчите, – резким шепотом приказал де Зенкур и, закрыв девушку собой, повалил под спасительную тень полога.

Едва он сделал это, в номер во главе с офицером вошли солдаты королевской полиции, однако теперь они могли видеть только девичьи ноги в сползающих чулках, которые грубо мял на глазах у всех один из посетителей парижского борделя.

– Никого нет, сударь! – кудахтала, сопровождавшая солдат, Эркюль. – Это королевский гвардеец развлекается… Видите, он имеете успех! У меня прекрасные девушки, господин Марени, и если вы пожелаете…

– Просто шлюхи, – услышала фехтовальщица знакомый голос, и ее тело будто погрузили в джакузи, но наполненное не водой, а горячим пуншем. – Пошли дальше! Где мы еще не были, старуха?

Эркюль снова залопотала, расхваливая свой «товар», и повела солдат по другим комнатам. Дверь закрылась, шаги постепенно удалились. Де Зенкур ослабил объятия, прислушался, а потом сказал:

– Все, они ушли.

– Ушли, – повторила Женька, не в силах поправить сбитые юбки. – А если они вернутся?

– Пусть вернутся, я при оружии.

– Вы… вы молодец, Альбер.

– Я рад, что вы стали признавать это.

– Я давно это признаю.

Женька отвечала машинально. Теплые руки де Зенкура продолжали, словно забывшись, гонять по ее телу горячие пузырьки, подогретой опасностью чувственности, а она ничего не делала, чтобы им помешать. Колючие глаза королевского гвардейца приблизились и сделались насмешливыми.

– Кажется… настал час моей «мести», господин де Жано? – улыбнулся Альбер.

Девушка ничего не ответила, она просто смотрела в его насмешливые глаза, продолжая быть в расшнурованном корсаже и вздернутой юбке, словно все пребывала в том странном джакузи, из которого ей сейчас совсем не хотелось вылезать.

Де Зенкура, как обычно, не смутило ничего, – его не волновали в таких делах ни титул, ни происхождение, ни, тем более, вопросы морали, – он жил настоящей минутой, как все фехтовальщики, которые знают, что эта минута может оказаться последней в их опасном бытие. Это прекрасно понимала и Женька. Они были свободны друг от друга и в то же время крепко связаны этим особым бытием, как и тем длинным взаимным поединком, который разрешался сейчас самым странным и, в то же время, самым обычным образом. Вероятно, это была даже любовь, но любовь короткая, как жизнь бенгальской свечи, которой суждено потухнуть раньше, чем глаза успеют устать от ее яркого света. А пока он горел, Женька просто купалась в его трескучих искрах, что согревали ее в чужом доме и ненадолго создавали иллюзию настоящего огня.

…Завершив «расправу» над господином де Жано, де Зенкур хотел уйти, но фехтовальщица его не отпустила, – ей было страшно остаться наедине с тем, что она натворила.

– На всю ночь мне не хватит денег, – совершенно серьезно сказал гвардеец.

– Альбер…

– Хорошо, я останусь, только не вздумайте плакать.

– Плакать? Почему я должна плакать?

– У вас такое лицо, будто вы совершили преступление. Ей богу, на дуэли с д’Ольсино вы держались лучше!

Женьке, в самом деле, казалось, что она совершила преступление, причем абсолютно нелепое, неожиданное и непонятное ей самой, однако при всем этом она не питала никакой неприязни к де Зенкуру и когда он заснул, без всякой брезгливости прижималась к его теплому телу. «Почему?.. Что это? Зачем?.. Как это могло быть?.. Чертово заведение! Кошон – мерзкая ведьма! Когда-нибудь я приду и сожгу этот грязный «Красный чулок!»

Утром, когда она проснулась, де Зенкур уже стоял одетый.

– Я ухожу, де Жано, – сказал он. – Деньги у вас под подушкой. Вы были прекрасны, как я и думал.

– Только не говорите никому.

– О том, что вы прекрасны?

– О том, что вы спали с «мальчиком».

Альбер расхохотался.

– Блестяще, как всегда! – сказал он. – Мы квиты, де Жано. Удачи, и храни вас Бог!

Но Женька ничего блестящего во всем этом не видела, напротив, от отчаяния ей хотелось совершить любой бессмысленный и страшный разбойничий налет или немедленно убить кого-нибудь.

В комнату осторожно вошла, будто вползла, Кошон.

– Ну, как навар, красавочка?

Девушка молча подала ей деньги, который оставил Альбер.

– Маловато за ночь, – проворчала хозяйка борделя. – Ну, да бог с тобой. Без опыту еще, научаешься.

Женька потребовала вернуть штаны.

– Какие штаны?

– Мои, в которых я пришла.

– На кой девке штаны? Да и выкинула я их уже, порченые они. Счас я тебе лучше поесть принесу.

Но от еды фехтовальщицу затошнило. В себя ее привел только приход Проспера.

– Ну, не передумала, Дикая Пчелка? – спросил он.

– Нет, – твердо ответила девушка.

После неподдающейся ее пониманию близости с де Зенкуром это показалось сейчас единственным выходом. Женька бросила свои незаконченные записи в камин и без колебаний отправилась за Художником, творчество которого тоже питала отнюдь не добродетель.

Повезло

«Это не я, это все роль, эта Жанна де Бежар, – твердила про себя фехтовальщица, углубляясь с Проспером в узкие грязные переулки. – Я просто не могу быть такой!» Она продолжала чувствовать себя отвратительно, но внешний мир, в который она погружалась, постепенно начал отвлекать ее от мучительных мыслей.

Добротные высокие дома вскоре сменились низкими и покривившимися. Навстречу стало попадаться все больше нищих. К Женьке лезли со своими предсказаниями смуглые гадалки в пестрых одеяниях, совали свой сомнительный товар аптекари – шарлатаны, предлагали дешевые засохшие лепешки разносчики. Проспер, бесцеремонно расталкивая всю эту шушеру в стороны, вел девушку за собой.

Вскоре они очутились на неком подобии площади, с одной стороны которой была свалка, а с трех других лепились друг к другу небольшие кривобокие домишки. Свободное пространство возле них занимали полотняные шатры, в которых расположились на зиму цыгане. Здесь же жгли костры, готовили на жаровнях еду и продавали разную утварь.

Посреди площади стоял деревянный покосившийся помост, видимо, ранее предназначавшийся для уличных представлений. Под ним в высоком и укрытом превосходным ковром кресле сидел, одетый в добротные, но пестрые одежды, бородатый мужчина лет сорока. Протянув ноги в дорогих сапогах к костру, он медленно ел похлебку из глиняной миски. Сбоку к нему прилепилась губастая рыжеволосая женщина в таком же разношерстном наряде, которая одной рукой держала эту миску, а с помощью другой попивала вино из фляги. Рядом стоял мальчик с серебряным подносом, на котором возвышалась горка лепешек. Это был Жан-Жак.

На краю помоста, укрытая курткой, спала девочка в нарядном, но грязном платье. В девочке Женька узнала Люссиль. И платье было то самое, которое в день дуэли с д’Ольсино видела на ней фехтовальщица.

Проспер подвел девушку к костру. Все, кто находились поблизости, зашевелились и придвинулись. От группы дорого, но безвкусно одетых парней, отделился Робен. Сказав что-то бородачу в кресле, он показал на фехтовальщицу. Тот дал знак убрать миску и утер рукавом лоснящиеся от жира губы – видимо, похлебка была доброй. Сверкнувшие на пальцах перстни указывали на его высокое положение.

– Это она, говоришь? – уточнил он у Робена и остановил на Женьке свой пристальный тяжелый взгляд.

– Как есть она, Герцог.

– А почто она в таком платье? Прачки разве такое носят? В таких только продажные девки ходят. Копна!

– Не видала, – качнула головой рыжеволосая женщина. – Я в борделях всех девок знаю.

– Шумок она в «Красном чулке» пересиживала, – пояснил Проспер. – Эркюль ей такую одежу подсунула. Своя попортилась, как она в стоке возле прачечной купнулась.

– Шумок?.. Ага… Так, говоришь, Лисица по твоему следу идет? – обратился к фехтовальщице Герцог.

– Идет.

– А что так? Что сотворила-то? Говори честно, а то себе дороже будет.

– Сбежала я… из Бастилии.

Сухое как земля полупустыни серо-смуглое лицо Герцога оживилось.

– Хо-хо! Знатно! Рассказывай!

Герцог сделал знак, и ему подали трубку. Он закурил, а Женька рассказала о дуэли с графом д’Ольсино, своем заключении и побеге.

– М-м, курья ляжка! Так ты та самая маркиза де Шале?

– Да.

– А не врешь? Счас к ее славе всякая примазаться могет.

– Спросите у Люссиль, она видела дуэль.

– Что? Люлька? – посмотрел на спящую девочку Герцог. – Она пьяна, водку у Копны стащила. Пусть спит, неча ее трогать.

Слова фехтовальщицы подтвердил Жан-Жак.

– Она не врет, Герцог. Я давно ее знаю. Она нам с Люлькой поесть давала и дядьке одному из знатных ухо ножом снесла, а ишо дело одно было…

– Что за дело?

– Мы полено у булочника стянули.

Все кругом захохотали.

– Кто еще про эту милашку знает? – спросил Герцог.

– Я знаю.

К костру вышел парень в черной повязке под шляпой, и Женька узнала Рони.

– Говори, Студеный.

– Она у нас гостинице жила, под меня копала, все хотела про испанку узнать. Ну, про ту, с которой раньше ейный муженек веселился.

– Узнала?

– Мне сказали, какая-то бумажка вышла про это дело, потом комиссар пришел с людьми. Испанку нашли в конюшне, и мать мою в тюрьму бросили.

– Что за бумажка такая, говори? – спросил девушку Герцог. – Ты, что ли, наклепала?

– Я.

– Так… – потер заросший подбородок хозяин Двора Чудес. – Не наше это.

– Погоди, это может только ейная со Студеным ссора! – воскликнул Робен.

Все вокруг зашумели, но Герцог дал знак замолчать и остановился взглядом на горбоносом мужике с красным платком на шее.

– Что скажешь, Жакерия?

– Зарезать, голову отрубить и на кол! Нечего тут всяким маркизам делать! Все они сызмальства потаскухи и злодейки! – мрачно посмотрел на фехтовальщицу Жакерия. – Верно говорю, Веселый Жан? – повернулся он к своему соседу – сутулому мужчине с обезображенным длинным шрамом лицом.

Шрам шел от губы почти к самому уху, отчего казалось, что мужчина все время улыбается, но улыбается скорее издевательски, чем приветливо.

– Верно! – поддержал Веселый Жан. – Зарезать ее, как ту испанку, а то начнет еще здесь нос драть! Не наша она!

Воровское общество зашумело и разделилось на два лагеря как в тот раз, когда из-за присутствия девушки на фехтовальной площадке спорили фехтовальщики.

– Вон ее отсюда! Еще облаву приведет!

– Да боевая девка! Пригодится!

– В Сену ее! В Сену!

– Какая Сена? Ты еще не видел, как она ножичек метает!

– А мне она показалась!

– Оставить! Оставить!

– Не, на кол давай! На кол!

Герцог некоторое время слушал противоречивые выкрики, потом поднял руку.

– Теперь мое слово! – сказал он, когда шум утих, и обратился к Жакерии. – За твою голову сколько назначено, потрошитель белопузых?

– Тысяча золотых.

– А за ее – десять тысяч… Кто еще что сказать хочет? – обвел своих подданных пытливо-насмешливым взглядом Герцог. – … Тогда заткнитесь! А ты…

– Дикая Пчелка, – подсказал Робен.

– Да, Дикая Пчелка, иди с Робеном, будешь его подружкой.

– Я ничьей подружкой не буду, – сказала фехтовальщица, вызвав в воровском сообществе новую волну опасного шума.

– Вот те на! – удивился Герцог. – Так не положено, без защитника тебе нельзя здесь. Али знатность не позволяет? Так я тебя тогда вон Жакерии отдам на пару с Веселым Жаном! Они живо от титула освободят. Чуешь, чем пахнет?

– Чую, – кивнула фехтовальщица, заметив краем глаза в добре, наваленном рядом с помостом, эфес шпаги, – но я ничьей подружкой не буду.

– А моей? – раздался еще один голос.

Из толпы, грозно окружившей девушку, вышел парень с горячими смоляными зрачками, и фехтовальщица на несколько секунд онемела – она узнала Кристиана, которого застрелил де Санд, и который утонул в Орже.

– Ну, будем считать, что согласна, – подвел итог ее немому потрясению Герцог и махнул рукой. – Забирай, Тулузец! Твоя красавка!

– Эй-эй, так не пойдет! – разозлился и выскочил вперед Робен. – Я первый ее нашел!

– Я первый, – спокойно возразил Кристиан. – Эта девушка подала мне пить, когда меня схватили на орлеанской дороге, она наша, а теперь и моя.

– Тихо! – скомандовал Герцог и повернулся к Просперу. – Что скажешь, Художник?

– Поединок, – был краток Проспер.

Все расступились, давая поединщикам место для драки. Робен и Кристиан вытащили из ножен кинжалы.

Приноравливаясь к удару, Робен посмеивался и отпускал злые шуточки, Кристиан тоже не стеснялся в «любезностях», поигрывая ножом и выбирая более выгодную позицию. Когда эти взаимные попугивания друг друга закончились, расстояние между ними сократилось, в ход пошли резкие выбросы вперед, прыжки и обманные движения. Робен оцарапал Кристиану предплечье, тот, в свою очередь, дважды пронес нож возле его шеи. В горячке поединка они, то отскакивали друг от друга, то снова сближались… В одно из таких опасных приближений Тулузец оказался сноровистей и достал Робена в молниеносном броске, всадив ему кинжал в грудь. Тот пошатнулся и опрокинулся навзничь, как Чума, которого он когда-то завалил в «Тихой заводи».

Воцарилась тишина. К Робену подскочил Жослен, потеребил его неподвижное тело и кивнул Герцогу.

– Кончился.

– Унесите прочь, – сказал Герцог и повернулся к победителю. – Твоя, Тулузец. И Жан-Жака забирай! Переходи к новому хозяину, малец! Или будешь панихиду по своему дядьке справлять?

– Пошел он! – отозвался мальчик. – Давно на тот свет просился!

Все засмеялись. Робена подхватили и потащили в сторону свалки.

– А теперь веселитесь все! – крикнул хозяин Двора Чудес. – Праздник давай, праздник!

В этот день, во всяком случае, для современников фехтовальщицы, в самом деле, был праздник – тридцать первое декабря.

– Несите горячее вино! – приказал Герцог. – И ты веселись, Дикая Пчелка! Славный защитник тебе достался! Музыки сюда!

По кругу понесли большую чашу, заполыхали факельные огни. Двор пришел в движение… Рожи красные и бледные, изрезанные шрамами и морщинами, помеченные оспой и сифилисом, понеслись вокруг фехтовальщицы черной вьюгой. Казалось, что балет короля, который она смотрела в Лувре, разом переместился в ее безбожную жизнь. Завязались пляски, потасовки и короткая отчаянная любовь…

К Женьке подошел Кристиан. Он протянул ей тряпицу и велел перевязать ему руку, которую оцарапал Робен. Девушка молча выполнила его поручение. К ней подскочил Жан-Жак.

– Веселись, добрая госпожа! – крикнул он и подал ей чашу с горячим вином. – Это тебе Герцог послал! Великая честь! Чуешь?

Женька взяла чашу в руки и посмотрела в нее, будто хотела найти там какой-то ответ.

– Ты не рада? – спросил Кристиан.

– Рада.

– Тогда пей.

Фехтовальщица отпила несколько глотков, ей стало теплее. По телу побежали мурашки, будто ее неожиданно догнали колючие пузырьки из ночного «джакузи».

Пошел снег.

– Садись, – сказал Кристиан.

Они сели на поломанный ларь, сваленный возле костра. Старой мебелью в костре поддерживали огонь.

– Я думала, что тебя убили, – посмотрела на смуглое лицо своего защитника девушка.

– Мне и надо было, чтоб так думали. Я успел поднырнуть.

– Ты хорошо плаваешь?

– Хорошо. Гаронну переплывал.

– Гаронну? Это река?

– Да. Я из Лангедока.

– Так это ты убил Перрана?

– Да, по договору. Один финансист нанял.

– Файдо?

– Он. Хотел чужое дельце к рукам прибрать. Нас тогда пятеро было. Двоих порешили, Проспер и Чума ушли, я попался.

– И ты меня запомнил?

– Запомнил. Не каждая благородная девушка бандиту воды подаст. А еще нападение на полицейский экипаж помнишь?

– Тоже ты?

– Меня нанимали с Трюфелем. Наверное, знаешь, кто?

– Знаю.

– Я тебя сразу признал.

– А этот Трюфель? Он жив?

– Марени сцапал в «Тихой заводи». Повесили уже.

– А ты?

– Меня не достанут? Файдо со мной через Трюфеля договаривался, в лицо не видел, а когда деньги передавал, я в маске был и не назывался. Те две дамочки, которые хотели тебя убить, тоже меня не знают.

– Какие дамочки?

– Это было, когда ты с маркизом жила. Они тоже пришли в масках, но одну я узнал – сестра твоего мужа. Я проследил за ней, а другую она называла Лили.

– Ты им отказал.

– Да, а потом пригрозил, что если они будут искать другого поножовщика, я сам распорю им животы и сброшу в Сену.

Снег все падал, покрывая головы фехтовальщицы и Кристиана, словно саваном.

Веселье вокруг не прекращалось. Оно было грубым и бесхитростным. Герцог, представляя собой насмешку над добрым стариком из новогоднего праздника, раздавал подарки из кучи награбленного добра, сваленного у его ног. В промежутках между дарениями он от души тискал Копну, которая уже была совершенно пьяна и висела у него на шее точно прицепленный к утопленнику, камень. Другие женщины тоже быстро находили себе пару, устраивая праздничное соитие прямо на помосте.

Люссиль все спала, и падающий снег мягко укрывал ее своим холодным одеялом.

– Надо ее разбудить, а то она замерзнет, – сказала Женька.

Кристиан подошел к девочке и потрогал ее заснеженное тело.

– Она уже замерзла, – сказал он.

– … Как?..

– Повезло девчонке, умерла легко. Пусть лежит, завтра уберем.

«Повезло?..» – подумала фехтовальщица, не в силах оторвать взгляда от успокоенного личика Люссиль.

Снежинки на нем не таяли.

Любовь с волком

– Пойдем ко мне, – сказал Тулузец. – Я вижу, что ты тоже замерзаешь.

Женька встала и пошла за Кристианом. Он жил в домике Сивиллы, который находился здесь же на площади.

– Знахарка здешняя, травы варит, язвы подлечивает. Умеет и сердца бальзамировать.

– Сердца?

– Папаша ее мастер был по этой части. Его как-то одна знатная сумасбродка попросила сердце своего убитого любовника сохранить. Вот с тех пор Сивилла этим и промышляет.

– А полиция? Она ходит сюда?

– Стражники никогда, пропадут – никто и в жизнь не найдет, а облавы бывают. Тогда сюда солдат стягивают. Мы в катакомбах прячемся или, кто побогаче, пару тайных квартир на этот случай держит. У меня тоже есть, я тебе после ее место скажу. Тут все время с оглядкой ходить надо – волчья жизнь.

– Почему же не бросишь? – спросила Женька.

– Потому что здесь я не батрак, а хозяин.

В доме знахарки пахло травами. На полках, как в кунсткамере стояли разного объема стеклянные емкости с хранящимися в них внутренностями. Принадлежали эти внутренности человеку или животным, Женька не всматривалась, чтобы не вызывать новых приступов тошноты и так достаточных в ее положении.

Сивилла, сухонькая маленькая женщина, сидела у очага и плела что-то из ветоши. Она не удивилась приходу фехтовальщицы, только цепко глянула на нее бусиничными глазками и велела мальчику, сидевшему в углу, подать новых тряпок. Мальчик был горбат, хром, поражал большой головой и сиплым мужским голосом, которым поприветствовал Кристиана.

– Что не веселишься, Табуретка? – спросил Тулузец.

– Робен грозил ногу мне сломать.

– Теперь не сломает.

– А чего?

– Я его заколол.

– Во как! А чего?

– За нее, – кивнул на Женьку Кристиан.

– Больше что ль девок не осталось?

– Таких не осталось. Сбегай к Миро и принеси пожрать чего-нибудь.

Кристиан дал мальчику денег, и тот убежал исполнять поручение.

– Идем наверх, Дикая Пчелка, – потянул девушку к лестнице Тулузец, – Не бойся, нам никто не помешает.

«Сейчас у меня будет любовь с волком, – отстраненно, будто не о себе, подумала фехтовальщица. – Генрих никогда не простит меня, если узнает. Он убьет и меня, и моего ребенка… Может быть, сказать о ребенке Кристиану?» Но Женька ничего не сказала. Она испугалась, что он принудит ее избавиться от чуждого ему потомства.

Верхнюю комнату, где жил Тулузец, почти всю занимала широкая лежанка, крытая коврами и одеялами. Тут же находился большой ларь, рядом с которым валялись несколько довольно приличных на вид книг. На ларе стояла деревянная статуя мадонны и лежали четки из черепов, которые Женька выкинула когда-то в окно.

– Это … чье? – спросила девушка.

– Жан-Жак нашел.

– А статуя?

– Табуретка стянул где-то. Я оставил. Она на дочку мельника похожа из моей деревни.

– Дочка мельника… умерла?

– Солдаты ее с папашей в мельнице спалили, когда король Монпелье брал. Мельник-то из протестантов был, осерчал, пристукнул кого-то, вот и наказали.

– А Табуретка? Это кто?

– Мальчишка из Приюта Подкидышей. Его одна знатная мамаша туда сбросила. Он через это дамочек благородных не терпит. Ты поосторожней с ним, у него нож есть.

Кристиан подошел к фехтовальщице ближе и осторожно тронул ее щеку.

– Ты красивая, – сказал он, – как мельникова дочка.

– Ты ее любил?

– Любил пару раз.

Женька напряглась, – она ожидала грубого насилия, но объятия, в которые ее заключил «городской волк», были неожиданно трепетны, а касания его сухих губ на лице нежны. То ли этот разбойник боялся ее спугнуть, то ли знал, как нужно раздувать ответный огонь. «Генрих убьет меня», – опять подумала фехтовальщица, купаясь в щекочущих пузырьках новой чувственной игры, словно в оздоровительном горячем источнике. Она снова не понимала, что с ней происходит, и ей казалось, что статуя девы Марии смотрит на нее просто уничтожающе. «Завтра напрошусь в какое-нибудь дело, и пусть меня там убьют, – решила она, распластавшись на лежанке парижского бандита, точно на кресте, – Как все нелепо, как мерзко… это тупик, тупик…»

Когда любовный голод был утолен, Кристиан крикнул Табуретку. Мальчик тотчас принес поднос с едой, улыбнулся девушке беззубым ртом и снова довольно ловко при своей физической ущербности спустился вниз.

– Его мать знатная, говоришь? – задумалась фехтовальщица, вспомнив историю Маргариты, которую ей рассказал Генрих.

– Да, он сказал, в приюте какая-то вышитая пеленка была.

– Я хочу сходить туда.

– Зачем?

– Поговорить с настоятельницей. Мне нужно узнать, кто была его мать.

– Думаешь на кого?

– Думаю.

– Что ж… сходим, если ты так хочешь, но это после, а сейчас давай поедим.

Женька зашнуровала корсаж и села. На ужин был жареный гусь, которого Кристиан заказал еще днем в харчевне. Он сам отламывал от тушки куски и подавал их фехтовальщице. Смоляные глаза его светились любовью, но девушка не обманывалась, – она помнила картину страшного нападения на орлеанской дороге, распоротое горло Перрана, убитого де Вика и смерть Робена, случившуюся час назад.

– Что это за книги? – спросила фехтовальщица.

Присутствие книг в разбойничьем логове действительно выглядело странно.

– У Герцога беру.

– У Герцога? Он что, читает?

– Не, какое! Неграмотный он. Сначала для форсу с налетов насобирал, чтобы вроде как блеску себе придать, а потом Копна ему читать стала. Ее кто-то из бывших дружков научил.

– А ты? Тебе кто читает?

– Никто, сам. Я умею. Нас с братом священник воспитывал, когда мать померла.

На следующий день гулянье во Дворе Чудес продолжилось. Ночь, бурная и безбожная, перетекла в белесый январский день, который скрасили новые костры, драки и возлияния.

Во второй половине дня Герцог отправился на прогулку по ближайшим парижским рынкам и взял с собой небольшую свиту, в числе которой был и Кристиан. Женька, не в силах сидеть в доме под уничтожающим взглядом девы Марии, попросилась идти с ним. Кроме Тулузца в свите числились: Берта Копна, Художник, Жослен Копень, Жан-Жак и Гаргантюа – высокий плотный детина с заряженными пистолетами за поясом.

В декольтированном платье было холодно, и Кристиан дал девушке одну из своих курток на овечьем меху. Кроме куртки она выпросила и штаны, чтобы надеть их под юбки. Здесь Божьи законы работали мало, поэтому никто этому ее желанию прямо не препятствовал.

На рынках Герцога знали. Ему бесплатно наливали вина и платили небольшую дань. За это Двор Чудес не трогал мелких торговцев. Стражники тоже не подходили, и на вопрос фехтовальщицы об их странной лояльности Кристиан сказал, что Герцог платит им свою «дань».

– А Марени?

– Марени охотник, его можно только убить.

– Почему же не убьете?

– Скользкий и чует, когда остерегаться надо. Уже не единожды уходил. А может и заговоренный он или еще срок не пришел.

В этот день тоже шел снег, было сыро, и вся группа иногда останавливалась погреться и перекусить у жаровен. Женька вдыхала полной грудью январский холодный воздух и с особым аппетитом ела вместе со всеми горячие лепешки. Она впервые ничего и никого не боялась, и жила теперь одними освобожденными желаниями дикой лесной кошки, поводырем которой являлся сейчас только инстинкт.

Вдруг у одного из прилавков с овощами фехтовальщица увидела Лизи и Северина. Женька улыбнулась, попросила у Кристиана один из ножей и, спрятав руку с оружием в складках юбки, тихо сказала своему спутнику:

– Помоги мне.

Он ничего не спросил, кивнул и пошел следом, оставив Герцога и его компанию у жаровни, где они остановились поесть пирожков.

– Здравствуй, Лизи, – поприветствовала бывшую разносчицу «Божьей птички» девушка. – Прицениваешься?

Та испуганно обернулась.

– Я… ты… вы… Северин!

Но Северин только растерянно моргал белесыми ресницами, глядя, то на фехтовальщицу, то на кинжал в ее руке, то на грозное лицо ее смуглого спутника.

– Где ты сейчас? – спросила побелевшую девушку Женька. – Хорошо устроилась?

– Я… мы у господ де Рошалей.

– Хм, знакомая фамилия. Верно, господин Марени порекомендовал?

– Да, это он… помог. Пощадите, госпожа… Мы бедствовали, когда нас выгнали из «Божьей птички».

– И поэтому решили меня продать?

– Госпожа… мы… нам за это не заплатили.

– А ты глупая подумала, что заплатят?

Женька махнула ножом и срезала с пояса Лизи кошель. Горожане у лавок заволновались.

– Эй, что они делают? Зовите стражу! – крикнул кто-то из свидетелей этой сцены, но Женька не смутилась.

– Тихо, люди! Эти двое должны мне, – сказала она так категорично, что горожане смешались. – Верно, Северин?

Северин молча кивнул, схватил сестру за рукав и потянул прочь.

– Пожелайте здоровья госпоже де Рошаль! – крикнула им вслед фехтовальщица.

После этого она и Кристиан вернулись к Герцогу, который наблюдал демарш Дикой Пчелки издалека.

– Это что? – сурово спросил он. – Чем тебе не угодила та крошка?

– Стукачка. Продала меня Марени.

– В другой раз прирежь, но не на людях. Мы не комедианты, а кошель… Долю мою давай.

Женька не возражала и спокойно отсчитала «герцогову долю». В кошеле оказалось немного, но ей все равно было приятно, что у нее есть собственные деньги. К концу прогулки у фехтовальщицы замерзли ноги, и она сказала об этом Кристиану.

– Да, сегодня сыро, – кивнул тот. – Ну, ничего, у Сивиллы всегда есть горячая вода в котле. Я лучше на побрякушки поскуплюсь, но не на дрова.

Вернувшись на квартиру, Тулузец усадил девушку на лежанку, после чего сам снял с нее обувь и чулки.

– Чулки тебе потеплей надо. Погоди, я сейчас вернусь.

Кристиан ушел. Табуретка и Жан-Жак принесли тазик с горячей водой, и Женька опустила туда ноги. Жан-Жак присел рядом. После смерти Робена мальчик стал служить Кристиану.

– Тулузец знатный поножовщик! – сказал он. – Его тута на пару с Художником боятся! Он не бьет, как Робен, а осерчает, так просто свалит в реку или кинжалом пырнет. В прошлом годе он так Винтуху свалил. Тот насилу выжил.

– А за что свалил?

– А Винтуха на стреме до ветру отошел. У него тогда дюже живот разболелся.

– А Робен? Он ведь тоже дрался неплохо, Чуму завалил.

– Форсу было много. Через это и кончился. Сама ж видала.

– Видала.

Вернувшись, Кристиан подал Женьке теплые чулки и присел рядом.

– У Кривой Берты купил. Глаза у нее нет, а вещицы отменные вяжет.

Женька погладила рукой мягкую шерсть чулка, а потом руку своего опасного защитника. Тепло передалось дальше. Тулузец обнял фехтовальщицу и поцеловал в шею.

– Жан-Жак, пошел отсюда, – через плечо приказал он мальчику.

– А Робен не прогонял.

Тулузец грозно взглянул смоляными глазами, и Жан-Жак убежал вниз. Жизнь с «волком» продолжилась.

Как-то Кристиан отсутствовал целый день, а когда вернулся, бросил на лежанку кошель с деньгами.

– Дело сделал, – сказал он. – Месячишко погуляем. Сейчас Герцогу долю отдам, и по лавкам сходим.

Женька не стала спрашивать, какого рода было это дело, но краем уха слышала, что будто что-то житейское, – жена решила убрать мужа и зажить на его деньги с любовником.

– Он ей палец притащил, – шепнул девушке Жан-Жак.

– Какой палец?

– Мужа ейного, чтоб поверила.

– Так ведь палец мог быть и чужой.

– Не-е, он приметный, с бородавкой. Так она дура так и грохнулась без памяти, сама чуть не убилась, – смеялся мальчик.

– А ты откуда знаешь?

– Слыхал, когда он Герцогу рассказывал.

Кристиан, как и в свое время де Шале, сводил фехтовальщицу по лавкам и накупил ей дорогих вещей. Женька делала вид, что рада подаркам и в благодарность ласково теребила жесткие волосы на голове склонившегося к ее коленям городского волка, – она была равнодушна к дорогим тряпкам, но не хотела его обижать.

Как и большинство здешней публики, братья Реньяры – Арно и Кристиан, вышли из простонародья, однако, вознесенные над ним воспитанием сельского священника, они перестали находить с сельчанами общий язык. После одной из стычек, чтобы избежать наказания за драку, в которой они прибили сына старосты, парни бежали и завербовались в солдаты, где вскоре все духовные наставления их идейного воспитателя были безжалостно порублены в мясорубке жестоких военных кампаний. Эти же кампании разбросали братьев по разные стороны. Арно нашел место охранника сначала у герцога Мэн, а когда тот погиб, у де Санда, которого знал еще по осаде Сен-Жан-д’Ажели[50]. Кристиан, когда стали сокращать гарнизоны, как и многие, подался в разбойники, потом добрался до Парижа, где принялся продавать свои военные навыки уже осознанно и очень дорого. Вскоре к нему присоединился и Арно. Что послужило причиной его ухода к бандитам, Кристиан точно не знал.

Своего отношения к деятельности Тулузца Женька понять не могла. В ней будто отмерла или стала нечувствительной, точно отсиженная нога, какая-то часть ее души. Это состояние было похоже на то самое, которое так властно подмяло ее под себя, когда она наблюдала угасание жизни в глазах Бертиль, и почему-то ничего не сделала, чтобы помешать ее преступному хозяину. Однако, если чувства стали весьма странными, то разум фехтовальщицы оставался ясным, и с помощью его холодных доводов Женька пыталась оправдать Тулузца тем, что настоящим убийцей был не он, а его циничные заказчики.

Иногда Кристиан сам пребывал в какой-то длительной задумчивости, и глаза его в эти минуты становились похожи на черные провалы, куда было страшно заглянуть даже фехтовальщице. Потом он улыбался какой-то мертвой улыбкой и снова возвращался в жуткую реальность своего существования, ужас которой давно сделался для него привычным.

– Послушай, а ты бы мог убить и ребенка? – спросила фехтовальщица.

– Не случалось. Мы с Проспером детоубийством не промышляем, это Веселый Жан может взяться.

– А тот, в красном платке?

– Жакерия – «бандит с идеей», только благородных режет, но от него тоже всякое можно ожидать. Ты поберегись его. Он постоянно с собой секач в два моих кинжала носит.

– А Веселый Жан что за тип? Я смотрю, они вместе ходят.

– Веселый Жан – скотина. Прибить бы его, да большая склока начнется. Веселый Жан давно с Герцогом власть делят, у каждого уже по полку набралось.

В свободное от дел время Кристиан, как и другие, ничем особенным не занимался – ел, спал, гулял или играл у Герцога. В случае крупного проигрыша он снова искал дело или потряхивал тех, кто был должен ему.

Суммы, которыми владела верхушка Двора Чудес, были довольно значительными, но за редким исключением, никто не бросал это место и не стремился начать другую, более мирную и честную жизнь. Деньги прогуливались, тратились на новое оружие, одежду, дорогих любовниц, среди которых встречались даже светские дамы, а так же на содержание запасных квартир, где можно было временно укрыться во время облавы. Многим казалось, что они, наконец, живут как люди, но, по сути своей большинство оставалось животными, которые напялили на себя золото и шелка в таком же беспорядке, в котором находился их чуткий, но неразвитый мозг.

Однако и при такой безбожной жизни, которая являлась здесь нормой, Кристиан фехтовальщице не изменял, как и не подпускал к ней никого, кроме Герцога. Герцог же из каких-то своих, пока не ясных интересов, оказывал Дикой Пчелке особое внимание, сажал ее поближе и обращался с ней довольно почтительно. Кристиан воспринимал это как должное, тем более, что Герцог соблюдал законы волчьего братства и не позволял в отношении чужой подруги никаких скабрезностей. Зато Берта Копна ревновала не на шутку. Однажды Герцог с разрешения Кристиана подарил Женьке один из своих перстней. Копна резко отбросила в сторону гомеровскую «Одиссею», которую в это время читала своему хозяину, и попыталась схватить девушку за волосы. Фехтовальщица молниеносно отклонилась, рванула из-за пояса Тулузца нож и ткнула разъяренную женщину в бок. Копна завопила. Открыв лысеющую голову, с нее слетел рыжий парик. Все захохотали.

– Глупая баба и больная! Снесите ее к Сивилле! Может, успеет еще ее гнилое тело поправить! – сказал Герцог.

Вопящую Копну унесли к Сивилле, которая врачевала подраненных городских бандитов.

– А ты молодец, Дикая пчелка! – подмигнул Женьке Герцог. – Шутканул я! Не думай чего.

– Тогда забери назад свой перстень.

– Не дури! Оставь себе, заслужила! Тулузец, сдавай по новой!

– Что ж, теперь новую жену себе заведешь? – поинтересовался Кристиан.

– Эх, я бы тоже знатненькую хотел, графинечку какую-нибудь или маркизочку, как у тебя, да они только покувыркаться соглашаются со скуки. Придется опять у Кошон искать. Как, Дикая Пчелка, есть там, кто пограмотней? А то так и не узнаю, что там дальше с этим греком стряслось.

Все опять засмеялись, а Кристиан после этого случая дал девушке один из своих ножей, который она снова прикрутила к своей ноге.

Как-то, наблюдая возобновившиеся утренние мучения фехтовальщицы над жестяным тазиком, Тулузец спросил:

– Сивилла сказала, ты беременна. Это правда?

– Да. А откуда она знает?

– Видит. Она прозорливая, еще в первый день сказала. Чей это ребенок? Твоего мужа?

– Да.

– Не хочешь избавиться?

– Не хочу.

Решиться убить ребенка, который несмотря ни на что, продолжал жить в ней, фехтовальщица еще не могла.

Днем и вечером она чувствовала себя хорошо. Холодный воздух расправлял легкие и слегка пьянил, поэтому Женька стремилась больше быть на улице, чем сидеть у Сивиллы или у Герцога. Чтобы обезопасить ее выходы Кристиан, когда был свободен, сопровождал ее сам, в других случаях с ней выходил Художник. Иногда к ним присоединялся Табуретка, с которым Женька подружилась так же, как и с Жан-Жаком. Она быстро поняла, что это он напугал ее когда-то у Малого моста, и оба не раз смеялись, вспоминая ту первую встречу.

Как только фехтовальщица освоилась в воровском сообществе, она выполнила задуманное и сходила с мальчиком в Приют. Для этого девушка с разрешения Герцога, который всегда был в курсе дел, совершаемых его людьми, подобрала в лавке старьевщика Пикара другое платье. Пикар торговал одеждой, перешитой после налетов. Платье принадлежало дворянке, дом которой был ограблен несколько месяцев назад. Что стало с его хозяйкой, фехтовальщица спрашивать не стала. Платье было неброским, приличным, подходило по размеру и годилось для посещения порядочных домов. В той же лавке девушка выбрала шляпу и перчатки.

Для посещения Приюта, кроме Кристиана, она позвала с собой и Художника. Пикар по просьбе Женьки тоже подобрал им другую одежду. Чтобы они могли сойти за охранников благородной дворянки и не бросались в глаза своими безвкусными пестрыми нарядами, Женька попросила их одеться в черное. В итоге все вместе они составили довольно серьезного вида тройку. Было понятно, что эти люди долго и впустую разговаривать не будут, поэтому по прибытии в Приют Подкидышей, девушка сразу сообщила настоятельнице, что собирается принять участие в судьбе брошенного мальчика и хочет узнать его историю.

Хозяйка Приюта в ужасе уставилась на Табуретку, который уселся прямо на ее стол, и сначала долго отнекивалась, получив, видимо, распоряжения или деньги за молчание. Она сдалась только тогда, когда Художник не выдержал и приставил к ее горлу нож. Женщина сдавленно вскрикнула и тотчас велела такой же перепуганной служанке принести шелковую пеленку, в которую одиннадцать лет назад был завернут бедный младенец. На пеленке стоял герб дома де Рошалей, и золотой нитью была вышита их фамилия.

– Маргарита бросила ребенка, потому что он был горбат? – спросила Женька.

– Это не тот ребенок, который был нужен ее семье, сударыня, и не та репутация, которая необходима для такой знатной девушки, – косясь на нож в руке Проспера, ответила настоятельница. – А то, что горбат… Повитуха была удивлена, что младенец вообще жив. Госпожа де Рошаль до последних сроков утягивалась в корсет. Так многие делают, чтобы греховный приплод сокрыть, вот мальчик и не удался. Хорошо еще, что с руками и с ногами родился, а то мы тут такого уже навидались, не приведи господь!

Табуретку, на самом деле, звали Любен Апрельский. Маргарита родила его в четырнадцать лет от одного из пажей, которого ее родные потом отослали в дальний военный гарнизон.

– По-доброму поступили, – сказала настоятельница, – а то бы и прибить могли.

– Ты бы мог быть сейчас богатым, Табуретка, – усмехнулся Кристиан.

– И здоровым, – вздохнула фехтовальщица.

На это мальчик, к ужасу и без того бледной от страха настоятельницы, соскочил со стола и стал яростно кромсать пеленку ножом, о котором предупреждал Женьку Тулузец. Он и Художник еле вывели его из комнаты.

– А зачем вы хранили эту пеленку? – пристально взглянув на хозяйку Приюта, спросила девушка. – Только не говорите, что она дорога вам, как память.

– Да, она дорога, но… не как память, – опустила глаза настоятельница.

– Понятно, – усмехнулась Женька. – Тогда желаю успеха, сударыня.

На обратном пути фехтовальщица решила зайти к Монро и узнать, как идут дела с печатью ее рукописи, но за прилавком типографии она с удивлением обнаружила Ксавье. Мальчик при виде Женьки сам оказался не на шутку потрясен.

– Это вы, госпожа?..

– Я. Ты теперь здесь работаешь?

– Ага, как сбежал из «Божьей птички». Сначала на улице куплеты продавал, а теперь здесь помогаю.

– А Матье? Где он?

– У какой-то вдовы схоронился.

– Что ж, тогда зови своего хозяина.

Монро, увидев автора «Записок фехтовальщицы» в сопровождении двух суровых мужчин в черных плащах и горбатого мальчика в пестрой одежде, сначала смешался.

– Почему я не вижу своей рукописи на прилавке, сударь? – спросила девушка. – Вы еще не начали ее печатать?

– Мы давно уже печатаем ее, сударыня, но материал быстро раскупают. Сейчас я готовлю специальное издание для самого короля.

– Для короля?

– Да. Его величество уже не раз присылал своего человека, чтобы купить ваши «Записки», но тот каждый раз опаздывал. Главы разлетаются, как горячие блины. Вы собираетесь дальше продолжать вашу рукопись? Ведь теперь, как я понимаю, продолжение должно быть еще интересней?

Женька не стала разочаровывать издателя и согласилась длить рукопись, насколько сможет. Монро был доволен и даже отсчитал ей процент с продажи, хотя договор с ним она не заключала. Фехтовальщица купила на эти деньги бумагу, чернила и перья, чтобы возобновить свои «Записки», однако подобные планы очень не понравилось Кристиану, – он увидел в ее будущем занятии намек на разницу в их положении.

– Прекрати это, – сказал он, когда они вернулись на квартиру. – Я и так знаю, что низок для тебя.

Говоря о низости, Тулузец подразумевал свое крестьянское происхождение и, хотя находился на довольно престижном месте в иерархии криминального сообщества, понимал, что выбрал себе подругу гораздо выше себя. Этому пониманию не мешало даже то, что она была младше, ела с ним из одной миски, ходила по нужде на одно ведро и тоже умела обращаться с оружием. Женька думала наоборот, считая, что ниже, чем она теперь, никто уже быть не может. Тем не менее, Тулузец стоял на своем, – он решительно выбросил ее «Записки» в очаг и повел девушку к Герцогу смотреть, как он играет в карты.

Фехтовальщица не обиделась, – «Записки» в свете последних ее настроений скорее смахивали на завещание, чем на историю странствий, поэтому она о них не пожалела и, привалившись к плечу Кристиана, молча смотрела, как мелькают перед глазами черно – красные масти.

«Шервудский лес» в Париже

Положение фехтовальщицы в воровском герцогстве было неоднозначным. Хотя ее поддерживал Герцог и его свита, существовали и враги – в первую очередь, Жакерия и Веселый Жан. Жакерия давно и люто ненавидел зарвавшуюся аристократию за спесь, жестокость и неправедно нажитое богатство. Женька отчасти была с ним согласна и даже иногда поддерживала его кипящее кровавой местью возмущение, однако ее усилиям привести эти отношения хотя бы к нейтральным очень мешал Веселый Жан. Он постоянно указывал Жакерии на ее дворянское происхождение и разжигал застарелую ненависть бывшего крестьянина до предела. Тот, в свою очередь, подначивал других и если бы не покровительство Герцога и его людей, головушка маркизы де Шале давно бы была водружена на кол, который пустовал с тех пор, как там сгнила голова какой-то несчастной аристократки, чье обезглавленное тело обнаружили по осени в уличной грязи. Жакерия не скрывал, что это дело его рук, показывал всем свой наточенный секач и сумрачно поглядывал на фехтовальщицу.

Веселый Жан, бандит с кривым, «смеющимся» от глубокого шрама, лицом, в отличие от своего «идейного» дружка, являл собой тип совершеннейшего отморозка, у которого тяжелая жизнь в подмастерьях, а потом и в солдатах, развязала все его дремучие инстинкты. Он был туповат, ленив, жесток и, как следствие, любил куражиться над всеми теми, кто был слабее его, подпитывая за счет их унижений свою хилую значимость. Такому как он ее просто больше нечем было подпитать. Ум, рано загубленный дешевым пивом и монотонной скотской жизнью, работал плохо. Тем не менее, он откровенно стремился к власти, чтобы тех, за счет кого можно было раздуть свою значимость, стало еще больше.

Однажды Кристиан, Проспер и Женька, прогуливаясь по вечерним улицам, наткнулись на тело мертвой измученной девушки. Раны на груди и ногах, открытых в рваном подоле платья кровоточили и носили следы прижиганий.

– Изабель из «Красного чулка», – признал девушку Проспер. – Ее вчера Веселый Жан на ночь брал.

– Опять веселился, подлюка! – стиснул зубы Кристиан. – Зарежу!

– Погоди, не спеши, наших еще мало, сам ведь знаешь. Веселый все здешнее дерьмо под себя собрал.

– То-то и оно! Пора уже показать, кто здесь хозяин!

– Покажем еще. Герцог, по всему видать, удумал что-то.

– Ладно, надо Трюху кликнуть. Пусть уберут девчонку.

К числу этих двух открытых недругов фехтовальщицы присоединился и Рони, поединок с которым начался еще в «Привале странников». Прямо делать какие-то мерзости подружке Тулузца он побаивался, но студеный взгляд его ясно говорил о том, что он ждет только удобного случая.

Вскоре в воровской кассе стало мало денег, и в ближайшее время намечался налет на один из загородных особняков. Дело было серьезным, поэтому фамилию хозяев и день налета до последнего держали в секрете. Женька знала только, что на выбор особняка повлияла его удаленность от других загородных вилл и сведения о тайнике с драгоценностями, который там находился. Жослен Копень уже неделю крутил «любовь» с женой тамошнего повара. Ему удалось выяснить предполагаемое место тайника, узнать расположение комнат и количество людей в доме. Зимой хозяева за городом не жили, поэтому обслуга виллы была значительно меньше, чем в столичных домах. Это было на руку будущим налетчикам.

Группа для налета требовалась большая, и Герцог предложил Веселому Жану объединить усилия. Тот с подозрением глянул, задумчиво почесал нос, но согласился при условии, что старшим будет он. Герцог принял это условие и дал ему Проспера, Кристиана, Копня и фехтовальщицу.

– На что нам баба? – насупился Веселый Жан.

– Будет добро собирать, ей давно пора делом заняться.

Потом Герцог оставил девушку для отдельного разговора и сказал:

– Если случится так, что Веселый Жан не вернется с налета, награжу.

– Почему ты не поручишь это Тулузцу?

– Его и Художника Веселый Жан знает и остерегается, а на тебя он не подумает. О том, что ты ножичком владеешь, я знаю. Согласна или как?

– Согласна, но тогда я хочу носить мужской костюм и шпагу.

– Не бабское это.

– А то, что ты мне поручил, бабское?

Герцог поскреб щетинистую щеку, махнул рукой и кивнул.

– Иди к Пикару, он все даст. Скажешь, что я разрешил.

Задание Герцога фехтовальщицу не смутило. Как и в истории с графом д, Ольсино, она искренне полагала, что таким, как Веселый Жан, не место даже во Дворе Чудес. Деньги, которые пообещал Герцог, тоже были ей нужны. О себе она больше не думала, считая свою жизнь совершенно загубленной, но ей хотелось помочь семье Дервиля, прачечной, Форгерону и Шарлотте. Именно эти планы давали возможность хоть как-то еще жить и дышать в том зловонии, в котором она оказалась.

Кристиан, увидев свою подругу в мужской одежде, был не слишком доволен.

– Так будет легче драться, если меня узнает полиция, – назвала одну из причин своего переодевания девушка.

– Зачем тебе драться? У тебя есть защитник.

– А если тебя убьют?

– Другой найдется.

– Другого не будет.

Женька сказала эти слова с такой уверенностью, что Тулузец не решился сломать тот хрупкий замок любви, который он так трудно строил, и который она своей последней фразой невольно укрепила. Он помолчал, потом махнул рукой и больше в выбор ее одежды не вмешивался. Почувствовав поддержку, девушка рассказала ему о Форгероне, своих планах относительно его изобретения, и вместе с Кристианом отправилась к кузнецу.

Бедняга-изобретатель, увидев на своем дворе знакомое лицо, но теперь в мужском образе, в очередной раз был вынужденный думать, что его посещает, меняющий маски, ангел. Женька пообещала ему денег на новые материалы и рассказала о стене Бастилии.

– Кто же меня туда пустит, э… господин…

– Я девушка. Зови меня Дикая Пчелка.

– Госпожа Дикая Пчелка. Это невозможно – просто так войти в Бастилию.

– Да что ты? – усмехнулась фехтовальщица. – А мне так легче легкого! Попробуй подкупить коменданта.

Потом Женька снова надела приличное платье и нашла дом Дервилей. Там она представилась помощницей Клементины, и вдова была с ней откровенна. Дом оказался заложен, и семью проштрафившегося коменданта собирались вот-вот выселить. Покровители Вандомы, по протекции которых Дервиль когда-то был назначен комендантом, отказались от них, и его вдове приходилось самой справляться со своим несчастьем.

– Я помогу, – пообещала несчастной женщине фехтовальщица, – но вам лучше уехать.

– Да, мы могли бы уехать в деревню, но батюшка умер год назад, а матушка бедствует сейчас.

– А почему бы вам не уехать в Америку? Я слышала, что у вас и там есть родственники.

– Да, деверь. Недавно я получила от него письмо для мужа, но господин Дервиль… не успел прочесть.

Госпожа Дервиль прижала платок к глазам, и черная вуаль на ее прическе стала мелко подрагивать.

– Наверное, это судьба, – немного успокоившись, сказала она. – Ведь Гонтран любил меня. Он уехал в Америку из-за того, что меня отдали в жены его старшему брату, то есть, господину Дервилю… Но будет ли это по-божески, если я поеду к нему?

– А вы сами? Вы его любили?

– Да, но потом все позабылось, а господин Дервиль… Вы не думайте… Я его тоже любила. Он был славный человек.

– Да, славный… Хорошо, я достану для вас денег, а вы решите сами, куда вам ехать.

В другой день, одевшись уже по-мужски, и со шпагой на боку, Женька отправилась в прачечную. Ее сопровождали Кристиан и Проспер, которым она вкратце рассказала о цели своего нового похода. Они все поняли и обещали, как всегда, ее поддержать.

У ворот Проспер вызвал Беранжеру. Та, увидев Жанну Пчелку, внешне не смутилась, прачка достаточно повидала в жизни, но некоторое движение тронуло даже ее обветренное лицо.

– Как дела, Беранжера? Все живы? – спросила девушка.

– С божьей помощью… госпожа.

– Зови меня Жанна, как раньше.

– Да, госпожа Жанна.

– Все мерзнете, наверное?

– Не, ничего. Мы теперь, как ты… как вы штаны под юбкой носим.

Женька посмеялась.

– Ну и давно бы так! Клеман делает что-нибудь в прачечной, Беранжера?

– Ничего не делает, госпожа Жанна.

– А деньги от Клементины де Лавуа он получил?

– Получил. Шелковые обои натянул, как у знатных, кровать новую купил, кресла, занавеси бархатные и это, как его, бюро.

– Бюро?

– Вы бы шли лучше, госпожа Жанна. Тут у нас полиция солдатика приставила, чтоб доглядывал.

– Где он?

– В сарае спит.

– Давно?

– Да только зашел. С Тавье бутылочку раздавил, отдохнуть решил.

– Отлично! Подопри там дверь чем-нибудь, а мы сходим к Клеману, Беранжера.

– Бог мой! Вы никак прибить его хотите?

– А тебе жаль?

– Так человек все ж таки, Жанна!

– Человек? Я что-то не заметила. Ладно, не шуми, не прибьем, проучим. Лохани еще не слили?

– Не слили.

– Тогда скажи, чтобы вытащили белье, а потом веди нас в дом.

– А что я скажу-то, если спросят?

– Скажешь, что пришли сборщики налогов.

Клеман записывал что-то в расчетную книгу на своем новом бюро, когда фехтовальщица, Тулузец и Художник появились на пороге его комнаты.

– Подсчитываете прибыль, сударь? – спросила Женька и шпагой скинула бумажки с бюро на пол.

– … Как?.. Что?.. Кто вы?.. А…

– Я смотрю, у вас тут большие перемены, господин Мишо.

– Ты… вы… Я сейчас позову полицию…

– А успеете? – приставила острие шпаги к горлу Клемана девушка. – Ой-ой, а что вы так побледнели? Боитесь, что ваша грязная кровь брызнет на новую обивку? Не бойтесь, я аккуратно, и попачкаю только ваш великолепный костюм… О-у!.. Да вы его уже попачкали, сударь!..

Штаны Клемана в определенном месте, в самом деле, стали мокрыми, и у его ног образовалась лужица. Кристиан и Проспер засмеялись.

– Вам нужно помыться, – сказала фехтовальщица. – В лохань господина Мишо!

Кристиан и Проспер подхватили Клемана на руки и потащили вниз.

– Только не орите, сударь, – предупредил Кристиан, – а то зарежем.

Услышав шум на лестнице, из комнат выбежали сестры Клемана и Амлотта. Они было завизжали, но Женька грозно цыкнула на них, и их визги стали сдавленными. Во дворе на процессию недоуменно смотрели Клод и Жиль, из прачечной выскочили прачки, а из окна утюжильной высунулись Марсена и Пакетта. Пакетта испуганно вскрикнула, а Марсена ругнулась, но через секунду все свидетели происходящего уже безудержно хохотали. Белье из лохани было вытащено. Кристиан и Проспер свалили туда Клемана.

– Открывайте сток! – велела Женька.

С таким удовольствием прачки еще никогда не работали в прачечной. Амели открыла заслонку, Тибо, Беранжера и Марсена опрокинули лохань. Клемана выплеснуло в сливной желоб, потом в сток и понесло к реке. Люс и Амели махали ему вслед руками.

– А он не потонет, Жанна? – забеспокоилась Беранжера.

– Такое не тонет, – заверила ее Женька, и все захохотали еще громче.

Грозная тройка спокойно покинула прачечную и направилась, ведомая фехтовальщицей, в сторону «Парнаса». Бушьер сначала перепугался, увидев девушку и ее недвусмысленное сопровождение, но она сказала, что не будет требовать свою долю прибыли с «Божьей птички», а пришла узнать только о Шарлотте.

– А?.. Шарлотта, сударыня? Она замужем за Фофаном Жательер.

– Как… за Фофаном? А ребенок? Она потеряла ребенка?

– К счастью, нет, сударыня! Ребенок теперь будет благополучен, только умоляю вас, не трогайте больше мою дочь, госпожа!

Но Женька не вняла мольбам Бушьера и направилась в «Ладью». Кристиан посоветовал зайти с задних дверей, чтобы не маячить на публике, и сам вызвал Шарлотту. Та, увидев фехтовальщицу, тоже, как и отец испуганно заморгала ресницами, но Женька успокоила ее, сказав, что пришла только проведать.

– Как ты согласилась выйти за Фофана, Шарлотта?

– Я устала, госпожа. Это тяжело – быть хозяйкой своей судьбы. Потом эта история с «Божьей птичкой»… Мне повезло, что батюшка нашел деньги, чтобы откупиться от плетей, а то бы я не знаю, что было бы с ребенком. Простите, но мне пришлось сказать, что вы мне угрожали.

– Ерунда, забудь. Что там с Матье?

– Да, Матье приходил, но он сейчас без места, без денег, живет у какой-то вдовы.

– А если я достану вам денег, уйдешь с ним?

– Куда, госпожа?

– Какая разница? Он тебя любит и он отец твоего ребенка. Вам надо быть вместе!

– Не знаю, госпожа, я теперь ничего не знаю…

Шарлотта заплакала. Женька посмотрела на нее с сожалением, но не стала больше ее терзать, обняла на прощание и ушла.

По возвращении во Двор Чудес Проспер рассказал Герцогу о походе с фехтовальщицей. Тот, сам натерпевшийся в юные годы от своего хозяина, от души посмеялся над беднягой Клеманом, похлопал Женьку по плечу и предложил ей войти в Совет по подготовке к налету.

В группу были добавлены еще два «барахольщика» – Трюха и Шило, которым вместе с фехтовальщицей предстояло собирать награбленные вещи и складывать их в бочки из-под вина. Чтобы провезти все это в город готовились два воза. Вся группа после ограбления должна была разделиться на тройки и вернуться в Париж разными дорогами, чтобы не вызвать подозрения у городских заставщиков. Сторожить возы, когда все уйдут на дело, взяли Жан-Жака и Табуретку. Оба были чрезвычайно этим довольны. Табуретка сразу же принялся точить свой нож, а Жан-Жак ловил каждое слово, когда Кристиан наставлял его, как вести себя во время дела.

Налет назначили на ранее воскресное утро. Никто, кроме Проспера, которому больше всех доверял Герцог, и Жослена, что уже ждал всех на месте, до последней минуты не знал, чей дом будет ограблен. Участников налета это волновало мало, а остальным обитателям Двора Чудес давало возможность сохранить целым свой язык, которым, по рассказу Жан-Жака, как-то поплатилась Дениза, сболтнув по глупости о похожем деле своей сестре – девице из «Красного чулка». Девица, конечно, поделилась этой тайной с одним из клиентов, которым оказался солдат из Фор – Крузе. Он доложил офицеру, и Марени сумел взять любимца Жан-Жака и младшего брата Кристиана, бандита по имени Арно Волк.

Рука Господа

В воскресенье на рассвете все участники будущего грабежа встретились в предместье Парижа в стороне от дороги, ведущей к Реймсу. Было морозно, и каждый в разной степени подогревал себя яблочной водкой, взятой во флягах. Женька водку не пила, и не только потому, что еще надеялась сберечь будущего ребенка, – ей не нужно было, чтобы что-нибудь помешало ей сконцентрироваться, поэтому в ее фляге была вода.

Все еще раз обговорили детали нападения. Веселый Жан, выпив, основательно повеселел, лихо отдавал распоряжения направо и налево, а фехтовальщица смотрела на его широкую спину, – смотрела пристально и холодно, видя в ней только некую отвлеченную мишень. «Рука Господа направляет вас, – вспомнила Женька слова Клементины. – А почему бы и нет?» Ее не интересовало сейчас, с какой целью Клементина говорила эти слова, главное, что они поддерживали фехтовальную решимость и давали уверенность в том, что она все делает правильно.

Веселый Жан отдал приказ, и вся группа свернула на дорогу, ведущая в сторону Марны к назначенной для налета вилле. «А если это дом графа д’Ольсино?» – подумала девушка и даже обрадовалась. Завершить дело возмездия разорением его преступного логова показалось ей вполне логичным, однако на одной из развилок возы направились в другую сторону, и намеченная для налета вилла вскоре показалась среди деревьев. Это было не менее роскошное строение, но не дом покойного графа.

Округа полнилась спокойствием. Было еще очень рано, однако из трубы дома вился легкий дымок.

– Это еще что? – нахмурился Веселый Жан и остановил обоз.

– Надо сходить узнать, – предложил Рони.

– Тише! Вон Жослен ковыляет.

Жослен, перебежками добравшись до своих, пояснил ситуацию:

– Дочь хозяйки вчера приехала с сестрой.

– Хм, с охраной? – спросил Проспер.

– Двое парней и служанка. Экипажа нет, верхами прискакали.

– Где они?

– Бабы спят, охранники на кухне жрут вместе с конюхом, здешние двое в зале сидят.

Проспер и Кристиан переглянулись.

– Чепуха! Осилим, – уверенно сказал Тулузец.

– Это еще не все, – оглянулся на дом Жослен. – Епископ здеся.

– Какой епископ?

– Из Реймса. Тоже вечером прибыл. Три охранника и слуга.

Проспер присвистнул.

– Семь охранников… Тулузец…

– Что семь? – вместо Кристиана ответил Веселый Жан. – Вы не поножовщики, что ли? Большая добыча на кону! Я без нее не уеду! Рони, Жакерия, вы со мной, сучьи дети?

– С тобой, Веселый! – с готовностью отозвался Жакерия и вытащил из-за пояса широкий секач. – Только епископ мой, собака!

– Никто нас не ждет сейчас, – сказал Кристиан. – Это славно. Где охранники, Жослен?

– Наверху в галерее. Двое спят, один дочку повара тискает.

– А епископ?

– В спальне с госпожой де Рошаль. Притомились они за ночь.

Все засмеялись. Не смешно стало только фехтовальщице.

– С какой госпожой де Рошаль? – спросила она.

– Так с дочкой хозяйки, с Маргаритой. Красивая такая деваха! Кожа мраморная, волосья густые по задницу! Я бы и сам на месте епископа не прочь побывать!

– Ладно, хватит болтать! Пора дело делать, – сказал Веселый Жан. – Иди ворота открывай, Копень.

Жослен побежал к дому, а Проспер быстро набросал новый план. Решили зайти через кухню, так как, по словам Жослена, парадная дверь еще была заперта. Вся сила нападения должна была быть направлена на охранников.

– Челядь сопротивляться не будет, повяжем да в чулан толкнем, – сказал Художник. – Кончать только тех, кто бежать надумает. Пистолеты пользовать на крайний раз. Чем быстрей и тише сверстаем, тем фарту больше будет.

Однако быстрей и тише не получилось. Сначала все пошло удачно – Жослен оглушил сторожа пистолетом и открыл ворота. Возы беспрепятственно въехали во двор. Веселый Жан, Трюха, Шило и фехтовальщица остались ждать у парадного входа. Проспер, Рони, Кристиан, Жакерия и Рони зашли с торца через двери, ведущие на кухню. Едва они скрылись за углом, как внутри дома послышались крики, визг и грохот разбиваемой посуды. Из окна, словно ошпаренный, выпрыгнул парень, в котором Женька узнала Северина, и побежал к воротам. Веселый Жан, державший наготове пистолет, тотчас развернулся и выстрелил. Северин вскрикнул и упал. Открылись парадные двери, и Жослен призывно махнул рукой. Веселый Жан и Женька бросились в дом.

В зале продолжалась борьба, начатая еще на кухне. Проспер схватился в рукопашную с одним из солдат. Сверху по широкой лестнице спускались со шпагами наголо еще двое. Рони пытался связать визжащую Лизи.

– Что ж ты орешь-то, дура?

Раздраженный парень махнул кинжалом. Лизи замолкла и повалилась навзничь. Рони вступил в поединок с охранником. По залу летали ножи Кристиана, и сверкал своим секачом Жакерия.

На площадку лестницы в одной сорочке выскочила девочка – подросток, в которой Женька узнала сестру Маргариты Габриэль. Увидев творившееся внизу, девочка отшатнулась и закричала:

– Маргарита! Маргарита!

При виде полураздетой Габриэли Веселый Жан азартно вскрикнул и, громко улюлюкая, погнался за ней. Женька, не выпуская из виду его сутулую спину, молча побежала следом.

Девочка пересекла коридор, юркнула в одну из комнат и попыталась закрыться на ключ, но не успела, – бандит распахнул дверь ударом ноги, набросился на беглянку и, повалив на ее пол, стал стаскивать с нее сорочку. Тонкая шелковая ткань поддалась и затрещала. Девочка брыкалась, кричала и плевала в уродливое лицо. Веселый Жан разозлился и сцепил свои широкие пятерни на ее худеньком горле. Габриэль стала задыхаться. Фехтовальщица подскочила вовремя и одним, много раз просчитанным в уме ударом загнала точеное лезвие кинжала в согнутую спину. Руки бандита ослабли, он обмяк и рухнул прямо на девочку, придавив ее собой. Женька тотчас отвалила его в сторону, поставила Габриэль на ноги и, сунув ей свой плащ, велела уходить.

– Спрячься где-нибудь, – сказала она, – и не вылезай, пока мы не уедем. Ты поняла меня?

– А Маргарита?

– Ее судьба теперь в руках Бога.

– Я без нее не уйду, не уйду!

– Беги сейчас же отсюда, дура, а то прирежу тебя, поняла! – замахнулась окровавленным кинжалом фехтовальщица.

Девочка отшатнулась и с испугу едва сама не выпрыгнула в окно, но Женька удержала ее и помогла спуститься вниз на простыне, которую сдернула с еще теплой кровати. Как только Габриэль скрылась за углом дома, фехтовальщица расстелила простыню на полу, скинула в нее первые попавшиеся вещи – золотой подсвечник, кувшин, какую-то одежду из ларя, завязала и потащила вниз.

По всему дому продолжали слышаться, то отчаянные, то ликующие крики. Внизу валялись тела убитых и умирающих охранников. Неестественно запрокинув свою «птичью головку», безмолвно лежала в луже крови Лизи. Жослен сидел на полу и перевязывал тряпкой раненую ногу. Прикрывая всем своим полным телом испуганного мальчика, сдавленно подвывала какая-то женщина в углу.

– Кто? – кивнула на них фехтовальщица.

– Повариха с сыном, – ответил Жослен. – Мужа ее сразу подрезали, как только начал кочергой махать.

– Кто?

– Тулузец твой. Если б не он, этот толстяк меня бы враз прикончил.

– Остальные где?

– Вещи тягают и тайник ищут.

Тайник скоро был найден. Проспер и Кристиан вытащили сундук в зал, куда собиралось награбленное добро со всего дома. Женька бросила свой узел на пол и спросила Кристиана:

– Что с Маргаритой?

– Не знаю. Жакерия в спальню побежал.

Легок на помине, на верхней площадке появился Жакерия. Он волок Маргариту за волосы и стащил ее так в залу прямо по лестнице. Следом за ним острием кинжала подгонял любовника-епископа смеющийся Рони. Парочку нашли в постели, где они крепко спали после ночных трудов, поэтому оба были совершенно голые.

– Вот чертова девка! – восклицал Жакерия. – Совратила даже его священство! Давай двигай быстрей своими ходулями, богомерзкий блудник!

При виде епископа Женька слегка содрогнулась, – молодой, те же прозрачные глаза, светлые волосы…

– Вы… вы брат графа д’Ольсино, ваше священство? – спросила она, когда вся процессия остановилась посреди залы.

– Что?.. А…да, Камиль был моим братом, – подрагивая белым телом и прикрываясь рукой, ответил испуганный священник.

В отличие от него Маргарита, распластанная на залитом кровью полу, смотрела кругом с удивительным в ее положении гневом. Видимо, гордыня, воспитанная с детства, подавляла естественный в таком положении, ужас.

– Видали, как глазьями сверкает! – усмехнулся Жакерия. – Счас перестанет, шлюха позорная!

Он взмахнул секачом, но Женька остановила его и велела позвать Табуретку.

– На что? – не понял налетчик. – Кончать надо да разбегаться, пока не застукали!

– Погоди, я только спрошу.

– Пусть спросит, – поддержал фехтовальщицу Кристиан.

Все оторвались от дела и подошли ближе. Женька присела перед Маргаритой и посмотрела в ее искаженное лицо.

– Вы помните меня, госпожа де Рошаль?

– Я?.. Вас?..

– А тех детей, которых погубил ваш прошлый любовник? Он был братом этого священника. Вспомнили?

В глазах Маргариты мелькнула какая-то серая тень.

– Вы… а, это вы… Я говорила Камилю, что он напрасно не убил вас тогда.

– Он не убил меня, потому что я не упала в обморок, как вы. Теперь смотрю, вы стали покрепче.

– Вы… вы пришли мне мстить?

– Я пришла грабить ваш дом, а мстить… Где Табуретка?

К Женьке и Маргарите подошел Табуретка. Все молча смотрели на всех троих.

– Вам знаком этот мальчик, сударыня? – спросила фехтовальщица.

– Я не знаюсь с уличными уродами.

– И напрасно. Его имя, которое он получил в Приюте Подкидышей, Любен Апрельский. Во Дворе Чудес его называют Табуретка. Этот мальчик – ваш сын. Так что урод – это вы, сударыня. Любен, а это твоя мать – Маргарита де Рошаль. Обними ее, если хочешь.

В глазах Маргариты мелькнули боль и ужас, потом отвращение и досада. Красивые губы ее скривились, будто она выпила горькую настойку.

Табуретка сначала замер, потом в его напряженном лице что-то подвинулось, он выхватил нож и со всей силы ударил Маргариту в голую грудь. Она вскрикнула, но не успела последняя предсмертная судорога покинуть ее искаженное лицо, как Жакерия подтянул свою добычу за волосы и одним взмахом секача отсек ей голову. Тела Маргариты и епископа повалились навзничь почти одновременно. Табуретка вскрикнул диким голосом и заплясал на скользком полу, а Жакерия быстро завернул голову в тряпье и, сунув в кожаный мешок, направился к выходу.

Кристиан взял оцепеневшую фехтовальщицу за руку и потащил во двор.

– Нужно уходить.

– Епископ тоже умер?

– Почем я знаю! Быстрей!

Проспер и Робен вынесли сундук. Награбленное добро стали спешно рассовывать по бочкам.

– А где Веселый Жан? – спросил Трюха.

Тут все заметили, что с ними давно нет их предводителя, и Проспер послал Шило поискать его в доме. Тот вернулся через минуту и сообщил, что Веселый Жан мертв и лежит в спальне наверху.

– Кто-то из дома прикончил, – предположил Проспер. – Надо быстрей уходить, а то этот «кто-то», наверняка, уже людей сюда ведет. Поедем дальней дорогой, а там рассыплемся, как замышляли.

Проспер взял на себя руководство вместо Веселого Жана. Сторонников Герцога было больше, поэтому, Рони хоть и нахмурился, но ничего против не сказал. Он поехал старшим воза Шила и Жан-Жака. Проспер взял под начало воз Трюхи и Табуретки. Туда же был положен раненый Жослен.

Жакерия, Кристиан и фехтовальщица возвращались в город отдельно от других. Земля была мерзлой, и возы шли быстро. Женька смотрела в спину Жакерии и снова чувствовала тошноту.

– Какой срок у тебя? – спросил Кристиан.

– Не помню. Кажется, третий месяц.

– Лицо у тебя плохое, потеряешь ребенка. Сивилла тоже говорит.

Женька действительно чувствовала себя очень плохо, и знахарка по ее приезде тотчас дала ей целебного пития и уложила на лежанку. К ней присел Табуретка. Кристиан отсутствовал, он был со всеми на дележе у Герцога. Мальчик сидел с девушкой, пока ей не стало лучше.

– Сивилла счас мамкину голову будет варить, – сказал он.

– Зачем?

– Герцог от «любовной болезни» лечится. Сивилла сказала, бабскую голову надо. Он ведь твою голову чуть не заказал. Я от Робена слыхал.

– У него что, здесь девок мало?

– Здоровую голову надо. Потом Сивилла ему сказала, что ты ребенка носишь, он и передумал.

Женька встала и вышла из дома, стараясь не думать о том, что будет делать знахарка с головой Маргариты. Она бродила по площади и слушала заунывные песни цыган, пока ее не нашел Жан-Жак и не позвал к Герцогу. У того сидели Проспер и Кристиан.

– Проспер считает, что Веселого Жана кто-то из дома подколол, – сразу начал о деле Герцог. – Говори открыто, они уже все знают.

– Это не из дома, это я.

– Как проверить?

– Это услышишь, когда дело начнут вести. Ведь у тебя есть свои люди в полиции?

– Может и есть. Что же они расскажут?

– Габриэль видела, как я Веселого Жана убила.

– Габриэль? Кто такая?

– Сестра Маргариты де Рошаль?

– Куда ж она после делась?

– Я ей сбежать помогла.

– Хм, супротив своих, значит, сработала?

– А кто бы тогда доказал, что я поручение твое выполнила?

– Хм, не глупо.

Герцог задумался и посмотрел на Проспера. Тот пожал плечами.

– Дело сделала, урона не было, ушли без помехи… Все чисто, Герцог.

– Что ж… когда узнаю все, тогда кликну, а сейчас иди. Тулузец, прогуляй ее, а то личина у нее, будто вот-вот кончится.

Кристиан повел фехтовальщицу в «Тихую заводь», где они пообедали. Клонило спать, но возвращаться к Сивилле Женька не хотела, – при воспоминании о манипуляциях старухи с человеческой головой девушку опять начинало тошнить. Они заночевали в «Красном чулке», а на квартиру вернулись только на следующий день. В доме ничем особенным не пахло, а высушенная и подкрашенная голова Маргариты де Рошаль стояла на одной из полок.

– Нутро я вынула для лечебного зелья, а остальное набальзамировала, – сказала, любуясь своей работой, знахарка.

– Зачем? – не в силах оторвать взгляда от белого вытянутого лица Маргариты, спросила фехтовальщица.

– Жакерия попросил, он мне хороших денег дал.

– А ему зачем?

– Тешится. Говорит, буду каждый день плевать в нее. Табуретке тоже, вон, нравится.

Женька слегка пошатнулась и оперлась на плечо Кристиана, но потом ее, как будто что-то отпустило, и ей опять стало все равно.

Вскоре, когда дело о налете на дом де Рошалей было открыто, Герцог вызвал к себе фехтовальщицу и выдал ей наградные. Это были деньги, алмазное колье, серьги и три перстня. Девушка разделила деньги на четыре части. Одну часть денег и колье она отнесла вдове Дервиля.

– На дорогу и на проживание вам хватит, – сказала она, – а когда будете вне Парижа, продадите колье.

– Так, может быть, продать его здесь?

– Здесь нельзя. Не спрашивайте, почему, а просто собирайтесь и уезжайте.

Другую часть денег и алмазное кольцо фехтовальщица передала Форгерону, тоже посоветовав не продавать его в городе. Потом с помощью Ксавье Женька нашла Матье. Он был не столько испуган, сколько растерян от ее предложения увезти Шарлотту и начать где-нибудь свое дело. Видя его нерешительность и сомнения, Женька настаивать не стала, но все равно отдала ему его долю и сказала:

– В любом случае – это ваши деньги, Матье. Вы серьезно рисковали, когда помогали мне в «Божьей птичке», вы потеряли ее, поэтому сейчас поступайте с ними, как хотите.

Последнюю часть своих наградных фехтовальщица, снова взяв в подкрепление Кристиана и Проспера, отвезла Клеману. Солдат от Марени во дворе было уже трое, но это никого не смутило. Кристиан и Проспер ловко разоружили их, связали и закрыли в сарае. Прачки выбежали на двор и, сбившись в кучку как стадо овец, молча смотрели, что происходит. Клеман снова на время онемел при виде грозной тройки в темных плащах, но на этот раз с ним говорили более цивилизовано. Женька позвала в свидетели Беранжеру и сказала сыну своего бывшего хозяина:

– Послушаете меня внимательно, господин Клеман. Вот вам деньги на реконструкцию вашей прачечной и улучшение жилья для работников. Я отдаю их в ваши руки и надеюсь, что на этот раз вы вложите их правильно. Если через две недели ничего не будет сделано, я лично перережу вам горло, а если мне что-то помешает, то это сделают мои люди, и никакая полиция вас не спасет. Вы слышите меня, господин Клеман Мишо?

– Да… сударыня.

– Вы хорошо поняли меня?

– Да, сударыня.

Беранжера проводила фехтовальщицу до ворот, и та, прощаясь, просила ее проследить за своим прытким хозяином.

– Если что, наведайся «Тихую заводь» и скажи хозяину. Нам передадут.

– Я прослежу, госпожа, будьте покойны.

– Спасибо за все, Беранжера. Я всегда буду помнить вас.

– Мы тоже, Жанна, то есть, госпожа.

Беранжера поклонилась, а фехтовальщица махнула рукой прачкам и направилась к воротам. Краем глаза она заметила, как Беранжера перекрестила ее.

15 часть. Бумеранг

Таяние снегов

Сделав все, что замышляла, фехтовальщица успокоилась и стала ждать неминуемого. Она чувствовала, что такое дело, как налет на дом де Рошалей безнаказанным не останется. Это понимал, видимо, и Герцог. Он прекратил демонстративные прогулки по рынкам и временно переселился на другую квартиру. Где он теперь жил, знал только Проспер, через которого хозяин Двора Чудес продолжал осуществлять свое невидимое руководство.

– Сказал, что если пару недель пройдет спокойно, можно будет начать брюлики сбывать, – передал Художник слова патрона.

Драгоценности из тайника де Рошалей собирались сбывать с Реймсе и Орлеане. Сбывать их в Париже даже по прошествии времени было опасно.

Неделя прошла спокойно, началась другая. Женька в этот период жила только настоящим – ела, спала и занималась собой, стараясь с головой погрузиться в мелочи быта и ни о чем больше не думать. Ее даже перестала пугать голова Маргариты, которую Сивилла доводила до ума, прежде чем отдать ее Жакерии. Кристиан тоже был внешне спокоен. Он бывал во всяких передрягах, нередко выходил сухим из воды и, как большинство здесь, верил в предопределение.

– Если и суждено сгинуть, сколь ни прячься, конец настанет, – говорил он и улыбался.

Тем не менее, Женька уже чувствовала в его объятиях некую обреченность, будто он старался напоследок вволю напиться той удивительной любовью, которая так неожиданно выпала в его отвязной жизни. Иногда он заговаривал об отъезде, как де Санд об Италии, о вере в начало другой жизни, но глаза его все чаще застилала темная мгла, будто на зеркало набросили черную тряпку. Он замолкал и опять начинал целовать свою подругу, словно при прощании.

Женька своего отношения к нему до сих пор не понимала, – оно было похоже, то на сочувствие, то на некое чувство братства, которому она платила наложенную на нее дань. Кристиан еще с самой первой встречи на орлеанской дороге чем-то привлек, притянул к себе и не был ей противен. Возможно, сказалось его странное сходство с Этьеном, которое до сих пор оставалось для нее непонятным. Она привыкла к его голосу и запаху, беспокоилась за его жизнь и не отказывала ему в ласке, но не осмелилась бы назвать это чувство любовью, – оно было похоже скорей на остров, где после трагического кораблекрушения оказалась ее тонущая душа.

Посреди второй недели, минувшей со дня ограбления, девушку разбудил громкий шум, в котором смешались отчаянные крики, ржание лошадей и беспорядочная пальба.

Тулузец вскочил и глянул в окно.

– Облава!.. Черт! Проспера взяли!

Кристиан мгновенно оделся, схватил пистолеты, которые заряжал каждый вечер, и побежал вниз.

– Крышей уходи, крышей! – на ходу крикнул он фехтовальщице.

Женька вскочила следом и тоже подбежала к окну. Был ранний рассветный час, но на улице творилось что-то невообразимое. Казалось, что на Двор чудес были стянуты все войска. Шатры цыган наполовину смяла конница. Обитателей парижского дна ловили, бросали в приготовленные крытые повозки, а бегущих расстреливали на ходу. Цыгане галдели и прятались под свои телеги, воры пытались скрыться, поножовщики вступали в поединки, но силы королевской армии были, конечно, превосходящи.

Девушка видела, как Тулузец, размахивая кинжалами и пытаясь выручить Проспера, которого окружили пять наемников, полез в самое пекло. Ему удалось оттянуть их наскоки на себя. Проспер тотчас воспользовался этим, вырвался и замешался в галдящей толпе цыган, а Кристиан продолжал драться с солдатами.

Фехтовальщица быстро оделась, схватила шпагу и побежала вниз.

– Куда? Куда? Крышей беги, крышей! – так же, как Кристиан, закричала, сбитая с ног Сивилла.

Но Женька в упоении какого-то черного куража неслась прямо на солдат, которые волокли в повозку скрученного Тулузца. Кто-то выстрелил – плечо обожгло… Девушка уронила клинок и схватилась за рану. К ней подскочили два солдата и потащили в повозку вслед за Кристианом. Там среди прочих пленников уже бились о стенки передвижной тюрьмы Жослен и Шило. Брошенный в их компанию Тулузец тоже не собирался смиряться и, вскочив, попытался выламывать решетку на окне. Женька, повалившись на грязное дно и зажав рукой простреленное плечо, стонала.

– Эй, Тулузец, твоя маркиза сейчас кончится! – крикнул Копень.

Кристиан оглянулся. Увидев кровь, сочившуюся из-под руки девушки, он тоже закричал:

– Офицер, лекаря сюда! Здесь маркиза де Шале! Она умирает!

– Кристиан, что ты делаешь? – пробормотала, еле сдерживая стон, раненая девушка.

– Тебя заберут, подлечат… У тебя ребенок… может быть, выкрутишься.

– А ты?

– Я?.. Я в Шатле, потом в петлю…

– Кристиан…

– Прощай, Дикая Пчелка.

Тулузец крепко поцеловал девушку в губы, а когда солдаты выносили ее из повозки, проводил таким взглядом, что фехтовальщица заплакала.

– Солдаты, сюда! – велел офицер.

Женьку осторожно перенесли в полицейский экипаж и положили на скамью. Лекаря не было, и плечо ей по приказу того же офицера перевязывал кучер. После офицер подсел к ней сам. Это был Марени, появление которого фехтовальщицу даже не удивило.

– Как приятно, сударыня, видеть вас снова, – сказал сыскник. – Это я настоял на облаве. Мне донесли, что вас видели обществе парижских бандитов. Признаться, я еще ни с кем так долго не мучился.

Фехтовальщица ничего не ответила, – ей было больно.

Раненую пленницу повезли в тюрьму, из которой она некогда так дерзко сбежала. Там девушку поместили в камеру, где она содержалась в первый раз. Поплыли перед глазами те же унылые стены. «Лучше бы меня сегодня убили. Что ему еще от меня нужно?» – с горечью подумала Женька, но не о Марени.

К маркизе де Шале немедленно вызвали тюремного лекаря. В присутствии коменданта и охраны он вынул пулю и заново перебинтовал плечо. Она больше не плакала, стоически перенеся даже присутствие острого ланцета в своей ране. Новый комендант, господин Домбре, о котором говорил де Санд, смотрел на раненую арестантку с нескрываемым интересом в живых, не сочетающихся с местом его службы, глазах.

– Мне рассказывали о вас, сударыня, – сказал он, – и я крайне польщен, что могу принять вас в своем заведении. Право, не думал, что вы так юны.

Женька ничего не ответила. Она неподвижно лежала на кровати и смотрела в темную глубину полога. Ей было холодно, но она ничего не требовала.

– Если вам будет что-нибудь нужно для личных нужд, сударыня, говорите мне, – сказал комендант. – Сейчас вам принесут поесть и приведут девочку для услужения.

Вместе с обедом маркизе де Шале принесли свежее белье, черное бархатное платье, обувь и несколько десятков дорогих салфеток.

– В Бастилии изменились порядки? – усмехнулась фехтовальщица.

– Нет, это распоряжение короля.

Девочка для услужения, а это опять была Дениза, помогла девушке переодеться. Она была очень рада видеть маркизу де Шале, насколько можно было вообще радоваться этому в подобном месте.

Милость короля выглядела подозрительно. «Либо он опять хочет сделать меня наемной убийцей, либо… уже ничего не хочет» – решила девушка. Целый день ее никто не беспокоил, кроме лекаря, наблюдающего за раной. «А, может быть, это из-за ребенка? – продолжала думать она. – Генрих ведь мог сказать королю, что я беременна».

Милости, тем не менее, продолжались – на ночь фехтовальщице позволили оставить Денизу, и они спали вместе, чтобы было теплее. Ночью девушку тревожила рана, и девочка подавала пить. Под утро Женька кое-как заснула, но и этот, спасающий от боли, сон был вдруг неожиданно прерван, – кто-то осторожно взял ее за руку и сказал:

– Жанна, проснись, у нас мало времени, Домбре дал только час.

Женька думала, что ей показалось, но с трудом разлепив веки, увидела перед собой фаворита короля, который сидел на краю кровати. Денизы рядом не было. Когда фехтовальщица поняла, что это не сон, она пробормотала:

– Зачем? – и отвернула голову к стене.

– Ты не хочешь меня видеть? – спросил Генрих.

– Я не хочу видеть себя… Как ты пришел? Тебя пустил ко мне король?

– Король не знает, что я здесь, я заплатил коменданту.

– Как ты узнал?

– Мальчишка сказал.

– Какой мальчишка?

– Не помню, как зовут. Он залез в мой дом, рассказал, что была облава и ты в тюрьме.

– А, это Жан-Жак.

– Я велел дать ему поесть, а потом отвез к Клементине.

– К Клементине?

– Он не знал, куда идти. Клементина хочет заняться его судьбой.

– Да, судьбой.

– А ты?

– Что «я»?

– Ты была у бандитов?

– Была.

– Посмотри на меня. Почему ты на меня не смотришь?

– Не могу.

– Ты меня больше не любишь?

– …Люблю…

– Что тогда случилось? Ты опять что-нибудь натворила?

– Да.

– Что?

– … Я тебе изменила.

Рука Генриха, сжимающая пальцы фехтовальщицы, слегка дрогнула, но не отпустила.

– Изменила… – повторил де Шале. – С кем же?

– Марени нашел меня в прачечной… Я бежала, наткнулась на Робена… помнишь, тот поножовщик из «Тихой заводи»? Они с Проспером спрятали меня в «Красном чулке»… Там пришел один гвардеец.

– Гвардеец, – снова как-то отстраненно повторил Генрих.

– Да, он раньше занимался у де Санда.

– Как его имя?

– Это неважно… Он пришел неожиданно… я обрадовалась… мы просто разговаривали, потом он прикрыл меня во время полицейского обхода и… не знаю, как это получилось…

– Черт, я так и думал! Это все де Санд и его наглые выкормыши!

– Не кричи… Причем здесь де Санд? Я, наверное, рано вышла замуж, Генрих… Прости и, если хочешь, можешь убить меня, – наконец осмелилась повернуть к мужу свое измученное лицо фехтовальщица.

– … Убить?.. Чем? У меня нет оружия.

– Почему?

– Как почему? Сдал коменданту.

– Тогда уходи, король сам сделает за тебя эту грязную работу.

– Значит, ты так решила от меня отделаться? Только посмей оставить меня здесь одного, только посмей!

– Генрих…

– Помолчи! Твой рот последнее время изрекает одни глупости! Я уже говорил с Серсо, он готов взяться за твое дело и защищать тебя.

– Генрих…

В носу фехтовальщицы защипало, а глаза повлажнели, словно ледяная корочка, покрывавшая так долго ее душу, начала таять.

– Дай мне воды, – попросила Женька.

Де Шале подал бокал, из которого она пила ночью, и помог фехтовальщице приподняться. Она стала пить, а он, присев рядом, сначала молча смотрел на ее опущенные вниз ресницы, потом придвинулся ближе, обнял и начал целовать эти полуприкрытые веки, похудевшие щеки и влажные от воды, губы… Бокал скатился на пол… Таяние снегов, неминуемое при возвращении тепла, стало необратимым… Фехтовальщице было больно в раненом плече, но она не отталкивала Генриха, вернувшись в его объятия, словно домой. Они восстанавливали в ней прежнюю ясность понятий, которых не было в том горячем чувственном джакузи, где она чуть не утонула.

Вернув свои права супруга, маркиз спросил:

– Скажи, а ты… а наш ребенок… ты все еще беременна?

– Да.

Фаворит короля облегченно выдохнул и снова обнял фехтовальщицу.

– Хорошо… это хорошо… Ребенок спасет нас. Я думаю, что у нас будет шанс выиграть дело, а пока я постараюсь поговорить с королем и выбить у него право встречаться с тобой хотя бы час в день.

Вязкое дело

После свидания с мужем фехтовальщица обрела некоторую устойчивость, и под ногами стала нащупываться еще непрочная, но почва. Приход адвоката воодушевил ее еще больше. Несмотря на то, что уже вышли «Записки» и Серсо вместе со всей читающей публикой был в курсе основных событий жизни фехтовальщицы, он беседовал с девушкой более трех часов и тщательно записывал некоторые, особенно важные, фрагменты их разговора. Серсо был настроен оптимистично, хотя открывшаяся история налета на дом де Рошалей не шла Женьке на пользу.

– У некой знахарки Сивиллы нашли голову Маргариты де Рошаль, – рассказал адвокат. – Сивилла показала на бандита по кличке Жакерия, но он сумел сбежать во время облавы. Стали допрашивать поножовщика Кристиана Реньяра по кличке Тулузец, что квартировал у Сивиллы вместе с вами. Он сознался в том, что участвовал в налете. Потом допросили Рони Лукре, который разыскивался по делу Гонзалес, и Жослена по кличке Копень. Они тоже сознались.

– Их… пытали?

– С подобной публикой не церемонятся.

– Кристиана повесят?

– Да, тут и думать нечего. На нем, кроме дома де Рошаль, смерть откупщика Перрана и еще много чего есть, хватит не на одно повешение.

– Он признался в убийстве Перрана?

– Он во многом признался.

– А в том, что его пытались нанять меня убить?

– Кто?

– Сестра Генриха Элоиза и Виолетта де Флер.

– Нет, об этом я не слышал, но если даже это и так, то я не советую вам затрагивать это несостоявшееся деяние.

– Почему?

– Названные дамы, наверняка, будут все отрицать. Преступления, как такового, не случилось, договаривались они с Тулузцем, скорей всего, без свидетелей. Их никто не возьмется арестовывать и допрашивать. Это весьма звучные имена в Париже для того, чтобы пачкать их в таком умысле.

– Но Кристиан…

– Ваш поножовщик ничем вам не поможет. Ему просто не дадут дожить до суда.

– Но Кристиану нужно свидетельствовать по налету.

– Свидетелей по делу о налете и без него достаточно. Рони Лукре показал на вас. Его слова подтвердил епископ Реймский.

– Епископ не умер?

– Не умер. Ему повезло. Он лишился чувств, когда отсекли голову госпоже де Рошаль.

– Хм, его брат был покрепче, – усмехнулась фехтовальщица. – А Габриэль? Девочка? Она жива?

– Жива. Она спряталась в конюшне.

Женька с облегчением вздохнула.

– Да, я участвовала в налете на дом де Рошалей, сударь, – сказала она, – но я убила только Веселого Жана. Он набросился на Габриэль, чуть не придушил ее.

– Расскажите об этом подробнее, но начните с того, как вы оказались у Герцога.

Фехтовальщица рассказала, как бежала из прачечной, как попала к бандитам и каким образом вошла в число участников налета.

– Да-а, дело вязкое, сударыня, – покачал головой Серсо. – Потрудиться придется. А что у вас там за история с Жозефиной де Лиль? Марени настаивает на вашей причастности к заговору де Монжа. Ваш муж рассказал мне, что вы помогали некому человеку спасти честь его брата, а после этот человек организовал нападение на полицейский экипаж.

– Да, так и было.

– В таком случае вам лучше будет назвать людей, которые замешаны в этом деле.

Женьке показалось, будто кто-то коснулся ее затылка ледяной ладонью.

– Я не смогу это сделать, сударь.

– Сможете, когда вам на ногу наденут «испанский сапог» или применят испытание водой, только тогда будет поздно и эти запоздалые показания уже ничему не помогут.

– Здесь будут применять пытки к беременной женщине?

– Будут, если это необходимо для безопасности государства.

– А там знают, что я беременна?

– Да, ваш муж говорил с королем. Его величество был милостив и дал распоряжение в ходе процесса не повредить ребенка.

Женьке стало тяжело дышать, но она держалась.

– Если хотите, скажите имена ваших друзей мне, – предложил Серсо. – Я передам, что дело зашло далеко, и они скроются.

Но девушка не стала называть имена даже адвокату, надеясь, что все, кто замешан в деле Жозефины, узнав об аресте Жанны де Бежар, сами догадаются скрыться. «Де Ларме, наверняка, медлить не будет, – решила она. – Он прихватит с собой де Барту. Герцогиня, если не глупая, тоже уедет, а вот де Белар…» Насчет де Белара фехтовальщица сильно сомневалась. Она сама не знала, что порождало в ней подобные сомнения, его слишком благородные поступки или лицо, похожее на лик Иисуса, но интуитивно девушка чувствовала, что он может отказаться бежать, ориентируясь на какие-то свои внутренние законы, как отказался бежать Иисус, зная, что его ожидает предательство и Голгофа.

– Еще вот что, – почесал нос Серсо. – Что там у вас было в Булонже?

– Что в Булонже? – очнулась от тревожных мыслей фехтовальщица.

– В ваших «Записках» упоминается о каком-то предложении короля. За ваше согласие на некую службу, о сути которой вы не пишите, он обещал закрыть дело де Жуа и после вытащить вас из Бастилии.

– Да, обещал.

– Хм, весьма щекотливая ситуация.

– Чем?

– Вы уличаете короля в торговле правосудием. Боюсь, что дело де Жуа будет возобновлено, так как королю придется, хоть и формально, но восстановить свою репутацию.

– Я не хотела уличить короля, мне нужно было объяснить, почему пришлось бежать из Парижа. Я не могла упоминать в записках о деле Жозефины.

– А что за предложение вы получили от короля? Это до сих пор тайна?

– Король предложил мне быть наемной убийцей на службе у государства.

Серсо присвистнул.

– Вот как?

– Это была идея Ришелье. Я не стала об этом писать, потому что… потому что…

– Почему?

– Король сказал, что мне следует молчать об этом.

– А, может быть, вы не писали об этом, потому что решили, что когда-нибудь согласитесь на такое предложение?

– Вы… я… а какое это имеет отношение к моему делу, сударь?

– Пока никакого. Это дело вашего личного выбора, но раз репутацию короля вы уже пошатнули, неплохо было бы развить эту тему дальше. Противники Ришелье, а их довольно много в Париже, будут вам благодарны. У вас прибавится сторонников в обществе, а, значит, и в зале суда, что очень полезно в вашем положении.

– Публика в зале может оказать влияние на решение суда?

– Вполне. Это дело перестало быть частным. Вашей казни продолжает требовать герцог де Невер. К нему присоединился брат графа д’Ольсино епископ Рейсмский и большинство знатных семей Парижа. Это попахивает новым мятежом, что очень не выгодно королю. Скоро начнется новый поход на протестантов, и ему нужна поддержка общества, а не его возмущение.

– Тогда меня наверняка казнят!

– Возмущение можно поднять и с другой стороны, поэтому нам так нужны сторонники. Необходимо как-то затронуть этот вопрос о вашей несостоявшейся службе в роли государственного убийцы. Жаль, что он впрямую не касается ни одного из ваших дел, кроме разве что, дела де Жуа. Ну-ка, расскажите еще раз, как это все произошло?

Дело о предложении короля действительно было щекотливым. Вести честный бой, имея такие карты, становилось все трудней, но в желании победить любой ценой фехтовальщица уже не чувствовала себя обязанной воздерживаться от грубых приемов и щадить своего коронованного противника.

Серсо записал все, что было нужно, и сказал:

– Превосходно! В любом случае дело обещает быть не только громким, но и чрезвычайно скандальным! Превосходно! В этом будет наш шанс!

В камеру зашел офицер охраны.

– Посещение маркизы де Шале адвокатом Серсо закончено, – провозгласил он.

Серсо откланялся и вышел, но Женька смотрела уже не на него, а на офицера.

– … Эжен?

– Офицер Годье, сударыня, – строго ответил нормандец.

– Ты… Я не узнала тебя.

Эжен ничего не ответил фехтовальщице и ушел сопровождать Серсо вниз. По всей видимости, он был офицером охраны сопровождения, которая провожала к узникам комиссаров дознания, адвокатов и именитых посетителей. Эти же солдаты доставляли заключенных в допросные Дворца Правосудия и к месту казни.

После полудня Эжен вернулся, велел солдатам охраны связать ей руки за спиной и повел вниз.

– Куда мы? – спросила она.

– В допросные Дворца Правосудия.

– Зачем в допросные? Комиссар раньше сам приходил ко мне.

– То было раньше.

Комендант, вышедший проводить девушку до экипажа, пояснил:

– Наверное, там хотят сверить ваши показания с показаниями кого-то из арестованных.

– А по какому делу?

– Не могу знать, сударыня.

В экипаже Эжен уселся напротив фехтовальщицы, как раньше Марени, но смотрел не с пристальным любопытством, а будто сквозь нее.

– Мне сказали, что ты в Шатле, – начала разговор девушка, предположив, что Эжен может находиться здесь по плану де Санда, который таким образом решил вызволить ее из заключения.

– Был, – ответил Эжен. – Домбре перевели, он и меня забрал. Сначала я внизу охранял, а сегодня меня в сопровождение поставили.

– Ты не знаешь, по какому делу будет допрос?

– Нет, сударыня.

Нормандец говорил ровно, без лишнего призвука в голосе, что очень напоминало манеру разговора де Брука. «Наверное, их всех учат разговаривать одинаково… Или он до сих пор злится на меня за тот случай?»

– Ты, наверное, сердишься на меня за то, что я набросилась на тебя с дагой?

– Зачем? Вы тогда имели право наказывать тех, кто ниже вас.

– Причем здесь ниже?

– А притом, что сейчас такое право на моей стороне.

– Ты о чем?

– А о том. Вот вы – благородная и богатая, а я, может быть, вас скоро на эшафот повезу. Занятно, да?

В глазах Эжена сверкнул едва заметный голубоватый огонек, очень похожий на тот, что витал над могилами жертв графа д’Ольсино. Женьке стало тяжело дышать, будто снова был тот летний полдень, когда она проснулась связанная в его ужасном доме.

– Какой ты… стал.

– Да, теперь я наверху.

– Для тебя – это верх?

– А что же? Когда-нибудь еще и комендантом стану.

– Смотри только не ошибись, как де Брук, – усмехнулась фехтовальщица.

– Де Брук не ошибся, ошибся Дервиль, а меня вы не купите.

– Я и не собиралась.

– Неужели? А зачем вы тогда со мной заговорили? Или вам мало вашего мужа?

– Ты дурак?

– Поосторожнее, сударыня, а то я возьму да сделаю то, чего вы хотите!

– Чего я хочу?

– Того самого. У вас глаза сейчас такие же, как были тогда в «Парнасе». Помните? Но теперь вы мне не откажете, я могу сделать с вами все, что захочу, и вы не прирежете меня, как Ренуара.

– Какие глаза? Ты врешь! Ты не посмеешь!

– Посмею? У вас связаны руки.

– Я… я буду кричать.

– Не будешь.

– Я скажу мужу!

– Не скажешь! И не представляйся верной женушкой. Все знают, что ты грела лежанку городского бандита!

Видимо, сам распалившись от своих же самоуверенных слов, нормандец вдруг перешел от них к делу. Он резко навалился на девушку и потянул кверху ее бархатную юбку. Пространство полицейского экипажа было узким, но Эжен почувствовал себя на нем истинным хозяином. Женька пыталась сопротивляться, но не кричала. Признаваться в таком поражении на всю улицу фехтовальщице действительно было не по силам. Мешало этому и нечто другое, – она понимала, что все бы кончилось иначе, если бы она не заговорила, а заговорила она по той причине, в которой сама побоялась себе признаться. «Зачем он меня так испытывает? – думала она, но не об Эжене. – Ему мало, что я опять в Бастилии?» Под навалившимся телом наглого нормандца Женька не могла пошевелиться и чувствовала себя, как насекомое, раздавленное встречным ветром на лобовом стекле автомобиля, а тот, достаточно показав, кто теперь хозяин, вернулся на свое место и спокойно прибрал беспорядок в своем костюме.

Женька отвернулась в сторону завешенного окна и радовалась, что в полутьме салона Эжен не может видеть позорной краски на ее щеках. От произошедшей борьбы стала кровоточить рана в плече.

– Что ты сделал? У меня кровь на повязке!

– Во Дворце Правосудия есть лекарь. Он служит при пыточных, – невозмутимо ответил Эжен и по приезду во Дворец Правосудия приказал вызвать к девушке лекаря.

Лекарь заново перебинтовал ее плечо, а потом шепнул:

– Что-то случилось, госпожа?

– Ничего.

– Верно, офицер домогался? Они здесь частенько молоденьких арестанток пользуют.

Женька промолчала.

– Надо мужу сказать, – продолжил лекарь. – Он у вас человек влиятельный. Этого молодца быстро на галеры закатают.

– Нет-нет, не надо говорить, я сама.

– Ужель справитесь?

– Справлюсь.

– Сильная вы девушка. Это верно, что мне говорили.

Лекарь обещал помалкивать, а фехтовальщица с Эженом больше не заговаривала. Она понимала, что прежде всего ей нужно было справиться с самой собой, и в этом ей отчасти помогла следующая тяжелая встреча, о которой она догадывалась, но совсем не чувствовала себя к ней готовой.

Допрос происходил в той же комнате, где ее спрашивали по делу Дервиля, но теперь на скамье лежал, укрытый кровавой тряпкой, Кристиан. Увидев девушку, он попытался улыбнуться. Сердце фехтовальщицы больно застучало, в глазах непроизвольно стала скапливаться жгучая соленая влага.

Допрос был перекрестным, и вел его тот же Катрен. Речь шла о налете на дом де Рошалей. Кристиан и Женька отвечали односложно. Обоим мешала говорить боль – Кристиану, оставшаяся после пыток физических, Женьке – после душевных. По щекам фехтовальщицы текли слезы, но она не могла их стереть – руки ее после перевязки снова были связаны за спиной.

Катрен допрос не прекращал, а Эжен смотрел на девушку с еле заметной усмешкой.

По делу де Рошалей фехтовальщица ничего не скрывала. Ей было все равно, в каком виде ее представят. Кристиан тоже говорил правду, но очень сдержанно, всячески стараясь обелить мотивы своей бывшей подруги и свести ее участие в налете к вынужденному, сваливая основной груз ответственности на себя и других налетчиков.

Потом Кристиана увезли в Шатле, а на его место положили Жослена Копня. Тот тоже не мог сидеть, но героя из себя не строил, между ответами громко стонал и поносил судейских самыми последними словами.

Показания всех троих в главном сходились, поэтому Катрен оставил девушку в покое сразу после перекрестного допроса с Копнем.

В Бастилию Женька вернулась совершенно истерзанная, и только следующий день принес ей некоторое забытье и надежду. Приехал Генрих. Он поговорил с королем и свидания с супругой ему были разрешены, причем наедине, что особенно радовало маркиза. Женька, получившая возможность, наконец, удачно сочетать капризные законы природы с изнуряющими требованиями морали, тоже облегченно вздохнула, хотя это разрешение с самого начала ее несколько насторожило.

– Он знает исход, – сказала она мужу, когда горячка любовной близости схлынула, – или уверен, что меня казнят.

– Не казнят. Король может отсечь голову де Монжу, но не беременной женщине.

– Тогда меня пожизненно упрячут в тюрьму.

– Что ж… Иногда и в тюрьме можно испытать счастье, – улыбнулся, расслабленный от ласк, де Шале.

– А потом?

– Что потом?

– Что будет, когда я рожу ребенка?

– Я устрою тебе побег.

– Это трудно.

– Нисколько! Я затащу сюда Цезаря, вы поменяетесь одеждой, и я выведу тебя наружу. Потом уедем.

Эти спонтанные планы были дерзки, но зыбки, словно утренний сон. Реальное же дело юной маркизы де Шале продолжало оставаться вязким, как и те чувства, которыми ее испытывали.

Сумасшедшие

На следующий день Эжен повез девушку на новый допрос. Допрос касался дела Жозефины, то есть был тем, которого она боялась больше всего. Вел допрос все тот же Катрен, но на этот раз в допросной присутствовал король. Как и на урок к де Санду, Людовик пришел неожиданно в сопровождении двух мушкетеров, которых тоже не ожидала увидеть в этот день фехтовальщица. Это были де Панд и де Белар. Кристоф держался внешне спокойно, а в глазах де Панда царило полное замешательство.

В качестве свидетеля обвинения выступал Марени. Он подробно изложил все, что знал по делу, после чего Катрен предложил девушке назвать имена ее сообщников.

– Я… я их не помню, сударь.

– Тогда назовите человека, с которым вы проникли в дом Жозефины де Лиль. Ведь это был тот человек, который отвез вас потом к де Грану?

– Я… я не помню его имя.

Женьке показалось, что она вот-вот задохнется, и ей очень хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас немедленно убил ее.

– Если вы будете упорствовать, сударыня, мы будем вынуждены применить к вам допрос с пристрастием, – сказал Катрен.

– Оставьте девушку, господин комиссар, – вдруг сказал де Белар. – Тем человеком был я.

– … Вы?.. То есть, как?..

Катрен привстал и в замешательстве посмотрел на короля. Людовик тоже поднялся со своего стула.

– Что вы наделали, господин де Белар? – с досадой произнес он.

– Да, я виновен, государь, – мушкетер отдал шпагу потрясенному де Панду. – Это я вовлек госпожу де Бежар в незаконное дело. Она не имеет отношения ни к заговору, ни к моим устремлениям спасти брата.

– Кристоф!.. – воскликнула фехтовальщица и рванулась к де Белару, но охрана Эжена удержала ее за руки.

– Ради Бога молчите, сударыня! – властно, словно сам был обвинителем, приказал Кристоф.

Король обернулся в сторону фехтовальщицы.

– Это так, госпожа де Шале? – спросил он.

Женька не смогла ничего ответить, она только кивнула головой и заплакала.

– Кто же помогал вам в нападении на полицейский экипаж, господин де Белар? – спросил комиссар, дав знак секретарю продолжать запись.

– Господин де Ларме и господин де Барту, но они уже давно уехали из города.

– Почему же вы остались?

– Я служу королю и не могу нарушить присягу.

– Теперь расскажите подробнее, зачем вы проникли в дом Жозефины де Лиль.

Кристоф рассказал о своей цели и о том, как все происходило.

– Герцогиня де Шальон, у к-которой вы находились, тоже знала о вашей вылазке? – спросил король.

– Да.

– И о том, что вы собирались совершить нападение на экипаж господина Марени?.. Говорите, не стесняйтесь. Вы же знаете, что г-герцогиня вчера неожиданно уехала из г-города, как и ваши сбежавшие п-подельники. Это вы предупредили ее?

– Да. Она знала о нападении, государь.

– П-превосходно!

– Я уверен, что госпожа де Шальон тоже была связана с заговорщиками, ваше величество! – воскликнул Марени. – Нужно спросить этого мушкетера получше! Явно, он сказал еще не все!

– Успокойтесь, сударь! А вы уведите господина де Белара, де Панд! Выйдите все. Я хочу п – поговорить с маркизой де Шале наедине.

Все вышли, как это было когда-то в приемной Лувра. Как и там, король тоже заговорил не сразу, а сначала задумчиво прошелся в узком пространстве тесного помещения.

– … Жаль, – остановившись, вздохнул Людовик. – Де Белар поторопился. Я мог бы вытащить его, он п – прекрасный солдат. Почему вы не сказали мне обо всем этом раньше, сударыня?

– Как я могла о таком сказать, ваше величество?

– Да-да, досадно.

– А разве сейчас ничего нельзя сделать?

– Его п-признание запротоколировано. Мое вмешательство может скомпрометировать меня.

– Почему он не бежал? Остальные ведь тоже давали присягу!

– Господин де Белар – особенный человек, сударыня. По-моему, он даже слишком хорош для нашего распущенного мира.

Женька понимала и другое, – королевский солдат спас ее не только от боли в пыточной.

– Помогите де Белару, ваше величество, а я… я назову вам имена помощников де Монжа. Это очень важные имена, государь!

– Хотите п-продать мне их жизнь за жизнь моего мушкетера?

– Да.

– Это бессмысленно.

– Почему?

– П-потому что, во-первых, я и так могу узнать у вас эти имена в пыточной, а во-вторых, я уже знаю их.

– Знаете? Откуда?

– Из дневника Жозефины де Лиль. Мне п-продал его герцог Вандом. Сейчас он находится в своем загородном поместье, откуда я запретил ему выезжать до моего приказа. Мой брат Гастон сидит под домашним арестом, Конде под наблюдением, остальные, более мелкие сошки, четвертованы.

– … Четвертованы?

– Да, без лишнего шума, по-домашнему, чтобы в очередной раз не выносить сор из избы. Теперь скажите, откуда вам известны эти имена?

– Из того же дневника… Это я продала его Вандому. Мне нужны были деньги, чтобы платить за фехтование…

– Ну, вот вы и заплатили. Кто вам дал этот дневник?

– Никто. Я взяла его у господина де Белара. Он нашел эту тетрадь в доме Жозефины.

– Взяли? Т-то есть, украли?

– Да.

– Над этим всем можно было бы хорошо п – посмеяться, сударыня, если бы не было так г-грустно. Вы не находите?

– … Моя судьба уже тоже решена, ваше величество? – опустила голову фехтовальщица.

– Де Неверы, епископ Реймса и общественность Парижа продолжают требовать смертного приговора.

– Они и раньше требовали.

– Да, но вы опрометчиво написали в ваших «Записках» о моей помощи, которую я предлагал вам в Бастилии. Де Невер теперь настаивает в случае вашей казни на предъявлении тела. К сожалению, многие знают вас в лицо. Вы все испортили, сударыня, а могли бы согласиться уничтожить п-парочку моих врагов в Ла-Рошели и жить сейчас безбедно. Вместо этого вы убиваете какого-то убогого бандита по приказу другого такого же бандита… Это ли не г-глупость?

– Веселый Жан был мерзким, как и д’Ольсино. Я не могла иначе!

– Да, но теперь иначе не могу я. П-процесс начнется в понедельник.

– Он будет открытым?

– Сделать его закрытым уже невозможно. Нужно отдать вам должное – ваши «Записки фехтовальщицы» написаны весьма бойко. Требуют сделать процесс открытым и де Неверы.

– Я не хотела вас задеть, ваше величество.

– К сожалению, вы задели не меня, а королевское п-правосудие. Вы указали на то, что им возможно манипулировать.

– Разве это не так?

– Возможно. Но теперь, чтобы доказать обратное, я не смогу п-помочь господину де Белару, сударыня.

В вышедших «Записках» действительно было много того, что могло повредить фехтовальщице на процессе, как тот бумеранг, который она, не глядя запустила. Он сразил цель, но теперь неминуемо возвращался к ней самой. Все зависело сейчас только от того, насколько она будет ловкой и сумеет уклониться или поймать его.

В надежде спасти де Белара Женька обратилась к Серсо, но он только пожал плечами.

– Господин де Шале нанял меня защищать вас, а не господина де Белара, впрочем, поговорите с ним сами.

Женька поговорила, но, как и предполагала, де Шале только разозлился.

– Ты еще попроси о том бандите, с которым жила на нашей столичной помойке! Знать не хочу ни о каком де Беларе! Надеюсь, что с его казнью мешкать не будут!

– Ты жестокий!

– А ты?

– Но он спас меня!

– Ты, наверное, была влюблена в него? Ты влюблена в него и сейчас!

– Если король не спасет де Белара, – твердо сказала Женька, – я расскажу о том, что меня заставляли сделать в Ла-Рошели!

– А что тебя заставляли сделать?

– Король хотел, чтобы я прикончила двух протестантских пасторов!

– Ну, так что? Вот удивила! Надо было и прикончить! С того дня, как король приказал де Витри[51] убить маршала д’Анкра, он сам только и делает, что занимается этим! А тебе он еще деньги обещал! Де Витри и то так не баловали! Мы бы уже давно уехали отсюда!

– Король и после не дал бы мне спокойной жизни, Генрих! И как это… прикончить?

– Это ты не знаешь, как прикончить?

– Ты не понимаешь! Настоящая ненависть, как и настоящая любовь, не продается!

Тем не менее, говорить об этом тайном поручении короля на суде Генрих запретил.

– Достаточно того, что ты написала о его чертовом предложении! Прошу тебя, помолчи теперь о подробностях! Ты не можешь знать, чем может ответить тебе король!

Серсо тоже советовал не горячиться и держать эту карту под сукном. В целом он считал, что шансы на успех есть.

– Ваши действия во многом были незаконны, но побуждения благородны, – сказал он. – Это нравится широкой публике, на чем мы, собственно, и сыграем. По делу Маргариты де Рошаль у вас вполне приличное положение. Из жертв этого дома, судя по протоколам допроса, на вашей совести никого нет.

– А те солдаты в Бастилии? Ренуар и Жанкер?

– Это жертвы вашего отчаяния.

– А побег? А сопротивление Марени?

– Следствие вашего положения. Какой заключенный не хочет бежать и не оказывает сопротивления полиции?

– А Марени не свяжет меня с бывшим заговором де Монжа?

– Не думаю. Король отрицательно относится к этой идее.

– Он не верит Марени?

– Скорей всего он не хочет ворошить дело, где в разной степени замешаны его родственники. Заговор раскрыт, виновные понесли наказание. Король не желает к этому возвращаться, и это нам на руку. А случай с де Жуа на общем фоне остальных ваших неправомерных деяний вообще пустяковое дело! Откупимся! Что касается дела Жозефины, то в нем ведущая роль была не у вас.

Доводы Серсо были не лишены смысла, но Женька не могла радоваться. Перед глазами продолжало стоять худощавое лицо де Белара.

От Генриха Женька узнала, что о ней хлопотал де Санд.

– Он был на приеме у короля и предлагал тайно увезти тебя из Франции.

– Король отказал?

– Отказал. А ты бы согласилась?

– А ты?

– Я лучше провожу тебя на эшафот!

– Ты сумасшедший!

– Как и ты.

Де Шале сжал фехтовальщицу в объятиях, и оба на время замерли. Действительно, только сумасшедшие могли верить, что переиграют судебную машину короля, и он позволит своему фавориту уехать с любимой женой жить счастливо на Луару, если вообще после всего, что случилось, можно было жить счастливо.

Тем не менее, на процесс фехтовальщица явилась собранной. Ее не испугала, а даже порадовала многочисленная публика в зале. Молчаливый ряд судей казался не карающей десницей, а всего лишь шеренгой черных рыцарей, которых нужно было разбить любой ценой. Среди них должен был находиться и господин де Ренар, но, как родственник обвиняемой, он был отстранен от процесса.

С одной стороны зала за столом сидел Катрен, представляющий обвинение, а с другой находился за таким же столом Серсо. На балконе справа возвышался парадный стул короля. На балконе слева сгрудились студенты и памфлетисты. Среди публики в зале мелькнули знакомые лица: де Санд, Клементина, Валери, Виолетта, Элоиза, принц Конде, Бушьер, Клеман и, конечно, фехтовальщики, когорту которых возглавлял, возбужденный предстоящей схваткой, де Зенкур.

На балконе появился король. Все поприветствовали его вставанием. Подсудимую провели на приготовленное место, и в зале стало тихо.

Последний поединок

Как и предполагал Серсо, дело де Жуа было вновь открыто. Сам де Жуа, которому некогда прижгли кончик языка, на суд пришел, но не выступал, поскольку любая беседа теперь давалась ему с трудом. От его имени иск предъявлял де Брюс. Он утверждал, что его приятель не имел намерения отрезать девушке мочку уха, и все это было не более, чем шуткой, придуманной маркизом де Шале. Генриху, как лицу заинтересованному, в свидетельствовании отказали.

Далее Катрен вызвал Шарлотту и спросил:

– Вы видели, как граф де Жуа пытался склонить госпожу де Бежар к любовной близости?

– Нет, господин, но граф просил меня устроить с ней встречу. Госпожа де Бежар отказалась с ним встретиться.

– Вы видели, как госпожа де Бежар, маркиза де Шале отсекла графу мочку уха?

– Видела, господин. Госпожа позвала меня наверх. На ней была порвана одежда. Она хотела, чтобы я помогла выбросить графа в окно, но потом почему-то сделала это.

– Что?

– Повредила ему ухо.

– А вы не слышали, как господа под окном номера госпожи де Шале угрожали ей? – спросил Серсо.

– Да, господин. Они ждали, когда граф покалечит госпожу де Бежар.

– Нам сказали, что это была всего лишь шутка, а попытки насилия никто не видел, – возразил Катрен.

– Не знаю, господин. Может быть и шутка, – опустила глаза Шарлотта.

Казалось, что факт предумышленного насилия будет сведен на нет, но Серсо вызвал еще одного свидетеля. Это был Жан-Жак, которого Женька сначала даже не узнала в прилично одетом и причесанном мальчике. Однако, как только он заговорил, все встало на свои места.

– Да, я все видал! – уверенно и громко сказал Жан-Жак. – Этот господин залез в окно, глаза выпучил и давай за госпожой, ровно пес, бегать! Потом как свалит ее на пол и ну по ней ручищами елозить! А она возьми и тресь его по башке! Так потешно было! Мы с Люлькой думали даже, что помер он!

Публика оживилась, раздались смешки, и Жан-Жака увели. Серсо тут же подхватил его яркие показания и указал на то, что девушка защищала свою честь, и это значительно смягчает ее вину.

– Защита своей чести была превышена маркизой де Шале, – сказал председатель суда. – Она не имела повода подвергать опасности жизнь господина де Жуа и портить ему внешность.

– Да, с ухом я погорячилась, – согласилась Женька. – Нужно было взять гораздо ниже.

Публика засмеялась. Усмехнулся даже король. Суд назначил выплату денежной компенсации, на что фехтовальщица пожала плечами и переглянулась с Серсо. Оба понимали, что это только пристрелка, – впереди было дело д’Ольсино, побег из Бастилии и налет на дом де Рошалей. Однако прежде судьи поставили к обсуждению дело Жозефины. Здесь у фехтовальщицы была двоякая роль, так как дело состояло из двух частей – проникновения в чужое жилище и нападения на полицейский экипаж. В первой части девушку судили, как сообщницу де Белара, а во второй она выступала в роли свидетельницы. Показания де Белара с его слов зачитывал Катрен.

– Господин де Белар не может присутствовать на процессе, он болен, – сказал комиссар.

Женька поняла, в чем дело, и хмуро глянула в сторону балкона короля. В зале тоже зашумели, а с дальних рядов раздались выкрики:

– Звери! Палачи! Самих на дыбу!

Туда немедленно направились стражники. Крики стали тише.

– Господин де Белар утверждает, что вынужден был взять с собой госпожу де Бежар де Шале, потому что ему был нужен помощник, чтобы проникнуть в чужой дом и уничтожить письма брата. Вы согласны с показаниями господина де Белара, сударыня? – спросил Катрен.

– Не согласна. Господин де Белар справился бы и без меня. Я решила пойти с ним сама после того, как подслушала его разговор с герцогиней де Шальон.

– Герцогиня де Шальон тоже была заинтересована в этом деле?

– Да. Герцогиня боялась, что Жозефина очернит ее в своем дневнике за отказ в помощи. Она просила господина де Белара найти дневник. Я тоже решила достать эти бумаги.

– Зачем?

– Чтобы потом продать его. У меня не было денег, и скоро должен был кончиться срок договора с его величеством.

– Какого договора?

– Его величество сделал мне одно важное предложение и пообещал в случае моего согласия закрыть дело де Жуа.

Катрен замешкался и глянул на балкон короля. Серсо моментально сориентировался и перехватил игру в свои руки.

– Вы хотите сказать, сударыня, что из-за договора с его величеством вас и не арестовали? – спросил он.

– Да.

– И, если бы вы согласились на предложение его величества, приказ о вашем аресте по делу де Жуа мог бы никогда не появиться?

– Да.

– А какое предложение вы получили от его величества, сударыня?

Среди судей возникла некоторая паника, а публика стала оборачиваться на королевский балкон и перешептываться. Председатель суда постучал молоточком и сказал:

– Господин Серсо, этот вопрос не относится к делу. Мы отклоняем его.

Шум в зале усилился.

– Пусть говорит! Правду! Правду!

Серсо поднял руку, призывая к тишине и, когда она установилась, обратился к председателю:

– Если вы отклоните вопрос, ваша честь, благородное общество может решить, что предложение, сделанное маркизе де Шале, было весьма неприличного свойства. Это может бросить тень на безупречную репутацию его величества.

Председатель замялся, посмотрел в сторону балкона и, видимо, получив какой-то знак, кивнул.

– Хорошо, вопрос остается в силе. Отвечайте, сударыня.

– Его величество предложил мне стать наемной убийцей на службе государства.

В зале стало тихо.

– У вас есть свидетели, которые могут подтвердить, что такое предложение имело место? – кашлянув, спросил председатель.

– Со мной разговаривал кардинал де Ришелье. Это была его идея, а свидетели… Какие же могут быть свидетели у такого предложения? Позже его величество предложил мне уничтожить двух протестантских пасторов в Ла-Рошели. За это меня обещали выпустить из Бастилии и заплатить сто тысяч пистолей.

В тишине зала что-то грозно забродило. Председатель снова стукнул молоточком и сказал:

– Как я уже говорил, это не относится к разбираемому делу, тем более, что госпоже де Бежар ничего крамольного не предложили. Служба на благо короля и государства почетна и ответственна, каких бы поручений она не касалась. Уничтожение врага приемлемо не только на поле боя. Продолжайте, господин Катрен! У вас есть еще вопросы к обвиняемой?

Но продолжить не удалось, шум в зале усилился, раздались выкрики: «Долой Ришелье! Убийцы! Позор! Долой грязный шпионаж!». Вряд ли публику удивило существование подобной службы в государстве. Семнадцатилетний король пять лет назад сам поощрил убийство своего главного врага – маршала д’Анкра, о котором говорил де Шале, но новая власть настойчиво хотела рядиться в благородные ризы справедливости и благочестия, поэтому такого рода деяния уже не имели права пачкать ее белые одежды.

Крики и шум не прекращались. Вмешалась стража. Началась потасовка, и заседание суда было перенесено на следующий день.

Серсо был доволен.

– Неплохо, сударыня, только предупреждайте заранее о том, чего я не знаю. Вы очень рисковали с признанием о дневнике. Не один Катрен, однако, переполошился.

– Да, я не могла, я не сдержалась.

– А что стало с этим дневником? Вы его продали кому-то?

– Герцогу Вандому. Король уже знает об этом.

– А, ну и прекрасно! Теперь о нем не спросят даже у де Белара.

Генрих, в отличие от адвоката, сильно нервничал.

– Не надо было говорить об этом предложении короля, Жанна!

– Меня спросили, я принесла присягу.

– Только не смотри на меня такими честными глазами! Ты сделала это нарочно!

– Да! Король позволил пытать де Белара! Хотя бы от этого он мог бы его спасти?

– Ты забываешь, где ты, а где он! И какой, к черту, де Белар, когда тебе надо думать сейчас только о нас!

– Все равно я не перейду в защиту!

Однако воинственное настроение фехтовальщицы чуть не уничтожил второй день слушаний по делу Жозефины. Речь шла о нападении на полицейский экипаж. Обвинение было предъявлено де Белару, как организатору нападения. На этот раз он давал показания сам. Его ввели в зал, держа под руки двое солдат, и в груди девушки похолодело.

В деле о нападении она выступала, как свидетельница, но еле могла отвечать на вопросы, глядя на Кристофа, который, казалось, вот-вот упадет от боли. Когда же объявили приговор, Женьке захотелось, чтобы ее снова кто-нибудь немедленно убил. Всех троих участников – де Белара, де Ларме и де Барту приговорили к смертной казни. Двое последних получили такой приговор заочно и были объявлены в розыск.

– Все пока идет неплохо, – приблизившись к Женьке, тихо сказал Серсо.

– Вы думаете, его пощадят?

– Я о вашем положении, сударыня. Только не вздумайте шантажировать короля именами из дневника. Вы обречете де Белара на новые дознания. От плахи это не спасет, а муки увеличит, да еще к тому же запачкает его имя в измене королю.

В этот день девушка отказалась от свидания с Генрихом, умолив Домбре не пускать маркиза, невзирая на все его просьбы, подкупы и угрозы. Она оставалась в камере одна, долго лежала неподвижно и смотрела вверх, будто уже давно умерла, а душа ее все еще не могла расстаться с телом. Выпад короля, а она знала, что это был выпад, оказался разителен, едва ли не смертелен, однако утром фехтовальщица поднялась, смыла с лица соленые бороздки слез и была готова к новым слушаньям. Где-то в глубине души она надеялась, что все еще может выправиться.

Дело д’Ольсино в череде дел, к которым была причастна фехтовальщица, являлось главным, но Катрен начал не с него, а с убийства де Барбю. Он привез свидетелей – крестьянина Журдена и его жену Паскуаллу, которые видели, как все произошло.

– Она бежала, – кивнула в сторону обвиняемой Паскуала, – господин гнался, то ли прибить, то ли снасильничать хотел… Она почти голая была, в сорочке мокрой… Потом упала, схватила эту штуку со стрелами и выстрелила.

– Какую штуку? – спросил Катрен. – Арбалет?

– Не знаю, кажись, так зовется.

Паскуала была смущена выступлением в таком огромном зале, но отвечала довольно здраво. Журден, смущенный еще больше, только поддакивал ей.

Катрен приказал внести арбалет, и крестьянка кивнула.

– Он.

– Откуда у вас появился арбалет, госпожа де Шале? – спросил комиссар.

– Господин де Гран дал, чтобы защищаться. Я одна была на острове.

– Зачем вы направились с оружием на земли графа?

– Де Гран сказал, что граф убил свою жену.

– Вы хотели наказать графа за это преступление?

– Я хотела только посмотреть, что делается на его берегу, а потом увидела, что крестьянка ребенка родила, помогла… Тут этот де Барбю прискакал с дружками. Ребенка он бросил в реку, а меня приказал связать и везти в поместье.

Серсо тут же представил в роли свидетельницы Марису, которая подтвердила слова фехтовальщицы, хотя была напугана еще больше, чем Паскуала. Женька воспользовалась случаем и сказала Марисе, что ребенок выжил и находится в охотничьем домике у Симоны. Публика облегченно выдохнула, а Мариса, уткнувшись в плечо Паскуаллы, заплакала.

Чтобы закрепить успех, Серсо вызвал на свидетельское место архитектора, которому помог бежать Филипп, и тот рассказал, как к дому графа привезли некого «юношу», а его самого заперли и чуть не обрекли на смерть в склепе, который он самолично проектировал для графской супруги.

Обвинение Катрена дало трещину, а когда дело дошло до происходивших в доме графа убийств, больше половины зала было на стороне защиты. Так как епископ Реймский после налета на дом де Рошалей находился в Париже, Серсо воспользовался его отсутствием в поместье, нанял людей и вызволил из дома Филиппа, которого тот усиленно скрывал даже от Катрена. Старик был плох, но все же правдиво рассказал, что творил его хозяин. При этом он плакал и, то жалел, то проклинал своего чудовищного воспитанника.

Глаза Серсо торжествующе заблестели, и он подмигнул фехтовальщице.

– Де Неверы покрывали преступника! Мерзавцы! Д’Ольсино– сатанист! Епископа лишить сана! Бандиты! Блудники! Кровопийцы! – раздались возмущенные крики.

Стража, все время находившаяся наготове, едва восстановила порядок. Теперь это стало делать намного труднее, так как публика, не попавшая в зал суда, толпилась под окнами, и волнение, возникавшее внутри, расходилось волнами и перехлестывало через открытые окна на улицу.

Две группировки задавали тон: – одну возглавляли де Неверы, епископ Реймский и де Рошали, другую – принц Конде. Принц, давно искушенный в притронных интригах, делал это, видимо, не только из сочувствия к маркизе де Шале, – он точно угадал момент для того, чтобы перехватить у де Невера право стать вождем новой оппозиции и потрепать нервы своему венценосному кузену. Именно на это и рассчитывал Серсо. Почувствовавший поддержку большей части зала, адвокат сам выглядел, как полководец, поднявший свои полки в наступление.

Дальше Женька рассказала о своем побеге и убийстве де Барбю.

– То есть, вы убили этого человека, защищая себя? – спросил Серсо.

– Да, сударь.

– Прошу учесть это обстоятельство, ваша честь, – обратился адвокат к председателю суда. – Надеюсь, обвинение не станет возражать, что убийство господина де Барбю было непредумышленным?

– Не станет, – ответил Катрен. – Но тогда защита не будет возражать, что убийство графа д’Ольсино было тщательно подготовлено? Так, госпожа де Шале?

– Подготовлена была дуэль, а не убийство, сударь, – ответила девушка.

– Именно для этого вы занимались в школе господина де Санда?

– Да.

– Что ж, во-первых, участие в дуэли тоже карается, сударыня, а во-вторых, у обвинения есть мнение, что это была не дуэль, а если и дуэль, то вы грубо пренебрегли законами дуэли. Офицер Годье, пригласите в зал господина де Летанга. Он расскажет нам, как происходила эта, так называемая дуэль.

Эжен привел де Летанга, и тот, как вызванный следом де Таваль – другой секундант графа, рассказал о дуэли у павильона де Жанси. Он подтвердил то, что девушка не оставила графу возможности поднять оружие. Серсо, в свою очередь, пригласил на свидетельское место де Санда и де Зенкура, которые настаивали на том, что д’Ольсино поднять это оружие и не стремился.

Де Зенкур отвечал на вопросы как обычно, без тени всякого смущения и ни разу не запнулся, встретившись глазами с фехтовальщицей. Де Санд тоже все время смотрел на нее, но его взгляд был другим. Скопившаяся в нем и замешанная на сильных чувствах, горечь грозила будущим взрывом, и Женька не знала, как его предотвратить.

После опроса свидетелей Катрен спросил девушку:

– Вы признаете, что ударили графа д’Ольсино шпагой в глаз, когда он не защищался, сударыня?

– Признаю.

– Зачем вы так поступили?

– Я хотела наказать его за убийство детей.

– Это прерогатива правосудия, – возразил председатель суда.

– Не всегда, ваша честь. Иногда это прерогатива сильных.

– Вы говорите о себе, сударыня?

– О себе или герцоге де Невере, который сейчас сильнее меня.

Зал снова зашумел. Положение фехтовальщицы в деле графа д’Ольсино было наиболее уязвимым. Помимо всего прочего, его отягощал побег из Бастилии и сопротивление королевской полиции в лице Марени.

В ответ на обвинение в убийстве двух охранников Серсо поднял тему произвола со стороны де Брука, приказавшего солдатам изнасиловать заключенную в отместку за отхожее ведро, содержимое которого та выплеснула ему в лицо. Этот эпизод с ведром очень позабавил публику, и группа Конде даже поаплодировала фехтовальщице, но, к сожалению, никто, кроме нее самой, не мог подтвердить факт насилия. Ренуар и Жанкер были мертвы, а де Брук свой приказ оскорбить честь госпожи де Шале категорически отрицал. Был подтвержден только случай с ведром, где свидетелем выступил офицер де Шарон, но этот яркий эпизод, повеселивший публику, на деле играл не в пользу обвиняемой.

Дело д’Ольсино тоже слушалось два дня, но приговор по нему выносить пока не стали, оставив его в состоянии обсуждения. Серсо сказал, что это неплохой знак.

– Судьи расходятся во мнениях. Дело по де Рошалям вам не слишком опасно. Упирайте на то, что вас принудили, – посоветовал он.

По делу де Рошалей, где Женьке предъявлялось обвинение в соучастии, Катрен начал издалека. Дело слушали, затаив дыхание, поскольку оно было новым и о нем еще не могло быть упомянуто в «Записках фехтовальщицы».

– Как вы оказались среди воров и бандитов, сударыня? – спросил комиссар.

– Я бежала от полиции. Мне помогли Робен и Проспер.

– Кто такие?

– Поножовщики.

– Вы были знакомы с ними ранее?

– Да, мы случайно виделись в «Дикой пчелке». У меня не было денег, меня преследовала полиция, и я ушла с ними.

Тему тут же подхватил чуткий Серсо.

– Смею заметить, ваша честь, – повернулся он к председателю, – что девушка попала в бандитское сообщество не умышленно, а по воле обстоятельств.

– Мы поняли это. Продолжайте, господин Катрен.

Катрен снова обратился к фехтовальщице:

– Каким образом вы остались живы в этом опасном сообществе? Всем известно, что Двор Чудес чужаков не жалует.

– Его величество помог мне.

– … Его величество?.. – Катрен опять в замешательстве покосился на короля, но тот сам недоуменно пожал плечами, поэтому комиссар продолжил. – Каким же образом?

– Он назначил за мою голову десять тысяч золотых. Во Дворе Чудес знают, что это такое, поэтому меня и приняли, как свою.

В зале повеяло ветерком легкого оживления, раздались смешки.

– В ходе допросов ваших соучастников стало известно, что вы сожительствовали с поножовщиком Кристианом Реньяром по кличке Тулузец. Это так? – спросил Катрен.

– Какое это имеет отношение к делу, сударь?

– Суду должно быть понятно ваше положение и связи в уголовном мире. Вы сожительствовали с Тулузцем, сударыня?

– Да.

– Потаскуха! – тотчас раздалось со стороны крыла де Неверов, на что де Санд немедленно полез в драку.

Его поддержал де Боме, и их обоих чуть не выдворили из зала. Дождавшись порядка, девушку спросил Серсо:

– Вас, вероятно, к этому принудили, сударыня?

– Не совсем… Кристиан защищал меня… Мне было трудно, и… я была ему благодарна. И еще он спас меня, когда ему пытались заказать мое убийство.

– Кто хотел вас убить?

– Виолетта де Флер и сестра моего мужа Элоиза.

Публика в зале в очередной раз всколыхнулась, и все взгляды с фехтовальщицы моментально переместились на семейство де Флеров. Серсо усмехнулся, но ничего не сказал, а испытанный предыдущими неожиданностями, опытный Катрен поднял руку, чтобы предотвратить новые выкрики и продолжал:

– Кто может поручиться, что это не наговор, сударыня? Откуда у вас такие сведения?

– Кристиан сказал мне сам.

– Ну, это понятно. Он мог придумать такую историю, чтобы быстрей склонить вас к близости. Ведь вы после этого стали делить с ним ложе?

Группа де Неверов и де Рошалей зааплодировала, а Виолетта с Элоизой засмеялись. Женька, конечно, не поверила, что Кристиан соврал, но больше ничего не сказала, – ей не хотелось выносить на суд этой публики то, что никто бы здесь не понял.

– Кто замыслил совершить налет на дом де Рошалей? – спросил Катрен.

– Герцог.

– Какой герцог?

– Бандитский вожак. О том, что это будет дом де Рошалей, я узнала только в день налета.

– Вы сами попросились на дело?

– Не сама. Меня позвали, когда дело уже было решено. Герцог знал, что я хорошо владею холодным оружием. Он хотел, чтобы я избавила его от Веселого Жана.

– С какой целью?

– Там тоже идет борьба за трон.

В публике засмеялись.

– Не кощунствуйте, сударыня. Трон во Франции только один, – строго сказал Катрен. – Почему же вы согласились убить этого человека, тогда, как немногим ранее отказались уничтожить врагов государства?

– Веселый Жан мне тоже не нравился. Он был таким же зверем, как и д’Ольсино, а враги государства… Я не знаю ни их самих, ни их поступков, может быть, они вовсе и не враги.

– В ходе допросов ваших сообщников выяснилось, что Маргариту де Рошаль убил мальчик по кличке Табуретка, а отсечение головы совершил некий Жакерия. Это так?

– Да.

– То есть, вы лично не чинили никакого вреда этой женщине?

– Не чинила.

– Но, судя по вашим «Запискам» и рассказу о пребывании в доме графа д’Ольсино Маргарита была его соучастницей и тоже числилась в ваших врагах.

– Не в моих врагах, а во врагах общества.

– Пусть так, но вы сами разве не хотели ей отомстить?

– Я хотела отомстить ей пером, но ваше правосудие не прислушалось к моему голосу.

– Правосудие не может наказывать преступников только на основании чьих-то сочинений.

– Конечно, ведь Маргарита де Рошаль – не откупщик Файдо, с нее не поимеешь в казну столько денег, – усмехнулась фехтовальщица и демонстративно глянула в сторону балкона короля.

Противоположный ему балкон со студентами и памфлетистами одобрительно зашумел.

Дождавшись тишины, Катрен сказал:

– Тем не менее, один из свидетелей считает именно вас причиной смерти Маргариты де Рошаль.

– Кто же? Епископ, которого голым вытащили из ее постели?

Здесь публика тоже одобрительно зашумела. Заулюлюкала вместе со студентами и группа Конде.

– Его священство утверждает, что встречался с госпожой де Рошаль для духовной беседы и его раздели налетчики.

– Он, наверное, хорошо выпил во время этой беседы, если ничего не помнит.

Зал засмеялся. Никто, конечно, не верил в шитую белыми нитками версию епископа, даже сам Катрен, которому, видимо дали задание постараться прикрыть срам блудливого священника, поэтому комиссар не стал больше заострять на этом внимание и вызвал свидетеля, который, по его словам, обвиняет фехтовальщицу в смерти Маргариты де Рошаль.

На свидетельское место вывели Рони. Он вышел, прихрамывая, и остановившись на свидетельском месте, студеным взглядом посмотрел на девушку.

– Маркиза де Шале утверждает, что ни чинила никакого вреда госпоже де Рошаль, – сказал, обращаясь к нему, Катрен. – Вы согласны с этим, Рони Лукре?

– Да, не чинила… она только сказала Табуретке, что Маргарита де Рошаль его мать.

Публика дружно охнула и затихла.

– Это так, сударыня? – спросил Катрен.

– Так. Я узнала об этом в Приюте Подкидышей.

– И поэтому мальчик убил ее?

– Этого никто не ожидал.

– Неужели?

Вопрос был риторическим и остался без ответа. Там, где требовались только факты, было неуместно прилагать к делу тонкую материю душевных течений; все и так поняли, что фехтовальщица невольно или умышленно, но направила руку мальчика, однако возмутились этому только де Неверы и де Рошали. Остальные, судя по возгласам, посчитали, что подобная участь Маргариты де Рошаль была вполне ею заслужена. Слова Рони подтвердила жена повара, которую пощадили во время нападения налетчики.

Когда свидетелей увели, председатель суда, завершая разбирательство по делу маркизы де Шале, предоставил первое слово обвинению.

– Жанна де Бежар, маркиза де Шале полностью и безоговорочно виновна в совершенных ею преступлениях, ибо грубо попирала установленные законы общества, присвоив себе, ничем не подкрепленное право распоряжаться чужими жизнями по своему усмотрению, – сказал в заключительном слове Катрен. – Этим правом может обладать только Бог, или же его посредник на земле – государство в лице короля. Жанна де Бежар, маркиза де Шале опасна для общества, и пример ее деяний может породить множество подражателей. Это принесет в жизнь людей хаос и разрушение. Я требую смертного приговора, ваша честь.

Серсо настаивал на заключении с последующей высылкой.

– Эта девушка очень молода, ваша честь, – сказал он. – В ее возрасте возможны роковые ошибки. Мотивы ее поступков вполне благородны, но по причине неопытности и пылкости сердца, она еще не ощущает их границ. Жанна де Бежар, маркиза де Шале иногда действовала жестоко, но ее вынуждали к этому люди или обстоятельства. Она не раз оказывала помощь даже тем, кому не должна была оказывать, например, Габриэли де Рошаль, которую вырвала из рук бандита и насильника. Я прошу суд учесть и те условия, в которых приходилось находиться моей подзащитной и тот факт, что она носит под сердцем ребенка, и это ребенок от ее мужа, зачатый в браке, освещенном церковью. Я прошу тюремного заключения с последующей высылкой и выплатой денежного штрафа в пользу пострадавших.

После речи защиты председатель суда предоставил последнее слово обвиняемой.

– Только осторожней, – шепнул адвокат. – Вы не на баррикадах.

Но Женька чувствовала себя не на баррикадах, – ей казалось, что она сейчас сдает последний экзамен, и если даст те ответы, которых от нее ждут, то непременно получит пятерку. От нее ждали раскаяния, но она его не чувствовала.

– Я хотела, чтобы мир был чище, – не слишком уверенно начала она. – Я пришла и сделала все, что могла… – здесь фехтовальщица приостановилась, будто задумалась о чем-то, потом более уверенно продолжила, – однажды меня назвали Посланницей Грозы. Наверное, это так и есть. Кем-то я призвана выполнять эту миссию, хотя тоже хочу любить, иметь свой дом и родить ребенка… Может быть, потом, когда меня отпустят, я больше не буду вступать в поединки, а пока… я не жалею о том, что сделала.

Судьи коротко посовещались, после чего председатель суда объявил, что процесс по делу маркизы де Шале закончен, и приговор будет оглашен через три дня.

Оценка

Три дня, оставшихся до вынесения приговора, фехтовальщица провела, как пыточной камере, хотя содержание и уход продолжали оставаться на том же уровне. Ее хорошо кормили и беспрепятственно удовлетворяли все бытовые нужды. Женька, конечно, думала и о себе, но больше всего сейчас ее волновала судьба де Белара. Она даже просила встречи с королем, решив согласиться на любые условия, убить, кого прикажут, лишь бы он пощадил Кристофа. В порыве отчаяния девушка действительно думала, что сможет сделать подобное, но жизнь не дала ей это проверить, – король отказал во встрече.

– Его величество передал, что уже поздно, – сказал Домбре. – Он уязвлен. Вы что-то там наговорили на суде. Это все печально, сударыня, но господин де Белар хорошо знал, на что шел, затевая подобное дело.

– Как он?

– Он спокоен, и мне сдается, сам ищет смерти.

– Почему?

– Он не может смириться с гибелью брата, которую считает, что допустил.

– Мне… нельзя повидать его?

– Выходить за пределы камеры до приговора суда вам категорически запрещено.

– А господин Дервиль разрешал мне.

– И где теперь господин Дервиль, сударыня?

В эти три дня к девушке не пускали и Генриха, поэтому она искала поддержки у Денизы, которая всегда была рядом. Девочка, как могла, успокаивала фехтовальщицу, гладила по плечу и молча вытирала слезы, самопроизвольно текущие по щекам ее измученной госпожи. «Если Кристоф умрет, я тоже не смогу жить… – думала Женька, сидя на кровати и сжав голову руками. – Или смогу?»

В понедельник комендант сообщил девушке, что Кристоф де Белар казнен, и передал ей записку, которую мушкетер написал ей незадолго до прихода стражников. Женька едва поняла, что в ней написано. Строчки прыгали перед глазами, и текст мешала рассмотреть скопившаяся в них соленая влага. «Осталось немного. Я прощаю вас. Кристоф». Девушка смяла бумагу, сжав ее в кулаке.

– Господин де Белар ушел с миром, – сказал Домбре, впервые глядя на фехтовальщицу без обычной живости в своих глазах. – Он был спокоен, и сказал, что надеется, что вы тоже будете спокойны, когда… когда услышите приговор.

Фехтовальщица стерла с лица слезы.

– Да, я буду спокойна.

На следующий день девушку повезли во Дворец Правосудия на оглашение приговора. «Сюжет идет к концу», – подумала она, и ею овладело какое-то, несвойственное ей, спокойствие. Неким парадоксальным образом смерть Кристофа внесла в ее душу ясность и умиротворение. Теперь она была готова к любой оценке, которую могли выставить ей судьи.

Во время зачитывания приговора было очень тихо, отчего казалось, что судья читает его в пустом зале. Суд признал фехтовальщицу виновной в деле графа д’Ольсино, в убийстве Себастьяна де Барбю и двух охранников Бастилии. Отягчающими обстоятельствами послужили побег и сопротивление королевской полиции. В деле налета на дом де Рошалей ее признали соучастницей, а так же косвенно причастной к смерти госпожи Маргариты де Рошаль. В качестве приговора была назначена смертная казнь через отсечение головы.

– Но поскольку маркиза де Шале находится на третьем месяце беременности, – продолжал председатель, – приговор будет приведен в исполнение только после рождения ребенка. До этого дня маркиза де Шале будет находиться в заключении с привилегиями, надлежащими быть в ее положении и согласными с ее титулом.

В публике опять начал подниматься шумок, и охрана, предусмотрительно утроенная в этот день, снова принялась наводить порядок.

Вернувшись в Бастилию, Женька попросила бумагу, перо и чернила.

– Что вы хотите делать? – спросил Домбре.

– Продолжу писать «Записки фехтовальщицы», – сказала девушка.

На это запреты не распространялись, поэтому Домбре приказал принести маркизе де Шале то, что она просила. Оставшись одна, Женька тотчас приступила к продолжению рукописи, которая прервались на уходе от лодочника.

Вечером пришел Генрих, но теперь им разрешили видеться коротко и в присутствии охраны. Сначала он посетовал на скандал в семье, который произошел после того, как Катрин призналась в своей беременности, и посмеялся судорожным усилиям батюшки спешно найти подходящего жениха.

– Это ребенок Андре де Вернана? – спросила Женька.

– Говорит, де Вернана. Хорошо, хоть не от конюха.

– Да, одна жизнь только начинается, а другая заканчивается.

– Перестань, – сказал Генрих, а потом шепнул, целуя фехтовальщицу за ухом. – Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем, у нас еще уйма времени. В городе смута, Конде набирает твоих союзников. Наш беспокойный принц снова почувствовал себя на коне, нам это на руку. Я, пожалуй, присоединюсь к нему.

Но, к несчастью, времени оказалось гораздо меньше, чем предполагал де Шале. Через несколько дней Женька вдруг почувствовала боль внизу живота. Боль сначала была слабой, но к вечеру усилилась и ночью вытолкнула наружу, растущего внутри нее ребенка. Он словно не выдержал свалившихся на него испытаний и не желал больше жить в условиях бесконечной войны, которую вела со своими врагами его юная мать. Это был мальчик. Началось кровотечение, и лекарь еле спас ее. Им опять оказался Лабрю.

– Лабрю, это вы? Откуда? – спросила Женька, придя в себя.

– Господин де Санд порекомендовал меня Домбре.

– Из-за меня?

– Да. Хорошо, что я оказался здесь вовремя, – покачал головой врач и обратил к фехтовальщице взгляд, полный горечи. – Я же говорил, что возможно надорваться, сударыня.

– Да, досадно… Я не успею дописать «Записки».

– Я постараюсь продлить срок, – пообещал Лабрю.

Он действительно сделал доклад королю о состоянии здоровья фехтовальщицы и спросил три недели на ее восстановление. Тот согласился. Об этом девушке рассказал Генрих. Лицо его совершенно потемнело после того, как Женька потеряла ребенка. Он перестал даже что-либо говорить, а просто сидел и молча держал свою ускользающую возлюбленную за руку.

– Что в городе? – спросила фехтовальщица, чтобы хотя бы голосом заглушить ту невысказанную очевидную мысль, которая убийцей-невидимкой стояла возле ее изголовья.

– В городе шумно… Конде не успокаивается, и я боюсь, что король прикажет приблизить день казни.

Так и случилось, – три недели еще не закончились, как к Женьке в камеру явился один из судей и вновь зачитал приговор.

– Казнь состоится через два дня в восемь часов утра на Гревской площади. Вы слышите меня, сударыня?

– Да.

На следующий день под усиленной охраной на свидание к фехтовальщице пришел де Санд, и его долгое объятие чуть не нарушило в душе девушки то желанное равновесие, которое установилось в ней в эти последние два дня. При свидании присутствовал Эжен. Нормандец, как обычно, руководил охранниками, и было видно, как он доволен, что от него зависел теперь и его бывший хозяин.

– Я не дам тебе погибнуть, – шепнул Даниэль. – По пути на Гревскую площадь мы тебя отобьем.

– Нет, не смейте! У вас ничего не получится, сюжет заканчивается, и вам не дадут это сделать.

– Какой сюжет? Ты бредишь?

– Нет, я должна уйти. Не мешай мне, иначе ты погубишь себя! У тебя сын, Жули, школа… Прошу тебя, Даниэль!

– Я не буду спокойно смотреть, как тебя убивают.

– Свидание закончено, – прервал эти лихорадочные перешептывания Эжен. – Господин де Санд, покиньте камеру.

– Замолчи, щенок, а то пожалуюсь Домбре, и он выкинет тебя отсюда! Будешь снова с де Гардом налоги возить! А ну выйди за дверь!

Эжен в нерешительности застыл, потом развернулся и молча вышел.

– Прощай, – Женька поцеловала де Санда в губы, а потом предала ему рукопись. – Отнеси Монро. Это лучшее, что ты можешь сделать для меня.

Утром Домбре объявил о приходе священника. Увидев его, девушка слегка опешила. В темной сутане был тот, кого уже давно подспудно ожидала увидеть фехтовальщица, то есть, профессор Монрей.

– Вы?.. – не зная, то ли радоваться, то ли пугаться, спросила измученная пленница.

– Сюжет заканчивается, Женечка.

– Да, я поняла… Я проиграла?

– А вы как думаете?

– Я думаю, что все делала по совести.

– По совести человека, в руках которого оружие?

– Я же фехтовальщица.

– Да-да, но вы могли бы фехтовать на другой территории. Я давал вам шансы. Вы могли бы вести дело или выйти замуж. «Божья птичка», прачечная, Форгерон – это же было бы просто прекрасно!

– Вы все врете! Я не могла вести дело! Мне мешали! А замужество?.. Так я же вышла замуж!

– Да, но вместо того, чтобы уехать из Парижа, вы вступаете в поединок с королем, более того, с обществом! А эта ваша выразительная речь на суде – красивое вранье! Вы не Посланница Грозы, вы сама эта гроза! Вы ни к чему не призваны, вы просто хотите быть там, где опасно, а там, где опасно, не может быть мирного финала, Женечка!

– Пусть так, но это уже мое дело, господин профессор!

– А только ваше ли? Вам перечислить тех, кого вы прямо или косвенно погубили?

– Тогда дайте мне тоже спокойно умереть, раз я такая плохая! Я не хочу больше об этом разговаривать!

Фехтовальщица отвернулась и, отойдя к стене, уставилась в глухую каменную кладку.

– Эка, бойкая!.. Так не разговаривай. Волосы только подыми, я шею посмотрю.

Женька обернулась. На месте Монрея стоял Домбре и какой-то человек с засученными рукавами суконной куртки. Фраза про шею принадлежала именно ему.

– … Вы кто? – не поняла девушка.

– Кто… палач я. Клошен.

– А-а… Клошен… Вы меня помните, сударь?

– Я?.. Чего помню?

– Я однажды подвезла вас в экипаже. Вы были с девочкой.

– … А, помню… Ну что ж… вот и свиделись. Я упреждал вас, госпожа. Волосы-то подымите… аль нет, не нужно… Помню шейку вашу. Не бойтесь, хорошо срежу – не почуете.

Фехтовальщица слегка содрогнулась. «Он совершенно хочет добить меня», – подумала она, но не о палаче.

– Вам еще повезло, сударыня, – сказал Домбре, когда Клошен ушел. – Король оказал вам милость и дал распоряжение не пытать вас водой перед казнью.

– Что за глупость? Зачем пытать перед казнью?

– Таков протокол. У вас будут какие-нибудь личные просьбы, сударыня?

– А вы исполните все, что я попрошу?

– Все, что не выходит за рамки закона, сударыня.

– Тогда съездите в Лувр и скажите королю, чтобы он отдал приказ арестовать господина де Санда.

– Де Санда? Зачем?

– Он хочет организовать нападение и отбить меня.

– Я не понимаю… Вы хотите сдать господина де Санда королевскому суду?

– Не суду. Пусть его подержат где-нибудь один день… И побольше солдат, а то он вздумает сопротивляться.

– А, я понял, сударыня. Это все?

– Еще я хочу вымыться.

– А лекарь разрешит? Ведь вы…

– Наплевать. Какое теперь это имеет значение?

Обе просьбы были выполнены. Домбре съездил в Лувр, после чего сказал, что король согласился удовлетворить просьбу, касающуюся господина де Санда. Потом комендант отдал распоряжение принести в камеру фехтовальщицы большую лохань, в которой обычно стирали белье. Камеру хорошо прогрели, а лохань наполнили горячей водой. Опасаясь возобновления кровотечения, комендант пригласил Лабрю, и Дениза мыла фехтовальщицу под его чутким присмотром. Здесь же присутствовала охрана Эжена, который привел врача в камеру, но Женьке, в самом деле, было наплевать, – она уже давно ходила голой перед здешним обществом и теперь наслаждалась только тем часом, который дал ей для последнего омовения Домбре.

Ей было выдана свежая сорочка и простое платье из черного сукна. Перед уходом Лабрю еще раз осмотрел девушку, потом поклонился, поцеловал ей руку и удалился.

Вечером пришел Генрих, которому дали последнее свидание, и сказал, что купит у палача ее голову.

– Зачем? – не поняла Женька.

– Я знаю мастера, он набальзамирует ее, и я оставлю твою голову в нашем доме. Что ты так смотришь?

– На черта тебе это чучело? Чтобы висеть рядом с головой кабана, которого ты убил на последней охоте?

– Не смейся! – рассердился Генрих.

На его глазах выступили слезы, и он прижал девушку к своей груди, где что-то прерывисто клокотало. Женька дрогнула и замерла в его нервном объятии, словно опутанная оголенным проводом. Она поняла, что он не издевается, а просто любит ее, как это может делать воспитанный в эпоху жестокости избалованный королевский фаворит.

– Ты… будешь завтра на казни?

– Конечно. Я обязан. Мое отсутствие было бы неуважением.

– К королю?

– К тебе.

– И ты… выдержишь это?

– … Не знаю. Я должен. Ты… ты жди меня там.

– Да, хорошо, только ты… не торопись.

Свидание было коротким. Король дал своему фавориту всего полчаса, и Домбре ревностно следил за исполнением данного приказа. Эжен, глядя на прощающихся супругов, криво улыбался.

Охрана во время свидания была удвоена. Фехтовальщица догадывалась, почему – ей в любом случае больше не позволят бежать отсюда, – ее либо казнят, либо убьют при попытке бегства.

– Прощайтесь, – сказал Домбре.

– Оставь мне что-нибудь, – сказала Женька Генриху, и он отдал ей одну из своих перчаток.

Супруги поцеловались, потом де Шале опустился перед фехтовальщицей на колено, коснулся губами края суконного платья и, закрыв рукой лицо, быстро вышел. Дениза всхлипнула.

Женька не плакала, она сжимала в руках замшевую перчатку, от которой исходил знакомый аромат, и долго смотрела на закрывшуюся дверь.

Глава, которой не было

«Жаль, – подумала фехтовальщица. – Этой главы не будет в моих «Записках». Все письменные принадлежности были у нее к этому времени забраны. Дениза приготовила девушку к последней ночи, потом обняла ее за колени и тоже ушла.

Фехтовальщица легла на кровать и неподвижным взглядом уставилась вверх. Перчатку Генриха она положила на грудь, и та, словно его оставленная рука, немного уменьшала ту боль, которая начала мучить ее сразу после его ухода. Болело где-то глубоко внутри и так физически ощутимо, что фехтовальщице стало казаться, что сквозь кожу вот-вот просочится кровь. Она не могла определить, от чего ей было больно больше, – от разлуки с Генрихом или от слов Монрея.

О том, что будет завтра, девушка старалась не думать. Чтобы хоть как-нибудь отвлечься, она слушала звуки, которые сейчас звучали особенно выпукло: переклички часовых, редкие шаги где-то далеко, тихое поскрипывание в дереве кровати… Незаметно она заснула. Ей снилась какая-то цветная страна с причудливыми животными и растениями. К ней подлетали яркие птицы и садились на плечи. Животные ложились у ног или играли в свои звериные игры. Она играла вместе с ними, ездила на синих быках, трепала за гривы красных львов и взлетала над лесами вместе с огромными многоцветными бабочками…

Утром фехтовальщицу разбудила одна из тюремных служанок, которые обычно собирали заключенных женщин перед казнью. Девушке дали умыться, сходить по нужде, помогли надеть платье и чепец, в который убирали волосы, чтобы оголить шею и облегчить работу палачу. Потом Женьку немного покормили и надели кандалы, которые полагались по протоколу.

Перед самым выходом к фехтовальщице зашел Домбре. Он принес ей кружку вина.

– Выпейте, сударыня. На улице еще прохладно, и вино приободрит вас.

Фехтовальщицу действительно немного знобило, то ли от утреннего сквозняка, то ли от холода кандалов, поэтому она не отказалась сделать несколько глотков. Это, однако, не помешало ей с удивлением заметить на пальце Домбре алмазный перстень, тот перстень, который она отдала Форгерону.

– Откуда у вас этот перстень, сударь? – тихо спросила она.

– А… это?.. Приобрел по случаю.

– Вам надо продать его, и лучше не здесь.

– Почему?

– Этот перстень из драгоценностей, которые были украдены у де Рошалей. Я отдала его Форгерону.

– Хм, да?..

Комендант быстро снял перстень и убрал его в кошель.

– Откуда он у вас на самом деле? – продолжала фехтовальщица. – Вам дал его Грегуар?

– В общем, да… Этому сумасшедшему хочется прыгнуть со стены на той штуке, которую он соорудил. Он ходил за мной две недели, потом сунул этот перстень, и я разрешил ему затащить свое чудище на стену. Он будет прыгать ближе к ночи. Я запретил ему делать это днем.

– Сейчас он здесь?

– Да, возится там наверху. Эту штуку надо еще собрать.

– Разрешите ему прыгнуть сейчас.

– Сударыня…

– Я хочу это видеть.

Домбре посмотрел на фехтовальщицу, на кандалы на ее руках, оголенную шею и махнул рукой.

– Ладно, если он готов, я прикажу.

Комендант дал распоряжение, и к тому моменту, когда девушку вывели во двор, Форгерон со своим аппаратом за спиной уже стоял на краю стены. Его поддерживали два солдата. Все, кто находился внизу, смотрели на него и крестились.

С разрешения коменданта изобретателю дали знак. Он прыгнул, и растопыренная конструкция отдалась на волю Бога. Сначала она плавно скользнула, потом начала было падать, но одна из воздушных струй вдруг выровняла ее кривое падение и, оставив за собой стены Бастилии, Грегуар полетел над городом… Люди внизу закрестились еще больше.

– Вот дьявольщина! – воскликнул Домбре. – Наши святые отцы его сожгут!.. И меня еще с ним в придачу! Вы довольны, сударыня?

– Да. Полет получился.

Внимание снова вернулось фехтовальщице, которая все еще не могла оторвать глаз от неба, в котором исчез дерзкий изобретатель. Девушку подвели к воротам, посадили в похожую на клетку повозку смертников и под охраной Эжена Годье повезли на Гревскую площадь. В пути ее сопровождали не только солдаты из Бастилии, но и рота гвардейцев, которую прислал король. Людовик, очевидно, побаивался беспорядков.

Среди гвардейцев Женька вдруг увидела де Зенкура и де Фрюке. Лица обоих испугали ее, – они были слишком красноречивы. Она поняла, что вместе с де Сандом надо было сдать королю всех, с кем она дышала одним дыханием на фехтовальной площадке. «Нет! – взглядом сказала девушка, поймав азартные глаза Альбера, и покачала головой. – Нет!» Но было уже поздно. Едва тюремная повозка отъехала от ворот Бастилии, кто-то свистнул, и гвардейцы короля стали отбивать ее у солдат Домбре. Раздались выстрелы… Домбре, раненый в ногу, упал.

– Годье, командуйте! – крикнул он с земли.

Началась полная неразбериха. Лошади, гвардейцы, солдаты, толпы парижан, скопившихся на улицах, чтобы посмотреть на казнь, смешались в один пестрый клубок…

К повозке пробился юркий де Фрюке и начал рукоятью пистолета сбивать замок, но, подстреленный Эженом, упал под колеса. Не все гвардейцы сочувствовали маркизе де Шале, поэтому кто-то уже дрался со своими, кто-то метался между долгом и чувствами, кто-то беспорядочно стрелял в воздух, пытаясь призвать к порядку… В испуге прижались к стенам домов вопящие горожане…

Вдруг из переулка вывалила внушительная когорта всадников под предводительством принца Конде. На шляпах у всадников развевались малиновые перья. Такие же перья были у всех, кто желал быть на стороне фехтовальщицы. Когорта Конде выскочила поддержать гвардейцев де Зенкура, и среди всадников Женька увидела де Лавуа и д’Ангре.

– Держитесь, сударыня! Дави кардиналистов! – кричал Конде и воинственно размахивал шпагой, на эфесе которой развевался такой, как и перья, малиновый бант.

С другой улицы выехали и ввязались в потасовку мушкетеры де Монтале и швейцарцы. Они были на стороне короля, и их было больше. Они смяли сопротивление, а повозку с фехтовальщицей снова затолкали во двор Бастилии. Женька сидела в ней, свалившись в угол и закрыв лицо руками. Ее радовало только то, что среди мятежников не было де Санда. Она думала, что из-за нападения казнь перенесут на другой день, но ошиблась. Командовать вместо себя комендант приказал Эжену, и тот, довольный собой, с готовностью бросился распоряжаться вместо своего начальника.

Арестованных тотчас увели в подвалы, ранеными занимались слуги и тюремный лекарь, а убитых сложили возле ворот. Среди этих последних был и де Зенкур. Открытые глаза его смотрели в небо. Вместе с восторгом схватки в них навсегда застыло выражение яростного желания быть первым. Рядом с ним лежал мертвый де Жери. Он лежал на боку, и его лица фехтовальщица не видела. Над убитыми стояли и угрюмо смотрели на их неподвижные тела де Стокье и де Блюм.

Принц Конде был арестован, но его увели не в подвалы, а наверх. На принцев суровые меры наказания не распространялись, поэтому кузен короля не унывал, смотрел весело и даже насвистывал что-то по пути в Бастилию.

Когда все утряслось, повозку снова выкатили за стены тюрьмы и под охраной швейцарцев повезли на Гревскую площадь. Горожане успокоились и теперь могли без помех наблюдать за тем, как движется к последней точке сюжет и жизнь его главной героини.

– Ой, да это никак та самая девица! – вдруг услышала сверху фехтовальщица. – Я видела ее в Этампе в телеге де Гарда! Ты погляди-ка, Аннет! Я еще тогда знала, что ее будут судить!

Женька подняла голову. На нее из окна смотрела дама, которой она едва не разбила яблоком лицо. На этот раз кинуть в нее было нечем, да и руки беспомощно свисали вниз под тяжестью кандалов.

– Поделом, милая, поделом! – ликовала прозорливая женщина.

Девушка усмехнулась и посмотрела на Эжена, который скакал рядом, как это было тогда, когда она сидела в телеге де Гарда. Он заметил ее взгляд и еще выше задрал подбородок. «Да, как тогда, в первый день, – вспомнила фехтовальщица. – А Эжен, наверное, уже видит себя комендантом. Улыбается… Жаль, что я не узнаю, что с ним будет, когда выйдет вторая часть моих «Записок». Генрих прибьет его. Или это будет де Санд? Над этим, пожалуй, даже можно посмеяться, как сказал король, если не было бы так грустно… Неужели мне так и отсекут голову?.. Или я до этого потеряю сознание?.. А если не потеряю?.. Как тепло сегодня… Весна…Такой приятный ветер… Будет жаль, если я его больше никогда не почувствую».

Гревская площадь сияла под утренним солнцем и выглядела не мрачно, а празднично. Даже, построенный помост напоминал скорее сцену, а не место для казни.

Фехтовальщицу уже давно ждали. Напротив эшафота на специальном возвышении под балдахином, защищавшим от солнца, сидел в кресле король. На этот раз он наблюдал последний акт чужой жизни не из окон Ратуши. Рядом с королем расположились королева, охрана и придворные, среди которых очень заметно выделялся Генрих де Шале. Он был весь в черном и так бледен, словно покрыл лицо пудрой. «Ничего… красивый костюм, – скользнула в весеннем воздухе еще одна легкая свободная мысль. – Наверное, нарочно пошил для этого случая».

С Генрихом находились Клементина, Валери и мальчик в парадной одежде. В мальчике Женька узнала Жан-Жака. Он стоял прямо и ковырял в носу. «Намучается с ним Клементина. Он еще и ограбит ее когда-нибудь. Не убил бы только».

С другой стороны толпились именитые семьи Парижа, среди которых были, конечно, и родственники Маргариты. Женька увидела Габриэль. У нее, единственной из всей этой знатной кучки, во взгляде не читалось злобного удовлетворения. «С интересом смотрит, – продолжала свой витиеватый полет мысль фехтовальщицы. – Вырастет, еще Маргариту переплюнет».

В глазах Виолетты, вместе с удовлетворением присутствовала досада. Она понимала, что такого внимания, которого удостоилась эта Жанна де Бежар, у нее самой не будет никогда, поэтому фрейлина королевы с явным раздражением покусывала острыми зубками свой шелковый платочек и не улыбалась. Рядом с ней пристроился Люсьен де Бон. Он что-то читал ей из небольшой книжечки, которую держал в руках и почти не обращал внимания на происходящее кругом.

Приехал посмотреть на казнь своей обидчицы и де Жуа. Он смотрел на помост, слушал, что ему говорит де Брюс и мрачно улыбался.

Фехтовальщица вышла из повозки, и ее освободили от кандалов. К ней подошел священник и протянул крест для поцелуя. «Похож на гарду шпаги», – подумала девушка. Она прикоснулась к кресту губами и взошла на помост, ни разу не споткнувшись.

Там ее уже ждал Клошен. Он стоял, опираясь на длинный, сверкающий на солнце, меч, однако взгляд фехтовальщицы притягивал не грозный блеск металла, а корзина, приготовленная для головы.

– Не бойтесь, госпожа, – тихо сказал за спиной палач. – Когда вы встанете на колени, поднимите подбородок и смотрите прямо. Голову не опускайте. Вы ровно ничего не почуете, я меч вчера долго точил.

Женька кивнула. Смотреть прямо и не опускать голову ее учить было не нужно.

В это время к королю поднялся Эжен. Он поклонился и сделал короткий доклад о произошедшем на выезде из Бастилии. Людовик выслушал его, усмехнулся, будто ожидал чего-то подобного, и махнул перчатками к началу.

Когда волнение, поднятое известиями нормандца, улеглось, на эшафот взошел судебный представитель. Он снова зачитал обвинения, предъявленные фехтовальщице и приговор.

Во время чтения Женька скользила взглядом по толпе. Внизу она увидала прачек. Амели и Бригитта плакали, Пакетта улыбалась. Чуть дальше стояли Матье и Шарлотта. Матье прижимал Шарлотту к себе, но в лице их было не счастье, а напряжение. «Наверно, из-за меня», – решила Женька. На нее с холодным удовлетворением смотрел Клеман, но за его спиной фехтовальщица заметила мужчину в черной, надвинутой на глаза, шляпе. По форме усов она узнала Проспера и слегка улыбнулась.

Когда судебный представитель закончил чтение, Женька посмотрела на короля. Оба молчали, не имея возможности разговаривать, так как Людовик сидел для этого довольно далеко, но все было понятно и так. Король и фехтовальщица не были врагами, поэтому во взглядах обоих не читалось ненависти, они были противниками. Король, как и Женька, был еще молод, воинственен и ценил хороший поединок. В его взгляде смешались сожаление и одновременно удовлетворение своей победой. Его фаворит теперь станет вдовцом и опять начнет всецело принадлежать только ему, герцог де Невер и общественность Парижа получат отступного, а он сам сможет спокойно воевать с протестантами, полагаясь на советы своего нового министра. Этот министр, видимо, во избежание усиления беспорядков, на казни не присутствовал.

– Сударыня, пора, – тронул девушку за плечо Клошен.

Женька опустилась на колени. Так полагалось, чтобы палач мог нанести точный удар. Как он велел, девушка приподняла подбородок. По затылку пробежали холодные мурашки, будто кто-то лизнул его сзади мокрым отвратительным языком… За спиной раздалось легкое шевеление, но фехтовальщице не нужно было смотреть назад, – она видела то, что там происходило в лицах, наблюдавших за ней, людей – они как-то сразу одинаково изменились, – Валери прижала ротик рукой, Генрих пошатнулся и схватился за столбик балдахина… Раздался легкий хруст, картинка перед глазами кувыркнулась и исчезла…

16 часть. Из другой жизни

Окно

Хотелось пить… Женька тяжело вздохнула и открыла глаза. Взгляд поймал какой-то пузырь, летающий в воздухе, а ухо уловило еле слышный шепот. Через несколько секунд пузырь сформировался в емкость, наполненную прозрачной жидкостью, а шепот превратился в обыкновенный шелест листвы, похожий на тот, который слышала фехтовальщица, когда проснулась на лесной поляне.

Девушка повернула голову. Было светло, и солнечные пятна льющегося из окна света соперничали своей теплой ясностью с изысканной фантасмагорией сюрреалистичных картин на стенах, по которым скользил ее расторможенный взгляд. «Это не ад, – подумала Женька и вновь посмотрела на емкость с прозрачной жидкостью, – но и не рай». Емкость оказалась частью капельницы, с которой посредством тонкой иглы, вколотой в вену на руке, была соединена фехтовальщица.

Девушка лежала в той самой комнате, где жила шесть дней до выхода в сюжет. Она была накрыта простыней, как в прозекторской. «Я мертва?.. Нет, я не мертва». Ныла шея, и было больно глотать.

Фехтовальщица медленно приподнялась, села и вытащила из вены иглу. Потом она обернулась простыней, поскольку из одежды на ней больше ничего не было, и направилась в ванную. Там девушка остановилась у зеркала и, взглянув в него, чуть не уронила простыню на пол. Немного выше основания ее шеи, будто запекшаяся пенка малинового варенья, тянулась розовая полоска… Женька осторожно тронула ее пальцами. «Я как та несчастная Брике из лаборатории Керна…[52] Может быть, это не мое тело?»

Фехтовальщица спустила простыню и осмотрела себя более тщательно. Тело было ее. «Вот царапина на плече от выстрела охранника Вандома… вот рана на руке от дуэли с де Шале… вот след от его даги и отметина, которая осталась от последнего выстрела во время облавы…» Слегка закружилась голова… Женька открыла кран и наклонилась попить воды. По голым ступням потянуло сквознячком, но девушка не обратила на это внимания, а когда выпрямилась, слегка вздрогнула и прикрылась рукой. Из зеркала на нее смотрел профессор Монрей. Он стоял за ее голой спиной и улыбался.

– Я вижу, что вы уже пришли в себя, Женечка.

– Вы… вы что… пришили мне голову?

– Ну, я же хирург, девушка, и моя главная задача – вправлять людям мозги. А что вы так сердито смотрите? Любой бы на вашем месте мечтал проснуться хотя бы так после свидания с королевским палачом! И что вы прикрываетесь? Или что-то поменялось с тех пор, как вы позировали Ласаре?

– Вы не художник.

– Обижаете, Женечка.

Женька махнула рукой, покачнулась и чуть не упала.

– Тише-тише, мадемуазель! – поддержал ее профессор. – Вам еще рано так махать руками.

Монрей подтянул простыню на плечи фехтовальщицы и, придерживая ее за талию, отвел в комнату.

– Принесите мне одежду, – попросила девушка.

– Нет-нет, отдохните еще пару часиков.

– Что в капельнице?

– Витамины.

– Казнь… была вчера?

– Неделю назад. Сейчас мы проводим вам курс восстанавливающей терапии.

– А какое сегодня число?

– По нашему календарю двадцать девятое июля.

Профессор помог Женьке лечь, и она, в самом деле, то ли уснула, то ли потеряла сознание. Ей снилось, что она парит над Парижем на летательном аппарате Грегуара, а горожане смотрят на нее снизу и крестятся. Сбоку подлетает Люссиль. Она в том же нарядном платье, в которое нарядил ее д’Ольсино, и берете с перышком. Девочка тянет фехтовальщицу за руку, пытаясь оторвать ее от поручня.

– Мадемуазель, вставайте, уже можно. Я принесла вам одежду.

– А?.. – фехтовальщица открыла глаза. – …Бригитта?

– Да, мадемуазель.

Рядом с кроватью стояла медсестра.

– Ты… А где Беранжера?

– Беранжера? Какая Беранжера? Вставайте. Месье Монрей уже ждет вас к завтраку. Ваша одежда на стуле. Вы сможете одеться сами?

– Смогу.

Медсестра ушла, а Женька встала. Голова больше не кружилась, но некоторая слабость еще чувствовалась. Теперь уже хотелось не пить, а есть. Одежда, которую ей принесли, наконец, была вполне цивилизованной и удобной, – обычные трусы, лифчик, джинсы и маечка, – все, как она носила раньше. Когда она оделась, в комнату зашел Франсуа Сельма и, невозмутимо поздоровавшись, проводил в столовую. Профессор, ожидающий фехтовальщицу внизу, встретил ее все с той же приветливо-лукавой улыбкой.

– Превосходное утро, Женечка, – сказал он.

– Да, превосходное, – как эхо отозвалась односложной фразой девушка.

Она села за стол и сразу же принялась за еду. Делать это сейчас было проще, чем начать о чем-либо говорить. Кроме того, Женька по-настоящему проголодалась, и только боль в горле мешала ей заглатывать пищу целыми кусками.

– А что там за медсестра у вас, профессор? Это та самая Бригитта?

– Нет-нет, она просто на нее похожа. Бригитта – дочь Сельма. Она работают в клинике моего старшего брата Феликса и иногда помогает мне выхаживать пациентов, вернувшихся с «другого света».

– Она знает, откуда я вернулась?

– Да, но не беспокойтесь. В отличие от ее тезки из прачечной Мишо, она не болтушка. Как, кстати, вам мой сюжет, Женечка? Вы довольны?

– Я хочу видеть выход.

– Выход в сюжете герои ищут сами. Вы, верно, имеете в виду вход? Что ж, теперь это возможно? Окно я вам покажу после завтрака.

– Оно здесь?

– Да, внизу.

Женька стала жевать быстрее. В отличие от стейка, с загадками Монрея она пока справлялась плохо, и только обещанная экскурсия к таинственному Окну могла, наконец, все прояснить. Девушка опасалась, что ее снова могли обмануть, но на этот раз в этом, видимо, не было необходимости, поэтому после завтрака профессор без всяких задержек повел девушку нижние помещения дома. Миновав подземный гараж, они прошли в кладовую, где хранились лишние вещи и садовый инвентарь. Там за дверью, прикрытой льняной шторкой с рисунком часов, очень напоминающий старый холст в каморке небезызвестного шарманщика, находился лифт. Спустившись в его просторной капсуле глубоко под землю, автор и его героиня оказались в том самом помещении, которое приснилась Женьке накануне ее погружения в опасный приключенческий сюжет, – стена-экран, мерцающий свет, широкий пульт…

За пультом, как в ее другом сне, сидел Этьен. Увидев фехтовальщицу, он тут же встал, с улыбкой заключил ее в объятия и похлопал по спине, как это обычно делал отец, когда она побеждала в поединке. Женька тоже улыбнулась, но без особой радости, – она знала, что поздравить ее сейчас было можно только с возвращением.

– Покажи ей все, что нужно, Этьен, – сказал профессор.

Этьен посадил девушку рядом и объяснил основные моменты. Работа с Окном технически оказалась простой, почти, как детская игра.

– На клавиатуре набирается время, – показал Этьен. – Здесь задается местность, климат, погода и прочие географические подробности. Сюда закладываются характеристики и внешний вид будущих персонажей. Вот здесь набираются сюжетные линии. Каждый персонаж и сам сюжет имеет кодовый номер. Потом все это ставится на автомат. Оператор, он же автор, следит за ним и, если нужно, вносит свои изменения.

– Главное, чтобы все было продумано заранее, и автор знал, что делает, – добавил Монрей.

Этьен набрал на пульте несколько цифр. На экране появился город на холме и дорога.

– Это Этамп? – посмотрела на профессора фехтовальщица.

– Да, – кивнул он.

– А почему так мало зелени?

– Потому что там сейчас начало весны.

– То есть… сюжет не закончен?

– Для вас закончен, Женечка, но для всех остальных его героев жизнь будет продолжаться в нем и дальше.

– А можно… войти? – кивнула на Окно фехтовальщица.

– Давайте попробуем, – сказал Монрей. – Этьен, сними защиту и дай девушке куртку.

Саваль подал Женьке свою куртку и снова набрал какие-то цифры. С экрана, будто что-то соскользнуло – изображение тотчас стало объемным.

Профессор взял фехтовальщицу за руку провел за границы Окна. Там действительно было прохладно. Женька присела, потрогала пробившуюся траву, в которой, как и раньше, не было ничего искусственного, потом встала и вдохнула всей грудью весенний воздух.

– Ну как? – спросил Монрей.

– Холодно… и шея болит… – Женька кашлянула, – и горло, – она дотронулась до шрама на шее, а потом посмотрела на свои пальцы. – Профессор… кровь…

Монрей немедленно схватил девушку за талию и затащил обратно в комнату. Откуда-то выскочил Лабрю и стал чем-то мазать ее ноющую шею.

– … Лабрю?.. Это вы?.. Откуда?

– Из лаборантской.

– Профессор, я брежу?..

– Нет, вы не бредите, Женечка. Арман Дюпре или Лабрю, на самом деле, врач и мой бывший студент. Должен же был кто-то подстраховать вас в том жестоком мире. Это ведь он вытащил вас из сюжета.

– Как?

– Буквально – купил ваше тело у палача, – улыбнулся Дюпре. – К счастью, опередил господина де Шале! Помните, маркиз хотел приобрести вашу голову? И, так как вне сюжета вы не Жанна де Бежар, то все благополучно срослось и восстановилось.

– Срослось?

– Да, Окно иногда благоволит к некоторым героям и позволяет им выкрутиться, – пояснил Монрей.

– А если б не позволило? – посмотрела на улыбающегося Дюпре девушка.

– Тогда бы очень скверно вышло, Жени, очень скверно, – не стал скрывать последствий негативного отношения Окна к своим героям врач, – и вам не помог бы ни я, ни даже месье Монрей.

Женька кашлянула и потрогала шрам на шее.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся на ее жест профессор. – Со временем шрам почти исчезнет. Палач, как будто, оказался неплохой. Я очень старался.

– Зачем же надо было так тянуть? Разве нельзя было вывести меня из сюжета раньше?

– Окно не открывает выход, пока все линии не соединяются в одной точке и автору уже больше нечего добавить.

– Значит, я больше не могу туда вернуться? – спросила фехтовальщица.

– Жанна де Бежар казнена.

– А под другим именем?

– Ваш личностный код известен Окну. Его не скроет даже другое имя.

– А другой сюжет?

Профессор засмеялся.

– Вы, кажется, начинаете по-настоящему терять голову, Женечка? Неужели вам мало? Ты посмотри на нее, Арман!

– Вы сами выбирали такую героиню, мессир! – улыбнулся Дюпре.

Он дал девушке проглотить пару укрепляющих таблеток, ласково похлопал ее по плечу и, поднявшись вместе с профессором и фехтовальщицей наверх, уехал в клинику.

Профессор и Женька вышли на террасу. Несколько минут девушка молча стояла там, подставляя лицо летнему солнцу и слушая щебет птиц. Профессор сидел рядом на скамье, вместе с ней посматривал в небесную даль и тоже ничего не говорил. У него в руках была какая-то закрытая папка.

Первой нарушила довольно многозначительное молчание фехтовальщица.

– Теперь я должна выполнить условия договора? – спросила она, покосившись на папку.

– Да, если вы честный противник. Или… это уже не так?

– Но вы хотя бы познакомьте меня с этим вашим сыном, профессор. Ради кого я должна бросить фехтовальную дорожку?

– Мой сын приедет послезавтра. Он сейчас на Луаре.

– … Где? – кольнуло в области розового шрама.

– На Луаре. У него там дом.

– Дом, – машинально повторила девушка.

– Да, он давно мечтал жить в тех местах.

– Это замок?

– Ну что вы! Это просто добротный современный дом.

– Как у вас?

– Да, только с бассейном и теннисным кортом.

– А как зовут вашего сына?

– Эдмон. Он владелец сети ресторанов и кафе в Париже и других крупных городах Франции. Они перешли к нему по наследству от деда по линии матери.

– Значит, он богат?

– Я бы сказал, обеспечен. Это его деньги стояли на кону.

– Ваш сын знает меня?

– Знает, он видел сюжет.

– Видел?.. Как?

– Сюжет записывается на любой современный носитель.

– И что?.. Я ему понравилась?

– Да. Вы поженитесь ближе к Рождеству, а помолвка состоится послезавтра вечером.

– Я… мне нужно позвонить домой.

– Вы позвоните после помолвки.

– Боитесь, что вам помешают?

– Это вам помешают, Женечка. Не беспокойтесь, я уже отправил вашим родным анонимное сообщение о том, что с вами все в порядке, и вы скоро вернетесь.

– И что я им скажу?.. – усмехнулась фехтовальщица. – Может быть, мне не возвращаться домой?

– Надо вернуться, Женечка. Вы должны рассказать, что уехали со мной по приглашению моего сына, который давно хотел с вами познакомиться. Вы полюбили его и решили выйти за него замуж. Сообщить об этом родным вы не решались, а все это время жили у Эдмона в доме и работали над приключенческим романом под названием «Записки фехтовальщицы».

– А как я объясню этот шрам на шее?

– Скажете, что вас сбил пьяный водитель. Документы мы подготовили.

– А после всего этого… я смогу иметь детей.

– К счастью, сможете, если только сами себе не помешаете.

В доме профессор подал Женьке папку.

– Если желаете, подправьте, допишите недостающие эпизоды, и я отдам ваши «Записки» Монро.

– Монро?

– Он издатель, если вы еще не забыли.

– Кто вам дал мою рукопись?

– Конечно, не Даниэль де Санд. Этьен сканировал рукопись из сюжета. Будете работать?

– Буду.

Женька взяла рукопись и поднялась к себе. Сельма принес ей ноутбук, и она весь день занималась поправками. Рядом снова бродила Катарина, и девушке казалось, что зеленоглазая кошка улыбается.

Хотя опасаться уже было нечего, работать над «Записками» стало труднее. Далеко не все эпизоды хотелось туда вносить, но фехтовальщица заставляла себя делать это, надеясь, что имя Жанны де Бежар хоть немного прикроет некоторые, не слишком светлые ее поступки и помыслы. В перерывах она спускалась вниз и общалась с Этьеном, который находился внизу и готовил Окно к закрытию.

– Цвет поблек. Оно устало и хочет отдохнуть, – пояснил он.

– Я, так поняла, оно живое?

– Да.

– А откуда оно взялось?

– Никто не знает. Профессор говорит, что оно везде, только не всем открывается. Он наткнулся на него случайно, когда работал над романом об Арно Волке.

– И о нем до сих пор никому неизвестно?

– Только десятку человек.

– Не может быть! Это ведь не иголка!

– Да, не иголка, и кое-какой шумок прокатился. Тут уже кто только не побывал! Полиция, журналисты, телевизионщики, уфологи и просто всякая любопытная публика. Пришлось видеонаблюдение поставить. Однажды даже передачка вышла, но все так и осталось на уровне слухов о снежном человеке. Окно в случае опасности закрывается само.

– Как закрывается?

– Просто исчезает. Профессор на этом деле даже три иска выиграл, когда к нему приходили с обыском. Они тут все перекопали, потом кучу всяких радаров принесли. И ничего! Я давно так не смеялся!

– А ты тоже участвовал в каком-нибудь сюжете?

– Конечно. Два года назад я лежал в клинике со сломанной ногой. Помнишь, я говорил, что сорвался в Альпах? Профессор тогда и предложил мне роль Арно Волка.

– И тебя… повесили?

– Повесили, – поморщился бывший альпинист. – Уж лучше голову под меч, чем это. У меня до сих пор по ночам удушье бывает. Тебе тоже еще предстоит помучиться.

– А зачем ты ушел к бандитам?

– Не в настроении был.

– Ты тоже заключал договор с профессором?

– Заключал. На семь лет я обязался бросить горы.

– И бросил?

– Держусь, – вздохнул Этьен.

– А нельзя нарушить договор?

– Можно, только на чем тогда стоять? Мир и так слишком скользкий.

Женька спросила о сыне профессора, но Этьен отказался об этом говорить, ссылаясь на то, что это не его дело и не его договор, а чтобы девушка об этом не думала, развлек ее тем, что показал, как можно быстро удлинить волосы и убрать загар на теле.

– Тебя просто поместили в нейтральную эпоху, ввели в сон и ускорили время. Фактически твоему телу сейчас не семнадцать, а девятнадцать лет. Только это делается в особых случаях, а то можно быстро состариться.

Потом Этьен разрешил набросать простенький сюжет и поставить его в Окно, но код снятия защиты с него не открыл. Это было понятно, – хотя тело фехтовальщицы после двухгодичного курса поправки и было вполне зрелым, мозг еще оставался неокрепшим и пребывал в том же семнадцатилетии, где у нее снова могло легко «снести голову».

Придуманный девушкой сюжет был черновым, и Этьен тут же удалил его.

– А как же мои герои? – забеспокоилась она. – Они погибли?

– Они еще не успели стать живыми. Для этого необходимо время, ну и конечно… талант автора.

– Да, талант… – кивнула Женька и вернулась к белым пятнам сюжета Марка Монрея.

– А у тебя, в самом деле, был брат? – спросила она.

– Почему был? Он и сейчас есть.

– И он тоже находился… в сюжете?

– Не находился, хотя его тоже зовут Кристиан. Ты ведь о нем спрашивала?

– О нем… Послушай, а можно взять оттуда деньги? Или драгоценности? – спросила, оставив эту щекотливую тему, фехтовальщица.

Этьен захохотал.

– Это что? Привет со Двора Чудес или ты, в самом деле, этого хочешь?

– Я хочу привезти что-нибудь своим.

– Не получится. Деньги из сюжетов получаются похожими на ксерокопию, а драгоценности и золото становятся просто фальшивыми. Мы так и не поняли, то ли Окно так шутит, то ли пытается сохранить курс золота, то ли печется о человеческой нравственности.

– А вы… не пробовали это все продавать?

Этьен снова рассмеялся.

– Пробовали, – сказал он. – Окно не позволяет. Профессор однажды уже даже получил предоплату, но оно закрылось за час до выхода клиента в сюжет.

– Так может быть, ему не понравился клиент?

– Может быть. Это был его управляющий Сельма.

– А, ну тогда понятно, – засмеялась девушка. – А что это было, когда ты приснился мне во сне?

– В Окне существует косвенный вход в сюжет. Это может быть сон, бред, призрак, видение. В этом случае тот, кто находится в сюжете, общается только с внешним обликом, а не с живым человеком. Хочешь вернуться в сюжет в виде призрака и пугнуть кого-нибудь?

– Хочу! Давай Клемана! Я спрошу, делает ли он что-нибудь для прачечной.

Этьен запустил косвенный вход для образа Жанны де Бежар.

– Ты должна говорить отсюда.

Женька встала на указанное место и приготовилась. На стене-экране возникла комната Клемана. Клеман писал что-то на бюро. В дверь бесшумно вошла Женька, одетая в то же черное суконное платье, в котором была казнена.

– Вы делаете что-нибудь для прачек, сударь? – спросила она.

Эхо ее голоса зловеще отозвалось в стенах. Клеман обернулся, уронил перо и сам вслед за ним повалился навзничь. Видение исчезло. Этьен и Женька засмеялись.

– А хочешь проведать Генриха де Шале? – спросил Этьен.

– Генриха?.. Нет, не нужно.

Женька отвернулась, сделав вид, что разглядывает другие кнопки.

– Почему он не может быть здесь? – спросила она после некоторой паузы.

– Генрих де Шале – персонаж из другого мира. Такие персонажи в нашей жизни, как рыбы без воды, долго не живут. Профессор уже проверял.

– На рыбах?

– На кошках.

– На кошках? – засмеялась девушка.

– Ага. Через неделю все взятые оттуда коты дохли. Остались только котята, которых родила наша кошка от кота из сюжета.

– Катарина?

– Да.

Женька перестала смеяться и снова стала смотреть на кнопки.

– Да, твой ребенок мог бы родиться, если бы ты его не потеряла, – понял, о чем она думает, Этьен. – Ты слышишь меня, Жени?

– А ты говоришь, «персонаж».

– Персонаж для Окна – это условное название. Они такие же живые люди, только созданы другим образом и живут в другом месте. Я, кстати, тоже хотел притащить сюда одну девчонку… Болела она серьезно… Окно не пустило. Девчонка умерла, а я разозлился и подался в бандиты.

– Ты ее любил?

– Похоже на то… А Окно… я думаю, что этот его запрет – просто какой-то замок, защитный код. Его нужно только найти и взломать.

– А те котята? Где они?

– После обследования раздали по знакомым. В них не было ничего необычного. Только не вздумай сейчас плакать.

– Ты нарочно говоришь, как де Зенкур?

– А кто еще мог так держать тебя в форме? Соберись! Мы еще в горы с тобой сходим.

На следующий день Женька опять завтракала с профессором в зале первого этажа.

– Совсем как в доме де Шале, – усмехнулась фехтовальщица.

– Да, я люблю эти старые традиции. Можно спокойно посидеть и посмотреть друг другу в глаза.

– Хорошо, если только в них будет что-то. Я могу выходить из дома?

– Можете, но не соглашайтесь обсуждать с кем-либо ваш побег без присутствия адвоката.

– У меня есть адвокат?

– Да, это мой племянник Ришар Монрей, он все знает. Сейчас у него дело в Орлеане. Завтра он вернется и будет на вашей помолвке.

– Я хочу поехать в город. Можно?

– Можно, но пока не одна. После завтрака я еду на съемочную площадку? Поедите со мной?

– На съемочную?

– Я, если вы помните, еще работаю с Монсо. Сегодня он занимается дуэльной сценой с Лепа и Данкуром.

– Дуэльной? Конечно! Поехали быстрей!

– Только будьте осторожней. Никто там не знает о вашем боевом опыте.

Монсо продолжал съемки «Фаворита». Фильм был о другом любимце Людовика Тринадцатого Сен-Маре, которого по иронии судьбы тоже звали Генрихом. Об этом профессор рассказал Женьке в машине, когда они ехали на съемочную площадку.

– А де Шале? – спросила фехтовальщица. – Он… что с ним?

– Генрих де Шале будет казнен в тысяча шестьсот двадцать шестом году.

– За что?

– За участие в заговоре брата короля против Ришелье. Господин де Шале сначала ввяжется в заговор, потом по глупости всех сдаст, потом покается, но, к сожалению, уже будет поздно, и его казнят.

– Тоже отсекут голову?

– Да, но весьма неудачно. Его друзья похитят палача, однако их усилия окажутся напрасными. Казнь не отменят и назначат палачом совершенного неумеху. К тому же еще и меч окажется тупым. Будет нанесено множество ужасающих ударов, и все это на глазах его бедной матушки… Пожалуй, это страшно даже для той эпохи, так что вас я еще пощадил, Женечка.

– А Генрих? Это его будущее с тупым мечом… это вы все тоже придумали?

– Увы, судьбу Генриха де Шале сочиняла сама история.

– История? А вы разве не можете в нее вмешаться и как-то там подправить?

– До такой степени не могу. Я и так несколько вольно обошелся с его личной и семейной жизнью. К моему авторскому счастью, Окно не заблокировало эти вольности.

– А может?

– Может.

– А Сен-Мар? – проглотив сухой ком в горле, спросила Женька.

– Этот молодой человек тоже был излишне самоуверен и не извлек никаких уроков из печальной истории своего предшественника. Король же к сорока годам сделался очень болен, что совершенно испортило его характер, и бедняга Сен-Мар кончил так же.

На съемочной площадке «Фаворита» было шумно и пестро. Действие фильма происходило на пятнадцать лет позже той жизни, из которой недавно вернулась фехтовальщица, тем не менее, яркие костюмы, лошади и шпаги на перевязях щеголеватых всадников несколько смутили ее сознание. Невольно она начала искать в толпе знакомые лица, и вдруг нервно схватила профессора за руку. Рядом с Лепа, который занимался с ней полгода назад, она увидела де Санда. Оба разговаривали с невысоким и очень озабоченным мужчиной в тонированных очках. В конце разговора де Санд раздраженно взмахнул руками и отошел в сторону. Лепа, продолжая в чем-то его убеждать, направился за ним.

– Это… это кто? – в некотором шоке повернулась к Монрею Женька.

– Это Фредерик Монсо – режиссер. Я уже четвертый фильм с ним работаю.

– Нет, тот, что отошел.

– Даниэль Данкур, постановщик фехтовальных сцен. Они работают в паре с Лепа. Лепа муштрует, Данкур ставит.

– А…

– Тише-тише, это не де Санд, Женечка, это его, если можно так выразиться, прообраз. Я взял для сюжета его внешние черты.

– А характер?

– Да, и характер. Я беру характер, если это подходит для персонажа и я сам хорошо знаком с его прообразом.

– А он об этом знает?

– Нет.

– А я могу с ним поговорить?

– Можете, только позже. Данкур не любит, когда его отвлекают от работы.

Монсо, продолжая быть озабоченным, поздоровался с Монреем и его спутницей вскользь, после чего вновь стал с досадой потирать затылок.

– Какой дурной день, Марк! – поморщился он.

– Почему? Опять кто-то не приехал?

– Основной оператор! А я тут столько людей собрал! Мориса с другой съемки сдернул!

– Ларош не приехал? А что с ним?

– Три недели кашлял, чуть ли не задыхался, а сегодня с температурой слег! – досадовал режиссер. – Говорят, едва не бредит. Никто не знает, что это.

– Возможно, аллергия.

– Хм, если только на игру некоторых актеров. Ларош всегда был здоров, как бык!

– Так, может быть, поставить за камеру кого-нибудь другого?

– Нет, только Ларош! – категорично заявил Монсо. – А это что за девушка с тобой? Я ее где-то видел. Она не актриса?

– Это Женечка Шмелева. Она приехала к Эдмону. Ее еще искали. Помнишь, я говорил тебе?

– А, ну да… Я что-то такое слышал в новостях. Да-да, это была ее фотография. Я отметил лицо. Очень выразительное лицо. А у вас не будет неприятностей?

– Надеюсь, что нет. На днях это дело будет закрыто.

Лепа, увидев свою бывшую ученицу, улыбнулся и подошел к ней.

– А, здравствуйте, Жени! Как, однако, жаль, что вы угодили в эту аварию! Марк сказал, что вас сбил пьяный мотоциклист, и вы сломали то ли ребро, то ли руку.

– Шею, – подсказала фехтовальщица и переглянулась с профессором.

– Да, я вижу, – совершенно серьезно кивнул Лепа, глядя на ее шрам. – Вы, однако, сильная девушка, раз не стараетесь прикрыть подобную отметину.

– Я фехтовальщица.

– Помню-помню… Фредерик, а может быть, ты вернешь эпизод с Вирджини? – вдруг предложил Лепа. – Это очень хорошая сцена после того скучного разговора!

– Скучного разговора? – кашлянул режиссер и покосился на Монрея.

– Я не обижаюсь, Фредерик, – махнул рукой Монрей. – Лепа – фехтовальщик и для него все разговоры будут скучными.

Лепа, тем не менее, продолжал уговаривать режиссера вернуть в фильм эпизод, для которого он полгода назад готовил русскую фехтовальщицу.

– Что ж… если после «скучного разговора», – произнес задумчиво Монсо, – то можно попробовать, – он пристально посмотрел на девушку и поправил очки. – Что скажешь, Марк?

– Девушка еще не совсем здорова, Фредерик.

– Я здорова, – твердо сказала фехтовальщица.

– Но у нас договор, Женечка.

– Он вступит в силу, когда мне будет восемнадцать лет.

На это профессор только развел руками и покачал головой.

Из-за болезни основного оператора съемок в этот день не было, но чтобы не терять день, Монсо дал распоряжение заняться постановкой. Даниэль обещал ему, что актеры отработают все до последнего шага, так что по возвращении Лароша можно будет снять эту сцену с одного дубля.

– Останетесь посмотреть? – спросил Женьку профессор.

– Конечно!

– Хорошо, только в бои не ввязывайтесь – они постановочные. Я пойду в трейлер, кофе попью.

Профессор отправился в трейлер пить кофе, а Женька осталась смотреть, как работает Данкур. Три часа пролетели для нее, словно одна минута. Даниэль работал увлеченно. Он, как и его персонаж в сюжете, не щадил никого и не стеснялся в выражениях.

Отсмотрев готовую сцену, Монсо остался доволен. Он сказал, что Ларош выйдет в понедельник, потом подозвал фехтовальщицу и назначил ей время для съемки.

– Только не опаздывайте, мадемуазель, я этого не терплю.

Женька кивнула и, закончив переговоры с режиссером, подошла к Данкуру.

– Привет, – сказала она и улыбнулась.

– Привет, – ответил тот.

Настроение его после удачной репетиции улучшилось. Он взглянул на девушку с любопытством, но не без некоторого удивления.

– Мы где-то встречались? – спросил Даниэль, видя в ее глазах какое-то ожидание.

– Я приехала с профессором Монреем.

– Это я понял.

– Вы… вы похожи на одного моего знакомого… Он тоже занимался фехтованием.

– Хм, а я вас тоже где-то видел…

– Может быть, во сне?

– Может быть… Постойте-ка, а не вы та самая русская фехтовальщица, которую разыскивают уже полгода?

– Да, здесь меня зовут Жени. Я вернулась.

– Откуда?

– Из другой жизни.

Даниэль засмеялся.

– Ну, что ж, я тоже после некоторых вечеринок возвращаюсь, как из другой жизни! Что вы так смотрите?

– А вы… ты совсем ничего не помнишь, Даниэль?

– … А что я должен помнить? У нас что-то было на вечеринке у Мишель? Или у Николь?.. Или, может быть, у вас уже есть от меня ребенок?.. Ко мне тут как-то подходила одна из массовки…

Зеленые глаза Даниэля блеснули так знакомо, что у Женьки даже перехватило дыхание.

– Ты здесь надолго? – спросил Данкур.

– Еще не знаю… Монсо дает мне эпизод с какой-то Вирджини.

– А, с подружкой де Лафане! Превосходно! Тогда, если хочешь, приезжай в фехтовальный зал. Вот адрес, – Даниэль подал визитку, – Может быть, действительно будет что вспомнить.

Женька сунула визитку в карман и вернулась к профессору. Он уже ждал ее в машине.

– Ну что? – спросил Монрей.

– Даниэль предложил поехать в фехтовальный зал.

– Так-так, – усмехнулся профессор. – Только учтите, Женечка, что в этом сюжете я вам уже не помогу.

– Но и не помешаете.

– Не думаю, что в этом ваше преимущество.

– Я умру без поединков!

– Да, но теперь ничего нельзя будет поправить, если вы проиграете.

Дежавю

Утром профессор поехал по своим делам в Париж и взял Женьку с собой.

– По пути я отвезу вас в «Эдем», – сказал он.

– Куда?

– Это небольшое кафе у реки. Оно тоже принадлежит моему сыну. Я там обедаю, когда бываю в городе. Очень уютное кафе – отличное меню, живая музыка. Там вы увидитесь с Эдмоном. Он хочет открыть еще один ресторанчик в пригороде и приезжает в Париж, чтобы посмотреть оборудование для кухонь. Говорят, фирма «Форгерон» лидирует сейчас по этой части в Европе.

– «Форгерон»?

– Да. Грегуар – президент компании.

– Ну вот, начал с полета, а закончил кухнями.

– Без кухни не бывает и полета, Женечка.

В кафе по причине раннего часа было еще малолюдно, но, тем не менее, звучали звуки настоящего фортепьяно. Музыка показалась фехтовальщице знакомой, но где она ее слышала, девушка вспомнить не успела.

– О, Эдмон уже здесь, – сказал профессор, как только они зашли внутрь.

– Где?

– Вон за тем столиком у окна.

Женька повернула голову и остановилась… За столиком у окна сидел Генрих де Шале. Он был в очках, коротко подстрижен, одет в светлый костюм и читал какой-то журнал. Перед ним на прозрачной поверхности стола стояла чашка кофе.

– … Это же…

– Нет-нет, Женечка, это не фаворит короля, это мой сын Эдмон. Я всего лишь наделил его чертами образ Генриха де Шале. Идите, поговорите с ним.

– А вы?

– Я в Сорбонну. Встретимся вечером.

Монрей подтолкнул ошарашенную фехтовальщицу вперед, улыбнулся, словно чародей, и тихо вышел.

Женька постояла, приводя в порядок свое сердцебиение, а потом медленно подошла к столику Эдмона. Увидев ее, он тотчас отложил журнал, снял очки и встал.

– … Здравствуй… Здравствуйте, Жени, – улыбнулся тот, кто несколько дней назад прощался с ней в казематах Бастилии.

Впрочем, Женьке казалось, что это было вчера.

– Вы… ты… мы… – начала искать почву под ногами растерянная девушка.

– Может быть, сразу «ты»?

– Да, а…

Фехтовальщица совершенно смешалась, чувствуя то ли боль, то ли счастье, которое почему-то тоже было каким-то болезненным.

– Сядем, – предложил Эдмон.

Они сели. Лицо его выглядело спокойным, только внутри черных зрачков мерцало и вспыхивало что-то, как в тот раз, когда фехтовальщица впервые встретилась с ним в «Парнасе». «С ним?.. – Женька мотнула головой, смущенно улыбнулась. – Разве возможно?..»

– Будешь кофе? – спросил Эдмон.

– Да… и покрепче.

Эдмон подозвал официантку.

– Слушаю, месье Монрей.

Женька подняла голову.

– Шарлотта?..

– Меня зовут Мишель, мадемуазель, – улыбнулась официантка с лицом Шарлотты.

– Да, простите… Я ошиблась.

Мишель приняла заказ и ушла. Эдмон накрыл своей рукой кисть фехтовальщицы и слегка сжал.

– Не пугайся, это все отец. Он набрал лиц для своего сюжета везде, где только возможно. Посмотри на пианиста.

Женька посмотрела в сторону фортепьяно. За клавишами сидел «король». Она негромко засмеялась и тут же вспомнила мелодию, которую слышала в балете «Твари».

Мишель принесла кофе. Фехтовальщица сделала несколько, обжигающих нёбо, глотков, и ей стало немного легче.

– Сейчас прогуляемся по городу, и ты еще кое-кого встретишь, – пообещал Монрей-младший. – Хочешь?

– Хочу.

Женька смотрела на Эдмона, продолжая немного теряться, а он поддерживал ее пожатием пальцев и понимающе улыбался. Сын профессора оказался немного старше маркиза де Шале. Ему было двадцать восемь лет, но выглядел он так же свежо и был одет так же продуманно, как и тот. Он продолжал улыбаться, и девушка чувствовала, как покалывает кисть руки, которую мягко сжимали его удлиненные пальцы и, которую он не отпускал даже тогда, когда она пила кофе.

После кафе Эдмон повез ее в один из престижных магазинов. У него была машина – великолепный серебристый «Рено», за рулем которого сидел не кто иной, как «Робен».

– Не беспокойся, это только внешность, – сказал Монрей. – В остальном у моего водителя нет больше ничего от того бандита, а зовут его не Робен, а Робер. Он хороший парень.

– А зачем нам в магазин?

– У тебя, наверное, нет приличной одежды. Отец, как и ты, мало занимается собой, поэтому вряд ли позаботился о твоем гардеробе, как должно.

– Мне немного надо.

– Я знаю.

В магазине фехтовальщицу ждал очередной сюрприз. Секцией женской одежды руководил Клеман, то есть, конечно, не сам Клеман Мишо, а его прообраз, причем такой реальный, что девушка не отказала себе в удовольствии как следует покапризничать. Клеману помогали две верткие помощницы в фирменных платьях – «Пакетта» и «Лизи», так что и здесь Женька не стеснялась и замотала обоих до смерти. Девушки совершенно сбились с ног, подбирая платья для спутницы месье Монрея. Вскоре от обилия вещей самой фехтовальщице стало плохо, и она попросилась на свежий воздух. Эдмон отправил машину с покупками на виллу отца, а сам повел девушку по городу.

– Хочешь, прокатимся по реке? – предложил он.

Женька, конечно, согласилась, и следующим знакомым лицом было лицо водителя речного трамвайчика.

– Де Гран? – улыбнулась она.

– Он давно водит эту посудину, – сказал Эдмон. – Я еще в детстве катался здесь с отцом.

Они взошли на борт и поплыли по реке, как обычные туристы. С рекламных щитов, развешанных на мостах, улыбалась глянцевая Виолетта.

– Модель, – кивнул на нее Эдмон, – Лицо фирмы «Де Флер». Парфюмерии, косметика.

– Вы знакомы?

– Да.

– Близко?

– Все когда-нибудь мечтают о моделях.

– А Катрин, Элоиза?

– Это, на самом деле, мои сестры, но двоюродные. Они будут у нас сегодня.

– А Элоиза… Это правда, что ты играл с ней в карты на раздевание?

– Да.

Что было дальше, Женька, как и в первый раз, спрашивать не стала.

Трамвайчик прошел мимо острова, на котором возвышалась громада Собора Парижской Богоматери. С левой стороны, щедро залитый июльским солнцем, приветливо сверкал окошками Лувр.

Прокатившись по реке, Эдмон и Женька вышли на берег и неторопливо побрели дальше, листая улицы, словно страницы старого дневника. В Лувре они нашли приемную короля, в которой Жанне де Бежар предъявили обвинение в убийстве д’Ольсино, потом зал, где в сюжете шел балет «Твари». Лувр давно уже не был королевским дворцом, но это не мешало Женьке чувствовать за рамами его картин совершенно реальную жизнь их персонажей.

Эдмон предложил съездить в Булонский лес. Павильона де Жанси там, конечно, не было, но его с успехом заменило летнее кафе, где уставшая пара отдохнула и слегка перекусила морскими деликатесами.

Женька попросила Эдмона рассказать о себе, что он сделал без особых усилий, а даже с готовностью, будто давно ждал подобного слушателя. Жизнь его, как и у фаворита короля, была, на первый взгляд, вполне благополучной – обеспеченный дом, забота отца и деда, лучший колледж, университет, теперь надежное дело, доставшееся в наследство. Он так же, как и де Шале, не был примерным мальчиком, конфликтовал с отцом, а его бурное студенчество не раз приводило в бешенство деда. С уехавшей в Америку матерью он так и не виделся, узнавая о ее успехах по журналам или телерепортажам. Об этом Эдмон говорил с иронической усмешкой и считал своей настоящей матерью няньку Луизу Лувье, которую ему в детстве взял отец и, которая впоследствии согревала жизнь не только сыну.

– Твой отец с ней встречался?

– Да. Это она была в сюжете матушкой Генриха де Шале.

– Почему же они не поженились?

– Боялся повторить прошлый опыт. Ему с детства не очень везло с «домашним очагом». Его мать, то есть, моя бабка не занималась домом. Все какая-то деятельность, комитеты, митинги. Она даже чуть коммунисткой не стала. Луиза тоже одно время бегала на ее собрания.

– А ты совсем не хочешь увидеться со своей матерью?

– Зачем? Она чуть не убила меня ради своих шоу, а потом, когда отец помешал ей сделать аборт, бросила. Как я могу хотеть видеться с такой матерью?

Глаза Эдмона сверкнули нехорошим огоньком, и он отвернулся. В разговоре образовалась довольно неприятная пауза и, чтобы ее не затягивать, Женька попыталась перевести разговор на другое, забыв, что это другое тоже не может быть приятной темой для ее собеседника.

– Я говорила вчера с Даниэлем, – сказала она.

– Данкур?

– Да. Твой отец предложил мне съездить на съемку «Фаворита».

– Опять он… – с досадой поморщился Эдмон. – Сочинитель!..

– Монсо дал мне эпизод.

– Даже не думай!

– Как не думать? В понедельник в два я должна быть на съемочной площадке.

– В понедельник выставка. Я заключаю договора и хотел бы, чтобы ты поехала со мной. Не думаю, что Данкур расстроится. Он не знает тебя так, как я.

– Эдмон…

– Что? – повернул к девушке напряженное отчего-то лицо молодой Монрей.

– … Хорошо, я поеду с тобой, – сказала фехтовальщица.

Из Булонского леса Эдмон повез девушку к своей тетке Сабрине. После смерти мужа она была владелицей художественной галереи. Сабрина представляла собой ту ветвь семьи Монреев, которая некогда оказалась под влиянием русской бабушки-эмигрантки Юлии, о которой упоминал профессор. С той поры младшие с ее легкой руки часто увлекались разного рода искусствами.

В галерею Эдмон заехал не только затем, чтобы показать Женьке полотна Ласаре, но и чтобы встретиться там с архитектором, которому были заказаны эскизы будущего ресторанчика. Архитектором оказалась женщина. Она была знакомой Сабрины и прообразом герцогини де Шальон. Эдмон заново познакомил с ней фехтовальщицу, а потом они все вместе посмотрели эскизы.

Ресторанчик был задуман, как небольшой замок в стиле барокко, и у фехтовальщицы опять чувствительно закололо в области поврежденной шеи.

– Это же… павильон де Жанси, – сказала она.

– Какой павильон? – не поняла Франсуаз.

– Жени видела нечто подобное в одной книге, – ответил Эдмон. – По-моему, получилось неплохо! Оставьте все, как есть, Франсуаз! Мы так и назовем его – «Дежанси». Ты не возражаешь? – посмотрел на Женьку Монрей.

Та, конечно, не возражала. Закончив дело с эскизами, Монрей вызвал такси и повез фехтовальщицу на виллу отца. В дорогу он купил несколько журналов о спорте, чтобы полистать их по пути. В свободное время, как это было принято у многих современных предпринимателей, он посещал спортклуб, где играл в теннис, плавал и занимался фехтованием.

– Когда-то чуть спортсменом не стал, – признался он, – да дед заставил дело изучать.

– Почему же ты не отказался?

– Это было после случая в ресторанчике «Ладья». Веселились мы по поводу одной крупной победы, а там драка, малолетки… Кого-то избили. Я был вдрызг пьян и плохо помню… Мне грозило два года тюрьмы. Дед пообещал, что поможет, если я брошу спорт и займусь ресторанным бизнесом.

Тем не менее, оставив спорт, как карьеру, Эдмон продолжал следить за ним и знал его достаточно хорошо. Он болел за отечественную футбольную команду, наблюдал за теннисными турнирами и положением на фехтовальных дорожках. Слушая его, Женька вместе с ним листала журналы и вдруг, раскрыв одну из страниц, замерла, – на нее насмешливо смотрели глаза де Зенкура. Он был в мотоциклетном шлеме, комбинезоне и с кубком в руках.

– Альбер Ренуа, мотогонщик, – сказал Эдмон.

– А… а де Вернан?

– Андре – его друг. Он разбился в прошлом году.

На других страницах девушка обнаружила «де Бра» и «де Жери». Они тоже были мотогонщиками. Остальные «фехтовальщики» посещали тот же спортивный клуб, что и Эдмон.

– А Кристиан? Этьен сказал, что его брат не участвовал в сюжете.

– Сам не участвовал. Он юрист и помогал отцу решать некоторые вопросы, связанные с твоим делом.

– Он не знал о сюжете?

– Знал. С тех пор, как Этьен подписался в проект «Арно Волк», Кристиан в курсе замыслов отца. За свою помощь он попросил включить в твой сюжет его образ и сам выбрал себе героя.

– Он хотел быть разбойником?

– Когда целый день ходишь в строгом костюме и улыбаешься тем, кому вовсе не хочется улыбаться, всегда возникает желание стать разбойником.

– А Этьен?

– Этьен с детства был любителем экстрима.

По возвращении на виллу Эдмон попросил фехтовальщицу надеть одно из платьев, которые он ей купил. Платье было неброским, но изысканным, из тех, что не стесняют движений и выгодно подчеркивают фигуру. Потом они вышли на террасу, сели на скамью и принялись изучать проспекты по дизайну ресторанного интерьера.

Будущее «Дежанси», в целом, занимало фехтовальщицу, но она все чаще смотрела не на красочные фотографии, а на лицо того, кто их показывал. Девушка еще как будто не верила, что оно так близко, и она может спокойно дотронуться до него рукой.

– Эдмон… а ты знаешь меня только по сюжету? – отложив проспект, спросила Женька.

– Не только… Я увидел тебя сначала в журнале. Так, листал как обычно после работы и тут вдруг твое лицо, глаза, мокрые волосы, рапира… Я позвонил отцу. Он уже работал над сюжетом и искал героиню. Потом я был на ваших соревнованиях. Отец приглашал тебя в гости, но ты не поехала, тогда он и придумал все это. Отец мастер придумывать.

– Да, мастер… Что там? – прислушалась к звукам в доме фехтовальщица.

– Там готовится ужин. У нас сегодня помолвка. Ты… не передумала?

– Как я могу передумать? Я заключила договор.

– Тебя держит только договор?

– … Не только.

Лицо рядом стало еще ближе, в глазах сгустились лиловые сумерки… Губы осторожно соприкоснулись, будто пробовали на вкус новую реальность, потом освоились, как прежде, вовлекая в свой жгучий чувственный эксперимент беспокойные души и возвращая их к тому творческому поиску, который был оставлен ради поединка. В глаза вспыхнуло какое-то короткое свечение.

– Да здесь уже все свершилось, господа! – засмеялся профессор Монрей, блеснув вспышкой фотоаппарата. – Теперь, Женечка, вы не отвертитесь! А вот и свидетели! Феликс, Сабрина, проходите!

– Ну, где тут эта русская невеста нашего Эдмона?

На террасу вышел грузный мужчина с лицом батюшки Генриха де Шале. Это был старший брат профессора Феликс. За ним на террасу потянулись другие гости из родственников и знакомых Монрея. И хотя Женька знакомилась со всеми заново, лица их были ей давно знакомы. За Феликсом профессор представил девушку его взрослым детям – Ришару Монрею (в сюжете Серсо), Люису (в сюжете де Ларме), Элоизе и Катрин. Супругой Ришара оказалась Клементина. С ними пришли их дети Жан-Жак и Люссиль. Цезарь и Валери приходились внуками Сабрины и детьми ее дочери Ажелины, которая, в свою очередь, была супругой Алена Франкона, давнего друга Эдмона.

Тут же присутствовали братья Савали Этьен и Кристиан, и Женька долго не могла оторвать взгляд от респектабельного «Тулузца». Одетый в дорогой эксклюзивный костюм, безупречно выбритый и причесанный, он очень отдаленно напоминал сурового поножовщика со Двора Чудес.

– С возвращением, Дикая Пчелка, – улыбнулся он.

– И вас тоже.

– С каких это пор мы стали на «вы»?

Улыбка у Кристиана была мягкой, но Женька, тем не менее, сильно смутилась, глядя в его смоляные зрачки.

Сначала этот водоворот знакомых лиц казался наваждением, но вскоре фехтовальщица освоилась. Никто из присутствующих, кроме Савалей, Ришара-«Серсо» и Дюпре- «Лабрю» о сюжете не знал, поэтому девушку Эдмона принимали только, как его русскую невесту, часто вспоминая при этом бабушку-эмигрантку.

– Эдмон сделал неплохой выбор, – сказала Луиза Лувье Женьке. – Вы даже чем-то похожи на Юлию.

– Да, «русская невеста», кажется, становится в нашей семье традицией, – улыбнулся Люис Монрей (де Ларме).

Помолвка происходила здесь же на террасе. Луиза подала Эдмону футляр с кольцом. Сельма махнул рукой – из глубины парка зазвучала музыка. Из-за деревьев полетели в вечернее небо фейерверки. Расцветая в нем яркими огнями, они сыпались вниз, словно чьи-то букеты… Женька посмотрела на камень в кольце – это был рубин.

– Страсть и война, – улыбнулся Эдмон, – как ты любишь, но теперь только страсть.

– Думаешь, у меня получится?

Женька смотрела кругом в некотором смятении. Помолвка напомнила ей венчание на фехтовальной площадке. «Сейчас должен вернуться из конюшни де Санд…» Даниэль действительно вышел на террасу, но не со шпагой, а с коробкой в руках. Он подошел к Эдмону и Женьке.

– Привет, Эдмон! Поздравляю! А это тебе, Жени. Цветы дарить не люблю. Чувствую себя при этом каким-то опереточным франтом. Вот, возьми это.

Данкур отдал фехтовальщице коробку.

– Это что? – посмотрела она.

– Фехтовальный шлем.

– Кто тебе сказал? – спросил Даниэля Эдмон.

– О вашей помолвке? Твой отец. А ты не рад, что я пришел?

– Пойдем-ка, поговорим немного.

Эдмон и Данкур отошли в сторону, а Женька направилась к профессору.

– Зачем вы пригласили Данкура?

– Вы не рады?

– Я рада, но Эдмон…

– Ничего-ничего! Присутствие Данкура будет держать мальчика в форме. Почивать на лаврах никому не идет на пользу.

– Вы провокатор, месье сочинитель!

– Только самую малость.

Монрей пригласил всех в гостиную, где был накрыт стол-фуршет. Женька вытащила шлем из коробки. К ней подошли Ришар, Клементина и Люссиль.

– Только не расслабляйтесь, мадемуазель, – сказал адвокат. – Марк уже говорил с вами?

– Да, я все поняла.

– Завтра утром мы побеседуем обо все подробнее.

– Доверьтесь Ришару, Жени, – посоветовала Клементина. – Он может поколебать любое обвинение.

– Я знаю.

На шлем в руках Женьки с любопытством смотрела Люссиль.

– Нравится?

Люссиль пожала плечами.

– У тебя красивое платье. Эдмон купил?

– Да.

– У меня тоже будет такой жених.

– Тебе красивых платьев не хватает?

К Женьке подбежал Жан-Жак.

– Можно померить? – попросил он.

– Держи.

Жан-Жак надел шлем и принялся бегать по гостиной.

– Жан-Жак, мы не дома! – попыталась урезонить сына Клементина. – Последнее время он стал совершенно непослушен. Боюсь, вырастет какой-нибудь разбойник. Жан-Жак, подойди! Ришар, останови его!

– Разве ж такого остановишь? – засмеялся Ришар.

К Женьке подошел профессор.

– Ну как? Голова не кружится?

– Послушайте, а де Белар?.. Он жив?

– Жив не де Белар, а Кристоф Ларош.

– Ларош?.. Это… это тот оператор, который с аллергией?

– Да. Я думаю, что его болезнь представляет собой побочное действие Окна. Люссиль тоже болела после смерти той девочки со Двора Чудес.

– А Ларош? Он не умрет?

– Нет, что вы! Иначе бы я не брал прототипы из жизни. Эти недомогания проходят самопроизвольно.

В зал вошли Эдмон и Даниэль. Лица обоих говорили о том, что разговор был бурным. Женька подошла к Эдмону.

– Ты зря нервничаешь.

– Я сказал, что сцены с Вирджини не будет.

– А я говорю, что мадемуазель Шмелева должна сама решить, что ей делать, – возразил Даниэль. – И потом Монсо не игрушками занимается! Если девушка не будет сниматься, она должна позвонить ему, чтобы он не тратил зря съемочный день!

– Я сам позвоню.

– Нет, не надо звонить! Я буду сниматься! – сказала фехтовальщица.

В ответ Эдмон подхватил ее на руки и под шутливые напутствия гостей унес в комнату наверху. Поединок продолжился на другой территории, где, в конце концов, все доводы тоже потеряли свое значение и были раздавлены в тесном соприкосновении уже не только губ, но и тел.

Неприбранная голова

Выходные были проведены в визитах к родственникам, прогулках и веселом безделье, которое всегда приятно после некой тяжелой обязательной работы и за которое не стыдно тем, кто понимает, что скоро будет другая работа, и возможно еще тяжелей и обязательней.

Женька собиралась позвонить домой в субботу, но не решилась; в воскресенье она сделала вид, что забыла об этом, а в понедельник Эдмон повез ее на выставку.

Выставка открывалась в девять утра, но Эдмон и Женька приехали туда только к одиннадцати. Эдмон долго и тщательно приводил себя в порядок, принимал душ, брился и подбирал костюм. Потом он стал выбирать одежду и фехтовальщице, заставив ее снять джинсы и маечку.

– Здесь не может быть мелочей, это представительная выставка. Там будет телевидение.

Фехтовальщица не стала спорить и оделась так, как он велел. Теперь его беспокоила только ее прическа.

– Жаль, я не подумал вчера о стилисте. У тебя не совсем прибрана голова.

Монрей с досадой потер нос и вывез свою невесту в новый день с «не совсем прибранной головой».

Телевидение, действительно, было – несколько европейских каналов сторожили посетителей у входа и выхватывали для своих репортажей известные или просто самые значительные светские лица. Монрей был в первой десятке самых молодых и успешных предпринимателей в сфере ресторанного бизнеса, поэтому его тут же заметили.

– Месье Монрей, как вы оцениваете значимость этой выставки для рестораторов Франции? – подскочили к нему журналисты.

– У меня еще не было возможности ее оценить.

– Это не связано с тем, что рядом с вами сейчас находится неизвестная девушка?

– Связано. Это моя невеста, – не стал скрывать Эдмон.

– Кто она, месье Монрей?

– Она из России.

– О, вы выходите на российский рынок?

– Да, я подумываю о том, чтобы открыть ресторан в Москве, – то ли шутя, то ли всерьез ответил Монрей и, потянув за собой Женьку, пошел искать нужный павильон.

– Что значит «ресторан в Москве»? – насторожилась фехтовальщица. – Ты со мной только для этого?

– Не говори чепухи! Для того, чтобы начать бизнес в России, совсем не обязательно жениться на россиянке, хотя… хотя и это не повредит.

Женька сердито шлепнула Монрея по спине.

– Не вздумай только хитрить, как твой папочка!

Эдмон засмеялся, но ничего не пообещал. Найдя необходимый ему павильон, он сразу стал серьезней и углубился в его изучение. Первые несколько минут Женька кое-как его в этом поддерживала, но, продолжая думать о Кристофе Лароше, отвечала невпопад, смотрела мимо рекламных щитов и не слышала, о чем ее спрашивают. Эдмон сначала хмурился и молчал, а потом вздохнул и разрешил ей уехать к Монсо.

– Я подъеду позже и заберу тебя, – пообещал он.

Девушка мгновенно просияла, поцеловала его и побежала к машине. Робер домчал ее до съемочного павильона за двадцать минут.

Монсо снова нервничал, но не из-за нее. Что-то не ладилось у актрисы, играющей возлюбленную Сен-Мара. Она плакала, режиссер кричал, а вся группа ждала, когда оба закончат.

Женька тотчас нашла взглядом Кристофа. Он сидел за камерой, был слегка небрит, неброско одет и пил воду из бутылки.

– Что скажешь, Кристоф? – спросил его Монсо.

– Тоска, – сказал Ларош, кашлянул и, плеснув воду в ладонь, умыл лицо.

– Вы слышали, милочка? – крикнул Монсо на актрису. – Идите и подумайте еще раз! Давайте сцену с Вирджини! Эта русская фехтовальщица приехала?.. А, вы уже здесь, мадемуазель? Подойдите!

Женька слегка оробела, и, как оказалось, не зря. Эпизод, который с подачи Лепа вернули в картину, пошел тяжело, и дело было даже не в операторе, взгляд которого, как и взгляд королевского мушкетера, пугал своей прозорливостью, дело было в другом, хотя сначала все показалось фехтовальщице простым.

– Вас зовут Вирджини, – объяснял ей Монсо. – Вы подруга де Лафане, с которым накануне поссорился Сен-Мар. У вас свидание, вы лежите в постели. Не делайте такого лица – на вас будут панталоны и корсет. Далее врывается Сен-Мар, завязывается драка, и он убивает де Лафане. Вы хватаете его шпагу и сами деретесь с Сен-Маром. Он выбивает у вас шпагу. Ясно?

– Да.

Монсо передал девушку гримеру. Ей замазали шрам на шее и подобрали парик, потом костюмер надел ее в надлежащий костюм и отвел к Данкуру, чтобы тот выстроил с ней примерный рисунок поединка. Монсо почему-то решил, что все получится с первого дубля, и сразу приступил к съемкам.

Роль была без слов, и если возлежание в объятиях «де Лафане» получилось довольно правдиво, то едва начинался поединок, весь эпизод трещал и благополучно рушился. Фехтовальные сцены в кино выстраивались четко, как танец, но полгода военной жизни привили Женьке совсем другие навыки. Почувствовав в руке оружие, фехтовальщица прекращала игру и начинала драться.

– Она убьет меня! – отскочил в сторону Морис Лаву, играющий Сен-Мара. – Или покалечит! Куда я потом с таким лицом? Туалетную бумагу, и ту не возьмут рекламировать! Почему вы не даете мне выбить у вас шпагу, мадемуазель?

– Выбивайте.

– Тогда держите ее слабее.

– Я не могу держать слабее оружие.

– Монсо, Данкур, сделайте что-нибудь! – возмущался Морис.

Те только разводили руками, зато довольно смеялся Лепа.

– Наконец-то прекратился этот балет! Даниэль, неужели ты не видишь, как это превосходно!

– Девушка ведет поединок блестяще, но он боевой, – сказал Данкур. – Кто вас этому научил? – спросил он девушку.

– … Вы.

– Я?.. Когда же?

– Ну, там… в другой жизни.

Все переглянулись, видимо, полагая, что у русской фехтовальщицы действительно «не прибрана» голова. Монсо вздохнул и начал все снова.

– Скажите, мадемуазель, зачем вы делаете выпад из этого положения? Вам сказано спрыгнуть с кровати и перебежать за стол.

– Зачем перебегать, когда я могу достать вашего Сен-Мара с кровати? И он стоит и зачем-то ждет, когда я обегу эту кровать. Это выглядит неправдоподобно.

– Но эффектно, а иначе зрителю не на что будет смотреть!

– Конечно, не на что, если у меня такой слабый противник!

– Причем здесь Морис? Это кино! Так поставлено!

– Значит, плохо поставлено.

– Ну, это уже слишком!.. – произнес Монсо и вместе со всеми посмотрел на Даниэля.

Тот выругался и ушел с площадки. Монсо объявил перерыв, потом взглянул на оператора.

– Сколько мы сняли дублей, Кристоф?

– Восемь.

– Хорошо. Рабочий материал у нас есть, и для пары минут на экране достаточно. Возьмем те кадры, где Морис снят со спины.

– Это не поможет, – сказал Кристоф. – У Мориса трусливая даже спина.

Все засмеялись, Морис надулся, а Монсо снова занервничал.

– Тогда вообще уберем этот эпизод!

– Зачем? Девушка яркая, кадр живой. Поставь вместо Мориса Данкура, Фредерик.

– А Даниэль согласится?

– Еще как!

Все опять засмеялись, поняв, на что намекает прозорливый оператор. Даниэль действительно согласился. Его отправили готовиться, а Женька решилась и подошла к Ларошу.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

– Как всегда, – немногословно ответил тот, кашлянул и потер шею. – А вы что-то хотели? Если по поводу кадра, то я не выполняю просьб актеров и снимаю, как нужно, а не как они хотят.

– Нет, я просто спросила. Говорят, вы болели?

– Так, ерунда, горло прихватило. Наверное, с холодного пива.

– Но… у вас что-то на шее.

– Да, какая-то красная полоса. Может, спал неловко.

– И давно это у вас?

– Недели три. А что это вас так заботит?

– Вы, по-моему, не совсем поправились, вам нужно отлежаться.

– Я еще не умираю, – усмехнулся Кристоф. – Идите в кадр, мадемуазель. Данкур уже готов.

Съемки возобновились. Задетое самолюбие Данкура пришлось кстати, и сцена заиграла. Монсо даже подпрыгивал от удовольствия, а Ларош показал ему большой палец. Даниэлю не удавалось только выбить у фехтовальщицы шпагу, но этому неожиданно помог приезд Эдмона. Увидев его в толпе зрителей, девушка отвлеклась и потеряла оружие.

На этом съемки закончились, и Монрей увез Женьку домой. Ему, конечно, не понравилось все, – ни возлежание с «де Лафане», ни, тем более, поединок с Данкуром.

– У тебя были влюбленные глаза, – хмуро сказал он.

– Я играла. Так было нужно по сцене.

– Я не о Морисе.

– Тебе показалось.

– Не надо обманывать. Актриса из тебя плохая, тебе не стоит больше сниматься в кино.

– Да, я была влюблена, но не в Данкура, а в поединок!

– Тем более.

Приехав на виллу, Женька решилась и позвонила домой. Ответила мама.

– Женечка… – голос ее прервался, послышались всхлипывания. – Как ты?.. Где ты?

– Я в Париже и… выхожу замуж.

– Куда?

– Замуж.

– Когда?

– На Рождество, а потом уезжаю на Луару.

– Женечка, ты что?.. Ты здорова?

– Здорова, а ты не плачь. Я скоро приеду, ты не волнуйся.

– А как же фехтование? Что ты скажешь отцу?

– Он дома?

– На тренировке.

– Тогда я сама с ним поговорю, когда приеду. Скажи ему только, что все хорошо.

После звонка домой Женька еще долго стояла на террасе, смотрела на догорающий закат и думала о том, что же она все-таки скажет отцу.

– Давай я куплю ему подарок, – попытался успокоить девушку Эдмон. – Что он любит?

– Он, как и я, любит фехтование.

– Тогда я подарю ему шпагу из своей коллекции.

– Чтобы он меня убил? – усмехнулась, продолжая смотреть на рубиновое небо фехтовальщица.

Подводные течения

Утром, когда Ришар и профессор обговаривали с Женькой ее ситуацию, Сельма доложил о приезде полиции.

– Кто? Опять Марени? – спросил Монрей.

– Да. С ним полицейский.

– А где Эдмон?

– Он уже внизу.

В гостиной действительно находился офицер с лицом Марени, которого сопровождал рядовой полицейский Эжен Годье. Их встречал Эдмон.

– Вот видите, месье Монрей, – улыбнулся Марени профессору, когда он, Женька и адвокат спустились в гостиную. – Недаром я столько раз досаждал вам своим посещением! Мое чутье меня не подвело, и мадемуазель Шмелева все-таки связана с вашим семейством! Вас видели в репортаже с выставки, мадемуазель, и теперь вам придется проехать с нами, чтобы объяснить причину своего исчезновения.

– Я должна ехать сейчас? – спросила девушка, настороженно посматривая на полицейского по фамилии Годье.

– Да. У ворот ждет машина.

– … Надеюсь, что у меня не должны быть связаны руки?

– Мы давно уже не связываем руки. У нас есть наручники, но они могут скорей понадобиться не вам, а вашим похитителям, – усмехнулся Марени.

– Эти люди – не похитители.

– Поезжайте, Женечка, – сказал профессор. – И не бойтесь. Мы с Эдмоном и Ришаром поедем следом за вами. Наше присутствие, я думаю, тоже там понадобится.

– Еще как понадобится, господа, – продолжал улыбаться довольный Марени. – Выходите, мадемуазель. Мы ждем вас в машине.

Женька опять в некотором смешении чувств посмотрела в спину выходящего Эжена, а Эдмон подошел к ней и сказал:

– Успокойся, того наглого нормандца уже отправили на галеры.

– Кто? Ты?.. То есть, де Шале?

– Де Санд прочитал твои записи прежде, чем отдал их Монро, а потом предъявил королю.

– И король не послал его с этими сочинениями?

– Ну, ты все-таки была супругой его фаворита, отпрыска знатной фамилии, а потом де Санд обещал, что если правосудие не покарает Эжена Годье, он убьет его сам. Что вздыхаешь? Ты же сама этого хотела.

– Хотела, но…

– Да, я помню, он тебе нравился… Что ж, галеры – тоже отвратительная штука, но оттуда можно еще сбежать и податься в разбойники.

– А Марени?

– Марени – хорошая ищейка, но не аналитик, а вот Катрен…

– А будет еще и Катрен?

– Да, он вел мое дело о «Ладье». Говори только о том, что сказал тебе Серсо, то есть Ришар.

В полицейской машине Эжен сидел рядом с Женькой на заднем сиденье. Он не лез, только иногда посматривал в ее сторону и вытирал платком пот под фуражкой. Тем не менее, Женька не чувствовала себя спокойно, и дело тут было совсем не в причине этого повторяющегося полупленения. Чувства ее продолжали быть смешанными и проступали на скулах красными пятнами то ли какой-то вины, то ли того отвратительного поражения, которое она пережила в полутьме полицейского экипажа.

– Что вы на меня так смотрите? – спросил Эжен.

– Как?

– Будто я собираюсь на вас наброситься.

– Мне просто душно, откройте окно.

Эжен открыл окно, и фехтовальщице стало легче.

В полиции ее, в самом деле, допрашивал комиссар Катрен. При беседе присутствовал Ришар.

– Значит, вы уехали сами, мадемуазель? – спросил комиссар.

– Да, я уехала по предложению Марка Монрея сама.

– С какой целью он сделал вам такое предложение?

– Его сын Эдмон хотел, чтобы я вышла за него замуж. Он видел меня на соревнованиях.

– Весьма романтично, но вы сами ведь не видели Эдмона Монрея?

– Не видела.

– И все-таки уехали?

– Да. Мне нужны были деньги, а Эдмон – известный предприниматель, – сказала Женька так, как посоветовал при утреннем разговоре адвокат.

– То есть, вы уехали с расчетом хорошо устроить свою жизнь?

– Да.

– А почему вы не обсудили это с родными?

– Отец никогда бы не позволил мне бросить фехтование.

– Да-да, я наслышан о ваших спортивных успехах.

Катрен пристально посмотрел на шею Женьки, прикрытую модным платком, но сказал о другом.

– Сведения о вашем местонахождении я уже отправил в Москву, а вы… Пока ваши отношения с месье Монреем не оформлены, вы являетесь здесь только гостьей. У вас просрочена виза. Если вы не продлите ее в течение трех дней, то вам придется выехать из страны.

– Мы продлим, комиссар, – пообещал Ришар.

После Катрен опросил обоих Монреев и всех отпустил. Профессор и Ришар тотчас занялись продлением срока визы. Им помогал Кристиан Саваль, у которого были связи в визовой службе. Пожимая ему руку, фехтовальщица снова терялась и опускала глаза, хотя Эдмон ни в чем ее не упрекал.

Пока утрясался вопрос с визой, Женька решила воспользоваться временем до начала действия договора с профессором и поехать в фехтовальный зал к Данкуру, но не нашла его визитку с адресом. Эдмон признался, что выбросил карточку, когда случайно нашел ее в одежде. Конечно, это был только порыв, поскольку фехтовальщица легко могла узнать адрес другим путем, но девушка прислушалась к этому порыву и осталась со своим будущим мужем.

Эдмон в это время занимался делами по проекту «Дежанси» и везде возил фехтовальщицу с собой. Он не оставлял ее даже в машине, поэтому она присутствовала на всех переговорах с подрядчиками, дизайнерами и юристами. Женька невольно втягивалась в его дела и постепенно забывала об утерянном адресе фехтовального зала. Когда все договоры были заключены, молодая пара поехала на Луару.

– Я хочу, чтобы ты немного пожила у меня, – сказал Эдмон.

Женька не возражала, ее беспокоило только молчание отца. Она понимала, что это неспроста, и сама оттягивала свое возвращение домой. Из Этампа фехтовальщица еще раз позвонила матери, и та сказала, что отец не хочет с ней разговаривать.

– Ничего, все уладится, – успокаивал Эдмон.

Чтобы отвлечь девушку от неприятных мыслей, он заговорил о будущем «Дежанси» и уже видел свою будущую супругу его хозяйкой.

– Ты подучишься и все сможешь, – уверял он и вспоминал все ее «сюжетные» проекты. – Ты здраво мыслишь и нестандартно действуешь! В нашем деле тоже нужны бойцовские качества!

Фехтовальщица, в общем, не возражала, – это было что-то новое в ее жизни, и она была готова попробовать. Перекусив в дорожном кафе, будущие супруги поехали дальше.

Шофер Робер с улыбкой некого понимания посматривал на них, но ничего не говорил.

– Он скоро женится на Жулиане, – пояснил его взгляд Эдмон. – Помнишь мою экономку?

– Твою?

– То есть, Генриха де Шале.

Эдмон уже не первый раз так оговаривался. Женька старалась на это не поддаваться, но всякий раз его или ее собственные оговорки вызывали у нее длительные раздумья. Вот и сейчас фехтовальщица подумала о том, что Эдмон Монрей все-таки не Генрих де Шале, которого ее угораздило полюбить в сюжете, хотя чувствовала она себя по отношению к нему абсолютно так же, от них даже пахло одинаково.

«Шуточки профессора? – думала девушка. – Или что-то, связанное с Окном?.. А, может быть, после всей этой истории я сама сошла с ума?..» Похоже, подобное отношение к сыну профессора было действительно каким-то феноменом, парадоксом ее восприятия, может быть, игрой подсознания, которую ей не суждено было никогда разгадать. Она смирялась и принимала этот парадокс, как данность, где-то по-женски чувствуя, что не обманывается и права.

Находясь в потоке нескончаемых противоречивых мыслей и чувств, фехтовальщица уже совсем не удивилась, что дом Эдмона Монрея похож на дом фаворита короля. В нем были те же книги в библиотеке и коллекция холодного оружия в большой зале. На столе лежали перчатки, одну из которых оставил своей приговоренной супруге в последний день Генрих де Шале и четки из человеческих черепов, на которых девушка чуть не поскользнулась в Булонже.

Женька взяла перчатки и вдохнула их запах – они пахли теми же духами. Потом она дотронулась до четок и спросила:

– А это зачем?

– Чтобы помнить. Жаль только, что не слоновая кость.

– И много у тебя таких «сувениров»?

– Есть кое-какие. Идем.

В спальне над камином висел тот парадный портрет, который писал с молодой госпожи де Шале художник Ласаре. На каминной полке стоял другой ее портрет. Вернее, это была фотография из журнала, о котором упоминал Эдмон. Мокрые волосы, рапира, приподнятый подбородок…

– Видишь, я говорил, что у меня будет твоя «голова», – улыбнулся он.

– Да… мне тоже нравится эта фотография.

– А вот это? – подал девушке альбомы Ласаре Эдмон.

Женька улыбнулась в ответ и, пролистнув несколько страниц, сказала:

– Это тоже нравится, как и тебе, только… Послушай, а кем ты все-таки себя ощущаешь – Эдмоном Монреем или Генрихом де Шале?

– Я ощущаю себя мужчиной, который тебя любит, а в остальном… Разве здесь ты совсем перестала быть Жанной де Бежар?

– Да, но у меня настоящие шрамы и след на шее… У тебя же нет ран, которые были на теле у де Шале.

– Они есть, но не на теле.

– Я не об этом.

Однако Женька напрасно пыталась еще раз нащупать твердую почву в хитром союзе двух реальностей, который кто-то заключил против нее вместе с профессором Монреем. Под вечер, когда Эдмон разделся, чтобы подтвердить слова о мужчине, который ее любит, она с тихим восторгом обнаружила на его теле те же самые отметины от ранений, что были и у фаворита короля.

– Это называется стигматы, – усмехнулся Эдмон, глядя, как она осторожно прикасается к запекшимся шрамам. – Штучки Окна. Отец предупреждал, что так может случиться.

– Но… но через год Генрих де Шале будет казнен!

– Что ж… значит, у меня тоже выступит шрам на шее, и тебе больше не в чем будет меня упрекнуть.

Женька сдалась и обняла, ставшее еще более родным, любимое тело.

– А ты знаешь, что у Лароша тоже красная полоса на горле? – спросила фехтовальщица.

– Не хочу слышать ни про какого Лароша! Пойдем лучше, сходим поплавать на Луару!

– Голыми!

– Конечно! Ночью там теплая вода. Хочешь?

– Хочу!

Бесшабашное ночное купание в опрокинутых в реку звездах, ласкание воды, рук и губ вернуло обоих к тому, что было понятно и не вызывало разночтений. Мягкие струи, омывающие нагие тела, были действительно теплыми, и только пальцы ног, опущенные в глубину, чувствовали холодные подводные течения.

В воскресенье Женька каталась с Эдмоном на лошадях. У него была небольшая конюшня, и фехтовальщица даже не удивилась, встретившись там с «Гиборто». Она уже привыкла к этим встречам с лицами из оконченного сюжета, однако скоро одна из них не только оказалась неприятной, но даже невольно возбудила ее фехтовальное настроение. На очередной конной прогулке навстречу Монрею и Женьке выехала другая пара на таких же ухоженных лошадях. Это был подтянутый молодой мужчина с прозрачными голубыми глазами и его спутница в охотничьем костюме – подстриженная под каре жгучая брюнетка, голову которой Женька в последний раз видела на полке у Сивиллы.

Неторопливо проследовав мимо, оба всадника сдержанно поздоровались с Эдмоном. Мужчина с прозрачными глазами при этом так взглянул на фехтовальщицу, что ей показалось, будто это не прообраз, а сама душа графа д’Ольсино нашла себе другое время для проживания.

– Это кто? – спросила девушка, провожая проехавшую пару долгим взглядом.

– Наши соседи, – спокойно сказал Эдмон. – Супруги Бонне. Камиль и его вторая жена Маргарита.

– А первая?

– Погибла. Тормоза отказали в машине.

– Ее звали Верони?

– Да.

– Чем занимается этот Бонне?

– Он президент банка в Орлеане. Здесь у него загородный дом. Вон там, видишь башенки?

– Вы не ладите?

– Не ладили. У нас была тяжба из-за земли, когда я решил здесь строиться.

– Ты выиграл дело?

– Да.

– Почему ты не предупредил меня заранее?

– Хотел отомстить за съемки у Монсо, – почти серьезно ответил Эдмон. – Давай оставим этих фантомов из твоего прошлого. Сейчас приедет моя дочь.

– Кто?..

– Она несколько раз в год приезжает ко мне. Ее зовут Жули, и как она выглядит, ты знаешь.

– А ее мать?

– Ажель. Занимается книжными продажами. Мы уже семь лет, как разведены.

– Ты ее любил?

– Наверное. Студенческий роман. Тогда все казалось любовью. Это потом я научился не регистрировать каждый раз свои скороспелые желания.

– А я?

– Ты не желание, ты – недостающее звено.

– Где?

– В моей жизни.

С Жули фехтовальщица, конечно, подружилась без труда. Девочка знала, что отец ее женится на этой девушке, но относилась к этому спокойно. Вечером Эдмон опять предложил пойти на реку. В доме был бассейн, но все трое единодушно предпочитали его скучной прозрачности живую воду с ее темными глубинами, скрытыми в них обитателями и подводными течениями.

С берега был виден дом Бонне. Устав от бурных заплывов, фехтовальщица лежала на берегу и, пожевывая сухую травинку, задумчиво смотрела в его сторону.

– Оставь, Жени, – подметив ее взгляд, – сказал Эдмон. – Камиль Бонне, хоть и образованный, но очень скучный трудяга. Он даже не остается на корпоративные вечеринки.

– Маньяки всегда выглядят тихонями.

Эдмон засмеялся и стал стряхивать со спины фехтовальщицы прилипший песок.

– Ты смотри, тут еще остались следы от плети Себастьяна де Барбю, – сказал он.

– Не ври! – рассердилась фехтовальщица и убежала к дому.

Эдмон, тем не менее, не врал. Следы оставались, но только очень бледные. Полюбовавшись на них в зеркале, Женька сняла купальник, оделась в одно из платьев, которое купил ей у Клемана Монрей, и спустилась к ужину.

– Ну, как тебе здесь? – спросил Эдмон. – Нравится?

– Если это клетка, то нет.

– Это не клетка, это шанс сочинить другой сюжет. Ты не против?

– Не против, – кивнула фехтовальщица и покосилась на стену, где висело коллекционное оружие.

Она понимала, что говоря о шансе, Эдмон был прав, но соблазн, который мог исчезнуть только с возрастом или с ее реальной смертью, все еще не давал ей покоя. Договор с профессором, конечно, сдерживал фехтовальщицу, как сдерживает узда строптивую лошадь, но и узда имела обыкновение снашиваться или рваться.

Тем не менее, неделя, прожитая на Луаре, если не стреножила, то, во всяком случае, направила фехтовальную стихию в более мирное русло. Женька вернулась к штурвалу того корабля, который был оставлен ради поединка с королем, и души ее коснулось некоторое спокойствие. Зато телесно, как и предрекал Этьен, фехтовальщице пришлось еще помучиться – ночами начинали болеть раны и особенно шрам на шее. Однажды поднялась даже температура – перед глазами снова мелькали знакомые места, события и лица, а голова, казалось, сейчас просто отвалится, не в силах удерживать в своем внутреннем пространстве весь этот болезненный хаос. Женька смазывала раны бальзамом, которым ее перед отъездом снабдил Дюпре, а профессор посмеивался в телефонную трубку и просил потерпеть.

С понедельника Эдмон возобновил свои дела и снова вовлек в них свою беспокойную невесту. Она не сопротивлялась, а в свободное время дорабатывала свои «Записки» и общалась с Жули. У Эдмона в специальном сейфе находилась запись сюжета, о которой говорил профессор, но Женька не пользовалась ею даже при работе над своей книгой. Она боялась смотреть на себя со стороны, ожидая, когда пройденное время поможет взглянуть на все это более спокойно.

На второй неделе Женька закончила рукопись и отвезла ее Монро, потом получила небольшие съемочные за эпизод в «Фаворите» и стала собираться домой.

Эдмон должен был приехать за ней позже. Шпагу ее отцу он обещал привезти сам. Для ее вывоза требовалось оформить специальные документы. Он помог Женьке выбрать подарки для родных, после чего проводил девушку в аэропорт, где они, наконец, кое-как отпустили друг друга.

Домашняя работа

Дома Женьку встретили журналисты, и она подтвердила, что уходит из большого спорта и уезжает жить к Эдмону Монрею.

– Так это он похитил вас, Евгения?

– Он не похитил, я сама уехала.

– Все это время вы жили в его доме?

– Я жила в его сердце.

– Это очень романтично, но почему вы о себе ничего не сообщали?

– Не хотела, чтобы нас разлучили.

Внимание прессы не тяготило фехтовальщицу. За время своей спортивной жизни она привыкла к нему и относилась как к части своей публичной деятельности.

На ступеньках аэропорта, растолкав назойливых представителей СМИ, вперед пробилась, мама, которой помогали Алиса и Кристина. Марина Дмитриевна плакала, смеялась и на ходу глотала какие-то мелкие таблетки, которые подавала ей Алиса. Все трое набросились на фехтовальщицу, стали обнимать ее и потащили вместе с вещами в такси. За ними бежали настырные телевизионщики.

– Скажите, Евгения, а это правда, что под виллой Марка Монрея проходит какая-то аномалия?

Вся четверка забилась в такси и, укрывшись там, поехала в город.

– А где отец? – забеспокоилась фехтовальщица.

– Дома, – ответила Марина Дмитриевна.

– Дома?

– Да, мы снова вместе. Он вернулся. Сама понимаешь… Синдром общего несчастья.

– Какого несчастья? Я же звонила Алисе и говорила, что у меня все хорошо. И после разве вам не сообщали?

– Что ты, что ты? Разве это все хорошо? Кто такой этот твой неожиданный жених? Зачем он тебя похитил? Разве нельзя было по-человечески?

– Что «по-человечески»? Ты же сама всегда любила Грина[53], мама!

Встречи с отцом Женька боялась больше, чем встречи со всей полицией мира, и, как оказалось, не зря. Отец встретил беглую дочь суровым взглядом и дал ей звучную пощечину. Подруги тотчас побежали домой, а Женька, схватившись за щеку, зыркнула в сторону отца, словно волчица… Он вдруг закрыл лицо рукой и, будто раненый, опустился на стул. Фехтовальщица присела рядом. Они обнялись.

– Прости, – сказала девушка.

– И ты, – ответил Вадим Николаевич.

Потом все сели за стол и выпили за ее возвращение, хотя праздник по поводу этого события получался каким-то странным. Отец не понимал, почему дочь бросает фехтование, ее помолвку воспринимал, как временную блажь, а замужество, как авантюру.

– Это все вы, сударыня! – кричал он на Марину Дмитриевну, которая немного успокоилась и теперь счастливо улыбалась. – Это все ваши искусствоведческие выверты!

– Ты забываешь, что твоя дочь – девушка.

– Она – фехтовальщица! У нее дар!

Женька улыбнулась – она уже где-то слышала подобный спор и эту категоричную фразу.

– А этот профессор? – продолжал возмущаться отец. – Кто он такой? Какое имел право?

– Я сама поехала с ним, – сказала фехтовальщица. – Успокойся.

– Сама… Он мошенник!

– Он писатель.

– Тем более!.. Я еще тогда понял… А что у тебя на шее? Тебя душили?

– Это осталось после аварии, пьяный водитель наехал.

– Вот! Тебя там еще и чуть не убили!

Марина Дмитриевна еле успокоила мужа, однако он все-таки был настроен воинственно и надеялся спасти дочь от опасного, по его понятиям, замужества.

– Я решил, что ты никуда не поедешь, – сказал он на следующий день.

– Что значит, ты решил, папа?

– Помолчи! Наймем репетиторов, ты доучишься, сдашь экзамены и отправишься в Москву, как я планировал.

Фехтовальщица махнула рукой и ушла к Алисе. У той снова была Кристина. Подруги обнялись.

– Ну, давай, рассказывай, – посадила перед собой Женьку Алиса.

Женька ничего не скрыла. Она доверяла Алисе, а Кристина была девушкой несерьезной, поэтому ее рассказам все равно бы никто не поверил.

– Отпад… – прошептала Кристина, когда фехтовальщица закончила, и попросила потрогать ее шрам под шарфиком. – Во, ты оторвалась!..

– А как ты позвонила оттуда? – спросила Алиса. – Отец сказал, что им не удалось определить номер.

– Окно само создает защитные коды.

– Слушай, а если бы этот врач тебя не вытащил?

– Ну, тогда бы… все.

– Что все?

Женька пожала плечами, криво усмехнулась и посмотрела на небо за окном.

– Отпад!.. – опять со смесью восторга и ужаса прошептала Кристина.

– Этот твой профессор – маньяк, – сказала Алиса. – Так играть твоей жизнью!

– Монрей тут не причем, я сама согласилась играть своей жизнью.

– Все равно, если твой отец узнает про все это, профессора посадят, а если не посадят, то он сам его прикончит.

– Для этого надо сначала найти Окно. Мой отец – прекрасный человек, но ему оно не откроется.

– А знаете, я тоже туда хочу! – вдруг вскочила с дивана Кристина.

– Ну и что ты будешь там делать? – усмехнулась Алиса. – В «Красном чулке» работать?

Подруги засмеялись. Кристина, в самом деле, долго не продержалась и разнесла историю фехтовальщицы по всему городу. Кто-то покрутил пальцем у виска, кто-то отмахнулся, кому-то она показалась занятной, но всерьез к этой истории никто не отнесся. С некоторой долей подозрения посматривал на фехтовальщицу только капитан Лапин, но и он опасался продолжать дело, основываясь на таком бредовом материале.

Отец велел Женьке возобновить тренировки и готовиться к сборам, но на днях прилетел Эдмон, отчего поведение Вадима Николаевича стало еще более воинственным.

– Что им там, своих баб мало? – возмущался он. – Ишь, пижоны! Костюмчики по миллиону нацепили – и думают победители!

– Эдмон занимается делом, Вадим, – возражала Марина Дмитриевна.

– Делом!.. Деньгоделаньем они там занимаются, а не делом! Он почему прилетел? Думаешь, Женька ему нужна? Слышала? Ресторанчик в Москве его интересует!

Отец, как и некогда де Санд, не понимал, зачем его дочери нужен этот надушенный чужак и чему тот улыбается. Его не подкупило даже то, что Эдмон неплохо говорит по-русски. Он видел в этом какой-то хитрый ход, который был нужен для того, чтобы украсть у него самое дорогое и кричал, что его дочь не продается. Когда же Марина Дмитриевна пригласила их за стол, то обстоятельства обеда у господина де Шале стали повторяться с точностью до наоборот. Вадим Николаевич не верил Монрею и требовал ответить, зачем ему нужна его дочь, а Марина Дмитриевна улыбалась и сглаживала углы.

Однако, несмотря на резкие замечания в свою сторону, Эдмон держался с истинной светской выдержанностью. Он выставил на стол дорогое вино, а потом преподнес будущему тестю коллекционную шпагу. Вадим Николаевич опять проворчал что-то про «не продается», но от такого подарка отказаться не смог. Он как будто начал понемногу смиряться, хотя жгучая досада и мысль, что теперь не он будет главным мужчиной в жизни своей единственной дочери, еще явственно читалась в его колючих глазах. Он, совсем как де Гард, проигравший бой де Санду, вдруг несколько сник и попросил Марину Дмитриевну налить ему водки.

В конце концов, Вадим Николаевич уехал на сборы без дочери, ругая лицемерную Европу и, в частности, французов, которым, по его понятиям, мало наподдали в тысяча восемьсот двенадцатом году.

Эдмон находился в городе три дня. Женька знакомила его с подругами, показывала наиболее интересные места и, конечно, главным из них была спортивная школа. За ребят ей было не стыдно, но когда она видела скептический взгляд Эдмона, скользящий по устаревшему оборудованию и протекающему потолку, то чуть не до крови покусывала губы.

– Я думала, что выиграю миллион евро и… но не выиграла, – вздохнула она.

– Ты выиграла другое. Я помогу вам.

Через три дня Эдмон улетел по делам своего бизнеса в Москву. Ему понравилась идея открыть ресторанчик в российской столице, а Женька вместе с Мариной Дмитриевной начали готовить документы для отъезда на постоянное место жительства во Францию.

В сентябре отец вернулся. Он опять был настроен воинственно и велел дочери восстанавливать спортивную форму.

– Тебя еще ждут в Москве, – сказал он, – а ты хочешь потерять такой шанс!

– По-моему, это ты не хочешь потерять шанс, – ответила девушка.

– Не смей так говорить! Бери рапиру и занимайся! Ты в отвратительной форме!

Женька занималась, пока одним воскресным днем ее не затошнило от запаха жареного мяса, которое готовила на ужин Марина Дмитриевна.

– Наверное, я опять беременна, – сказала она матери.

– Что значит опять?

– Я тебе не говорила… Один раз я уже потеряла ребенка.

– Что?!.. Когда?

– Ну, в тот раз, когда шею повредила… во время аварии.

– Завтра немедленно в поликлинику! И надо сообщить Эдмону!

– После сообщу, когда подтвердится.

Беременность подтвердилась, и фехтовальщица в некотором смятении отправила сообщение Эдмону. Дело с отъездом на Луару закрутилось быстрее. Этому уже не мог помешать даже отец.

– По откос, все под откос, – ворчал он, после чего обнимал дочь, гладил ее, как в детстве, по коротким волосам и опять просил Марину Дмитриевну налить ему водки.

Женька оставила фехтование и продолжала заниматься только с репетиторами. Окончить школьный курс убедила ее мать, которая хотя и любила Грина, но хорошо понимала, что «алые паруса» шьются не из воздуха. Времени у фехтовальщицы было достаточно, а деньги на обучение прислал Эдмон, категорически запретив ей устраиваться на какую-либо работу. Дату бракосочетания они решили не менять.

В конце ноября Эдмон прилетел за ней, и, как только они прибыли на Луару, тотчас начали готовиться к свадьбе.

В один из вечеров, когда Женька, удобно устроившись на диване в гостиной, проверяла свадебные приглашения, снова раздался звук милицейской сирены. Фехтовальщица отложила нарядную пачку в сторону, взяла телефон и посмотрела на дисплей – номер был незнакомый, но она, подвластная своей неискоренимой тяге ко всему загадочному, ответила:

– Слушаю. Это кто?

– Женя?.. Шмелева?.. Это Кравцов Олег Сергеевич.

– Да?.. И что вы хотели?

– Я когда-то предлагал вашему отцу работать у меня в клубе тренером.

– Да, он говорил.

– Вы ведь тоже фехтуете! Не хотите попробовать? Мне нужны фехтовальщики вашего уровня.

– Я живу во Франции.

– Я тоже. Я здесь, в Париже.

Оказалось, Кравцов все-таки создал клуб поединков на поражение в Москве, но его там скоро обнаружили и прикрыли. С трудом избежав тюремного срока, он воспользовался связями, возникшими при клубной работе, и уехал за границу.

– Кто вам рассказал обо мне? – спросила девушка.

– Даниэль Данкур.

Женька почувствовала, как потеет ладонь, держащая телефон.

– Давайте, я заеду, и мы поговорим, – предложил Кравцов. – Где вы живете? Или нам встретиться на нейтральной территории?

– Я… я не могу.

– Я знаю, что вы выходите замуж, но подумайте, нужно ли вам это?

– Я жду ребенка. Мы не встретимся, Олег Сергеевич.

Женька бросила телефон на диван, сделав это так, будто боялась, что тот вот-вот взорвется.

– Что там? – спросил, вернувшийся из душа Эдмон.

– Балуется кто-то.

Эдмон улыбнулся, подошел к фехтовальщице и, опустившись на колено, приложил ухо к ее животу. Внутри нее что-то капризно шевельнулось…

– Что же это будет? – пробормотала девушка, положив руки на голову своего будущего мужа.

– Будет новое приключение, – сказал Эдмон. – Ты к нему готова?

– А ты? – спросила в ответ фехтовальщица и посмотрела на телефон, застрявший среди свадебных приглашений.

Примечания

1

Никитá – героиня фильма Люка Бессонна «Ее звали Никитá».

2

Людовик XIII Справедливый (1601–1643 г.) – король Франции и Наварры из династии Бурбонов.

3

«…возвращение отнятых земель католикам». Католицизм – наиболее распространенное христианское течение, главой которого является папа римский. В XVII веке – официальная религия во Франции

4

«…протестантской вере». Протестанты – последователи религиозного реформатора Жана Кальвина. Протестантизм одно из трех главных направлений христианства.

5

д’Эпернон Жан Людовик герцог (1554–1642) – фаворит Генриха III. Представитель высшей католической знати во Франции, политический интриган. Впоследствии перешел на сторону Генриха Наваррского (будущего Генриха IV).

6

Пистоль – золотая монета. 6,2 г золота. Пистолем называлась и сумма денег в 10 ливров.

7

Несессер – набор принадлежностей для туалета, шитья и т. п. в специальном футляре.

8

Откупщик – лицо, получившее от правительства право на эксплуатацию определенной отрасли производства, торговли или финансов. Кроме предоставления в казну фиксированного налога, могли дополнительно извлекать из этого часть прибыли в свою пользу.

9

Камзол – верхняя мужская рубашка с атласными, вышитыми или украшенными небольшими разрезами рукавами, без воротника. Видоизменялся на протяжении нескольких веков в соответствии с модой.

10

Колет – светло-коричневая кожаная куртка, которая заменила панцирь. Первоначально был без рукавов. Из военной одежды.

11

Рамбуйе Катарина де Вивонн, маркиза (1588–1665) – французская аристократка итальянского происхождения. Она нашла двор Людовика XIII очень грубым и организовала в своем доме один из первых интеллектуальных салонов в Париже с целью облагородить светское общество.

12

Сите – центральная часть Парижа, расположенная на острове между двумя рукавами реки Сены; там же находится кафедральный собор города, собор Парижской богоматери.

13

Генрих IV (1553–1610 г.) – лидер гугенотов в конце религиозных войн во Франции, король Наварры с 1572 г. (как Генрих III), король Франции с 1589 г., основатель французской королевской династии Бурбонов.

14

«Париж стоит мессы» – слова приписываются королю Генриху IV, который, чтобы стать королем Франции, вынужден был сменить веру и перейти в католичество. Месса – обедня.

15

Шпалера – стенной безворсовый ковер ручной работы.

16

Золотарь – в XVII веке возчик и хозяин повозки, вывозящей нечистоты из города.

17

Шеврез Мария де Роган-Монбазон, герцогиня – приближенная королевы Анны Австрийской. Была участницей заговоров против Ришелье.

18

Маршал д’Анкр (1610–1617) – Кончино Кончини, итальянский авантюрист, флорентиец по происхождению, временщик во времена регентства Марии Медичи.

19

Мушкет – тяжелое гладкоствольное ружье с упором для стрельбы. XVI век.

20

Жан-Батист-Гастон Орлеанский (1608–1660) – младший брат короля Людовика XIII; принимал участие в многочисленных заговорах против кардинала Ришелье.

21

Конде Генрих де Бурбон, принц (1588–1646) – боковая ветвь Бурбонов, сын Генриха Конде, друга и соратника Генриха IV.

22

Шале Генрих де Талейран, маркиз (1599–1626) – фаворит Людовика XIII и Гастона Орлеанского.

23

«…заикается» – исторический факт. Людовик XIII действительно имел такой недостаток.

24

Ришелье Арман-Жан дю Плесси, герцог (1585–1642) – кардинал, французский государственный деятель.

25

Юдифь – героиня библейского предания прекрасная Юдифь спасла еврейский народ, отрубив голову ассирийскому военачальнику Олоферну в то время, когда он заснул.

26

Жанна д’Арк (ок.1412–1431) – народная французская героиня. Возглавила французское войско в войне с англичанами. Была пленена и сожжена инквизицией г. Руана по обвинению в ереси.

27

Генриетта Мария (1609–1669) – младшая сестра Людовика XIII, с 1625 г. супруга принца Уэльского (будущего короля Карла I).

28

Бэкингем Джордж Виллье, герцог (1592–1628) – фаворит короля Англии Якова.

29

Ла-Рошель – город на западном побережье Франции, один из крупнейших центров французских протестантов (гугенотов).

30

Роган Генрих, принц де Леон, герцог, пэр (1579–1638) – один из знатнейших людей Франции, вождь гугенотской партии, великолепный политик и демагог, талантливый полководец и организатор.

31

Монтень Мишель (1533–1592) – знаменитый французский писатель и философ эпохи Возрождения. Главный его труд «Опыты».

32

Рафаэль Санти (1483–1520) – итальянский живописец и архитектор, один из выдающихся творцов Высокого Возрождения.

33

Прованс – историческая область на юго-востоке Франции.

34

Пантагрюэль – персонаж сатирического романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». XVI век.

35

Гарда – часть эфеса шпаги, необходимая для защиты руки, держащей рукоять.

36

Вандомы – Цезарь (1594- …..) и Александр (1598–1629) – внебрачные сыновья Генриха IV и Габриэли д’Эстре.

37

Оливарес Гаспар де Гусман, граф – государственный деятель Испании, первый министр при дворе короля Филиппа IV.

38

«Декамерон» – сборник любовных новелл Джованни Боккачио, итальянского писателя эпохи Возрождения.

39

«…помочился в портьеру» – достоверный факт.

40

Мадригал – небольшое стихотворение, чаще любовно-лирического содержания.

41

Бастард – внебрачный ребенок.

42

Жиль де Рец (1404–1440) – барон, маршал и алхимик, сподвижник Жанны д’Арк. Был арестован и казнен по обвинению в серийных убийствах, послужил прототипом для фольклорного персонажа «Синяя борода».

43

Генрих III (1574–1589) – последний король Франции из династии Валуа. Скандально знаменит своей нетрадиционной сексуальной ориентацией.

44

«… не драться между собой» – в XVI–XVII веках секунданты вступали в поединок друг с другом, как и основные противники.

45

Памфлетисты – авторы критических статей (памфлетов) политического или светского содержания.

46

«Астрея» – роман Оноре д’Юрфе, где главными героями были пастухи Селадон и Астрея. Роман основан на любовных интригах при дворе Генриха Наваррского.

47

«…покойный Генрих IV тоже выезжал в экипаже». - 14 мая 1610 года из-за пробки, возникшей на улице Лафероннери религиозный фанатик Франсуа Равальяк вскочил на заднее колесо королевского экипажа и нанес Генриху IV два удара ножом в грудь. Экипаж короля был открытым.

48

Вуатюр Винсент (1598–1648) – популярный франсузский поэт.

49

«Варфоломеевской резни» – 24–25 августа 1572 г. Массовое убийство французских протестантов (гугенотов), организованное католиками сначала в Париже, а потом и в других городах. Началось в день святого Варфоломея.

50

Сен-Жан д’Ажели – один из укрепленных городов протестантов на подступах к Ла-Рошели. В 1621 году был взят королевскими войсками.

51

Витри Никола д’Опиталь (1581–1644) – маркиз, затем герцог и маршал Франции. капитан гвардейского корпуса.

52

«…как та несчастная Брике из лаборатории Керна» – певица из кабаре Брике и профессор Керн герои романа А. Беляева «Голова профессора Доуэля».

53

Александр Грин, советский писатель, автор повести «Алые паруса».

Content

Татьяна Смородина
Фехтовальщица

1 часть. Преддверие

2 часть. Дорожная пыль

3 часть. Повороты

4 часть. "Чертов бал!"

5 часть. Авантюра

6 часть. Берега

7 часть. "Привал странников"

8 часть. Школа фехтования

9 часть. Комедия дель арте

10 часть. Творческий поиск

11 часть. Тайм-аут

12 часть. Решение о реконструкции

13 часть. Мыльная улица

14 часть. Место под луной

15 часть. Бумеранг

16 часть. Из другой жизни

Примечания