Элизабет Ли

Ведуньи

Салли, моей маме

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Незнакомая боль

Ланкашир, 1620[1]

Энни спит, свернувшись клубочком на нашей с ней общей постели. Спит крепко, даже обслюнявленный палец изо рта выпустила. Я встаю на колени, мягко трясу ее за плечо. Она хмурится и что-то бормочет, не открывая глаз.

– Просыпайся, – говорю я.

Но она меня отталкивает и поворачивается ко мне спиной.

– Вставай. Пора тебя осмотреть.

При этих словах глаза Энни распахиваются, она садится в постели и, вцепившись в мою руку, спрашивает:

– А что, он приходил?

– Нет. Мы ведь позвонили в колокольчик, верно? И зола осталась нетронутой.

Энни свешивается с лежанки, вокруг которой насыпано тонкое кольцо золы, и старательно ищет, нет ли на нем отпечатков дьявольских копыт.

– Ну, значит, все хорошо, – и она снова падает на подушку.

– Нет, дорогая, хватит спать. – Я рывком ставлю ее на ноги. Мне необходимо убедиться, что и сегодня она еще свободна от этого проклятия. Для меня самой уже слишком поздно: я приговорена, и от своего будущего мне не уйти, но, может быть, мне еще удастся спасти ее. Энни – такая худышка, все косточки можно пересчитать, я запросто поднимаю ее одной рукой. А потому, не обращая внимания на ее жалобное нытье, я подтаскиваю ее туда, где сквозь щель в стене просачивается слабый свет, и, остановившись в узком проходе между нашей лежанкой и постелью матери, начинаю ежедневный ритуал: через голову стянув с Энни рубашку, начинаю тщательно обследовать каждый кусочек ее кожи. Она покорно ждет, голая и дрожащая.

Я начинаю с боков, где у меня самой имеется округлая красная отметина, похожая на его яркий, точно вымазанный ягодным соком рот. На боках кожа у Энни чистая, белая, хоть и покрыта мурашками. Господи, все ребрышки наперечет! Я приподнимаю ее руки, со всех сторон внимательно их осматриваю, затем велю ей растопырить пальцы – нет ли отметины между ними, – потом изучаю кожу у нее под коленками и подошвы ног. У нее на коже алеют укусы блох, и она уже успела их расчесать, но это дело обычное; та отметина – я про себя молю Бога, чтобы никогда ее не найти, – должна быть плоской и темной. Это пятно никак не удалишь и ничем не смоешь, сколько ни пытайся. Господь свидетель: сама-то я не раз пробовала смыть свое. Энни послушно наклоняет голову, я приподнимаю ее волосы и осматриваю шею.

Нет, пока что она ему не принадлежит.

Я обнимаю сестренку, прижимаю к себе, баюкаю и наконец-то позволяю себе с облегчением выдохнуть:

– Ничего нет. – Каждый мой день начинается с этого осмотра. С необходимости подбодрить Энни. С предчувствия беды.

Обрадованная этим сообщением, сестренка выбегает в соседнюю комнату, проносится мимо пустой постели Джона и, завершив круг, возвращается ко мне, сияя и хлопая грязными ручонками.

– Наверное, я ему не нужна! – Она бодро вытирает нос тыльной стороной ладони и слизывает с нее сопли.

Я смеюсь и поспешно через голову натягиваю на нее платьишко, пока она снова не улепетнула в другую комнату и не влезла в очаг – она любит постоять в еще не остывшей золе, словно вбирая в себя оставшееся тепло.

Мама тоже встала и, завернувшись в одеяло, стоит в дверном проеме.

– Не приходил? – спрашивает она, и мне кажется, что этот привычный вопрос сам собой выскальзывает в дыру, возникшую на месте ее выпавших зубов.

Я отрицательно мотаю головой.

– Все равно он придет. Его ты ничем не остановишь, сколько ни старайся. – Мать мельком бросает взгляд на своего волшебного помощника в обличье зайца. Для нас этот «заяц» совершенно безвреден, но, по ее словам, он охотно выполняет любое ее поручение, разнося проклятья и всевозможную пагубу. Он является только матери, а мы узнаем о его присутствии, когда мать шепотом обращается к нему со словами любви или обсуждает с ним какие-то вредоносные планы. Вот и сейчас она, похоже, разговаривает с ним: «Мы-то с тобой, Росопас, отлично это знаем, верно?» Я пытаюсь разглядеть в золе отпечатки заячьих лапок или хотя бы промельк тела материного фамильяра, когда он вьется у ее ног. Но так ничего и не вижу.

Протиснувшись между тюфяком Джона и столом, мать подходит к очагу и машет Энни рукой, чтоб шла на улицу. Затем ковыряет кочергой безжизненную золу, которая, поднимаясь в воздух, оседает на заплесневелой стене. Одеяло уже соскользнуло с материных плеч, и на ее худой спине хорошо видны выступающие бугорки позвонков и та проклятая отметина.

– Дров-то у нас совсем нет, – говорит она.

– Я схожу на берег, принесу немного плавника. Заодно и съедобных ракушек подсоберу.

– Помоги мне сперва нашу красавицу хоть немного умыть.

Удрать Энни не успевает. Мать ловко ее перехватывает, а я, смочив чистую тряпицу в ведре с водой, начинаю отскребать с ее мордашки грязь. Она вопит, изворачивается, но вырваться из наших цепких рук силенок у нее все же не хватает. После «умывания» мы отдаем ей остатки позавчерашнего хлеба, но она все еще зла на нас.

– Дуры! – кричит она, стиснув кулаки и оскалившись. Мы с мамой едва сдерживаем смех при виде ее гневного лица, обрамленного торчащими во все стороны мокрыми патлами. – Тупые!

Дверь внезапно распахивается, со стуком ударившись о стену, и мы дружно таращимся на Джона, который стоит с важным видом – ноги широко расставлены, руки заложены за спину, локти растопырены, подбородок задран, – и победоносно на нас смотрит.

– Нипочем не догадаетесь, что я для вас раздобыл!

– Ты птичку поймал, да? – предполагает Энни. – Воробышка? Такого маленького коричневенького?

Джон удивленно округляет глаза:

– Ты что, бельчонок? С чего это я каких-то птичек ловить стану?

– Все было бы больше пользы, – ехидно замечаю я.

А Энни, вытерев сопли рукавом, с деланым равнодушием пожимает плечами:

– Ну и пожалуйста! Воробьев в лесу полно, я и сама себе поймаю.

– Ну что же вы? Давайте, угадывайте, что я вам принес? – настаивает Джон.

– Не знаю уж, что ты там принес, но подзатыльник точно получишь, коли сам не скажешь, – обещает ему мама.

Беззубая угроза. Мать ни разу в жизни нас и пальцем не тронула. Лишь однажды я видела, как ее довели до того, что она подняла на человека руку. Эта мимолетная, хотя и весьма мощная вспышка ее гнева была вызвана желанием защитить самое дорогое, что у нее есть: собственных детей.

Джон рывком выдергивает руку из-за спины; вид у него такой гордый и самодовольный, словно он раздобыл сундучок с золотом. Мама изумленно охает.

Джон держит в руке тушку ягненка, из которой еще капает кровь, и на полу уже успела образоваться небольшая лужица. Некоторое время в тишине слышен лишь равномерный стук капель, потом мать, пошатываясь, подходит к Джону, крепко его обнимает, прижимая к себе вместе с ягненком. Я вижу, что вся рубашка у него на спине покрыта кровавыми пятнами.

– Ох, Джон! Ты стал совсем взрослым! – Мать чуть не плачет от радости. – Ты настоящий мужчина! Теперь-то мы несколько дней будем сыты!

И это правда. В доме нет ни крошки еды, так что мы можем рассчитывать только на похлебку из лебеды и крапивы да еще на съедобные ракушки, которые удается собрать на берегу. Кровь из тушки ягненка все еще продолжает медленно капать на пол – кап, кап, кап, – и этот звук меня завораживает; потом мне приходит в голову, что и на тропе, ведущей к нашему дому, наверняка остался этот кровавый след, который запросто укажет хозяину ягненка, куда направился похититель, ибо этот след ведет вверх по склону холма в заброшенную чумную деревушку, где и обитает наша семья.

Джон, весь красный от смущения, вырывается из маминых объятий и говорит:

– Да ничего особенного, ягненок-то совсем еще маленький.

Мать берет у него ягненка, быстро осматривает безжизненное тельце и подставляет миску, чтобы собрать драгоценную кровь.

– Ничего, у них мясо слаще. И не такой уж он и маленький, нам с избытком хватит.

– А еще я знаю, где репы накопать можно.

– Ну так сбегай туда, сынок. Устроим настоящий пир! Энни, вытри стол. Сара, принеси мой нож.

Джон исчезает за дверью, я несу нож, но Энни остается стоять, где стояла, и еле слышно лепечет:

– Такой маленький!

– Достаточно большой, чтобы все мы досыта наелись, – возражаю я.

– Маленький! Он овечий ребеночек!

Я моментально останавливаюсь и заглядываю в ее полные слез глаза. Энни с ужасом смотрит, как мать сдирает с ягненка шкуру. Его белая шерстка стала совсем алой. У Энни по щекам ручьем текут слезы, она вытирает их тыльной стороной ладони, но и рука, и подбородок, и губы у нее уже совсем мокрые.

Я опускаюсь возле нее на колени, кладу руки на хрупкие худенькие плечики, пытаюсь утешить:

– Джон очень быстро его убил. Ягненок даже почувствовать ничего не успел.

Но Энни меня не слушает; она не сводит глаз с ягненка, уже успевшего превратиться в бесформенный кусок мяса.

– Пойдем-ка со мной, детеныш, – говорю я. – Нам с тобой еще нужно съедобных водорослей собрать к обеду и дров поискать, а то нам и огонь-то развести нечем.

Я беру сестренку за руку, и мы выходим из дома.

* * *

Пир мы устраиваем задолго до того, как солнце оказывается в зените. Мы уж и припомнить не можем, когда в последний раз ели как следует. Вообще-то такое замечательное угощение следовало бы оставить на вечер, но ждать мы не в силах. Джон притащил репы, мы с Энни собрали немного водорослей, и мама приготовила все это в одном горшке с ягненком. Еда, куда более сытная и вкусная, чем та, к которой мы привыкли, сочное, душистое мясо так и тает во рту.

Как только мать ставит перед Джоном полную плошку, он начинает жадно есть, прямо пальцами запихивая в рот куски репы; он так спешит, что еда вываливается изо рта и прилипает у него к подбородку; мясо он рвет зубами, как хищник.

Мама, Энни и я все же пытаемся сдерживаться, но и мы едим, не останавливаясь, не разговаривая и не отрывая глаз от собственной миски, пока не показывается донышко.

Покончив со своей порцией, я откидываюсь назад, тяжко вздыхаю и невольно хватаюсь за живот. Он набит битком, и в нем уже возникла какая-то незнакомая боль, явно вызванная алчностью. Джон с гордостью посматривает на нас с видом короля, досыта накормившего свой народ.

– Как же вовремя ты эту еду раздобыл, сынок. Все досыта наелись, и там еще кое-что осталось. Из костей бульон сварим. А кровь я для своих заклинаний приберегу. За такие заклинания мне многие охотно заплатят, а на вырученные денежки мы еще еды купить сможем.

Джон в ответ так громко и обстоятельно рыгает, что Энни весело смеется. Даже мама улыбается.

– Где это ты на ягненка наткнулся? – спрашиваю я.

За столом ненадолго воцаряется молчание. Мама встает и начинает с нервной поспешностью собирать миски.

Джон ерзает на табурете и чересчур внимательно рассматривает тыльную сторону ладони, потом начинает ее почесывать.

– Стащил прямо из стада Тейлора, – наконец сообщает он и тут же взвивается: – А что? Он мне прямо на тропинке попался. Пусть в другой раз лучше за своими ягнятами смотрят!

– Значит, ты его украл?

– Само собой. А ты думала, мне его добрая фея подарила? Или я эльфийский клад нашел, чтобы за ягненка расплатиться?

– Значит, работать за него тебе не пришлось?

– Да он же сказал: ягненок ему на тропе встретился, бери, кто хочет, вот он его и взял, – вступается за Джона мама.

– Не бери, кто хочет, а кради, кто хочет. Его за кражу ягненка и повесить могут.

– Нетушки, не повесят они нашего Джона! – заявляет Энни, грызя грязный ноготь. – Мы им никогда не дадим его повесить. Вот мамочка их как заколдует, у них глаза-то и выпадут, а я их глаза птичкам в лесу скормлю, и никто нашего Джона и не найдет. Правда же, Джон, они тебя не повесят?

– Да с чего им меня вешать, бельчонок? Ягненок сам с пастбища ушел, а может, и вовсе дикий был. Его и искать-то никто не станет, если, конечно, у нашей Сары не взыграет ее злосчастная совесть.

– Вот если бы ты работал…

– Так ведь не нашлось же никого, кто захотел бы меня нанять! Уж я в каждую дверь стучался! Любую работу просил! И ни одна живая душа не откликнулась. Никто мне работы не дал.

– Значит, правду о нас говорят.

Мать снова с грохотом швыряет миски на стол.

– Раз они так о нас говорят, значит, такими мы и должны стать. Или, может, ты хочешь, чтобы я другое ремесло выбрала? – Она смотрит мне в глаза до тех пор, пока я не отвожу взгляд. – И потом, – уже спокойней прибавляет она, – у этого Мэтта Тейлора всего полно, он и не заметит, что у него какой-то ягненок пропал. Да и сам он по характеру сущий пескарь, рыба беззубая. И сынок его сопливый такой же.

* * *

Со стола так никто и не убрал, но я продолжаю сидеть, наблюдая за тем, как Джон точит на камне свой любимый нож. Его тень, словно крадучись, сползает со стены на пол. Мать уже поставила вариться голову ягненка, а вот глаза его приберегла. Когда вываренный череп станет чистым и белым, мы отнесем его в деревню, там кто-нибудь с удовольствием его купит и спрячет у себя дома – отличная защита от злых духов. Весь дом полон противного запаха этого варева.

– Мам, – спрашивает Энни, не вынимая пальца изо рта, – расскажи, откуда я взялась?

Вжиканье ножа по камню стихает. Мать, оставив в покое свой котел с варевом, садится рядом с Энни. Малышка часто просит ее рассказать об этом, но иногда она ее попросту отталкивает, а иногда все же соглашается кое-что рассказать, вспомнить былые счастливые деньки.

– Твоя жизнь началась совсем не так, как у других. Ты была для нас даром и волшебным образом проросла прямо из земли.

Энни, удобно угнездившись у нее на коленях, спрашивает:

– Значит, и во мне полно волшебства, да, мамочка? Но вот у Сары и Джона был папа, а у меня нет. – Уголки губ у нее печально опускаются. – А мне бы так хотелось, чтобы и у меня был папа.

– Да, он был хороший человек…

Смутное воспоминание вспыхивает в моей душе и тут же исчезает, я едва успеваю его ощутить – это воспоминание о теплой руке отца, которой он гладит меня по голове, о запахе насквозь просоленной отцовской одежды.

В сгущающемся сумраке не понять, какое у мамы сейчас выражение лица, но по тому, как она склонила голову, я догадываюсь, что она совершенно поглощена мыслями о прошлом. Я пытаюсь перехватить взгляд Джона, но он делает вид, что страшно занят, и протирает точильный камень подолом собственной рубахи.

– Он был такой высокий… – Мне кажется, что мама разговаривает сама с собой. – Высокий, как дерево, и руки сильные, жилистые, как ветви…

Я жду, крепко обхватив себя руками и заранее зная, что сейчас мать выбирает самое светлое из своих воспоминаний, чтобы им с нами поделиться. Остальные, куда более мрачные, возможно, придут потом.

Джон презрительно фыркает и снова начинает вжикать ножом по камню. Ему было всего пять, когда погиб наш отец, и вряд ли он так уж хорошо его помнит. Энни сейчас тоже пять.

– Ну да, я знаю, какой он был с виду, – говорит Энни. – А на что он был похож?

– У него были кудрявые волосы, черные и блестящие – так блестят камешки в морской воде. А глаза у него были переменчивые, как вода морская.

Сейчас мама продолжает говорить, уже почти отвернувшись от Энни.

– Он называл меня красавицей. Говорил, что такой чудесной кожи, нежной и белой, как свежие сливки, ни у кого больше не видел.

Энни с громким хлюпаньем выдергивает изо рта палец и возмущенно повторяет свой вопрос:

– Ну, мам, ты что, меня не слышишь? Я же спросила, на что он сам-то был похож?

– Мама устала, – говорю я ей и встаю. Пора остановить эти дурацкие вопросы и ответы. – Да и тебе спать давно пора. Давай-ка ложись. А я принесу колокольчик.

– Я не хочу спать! – решительно заявляет Энни и, насупившись, складывает руки на груди.

Джон стучит ножом по точильному камню, потом подносит его к самым глазам, пытаясь хоть что-то разглядеть в уходящем свете дня. На Энни он даже глаз не поднимает и только намекает ей вкрадчивым тоном:

– Темнеет уже, ночь на пороге. А ты ведь знаешь, бельчонок, кто приходит вместе с темнотой и ищет свежей крови!

Я отвешиваю ему звонкий подзатыльник:

– А ну-ка прекрати, бестолочь!

Но Джон своего добился: Энни мгновенно срывается с места, подлетает ко мне и просовывает свою лапку в мою ладонь. Вид у Джона страшно довольный; слегка вздернув брови, он снова устраивается точить нож, да еще и ноги на стол кладет.

Мать по-прежнему сидит на кровати, обхватив руками колени. А мы с Энни, держась за руки, обходим весь дом с колокольчиком. Нужно по три раза позвонить в каждом углу, а потом вернуть колокольчик на прежнее место у очага.

– Ну вот, – говорю я, когда с этим делом покончено, – теперь нам ничто не угрожает.

– Ты ляжешь со мной?

Я быстро смотрю на мать. Она пребывает в той же позе и полностью поглощена воспоминаниями.

– Хорошо, – говорю я.

Но прежде чем улечься, мы осматриваем кольцо золы вокруг нашей постели. Оно осталось целым. Завтра я смету его и, как всегда, насыплю новое, горстью зачерпывая золу из очага и стараясь сыпать ее как можно аккуратней, чтобы нигде не было пропусков. Это единственное, что я могу сделать, чтобы уберечь Энни от опасности. Уберечь ее во что бы то ни стало – вот моя единственная цель. Кольцо, правда, может защитить только Энни, но не меня. Хотя, говорят, он почти никогда не возвращается дважды в одно и то же место.

Энни уже свернулась клубком у меня под боком, и я накрываю нас одеялом. Она крепко обнимает меня за шею горячими руками, ее дыхание после слишком обильной трапезы отдает чем-то кислым. Воздух в доме насквозь пропитался противным запахом вываренной головы ягненка.

У меня не осталось никаких воспоминаний о той ночи, когда он пришел и оставил у меня на коже свою отметину, а потом напился моей крови. По какой причине он выбрал именно меня, мне еще только предстоит выяснить. Темно-красная отметина у меня на боку существует с тех пор, как я себя помню, но до двенадцати лет мать ни слова не говорила мне о том, что это пятно означает, и я обращала на него не больше внимания, чем на то, что у меня от рождения голубые глаза и непокорные вьющиеся волосы. Объяснив мне, какая жизнь отныне меня ждет, мать с полным равнодушием восприняла мои слезы, вызванные тем, что все варианты этой будущей жизни, которые я представляла себе в мечтах, вдруг съежились и исчезли, и остался лишь один-единственный. Впрочем, для Энни еще ничего не потеряно.

Энни, засыпая, сосет большой палец, а на свободные пальчики еще и накрутила «для надежности» завитки моих волос. В доме тихо, слышно только, как Джон ножом подрезает себе ногти на ногах, а обрезки сует в рот и жует. Ему-то повезло: у него никакой отметины нет. Раньше я всегда ему завидовала – ведь он был свободен выбирать себе любую профессию, любое мастерство; он мог сам расчистить для себя в жизни любую тропу и пойти по ней. Но сейчас, став старше, я перебираю в уме возможные жизненные пути, по которым мой брат мог бы пойти, и не вижу ничего, кроме той неверной тропы, которую он уже предпочел.

– А за кровь люди хорошо мне заплатят! – вдруг доносится до меня голос матери, и я вздрагиваю. Энни тоже просыпается, открывает глаза и даже перестает сосать палец.

– Ш-ш-ш, – говорю я им обеим, но мать не унимается:

– Для заклинаний свежая кровь особенно хороша. А еще люди любят, когда кровью метку смерти наносят. Тогда те, кому такую метку нанесли, за избавление готовы заплатить.

– Мама, ты разбудила Энни! – Меня раздражает бормотание матери. А от злости я всегда становлюсь храброй и сейчас сама удивлена своим дерзким тоном. Мать, не отвечая мне, продолжает бормотать:

– И глаза очень даже пригодятся. Каждому ведь хочется иметь заколдованный глаз, способный за твоими врагами следить, правда? Какой ты все-таки молодец, Джон! Этот твой ягненок еще целую неделю нас кормить будет. Только в следующий раз притащи покрупнее.

Я резко сажусь, совершенно позабыв, что целая прядь моих волос крепко зажата в липких пальчиках Энни, и, охнув от боли, рявкаю:

– Никакого следующего раза не будет!

– И как же мы тогда будем жить? – спрашивает мать, пристально на меня глядя, и в ее тихом голосе столько гнева, она все равно что выкрикнула эти слова мне в лицо.

– Как-нибудь обойдемся.

– Да? И как же, по-твоему, мы обойдемся, если твой брат мне помогать не будет? Какой у меня есть выбор с тех пор, как вашего отца не стало?

Энни беспокойно возится и хнычет. Каждый раз одно и то же. Мамины воспоминания об отце сперва всегда сладкие, как нектар, а под конец горше полыни.

Повернувшись ко мне спиной, она отчетливо произносит:

– Ты и сама теперь взрослая. Знаешь, что у женщины помимо попрошайничества есть и другие способы себе на жизнь заработать.

Больше говорить не о чем. Снова становится тихо, слышно лишь, как спокойно дышит во сне Энни, возятся, ложась спать, мама и Джон да шуршат мыши, что гнездятся в наших соломенных тюфяках. Я лежу без сна, во мне так и кипят мысли о том, какой могла бы стать моя жизнь, если бы я обладала свободой сама выбирать свой путь, и какую жизнь мне придется вести, зная, что такой свободы у меня нет и не будет. Но я ни за что не позволю распоряжаться мной, точно какой-то куклой. Если мама думает, что меня можно нарядить и раскрасить как шлюху, а потом позволить деревенским мужикам меня трахать, так я прежде изуродую их одного за другим и вряд ли успею заработать хоть несколько медяков. А если она о ведовстве речь ведет, так этим я точно заниматься не буду. Я и без того чувствую, как меня наполняет его темная сила; сила эта только и ждет, чтобы ей дали выход. Увы, я отмечена. Мне самой судьбой предначертано стать ведьмой, получить своего собственного фамильяра и плести магические заклинания, как это делает и мать. Но пока еще рано, мой день еще не наступил.

Лежа в темноте, я прислушиваюсь к скрипу двери, шуршанию кровли, шелесту листвы на ветру. Чувствую его осторожные попытки украдкой проникнуть в мою душу и выпустить на волю тот гнев, который мне только что удалось подавить; слышу его призыв поддаться этому гневу и обрести свое истинное «я».

И плоть, и кровь, и кости

Внимание Дэниела привлек странный шум и отчаянное душераздирающее блеяние ягненка, доносившееся из-за зеленой изгороди. Он бросился туда, споткнулся, путаясь ногами в жесткой траве, и молоко выплеснулось из подойника, который он даже на землю не поставил. Пришлось остановиться. Прислушавшись, он услыхал звуки борьбы и глухие проклятия.

Ему было ясно, что кто-то пытается украсть у них овцу. Если бы здесь оказался его отец, он бы этому вору руки открутил, но с имуществом не расстался бы. Но Дэниела волновало не имущество, а жалобные крики гибнущего животного, он всем сердцем чувствовал тот ужас, что охватил несчастного ягненка, и, горя состраданием, быстро поставил подойник на землю и крикнул:

– Эй, ты! Сейчас же… оставь ягненка в покое! – Голос у него сорвался, когда он увидел перед собой того дьяволенка с холма, где находилась старая чумная деревня.

У дьяволенка было такое грязное и злое лицо, что все мысли разом вылетели у Дэниела из головы. Он чуть отступил назад, пошатнулся и невольно схватился рукой за какую-то колючую ветку, чтобы устоять на ногах. Через некоторое время мир вокруг вновь обрел равновесие, но Дэниел так и не смог отвести глаз от этого лица.

А дьяволенок вдруг растянул губы в медленной улыбке и, по-прежнему глядя Дэниелу в глаза, приподнял ягненка и перерезал ему горло. Из раны хлынула кровь, ягненок забил ногами, содрогнулся и замер. Дэниел хотел крикнуть, но вместо крика из горла у него вырвался какой-то жалкий писк; душа его была охвачена страхом и жалостью. А проклятый мальчишка, услышав этот писк, издевательски расхохотался, подошел вплотную к изгороди и, глядя поверх нее, спросил:

– Что, небось узнал меня?

Дэниел кивнул. Сердце у него стучало так, словно вот-вот выпрыгнет из груди, во рту пересохло. Теперь он испытывал настоящий ужас, не зная, какое страшное проклятие наложит на него этот дьяволенок.

– Сущий ад тебе устрою, если хоть слово кому вякнешь, – пообещал парнишка, вскинул ягненка на плечо и быстрым шагом пошел прочь.

Глядя ему вслед, Дэниел видел, как кровь ягненка пятнает рубаху на спине вора, и словно собственной кожей ощущал эту теплую липкую влагу, пахнущую металлом и солоноватую на вкус. Тщетно моргал он глазами, пытаясь как-то прояснить зрение, все вокруг было словно затянуто некой кровавой пеленой.

Сердце его по-прежнему бешено билось, но теперь уже как-то неровно, скачками. Он попытался успокоиться, делая ровные глубокие вдохи, но сколько ни хватал ртом воздух, в легкие этот воздух не проходил, и он без сил упал на колени. Его пугала даже сама мысль о том, что отец может обнаружить его здесь в столь унизительной позе, однако встать он так и не смог, а вскоре и вовсе рухнул ничком, погрузившись в ту кровавую пелену, что стояла у него перед глазами, и пелена эта мгновенно сменилась непроницаемой тьмой.

* * *

Очнулся Дэниел не сразу. Сознание возвращалось к нему медленно; сперва он почувствовал запах травы, потом понял, что трава колет сомкнутые веки и лезет в рот. Он облизнул губы, сплюнул, потом перевернулся на спину и открыл глаза. Увидев над собой чистое, словно промытое небо, он сперва даже вспомнить не сумел, что с ним случилось и как он здесь оказался.

Блеянье ягнят вернуло ему память. Перед глазами вновь мелькнул острый нож, поток крови из перерезанного горла ягненка и гнусная ухмылка дьяволенка из этой проклятой семейки Хейворт с чумного холма.

Дэниел рывком поднялся с земли, подошел, слегка пошатываясь, к стоявшему на земле подойнику и поднял его. На мгновение ему удалось полностью сосредоточиться на жгучей боли в ободранных о колючие ветки руках. Было слышно, как работающий в поле отец резкими окриками направляет волов. Подойник, почти до краев полный молоком, сильно оттягивал руку, и Дэниелу хотелось, как в детстве, взять подойник обеими руками и нести перед собой, но, разумеется, теперь он никак не мог себе этого позволить – особенно после того, как отцовский помощник Гэбриел его засек и потом долго над ним насмехался.

– Может, тебе в помощь мою младшую сестренку позвать, а, Дэниел? – веселился Гэбриел. – Она к женской работе привычная, подойник двумя пальцами донести сможет. Хотя, с другой-то стороны, ведь и ты у нас тоже к женской работе привычный.

И когда Гэбриел, продолжая смеяться и качать головой, наконец-то пошел прочь, Дэниел поклялся, что никогда больше не позволит сделать из себя посмешище. Пусть у него руки совсем отсохнут, но отныне полное ведро он будет нести только одной рукой.

А сейчас, как он ни старался, он не мог выбросить из головы воспоминание о мерзкой кривой усмешке этого дьяволенка. О семействе Хейворт в деревне много чего рассказывали – и о самой старой колдунье, и о ее дьявольском потомстве; говорили, например, что самую младшую их девчонку поймали, когда она воровала зубы из могил на кладбище; рассказывали, что у Тобиаса Бартона один за другим умерли трое детей, стоило ему прогнать со двора старшую дочку Хейвортов, занимавшуюся попрошайничеством; а уж этого дьяволенка и вовсе считали способным призывать себе на помощь демонов.

До сегодняшнего дня Дэниел ни разу никого из Хейвортов вблизи не видел, и его первая встреча с одним из них оказалась во всех отношениях ужасной. В точности как он и боялся. Теперь этому дьявольскому семейству, конечно же, станет о нем известно, ведь он пытался помешать их мальчишке убить ягненка, а значит – и это столь же неизбежно, как день неизбежно сменяется ночью, – его ждет расплата. Хотя сам Дэниел даже представить себе не мог, для каких магических заклинаний могут пригодиться плоть, кровь и косточки ягненка, которому всего месяц от роду.

Однако сказанные шепотом слова того дьяволенка все еще звучали у него в ушах: «Сущий ад тебе устрою!» И стоило ему вспомнить ту гнусную ухмылку, как по спине у него пробегал озноб.

Запах мокрых сапог и свежей рыбы

Мать сжимает в руке магическую фигурку: куколку, сшитую из куска ткани, отрезанной от подола бывшей отцовской рубахи. Куколку она сделала похожей на него, к голове даже прядь его волос приделала.

Теперь, правда, эта куколка выглядит уже весьма потрепанной; в одном месте обугленная дыра – это мать сама ее прижгла – и вокруг нее множество шрамов, следов материного гнева. Она всегда так: сперва проткнет куколку ножом, а потом поспешно зашивает. Сегодня вечером оружием ей послужат шипы колючего кустарника, буйно разросшегося в зеленых изгородях, окаймляющих владения Мэтта Тейлора. Я замечаю, что шипы эти уже окрашены маминой кровью, и опускаюсь рядом с ней на корточки. Смотрю на нее, прислонившись к стене, но на нее это не действует. Она медленно, но с ощутимым усилием вонзает шип в ногу куколки, и я слышу треск рвущейся ткани. «За то, что ушел в море во время шторма», – говорит она. Слезы текут и текут у нее по щекам, попадая в рот, и слова выходят оттуда мокрыми, скользкими и горькими.

Следующий шип вонзается куколке в щеку. «За то, что позволил морю поглотить тебя».

Она вонзает шипы один за другим, еще и еще – в грудь, в спину, куда попало – и бормочет: «За то, что оставил нас, за то, что покинул меня, вынудив стать такой, какая я теперь, за то, что покинул детей своих, которым пришлось жить в голоде и холоде…»

Я накрываю мамину руку своей рукой, мне хочется ее остановить, хотя ничем хорошим такие попытки никогда не кончались. Но мне кажется, что эта куколка лишь дает новую пищу ее извечной боли, а я не могу снова и снова смотреть, как она страдает. Мать явно колеблется, пальцы ее все еще дрожат над куколкой, как бы паря в воздухе; потом она поднимает голову, но смотрит куда-то вдаль, мимо меня, трет руками лицо, и на щеке остается грязный след.

– Помнишь? – спрашивает она, по-прежнему глядя мимо меня.

– Отца?

– Нет, нашу прежнюю жизнь?

Я ищу такой ответ, который не причинил бы ей дополнительной боли.

– Иногда вспоминаю.

Я столько раз пыталась удержать эти воспоминания, сохранить их, как веками сохраняется бабочка, случайно угодившая в каплю густой желтой смолы, но, похоже, они сами не хотели со мной оставаться. Да и что говорить: с тех пор как отец погиб, прошло куда больше лет, чем я прожила с ним вместе.

Иногда, правда, в моей памяти возникает довольно отчетливая картина из прошлого, и некий знакомый запах словно возвращает отца обратно. И он является мне прежним – с теми же вздернутыми бровями и морщинками в уголках глаз, с той же улыбкой, какой он всегда одаривал меня с высоты своего немалого роста, с теми же длиннющими ногами и сильными руками, которыми он подбрасывал меня высоко в воздух, так что ветер свистел в ушах, а потом сажал к себе на плечи. И эти воспоминания настоящие, я уверена, ибо я до сих пор помню его запах – запах мокрых сапог и свежей рыбы. И руки его помню – такие загрубевшие, но такие нежные, когда он ласково пощипывал мою пухлую ладошку и большой пальчик. И тогдашний мамин смех я тоже помню, такой тихий и нежный, похожий на шелест сухих ракушек, зажатых в детском кулачке, если их потрясти. Но и ту молодую женщину с тихим нежным смехом тоже забрало море.

– Все ушло вместе с ним, – говорит мать. – Еда, которая всегда была у нас на столе, занавески на окнах, дрова в очаге. Ты тогда часто играла в поле с тем парнишкой, сынишкой фермера, и тебе иной раз даже позволяли покормить ягненка. А мы с отцом ходили на танцы. И Элис Тернер я называла своей подругой, а теперь она, взглянув на меня, только плюнула бы в мою сторону.

Слезы ее высохли, но на грязных щеках остались заметные дорожки. Вздохнув, она аккуратно вытаскивает из куколки шипы и откладывает их в сторону до следующего раза.

– Джонатан, – шепчет она, поглаживая приклеенную к голове куколки прядь отцовских волос. – Вернись ко мне, вернись в любом обличье, я тебя не испугаюсь. Только вернись.

Она баюкает куколку на ладони, прижимает ее к щеке, к носу. Я крепко обнимаю маму, и она впервые смотрит на меня. Потом качает головой и хватает меня за руку:

– Если выберешь жизнь с кем-то другим, то сломаешь ее, а тот, кого ты полюбишь, будет жестоко страдать, очень жестоко. Всегда храни верность тому единственному, который тебя избрал.

Я с трудом высвобождаю руку из ее хватки. Это предупреждение срывалось с ее губ так часто, что я уж и не помню времени, когда мне вообще приходила в голову мысль о том, чтобы построить свою новую жизнь с кем-то другим и обрести любовь и счастье. Впрочем, мамины предостережения меня не остановили: я продолжаю мечтать об этой новой жизни. Облизнув пересохшие губы, я смотрю вдаль, за мамино плечо.

– Кто это там?

Этот человек подошел к нам почти вплотную, когда мы, наконец, его заметили; камешки так и разлетаются у него из-под ног, когда он решительной походкой направляется по тропе прямо к тому месту, где мы сидим. Его черные одежды развеваются, но мягкая шляпа плотно сидит на голове, словно выказывая презрение порывистому ветру, налетающему с моря. Мы по-прежнему сидим, скорчившись, под стеной дома, смотрим на него и ждем, когда он подойдет совсем близко.

Он мог бы остаться незамеченным, если бы поднялся к нам от реки и прошел через лес, покрывающий склоны холма, на котором когда-то была деревушка, ныне заброшенная. Однако ночная тьма – сама по себе отличное укрытие, так что он выбрал самый короткий путь и идет прямиком мимо шатких покосившихся лачуг, среди которых стоит и наш домишко. Здесь некогда жили те, кого унесла чума, и во многих домах еще сохранилась кое-какая утварь – сломанные стулья и табуретки, разбитые тарелки, – но все это постепенно исчезает под напором вездесущих древесных корней и побегов. Энни частенько рыщет в заброшенных домах, не опасаясь духов их прежних обитателей, которые все еще привязаны к родным местам, и духи эти не причиняют ей вреда. Домой Энни всегда возвращается с «богатой добычей». На уцелевших дверях некоторых лачуг все еще виднеется изображение святого креста, но по большей части двери домов давно рухнули, сгнили и смешались в земле с прахом своих хозяев.

Луна светит ярко, небо усыпано звездами, поблескивающими, как льдинки, и в лунном свете на тропе отчетливо видны темные пятна крови украденного и зарезанного ягненка. Пятна я заметила только сейчас, до этого все мое внимание было занято мамой и ее куколкой. Хорошо бы прошел дождь и смыл с земли эти позорные свидетельства нашей вины, но сегодня, конечно же, никакого дождя не будет.

Мать вытирает лицо, встает и командует мне:

– В дом.

Я даже рада ей подчиниться. Этот человек приходит к нам часто, он не из тех, кого я боюсь. Правда, настроение у него часто меняется, но сердитым он никогда не бывает. А сегодня он какой-то особенно медлительный и печальный, и я ободряюще ему улыбаюсь, ведь больше мне нечего ему предложить. Он тоже улыбается в ответ и вручает мне две редиски, шероховатые от засохшей земли.

– Спасибо.

– В следующий раз я непременно постараюсь принести хлеба. – В его голосе слышится мучительное желание скрыть тяготы собственной убогой жизни.

– Тебе надо непременно мой отвар выпить, – слышу я за спиной мамин голос и нарочно медлю в дверях, чтобы услышать, как он тихо-тихо отвечает:

– Если б я мог им сопротивляться! Человек моего положения должен быть гораздо сильнее. Но боюсь, что без твоего отвара я…

– Любому человеку порой нужны утешение и покой, Сет, – говорит мама.

Закрыв за собой дверь, я в темноте ощупью нахожу стол, кладу на него редиску и, держась рукой за стену, делаю несколько шагов к своей лежанке, но тут же спотыкаюсь о груду новых находок Энни: камешки и ракушка, ее любимая, плоская и гладкая, а также всякий мусор, который она притащила из заброшенных домов, вроде осколков разбитых чашек, грязных, с острыми зазубренными краями. Я осторожно заползаю в постель и укладываюсь рядом с сестренкой, стараясь не думать о том, каково было некогда содержимое этих чашек и тарелок и какие руки их держали.

Гости бывают у нас редко, и Сет – самый приятный из них. Он всегда приносит нам какой-нибудь подарочек, а если настроение у него хорошее, то он, взяв Энни за руки, кружит ее по всей комнате, пока она не начинает икать от смеха. Хотя, если мы встречаемся с ним в деревне, нам полагается вести себя так, словно мы незнакомы, ведь там он известен под совсем другим именем.

Сегодня я особенно обрадовалась его приходу: в его обществе, а также благодаря монете, которую он неизменно с собой приносит, мама забывает о своих горестях и печалях. Вообще-то мой отец был мужем совсем не идеальным, и мама понимает это не хуже меня, она даже сейчас порой рассказывает, как он пил, как флиртовал с женщинами, и при этом в глазах ее вспыхивает мстительный огонек. Но каждый раз она в итоге его прощает. Она вообще все ему прощает – кроме гибели.

* * *

Тот ягненок позволил нам целых два дня прожить не хуже других – так, как мы – мама, Джон и я – жили когда-то. Но к утру третьего дня у нас остался только бульон, и моя маленькая сестренка уже дочиста обсосала все вываренные косточки. Утром, как только я заканчиваю обязательный осмотр тела Энни в поисках отметин, ко мне подходит мать.

– Нам нужно в деревню сходить, – говорит она и успевает перехватить Энни, пока та не удрала в лес. – Ты тоже пойдешь с нами, девочка. Там кое-какая работа имеется. Идем, Росопас.

Собираясь в деревню или в те рыбацкие коттеджи, что выстроились вдоль побережья, мама обязательно берет с собой своего фамильяра в качестве защитника. Вообще-то она много раз предупреждала нас, что мы должны тщательно охранять свои знания и никому из чужих о них не рассказывать, ибо между нашей жизнью и жизнью посторонних нам людей всегда будет пролегать пропасть. Интересно, думаю я, а какое обличье будет у моего волшебного помощника, когда придет мое время? Подарит ли он мне ощущение безопасности?

Мы идем в деревню по той самой тропе, где все еще видны пятна высохшей крови ягненка. Мы замечаем их, но не говорим об этом ни слова. Я решаю, что, вернувшись, принесу воды и постараюсь как-то смыть эти пятна, ибо нельзя допустить, чтобы в деревне против нас поднялась новая волна гнева и возмущения. Хотя большинство деревенских относятся к нам вполне терпимо, поскольку частенько пользуются советами моей матери и ее знаменитыми отварами и мазями – в деревне она хорошо известна как умелая травница, – но слишком многие подозревают, что она владеет не только знанием трав, но и совсем иными знаниями, в том числе черной магией. Или чем-то еще более страшным. И это правда. Моя мать, если сильно на кого-то разгневается, вполне может и темные силы на помощь призвать, причинив обидчику невыносимые страдания. А фермер Мэтт Тейлор принадлежит к числу тех, кто не очень-то по-доброму смотрит в нашу сторону, и его с легкостью удастся убедить в том, что в краже ягненка виноваты именно мы.

Мама велит нам идти дальше в деревню, а сама направляется в сторону рыбацких коттеджей, выстроившихся на берегу залива. Джон передал ей просьбу одной тамошней жительницы, у которой курица-несушка все бродит, но яиц не несет. Похоже, сглазили ее, вот она и хочет, чтобы наша мать ей погадала и выяснила, кто тот враг, что наслал порчу на ее несушку. Ну и, может, наказала его, а курицу от порчи избавила. Мама захватила с собой глаза ягненка и остатки его крови, потому что в данном случае то и другое вполне может пригодиться. Мы с Энни на всякий случай огибаем деревню и выходим с другой стороны. Я рада, что мать пока ничего больше от меня не требует, кроме попрошайничания. Ну и помощи со сбором трав. Но я знаю, что со временем она непременно будет настаивать, чтобы я училась у нее и всяким иным умениям, а значит, я должна буду не только разбираться в травах и составлять целебные отвары и мази, но и уметь наложить проклятье, снять порчу или покарать своего врага. Уже сейчас мать иногда просит меня об этом, но я всегда сопротивляюсь: боюсь что-то сдвинуть в своей душе, растревожить тот гнев, что там таится, ту неукротимую жажду причинять зло, порожденную его волей и теми правами, которые он на меня предъявляет.

Сегодня воскресенье, и добрые люди спешат в церковь. В воскресном дне для нас почти столько же смысла, как и для них, ибо мы должны жить в соответствии с их распорядком жизни, если хотим знать, на чем и когда их можно с выгодой подловить. На встречу с Богом жители деревни нарядились во все самое лучшее, хотя я никогда не понимала, зачем они это делают. Ведь Он, конечно же, и так видит их насквозь, несмотря ни на какие одежды, видит до самой сердцевины их грязных душ. Даже самый красивый цветок не скроет брошенных украдкой взглядов, служащих приглашением чужому мужу; и сколько ни мой руку, с нее не сотрешь след того синяка, который твоя рука оставила на лице жены вчера вечером.

Мы с Энни привыкли держаться незаметно и, прежде чем выйти на улицу, выглядываем из-за угла, а держаться стараемся густой тени. Шаги наши почти не слышны, мы этому давно научились. Притаившись за зеленой изгородью, мы видим, как над ней по дорожке проплывают, покачиваясь в воздухе, шляпы, шапки и чепцы прихожан. Но когда мы выходим на главную улицу, все тут же разбегаются в разные стороны, словно от брошенного в толпу камня. Хозяйки, стыдливо потупившись, обходят нас бочком, мужчины воинственно задирают подбородок и гневно сверкают глазами. Мама давно объяснила нам, кто из деревенских никогда не проявит к нам ни капли доброты, а кто все-таки станет с удовольствием кое-что у нее покупать, но ни у кого из деревенских никогда не возникает желания отдать нам что-нибудь просто так, ничего не получив взамен. Впрочем, это мы уже и сами давно поняли.

Первый камень попадает Энни в спину. Она громко вскрикивает – в ее крике боль и удивление, и я догадываюсь, что попало ей не очень сильно. Прижав ее к себе, я резко оборачиваюсь и вижу перед собой детей, мальчика и девочку, которые вряд ли намного старше Энни. Они смеются и продолжают швыряться в нас камнями. Мне уже попало в плечо и в ту руку, которой я закрыла от камней Энни; боль довольно острая, но не слишком сильная, хотя и этого вполне достаточно, чтобы я разозлилась.

– Эй, ты, чумная! – кричат дети. – Крыса помойная! Побирушка!

Я почти швыряю Энни на землю и говорю:

– Жди здесь. – А сама с грозным видом делаю несколько шагов в сторону кривляющейся ребятни.

Веселое выражение на их лицах тут же сменяется страхом, и я чувствую, что внутри у меня словно разгорается некий огонь. Я как-то не подумала, что стану с ними делать, когда схвачу их, и они успевают развернуться и броситься в объятия женщины, выбежавшей им навстречу; она, схватив их в охапку, прячет у себя за спиной, а сама смотрит на меня какими-то тошнотворно заискивающими, прямо-таки больными глазами.

– Ты уж прости их, – умоляет она. – И меня прости. Они ведь совсем еще дети, у них и в мыслях ничего плохого не было. Обидеть-то они вас не хотели.

– Ничего себе! Обидеть они нас не хотели? Да они в нас камнями швырялись! В мою сестренку попали.

– Я… да знаю я, знаю. Ты уж меня прости. А уж я их выпорю, непременно выпорю, обещаю, только ты, пожалуйста… не проклинай их, не насылай на них недуг…

В глазах у нее стоят слезы. Ребятишки прячутся в складках ее юбки, сильно поношенной, сплошь в заплатках. И я смиряю закипающую ярость, подавляю болезненное ощущение рвущегося наружу бешеного гнева, этот гнев способен заставить меня, как бы приподнявшись надо всеми, произнести вслух те страшные черные слова, которые кто-то словно нашептывает мне на ухо. Эта женщина так боится меня, так передо мной пресмыкается, словно это я со злобой кидалась в нее камнями.

Я гордо вздергиваю подбородок и протягиваю руку ладонью вверх. Жду. Она в отчаянии закрывает глаза и бессильно роняет голову на грудь, а потом начинает рыться в складках юбки и выворачивает передо мной карман. Руки у нее трясутся, видно, что она справляется с большим трудом, хотя никакой необходимости в этом и нет: сразу видно, что в кармане у нее пусто.

– Ты уж, пожалуйста, матери своей скажи, – просит она, – что я непременно к вам зайду и принесу все, что нам удастся собрать. Мой… мой муж занедужил и все никак не поправится, так, может, у нее найдется какое-нибудь животворное средство… – Голос у нее срывается, и я невольно опускаю руку, отвожу глаза от ее искаженного горем лица и отворачиваюсь, стараясь подавить в себе ту искру сострадания, что уже вспыхнула при виде ее искреннего отчаяния. Я знаю: когда они вот так на нас набрасываются, я способна мгновенно превратиться в то существо, что таится во мне, существо, которого все в деревне так сильно боятся.

Я возвращаюсь к Энни, а женщина, прихватив детей, торопливо скрывается в своем доме, и тогда мы решаем, что можно было бы заглянуть к Сэмюэлу Финчу, плетельщику рыбацких сетей, и его жене Нелли. Они молодые, недавно поженились, детей у них пока нет. Мама, правда, не упоминала их среди тех людей, у которых стоит попытать счастья, но я все же хочу попробовать.

Энни таращит глаза и горестно опускает уголки губ. Она ужасно грязная, лицо в земле, в спутанных волосах застряли листья, да еще и пальцем в ухе ковыряет. Я заставляю ее немедленно вытащить палец и говорю, обращаясь к Сэму:

– Извините нас, сэр… – Я осторожно касаюсь его рукава и чувствую под пальцами добротную теплую ткань.

Финч и его жена останавливаются и смотрят на нас. Он тут же брезгливо стряхивает мою руку, и я понимаю, что ошиблась в своих оптимистичных надеждах. Но все же, выставив перед собой Энни, говорю:

– Моя сестренка голодная, она уже несколько дней не ела, а нам совсем нечем ее покормить. Она ведь совсем еще маленькая, но уже все понимает. Такая милая, слова никому поперек не скажет…

Финч нервно озирается. Его жена ласково смотрит на Энни, и глаза у нее такие большие и добрые.

– Я бы не стала просить, но она совсем ослабла от голода, и если б в ответ на наши мольбы у вас, добрые люди, нашлась хоть капелька сострадания к нам, мы бы…

Нелли Финч улыбается и начинает рыться в складках юбки в поисках кармана, в котором наверняка лежат тяжеленькие монетки, приготовленные для церковной кружки. И, конечно же, Бог не станет возражать, если она одну монетку отдаст нам, чтобы мы могли накормить голодного ребенка. Примерно так думает Нелли – я хорошо знаю таких женщин, как она, мягких, добросердечных, исполненных материнского участия, такие почти всегда откликаются на наши мольбы, вот и сегодня мое знание человеческих характеров обеспечит нам заработок, который мы принесем домой.

Но, увы, отнюдь не эта добрая женщина распоряжается своим кошельком. Сэм Финч быстро хватает жену за руку и сильно стискивает ее запястье, и без того уже украшенное целым «браслетом» из свежих и старых, уже пожелтевших, синяков.

– Ох, Сэмюэл, – шепчет она, – разве мы не могли бы…

– Нет. Собираешься путаться с этими язычниками? Да еще по дороге в церковь?

Он разворачивает ее и так энергично подталкивает в спину, уводя прочь, что она даже слегка спотыкается.

– Ради бога, Нелл, – раздраженно шипит он, – иди ровно.

Она оглядывается на нас через плечо. Я улыбаюсь ей, потому что такая доброта – редкость. Хотя монета была бы, конечно, лучше.

Люди толпой проходят мимо, а удачи нет как нет. Мы с Энни уселись на обочине дороги, и ко мне вновь возвращается мучительное чувство голода, когда я представляю себе, как после службы прихожане вернутся к накрытым столам, на которых будут и мясо, и сыр, и хлеб – душистый, только что испеченный хлеб. Энни вытянула ноги перед собой и шевелит грязными пальцами.

Вот и последний житель деревни спешит по тропе в церковь, только он явно не боится предстать пред Господом с опозданием. Это Гэбриел, помощник нашего фермера Мэтта Тейлора. Прошлым летом я видела, как Гэбриел проткнул вилами белку и бросил умирать на жаре. Я тут же вспоминаю украденного ягненка и отворачиваюсь, мечтая, чтобы этот человек поскорей прошел мимо.

– Извините, сэр, – слышу я голос Энни, но остановить ее не успеваю.

Энни смотрит на него, и выражение лица у нее самое что ни на есть печальное. Ей-богу, она даже слезу пустить ухитрилась.

– Сэр, я очень-очень есть хочу, а дома у нас хоть шаром покати, ничегошеньки нет, – продолжает она. – Вообще-то я хорошая девочка, сэр, никогда и слова попе…

– А мне все-таки думается, что ты, хорошая девочка, всегда украсть сумеешь, ежели тебе что понадобится. – Гэбриел нависает над нами, заслоняя солнце.

Я перехватываю его взгляд. Неужели нам с Энни придется расплачиваться за безрассудные поступки нашего рискового братца? Во рту у меня пересохло, сердце бешено бьется.

– Вас, грешниц, что, из церкви изгнали? – с издевкой спрашивает он.

Я встаю. Макушкой я еле достаю ему до подбородка, такой он огромный. Он высится надо мной, слегка сгорбив свои широченные плечи.

– А тебя? – спрашиваю я.

Энни, задрав мордашку, смотрит то на меня, то на него. Она не боится деревенских, не боится даже этого грубого скота, но она любопытна, ей всегда хочется побольше узнать о разных живых существах – и о разных лесных зверях, и об этом странном высоком и бородатом человеке в кожаном дублете. Дома она таких людей не видит.

– Если бы мы могли вымолить у вас капельку доброты… – На слове «доброта» голос у Энни срывается.

Теперь глаза Гэбриела смеются, в них жестокость и уверенность в собственной силе.

– Капельку доброты, да? Тебе только это от меня нужно?

– От тебя ей ничего не нужно!

Он тут же делает шаг в мою сторону. Я замерла и не двигаюсь с места. И совершаю ошибку.

– Ну, зачем же так? – говорит Гэбриел, понизив голос. – Капельку доброты я вполне могу подарить. – Он наклоняет голову, и теперь его лицо так близко от моего, что мне отчетливо видны зеленые искорки у него в глазах, я чувствую его дыхание, пахнущее чем-то вроде того гнусного варева из головы ягненка. – А что я получу взамен?

И он всей своей ручищей проводит мне по лицу, даже в рот большим пальцем залезает, и я, уже не думая о последствиях, дерзко смотрю ему прямо в глаза. Из уст моих вырывается жуткое рычание, какое я не раз слышала по ночам в стае одичавших собак, я изо всех сил вонзаю зубы в его палец и сразу же чувствую вкус крови. Гэбриел с громким воплем отдергивает руку, отпрыгивает назад и с размаху бьет меня кулаком в лицо. Удар силен, я кувырком лечу на землю, и вкус его крови смешивается у меня во рту со вкусом моей собственной.

С пронзительным криком Энни бросается на обидчика, молотит ему по ляжке кулаками, но он пинком отшвыривает ее и, ругаясь, отсасывает кровь из прокушенного пальца. Энни подползает ко мне, я сажусь, вытираю лицо и крепко прижимаю ее к себе.

Гэбриел, часто и тяжело дыша, наклоняется надо мной:

– Ты мне за это заплатишь, маленькая шлюха!

Затем, подняв с земли шапку, он выпрямляется, приглаживает волосы и по-прежнему неторопливо направляется к церкви. Я, тяжело дыша, смотрю ему вслед, глажу Энни по голове и пытаюсь успокоиться, но не могу: гнев уже пылает во мне, я испытываю страстное желание отомстить ему болью за наши страдания. Я словно опять чувствую боль в плече от брошенного в меня камня, вижу испуганные глаза ничего не понимающей Энни и гнусные ухмылки тех детей, что швыряли в нас камнями, до меня вновь доносится несвежий мясной дух, пропитавший дыхание Гэбриела, и яростный гнев бьется в моей душе, стремясь вырваться наружу, он сжигает меня изнутри, опаляет кожу, сушит горло и рот, и я вдруг вскакиваю так стремительно, что роняю Энни на землю, и кричу:

– Будь ты проклят!

Эти слова сами срываются с моих губ; они странно шершавые на ощупь, с привкусом крови. Крови этого фермерского работника. И голос мой звучит необычно: низкий, нервный, не слишком громкий. Это совсем не мой голос. Но Гэбриел тут же оборачивается.

– Будь ты проклят! – повторяю я. – Пусть тело твое покроют язвы, истекающие гноем, пусть они горят огнем, пусть неутолимая боль терзает тебя, а твой мерзкий вид вызывает отвращение у каждого, кто на тебя глянет!

Несколько мгновений Гэбриел стоит, потрясенный моими словами, потом разражается нарочито громким смехом и снова поворачивает к церкви. Но смех его звучит фальшиво, в нем отчетливо чувствуется страх. Я же так и застыла на месте. Та сила, что пылает во мне, ища выхода, сталкивается с волной ужаса, исходящей от Гэбриела.

Наконец сердце мое начинает биться ровнее, и я замечаю, что Энни испуганно жмется к моим ногам и хнычет, закрывая лицо ладонями. Я моментально подхватываю ее на руки – я снова всего лишь ее сестра, снова всего лишь нищая оборванка с воющим от голода брюхом. И теперь я отчетливо чувствую боль в тех местах, куда угодили брошенный камень и кулак Гэбриела. Все. Нам пора возвращаться на свой чумной холм.

Шпили и балки

Дэниел присоединился к отцу на кухне, где Бетт как раз рубила ножом последний, оставшийся с осени пастернак, чтобы добавить его в похлебку, которую вечером подаст к обеду. В очаге за решеткой пылал яркий огонь, отбрасывая отсветы на выскобленную до блеска столешницу; в кухне царили ароматы пекущегося хлеба и аппетитной пшеничной похлебки с бобами, булькавшей в котле.

– Ты не болен? Похоже, у тебя жар.

Бетт мимоходом пощупала ему лоб жестом, полным заботы, хотя и не любви.

– Да нет, вроде ничего, – сказала она и, пожав плечами, снова отвернулась к котлу. Раз парень здоров, он и внимания особого не заслуживает.

Отец проворчал:

– Лень это, а не хворь! Лень его тормозит. Идем уж, лежебока. И Бетт нужно уходить, и нам в церковь пора. – Отец был отчего-то весьма мрачно настроен; из ноздри у него текла кровь, и Дэниел со страхом догадывался о причинах отцовского нездоровья.

– У тебя… у тебя кровь… – Он невольно провел рукой у себя под носом.

Отец нахмурился, вытер кровь и вместе с сыном вышел на крыльцо.

– У нас один ягненок пропал, черт бы его побрал, – сказал он таким тоном, что Дэниел вздрогнул. – Ты бы повнимательней за ними смотрел. Ягненок-то наверняка сквозь зеленую изгородь пробрался да и удрал. Надо его найти. Мы не можем себе позволить, чтобы у нас ягнята просто так пропадали.

Дэниел тащился следом за отцом, радуясь, что в день кражи ягненка у него хватило ума сразу же смыть кровь с тропы, идущей вдоль поля. С тех пор в ушах у него то и дело звучала угроза проклятого дьяволенка, тенью вторгаясь в его сны и заставляя бояться темноты. И каждое утро он благословлял судьбу за то, что пережил ночь, снова получил пощаду и возможность увидеть рассвет. Он попросту не позволял себе чувствовать вину за то, что всю ночь жжет свет и утром на полу высятся холмики пепла. Светильники-коптилки он делал сам из камыша, погружая очищенные стебли в вонючий бараний жир. От коптилок исходил такой мерзкий запах, что его даже начинало подташнивать. В любом другом доме такими делами занимались, конечно, женщины.

Дэниел даже подскочил, услышав, как рядом с ним зашуршала зеленая изгородь, а потом из-за нее донесся еле слышный шепот: «Сущий ад тебе устрою!»

* * *

Светлые пряди волос, выбившись из-под шляпки Молли Мэтьюз, щекотали ей шею. Дэниел тщетно пытался сосредоточиться на статуе Христа и проповеди священника, стараясь не закрывать глаз и даже не моргать, хотя глаза уже начинало щипать. Но стоило ему их прикрыть или хотя бы моргнуть, и перед ним тут же возникала мерзкая физиономия того дьяволенка.

Если бы он чуточку наклонился вперед, то смог бы, наверное, почувствовать, как хорошо пахнет тщательно вымытая перед посещением церкви шея Молли, сидящей прямо перед ним.

После бессонной ночи голова у него была тяжелой. И хотя церковь – это, конечно же, самое безопасное место, он никак не мог избавиться от страха: ему все время казалось, что этот мальчишка Хейворт схватит его, высунув из-под скамьи свою грязную руку, или же на стене вместо светлого лика Христа загадочным образом возникнет его омерзительно ухмыляющаяся физиономия. И потом, Дэниела прямо-таки воротило от висевшего в воздухе запаха рыбы. Этот запах неизменно сопровождал каждого жителя их деревни, а в тесном помещении церкви при большом скоплении людей усиливался настолько, что человека непривычного мог и с ног свалить.

В задней стене церкви с негромким скрипом отворилась дверь, и Дэниел обеими руками вцепился в спинку скамьи, на которой сидела Молли. Ну, конечно! Это явился за ним тот проклятый дьяволенок! Даже храм Божий не смог его защитить, и он, Дэниел, сейчас будет проклят или убит прямо во время молитвы.

На неожиданный скрип двери все головы повернулись одновременно, и помещение церкви тут же наполнилось всевозможными шорохами и шепотом, однако преподобный Уолш не стал прерывать свою проповедь, в которой описывал вечные муки в аду, а лишь молитвенно соединил большие пальцы рук да обвел свою паству гневным взором, слегка возвысив голос и требуя внимания.

Дэниел тоже оглянулся и увидел, как в церковь проскользнул не мальчишка Хейворт, а Гэбриел. Низко наклонив голову и хмурясь под возмущенными взглядами прихожан, Гэбриел отыскал свободное местечко и сел. По церкви пронесся коллективный вздох разочарования: ничего интересного так и не произошло; запоздалое появление помощника фермера и прерванная проповедь отнюдь не оправдали ожиданий присутствующих. Всем в деревне было известно, что Гэбриел живет с младшей сестрой и немощной матерью, нежно и преданно о них заботится, а потому часто опаздывает в церковь. Он никогда не жаловался на свою долю, а свой долг по отношению к слабосильным родственникам исполнял с такой любовью и терпением, что Дэниел никак не мог понять, как это один и тот же человек ухитряется быть таким нежным сыном и братом и, одновременно, самой настоящей грубой скотиной и мерзавцем.

Он лишь на минутку закрыл глаза и тут же поплыл. Пришлось встряхнуться, вздохнуть поглубже и вернуться к проповеди преподобного Уолша. Тот по-прежнему вещал о геенне огненной, от возбуждения брызгая слюной. И вдруг Дэниел обнаружил, что смотрит прямо в улыбающееся лицо Молли.

Он моргнул, но видение не исчезло. Глаза у Молли были очень светлые, цвета бледно-зеленых яблок, а губы изогнуты в такой коварной улыбке, которую не следовало бы позволять себе в церкви. Дэниел прищурился словно от яркого света, и Молли наклонилась к нему. От нее почему-то пахло дымом и утюгом, что совершенно не сочеталось с ее нарядной светлой юбкой.

– Что это вашего Гэбриела так задержало, что он даже в церковь опоздал? – шепотом спросила Молли, и Дэниел с трудом подавил желание заставить ее замолчать.

Некоторое время он сидел, приоткрыв рот и ожидая, что нужные слова найдутся сами собой. При виде хорошенького личика Молли это было ничуть не легче, чем при виде того дьяволенка.

– Может, подрался? – предположил он. Драки и впрямь частенько служили причиной опозданий Габриэла, хоть и случались обычно после посещения им местной пивной.

Молли придвинулась еще чуть ближе к нему, сидя вполоборота и положив руку на спинку своей скамьи.

– А может, у любовницы был? – с улыбкой сказала она, и от этих слов лицо Дэниела мгновенно залил яркий румянец. Он окончательно умолк и молчал до тех пор, пока Молли сама от него не отвернулась.

Теперь он смотрел только на священника, но лицо Молли по-прежнему маячило перед ним. И если б Господь заглянул сейчас в его душу, проникнув своим взором сквозь все эти шпили, балки, чепцы, шляпы, шапки и замысловатые женские прически, Он не нашел бы того, чему в эти минуты там следовало быть. Ибо в эти минуты Дэниел был способен думать только о том, каковы на вкус алые губки Молли.

* * *

После церковной службы люди обычно еще долго стояли на площади перед церковью, собираясь маленькими группками. Юноши дарили девушкам букеты полевых цветов, девушки краснели и скромно опускали глаза. Воскресенье вообще было самым интересным днем недели.

Дэниел следом за отцом подошел к группе мужчин, среди которых были мистер Мэтьюз и несколько рыбаков, в том числе и Натаниэль, муж Бетт; они мирно беседовали, стоя под дубом, на ветвях которого уже начинали распускаться светло-зеленые листочки. Кивнув отцу Дэниела в знак приветствия, все почтительно умолкли, ожидая, что он скажет.

– Хорошая была проповедь, – похвалил он. – Я много интересного узнал.

Остальные негромко выразили свое с ним согласие.

– Вот только твой помощник чуть нашего пастора с мысли не сбил, – с укором заметил мистер Мэтьюз.

Дэниел прислушался: даже в шелесте листвы ему чудилось нечто подозрительное. Он лишь усилием воли заставил себя не озираться, вспоминая слухи о том, что этот мальчишка Хейворт способен призывать к себе на помощь демонов, которые умеют мгновенно менять свое обличье. Возможно, прямо сейчас эти демоны уже крадутся меж могильных плит, подбираясь к нему, Дэниелу, пока он тут стоит. Он постарался прогнать эти мысли и сосредоточиться на разговоре.

– Ну, в церкви-то я ему приказывать не могу. – В голосе отца почувствовался некий упрек, и Дэниел догадался, что отец недоволен замечанием мистера Мэтьюза. Тот вообще редко выказывал ему должное почтение – в отличие от почти всех остальных жителей деревни.

Натаниэль, все это время смотревший куда-то мимо Дэниела, нахмурился и сказал:

– Вы только гляньте, как вон те двое друг к другу жмутся! – И он кивком указал в сторону Сэма Финча и человека по фамилии Тернер. – Как-то все это подозрительно.

Остальные тоже посмотрели на Финча и Тернера, а Дэниел сказал:

– Да они, по-моему, просто деньги друг другу передают.

– Ты бы, сынок, не смотрел слишком внимательно и не говорил слишком громко, – посоветовал ему отец. – Стоит только повернуться, и обязательно на что-нибудь такое наткнешься, что другой человек скрыть хочет. Всегда лучше с невинным видом отвернуться и сделать вид, будто ничего не заметил.

– Ну да, наш магистрат[2] в точности так и делает: ничего не замечает, хотя особой невинностью вроде и не отличается, – заметил Натаниэль.

– Вот и слава богу, – сказал мистер Мэтьюз, заслоняя глаза от солнца. – Хотя острый глаз может порой и выгоду принести. Я вот, например, не скажу, кто мне рыбу поставляет, только плачу я за нее вдвое меньше, чем другие, а все потому, что обещание дал, что никому не скажу, с чьей женой мой поставщик в постели балуется. Помимо своей собственной, конечно.

Отец нахмурился. Ясное дело, думал Дэниел, мистер Мэтьюз со своими рассуждениями снова попал впросак. Брак родителей Дэниела длился очень недолго, но был счастливым, так что его отец всегда крайне неодобрительно относился к подобным изменам и предательствам.

– Ты бы свой острый глаз для чего-нибудь получше использовал, – проворчал отец. – Скажем, помог бы мне ягненка найти. Пропал у меня один, и я что-то никак не пойму, куда он подевался.

– Думаешь, украли? – спросил Натаниэль.

Дэниел глубоко вздохнул, чтобы успокоить бешено забившееся сердце, и опустил голову, скрывая виноватое выражение, наверняка появившееся у него на лице.

– Ягненок, скорее всего, просто сквозь изгородь пробрался и в поле удрал, – сказал он.

– Да нет, похоже, его кто-то украл, – возразил отец. – Никто из вас ничего такого не слышал?

Дэниел замер; он был уверен, что вот-вот кто-нибудь вспомнит, что видел, как мальчишка из семейки Хейвортов нес ягненка на спине. Но никто так ничего и не сказал. А он вдруг отчетливо ощутил за спиной какое-то движение, чье-то дыхание коснулось его шеи, и он так шарахнулся, что чуть не сбил с ног Натаниэля. Проклятый демон! Значит, он все-таки его настиг! Дэниел торопливо оглянулся, но там никого не оказалось.

Он был так сильно встревожен, что едва обратил внимание на то, как нахмурился отец и как гнусно усмехнулся мистер Мэтьюз. Впрочем, и этого хватило, чтобы он снова почувствовал себя униженным. Еще бы, всем было прекрасно известно, какую роль он играет на ферме. Его и мужчиной-то никто из-за этого не считает. Но сегодня Дэниелом владел куда больший страх, чем страх стать всеобщим посмешищем. И он, сделав вид, что ему необходимо поговорить с Гэбриелом, попрощался и ушел. Пусть сегодня отец один бродит по кладбищу и стоит у фамильного надгробья. Дэниел уже почти добрался до ворот, настороженно поглядывая по сторонам и по-прежнему опасаясь столкнуться с неким порождением зла, когда прямо перед собой на тропе увидел пару тщательно вычищенных коричневых башмачков и чуть не налетел на их хозяйку.

– Что-то ты уж больно серьезен. – В голосе Молли так и звенел смех.

– Тебе так показалось? – Ему совершенно не хотелось болтать с глупой деревенской девчонкой. Даже с такой хорошенькой, как Молли, у которой такие чудесные сочные губки.

– А почему ты на меня не смотришь? Тебе что, глаза поднять трудно? Или тебе мое лицо некрасивым кажется?

– Ну что ты, конечно нет!

– Тогда почему же ты все под ноги себе смотришь?

И Молли, протянув руку, решительно приподняла за подбородок его лицо и посмотрела ему прямо в глаза. Дэниел, естественно, решил во что бы то ни стало выдержать ее взгляд, но лицо его мгновенно залил проклятый предательский румянец.

– Может, хоть на Майский день ты не будешь таким серьезным? – сказала она, отпуская его. – У меня к празднику будет красивое новое платье, может, тогда и ты на меня посмотришь? А может, и танцевать меня пригласишь?

Дэниел подумал, что скорей прошелся бы в танце по деревенской улице с наряженной в юбку свиньей. И тут же солгал:

– Конечно! С удовольствием с тобой потанцую.

В тот день он вообще все время что-то делал не так и был невероятно неуклюж. С ним такое часто случалось после посещения церкви, и в итоге отец, который, похоже, всю свою доброту отдал Богу, а всю свою любовь – могильному камню, не выдержал и взорвался.

Входя в дом, отец слишком резко распахнул дверь и опрокинул неудачно поставленный подойник, разлив весь сегодняшний надой молока.

Дэниел, дрожа от страха, принялся поспешно подбирать с пола молочную лужу, а отец вопил:

– Урод неуклюжий! Знаешь, сколько моих денег ты сейчас на ветер пустил? Знаешь, сколько это стоит?

Дэниел даже головы не поднял.

– Да еще из-под пола теперь вонь пойдет!

Дэниел принялся молча скатывать насквозь промокший половик, чтобы вытащить его наружу.

– Ты меня слушаешь?

Дэниел поднял голову и успел увидеть, что прямо ему в лицо летит отцовский кулак. Удар сбил его с ног. Падая, он ударился о дверь и дверной ручкой сильно рассадил лоб.

Буквально сложившись пополам и стоя на коленях в луже молока, он закрыл руками лицо. Штаны на нем уже промокли насквозь. Но крови пока не было. Сквозь пальцы он видел ноги отца. Тот сделал шаг, остановился перед ним и вдруг тоже опустился на колени. Теперь Дэниел видел и его грудь, и его лицо.

– Сынок, – сказал он, – почему тебе всегда нужно довести меня до бешенства? Ты же знаешь, как легко я завожусь. – Ласковым движением он отвел руки сына от лица, внимательно на него посмотрел и вздохнул с облегчением. – Ну, слава богу, ничего страшного. Не так уж сильно я тебя и ударил-то. Давай-ка вставай, а я тебе помогу.

Он помог сыну подняться и усадил его за стол поближе к огню. Рука его ненадолго словно зависла у Дэниела над головой, но погладить его он так и не решился. Убрав руку, он спросил:

– Может, чего-нибудь перекусим?

Дэниел кивнул и даже заставил себя улыбнуться. Отец поставил на огонь сковородку, чтобы поджарить хлеб с мясной подливкой – это было его любимое кушанье, и он всегда сам его готовил. У Дэниела кружилась голова, его даже слегка подташнивало, и эти неприятные ощущения усугублялись запахом разлитого молока. Теперь все это навсегда будет связано для него с болью и запоздалым отцовским раскаянием.

Летнее небо

Колодец, как и все в нашей чумной деревне, тоже носит следы некогда господствовавшей здесь смерти.

Он, правда, еще отчасти жив, хоть и весь увит плющом и забит грязью. Но даже если б там было достаточно воды, мы вряд ли осмелились бы брать ее оттуда; наверняка трупный яд от множества мертвых тел, просочившись в землю, попал и в колодезную воду. Никто ведь так и не знал толком, где именно хоронили покойников, да и хоронили ли их вообще. Говорят, их было так много и умирали они так быстро, что у живых не хватало времени даже отслужить по ним заупокойную службу. Иной раз прямо в крошечных палисадниках хоронили целую семью, одного за другим; немало трупов закопали также в огородах среди гряд, на которых раньше выращивали овощи, или в распаханном поле, или на ближнем выгоне, где пасся домашний скот.

Я спускаюсь с холма и иду к тому колодцу, что на общественном лугу. Когда я прохожу мимо фермы Мэтта Тейлора, то чуть не налетаю на тропинке на одну из его овец. Пустое ведерко больно ударяет меня по ноге. Овца испуганно блеет, словно уже догадалась, что я думаю о том, каким на вкус будет жаркое из ее мяса. В общем-то, мысли у меня ничуть не лучше, чем у моего братца.

Чуть дальше слышится громкое ржание лошади, похоже, необъезженной. Лошадь носится как бешеная, с таким криком и топотом, что я, поставив ведро на землю, осторожно раздвигаю колючие ветки зеленой изгороди, хотя шипы царапают мне кожу и цепляются за волосы, и вдруг слышу чей-то негромкий голос. Голос явно кого-то успокаивает, утешает, и я невольно начинаю пробираться сквозь изгородь и иду на этот голос, доносящийся вроде бы с соседнего поля, но толком пока ничего разглядеть не могу – меня слепит внезапно пробившийся сквозь облака поток солнечного света, плотный, как сливочное масло. Я и сама не знаю, почему мне так хочется узнать, кому принадлежит этот голос, но повернуть назад уже не могу, хотя в ушах у меня отчетливо звучат мамины предостережения. Она всегда просит нас держаться подальше от деревенских. Мало ли что они могут о нас подумать. Еще вздумают отказаться от маминых услуг и найдут себе другую знахарку.

Кобыла черна как ночь. Шерсть блестит, уши прижаты, глаза вытаращены. Взвизгивая и брыкаясь, она нарезает круги по полю. Явно бесится. И злющая. Такой нрав можно исправить только с помощью маминого мастерства, сняв с кобылы порчу. А без этого к такой зверюге никому в здравом уме и приближаться не стоит.

Однако сын Мэтта Тейлора стоит от нее не более чем в двух шагах, глаз с нее не сводит да еще и руку к ней протянул. Он выглядит совсем взрослым и, похоже, стал гораздо выше ростом, чем мне помнится. Такой высокий стройный парень. Ни он, ни кобыла меня не замечают.

Вообще-то я его неплохо знаю и не раз слышала, как о нем говорят, будто он больно застенчив. Вот уж никогда бы не подумала, что у него хватит смелости объезжать такую норовистую кобылу.

А он ее, похоже, одним взглядом успокаивает. В нем чувствуется некая спокойная сила, даже заторможенность, и это зачаровывает. У меня и то сердце стало медленнее биться, пока я на него смотрела.

Кобыла нервничает; она готова в любой момент взбрыкнуть, ударить его копытом и убежать. Однако он продолжает потихоньку к ней приближаться. Она заворожена его взглядом, глаз отвести не может. Как и я, между прочим. Тонкие волоски у него на руках, протянутых к ней, кажутся белесыми, как плавник. Кобыла скалится, жует узду, облизывается, потом опускает голову, и фермерский сынок вдруг поворачивается к ней спиной и идет прочь. Я совершенно уверена, что сейчас она на него бросится, однако она покорно следует за ним, по-прежнему опустив голову. Теперь она совершенно спокойна.

А он гладит ее по лбу, что-то ей шепчет, прижимаясь к ней лицом. Она стоит и слушает, тихая, как ручной котенок.

Я, как и эта кобыла, тоже нахожусь под воздействием его чар и совершенно забыла, что я из проклятой семьи и живу на чумном холме, что одни над нашей семьей смеются, другие ее боятся, но никто в деревне никому из нас просто так и слова не скажет. Я еще и позволила себе вообразить, что свободна от своего неизбывного бремени – того дьявольского могущества, которое мне обещано с тех пор, как он отметил меня своим знаком.

Я подхожу поближе.

– Слушай, как это тебе удалось? Она же тебя убить могла.

Он, вздрогнув от неожиданности, оборачивается, и я вижу, как щеки его заливает густой румянец. Лошадь тоненько ржет, и он начинает машинально ее оглаживать, успокаивать, но с меня так глаз и не сводит. Потом замечает у меня на скуле ссадину и синяк – как раз туда фермерский помощничек угодил своим кулаком, – опускает глаза и смущенно лепечет:

– Да ничего особенного… я просто…

– Это ж настоящий дар! – восхищаюсь я.

– Да нет, это совсем нетрудно… пустячное дело.

– Никогда ничего подобного не видела! – В нем чувствуется какая-то удивительная нежность и страшная неуверенность в себе. – А мне уже можно ее погладить?

Он колеблется, потом кивает:

– Только осторожно.

Кобыла, разумеется, от меня шарахается, сверкая выпученными глазами, и гневно всхрапывает.

– Не смотри на нее, – тихо советует он. – Просто не смотри… опусти голову. Вот так.

Я медленно-медленно подхожу к кобыле, стараясь смотреть только себе под ноги. Она еще немного от меня отступает, и он кладет руку ей на шею. Но я уже знаю: она не сделает мне ничего плохого. Он ей не позволит.

– Хорошо, хорошо, – приговаривает он, и я протягиваю руку, а он ее направляет, и я осторожно касаюсь пальцами лба кобылы. Он доволен: – Так, так, – и мы вместе гладим ей лоб круговыми движениями. Кобыла тихонько фыркает, а он поясняет: – Видишь, ты ей нравишься.

Его слова точно летнее небо – мне кажется, под ними можно лежать и греться. Солнце, пробившись сквозь тяжелые облака, высвечивает у него на лице каждую веснушку, каждую светлую ресничку. Я замечаю, что под глазом у него изрядный фингал, еще свежий, да и глаз опух.

– Как ты этому научился? – спрашиваю я.

– Да просто… не знаю. Вообще-то я ни на что толком не способен! – И он неуверенно смеется. Потом, пожав плечами, говорит: – Просто я животных люблю. Мне нравится наблюдать за ними. Мне с ними интересно. И легко.

– Да уж, насчет животных у тебя настоящий дар! – искренне восхищаюсь я и снова глажу кобылу. Она тычется мордой в мою ладонь. – Господи, да ты ее просто заколдовал!

И едва я произношу это слово – заколдовал, – как он меня узнаёт. Я вижу это по его глазам: в них вспыхивает неприкрытый страх. Он вдруг словно застывает, вцепившись лошади в спину. Она ржет, почуяв его нервозность, и я невольно улыбаюсь. Но вскоре улыбка сползает с моих губ. То незнакомое чудесное чувство, возникшее в моей душе, исчезает, и я снова превращаюсь в некую хрупкую оболочку, имеющую облик человеческого существа, но пустую внутри. Сладостная и теплая уверенность в том, что я стала новым, совсем другим человеком, оказалась слишком недолгой, но теперь она исчезла, и это исчезновение мучительно, оно жжет, как те язвы, которые я своим проклятьем «подарила» Гэбриелу.

А фермерский сынок уже пятится от меня, спотыкаясь о собственные ноги и хватая ртом воздух, точно вытащенная на берег рыба. Он страшно побледнел. Лицо его на фоне темных туч кажется совсем белым. И я сейчас уже ненавижу его за то, что он сперва проявил ко мне доброту, а потом эту доброту отнял. Ненавижу сильней, чем ненавидела тех гадов, которые издевались надо мной, били, оскорбляли.

А кобыла начинает нервничать: бьет копытом, нервно встряхивает гривой; я пытаюсь мысленно заставить ее повыше поднять ногу и ударить хозяина копытом в висок, но у меня ничего не получается: его нежный ласковый голос все еще звучит у меня в ушах. И тогда я просто поворачиваюсь и ухожу. Убегаю, путаясь в жесткой траве, потом проламываюсь сквозь зеленую изгородь, не обращая внимания на колючки, до крови раздирающие мне кожу, хватаю брошенное ведро и с силой бью себя по ногам – прямо по тем синякам, которые ведро уже успело на них оставить, пока я бежала к колодцу.

Облака над головой стали плотными, тяжелыми и словно провисли. Сверкает молния, и начинается дождь, сильный, холодный. Но я даже рада дождю. И оглушительному грому. И черным тучам, и мокрой одежде, в которой у меня уже зуб на зуб от холода не попадает. Зато вскоре уйдут все мысли, и я ничего не буду чувствовать, кроме сырости и холода.

Голос бури

Дэниел некоторое время выжидал, потрясенный признанием этой девушки, но никак не мог понять, зачем ей понадобилось к нему подойти. Так вот, оказывается, кто она такая! Дочка ведьмы с проклятого холма. Сестра того дьяволенка. Дэниел стоял, не в силах двинуться с места, и кобыла нетерпеливо топталась с ним рядом. Небо над головой все больше темнело, во мгле сверкали вспышки молний. А что, если это тоже ее рук дело? Что, если это некое предупреждение ему?

Он смотрел ей вслед, одновременно испытывая и облегчение, и желание вернуть ее обратно. Она явилась, конечно же, только для того, чтобы как-то ему навредить. И все же… Ах, какая у нее улыбка! Эта улыбка и утешает, и успокаивает, да и предназначалась она только ему одному. Ее улыбка была как тепло родного очага, которому он никогда не мог противиться. Стоило этой девушке уйти, и он сразу продрог.

Но в ушах у него по-прежнему звучали ее слова, хотя сказаны они были голоском нежным и чистым, как весенняя капель. Он все еще видел перед собой ее милое личико, ее глаза, полные света, и не чувствовал в ней ни капли ночной тьмы. А ее удивительные глаза, казалось, вобрали в себя все оттенки морской воды.

Конечно же, только колдовство могло сделать ее настолько обворожительной.

Так что теперь он околдован. Он чувствовал, как огромен вес этого слова. И уж она-то, разумеется, об этом хорошо знает. Вот она и решила показать ему, какая она на самом деле, насколько она сильна, следуя своим грешным путем. А заодно и напомнила ему о том наказании, которое, несомненно, воспоследует. Дэниел даже отчасти жалел, что она его не прокляла, что он не корчится сейчас от мучительного недуга или от какой-нибудь еще предначертанной ему пытки. Он чувствовал, что все это еще впереди, и ожидание было ему невыносимо, и невыносим был страх перед неизбежными страданиями.

К горлу подкатила тошнота, и он успел отвернуться, чтобы не испачкать рвотой заднюю ногу кобылы. Она, правда, продолжала стоять спокойно, вздрагивая и прислоняясь к нему, когда в низко нависших тучах вспыхивала очередная молния.

Он, весь дрожа, повел кобылу на конюшню. Ему было не по себе, земля качалась у него под ногами. Но кобыла отлично его слушалась. В углу конюшни сидели отец и Гэбриел. Они пили эль, закусывая хлебом и холодными вареными яйцами. По крыше вовсю молотил дождь.

Отец спросил, указывая на кобылу:

– Это еще что такое?

– Да вот, она теперь вполне объезженная.

Дэниел не сомневался: отец им доволен и, уж конечно, не станет оценивать успехи сына по весу монет.

– Ну, так поставь ее в стойло, – велел ему отец, и он повел кобылу в стойло, но тут вмешался Гэбриел и с полным ртом буркнул:

– Да я бы и сам эту кобылу в два счета обломал.

Дэниел не раз был свидетелем того, как он это делает. Его даже затошнило, когда он вспомнил приемы Гэбриела. Он до крови закусил губу, чтобы сдержать рвавшееся наружу возмущение. Он ненавидел это слово: обламывать. Гэбриел именно ломал лошадь: крепко ее привязывал, чтобы она и головой дернуть не могла, стреноживал ее и бил до потери сознания. И каждый раз, видя это, Дэниел давал себе клятву, что больше никогда не станет просто стоять рядом и смотреть.

– Натаниэль говорил, что тебе так и не удалось найти того ягненка, – сказал Гэбриел. – Я ж говорил, что его наверняка украли, иначе он бы уж точно нашелся.

Дэниел промолчал, отец проворчал что-то невнятное, а Гэбриел продолжал:

– Я еще по дороге в церковь подумал: это дело рук кого-то из той чертовой семейки, что в чумной деревне живет. – Он яростно поскреб за ухом и при этом даже шапку набок сдвинул. Дэниел напряженно слушал его, сам не замечая, что пальцы его впились в шею кобылы, и та укоризненно на него поглядывает. – Точно вам говорю: это, скорее всего, та маленькая шлюха с проклятого холма.

Отец нахмурился:

– Семейка у них, конечно, та еще, и души у них черные, только сомневаюсь я, что тут девчонка замешана. Скорей уж это ее братец постарался.

У Дэниела перед глазами тут же возникло лицо этого мальчишки, его гнусная усмешка, его угрозы. Кровь у него на спине.

Гэбриел еще сильней поскреб башку и заявил:

– Надо бы народ собрать да пойти и всем вместе выяснить, что у этих Хейвортов на уме. Прямо сегодня же ночью. Уж я ее выведу на чистую воду, эту…

– Кого выведешь-то? Девчоночку эту? – насмешливо спросил отец.

Гэбриел покраснел и даже чесаться перестал.

– Нет, я просто… просто я всех их имел в виду.

– Когда я выясню, кто виноват, то сам для него наказание выберу. – Этими словами отец как бы поставил точку в разговоре.

– Да утонул он, ягненок этот! – вдруг, не задумываясь, воскликнул Дэниел, сам себе удивляясь. – Я сам его в речке видел, просто говорить не хотел. – Его настолько встревожила внезапно нависшая над Хейвортами угроза, что собственный обман показался сущим пустяком. Лучше уж пусть на него падет отцовский гнев.

Отец и впрямь рассердился:

– Ну, это уж твоя вина, Гэбриел! Нужно внимательней изгороди проверять и проходы в них вовремя заделывать. А за ягненка я тебя оштрафую.

И Дэниел поспешил удалиться, слыша за спиной протестующие возгласы Гэбриела. Кобыла послушно следовала за ним; в глазах у нее светилось такое доверие, что ему снова вспомнилась девушка из семейства Хейворт, ее восхищенный и доверчивый взгляд, ее открытое лицо и то, как безбоязненно она шагнула к только что укрощенной им лошади.

Она казалась такой же безобидной, как и любое животное у них на ферме. Забитая, вечно пребывающая в страхе, в любой момент готовая вскочить и убежать. Похоже, думал он, вся якобы исходящая от нее опасность и заключается в том, что ее саму снедает страх. Никакое это не колдовство. Это всего лишь простенькие магические чары. Это она так защищается.

Среди тех, кто меня знает

Тропа на склоне холма страшно скользкая, земля раскисла, трава мокрая. Я спотыкаюсь о камень, босую ногу пронзает резкая боль, я невольно вскрикиваю, теряю равновесие и падаю.

Лежа на мокрой земле, я вдруг вспоминаю, какое лицо было под конец у того парня. Наверное, мама была права, когда советовала нам держаться от деревни подальше. Мы должны беречь те знания, которые достались нам от предков; мама получила их от своей бабки, а та еще от кого-то, и каждый раз в нашей семье находился очередной хранитель этих тайных знаний. Они могли принадлежать только члену нашей семьи, а я как-то вдруг совсем позабыла об этом и разговаривала с тем парнем так, словно мы с ним одного роду-племени. А что, если он меня обманул? Что, если он и меня приворожил, как ту необъезженную кобылу? Убаюкал своим тихим ласковым голосом и заставил ему поверить? А то, что он под конец показался мне испуганным, просто уловка. На самом деле он сразу меня узнал, сразу понял, кто я такая, а потом ловко притворялся…

Я с трудом встаю на ноги, отряхиваю грязную мокрую юбку и бросаю гневный взгляд на ферму, раскинувшуюся у подножия чумного холма. За ней виднеется деревня. Бывшая наша деревня. Только нашей она уж больше никогда не будет. Мне-то уж точно там не жить. Ведь я избрана им, и мне уготована совсем иная судьба. Я, правда, еще не знаю какая, но уже готова ее принять. Я устала сопротивляться неизбежному.

Я с трудом всползаю на холм. Чуть не на четвереньках. Ужасно скользко, но мне совершенно необходимо поскорее оказаться среди тех, кто меня знает.

Я всем телом налегаю на дверь, вхожу, пошатываясь, в дом и сразу вижу маму, склонившуюся над очагом. И в ту же минуту мой гнев словно истончается, утихает и тает, превращаясь в ничто. Вот только я почему-то чувствую себя до предела измученной. Словно маленькая девочка, ровесница Энни, я подхожу к маме и кладу голову ей на плечо.

Она обнимает меня, усаживает, приносит мне сухую одежду, вытирает мокрое лицо и руки. Приведя меня в порядок, она снова поворачивается к очагу, но я беру ее за руку и говорю:

– Я хочу, чтобы ты меня научила.

* * *

Мы начинаем с исцеляющих и защищающих заклятий.

– Ну что ж, милая, – говорит мама, – многое в нашем ремесле отвечает желаниям людей отомстить, пожелать кому-то страданий, и мы, если необходимо, выполняем эти желания, ибо такова природа того, чему мы служим; но есть в колдовстве и светлая, чистая сторона, которая наверняка очень тебе подойдет и даже понравится. И хорошо бы ты избрала именно такое колдовство. Впрочем, того выбора, какой есть у других девушек, у тебя все равно нет.

Голос ее невольно дрогнул, и я понимаю, что она хотела этим сказать: у меня нет никаких шансов выйти замуж. Мельком я вспоминаю, какой страх таился в глазах фермерского сына, и заставляю себя выбросить из головы мысли о нем и собраться. И потом, что мне проку в каком-то там муже? Нет уж. Лучше я останусь с мамой, Джоном и Энни. Обучусь знахарству, усвою наши тайные знания.

Раньше я часто мечтала: вот бы мне родиться в какой-то другой жизни, в той, где всегда есть еда на столе и теплая одежда. Потом завести мужа, семью. Жить, как все, полоскать белье в речке вместе с другими женщинами, ходить по воскресеньям в церковь. Мама пыталась обеспечить нам такую жизнь, но он, тот, кому мы служим, вызвал бурю, которая унесла нашего отца и навсегда лишила нас возможности жить той жизнью, какой живут все.

Наверное, мы и не созданы для такой жизни. И теперь я должна открыть свой разум и свою душу для тайных знаний – для колдовства, ворожбы, знахарства. Знахарство всегда особенно меня привлекало; мне хотелось научиться облегчать страдания, исцелять раны. Это доброе искусство. Я буду делать свое дело, и через некоторое время, довольно скоро, в деревне начнут видеть в нас всего лишь доброжелательных целителей. Мы везде станем желанными гостями, и наши жизни, возможно, переплетутся с жизнями других людей. И тогда, даже если я, проснувшись утром, обнаружу на коже Энни некую отметину, это уже не вызовет у меня такого ужаса. Ведь тогда Энни уже ничто не будет грозить, ибо у меня хватит сил, чтобы доказать людям, сколько добра в том, что мы делаем, чтобы заставить страх навсегда исчезнуть из их душ. Ведь целительство, хоть оно и порождено магией, представляет собой иную, более добрую и светлую ее разновидность, чем та, которой мы с мамой теперь служим.

Я успела уже довольно много узнать о травах, поскольку всегда внимательно наблюдала за действиями матери; мне известно, что помогает при болях в животе, а что способно умерить зуд, вызванный чесоткой. Я ведь столько раз собирала для мамы всякие полезные растения. А теперь она станет по-настоящему учить меня, и я узнаю, как изготовить целебные мази или отвары, какие заклинания для этого следует использовать, как отыскать потерянную вещь, как снять порчу.

Сегодня мне велено для начала растолочь свежие листья и стебли мальвы, только что нами собранные, и превратить их в густую липкую кашицу. От кашицы исходит приятный свежий аромат. Мама последовательно руководит моими действиями. Добавив в эту кашицу немного воды, я тщательно ее размешиваю, процеживаю и получаю отличный бодрящий напиток, одна полная ложка которого также способна успокоить расстроенный кишечник.

Джон сидит рядом и ревниво наблюдает за нами. В глазах его явственно читается страстное желание привлечь к себе внимание матери, особенно когда он видит, как ласково мама направляет мою руку, как она тихонько смеется, когда мне не удается сделать кашицу из мальвы достаточно однородной. Сперва Джон пытается воздействовать на маму тем, что, положив ногу на ногу, непрерывно постукивает острием ножа по столу, зная, что скоро ей это надоест и она на него прикрикнет. Но мы как ни в чем не бывало продолжаем заниматься своим делом, и Джон, не выдержав, со скрежетом отодвигает табурет и молча выходит из дома.

Я помню, какое у Джона стало лицо, когда он услышал, как мама объясняет мне значение моей отметины. Ему тогда было всего десять, и его явно потрясла новость о моей причастности к магии. Он смотрел на нас, вытаращив глаза, а на следующее утро, раздевшись догола, принялся обследовать собственную кожу в поисках такой же отметины и примчался к матери страшно возбужденный, потому что нашел-таки у себя на груди маленькую темную родинку.

Но она, едва взглянув на это пятнышко, спокойно сказала:

– Это не его отметина, сынок, – и, одной рукой достав из плетеной зыбки крошечную Энни, принялась ее укачивать, а вторую руку положила на обнаженное плечо Джона. – Ты не его избранник и никогда им не будешь, ибо ему нужны совсем другие души. И потом, ты же у нас единственный мужчина в доме. Твое главное дело – работать и семью обеспечивать.

И с этими словами она от него отвернулась, а он, поспешно натянув рубаху, чуть ли не бегом поспешил в деревню. Именно в тот день он впервые попытался найти себе работу и впервые столкнулся с жестокостью и насмешками людей, которые гнали его от себя.

Сейчас мама тоже ни слова не сказала по поводу его ухода. В данный момент она занята только мной. Внимательно следит за моими действиями, ласково похлопывает меня по руке и приговаривает:

– Вот уж ты точно одной крови с твоей прабабкой. Надо, пожалуй, сходить в деревню да попытаться это продать. И ты будешь мне помогать.

Мне отчего-то жаль Джона, но я стряхиваю с себя печаль и проглатываю колючий комок опасений, вызванных материными словами. Я и так знаю, что я ведьмино отродье и никем другим никогда не стану.

* * *

Мы с мамой бродим от дома к дому, за спиной у нас берег моря, и оттуда налетает ветерок, несущий неизбывный запах рыбы. Этот запах наполняет рот, липнет к волосам. Здесь прибрежный пляж вытянулся длинной полосой мелкого плотного песка, который ласково лижут набегающие волны. Погода в последние дни улучшилась, стало теплее, так что в море и на берегу полно людей: мужчины, стоя в лодках, тянут сети, женщины бродят на мелководье в поисках съедобных ракушек. Но на этот пляж мы с Энни никогда не ходим, да мне и не хочется сюда приходить.

На некотором расстоянии от фермы Тейлора лепятся друг к другу, постепенно спускаясь к морю, деревенские домишки. Мама считает, что это ее фамильяр Росопас разыскивает тех, кому могут понадобиться наши умения, вот и сегодня он нас сюда привел. Однако двери домов одна за другой закрываются у нас перед носом, хотя почти каждый из их обитателей хоть раз да прибегал к маминой помощи. И, между прочим, именно она приняла большую часть родившихся здесь ребятишек.

А одна женщина, чуть отступив назад и горделиво сложив руки на груди, заявляет:

– Знаешь ту знахарку, что за рекой живет? Она на днях сюда приходила и дала мне все, что нужно.

Мама так и застывает на месте; она настолько потрясена, что даже дышать толком не может. Я вижу, что в глазах у нее поблескивают искры гнева, но этой женщине она отвечает спокойно и почти небрежно:

– Знаю, знаю я эту старую каргу. Обманщица она, дьявольское отродье. Все ее средства – одна вода да черная магия.

Но эту рыбачку ничем не проймешь.

– Зато мне ее отвар куда дешевле стоил. Так-то.

И она, закрыв дверь, исчезает в доме, а мы идем дальше, но снова и снова получаем только отказы. Мать все время бормочет себе под нос, что та старая карга из-за реки – самая настоящая мошенница, только гадости творить и способна. Я помалкиваю: мама ведь и сама нередко прибегает к черной магии.

– Ничего, – говорит она, – мы еще на нее Росопаса натравим.

Наконец-то одна дверь перед нами все-таки распахивается. Это коттедж Роберта Тернера, и он приглашает нас войти. Некоторое время мы стоим в полутемной комнате и ждем; в углу корзина с рыбой, у огня сохнут рыбацкие сапоги.

– Элис у меня занедужила, – говорит Тернер. – Лежит-лежит, а уснуть не может.

И он провожает нас в ту комнату, где лежит Элис. Глаза ее широко открыты, пальцы судорожно сжаты, как будто она ими во что-то вцепилась и не хочет выпустить.

Я сразу вижу: маме с первого взгляда все ясно. Но Элис вдруг садится, отбрасывает в сторону одеяло и, пошатываясь, встает с постели.

– Что она делает в моем доме? – Элис диким взглядом смотрит то на мужа, то на мою мать. – Гони ее прочь! Оставь меня в покое, колдунья проклятая! – И она, замахнувшись рукой, бросается на маму. Та чуть отступает, и Роберт успевает перехватить Элис. Он крепко прижимает ее к себе, а она плачет и стонет, уткнувшись ему в плечо. – Разве ты его не видишь? – в ужасе шепчет она. – Он ведь уже здесь, смотри!

Роберт Тернер качает головой:

– Я никого не вижу, любимая, а Руфь пришла, чтобы помочь тебе, как же я могу ее прогнать. Ты лучше ложись спокойно, пусть она свою работу сделает.

Мама садится на краешек постели, берет Элис за руку и минутку молча выжидает, глядя на эту женщину, которая когда-то была ее подругой. На мамином лице одновременно отражается и сострадание, и презрение.

– Ну, рассказывай, – говорит она.

– Он и сам темный, и все по темным углам таится, а крылья у него, как у птицы. – Элис руками изобразила нечто трепещущее в воздухе. – И он все что-то шепчет мне, шепчет, я и сейчас этот шепот слышу, а ты? Ты-то его слышишь? – Взгляд у нее по-прежнему дикий. – А какие ужасные вещи он мне говорит! И требует, чтобы я все это сделала! – Она в страхе прижимает пальцы ко рту. – Он хочет, чтобы я причиняла боль и страдания другим людям! Да и себе тоже. Стоит мне глаза закрыть да попытаться уснуть, и он снова тут как тут. Шепчет, требует. Наверно, я проклята, да?

Мама ласково укладывает руки Элис поверх одеяла, гладит их.

– Это просто какой-то эльф с тобой шутки шутит, – успокаивает она ее. – Они известные шутники, и шутки у них часто злые, но особого вреда от них нет. Ничего, скоро мы с тобой от него освободимся. – Элис судорожно сжимает мамины пальцы, прижимает их к губам и снова ложится. А мама, выйдя в соседнюю комнату, объясняет Роберту, что нужно положить в ведьмин кувшин: прядку волос Элис и несколько кусочков ее ногтей.

Затем мы все вместе спускаемся к морю, мама велит Роберту набрать в кувшин воды и бросить туда горсть песку и несколько мелких камешков. Я тем временем смотрю, как рыбаки вытаскивают на берег лодку; головы низко опущены, руки напряжены, им явно нет никакого дела до того, чем заняты мы, и все же меня смущает их присутствие. Мне вообще в этой части берега не нравится; я предпочитаю ту пустынную каменистую ее часть, куда мы с Энни обычно ходим за съедобными ракушками и водорослями. Когда ведьмин кувшин наполнен, мама передает его Роберту и говорит:

– Держи крепче и закопай в самом дальнем углу двора. А я схожу домой и принесу ей маковый отвар. Скоро у нее все пройдет.

Роберт покорно кивает, мама протягивает руку, и он кладет в нее монету, а она предупреждает:

– За маковый отвар плата отдельная.

Мы с ней поворачиваем назад и идем через луг к нашему холму. Мама всю дорогу молчит, и лишь когда мы переступаем порог своего дома, печально роняет:

– А ведь когда-то я считала ее своей подругой.

Я только смотрю на нее, но не говорю ни слова; я вижу, как болезненна для матери эта утрата, она словно выжжена на ее осунувшемся лице. Но сама я лишь с трудом могу себе представить, что такое подруга; это слово не вызывает в моей душе ни малейшего отклика. Я, правда, помню, что у меня было довольно много друзей в те давние времена, когда еще жив был мой отец и мы жили вместе со всеми на берегу моря. Помню, как я вместе с другими детьми карабкалась на мокрые скалы, как мы, вглядываясь в неглубокие лужицы, руками пытались ловить там крошечных рыбок, занесенных приливом. Только вряд ли это можно назвать настоящей дружбой. А что значит дружить, когда становишься взрослой? Когда ты жена и мать? Что это означало бы для меня сейчас, когда я уже покончила с детством, но еще не стала ни женой, ни матерью? И, возможно, так никогда и не стану ни той, ни другой?

Мама о чем-то шепотом разговаривает со своим фамильяром, и я отчетливо чувствую в нем некое зловредное намерение. Однако пока что мне нужно наполнить горшочек целебным бальзамом, который мы возьмем с собой, потому что нас попросили исцелить дурную язву[3].

– Почему вы снова должны туда идти? – недовольно спрашивает Энни. Она сидит на столе, болтает ногами и жует листья одуванчика. Колени и руки у нее страшно перепачканы: она только что вернулась после очередной экспедиции в разрушенные дома чумной деревни. – В лесу маленькие лисенята народились, они еще и ползать-то не умеют, а уже хотят прыгать и со мной играть. Ну, пойдем, я тебе их покажу! И еще я одну очень хорошую штуку для игры нашла!

Она кладет на стол какой-то странный деревянный предмет, чем-то напоминающий желудь, приплюснутый сверху, а внизу сходящийся в некое подобие острия. Эта штуковина вся покрыта грязными пятнами и плесенью, а по краям крошится от старости. Энни смотрит на мать, явно ожидая ее пояснений, но мама говорит:

– Лисят своих ты Саре завтра покажешь. Лучше Джона с собой возьми. Он и поиграет с тобой, и лисий выводок посмотрит.

Джон, целиком закутанный в одеяло, садится в постели; волосы у него торчат в разные стороны, на лице презрительное выражение. Мама тут же переключается на него:

– Если, конечно, ты, Джон, не собираешься вместе с нами в деревню сходить да работы там поискать.

Но Джон, проворчав нечто невразумительное, снова ложится.

– Но что же это все-таки такое, а, мам? – не выдерживает Энни. – Что я нашла? Что это за штука такая?

А я смотрю на находку Энни и глаз от нее не могу отвести. Теперь, конечно, эта вещь совершенно бесполезна, ее почти съели гниль и время, но я все еще легко могу себе представить, как маленькие руки умело запускают ее и заставляют вертеться, а детские голоса так и звенят от смеха.

Мать мельком бросает взгляд на «сокровище», найденное моей сестренкой.

– Это обыкновенный волчок. Чтоб детишки забавлялись. Его хорошенько раскрутить нужно.

Открыв от восхищения рот, Энни некоторое время смотрит на волчок, потом пытается его раскрутить, но он почти сразу падает.

– Положи его пока к твоим остальным находкам, – говорю я, но перед глазами у меня все еще стоят чьи-то маленькие ручки, теперь ставшие прахом в земле, а в ушах звенят детские голоса, умолкнувшие навсегда.

Энни сползает с табуретки, аккуратно берет волчок и добавляет его к своей «коллекции». На обратном пути она прыгает на Джона, который все еще притворяется спящим, он стонет и громко жалуется, но я-то знаю: долго сопротивляться Энни он не в силах.

– Ой, ну пойдем, Джон! Пойдем, лисенят посмотрим! – упрашивает его Энни. – Я покажу тебе, где они прячутся, но только ты сам молчи, не то их маму испугаешь.

– Оставь меня в покое, бельчонок, – говорит он, с головой скрываясь под одеялом, но я знаю: как только мы с мамой выйдем за порог, он тут же встанет и пойдет с Энни в лес. Его любовь к Энни похожа на мою – такая же яростная и покровительственная, но перед нами он вечно изображает, что совершенно равнодушен к нашей младшенькой, чтобы мы, не дай бог, не подумали, что он чересчур мягкосердечен и слаб, а значит, не способен быть для нас настоящим защитником. Мне и впрямь иногда так кажется, но за его любовь к Энни, за его неспособность отказать ей ни в одной просьбе я готова простить ему любые его недостатки и любые проделки.

Мама вдруг сворачивает с той тропы, что ведет через луг к прибрежным коттеджам, и направляется прямиком на ферму Тейлора, приветливо кивнув какой-то девушке, которая машет ей рукой.

– Милая какая девчоночка, эта Филлис, – с удовольствием замечает она, продолжая идти, но я останавливаюсь и удивленно спрашиваю:

– Ты же сказала, что мы в деревню пойдем, так?

– Ферма – тоже часть деревни. Шагай, шагай, девочка.

Некоторое время я иду молча, крепко сжимая в руках горшочек с целебным бальзамом. Я вспоминаю, как тот парень, сын фермера, ласково уговаривал необъезженную кобылу. Голос его звучал так нежно, а в глазах искрился солнечный свет. И сразу же передо мной возникает его исказившееся от страха лицо – таким оно стало, когда он понял, кто я такая.

– А для кого эта мазь?

– Для помощника фермера. У него какая-то сыпь вроде коровьей оспы. Я думаю, что-нибудь в этом роде. Но, похоже, ничего страшного, хотя и сильно чешется.

– А-а-а… – Я начинаю бодрее переставлять ноги. Значит, заболел все-таки не тот симпатичный парень. Да тот, наверное, по хозяйству занят. Но помощника фермера я хорошо помню, как и его кулак, которым он разбил мне лицо; помню и ту ярость, что во мне клокотала, когда я его проклинала. А что, если моя колдовская сила уже созрела? Что, если его «чесотка» – это моих рук дело? Наверно, мне следовало бы испугаться – ведь я не ожидала столь реальных последствий своего поступка, – однако воспоминания о стычке с Гэбриелом вновь разжигают в моей душе пламя гнева; и, если честно, мне куда больше хочется полюбоваться его страданиями, чем принести ему целебную мазь, способную эти страдания облегчить. Впрочем, я буду рада получить от него плату за избавление от страданий.

А фермерского сына я вижу сразу, как только мы входим во двор. Он несет полную корзину яиц и резко бледнеет, узнав меня. Потом начинает беспомощно озираться, словно ищет того, кто мог бы прийти ему на помощь. Мы смотрим друг на друга и одновременно спотыкаемся; яйца так и перекатываются у него в корзине. Вообще-то, по-моему, это женская работа, хотя, может, я и ошибаюсь. Мама хмурится, поглядев на меня, и поворачивается к нему:

– Доброе утро, молодой человек. Что там за беда приключилась с вашим помощником? Нам сказали, что у него вроде как чесотка? – И мама улыбается беззубым ртом.

Он испуганно переводит взгляд с нее на меня и обратно.

– Вам так с-сказали?

– Да, ваша служанка Бетт. Ее ведь так зовут, верно? – Мама, похоже, не испытывает ни малейшей растерянности, хотя вряд ли я могла бы сказать, сколько в ее самоуверенности притворства. – По ее просьбе мы ему целебный бальзам принесли.

Его взгляд падает на горшочек в моих руках; в его глазах вспыхивает любопытство, но держится он по-прежнему на расстоянии.

– А как… как он действует?

Я бы и хотела его возненавидеть, но мне мешают воспоминания о его доброте. Пусть даже и мимолетной. Мама все посматривает на меня, и в глазах у нее растерянность. Сомневаюсь, чтобы ей когда-нибудь задавал такой вопрос кто-то из деревенских.

– Ну… тут все дело в чесноке, – говорю я.

– В чесноке? – Он ставит корзину на землю и подходит ко мне чуть ближе. – В том чесноке… что в лесу растет? В диком чесноке? Который еще так красиво цветет?

– Ага. Только мы не цветы, а корень его используем. Он хорошо кожный зуд облегчает.

Парень заглядывает в горшочек.

– А я и не знал.

– Об этом мало кто знает, – говорит мама и снова бросает на меня хмурый взгляд.

А я старательно напоминаю себе: вспомни, как он сразу переменился, когда узнал, из какой ты семьи! Но теперь-то он об этом уже знает, да и я не скрываю, что моя мать ведьма, знахарка, а я ее дочь. Однако он по-прежнему с нами вежлив, и голос его звучит ласково. И, по-моему, он теперь почти совсем нас не боится.

– Дикий чеснок еще хорошо помогает от расстройства желудка, а при простуде облегчает дыхание, – сообщаю ему я.

Он страшно заинтересован и подходит еще ближе.

– Вот как? Очень интересно! Ой, а откуда… как вы?..

– Помолчи-ка, девочка. Не выдавай разом все наши знания, они нам самим еще понадобятся. – Мама смеется, но в ее взгляде я читаю предостережение.

– Как там твоя кобыла? – спрашиваю я. И затаиваю дыхание. Ведь то, как он ответит, сразу покажет, как он на самом деле относится ко мне и моей семье.

Его глаза радостно вспыхивают. А меня вдруг окутывает какое-то незнакомое тепло.

– С ней все хорошо, спасибо, – говорит он. – Она…

Раздавшийся у нас за спиной крик заставляет его умолкнуть.

– Эй, ты! – помощник фермера Гэбриел тычет в меня пальцем, и мой недавний собеседник невольно делает шаг назад. – Ты зачем сюда явилась? Это ты меня сглазила, дурную болезнь на меня своим колдовством наслала! Да как только у тебя совести хватило сюда припереться!

Оттолкнув хозяйского сына, да так, что тот чуть не падает, он бросается ко мне и останавливается в одном шаге от нас. Челюсть у него непрерывно двигается, словно он что-то жует, грудь тяжело вздымается, и в целом вид у него и впрямь довольно плачевный.

– Сделай так, чтоб это прекратилось! – Он смотрит сердито, но в глубине глаз отчаяние. Вся голова у него в проплешинах – там, где он до крови расчесал себе кожу, выдирая волосы. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться ему в лицо. – Расколдуй меня!

При этих словах и сын фермера, и моя мама дружно уставляются на меня; он испуганно, мама с удивлением. Он снова начинает понемногу отступать от меня, и я говорю, обращаясь только к нему:

– Нет, ничего такого я не делала. Никого я не заколдовывала.

Я смотрю только на него, и мне плевать на пристальные мамины взгляды, плевать на беснующегося Гэбриела. Я должна доказать этому чудесному парню, что ни в каком колдовстве неповинна.

– А это вообще никакое не колдовство, а умение лечить травами. Но я этому умению еще только начала учиться…

Сын фермера по-прежнему молчит, и по нему совершенно не видно, понял ли он меня, поверил ли мне. А Гэбриел продолжает изрыгать обвинения в колдовстве и требовать незамедлительного избавления. Мама что-то говорит ему, пытается успокоить, но мне нет до них никакого дела.

– Прими это от нас в подарок, – говорит мама, забирая у меня горшок с мазью и ставя его к ногам Гэбриела. – Эта мазь облегчит твои страдания, и тебе это ничего не будет стоить. Пожалуйста, возьми. Мы ведь всего лишь целители, от разных недугов людей избавляем.

Она берет меня за руку и тащит прочь. Но мне не хочется уходить. Я невероятно возбуждена: оказывается, моя волшебная сила вполне реальна! Мое проклятье подействовало! Пожалуй, этого для меня в данный момент даже многовато. А какой недуг я нашлю на своего обидчика в следующий раз, когда мной опять овладеет гнев? И какие беды, какую опасность это может навлечь на мою семью? В душе у меня настоящая буря мыслей и чувств. Но на первом плане все-таки он, этот парень, фермерский сын. Я не могу забыть то мимолетное ощущение тепла, которое, увы, так быстро исчезло. И больше уже не хочу быть прежней. Я хочу снова превратиться в ту девушку, которая всего лишь с восторгом смотрела, как легко ему удается приручить норовистую кобылу. А больше я никем быть не хочу. Господи, какой же он стоял потрясенный, словно я не этого противного Гэбриела, а его прокляла!

Мама начинает разговор, только когда половина тропы, ведущей на наш холм, остается позади.

– Что ты с ним такое сделала? – Она остановилась и смотрит на меня, подбоченившись и тяжело дыша. – Немедленно рассказывай мне все – и о необъезженных кобылах, и насланных проклятьях. Разве я не предупреждала тебя, чтобы ты держалась от деревенских подальше? Мы не вмешиваемся в их жизнь, а они оставляют нас в покое, только так все и должно оставаться.

– Этот Гэбриел меня ударил, и я рассердилась. Я думала, у него просто пара болячек появится, и все.

– Ладно. Куда сильней меня пугает эта твоя дружеская беседа с фермерским сынком о какой-то кобыле.

– Я же не знала, что у меня уже эта сила есть.

– Конечно же, знала! Ты отмечена! Ты обладаешь даром! Я уже столько лет тебе об этом твержу. – Она крепко стискивает мои руки. – Но этим даром нужно пользоваться осторожно, девочка. Нельзя позволять своей ярости выплескиваться почем зря. Иначе тебе станут приписывать любое несчастье – от самого крошечного до великого. Люди такого дара боятся. – Выпустив мои руки, мать чуть отступает от меня, и я отчетливо понимаю, что она еле сдерживается, чтобы не дать мне пощечину или не ударить меня каким-нибудь хлестким словом. – Ну, что мне сделать, чтобы ты наконец научилась вести себя осторожно? Неужели ты готова нас всех подвергнуть смертельной опасности, и прежде всего твою любимую сестренку? – Мама озирается, понижает голос, хотя никто, кроме нас, не осмеливается подходить так близко к чумной деревне. – Я не раз рассказывала тебе, какие страшные приговоры выносили даже тем, чья вина, с точки зрения судей, была куда менее значительной.

И хотя мне совсем не хочется об этом думать, трагическая судьба тех людей, живших, в общем-то, по соседству с нами, гнетет меня. Мама часто рассказывает нам об этом, особенно когда ее охватывает страх за наше будущее. Она боится, что нас может соблазнить более благополучная жизнь в деревне среди других людей, и мы по неосторожности попытаемся жить той же жизнью, что и они. Она уверяет нас, что всегда найдется человек, которому доставляет удовольствие охотиться на таких, как мы, и предавать их в руки судей и церкви, которые выносят виновным страшные приговоры. Мама много рассказывала и о том, как друзья отворачивались друг от друга, как сосед предавал соседа, как дочь восставала против матери – и в итоге кто-то из них неизменно оказывался на виселице. После таких разговоров я всегда испытываю одно и то же чувство: словно веревка уже туго обвила мою собственную шею.

Прекрасные оборванки

Дэниел стоял на коленях в огороде и, стараясь не помять юные ростки, с наслаждением вдыхал аромат свежей земли, отряхивая ее с молодой редиски и кочанного салата, за которыми его послала Бетт.

Вокруг заливались черные дрозды, мокрицы спешили укрыться в рыхлой земле, сквозь ветви яблонь, уже покрывшихся цветами, просвечивало утреннее солнце. Дэниел любовался всем этим, тщетно пытаясь выбросить из головы мысли о той девушке-колдунье, о буйном танце ее волос, о том, как упорно мать тянула ее прочь от него. Утро было таким прекрасным, что Дэниелу казалось, будто сам Господь улыбается ему с небес, хотя вряд ли Бог мог заметить такое жалкое ничтожество, как он. Он помедлил еще пару минут, наблюдая, как черный дрозд подбирает для строительства своего гнезда гусиные перья, которые он, Дэниел, специально оставил у корней дерева. Но, к сожалению, пора было уходить. Впереди был целый день забот, и для начала пора убирать урожай раннего гороха.

Вздохнув, он собрал овощи в корзину и понес на кухню, где Бетт увязывала в узел белье для стирки.

– Ага, – сказала она, заглядывая в корзину, – отличную редиску выбрал. И мне кучу времени сэкономил, спасибо.

Дэниел смотрел на приготовленный узел с бельем, и его вдруг осенило:

– Ты сегодня стирать собралась? – спросил он.

– Ну да.

– А может… и мне с тобой пойти?

Бетт явно была озадачена этим предложением, и Дэниел почувствовал, как щеки его заливает румянец.

– На реку? Там же одни женщины будут!

– Просто я… говорят, та семья с чумного холма… та их девушка тоже на реку стирать приходит, вот мне и пришло в голову… понимаешь, после того как с Гэбриелом это случилось… что, в общем… лучше мне тебя проводить. На всякий случай. Вдруг тебе моя защита понадобится. – Дэниел совсем смешался.

Бетт некоторое время смотрела на него, потом добродушно рассмеялась и снова принялась разбирать белье.

– Известно, ты у нас добрая душа, – ласково улыбнулась она. – У меня на душе теплей от твоей заботы становится, да только не надо меня на речку провожать, у тебя и так дел хватает.

Он даже вздрогнул, вспомнив отца, который наверняка будет недоволен его медлительностью, и пошел было к двери, но тут Бетт снова заговорила:

– Я-то никогда этих Хейвортов не опасалась. – Голос ее звучал глуховато, поскольку она стояла наклонившись, да еще и спиной к Дэниелу. – И потом, они редко на наш берег приходят.

Дэниел остановился:

– Вот как?

– Говорят, они предпочитают стирать в другом месте, подальше, только там берег уж больно каменистый и весь кустарником зарос почти до самой воды. – Бетт посмотрела на него, явно удивленная тем, что он до сих пор торчит на кухне. – В общем, милый, на реке мне ничто не грозит.

Но он по-прежнему не двигался с места, обдумывая ее слова.

Он хорошо знал то место на берегу реки, о котором она говорила. Пожалуй, попозже ему стоит «случайно» там оказаться.

* * *

Прогуливаясь по берегу реки, Дэниел вдруг услышал такой пронзительный крик, что у него буквально кровь в жилах застыла. Уверенный, что кто-то попал в беду, он бросился бежать; ему хотелось непременно помочь несчастному существу, которое так страшно кричит, и в то же время он боялся стать свидетелем кровавого преступления.

Оказалось, что звуки, от которых у него чуть не лопались барабанные перепонки, издает крошечный человечек – сплошные разлетающиеся во все стороны густые спутанные патлы и мелькающие в воздухе конечности, – который бросился бежать и с такой силой врезался прямо в Дэниела, что сбил его с ног. Он схватил человечка и даже некоторое время его удерживал, хотя это было больше всего похоже на попытку удержать в руках крупного извивающегося угря. Оказалось, что это всего лишь маленькая девочка.

– Ш-ш-ш, все хорошо, успокойся. Теперь ты в безопасности, – пытался он утихомирить ее, но она еще громче завопила: «Отпусти!» и с новой силой принялась вырываться.

– Да успокойся ты, – прикрикнул на нее Дэниел. – Ты просто… Ой! Погоди! – Маленькие пальчики с такой силой вцепились ему в волосы, что он тут же ослабил хватку. Девчушка вырвалась и бросилась в объятия к той самой девушке-колдунье из семейства Хейворт. Та стояла так близко, что у него екнуло сердце. Он и сам не знал, от дурных предчувствий или от радости.

– Ты зачем мою сестру схватил? – грозно спросила она.

Дэниел сел, почесывая голову в том месте, откуда девчонка чуть не выдрала клок волос. А может, и выдрала – кожу в этом месте сильно жгло. Ему захотелось встать и поскорее убраться отсюда. Он уже жалел, что поддался безрассудному желанию снова увидеть эту девушку, которое и привело его сюда. Стараясь взять себя в руки, хотя кровь так стучала у него в висках и в ушах, что он плохо слышал даже собственную речь, он, чуть заикаясь, но довольно спокойно и даже сердито, сказал:

– Т-ты бы лучше спросила, зачем она на меня набросилась.

– Ты что, украсть ее хотел?

Непонятно, то ли солнечный свет заставил так вспыхнуть ее глаза, то ли колдовство, но Дэниелу стало не по себе. Он встал, точнее, с трудом поднялся на ноги, готовый в случае чего спасаться бегством.

– Я подумал, может, она поранилась, бедняжка. Я… просто помочь пытался.

Но «бедняжка» так оскалилась и зарычала на него, чувствуя себя под надежной защитой в сестриных объятиях, что он поднял руки вверх и сказал:

– Ладно, ладно. Значит, я ошибся.

– И это не первая твоя ошибка! – с вызовом сказала девушка.

– Конечно, нет.

Она внимательно смотрела на него поверх спутанной и взлохмаченной шевелюры сестренки; глаза у нее были потрясающего темно-голубого цвета и ярко выделялись на загорелом, перепачканном грязью лице. Ветер шевелил непокорную гриву ее вьющихся волос, открывая лицо. В очертаниях ее подбородка словно таилась неожиданная нежность, а изгиб губ выглядел одновременно и насмешливым, и дружелюбным.

– В общем, не стану вам мешать. – Дэниел повернулся, чтобы уйти, однако так и не сдвинулся с места. Эта девушка на вид была самой обычной, хотя они с сестренкой, похоже, и собирались совершить некий языческий ритуал. Он ведь столько всяких историй об этой семейке слышал.

– Она бросилась бежать, потому что я пыталась ее выкупать, – вдруг сказала девушка.

– Вот как?

– Да, так. Эти твари у нее просто кишат. Так и скачут.

– Скачут?

– Ну, ты же понимаешь. – Она изобразила, будто у нее страшно чешется голова.

– А-а-а… – Да уж, это была куда более понятная и земная причина, чем колдовство. Дэниел снова вспомнил, как чудесно она улыбалась, глядя, как он укрощает кобылу.

Значит, то презрительное выражение у нее на лице – это всего лишь жалкая маска, под которой она не слишком успешно прячет свой страх. И первым инстинктивным желанием Дэниела – как и при встрече с любым агрессивным существом – было желание ее успокоить, внушить ей, что он не опасен.

Но тут перед глазами у него снова возникла отвратительная злобная физиономия ее братца. Неужели и она такой же демон, как этот дьяволенок? Неужели она вызвала его сюда с помощью своих чар? Внушила ему, что он непременно должен ее разыскать? Наверное, именно поэтому он никак и не мог понять, зачем ему понадобилось приходить на берег реки. Нет, надо поскорее отсюда убраться. Однако он почему-то продолжал стоять на месте, хотя теперь ему уже хотелось не просто уйти, а убежать.

Дэниел посмотрел на девочку. Маленькая, хрупкая, волосы спутанные и жутко грязные. Ее старшая сестра смотрела на него с сомнением и презрением. И глаза у нее сейчас были цвета грозовой тучи. Да нет, им, конечно же, нужна помощь! Их не стоит бояться. И в точности как тогда, когда он попытался защитить несчастного ягненка от брата этой девушки, он, сопротивляясь предостерегающим воплям своего внутреннего голоса, но не в силах сопротивляться желанию помочь тем, кто попал в беду, решительно подошел к девочке, присел возле нее на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с ее грязной мордашкой.

– Ты разве реку не любишь? – спросил он.

Она оскалилась и зарычала.

– А ты знаешь, что там водятся рыбки лунного цвета?

Она невольно разжала стиснутые кулачки.

– А еще там есть раковины, которые шепчут голосом моря.

Она чуть наклонила голову набок и от удивления раскрыла рот.

– Ну и ладно. – Дэниел встал и пожал плечами: – Если они тебе не интересны, то пусть в речке и остаются.

Девочка вопросительно посмотрела на старшую сестру и подергала ее за руку.

– Вообще-то мы могли бы просто взглянуть на них, – сказала та. – Если, конечно, ты хочешь.

Все вместе они подошли к воде, и Дэниел, сняв башмаки и носки, осторожно перебрался с камня на камень чуть дальше от берега и низко наклонился над водой. Обернувшись, он увидел, что они обе так и остались стоять на берегу, и окликнул девочку:

– Эй, иди-ка скорей сюда! Вон уже одна рыбка плывет. Шагай смелей, здесь тебе и по щиколотку не будет.

– Подожди, сейчас я к тебе приду, – сказала девушка. Ее сестренка так и осталась на берегу.

Когда она оказалась рядом, Дэниел осторожно коснулся ее руки. Она изумленно на него глянула, а он указал ей пальцем на маленькую рыбку, вьющуюся возле ее лодыжек. И она вдруг так обрадовалась, словно он показал ей в речке настоящую луну.

– Ты разве никогда раньше рыбок не видела? – спросил он.

Она покачала головой:

– Мы не любим воду.

Он не стал расспрашивать ее о причине этого. Море и река, как известно, способны и поддерживать жизнь, и разрушать ее; они дают людям пищу, но и плату за это берут жизнями тех рыбаков, что эту пищу добывают, плавая по водам, или тех женщин, что тонут, всего лишь стирая в речке белье. Ведь большинство крестьян плавать не умеют, да и сам Дэниел осмеливался плавать только в тихих речных заводях.

– Не бойся, здесь совершенно безопасно, – на всякий случай сказал он.

Ее улыбка была неожиданной и яркой, точно блеснувший луч солнца. И в ней не чувствовалось ни капли обмана.

– Иди сюда, Энни, – сказала она. – Иди, лохматка.

Девочка зашлепала по воде, полоща в ней подол юбчонки.

– Вот, одна есть, – сказал Дэниел, приседая и шаря рукой по илистому дну. – Смотри-ка.

Поймав рыбку, он выпрямился, и девочка подошла к нему. Она наклонилась так низко, что ее длинные волосы упали на поверхность воды и тихонько на ней покачивались. На раскрытой ладони Дэниела трепетала, пытаясь улизнуть, маленькая рыбка.

– Как это ты ее поймал? – с восхищением выдохнула девочка. – Значит, это и есть лунная рыбка?

Он засмеялся:

– Это… в общем, да. Такое у нее название, ничуть не хуже любого другого. Но теперь нам придется ее отпустить. Поможешь мне поймать еще одну? Смотри внимательней.

Девочка медленно поворачивалась в воде, опустив туда руки по плечи и почти касаясь лицом речной поверхности. Дэниел быстро глянул на девушку, стоявшую рядом.

– Вообще-то волосы у нее уже мокрые, – сказал он.

И девушка принялась набирать горстями воду и осторожно поливать ею волосы сестренки. Почувствовав это, девочка нахмурилась и оттолкнула ее руки.

– А вот и еще одна, – постарался отвлечь ее Дэниел. – Смотри-ка! Хочешь сама ее подержать?

Девочка, невольно окунув лицо в воду, подняла голову. Вода грязными ручейками стекала по ее мордашке. Дэниел опустил рыбку в ее протянутые ручонки и улыбнулся, потому что малышка прямо-таки застонала от восторга. Она вряд ли выглядела бы более счастливой, если б он положил ей в руки медовую коврижку.

– Ну что, дело сделано? – спросил он у ее сестры. Та кивнула. Он взял руки девочки в свои, и они вместе выпустили рыбку в воду. Теперь малышка уже промокла насквозь и вся дрожала.

– Ну, на сегодня, пожалуй, достаточно, да? – сказал Дэниел и нежно ущипнул ее за подбородок.

Сестры, держась за руки и переступая мокрыми блестящими ногами, побрели к берегу. Подолы их потрепанных юбчонок тянулись за ними по воде, влажные спутанные волосы сверкали на солнце. Прекрасные оборванки, подумал Дэниел, наклоняясь и поднимая с земли носки и башмаки.

Вдруг девушка резким движением протянула к нему руку: на ее раскрытой ладони лежал какой-то камешек.

– Это тебе от меня. В подарок, – сказала она.

Он взял камешек и стал его рассматривать. Обыкновенный серый голыш, еще мокрый, только что из реки.

– Ой, смотри, мама сердиться будет! – испуганно прошептала девочка.

– Не будет, если мы ей не скажем.

– Хорошенький камешек, – сказал Дэниел. – О, да в нем еще и дырка!

Девушка посмотрела на него как на полного идиота.

– Ведь это же ведьмин камень! Защищает от проклятий, от порчи, ото всего такого. Неужели у вас на ферме ни одного такого нет? Хотя бы чтоб молоко не скисало?

Он покачал головой:

– Мой отец не одобряет…

А девочка, от нетерпения подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, сообщила:

– Если ты в эту дырочку посмотришь, то, может, даже фею увидишь, а если в реку его опустишь, так увидишь русалку или водяного!

Дэниел вертел камешек в руках.

– Это действительно ценный подарок. Я буду очень его беречь.

– Да, – сказала девушка, – ты обязательно его береги. – И она обратилась к сестренке, ласково взяв ее за руку: – Ну, Энни, что нужно сказать… этому парню?

– Меня зовут Дэниел, – с опозданием представился он.

Малышка сосредоточенно сосала большой палец. Не вынимая его изо рта, она поблагодарила:

– Спасибо. – Потом, быстро глянув на сестру, прибавила: – А шепчущей раковины ты мне так и не достал!

Дэниел рассмеялся и пообещал:

– В следующий раз непременно достану. – Он уже собрался уходить, потом снова повернулся к девушке и спросил: – А тебя как зовут?

По ее лицу пробежала тень подозрения.

– Зачем тебе?

Он вспыхнул, смущенно покраснел.

– Я… ну просто… все так делают, когда знакомятся.

– Ах вот как все делают! – Она нахмурилась и даже отступила на шаг, словно подозревая его в каком-то обмане.

– Ну да. И как же все-таки твое имя? – Разговаривать с ней было все равно что странствовать в незнакомой местности, не зная дороги.

Она колебалась, внимательно на него глядя. Он спокойно ждал.

– Сара, – тихо промолвила она, а он, не подумав, выпалил:

– Как красиво!

Она так и взвилась. Смотрела на него, насупившись, словно он ее оскорбил.

– Ничего особенного. Самое обыкновенное имя. И нечего так удивляться!

– Нет, нет, я вовсе не удивляюсь. Просто… просто это имя очень тебе подходит. – Он вздохнул. Слишком поздно теперь проявлять осторожность. В кои-то веки ему захотелось стать безрассудно храбрым. – Нет, правда… очень красивое имя!

Он поспешно наклонил голову, пытаясь скрыть предательский румянец, и принялся счищать с босых ног прилипшие к ним грязь, траву и мелкие камешки. Подаренный ему ведьмин камень он крепко сжимал в руке. «Интересно, – думал он, – сколь велико его могущество? Сможет ли этот камень защитить меня от желания вновь и вновь видеть эту девушку? Сумеет ли скрыть нас обоих от обвиняющих глаз деревенских жителей, если мне все же не удастся этому желанию воспротивиться?»

* * *

Наконец все приготовления к севу были завершены, и земля уже достаточно согрелась. Вообще-то дни этой подготовки Дэниел не слишком любил, поскольку с утра до ночи приходилось жечь в полях прошлогоднюю ботву и всякий мусор. От дыма у него щипало глаза, слезы порой текли ручьем, драло горло, да и противный запах насквозь пропитывал одежду и держался потом еще много дней. Так что к празднованию Первомая он готовился с особым наслаждением, предвкушая отдых и разнообразные развлечения.

Для Королевы Мая отец выделил лошадь и повозку. С раннего утра деревенские женщины, которые давно уже перестали и надеяться на Майскую корону, и пялиться на парней, украшали эту повозку лентами, колокольчиками, бутенем и ракитником. Наконец повозка была готова, в нее впрягли старого Бориса, самого спокойного коня у них на ферме, и он стоически ждал своей участи.

Деревенский луг гудел от голосов и смеха; между собравшихся группами веселых взрослых с визгом носились дети, не получая ни единого замечания. Пир на весь мир – вкусные кушанья, вино и эль в изобилии – должен был состояться несколько позже, но многие уже успели изрядно выпить, судя по их раскрасневшимся лицам и неверной походке.

Широко шагая, Гэбриел подошел к Дэниелу и Бетт, на время оставив свою мать и младшую сестренку одних. Волосы на месте образовавшихся проплешин у него снова отросли, и чесаться он почти перестал, так что в целом рассматривал пережитое потрясение как некий вызов его силе. Хотя Бетт считала, что своим выздоровлением он полностью обязан мази, приготовленной знахаркой Хейворт.

– Веселье сегодня еще, считай, и не начиналось, – сказал он, хлопнув Дэниела по спине. – Знаешь, Дэниел, что на этом празднике самое лучшее?

Этот разговор он заводил с ним каждый год, так что Дэниел, не задумываясь, ответил:

– Танцы.

Гэбриел ухмыльнулся и, приставив к груди руки, согнутые чашечкой наподобие женской груди, закачался в танце.

– Это точно, – с довольным видом заявил он. – Ох уж эти танцы!

Дэниел с трудом подавил улыбку, перехватив презрительный взгляд Бетт. На лице у нее было отчетливо написано отвращение.

– Ты бы на себя-то посмотрел! Выдрючиваешься, как боров, страдающий запором, – бросила она, и Гэбриел сразу перестал кружиться в танце и покраснел.

– А ведь это единственный день, Бетти, когда ты, ей-богу, могла бы перестать хмуриться. Тебе бы это точно не повредило, – буркнул он.

Молли протиснулась к ним и даже слегка толкнула при этом Бетт, заработав от нее гневный взгляд, которого, похоже, даже не заметила. Приподняв нарядную юбку, она покружилась и спросила:

– Ну что, Дэниел? Разве я не говорила тебе, что к празднику у меня будет новое платье?

– Ты прямо красотка! – похвалил ее Гэбриел.

Но Дэниел молчал, глядя на три лица, обращенные к нему. У Бетт было насмешливое и довольное выражение, у Гэбриела – раздраженно-смущенное, а вот Молли смотрела на него с обожанием. Неужели она и вправду в него влюблена?

– Ну что, – нетерпеливо спросила она, – как тебе мое платье?

Ее глаза сияли. Дэниел чувствовал, что сияют они только для него одного, и его охватило странное чувство – некая смесь неловкости и удовольствия, причем последнее усиливалось благодаря тому, что Молли явно не обращала внимания на комплименты Гэбриела и обращалась исключительно к нему, Дэниелу.

– Это… это… – Платье было из какой-то легкой и светлой ткани, казавшейся воздушной, оно было совсем не похоже на те серые шерстяные юбки, какие обычно носят деревенские женщины. Он понимал, как Молли счастлива, надев такое красивое платье. – Это просто замечательное платье!

Бетт засмеялась, и он покраснел, догадавшись, что такого ответа Молли было недостаточно. Однако девушка, похоже, ничуть не обиделась, напротив: кокетливо склонив голову набок, она поглядывала на Дэниела снизу верх и даже начала уже что-то говорить ему, но тут ее позвали. Пора было выбирать Майскую королеву, и те девушки, что надеялись быть избранными, уже собрались стайкой в центре луга.

– Пожелай мне удачи, – быстро сказала Молли, на мгновение сжала его руку и убежала.

– Желаю успеха! – крикнул Дэниел ей вслед и, перехватив взгляд Гэбриела, в кои-то веки получил удовольствие: у того было на редкость кислое выражение лица.

– Ага, – заметила Бетт даже, пожалуй, игривым тоном, – праздник еще только начинается, а первые цветы любви уже расцветают.

Дэниел весело ей улыбнулся, снова мельком заметив хмурую физиономию Гэбриела, и они стали смотреть, как выбирают Майскую королеву. Девушки выстроились в ряд перед украшенным лентами колодцем, хихикая, подталкивая друг друга, облизывая губы и похлопывая себя по щекам, чтобы вызвать румянец. Юная Филлис Росс, впервые в этом году получившая разрешение быть включенной в число претенденток, то хлопала в ладоши от волнения, то корчила рожи своим маленьким кузинам, заставляя их смеяться. Дэниел заметил, что Молли помахала ему рукой, и нащупал в кармане подаренный Сарой волшебный камешек с дыркой.

Судил на Майском параде как всегда магистрат Томпсон. Шляпа его сегодня была украшена цветами, засунутыми за ленту тульи. Эту свою обязанность – одну из немногих – он исполнял с явным удовольствием, прохаживаясь вдоль шеренги девиц и время от времени останавливаясь, чтобы одну погладить по нежной щечке, у другой поправить локон, а у третьей спросить, не нужна ли ей работа, потому что у него снова свободно место служанки.

Из осмотра кандидаток магистрат устроил настоящее представление: каждую девушку приподнимал за подбородок, внимательно рассматривал ее личико, потом приказывал несколько раз повернуться и показать красоту груди, талии и бедер. Он каждый год повторял, что выбрать Майскую королеву – дело нелегкое.

Но в итоге решение было принято. Молли, когда выкрикнули ее имя, даже взвизгнула от восторга и тут же обеими руками прикрыла рот, обводя торжествующим взглядом стоявших рядом подруг. Несколько парней с Гэбриелом во главе подняли новую королеву и поставили на повозку. Молли крепко держала свою шляпу и нарочито брыкалась, чтобы все могли полюбоваться ее стройными ногами в беленьких чулочках. Но смотрела она только на Дэниела. Он отвернулся и невольно глянул в сторону проклятого холма, куда через весь луг тянулась тропа. Нет, ничего он не мог с собой поделать!

– Ты бы подошел к Молли да поздравил ее, – сказала Бетт. – Она же так этого хочет.

– Что ты знаешь об этих Хейвортах? – невпопад спросил Дэниел.

Бетт нахмурилась: такого поворота она явно не ожидала. Но, пожав плечами, сказала все же:

– Лечат, ворожат, а может, понемногу и колдовством занимаются. Травы всякие знают и всякое такое. Мать-то у них – знахарка известная, настоящая мастерица. А вот о парнишке я такое слыхала, что просто кровь в жилах останавливается.

– А о девушке?

Бетт прикрыла глаза рукой от слепящего солнца. У них за спиной вокруг Молли уже собралась целая толпа, слышались крики, веселый смех.

– А ты почему спрашиваешь? – Бетт подозрительно на него посмотрела.

– Ну… я просто…

Она сжала его руку:

– Ты сегодня о Хейвортах лучше вовсе не думай.

– Но я и не… Да я вовсе и не думаю. Просто я… – По уши влюбился. Но выговорить это вслух он не смог.

Бетт прищурилась.

– Тут жди беды, парень. К ним за помощью обращаются только те, кому уж очень нужно. А иначе не стоит. Посмотри, вон как Молли на тебя поглядывает, хотя, ей-богу, более глупой девчонки не найдешь. Зато она очень хорошенькая, правда ведь?

Возможно, Бетт была почти во всем права, но он все же не мог к ее советам прислушаться.

И она, еще разок погрозив ему пальцем, пошла разыскивать в толпе своего мужа.

От неожиданно сильного удара по плечу Дэниел даже пошатнулся. Гэбриел.

– Ну что, Дэниел, зря надеялся, что Майская королева тебя выберет? Такой щенок, как ты, ей в ухажеры точно не годится.

– Что?

– Я же вижу, что она на меня глаз положила. Давненько мне такой удачи не выпадало. Хватит мне с грязными шлюхами возиться. Хватит вкалывать в поте лица, вечно оставаясь в тени. Наступает чудесное лето, и мне только плоды с дерева обтрясти остается. Или, скажешь, я неправ? – Он подмигнул Дэниелу: – Знаешь, когда я ее обнял, так даже через одежду почувствовал, какая она горячая.

Дэниел помолчал, потом сказал:

– Мне сейчас в другое место нужно, – и пошел по тропе через залитый солнцем луг.

Он уходил прочь от этого празднества, ото всех, кого знал с детства. И от той хорошенькой девушки в повозке Майской королевы, что вместе с шумной процессией двигалась сейчас по деревенской улице, а дети бросали перед повозкой цветы.

Но в тени проклятого холма, на склоне которого словно присела полуразрушенная чумная деревушка, а земля до сих пор носит в себе следы похороненной в ней ядовитой плоти, и духи умерших, жалобно стеная, все еще бродят, порой возникая в воздухе, живет девушка со «штормовыми» глазами и острым языком. И эта девушка увидела в нем, Дэниеле, то, чего другие никогда не видели.

Он никогда не был хозяином собственной судьбы. Так какая разница, кому именно он вручит себя? Может быть, ей? По крайней мере, он сам выбрал ту, что сумела подчинить его себе. Эти мысли дарили ему некую свободу, некое дикое вольное чувство, которое словно освещало ему путь и одновременно промораживало до костей.

Зубы

Джон сидит на корточках в темном углу возле своего тюфяка. В руках какая-то дощечка, под поношенной рубахой проступают костлявые плечи. Это он надеется прихлопнуть одну из тех мышей, что гнездятся в наших соломенных матрасах. Впрочем, охотой на мышей он обычно занимается, только если настроение у него особенно плохое.

– А я думала, ты пошел работу искать, – говорю я и ставлю ведро у стены, покрытой пятнами сажи и плесени, особенно наверху, где протекает крыша. Распрямившись, я потираю поясницу и перевожу дыхание. Да кинь я сейчас на тлеющие угли кусок бараньего жира, мать и этого не заметит, настолько она поглощена своим занятием. Даже в полумраке нашего жилища я хорошо вижу, как дрожат у нее руки, когда она, сидя за столом, растирает червей и пурпурные цветы, готовя к Майскому дню любовный напиток.

– А я ходил! – с отчаянием говорит Джон. – Ходил, искал, спрашивал, умолял. Вел себя так, как мужчине вообще себя вести не подобает. Только никто мне работы предложить не захотел. Никакой. Я только в зубы лишний раз получил.

– Опять с кем-то поскандалил?

Он продолжает сидеть, скорчившись в три погибели, и глаз от тюфяка не отрывает. Голос у него совсем тихий, чтоб ни одну мышку не спугнуть, но в каждом его слове яд.

– Я в каждую дверь стучался, спрашивал, не надо ли крышу починить, дров наколоть или хотя бы воды натаскать, хоть это и женская работа. А в ответ получал только оскорбления да оплеухи. Меня и негодяем, и мошенником, и лентяем называли, а этот тупоголовый пень, плетельщик сетей, заявил, что, даже если я ему заплачу, он меня и через порог не пустит, иначе, мол, у него весь дом насквозь провоняет, а потом взял да и опрокинул на меня котелок с водой. Так что единственное, что мне удалось «наработать», это рожу ему раскровянить да зубы выбить. Кровища у него из носу так и текла, он им хлюпал почище нашей Энни. Да и морда у него теперь не слишком привлекательно выглядит.

– Ты что, до смерти его избил? – Я просто в ужасе, и слова застревают у меня в глотке, а в голове одна только мысль: что с нами станется, если это правда?

Джон фыркает:

– Надо было бы, конечно, совсем его прибить, да только я не стал. Пусть еще поживет да подумает, стоит ли со мной такие шутки шутить.

Я понимаю, до чего мой брат унижен, понимаю, как больно его задевают те оскорбления, которые он каждый раз получает, когда ходит в деревню. Он ведь всегда чувствовал себя обязанным заменить отца, и сейчас ему особенно тяжело, потому что он оказался неспособен это сделать. Я помню, каким был Джон вскоре после того, как мама впервые рассказала мне, что означает моя отметина, и начала учить меня искусству травницы. Помню, как он, вытянув тощую ручонку, указывал на землю и говорил: «У меня тоже есть свой дружок – это барсук, он очень большой и накажет любого, кто захочет мне вред причинить, порвет его зубами да когтями».

Мать, шелестя юбкой, проходит мимо нас; в руках у нее целая груда маковых головок. Она садится за стол и начинает вытряхивать из них зернышки.

– Ну, хватит, Джон, – говорит она. – Я же тебе говорила, что в деревне ты свою судьбу не найдешь.

Но Джон смотрит на меня, и по щекам его текут слезы.

– Ну почему он меня-то не выбрал? – тихо спрашивает он.

Я проглатываю колючий комок, застрявший в горле; я очень сочувствую брату, но не могу позволить себе разделить его боль, потому что это ослабит меня. Только гнев дает мне те силы, в которых я так нуждаюсь.

А мать вдруг встает, вытирает руки подолом и спрашивает:

– Ну а их ты с собой прихватил?

– Кого? – спрашивает Джон.

– Зубы.

– Ты хочешь знать, не наклонился ли я, не подобрал ли эти зубы после того, как вышиб их у него, когда он лежал, извиваясь, в луже крови, а я стоял над ним и его кровь капала с моих разбитых кулаков?

– Вот именно.

– Нет, не наклонился и его зубы с собой не прихватил! – Голос Джона звенит от возмущения и обиды.

– Ну и какой от тебя прок? Вернулся домой с пустыми руками, хотя прекрасно знаешь, что я каждый зуб могу использовать, чтобы заклятье наложить. А то его и просто продать можно.

Раздается громкий треск, дощечка с силой ударяет об пол, и одной из мышей приходит конец.

– А ты? Что ты домой принесла?

Я вспоминаю тот ведьмин камень, который подарила сыну фермера. Этот камень мать тоже могла бы неплохо продать. Но я отвечаю ей совершенно спокойно:

– Воды.

Мать, скрестив руки на груди, недовольно вздергивает подбородок.

– Ну что ж, на воде мы день или два, может, продержимся. Только ведь водой не наешься.

– Я хотела принести крапивы, но…

– Мне от твоего «хотела» ни холодно ни жарко. Как и от тех зубов, которые он так и бросил без пользы на земле валяться. Через эту дверь к нам в дом не должно попадать ничего такого, что не могло бы в хозяйстве пригодиться, только за счет этого мы и живем. А вы, оба два, бездельники, ничего мне и предложить не можете.

Джон, взяв почти расплющенную окровавленную мышь за хвост, помахивает ею в воздухе.

– Вот, если угодно, может, для твоего варева сойдет.

– Еще одно слово, и я вырву твой ядовитый язычок. Больно умный стал. Только учти, Джон: остроумие нас не накормит.

– Я сейчас крапивы принесу, – говорю я.

– А ты могла бы и не только крапиву в дом приносить. От тебя куда больше требуется. Ты сама попросила, чтобы я научила тебя тому, для чего ты рождена. Вот и пора начать пользоваться тем даром, который тебе даден.

Ее слова пробивают меня прямо-таки насквозь. Они падают тяжело, как камни, придавливают меня своей тяжестью, не дают двинуться с места.

Мать не сводит с меня глаз. Голос ее звучит негромко, но в нем звенит лед:

– Нет, не хочешь? Ну, тогда принеси хоть какую-то пользу. В деревне сейчас все заняты – пируют и пьют, так что ты спокойно можешь пойти и поискать те зубы, которые твоему братцу принести полагалось.

Спорить с ней бесполезно. Да я и не стану. Лучше уж выполнить этот ее приказ, чем ждать, что еще она от меня потребует. Но до чего же мне не хочется туда идти!

– А что, сам Джон в деревню сходить не может?

– Сегодня Майский день, деревенские утратили бдительность, вот пусть Джон и посмотрит, где можно взять то, что плохо лежит. – Мать упорно смотрит мне прямо в глаза, словно хочет, чтобы я бросила ей вызов. – Может, какого ягненка высмотрит, которого в овин загнать забыли.

Я сдерживаюсь изо всех сил, хотя мне хочется броситься на нее, осыпать ее обвинениями и упреками в том, что это она превратила нас в изгоев, что «взять то, что плохо лежит», – это самая обыкновенная кража, и ей прекрасно известно, какое наказание за кражу грозит Джону, если его поймают. Впрочем, все подобные возражения ей известны. Так что произносить их вслух не имеет смысла.

– Значит, так: сейчас ты сходишь за крапивой, а когда стемнеет, пойдешь в деревню и принесешь то, что мне требуется, – говорит мать тоном, не допускающим возражений. – И уж постарайся, чтоб тебя не заметили.

Я хорошо знаю дом, где живет плетельщик сетей, но в деревню мне идти ужасно не хочется. А если я откажусь, она ведь в наказание может заставить меня и людей грабить, нападая из-за зеленых изгородей или прямо на морском берегу. Я страшно зла на мать из-за того, что она вынуждает Джона осуществлять ее наглые безрассудные планы, и на себя тоже зла, потому что каждый раз молча эти планы выслушиваю. Ей еще повезло, думаю я, потому что я пока не вошла полностью в силу, хотя уже сейчас эта сила, бурлящая во мне, вызывает в моем воображении картины, связанные отнюдь не с примирением, и этих картин я страшусь. Но и корчась от страха, я уже предвкушаю, как будет моей волей наказан каждый, кто осмелится обидеть или нанести ущерб мне и моим близким. Каждый мальчишка, швырнувший в нас камнем или выкрикнувший оскорбление, каждый взрослый человек, посмевший с презрением отвернуться от Энни, когда она умоляла дать ей поесть, будет поставлен на колени и станет со слезами молить о пощаде, пока я буду решать, какой каре его лучше подвергнуть. И порой мне кажется – пусть всего лишь на мгновенье, – что среди этих людей должна оказаться и моя мать.

Собирайтесь и окружайте их!

Дэниел и Бетт стояли в укромном уголке, мирно беседуя и наблюдая за парами, танцующими под звуки скрипки. Осушив свой стакан до дна, Бетт слегка покачнулась и ухватилась одной рукой за Дэниела, а другой за мужа.

– Идем, сердце мое, – сказал ей Натаниэль. – Ты уже на ногах не стоишь. Оставь этого бедного парня в покое. Лучше потанцуй со мной.

Она хмуро на него глянула:

– А может, ему моя компания нравится?

Дэниел рассмеялся:

– Это точно!

– Ну, дорогая, твоя компания всем нам нравится, но есть ведь и другие девчонки, вот с ними-то ему сегодня и следует развлекаться. – И Натаниэль мотнул головой в сторону танцующих.

– Это да. Особенно с одной, – согласилась Бетт и подмигнула Дэниелу, обернувшись через плечо, потому что муж ласково повлек ее в сторону танцующих.

Посмотрев туда, Дэниел увидел, что Молли по-прежнему не сводит с него глаз. Светлые кудри красиво обрамляли ее разрумянившееся личико. Он залпом допил вино. Но светлые, яблочного цвета глаза Молли не влекли его. Он все время видел перед собой горящие ярким огнем глаза Сары, дочери ведьмы с чумного холма. Хотя, конечно, заметил, какая Молли хорошенькая и как все деревенские парни стремятся с ней потанцевать, поухаживать за ней. Возможно, Бетт права, подумал он. От него не убудет, если он один разок с ней потанцует.

Он уже шагнул навстречу Молли, когда веселую суматоху праздника разорвали чьи-то крики и женский плач; музыка внезапно смолкла, танцоры сперва неуклюже застыли на месте, а потом стали разворачиваться в ту сторону, откуда доносились крики. У Дэниела было такое ощущение, словно его ударили кулаком в живот. Перед ним снова возникли горящие глаза той молодой ведьмы. А что, если это ее приволок сюда Гэбриел, он ведь уверен, что это она и проклятье на него наслала, и ягненка украла? Теперь он сможет наказать ее на глазах у всей деревни.

От выпитого вина во рту был противный кислый вкус. Раздвигая локтями толпу, Дэниел пробрался мимо Майского дерева, украшенного лентами, мимо площадки для танцев на самый край луга, откуда как раз и доносились горестные вопли, да так и застыл, ничего не понимая.

Это оказалась вовсе не Сара, а Нелли Финч, жена плетельщика сетей. Это она рыдала и пронзительно вопила. Ее нарядная юбка была вся измазана кровью, но на ней самой Дэниел не заметил ни малейших повреждений. Значит, Саре пока ничто не грозит. Ему сразу стало легче; он и сам не понимал, почему так разволновался. Медленно развернувшись, Дэниел пошел прочь. Там и без него хватало желающих помочь Нелли. Среди них его отец и Гэбриел. Впрочем, Нелли уже немного успокоилась и попыталась что-то объяснить.

– Скорей! Помогите! Мой Сэмюэл весь израненный лежит! – выкрикивала она, цепляясь за рукав священника. – Тот дьявол с проклятого холма чуть не убил его! А может, и еще кто из их семейки!

Услышав эти обвинения, толпа так и закипела. Дэниел и сам лишь усилием воли заставил себя мыслить здраво. Но ведь он собственными глазами видел, каким огнем вспыхнули глаза Сары, когда она почувствовала угрозу. Возможно, Сэм издевался над ней, а может, и напасть на нее пытался, и она ответила. Деревня такого не простит. Они ее убьют или изуродуют. Вот Гэбриелу и представилась та самая возможность, которой он так искал.

Толпа зашевелилась, задвигалась, загудела – примерно так начинает готовиться к атаке потревоженный пчелиный рой; люди негодовали: как это существо столь низкого происхождения осмелилось нанести ущерб уважаемому члену их общины! Уже вовсю звучали призывы отомстить – сжечь дом ведьмы вместе с ее отродьем, избить их всех до полусмерти и тому подобное. Кое-кто уже принес факелы. Особенно ярились мужчины, и каждый из них старался перекричать соседа, каждый чувствовал себя невероятно храбрым, каждый грозился наказать злодеев, трусливо прячущихся в своем логове, каждый считал своим долгом крикнуть женщинам, чтоб держались подальше. Значит, подумал Дэниел, деревенские объявили охоту. И сейчас он особенно нужен Саре. У нее нет иного защитника, кроме него. Он должен найти в себе достаточно сил и мужества и спасти ее. Зная, что от их фермы до чумного холма ближе, чем от луга, он бросился к дому.

Он понимал, что кобыла еще совсем плохо объезжена, кроме него, на ней еще никто верхом и не ездил, да и тропа эта для нее незнакома, и сумерки уже почти сгустились. Раньше он никогда бы не пошел на такой риск. Но сегодня это был единственный шанс спасти любимую девушку.

* * *

Кобыла, как назло, подчиняться не хотела. Пятилась, брыкалась и ухитрилась почти сбросить его на землю. Но он все же удержался и, вцепившись пальцами в ее влажную от пота гриву, стал тихо и нежно ее уговаривать, и она понемногу успокоилась. Время от времени, правда, она все же предпринимала попытки его сбросить, но уже не такие энергичные, хоть и выдувала из ноздрей клубы пара, заметные в остывшем вечернем воздухе. Дэниел понимал, что его план почти наверняка обречен на провал – лошадь все еще очень плохо его слушалась, да и что будет стоить его единственный голос против стольких враждебных голосов. И все равно он должен был попробовать спасти Сару.

Он вспомнил, как однажды вся деревня вот так же, собравшись в огромную толпу, устроила охоту на одного коробейника, который переспал с чужой женой. Дэниел тогда был еще ребенком, так что у него остались весьма смутные воспоминания о той ночи, когда люди, пылая яростью, кричали: «Собирайтесь и окружайте их!»; а потом они и впрямь окружили тот дом, держа в руках пылающие факелы, и вокруг запахло дымом и потом. Его отец тогда тоже был среди этой толпы. А Дэниелу впервые в жизни удалось почти почувствовать тот ужас, который испытывает человек, преследуемый разъяренной толпой; но он был еще слишком мал, чтобы предложить этому несчастному защиту. Зато теперь он уже взрослый.

Огни факелов мелькали среди деревьев, отмечая продвижение толпы к чумному холму. И Дэниелу стало ясно, что прямо по тропе, ведущей на холм, ему теперь не проехать. Но если деревенские успеют первыми добраться до дома Сары, они и ее, и всех ее родных в лепешку превратят своими кулаками. А может, и сделают с ними что-нибудь еще более страшное. Дэниел потянул лошадь за гриву и сжал ее бока коленями. Она тут же снова взбрыкнула, дернулась, замотала головой, сопротивляясь его попыткам подчинить ее себе. В отчаянии Дэниел заорал на нее сердито и с силой ударил каблуками в бока, и она вдруг подчинилась. Увы, сейчас было не время проявлять мягкость. Сейчас нужно было скакать прямиком через лес, и как можно быстрее.

Кобыла приплясывала, испуганно тараща глаза, когда мимо скользила лисица, или под копытом с треском ломалась ветка, или над головой пролетала летучая мышь. Но Дэниел, прильнув к гриве, упорно понукал лошадь. Пение толпы, затянувшей какой-то гимн, глухо разносилось в ночи. Сейчас они были впереди Дэниела, но кобыла скакала все быстрее, гулко стуча копытами по земле. У Дэниела уже ветер свистел в ушах, но он все погонял перепуганное животное, ибо ему все время виделось одно и то же: Сара в руках у деревенских мужиков, разогретых гневом и выпивкой. Господи, всего один взгляд, и она полностью завладела его душой, заставляя его, дурака, сейчас выступать в роли предателя, что, вполне возможно, в итоге приведет его к гибели. Уж, по крайней мере, в деревне к нему совершенно точно станут отныне относиться с еще большей подозрительностью. Однако же он и не подумал остановиться или повернуть назад.

Он старался держаться опушки, чтобы, оставаясь незамеченным, все же хорошо видеть впереди огни медленно движущейся толпы. Справа от него был густой лес, сплетение древесных стволов и кустов подлеска, слева – еле видимая во тьме тропа. Толпу он пока не догнал, но проехать мимо нее по тропе не мог. Он не успеет! Они раньше до нее доберутся!

Каждый стук копыта, каждая задетая ветка, каждый промельк тропы все больше сближали его с толпой. Он отчетливо чувствовал запах дикого чеснока и поломанных копытами папоротников.

Наконец огни показались на тропе. Сквозь черную паутину ветвей Дэниел видел не лица людей, а какие-то отдельные детали: чью-то бороду, чью-то покачивающуюся шляпу. В проблесках огня глаза людей, казалось, горели зверским голодом. Дэниел обнял кобылу за шею и прильнул к ее гриве. Нет, они, конечно же, его заметят! Конечно же, они его услышат!

Вдруг он уловил справа от себя какой-то тихий жалобный то ли плач, то ли стон и, повернувшись, увидел, точно вспыхнувшее и промелькнувшее виденье, обнаженную, мягкую и белую, задницу магистрата Томпсона и его шляпу, по-прежнему украшенную цветочками, а за ним бледное личико маленькой Филлис Росс, прижатой спиной к дереву. В том, чтобы в Майский день наткнуться в лесу на парочку любовников, не было ничего необычного, но Дэниел мгновенно понял: Филлис-то вовсе ничего этого и не хотела. Он на мгновение перехватил ее умоляющий взгляд; глаза ее были полны слез. Ребенок, маленький щеночек, которому нужна помощь! Нужно остановиться, вмешаться! В любой другой день он бы, не колеблясь, так и поступил, но сегодня ему пришлось выбирать, и он выбрал Сару. Он не мог опоздать. А Филлис придется подождать другого спасителя.

Какая-то ветка хлестнула его по лицу и рассекла бровь. Боль была такой резкой, что у него перехватило дыхание, кроме того, ветка сбила у него с головы шляпу, и она, крутясь, покатилась по земле. Осторожно обогнув последнюю группу деревенских жителей, Дэниел пересек тропу и, ринувшись наискосок, вскоре обогнал медленно движущуюся толпу, но продолжал понукать свою кобылу, пока не добрался до полуразрушенной чумной деревни, пытаясь в темноте определить, в котором же доме живет Сара. Смаргивая кровь, стекавшую из рассеченной брови, он вглядывался в пустые окна домов.

Разумеется, он никогда ее дома вблизи не видел. Среди множества развалюх был только один дом с более-менее уцелевшей крышей, но и он наполовину врос в землю и словно присел, прижавшись к склону холма и готовясь вот-вот рухнуть. Никаких животных во дворе не было. Ничто не указывало на то, что здесь вообще кто-то живет. А между тем нижняя часть холма уже вся была покрыта светлячками огней: толпа с факелами все приближалась. И Дэниел, подавив страх перед неприкаянными душами тех, что некогда обитали в этих заброшенных лачугах, а теперь, лишенные плоти, наверняка проплывали сквозь пустые дверные и оконные проемы, паря над землей, в которую зарыты тела сотен людей, спрыгнул с седла, пробежал через заросший сорняками двор и принялся барабанить в дверь, моля Бога, чтобы этот дом оказался именно тем, который ему нужен. Наконец дверь отворилась, и на пороге показалась хрупкая женская фигурка. Однако он никак не ожидал услышать такой свистящий надтреснутый голос:

– Нечасто к нам настоящие джентльмены заглядывают, да еще и на коне, – сказала женщина. – Хорошая у вас лошадка, сэр. Вы за любовным напитком приехали? У меня как раз такой имеется, один глоток – и любая девушка слаще меда покажется. – Она внимательно оглядела Дэниела. – Ну, или мальчик, если кому мальчики больше по вкусу. – Она протянула ему плошку с какой-то вязкой серой кашицей, от которой исходил горьковато-сладкий запах.

– Где Сара?

Она шагнула к нему, и только тут Дэниел догадался, что эта худая растрепанная женщина с ввалившимися щеками и есть мать Сары. На него смотрели те же грозные глаза.

– Для моей Сары ты любовного напитка не получишь!

– Нет, я… Они идут за ней!

– Почему? Зачем идут? Кто идет?

– Люди. Целая толпа. И все страшно разгневаны. Говорят, она на Сэма Финча напала. Да вы посмотрите!

И он указал ей на цепочку огней, змейкой вьющуюся по тропе от подножия холма вверх. Впрочем, она уже и сама увидела их и все поняла.

– Глупый парень, так им Джон нужен, а не Сара, – сказала она, бросив плошку с месивом на землю и захлопнув хлипкую дверь, ведущую в дом.

А Дэниел все никак не мог понять, что значат ее слова. Так, может, Саре ничего не грозит?

– Но где все-таки Сара?

Ее мать уже решительно шагала куда-то в сторону леса. В морском бризе отчетливо чувствовался запах дыма.

– Сара в деревне. А ты для начала скажи этим людям с факелами, чтобы они подальше от моих дверей держались.

– А если Сара сейчас вернется?

– Это неважно. Ты к этому времени уже успеешь их развернуть, гончих псов этих. – Женщина вдруг охнула и бегом бросилась к лесу: – Ох… Энни!

Толпа приближалась. Теперь Дэниел уже хорошо слышал и топот ног, и громкие крики. В первых рядах шли взрослые мужчины; почти каждый из них хоть раз да бросил в его сторону издевательское замечание, а большинство и вовсе не желали его замечать. Они и сейчас его еще не заметили, он еще успеет уйти. Убежать в деревню. Отыскать там Сару… А потом останется лишь надеяться, что у нее еще будет какой-то дом, в который она сможет вернуться…

На мгновение Дэниел прижался лицом к теплой влажной шее кобылы, потом влез на кучу какого-то мусора – видимо, останки свинарника, принадлежавшего тем, кто жил здесь раньше, – и снова вскочил в седло. Оглянуться он не посмел; ему казалось, что духи прежних обитателей этих домов внимательно следят за каждым его движением. И он медленно поехал навстречу толпе.

* * *

Запах горящего жира и дыма напрочь забил даже запахи моря, приносимые ветром. Оказавшись перед толпой злобно скалящихся людей и пляшущими огнями факелов, кобыла всхрапнула, попятилась и чуть не сбросила Дэниела на землю. Он обнял ее за шею, шепча ласковые слова и пытаясь успокоить. Мужчины, шедшие впереди, остановились и даже слегка отшатнулись, опасаясь удара копытом. Ну что ж, во всяком случае, внимание их он к себе привлек.

Дэниел выпрямился. Открыл было рот, но слова не шли. Впрочем, через несколько мгновений он все же обрел голос, который, как ни странно, звучал с какой-то незнакомой уверенностью и был более звучен, чем обычно:

– Этот дом пуст!

– А с чего это ты, сосунок, вдруг вздумал скакать верхом к дому ведьмы? – Это спросил, конечно же, Гэбриел.

Дэниел спокойно смерил его взглядом. Он чувствовал себя правым, а оттого и сильным.

– Да вот понадобилось. Но, как я уже сказал, этот дом пуст.

Гэбриел хмуро молчал. В тишине было слышно, как трещат и шипят факелы, как разочарованно ворчит разогретая праведным гневом толпа. Не на такой исход они рассчитывали. Дэниел заметил в толпе своего отца. На его лице отражались, сменяя друг друга, самые разнообразные чувства, и оно показалось Дэниелу похожим на пшеничное поле на ветру.

– Не верьте ему! – вдруг крикнул Гэбриел. – Давайте сами весь дом обыщем!

– Обыскивайте, только время зря потратите. Да и с какой стати мне вам лгать?

Толпа загудела. Похоже, там сколько людей, столько и мнений, подумал Дэниел, изо всех сил стараясь держаться прямо и сохранять достоинство. Он крепко держался за гриву лошади, опасаясь, что она может снова поддаться панике и взбрыкнуть, а то и сбросить его на землю. Лишь понимание того, что он обязан защитить дом Сары, помогало ему подавить охватившую его дрожь.

– По справедливости наказать бы их надо! – крикнул кто-то. – Бедняга Сэм, может, уже при смерти.

– А может, и умер!

Пьяные от вина и жажды мести голоса звучали вразнобой, создавая дикую какофонию. Дэниел еще крепче обнял кобылу за шею, заметив, что она нервно прядает ушами и готова в любую минуту сорваться с места.

– Справедливости хотите? – громко спросил он, отчаянно пытаясь сообразить, что же ему говорить дальше. И с удивлением понял, что они вдруг притихли и готовы его слушать. – Так я вам скажу, кто и впрямь справедливого наказания заслуживает. Это магистрат Томпсон. Найдите его – и свое получите.

– Мы свое получим, когда ударом на удар ответим, – заявил Гэбриел.

Сердце у Дэниела билось так, словно хотело выскочить из груди. Он чувствовал, что ему их не убедить. Толпа уже вновь зашевелилась и стала придвигаться к дому.

– Погодите! – раздался в задних рядах чей-то голос, не особенно громкий, но странным образом исполненный значимости. Присмотревшись поверх голов, Дэниел увидел преподобного Уолша.

– Мастер Тейлор прав, – продолжал священник. – Справедливость праведные люди восстанавливают с помощью закона, а не кулаков.

Возразить Уолшу осмелился только Гэбриел:

– Око за око – разве не так учит нас Господь?

– А по-твоему, у тебя в деревне больше власти, чем у мирового судьи? – спросил священник.

Гэбриел собрался было ответить, но Дэниел не дал ему даже рот открыть.

– Я знаю, где сейчас наш магистрат, – сказал он. – Я только что мимо него в лесу проехал.

Люди примолкли, с интересом на него глядя. В воздухе запахло скандалом. Для здешних жителей имелась только одна причина, чтобы в Майский день в лесу прятаться: любовные утехи. Впрочем, этой фривольной традиции предпочитала следовать молодежь, а магистрат каких-то два месяца назад отпраздновал свой шестидесятый день рождения, закатив по этому случаю пир. Господи, думал Дэниел, хоть бы они поспешили, хоть бы успели найти Томпсона и спасти Филлис, пока с ней беда не случилась! Впрочем, она уже и так пала жертвой старого сластолюбца-насильника.

Преподобный Уолш, перехватив отчаянный взгляд юноши, обратился к толпе:

– Здравый смысл должен восторжествовать! Веди нас, молодой человек.

Дэниел так крепко вцепился в гриву кобылы, что та заплясала на месте. Но все обошлось.

– Мне придется сперва отвести эту лошадь обратно в конюшню, преподобный отец. Но если вы войдете в лес прямо здесь и направитесь в сторону деревни, то непременно наткнетесь на магистрата Томпсона.

Священник нахлобучил свою шляпу и встал во главе толпы. А Дэниел, стукнув каблуками в бока строптивой кобылы, галопом понесся с холма. В ушах у него свистел ветер, холодя лицо и мешая дышать; он по-прежнему судорожно цеплялся за гриву; пальцы от напряжения прямо-таки огнем горели. Но дом Сары был спасен. А ее он успеет отыскать раньше, чем все вернутся в деревню. Если, конечно, останется жив после такой скачки. И после того, как деревенские, узнав, что это он предупредил ведьму и ее дочь, обрушат на него всю свою ярость.

Нежная кожа, нежное сердце

Я знаю, все они сейчас пьют и пляшут на лугу, но шаг все же ускоряю. Черт бы побрал моего вспыльчивого братца Джона с его кулаками!

Деревенская улица пуста и безмолвна, слышно только, как кричат чайки над морем. Но и черная громада моря пребывает в покое; поблескивают в лунном свете белые гребешки волн; в бухте отдыхают лодки, покачиваясь и чуть поскрипывая на ветерке.

Так. Пятна крови уже совсем высохли, почернели. Никаких зубов нигде нет – исчезли. Я хорошо посмотрела. Ну что ж, теперь можно и уходить.

Вдруг ночную тишину разрывает громкий стук копыт. Я оборачиваюсь – передо мной Дэниел Тейлор на своей кобыле. Вид у обоих диковатый. У Дэниела все лицо в крови и грязи, кобыла испуганно таращит глаза, из пасти у нее падают хлопья пены. А я совсем ничего не понимаю. Зачем они здесь?

Дэниел подъезжает ко мне совсем близко, так что я вижу, как потемнела от пота шерсть кобылы, чувствую запах конского пота. А он протягивает мне руку – рука у него рабочая, в каждую трещинку земля впиталась, ни за что не отмоешь, – но я все равно ничего не понимаю.

Зачем он здесь? Зачем протягивает мне руку? Что я ему? Человеку с нежной кожей и нежным сердцем, который знает лишь простую и понятную жизнь, наполненную трудом, который хорошо ест и спит в постели с чистыми простынями из хлопка.

Но он – единственный, кто знает мое настоящее имя, но пока никому этой тайны не выдал.

Я сжимаю его руку – она оказывается неожиданно сильной, – и он затаскивает меня на лошадь. Я сперва повисаю, потом неловко всползаю кобыле на спину и усаживаюсь впереди него, задрав юбку, которая сбилась подо мной в комок. Его теплая рука крепко обнимает меня за талию. Это по-настоящему доброе объятие, меня никто еще так не обнимал.

– Держись, – говорит он, и я вцепляюсь в лошадиную гриву. Он свободной рукой тоже держится за гриву, а потом, ударив пятками в бока кобылы, пускает ее галопом. Мы мчимся так быстро, что мне страшно. А вдруг лошадь меня сбросит и я насмерть разобьюсь? В общем, стоило мне подчиниться его воле, как я об этом пожалела.

Хотя, в общем-то, боюсь я не слишком сильно. Мы сворачиваем в сторону от деревни к реке. Интересно, что он там собирается со мной сделать? Пусть только попробует поднять на меня руку! Да я на него такое проклятье наложу, что его не просто чесотка мучить будет, а кое-что похуже!

На берегу реки, мирно поблескивающей под звездным небом, он спрыгивает с лошади и протягивает мне руку, помогая слезть. Я в раздражении бью его по руке – неужели он думает, что мне нужна помощь! – и обнаруживаю, что сама слезть с лошади не в состоянии. Он терпелив и снова предлагает мне помощь, я снова от нее отказываюсь, неловко спрыгиваю на землю и падаю прямо на него. Ночь довольно прохладная, а он такой теплый… Но я с негодованием его отталкиваю и начинаю отряхивать мятую юбку.

– Объясни, зачем ты меня сюда притащил? – сердито спрашиваю я.

– Я… я пытаюсь тебя спасти.

И он начинает рассказывать, как нашел наш дом, как разговаривал с мамой, как ухитрился увести разъяренную толпу от наших дверей. Я слушаю его с недоверием: никто и никогда, кроме членов моей семьи, не проявлял обо мне такой заботы. Нет, тут что-то не так, уж больно он добрый.

– Но ведь ты же не пострадала, – говорит он. – Значит, все хорошо.

– А тебе-то какое до нас дело? – В моей душе волнами вздымаются страх и гнев, связанные с этим новым поворотом в наших отношениях с деревенскими. Значит, Дэниел ради нас против всех пошел? Зачем ему это? Я не понимаю!

– Просто я не могу видеть чужих страданий, – пытается объяснить он. – Не выношу, когда другим причиняют боль.

– Да, я это уже заметила. Тебе невыносимо, когда боль любому существу причиняют, даже животным. Уж больно ты мягкосердечный. Мягче берега нашей речки после целой недели дождей.

И он спокойно так мне отвечает:

– Да, я ненавижу, когда любому существу причиняют боль.

И моя гневная проповедь сама собой иссякает. В конце концов, у меня свой жизненный путь, а у него свой. Я пойду тем путем, какой выберу сама, сама встречусь лицом к лицу с любыми препятствиями на этом пути и поступлю с ними так, как сочту нужным, – и, Господь свидетель, у меня возможностей решить свои проблемы гораздо больше, чем этот парень может себе представить.

– Но особенно трудно мне допустить, чтобы кто-то причинил боль тебе, – вдруг прибавляет он.

И тут уж мне совсем нечего сказать. Я вдруг чувствую в нем некую основательность, некий душевный покой, который, похоже, способен поглотить и меня. А он смотрит на меня и явно ждет ответа. Я говорю:

– Ну, это уж слишком…

– Что – слишком?

– Это совершенно бессмысленно! – Я гордо вздергиваю подбородок, однако в глаза ему толком посмотреть не могу и чувствую, как бешено стучит мое сердце.

Бриз колышет траву у нас под ногами, ворошит его волосы. Шляпы он не носит, не знаю почему.

– А для меня – нет, – твердо говорит он.

– Ты позаботился обо мне точно так же, как и о раненом жеребенке позаботился бы.

Он хмурит брови, но тон у него по-прежнему уверенный:

– Тебе… больно, ты ранена. Но я вовсе не из-за этого проявляю о тебе заботу. Просто с тобой я чувствую себя совсем другим, более крепким, что ли… и, пожалуй, более настоящим. В общем, мне трудно объяснить…

Он смотрит на меня почти с отчаянием, а я не знаю, что ему ответить: ничто из того, что когда-либо со мной случалось, не подготовило меня к таким сложным объяснениям. Меня даже немного оскорбляет то, что он видит в моей душе некую рану, ведь я свою боль тщательно скрываю; я давно приучила себя скорее уж взорваться от гнева, чем дрожать от страха. Меня оскорбляет и то, что он, человек явно сломленный, осмеливается так прямо говорить и о моей, и о своей потаенной боли. Ведь ясно же, что он боится любого нелестного мнения о себе. Однако он все-таки решился бросить вызов всей деревне, чтобы защитить мою семью. Он боится таких, как мы, однако смело подходит к любой необъезженной лошади. Я чуть отступаю от него, и он невольно протягивает руку, пытаясь меня удержать, но сразу же ее отдергивает. На лбу у него блестят капли пота.

– Я не знаю… уж не колдовством ли ты вызвала во мне эти чувства? – вдруг говорит он. – Если это так, то зачем? Ведь ты, похоже, эти чувства не разделяешь?

Что-то в его глазах останавливает меня, не дает уйти. Мне кажется, в его душе идет настоящее сражение между страхом, гневом и надеждой – смотреть на это просто невыносимо.

– Если тут и было какое-то колдовство, так это твоих рук дело, – говорю я. – Это ты сам выдумал себе девушку, какой я никогда не была и никогда не смогу стать. Ты не должен быть таким добрым ко мне. Я к этому не привыкла.

– Но ты заслуживаешь доброго отношения!

– Нет, я заслуживаю только того, что получаю. Для этого я на свет и родилась.

Облака клубятся у нас над головой, и временами из-за них выглядывает яркая луна и, сверкая, отражается от черной речной воды.

– Как это? Неужели для этого? – спрашивает он.

– Да, я избрана.

Он качает головой:

– Избрана… Кем? Богом?

Мой смех звучит неприязненно.

– Ты совсем ничего не понимаешь! – Но мне почему-то очень хочется коснуться рукой его плотной теплой рубахи или его юношески нежной щеки. – И как только ты ухитрился сохранить такую невинность? Оставь меня, дай мне жить моей собственной жизнью, а сам будь благодарен за дарованное тебе благополучие.

– Но тебя-то в моей благополучной жизни нет.

У него даже голос слегка дрожит. Да и на меня его слова производят куда более сильное впечатление, чем все те удары, какие я получала в жизни.

– Ты же не хочешь, чтобы я действительно появилась в твоей жизни, – говорю я.

– А что, если хочу?

– Тогда да поможет тебе Бог.

И я вдруг отчетливо ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд. Оборачиваюсь и замечаю среди деревьев какое-то легкое движение, потом белый промельк заячьих ушей и хвоста. Кобыла тоже это заметила и беспокойно переступает с ноги на ногу. Дэниел треплет ее по шее, желая успокоить, и что-то тихонько приговаривает. А я смотрю туда, где только что промелькнул заяц – это ведь наверняка мамин фамильяр, – но там уже никого нет. Дэниел, потупившись, ковыряет траву носком башмака.

– Могу я спросить… ты сама-то ко мне какие чувства испытываешь?

Ничего себе вопрос! Если честно, я только о нем и думала с того дня, как мы вместе пытались вымыть Энни голову. Я до сих пор помню теплые прикосновения его рук – по ночам эти воспоминания согревают меня. А перед глазами у меня все время возникает его дурацкая веснушчатая физиономия. Я и себе-то не могу толком объяснить, какие чувства я к нему испытываю. А уж с ним говорить об этом и вовсе не могу. И ни за что не стану.

– Прохладные, – говорю я и поворачиваюсь к нему спиной, собираясь уходить.

– Погоди, – говорит он. – Твоя семья в безопасности. Может, побудешь со мной еще немного?

Душа его по-прежнему словно распахнута мне навстречу. Я не чувствую в нем ни капли зла или угрозы, и мне стыдно, что я так вела себя с ним, ведь он всех нас спас. Но в ушах у меня звучат мамины предостережения. Я должна идти. Но не двигаюсь с места.

Некоторое время мы так и стоим, не говоря ни слова. Кобыла подходит к нему и ласково подталкивает в плечо. От неожиданности он чуть не теряет равновесие, смущенно краснеет и, откашлявшись, поясняет:

– Она ревнует.

Она очень красива, шерсть так и блестит в лунном свете, длинную гриву колышет ветер. Я глажу ее по шее, а она «подставляется» и нежно ржет.

По-моему, язык мой прилип к гортани, да и в голове у меня пусто. Я совершенно не нахожу слов, которые могли бы ему быть хоть немного приятны.

– Она такая красавица, – наконец выдавливаю я из себя. Вряд ли эти слова способны кого-то впечатлить, но на большее я не способна.

Дэниел прижимается лицом к морде кобылы.

– Это точно.

И она тут же поднимает голову и фыркает, словно в знак согласия.

– Она и сама прекрасно это знает, – смеется Дэниел. – Только благодаря ей я сумел вовремя до твоего дома добраться. Нам всем ей спасибо нужно сказать.

Я смотрю, как нежно он ее оглаживает, и говорю:

– Спасибо тебе, красавица!

– Слушай, может… нам ее так и назвать? Бонни[4], а?

– А что… имя хорошее. – Никогда еще мне не было так трудно поддерживать разговор. Зато мы оба то и дело улыбаемся – причем одновременно и беспричинно, – словно отражаем друг друга в зеркале.

Ветер колышет траву, засыпает нам ноги сухим песком, приносит запахи распаханной земли и реки. Заметив, что я дрожу от холода, он хмурит брови и с сожалением говорит:

– Эх, зря я не захватил с собой кремень, мы могли бы костер разжечь. Но уж в следующий раз я точно его не забуду.

В следующий раз? Я быстро на него взглядываю, и он, перехватив мой взгляд, тут же краснеет и предлагает:

– А ты на всякий случай захвати с собой какую-нибудь шаль.

– Мне и так не холодно, – говорю я. А потом, сама не знаю почему, вдруг выкладываю ему унизительную правду: – Да у меня и шали-то нет. – И настороженно смотрю на него: вдруг он вздумает проявить жалость или удивление. Но ничего подобного. Он всего лишь коротко, с пониманием кивает.

Вообще-то о «следующем разе» и говорить нечего. Никакого «следующего раза» быть не может. Да мать и сейчас уволокла бы меня отсюда за волосы, если б знала, где я нахожусь; я и сама прекрасно понимаю, по каким причинам нам с ним больше нельзя видеться, даже если б я очень этого захотела.

– Я… – Он вытаскивает из кармана ведьмин камень, который я ему подарила. – Мы… могли бы встречаться здесь… когда уже стемнеет. Этот камень я буду привязывать вот к этой ветке, видишь? – Он подходит к ольхе, растущей на опушке. – И это будет означать, что вечером я буду ждать тебя здесь.

Похоже, он совсем разума лишился. Мы же оба знаем, что никаких свиданий просто быть не может. Однако он продолжает:

– А ты, когда увидишь, что камень здесь висит, возьми его с собой, и я буду знать, что ты тоже сможешь прийти и со мной встретиться. Я приду заранее и буду тебя ждать.

– Я не приду.

– Я буду ждать.

И передо мной на мгновение возникает картина нашей встречи в вечерних сумерках. Возле горящего костра. Нет, это какая-то совсем другая жизнь! И я снова слышу за спиной какой-то шорох, снова чувствую, что за мной внимательно наблюдают, и говорю:

– Я не смогу прийти.

* * *

Я влетаю в дом и вижу все свое семейство. В полной безопасности. В доме царит полумрак и полно дыма; комната освещена лишь пламенем очага, перед которым все они и устроились прямо на полу, отгороженные от входа столом.

– Ну где ты ходишь, противная! – кричит Энни, бросаясь ко мне и чем-то размахивая прямо у меня перед носом.

Я смеюсь и прижимаю ее к себе, мою тепленькую худышку, сунув нос в гриву ее волос, в которой запутались травинки.

– Погоди! Держи ровно, а то я ничего не могу разглядеть.

– Я сама ее сделала, а Джон мне помогал! – Энни протягивает мне кусок дерева, из которого ножом вырезан некий неопределенный зверь.

Джон, как всегда, точит свой нож, но все же на минуту прерывает свое занятие и говорит:

– Это белка для моего маленького бельчонка. – Энни снова бросается к нему, и он, обняв ее за плечи своей худой рукой и направляя ее ручонку, вручает ей нож и помогает превращать деревяшку в фигурку белки. Ее лицо исполнено торжественной сосредоточенности, она даже кончик языка высунула. И сейчас мне вдруг становится жаль, что я не пригласила Дэниела к нам и не дала ему возможности увидеть Джона таким, каков он на самом деле – обыкновенный подросток, а вовсе не демон, которого все деревенские так боятся.

– Ну и где же эти зубы? – Мать сидит, поджав под себя скрещенные ноги, и что-то лепит из комка глины; на рассыпанной золе полно отпечатков ее босых ног. Я озираюсь в поисках ее дружка-зайца, но ни малейших его следов не обнаруживаю и снова вспоминаю того зайца, который следил за мной, прячась на опушке леса.

Настроение у меня сразу портится; та радость, что пела у меня внутри, словно съеживается и засыхает.

– Никаких зубов там не было.

Мать поворачивается ко мне, в неровном свете очага видна то ее удивленно отвисшая челюсть, то подозрительно прищуренные глаза.

– В таком случае вам придется раздобыть для меня прядь его волос или хотя бы кусочек ткани от его рубашки. – Она опять принимается лепить очередную фигурку. – Ничего, теперь он у меня помучается. Ишь, на мою семью замахнуться вздумал! Вот и расплатится за это.

Отчего-то именно сейчас мне в глаза бросаются щели в нашей полусгнившей двери, сквозные дыры в кровле, сквозь которые частенько просачивается дождь. Этот дом ненадежен; он не дает ощущения защищенности, хотя именно на его защиту я надеялась, когда входила сюда.

Я опускаюсь перед мамой на колени, беру ее за руки, пытаюсь ее остановить.

– Не надо, – говорю я. – Пожалуйста, не колдуй над этой куколкой. Оставь этих Финчей в покое. Зачем нам лишние неприятности?

Она резко отталкивает меня.

– Это они на неприятности нарываются. Если они не хотят, чтобы с ними беда случилась, так пусть не делают пакостей моей семье. – И она упорно продолжает разминать глину.

– Я же совсем не об этом говорю.

Зачерпнув горсть золы из очага, я тонкой струйкой рассыпаю ее вокруг нашей с Энни лежанки. Потом беру колокольчик и звоню в каждом углу вместе с Энни, которая держит меня за руку. Я делаю все, что в моих силах, чтобы обезопасить ее от воздействия злых сил. Хорошо бы еще знать какое-нибудь заклинание, способное защитить ее и от деревенских жителей.

Мыши, вытряхнутые из мешка

Дэниел был настолько измучен событиями минувшей ночи, что у него даже голова кружилась, когда он наконец-то перешагнул порог родного дома. Ему редко доводилось возвращаться так поздно. На кухне было тихо, все аккуратно прибрано, на стене сковороды, начищенные до блеска, в очаге за решеткой светятся угли. В воздухе по-прежнему пахло свежим хлебом, хотя Бетт испекла его еще утром. За столом сидел отец с большой кружкой эля. Он лишь посмотрел на сына, но промолчал. Тот тоже не знал, что сказать.

– Выпить хочешь, сынок? – Отец мотнул головой в сторону своей кружки.

До рассвета было уже рукой подать, а там пора и вставать, доить коров, и выпивать Дэниелу совсем не хотелось. Но еще меньше ему хотелось вести среди ночи какие-то ненужные разговоры. Он все же сказал:

– Да, пожалуй, – и подвинул стул.

Отец налил ему полную кружку, и он, сделав первый большой глоток, стал жадно пить, только сейчас осознав, до чего измучен жаждой, прямо-таки весь иссушен; теперь эта кружка эля казалась ему настоящим спасением.

– Значит, – сказал отец, – кобыла ведет себя хорошо? – Это был сознательный уход в сторону от событий сегодняшней ночи, в которых они оба принимали участие.

– Да, почти совсем освоилась.

Отец постучал ногтем по своей кружке, затем заглянул в нее, словно пытаясь понять, сколько там осталось.

А Дэниел, сделав еще один большой глоток эля, как ни в чем не бывало спросил:

– Ну что, нашли вы магистрата?

Отец только плечами пожал:

– Я с ними туда не пошел. Пусть сами его ищут.

Дэниелу страшно хотелось узнать, что там с Филлис, спас ли он ее хотя бы отчасти, послав в лес толпу. Ему очень хотелось на это надеяться. По крайней мере, он точно знал, что сегодня дом Сары будет в целости и сохранности. Но что, если люди припомнят, зачем туда шли, и следующей ночью снова вернутся?

Множество вопросов крутилось у него в голове и на языке, но он понимал, что задавать их нельзя. Ведь и отец не спрашивал, почему он, Дэниел, оказался возле дома тех, кого все в деревне считают слугами дьявола, почему приложил столько усилий, чтобы развернуть разъяренную толпу. И оба продолжали молчать; тишина нарушалась лишь слабым мычанием волов.

– У нас и без того забот хватает, вечно то одно, то другое, – вздохнул отец, – в общем, сам понимаешь…

Дэниел кивнул. Между ними было пустое пространство, но казалось, будто там висит грозовая туча.

Звук тяжелых шагов во дворе заставил их обоих обернуться к двери еще до того, как в дом стремительно вошел Гэбриел, разрумянившийся, с горящими глазами. Он явно был чем-то доволен, и по спине у Дэниела пробежал холодок. Однако при виде выпивающих вместе отца и сына – непривычное зрелище! – Гэбриел остановился, лицо его неприятно исказилось, и он, глянув на Дэниела, присвистнул и спросил:

– Что ж ты уехал? Заварил кашу и сбежал? Между прочим, из-за этой козявки теперь такая буча поднимется! Грязи будет больше, чем когда моя сестренка кашу в сточной канаве варит.

– Слушай, Гэбриел, а тебе домой не пора? – сказал отец. – Ты ведь всегда так о своей бедной матушке заботишься, она наверняка волнуется, не зная…

– Какая буча? – прервал отца Дэниел, и голос его прозвучал непривычно резко.

Гэбриел с громким скрежетом подтащил к себе стул, уселся, широко расставив ноги, и с удовольствием сообщил:

– Да насчет магистрата. Он ведь по пьяному делу в любовь со своей служаночкой поиграть решил.

Отец вздрогнул, откинулся на спинку стула, вытянул одну ногу, потом снова ее подобрал и весь напрягся.

– Быть того не может! – воскликнул он. – Ведь эта Филлис совсем еще девчонка!

– Очень хорошенькая девчонка, – кивнул Гэбриел. – Видели бы вы ее! Я бы не отка…

Отец, не дав ему договорить, грохнул кулаком по столу. Теперь голос его звучал угрожающе, а из носа показалась струйка крови.

– Довольно! Никому не позволю у меня дома за моим столом так о молоденькой девушке отзываться! Ясно тебе?

Гэбриел побагровел, согласно кивнул, но все же позволил себе гнусно усмехнуться, когда отец вновь поднес кружку ко рту и сделал несколько больших глотков.

– А сама-то Филлис как? С ней все в порядке? – волнуясь, спросил Дэниел, коря себя за то, что не остановился тогда, не увез девочку куда-нибудь в безопасное место.

– Пока в порядке. Но наверняка это только к началу зимы станет ясно. Вот тогда мы уж точно увидим, намечается там ребеночек или нет.

– Если такое случится, он обязан на ней жениться! – твердо заявил отец. – Честный человек только так и может поступить. Я очень надеюсь, парни, что вы-то никогда девушку в такую беду не втянете, но ежели такое все же случится, вы оба по-мужски поступите. – Он пристально посмотрел на обоих.

И Дэниел невольно опустил голову. Голова у него пылала, в висках стучала боль. Он принялся пальцами стирать налипшую на веки грязь, чувствуя, что заслужил упреки отца. Ведь Филлис всего четырнадцать, и теперь ее застыдят, затравят, особенно если узнают, что она беременна от магистрата. Он знал, что отныне ее глаза, полные слез, будут вечно его преследовать. Впрочем, так ему и надо!

* * *

Но он ошибался. Он уже и сам понимал, что преследовать его будут вовсе не глаза Филлис. Уже несколько дней он постоянно видел перед собой штормовые глаза Сары, невольно вспоминая, как льнуло к нему ее теплое тело, когда они ехали верхом на Бонни. Вспоминал каждое ее колючее словечко. Впрочем, постепенно голос ее стал звучать гораздо мягче, ласковей. И воспоминания эти по ночам не давали ему уснуть, вызывая в душе разные греховные желания, которые он тщетно пытался подавить.

В итоге он еще до рассвета встал и оделся; у него не хватило терпения ждать, когда солнце взойдет и разгонит эту бессмысленную дремоту. В такой ранний час воздух был еще полон ночной прохлады, но безоблачное небо предвещало по-настоящему теплый день. Дэниел пошел проверить, как обстоят дела на гороховом поле. Утренний воздух был словно пронизан струйками дыма от догоравших костров, на которых еще тлели прошлогодние сорняки, старые корневища и папоротники. Вдруг кто-то, набросившись на него сзади, прижал его к стене дома. Ну, конечно же, Гэбриел! Хорошо еще, что вокруг никого и никто не видит, как его в очередной раз пытаются унизить. Сейчас он чувствовал себя слишком усталым, чтобы затевать бессмысленную ссору, а то и драку.

– Не думай, что я забыл, как ты украл у меня возможность в кои-то веки поступить по справедливости с теми дьяволами из чумной деревни, – прошипел Гэбриел, наклоняясь так близко, что Дэниел с отвращением почувствовал у себя на щеке капельки его слюны. – И не надейся, я это дело так не оставлю. Найду подходящий момент. Та сука за все мне заплатит.

Он ушел, а Дэниел так и стоял, устало привалившись к стене и пытаясь перевести дыхание. Хейвортов все в деревне боялись, а некоторые даже ненавидели, однако Гэбриел никогда раньше против них не выступал.

Встряхнувшись и прокашлявшись, Дэниел двинулся в поле такой ленивой и расслабленной походкой, которая уж точно должна была любому показать, что ему ровным счетом на все наплевать. Он и сам не мог толком понять, как это ему удалось не только остановить разъяренную толпу почти у самого дома Сары, но и заставить людей повернуть в лес на поиски другого преступника. «Вряд ли, – думал он, – мне и в следующий раз так повезет. У меня и сил маловато, и уважения среди крестьян никакого».

Потом он весь день провел в поле, разгребая остатки костров и полусгоревшие корни и распределяя это удобрение по земле в преддверии сева; ему нравился запах дыма и земли, хотя глаза, когда он ровным слоем рассыпал серую золу по поверхности почвы, сильно щипало, у него даже слезы потекли, мгновенно пересохло горло, а во рту воцарился вкус все той же золы. К полудню спина у него уже ныла от усталости, ладони покрылись пузырями. Снедавшее его беспокойство и тяжелый труд отняли остаток сил. Но он продолжал работать, зная, что, даже когда он вымоется, поест и ляжет спать, перед ним вновь незамедлительно возникнет образ Сары. Возникнет и более не исчезнет. Да он и сам не захочет, чтобы она исчезала. У него и сейчас было такое ощущение, словно она весь день простояла с ним рядом.

* * *

Стука в дверь никто не ожидал. Трое мужчин, покончив с утренними делами, уже собирались уходить и лишь недоуменно переглянулись: деревенские вообще заходили к ним нечасто, а уж в воскресенье утром и вовсе никогда.

Бетт, тоже собиравшаяся уходить, открыла дверь, и мужчины услышали ее голос:

– Ты что, забыла, что сегодня воскресенье? Я сегодня и хлеб не пекла, и печь не топила, так что мне и дать-то тебе нечего.

– Да я не за хлебом пришла, мне поговорить с тобой нужно, – ответил ей кто-то, стоявший за порогом.

Бетт оглянулась, сердито посмотрела на Дэниела, мотнула головой в сторону двери и вышла. Дэниел, в свою очередь, посмотрел на отца, но тот, подняв брови в безмолвном вопросе, только плечами пожал.

Выйдя из дома, Дэниел увидел Молли, которая смущенно стиснула затянутые в перчатки руки, и в голове у него мелькнула некая неприятная мысль. «Зачем ты сюда явилась?» – хотелось ему спросить, но он стоял и молчал, а отец и Гэбриел топтались у него за спиной, не понимая, что происходит.

– Мне тебя повидать захотелось, – шепотом призналась Молли.

Не выказав по этому поводу ни удивления, ни радости, Дэниел жестом предложил ей отойти в сторонку. При подобных разговорах свидетели уж точно ни к чему. Они медленно побрели через поле, освещенные разгоравшейся в небе алой зарей. Весна уже совсем вступила в свои права, стало тепло, да и дел на ферме, хотя Дэниел по-прежнему был занят с утра до ночи, стало как будто поменьше.

– Ты вообще-то нормально себя чувствуешь? – чуть насмешливо спросил он, хотя ему было совсем не до шуток. Скорее, он испытывал неловкость, находясь наедине с Молли.

– Да хватит тебе, Дэниел, не дразни меня! Ты же знаешь, почему я пришла.

Он остановился и, пожав плечами, вопросительно посмотрел на нее.

– Ты же знаешь, что согласно нашей традиции Майская королева сама себе жениха выбирает. – Говоря это, Молли так низко наклонила голову, что ее глаз совсем не было видно из-под полей соломенной шляпки.

– Но ведь Майский день вчера был.

– Что?

– Вчера он был, Майский день. Это вчера ты могла выбрать себе хоть в ухажеры, хоть в женихи любого парня. Но только вчера.

– А я и вчера к тебе приходила, только найти тебя не сумела. Неужели тебе больше нечего мне сказать?

Она обиженно смотрела на него широко раскрытыми глазами и сквозь перчатку кусала ноготь на большом пальце. Дэниела невольно тронули ее неуверенность и искреннее огорчение. Только сейчас он заметил, что деревья в саду у Молли за спиной словно обрызганы первым белым цветом.

– А что я могу тебе сказать? – удивился он. – Мне и в голову прийти не могло, что ты меня выберешь.

– Ну, так знай: я выбрала именно тебя! – Она вскинула на него глаза: – Неужели тебе это неприятно?

– Я… мне, конечно, приятно, я очень тебе благодарен, но, по-моему, тебе стоит еще подумать и выбрать кого-нибудь получше. Кого-нибудь… другого.

Молли засмеялась, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

– Именно поэтому я уверена, что ты и есть самый лучший и правильный мой выбор, – сказала она. – А теперь мне пора в церковь, да и тебе тоже. А отцу своему я после скажу.

И она убежала, придерживая одной рукой юбку, а второй – шляпку. Но один раз все-таки обернулась и улыбнулась ему.

А Дэниел так и стоял на прежнем месте, слушая пение сойки и сознавая, что минуту назад его мир совершенно перевернулся, но он и сам еще не понял, каким же образом такое могло произойти.

Отец и Гэбриел выскочили из дома, как только Молли ушла. Дэниел даже удивился: никогда раньше они в церковь особенно не спешили. А Гэбриел, не удержавшись, еще издали нетерпеливо крикнул:

– Ну, что там нашей Майской королеве от тебя понадобилось?

Тон у него был шутливый, но совершенно не соответствовавший подозрительному и злобному прищуру глаз. А вот отец едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Она просто… просто хотела меня спросить… насчет… насчет…

Яркий румянец, заливший лицо Дэниела, был достаточно красноречивым ответом.

Гэбриел фыркнул:

– Все ясно. Это она на вашу ферму глаз положила. С какой еще стати такой хорошенькой штучке тебя в ухажеры выбирать?

Дэниел посерьезнел и, задумчиво покачав головой, сказал:

– Понятия не имею.

Отец решил вмешаться:

– А разве твоей матери с утра никакая помощь не нужна? – спросил он у Гэбриела.

– Да я давно уж все для нее сделал.

– Вот это хороший сын!

Дэниел хорошо помнил, как Гэбриел появился у них на ферме. Он тогда был еще совсем юным и просил хоть какой-нибудь работы. А потом так и прижился у них. Они росли почти как братья, но как были совсем разными, так и остались, а потому никогда особенно не дружили. А однажды летом отец взял Гэбриела с собой на сенокос и был весьма впечатлен как тем, насколько он не по годам силен, так и его решимостью непременно заработать на жизнь всей своей семье. В итоге отец заявил, что раз двенадцатилетний подросток способен выполнить работу двух взрослых мужчин, то и Бог ему в помощь, а сам он здорово сэкономит, если возьмет парнишку на постоянную работу. Впрочем, Дэниелу было известно, что отец пришел к такому решению сразу, как только узнал, в каком плачевном положении оказалась семья Гэбриела.

В ответ на похвалу Гэбриел только плечами пожал:

– Так ведь за ней больше некому присматривать.

Отец понимающе кивнул. И все трое в молчании двинулись к церкви.

* * *

Отец еще долго восхищался словами Королевской Библии[5], их красотой и прозрачностью, только это, пожалуй, в тот день Дэниел и запомнил. А еще ему запомнилось, что проповедь преподобный Уолш читал каким-то на редкость бесцветным ровным голосом. Под это монотонное журчание невозможно было сосредоточиться. Филлис Росс Дэниел заметил сразу, как только вошел; она стояла в сторонке, повесив голову, а остальные прихожане поглядывали на нее, перешептывались и подталкивали друг друга локтями. Только Бетт и Натаниэль остановились и немного с ней поговорили. Сэм Финч явился в церковь, преувеличенно хромая и опираясь на плечо жены; он явно желал показать всем, как страдает от тех ранений, которые несколько дней назад нанес ему брат Сары. Молли сидела со своими родителями совсем близко, через проход.

Мысли вихрем проносились у Дэниела в голове, но то были отнюдь не чистые помыслы, вызванные словами священнослужителя. Как раз наоборот. Липкий запах сырости и свечного воска, радужный дневной свет, проникавший сквозь витражи, – все это не успокаивало его, а заставляло стыдиться собственных мыслей и видений. Можно было бы, конечно, отвлечься, думая о том, какая у Молли нежная кожа, как она льнет к нему, но и это у него не получалось: стоило ему подумать о Молли, и перед ним снова и снова возникала Сара, и он опять испытывал сладостное ощущение удивительной общности с нею. Ему казалось, что одна лишь Сара способна по-настоящему понять его.

Сара не была похожа ни на одну другую девушку; ее неприрученные волосы свободно развевались на ветру, словно танцуя, тогда как все остальные аккуратно причесывались и послушно прятали волосы под чепчик или платок. А как сверкали прекрасные глаза Сары, эти ее «штормовые» глаза! Впрочем, Дэниел все же понимал, что ему не следует слишком сильно стремиться к ней, жаждать ее общения. Уж больно необычная это девушка. А как яростно она любит свою младшую сестренку – прямо как лисица своих детенышей! И она единственная сумела увидеть в нем мужчину, сумела разгадать суть его таланта, связанного с умением приручить любое животное, изгнав из него дикость лаской и терпением; она словно подсказала ему, что у него хватит мужества, чтобы не только наметить свой собственный жизненный путь, но и пойти по нему.

Жизнь, предлагаемая ему Молли, была бы легкой, вот только вряд ли такая жизнь удовлетворила бы его. Нет, он должен был получить бурю! Преодолеть не просто трудный, а невозможно трудный жизненный путь. «Вообще-то, – думал Дэниел, – я с тем же успехом мог бы сообщить отцу, что хочу жениться на своей кобыле Бонни». Но он понимал, что ему необходимо всегда видеть рядом эти глаза, эти «штормовые» глаза – единственные в мире глаза, которые способны разглядеть его настоящего.

* * *

Решение пришло к Дэниелу само собой. Решение полное и окончательное. И беспечная храбрость, которая некогда могла бы, пожалуй, даже испугать его, сегодня лишь придала ему сил. Он чувствовал, что все это больше не для него – эта проповедь, псалмы, молитвы, царящий в церкви невнятный бессмысленный шум. Нет, он остановит ход событий, он переменит свою судьбу! И прямо сейчас, немедленно, должен переговорить с Молли.

Служба закончилась, и прихожане, обретя свободу, высыпали на церковный двор, точно мыши, вытряхнутые из мешка. Но едва Дэниел успел высмотреть в толпе Молли, как преподобный Уолш снова обратился к своей пастве:

– Мне необходимо и еще кое-что сообщить вам, но я не хотел осквернять Божью обитель упоминаниями о подобных вещах.

В задушевном голосе священника слышалась усталость, и Дэниел затаил дыхание, приготовясь услышать, что произошло после неудавшегося нападения на «логово» Хейвортов и удалось ли в итоге отбить у магистрата Филлис.

– Не сомневаюсь, – снова заговорил Уолш, – вам уже известно, что позапрошлой ночью магистрат Томпсон был схвачен после того, как совершил поистине дьявольское преступление. Он совершил деяние, не подобающее его почетному положению мирового судьи, а на самом деле – и никому из детей Божьих. – Священник суровым взглядом обвел прихожан. Те удивленно переглядывались и перешептывались. – И я во исполнение своей скромной роли, испросив аудиенции у представителей власти, потребовал осуществить незамедлительную замену магистрата.

После этих слов шепот стал значительно громче; все знали, что до сих пор магистрату Томпсону легко сходили с рук самые разнообразные грехи и «шалости», хотя преподобный Уолш не раз обращал на это внимание прихожан. Видимо, теперь священник решил воспользоваться возможностью рассказать об этом открыто, подвергнув магистрата Томпсона позору и предав его в руки судей. Впрочем, на его месте любой другой, скорее всего, сочинил бы благопристойную историю о внезапной болезни магистрата, объяснив этим его внезапный отъезд. Дэниел был безусловно на стороне Уолша, однако сообщение священника лишь подтвердило его опасения насчет бедняжки Филлис. А ведь он, Дэниел, мог остановить преступника! Однако предпочел – нет, был вынужден! – проехать мимо.

– Новый магистрат, – несколько напряженным тоном сообщил далее преподобный Уолш, – уже в пути и, по всей видимости, прибудет к нам не позднее чем послезавтра. Он пользуется репутацией человека высоконравственного, строго следующего букве закона. Не сомневаюсь, эта новость послужит вам всем большим утешением.

Однако, судя по выражению лица самого Уолша, это сообщение способно было вызвать у большинства жителей деревни не радость, а страх. И он, сделав вид, что страшно утомлен проповедью и только что произнесенной речью, повернулся и пошел обратно в церковь, не обращая внимания на крики прихожан, так и не получивших ответа на самые разнообразные вопросы, которые у них возникли в связи с этими сообщениями. И только когда священник исчез в церкви, Дэниел вспомнил, что и у него было одно весьма неотложное дело. Но, оглянувшись вокруг, понял, что Молли уже ушла.

Не такая, как другие

Каждое утро я говорю себе: нет, к реке я ни за что не пойду! Но в полдень обязательно потихоньку выскальзываю из дома и проверяю, нет ли на ветке знакомого камня. «Вот и хорошо», – говорю я, если его там нет, а глаза у меня щиплет просто от ветра, и вовсе я не плачу.

Наконец я все-таки обнаруживаю там ведьмин камень; он висит между ольховыми сережками на тонкой полоске ткани, продетой в дырку.

«Никуда я не пойду!» – говорю я себе, но камень с ветки все-таки снимаю.

* * *

Он ждет на берегу реки. Смотрит на воду, и у меня есть возможность немного понаблюдать за ним исподтишка. Острые побеги молодой травы у меня под ногами уже успели стать мягкими, напитавшись влагой. Вот бы войти в реку и навсегда смыть ту отметину на моем теле, а потом выплыть к другому берегу совсем иной, чистой и обновленной. Интересно, какой я тогда могла бы стать? Наверняка более чистой, это уж точно. Причем во всех отношениях. Это была бы моя улучшенная версия. И я страстно жажду такого перерождения.

Но понимаю, что мечты мои беспочвенны. Ничего у меня не выйдет. Один-единственный вечер не сломит ту хрупкую зависимость, которую мама выстроила между нами и деревней. Я гоню мысли о матери. Но это не предательство.

Дэниел оборачивается и смотрит прямо на меня, хотя я так и не издала ни звука. Потом он как-то неуверенно машет мне рукой и той же рукой проводит по волосам. И мне вдруг становится неловко. Я уже жалею, что все-таки решила прийти сюда. Но все же подхожу к нему. Я так и не поняла, что он во мне нашел, ведь мы с ним разного поля ягоды, и наши жизненные пути никак не должны были бы пересечься.

А он так искренне улыбается, когда я к нему подхожу, протягивая ведьмин камень, что меня еще сильней охватывает смятение. Сначала мы оба молчим, не зная, с чего начать, а потом одновременно начинаем говорить:

– Вот, я принесла… это помогает…

– Я так рад, что ты пришла!

Я протягиваю горшочек с целебной мазью, но рука у меня какая-то застывшая, неживая.

– Ты смазывай… – Все слова куда-то подевались, и я просто указываю на свой лоб.

Он берет горшочек.

– Спасибо. – Он нюхает зелье, даже палец в горшочек сует.

– Это ромашка и тимьян, – поясняю я.

Он пытается на ощупь смазать поврежденную бровь, но на рану мазь почти не попадает, и я начинаю смеяться, а потом отбираю у него горшочек. Теперь я уже чувствую себя с ним совершенно свободно, хотя абсолютно не понимаю, отчего это.

– Дай-ка лучше я. – И я, не задумываясь, быстрыми ласковыми движениями наношу мазь на поврежденную бровь, как если бы передо мной была Энни. – Ну вот.

– Спасибо. А это ты… Кто эту мазь приготовил? – спрашивает он.

– Моя мать.

Он кивает.

– А как… она поживает? Чем теперь занимается?

Я пытаюсь понять тайный смысл его вопросов, но, по-моему, я не расслышала в них ни капли подозрительности. И я снова вспоминаю, как тогда, при нашей первой встрече, он испугался, когда понял, кто я такая, а меня словно кнутом ожгли. А что, если все это просто обман? Что, если он таким образом пытается заставить меня признаться в нашей вине? Это, во всяком случае, объяснило бы, почему он проявляет ко мне такой интерес. Но я стою рядом с ним и не чувствую ни капли опасности, ни капли лжи в его словах. Я испытываю к нему полное доверие. Не знаю почему. Он наклоняется ко мне, ему явно интересно, что я отвечу.

– Исцеляет понемногу, – говорю я. Да, иногда исцеляет. Но чаще, намного чаще – насылает порчу или проклятия. Особенно если ей могут за это хорошенько заплатить. И уж точно не оставит без наказания того, кто обидит или оскорбит ее или ее детей. А еще она варит любовные напитки для тех, к кому его избранник или избранница не испытывают тех пылких чувств, каких хотелось бы. Между прочим, обыкновенный отвар из семян мака способен принести душе огромное облегчение, а заодно дает возможность увидеть такие картины, которые, как считается, можно создать разве что с помощью колдовства.

– Но ведь целительство – это настоящее искусство, – задумчиво говорит он.

Да. И я родилась на свет, чтобы этим искусством овладеть. Но мне жжет душу смесь тоски, стремления к совершенству и дурных предчувствий.

– Маму ее бабушка всему научила, – поясняю я.

– Знаешь, я на этот раз подготовленным пришел, – говорит он. – Посмотри-ка. – Он берет меня за руку, и мы поднимаемся по берегу к самой опушке леса. Друг на друга мы почти не смотрим и делаем вид, что за руку он меня взял только для того, чтобы отвести, куда нужно.

Под защитой ольховых ветвей лежат его сапоги, шляпа, какой-то свернутый кусок серой материи, узелок с едой, кремень и огниво. Он с такой гордостью показывает мне все это, словно там сложена груда золота.

– Видишь? Сегодня мы разожжем костер и устроим настоящий пир.

– Пир? – Я глотаю слюну. Интересно, что за угощение он мне предложит? С утра мне довелось съесть только плошку жидкой овсяной каши на воде, сдобренной горсткой вареной крапивы и съедобных ракушек.

– Я захватил всего понемножку, но это потом. Сперва давай костер разожжем.

Оглядевшись вокруг, я вижу только свежую зеленую траву, уже довольно высокую. Сомневаюсь, чтобы ему удалось так быстро разжечь здесь костер. И вообще меня гораздо больше интересует принесенная им еда, но я не хочу выдавать свои тайные мысли и говорю:

– Эта трава не загорится.

А он вытаскивает горстку сухого сена из кучки своих вещей и показывает мне:

– Я же сказал, что пришел подготовленным! – Вид у него настолько самодовольный, что я пытаюсь несколько его отрезвить и делаю вид, будто на меня это не произвело ни малейшего впечатления. Только у меня ничего не получается. А костер был бы очень даже кстати: к вечеру похолодало, с реки дует ветер, и руки у меня совсем замерзли. – Но дров, конечно, собрать придется, – говорит он с таким видом, словно я никогда в жизни костра не разжигала. Ну да пусть его.

– Да, конечно, – говорю я. – Давай наперегонки? Я в два раза больше тебя соберу. И в два раза быстрее.

– Да? Ты уверена?

– Еще бы!

Он бросается в лес и с такой скоростью начинает собирать топливо, что я буквально замираю на месте. Впрочем, я уже и так дала ему фору, так что, подобрав юбку, с криком бросаюсь следом за ним.

Вообще-то сейчас неподходящее время для сбора сухого валежника: слишком много травы, да и живые ветки слишком тонкие и сырые. И все же глаз у меня наметанный. Я набираю целую охапку совсем тонких веточек, которые и ломаются легко, и достаточно хрупкие, чтобы огонь сразу занялся. А потом нужно заглянуть в чащу – там, под кроной густых ветвей, защищающих и от солнца, и от дождя, наверняка найдется какое-нибудь старое дерево, рухнувшее еще зимой.

Я бегаю по лесу, задыхаясь, смеясь, но по-прежнему самым серьезным образом собираюсь доказать, что в этом деле я лучшая. Дэниел тоже стрелой носится среди деревьев, глаза у него так и горят.

Пожалуй, я собрала слишком большую охапку, мне столько и не снести. Я роняю столько же, сколько подбираю. Вернувшись со своей добычей на берег реки, я вижу, что он натаскал целую гору топлива. Я смотрю на нее и бросаю рядом свою охапку. Ну что ж, он тоже отлично поработал, но победила все-таки я!

– Мы оба постарались на славу, – говорит он.

Я возмущена:

– Ничего подобного! У меня больше. Давай посчитаем.

Но он смеется и поднимает руки вверх, готовый сдаться:

– Не стоит. Я уверен, что выиграла ты.

Он осторожно вынимает у меня из волос застрявший там листик, и как-то так получается, что он словно украл у меня мою победу – причем именно благодаря тому, что так легко сдался. Присев на корточки, он складывает самые тонкие веточки «колодцем», что, вынуждена я признать, свидетельствует о его умении. Я с трудом сдерживаю себя, так мне хочется самой все сделать и показать ему, что и я это умею. Он высекает искру, поджигает сухую солому, которую принес с собой, и начинает аккуратно подкладывать в крошечный костерок тонкие веточки. Разгорающееся пламя высвечивает угол его щеки и часть подбородка.

Подняв на меня глаза, он замечает:

– Какая ты серьезная!

– Ты, кажется, говорил, что принес какую-то еду? – не выдерживаю я. Я просто не в состоянии больше ждать, уж больно хочется есть.

Он вскакивает, бежит к опушке, приносит узелок с едой и гордо его разворачивает. Там оказывается каравай хлеба, самого лучшего, с гладкой румяной корочкой, у него даже нижняя корка не подгорела, а нам обычно достаются именно такие корки, подгоревшие дочерна. А эта хлебная корочка чудесного золотистого цвета, мне такой хлеб и видеть-то еще не доводилось. Дальше он извлекает из узелка масло – роскошь, какой я не ела с тех пор, как мы уехали из деревни, хотя моментально вспоминаю его вкус, – сыр, холодное мясо и редиску. Я устраиваюсь поудобней, лицом к костру, и прислоняюсь спиной к большому камню.

Сдерживаться ужасно трудно, хочется поскорей сунуть в рот все, что передо мной разложено. Я утираю губы и спрашиваю:

– Неужели ты все это из дома принес?

– Ну да.

– А они не будут против?

Он улыбается:

– Они не узнают.

Этого я просто не могу себе представить. Как можно незаметно унести целый каравай хлеба, кусок мяса да еще сыр и масло?

– Вот, держи, – и Дэниел, отломив кусок хлеба, буквально окунает его в масло и подает мне.

Я действительно какое-то время держу его перед собой, словно пытаясь оттянуть сладостный миг, а заодно и показать, что не так уж я и голодна и такая еда мне вовсе не в новинку. Дэниел ест неторопливо, без жадности, и я стараюсь ему подражать.

О, как чудесен вкус настоящей еды! Как она приятна моим устам! Хруст хлебной корочки, нежность мякоти, глубокий земной аромат ржаной муки, солоноватый привкус масла. Дэниел потчует меня всем по очереди – ломтиками холодного мяса, кусочками твердого сыра, острой редиской. И я все с удовольствием пробую, позволяя своему языку неспешно насладиться этой неземной пищей, и смахиваю с губ крошки.

– Хорошо! – говорю я, прикрывая рот рукой, чтобы не показывать ему, с какой жадностью я жую и глотаю.

– Но самое лучшее я приберег напоследок.

Что же может быть лучше? Вряд ли такое возможно. А Дэниел снова идет на опушку леса и приносит еще один узелок, поменьше. По дороге он успел уже наполовину его развернуть, и, когда он садится рядом со мной, я вижу, что это пирог, но с какой-то совершенно незнакомой мне начинкой. Там два огромных ломтя, и один из них он передает мне со словами:

– От этого пирога с ума сойти можно.

Мне тоже так кажется.

Я с восторгом нюхаю пирог и ловлю взгляд Дэниела, исполненный ласки и нежного веселья, а потом откусываю сразу огромный кусок, чтобы скрыть, до чего я неловко себя чувствую.

Ничего подобного я никогда в жизни не пробовала. Утонченная сладость, слабый аромат розы… Я даже глаза закрываю – мне кажется, что все это вот-вот исчезнет, – и пытаюсь представить себе, как это, должно быть, хорошо, когда жизнь так легка, когда у тебя всегда есть теплая чистая постель, и достаточно одежды, и сытная еда. И что-нибудь особенно вкусное – например, такой вот пирог. Но ведь я же избрана. Мне уготована совсем другая жизнь.

– Тебе нравится? – спрашивает Дэниел.

Я с полным ртом бурчу нечто в высшей степени одобрительное; я не в состоянии говорить, поскольку только что снова набила рот пирогом.

– Я тут еще кое-что для тебя принес, – говорит он. – Если ты… тогда ты так замерзла, что я… и, наверное, тебе…

Он снова идет на опушку и возвращается с тем самым загадочным куском серой ткани. Он разворачивает его и подает мне, а я сижу, держу его в руках и не знаю, что мне с ним делать.

– Зачем ты мне это даришь? – спрашиваю я.

– Это шаль моей матери, – говорит он так тихо, что я едва его слышу. – Только теперь ее уже никто не носит.

Уже стемнело; костер плюется искрами в ночную тьму. В деревне сейчас уже гасят свечи и ложатся спать. Никто не потревожит наш маленький речной мирок.

– Ты, должно быть, тоскуешь по ней, – говорю я.

Он смотрит в огонь, на лице его сменяют друг друга свет и тени; мне кажется, что сейчас в углях костра ему видится некая иная жизнь, в которой его мать по-прежнему жива.

– Я ее совсем не знал, – говорит он.

На самом деле я не совсем об этом спросила, но я не настаиваю. Лишь пытаюсь уточнить:

– Она умерла, когда ты был маленьким?

– Она умерла, рожая меня.

Просто удивительно, что его отец так и не нашел себе другую жену; он ведь человек богатый, наверняка имелось немало желающих за него выйти, он вполне мог бы выбрать кого-то.

– А я своего отца хорошо помню. – Я и сама удивлена, что заговорила об этом. Но Дэниел воспринимает это как нечто совершенно естественное и не более трагическое, чем смена погоды.

– Расскажи, какой он был?

– Он был ужасно высокий. Во всяком случае, мне так казалось, ведь я была еще совсем маленькая. Вполне возможно, не так уж он был и высок.

Дэниел подбрасывает в костер ветку потолще, и мое лицо опаляет жар.

– От него всегда пахло морем. И сапоги у него всегда были мокрые, в пятнах соли. Он их обычно у двери оставлял. По-моему, я эти сапоги помню лучше, чем его лицо.

– Он был рыбаком?

Я киваю.

– И жили мы тогда на берегу, вместе с семьями других рыбаков. Но это я уже довольно плохо помню.

– Я о твоем отце ничего не знал.

Спина у меня мерзнет от ночной прохлады, а лицо горит от близкого огня.

– Однажды он ушел в море и не вернулся. А мама… ну, мама делала все, что в ее силах. – Воспоминания захлестывают меня, я словно снова оказываюсь там, в прошлом, слышу те странные звуки, которые производят приходящие к нам мужчины, вижу монеты, оставленные ими на столе. Вижу, как мама, присев на корточки, все моет и моет себя морской водой, а лицо у нее – как сжатый кулак. Чувствую потную руку на своем обнаженном теле.

Сперва я ничего не понимала. Мать пыталась объяснить мне с помощью разных историй – например, о том, что они пьют какой-то особый отвар, который заставляет их скакать, как обезумевшие псы, и что-то выкрикивать или буквально до упаду исполнять некий дикий танец. Но всегда это было нечто такое, чего дети ни в коем случае видеть не должны. Я что-то действительно поняла лишь позднее – когда мать стала по-настоящему предупреждать меня насчет мужчин и того, чего они от нас, женщин, хотят, а также насчет результатов всего этого.

Но Дэниелу я, конечно, ничего этого рассказывать не буду.

Его ласковое прикосновение к моей руке заставляет меня вздрогнуть; я смотрю на него и понимаю, что давно уже сижу с закрытыми глазами, пытаясь отогнать печальные воспоминания, и крепко сжимаю в руках принесенную им шаль. Нет, этими воспоминаниями я никогда и ни с кем поделиться не смогу. Я заставляю себя выбросить из головы мысли о прошлом и возвращаюсь на берег реки – к жару костра, к Дэниелу.

– Не хочешь шаль на плечи набросить? – спрашивает он.

Он так добр, что позаботился обо мне, вот только шали у меня никогда не было, и я, пожалуй, даже не представляю, как ее носить. Я, правда, помню, что мама когда-то давно тоже носила шаль, помню, как шевелились ее ниспадающие концы, но совершенно не могу себе представить, как накинуть ее на плечи, чтобы концы ее так же красиво волновались на ходу. Я неохотно встаю, разворачиваю шаль и пытаюсь пристроить ее себе на плечи, изо всех сил стараясь не показать, что делаю это впервые в жизни. По-моему, я что-то делаю неправильно, потому что шали оказывается слишком много у меня на загривке, а спереди она собирается в какой-то неуклюжий узел.

Дэниел, хмыкнув, встает и, стараясь не рассмеяться, направляется ко мне. Щеки мои заливает краска стыда.

– Что это ты с ней такое делаешь? – удивленно спрашивает он.

Никогда еще мне не доводилось так остро чувствовать, что я не такая, как все.

Он отбирает у меня шаль, правильно ее сворачивает и накидывает мне на плечи, слегка коснувшись рукой моей пылающей щеки. Шаль, тонкая, теплая, чуть-чуть пахнущая плесенью, мягко и ласково льнет к моим плечам. Такого ощущения я не испытывала ни в какой одежде.

– Вот как-то так, – говорит Дэниел.

Господи, что же он должен теперь обо мне думать, увидев, насколько я бедна? Поняв, что у меня никогда не было даже такой обычной вещи, как шаль, которая есть у любой деревенской женщины? А я еще оказалась настолько глупа, что сама показала свое неумение ее носить. Злые горячие слезы текут у меня по щекам, но это только усугубляет мой позор.

Я срываю с себя шаль, швыряю ее к ногам Дэниела и убегаю.

– Погоди! – слышу я за спиной его крик. – Постой, погоди, скажи, пожалуйста, что я не… ну, что я такого сделал? – В его голосе звучит отчаяние, но преследовать меня он не пытается, и я этому рада.

Воздушные пироги, тонкие теплые шали, фермерские сыновья – нет, все это, конечно, не для таких, как я. А ведь именно об этом мама столько раз меня предупреждала. Я поступила глупо, что пришла. Я, спотыкаясь, продираюсь сквозь густой подлесок, сквозь лес, но не останавливаюсь, хотя у меня уже печет в груди. Наоборот, я, собрав все силы, спешу скорей скрыться в своей норе, убежать от Дэниела. Сейчас мне просто необходимо оказаться среди своих.

Обжигающий холод взгляда

В ярмарочный день на берегу залива всегда царит шум – крики, приветствия; в воздухе пахнет рассолом и морской водой, а сам воздух словно исхлестан резким ветром.

Дэниел долго смотрел, как Бетт вела переговоры с торговкой насчет целой корзины сельди, выказывая насмешливое недоверие по поводу названной цены, и все это время пытался избавиться от бесконечных мыслей о Саре. В минувшие дни он так ни разу и не осмелился оставить в условленном месте ведьмин камень, понимая, что она не придет. Он чем-то смутил ее, обидел, и теперь ему было стыдно за проявленную неуклюжесть.

– Может, ты, Ханна, думаешь, что меня в эти места случайно ветерком занесло? – донесся до него голос Бетт, и он заставил себя посмотреть на нее, чтобы вернуться к реальной действительности. – Ты же должна понимать, что такую цену я заплатить не могу. Вон хозяин мой стоит, и он, конечно, решит, что я вовсе разум потеряла, раз за селедку такие деньги выкладываю, да и с места меня погонит. Разве ж я не права, господин мой?

При этом на лице у нее было самое безмятежное выражение: было ясно, что эта игра доставляет удовольствие обеим женщинам. Рыбачка, впрочем, глянула на Дэниела с презрением: что, мол, ты за хозяин, коли сам на рынок ходишь? На рынке, как известно, главные женщины. Дэниел сурово сдвинул брови, откашлялся и, стараясь не засмеяться, буркнул сердито:

– Что-то ты и впрямь неразумно денежки расходуешь. Видно, придется у тебя из жалованья вычесть.

Бетт сокрушенно пожала плечами, и торговка, вздохнув, положила в корзинку еще две селедки, а потом вдруг, глядя куда-то мимо Бетт, охнула и прижала пальцы к губам. Обернувшись, Дэниел увидел, что вокруг какого-то мужчины, который держит за ворот рыдающего мальчишку, уже собралась небольшая толпа.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Дэниел тут же бросился туда и протолкнулся сквозь толпу. Впрочем, расступались перед ним охотно; почти всем было известно, что он сын богатого фермера и однажды унаследует эту ферму, единственную в их деревне, так что лучше свое мнение об этом молокососе держать при себе. Мальчишку Дэниел сразу узнал; его отец недавно пропал в море. Парнишка был бледен, лицо искажено страхом, рот широко раскрыт. Мужчина, поймавший вора, крепко держал его за ворот и даже слегка над землей приподнял. Человек этот был Дэниелу совершенно незнаком, но сдержаться он не сумел: он так остро почувствовал страх, владевший мальчишкой, что слова вылетели у него изо рта раньше, чем он успел подумать о последствиях.

– Сейчас же отпусти мальчишку! – потребовал он.

Незнакомец смерил его взглядом и спокойно заявил:

– Он вор.

– Никакой он не вор! – Дэниелу было известно, что семья мальчика вынуждена была переселиться к замужней сестре его матери. А это означало, что в увеличившейся семье работает только один мужчина, зато голодных ртов хватает. – Это я его на рынок послал, а денег дать забыл.

Было совершенно очевидно, что это заявление вряд ли соответствует действительности, тем более мальчишка уже успел слопать большую часть украденной редиски, о чем свидетельствовали его перепачканные землей и соком лицо и руки. Тем не менее Дэниел тут же сунул торговцу овощами какую-то монету, присел перед ребенком на корточки и мягко высвободил его из рук незнакомца. Мальчишка заплакал навзрыд, а незнакомец спросил:

– А ты, собственно, кто такой? Его отец?

– Нет, я друг их семьи. А ты, чужак, кто такой?

Глаза незнакомца холодно вспыхнули:

– Я ваш новый магистрат, парень. Я только что прибыл и вскоре намерен представиться всей деревне. И, похоже, я прибыл очень вовремя. Воров следует должным образом наказывать, а не оправдывать.

Он снова схватил мальчишку за плечо, но тот вывернулся из-под его руки и стрелой помчался прочь. Собравшиеся люди тихо перешептывались, подталкивая друг друга. То, что произошло у них на глазах, давало прямо-таки невероятную пищу для пересудов.

– Никакой он не вор, – упрямо повторил Дэниел. – Это я его на рынок послал.

Магистрат окинул мрачным взглядом толпу. Глаза его горели обжигающим ледяным огнем.

– Я уже успел увидеть достаточно, чтобы понять: работы тут непочатый край, ибо все вы погрязли в грязи и разврате. Не думайте, что я новичок и не способен в ваших делишках разобраться. Так что сразу учтите: я положу этим мерзостям конец. Любой, кто преступит закон, неизменно будет наказан; можете быть уверены, что я любого преступника непременно выведу на чистую воду и сумею узнать все, что творится в вашей поганой деревне. Можете заранее трепетать от страха, ибо предначертанный поворот колеса фортуны свершается уже сегодня.

Дэниел повернулся, выбрался из толпы и пошел прочь, по-прежнему чувствуя спиной обжигающий холод взгляда магистрата, который так и не сделал ни шагу.

– Я тебя предупредил, парень! – крикнул он Дэниелу вслед, но тот не остановился. – За тобой я буду следить особенно внимательно. Я твое наглое поведение хорошо запомнил.

Подлые твари

Мы с Энни робко пробираемся сквозь толпу на берегу, поглядывая на корзины с рыбой и съедобными моллюсками – венерками, мидиями, – выставленные на продажу. Овощей мало, редко кто продает редиску и молодую репу; впрочем, почти все это жители деревни сами выращивают в своих жалких, исхлестанных всеми ветрами огородах, вот им и нет нужды такие вещи покупать. Море сегодня какое-то плоское и серое; оно кажется мирным, но я знаю: доверять ему нельзя, оно в один миг способно перемениться и потребовать очередную жертву.

Я перехватываю взгляды торговок, выискивая ту, у которой сердце может оказаться помягче. Женщины вообще чаще нам подают и не так склонны подсчитывать каждый истраченный грош. В базарный день мужчин на берегу обычно немного, и это нам на руку. Но сегодня нам явно не везет. Торговки одна за другой шарахаются от нас, на Энни они смотрят с отвращением, а на меня – презрительно сморщив нос.

Ну, мы к такому привыкли. Хотя сегодня в их жестокости появилась какая-то особая наглость, и это уже нечто новое.

– Убирайтесь отсюда, подлые твари! – грозно вопит один торговец, подбегая к нам почти вплотную и наклоняясь так, что чуть не касается моего лица. Я прячу Энни за спину, а он грозит мне кулаком, и я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Только не дрогнуть, только не позволить тому гневу завладеть мною! Ведь тогда сразу станет ясно, что я именно такая, какой они все меня считают. – Прочь, прочь! Нечего вам тут делать с вашим вонючим колдовством!

У торговца за спиной собираются еще люди, бросив свои прилавки и корзины. Осматривают нас с головы до ног, шепчутся, поджимают губы. Куда бы я ни глянула, везде на лицах гнев и презрение. Я покрепче прижимаю к себе Энни, и тут какая-то женщина так толкает меня, что я чуть не падаю.

– Надо было сразу со всеми вами покончить, когда твой братец на Сэма Финча напал! – орет она и, обернувшись, тут же получает поддержку в виде кивков и одобрительных улыбок. – Надо было еще в ту ночь вашу грязную чумную лачугу сжечь дотла, да и вас всех вместе с ней!

От возмущения у меня пропадает голос, и я с ужасом чувствую, что глаза мои наполняются слезами.

– Ничего, будут у нас и другие ночи! – грозит тот торговец.

И я, проглотив застрявший в горле комок, расправляю плечи, выпрямляюсь и заставляю слезы немедленно высохнуть. Нас и раньше обижали деревенские. Нас много раз гнали прочь. Но никогда я не испытывала такого страха, как сейчас. Никогда с таким отчаянием не пыталась отыскать в толпе хоть одно доброе или хотя бы незлобное лицо, хоть одну руку, готовую нас защитить.

Я резко разворачиваюсь и веду Энни прочь. И буквально через несколько шагов натыкаюсь взглядом на Бетт, служанку из фермерского дома. Она, склонившись над целой кучей свежей рыбы, о чем-то спорит с торговкой. А рядом с ней стоит Дэниел.

Вот уж кого я хотела бы здесь встретить в последнюю очередь! Не должен он видеть, как меня унижают!

Я отступаю назад.

– Идем, Энни, – говорю я. Во мне борются два чувства: гордость, потому что именно я стала его избранницей, и ненависть, отвращение ко всему этому миру. И еще – желание действовать, применить свою силу. Мне кажется, что и он этого от меня хочет. Но я заставляю себя уйти, не связываться с ними. – Идем же!

Мы уходим, а толпа молча наблюдает за нами. Я с трудом волоку Энни за собой, но все же успеваю украдкой бросить взгляд туда, где только что стоял Дэниел. Но там его больше нет. Тем более нужно поскорей уходить, пока не случилось еще какой-нибудь беды. И тут Энни притормаживает, тихонько стучит по спине какой-то женщины и просит подать ей грошик.

Женщина резко оборачивается и отшвыривает ее от себя. Энни падает на землю.

– Она ведь тебя не об этом просила! – гневно кричу я, не сумев вовремя остановиться. Я поднимаю сестренку с земли, отряхиваю ее. Она сердито исподлобья смотрит на толкнувшую ее женщину. Это жена деревенского кузнеца; она стоит, сложив на груди руки, рядом с дочерью, и обе такие нарядные, в ярких юбках, и у обеих на лицах такое отвращение, словно мы с Энни и впрямь какие-то подлые твари.

– Пошли прочь! – кричит жена кузнеца. – Здесь не место таким, как вы! Сюда приличные люди приходят, честно свои денежки заработавшие и готовые честно их потратить. – И она снова толкает Энни: – Брысь отсюда!

Энни в ярости топает ногой, и я, ей-богу, с трудом удерживаюсь, чтобы тоже не затопать ногами. Я даже дыхание затаила и тщетно пытаюсь успокоиться.

И тут кузнецова дочка с усмешкой говорит, вроде бы прикрывая рот ладонью, но достаточно громко, чтобы все услышали:

– Не тронь их, мама, они же вшивые. Еще дрянь какую-нибудь подцепишь. Ты только посмотри на них. – В глазах у нее вспыхивает жестокое веселье, и она спрашивает у матери, но глядит при этом только на меня: – А вон там разве не наш новый магистрат? – Энни тут же пытается вырваться, но я держу ее крепко. – Давай позовем его? Он ведь должен с таким безобразием бороться, верно? Вот мы и посмотрим, как он ко всяким попрошайкам относится. Пусть заодно спросит, кого это у нас в церкви давно не видно.

Для этой девушки мы всего лишь сиюминутное развлечение. Но я не понимаю, как она, глядя на Энни, может видеть перед собой не голодного ребенка, а что-то совсем иное. Я не понимаю, как в столь юные годы можно быть настолько безжалостной.

Впрочем, вскоре им обеим становится не до нас: на другом конце рынка возникает новое столпотворение, и они спешат туда за новыми впечатлениями. А вместо них перед нами мгновенно возникает та служанка из фермерского дома. Она, шурша юбками, делает вид, будто гонит нас с Энни, а сама шепчет:

– Уходите скорей!

– Но мы так ничего и не успели…

– Ничего. Вот, возьми, – и она быстро сует в ладошку Энни монетку. – И держитесь отсюда подальше. Сегодня, похоже, никто по-доброму на вас и не глянет.

Энни смотрит на монету, потом снова поднимает глаза и смотрит на эту женщину, припоминая, что и в прошлый раз та была к ней добра.

– Спасибо, – говорит она. – Тот ваш пирог был очень вкусный, а больше у вас такого нет?

– Замолчи. – Я дергаю ее за руку, но Бетт только смеется и обещает:

– В другой раз тебя угощу. – Потом смотрит на меня и вдруг хлопает в ладоши, словно прогоняя корову, забравшуюся на грядки с рассадой. – Идите, идите. – И сама тоже идет прочь.

Я тащу Энни по той тропе, что, огибая луг и ферму Тейлора, ведет к нам на чумной холм. Но остановиться у речки и проверить, не оставил ли там Дэниел ведьмин камень, я так и не осмеливаюсь. Лишь когда мы оказываемся среди развалин чумной деревушки, где на склоне холма притулился наш дом, я вновь обретаю возможность дышать полной грудью.

* * *

Энни торжественно вручает маме заработанную монетку и теперь с полным правом может пойти поиграть. Она тут же улепетывает, но сегодня не в лес, а в соседнюю лачугу, проникнув туда через зияющий дверной проем. Плющ и всевозможные травы так плотно опутали крышу и стены этой развалюхи, что она даже несколько скособочилась; среди развалин виднеются ярко-голубые брызги незабудок и алые пятна черноголовника. Энни больше всего любит играть здесь; это ее «собственный домик», где она готовит еду из травы и земли и раскладывает ее по тарелкам из листьев лопуха. Иногда я слышу, как она разговаривает со своими воображаемыми «гостями», и стараюсь не думать, сколько духов реальных обитателей этого дома, по-прежнему к нему привязанных, могла бы Энни увидеть при всей своей детской невинности.

Мать водит пальцем по принесенной монете, и я вижу, как смягчается выражение ее лица. Самое приятное – это вернуться домой не с пустыми руками, а для матери нет лучше подарочка, чем монета, хотя она каждый раз и говорит, что именно этого от нас и ожидала.

– Это кто ж вам дал? – спрашивает она, когда я сажусь за стол рядом с Джоном.

– Служанка с фермы. Ты ее знаешь?

– Знаю. Добрая душа.

Джон что-то вырезает из деревяшки, старательно сдувая с нее пыль.

– А помнишь, – говорит он, – как она в тот раз угостила Энни медовой коврижкой? Наш бельчонок тогда чуть за ней не увязался и готов был запросто к ней жить пойти, если б она ее хоть пальцем поманила.

– Так и я бы к ней жить пошла – за медовую-то коврижку, – улыбаюсь я. – Мам, а ты знаешь, что в деревню новый магистрат прибыл?

Она резко вскидывает голову, смотрит на меня и прижимает руку к левой стороне груди.

– Нет, – говорит она. Но это не ответ на мой вопрос; это, скорее, нежелание верить; это ужас перед свершившимся.

Вытащив из-под стола табурет, она буквально падает на него. В лице у нее ни кровинки.

Джон поднимает глаза:

– Ага, точно. Того старого, что вечно в соломенной шляпе ходил, Томпсона, в лесу поймали. Он на Майский день со своей служаночкой развлечься задумал. А она совсем еще молоденькая девчонка. Значит, новый уже здесь? А ведь ты, мам, всегда говорила, что он развратник, этот Генри Томпсон. Еще старым кобелем его называла.

– Так Томпсон уехал? – И мать так резко встает, что даже табурет свой опрокидывает. – Нет, нет, не может быть! Ведь именно он обеспечивал нашу безопасность, да и сам всегда на расстоянии от нашего дома держался. Он никому никогда не позволил бы нас в чем-то обвинить, потому что я о нем знала все, но держала язык за зубами и сама со всеми его девицами разбиралась. Отвары им готовила и денег за это не брала, так что он всегда сухим из воды выходил, а значит, и мы были в безопасности. – Она еще что-то бормочет очень быстро и тихо, и я едва улавливаю смысл ее слов. Голова у меня идет кругом. Значит, вот чем она занималась все это время? Верно служила этому старому кобелю, чтобы нам безопасность обеспечить! Но теперь кобель уехал, и что же с нами будет?

Мать мечется по комнате, все убыстряя шаг, дыхание у нее неровное, рукой она по-прежнему держится за сердце.

Джон перехватывает мой встревоженный взгляд; он явно смущен и полон самых дурных предчувствий.

– Тихо, мам, – говорит он почти нежно. – Может, у нас еще все хорошо будет, вот как сейчас. Ведь законы остались прежними, просто другой человек приехал, только и всего.

Нет, Джон просто не понимает. А я, к сожалению, понимаю. И очень хорошо понимаю. Я закрываю глаза, но не могу сопротивляться тем воспоминаниям, которые никогда меня не оставляют.

Мне было одиннадцать, и мне полагалось уйти из дома, потому что у мамы были мужчины, но на улице моросил дождь, и я вернулась. Я стояла снаружи, промокшая и дрожащая, и набиралась храбрости, чтобы, нарушив материн запрет, шагнуть через порог. Я до сих пор помню, как трясущейся рукой толкнула дверь и вошла. До сих пор помню ту тошнотворную убежденность, что происходящее в доме – что бы это ни было – окутано мраком стыда и позора. С одним мужчиной мать удалилась в соседнюю комнату, и дверной проем был завешен одеялом, но мне были хорошо слышны исходившие оттуда стоны и другие странные звуки.

А в той комнате, где была я, ждал второй мужчина. Его маленькие глазки так и впились в меня, поблескивая в складках плоти, мокрой от пота; потом пот и вовсе потек ручейками по его дряблым щекам и по подбородку. Он с некоторым трудом поднялся и, раскинув руки, двинулся на меня, а я, не понимая, что он собирается делать, застыла на месте.

Затем раздался звук рвущейся материи, донесшийся как бы издалека, и я почувствовала у себя на лице его вонючее дыхание. Его горячая липкая ладонь скользила по моему телу. Я и сейчас вздрагиваю от отвращения, вспоминая это.

Мать возникла у него за спиной внезапно. Она одной рукой обхватила его за шею, а второй вонзила острый нож в тестообразную дрожащую плоть у него под подбородком. Единственный раз за всю мою жизнь я видела, как ее вынудили по-настоящему прибегнуть к насилию. Кровь текла тонким красным ручейком, собираясь в лужицу на полу. А он все что-то лепетал мокрыми губами и обещал маме все, что угодно, лишь бы она оставила его в живых. Только теперь я стала понимать, что это и была моя первая встреча с магистратом Томпсоном. Благодаря чему мы и оставались в безопасности все это время.

Только теперь я стала понимать, какую «службу» сослужила нам его попытка меня изнасиловать. Но с его отъездом наша относительная безопасность превратилась в домик из песка, построенный ребенком у кромки моря. В домик, который вот-вот слизнет набежавшая волна. Теперь мы были совершенно беззащитны.

У нас не было защиты ни со стороны закона, представители которого боятся таких, как мы, и стремятся нас уничтожить, ни с какой бы то ни было иной стороны – от насилия и ненависти, махровым цветом расцветших в деревне. И я впервые чувствую, что беда совсем близко, что она вот-вот нас настигнет. Может, завтра. А может, уже сегодня ночью.

Я сижу, бессильно опустив голову на руки. У меня такое ощущение, словно я падаю в пропасть, но конца этому падению нет и не предвидится.

– Джон, – говорит мама, опускаясь на колени у его ног, – расскажи мне все подробно. Подумай и расскажи все, что ты знаешь об этом новом магистрате.

Джон быстро смотрит на меня. Я киваю. Сейчас мы все должны знать о нем как можно больше. Даже самое плохое.

– Говорят, он из каких-то дальних мест. Слывет строгим законником. И очень верующий. Я слышал, он сам какую-то женщину на виселицу отправил за… богомерзкие деяния. – Джон беспокойно ерзает, снова смотрит на меня, в глазах у него тревога. И я невольно прижимаю руку к сердцу, которое так и несется вскачь.

Мама опускает голову, глубоко вздыхает. Но через некоторое время вновь поднимает глаза и, умудрившись заставить свой голос почти не дрожать, переспрашивает:

– Богомерзкие деяния? Вроде тех, какими мы занимаемся?

– Нет, просто… Ну, мне сказали, что за колдовство. За всякие там заклинания и все такое… – Голос у Джона срывается: – Нет, мам! Это совсем не то, чем мы занимаемся! Они, конечно же, имели в виду… что-то совсем другое.

Мать с некоторым трудом поднимается с пола; движения у нее какие-то скованные, спина чересчур прямая, голова высоко поднята. И она такая бледная, какой я ее никогда не видела.

Все из-за твоих шашней

Бетт просто глаза вытаращила от удивления, когда Дэниел бросился ей помогать: вытащил из дома стол и установил во дворе по случаю весенней уборки. Он с удовольствием нагружал себя работой и с благодарностью следовал любому указанию Бетт, лишь бы занять руки и мысли.

Бетт давно уже стала для него живым сердцем фермерского дома, его надежной основой, уверенно сменив предыдущую служанку, заодно бывшую Дэниелу и нянькой, особу с вечно кислым лицом. Когда Бетт у них появилась, Дэниелу было девять, а ей всего тринадцать, но с тех пор полы в доме всегда были вымыты до блеска, на кухне все сверкало, и еще в прихожей чувствовался запах только что испеченного хлеба и тушащегося мяса.

Бетт внесла порядок в тот хаос, который до этого правил их жизнью, и все же в доме у них не хватало согласия. Не только из-за отсутствия доярки. Отец, например, частенько ворчал, что в других семьях, где есть помощницы по хозяйству, прислуга свое место знает, работает молча, а хозяина приветствует всего лишь коротким книксеном. Он же ухитрился найти одну-единственную, которая по любому поводу спешит высказать свое мнение и вечно лезет во время работы со своими советами.

Вот и сейчас Бетт посоветовала Дэниелу:

– Ты бы все-таки взял себя в руки. Или у тебя сегодня совсем голова в облаках?

В облаках не в облаках, но уж точно где-то там, на чумном холме. Он еще с утра пораньше сбегал к реке и оставил камень в условленном месте, надеясь, что Сара его простила и все-таки придет.

Управившись со столом, Дэниел увидел, что отец стоит на лестнице и вместе с Гэбриелом, который эту лестницу поддерживает, наматывает веревку на ветки падуба, с Рождества висевшие над камином. Этим двоим его помощь явно не требовалась.

– А тебе не показа… Как тебе вообще наш новый магистрат? – спросил он.

Бетт потерла уставшую спину.

– Во-первых, я рада, что тот старый кобель от нас убрался, – сказала она. И эти слова сразу вызвали в памяти Дэниела отвратительную картину насилия, свидетелем которой он невольно стал в ту ночь в лесу. Бетт, словно прочитав его мысли, покачала головой: – Господи, бедная девочка! – Она снова прошла в дом и принялась выносить оттуда стулья, взяв по одному в каждую руку. Дэниел тоже подхватил два. – Хотя то, что случилось на рынке… Слава богу, ты там оказался, да еще и смелости у тебя хватило вмешаться.

– Эй, парень, идем-ка со мной! – крикнул Гэбриел, и Бетт быстренько сменила его возле лестницы, придерживая ее, пока отец не слезет на землю. – Пора и тебе хоть немного вместе с мужчинами поработать.

И он хлопнул Дэниела по спине, да так, что тот едва удержался на ногах. Они вместе прошли в гостиную и, встав на колени перед камином, принялись выгребать оттуда скопившуюся за зиму золу, а потом стали протаскивать сквозь дымоход веревку с привязанными к ней ветками. Дэниел старался изо всех сил, но все же по мощи его две руки равнялись одной руке Гэбриела. Второй рукой тот еще и успевал почесывать болячки, остававшиеся у него на голове. Наконец ветки прошли сквозь дымоход, и вместе с ними в гостиную вывалилась целая туча сажи.

– Вы там поосторожней, парни! Небось все уже перепачкали! – Весенняя уборка всегда портила отцу настроение. – Твоя мать, Дэниел, всегда такие вещи делала аккуратно, незаметно. Да еще и весело.

Парни остановились и молча смотрели на отца. У него снова пошла из носу кровь, и он вытер ее тыльной стороной ладони. Взглянув на кровавые пятна, оставшиеся у отца на рубахе, Дэниел опустил глаза, пытаясь скрыть жалость, которую сейчас к нему испытывал, и понимая, что тому эта жалость была бы крайне неприятна.

Отец и впрямь рассердился и, сверкнув глазами, потребовал:

– Перестань чесаться, Гэбриел! Та девочка ведь, кажется, уже сняла с тебя свое слабенькое проклятие?

Чесаться Гэбриел перестал и, покраснев, сказал:

– Да, сняла. Только сейчас у меня совсем в другом месте чешется.

Отец фыркнул. Гэбриел еще сильней покраснел и прибавил:

– Но вот что меня тревожит: она ведь может в другой раз и более мягкого человека для своих чар выбрать.

Дэниел невольно вздрогнул. Мало ли до чего еще этот Гэбриел способен договориться. И потом, в его словах есть доля правды.

– А этот их парнишка, Хейвортов, и вовсе самый настоящий демон. И он, между прочим, так и не был наказан за то, что с Сэмом сотворил, а все из-за твоих шашней, Дэниел! – Злобная физиономия Гэбриела вдруг оказалась так близко от лица Дэниела, что тот отшатнулся.

Бетт, явно желая прервать этот неприятный разговор, принялась сметать сажу и слегка задела ногу отца.

– Аккуратней, женщина! – сердито буркнул он, но метла лишь с новой силой заходила по полу, поднимая в воздух облака сажи.

– Есть у меня мыслишка – собрать вечером ребят в таверне да снова туда двинуть, – сказал Гэбриел. – Кончать надо с этим дьявольским отродьем, хоть ты, Дэниел, в прошлый раз и помешал нам это сделать.

Дэниелу показалось, что все его горло забито сажей. Он прямо-таки слова не мог в ответ вымолвить, хотя отлично понимал, что надо поскорее что-то придумать и остановить Гэбриела в его стремлении непременно отомстить Саре и ее семье. Однако он лишь беспомощно открывал рот, но оттуда не вылетало ни звука.

– А ты, дурень, в следующий раз хорошенько головой думай, – сказал отец, поворачиваясь к нему. – Сейчас не время лишнюю беду на нас навлекать. Наш новый магистрат только и смотрит, как бы себя показать да положение свое упрочить.

Дэниел неожиданно испытал облегчение: доводы отца насчет магистрата были тем самым аргументом, к которому наверняка прислушается и Гэбриел.

– И тебе, Гэбриел, тоже с оглядкой действовать нужно. Нечего лишний раз бузу в таверне затевать. Не то, смотри, магистрат и на тебя внимание обратит. Тогда-то ты, пожалуй, и о Хейвортах вспомнить захочешь. – Отец почесал себе нос и пояснил: – Если магистрат на тебя зуб выточит, так ты сразу сможешь ему заявить, что был, мол, ими проклят и никак не можешь излечиться. Тогда ему уж точно захочется поподробней выяснить, чем они там, на чумном холме, занимаются. А о твоих прегрешениях он скорее и забудет. Так?

Гэбриел, откинув голову назад, широко улыбнулся. А Дэниел, переводя взгляд с одного на другого, был не в силах поверить тому, что только что слышал. Он был потрясен коварством подобного плана. Его душила ярость. Отца своего, несмотря на его дурной нрав, он всегда считал человеком честным и благородным. Но такое… Это же…

– Это же просто неслыханно! – вырвалось у него, прежде чем он понял, что сказал это вслух. Все трое резко повернулись к нему. Стихло даже шуршание метлы.

– Что именно? – спросил отец таким тихим и ровным голосом, что Дэниелу стало ясно: он разгневан куда больше, чем когда кричал на них.

Он собрался уже извиниться перед отцом, но тут снова вспомнил разъяренную толпу, окружившую дом Сары, факелы в ночи, и повторил еще более отчетливо:

– Да, неслыханно. Это недостойно – прикрывать собственные грехи, перекладывая вину на других. Прятаться за спинами тех, кто не имеет никакой защиты. Да еще и заранее это планировать.

– Тоже мне, нашел беззащитных! Да они с помощью колдовства от кого угодно себя защитят, – фыркнул Гэбриел.

Увидев, что отец все больше бледнеет, сурово сжимая челюсти, Дэниел заставил себя остановиться, а Гэбриелу заметил:

– Ты бы лучше сам постарался вести себя достойней и не обвинял невинных людей во всех смертных грехах. – Говоря это, он случайно встретился глазами с отцом, который, стиснув кулаки и глядя на него, беззвучно шевелил губами. Дэниел мог бы поклясться, что видел, как у отца блеснули на глазах слезы, которые он поспешно сморгнул. Бетт тоже смотрела на него во все глаза и даже не пыталась притворяться, что занята уборкой.

Прежде чем кто-либо успел его остановить, Дэниел ринулся мимо отца к двери и выбежал во двор. Он прекрасно понимал, что наказание не заставит себя ждать. Но в данный момент ему совершенно необходимо было оказаться как можно дальше от этих людей.

И он побежал к реке. Камень по-прежнему висел в условленном месте.

Но он все-таки немного подождал там. И Сара, конечно же, не пришла.

* * *

Когда он вернулся домой, то, едва переступив через порог, получил удар кулаком в нижнюю челюсть, пошатнулся и сильно рассек скулу о ребро двери. Он невольно опустился на пол, испытывая тошноту и головокружение и проклиная себя. Господи, он ведь прекрасно знал, что так и будет! Но из-за мыслей о Саре начисто позабыл, какие отцовские «аргументы» ждут его дома.

От отца сильно пахло перегаром.

– Небось надеялся, что тебе это с рук сойдет?

Дэниел сидел на полу, прислонившись виском к холодной стене и закрыв глаза. Он выжидал, чтобы комната наконец перестала вращаться и остановилась. Но ответить отцу было необходимо. Разные ответы мелькали у него в голове, но правильнее всего было бы просто извиниться.

– Что «это»? – тем не менее спросил он, утирая кровь с разбитых губ. Потом заставил себя подняться.

– А то, что ты посмел выставить меня дураком перед Гэбриелом и Бетт! Оскорбил меня, да еще и из дому сбежал как ни в чем не бывало. Думал, ты такой умный, да? Думал, тебе это с рук сойдет, потому что они все слышали?

Заметив, что отец снова сжал кулаки и всем своим весом отклонился назад, чтобы удар был как можно сильнее, Дэниел выпрямился, чтобы его лицо оказалось вровень с отцовским, и посмотрел ему прямо в глаза.

– Никогда больше не смей поднимать на меня руку, – отчетливо и спокойно проговорил он, не менее отца удивленный и этими словами, и той яростью, что кипела у него внутри.

Отец был настолько потрясен, что этих нескольких мгновений Дэниелу хватило, чтобы шагнуть к нему и прижать к боку его кулак, уже занесенный для удара. Лицо отца оказалось так близко, что ему стала видна желтоватая пленка, словно затянувшая белки его глаз.

– Никогда больше, – повторил он, и дверь снова с грохотом захлопнулась у него за спиной. А его отец так и остался стоять, бессильно уронив руки и повесив голову на грудь.

Ночной преследователь

Я все-таки не выдержала и сходила на берег реки, решив, что просто посмотрю, нет ли на ветке ведьминого камня, и сразу же уйду. Камень был там.

Но теперь мне хочется знать, давно ли Дэниел его там оставил и захочет ли снова со мной встречаться после того, как я от него убежала. Я стою и смотрю на воду, а камешек держу в руках и чувствую, как он постепенно согревается.

И вдруг у меня за спиной слышатся шаги, но это не Дэниел: шаги слишком легкие и быстрые. Я резко оборачиваюсь и уже готова убежать, но тут ко мне, вовсю хихикая, бросается знакомое маленькое существо с развевающимися на ветру волосами.

– Энни, а ты что здесь делаешь?

– Я просто за тобой шла.

Я озираюсь. Но Дэниела по-прежнему не видно, и я говорю:

– Тебе нельзя здесь находиться, ступай домой.

Уголки губ Энни складываются в плаксивую гримасу, голова никнет.

– Но я хочу быть с тобой!

Я вздыхаю. Он все равно вряд ли придет.

– Хорошо, мы уйдем вместе. Но больше никогда за мной не следи и не…

– Ага, вот вы где, – раздается голос Дэниела, и он появляется из-за деревьев. На лице у него кровавая ссадина, но при Энни я даже спросить не могу, что с ним случилось. Он снова принес ту шаль – вот нахал!

– Я просто… а она… – Не в силах ничего объяснить, я пожимаю плечами. Черт бы побрал эту Энни с ее привычкой всех выслеживать!

– Да какая разница, – улыбается он, и Энни тут же спрашивает:

– А мы лунную рыбку поймать можем?

Я сую ему в руку ведьмин камень и одновременно отвечаю Энни:

– Нет.

– А шепчущую раковину поискать можем? Ну, пожалуйста! – Понимая, что со мной каши не сваришь, она тут же переметнулась к Дэниелу. Дергает его за одежду, зовет искать эту раковину. До сих пор она так свободно вела себя только с Джоном.

– Она, похоже, думает, что ты ей вроде как брат, – говорю я, прежде чем понимаю, какой смысл он может вложить в эти мои слова. И правда, улыбка его исчезает, и он как-то непонятно на меня смотрит, затем поворачивается к Энни:

– Знаешь, я должен тебе признаться, что совершил ошибку. – При этом он смотрит на реку, а Энни, вцепившись в подол его рубахи, так и вьется рядом. Ну да, конечно. И ошибка заключается в том, что он зря сюда пришел. У меня холодеет под ложечкой. Я уже готова отцепить от него Энни и хоть силой увести ее домой. Но тут он говорит: – Видишь ли, здесь мы шепчущей раковины никогда не найдем, за ней придется к морю идти.

Я сразу успокаиваюсь. А Энни хмурится, перестает скакать, отпускает его рубаху и, закусив губу, заявляет:

– Я не люблю море!

– Ну, раз так, то придется мне самому раковину поискать, а потом принести ее тебе.

И он ласково треплет ее по голове, а она, подняв на него глаза, смотрит так, словно он просто ангел во плоти.

– Я лес люблю, – доверительно сообщает она ему. – Потому что я там проросла.

Он быстро смотрит на меня и переспрашивает:

– Ты там выросла?

– Нет, проросла.

История о том, откуда взялась Энни, соткана примерно из той же пряжи, что и история о том, как море забрало себе нашего отца. Каждый из членов моей семьи сотни раз рассказывал эти истории. И все же, когда я вижу перед собой вопрошающие глаза Дэниела, я не могу заставить себя об этом рассказывать.

А вот Энни подобные сомнения не терзают. Она по памяти повторяет историю своего появления на свет именно в том виде, в каком и сама ее слышала, только, пожалуй, чересчур торопится:

– Мамочка однажды ночью шла по лесу и собирала хворост для очага. Вдруг слышит, словно птичка поет, только она сразу поняла, что это не птичка, потому что ведь уже ночь, и пошла в ту сторону. И она совсем не боялась, потому что это была самая приятная песенка на свете. А потом она увидела маленького ребеночка, и это была я. И я лежала прямо на земле, на постельке из листьев папоротника, и была укрыта мягким зеленым одеяльцем из мха, а большой ясень обнимал меня своими корнями, как мамочка руками.

То, что свою историю Энни рассказывает здесь, вдали от теплого кокона нашего дома, вдали от нашей семьи, которая полностью эту историю принимает, пробуждает во мне некое воспоминание, и оно стремится вырваться наружу, пробившись сквозь настоящую стену других соображений. Я быстро смотрю на Дэниэла, пытаясь понять, как он реагирует на эту сказочную историю, но он весь внимание, даже на корточки перед Энни присел и смотрит только на нее.

Энни уже добралась до самой любимой части своего повествования и излагает события именно так, как я и предполагала, ибо много раз слышала, как она это делает. Она явно волнуется, прижимает пальцы к губам, но и сквозь пальцы у нее прорывается нервный смех.

– …и я была совсем-совсем голенькая! На мне даже самой маленькой тряпочки не было!

Это самое щекотливое место в рассказе Энни, но Дэниел ведет себя именно так, как нужно – понимающе улыбается, удивленно таращит глаза и помалкивает.

– И мамочка спросила у того ясеня, можно ли ей меня взять, и корни, которые меня обнимали, сразу раздвинулись, и она поняла, что ясень ей разрешил. А когда она взяла меня на руки, то оказалось, что у меня и во рту, и в ушах полно земли. Я ведь из земли проросла – как деревце из земли прорастает.

Все. Конец истории. Энни, сияя, устало опускает руки, словно только что создала великую вещь и сразу же принесла ее в дар.

– Какое же у твоей жизни было замечательное начало, – ласково говорит ей Дэниел.

Энни мрачнеет:

– Да, конечно, только б лучше я мальчиком выросла.

Я молчу; я все еще сопротивляюсь тем воспоминаниям, которые мне не нужны, которые лучше забыть. А Дэниел со смехом ей возражает:

– Ну что ты! По-моему, из тебя просто чудесная девочка выросла.

– Вот и Сара так говорит.

– Энни, нам нужно идти. – Я беру ее за руку.

Дэниел, быстро глянув на меня, встает. И мне кажется, будто меня окутывает некая холодная тяжелая тьма, подкрадывается со всех сторон, всем своим весом наваливается мне на плечи… Наверное, думаю я, и отец чувствовал нечто подобное, когда тонул.

– Вот, возьми, – говорит Дэниел, протягивая мне шаль. – Помнишь, ее сперва вот так сложить нужно? – Он снова показывает мне, а потом накидывает шаль мне на плечи и туго стягивает спереди ее концы. Я чувствую тепло шали, тепло его рук, но протестовать не в силах: голова моя слишком обременена разными мыслями.

– Но я хочу остаться здесь! – говорит Энни и пытается выдернуть руку.

А меня все сильней одолевают те воспоминания, и я не хочу думать об этом. Они – словно кровавый отпечаток. И те крики – словно страшный зов в ночи. Лучше бы Энни не рассказывала историю о том, как она «проросла»!

– Нам нужно идти, – повторяю я.

Энни хмурит брови:

– А я не хочу! И голос у тебя какой-то странный!

А у меня в ушах звучит голос матери. Те слова, которые она сказала той ночью, я слышу так ясно, словно она стоит рядом со мной, и они остры, как лезвие ножа Джона.

Дэниел внимательно за мной наблюдает, а я хочу ему улыбнуться и не могу. И он невольно чуть отступает от нас. Но держится спокойно, хотя под этим настороженным спокойствием явно прячется страх. Он выжидает, пытаясь понять, кто же я все-таки на самом деле – та девчонка, что вместе с ним собирала хворост и с таким удовольствием ела у костра принесенное им угощение, или ведьма, обладающая магической силой и способная наложить проклятье. В данный момент я и сама этого не знаю.

– Мне, пожалуй, тоже пора, – говорит он, и Энни, печально понурившись, поднимает на него свои огромные карие глазищи. – Но в следующий раз я непременно тебе раковину раздобуду. А теперь ступай домой вместе с Сарой.

Я снова крепко беру ее за руку, тащу прочь и шепотом наставляю:

– Только никому не говори о сегодняшней встрече. Тебе вообще не следовало так поздно на берег реки приходить. Зачем ты за мной следила, дурная девчонка?

Но ее ответные всхлипывания и жалобные причитания я едва слышу. В ушах у меня по-прежнему звучит голос матери и то, как она тогда сказала мне: «Ложись и спи», а сама ушла в лес. Господи, как давно это было…

Только я тогда не уснула.

Страдания

Дэниелу пришлось дожидаться воскресенья, чтобы воплотить в жизнь принятое им решение. Он шел быстро, подгоняемый благодатным ощущением силы. В душе у него бушевала буря чувств. Сара со своими «штормовыми» глазами ворвалась в его жизнь, сокрушив ее, переменив в ней все до самой ее основы. Доказав, что человек по собственному желанию способен изменить даже ход событий, если только у него хватит храбрости.

Он свернул в проулок, ведущий к дому кузнеца и его кузнице, стоявшим чуть поодаль от деревни, между лугом и морским берегом. Рука его не дрогнула, когда он с силой постучался. Дверь ему открыла мать Молли. У нее были такие же мягкие кудрявые волосы, как у дочери, но уже сильно побитые сединой, и кудряшки точно так же выбивались из-под чепчика, обрамляя ее пухлое розовое лицо. Мельком глянув на ссадину, украшавшую физиономию Дэниела, она приветливо воскликнула:

– Мастер Тейлор! Как это приятно, что вы к нам зашли! Входите, входите, – и она чуть отступила в сторону, пропуская его. Впрочем, Дэниел прекрасно понимал, что подобное уважение она выказывает не ему самому, а тому положению, которое занимает в деревне его отец.

Заставив себя приветливо улыбнуться, Дэниел как ни в чем не бывало сказал:

– Нет, спасибо, миссис Мэтьюз, в дом я входить не буду, но не могли бы вы позвать Молли, мне с ней переговорить нужно.

Но Молли была уже тут как тут. Хихикая и локтем отталкивая мать, она крикнула:

– Дэниел! А я все думала, когда же ты ко мне зайдешь, – и, выйдя на крыльцо, буквально силой затолкала миссис Мэтьюз обратно в дом и закрыла за собой дверь. – Пока, мамочка!

Лицо ее светилось ожиданием, и от Дэниела потребовалась вся его решимость, чтобы высказать ей все, что он хотел, и тем самым, конечно же, сильно ее обидеть.

– Что это у тебя с лицом? – участливо поинтересовалась она.

– Ничего страшного. Отец меня ударил.

Молли только глазами захлопала. Потом спросила:

– Куда мы пойдем?

Об этом он как-то не подумал. Его излюбленным местом был берег реки, но Молли он туда повести никак не мог. Это место принадлежало только им с Сарой. И в другой жизни – заповедной.

– Может, на луг?

И они пошли на луг. Молли, стараясь идти с ним вровень, трещала без умолку:

– Знаешь, отец был, по-моему, доволен моим выбором, хотя, конечно, сказал, что не следовало мне первой к тебе подходить, что девушке не подобает так себя вести. Но ведь такова традиция, правда же? И я вовсе не виновата, что именно меня выбрали Майской королевой.

Молли даже остановилась, вопросительно посмотрев на него, но Дэниел лишь молча на нее глянул и зашагал дальше, поклонившись проходившему мимо священнику. Молли пришлось даже немного пробежать, чтобы его нагнать. Она решительно взяла его под руку и тоже поздоровалась со священником. Тот в ответ приподнял шляпу и пошел дальше. А Молли снова принялась болтать:

– Хотя, конечно, ничего удивительного, что магистрат Томпсон меня выбрал. Ему всегда хорошенькие девушки нравились. К счастью, я все время была не одна, иначе он бы меня бы в лес уволок. – Вспомнив о той ужасной ночи, Молли вздрогнула, но лицо ее по-прежнему сияло. – По крайней мере, магистрат Райт уж точно ничего подобного себе не позволит.

Молли снова остановилась, накручивая на палец выбившийся из прически локон. До луга они уже добрались, и теперь Дэниелу хотелось поскорее пройти на его дальний край, подальше от колодца. Он чувствовал на себе любопытные взгляды женщин, набиравших воду, и ему казалось, что сейчас он навсегда собирается уйти от той возможной жизни с Молли, на которую он глянул лишь мельком, да и то мысленно. Приданого у Молли не было почти никакого, однако, если бы она стала его невестой, ему завидовал бы каждый парень в деревне. Именно она могла бы стать для него мостиком в здешнее общество, которое пока что не слишком его принимало. Дэниел плюхнулся на траву, и Молли, приподняв юбку, села с ним рядом.

– Раз уж все знают, что ты за мной ухаживаешь, – снова заговорила она, – так мне и нужды нет беспокоиться насчет всяких старых козлов вроде магистрата Томпсона.

Она кокетливо просунула руку Дэниелу под локоть, но его рука так и осталась неуклюже выпрямленной, служа как бы неким барьером между ними. То и дело посматривая в сторону колодца, где уже собралась изрядная толпа ее подружек, Молли крикнула им: «Привет!», и девушки, давно за ними следившие, замахали руками и засмеялись.

Все это Дэниел отлично замечал, но не позволял себе задумываться о последствиях. Он должен был сказать все Молли немедленно, прямо сейчас.

– Молли…

– Да, дорогой? – откликнулась она и покраснела.

– Не хочу причинять тебе боль…

Тень набежала ей на лицо, но улыбка осталась прежней.

– Ну, так и не причиняй!

– В общем, ничего между нами быть не может.

– Может. И уже есть.

В небе собрались облака и покатились, влекомые ветром.

– Есть ведь и другие парни, лучше меня, тебе есть из кого выбрать.

Она стиснула его руку:

– Но я уже выбрала. Тебя.

– Но я-то… тебя не выбрал!

– Тогда почему же ты согласился? – обиженно спросила она и выдернула свою руку из-под его локтя.

– Я не соглашался, Молли. Я с самого начала пытался тебе объяснить, а ты просто…

– Но почему, почему нет? Что во мне не так? – Голосок у нее был тонкий и пронзительный, как у ребенка, из хорошеньких глаз катились слезы, и Дэниел почувствовал, что решимость начинает ему изменять.

– Да все в тебе так, как надо! Ты очень красивая, милая, но дело в том…

Но сказать, в чем дело, он никак не мог. Даже страдая из-за того, что причиняет страдания кому-то другому, он не мог изменить себе, ибо уже придумал для них с Сарой некую совсем иную жизнь.

– Так ты для того и привел меня сюда? Чтобы унизить? Чтобы напоказ выставить? Чтобы все видели, как ты от меня отказываешься? – вопрошала Молли.

– Ну что ты, конечно же, нет! – Дэниел посмотрел на девиц, собравшихся на том конце луга. Они оживленно перешептывались. – Ты прости, но об этом я как-то не подумал.

А у Молли слезы уже лились ручьем, она не успевала их вытирать, но глаза ее, когда она на него посмотрела, были полны такой свирепой решимости, что у него даже дыхание перехватило.

– Я была о тебе лучшего мнения! Что ж у тебя храбрости не хватило сказать мне все раньше, когда мы были одни? Еще до того, как я кому-то все рассказала?

Дэниел покачал головой:

– Прости, но как раз храбрости-то мне всегда недоставало.

– Это точно! Вообще-то я могу и отцу пожаловаться, так он из тебя просто котлету сделает!

Некоторое время Дэниел смотрел, как божья коровка ползет по лепестку лютика, и завидовал простоте ее жизни. Потом сказал:

– Ну что ж, твоему отцу я и сопротивляться не стану.

Молли в последний раз вытерла слезы и выпрямилась:

– Ладно. Возьми меня под руку и проводи домой. Да от этих, – она мотнула головой в сторону подружек, – постарайся держаться подальше. А я потом всем скажу, что просто передумала с тобой женихаться. Никто наверняка даже и не удивится.

– Ну и хорошо.

– Знаешь, за мной ведь очень многим поухаживать хочется, хотя, может, никому из них ферма в наследство и не светит. А все ж таки любой будет куда больше мужчиной, чем ты.

Дэниел вздохнул, понимая, что столь резкие слова вызваны той болью, которую он ей причинил. И потом, он ведь не раз уже слышал в свой адрес нечто подобное.

Когда они шли обратно, Молли снова продела свою нежную ручку ему под локоть, и он, чувствуя исходивший от нее запах свежевыглаженной одежды, вдруг подумал о том, как легко было бы за этой девушкой ухаживать. Приходить к ней домой, дарить цветочки, перевязанные лентой, водить ее гулять на общественный луг. А ухаживать за Сарой – все равно что завоевывать доверие дикого животного, которое в любой момент способно на тебя броситься.

На крыльце Молли тут же вытащила свою руку и заявила:

– Ты об этом еще пожалеешь!

– Я всегда жалею, если невольно причиняю кому-то страдания.

– Я вовсе не это имела в виду!

Она повернулась и исчезла за дверью, и после ее ухода у Дэниела как-то сразу кончились все силы, исчезла всякая решимость; он, точно слепой, побрел прочь и сам не заметил, как оказался у реки.

Значит, вот что чувствуешь, когда приходится сказать «нет» тому, кто только что объяснился тебе в любви. Неужели он и впрямь превращается в какого-то нового человека? Но в какого? Он не испугался и осадил собственного отца, когда тот снова хотел поднять на него руку. Он отверг красавицу Молли. И все это из-за девушки с дикими волосами и глазами цвета бушующего моря – той самой, которая сразу почувствовала в нем некую силу и его самого заставила в эту силу поверить.

Но даже его новое и куда более храброе «я» задрожало от страха, когда эта девушка заговорила об истинном дьяволе по плоти – о своем братце. Это было, когда они с ней в последний раз виделись наедине; тогда, как он помнил, настроение у нее сильно испортилось, а потом она сразу ушла. Она вообще казалась ему непознаваемой с ее вечной сменой настроения и облика – от светлого очарования до глубокой мрачности. И все же его невероятно к ней тянуло.

Семья ее не была похожа ни на одну другую. Чего только не рассказывали в деревне о невообразимом могуществе ее брата, настоящего демона, который всюду рыщет как дикий зверь, постоянно меняет обличья и проклятья на всех насылает. И еще эта ее младшая сестренка, волшебным образом проросшая из земли. И, между прочим, Дэниел вполне готов был этому поверить. Как, скажем, в некое доброе волшебство. Если, конечно, это и впрямь волшебство, а не просто симпатичная сказка, в которую девочку, младшую в семье, взрослые заставили поверить.

Но ведь и в самой Саре он всегда чувствовал как бы некое обещание непознаваемой силы. И понимал, что лучше бы ему держаться от нее подальше.

Но все же повесил ведьмин камень на ветку в условленном месте и ушел.

Змея, черная и блестящая

Я еще на тропе чувствую знакомый запах черной белены и понимаю, что Сет снова у нас.

– Подожди здесь, – говорю я Энни. – Я сейчас быстренько схожу домой и принесу тебе что-нибудь поесть, а ты сможешь это взять с собой в лес.

Энни с суровым видом скрещивает руки на груди и заявляет:

– Я же знаю, что там Сет. Я хочу, чтобы он меня покружил.

– Потом покружит. – Я ни в коем случае не хочу, чтобы малышка дышала теми ядовитыми парами, которые помогают Сету поднять настроение, когда на него нападает меланхолия; у меня от этих паров, если я случайно окажусь рядом, сразу начинает драть горло, и мне кажется, что эти пары, словно черви, пробираются ко мне внутрь и сворачиваются там кольцами, порождая ощущение легкого безумия. Оставив Энни на тропе, я вхожу в комнату, полную ядовитого дыма.

Мать сидит на полу рядом с Сетом, спрятавшись в узкой щели между столом и стеной; перед ними противень с горячими углями, между которыми тлеют листья белены. Лысая голова Сета низко склонена над противнем, и я слышу его глубокие медленные вдохи и выдохи; он старается втянуть в себя как можно больше этого успокоительного средства. Мать что-то говорит ему тихим голосом, увещевая и похваливая его, точно малое дитя. И я уже готова поверить, что все рассказанные ею истории – это и в самом деле правда, а те воспоминания, которые не дают мне покоя, которые я гоню от себя, – это просто плод моего разыгравшегося воображения, порождение моего переменчивого разума.

На столе лежит «подношение» Сета: миска с сушеными бобами, какие-то объедки и подгоревшие нижние корки хлеба. Бывает, он приносит в подарок и кое-что получше, но Энни и это с удовольствием сгрызет. Особенно если б можно было намазать эти корки тем маслом, каким угощал меня Дэниел. Я высыпаю бобы в горшок с похлебкой – вода и капуста, – потихоньку булькающей над горячими углями, а корки забираю с собой. В дверях останавливаюсь, оглядываюсь на мать и спрашиваю: «Разве белена не от зубной боли?» – хотя много раз видела, что Сет вдыхает эти пары, но никогда ни на зубную боль, ни на боль в суставах не жаловался.

Мать смотрит на меня поверх склоненной головы Сета, и в ее взгляде предупреждение.

– Эта боль еще хуже, чем зубная, но она не телесная.

Мне почему-то хочется возражать ей, спорить. Ведь если Сет кому-то расскажет о том, как она его лечит, то одному Богу известно, что с нами будет. Особенно теперь, когда прибыл новый магистрат. Если правда то, что о нем говорят, ему и малейших свидетельств колдовства будет достаточно, чтобы начать действовать.

Сет явно свое получил – с силой, со стоном выдохнув, он распрямляет спину, а потом навзничь ложится на пол; глаза закрыты, руки раскинуты в стороны, дыхание спокойное. Весь его вид свидетельствует о полном удовлетворении; ему становится лучше прямо на глазах. Он явно преодолел свою тяжкую печаль. А моя мать берет противень, подносит к лицу и, низко склонившись, вдыхает предательский аромат черной белены. Я быстро поворачиваюсь и ухожу, крепко притворив за собой дверь. Я уже почувствовала воздействие белены и стараюсь вдыхать как можно реже, пока не отошла подальше от дома.

Однако проклятое зелье успело изменить мое восприятие: небо над моей головой обрело странный темный оттенок, а смех Энни представляется громким охотничьим кличем, который гулко разносится по лесу. На самом деле это Джон посадил Энни на плечи и скачет взад-вперед по траве, как лошадка. Увидев меня, он тут же стряхивает Энни на землю, и она бежит ко мне, а я протягиваю ей корки, принесенные Сетом. Джон улыбается, и я готова поклясться, что во рту у него свернулась клубком какая-то змея, черная и блестящая. Значит, я все-таки успела надышаться ядовитыми парами белены.

– Между прочим, тебя-то я и искал, – говорит Джон, и я вижу в его глазах подозрительную жестокость и некое предупреждение. Похоже, на его долю снова выпало разочарование, а может, и чья-то грубость или жестокость, и теперь он хочет излить свое раздражение на меня. Та змея по-прежнему таится у него во рту, и я знаю, что все слова, которые сейчас оттуда просочатся, превратятся в капли яда, и мне ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот яд в меня проник. Я смотрю, как Энни бежит к лесу, и мне хочется убежать туда с нею вместе, но я чувствую, что словно вросла корнями в то место, на котором стою.

– Тебе же наверняка хочется узнать, какие сплетни я сегодня подслушал в деревне, хотя вообще-то сперва я не хотел тебе о них рассказывать.

Я пытаюсь обратить все в шутку:

– Подслушал, когда за зеленой изгородью прятался да на деревенских девчонок глаза пялил?

Но Джон не из тех, кого легко сбить с толку. Он молчит, выжидая, и та змея у него во рту тенью мелькает между зубами. Это настолько меня завораживает, что я едва замечаю, как Сет, спотыкаясь, проходит мимо нас, пытаясь на ходу надеть свою шляпу.

– Сегодня в деревне все только и говорят, что о фермерском сынке, – роняет Джон. – О твоем ухажере.

Одного упоминания о Дэниеле мне достаточно, чтобы я забыла о змее, притаившейся у моего брата во рту, и посмотрела ему прямо в глаза. По его торжествующему выражению я понимаю, что выдала себя. А он снова умолкает и начинает качаться взад-вперед на каблуках, заложив руки за спину и задрав повыше подбородок. Похоже, ему нравится меня мучить.

– И что же о нем говорят? – не выдерживаю я. – И откуда ты…

– И Энни без конца твердит о каких-то лунных рыбках и шепчущих раковинах. Ну и, конечно, о тебе с твоим фермерским сынком. – Джон снова умолкает, и каждая секунда его молчания все сильнее терзает меня. – Вот только он вроде бы за другой девчонкой ухаживает. За маленькой хорошенькой кузнецовой дочкой.

Да, это не слова, а настоящие капли яда – они, порожденные той змеей, срываются с его губ и просачиваются мне под кожу, и я уже не вижу перед собой ничего, кроме Дэниела и кузнецовой дочки. Их руки переплетены, головы низко склонены друг к другу, губы касаются губ… Я тщетно пытаюсь нащупать стену и опереться, чтобы устоять на ногах, но стены рядом нет. Нет, это никак не может быть правдой! Ведь всего лишь вчера он оставил в условном месте ведьмин камень, надеясь на встречу со мной. И он с таким вниманием слушал рассказ Энни о том, как она «проросла» в лесу…

Джон усмехается:

– Я же говорил, что тебе интересно будет это узнать. Ему от таких, как ты, только одно нужно. Неужели же ты могла подумать, что он к тебе еще какие-то чувства питает?

Видимо, пары белены настолько затуманили мне мозги, что я ничуть не сержусь на себя за те слезы, которые Джон вызвал своими безжалостными словами. Я смотрю ему прямо в лицо и вижу, что та змея исчезла; глаза его теперь ясны и глядят на меня смущенно и с явным состраданием.

– Ну, – говорит он, – это, может, еще и не… я не хотел… – Голос у него срывается, и он смотрит на меня, лицо его заливает румянец, он нервно грызет ноготь, а потом, понурившись, спешит скрыться в доме.

А мне становится так холодно, так тяжело. И от этого известия, и от осознания невосполнимой утраты. Близость Дэниела дарила мне покой и уют. И утрата этой близости тяжким бременем давит мне на плечи. Вот почему мне не следовало так тесно сплетать свою жизнь с его жизнью, вот почему я должна была бы заранее знать, чем все это кончится. А теперь все ушло, исчезло.

Я не могу на него претендовать, я всегда это знала. Утерев слезы, которые не имею права ронять, я следом за Джоном иду в дом, потому что сейчас, как никогда, мне нужна моя семья, хотя мой брат и наслаждался, причиняя мне боль, хотя моя мать не посочувствует мне, ибо никогда не одобряла моих отношений с Дэниелом. Но они – это все, что у меня есть. Я – дочь ведьмы. Я с рождения приговорена быть отверженной и служить темным силам. А доброе отношение какого-то фермерского сынка и все остальное, что, как я надеялась, он сможет мне предложить, – это не для меня. Мне это никогда не было суждено. Пора, видно, окончательно смириться с судьбой и принять то, к чему я призвана, посвятив этому всю себя, а он и ему подобные пусть остаются в своей спокойной и благополучной жизни, пусть ухаживают друг за другом, женятся, а меня оставят в покое. И я чувствую, что во мне словно что-то шевелится, открывается некая ясность, позволяющая услышать зов моего хозяина, и я слышу его так отчетливо, как никогда прежде не слышала, и знаю, что на этот раз я от него не отвернусь. Разве может для меня существовать какая-то иная жизнь?

Мать уже затушила тлеющие на противне листья белены, но ядовитый дым все еще висит, точно призрак, по всем углам и под крышей, и я по-прежнему чувствую его вкус. Черные материны глаза ярко сияют, но движения тяжелые, странно текучие – так всегда бывает, когда она надышится этими парами.

Она улыбается Джону искренней блаженной улыбкой, от которой ее лицо молодеет, кажется более миловидным и нежным.

– А, сынок… Ну что ж, хорошо ты на этот раз поработал… – Слова с трудом вытекают у нее изо рта, медлительные и неповоротливые. Она берет лицо Джона в ладони. – Это как раз то, что мне нужно. И наказание его постигнет именно такое, какого он заслуживает. – Большим и указательным пальцами она что-то берет из протянутой руки Джона.

– Что там у вас? – спрашиваю я.

– Волосы, – говорит Джон.

– Чьи волосы? – Я и так знаю, но мне не хочется в это верить, пока я не получу подтверждения.

– Того плетельщика сетей. – И Джон с упрямым видом задирает подбородок, ожидая моих возражений.

Мать, бережно держа крошечную прядку волос, идет к очагу, возле которого на полу лежит глиняная куколка. Она уже немного подсохла, и мать брызгает на нее водой, потом разминает ей голову и большим пальцем отщепляет от макушки кусочек глины. Смотрит она при этом куда-то в пол рядом с собой и шепчет:

– Ничего, ты у нас отлично поработаешь, уж мы тебя заставим, согласна?

– Это оказалось совсем нетрудно, – говорит Джон. – Я просто потихоньку пробрался к ним в дом и подобрал несколько волосков с его подушки.

Мать, совсем сгорбившись над магической куколкой, что-то бормочет, прилепляет волоски к мягкой глине и закрепляет эту «прическу». Выглядит это ужасно – какая-то уродливая пародия на человеческое существо, – и это далеко не первая куколка, которую я вижу в ее руках.

Еще вчера я наверняка стала бы отговаривать ее от этой нехорошей магии, а заодно и выругала бы за то, что она подвергает Джона опасности и привлекает к нам внимание деревни, да еще и после того, как они всего несколько дней назад наш дом чуть не спалили. Но сегодня я с ней заодно. Я согласна со всеми ее магическими действами. С какой стати нам подстраиваться под деревенских, стараться быть ниже травы? Они же все равно рано или поздно нас сожгут. И сегодня я не в настроении хоть в чем-то им уступать.

Я приму ту силу, что таится во мне и унаследована мною от моих предков. Но все же постараюсь как-нибудь удержать Энни в стороне ото всего этого, постараюсь обеспечить ее безопасность. У нее не должно появиться никаких дьявольских отметин! И никакой магистрат к ней не привяжется. Я сделаю все, чтобы хоть ее спасти от виселицы. Но сама я останусь рядом с матерью, останусь верна себе, даже если мне придется взойти на костер. Я беру мать за руку и говорю:

– Я хочу попробовать то зелье.

* * *

Мы стоим на вершине холма, в небе кипят тучи, из них падают редкие капли дождя, на языке у меня соленый вкус морского бриза. Мать обеими руками держит чашу с неприятного вида густой кашицей, темной, с кисловатым запахом. Я не свожу с этой чаши глаз, а сердце мое бешено колотится в груди.

– Тебе не обязательно это делать, – говорит мама.

– Я готова.

– Учти, это очень непросто. Ты совершенно переменишься. – Она с сомнением качает головой: – Но я могу предложить тебе только это.

– Что я должна делать?

– Хорошенько зачерпни и размажь по коже.

Мои дрожащие пальцы как бы повисают над чашей, и мама ласково их касается.

– Размазывай тонким слоем, – предупреждает она.

Я зачерпываю полную пригоршню. Мазь холодная и липкая. Это моя последняя возможность отказаться, бросить вызов своей судьбе.

– Мам…

– Что?

– Ничего. Просто побудь со мной.

Она целует меня в щеку мягкими губами; я отчетливо чувствую те места, где раньше у нее были зубы. И начинаю растирать мазь по всей руке от плеча.

* * *

Сердце мое несется вскачь, точно необъезженная лошадь, то и дело меняя ритм и скорость. А вот дыхание осталось прежним. Обычные вдох-выдох. Но дышу я медленно. Очень медленно. И чувствую, как воздух, влившись в мои легкие, проходит сквозь все тело, достигая кончиков волос, кончиков ногтей, поверхности кожи. Нигде не задерживаясь, он достигает пределов моего тела и приподнимает меня над землей. Теперь я совсем легкая, ничего не вешу, и никакой тьмы во мне нет.

Небо сперва тонкими ручейками просачивается сквозь мои пальцы, потом обрушивается на меня ливнем. И руки мои сами собой приподнимаются навстречу этому ливню. Я вижу над собой капли дождя размером с мой кулак. Они, скользя, падают вниз и кружатся, как крупные снежинки, такие же мягкие и неторопливые. Я ловлю одну, и она несколько мгновений лежит у меня на ладони, гладкая, холодная, блестящая, а потом вдруг словно взрывается, разлетаясь мелкими сверкающими брызгами. Глядя на это, мне хочется смеяться, и я смеюсь.

Потом поворачиваюсь, чтобы показать это маме. Она рядом. Я ее вижу, но не могу до нее дотянуться. Вижу, как она что-то говорит, но не могу расслышать ни слова. Но ведь она же совсем рядом! И я изо всех сил тянусь к ней, и мои пальцы уже касаются ее лица, но они ничего не чувствуют. Я не чувствую ее. Значит, на самом деле ее там нет? Значит, на самом деле там нет ничего из того, что я вижу?

Земля у меня под ногами то сворачивается, то разбухает, она крутится и вертится сперва не очень быстро, а потом все быстрей и быстрей, так что трава, небо и деревья, вращаясь, сливаются в некую единую полосу, в которой я ничего не могу различить, и наконец земля сбрасывает меня, и я взлетаю прямо в небо и парю в воздухе как птица. Высокие облака качаются и толкают меня боками, на моих раскинутых руках оседают крупные круглые капли дождя и вскоре рассыпаются мелкими брызгами.

А потом я вижу звезды. Они подобны ярким острым осколкам. Они вспыхивают, парят надо мной и падают сквозь мои растопыренные пальцы, оказываясь твердыми, колючими и обжигающими, как угольки, выпавшие за решетку камина. Я открываю рот, хочу крикнуть, и тут же все эти обжигающие звездные осколки всасываются в меня, и теперь я горю изнутри, а вокруг меня непроницаемая черная тьма.

И во тьме я вижу его. Наконец-то! Вот он, мой новый хозяин. Его глаза пылают, а его уста – это бездонная пропасть, в которую можно упасть и падать вечно. Тот огонь, что теперь внутри меня, больно жжется, он может прожечь меня насквозь, и я этого не хочу. И его не хочу. Я хочу света, простора и свободы. Но он открывает рот, и оттуда вылетает огненный вихрь, целые тучи дыма и сажи, и я кричу, ору, умоляю отпустить меня, но меня всю уже окутало его черное дыхание, мои глаза и рот забиты сажей, я ничего не вижу, ничего не слышу – я не слышу даже собственного дыхания, даже биения своего сердца…

Заноза

Каждый день Дэниел ходил к реке – либо вставал еще до зари, либо выскальзывал из дома ночью, когда всем казалось, что он спит. Но ведьмин камень так и висел там, где он его в прошлый раз оставил.

Он никак не мог понять, почему она не приходит. Может, он ее невольно чем-то обидел или даже оскорбил? Это уже бывало, он ведь такой неуклюжий. А может, она просто передумала и больше не хочет с ним встречаться. Вполне возможно, те часы, которые им довелось провести вместе, для нее никакого особого значения и не имеют – не то что для него.

У Дэниела пропал аппетит, его мучила бессонница. Даже те трогательные маленькие радости, которые когда-то так его поддерживали – первые вылеты воробьят из гнезда, игривое бодание ягнят, – стали ему безразличны.

Он помогал отцу развозить по полям навоз, покорно налегал на плуг, вспахивая землю, и постоянно видел перед собой спину отца, который вел волов. Дэниел даже Бонни приучил к борозде и часто вместе с ней боронил землю, водя ее взад-вперед по полю, и знойное майское солнце припекало даже сквозь рубаху. Он очень любил это время года – первую зелень, любовный пересвист птиц. Но этой весной его словно охватила некая лихорадка, некое беспокойное желание как можно скорей переделать все дела и снова пойти на реку. Каждый день с утра ему казалось, что сегодня она непременно придет. И каждый вечер он убеждался, что она не приходила.

В данный момент Дэниел вместе с отцом и Гэбриелом, устроившись в тени большого дуба, закусывал хлебом с тонкими ломтиками бекона и, запивая еду элем, прислушивался к рассказу Гэбриела о тех сплетнях, что ходят в деревне. Ее жители теперь пребывали в постоянной тревоге и друг на друга посматривали с подозрительностью, зная, что у каждого найдется такой приятель или сосед, которому захочется выслужиться перед новым магистратом и сочинить о своем же соседе такую историю, которая судью наверняка заинтересует.

– Говорят, он и перед сном свод королевских законов читает, а не Библию, – рассказывал Гэбриел. – Так и носит эту книгу с собой. А еще говорят, что на общинном лугу теперь будут публичные порки устраивать, а то и еще что похуже.

– Но ведь должны же быть… ведь, конечно же, есть такие, кто живет по всем правилам, кому нечего бояться? – сказал Дэниел.

Гэбриел только плечами пожал. Смахнул паучка, который полз у него по ноге. А отец сказал ему:

– Ну, ты-то, парень, по крайней мере в последнее время свой нрав в узде держишь, так что у тебя никаких неприятностей быть не должно.

– Вроде бы не должно. – Гэбриел прожевал и проглотил последний кусок, потом заявил: – Только я этого Райта все равно не боюсь, какие бы страшные истории про него ни рассказывали! А если у меня какие неприятности и возникнут, так я быстренько кой на кого вину свалю, кто как раз себя в руках держать не умеет.

Он сказал это вроде бы отцу, но посмотрел на Дэниела. Тот даже поперхнулся, но ни слова в ответ вымолвить так и не сумел. Гэбриел гнусно усмехнулся, а отец, посмотрев сперва на одного, потом на другого, возмутился:

– Да хватит тебе, Гэбриел! Будь вы даже родными братьями, так и тогда, наверное, вряд ли больше бы ссорились. И вообще, парень, нечего тебе тут воду мутить. В последний раз тебе это спускаю. – Голос отца был негромок, но полон угрозы. – Не то, смотри, вылетишь отсюда к чертовой матери, и придется тебе кому-нибудь другому рассказывать печальные истории о своей бедной матушке, которая без тебя и шагу ступить не может.

Гэбриел вскочил. Он был на целую голову выше Дэниела и раза в полтора шире его в плечах.

– Будь мы родными братьями, – с раздражением выпалил он, – все это в итоге мне бы досталось, и уж я точно куда лучше с этим хозяйством сумел бы управиться!

И он, ногой отшвырнув под дерево недоеденную корку, решительно двинулся в сторону двора. Дэниел тоже через некоторое время пошел к дому. Слова Гэбриела застряли у него в голове, точно заноза под ногтем.

Все, с него довольно. Он больше не позволит отцу поднимать на него руку. И Гэбриелу больше не спустит постоянных насмешек и издевательств. И ни к чему ему слушать, о чем там шепчутся в деревне. И нечего бояться, что кто-то что-то про них с Сарой пронюхает. Только сейчас он наконец стал понимать, что жизнь его идет как-то неправильно, однако ее вполне можно переменить в соответствии с его новыми планами и желаниями.

Он решил, что еще немного подождет – он все-таки надеялся, что Сара придет на реку, – но если она так и не объявится, он сам ее разыщет.

Кем я теперь стала

Тело, в котором я, видимо, теперь оказалась, бьет дрожь. Кто-то натер мне глаза песком, да еще и в горло его напихал. Голова стиснута оковами боли.

Что-то холодное касается моего лба. Приятно. Оказывается, это чья-то рука.

– Все хорошо, девочка, – доносится до меня знакомый голос. – Не бойся и не спеши. Скоро ты полностью придешь в себя.

Но всего лишь для того, чтобы разлепить веки и открыть глаза, мне требуется невероятное усилие воли. Я и не подозревала, что обладаю такой волей. Только я все равно ничего толком не вижу – разве что какие-то неясные фигуры в полутьме.

– Я умираю?

– Нет. Ты просто заново родилась.

Не вижу в этом смысла. Но никаких вопросов задать не могу. Такое ощущение, словно все во мне до предела изношено и требует полной неподвижности. Любое движение вызывает длительную боль, после которой меня накрывает волна дурноты. Ну и пусть, пусть меня поглотит эта тьма…

* * *

Горячие пальчики ерошат мне волосы, теплые влажные губы прильнули к моему уху и что-то шепчут.

– Пожалуйста, поправляйся скорей! Ну пожалуйста!

Чуть-чуть шевельнувшись, я пытаюсь открыть глаза и не могу.

Липкая ручонка убирает волосы у меня со лба, гладит по щеке.

– Проснись, проснись, посмотри, что я тебе принесла!

Я пытаюсь поднять руку, пытаюсь коснуться Энни, но у меня ничего не получается.

– Это отвар из цветов бузины! Я сама его приготовила. Ну, открой-ка рот.

Ложка, такая грубая, раздвигает мне губы. Сладкая жидкость вливается в рот. На зубах похрустывает песок. Жидкость стекает по подбородку в ямку на шее. А Энни гладит меня по голове и приговаривает:

– Вот какая хорошая девочка!

* * *

Я просыпаюсь внезапно, меня словно кто-то вырывает из сна, и сердце мое стучит все сильней и сильней. Я вся дрожу. Кожа влажна от пота, рот пересох. Оказывается, я уже стою, шатаясь, посреди комнаты, и она кружится, кружится…

Я падаю, но мама успевает подхватить меня.

– Остановись, девочка, ляг.

Я пытаюсь вырваться из ее рук, но она держит крепко. Моя ладонь взлетает сама собой и бьет ее по щеке. Получив звонкую пощечину, она вскрикивает, отпускает меня, и я наконец на свободе. Жадно хватаю ртом воздух, налетаю на стол, спотыкаюсь о тюфяк Джона и буквально выпадаю в дверь. Прохладный морской бриз касается моей потной разгоряченной кожи, и по ней бегут мурашки. Трава колет мои голые икры, в ней путаются пальцы моих босых ног; руки у меня грязные, под ногтями земля.

Мимо проходит Джон; под мышкой у него охапка хвороста; он жует горбушку хлеба, но хлеб явно слишком мягкий, чтобы его испекли именно для него.

– Ну что, получше тебе? – спрашивает он. – Я… это… в общем, я рад.

– Я тоже.

Он предлагает мне недоеденную горбушку, но я отталкиваю его руку. Он уходит в дом, и оттуда появляется мама. Она опускается передо мной на колени, прогоняет Росопаса и берет мое лицо в шершавые ладони. Я вижу у нее на щеке красные отпечатки моей пятерни и вспоминаю, с какой силой ударила ее.

– Ой, мамочка! – Я в ужасе подношу руку ко рту. – Это ведь я тебя ударила. – В горле у меня кипят слезы. – Я сделала тебе больно.

Она отрицательно качает головой и помогает мне подняться на ноги.

Я на минутку прислоняюсь к ней:

– Ты уж меня прости!

– Ничего страшного, девочка. Это ты нечаянно. Ты не хотела меня ударить. Пойдем-ка в дом.

Мама усаживает меня за стол, наливает в чашку воды и подает мне.

– Вскоре Сет должен прийти. Наверное, он нам пахту принесет. Хорошо бы. Это бы тебя немного подкрепило, – говорит она.

При одной лишь мысли о пахте у меня сводит живот. Зато воду я пью непрерывно и большими глотками.

Мама ошибается. Я хотела ее ударить. Если бы не хотела, не ударила бы. Просто я была не я. Не прежняя я. Я была тем, кем теперь стала. Это та тьма, которую я впустила в себя, когда намазалась тем магическим средством, теперь вытекает из меня и причиняет боль моей матери. Жаль, что я все-таки позволила тогда гневу взять надо мной власть и впустить в мою душу эту тьму.

Дверь с грохотом распахивается настежь, и Энни, влетев в дом, приземляется прямо ко мне на колени. Вместе с ней в комнату влетает струя свежего воздуха и запах влажной земли. Живой цвет ее нежной щечки, ее светящиеся глаза… Глядя на нее, я понимаю, до чего же плохо я все-таки себя чувствую. Я прижимаюсь лицом к ее мягкому загривку. Она прячет от меня обе руки.

– Ты уже вставала? Тебе уже лучше, правда? – Энни пытливо всматривается в мое лицо; над бровью у нее появляется маленькая морщинка. – Ну да, я же вижу, что тебе лучше, – говорит она, хотя и несколько неуверенно.

Я стараюсь сесть как можно прямее и уверяю ее:

– Конечно, мне гораздо лучше. А все благодаря твоему отвару. Спасибо тебе, малышка.

– Значит, теперь и ты у нас бодрящие напитки готовить умеешь, бельчонок? – спрашивает Джон. – Теперь, значит, все в семье фамильным ремеслом занялись. – Но шутка ему не удалась: слишком напряженно звучит его голос.

Я пытаюсь встать.

– Мне нужно тебя осмотреть, – говорю я Энни.

– Не нужно, мамочка меня уже осмотрела. – Она машет рукой. – И мы с Джоном весь дом обошли и в колокольчик позвонили.

Я быстро смотрю на Джона. Но он только пожимает плечами и, отвернувшись, бурчит себе под нос:

– Да что там говорить, пустяки какие. Зато она сразу ныть перестала.

– Смотри, что я тебе принесла, – говорит Энни и вытаскивает руки из-за спины. В одной зажат какой-то грязный непонятного цвета металлический предмет, в другой – букет пушистых ярких одуванчиков, от которых исходит приятный горьковатый аромат. Она сует мне одуванчики, а сама начинает сковыривать грязь с неизвестного предмета.

– Какая хорошая штуковина, – приговаривает она. Под ногтями у нее черно от грязи. – А что это такое?

Джон взвешивает «штуковину» на ладони. Поворачивается к матери.

– Это подсвечник, – говорит она.

Джон внимательно его изучает, обводит пальцем небольшую чашу у основания. Энни, сияя, следит за каждым его движением.

– Да это же настоящее сокровище, белка, – говорит он. – И ничуть даже не сломанный!

Он снова передает ей подсвечник. Энни, прижав подсвечник к груди, качает его как младенца. А я думаю о том, кто были хозяева этой вещи. Для нас и подсвечники, и свечи – невообразимая роскошь; я уже и не помню почти, как у нас дома свечи зажигали, а Энни и вовсе никогда этого не видела. Ей и невдомек, что� именно она нашла. А ведь когда-то свеча в этом подсвечнике освещала для кого-то стол во время вечерней трапезы или кого-то провожала в постель. То была жизнь, полная тепла и уюта, которую в клочья порвали болезнь и страдания.

Я невольно вздрагиваю и снова обращаюсь к одуванчикам.

– Какие же они хорошенькие! – искренне восхищаюсь я. Пусть эти цветы и не слишком-то изящны, но они действительно принесли в наш дом желанную вспышку яркого цвета. Не говоря уж о том, что для меня ценен вообще любой подарок, полученный от Энни. – Спасибо тебе, кутенок.

Она соскальзывает с моих колен и тянется за чашкой, в которую хочет поставить цветы. Когда она набирает в чашку воды, мать выхватывает одуванчики у нее из рук, и Энни сердито кричит:

– Отдай!

Мать, не обращая на нее внимания, вертит цветы в руках, переворачивает их головками вниз, расщепляет им стебли и в итоге говорит:

– Да, эти вполне подойдут. Ты хорошая девочка. В твоих одуванчиках достаточно сока, чтобы приготовить тинктуру от бородавок. По крайней мере, парочку точно вылечит. – Она бросает взгляд на дверной проем. – Брысь, Росопас! Ступай, ищи, кого тебе велено.

Я с трудом скрываю улыбку, видя, как разгневана Энни. Скрестив руки на груди и сверкая глазами, она смотрит на мать и кричит:

– Они не для бородавок! Они для красоты! Я их для Сары рвала!

– Ерунда, детка. У нас нет времени на красоту. Все, что попадает сюда через эту дверь, должно иметь полезное применение. А еда, которую я куплю на денежки, заработанные исцелением бородавок, принесет Саре куда больше пользы, чем эти жалкие цветочки и старый грязный подсвечник.

Энни привстает на цыпочки, сжав кулаки, чуть наклоняется вперед, прижав руки к бокам, и рычит сквозь стиснутые и оскаленные зубы. Она еще более свирепо настроена, тем более что мы – мама, Джон и я – смеемся, а Джон еще и говорит:

– Ты, мама, поосторожней с ней, она сейчас и укусить может.

– Ну, ладно, ладно. – Мама гладит Энни по голове и протягивает ей один одуванчик: – Вот тебе для твоей сестры.

Энни берет его, стряхивает мамину руку и протягивает цветок мне. Я крепко ее обнимаю.

– Одуванчик просто очаровательный, – говорю я. – Такой же, как ты. Спасибо тебе, кутенок.

Она вздыхает, скребет у себя в затылке обеими руками и сообщает:

– По-моему, у меня снова эти паучки в голове завелись.

И я невольно чуть отстраняюсь от нее.

* * *

С каждым днем я могу простоять немного дольше, сделать несколько дополнительных шагов и чуть больше съесть. Но вот сегодня я почему-то не в силах даже пошевелиться, такое ощущение, словно я вросла в этот тюфяк.

Та тьма снова объявилась и понемногу обретает форму. Сперва это некая тень, которую я замечаю краем глаза. И эта тень словно разбухает, движется, и я уже почти узнаю того, в кого она превратилась, но и этот образ исчезает, а на его месте опять возникает неясное пятно. Я так и сяк поворачиваю голову, пытаясь разглядеть получше, но ничего не выходит.

Мама тоже чувствует появление кого-то незнакомого. Она ничего у меня не спрашивает, но я замечаю ее пристальный взгляд: она явно ждет, чтобы я проявила свои новые способности, а мой магический дружок обрел конкретную форму. Я смотрю, как пляшут пылинки в неровном луче света, просачивающемся сквозь дыру в кровле, и стараюсь отвернуться и не видеть ту тьму, которая теперь во мне заключена. Я страшусь того, кем позволила себе стать.

Энни тянет меня за руку:

– Ну что ты все в темноте сидишь! Пойдем со мной в лес.

– Да я и сама темнота.

Где-то смеется Джон, но я его не вижу.

– По крайней мере, пока что в темноте на тебя куда приятней смотреть, – говорит он.

Мама хмурится:

– Энни права. Хватит тебе дома сидеть. Ты уже вполне поправилась, пора и делом заняться.

То темное существо, которое я вижу краем глаза, явно сердится. Если смотреть прямо перед собой и притворяться, что вовсе и не пытаешься его разглядеть, его видно гораздо отчетливей.

– Сара, – теперь мать уже стоит передо мной, подбоченившись и слегка наклонившись ко мне, так что ее лицо оказывается совсем близко, – вставай и принимайся за работу. В доме ни крошки еды.

А я все смотрю на пляшущие в солнечном свете золотистые пылинки, их танец заслоняет от меня мамино лицо, и оно кажется каким-то расплывчатым, неясным. Я чувствую, как Энни трясет меня за плечи. И во тьме появляются пятна света – но не благодатного, не приятного глазу, а в виде ярких ослепительных вспышек. Это светятся чьи-то глаза.

Мама щелкает пальцами.

И появляется еще что-то. Теперь тьма сгустилась, стала тяжелой, непроницаемой. И в этом сгустке тьмы светятся жгучие глаза. И какие-то колючки. И…

– Что это? – требовательно спрашивает мать. – Что ты видишь?

Мне трудно дышать, горло словно распухло, слова со скрежетом выползают из моих уст:

– Зубы…

– Где зубы? – спрашивает Энни. – Чьи зубы?

Мама присаживается на корточки в узкой щели между стеной и моей лежанкой и кладет руку мне на колено:

– Не пугайся. Это твой фамильяр.

Я слишком долго смотрела не моргая, и теперь глаза мои наполняются слезами: слезы катятся у меня по щекам, и я вижу перед собой только какие-то цветные расплывчатые пятна, по краям которых по-прежнему извивается та тьма, с каждой секундой становясь все более отчетливой. Тьма обретает некую определенную форму, растет, растягивается, и я не могу снова засунуть ее внутрь себя. Зубы теперь хорошо видны, их много, из открытой пасти до меня доносится кислое дыхание, пахнущее почему-то золой, и я чувствую, как меня жалят эти светящиеся глаза. И слышу звуки, которые издает это существо. Глубокие, низкие. Эти звуки сотрясают меня изнутри, и я шепчу:

– Оно уже здесь.

– Выпусти его на свободу, – говорит мама.

Но я не могу. Пока не могу. Мамин «заяц» ласковый, безвредный. По крайней мере, по отношению к нам. Я же с помощью колдовского зелья вызвала к жизни совсем иное существо, страшное, дурно пахнущее. А что, если оно захватит меня целиком? Что, если исказит, изуродует само мое естество?

– Мам, ты его слышишь? – спрашиваю я, и голос у меня тоненький, как струйка дождя.

А низкое рычание все нарастает, я чувствую его и в себе, и вокруг меня.

– Ты слышишь, как оно рычит? – снова спрашиваю я.

Мамин голос доносится словно издалека:

– Нет. Его дано слышать только тебе одной.

Теперь тот солнечный луч и пылинки, танцующие в нем, превратились в некую туманную спираль из-за того, что из глаз моих непрерывно льются слезы, а я боюсь сморгнуть и утратить этот свет. Я даже дышать стараюсь совсем поверхностно, делая мелкие короткие вдохи, но поток света все равно исчезает, и поймать его я не успеваю. В ужасе я стискиваю пальцами кромку одеяла, и мне кажется, что тьма сейчас унесет меня прочь.

Но не моргать я больше не могу; я моргаю, и в тот же миг тьма передо мной преобразуется в крупного пса. Теперь он отчетливо виден. Морда слюнявая, зубы оскалены, глаза горят. От него пахнет гарью. И я слышу все то же рычание – рядом со мной и внутри меня. Оно сотрясает меня, пронизывает до мозга костей.

Я открываю глаза и вижу маму. Вижу ее во всех тех обличьях, в каких она когда-либо представала, и ясно сознаю, что эти мои воспоминания правдивы. Я жестом прошу ее наклониться ближе и шепчу:

– Я тебя знаю!

Она смеется:

– Конечно, знаешь. Я же твоя…

Но я не даю ей договорить:

– Я знаю, что ты сделала. И знаю, где ты их всех упокоила. Одного за другим.

Она влепляет мне звонкую пощечину. Я чувствую острую боль, и перед глазами у меня вспыхивает яркий свет. Но я даже не вздрагиваю. У меня теперь есть тот пес, и его сила станет моей силой.

Без прикрас

Дэниел на минутку остановился, переводя дыхание и собираясь с мужеством. Повсюду вокруг виднелись безмолвные темные силуэты полуразвалившихся лачуг, а ведь когда-то здесь кипела жизнь, звенели голоса. Молодые побеги пробивались сквозь развалины домов, как черви сквозь глазное яблоко. Кто знает, думал Дэниел, чьи неприкаянные души витают здесь, какие злые духи шныряют меж неподвижных домов. Его преследовало неприятное ощущение того, что ему здесь не рады, что он вторгся в чужие владения. Это место и впрямь не было предназначено для жизни. Глянув в небо, словно прошитое звездами, Дэниел крепче сжал в руке ведьмин камень, подаренный ему Сарой.

Лачуга Хейвортов была темна. Ни одного случайного лучика света не просачивалось сквозь просевшие стены и дырявую кровлю. Так, может, они спят? – подумал он. Но у него дома в такую пору горели бы свечи, а отец сидел бы за столом и пил эль, уверенный, что сын его давно спит.

У Сары никогда в жизни не было шали. И свечи они бы никогда не зажгли, потому что у них нет свечей.

Дэниелу было очень не по себе, когда он все же собрался с силами и негромко постучал в дверь.

Ответа не последовало, и он уже повернулся, чтобы уйти и поскорей очутиться в знакомой теплой кухне фермерского дома. Но понял, что если сейчас уйдет, то больше уж никогда сюда не вернется. Нет, он не должен сразу отступать. И он снова постучался, теперь уже громче, и когда дверь вдруг распахнулась настежь, он чуть не ввалился внутрь, прямо в негостеприимные лапы Сариного братца.

Ему удалось почти сразу взять себя в руки, хотя по спине у него и пробежал холодок, когда он лицом к лицу столкнулся с этим мальчишкой, который, как всегда, смотрел на него с дьявольской усмешкой. Да и выражение лица у него было скорее злобным, чем дружелюбным. Он неторопливо разглядывал Дэниела, чуть отступив назад и ковыряя в зубах тем самым ножом, которым тогда перерезал горло украденному ягненку. И на несколько мгновений Дэниелу показалось, что они оба снова стоят на тропе у зеленой изгороди, и им владеет тот самый парализующий страх, какой он испытал тогда, услышав угрозу этого дьяволенка. Лишь с огромным трудом он сумел прогнать эти воспоминания и побороть вновь охвативший его страх.

– Что тебе здесь понадобилось?

– Мне нужна Сара, – сказал Дэниел и с удовлетворением почувствовал, что говорит своим новым, уверенным голосом. Потом прокашлялся и пояснил: – То есть я бы хотел ее видеть.

Парнишка попытался было загородить собой все дверное пространство и расставил пошире ноги, но был все-таки слишком тощ и невысок ростом, а потому с вызовом заявил:

– Вот уж странно такое слышать! А от нее-то что тебе нужно?

Дэниел, стараясь не терять самообладания, ответил:

– Мне нужно с ней поговорить.

Брат Сары оглянулся через плечо, некоторое время всматривался в глубину темного дома, затем чуть отступил в сторону, оставив Дэниелу ровно столько места, чтобы тот смог мимо него протиснуться. Дэниелу была неприятна столь неестественная близость, но он все время чувствовал на себе взгляд этого дьяволенка и слышал противный скрежет его ножа.

Перед ним предстало полное запахов дыма и золы мрачное пространство, и в полутьме он сумел разглядеть лишь очертания немногочисленных предметов мебели да очаг, представлявший собой обыкновенную яму прямо в полу. Соломенные тюфяки, три табурета, деревянный, грубо сколоченный стол – вот и вся обстановка первой комнаты. Мебель была, конечно, куда более убогой и примитивной, чем у него дома, но ее все же оказалось больше, чем ему раньше представлялось. Наверное, думал он, заняв этот дом, они просто воспользовались тем, что здесь нашли. Все это некогда принадлежало другим людям, которых давно уже нет на свете. Стены были покрыты пятнами сажи, а сквозь дыры в крыше и в распахнутую дверь в дом вливался прохладный ночной воздух.

В дверях, ведущих в соседнюю комнату, стояла Сара в накинутом на плечи одеяле. Она, Энни и их мать стояли в обнимку и были словно окутаны пеленой настороженности. Дэниелу впервые пришло в голову, сколь странен этот его неожиданный ночной визит; им вполне могло показаться, что это таит в себе некую угрозу. «Господи, – со стыдом думал он, – я ведь об этом и не подумал!»

– Простите, – сказал он, снимая шапку и судорожно сжимая ее в руках, – я, должно быть, напугал вас, явившись в столь поздний час да еще и проявив излишнюю настойчивость… – Он быстро глянул через плечо на брата Сары, который стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за ним. Проклятье, да прекратит ли он когда-нибудь скрежетать своим ножом! – с ненавистью подумал Дэниел и повторил: – Я еще раз прошу простить меня за это вторжение. – Ему никто не ответил.

Энни зевнула, сунула в рот большой палец и, теребя спутанную прядь волос, привалилась к матери. Не сводя глаз с Дэниела, она строго спросила:

– Ты принес мою раковину?

– Ох, извини, – он показал ей пустые ладони, – но в следующий раз я непременно ее принесу.

– Ты и в прошлый раз это обещал! – сонным голосом упрекнула его Энни.

– Да, я помню.

– Я знала твою мать, – сказала вдруг мать Сары. – Нежная была душа. – Она взяла Энни на руки и унесла ее куда-то во мрак соседней комнаты.

А Дэниел смотрел на Сару и ждал. Но она молчала и лишь плотнее куталась в свое одеяло. Вид у нее был какой-то больной. Лицо бледное. Уж не хворала ли она все это время?

– Чего тебе от меня нужно, Дэниел?

– Я всего лишь… – Нет, слишком много всего накопилось у него внутри, чтобы он мог это сказать здесь, при всех. – Не могли бы мы немного прогуляться?

Она приподняла одеяло и шагнула к нему, но брат преградил ей путь:

– Никуда ты не пойдешь. – Потом повернулся к Дэниелу и заявил: – А ты даже не надейся, что я разрешу тебе прогуливаться с моей сестрой в темноте.

– Не валяй дурака, Джон, – устало сказала ему Сара.

– Но ведь… – Джон быстро посмотрел на Дэниела, упрямо наклонил голову и тихо сказал: – Но ведь ты же нездорова!

– Ничего. Мне уже лучше. Отойди от двери.

И он послушно отошел. Ничего себе, подумал Дэниел, кто же из них сильнее? Небо, как оказалось, расчистилось, и все вокруг было залито лунным светом. Дэниел снова надел шапку, и они с Сарой медленно двинулись к лесу. Сара шла молча, низко опустив голову, и ноги переставляла как-то неуверенно, словно боялась оступиться.

Зайдя чуть дальше опушки, они остановились под ясенем, широко раскинувшим свои ветви. Только сейчас Дэниел заметил синяк у Сары на щеке и спросил:

– А это у тебя откуда?

– От мамы.

Такого ответа он не ожидал. Возможно, именно из-за материной затрещины она и молчит? Ну что ж, по крайней мере, деревенские тут не виноваты. Но Дэниел был бы готов принять на себя и этот синяк, и душевную боль Сары хоть в стократном размере, лишь бы ее от них избавить. Он чувствовал, как в душе его закипает гнев против этой женщины, которая посмела ее ударить. Он с нежностью коснулся пальцем краешка синяка, но Сара, резко отдернув голову, спросила:

– Зачем ты пришел?

– Я оставлял там камень. Я ждал тебя…

– Зачем? – Он видел в глазах Сары ту же непреклонность, что и в глазах Молли, хотя сейчас совершенно не понимал, чем это он мог заслужить подобную холодность.

– Потому что увидеть тебя хотел. Я думал, что ты… мне казалось, мы с тобой…

Она покачала головой:

– Не понимаю, чего все-таки тебе от меня нужно.

– Ты мне очень нравишься.

Она рассмеялась, но в ее смехе отчетливо слышалась горечь.

– Разве может тебе что-то так уж во мне нравиться? У меня же ничего нет, Дэниел, да я и сама ничто. Ты сам видел, как я живу. Не следует тебе со мной встречаться, да и я не могу быть с тобой. Моя жизнь ни в коем случае не должна пересекаться с твоей.

– Но ведь наши жизни уже пересеклись! – Он чувствовал, что сейчас она далека от него как никогда прежде, и совершенно не понимал, почему это происходит.

– Это неважно. Ты просто возвращайся к себе на ферму и продолжай ухаживать за кузнецовой дочкой, а меня оставь. Я своей собственной дорогой должна идти.

Ее слова неожиданно пролили луч света на бесконечный мрак замешательства, окутавшего Дэниела.

– Как ты сказала? – Он даже слегка рассмеялся. Ну, ясно, Молли не очень-то спешила рассказывать в деревне, что никакой любви у нее с фермерским сыном не вышло.

– Знаешь, – попытался объяснить он, – все это совсем не так… – Теперь он говорил очень серьезно и решительно. Шагнув к Саре, он высвободил одну ее руку, судорожно вцепившуюся в одеяло, и сплел ее пальцы со своими, и она подчинилась, хотя и не сразу. – Дело в том, что Молли действительно ко мне приходила. Она сказала, что, поскольку ее выбрали Королевой мая, у нее есть право выбрать себе жениха и она выбрала меня. Но я… я ей отказал.

Сара смотрела на него с каким-то странным выражением. Совершенно невозможно было понять, какие чувства она в данный момент испытывает. Дэниел чувствовал, что сам он улыбается слишком широко, слишком счастливо, глядя на нее, но ничего не мог с собой поделать.

– Знаешь, Сара, я ведь никогда в жизни никому не отказывал – о чем бы меня ни попросили. А на этот раз отказал. Из-за тебя.

Он придвинулся к ней еще ближе, взял обе ее руки в свои и даже слегка встряхнул их, словно желая доказать ей, как для него важно и радостно все то, в чем он ей сейчас признается. Однако лицо ее оставалось по-прежнему безучастным и ровным счетом ни о чем ему не говорило.

– А когда в последний раз отец меня ударил, со мной произошло что-то такое, я и сам не знаю что, но я, глядя ему прямо в глаза, сказал, что больше никогда не позволю ему поднимать на меня руку. И с того раза он больше этого не делал. А ведь такого со мной никогда раньше не случалось. Я столько лет боялся отцовского гнева, а потом в моей жизни появилась ты, и ты показала мне, как быть сильным, как быть самим собой, и я стал самим собой – таким, каким никогда не был раньше, но каким хотел бы быть и впредь. Да, я хочу быть именно таким. И это становится возможным, когда мы вместе. А ты… скажи, ты хоть что-то из моих бессвязных слов поняла? Это имеет для тебя хоть какое-то значение?

Дэниел умолк, в отчаянии вглядываясь в лицо Сары и пытаясь понять, поняла ли она его.

– Значит, ты не ухаживаешь за кузнецовой дочкой? – спросила она. – И не собираешься на ней жениться?

Он засмеялся:

– Нет.

Но выражение ее лица осталось прежним. Значит, его усилий оказалось недостаточно.

– Да я и… просто не смог бы! У меня там и места-то на нее не хватит!

Она нахмурилась:

– Места? Для нее? Где?

– Да ни для кого угодно не хватит! Нет в моей душе места ни для кого, кроме тебя!

Наконец-то на губах Сары появилась слабая улыбка:

– Ну что ж…

– Так, значит, ты из-за нее не приходила? Из-за Молли?

– Да. И еще потому, что мы с тобой разного поля ягоды. И еще дома у меня…

Дэниел почувствовал, как в нем снова закипает гнев.

– Она что, часто тебя бьет?

– Никогда она меня не била! Это впервые случилось.

– Но из-за чего? Неужели из-за того, что мы… – Оказаться непосредственной причиной ее страданий было совсем уж невыносимо.

– Нет. Это потому что я начинаю кое-что вспоминать.

Дэниел ничего не понял. Понял только, что спрашивать нельзя. Он еще не заслужил того, чтобы эта семья открыла перед ним свои тайны. И он лишь крепче сжал руки Сары и попросил:

– Не позволяй ей снова так поступать. Пожалуйста.

– Почему это? – удивилась она и даже на этот раз слегка улыбнулась. – Неужели тебе не все равно? Или ты боишься, что мне будет больно?

– Да, мне не все равно, и я боюсь, что тебе будет больно, и я хочу, чтобы ты была счастлива… – Голос его слегка дрогнул, и она, конечно, это заметила, ведь они стояли очень близко и по-прежнему крепко держались за руки. – Потому что я люблю тебя. – Этих слов он никогда еще никому не говорил и с трудом заставил свои губы подчиниться, когда произносил их. Но слова эти прозвучали на редкость правдиво. – И я хотел бы спросить: а ты меня любишь?

Он услышал, как она, вздрогнув, затаила дыхание; глаза ее потемнели. Ему вдруг стало страшно: а что, если он обидел ее, поставил в неловкое положение? Что, если она сейчас повернется и убежит? Ну что ж. Он выпустил ее руки и даже отодвинулся от нее на шаг. Значит, он все-таки ошибся…

И тут она сама потянулась к нему, ухватилась за его дублет и притянула к себе. Теперь ее губы почти касались его губ. Оба молчали, и в тишине он слышал только ее тихое дыхание, чувствовал только тепло ее руки на своем плече, видел только синеву ее глаз. Но глаза эти были слишком близко, и он ничего не сумел в них рассмотреть.

Сказка, сотканная из звездного света

Едва встает солнце, я бросаюсь бежать и бегу, спотыкаясь о корни деревьев и попадая в рытвины. Ноги мои все еще слабы после того дьявольского снадобья и подгибаются подо мной, но я заставляю себя двигаться, заставляю бежать быстрей и быстрей. Пусть та радость, которую я несу в своей душе, наполнит наш дом, пусть она прогонит наши извечные сражения с нуждой, наш страх перед новым магистратом. Пока что я слышу лишь негромкие отголоски тех звуков, которые издает пес, вызванный мной с помощью магии. И сегодня я не чувствую в себе никакой тьмы, она не прячется даже в самых укромных уголках моей души, ибо сегодня все мои мысли только о Дэниеле и о том, что он мне рассказывал о нашей новой жизни.

– Мы непременно построим для себя свою собственную жизнь, – сказал он. – И в ней никто и никогда не ударит человека кулаком в лицо.

Он притянул меня к себе, крепко обнял и стал рассказывать некую прекрасную сказку, словно сотканную из звездного света, и нарисованные им сцены вряд ли были реальны, но мне нравилось их рассматривать, нравилось его слушать. Я и думать себе не позволяла о том, какое сражение мне придется выдержать с моими родными, с каким отвращением воспримет меня его семья. Но – и это было гораздо хуже – я пыталась забыть о том, что отныне в моей жизни постоянно будет присутствовать мой вечный хозяин, тот, с кем я сама только что связала себя страшной клятвой. Отныне он всегда будет следить за мной, выжидая удобного момента, чтобы подчинить меня своей воле. А ведь мать много раз предупреждала меня о том, что случается с теми, кто ему сопротивляется, и что он делает с теми, кого мы, на их беду, полюбим. Ведь это он приказал морю поглотить моего отца.

Но я – пусть ненадолго! – все же позволяю себе поверить сказкам Дэниела.

– Значит, ты будешь фермером? – спросила я.

– Да, а ты моей женой. И научишься доить коров. И станешь печь хлеб для всей деревни в нашей печи.

– И на Майский день мы с тобой будем танцевать на лугу? И есть медовую коврижку?

Он ничего не ответил, только поцеловал меня в макушку.

Так мы с ним и проговорили, пока не проснулись птицы, не начали щебетать, а в небе не расцвели первые розовые отблески зари.

Пробежавшись, я влетаю в нашу комнату, на ощупь пробираюсь к лежанке, где под грудой одеял все еще спит Энни, выкапываю ее оттуда, трясу и приговариваю:

– Вставай, вставай, просыпайся, уже утро!

Она что-то ноет и зарывается еще глубже, как мышь в сено. Я смеюсь и целую ее.

– Спать хочу! – заявляет она.

– Ничего, пора вставать. И я должна побыстрее тебя осмотреть.

Сердито ворча, Энни встает. Руки сжаты в кулаки, зубы оскалены, она еще и рычать пытается, но я смеюсь, и в итоге она тоже не выдерживает и начинает смеяться.

– Ну, хватит рычать, кутенок. Меня ты этим не испугаешь. – И я начинаю осматривать ее ушки, шейку, приподнимаю волосы, но вижу лишь безупречную чистую кожу. Нет на ней никаких отметин! Конечно же, нет! Теперь в нашу жизнь вошел некий свет, теперь в ней все переменится. И моей сестренке непременно найдется место рядом с нами у того очага, который мы создадим вместе с Дэниелом.

Я прижимаю к себе теплое худенькое тело Энни, вдыхаю запах леса, которым пропитаны ее волосы, целую ее в грязноватую щечку.

– Почему это ты все время так улыбаешься? – с подозрением спрашивает она.

С рассвета до заката

Утро началось с того, что он держал Сару в своих объятиях: они шепотом обсуждали свою будущую совместную жизнь, и весь день потом с губ Дэниела не сходила улыбка. Он прямо-таки не мог стряхнуть эту улыбку со своего лица, хотя под серыми нависшими тучами словно накапливалась тяжелая жара, а бесконечная череда привычных дел успела утомить его и сделать его походку не такой легкой и более медлительной.

В итоге руки его начали соскальзывать с поручней плуга, что вызывало проклятия и насмешки со стороны Гэбриела, но и на Гэбриела, и на его насмешки ему было плевать. А когда он распряг лошадей и повел их домой, ноги у него подкашивались от усталости и скользили, он даже несколько раз упал, и Бетт была крайне недовольна травяными пятнами на его штанах.

– Ты же знаешь, как я ненавижу вымачивать белье и ту вонь, которая тогда от него исходит! – упрекнула его она, и он тут же попытался к ней подольститься:

– Бетт, ты поистине сердце нашего дома! Без тебя мы бы все точно пропали! – Он подхватил ее и закружил по кухне, пока она не завизжала, не засмеялась и не высвободилась из его рук.

– Да ладно, подлиза, убирайся, – сказала она, оправляя юбки. – Уходи с глаз долой, пока я снова про эти пятна не вспомнила. – Она покачала головой: – Что-то ты уж больно веселый сегодня.

– Натаниэлю невероятно повезло! – крикнул Дэниел, увернувшись от тряпки, которой Бетт на него замахнулась.

Незнакомая странная любовь к жизни бурлила в нем. Он чувствовал себя смертельно усталым, но понимал, что все равно не уснет, поскольку мысли его были заняты воспоминаниями о прошлой ночи. Как же все на свете изменилось с тех пор! Все прекрасное, что существовало в этом мире, словно стало еще прекрасней: нежные птичьи трели, ласковые глаза телят, юная листва на фоне тяжелых грозовых туч. Да, в тот день с рассвета и до заката Дэниела окружала только красота.

Во время вечерней трапезы он, набравшись храбрости, объявил отцу, что отказал Молли.

– Не могу сказать, что меня это так уж сильно огорчает, – ответил отец. – Она, конечно, девчонка хорошенькая, и ты вполне можешь с ней развлечься, коли захочешь, но жениться на дочке кузнеца? С какой это стати? – Он рассмеялся. – Ты мой единственный сын. А она что из себя представляет? Я понимаю, они могли бы целую ферму выиграть, а что получили бы мы? Раз в неделю по новой подкове? – Он снова расхохотался, но словно с натугой. Потом удивленно поднял брови и мотнул головой в сторону сына. Он был явно доволен собственной шуткой, а тот ее не оценил. И он решил повторить: – Неплохо, а? Раз в неделю по подкове в обмен на целую ферму?

Он снова засмеялся, потом утер глаза и добродушно заметил:

– Мне бы все равно пришлось такой брак запретить, сынок. Так что ты правильно поступил.

Дэниел положил ложку на стол, и полная миска густой селедочной похлебки так и осталась нетронутой. Значит, дочка кузнеца отцу не подходит. Каковы же будут его шансы, если он скажет, что хочет жениться на какой-то лохматой оборванке, дочке местной знахарки, которую все считают ведьмой? А ведь эта знахарка помогла ему, Дэниелу, появиться на свет. Эта знахарка пыталась спасти его мать и присутствовала при ее смерти. Но именно ее отец все эти годы считал ответственной за смерть матери.

Пчелы

Мать послала нас на берег залива, велела стучаться в каждую дверь и во что бы то ни стало постараться продать наши снадобья. Мне совершенно не улыбалось этим заниматься, но спорить с матерью не хотелось. Да и настроение у меня все еще было радужное после слов Дэниела.

Но вот первая женщина уже закрывает дверь у нас перед носом и орет:

– Убирайтесь! Никаких ваших заколдованных цветов мне не нужно!

А за спиной у нее тьма и теснота, и пахнет рыбой и древесным дымом.

– Нет, это же… белый вереск, – говорю я. – Он удачу приносит. – И Энни тут же протягивает ей букетик сухих цветов. – Вы положите их на ступеньки крыльца, чтобы они могли за вашим мужем присматривать, пока он в море. Или возле сетей, чтобы они вам полный улов принесли.

– Мы в своем доме и без вас защищены. – Женщина указывает мне на некий рисунок, нацарапанный на стене. Это магический круг, а в нем что-то вроде лепестков наподобие ромашки. Колдовской знак. Я впервые за много лет вижу такой. У меня холодеет внутри. – И никакие ваши заклятья нам не нужны. От вашей семьи всем одни только неприятности. Вон Гэбриел что рассказывает, какое заклятье вы на него наложили!

Больше всего мне хочется сейчас заткнуть Энни уши. Уголком глаза я замечаю некое движение, но, моргнув, прогоняю того пса прочь. Сейчас для нас важнее, чем когда-либо, чтобы нас никто ни в чем обвинить не смог. А Энни уже с любопытством на меня смотрит, и я поспешно говорю:

– Это же просто цветок! Он удачу приносит. И мы никогда никого не…

Женщина на минутку приоткрывает дверь и, высунув голову наружу, снова начинает орать:

– Погодите, новый-то магистрат нас, добрых прихожан, защитит, а таких, как вы, слуг дьявола из нашей деревни изгонит! Уж мне-то известно, что ты, нечестивица, с несчастными ребятишками Бартонов сделала! И если ты, поганка, еще хоть раз осмелишься пачкать своими грязными ногами мое крыльцо, я расскажу магистрату Райту все, что о тебе слышала, ясно? Убирайся!

И дверь захлопывается. Энни поворачивается ко мне, нахмурившись и по-прежнему сжимая в руках цветы, и спрашивает:

– О чем это она? Что мы такого плохого сделали?

А я вспоминаю кровавые расчесы на голове Гэбриела; его чесотка была вызвана моим гневом. Вспоминаю, как жестоко Джон избил Сэма Финча; вспоминаю ту глиняную куколку, которую мать сделала по образу и подобию Сэма. Вспоминаю, какие проклятия мать насылала на тех, кто ее обидел, желая рыбакам неудачного лова, крестьянам бедного урожая, а их детям болезней.

– Ей мы ничего плохого не сделали, – говорю я.

Что бы там ни случилось с детьми Бартонов, это, по крайней мере, точно не моих рук дело. С тех пор уж года три прошло. Я тогда даже еще и не начинала входить в силу. И уж тем более почти не пыталась ни заклятья плести, ни кого-нибудь проклинать.

Я закрываю глаза и снова вспоминаю: в тот год зима была особенно жестокой, земля промерзла насквозь, так что больно было ступать. А Энни была совсем еще маленькая, худенькая и беспокойная. Я тогда всю ночь пролежала без сна – очень болела голова, а живот прямо-таки сводило от голода, – и все прислушивалась к ее плачу. Потом все же встала, хотя у меня от слабости кружилась голова и немного подташнивало, и решилась выбраться из дома. Я надеялась вымолить в деревне хотя бы яблоко или пастернак, оставшийся с осени – все равно что, лишь бы это можно было сварить и накормить малышку.

Дом Бартонов был к нам ближе всего, да у меня, пожалуй, и сил бы не хватило, чтобы идти куда-то еще. Я стояла у них на крыльце, завернувшись в одеяло, захваченное с собственной постели, и умоляла хозяина дома подать мне хотя бы медный грош, хотя бы крошечный кусочек съестного для моей сестренки, а у него за спиной виднелась кухня, где топился очаг, было тепло и вкусно пахло вяленой рыбой. За столом сидела девочка примерно моих лет и качала на колене толстенького младенца, который был, пожалуй, чуть постарше нашей Энни; младенец подпрыгивал, и под подбородком у него вздрагивали пухлые складочки.

Но этот человек погнал меня со двора, грозно размахивая вилами. Хотя мне тогда и четырнадцати лет не было.

При воспоминании об этом гнев мгновенно закипает в моей душе; достаточно крошечной искры, чтобы он, если я ему это позволю, ударил подобно мощной морской волне. И тогда передо мной будут постоянно маячить те янтарные глаза… Нет, надо успокоиться. Я делаю несколько глубоких вдохов и крепко прижимаю к себе Энни, пытаясь подавить бушующую во мне ярость, ибо направить ее сейчас не на что.

А в ту зиму в деревне и впрямь многие умерли, в основном маленькие дети и старики. В их числе оказались и дети Бартонов. Энни выжила, но уж Бартона точно за это благодарить не стоило. И вскоре после смерти детей Бартоны из нашей деревни уехали.

Но ко мне их злосчастная судьба не имела ни малейшего отношения.

Я не более виновата в несчастьях, которые обрушиваются на эту деревню, чем ее богобоязненные жители. Особенно если прислушаться к тем сплетням, которые приносит домой Джон. Да эти «богобоязненные» вовсю спят с чужими женами, колотят своих детей, а в церковную чашу для пожертвований кладут камешки вместо монеток. И они еще смеют в чем-то нас обвинять! Если уж таковы добрые прихожане, так пусть лучше я буду изгоем.

Я чувствую, как где-то внутри меня волнами прокатывается негромкое и пока довольно спокойное рычание пса. Я хоть сейчас могла бы наложить на эту женщину проклятие, чтобы она почувствовала цену своей же собственной жестокости; могу, например, наслать чуму на весь ее дом или утопить ее мужа на дне морском. Страшные слова вертятся у меня на кончике языка, опасные слова, такие, каких я никогда раньше не знала. Возможность воспользоваться ими искушает меня. Продемонстрируй я этой женщине свою силу, и ее презрение тут же сменилось бы страхом.

Я словно балансирую на грани между двумя различными жизнями. Я могла бы впустить в свою душу его, того, кто меня выбрал, и воспользоваться теми дарами, которые он мне дал; тогда я стала бы истинной дочерью своей матери. Я ведь уже воспользовалась изготовленным ею зельем. Та сила уже живет во мне, она моя. Но картины сказочно светлого будущего, которые Дэниел рисовал мне ночью, все еще стоят передо мной, все еще живут в моем мозгу, и в той полной света жизни, о которой Дэниел мечтает для нас обоих, нет места зловещей тьме. Звуки злобного рычания, которое раздается в глубинах моей души, смешиваются с шумным дыханием моря, и я чувствую себя словно подвешенной в пространстве, будучи не в силах угадать, какую же из двух жизней мне все-таки стоит выбрать.

Ветерок приносит запах дыма, я чувствую на языке привкус золы и вспоминаю костер на берегу реки, сладкий пирог, теплую шаль. Я закрываю глаза и делаю шаг назад. Не знаю, найдется ли когда-нибудь для меня место в том мире света, где живут другие. Но какая-то часть этого мира уже была мне предложена, и я непременно оставлю ее себе.

– Можно мне один букетик? – слышу я чей-то тихий голос, оборачиваюсь и вижу девушку. Вид у нее болезненный, глаза словно обведены красным, кожа бледная. Я узнаю ее: она из тех, что часто ходят к моей матери и доверяют ей.

Присев перед Энни на корточки, она берет у нее цветы и опускает в них нос.

– Только, боюсь, удача мне уже изменила, – говорит она и вручает мне монету.

Энни тянет меня за юбку, и мы, взявшись за руки, спешим убежать подальше от этой деревни. Мы, конечно, довольны своим успехом, но меня по-прежнему терзает некое беспокойство, и я ничего не могу с собой поделать. Эта девушка – ее зовут Филлис – всегда была к нам добра, она и раньше покупала наши снадобья. Но сейчас, боюсь, ее по-настоящему скрутил какой-то недуг.

По крутой тропинке я спускаюсь на берег моря. Энни бежит впереди, легкая и быстрая, как летящее по небу серое облачко. Ни малейшего страха в ней не чувствуется. Вообще-то мы не так уж часто ходим на море и всегда вынуждены выбирать такое место на берегу, где остальные бывают редко; чаще всего это каменистый кусок пляжа, который выглядит довольно негостеприимным.

Когда я подхожу к воде, Энни уже выходит из моря; ноги у нее мокрые, на них налипли песчинки, а в подоле целая груда водорослей и съедобных ракушек, с которых течет вода. Воду Энни недолюбливает, особенно морскую. Нам, разумеется, не раз доводилось видеть, как море способно бушевать, когда волны то встают дыбом и становятся выше домов, то вдруг опадают, а само море ревет, точно обезумевший зверь. Видели мы и замерзшие волны, похожие на страшные острые зубы. Несколько раз в год море, словно выплескивая свой гнев, забирает кого-то из жителей деревни. Мой отец был всего лишь одним из многих, исчезнувших в морской пучине. И я знаю, что даже сегодня, когда поверхность моря кажется обманчиво гладкой, в глубине его скрывается огромная и непредсказуемая мощь.

Страхи Энни, правда, несколько уменьшились с тех пор, как мы с Дэниелом искупали ее в речке; теперь она с удовольствием рыщет по морскому берегу в поисках съедобных ракушек, которые я ей показала. Иногда мне кажется, что она растет и взрослеет прямо у меня на глазах, буквально с каждым днем. Бросив свою добычу в общую кучу у моих ног, она и сама шлепается прямо на песок. Теперь все ракушки тоже будут в песке, и их придется долго промывать у колодца. В любой другой день я бы непременно отругала сестренку за подобную небрежность, но сегодня стараюсь не замечать ее промахов.

Энни с восхищением наблюдает за чайками, которые, как всегда, дерутся и визгливо кричат, и говорит:

– Как бы мне хотелось стать одной из них! Я бы тогда запросто ныряла в воду и сразу находила бы там любую еду, а еще я могла бы летать высоко-высоко и видеть все на свете.

– Неужели ты хочешь быть птицей? Но у них же нет души, – говорю я и думаю: зато, даже если они и рождены без души, ее у них никто не украдет, как у меня украли мою душу. – Ты сегодня отлично поработала, кутенок. Даже в воду сама зашла, вот до чего ты теперь храбрая! – И я крепко обнимаю Энни и смеюсь, потому что ее жесткие от соли волосы лезут мне в рот и колются.

Она, извиваясь, вырывается из моих объятий и с упреком говорит:

– Ты что, сок из меня давишь? Ты же мне больно сделала!

– Просто я очень тебя люблю, потому что ты такая замечательная девочка. – И я отпускаю ее. Потом беру ее лицо в ладони и всматриваюсь в него. Но она уклоняется от моего взгляда, хмурится и смотрит на меня так удивленно, словно я только что сплясала на столе джигу.

– Значит… ты и есть моя другая сестра? – спрашивает она.

Я смеюсь.

– Какая еще другая?

– Ну, та, что похожа на Сару, но вовсе не Сара?

Я треплю ее по спутанным волосам и подавляю в себе желание снова ее обнять.

– Конечно же, нет! Нет, что ты. Я это я. Такая же, как всегда.

Я сажаю ее к себе на колени, обнимаю, но стараюсь не прижимать слишком крепко, мы сидим так, и в лицо нам дует сильный морской ветер. Слова Энни, хоть и порожденные детской невинностью, в чем я не сомневаюсь, все же вызвали в моей душе беспокойство. Я чувствую себя странно легкой, пустой. Болит голова. Все эти ощущения давно мне знакомы и вызваны всего лишь недоеданием, и все же я с удивлением думаю: неужели я и вправду стала неким иным существом? Неужели Энни почувствовала эту перемену? Я, например, не могу больше вызвать в памяти целиком лицо Дэниела, или те чувства, которые испытывала при его прикосновениях, или те слова, которые он мне тогда говорил. Так, может, все это пережито не мной теперешней, а неким иным существом? Той самой «другой Сарой»?

– А знаешь, Энни, жизнь у нас скоро будет совсем-совсем другая.

Она вся изворачивается, чтобы посмотреть на меня, вытаскивает ведьмин камень и смотрит сквозь дырочку.

– Какая другая?

– Другая. Жизнь, где каждый вечер горит огонь в очаге, где стол полон еды. Жизнь с Дэниелом. – Я тут же спохватываюсь и жалею, что сказала это вслух. Но разве может Энни так уж мне навредить? Даже если она все им расскажет, они решат, что это просто одна из придуманных ею историй.

– Я вот никак не могу встретить ни феи, ни эльфа, – вдруг с огорчением сообщает она. – Я никого из них так ни разочка и не видала, а ведь это несправедливо! Это же они меня сюда прислали и сделали так, чтобы я в лесу проросла, а потом отдали меня тебе, мамочке и Джону.

– Ну, это уж они сами выбирают, с кем им встречаться.

Энни рассержена и швыряет найденный ведьмин камень на землю.

– Ну, такими вещами зря бросаться не стоит, – упрекаю ее я. – Лучше отнеси камешек маме, она сумеет его продать.

Энни начинает разгребать камни, пытаясь снова отыскать тот, что с дыркой, находит его, и я говорю ей:

– Ну, нам пора. Пошли. – Я целую ее в щеку и представляю себе, как было бы приятно, если б эта щечка стала пухлой от сытой и благополучной жизни. – Только ты никому не рассказывай о том, что я тебе говорила. А про Дэниела даже и не упоминай. Поняла?

Она хмурится, кивает и начинает снова складывать ракушки и водоросли в подол юбки. Потом говорит:

– А все-таки я буду очень рада, когда моя настоящая сестра назад вернется.

Мы идем домой, уверенные, что сегодня мать будет довольна нашим заработком. Наша тропа проходит мимо полей Тейлоров, и сердце мое тут же начинает биться быстрей, и я, невольно вытянув шею, выглядываю из-за зеленой изгороди. Но на поле никого нет, только ягнята, которых теперь держат в загоне; они там весело прыгают и играют, не ведая о том, какая судьба им уготована. Я приподнимаю Энни, чтобы и она посмотрела на ягнят.

Но когда я снова ставлю ее за землю, у меня за спиной вдруг раздается крик, и чьи-то руки хватают меня за плечи и крепко трясут. Не знаю, чего во мне больше – страха или надежды, – но быстро оборачиваюсь…

Конечно, это Джон! Хохочет так, что даже слюна в уголках его губ пузырится.

– Придурок! – ору я, разозлившись в основном потому, что это оказался не Дэниел.

– Ах вот ты где! – Энни так рада брату, словно все это время мы только и делали, что его искали. Она обнимает его за талию, а он ласково ерошит ей волосы и говорит:

– Привет, бельчонок!

– А это, Джон, наша другая сестра, – сообщает ему Энни. – Она похожа на Сару, но все равно не Сара.

– Даже так? Тогда говори, Другая Сестра, что ты всю ночь в лесу делала с фермерским сынком?

– Во-первых, не всю ночь. А во-вторых, ты уже спал, когда я домой вернулась. Было довольно поздно, и вы все спали.

Но Джон уже заметил, как я покраснела, и гнусно ухмыляется, не веря моему вранью.

– Ладно, ты эти сказки будешь маме рассказывать. Не сомневаюсь, она-то сразу тебе поверит.

И он убегает куда-то. Похоже, в сторону деревни, и меня снова одолевает тревога. Интересно, что у него на уме? Я настолько взволнована, что забываю отмыть ракушки от песка, и когда мы приносим их домой, мама сразу спрашивает, морща нос:

– Что это с ними такое случилось? – Потом она внимательно рассматривает камешек с дыркой, берет заработанную монету и с удовлетворением кивает.

– Мы собирались их вымыть, прежде чем домой идти, – пытаюсь я оправдаться.

– Собирались? Теперь-то какой смысл говорить об этом? – Мать сгребает ракушки в миску, вручает ее Энни и вытирает испачканные песком руки подолом юбки. – Хорошенько промой их у колодца. И не возвращайся, пока дочиста не вымоешь.

Я протягиваю к ней руку, пытаясь протестовать, но мамины слова останавливают меня. От удивления глаза Энни становятся круглыми, как две луны.

– Я одна туда пойду? – не веря собственным ушам, спрашивает она. – Сама?

– Да, сама. Ты уже достаточно большая. Ступай, ступай. Пора и тебе чем-нибудь полезным заняться.

Энни берет миску с таким восторгом, словно это корзина золота, и выскальзывает из дома, хотя уже начинают сгущаться сумерки. Мы с мамой стоим по разные стороны от стола, прислонившись к стене и прислушиваясь к бряканью раковин в миске и ликующему пению Энни. Мать бросает на меня такой взгляд, что мне снова становится не по себе, и я понимаю, что она нарочно отослала Энни прочь, а сама сейчас затеет со мной малоприятный разговор, но тут она вдруг подбегает к двери, распахивает ее и кричит:

– Назад! Назад! Сейчас же вернись домой!

Бряцанье ракушек начинает приближаться. Энни появляется на пороге, и мать говорит ей:

– Ты можешь ходить к колодцу, только если на лугу никого нет. Если там окажется кто-то из деревенских, даже те, кого ты не раз видела здесь, немедленно возвращайся домой. И ни в коем случае ни с кем не разговаривай. Поняла?

Мать снова входит в комнату, прижимая ладонь ко лбу и бормоча себе под нос:

– Она же совсем невинная, понятия не имеет, сколь сильна их ненависть. Не хочу я, чтобы в нее камень бросили, или гадость какую сказали, или отняли у нее что-нибудь.

И я сразу вспоминаю, с какой недоброжелательностью, с какими страшными обвинениями мы сегодня столкнулись в деревне. И такое отношение к нам еще усилилось с тех пор, как прибыл новый магистрат. А еще я вспоминаю фермерского работника. Но маме я ничего об этом рассказать не могу. В данный момент она вообще вызывает у меня страх. Движения у нее какие-то ломкие, нервные, и в глаза мне она избегает смотреть. И я, подавив беспокойство, решаю выждать. Похоже, она к чему-то готовится.

Так и есть. Вынув из теплой золы глиняную куколку, она крутит ее так и сяк, гладит, потом поднимает на уровень глаз и долго на нее смотрит.

– Ну вот, совсем уже высохла, – говорит она. – Что же нам теперь с ней делать, как ты думаешь?

– Я думаю, нам следует оставить ее в покое.

– А плетельщик сетей, значит, так и останется ненаказанным?

Я провожу по столу рукой, смахиваю на пол какие-то крошки и говорю:

– Плетельщик и так несколько зубов потерял. И глаз у него весь черный, заплывший.

Мать кладет глиняную куколку на стол и смотрит на меня так, что я не выдерживаю, перестаю изучать сброшенные на пол крошки и поднимаю на нее глаза.

– Уж не решила ли ты, случайно, что у тебя теперь совсем другой путь будет?

По лицу ее ничего не поймешь, но голос звучит ласково. Вряд ли, думаю я, она стала бы надо мной подшучивать. Но я не уверена. И ничего не могу сказать ей в ответ.

– Он ведь давал обещания, верно? Рассказывал тебе всякие сказки о лучшей жизни?

Я по-прежнему молчу, хотя прекрасно понимаю, что мама легко может прочесть ответ по моему лицу. Этот разговор таит в себе некую скрытую угрозу, и я чувствую, что мое хрупкое счастье со всех сторон подвергнуто осаде.

– На самом деле я, пожалуй, вполне верю, что он действительно тебя любит, – говорит она. И надежда, подтверждение которой мне так хочется от нее услышать, исчезает, словно украденная откровенной жалостью, светящейся в ее глазах. – Чтобы такой парень, как он, примчался сюда ночью только для того, чтобы предупредить, что нам угрожают деревенские… Да и потом он еще возвращался, чтобы всего лишь тебя увидеть – да, тут ты права: это дорогого стоит. И чувства у него настоящие. А вот обещания – нет.

– Но, мама, если чувства у него настоящие, то почему же и все остальное не может быть настоящим? Он хочет всегда быть со мной. И вместе мы отыщем какой-нибудь способ… – В эту минуту я, кажется, верю в это каждой клеточкой своего существа. Если двое людей испытывают друг к другу такие же чистые, лишенные сомнений чувства, какие испытываем мы, то они, конечно же, сумеют воплотить в жизнь все свои мечты. Все в наших руках, все возможно.

– Ох, девочка, – говорит мать и, обойдя вокруг стола, подходит ко мне, собираясь погладить меня по голове, и вдруг ее рука, словно колеблясь, повисает в воздухе. – Как бы мне хотелось сказать тебе, что ты права, что так оно и есть!

Она вдруг обхватывает себя руками, словно ей холодно, а я думаю: когда в последний раз кто-то обнимал ее по-настоящему? А ведь и она знавала, что такое любовь. Но все это было в ее жизни так давно, что она уже и припомнить не может, что же это за чувство такое.

Я беру ее руки в свои, растираю их, согреваю, мне хочется, чтобы она кожей почувствовала истинность моей любви.

– Но ведь это действительно так и есть, мама! Вспомни, как это было у вас с отцом. Вот и у меня теперь…

– Твой отец не был единственным сыном богатого фермера. А я не была…

Я еще крепче сжимаю ее руки. Но не хочу причинять ей боль.

– Кем ты не была? Не была той, кем теперь стала я?

Но, кем бы я сейчас ни была, у меня куда меньше возможностей стать счастливой, чем было у нее. Это она меня создала! И все же я как-то ухитряюсь не сказать эти слова вслух, потому что даже сейчас прекрасно понимаю: во что бы она меня ни превратила, она сделала это не потому, что таков был ее собственный выбор.

– Мы же бедняки, девочка. Нам даже в приданое тебе дать нечего. Хотя, Господь свидетель, мне бы очень хотелось, чтобы все это было иначе.

– Господь свидетель, и у меня столько же права на счастье, как и у любого другого!

– Господь свидетель, ты избрана другим. И к нему ты должна оборотиться, коли жить хочешь.

Я так резко выпускаю ее руки, словно ее плоть жжет меня, как жгут меня ее слова. Слезы душат меня, но я прижимаю к глазам кулаки, не желая доставить ей удовольствие видеть мои слезы. Перед глазами у меня мелькают какие-то вспышки, внутри меня слышится сердитое глухое ворчание – все это создает ощущение такой неуправляемой дикости, что я пугаюсь. Мне действительно страшно – кем я стану, если эта дикость возьмет надо мной верх? Она уже стала причиной того, что я причинила боль моей матери. И я сама выбрала эту дикость так же, как и Дэниел выбрал для себя другую жизнь, которую готов предложить и мне. Жизнь, исполненную мира и покоя.

– Ты, девочка, хочешь чего-то такого, чему быть не суждено, – снова заговорила мать. – Мне больно говорить это тебе, но так оно и есть. И если ты попытаешься пойти иным путем и выберешь себе в спутники кого-то из чужого племени, тебе не спастись. Он уничтожит твоего возлюбленного и потребует тебя обратно.

Я с такой силой ударяю обоими кулаками по столешнице, что глиняная куколка с грохотом подскакивает и чуть не разлетается вдребезги. Не желаю я это слушать! Я сумела подавить бушующие во мне страсти, я посадила в клетку того рычащего пса. И ему нас никогда не найти! Я сама стану управлять своей судьбой, я возьму в руки собственную жизнь, чего моя мать так никогда сделать и не сумела.

– Ты просто не в состоянии вспомнить, что чувствуешь, когда по-настоящему любишь. Слишком много прошло времени, – сердито заявляю я.

А она вдруг улыбается, чем сильно меня удивляет, и эта улыбка совершенно меняет ее лицо.

– Помнится, я то же самое говорила моей матери. И вообще-то, девочка, не так уж давно это было. Хотя иной раз мне и самой кажется, словно было это в какой-то другой жизни.

Она вздыхает, выпрямляется, потирая поясницу, и смотрит куда-то вверх, на нашу прохудившуюся кровлю.

– Я всего лишь хочу защитить тебя. Ибо ты хочешь встать на путь страданий и боли.

Нет, она не сможет меня понять. Миновало то время, когда она была способна дать мне защиту.

– Лучше принять то, что уже заключено в твоей душе, – говорит она, – чем искать счастья в ком-то другом. Не бойся обнаружить в себе и собственную силу.

– Зря ты считаешь, что я настолько глупа, что ты своими словами можешь заставить меня показать… – Я чуть не сказала «моего пса», хотя эти слова вертелись у меня на кончике языка и жалили, как пчелы.

Мать подошла ко мне. Спокойно сказала:

– Это не страшно. Ты вполне можешь все мне рассказать. Разделить со мной свою ношу. Расскажи, чей образ ты вызвала. Не бойся. Это существо здесь для того, чтобы защищать тебя, пока ты не войдешь в полную силу, его не стоит бояться.

Ее глаза смотрят ясно и ласково, как в те далекие времена, когда я была еще совсем маленькой и часто подбегала к ней за лаской и утешением, зарываясь лицом в гостеприимные складки ее юбки, а она утирала мне слезы, промывала мои царапины. Но если я сейчас все ей расскажу, тот пес тоже вырвется на волю и станет бегать сам по себе, как материн дружок-зайчик, и тоже будет обладать собственной волей, более мне не подчиняющейся.

Но и скрывать его я устала. Может быть, если я все расскажу матери, она научит меня, как управлять таким помощником, который вырвался на свободу, как заставить его повиноваться моим приказаниям?

Но едва я открываю рот, чтобы выпустить оттуда тех «пчел», как раздается смех Энни, грохот ракушек в миске, а в следующее мгновение распахивается дверь, и в нее с топотом врывается не только Энни, но и Сет.

– Прости, мамочка, – кричит Энни, – я знаю, ты велела мне ни с кем не разговаривать, но ведь это же Сет! И потом, он все равно меня уже увидел, правда ведь, Сет? Вот я и подумала…

– Ладно, – устало говорит мама, – только перестань, пожалуйста, трещать.

Она берет у Энни миску с отмытыми ракушками и ставит ее на стол так, чтобы скрыть от Сета глиняную фигурку плетельщика сетей. Ну и я пока спасена от необходимости рассказывать о том, кого я порой вижу уголком глаза. Измученная, я вытаскиваю табуретку, плюхаюсь на нее и кладу голову на стол.

А Сет по-прежнему стоит в дверях, сияет во весь рот и прижимает к себе какую-то бадейку. Явно чье-то подношение, и сам он сегодня пришел не лечиться от меланхолии. Он смотрит то на маму, то на меня.

– Ну, – говорит он, – и что тут у нас такое?

Околдованный

Наконец-то этот день кончился. Дэниел стоял у себя в комнате над тазом с водой и, намыливая мокрую тряпку, пытался смыть с тела грязь. Он прервался лишь на минутку, спасая тонущего паука; выловил его, заботливо пересадил в угол и проследил, как паук торопливо скрылся в какой-то щели. После мытья кожа у него горела, но от зольного запаха мыла осталось приятное ощущение свежести, и он с наслаждением вытянулся под одеялом, давая отдых усталому телу.

Но сон не шел. Бесконечные мысли и телу не давали успокоиться. Из головы у Дэниела не шел разговор с отцом и те события, что имели место сегодня за ужином. В ушах снова и снова звучали слова отца, и голова у него уже гудела от этих воспоминаний. Но выхода из создавшегося положения он не находил.

Разговор с отцом насчет Молли был прерван появлением преподобного Уолша. Он пришел за пахтой, которую Тейлоры часто жертвовали в пользу бедных. И Дэниел, прислушиваясь к заверениям священника, что та семья, которой будет передана пахта, вполне этого заслуживает, впервые понял, что речь идет о Хейвортах. Только тогда до него дошло, сколь ужасающа та бедность, в которой живет его Сара.

От отвращения к себе ему даже жарко стало; он ногами сбросил одеяло и перевернулся на другой бок.

Если отец с таким презрением отнесся к самой возможности его брака с Молли, то что же будет, если он приведет в дом в качестве своей невесты дочь колдуньи, которую отец ненавидит? Да им с Сарой придется немедленно отсюда бежать. И где-то там не будет ни Бетт, чтобы о них позаботиться, ни отца, чтобы дать дельный совет. Они окажутся одни-одинешеньки в этом огромном мире; им придется самим зарабатывать себе на хлеб, придется самим строить свой дом. Дэниел представил себе, как они будут жить в жалкой лачуге или даже в шалаше и питаться пахтой, но пока что не видел перед собой никакого иного пути. Он никогда не отличался храбростью и никогда раньше не задумывался о том, что ему придется делать столь рискованный выбор.

Впрочем, пока что он был всего лишь в шаге от безопасности.

Уже завтра он может разыскать Сару и сказать ей, что никакой совместной жизни у них быть не может. Тем самым он исправит свои прежние ошибки, а потом совершит тот единственный шаг, что отделяет его сейчас от прежней жизни. Тот шаг, которого все от него и ожидают. И жизнь его снова станет предсказуемой и неизменной.

Он легко мог представить себе эту жизнь, но она по-прежнему ничуть его не увлекала; он понимал, что в этой жизни так навсегда и останется незаметным, невидимым. При мысли об этом сердце его возмущенно забилось, даже дышать стало труднее. Единственное, что могло бы его сейчас успокоить, – это встреча с Сарой. Уткнуться бы лицом в ее шею, вдохнуть солоноватый аромат ее кожи, посмотреть в ее синие «штормовые» глаза, услышать ее голос… Только она могла и устроить бурю в его душе, и успокоить его, утешить. И сейчас он пытался понять, уж не околдовала ли она его? Не потому ли его так сильно к ней тянет, не потому ли ради нее он готов действовать с такой беспечной отвагой?

Дэниел весь взмок, волосы прилипли к горячему лбу. Ему страшно было так резко изменить свою жизнь, но он все же понимал, что без Сары прежняя мирная жизнь ему уже не нужна. Он действительно хотел того, о чем они столько с ней говорили: вместе жить в маленьком домике, вместе танцевать на Майский день. И он должен этого добиться! Должен сделать все для того, чтобы это осуществилось, как бы ему ни было страшно, какую бы сильную оторопь ни вызывала у него собственная способность выдумывать нечто, выходящее далеко за пределы обыденного.

Он перевернулся на живот и зарылся лицом в промокшую от пота подушку.

– Если я действительно околдован, то так тому и быть, – прошептал он. – Да, если я околдован, то так тому и быть.

И под этот рефрен он наконец соскользнул в сон.

Луч света

– А Сет нам пахту принес! – возвещает Энни.

Мама берет у него бадейку с белой водянистой жижей и ставит на стол. По дому сразу начинает распространяться кисловатый запах.

– Спасибо тебе, Сет, – говорит она. В это время года мы уже можем рассчитывать на относительно регулярные поставки пахты, и хотя она не так уж приятна на вкус, но все же дает возможность наполнить желудок.

– Эта пища безвозмездно передана теми, кто имеет ее в избытке, для тех, кто в ней нуждается. Вот оно, истинное млеко человеческой доброты! – Сет смеется собственной высокопарной шутке и смотрит на нас в поисках одобрения. Но не находит его и спрашивает: – Погодите-ка… отчего это у вас такие постные лица, ведь денек сегодня просто чудесный?

– Наша настоящая Сара ушла от нас, а вместо нее теперь вот эта Сара, и она собирается вести новую жизнь с Дэниелом, – сообщает Энни и сокрушенно качает головой.

– Замолчи, Энни! Я же говорила тебе, что это должно быть нашей тайной.

Она вытирает нос и с независимым видом пожимает плечами:

– Я храню тайны только для настоящих сестер!

– Погодите-ка, я что-то вас не понимаю. О чем это вы? – удивляется Сет. – Неужели речь идет о первых весенних цветах любви?

И он улыбается – широко, радостно, как ребенок, неожиданно получивший подарок, и я, глядя на него, не могу сохранять мрачное выражение лица и тоже улыбаюсь. Сет поймет, он увидит, сколь истинна наша любовь! И румянец, вспыхнувший на моих щеках, – уже вполне достаточный ответ для него.

– Но это же просто чудесная новость! Это такая радость! – Сет так и сияет, глядя на каменные лица мамы и Энни. – Мы это непременно отпразднуем, правда, Руфь?

– Можно было б и отпраздновать, если бы это были двое других людей. А эти забрались слишком высоко, так что упадешь – и костей не соберешь.

– А что, этот молодой человек из деревни? – спрашивает Сет.

– Вот именно! Мало того, она в своих надеждах на самые тамошние верхи замахнулась. Только та семья никогда согласия не даст. – Мать поправляет плошки на столе, незаметно убирает глиняную куколку и кладет ее на табурет, подальше от Сета. – Хотя, по-моему, эти дети и впрямь любят друг друга по-настоящему. И любовь у них чистая. – Это она говорит, стараясь на меня не смотреть.

– Ну, тогда еще не все потеряно! – с энтузиазмом восклицает Сет. – Раз у них действительно такая любовь, как ты говоришь. И кто же этот молодой человек?

– Дэниел Тейлор. – Я произношу это имя и чувствую на губах его сладость. Слаще медовой коврижки.

– Ага. – Сет, задрав голову, смотрит куда-то вверх – то ли нашу дырявую крышу изучает, то ли что-то прикидывает в уме, то ли молится. Я с нетерпением жду, когда он снова заговорит. Мне хочется узнать, что он думает о Дэниеле. – Ну что ж, да, я, пожалуй, понимаю, в каком сложном положении вы оказались. – Он негромко смеется. – Господи, да вы же самую богатую семью в деревне выбрали! Тейлор – наш единственный фермер. – Он замечает, каким стало мое лицо, и улыбка его гаснет. Смущенно откашлявшись, он говорит: – И все же, по словам твоей матери, меж вами настоящая любовь, так?

– Так.

– А вот я ни за что ни одного мужчину не полюблю! – заявляет Энни, глядя на плошку с пахтой и погружая в нее палец.

– Вот хорошая девочка! – хвалит ее мама.

– Когда я буду большая, – продолжает Энни, с наслаждением обсасывая палец, – я скорей сама стану мужчиной, чем кого-то из них любить буду.

Сет смеется:

– Для этого, детка, одной молитвы маловато будет.

Энни прямо горстью зачерпывает пахту. Этот разговор ее больше не интересует, она уже сказала все, что хотела.

– Значит, и ты, Сет, понимаешь, почему я против? – говорит мама, но глаза ее неотрывно следят за какими-то движениями на полу, и я догадываюсь, что там скачет ее невидимый помощник, но разговаривать с ним в присутствии Сета она, конечно, не станет.

– Да, сложности наверняка возникнут. Отец у него не из тех, кто с легкостью денежные вопросы решает.

Все они против нас! Даже Сет. А ведь все эти годы он был на нашей стороне, и ему каждый раз удавалось мягко разубедить тех, кто хотел погубить нас, прикрываясь именем Господа.

– Но ты, моя дорогая, – Сет поворачивается ко мне, – сделала мудрый выбор.

– Выбрав самую богатую семью? – фыркает мама.

– Нет, самое чувствительное, самое доброе, самое достойное сердце. Из всех молодых людей в нашей деревне ты выбрала самого лучшего – о да! Этот парень – настоящий луч света. Так что надежда есть.

Сет наклоняется ко мне, так что его лицо оказывается на одном уровне с моим, и ласково сжимает мои руки. Ладони у него теплые, чуть влажные, и он смотрит мне прямо в глаза, и взгляд его серьезен, а веки чуть трепещут. У Сета действительно бывают приступы прямо-таки черной меланхолии, зато временами он во всем видит только хорошее, только радость, словно не замечая тех бед, что случаются буквально у него на глазах. Однако его добрые слова вдыхают жизнь в мои мечты, и слышать мне хочется только их.

А он уже подбежал к маме, зацепившись плащом за угол стола, и горячо ее уверяет:

– Я смогу им помочь! Я непременно приму в этом участие. Раз они с таким пылом любят друг друга, как ты говоришь, то я почти наверняка сумею убедить его отца. Он ведь более всего хочет быть уверенным, что ему уготовано место в раю, где его ждет незабвенная супруга, и я буду в высшей степени вознагражден за ту роль, которую, возможно, сыграю в судьбе юных влюбленных, если мне удастся убедить Тейлора, что именно этот брак и станет для него самым надежным пропуском в рай.

После его пылких слов в комнате воцаряется молчание, прерываемое лишь чавканьем, фырканьем и бормотанием Энни, и в какой-то момент я начинаю подозревать, что ее сейчас стошнит прямо на стол. Впрочем, пахта выглядит примерно одинаково, и когда ее глотаешь, и когда извергаешь обратно.

Мама чуть отступает от Сета, потому что он, оказывается, подошел к ней так близко, что почти касается ее своим телом.

– Что-то сегодня и у тебя мысли не более ясные, чем у Сары, – усмехается она. – Порой наш мир кажется тебе куда прекрасней, чем есть на самом деле. Помни об этом. Ты же себя знаешь.

Сет грустно вздыхает, снова смотрит куда-то вверх, потом говорит:

– Мне наш мир кажется именно таким, каким его замыслил Господь, когда коснулся его рукой и наполнил светом и любовью. – Он опять поворачивается в мою сторону. Лицо его сияет.

Энни сползает с табурета и шаркающей походкой идет ко мне, скрючившись и вцепившись пальцами в живот.

– Я чувствую, это Его деяние! – Сет возбужден, и слова, торопливо вылетая у него изо рта, сталкиваются и как бы разбиваются вдребезги. – Его промысел – соединить две чудесные юные души, самые лучшие, и тем самым вернуть отвергнутую здешним обществом семью обратно в стадо агнцев Божьих. И я стану орудием в Его руках! Ибо я избран.

Он победоносно обводит нас взглядом, грудь его вздымается, глаза сияют. Он и сам потрясен этим откровением. Да и я сейчас действительно верю каждому его слову. Как может мама противиться нашему союзу, если даже сам Господь решил, что мы должны быть вместе?

– Ты что-то очень увлекся, Сет, – говорит мама.

Он шутливо грозит ей пальцем:

– Нет, нет и нет! В последнее время меня просто поражает, какую доброту, какую искреннюю набожность я обнаруживаю у простых деревенских жителей, какую честность и прямоту!

Мама перехватывает мой взгляд, и я отвожу глаза; мне не хочется признавать то, что понятно нам обеим: все это неправда.

– А наш новый магистрат, – восторженно продолжает Сет, – несет с собой волну поистине высокой моральности, и я убежден, что только этого нашей деревне и недоставало, чтобы она могла приветствовать ваш союз тепло и без малейшего осуждения. – Сет складывает ладони перед грудью и нежно всем нам улыбается. – Вот, например, молодой Гэбриел, который работает на ферме мастера Тейлора, как-то на днях поинтересовался, когда мы сможем увидеть вас в церкви. Он, похоже, проявляет о тебе, Сара, особую заботу, и нам, может быть, стоило бы именно ему поручить переговорить о вашем деле с отцом Дэниела.

Господи, да он же совсем ничего не понимает!

– Ох, нет, только не ему!.. – невольно вырывается у меня. Энни тянет меня за руку и с несчастным видом поднимает ко мне свою мордашку. Я только вздыхаю: – Ну что, кутенок, опять пожадничала?

– Она была так голодна, бедняжка, – пытается оправдать ее Сет.

– Посади ее, – говорит мать, – пусть посидит спокойно. Иначе снова весь стол будет в ее блевотине.

Энни, по-прежнему шаркая ногами, как старуха, подходит к табурету, снимает с него глиняную фигурку, со стуком выкладывает ее на стол и садится, выставив, таким образом, напоказ истинную природу материных устремлений. Интересно, думаю я, а сейчас Сет в той же степени уверен, что Господь сделал правильный выбор? Он смотрит на магическую куколку, вид у него озадаченный.

– Занятная игрушка. Это твоя куколка, детка?

Энни навалилась грудью на стол и даже подбородком в него уперлась, так что, когда она отвечает Сету, зубы у нее невольно клацают.

– Не-е, это мамина. Мама будет жечь ее огнем и втыкать в нее булавки, чтобы наказать плетельщика сетей.

Повисает неловкое молчание. Сет, судорожно сглотнув, переводит взгляд с куколки, лежащей на столе, на нашу мать. Я невольно наклоняюсь вперед. Воздух вдруг стал каким-то странно плотным, в нем чувствуется страшное напряжение. И я понимаю, что теперь Сет наверняка откажется от своего предложения заступиться за нас и переговорить с отцом Дэниела.

– Для всех вас, конечно же, было бы лучше, если бы этим двоим удалось заключить брачный союз, – говорит он. – Вы бы тогда снова были приняты деревенской общиной. И обрели бы иные, более достойные средства для того, чтобы себя обеспечить. И были бы защищены.

Мать молчит, и я точно так же, как и она, знаю, что никакой защиты мы в деревне никогда уже не обретем.

Энни начинает хныкать, давиться, и я, схватив ее, бегу к дверям. Я едва успеваю выскочить за порог, когда пахта, с такой жадностью проглоченная моей сестренкой, решает вернуться обратно.

Белая река

Отец сидел и ворчал, недовольный медлительностью Бетт, которая собирала корзину со съестным, приготовленным, чтобы работники могли перекусить прямо в поле. Она поставила в корзину целый кувшин эля и положила каравай хлеба. Заметив это, отец предупредил Дэниела:

– Сперва пахота, парень, пока дневная жара не подоспела. – Дэниел согласно кивнул, зевая во весь рот.

– Что, поздно спать лег? – ехидно осведомилась Бетт.

Отец вопросительно поднял бровь:

– Опять полуночничаешь?

Дэниел попытался стереть с лица улыбку. С некоторых пор ритм его жизни совершенно переменился. Теперь и свет дня, и работа на ферме казались ему всего лишь затянувшейся интерлюдией, и только вечером жизнь снова начиналась. Вечером они с Сарой опять были вместе; он чувствовал запах ее кожи, вкус ее губ, касался ее волос. Вечера и ночи при свете звезд и маленького костерка. Шепот. Начало совместной жизни.

Бетт фыркнула, заправила под чепчик выпавшую прядь волос и заметила:

– А что ж, май – самое время для этих дел.

Отец в ответ лишь сердито кашлянул.

– И хорошенько проверь, – велел он Дэниелу, – как там тот вол, который вроде бы захромал. Вчера нам всем так показалось, так что моли Бога, чтобы он поправился. Мне больную скотину держать не по карману.

– Обязательно проверю, – пообещал Дэниел, подавая Бетт требуемый кусок ткани; он был даже рад, что разговор снова свернул к фермерским делам. Его вполне устраивало, что Бетт и отец считают, будто он по ночам развлекается с какой-то местной девчонкой, которая наверняка скоро ему надоест. Хотя на самом деле он даже представить себе ничего подобного не мог. Самое близкое – и довольно нерешительное – знакомство с радостями плотской любви произошло у него под руководством все той же Бетт, но случилось это уже довольно давно, потому что Бетт вскоре надоели и эти встречи украдкой, и неумелые ласки Дэниела.

С Сарой все было совершенно иначе; Дэниел чувствовал такое единение с ней, что, казалось, даже сама суть их обоих начинает сплавляться воедино. Даже мысль о том, чтобы расстаться с Сарой, была для него невыносима; это было бы все равно что оторвать кусок от самого себя. А ведь они еще даже не начинали изучать ту страну телесных наслаждений, в которую Бетт некогда столь охотно приоткрыла ему дверь.

Взяв собранную корзину, Дэниел поблагодарил Бетт и поспешил выйти из дома, пока снова не посыпались вопросы и насмешки насчет его ночных похождений.

Он вел волов на поле, то и дело останавливаясь и терпеливо выжидая, пока упрямые животные, не желавшие подчиняться его приказам, закусывали свежей листвой у зеленой изгороди. Впрочем, волов он уже осмотрел, выяснил, что ни один не хромает, и вздохнул с облегчением, зная, что обрадует отца этим известием. Да и спешить ему было некуда. В утреннем воздухе смешивались запахи цветущих деревьев, сена и навоза, в ясном небе посверкивала убывающая луна, еще не готовая уйти на отдых. Он стоял и думал о том, что когда-нибудь и ему выпадет счастье исследовать ту белую реку, какой ему всегда представлялась плоть Сары, скрытая под одеждой.

– Она чудесная девушка, верно? – раздался у него над ухом чей-то голос. Преподобный Уолш.

– Я… Кто?

– Та юная чаровница, что полонила твое сердце.

На мгновение Дэниелу стало не по себе: ему показалось, что священник и в самом деле обладает божественной способностью читать чужие мысли. А может, виноват он сам? Может, он настолько увлекся, что невольно высказал свои крамольные мысли вслух? Утратив дар речи, он тупо, как вол, уставился на Уолша, тогда как настоящие волы, наевшись, уже начинали нетерпеливо перетаптываться.

Священник подошел ближе – настолько близко, что Дэниел с трудом подавил инстинктивное желание от него отодвинуться, – и, положив руку ему на плечо, сказал:

– Милая девочка во всем мне призналась. Я искал тебя, чтобы сообщить, что именно мне предстоит стать вашим спасителем и, по воле Господа, проложить вам путь к свету и любви. Я… я, собственно, давно уже тебя здесь поджидаю.

Все это он произнес почти скороговоркой, так что Дэниел почти ничего не успел понять. Значит, Сара призналась священнику? Однако странно. Каким образом их пути могли пересечься? Не говоря уж о том, что вряд ли Сара стала бы открывать сердце малознакомому человеку. Она никогда даже не упоминала об Уолше. Они с Дэниелом никогда и никому из внешнего мира о своей любви не рассказывали, тем более членам своих семей. И до сегодняшнего утра Дэниел был совершенно уверен, что Сара никому об этом и не скажет.

– Вы, несомненно, выбрали для себя тернистый путь, сын мой, однако я для того и существую, чтобы помочь вам, вмешавшись в это дело и выступив на стороне влюбленных и, разумеется, на стороне всемилостивого Господа нашего, ибо Он намерен соединить вас, чистых душой и телом, и помочь вернуться в лоно семьи тем, кто до сих пор пребывал в числе изгоев.

Дэниел молчал и, прищурившись, вглядывался в лицо священника, но видел его плохо. Яркий свет солнца, находившегося как раз за спиной у преподобного Уолша, слепил его. Плохо понимал он и смысл тех слов, которые только что услышал, и это его тревожило. Тревога Дэниела передалась и волам, и они тоже забеспокоились. И священник наконец-то умолк и чуть отступил назад.

– Я не… – Дэниел не договорил и с опаской огляделся. Рядом никого не было, подслушать никто не мог, но он все же понизил голос: – Так Сара вам призналась?

Уолш с энтузиазмом закивал:

– Это так, так, и я был очень впечатлен и ее признанием, и тем, как к нему отнеслись ее родные. И я очень рад, что она сумела выбрать того единственного, который обладает самыми лучшими человеческими качествами – добротой и чистотой души. – На лице священника расцвела широкая улыбка, но довольно быстро погасла, и он сказал: – Впрочем, имеются и определенные трудности, о которых ты и сам, конечно же, догадываешься. Но я поговорю с твоим отцом, и мы, безусловно…

– С моим отцом? – И Дэниел невольно шагнул к священнику, вытянув вперед руку и словно пытаясь его от этого поступка удержать. Он сразу представил себе, в какую ярость придет отец, узнав, кого его сын выбрал себе в жены. Сару, эту отщепенку из семьи изгоев! После этого на ферме им будет делать нечего. Значит, остается только лачуга Хейвортов. Значит, придется жить в нищете, питаться чужой пахтой и все время видеть этого проклятого дьяволенка. Дэниел сглотнул застрявший в горле тошнотворный комок и воскликнул: – Нет, пожалуйста, не делайте этого!

Преподобный Уолш, страшно смущенный, только головой покачал:

– Но тогда как же нам убедить твоего отца, что этого союза желает сам Господь?

– Я не думаю… Вряд ли его вообще можно будет убедить.

Воцарилось молчание, лишь недовольно мычали волы. Один из них опорожнил кишечник прямо к ногам священника, но тот, словно ничего не замечая, грозно спросил:

– Значит, ты просто играешь с этой девушкой? Водишь ее за нос, используя для ночных услад, а потом бросишь? Я был более высокого мнения…

– Нет, нет, что вы! Я… мы хотим всегда быть вместе. Но я… пока не знаю… как все это устроить. Да мы и сами пока не так уж много нашу будущую жизнь обсуждали.

– Ты боишься, что твой отец ваш брак не одобрит? – напрямик спросил священник.

Между ними в воздухе висел, гудя, толстый неповоротливый шмель. Потом он перелетел на цветущую крапиву, и Дэниел, проследив за ним взглядом, сказал:

– Я не просто боюсь. Я совершенно уверен, что мой… Нет, мой отец никогда этого не допустит!

– Но ведь теперь у тебя есть я. И я непременно постараюсь вас защитить. Постараюсь убедить его. Я знаю, что самим Господом был избран, чтобы решить эту задачу, а значит, неудачу я никак не могу потерпеть.

Пребывая в полнейшей растерянности, Дэниел тем не менее понимал, что ему нужно немедленно остановить священника.

– Вы очень добры, и у меня просто слов не хватает, чтобы выразить свою благодарность за то, что вы приняли в нас такое участие. Это так неожиданно – получить союзника в вашем лице, – совершенно искренне сказал он. – Но нельзя ли… нельзя ли все же попросить вас немного подождать? Не стоит вам прямо сейчас объясняться с моим отцом. Лучше мы с вами еще раз все как следует обсудим и, несомненно, найдем наилучшее решение.

– Пожалуй, ты прав. Спешить действительно некуда. Возможно, мое стремление исполнить волю Господню заставило меня проявить излишнюю торопливость. Со мной время от времени такое случается, мне не раз об этом говорили. – Уолш положил руку юноше на плечо. – И я, конечно же, не стану тебе мешать; в первую очередь тебе самому, разумеется, нужно попробовать с этим делом разобраться. Но если тебе понадобится какая-то помощь, непременно приходи ко мне. А также – когда сочтешь, что пора нам как-то объясниться с твоим отцом.

И преподобный Уолш повернулся, чтобы уйти, но тут же угодил ногой прямо в кучу свежего навоза. Впрочем, он сделал вид, будто ничего не заметил, и бодро двинулся к своему дому. Дэниел еще долго смотрел ему вслед, пытаясь собрать воедино все мысли, возникшие во время этого разговора. Впрочем, волы не дали ему особенно много размышлять, и он повел их на поле.

Там он так поспешно принялся впрягать в плуг того вола, на котором Гэбриел собирался боронить, что в итоге весь раскраснелся и запыхался, понимая, что ему еще достанется от отца за опоздание.

– Ладно тебе! Чего теперь в лепешку-то разбиваться, – буркнул Гэбриел.

– Извини. Задержался.

– Да ничего, все нормально. Хорошо развлекся?

Дэниел не ответил и, благодарный за столь благодушный прием, с еще большим усердием принялся за работу.

– Что, проспал сегодня? – подмигнув, спросил Гэбриел.

– А? Нет, я просто…

– Когда слишком много в постели кувыркаешься, а спишь маловато, вставать всегда тяжело.

Дэниела покоробила грубость напарника, и он пролепетал:

– Нет, я вовсе не…

Гэбриел взял вола под уздцы и, походя шлепнув Дэниела по спине, заметил:

– Чего ты краснеешь-то, дело житейское. Мы с тобой мужчины в самом соку, кровь в нас так и бурлит. – Он усмехнулся, глядя на Дэниела поверх воловьей головы. – Что же это за девчонка такая, раз позволила тебе так удачно к ней причалить? Точно не Молли, ведь она, как я слышал, уже кого-то другого подцепила. Да я и не сомневался, что эта блажь у нее быстро пройдет.

Дэниел тянул за собой вола до тех пор, пока тот не пошел сам, но Гэбриелу так ничего и не ответил. «Господи, – думал он, – чем бы его отвлечь? Что-то он больно много вопросов задает. И слишком сильно моими ночными похождениями интересуется». Наверное, с тягостным разочарованием продолжал размышлять Дэниел, придется несколько ночей пропустить, а на берегу реки вообще не появляться. Вол уже отлично шел вдоль борозды, но Гэбриел все никак не унимался и Дэниела не отпускал.

– И, как я догадываюсь, это уж точно не наша Бетти. У нее теперь муж есть, есть о ком заботиться. Или я не прав? – Ожидая ответа, Гэбриел снова выглянул из-за воловьей башки, и Дэниел снова промолчал, глядя прямо перед собой, хотя в душе у него творилось черт знает что. Вот оно, наказание Господне за те греховные игры, которым он когда-то предавался вместе с Бетт!

Те, кто внутри

За две последние ночи ведьмин камень в условленном месте так и не появился – я проверяла. И сегодня вечером я ждала у реки так долго, как только было можно, надеясь, что Дэниел все-таки придет, но он не пришел, и я уже начинаю думать – хоть и уверена в правдивости его чувств, – что с ним что-то случилось, что-то удерживает его от встреч со мной. А может, ему просто мужество изменило? Или кто-то нас выследил?

Возвращаясь домой, я обычно стараюсь обойти таверну как можно дальше, опасаясь тамошних пьянчуг, но сегодня вечером я задумалась, отвлеклась и подошла слишком близко. И вот теперь, прячась в тени, я пытаюсь прошмыгнуть незамеченной, но тут из дверей пивной кто-то выходит, пошатываясь, и я слышу громкий окрик: «Эй, ты!» Я замираю на месте, чувствуя, как по спине ползет холодок, оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с помощником фермера, проклятым Гэбриелом. И вокруг ни одного дружеского лица, так что помочь мне некому. Впрочем, в деревне у нас один-единственный друг – Сет, но его вряд ли можно встретить в таверне. Я охвачена таким ужасом, что, по-моему, у меня даже лицо исказилось, хотя испуг свой мне показывать очень не хочется.

– Ты что это тут шныряешь? – грозным тоном спрашивает Гэбриел. – Меня, что ли, поджидаешь? Хочешь еще какую-нибудь порчу на меня наслать, посильней? Так имей в виду: твои грязные колдовские штучки на меня не действуют! А проклятье твое я с себя уже стряхнул. Не надейся, не возьмут меня никакие твои мерзкие чары!

Похоже, он хочет меня ударить, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не обратиться в бегство. Но нет, я не дрогну! Я снова поворачиваюсь к нему лицом и вдруг уголком глаза замечаю, что к нам стремительно приближается некая человеческая фигурка. Маленькая и легкая. Но бежит этот человек очень быстро и, похоже, достаточно силен, чтобы причинить мне зло. Интересно, много ли они выпили? Смогу ли я убежать от них?

А Гэбриел так низко нависает надо мной, что я чувствую исходящий от него густой запах эля.

– Думаешь, тебе удастся от меня спрятаться? Думаешь, твой дом тебя защитит? А ты попробуй ночью закрыть глаза и представить, что я с тобой сделаю. Если осмелишься, конечно. Учти: между нами еще не все кончено.

А тот человек уже добежал до нас и, оттолкнув меня в сторону, встает между мной и Гэбриелом. И только тогда я понимаю, что это Джон. Грудь его еще вздымается после быстрого бега, ноги широко расставлены, плечи расправлены – в общем, очень старается выглядеть куда более сильным и грозным, чем на самом деле. Так они и стоят лицом друг к другу. Джон намного ниже Гэбриела и раза в два у´же в плечах. По его окаменевшему подбородку легко догадаться, как ему на самом деле страшно; и в запахе его пота тоже явственно чувствуется страх. Однако он все выше задирает нос, и взгляд, устремленный на Гэбриела, у него зверски жестокий.

– Оставь мою сестру в покое, – спокойно говорит он. Голос его по сравнению с голосом Гэбриела кажется мальчишески тонким, но ничуть не дрожит.

– Думаешь, я тебя испугаюсь? – гнусно ухмыляется Гэбриел, но это получается у него не слишком убедительно. Его выдают внезапная бледность и расширившиеся от страха глаза.

А Джон повторяет нарочито медленно, делая остановку после каждого слова:

– Оставь. Мою. Сестру. В покое.

Я смотрю на них, и мне страшно за Джона. Ведь его запросто изобьют до полусмерти, если дело дойдет до драки. И в то же время я тронута тем мужеством, с каким он противостоит собственному страху. И очень благодарна за эту неожиданную защиту. И злюсь на себя, потому что без этой защиты я обойтись не сумела.

Гэбриел все еще выжидает, меряя Джона взглядом и явно прикидывая, как с ним лучше справиться. Однако Джон отступать не намерен. И я от ужаса даже дышать толком не могу.

И вдруг Гэбриел начинает смеяться – звучит это, правда, довольно фальшиво, – а потом заявляет:

– Ну что ж, повезло вам сегодня! Дел у меня по горло, и все срочные, так что некогда мне тут с вами валандаться. – Словно у нас ума не хватит, чтобы догадаться: ночью у него никаких дел на ферме нет и быть не может. А он уже начинает потихоньку отступать, не сводя глаз с лица Джона и не осмеливаясь повернуться к нему спиной. – Но вы оба учтите: это всего лишь отсрочка. Я еще вами займусь, а ты, дрянь, даже не надейся, что тебе от меня спастись удастся!

В конце концов он бросается бежать в сторону фермы и чуть не падает, так ему хочется поскорей оказаться подальше от нас. Мы с Джоном молча смотрим ему вслед.

О Джоне в деревне ходит невероятное количество сплетен. И о том, что он дьявольское отродье, и о его страшном могуществе, и о его способности призывать на помощь демонов. Именно он из всех членов нашей семьи вызывает у деревенских наибольший ужас. А на самом деле Джон никакими магическими умениями не владеет и ни с какими волшебными силами не связан. Я, например, всегда завидовала тому, какая у него ясная и простая жизнь, а он всегда завидовал мне и говорил, что в моей жизни «есть глубокий смысл».

Я поворачиваюсь к нему и вижу, что он дышит так же тяжело, как и я сама.

– Джон… я так тебе…

Он молча кивает и один раз ласково хлопает меня по плечу. А потом мы вместе бредем к дому.

* * *

Внутрь мы прокрадываемся тихо, как мыши. Все вокруг сотрясается от маминого храпа. Сонно сопит Энни. В доме тепло, но сыровато; в воздухе чувствуется знакомый запах спящих людей. Родных людей. Мой дом – это не лачуга с осыпающимися стенами и протекающей крышей; мой дом – это те, кто внутри. Когда у меня появится новый дом, то старый я непременно возьму с собой.

Мы с Джоном двигаемся совершенно бесшумно. Он сразу подходит к своему тюфяку, ныряет под одеяло и сворачивается клубком. Интересно, думаю я, а он столь же сильно напуган и потрясен столкновением с Гэбриелом? Наконец я добираюсь до своей лежанки и чуть не падаю от изумления: прямо передо мной на фоне дверного проема возникает маленькая фигурка.

– А ты покушать чего-нибудь принесла? – спрашивает Энни довольно невнятно, потому что зевает во весь рот. Все ясно: она уверена, что я была на свидании с Дэниелом и теперь, как всегда, вернулась с целым свертком еды. Как бы мне хотелось, чтобы это было так!

Я прижимаю палец к губам, призывая ее молчать, и вытаскиваю из потаенного уголка узелок, в котором после нашей последней встречи с Дэниелом еще осталось немножко хлеба и сыра. Энни тут же подбегает к столу, споткнувшись по дороге о спящего Джона и чуть не угодив босой ногой ему по голове, карабкается на табурет и, поставив локти на стол, начинает изучать разложенные на тряпице жалкие крохи.

Ее огромные глаза так и сияют. И я с удовольствием замечаю, что веки у нее больше не красные, и под глазами нет черных кругов, и пальцы мои больше не пересчитывают у нее каждую косточку, когда по утрам я осматриваю ее тело в поисках отметин. Она понемногу начинает походить на обычного деревенского ребенка. Вот только грязи на ней побольше. И все же Энни – не одна из тех детей; а теперь, после нашего столкновения с помощником фермера, я особенно хорошо понимаю, почему мать всегда велит нам держаться от деревенских подальше. Начинаю я понимать и то, почему мама так уверена, что мне никогда не стать женой фермера, а Энни никогда в деревне не примут. Во всем этом я чувствую его происки. Того, кто предъявляет на нас свои права.

Энни заскорузлыми, черными от грязи пальцами подбирает остатки еды. Она даже все крошки в кучку собрала. Поставив один локоть на стол и ладонью подперев подбородок, она болтает в воздухе ногами и продолжает жевать, прерываясь только на то, чтобы сладко зевнуть или отбросить с лица упавшую на него прядь волос.

Я наливаю в чашку воды, подаю ей и сажусь напротив.

– Ты не торопись, кутенок, – советую я. – Эти крошки с восходом солнца точно не растают. Ты ведь не хочешь, чтобы и эту еду постигла та же участь, что и слопанную тобой пахту?

Она бросает на меня пренебрежительный взгляд, словно говоря, что на мои слова ей плевать, но жевать все же начинает медленнее и не болтает; рот ее сейчас занят только пережевыванием пищи. А я смотрю на нее, пытаюсь радоваться тому, что хоть она наедается более-менее досыта, но никак не могу перестать думать о том, что же все-таки помешало Дэниелу прийти на берег реки.

Воспарить слишком высоко

Дэниел с необычайным рвением принялся за работу, ему не терпелось поскорее с ней разделаться. Он не виделся с Сарой уже несколько дней и вот сейчас наконец придумал, как они могли бы чаще быть вместе, и мечтал незамедлительно воплотить этот план в жизнь.

Присев за зеленой изгородью, вдоль которой тянулась тропа, ведущая на ферму, он чувствовал, как сильно солнце припекает ему шею сзади, каким плотным кажется от запаха пыльцы воздух. Ждать ему пришлось довольно долго. Обычно Бетт уходила домой одна, но этим вечером на дороге ей встретился Гэбриел, который сильно ее задержал. Они так долго о чем-то разговаривали, что Дэниел решил подобраться поближе и послушать, стараясь, чтобы они его не заметили.

– …хочешь от меня? – донесся до него раздраженный голос Гэбриела. – У меня и так работы выше крыши, поесть некогда, да и кишки уже от голода сводит.

Бетт стояла спиной к Дэниелу, так что ее слов он толком разобрать не мог, но продолжал напряженно вслушиваться, глядя на тех двоих сквозь ветви густого колючего шиповника.

– …о скандале в таверне, – громко сказала Бетт, и Гэбриел тут же начал оправдываться:

– Да Натаниэль ошибся! Не я это был, а кто-то другой, меня там даже и не…

– Я знаю… – Бетт еще немного повысила голос. – …Райта позвали. Теперь их в колодки закуют… – Дэниел заметил на пыльной тропе возле изгороди извивающегося червяка и несколько отвлекся, видя бедственное положение бессловесной твари, а потому снова что-что пропустил, услышав лишь конец фразы: – …хотела предупредить тебя. Надо все-таки себя в руках держать, а свой бешеный нрав – на привязи. Новый-то магистрат не то что старый. От него не скроешься.

Дэниел осторожно сменил позу, продолжая вглядываться сквозь листву в лица беседующих. Мрачное лицо Гэбриела вдруг озарила неприятная усмешка:

– Вот уж не знал, что ты так меня любишь, Бетти!

Бетт моментально от него отступила.

– Ты ведь не один, Гэбриел, от тебя другие люди зависят, – строго сказала она. – Если ты в беду попадешь, твоя бедная мать и сестренка попросту не выживут.

– Ты за меня не бойся, девушка, я сам способен в своих делах разобраться. Нечего в них женщинам нос совать.

Бетт тут же круто развернулась и, оставив Гэбриела стоять на прежнем месте, двинулась как раз в ту сторону, где прятался Дэниел.

– Ну что ж, я свое дело сделала, – сердито пробормотала она, стягивая на груди концы шали.

Дэниел, просунув руку сквозь колючую изгородь, подобрал с дорожки несчастного червяка, перенес его на более мягкую землю, потом встал и негромко свистнул. Ему не хотелось пугать Бетт, неожиданно выскочив перед ней на дорожку. Она остановилась, презрительно глянула в ту сторону, откуда донесся свист, сложила на груди руки и с возмущением воскликнула:

– Я тебе что, собачонка? По-человечески меня окликнуть не можешь? Нечего меня свистом подзывать!

Дэниел вылез из кустов, с виноватым видом пробормотал: «Извини», но Бетт рассердилась еще сильней:

– Что это еще за чертовщина? С какой стати ты передо мной из кустов выпрыгиваешь, когда я домой иду? – К счастью, остывала Бетт тоже быстро. Она вздохнула, оправила юбку и уже вполне мирным тоном спросила: – Ну, в чем дело? Небось в той девушке? Может, ты из дома сбежать хочешь да с ней обвенчаться?

Застигнутый врасплох градом ее вопросов, Дэниел попытался протестовать:

– Нет, это не… не то, что ты думаешь! Мы бы не сумели… нет, нет, дело совсем не в этом.

Бетт прищурилась:

– Да вроде на тебя и не похоже. Такого недомыслия даже ты бы себе не позволил. Так, значит, не в девушке дело?

– А, нет… да, в ней. Только все не так, как ты думаешь.

Выражение лица Бетт несколько смягчилось, и Дэниел вдруг вспомнил запах ее кожи, нагретой солнцем, и то, как она понемножку показывала ему свое обнаженное тело, задрав юбку и скатывая чулки. А Бетт, подойдя совсем близко, положила руку ему на плечо и тихо спросила:

– Она что, уже и забеременеть успела с твоей помощью? Тогда нужно особые снадобья использовать. Я слышала, есть такой отвар… Хотя ты, по-моему, знахарок не жалуешь, но ее мать…

Дэниел сердито стряхнул с плеча руку Бетт.

– Нет, дело совсем не в этом! Мы еще не…

– О, так у вас, значит, настоящая любовь? – На лице Бетт появилось ее обычное выражение – женщины, у которой дел по горло и которую всякие мальчишки отвлекают своими дурацкими шутками. – Тогда что ж ты тревожишься? Ну, хватит, говори скорей, в чем дело, а то мне домой пора.

– Она… ей работа нужна, а еще ей нужна…

– Ну, работу-то я вряд ли ей смогу предложить. Не то у меня в доме положение.

– Да, да, я знаю. А еще ей очень одежда нужна.

Бетт строптиво на него глянула:

– У нее что, одежды нет?

С дорожки Дэниелу было видно, как Гэбриел вернулся во двор, волоча за собой плуг, и принялся сбивать с сапог налипшую землю. Потом заметил их с Бетт, некоторое время, выпрямившись, смотрел в их сторону, но потом снова занялся своими сапогами.

– Есть, но… она у нее очень плохая. Очень! Никуда не годится.

Бетт хотела было спросить еще что-то, но промолчала, и этот незаданный вопрос так и повис в воздухе.

– Бедная девочка, – пробормотала она. Дэниел кивнул. – Ладно, я сегодня же вечером что-нибудь ей подыщу.

– Спасибо. – Он знал, что не нужно просить Бетт никому об этом не рассказывать. Она и так не расскажет. – У тебя ведь наверняка довольно много всякой старой одежды, отец тебе каждый год разные мамины платья дарил, а ты так давно у нас работаешь, с детства можно сказать, зато теперь ты вон какая красивая, взрослая…

Бетт вдруг резко повернулась к нему:

– Если я взрослая, так и ты тоже не мальчик! Мы же с тобой почти одних лет!

Он засмеялся:

– Ну, не совсем, ты все-таки на несколько лет старше. И потом, ты теперь действительно совсем взрослая женщина, жена… – «Господи, – думал он, – и почему это я никак не заткнусь?»

Она только головой покачала:

– Зато ты все такой же дурачок, каким в десять лет был.

– Извини, – сказал он. – Я не хотел тебя обидеть… Бетт, я правда не хотел…

Но она только рукой махнула, призывая его помолчать, и ушла.

* * *

Дэниел проснулся рано, еще до того, как солнце взошло и призвало людей вернуться к делам насущным, и его сразу же охватили сомнения, правильно ли он поступил, начав осуществлять свой рискованный план и ничего не сказав об этом Саре. Потом он вспомнил, что просил священника уговорить Сару встретиться с ним на овечьем выгоне, и поспешил туда, надеясь, что она придет. И она пришла. Одного лишь взгляда на ее лицо после стольких дней разлуки, одной ее улыбки, словно освещавшей все вокруг, ему было достаточно, чтобы он убедился в правильности своих действий. Глаза ее сияли.

Они шли по тропе, и птицы уже вовсю распевали на ветвях деревьев, высаженных вдоль ограды фермерского двора. Впервые они подошли так близко к дому Дэниела, все еще погруженному в сон.

– Как хорошо, что ты попросил Сета все мне подробно разъяснить, – шепотом сказала Сара. – Сет всегда будет на нашей стороне.

Дэниел оглянулся через плечо, но вокруг по-прежнему никого не было.

– Он всегда вашей семье помогает?

– Да, приносит пахту и еще кое-какую еду. Иногда к маме приходит – лечиться. Без ее снадобий он может либо в черную меланхолию впасть, либо, как мама говорит, воспарить слишком высоко. Когда у него мрачное настроение, ему кажется, что он ни на что не способен, а когда у него легко на душе, он готов поверить, что способен все на свете изменить к лучшему.

Дэниел подтолкнул ее к дверям хлева, где пахло сеном и навозом.

– А он действительно может что-то изменить?

– Пожалуй, да. – Сара остановилась. – Ой, да это же Бонни! – прошептала она и ласково погладила кобылу. – Ты ее мне показать хотел?

– Нет, – и Дэниел повел ее туда, где коровы и волы сонно жевали сено. – Я хочу научить тебя кое-что делать.

Пиппин уже начинала призывно мычать, требуя, чтобы ее подоили и избавили от распиравшего вымя молока. Когда она бросилась к ним, Сара испуганно отступила назад и так резко дернула Дэниела за руку, что чуть ее не вывихнула.

– Почему она так кричит?

– Потому что… Просто ее доить пора, только и всего.

– Господи, какая же она большая! Особенно когда рядом стоит!

– Да. Ее Пиппин зовут. На самом деле она добрая и покладистая, куда спокойнее Бонни, а Бонни ты почему-то не боишься. Давай вместе подойдем к ней поближе.

– А она меня не укусит?

Дэниел рассмеялся:

– Ты что! Это же корова! А ты не пучок травы. Так, теперь бери подойник, ставь ей под брюхо и садись вот на эту скамейку.

– Зачем? – спросила Сара, но послушно сняла со стены подойник и сунула его под корову, но так спешила, что подойник упал.

– Ведь тебе же нужно учиться работать на ферме, правда? – К сожалению, Дэниел пока не мог полностью раскрыть свой план, поскольку Бетт еще не успела выполнить поставленную перед ней задачу.

Сара подняла на него глаза:

– Да, наверное.

– Ну вот. Так что попробуй еще раз. Только спокойно.

– Хорошо, – и она, вздохнув, медленно придвинулась к Пиппин вместе со скамейкой, поправила подойник и с торжествующим видом обернулась к Дэниелу.

– Очень хорошо, – похвалил он и, присев на корточки рядом с ней, взял ее руки в свои и показал, как нужно доить.

* * *

Завершив дневные дела, Дэниел поспешил домой, чтобы поужинать вместе с отцом. На кухне он первым делом посмотрел на Бетт, и та коротко ему кивнула. Окрыленный этим, он быстро сел за стол и, не давая себе времени на раздумья о том, сколь рискованным может оказаться его план, откашлялся и сказал отцу:

– Я собираюсь нанять доярку. – Дэниел отрезал ломоть грудинки, взял яйцо и с наслаждением набил рот едой; на отца он при этом не смотрел, словно ему было все равно, как тот отреагирует на это заявление. Затянувшееся молчание нарушил лишь голос Бетт, которая попрощалась и ушла домой.

– Доярка денег стоит, – наконец промолвил отец. Предсказуемый ответ. Но именно к такому ответу Дэниел и готовился. У отца вполне хватало денег, чтобы нанять доярку, просто ему не хотелось их тратить.

– Между прочим, я твой единственный сын. Я мужчина. Для меня на ферме работа и получше найдется, чем коров доить.

Отец неторопливо откусил, прожевал, проглотил, вытер рот тыльной стороной ладони и только тогда спросил:

– И где же ты собираешься ее найти?

– Среди здешней бедноты.

– Ну, так ты пару месяцев еще искать будешь.

– Ничего, пока я и сам справлюсь.

Отец что-то проворчал и больше в тот вечер не сказал ни слова.

Дэниел съел все подчистую и откинулся на спинку стула. Он был доволен. Хотя у доярки приданое, конечно, куда меньше, чем даже у дочери кузнеца. Это отцу уж точно не понравится.

Но ведь всем известно, что любовь не раз расцветала именно между сыновьями богатых фермеров и доярками. А если отец узнает, что из-за Дэниела Сара может оказаться в весьма неприятном положении, так он и сам будет настаивать, чтобы они как можно скорей обвенчались, даже если и будет этим браком разочарован. Но ведь потом-то он поймет, какая Сара на самом деле замечательная.

Запах моря, кожи и рыбы

У Бетт как раз такой дом, какой был бы у нас, если бы он не стоял заброшенным столько лет, если бы у нас хватило денег, сил и времени вовремя так же о нем заботиться. У нее в домике две комнаты; в первой стоят стол и стулья, в очаге за решеткой пылает огонь, в углу бадейка с водой, на стене начищенные сковородки, с потолочных балок свисают сети. В доме пахнет древесным дымом, в воздухе чувствуется пар от кипящей воды, и абсолютно все пропитано несильным, но неистребимым запахом рыбы. Бетт подносит свечу к огню в очаге, зажигает ее и, прикрывая рукой, несет ко мне.

Незнакомый и не очень-то приятный запах расплавленного свечного сала наполняет комнату; свечка – медленно мерцающий теплый огонек, каких мне раньше видеть не доводилось, – отбрасывает на стол лужицу света. Дом небольшой, но чистый и уютный, столешница так и сверкает, и на столе ничего лишнего, пол вымыт до блеска. Никакой золы вокруг очага, никакой плесени на стенах, и сквозняк не шепчет свои вечные угрозы сквозь дыры в крыше.

Я все еще пребываю в некотором напряжении. Дэниел не предупредил меня, что при нашей встрече вечером будет присутствовать их служанка, и когда я увидела ее в условленном месте, то сразу попятилась, у меня даже под ложечкой екнуло. Однако недружелюбной она вовсе не выглядела. Обыкновенная молодая женщина, кругленькая, пухленькая, животик мягкий, а щеки румяные, как яблоки. В руках она держала узелок с одеждой.

Она смерила меня взглядом с головы до ног и с некоторым раздражением сказала Дэниелу:

– Ну, не здесь же нам все это примерять! Не могу я просто сунуть ей эти вещи и уйти. Ты ведь даже не сумеешь ее научить правильно чепчик надевать, так что без моей помощи ей не обойтись.

– Ну и как же быть? – растерянно спросил он.

Все это говорилось в моем присутствии так, словно я больное бессловесное животное с их фермы, и было для меня чем-то новым и неприятным.

– Может быть, вы объясните мне, в чем дело? – громко сказала я, и они тут же повернулись ко мне. – Не надо строить планы и обсуждать их в моем присутствии, не посвятив в них меня; я не одна из ваших лошадей, и у меня есть свои собственные представления о будущей жизни. И, кстати, зачем мне какой-то чепчик? Что вообще здесь происходит? Что это вы там про меня без меня решили? – Я окинула их гневным взглядом и прибавила, словно только что вспомнив: – Между прочим, моя мать тоже когда-то подобные вещи носила, мы не всегда жили в такой бедности, как сейчас.

Бетт изумленно подняла брови и сказала Дэниелу:

– Ишь, какой острый язычок! Ну и подружку ты себе выбрал!

– Извини, – сказал он и умоляюще посмотрел на меня: – Я не подумал… я опять вел себя как последний дурак.

– Ну, к этому я уже привыкать начинаю, – не сдержалась я и заметила, что Бетт прячет усмешку.

– Понимаешь, на ферме очень доярка нужна, и я, конечно, сразу о тебе подумал. Ты с животными хорошо умеешь обращаться, у тебя к ним подход есть. Правильно доить коров я тебя и сам в два счета научу, а потом представлю отцу и скажу, что ты нам вполне подходишь. Это, кстати, было бы началом твоей новой жизни в качестве жены фермера… – Заметив, что Бетт при этих словах резко обернулась и уставилась на него, он покраснел и умолк.

– Но… захочет ли твой отец взять меня? – Я требовательно посмотрела ему прямо в глаза. Пусть говорит откровенно, сейчас не время рассказывать сладкие сказки.

Но он глаз не отвел.

– Если ты будешь одета, как любая другая девушка, а я скажу, что нашел тебя возле таверны, где ты просила работу, тогда, я думаю, отец никакого особого любопытства не проявит. Да и спрашивать ни о чем не будет. Тут я уверен.

– Ну, ладно, – сказала я, скрывая тревогу и не желая, чтобы Дэниел решил, будто я полностью ему подчинилась и согласна вести себя в соответствии с тем планом, который он придумал без моего участия.

Я расправила плечи и выпрямила спину, пытаясь своей гордой осанкой доказать этой служанке-домоправительнице, что я не просто жалкая оборванка и тоже кое-чего стою.

– А вам я очень благодарна, – сказала я, указывая на узел с одеждой, – и раз уж вскоре мне жалованье будут платить, я, как только смогу, сразу же отдам вам деньги за эти вещи.

– Как хочешь, – сказала Бетт, щадя мое самолюбие.

Дэниел был страшно собой доволен, и я, посмотрев на него, не сумела сдержать улыбки, ведь он так этой улыбки жаждал. Догадливая Бетт кашлянула и отвернулась. Я заметила, что под зеленой изгородью что-то шевельнулось, но зайца разглядеть все же не успела, хоть и не сомневалась, что это был он, мамин фамильяр, и теперь во всю прыть мчится к ней, чтобы обо всем рассказать.

– Значит, так, – сказала Бетт, – этот дурень – а мы все трое, оказывается, дружно считаем, что с головой у него плоховато, – ведь и меня в свои планы толком не посвятил. Просто попросил принести кое-какую одежду, и все. – Она как-то странно посмотрела на Дэниела, и я почувствовала, что ему был выражен упрек. Потом она снова повернулась ко мне: – Я знаю, что мать у тебя – женщина умелая, но сейчас у меня как раз есть свободное время, так, может, мы с тобой пойдем ко мне и все это спокойно примерим? А если что не подойдет, так я и другую одежду подыскать смогу.

Вот так я и оказалась здесь, в маленьком опрятном домике Бетт.

Я смотрю, как она развязывает на груди узел шали, снимает шляпку и вешает все это на гвоздь за дверью. Во всех тех местах, где я привыкла видеть полный хаос, у Бетт порядок. И сама она очень аккуратная, только ее непокорные волосы, светлые и кудрявые, все время выбиваются из-под чепчика.

– Ну, хорошо, – говорит она, вытирая руки о фартук. Потом подбрасывает в очаг еще пару полешков из аккуратной поленницы в углу и гремит кочергой о решетку. Я стою посреди комнаты и без дела чувствую себя крайне неловко. А она, оглянувшись через плечо, машет мне рукой, приглашая сесть за стол. Я подчиняюсь и спрашиваю:

– Разве ты не собиралась оставить работу на ферме, когда замуж выходила?

Она фыркает:

– Да разве ж можно? У них там такой кавардак, что никто другой с ним и не справится. – И она гораздо мягче прибавляет: – И потом, это ж вроде как моя семья в некотором роде. За ними как за малыми детьми присмотр нужен. Нет уж, я так с ними и останусь, пока у меня своих собственных детишек не будет. – Она быстро поднимает глаза и молитвенно складывает перед собой ладони. – Но это уж как Господь Бог захочет, а я ему каждый день молиться стану.

Слышно, как море с силой накатывает волны на берег; входная дверь сотрясается от ветра и яростно скрипит в петлях. Когда-то и мы жили в таком же коттедже, и лучше всего из тех времен я помню оставленные возле двери на просушку сапоги моего отца, пропитанные солью, растоптанные и сохранившие форму его ступней. А еще я помню запах моря, кожи и рыбы, который всегда исходил от отца.

– Мой отец был рыбаком, – вдруг говорю я. Сама не знаю почему.

Бетт садится за стол напротив меня:

– Вот как?

– Да, но это давно было. И жили мы тоже здесь, на берегу.

Она кивает.

– Это было очень, очень давно, – зачем-то повторяю я и сама не понимаю, для чего затеяла этот разговор и чего жду от этой незнакомой молодой женщины. А она с невозмутимым видом перебирает одежду, которую принесла в том узелке, и выкладывает ее на стол. Потом разворачивает передо мной какую-то юбку, смотрит на меня, прищурившись, и неудовлетворенно фыркает:

– Уж больно ты тонка! Это самая маленькая юбка, какую мне удалось найти, так что придется нам как-нибудь потуже ее затянуть или подвязать.

Она встает, зажигает тоненькую свечку из стебля тростника и протягивает ее мне вместе с грудой одежды. Но я не знаю, что должна делать дальше, и она нетерпеливо указывает мне на дверь, ведущую в соседнюю комнату.

– Ну, давай, давай, начинай примерять. Сперва надень все это и возвращайся, а потом я тебе с чепчиком помогу.

Я беру у нее одежду, свечку и благодарю:

– Спасибо тебе. Я быстренько все примерю. Сейчас.

Она смотрит на меня, как на деревенскую дурочку, и я спешу скрыться за дверью. В комнатушке почти темно, и я слышу, как шуршат и царапаются какие-то маленькие твари, спешащие от меня спрятаться. Большую часть комнаты занимает постель с соломенным тюфяком, аккуратно застеленная одеялом. Между постелью и стеной втиснут сундук, на нем я и раскладываю принесенную одежду.

Юбка не так уж сильно отличается от той, что на мне, только она из хорошей теплой материи, с аккуратно заделанными швами и без дыр. Юбка такая новая, что ткань даже немного колется, что мне совсем непривычно.

Оставив на полу собственные лохмотья – Господи, до чего позорная кучка! – я присаживаюсь на лежанку и начинаю натягивать вязаные чулки, шевеля пальцами ног и чувствуя, как приятно их греет мягкая шерсть. Теперь мне уже гораздо легче представить себя в роли фермерской жены, для которой носить такую одежду – дело самое обычное. Собственно, почти так одеваются и другие деревенские женщины. Я надеваю сорочку, и она, конечно, слишком велика мне, пальцы скрываются в рукавах, и я немного подворачиваю рукава. Затем следует корсет, жесткий, с косточками. Оказывается, в памяти моей сохранилось некое воспоминание – а я и не знала, что оно сохранилось, – о том, как мама надевает корсет и просит меня его зашнуровать, и я даже умудряюсь вполне прилично это сделать. Я оправляю юбку, но жесткие «косточки» сковывают движения, делая меня неуклюжей, и теперь я уже вполне чувствую себя настоящей деревенской женщиной, хотя раньше они всегда казались мне на редкость неловкими. Юбка действительно очень теплая и длинная, мне почти до щиколоток, я к таким не привыкла. К тому же она страшно широка мне в талии, но это пустяки. Я собираю пояс в сборки и крепко подвязываю. Сверху надеваю жилет и фартук. Как же много всякой одежды! Больше, чем у нас с мамой вместе. Я рада, что впоследствии смогу за все это заплатить, а Бетт согласилась принять от меня деньги.

Я больше не чувствую себя прежней. Я словно стала выше ростом и прямее из-за «косточек» корсета. Все мое тело теперь спрятано под слоями одежды, и я даже представить себе не могу, как в таком виде можно бегать по берегу реки или наклоняться, чтобы по привычке подхватить на руки Энни. И острых прикосновений морского ветра я больше уже не чувствую. Эти одежды укрывают меня ото всего на свете, и мне интересно, смогут ли они настолько изменить мою внешность, чтобы обмануть того, кто сделал меня своей избранницей. И все-таки я стесняюсь показать себя даже Бетт. Сижу на тюфяке и при слабеньком свете тростниковой свечки слушаю, как скребутся мыши, и думаю о том, что сейчас делают Энни, мама и Джон и что бы они сказали, если б сейчас увидели меня. Я хочу жить той жизнью, в которой носят такую одежду, но боюсь, что это навсегда отдалит меня от родных.

Кто-то стучится в дверь, и я вскакиваю от неожиданности.

– Иди-ка сюда, покажись, – говорит Бетт.

И я, не давая себе времени на сомнения, выхожу в другую комнату. А Бетт, поднимая повыше свечу, освещает меня всю с головы до ног и удовлетворенно замечает:

– Ну что ж, неплохо. Теперь ты выглядишь вполне прилично, настоящая маленькая леди. Если, конечно, вот на это внимания не обращать. – Она пренебрежительно указывает на мои растрепанные волосы. – Ладно, садись.

Я покорно усаживаюсь возле стола, и Бетт начинает меня причесывать. Она работает молча, и движения у нее куда более нежные и аккуратные, чем я ожидала; каждую прядь она одной рукой придерживает у корней, а второй расправляет и расчесывает деревянным гребнем, причем используя ту сторону гребня, где зубья редкие, так что он почти не застревает в спутанных волосах. Странное дело, но меня охватывает покой; это так приятно, когда о тебе заботятся. Расчесав мне волосы, Бетт убирает их с лица, приподнимает, закалывает высоко на затылке, затем отступает, подбоченивается и с довольным видом говорит:

– Ну вот, почти готово. – Она наливает в миску воды и с помощью какого-то лоскута обтирает мне лицо и шею сзади. Вода холодная, а тряпка довольно грубая, но я, закрыв глаза, сижу тихо-тихо. Затем Бетт по очереди отмывает мне руки – сперва тыльную сторону, потом ладони, а потом, крепко прижимая тряпицу, выскребает у меня из-под ногтей застарелую грязь.

– А теперь, – говорит она, – маленький женский секрет.

Она берет с полки маленький горшочек с каким-то розовым порошком, пахнущим розой, окунает туда палец, наносит капельку этого порошка мне на щеки и втирает.

Затем Бетт выкладывает на стол чепчик. Самый простой, предназначенный, чтобы немного прикрыть лоб и уши. Точно такой же носит и она сама, да и все деревенские женщины. В памяти моей мелькает давнее воспоминание: мама снимает с головы такой чепчик и кладет его на стол.

– Ну, надевай, – говорит Бетт.

Я надеваю чепчик. Она смеется, качает головой и гораздо глубже натягивает его и на затылок, и на лоб, старательно запихивая под него каждую выбившуюся прядку волос. Потом она снова отступает от меня и смотрит, сурово сложив на груди руки. Мне становится не по себе, да и чепчик неприятно сдавливает голову.

– Ну вот, теперь ты почти готова, – говорит она. – Нет, погоди, а башмаки-то!

И Бетт, взяв свечу, направляется в другую комнату, а я остаюсь сидеть за столом. Вокруг стоит тишина, комната освещена лишь колеблющимся пламенем, горящим в очаге; слышится тихое потрескивание дров и далекий гул морских волн. Меня опять охватывает ощущение покоя.

Тем временем возвращается Бетт. Вытирая пыль с пары коричневых кожаных башмаков, она говорит:

– Старые, ты уж извини.

В детстве у меня тоже были башмаки. Новенькие, кожаные. Помнится, я все смотрела на их сверкающие мыски. Но теперь даже вспомнить не могу, каково это – чувствовать свои ноги обутыми.

Бетт, опустившись на колени и поставив башмаки передо мной, помогает мне обуться. Я с легкостью всовываю ноги в башмаки, но они слишком велики мне. Хотя, когда Бетт их туго зашнуровывает, они перестают с меня сваливаться, и я, по крайней мере, хотя бы могу стоять вполне нормально.

Бетт садится возле стола и говорит мне:

– А теперь пройдись.

Я делаю шаг, но слишком широкий, и слишком высоко поднимаю ногу, так что сразу теряю равновесие. Да и башмаки какие-то очень тяжелые.

Бетт смеется:

– Давай, давай, походи немного, поупражняйся. Тут все дело в практике.

Я начинаю ходить по комнате, но шаги по-прежнему делаю слишком большие, да и двигаюсь так медленно, словно бреду по пояс в воде.

– До чего ж ты на утку похожа, – говорит Бетт.

– У меня никогда не получится! – Я в полном отчаянии, мне просто плакать хочется, однако я не плачу, а смеюсь вместе с Бетт.

Отсмеявшись, она вытирает глаза и ободряюще мне улыбается:

– Да все у тебя получится! Продолжай упражняться.

Я хожу и хожу кругами – мимо очага, мимо двери в спальню, мимо входной двери, мимо сковородок на стене – и чувствую, что постепенно шаги мои становятся мельче, да и двигаюсь я ловчее.

– Ну вот видишь! – радуется Бетт. – У тебя отлично получается!

Я решаю минутку передохнуть. У меня кружится голова и от бесконечного хождения по комнате, и от той неожиданной смены событий, которая привела меня в этот дом и заставила надеть чужую одежду. Бетт потихоньку начинает готовить ужин, а я иду в спальню, подбираю с пола свои прежние лохмотья и застываю с ними в руках, не зная, может, мне стоит снова в них переодеться.

Бетт, заметив мои сомнения, вытирает руки о фартук и, засовывая под чепчик выбившуюся прядку волос, говорит:

– Останься так. Покажи ему.

Уже в дверях я снова поворачиваюсь к ней – к этой женщине, которую почти не знаю, но которая столько со мной возилась, одевала меня, обмывала, говорила со мной ласково, как с ровней.

– Я не знаю, как мне тебя…

Она не дает мне договорить:

– И не нужно. Считай, что ты просто покупаешь у меня кое-какую одежонку, вот и все.

Я киваю, благодарная за эти слова не меньше, чем за одежду.

– Твоя мать однажды очень нам помогла, – говорит Бетт. – Мы тогда еще только поженились, и сети Натаниэля куда чаще приходили пустыми, чем полными. А она не только заклятье на нашу лодку наложила, но и сказала, в какой части залива улов более щедрый. С тех пор мы ни дня не голодали.

А когда я уже пошла прочь, шаркая ногами и с непривычки скребя по земле носами башмаков, она крикнула мне вслед:

– Шагай, шагай смелей, да не шаркай, не волочи ноги по земле!

Преданная мечта

Она стояла на берегу реки, эта женщина, глядя на закат, отражавшийся в речной воде, и он понимал, что это Сара, но не мог в это поверить. Все в ней было вроде бы знакомым – и то, как она вздергивала подбородок, и то, как прямо держала спину, и даже то, как она обернула плечи шалью, которая раньше принадлежала его матери. Да, он понимал, что это наверняка Сара, но не чувствовал ее.

И чтобы ее почувствовать, он взял ее за руку и повернул к себе лицом. Это ее тонкие пальцы лежали у него в ладони, это ее «штормовые» глаза смотрели на него из-под чепца. Глаза у нее, похоже, стали еще больше, а кожа еще бледнее, поскольку теперь волосы у нее были тщательно причесаны и убраны под чепец. Стала видна даже ямка под затылком, и в ней курчавились легкие завитки темных волос. Он столько раз касался губами этих завитков, они всегда существовали только для него одного, и ему было неприятно думать о том, что кто-то еще сможет бросить нескромный взгляд на эту священную часть ее тела.

Это по-прежнему была его Сара, но только такая, какой ей еще только предстояло стать. Сара из другой, будущей их жизни. И ему на мгновение страстно захотелось опять увидеть ее в лохмотьях, со спутанными, развевающимися на ветру волосами. Захотелось поставить точку в собственном дерзком и предательском плане.

Он улыбнулся, взял ее за обе руки, развел их в стороны и принялся рассматривать ее с головы до ног.

– Прекрасно, – заключил он. – Да, прекрасно. Ты их всех просто очаруешь.

– А что, если они меня узнают?

– Никто тебя не узнает. Только я буду знать, что ты – это ты.

Разговаривая, они на ходу подкреплялись хлебом, обильно намазанным маслом, и Сара все больше превращалась в себя прежнюю. Она уже куда ловчей двигалась в своей новой одежде, а он уже почти и вовсе эту одежду не замечал, а видел только ее, Сару. Теперь она была похожа на любую другую деревенскую девушку. Но он понимал: стать такой по-настоящему она никогда не сможет.

– Ты своим уже показывалась в новой одежде? – спросил он, отгибая краешек чепца, чтобы погладить ее по щеке.

– Нет еще.

– Им понравится, – сказал он. И прибавил неуверенно: – Как ты думаешь, понравится им?

Она смотрела мимо него – на быстро текущую речную воду.

– Наверное. Не знаю. Хотя, возможно, и нет.

– Но они же хотят, чтобы ты была счастлива?

– О да! Но, возможно, я покажусь им… какой-то другой Сарой.

– Но ведь ты прежняя, а не другая! – Он всунулся под оборки чепца, обрамлявшие ее лицо, отыскал губы. – Ты самая что ни на есть прежняя Сара!

– Да, конечно, – сказала она. Но прозвучало это несколько неуверенно. – И потом… это ведь и для них станет защитой, верно? Я ведь не ухожу в какую-то новую жизнь, а их в старой жизни бросаю.

– Конечно, нет.

– Просто мне… просто мне теперь ведь платить будут, да? Но даже если я теперь сумею их накормить, как мне обеспечить их безопасность? Как спасти их от гнева деревни и от этого нового?..

Честно говоря, он об этом еще почти не думал; он думал только о том, как приблизить Сару к себе, как ввести ее в свой дом. Но тем не менее довольно уверенным тоном сказал:

– Тебе будут хорошо платить, так что им больше не нужно будет торговать всякими магическими снадобьями и амулетами или делать еще что-то такое, что может и к беде привести. – Он с нежностью провел большим пальцем по щечке Сары. – Ты еще и еду какую-то им время от времени приносить сможешь. А потом все больше и больше. Вот они и будут в полной безопасности.

– Да, наверное, – сказала она. Но все же нахмурилась и закусила губу.

* * *

На следующее утро, укладывая припасы в корзину, которую они должны были взять с собой в поле, Бетт все поглядывала на Дэниела, да так, словно собираясь надеть его на вертел и поджарить. В конце концов она сказала:

– Ладно, корзину вам молодой хозяин чуть позже принесет, а то мне еще кое-что туда положить нужно. – И отец с Гэбриелом ушли, а Дэниел остался с ней на кухне и сказал, едва за мужчинами закрылась дверь:

– У меня такое ощущение, словно ты меня хочешь на кусочки порубить и свиньям скормить, – и он попытался рассмеяться, но попытка эта получилась довольно жалкой.

Бетт не отвечала, с такой силой отскребая столешницу, что плечи ходуном ходили.

– Тебе что, Сара не нравится? – спросил Дэниел. Точнее, предположил, потому что Бетт ни словом, ни намеком не дала ему почувствовать, что он ее обидел.

– Она-то мне вполне понравилась. – И Бетт, окунув тряпку в ведро с водой, снова с ожесточением принялась оттирать и без того уже сверкающий стол. – Просто я не знала, что ты именно ее выбрал, когда согласилась свою одежду отдать.

– А если б знала, то и помогать нам не стала бы?

Бетт повернулась к нему и, сложив мокрые руки на груди, заявила:

– А я не уверена, что вообще как-то тебе помогаю.

Он нервно переступил с ноги на ногу, сглотнул:

– Ну… хорошо, не мне. Я уже поговорил с отцом, и он ждет, когда у нас доярка появится. Знаешь, у Сары прямо-таки врожденное умение правильно с животными обращаться. А остальному я ее научу. Да и одета она теперь, как нужно. За что тебе большое спасибо.

– Только она – не очередное искалеченное животное, которое ты мог бы вылечить и приютить в амбаре.

– И я прекрасно это понимаю. – Он весь напрягся, ему даже дышать стало трудно. Такого он от Бетт никак не ожидал.

А она, бросив тряпку в ведро, потянулась за веником и принялась по очереди вытаскивать стулья из-под стола, чтобы там подмести.

– А раз уж ты не можешь ее спасти…

– Могу.

– И кем же она тогда, по-твоему, станет? Женой фермера? Ты же прекрасно понимаешь, что этому не бывать. Как тебе вообще такое могло в голову прийти? Разве ты сможешь привести ее сюда, зная, как твой отец к этому семейству относится? Зная, что эта девица на Гэбриела порчу наслала?

– Мне казалось, ты в это не поверила.

Она отпихнула его в сторону, старательно выметая мусор из-под порога, потом, пожав плечами, сказала:

– Я-то, может, и не поверила, да кто ее знает? Даже если она всего лишь коровью оспу на него наслала, так и этого достаточно. Хотя, если б я таким умением владела, так сама бы его прокляла! И потом, он-то уверен, что это она во всем виновата. Как и твой отец. Так что тебе еще очень повезет, если вы с ней хотя бы до конца года под этой крышей продержитесь. Ты выдумал план, который не сможешь осуществить, а она в твою мечту поверила, и теперь ей еще хуже станет. Бедная девчонка. Лучше бы ты ее с самого начала в покое оставил.

– Не мог я ее оставить, – сказал Дэниел. Точнее, почти прошептал. – Не мог я оставить ее в покое.

Бетт вздохнула, поскребла голову под чепчиком, покачала головой:

– Значит, ты оказался еще глупей, чем это всем уже известно.

* * *

Дэниел взялся за работу даже с какой-то яростью; он трудился до тех пор, пока руки-ноги не начали ныть от усталости, а дыхание не стало каким-то скрипучим, прерывистым. К тому же у него разболелась голова. Может, он и глупец. Может, он и заколдован. Но он ни за что не сдастся!

Отец уже готов к появлению на ферме доярки. Сара отлично умеет находить общий язык с животными. А уж остальному он ее как-нибудь научит.

И Дэниел, прогнав возникшую было неуверенность, решил, что никому не позволит помешать осуществлению его плана.

Внутренняя тревога

Свист, неожиданно громкий и резкий, словно вспорол ночную тишину, вызвав тревогу. Так мне не раз свистели вслед деревенские мальчишки, а иногда и взрослые мужчины. Этим свистом они давали женщине понять, что ускользнуть незамеченной ей не удастся.

Ко мне по склону холма кто-то движется, виден всего лишь его темный силуэт на фоне звездного неба, а лицо различить невозможно. Но я и так сразу узнаю его по походке враскачку и по тому, как он размахивает руками. Это Джон. И мой первоначальный страх сменяется раздражением.

– Вы только на нее посмотрите! – говорит он, подходя ближе. – Ты что это так вырядилась?

Я гордо поднимаю подбородок:

– Просто у меня теперь новая одежда есть.

Оказывается, не только у меня. На Джоне тоже новая рубаха, и мне она что-то незнакома. Рубашка ему слишком велика и свисает до колен, а от подола оторван клочок материи. Подарок Сета, наверное. Надеюсь, что так.

– Ну, я даже спрашивать не стану, что тебе пришлось сделать, чтобы все эти одежки заработать, – говорит он.

– У меня скоро будет настоящая работа, и тогда я за все расплачусь.

Он смеется:

– Да нам же никто в деревне работы никогда не предложит! Как бы твоя летучая мышка ни старалась и одежки тебе ни носила! – Он поворачивается, чтобы уйти, но я успеваю схватить его за руку и посмотреть в лицо. И сразу вижу, как ужасно он зол. У меня даже дыхание перехватывает. – Ну, что еще? – бурчит он.

– Скоро все у нас переменится к лучшему, Джон. И работа у нас будет. И у тебя тоже.

Он вырывается и злобно говорит:

– Ну конечно! И мы каждое утро, едва проснувшись, будем срывать с волшебного дерева в нашем саду свежие теплые булочки, а хорошенькие девушки выстроятся в очередь, чтобы со мной полюбезничать. – Он перехватывает мой взгляд, полный тоски и боли, отворачивается и, понурившись, начинает ковырять землю носком сапога. – Ладно, пока. – И он, махнув мне рукой, сбегает с холма.

– Ты куда это собрался? – кричу я ему вслед.

Он внезапно разворачивается, подбегает ко мне и, пожав плечами, орет:

– Тебе-то что за дело? У тебя свои ночные развлечения, а у меня свои.

И стремительно убегает, оставив меня во власти тревожных мыслей и сомнений. Я стаскиваю с головы чепец, встряхиваю волосами и тащусь к дому.

* * *

Утром Энни, сонная и лохматая, первым делом начинает ковыряться в оставшейся со вчерашнего дня еде, макая в масло грязные пальцы и облизывая их. Кожа у нее чистая, никаких отметин не появилось, животик свой она набила, так что мне пока можно посидеть спокойно. Энни, болтая в воздухе ногами, принимается играть с глиняной куколкой плетельщика сетей: она заставляет куколку «ходить» по столу туда-сюда, приглаживает ей волосы и что-то нашептывает. На куколке теперь еще и «одежда» появилась, и мне даже думать не хочется, откуда она взялась. Ужасная игрушка! Но в мире Энни других игрушек, пожалуй, и нет.

– А где моя настоящая Сара? Когда она вернется? Я по ней соскучилась, – говорит Энни. – А ты слишком много улыбаешься. И поёшь, а она не пела.

– Но я и есть Сара! Я все та же Сара, просто на мне другая одежда. – Я беру со стола чепчик и надеваю на нее. Он ей слишком велик и сползает почти до носа. Она, задрав голову, смотрит на меня из-под него, а я говорю: – Вот видишь! Ты ведь осталась той же самой, хотя теперь у тебя на голове эта штука.

И все же вид Энни в чепчике вызывает у меня внутреннюю тревогу. Сейчас мне легко представить себе, как она, надев чепчик, стала бы такой же, как все остальные деревенские девчонки. Стала бы другой Энни. Я моментально стаскиваю с нее чепец.

И тут возвращается мама. Она поливала водой груду золы и сейчас у порога отряхивает юбку и счищает с ног грязь. Пока что она ни слова не сказала насчет моего нового облика, но взгляд ее на несколько мгновений задерживается на чепчике. Она берет кочергу и поправляет дрова в очаге, а я спрашиваю:

– Где Джон? – Его тюфяк на полу по-прежнему пуст.

Мать, не оборачиваясь и подкладывая в топку дрова, спокойно отвечает:

– Он скоро вернется.

Энни аккуратно кладет глиняного человечка на стол, тихонько сползает с табурета и замирает, не сводя глаз с материной спины.

– Ты его с каким-то поручением послала? – спрашиваю я.

– Да нет, просто развлечений ищет. И прав у него на это не меньше, чем у тебя.

От этих слов моя внутренняя тревога только усиливается. Энни на цыпочках подбирается к двери, высоко поднимая ноги и вытянув перед собой руки с растопыренными пальцами. Чтобы не рассмеяться, я даже рот рукой прикрываю.

– И куда это ты, малышка, собралась? – спрашивает мать, так и не повернув в нашу сторону головы и продолжая заниматься очагом.

Энни тут же замирает, сгорбившись и тяжко вздыхая. Лицо – просто трагическая маска.

– В лес. – Ее голосок еле слышен и исполнен горечи поражения. – Там один маленький лисенок никак не вырастет. Все остальные, с кем он в лесу пророс, давно уж большие, а он все маленький, вот я и хочу его покормить.

Мать оборачивается и, подбоченившись, спрашивает:

– Чем покормить-то? У нас никакой лишней еды нет, даже протухшей, так что нечем с лисами поделиться.

В ответ Энни вытаскивает из собственного рукава совершенно высохший трупик землеройки и показывает нам, держа за хвост и слегка раскачивая. Некоторое время мы молча на это смотрим, потом мама сдержанно улыбается и говорит:

– Ну, ладно, уж это-то мы точно можем твоей лисичке отдать. Но потом ты домой возвращайся, у меня для каждого работа найдется.

Я невольно протестую:

– Мам, у нас же пока есть еда, давай какое-то время не будем в деревню ходить. Там на нас с такой злобой, с таким презрением смотрят! И потом, сейчас это просто небезопасно…

Мать прерывает меня:

– Мы не можем жить за счет тех крошек, что падают со стола этого сопляка, твоего возлюбленного. Да и нечего на его подношения рассчитывать – кто знает, в какой момент этот источник иссякнет. Так что вы с Энни вполне можете сходить в деревню и выпросить у людей одну-две монеты; ты ведь сама сказала, что без покровительства старого Томпсона нам уже не удастся ничего там продать, ни мои снадобья, ни мои амулеты. Так ведь?

Она умолкает, и мы с Энни дружно киваем.

– А теперь переоденься, – говорит она мне. – Кстати, откуда взялась эта одежонка?

Я, собственно, такой реакции и ждала.

– От одного друга из деревни.

Мать фыркает:

– У нас в деревне друзей нет.

– А у другой моей сестры есть, – говорит Энни.

Мать резко бледнеет, ее лицо приобретает оттенок перламутра; сейчас она кажется какой-то совсем хрупкой и испуганной. Растерянно озираясь, она спрашивает у Энни:

– Что? Какая еще другая сестра? – Она присаживается перед малышкой на корточки, берет ее за руки, трясет и все спрашивает: – Говори, что еще за другая сестра? О чем ты? Кого ты видишь?

Энни вытирает нос тыльной стороной ладони, смущенно на меня глядя, и я прихожу ей на помощь:

– Это она меня имеет в виду. Ей кажется, что я стала другой.

– Да, эта Сара похожа на прежнюю, но это не она, – подтверждает Энни. – Разве ты сама не видишь, мамочка?

Мать падает на колени, неловко сгорбившись и опустив голову. Энни наклоняется и ласково гладит ее по волосам, с тревогой заглядывая ей в лицо.

– А ты что подумала? – спрашиваю я у матери, дрожа от гнева и с трудом подчиняя себе дрожащие губы. – Что она видит призраков своих мертвых сестер? Что свидетели твоих былых деяний прокрадываются к нам в таком обличье, что лишь Энни способна их видеть?

Мать закрывает лицо руками, и плечи ее начинают вздрагивать. Но горе свое она выражает безмолвно – ради Энни, а может, и ради меня. И сейчас мне жаль, что я не успела перехватить те злые слова, что невольно вылетели у меня изо рта. Сейчас я готова их проглотить, да и язык свой заодно тоже.

– Мамочка, ты заболела? – шепотом спрашивает Энни. – Наверное, ты тоже слишком много этой пахты съела?

Я поднимаю узел со своей старой одеждой и направляюсь в соседнюю комнату. Когда я прохожу мимо матери, она вдруг резко выбрасывает руку и хватает меня за лодыжку. Мне становится страшно. А она смотрит на меня сквозь неряшливые пряди волос, прилипшие к влажному лбу, и говорит:

– Моя единственная мечта – это чтобы тебе никогда не довелось пережить то, что пережила я, и чтобы ты так и не узнала, что способно заставить женщину совершать те поступки, которые совершила я.

И тут в нашу дверь стучатся; довольно громко, но неторопливо. Тук-тук-тук. Постучавшись три раза, мужчина по ту сторону двери откашливается. Мне его голос явно незнаком. Мама, поднявшись с пола, прижимает палец к губам и глазами предупреждает нас об опасности. Она явно хочет, чтобы мы куда-нибудь скрылись.

Собственно, скрыться мы можем только в соседней комнате, где спим. Туда я и веду Энни. Потом вспоминаю, что глиняная куколка осталась на столе, быстро возвращаюсь и сую ее в карман. Энни удивленно на меня смотрит и уже собирается спросить, зачем я это сделала, но я успеваю закрыть ей рот рукой.

В дверь снова стучатся, на этот раз более громко и настойчиво, и мама, оглянувшись на нас через плечо и убедившись, что мы уже скрылись в соседней комнате, поправляет волосы, насколько это возможно, и настежь распахивает дверь.

Я жестом приказываю Энни лечь на нашу лежанку, но она только головой трясет и продолжает за меня цепляться, не сводя глаз с дверного проема. Но отсюда нам видна лишь мамина спина да краешек шляпы незнакомца. И еще носок его башмака, тщательно вычищенного, но теперь припорошенного пылью. Дверь в дом так и осталась открытой, и оттуда врывается волна свежего воздуха, достигая моего лица. Энни испуганно зарывается в мою юбку.

Шляпа незнакомца движется – такое ощущение, что он встал и осматривает нашу мать с головы до ног. Я слышу его голос, резкий и как бы нарезанный на отдельные слова. Словно каждое его слово – это камень с острыми краями, и он выкладывает их в ряд, но так, чтобы они не касались друг друга. Мама, видимо, предпринимает попытку закрыть дверь, и я вижу, как рука в перчатке снова ее открывает. Затем начищенные башмаки гостя делают несколько шагов по комнате; шляпа съезжает ему на затылок, когда он, задрав голову, осматривает провисшие балки и гнилую кровлю.

Энни еще крепче вцепляется в мою юбку, потом, подняв мордашку, вопросительно смотрит на меня. Ее личико – точно бледное пятно в окружающем мраке. Я снова указываю ей пальцем на нашу постель, и на этот раз она послушно туда заползает и с головой накрывается одеялом.

Тем временем гость подходит к столу, двумя пальцами приподнимает чепчик, забытый мной, и поворачивается к маме. Она застыла, вцепившись пальцами в край стола.

– Кому принадлежит эта вещь? – спрашивает он.

Мама мгновение колеблется, потом говорит:

– Это… нам принесли, мы не просили.

– Но хозяйка-то у него есть?

– Мы раньше в деревне жили, у нас был домик, а муж мой, рыбак, в море ходил. А когда его не стало, мы сюда переехали. – Голос матери дрожит, и я едва сдерживаю слезы. Не знаю, чего мне хочется больше – заплакать или укусить этого человека: хорошенько вонзить зубы в его мягкую плоть, которую он скрывает под богатой одеждой.

– Никто не возражает, – говорит мама. – Здесь ведь чума была, вся эта деревня вымерла. Люди говорят, это место проклято, вот никто и не хочет…

– Проклято? – Он аккуратно кладет чепчик на стол и обеими руками его расправляет. – Кем проклято?

– Я… ну, просто так говорят.

Он снова начинает неторопливо прохаживаться по комнате. Останавливается, рассматривает башмаки, которые я оставила у стены.

– И на что же вы живете?

– Я стараюсь делать все, что умею. Люди ко мне приходят, когда у них недуг какой приключится.

Гость подходит к двери, ведущей в нашу комнату, и даже делает шаг внутрь; он озирается, но не говорит ни слова, а увидев меня, прижавшуюся к стене, поднимает руку, касается шляпы и выходит, повернувшись ко мне спиной. Затем он быстро идет к входной двери, но внезапно останавливается и спрашивает у мамы:

– Вы, значит, та самая колдунья? Знахарка?

Она не отвечает. А он, в очередной раз внимательно осмотрев комнату, произносит:

– Что-то я не замечаю здесь никаких свидетельств веры в Господа. Вы в церковь-то ходите?

Мать кивает и безнадежно опускает голову. Сердце у меня начинает так колотиться, словно хочет выскочить из груди, и я умоляю его успокоиться, опасаясь, что наш гость может услышать, как оно стучит.

– Это ваше колдовство… В любом колдовстве может таиться зло. Разве не так? – Он прямо-таки пронзает маму своим острым взглядом.

– Но я же всего лишь лекарственные растения использую, – пытается оправдаться она. – Я знаю, какое из них какой недуг вылечить может. Только и всего.

– А я слышал иначе. Все вы, ведьмы и знахарки, одним миром мазаны. От целебных растений до колдовских зелий у вас рукой подать. Как и от исцеления до проклятия. А еще я слышал, вы злых духов призываете, что во тьме скрываются, и с их помощью всякие богомерзкие дела творите.

– Ох, нет, что вы, господин мой, – говорит мама, и ее тихий голос звучит так искренне. – Я бы никогда к таким вещам прибегать не стала – к колдовству, как вы это назвали. Я только и умею, что разными травами лечить. А иных знаний у меня и нет.

Он по-прежнему держит дверь нараспашку, но при этом не проявляет ни малейшего намерения уйти.

– И все же это нечестивые знания. Не сомневаюсь, что даже в вашем глухом краю вы слышали, насколько наш король обеспокоен распространением всяких богомерзких практик. Так что знаете, какая участь ждет тех, кто колдовством занимается.

Его слова падают в полной тишине, как тяжелые камни. Да, мы хорошо знаем, на что он намекает.

– Здесь никто колдовством не занимается. – Мама говорит довольно спокойно, но я-то слышу, как сильно она напряжена. – Вам нечего бояться.

– Действительно, бояться мне нечего, – говорит он, – ибо моя совесть чиста. – Он снова касается полей шляпы. – Фамилия моя Райт. И я еще вернусь.

Наконец-то он перешагивает через порог, и дверь за ним с глухим стуком закрывается. Мать прямо-таки падает на табурет. Энни, сбросив одеяло, соскакивает с лежанки и мчится к ней. Крепко прижав ее к себе, мать подносит палец к губам, призывая нас пока что хранить молчание. Какое-то время мы выжидаем. И лишь убедившись, что он действительно ушел, мама говорит чуть презрительно:

– А шляпу-то он мог бы и снять!

– Вряд ли самое страшное – это его невоспитанность, – замечаю я.

– И все-таки… – Мама рассеянно гладит Энни по голове и смотрит в пол. – Ах, это ты, Росопас! Ну, на этот раз даже тебе было не под силу нас защитить.

Я по-прежнему стою в дверном проеме, и меня прямо-таки распирает от бесчисленных вопросов, которые, впрочем, никак не могут пробиться наружу. Та магическая куколка все еще у меня в кармане, и я благодарю себя за то, что у меня хватило сообразительности ее спрятать. Ах, какая это была бы замечательная улика! Как раз то, что этому Райту и требуется, чтобы незамедлительно отправить нас в ассизы[6].

Из оцепенения нас выводит пение возвращающегося домой Джона – это веселая песенка-сказка о ведьме, которая превратилась в зайца. Если эту песенку поют с должным умением, она и впрямь способна развеселить и смягчить душу. Но в данном случае выбор весьма неудачен. Да еще и поет Джон просто ужасно, это просто какое-то кошачье мяуканье. Его некогда приятный голосок теперь ломается и сам собой внезапно скачет с грудных басовых нот к пронзительному верещанью.

Он врывается в дверь, налетает на стол и смеется. Смеется до икоты. Волосы свешиваются ему на лицо, и от него прямо-таки несет элем, чего раньше никогда за ним не замечалось. В руках у него целая груда какой-то одежды, и этими одежками он размахивает перед нами, как тогда размахивал украденным ягненком.

Мать тут же выбегает наружу и внимательно оглядывает склоны холма, потом возвращается, громко хлопнув дверью, и запирает ее на засов. Энни сидит за столом, опершись подбородком о кулачок и сунув в рот большой палец. Она болтает ногами и явно ничуть не обеспокоена. С любопытством смотрит на вещи. И я очень даже рада, что она понятия не имеет ни о пьянстве, ни о его последствиях.

– Откуда это? – спрашиваю я, хотя ответ и без того очевиден.

– Украл! – гордо сообщает Джон, словно совершил великий подвиг. Значит, он в очередной раз рисковал не только собственной головой, но и всеми нами. А ведь сейчас мы особенно уязвимы. А что, если, не дай бог, гнев деревенских вспыхнет с новой силой? Мы лишились прежней защиты, а на нового магистрата рассчитывать нечего. Ох, как я зла на этого идиота! Пальцы мои сами собой сжимаются в кулаки, меня так и тянет хорошенько стукнуть Джона.

– Я же сказала, парень, действуй тихо и незаметно, если тебе уж так это понадобилось, – говорит мать. – Никуда не годится красть и хлебать эль на виду у всей деревни. Да еще орать на всю округу, когда несешь охапку краденого барахла. И насчет нового магистрата я тебя предупреждала. Его нам нужно теперь особенно остерегаться. – Она вдруг сгибается пополам, прижимая руку к груди.

А Джон, чуть не промахнувшись мимо табурета, страшно веселится из-за собственной неловкости и смотрит на мать так, словно она только что его похвалила.

Палец с чмоканьем вылетает у Энни изо рта, она тоже смеется, поглядывая то на Джона, то на меня.

– Ой, какой он смешной стал!

Мать хватает принесенную им одежду и башмаки, в гневе трясет всем этим у Джона перед носом, потом швыряет в него, а он, не успев ничего перехватить, заливается смехом.

– Что все это значит? – спрашивает у него мать. – Какой еще недодуманный план ты собрался в жизнь воплотить?

Он машет в мою сторону рукой, омерзительно рыгает и, поглядывая из-под упавших на лицо волос, спрашивает:

– Если ей это можно, то почему мне нельзя?

– Ты тоже собрался жениться на богатой фермерше? – спрашивает мать.

Он грозит ей пальцем, мотает головой: «Не, не, не…», и чуть не падает с табурета, слишком сильно наклонившись в ее сторону. Энни вовсю хихикает. Выпрямившись, он с важностью заявляет:

– Это для работы.

Мама садится за стол, теребит пальцами украденную одежду.

– Тебе что, работу дали? – спрашивает она.

– Нет, но дадут. Вот я надену эти… – он хлопает ладонью по принесенным шмоткам, – эту… Надену и пойду в деревню. И тогда мне точно работу дадут. И я ее возьму. Любую, какую предложат. Как Сара и сказала. Для меня непременно работа найдется.

Вид у него торжествующий, а мама теперь обращает свой обвиняющий взор на меня.

– Это ты ему в башку эти бредни вбила? – грозно спрашивает она.

– Ничего я не вбивала, я же не думала…

Она наклоняется к Джону и снова трясет у него перед носом украденной одеждой:

– Неужели ты, дурачина, думал, что можно будет в краденом перед людьми предстать? Да еще и надеяться, что они тебе работу предложат? Да еще и не имея ни мастерства, ни умения?

– А как же мне быть-то? – Джон тоже начинает орать. – Если у меня ничего не будет, так я никем и не стану. Так и буду воровать, потому что у меня никогда не будет работы, буду и сам голодать, и смотреть, как вы все с голоду сохнете. А ведь я единственный мужчина в доме, я должен свою семью обеспечивать!

Слезы текут по его лицу, и он по-детски растягивает глаза пальцами, чтобы остановить слезы. Энни подкрадывается к нему – она теперь очень серьезна, – забирается к нему на колени, обнимает за шею, и он тоже льнет к ней, цепляется за нее, словно утопающий за кусок плавника, и рыдает уже в голос. Я тщетно пытаюсь продолжать на него сердиться, но жалость пересиливает. Сейчас я вижу перед собой всего лишь мальчишку, своего младшего брата, охваченного горьким отчаянием.

Я присаживаюсь возле Джона на корточки, поглаживаю его по вздрагивающему плечу.

– Ничего страшного, – шепчу я. – Все у нас хорошо, а будет и еще лучше. Всем нам. Очень скоро.

Я верю в это, потому что должна верить. Я должна жить, я должна работать на ферме Тейлора, должна зарабатывать, потому что только это защитит их всех. И тогда мы, все вместе, непременно будем жить гораздо лучше.

Мама отдает Джону принесенную им одежду, и он прижимает ее к лицу, еще и придерживая свободной рукой – так ребенок обычно придерживает одеяло, когда его хотят заставить встать с постели. А мать опускается на колени и обнимает нас всех разом, поглаживая по голове того, до кого сумела дотянуться. И на какое-то время все мы словно замираем.

Горькое семя

Наконец-то наступил ярмарочный день. Как по заказу, взошло круглое и на редкость щедрое солнце.

Дэниел, собрав все необходимое, собрался уходить, и тут отец, тоже вставая из-за стола, спросил:

– Все взял, сынок? Хорошо представляешь себе, что искать-то будешь?

Дэниел заставил себя не смотреть на Гэбриела, который одним толстым пальцем придавил ножку паука, не давая ему освободиться, и по очереди обрывал остальные ножки.

– Что? Да, все. – Он тряхнул набитым кошельком.

– Не отвлекайся на хорошенькое личико или красивую… – И отец изобразил в воздухе очертания женской фигуры. Дэниел кашлянул и отвернулся. Паук все еще пытался вырваться, изо всех сил скребя оставшимися ножками по столешнице и заваливаясь набок. – Нет ничего лучше настоящей крепкой доярки. Такой, как наша Бетт. Знаешь ведь, сколько пользы она нам принесла.

Бетт нахмурилась, покачала головой, и Дэниел поспешно сказал:

– Хорошо, не буду отвлекаться. – Он уже готов был выйти за дверь, навстречу осуществлению своего плана и своей новой жизни, но отец снова заговорил:

– И смотри, насчет эля поаккуратней. Сам знаешь, как это иной раз на ярмарке случается. У пьяного, как говорится, и лошадь плохо везет, и повозка плохо едет.

– Да, конечно. – На самом деле на ярмарочных гуляниях он был всего раз, еще совсем мальчишкой, и мало что об этом знал, хотя по деревне ходило немало историй о случавшихся там пьяных драках.

– Вот, возьми-ка, – и Бетт вручила Дэниелу увесистый узел с едой. Он принялся ее благодарить, но она, не слушая его, повернулась к Гэбриелу: – А ты, скотина, оставь наконец в покое несчастного паука!

Гэбриел глянул на нее, но паука так и не выпустил.

– А тебе-то что, – сказал он, – пауки, как известно, чувств не имеют.

– Да у пауков чувств побольше, чем у тебя! – негромко возразила Бетт, делая вид, что полностью занята кувшином с элем, который пристраивала в корзину.

Дэниел неловко топтался в дверях. Вообще-то давно пора было уходить, иначе Саре придется его ждать, но слова Бетт заставили его остаться.

– И правда… совсем не обязательно проявлять такую жестокость, – сказал он, глядя на несчастного паука. Увы, его призыв к милосердию был ошибкой, и он, едва успев произнести первое слово, понял это.

Глаза Гэбриела гневно блеснули.

– Много ты понимаешь! У тебя вон сколько всего! – Он широким жестом повел рукой. – Да и ты, Бетт, тоже лучше бы молчала. Тебе небось любимый муженек каждую ночь постель согревает! Что вы оба обо мне знаете? – Он вскочил, наконец-то отпустив несчастного паука, и тот, прихрамывая, бросился прочь. – Матери все хуже, а ведь я, кажется, делаю все, что в моих силах, чтобы она поправилась. А тут еще в деревне все в один голос твердят, – и он махнул рукой в сторону двери, – что я вор, потому что каждую ночь у кого-то вещи пропадают. Вот Сэм Финч на днях орал, что у него целую кучу одежды украли, и я сразу заметил, как все стали на меня поглядывать. А нашему новому магистрату много не нужно, он любого, кого в воровстве заподозрят, сразу готов на виселицу отправить. Я не раз слышал, как люди на мой счет перешептываются, да только если кто у нас в деревне и ворует, так это не я. А уж если они магистрату собрались нажаловаться, так я не позволю себя винить, пусть кто другой отвечает. А я снова соберу народ, и уж тогда мы…

– Довольно, Гэбриел, – остановил его отец.

Дэниел стиснул кулаки и даже язык себе прикусил, лишь бы не дать своему гневу выплеснуться наружу. Господи, думал он, какой все-таки этот Гэбриел злобный дурак! И как глупо поступил отец, посеяв в душе своего помощника горькое семя ненависти.

– У нас здесь никто ведь тебя не называет ни вором, ни как-нибудь еще. – Отец посмотрел на Дэниела и Бетт, и те дружно покачали головой. Они оба прекрасно знали, что Гэбриела можно назвать и грубияном, и скотиной, но только не вором. «Нет, – думал Дэниел, – надо поскорей уходить, а то я не выдержу и взорвусь».

– Ну что, видишь? – с удовлетворением заметил отец, и Гэбриел сел на прежнее место, ни на кого не глядя и щелчками сбрасывая на пол крошки.

– Ну, я пошел, – сказал Дэниел, но ему никто не ответил, и лишь Бетт, перехватив его встревоженный взгляд, слегка кивнула. Едва он оказался за порогом дома, и ему сразу стало легче – он почувствовал приятное тепло летнего дня, запах свежей травы, услышал песню черного дрозда, вспомнил, что, возможно, вскоре случится желанное, и тогда все горести будут позади. Он бегом бросился по тропе, но вскоре вынужден был свернуть с нее, поскольку заметил, что на овечьем выгоне опять без дела слоняется священник, явно поджидая его, Дэниела. Но сейчас у него не было времени на пустые разговоры.

Дрожит и расплывается

Это другой мир. Мир волшебства и наслаждений, каких не дано познать таким, как я. Толпы людей – я и представить себе не могла, что их может быть так много. Всюду носятся смеющиеся дети, руки и мордашки у них перемазаны липкими сладостями. Я иду в этой толпе и постоянно ожидаю, что кто-нибудь заметит меня, разглядит под новыми одеждами, ткнет пальцем, начнет издеваться, бросит в меня камень.

Запахи эля и жареного мяса смешиваются с запахами множества потных разгоряченных тел, слишком близко притиснутых друг к другу, к тому же день выдался жаркий. Воздух звенит от криков продавцов, многие выставили на продажу то, что сделали сами; девушки несут с ярмарки метлы или подойники, парни – крюки или связки соломы.

Дэниел снова рядом со мной; он только что вернулся, пристроив Бонни и повозку на весь день и заплатив, чтобы их посторожили. Он достает из кошелька еще деньги, протягивает их мне и говорит, улыбаясь:

– Милая девушка, я хотел бы купить ваши услуги в качестве доярки и предлагаю вам некий аванс, дабы скрепить наш договор и взаимное понимание. Господи, да я просто мечтаю о том, как ты сегодня вернешься вместе со мной на ферму! Ты ведь согласишься прямо сразу начать работать? Ну что, милая девушка, подходят ли вам мои условия?

Я смеюсь, беру у него деньги, делаю книксен и говорю:

– Подходят, подходят. – Монеты я по-прежнему сжимаю в кулаке, они теплые и слегка шершавые, и мне как-то совсем не верится, что это действительно мои деньги. – А что, так и на самом деле делается?

– Ну да. Это и плата за будущую работу, и залог того, что между нами заключена сделка.

– Что ж, спасибо. – Я озираюсь. Вокруг разноцветными волнами вздымается толпа. – Тогда, может, нам уже назад пора возвращаться?

– Э нет, – улыбается Дэниел, – мы же только приехали. И потом, я обязан еще поискать. Может, найдется доярка и получше тебя. Тогда я тебя здесь оставлю, а ее с собой на ферму увезу.

Я проскальзываю мимо него, помахивая кулаком с зажатыми в нем монетами.

– Слишком поздно – сделка уже заключена.

– Ну, заключена так заключена. А что ты хотела бы купить? Не пройтись ли нам вдоль рядов?

Я чувствую, что глаза мои расширяются от ужаса, и Дэниел, улыбаясь, берет меня за руку и говорит:

– Идем. Не бойся и от меня никуда не отходи. И перестань деньгами размахивать, тут карманников полно.

Я еще крепче сжимаю в кулаке свои денежки и оглядываюсь через плечо. Сама я даже слишком хорошо знаю, как голод способен искушать человека, подталкивая его к воровству, хотя наша семья и стремилась всегда жить правильно. Но самое главное, я ни за что и никому не позволю отобрать у меня мой первый заработок!

Ряды прилавков обрамляют рыночную площадь; именно отсюда исходят и запахи пищи, и крики продавцов, расхваливающих свои товары. Какой-то невысокий мужчина, чуть ли не меньше меня ростом, в странной одежде из ярких лоскутков, обнажив голову, подбрасывает и ловит разноцветные деревянные кегли, а свою потрепанную шапчонку положил перед собой на траву.

Я тащу Дэниела к тому прилавку, на котором выложены украшения – хорошенькие колечки, сверкающие на солнце, ряды полированных камней-кабошонов, деревянные резные подвески в виде цветов или животных, кожаные сумочки и кошельки. Деревенские женщины иногда носят такие вещи, но в нашем доме ничего подобного сроду не было. Правда, мама когда-то носила тонкое обручальное колечко, но и его ей пришлось отдать какому-то бродячему торговцу в обмен на две поношенные юбки – для меня и для себя – и кое-какие припасы.

Женщина за прилавком наблюдает, с каким восхищением мы рассматриваем ее товар.

– Хотите купить что-нибудь для вашей милой девушки, сэр? – спрашивает она.

– У меня свои деньги имеются, – гордо заявляю я. Честно заработанные. По крайней мере, я точно их отработаю.

– На что же вам лучше потратить заработанное? – задумчиво говорит она. – Может, на браслет для вашей хорошенькой ручки?

Есть что-то, напоминающее мне о маме, в ее ласковой настойчивости, в мозолистых, покрытых старыми шрамами пальцах, которыми она протягивает мне разные безделушки.

Я выбираю блестящие кожаные ножны – как раз для ножа Джона – и деревянную подвеску в форме лисьей головы, приятно гладкую и светло-коричневую, почти того цвета, какой и нужен.

– Посмотри-ка, – и я показываю подвеску Дэниелу.

– Тебе нравится? – спрашивает он.

– Да, а уж как это понравится Энни! Она ведь целыми днями по лесу шныряет, все воробьят, лисенят да бельчат высматривает.

Он улыбается:

– Что-нибудь еще?

Я снова начинаю изучать легкомысленные безделушки, выложенные на прилавке; пальцы мои бездумно скользят по холодному металлу, по твердому камню. А вот и еще одна симпатичная подвеска в виде зайца; это явно не кролик – уши уж больно длинные. Я то и дело возвращаюсь к этой вещице и чувствую на себе взгляд торговки; похоже, она догадывается, для кого это предназначено и почему именно заяц так привлек мое внимание.

– Хорошенький, правда? – говорит она ласково и чуть пришепетывая. Как мама.

– Да, очень. – Она протягивает мне подвеску, и я так пристально смотрю на этого деревянного зайчика, что он прямо у меня в руках дрожит и расплывается, словно в него вселился дух маминого Росопаса.

– Заяц – животное особенное. Ты вряд ли могла бы сделать более удачный выбор.

Жарко. У меня пересохло во рту, а шея сзади совершенно мокрая, и с головой творится что-то странное, кажется, будто она вот-вот оторвется и уплывет с моих плеч. А деревянный зайчик на моей ладони подергивается и подмигивает, как живой.

Торговка наклоняется ко мне и тихо шепчет:

– Самый правильный подарок для нее. Самый лучший.

Я так резко вскидываю на нее глаза, что небо вдруг сваливается куда-то вбок, а трава оказывается прямо у меня перед носом, словно ее кто-то подбросил вверх.

– Тихо, тихо, – слышу я голос Дэниела, и он обнимает меня за плечи. – Что с тобой? Тебе плохо?

Я заставляю себя смотреть только на него. Слегка встряхиваю головой. Но больше никакого таинственного шепота не слышу, как и должно быть, когда он рядом со мной.

– Нет, мне хорошо. Просто чуточку голова закружилась.

– Ну и отлично. – Он ласково поглаживает меня по плечу. – Тогда я предлагаю немного подкрепиться говяжьим ростбифом. Тебе, по-моему, нужно поесть. Да? Ну что, возьмешь ты эти подвески?

Я осторожно бросаю взгляд на торговку. Она улыбается беззубой улыбкой, а лисичка и заяц теперь совершенно неподвижны. Самые обыкновенные деревянные подвески, и ничего больше. И все же я чувствую, что уйти без них ни за что не могу.

– Пожалуй, – говорю я. Я очень стараюсь держаться легко и непринужденно, чтобы она не подумала, что эти вещички для меня нечто большее, а не просто симпатичные безделушки.

– Мне так хочется принести им какие-нибудь подарочки, – говорю я Дэниелу. – Что-нибудь такое, чего у них никогда не было.

* * *

Я сижу в повозке и жду Дэниела; кожу слегка пощипывает после целого дня на солнце.

Наконец он возвращается. Выглядит он очень довольным, видимо, успешно завершил то дело, ради которого уходил, заставив меня ждать.

– Вот, – говорит он, залезая в повозку, и вручает мне маленький сверток.

– Что это?

– Нечто такое, чего у тебя никогда не было.

Я разворачиваю сверток и обнаруживаю тот самый браслет, который мне предлагала торговка; в него вставлены маленькие блестящие камешки всех цветов – от почти прозрачного палевого до совсем темного, как шкура Бонни. Прелестный браслет! И меня тут же начинают терзать мысли о том, сколько всего можно было бы купить для моей семьи, если его продать. Но этим мыслям противоречит мое страстное желание хотя бы одну эту вещь во что бы то ни стало сохранить для себя. Я чувствую прикосновение твердых холодных камней к моему запястью, когда Дэниел надевает на меня браслет и слегка его поворачивает, и сперва это прикосновение кажется мне неестественным, а потом браслет так ловко устраивается у меня на руке, словно я в нем и родилась.

– Это тебе – для нашей новой жизни, – говорит Дэниел.

– Спасибо.

Я прижимаю купленные подарки к груди, баюкаю их. Как чудесны эти гладкие подвески, эти твердые кожаные ножны! Бонни нетерпеливо топает ногой, раскачивая коляску. Но Дэниел явно чего-то ждет, и я вспоминаю, что уже сегодня ночью засну, не слыша ровного сопения Энни, а завтра меня не разбудят звуки маминой кочерги, которой она ворошит золу. И мне не нужно будет проверять, куда опять удрал Джон.

Дэниел накрывает мою руку своей рукой.

– Ты хочешь поехать домой? Но у тебя еще есть время, – ласково говорит он, – ты вполне можешь и передумать. А я скажу отцу, что так и не смог найти ни одной подходящей работницы. Он будет только рад – деньги сэкономит.

Я смотрю на деревянного зайчика, надеясь, что, может, он подскажет, как мне быть. Но он молчит, ведь это всего лишь кусок дерева.

– А когда я смогу с ними видеться?

– По воскресеньям. После дойки.

Сегодня вторник. Я просто не могу себе представить, чтобы у Энни над головой четыре раза взошло солнце, а меня не было бы рядом, чтобы проверить, не появилась ли у нее на коже проклятая отметина. Хотя, конечно, мама обещала осматривать ее каждое утро.

– Но я непременно что-нибудь придумаю, чтобы ты могла почаще к ним ходить, – говорит Дэниел.

– Тогда ладно.

– Ладно? Ты действительно хочешь у нас работать?

– Да. – Я смаргиваю слезы. Я стану дояркой. Буду жить на ферме вместе с Дэниелом и его отцом. Буду зарабатывать деньги. Буду помогать своим, но видеть их мне можно будет только по воскресеньям.

Дэниел наклоняется ко мне так близко, что я чувствую соломенный запах его кожи. Его теплые мягкие губы касаются моих губ, и весь мир перестает существовать. Остается только он.

А он, с трудом оторвавшись от меня, продолжает сидеть совсем близко, его склоненная голова касается моей головы, я чувствую на щеке его дыхание.

– Ну что, поехали? Почему ты медлишь? – говорю я. – Что-то холодно становится.

В колеблющемся свете очага

Бетт вышла им навстречу. Она была уже в шали и шляпке и явно собиралась идти домой.

– Ну что ж, – она одобрительно посмотрела на Сару, – теперь ты в этих одежках выглядишь так, словно в них и родилась.

– И как утка больше не хожу, – откликнулась Сара, и глаза ее весело блеснули.

Дэниел обошел повозку, чтобы помочь Саре слезть на землю, но она его опередила и спрыгнула сама. А Бетт, подойдя еще чуть ближе и быстро глянув на него и на Сару, тихо сказала:

– Я там еще одну юбку тебе на кровать положила. Запасную всегда хорошо иметь.

– Спасибо, – сказала Сара. – Как только смогу, я сразу же…

Но Бетт покачала головой и даже слегка нахмурилась:

– Нет. Это подарок в честь твоего прибытия. Ничего особенного. Я бы любой новой работнице что-нибудь обязательно подарила.

Впрочем, всем было ясно, что у любой другой работницы имелся бы хоть какой-то запас собственной одежды. Дэниел подавил мимолетное желание поцеловать Бетт, ибо она точно бы этого не одобрила, и возблагодарил Бога за то, что отец счел нужным подарить Бетт так много одежды из материного гардероба. Щедрость Бетт ни в коем случае не приведет к тому, что сама она голой останется.

– Ну ладно, пойду я. Нельзя же мне с вами всю ночь болтать, – сказала она. – А вы в дом ступайте.

На кухне в очаге пылал огонь, горели свечи, вкусно пахло жарким, однако тарелки были уже вымыты и убраны. Отец со своей кружкой сидел за столом, а Гэбриел стоял в дверях, уже надев шапку и собираясь уходить. Дэниел огляделся, пытаясь понять, как человек, пришедший сюда впервые, все это воспримет. В доме было, как всегда, уютно, и выглядел он вполне гостеприимным. Сара застыла в темном углу у порога; прочесть что-либо по выражению ее лица было невозможно. Дэниел нервно сглотнул. Надо взять себя в руки, думал он, все равно назад теперь хода нет.

– Входи, входи, девочка, – сказал Саре отец, и голос его прозвучал необычайно ласково. – Я знаю, в чужом доме всегда сперва не по себе бывает, но ты привыкай, теперь это и твой дом. Не смущайся.

Сара шагнула к нему и улыбнулась как бы всем сразу.

– Спасибо вам.

Дэниел ждал: вот сейчас отец или Гэбриел ее узнают, закричат… Господи, как же мучительно долго тянутся эти первые мгновения! Он не сводил с Сары глаз. Он видел перед собой обыкновенную девушку, доярку, ничем не отличающуюся от любой другой, но хорошо представлял себе, какой хаос света и тьмы бушует сейчас в ее душе, ибо и сам он тоже был во власти этого хаоса. Предостережения Бетт вертелись у него в голове. Он привел Сару в дом ее врагов, из-за него она оказалась в гораздо более опасном, чем прежде, положении. Вот сейчас они ее узнают, и тогда всему конец.

Он с ужасом ждал этого. Но ничего не происходило.

Гэбриел откашлялся, снял шапку и, вертя ее в руках, сказал:

– Добро пожаловать к нам. – Он оглянулся на отца, который, приподняв от умиления брови, любовался Сарой, и поправился: – Хотя, может, мне и не следовало бы так говорить. Ведь дом-то не мой, не мне и гостеприимство проявлять. – Понурившись, он шагнул было к дверям, но снова остановился. – А все ж таки мне очень приятно видеть вас здесь, мисс. Ну, то есть очень! Вы тут всем нужны, а коровам особенно. – Он даже покраснел от смущения. Потом вдруг внимательно вгляделся в лицо Сары и спросил: – А скажите-ка… мы с вами не… наши пути, случайно, нигде не пересекались?

У Дэниела чуть сердце из груди не выскочило. А Сара, мельком на него глянув, так и застыла. Он постарался как можно убедительней рассмеяться и сказал:

– Нет, что ты! Это совершенно невозможно. Да и где вы могли встречаться?

– Ладно, Гэбриел, – вмешался отец, – ступай-ка ты лучше домой.

Гэбриел, тряхнув головой, напялил шапку и смущенно буркнул:

– Да уж, это я зря ляпнул. Желаю приятно вечер провести, – и он, откланявшись, исчез в темноте за дверью.

– Ну что ж, – сказал отец, – вы оба, должно быть, проголодались и устали. Там вам всякая еда оставлена. А потом, девочка, мой сын покажет, где твоя комната. – Допив эль, он поставил кружку на стол и с трудом подавил желание рыгнуть. – А я, пожалуй, до таверны прогуляюсь.

Дэниел и Сара еще некоторое время стояли молча в колеблющемся свете очага и слушали, как потрескивают дрова. Лишь когда за дверью совсем стихли шаги отца, Сара, зажимая руками рот и едва сдерживая нервный смех, бросилась к Дэниелу.

– Ох, я думала, они меня узнают!

– Для них ты всего лишь доярка из другой деревни, такой они и будут тебя считать. – Он сказал это очень уверенно, хотя душу его по-прежнему терзали сомнения. Однако он и себя заставлял думать, что так оно и есть, ибо все их дальнейшие планы зиждились именно на этой уверенности. Он снял с Сары чепчик, вынул из волос шпильки, и ее роскошные кудри рассыпались по плечам, как прежде. – Но только не я, – сказал он. – Нет, только не я. Для меня ты прежняя Сара.

Как две полные луны

Новая жизнь… А может, и новая кожа?

При свете свечи я дрожащими руками расшнуровываю корсет, стаскиваю с себя одежду и, повернувшись боком к свету, натягиваю кожу, чтобы как можно лучше рассмотреть свою отметину.

Она на прежнем месте.

Но я снова и снова ее рассматриваю. Провожу кончиками пальцев по коже, хотя это пятно всегда было гладким, видимым лишь глазу.

Значит, я по-прежнему им отмечена, избрана им. Глаза мои наливаются слезами, и я прижимаю к ним кулаки, чтобы не заплакать, чтобы удержать на поводке того, кого замечаю краем глаза. Не знаю, почему я решила, будто в другом доме, в другой одежде мне удастся уйти от своей судьбы. То облегчение, которое я испытала минувшим вечером, теперь сменяется разочарованием. Мне нужно очень осторожно управлять скрытой в моей душе силой, дабы обеспечить собственную безопасность и не позволить тому псу застигнуть меня врасплох и тем самым дать всем понять, что я самозванка.

Да, я по-прежнему избрана им и не знаю, долго ли мой властелин позволит мне скрываться здесь, прежде чем ему захочется полностью овладеть мною – даже и против моей воли. И потом, он ведь все еще способен забрать Энни. Я опять прижимаю к глазам кулаки, но не могу прогнать страшное видение: ручонка Энни, на которой отчетливо видна его отметина и на которую наш новый магистрат холодно смотрит, а потом хватает мою сестренку, а заодно приказывает арестовать маму и Джона и всех отправляет в ассизы. И тогда им всем… Я с силой ударяю себя кулаками по лбу, ибо мне тут же мерещится виселица.

В глубине моего существа раздается грозное рычание пса; оно сотрясает все мое тело, и я понимаю, что даже если всего лишь злобный шепоток тех, кто хочет навлечь на нас беду, доберется до ушей магистрата, я использую все заключенные во мне темные силы и обрушу их на виновных. Любой, кто станет порочить мою семью в глазах магистрата, познает всю силу моего гнева.

Эти жуткие мысли прерывает тихий стук в дверь. Так может стучаться только Дэниел. Я моментально натягиваю на себя одежду, снова зашнуровываю корсет и приглашаю его войти.

– Ну, – ласково спрашивает он, – тебе понравилась комната?

Я озираюсь, поскольку толком комнату и не рассмотрела. Раньше она принадлежала Бетт, а теперь стала моей. Она небольшая, примерно такая же, как та, в которой мы спим втроем – Энни, мама и я. Центральное место занимает просторная лежанка, накрытая толстым теплым одеялом; поверх одеяла лежит аккуратно свернутая юбка. А вот Энни сегодня ночью наверняка замерзнет, ведь меня рядом не будет и некому будет ее согреть.

– По-моему, очень миленькая, – говорю я.

– Очень маленькая, ты хочешь сказать, – смеется он.

– Да нет, мне места вполне хватит.

Но Дэниел видит меня насквозь.

– По-моему… Ты ведь сейчас о своем доме вспоминала, верно? Уже соскучилась? Ничего, завтра ты сможешь их навестить, уж я как-нибудь это устрою. Найдем время.

– Спасибо тебе.

Он обнимает меня.

– Я так рад, что ты здесь.

– Я тоже, – говорю я. И в данный момент это почти правда.

* * *

На моей постели толстый тюфяк из плотно связанной соломы – куда толще, чем тот, к которому я привыкла, – и хорошее, теплое одеяло. И теперь я живу под одной крышей с Дэниелом. Мне бы следовало спать безмятежным сном, а я не могу.

Дома я отплывала в царство сна под ровное дыхание Энни и всхрапывания Джона. Здесь же меня окружает полная тишина, и от нее никуда не деться. Я лежу в удобной постели и с нетерпением жду той минуты, когда в окно проникнут тонкие пальцы солнечных лучей и мне можно будет встать и заняться работой.

Сорочка, корсет, юбка, башмаки. В корсете я чувствую себя неловко, мне в нем тесно, а юбка слишком широка в талии, как ее ни подвязывай. Три попытки заколоть волосы ни к чему не приводят; волосы все равно рассыпаются по плечам, так что я в итоге просто натягиваю на голову чепчик, постаравшись сделать это точно так же, как делала Бетт.

В гостиной на стене висит какая-то большая круглая полированная тарелка. По-моему, в доме еще никто не встал, и я позволяю себе остановиться возле этой тарелки. Оттуда на меня смотрит девушка с большими голубыми глазами на открытом лице, с которого все волосы тщательно убраны под чепчик. В общем, обыкновенная деревенская девушка. Только, может, чуть более серьезная. Интересно, что бы она подумала обо мне, если бы родилась в этом доме?

За плечом той девушки появляется Дэниел – сперва его подбородок, затем губы, и он губами касается ее щеки. Она улыбается и превращается в меня, а он спрашивает:

– Мне пойти с тобой? Может, помочь – хотя бы в первый-то день?

– Ничего, я справлюсь. У тебя что, других дел нет, лентяй?

– Есть, конечно, – смеется он, – только теперь мне придется навоз в поле разбрасывать, а не коров доить. Я уж и жалеть начинаю, что дойку тебе передал.

– Поздно спохватился. Ступай навоз возить, а меня оставь в покое. Мне и так не по себе, не знаю, как я со всем управлюсь.

Я слышу шаркающие шаги мистера Тейлора, слышу, как он откашливается после ночного сна. Дэниел подмигивает мне и громко говорит:

– Да, мисс. В таком случае мы с вами еще увидимся вечером, когда с работой покончим.

* * *

Когда я захожу в хлев, животные почему-то кажутся мне куда крупнее, чем раньше. Может, это потому, что я тут одна? Лошади скалят свои крупные зубы; волы что-то с хрустом ломают рогами. Даже нежная Пиппин с такими красивыми глазами, большими, как озера, кажется мне огромной и неуклюжей.

Я вздыхаю, оправляю юбку, говорю себе: теперь ты доярка, дорогая, потом беру скамейку и подойник, усаживаюсь и принимаюсь за работу. Дело идет неплохо, хотя один раз я чуть не соскользнула со скамейки, а Пиппин, шарахнувшись, чуть не разлила все молоко, но в целом подойник наполняется довольно быстро. В общем, свое первое задание я выполнила. Теперь надо бы поскорей отнести результаты моих усилий в сыроварню, но у меня нет сил встать, настолько меня утомила моя первая самостоятельная дойка.

* * *

Помахивая полотняным узелком и стараясь идти как можно быстрее, я поднимаюсь по склону холма, хотя непривыкшие к башмакам ноги уже стерты, а слишком теплые и многочисленные одежки стесняют движения. Однако мне не терпится поскорее рассказать своим, как меня встретили на ферме и как я прожила там свой первый день.

По времени я рассчитала правильно: все сидят за столом и обедают, хотя еда, как всегда, крайне скудная. Я одна за сегодняшний день съела куда больше того, что им еще приходится делить друг с другом.

Энни моментально выскакивает из-за стола, подбегает ко мне и обнимает меня за талию, пряча лицо в сборках юбки.

– Ну, кутенок, что у вас сегодня новенького? – спрашиваю я, присаживаясь перед ней на корточки.

– Сет приходил. Правда, лечение ему не требовалось, зато он принес пахту и всякие вкусные корочки. А еще он так здорово меня кружил, кружил, кружил…

– Пока пахта и корочки обратно не вернулись, – подсказывает Джон.

– А маленькие воробьята уже летать учатся. – На брата Энни внимания не обращает, снова садится за стол и с ожиданием смотрит на меня.

Я тут же выкладываю на стол свой узелок с едой и развязываю его.

– Это вкусно, – на всякий случай говорю я, и мама молча целует меня в щеку беззубым ртом.

– А ты как раз вовремя явилась, прямо к обеду! – ухмыляясь, говорит Джон.

– Я вас не объем, я тоже свою долю принесла, – отвечаю я ему в тон.

– У-у-у, как вкусно! – говорит Энни и тянется через стол за краюшкой хлеба. – А лисятам тоже вкусно, когда они тех птенчиков съедают, которые упали, когда летать учились. – Она уже набила полный рот, но и с раздувшейся щекой все продолжает говорить, отбрасывая с лица пряди спутанных волос. – Один птенчик сегодня все хлопал крылышками, все звал маму, даже когда лиса его уже зубами схватила. – Она обеими руками запихивает в рот остаток хлеба и совсем уж неразборчиво сообщает: – А мама-птичка все летала вокруг, все хлопала крылышками, все кричала, кричала… – Не прерывая своего трагического повествования, Энни продолжает жевать, глотать и некрасиво ковыряться в зубах, не обращая внимания на наши насмешливые или сердитые взгляды. Потом спрашивает: – А сыру мне можно? – И я подталкиваю к ней сыр.

Когда трапеза закончена, я вытаскиваю из кармана подарки, и меня вдруг одолевают сомнения – надо ли прямо сейчас их раздавать? А вдруг им покажется, что я этим как бы подчеркиваю свое над ними превосходство? Но Энни уже подставила сложенные ручонки, и я кладу в них деревянную подвеску-лисичку. Глаза у нее становятся как две полные луны, а рот сам собой открывается от изумления.

– Какая хорошенькая! – завороженно шепчет она.

– Вот так, – говорю я и надеваю подвеску ей на шею.

Она, пригнув к груди голову, подносит лисичку к самым глазам и неотрывно на нее смотрит.

– Я буду ее носить всегда, всю жизнь, ни одного разочка не сниму!

Джон только присвистнул, когда я протянула ему ножны. Теперь он вертит их в руках, любуется и говорит:

– Получается, не так уж и плохо, когда кто-то в семье в наемные работники подался, хотя жаль, конечно, что это не я.

– Пока не ты, – поправляю его я.

Он только фыркает в ответ и, достав свой нож, сует его в ножны. Даже через стол я чувствую запах новой кожи.

Самые большие опасения вызывает у меня подарок, приготовленный для мамы. Как известно, она всегда требует, чтобы все, что «проникает в наш дом через эту дверь», имело некое полезное предназначение. А я собираюсь подарить ей обыкновенную безделушку.

Взяв в руки предназначенное ей ожерелье, она нервно сглатывает и долго на него смотрит. Веселые камешки поблескивают на ее загрубелой ладони.

– Ох, девочка, – наконец говорит она. – Тебе не следовало тратить первые же заработанные деньги на такую старую каргу, как я.

– Никакая ты не карга! Ты моя мама!

Она гладит меня по щеке, и мне хочется прижать ее руку и никогда не отпускать.

– Оно очень красивое, – говорит она, надевая ожерелье. – Я не буду снимать его ни днем ни ночью, и тогда мне будет казаться, будто ты все время со мной.

Я киваю, обнимаю ее и шепотом спрашиваю:

– Он что, снова приходил? Этот Райт?

Она качает головой:

– Нет, но я… до меня разные сплетни долетают, и, судя по всему, он… – Мать замечает, что Энни смотрит на нас, и глотает конец фразы.

– Ничего, все будет хорошо, – говорю я, хотя меня почти тошнит от страха, так что губы плохо слушаются.

Мама с готовностью приглаживает волосы, соглашаясь со мной:

– Да, конечно. Особенно теперь. Ну, рассказывай, как там у тебя все складывается.

Итак, подарки розданы, роскошества жизни на ферме описаны, пора и за привычные дела приниматься, и мы с мамой начинаем растирать в порошок сушеную ромашку. Нужно приготовить отвар для Эллис Тернер, хоть ее вроде бы уже и оставил тот дух, что так долго мучил. Однако, по словам мамы, порой она все еще страдает от приходящих ей в голову диких мыслей и страхов. Мы стоим рядышком, помешивая отвар в котелке над огнем, и я на мгновение представляю себе, что никуда отсюда и не уходила, что сегодня ночью я снова буду спать рядом с Энни и она, как всегда, свернется калачиком у меня под боком.

Но за окном меркнет дневной свет, и я понимаю, что мне пора уходить. Мы с Энни набираем в очаге золы, высыпаем ее кольцом вокруг нашей лежанки, и я подвожу сестренку к открытой двери, чтобы осмотреть ее кожу. Мама заверяет меня, что утром ее осматривала, но я должна проверить сама.

Энни мерзнет, подпрыгивает, обхватывает себя худенькими руками-веточками.

– Холодно как! – с упреком говорит она. – Ты лучше останься ночевать, а утром посмотришь.

– Не могу я остаться, Энни. – Я развожу ее руки в стороны, чтобы осмотреть их со всех сторон и под мышками.

– А почему?

– Я теперь должна жить на ферме. Или ты забыла?

Она на мгновение застывает, ее влажные карие глаза смотрят на меня с такой мольбой, что мне становится не по себе.

– Но почему?

– Потому что я должна там работать и приносить вам еду. Потому что тогда у всех нас жизнь станет лучше.

Она, скрестив руки на груди, возмущенно топает грязной ногой:

– Как это она станет лучше, если тебя с нами не будет?

Я пытаюсь ее обнять, притягиваю к себе, но она вырывается и спрашивает:

– А кто будет охранять меня от опасности?

Я, с трудом проглотив застрявшие в горле слезы, заставляю себя спокойным ровным тоном сказать:

– Мама будет каждое утро проверять, нет ли на тебе отметины. Джон будет каждый вечер звонить в колокольчик. Здесь ты всегда будешь в безопасности.

Но Энни не желает встречаться со мной взглядом, не желает даже лицо поднять. Слезы ручьем текут у нее из глаз, капают с подбородка, оставляют следы на пыльном полу, я вытираю их, и мне больно так, словно каждая ее слезинка, попадая мне на кожу, превращается в каплю расплавленного металла.

Но остаться я не могу. Мама обнимает меня, берет мое лицо в ладони и улыбается мне почти так же, как я только что улыбалась Энни.

– Я горжусь тобой, девочка, – тихо говорит она.

Даже Джон дружески хлопает меня по плечу.

Я в последний раз опускаюсь на колени перед Энни, обнимаю ее и обещаю:

– Прощай, кутенок, мы скоро снова с тобой увидимся. Очень скоро.

Она отворачивается, а я ухожу, и каждый мой шаг болью отзывается у меня в сердце.

Полпути уже позади, когда до меня доносится голос Энни. Голосок у нее тонкий, да еще и ветер уносит слова, но я все-таки слышу, как она повторяет мое имя, и понимаю, что она зовет меня. Я останавливаюсь, и она летит ко мне так быстро, что, если бы я не успела ее подхватить, она бы так и летела дальше по склону холма.

Она с разбегу бросается мне на шею, и у меня перехватывает дыхание. Мы обе почти валимся на траву, но я продолжаю прижимать ее к себе, словно боюсь, что она исчезнет, куда-то уплывет от меня, если я ее отпущу. Она крепко-крепко обнимает меня, ее пальчики запутались у меня в волосах, чепчик сбился, и я уговариваю себя – не ее, а себя, – что должна уйти, что так будет лучше для нас обеих, для всей нашей семьи.

Тьма сгущается

– Злонамеренность, скрытая в самом сердце общины, – вещал магистрат Райт, – подобна ядовитой гадюке, свившей гнездо у вас в душе.

К нему было обращено каждое лицо, люди слушали, затаив дыхание. Ровная властность его голоса, который он и не думал повышать, острое копье его взгляда погружали всех в некий транс. Маленького роста, узколицый, в безупречной одежде без единого пятнышка, хотя в амбаре было полно пыли и сенной трухи, магистрат Райт повелевал этими людьми с исхлестанными ветром лицами и навсегда пропитанными запахом рыбы. Он был полной противоположностью своему предшественнику, магистрату Томпсону, обжоре и развратнику. О Томпсоне в деревне давно ходили нехорошие слухи, но по-настоящему люди взбунтовались, лишь поймав его с бедняжкой Филлис. Впрочем, даже сейчас многим старый магистрат с его обжорством и сомнительной склонностью к насилию казался предпочтительней нового с его ригоризмом.

Дэниел слушал, прислонившись к стене; физически он здесь присутствовал, но мысли его были далеко. Он был поглощен мечтами о тех светлых, незагорелых местечках на теле Сары, что прятались у нее под блузой; он лишь поверх одежды осмеливался иной раз коснуться этих заветных местечек. А еще он думал о том, сколько в ней дикости и соблазнительной таинственности, и понимал, что в некоторые потаенные уголки своей души она так никогда по-настоящему его и не допустит; это его одновременно и возбуждало, и тревожило.

Пытаясь отвлечься от своих греховных мыслей, Дэниел посмотрел вокруг, и взгляд его упал на преподобного Уолша, стоявшего в задних рядах толпы у самой двери. Сейчас священник, обычно весьма общительный и живой, выглядел каким-то странно тихим, даже подавленным; он то и дело недовольно морщился и нервно ломал пальцы.

Дэниел перевел взгляд на магистрата и прислушался.

– Паписты[7], – говорил тот, – продолжают отправлять свои богомерзкие ритуалы тайно, за закрытыми дверями, но среди вас немало тех, кому о подобных случаях известно, однако же они продолжают молчать. – Магистрат сделал достаточно продолжительную паузу, так что толпа в итоге беспокойно зашевелилась. Под его обвиняющим взором люди опускали головы и принимались изучать свои покрытые мозолями руки. – Может, сами вы и являете собой людей невинных и богобоязненных, но если вы позволяете своему ближайшему соседу совершать богомерзкие деяния и делаете вид, будто ничего не замечаете, то и сами вы не менее греховны. Я же, служа Богу, королю и стране, обязан сделать все, чтобы выкурить этих предателей из их тайных убежищ и передать их в руки правосудия, и вы со своей стороны должны сделать все, чтобы мне в этом помочь.

Дэниел весь напрягся и даже чуть подался вперед, внутренне вздрагивая от каждого слова магистрата. Он заметил, как украдкой поглядывают друг на друга те, что до сих пор считали себя друзьями. Сэм Финч – глаза провалились, лицо совершенно серое – стоял чуть в стороне от рыбака Тернера, однако оба то и дело косились друг на друга, и взгляды их были отягощены виной и подозрительностью.

– Но есть вещи и похуже папизма, – продолжал между тем Райт. – Это колдовство, всякие подозрительные происшествия и явления, которые невозможно объяснить естественным образом. Бойтесь тьмы, что сгущается над вами. Зажигайте по ночам свечи, ставьте у порога кувшин с водой, чтобы он сторожил ваши двери от проникновения зла. Если вы не станете гнать от себя зло, вы тем самым откроете ему доступ в ваш дом, пригласите его войти. Лучше придите за советом ко мне, орудию правосудия и света, с помощью которого наш король и доносит до вас свои волеизъявления.

Дэниел заметил какое-то легкое движение за открытыми дверями амбара, но обратил на него внимание только потому, что ждал Сару, зная, что она вот-вот должна появиться, вернувшись на ферму после тайного свидания с родными. Он выскользнул наружу, осторожно пройдя за спинами собравшихся людей, которые напряженно вслушивались в каждое слово магистрата, и сразу свернул за угол амбара.

– Зло может явиться в обличье соседа, друга, даже члена семьи. В обличье того, кому мы доверяем, кого любим, – вещал магистрат. – Внимательней посмотрите вокруг. Тот, кто скрывает чужие злодеяния, и сам становится злодеем. И я призываю вас: высказывайте свои подозрения открыто и честно, в полный голос! А действовать буду я. Единственный способ защитить невинных – это наказать виновных.

Дэниел уже мысленно представлял себе, как они с Сарой придут на берег реки, как под его руками ее тело словно начнет источать тепло. Ему хотелось поскорее отойти подальше от этого амбара и не слышать произносимых там мерзких речей, но последние слова Райта заставили его остановиться. Его не было в таверне, когда недавно во время пьяной драки людей заковали в колодки, но на него все же сильно подействовал рассказ Гэбриела о том, как народ глумился над арестованными, со смехом швыряя в них гнилую капусту и даже камни.

– А молодой Джошуа под конец даже слезу пустил, мамочку свою звать начал, – рассказывал Гэбриел, когда они с Дэниелом лопатами разбрасывали по полю навоз. – Коротышка несчастный!

– Бедный парень, – вздохнул Дэниел.

Гэбриел презрительно фыркнул:

– Уж больно ты мягок! Даже хорошо, что ты тут, на ферме, прячешься, для тебя обычная деревенская жизнь жестковата будет. А ведь у нас и впрямь какой-то демон на свободе бродит, и это дьявольское отродье каждую ночь свое обличье меняет, разными животными притворяется, а тем, кого выберет, всякие беды приносит. Ну а больше всех от него Сэму и Нелли Финч достается, так в деревне говорят. Сэм ведь до сих пор толком работать не может. – Гэбриел остановился и вытер вспотевший лоб. – Тебе бы следовало тоже хорошенько об этом задуматься. В деревне все уже взяли и обереги от ведьм в домах повесили, и кувшины с водой у порога ставят. Пожалуй, и вам тут такая защита не помешала бы.

Дэниел тогда почти не обратил внимания на его слова, убеждая себя, что коренятся они в той ненависти, которую лично Гэбриел питает к Хейвортам. Но сегодня его испугало и встревожило то, как легко магистрату удалось разбудить в людях страх и подозрительность, и он с особой остротой почувствовал, сколь опасным может оказаться его план: ведь если в деревне узнают, кто их новая доярка, Сару наверняка сочтут ведьмой и обманщицей, сумевшей всех провести с помощью колдовства.

За спиной у него вдруг кто-то громко выкрикнул: «Папист!», и в ответ раздался невнятный вопль, исполненный страха и отрицания. Он обернулся и увидел, что в толпе возникла потасовка, но не понял, кто именно в ней участвует.

Краем глаза он заметил промелькнувшую у дверей фермерского дома знакомую юбку. Он разрывался между потребностью защитить обиженного и желанием увидеть Сару. Преподобный Уолш уже спешил туда, где разгоралась драка. Один-единственный, он был готов пойти против всех, дабы спасти невиновного.

След мусора на песке

Я бегу по самому краешку воды и смеюсь, потому что холодная вода лижет мои ступни и щиколотки. Дэниел гонится за мной, подхватывает на руки и кружит так, что я, задевая пальцами ног поверхность воды, поднимаю целое облако сверкающих брызг.

Потом он ставит меня на ноги, и я оказываюсь по колено в воде, а вокруг моих ног плавает подол юбки.

– Ну, посмотри, что ты сделал! – Я шлепаю его по рукам. – Я же вся вымокла.

– Ты стоишь в реке и думаешь, что при этом можно остаться сухой?

– Я бродила по краешку и юбку приподняла, а ты нарочно сделал так, чтобы у меня весь подол намок!

– О, прости меня, госпожа моя! – говорит он с улыбкой. – Если прикажешь, то я готов сейчас же…

И он моментально опускается возле меня на колени, невольно охнув, потому что сразу почти весь оказывается в холодной воде. Он подбирает мой намокший подол и подает мне. Свободной рукой он гладит мою голую ногу под коленом и смотрит прямо на меня. И я смотрю на него, и даже в холодной воде я чувствую тепло его мозолистой ладони на нежной коже моего бедра. На какое-то время мы оба словно замираем в безмолвии.

Потом я со смехом отнимаю у него мокрый подол и шутливо шлепаю ему по руке. Но сама все еще немного дрожу.

– Дурак!

– Что?

– Ты слышал! Дурак. И весь мокрый. – Он беспомощно на меня смотрит, и я смягчаюсь. – Ну, хватит, глупый, – говорю я.

– По-моему, что дурак, что глупый – разницы никакой. Ты начинаешь повторяться. – Он встает, и я уже сердито говорю:

– Нет, это ты начинаешь повторяться со своими штучками!

– Ничего, я с удовольствием снова рискну, даже если меня опять дураком назовут, и попробую их повторить. – И он, шагнув ко мне, обнимает меня руками за талию, приподнимает и прижимается губами к моим губам. Наши тела льнут друг к другу, а поцелуй длится, пока мне хватает воздуха; впрочем, я готова и вовсе не дышать, лишь бы этот миг никогда не кончался; я чувствую, как кипит в моем теле кровь, согревая меня, стуча в висках, требуя одного: лечь рядом с Дэниелом на берегу.

* * *

Солнце встает, пробуждая меня от сладкого сна. Я быстро поднимаюсь, зашнуровываю корсет и затягиваю на талии ремень, поддерживающий спадающую юбку. Потом, держа в зубах шпильки, скручиваю волосы в узел и на ощупь их закрепляю, пряча под чепец, который надеваю уже вполне уверенной рукой.

В моей новой жизни оказалось гораздо больше перемен, чем это мне представлялось; мне пришлось не только доить коров, но еще и помогать Бетт во всем; работу для меня она выбирает сама – то отправляет меня пасти гусей, то на речку стирать белье. Впрочем, я ценю каждое новое задание, жадно стремясь всему у нее научиться. Дэниел уже успел обучить меня ездить на Бонни верхом и даже плавать, хотя на глубину я все еще заходить не осмеливаюсь. В общем, таких перемен я раньше и представить себе не могла.

И во время трапез я уже не жду приглашения, а сама наполняю свою миску до краев – о, насколько похлебка здесь гуще и наваристей, чем у нас дома! – и с аппетитом ем, как и все остальные. Ем, сколько хочу, даже больше, чем мне необходимо. И это по-прежнему кажется мне неким чудом.

Но однажды случилось вот что.

– А ты поправилась, – заметил как-то Гэбриел. Он стоял в дверях, поджидая Дэниела, который должен был взять приготовленную Бетт корзинку с ланчем. – Вон как личико у тебя округлилось.

Я лишь взглянула на него, но ничего не ответила. Мне вообще с трудом удается скрыть свою неприязнь к этому человеку.

А мистер Тейлор недовольно хмыкнул и сказал:

– Ты что, не знаешь, что молодой девушке таких комплиментов отпускать не следует?

Гэбриел слегка смутился, но возразил:

– А что в моих словах плохого? Это же хорошо, когда девушка здорова, и аппетит у нее хороший, и щечки румяные.

– Спасибо, – быстро сказала я ему, желая прекратить этот дурацкий разговор. Я уже заметила, как хмуро Дэниел на него смотрит.

– Моя мать, во всяком случае, всегда так говорит. – Гэбриел явно начал злиться, лицо его побагровело, как свекла, которую мы на ужин ели.

– Вот как? – говорю я.

– Да, для нее красота – это пухлые щечки и румянец. Бедная старая развалина! Видно, никогда мне свободы не обрести, я ведь не смогу свою старуху бросить, как это сделала ты, – усмехнулся он, а я, даже понимая, что это всего лишь неуклюжая шутка, почувствовала себя оскорбленной. Я ведь ужасно тоскую по маме, по Энни, по Джону, и намек Гэбриела показался мне звонкой пощечиной.

– Я уверен, что и Сара тоскует по матери, которая сейчас так далеко от нее, – вмешался Дэниел. – И по ней родные тоже наверняка скучают. – Я благодарно ему улыбнулась, не столько успокоенная его словами, сколько, к моему стыду, довольная тем, что Гэбриел совсем смутился, умолк и потупился.

– Ну что ж, скучать-то они, конечно, скучают, да только ох как обрадуются, когда ты им денежки под конец года привезешь, – сказал мистер Тейлор, и из носа у него показалась струйка крови.

– Ой, – невольно вырвалось у меня, – я сейчас! Я вам кровь-то остановлю, я умею!

Все головы разом повернулись ко мне, и я – увы, слишком поздно! – сообразила: я здесь всего лишь доярка, ни к чему мне своими знахарскими познаниями хвастаться. Мистер Тейлор вытер кровь, но она все продолжала капать, и я снова заговорила:

– Я… однажды видела, как это делается. Там, где я раньше жила, далеко отсюда. – Мне бы следовало остановиться, но я уже выдала себя. И все же, несмотря на угрозу разоблачения, я испытывала гордость от того, что обладаю столь ценными знаниями.

Я осторожно наклонила голову мистера Тейлора вперед и поймала в подставленную ладонь несколько капель крови. Он молча мне подчинился. А Гэбриел, неуверенно хмыкнув, заметил:

– Ну, девушка, и откуда только у тебя такие уменья? Ты прямо как настоящая…

Тревога заставила меня проявить нетерпение.

– Я же сказала, что видела, как это делали, и хорошо все запомнила! – Я быстро глянула на Дэниела – он был бледен, глаза испуганно вытаращены, – и мне стало ясно, чего он боится, но остановиться я уже не могла. – Принеси-ка мне заступ, Дэниел, – сказала я.

Он кивнул, принес, и мы вместе опустились у очага на колени. Он держал лопату, а я слила на нее кровь с ладони и велела:

– А теперь подержи лопату над огнем.

Он сделал, как я просила, но я видела, что руки у него дрожат. Вскоре капли крови высохли и превратились в коричневатую пыль. А я, обшарив взглядом кухню, отыскала то, что нужно: метелку из гусиных перьев, которой Бетт обычно сметает пыль.

Заметив, что Гэбриел внимательно за мной следит, я кивком подозвала его и попросила:

– Выдерни мне одно перо, пожалуйста.

Он засмеялся и посмотрел на мистера Тейлора, но тот лишь плечами пожал. И Гэбриелу пришлось подчиниться. Он подал мне перо, и я осторожно – я не раз видела, как это делала мама, – смела высохшую кровь на перо, попросила мистера Тейлора наклониться и заставила втянуть в нос эту кровяную пыль.

– Ну, вот и все, – с удовлетворением заявила я. – Вы еще и первого дела, намеченного на сегодня, закончить не успеете, а у вас уже все пройдет.

И я торжествующе оглядела всех троих. Они не сводили с меня глаз; Гэбриел и мистер Тейлор смущенно улыбались, а у Дэниела в глазах плескался почти ужас.

– По крайней мере… В общем, я, как мне кажется, все сделала, как надо. Хотя, конечно, я всего лишь раз видела, как это делается.

Мистер Тейлор взял шляпу и направился к двери.

– Да ладно, девочка, спасибо тебе. Я хорошо себя чувствую, пора и делом заняться.

Я тоже поспешила убраться из дома, пока Дэниел не отвел меня в сторонку и не начал задавать ненужные вопросы. Я была готова сколько угодно помогать Бетт с сырами, но Гэбриел настиг меня раньше, чем я успела нырнуть в молочный сарай.

– Отличный у тебя фокус получился, – сказал он.

– Никакой это не фокус! Я собственными глазами видела, как кровь останавливали!

– Ну… я вовсе не хотел тебя обидеть… – Он сразу пошел на попятный: – Просто раньше мы…

– Ясно. Но в следующий раз ты все-таки не говори, не подумавши.

Он стянул с головы шапку и, вертя ее в руках, с каким-то странным беспокойством уставился на меня. Мне страшно хотелось снова наслать на него какую-нибудь порчу, а потом оказаться как можно дальше отсюда и никогда больше сюда не возвращаться. Усилием воли я заставила себя вздернуть подбородок и посмотреть ему прямо в глаза, надеясь, что он первым отведет взгляд. В точности как в тот день, когда он меня ударил.

– Да нет, я вовсе… погоди-ка… – Он совсем близко наклонился ко мне и, прищурившись, вгляделся в мое лицо. – Иногда я почти уверен, что мы… Нет, неужели мы никогда раньше не встречались?

Опасность! Внутри у меня все затрепетало. Я с трудом подавила желание убежать. Конечно же, мне следовало воздержаться и не демонстрировать своих познаний в целительстве.

– И где же это мы могли встречаться? – насмешливо спросила я.

Однако он, прищурившись, продолжал смотреть на меня.

– Иногда я почти уверен… – повторил он, и тут внутри меня словно что-то вспыхнуло. Я почувствовала запах золы, успела заметить яростный промельк янтарных глаз. Это он! Мне бы следовало смириться, изобразить деревенскую скромницу, какой меня тут все и считают, но я не сумела себя заставить. Я же знала, какой это жестокий и тщеславный человек. И гнев, запертый в моей душе, как зверь в клетке, стал рычать, царапаться, требовать, чтобы его выпустили на волю. А этот дурак Гэбриел продолжал глупо улыбаться, явно со мной заигрывая, а ведь он считал меня недостойной даже его объедков, когда я была одета в лохмотья! Впрочем, я уже сумела взять себя в руки. Сумела усмирить свой бешеный гнев. Нет уж, я не собиралась подарить ему такую блестящую возможность – подловить меня, а потом уничтожить! И была уверена, что сумею удержать своего пса на поводке, хотя с каждым разом мне становилось все сложнее это делать. В итоге я, смущенно потупившись, улыбнулась и подняла на Гэбриела невинные глаза. А он засмеялся, махнул рукой и сказал:

– Конечно же, мне просто показалось. Не может такого быть! Ты невинная девочка, а та была настоящая… – Выплюнув бранное слово, он бросил злобный взгляд в сторону нашего холма. – В общем, не стану я больше грязнить твой слух упоминаниями о ней.

Я, изобразив смущение, слегка покачала головой, и он пошел было в дом, потом остановился, снял шапку, помахал мне и снова напялил ее на голову. Ненависть билась в моей душе, рвалась наружу, и я лишь с трудом подавляла желание зарычать по-звериному; я была безмерно зла на себя за то, что вела себя, как покорная овца, и позволила ему задавать мне всякие провокационные вопросы.

Я понимала, что мало просто хотеть, чтобы Гэбриел держался от меня подальше. Он так или иначе постоянно оказывается рядом, он уже почти узнал меня, а когда он окончательно меня узнает, конец всем нашим с Дэниелом планам и мечтам. Мне был необходим новый, более надежный план, который смог бы обеспечить полное отсутствие Гэбриела в моей жизни. И я надеялась, что у меня хватит знаний и умения, чтобы воплотить этот план в жизнь.

Детали этого плана я решила додумать позже и наконец-то оказалась в прохладе молочного сарая. На Бетт мое появление не произвело ни малейшего впечатления.

– Ты где это пропадала?

Я только плечами пожала. Она, как оказалось, уже все подготовила, и я взяла в руки муслин, помогая процедить квашеное молоко и отделить комки творога от сыворотки. Запах был такой остро-кислый, что я отвернулась. Узелок с творогом я подвесила на крюк, пусть стекает, а с соседнего крюка сняла тот, что был подвешен вчера.

– С остальным сумеешь одна справиться? – спросила Бетт.

– Сумею. – Выстлав муслином поверхность сырного пресса, я выложила на муслин творог и отжала остатки сыворотки. Бетт только поглядывала на меня, но ничего не говорила, и некоторое время мы работали молча. Она протирала и переворачивала созревающие сыры, а я всем телом налегала на пресс, представляя себе, что это голова Гэбриела, которую я сейчас раздавлю в лепешку.

* * *

По краям лица у Энни как бы кольцо грязи; оно похоже на оставшийся после отлива след мусора на песке; зато в центре все относительно чисто – там мама успела протереть ее мордашку влажной тряпицей. Волосы у нее влажные, а щеки розовые после маминой попытки ее «умыть»; на груди подвеска-лисенок. Это она ради меня так постаралась. Словно я больше не член семьи, а какая-то гостья.

И все-таки она мне рада, целует-обнимает, сперва, правда, хорошенько порывшись в принесенном мной узелке и заполучив «шепчущую» раковину, которую Дэниел нашел и прислал ей. Она вертит раковину в руках, то и дело подносит ее к уху, и рот у нее сам собой открывается от удивления. Она еще похудела за те несколько недель, что я прожила не дома, и мне даже обнять ее страшно, я боюсь, что она сломается прямо у меня в руках. Нет, я должна приходить почаще! Чтобы подкормить Энни. Чтобы сохранить свое место в их жизни в качестве дочери и сестры. Чтобы держать на привязи того пса. И никакая я здесь не гостья! И никогда гостьей не буду!

Мама тоже выглядит похудевшей и измученной, хотя погода стоит теплая и наверняка можно найти какую-то пищу. У меня вызывают беспокойство странный блеск ее глаз и мимолетные пронзительные взгляды, которые она бросает на меня, а также ее зловещие перешептывания с Росопасом. Боюсь, их снова навещал магистрат Райт, но спросить об этом в присутствии Энни не решаюсь.

– Ты укрепляющее зелье варишь, да, мам? – спрашиваю я. Мы с Энни сидим за столом, и она, устроившись у меня на коленях, вовсю уписывает принесенную мной еду. От нее пахнет землей и свежим лесным воздухом. Я даже удивилась, когда вошла, до того наш дом показался мне тесным, жалким, полуразвалившимся. Еле стоит и так накренился, словно его вот-вот вырвет. Я уже успела привыкнуть к прочным и ровным стенам. – Сейчас ведь лето, наверное, много заказов на любовный напиток?

– Похоже, никому мой любовный напиток больше не нужен, – отвечает мама. – Пусть уж природа сама поступает, как хочет. Она ведь вроде тебя. – Она присаживается с нами рядом, но вскоре опять вскакивает, чтобы помешать кочергой догорающие дрова. – В деревне на наши снадобья теперь аппетита нет. Новый магистрат здорово людей запугал, вот они и боятся ко мне приходить. Ни один даже будущий урожай заговорить не попросил, а ведь в эту пору они всегда ко мне обращались.

Не вытерпев, я все-таки спрашиваю:

– А сюда Райт больше не приходил?

Мама качает головой:

– Ему торопиться некуда. Наверно, более веского повода ждет.

Господи, думаю я, только ты-то сама ему этого повода не давай! Не ходи в деревню, не пытайся свои снадобья продать! Не посылай Джона мстить плетельщику сетей! Я уже открыла рот, чтобы все это ей высказать, я готова сразиться с любыми ее горькими возражениями, но почему-то с языка у меня срывается всего лишь жалкое обещание: «Я вам побольше еды приносить постараюсь», ибо я не могу заставить себя бросить матери вызов. Ибо я и сама уже чувствую себя здесь гостьей. Почти чужой. Да еще и после моего неуместного опыта «целительства» и того допроса, который тогда учинил мне Гэбриел. Впрочем, он по-прежнему пристает ко мне с теми же вопросами, и я страшусь той тьмы, которую эти вопросы во мне пробуждают.

– Да нам ничего особенно и не нужно, – говорит мать, по-прежнему стоя ко мне спиной.

Зато Энни, набив полный рот и чуть не подавившись очередным куском, смотрит на нее, округлив от возмущения глаза, и кричит:

– Ну что ты, мамочка! Как это не нужно? Очень даже нужно! Сара, ты ведь не перестанешь приносить нам еду, да?

– Конечно, не перестану, кутенок, – улыбаюсь я. – Я скоро так тебя раскормлю, что ты станешь кругленькой, как бочонок. Еще и в дверь, пожалуй, не пройдешь. – Мы обе смеемся, я щекочу ее костлявый бочок, она извивается, и я замечаю, что исчезла даже та крошечная мягкая складочка, что уже образовалась было у нее под подбородком. – Мам, а ты не хочешь вместе с нами поесть? – спрашиваю я.

Мать замирает. Потом выпрямляется. Смахивает с лица прядь волос. Поворачивается к нам и говорит:

– Пожалуй, я тоже чуточку перекушу.

Сев за стол, она отрезает от хлебного каравая маленький кусочек и целиком сует его в рот. В очаге среди золы я замечаю какую-то бумажку или обрывок ткани, совершенно утративший цвет, и мелкие кусочки глины. Я осторожно осматриваю комнату в поисках глиняной куколки плетельщика сетей, но ее нигде не видно.

– А где Джон? – спрашиваю я.

– В деревне, – говорит Энни.

– За водой пошел, – быстро прибавляет мама, хотя у нее за спиной в углу стоит полное ведро воды.

– Неправда, – хмурится Энни, – в деревню! Ты сама так сказала! Ему там кое-что выяснить нужно, вот как ты сказала!

И мне моментально все становится ясно. Значит, мать в очередной раз не сумела сдержать свой гнев и принялась плести заклятия против того, кто посмел нанести ущерб ее семье. Значит, она снова решила мстить, не думая о том, что сама же ставит под угрозу жизнь тех, кого хочет защитить.

А Энни, повернувшись ко мне и не обращая внимания на гневные взгляды матери, заявляет:

– Я теперь большая, теперь я воду приносить стану. Только мне ночи ждать приходится. Мама говорит, что днем опасно туда ходить.

В детстве зимой я часто отламывала с крыши сосульки и сосала, пока от холода не немел рот и живот не начинало сводить. Вот и сейчас у меня в животе такой холод, словно я сосулек наелась. Я вижу перед собой лихорадочно блестящие материны глаза, и мне нетрудно себе представить, чем Джон занимается сейчас в деревне. А еще я вспоминаю те разговоры, которые на речке вели между собой деревенские женщины, а я подслушивала, стирая неподалеку белье. Все разговоры были о колдовстве и прочих злодействах, которых они боятся, а еще о том, как магистрат Райт «прямо-таки допрос устроил» в доме у рыбака Шоу, расспрашивая их с женой насчет «всяких там папистов».

– Сегодня я за водой схожу, – говорю я, беру ведро и все время, пока иду к колодцу, спиной чувствую взгляд матери, словно ее всевидящее око прямо приклеилось ко мне.

На обратном пути я ненадолго задерживаюсь, чтобы собрать нужные мне цветы – с белыми лепестками и мышиным запахом. Хватит этому Гэбриелу безнаказанным ходить!

* * *

Вернувшись на ферму, я ложусь спать, но уснуть не могу. В голове крутятся опасные намеки Гэбриела, перед глазами стоит личико Энни, вымытое только посредине, и тот пес задушевно рычит у меня за спиной, словно приглашая обнять его и впустить ко мне в душу. Да, я тоже из «семейки Хейвортов» и всегда ею буду, во что бы я ни была одета, где бы я ни приклонила голову! Я член своей семьи, я в ней не гостья, и сейчас мне даже хочется, чтобы Гэбриел поскорее догадался, кто я такая. Чтобы он понял: девушка, которая так ему нравится, – это та самая ведьма, которую он еще недавно презирал и всячески высмеивал. Меня снедает желание наказать его, заставить страдать, и это желание перевешивает даже страх перед возможным разоблачением. А тот проклятый пес еще и подталкивает меня к этому своим рычанием.

Я тихонько встаю и, прихватив с собой собранные цветочки, прокрадываюсь на кухню. В доме царит тишина, никто не шелохнется, даже когда пол в коридоре скрипит у меня под ногами.

Я растираю растения в ступке, превращая их в кашицу, и от них исходит неприятный кисловато-гнилостный запах. Сердце мое то несется вскачь, то почти останавливается, когда я слышу крадущиеся шаги того пса. Осуществить месть будет совсем нетрудно. Я просто подмешаю это Гэбриелу в еду. Или сорву земляничину покрупней и начиню ее ядовитым снадобьем, а потом угощу его, и он с удовольствием слопает предложенную ягоду. Вот тогда-то он и поймет, кто я на самом деле такая. Вот тогда-то и будет вынужден выказывать мне должное уважение и перестанет заигрывать со мной, как с какой-то дояркой! А там ему и конец придет. И он никогда больше не будет презирать ни меня, ни мою семью.

Это совсем не такое снадобье, какими я пользовалась раньше; и мама при мне никогда такого не готовила, однако она подробно мне о нем рассказала – на всякий случай, если возникнет крайняя необходимость, – так что я знаю, как оно действует. Он будет страдать от мучительных судорог, потом у него отнимутся руки и ноги, а потом и дыхание остановится.

Я держу плошку с ядом, смотрю на нее, но не вижу, ибо ее закрывают от меня жуткие видения – длинные взъерошенные перья, страшные оскаленные зубы, горящие глаза; кошмарные твари мелькают передо мной, заполняя собой все мои мысли, проникая мне в душу. А я все стою, будучи не в силах пошевелиться, на холодном полу, и пальцы мои немеют, сжимая край плошки, и тот пес мало-помалу отступает, прячется где-то в потаенном уголке моей души, и я вновь обретаю свободу. Оказывается, что я простояла так почти всю ночь.

Скоро уже и солнце взойдет, и я поспешно выхожу из дома, выбрасываю ядовитую кашицу, возвращаюсь и тщательно мою плошку. Потом иду к себе, одеваюсь, подкалываю волосы, надеваю чепчик, натягиваю чулки. Одежда дает мне приятное чувство защищенности. Она не только прячет меня, но и обеспечивает мою безопасность.

Новые ветры

В этот день они мыли овец. Дэниел насквозь промок и промерз, стоя в реке, его аж трясло, несмотря на жаркий июньский день. Руки у него были красные, воспаленные от холодной воды, и все мышцы ныли от усталости не только из-за мытья, но и потому, что удерживать отчаянно сопротивлявшихся овец, загнанных в воду, было непросто. Насекомые облаком вились над ним и безжалостно жалили.

Только когда Гэбриелу самому понадобилось отлучиться по малой нужде, он разрешил сделать перерыв, и Дэниел, выбравшись на берег, первым делом хорошенько глотнул поссета. Этот горячий напиток из молока, вина и пряностей Бетт всегда готовила в такие дни; поссет еще не успел остыть, и от него по всему телу сразу разлилось благодатное тепло. Но спина и плечи продолжали ныть – слишком долго он простоял в воде, согнувшись, – а кожа на руках казалась дряблой и морщинистой.

– А, вот и ты! – воскликнул Гэбриел, хотя они все утро проработали бок о бок, и хлопнул его по спине. Но как-то слишком сильно хлопнул. Да и в голосе его Дэниелу почудилось некое напряжение. На шутку это было мало похоже. Особенно фальшивый тон.

Дэниел чуть не поперхнулся и, прикрыв глаза рукой от солнца, всмотрелся в лицо Гэбриела. Его губы кривила какая-то непривычная усмешка.

– Ты… ты хочешь продолжать работу? – спросил Дэниел.

– Я-то… да нет. Думается, можно и поговорить чуток. – Гэбриел зычно откашлялся, посмотрел сперва в небо, потом на Дэниела и прибавил: – Как мужчина с мужчиной.

Дэниел был поражен: насколько он знал, ничто не смогло бы заставить Гэбриела воспринимать его как равного и говорить с ним «как мужчина с мужчиной». Но он все же постарался не показать своего удивления, и на лице его отразилась лишь слабая заинтересованность.

– Я только кружечку поссета хотел выпить, – сказал он.

Гэбриел кивнул:

– Я тоже с удовольствием выпью.

Они уселись под деревом, и каждый, моргая глазами, уставился в свою кружку. В тишине было слышно лишь, как овцы щиплют траву, подсыхая на солнышке. Первым прервал молчание Гэбриел:

– Ну что, все еще трахаешь эту девчонку?

Дэниел только посмотрел прямо на него, но ничего не ответил. Наверное, думал он, эту душу Господь замыслил для быка или хряка, и ей как-то несподручно находиться в теле такого человека, как Гэбриел.

Не выдержав его спокойного взгляда, Гэбриел покраснел. Потом залпом допил свой поссет, вытер рот и негромко рыгнул. Правая нога у него слегка дрожала.

Дэниел тоже прикончил свою кружку, встал и отряхнул штаны.

– Доярка-то у нас хорошенькая, как курочка-бентамка, – снова заговорил Гэбриел.

Дэниел перестал отряхиваться. У него было такое ощущение, словно земля плывет под ногами.

– Ты… Сару имеешь в виду?

– А кого же еще? Есть в ней что-то…

У Дэниела перехватило дыхание, в горле застрял колючий, как пук соломы, комок. Он хорошо помнил, что помощнику отца все время казалось, будто он где-то видел Сару. С самого первого раза, когда она появилась на ферме. Неужели он все-таки ее узнал?

А Гэбриел, сунув кружку в корзинку, спросил:

– Как ты думаешь, стала бы она смотреть на таких, как я?

Дэниел ответил не сразу, пытаясь понять, что на самом деле означает его вопрос. Может, это просто попытка заманить его в ловушку? Пожалуй, нет. В глазах Гэбриела была такая непривычная искренность, такая острая тоска, что Дэниелу стало неловко. Он чувствовал, что Гэбриел не пытается его обмануть, но все же боялся ему поверить, хоть и был тронут, и почти уже жалел его.

– Девушек-то у меня всегда хватало, и со многими я спал, – заявил вдруг Гэбриел, горделиво задрав подбородок. – Я не какой-нибудь невинный молокосос!

– Не сомневаюсь.

– Но сейчас я всерьез подумал: а не жениться ли мне?

Значит, никакого подвоха нет. Дэниел с облегчением вздохнул и расправил плечи.

– Но я, конечно, сам прекрасно могу разобраться и зерна от плевел запросто отличаю. А уж насчет женщин я бы точно не стал спрашивать совета у такого щенка, как ты. – В голосе Гэбриела явственно прозвучала ненависть, и он, сжав кулаки, наклонился над Дэниелом: – Да и ни у кого другого тоже.

Некая страшная картина мелькнула у Дэниела перед глазами, и он, стараясь ее прогнать, внимательно посмотрел на своего противника. Багровое, как закат, лицо Гэбриела было покрыто крупными каплями пота. Было заметно, что каждое слово дается ему с трудом; он выплевывал слова, точно горячие угли, обжигающие язык. Однако же не умолкал.

– Я тебя с ней видел, – сказал он.

Пусть пояснит, подумал Дэниел, хотя с трудом себя сдерживал. И, чтобы отвлечься, стал смотреть, как самая старая ярка, та, что предназначалась для пира в Иванов день, отряхнулась и подставила морду солнцу, зажмурившись от удовольствия.

– Я видел, как вы разговаривали, – продолжал Гэбриел. – И она улыбалась. Она всегда улыбается, когда ты с ней разговариваешь. А вот мне она никогда не улыбнется. Хотелось бы мне знать, что ей такое сказать нужно, чтоб она улыбнулась.

Он выжидающе смотрел на Дэниела, словно рассчитывал, что тот начнет над ним подшучивать.

– Я уверен, что в таком деле моя помощь тебе совершенно ни к чему, – сказал Дэниел.

Гэбриел нахмурился, отмахиваясь от мошкары.

– Но ведь я как раз о помощи тебя и прошу.

– Сара – девушка очень хорошая. Скромная. Сдержанная. К ней мягкий, осторожный подход требуется, – посоветовал Дэниел.

– Это вроде как потихоньку подкрадываться? – не понял Гэбриел.

– Ну да. Как к неизвестному зверю.

Это Гэбриелу было понятно; он даже кулаком по земле слегка пристукнул.

– Ладно, это я могу.

Он встал, но потом снова наклонился к Дэниелу и, едва не касаясь его уха губами, вполголоса сказал:

– А ты никому об этом не скажешь.

И это явно не было просьбой.

Дэниел еще некоторое время постоял на берегу, глядя, как его напарник затаскивает в воду очередную овцу. Он и сам не знал, зачем дал такой правдивый совет. Может, потому что хорошо знал, как Сара ненавидит Гэбриела? А может, просто от облегчения, которое испытал, поняв, что их тайна пока никем не раскрыта? Или, может, потому что просто не мог поступить иначе?

* * *

Магистат, постукивая каблуками, шел через двор к их дому. Человека в такой чистой и опрятной городской одежде ферма, пожалуй, никогда еще не видела. Дэниел никак не мог понять, как это Райту удается иметь такой лощеный вид, если кругом все покрыто пылью, а под ногами навоз. Магистрат молча прошел на кухню, внимательно осмотрел каждый угол в поисках паутины и даже пробежал пальцами по стене, возле которой стояла хмурая Бетт.

– Не угодно ли присесть? – предложил отец. – Да и закусить, если вы голодны? Еды у нас более чем достаточно.

– Нет, спасибо.

– В таком случае чем можем вам служить, магистрат Райт? Вы снова хотите в моем амбаре людей собрать?

– Вполне возможно, что это потребуется, – кивнул Райт, – поскольку из деревни до меня доносятся тревожные вести. Меня, например, весьма беспокоит семейство Шоу – так, кажется, их фамилия? Что вам о них известно?

Отец встал:

– Ну, сам он рыбак, так? И человек, по-моему, честный…

Магистрат поднял руку, призывая его помолчать.

– Мне не интересно, что вы о них думаете. Я всего лишь хочу знать, видите ли вы супругов Шоу в церкви.

Дэниел уже открыл было рот, готовясь защищать Шоу, но передумал, так и не сумев припомнить, видел ли он их хоть раз во время церковной службы. Его первое инстинктивное побуждение – броситься на защиту – тоже само собой угасло; говорить неправду о том, что связано с церковью и Господом Богом, ему было боязно.

– Я слышал, что Шоу даже на Пасху в церкви не были. Видимо, они отмечали этот светлый праздник… по-своему? – Взгляд магистрата требовал ответа.

Заметив, что Гэбриел качает головой, отец бросил на него предупреждающий взгляд и сказал:

– А по-моему, они все-таки были в церкви, просто в толпе… Но я, конечно же, не могу с полной уверенностью это утверждать. Хотя, может быть, наш священник…

– Преподобный Уолш оказался не слишком приветлив. Я рассчитывал на большую обходительность с его стороны. Но у меня к вам есть и еще один вопрос. Вы хорошо знаете здешнего плетельщика сетей? – Райт прошелся по кухне, переворачивая сковородки, висевшие на стене, и заглядывая под них; он даже в квашню нос сунул. Бетт лишь гневно сверкала глазами, воинственно скрестив на груди руки.

– Сэма Финча? Конечно, знаю! – удивился отец. А Дэниел еще больше встревожился: это был тот самый грубиян, который обидел брата Сары, за что и поплатился выбитым зубом.

– Да, именно так его зовут. Его прямо-таки преследуют злокозненные события; например, в прошлое воскресенье, пока он молился в церкви, у него вся еда в доме прокисла; кроме того, и его самого, и его жену постоянно мучает тошнота, а на коже у них обоих какая-то странная сыпь, да и сама кожа воспаленная. На мой взгляд, все это никак нельзя списать на простую неудачу. Боюсь, это дело рук некого злодея, приспешника дьявола. Мне известно также, что мастер Гэбриел, присутствующий здесь, говорил, что некое здешнее семейство испытывает к Финчам давнюю неприязнь. Я прав, мастер Гэбриел?

Райт вроде бы говорил о том, чего люди боятся, но Дэниел чувствовал в нем не заботу о людях, а нечто совсем иное: звериный аппетит хищника.

– Да, это точно, я так говорил, – Гэбриел так резко вскочил, что с грохотом уронил свой стул. – И, думается, смогу вам в этом деле помочь. А виновата во всем дурная кровь той семейки, что на проклятом холме живет. Это они Финчам вредят.

– Так уж и вредят! У них и была-то… одна-единственная перебранка! – поспешил вмешаться Дэниел. Он даже рукой махнул и засмеялся, как бы показывая, из-за какой чепухи весь сыр-бор разгорелся. Однако его слова были встречены молчанием. – Ерундовая ссора, только и всего.

Гэбриел фыркнул:

– Ну да, ерундовая! А по-моему, тот дьяволенок Финча прикончить хотел.

Дэниел глаз не сводил с магистрата и сразу заметил, каким жутким огнем блеснули его глаза при слове «дьяволенок». Затем Райт шагнул к очагу, заглянул в котел, висевший над огнем, помешал содержимое ложкой, зачерпнул немного, поднес к носу и поморщился. Дэниелу было страшно даже взглянуть на разъяренную Бетт.

– Все было совсем не так, Гэбриел, – сказал он, и тот с удивлением и гневом на него воззрился.

– Да уж, больно страшно ты все расписал, – поддержала Дэниела Бетт и, повернувшись к Гэбриелу, прибавила: – А ведь ты и сам чуть что кулаки в ход пускаешь, и не дай Бог кому-то тебе хоть слово поперек сказать.

И Дэниелу опять захотелось поцеловать Бетт. Но отец, щелкнув пальцами, сделал ей замечание:

– Ты, девушка, что-то больно часто стала лезть, куда тебя не просят. Ступай-ка побыстрей домой да утром возвращайся ласковая и послушная.

На мгновение Дэниелу показалось, что Бетт и отца сейчас отбреет, однако она спорить не стала. Молча сходила за шалью, накинула ее и вышла за порог. Магистрат Райт чуть отступил, давая ей пройти и глядя на нее, как на прокаженную.

– Приношу вам свои извинения, – сказал отец, – но Бетт служит у нас так давно, что мне иной раз кажется, что она мне скорее дочь, а не служанка. Да она и сама почти что так думает.

– Вы, наверное, с самого начала проявляли к ней излишнюю мягкость, – сказал магистрат, – вот она и не упускает возможности этим воспользоваться. Но теперь подули новые ветры, и они несут с собой новое зло, к которому нам всем следует заранее подготовиться.

И снова Райт заговорил о страхе, хотя в нем самом никакого страха заметно не было.

Он уже направился было к двери, но вдруг снова остановился и повернул назад, словно позабыв сказать еще что-то очень важное.

– Между прочим, я слышал, у вас новая доярка? И, кажется, не отсюда родом?

У Дэниела болезненно екнуло сердце; он даже не был уверен, что сумел сдержаться и не вскрикнуть от боли.

– Мне бы хотелось с ней познакомиться, – сказал магистрат.

– Она, наверно, уже спать легла, – сказал отец.

– И тем не менее.

Дэниел уже начал медленно подниматься, чтобы сходить за Сарой. Господи, думал он, только бы она не вздумала именно сегодня убежать к своим! Но тут отец вдруг велел Гэбриелу:

– Сходи-ка, приведи Сару.

Дэниел и сказать ничего не успел. Но тут, к счастью, появилась Сара.

– Ага, – загадочно промолвил магистрат, взял ее за руку и вывел на то место, где от очага было светлее всего. Он ощупал края ее чепца, затем кончиками пальцев приподнял за подбородок ее лицо и стал в него пристально всматриваться. После чего приподнял подол ее юбки – хотя и совсем немного – и уставился на носки ее башмаков. Сара даже в одежде дрожала так, что это было заметно всем. Однако выражение лица у нее было прежнее, упрямо-спокойное.

Гэбриел шагнул было вперед, но сдержался. Отец, глянув на Дэниела, нахмурился и слегка пожал плечами.

– Ну, ясно, – сказал магистрат, поворачиваясь к отцу. – Вы этой работницей довольны?

– О да, очень! – улыбнулся отец. – Она славная малышка, и такая трудолюбивая. – Впрочем, Сара на его улыбку не ответила, только чуть скосила в его сторону свои большие глаза.

– Вот и отлично! – Магистрат снова направился к двери. – В таком случае разрешите откланяться, но вскоре я снова вас навещу. И помните: по вечерам непременно зажигайте свечи. И кувшина с водой я на пороге у вас не приметил. Кувшин обязательно поставьте, не медлите: злые силы не дремлют.

Едва дверь за ним закрылась, как отец разразился громким хохотом, по очереди поворачиваясь к каждому из присутствующих:

– В жизни я ничего подобного не видел! Бедная девочка! Я и глазом моргнуть не успел, как он чуть ли не в рот к тебе залез и зубы пересчитывать начал!

– Попробовал бы он это сделать! Да если б тебя хоть пальцем коснулся, я бы ему всю морду разбил! – сердито сказал Гэбриел, глядя на Сару.

Но она на него даже не посмотрела. А вот отцу улыбнулась.

– Ты, может, хочешь к себе вернуться? Тебя проводить? – спросил у нее Дэниел. Она кивнула, и он повел ее прочь, ласково подталкивая в спину. Их обоих все еще трясло после визита магистрата.

Украшенные гирляндами из листьев и цветов

Еще до рассвета меня будит стук в дверь. Кто-то колотит в нее кулаком, и на мгновение мне кажется, что я дома, рядом со мной Энни, и меня охватывает страх: наверное, это вновь явились деревенские с факелами, чтобы всех нас уничтожить. А из головы у меня не выходит приснившийся мне сон: магистрат Райт наклонился ко мне и шепчет, что ему известно мое настоящее имя…

Краем глаза я вижу мелькание знакомой тени, чувствую во рту вкус пепла и не могу избавиться ни от него, ни от горящих глаз пса, следящих за мною. И я шепчу некие слова неизвестного мне языка, но все же знакомые, ибо я не раз слышала их от матери; в этих словах призыв о помощи, обращенный к темным силам; благодаря им можно заставить страдать того, кто более всего вам угрожает. Я шепчу их и чувствую, что уже не могу остановиться. Заключенная во мне сила, которой я сама открыла доступ в мою душу, помимо моей воли начинает просачиваться наружу, но остается глуха к моим приказам и мольбам. Это порождает во мне и приятное возбуждение, и ужас.

Стук в дверь повторяется, хватка темных сил ослабевает, и я снова возвращаюсь в реальный мир. И Бетт, просунув голову ко мне в комнату, говорит:

– Вставай, девочка, вставай! Работы полно.

Она исчезает, а я начинаю поспешно одеваться, вспоминая, как моего лица коснулась теплая сухая рука магистрата. Вспоминая тот свой сон. Потом я иду на звук выскребаемой из очага золы, стук горшков на кухонном столе и пение Бетт.

– Давай, давай, шевелись! – Бетт ставит воду на огонь и выкладывает на стол невероятное количество еды – две бараньи ноги, хлеб, цветы бузины, молоко, сметану, сыр. Такого количества моей семье на несколько месяцев хватило бы!

– Сегодня самая лучшая ночь в году, зато и подготовки к ней – за целый день еле управишься, – говорит Бетт. – Впервые у меня вторая пара рук на кухне появилась, раньше-то и помочь мне было некому. – Заметив, что я украдкой зеваю, она хмурится: – Да что от твоих рук толку, коли голова еще спит! Давай-ка, девочка, проснись да сходи в огород.

Так начинается день, каких в моей жизни никогда еще не было. Для начала меня отправляют нарвать крыжовника и белой смородины, а также собрать лепестки аптечных роз, которые используют для приготовления салатов и розовой воды. Немного лепестков я прячу для мамы – они ей понадобятся, когда будет нужно кому-нибудь исправить настроение.

Бетт дает мне одно задание за другим, я все время что-то рублю, нарезаю, варю, перемешиваю, наливаю и разливаю, а ведь у меня есть еще и собственные обязанности: мне нужно подоить коров, перевернуть и протереть сыры, собрать яйца из-под несушек. И все это время Бетт непрерывно меня наставляет, ее явно переполняют некие не слишком приятные предчувствия. Впрочем, я ей благодарна – и за работу, которая не позволяет моему воображению разгуляться и вселяет в руки спокойствие, и за заботу.

– А что такого особенного происходит во время этого праздника? – спрашиваю я, высыпая крыжовник в большой котел, где тушится одна из бараньих ног. Аромат мяса и специй такой густой, что хочется взять ложку и хорошенько его попробовать.

Бетт поворачивается ко мне, отвлекаясь от жарящегося хлеба, пропитанного мясной подливой и политого вином.

– Произойдет полное безобразие, если мы не успеем угощение вовремя приготовить! Тогда уж точно никакого праздника не получится.

А мне уже и так кажется, будто я всех этих угощений до тошноты напробовалась. Но Бетт утверждает, баранине полагается преть до тех пор, пока мясо не станет само от костей отваливаться. Я невольно облизываюсь.

– А вообще, – говорит Бетт, – Иванов день – самый лучший праздник в году, особенно вечер и ночь, когда зажигают костер. Люди собираются на пир, танцуют, вино пьют. – Бетт, оглянувшись на меня через плечо, вытирает красное от жара лицо. – Может показаться, будто ты в рай попала. И, по-моему, приготовить угощение для такого пира, чтоб тебя потом вся деревня хвалила, – это дорогого стоит, никакого пролитого пота за такую похвалу не жалко. – Она невольно охает и хватается за поясницу. А я, оглядевшись и убедившись, что мы на кухне одни, говорю:

– Знаешь, когда спина болит, нет ничего лучше июньского солнца. Ты бы вышла ненадолго из дома, закрыла глаза да повернулась так, чтобы солнце светило прямо туда, где у тебя больней всего. Еще до заката боль как рукой снимет.

Бетт задумчиво скребет голову под чепцом, хмурится, но из дому выходить все же отказывается.

– Некогда мне сейчас лечиться. В Иванов день всегда дел по горло. Ты тоже пошевеливайся, а то у нас с тобой болтовни слишком много.

И прибавляет, уже повернувшись ко мне спиной, но как раз в тот момент, когда я подношу ложку к губам:

– И нечего без конца пробовать!

Мы не покладая рук трудимся весь день, но вот, наконец, когда тени становятся длиннее, а солнечный свет, словно созрев за день, начинает падать косыми лучами, угощение готово. Мы с Бетт начинаем сносить его на поле, где мужчины уже складывают огромный костер. Они в рубахах с закатанными рукавами, волосы влажные от пота.

Среди них Дэниел, он подмигивает мне, и лицо мое сразу покрывается жарким румянцем. Даже теперь, когда я вижу его каждый день, когда мы уже сто раз успели с ним обсудить свою дальнейшую совместную жизнь, я по-прежнему вспыхиваю, стоит мне на него взглянуть. Он несколько дней провел на реке, на жарком солнце, где они с Гэбриелом мыли и стригли овец, и лицо его стало просто коричневым от загара, так что светлые глаза сияют особенно ярко, как звезды.

Бетт, деликатно кашлянув, отводит глаза и тихо говорит мне:

– Для этого у вас еще времени вечером хватит, а сейчас занимайся-ка делом.

* * *

Я стараюсь держаться подальше, на самом краю толпы, когда магистрат Райт подходит к костру и поджигает растопку. Он так внимательно следит за разгорающимся пламенем, что, по-моему, вряд ли станет сейчас высматривать меня в толпе, но после произведенной им «инспекции» нашей кухни и моего лица я стараюсь вести себя в его присутствии предельно осторожно. Чепца на мне сегодня нет, голова моя украшена лишь цветами белой смолки, которые Бетт вплела мне в волосы; ну и моя новая одежда, надеюсь, надежно скрывает мой прежний облик. Я сейчас похожа на всех прочих девушек, но не ошибка ли это? Может, я зря нахожусь здесь, зря путаюсь у магистрата под ногами? Ведь мне, дочери ведьмы, здесь вообще не место.

Магистрат слегка ворошит занявшиеся дрова, и пламя начинает реветь, стреляя во все стороны искрами. Раздаются восторженные крики, скрипачи ударяют по струнам, вокруг столов с угощением и выпивкой возникает толкотня. Мальчишки прыгают через костер, стараясь попасть в самую гущу очистительного дыма. Дети, украшенные гирляндами из листьев и цветов, танцуют, взявшись за руки, бегают, смеются, а потом, усевшись на траву и сняв башмаки, прямо руками поедают выданное им угощение.

Я смотрю на них и думаю, что когда-нибудь и Энни будет с ними играть. Может, уже на будущий год. Я украшу ее платьице лентами, заплету ей косы, и она будет бегать с подружками, а не с теми духами, что шныряют среди лачуг чумной деревни. Пока Энни не отмечена, пока чиста ее безупречная кожа – это служит главным доказательством ее невинности, непричастности к колдовству. Нам удавалось прятать ее от похотливых глаз нашего старого магистрата, однако при новом нам придется защищать ее от иной опасности и иной жестокости.

Бетт сует мне стаканчик вина. И, между прочим, уже не первый. Ее соломенная шляпка украшена лютиками; она держит под руку какого-то высокого мужчину, видимо мужа, и говорит:

– В общем, твоя еда тоже оказалась вполне ничего, так что стаканчик вина ты точно заслужила. – Ее муж удивленно смотрит на меня, подняв брови, а она, глядя уже на него, сообщает: – Видел бы ты, какую грязь она на кухне развела!

Он смеется:

– Ох и жаль мне тебя, девушка! Более жестокого надсмотрщика, чем моя жена, еще поискать! На собственной шкуре убедился.

– Вот как? А мне-то казалось, что ты меня любишь! Кто, интересно, меня своей любимой и единственной называл? – обиженно говорит Бетт.

– Ты и есть моя любимая и единственная. В самое сердце мне корни запустила. – И он, наклонившись, целует Бетт в щеку.

Бетт, когда она вдали от кухни и вообще от фермы, гораздо мягче, приятней. Это я уже знаю. Но когда она рядом с мужем, то прямо на глазах из чертополоха превращается в нежную ромашку.

Она смущенно на меня смотрит:

– Ты уж нас извини. С ним всегда так – выпьет пару стаканчиков сидра и думает, что мы с ним все еще жених и невеста.

Вино, терпкое, слегка сдобренное специями, приятно согревает мне желудок, и я невольно признаюсь:

– Я так счастлива!

– Вот и хорошо, – Бетт ласково касается моей руки, – только ты с вином-то поаккуратней, ладно?

Муж тянет ее в круг танцующих людей, но она слегка отталкивает его и снова хватает меня за руку:

– Веселись, девочка, но помни: внимания к себе постарайся не привлекать, ясно? Держись скромно, оставайся на краю поляны, подальше от костра. Ведь если тебя кто узнает, тут такое начнется! Тебя сразу и в обмане обвинят, и кое в чем похуже.

Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. Но выпитое вино мешает мне до конца почувствовать грозный смысл этого предостережения.

Скрипачи играют быструю джигу, и, хотя я точно знаю, что танцевать не умею, тело мое начинает раскачиваться в такт, а ноги сами собой притоптывают. Приятное ощущение, однако вместе с ним возникают грустные мысли – например, о том, какой милый голосок был в детстве у Джона; мне вдруг страшно хочется увидеть его здесь, такого же беззаботного и весело танцующего, как прочие деревенские парни. Нам ведь с ним никогда не доводилось принимать участие в празднике, на который собирается вся община. Все вокруг меня смеются, болтают, танцуют. И только Филлис Росс осталась в стороне; она стоит недалеко от столов с угощением и опасливо озирается, явно стараясь держаться подальше от веселящейся толпы.

Я уже знаю, что это именно ее магистрат Томпсон затащил в лес и изнасиловал; мне шепотом поведали об этом женщины, вместе с которыми я стираю на берегу реки. Сегодня я вижу ее впервые после случившегося; это самая обыкновенная худенькая девочка-подросток, и как же я была не права, когда впервые услышала ее историю. Я тогда все пыталась оспорить ее невинность с горячностью человека, лишь недавно прибывшего в эти места. Впрочем, меня и слушать никто не захотел.

Я все высматриваю в толпе Дэниела; он единственный здесь способен подойти к несчастной Филлис и сказать ей что-нибудь ласковое, и тут передо мной снова возникает Гэбриел.

– А я тебе вина принес! – И он словно в доказательство своих слов протягивает мне полную чашку, которая выглядит на удивление крохотной в его огромной мясистой ручище.

– Спасибо, я уже пила.

– Да, я видел.

Я на него не смотрю, ищу глазами Дэниела, надеясь, что он где-то поблизости.

Гэбриел по-прежнему стоит передо мной, неловко держа в одной руке чашку с вином, а в другой свою кружку с сидром. Кашлянув, он снова пытается заговорить со мной:

– Что-то ты, девушка, уж больно застенчивая.

– Вовсе нет.

– Ну, не то чтобы застенчивая, это я неправильно выразился, а скорее… невинная, что ли.

Значит, пока я была в лохмотьях, он называл меня шлюхой, а теперь, когда я одета, как любая другая девушка, считает невинной?

– Плоховато ты меня знаешь, чтобы мой характер определять, – говорю я.

– Вот я и хотел бы тебя получше узнать.

– Зачем это?

Ответить ему нечего. Он неловко перетаптывается с ноги на ногу, потом пытается снять шапку, проливает вино на рубаху и бормочет себе под нос проклятия. По щеке у него скатываются капли пота, образуя ручеек. Некоторое время он, прищурившись, смотрит на садящееся солнце, потом переводит взгляд на меня и говорит:

– Нет у меня в запасе всяких красивеньких слов, каких ты заслуживаешь, да только все время видеть тебя, и эти твои глаза, и эту твою… – Он пытается изобразить в воздухе очертания женской фигуры, взмахивает чашкой и снова обливает себя вином. – Всем ведь ясно, что помощник фермера и доярка – это очень даже…

Он вдруг умолкает. Я бы, может, даже пожалела этого незадачливого ухажера, если бы не помнила вкус его большого пальца, которым он чуть не разорвал мне рот, если бы скула моя не начинала ныть при одном лишь воспоминании о его железном кулаке. Я смотрю на него в упор, осмелев от вина и от гнева, и он первый отводит глаза и опускает голову, и я с удовольствием вижу, как лицо его заливает багровый румянец.

И тут, наконец, неподалеку появляется Дэниел. Я окликаю его, но он подходит не сразу, настороженно поглядывая на Гэбриела, а тот, заметив его, смотрит на меня совсем уже жалкими глазами, поворачивается и уходит прочь. Мне на минуту и впрямь становится его жаль, но я напоминаю себе, какая это скотина, и жалости как не бывало.

– Потанцуем? – предлагает мне Дэниел.

– Ой… я даже не знаю… вряд ли у меня получится, я ведь совсем не умею.

Он берет у меня из рук пустую чашку, бросает ее прямо на траву и тащит меня, смеющуюся и протестующую, в круг у костра. И я невольно начинаю двигаться в такт, я вся полна музыкой, жаром, веселыми голосами танцующих людей. Моя рука лежит в руке Дэниела, и мы с ним танцуем, танцуем, пока у обоих хватает дыхания.

Как бы мне хотелось, чтобы моя семья тоже могла участвовать в общем веселье! Как бы мне хотелось, чтобы меня перестал терзать страх оказаться обнаруженной – этот страх, точно злой дух, так и шныряет вокруг меня в темноте. Как бы мне хотелось пересечь реку и действительно стать другой Сарой!

Когда музыка замедляет темп, замедляем его и мы, и тогда Дэниел так близко прислоняется ко мне, что я чувствую на шее прикосновение его губ.

– Пойдем со мной, – шепчет он.

Мы выбираемся из круга, когда музыканты вновь начинают играть какой-то веселый танец, и бежим от света костра, от оживленных людских лиц, и благословенная тьма скрывает нас. Мы держимся за руки, и один раз я все же оглядываюсь, проверяя, не следит ли кто за нами. Так и есть, Гэбриел смотрит нам вслед, но при этом разговаривает с хорошенькой дочкой кузнеца, и я надеюсь, что в данный момент наш уход не вызвал у него особых сожалений.

Я знаю, что в эту ночь в лесу будет немало и других влюбленных пар; знаю я и то, куда ведет меня Дэниел. Вот и берег реки, и мы останавливаемся, не разнимая сомкнутых рук, и я чувствую, какой жар исходит от тела Дэниела. Здесь холоднее, чем на лугу, и я невольно прижимаюсь к его груди, все еще вздымающейся и от быстрых танцев, и от бега через лес. Он приподнимает прядь моих волос, в которую вплетены беленькие цветочки, и, восхищенно покачивая головой, говорит:

– Как ты прекрасна сегодня! Впрочем, ты всегда прекрасна.

Его губы льнут к моим губам, от него пахнет элем и сладким пудингом, который я готовила днем. И он так целует меня, что я понимаю: на этом он сегодня не остановится. Да я и не хочу, чтобы он останавливался.

Подо мной жесткие комья земли, в темноте что-то бормочет река. И больше никого и ничего – кроме нас двоих. Я знаю, что хочу этого, хочу каждой частичкой своего существа. Только здесь, только с ним. Дэниел приподнимает мою юбку, потом еще выше задирает ее. Дыхание вырывается из моей груди короткими быстрыми толчками. Руки мои дрожат, когда я расшнуровываю на нем рубаху. Я так неуклюжа, что только запутываю шнурки, и он со смехом смотрит на ту паутину, которую я сотворила, и начинает распутывать узлы.

– Дай-ка я сам. Ну вот. – Он гладит меня по щеке. – Ты счастлива?

– Очень. Очень.

Его улыбка вдруг меркнет, он опускает голову, и я догадываюсь, какова причина этого. Я кладу руку ему на грудь и спрашиваю:

– А ты разве нет?

– Нет, я тоже счастлив. – Он издает короткий смешок. – Вряд ли я когда-либо был более счастлив, просто ты… такая красивая, а я… Мы ведь еще не обвенчаны… и так грешить…

Мне следовало бы отпустить его, поправить одежду, перевести дыхание и пойти прочь. Но я не могу. Желание слишком велико, чтобы ему сопротивляться. И мне вовсе не хочется отпускать Дэниела. И я говорю ему:

– Мы с тобой поженимся. И у нас будет свой дом, и ты станешь фермером, и у нас будет та жизнь, о которой ты мне рассказывал. Господь свидетель, все это у нас непременно будет!

– И ты будешь печь хлеб.

– И мы будем танцевать…

Мы вместе со смехом договариваем:

– …и будем есть медовую коврижку!

Я снова ложусь, и он моментально следует моему примеру.

– Господь свидетель, мы поженимся, – говорит он.

– А значит, в том, что мы делаем, и нет особого греха, – говорю я. Хотя на самом деле мне совершенно безразлично, грешно это или нет.

Хрупкие и ломкие

Пока отец, сидя за столом, как всегда наливался элем, Дэниел, извинившись, встал, вышел из кухни и прокрался в его спальню, стараясь двигаться как можно тише, чтобы в случае чего вовремя услышать отцовские шаги. Ночная рубашка матери по-прежнему лежала на ее стороне постели и была протерта почти до дыр в тех местах, где отец теребил ее своими загрубелыми пальцами, подносил к лицу, нюхал, а потом плакал, уткнувшись в нее, как ребенок в подушку. Мать умерла двадцать два года назад. На этой рубашке даже следов ее запаха не осталось, однако отец ни за что не хотел с ней расстаться и ни разу не согласился на то, чтобы место матери Дэниела заняла другая женщина.

Ключом от сундука Дэниел запасся заранее. Но когда он его повернул и приподнял крышку, старая кожа так громко заскрипела, что он даже поморщился. Он знал, что кольцо привязано ленточкой к материным кружевным свадебным перчаткам. Вины за собой он не ощущал: это кольцо все равно должно было достаться ему – так в его шестнадцатый день рождения сказал отец. В тот день отец, насквозь пропитавшись элем и весь мокрый от слез, сам открыл сундук, показал сыну материно кольцо и сказал, что если ему встретится достойная девушка, которую он полюбит так же, как он, его отец, любил свою покойную жену, то пусть сам наденет ей на палец это кольцо.

Дэниел не сомневался, что достойная девушка ему уже встретилась.

Весь день его не покидало ощущение какого-то невесомого счастья, ибо свершилось все то, о чем он прежде лишь мечтал и наяву, и во сне, и теперь они с Сарой навсегда вместе. После той ночи его, правда, разбудил дробный стук дождевых капель, но это его ничуть не огорчило, ведь отныне они с Сарой принадлежат друг другу, и мысль об этом казалась ему самым лучшим началом наступающего дня.

Он вспомнил, как на берегу реки она села и, прикрывая бок рукой, повернулась к нему спиной и потянулась за одеждой. А он, накрыв ее руку своей рукой, попросил:

– Покажи мне.

Руку она не убрала, но пальцы ее чуть-чуть расслабились, и ему ничего не стоило их приподнять. Пятно, которое она так старательно от него прятала, оказалось темно-красным, плоским и довольно большим, примерно с ноготь его большого пальца; оно отчетливо выделялось на ее белой коже.

– Значит, это оно и есть? – удивленно спросил он. – Но ведь это же… самое обыкновенное родимое пятно, только и всего.

– Меня не сама эта отметина беспокоит, – сказала Сара, и он увидел, что в глазах у нее стоят слезы. Он никогда еще не видел ее такой взволнованной. – Меня беспокоит то, что она означает.

Он взял ее за руки, притянул к себе, поцеловал и принялся успокаивать:

– Ничего это пятно не означает! Я таких сколько угодно видел – и у телят, и у щенков, и у поросят. Это самое обыкновенное родимое пятнышко.

Она улыбнулась ему – такой странной улыбкой, что он и хотел бы, да не мог поверить в ее искренность, – и сказала:

– Да, наверное, ты прав. Да, конечно, ты прав, я уверена.

А когда они наконец расстались, у него возникло ощущение, будто она унесла с собой не только часть его души, но и ту часть его кожи, которая соприкасалась с ее телом.

А во дворе Дэниела настиг Гэбриел и, схватив за ворот рубахи, потащил в глубь сада.

– Значит, ты ее увел, – грозно заявил он, смахивая с глаз прядь мокрых волос. – Увел ведь? Нашу доярочку? А ведь тебе известно было, что я первый на нее глаз положил! Я только-только к ней подъезжать начал, а тут ты и подсуетился. Увел ее.

– Да она… В общем, если бы ты ее увел, тогда тебе точно конец!

Гэбриел наклонился к самому лицу Дэниела и прошипел:

– Какой там конец! Если б это я ее в лесу разделал, она бы лежала подо мной и не пикнула!

Жуткое видение предстало перед внутренним взором Дэниела и исчезать не желало, сколько он ни закрывал глаза, сколько ни пытался сосредоточиться на падающих с листвы каплях дождя. А Гэбриел все не умолкал:

– Да если б она не была такой невинной целкой, а ты – сопливым щенком, я бы первым делом подумал: ну, парень, телочку под покровом ночи трахнуть решил.

Видимо, это было что-то вроде добродушной шутки, и Дэниел заставил себя рассмеяться, хотя вышло это у него не слишком убедительно. Потом, набрав в грудь побольше ароматного, промытого дождем воздуха, он дружески хлопнул Гэбриела по плечу и сказал:

– Мне вполне хватило беспокойства с той девчонкой, что всякие разговоры насчет любви и женитьбы со мной вести вздумала, не будучи уверенной, что из этого выйти может. Так что ничего такого мне больше не надо. Да и тебе советую другую девчонку выбрать. – Нахмуренные брови Гэбриела слегка расправились, но Дэниел продолжал гнуть свое, хоть и чувствовал, что дождь уже промочил его рубаху насквозь: – Это ты правильно сказал: доярочка наша совсем еще невинная. Да и не из тех она, чтобы с парнем в лесу валяться, пока тот по-настоящему ее руки не попросит. Так, по-моему.

– Да уж с такими, как ты, она в лесу точно валяться не станет! – не удержался Гэбриел. – А все ж таки увел ты ее у меня! Но и я не внакладе. А хочешь знать, с кем я прошлой ночью в лесу трахался? С той самой кузнецовой дочкой, которая с самого Майского дня все за тобой бегала! Распластал ее, как потрошеную рыбу, так она сама меня потом просила не останавливаться.

И Дэниел молча все это слушал, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Вот и сейчас, вспомнив тот разговор, он хорошенько тряхнул головой, чтобы прогнать ненужные воспоминания. Затем осторожно извлек из сундука юбку, фартук и свадебные перчатки, поблекшие, пахнущие пылью и плесенью, ставшие такими хрупкими и ломкими, что, казалось, вот-вот превратятся в прах. Он принялся бережно распутывать ленту, затянувшуюся на них узлом, думая о той молодой женщине, которая в этих перчатках шла к алтарю, которой так никогда и не довелось подержать на руках новорожденного сына, так и не довелось прожить хотя бы несколько лет, чтобы смывать грязь с его исцарапанных во время игр коленок…

Наконец он высвободил кольцо. Это было самое простое золотое колечко. Очень маленькое, так что трудно было разобрать, какие слова выгравированы на его внутренней стороне, но в итоге он все же прочел их: Люби меня и никогда не покидай. Он вспомнил маленькие ручки Сары, ее тонкие пальчики с потрескавшейся от работы кожей; наверняка это колечко будет ей впору.

Побрякушка

Я совсем задохнулась, пока добралась до дома, потому что взбираться на холм пришлось чуть ли не бегом, да еще и по дороге придумывать, что бы такое маме сказать. Я даже представить себе не могла, как она воспримет это колечко – снисходительно или рассердится? Все всегда зависит от ее настроения. Впрочем, выбора у меня не было.

Я вхожу в дом, и в нос мне сразу ударяет горьковатый запах черной белены. Значит, Сету снова понадобилась мамина помощь. Но я вернулась как раз вовремя: Сет уже успел уйти, Энни играет в лесу, а Джон снова куда-то ушел, а куда именно, мама не говорит, только плечами пожимает. Бросает лишь: «Уж он-то точно не бездельничает!» Но сейчас ее замечание не вызывает у меня ни капли обычной тревоги и даже страха – у меня просто нет на это времени.

Мать замечает кольцо, поблескивающее у меня на пальце, едва я вхожу в дом, и глаза ее загораются. Она хватает меня за руку, рассматривает колечко, потом пренебрежительно спрашивает:

– Это что еще за побрякушка?

– Никакая это не побрякушка, мама! – От возмущения у меня взмокает лоб, и пот противно щиплет кожу. Но мое возмущение лишь доказывает, что я права, а она нет. А ее глаза так и шныряют по моему лицу, точно птицы в поисках крошек.

– Ты что, хочешь сказать, что у вас уже и свадьба состоялась?

– Пока еще нет, – спокойно отвечаю я.

Она отпускает мою руку.

– В таком случае это просто побрякушка.

– Мы обязательно поженимся! – говорю я, и голос мой звенит, ибо я уверена, что так оно и будет.

Мать, прищурившись, смотрит на меня. Потом беззлобно спрашивает:

– Что, девочка, в беду попала?

Я чувствую, как мои щеки заливает жаркий румянец, но все же говорю:

– Ни во что я не попала!

Она снова внимательно на меня смотрит. А я молчу, не зная, что сказать. Тереблю юбку, пересчитываю камешки в браслете на запястье, кручу на пальце подаренное Дэниелом кольцо.

– Во всяком случае, – неуверенно говорю я, – со мной вряд ли какая беда случится. Мы ведь всего лишь один…

Мать так внезапно делает шаг ко мне, выбросив вперед руки, что я вздрагиваю.

– Ну, так и не стой, как истукан, – говорит она. – Ты прекрасно знаешь, где у нас петрушка и тракаулон. Доставай, а я пока воду вскипячу.

Этого отвара я еще не пробовала. Он оказался довольно горьким, а язык после него словно огнем жжет. Но я прихлебываю его, словно самый обыкновенный чай, а мы с мамой сидим за столом и делаем вид, будто просто мирно болтаем – так, ни о чем.

– Когда ты будешь знать? – вдруг спрашивает она.

Я прикидываю в уме.

– К следующему полнолунию.

– Ты травы-то и на ферму с собой захвати. Хотя учти: этот отвар может и не подействовать. Даже с ним нельзя чувствовать себя в полной безопасности. – Она машинально сжимает в руке подвеску-зайца, водит большим пальцем по изгибам полированного дерева.

Я, морщась, допиваю отвар – вкус все-таки очень противный, а в непроцеженной жидкости полно травяных остатков, – и киваю в знак того, что все поняла. Можно лишь надеяться, что отвар из этих трав будет достаточно долго обеспечивать мою безопасность. Мы с Дэниелом уже открыли для себя целый новый мир, и теперь у нас нет никакой возможности повернуть обратно.

Мать, вытянув через стол руку, накрывает ею мою ладонь.

– Что бы ни случилось, девочка, помни: здесь твой дом. Всегда. Впрочем, ты и так это знаешь, правда?

Я с облегчением ставлю чашку на стол – все, больше я ни капли этой гадости проглотить не в состоянии, меня и так уже подташнивает. Я пожимаю мамину руку:

– Да, я знаю, мам.

А она, стиснув мои пальцы и слегка качая головой, говорит:

– Ну, а теперь рассказывай о своей распрекрасной жизни на ферме. Я хочу знать все…

И тут распахивается дверь, влетает Энни, бросается прямо к маме на колени и безудержно рыдает. Мы с мамой переглядываемся поверх ее головы, и я предполагаю, что, наверное, какой-нибудь лисенок осиротел или еще что-нибудь в этом роде случилось. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Но все гораздо хуже. Когда Энни вновь обретает способность говорить, она сквозь горькие слезы выпаливает:

– Там эта девушка висит! В лесу! На ветке!

* * *

Мы, не говоря ни слова, бегом бросаемся следом за Энни. Она показывает нам путь и бежит на удивление быстро да еще и маму за руку тащит.

Ступни девушки застыли в воздухе примерно на уровне моих колен. Совсем недалеко от земли, которая могла бы ее спасти.

На шее у нее обрывок простыни, второй конец которого привязан к ветке. На нас с распухшего почерневшего лица тупо смотрят мертвые глаза. Изо рта торчит язык, раздувшийся, как гнилая рыба.

Смерть бедняжки не была ни быстрой, ни милосердной. Она довольно долго задыхалась, тщетно пытаясь дотянуться пальцами ног до земли, а жизнь тем временем понемногу утекала из ее тела, и рядом не было ни одной доброй души, никого, кто мог бы дернуть ее за ноги, сломать ей шею и спасти от дальнейших мучений.

На ее искаженном лице и сейчас видны следы слез.

* * *

Мама идет медленно, словно согнувшись под тяжестью того, что мы только что видели. Когда мы с ней прощаемся, она бережно закутывает меня в шаль, как маленькую, и сует мне в руки узелок с сухими травами. Потом берет мое лицо в ладони, целует и говорит:

– Расскажешь об этом только тому, кому полностью доверяешь. О нас даже не упоминай. Нельзя допустить, чтобы нас еще и с этим преступлением связали. И постарайся сделать так, будто нашел ее кто-то другой, а не ты. Сейчас ни в коем случае нельзя допустить, чтобы стало известно, кто ты такая.

Я быстро обнимаю ее и наклоняюсь к Энни. Она завернулась в мамину юбку, сосет большой палец и смотрит на меня своими карими глазками.

Я целую ее в щеку. Пожалуй, она все-таки чуточку поправилась.

– Не бойся, – говорю я, – мама никогда не даст тебя в обиду. А та девушка теперь спокойно уснула.

– Бедняжка, – вздыхает мама, когда я выпрямляюсь. – Отныне душа ее так и будет бродить по лесу вместе с другими неприкаянными душами.

* * *

Дэниел как раз ставит лошадей в конюшню. Слава богу, рядом больше никого нет, и мне ни перед кем не нужно притворяться. Лишь мельком взглянув на мое лицо, он хмурится, подходит ко мне, обнимает, и я тут же выпаливаю:

– Филлис! Филлис в лесу повесилась!

Половина правды

Дэниел считал удары колокола. Шесть, как всегда, в честь умершей женщины; потом еще по одному за каждый год, что Филлис прожила на свете. Ей было всего четырнадцать.

Их ферма всегда выделяла для похорон и лошадь, и повозку, так что ему с самого начала пришлось стоять там, видя перед собой растерянные и опечаленные лица людей. Мать Филлис подошла к нему, схватила его за руку. Ее лицо было так близко, что Дэниел мог бы сосчитать, сколько новых морщин появилось у нее после смерти дочери.

– Она ведь ему не давалась, знаешь ли. Сопротивлялась, ни за что не хотела… – плакала бедная женщина.

– Я знаю, – сказал он, не сомневаясь, что его теперь вечно будет преследовать высохшая дорожка слез на щеке мертвой Филлис – это было первое, что бросилось ему в глаза той ночью в лесу, когда он ее якобы нашел.

А мать Филлис все цеплялась за него холодными руками, и горькие слезы текли у нее по лицу и падали на землю.

– Она, наверное, решилась, когда у нее во второй раз месячные не пришли, – зачем-то рассказывала она, странно кивая, и Дэниел не мог понять, то ли она кивает в подтверждение своих слов, то ли просто у нее голова от горя трясется.

– Иди-ка сюда, Мэри, – окликнул ее отец Филлис, хмуро сдвинув брови. Потом подошел к ним, взял жену за руку и повел прочь. Но, оглянувшись через плечо, быстро сказал Дэниелу: – Совсем она с ума сошла после такой утраты. Слова разумного не скажет.

Дэниел занял свое место в процессии деревенских жителей, пожелавших сопровождать повозку с телом на кладбище. Он был рад, что темнота скрывает его лицо, а в руках у него свеча, защищающая от слетевшихся сюда неупокоенных душ. Оглянувшись назад, он заметил Сару, которая впервые решилась участвовать в похоронной процессии; ее чепец белел в лунном свете. Рядом с ней была Бетт.

* * *

Необычным было это собрание в амбаре. Состоялось оно сразу после похорон.

Но никаких поминок не было. Никому не предложили даже домашнего печенья или вина, и люди стояли мрачные, опечаленные. Собрание было устроено по предложению магистрата Райта. Он, как и в прошлый раз, взобрался на сноп соломы – постамент довольно неустойчивый, – и, возвышаясь над собравшимися жителями деревни, начал свою речь:

– Печальное событие послужило причиной того, что все мы здесь собрались. Трагическая гибель юной души. Огромная потеря для ее семьи и для всей нашей деревни. – Из того угла, где стояли родители Филлис, послышались глухие рыдания. – Однако нам ни в коем случае нельзя закрывать глаза на те отвратительные события, которые явились причиной этого несчастья, как и на недостойное поведение самой покойной, на ее женское распутство.

У Дэниела перехватило дыхание. Он ждал, что в защиту Филлис раздастся хоть чей-нибудь голос, но все молчали. Магистрат тоже помолчал, обводя взглядом толпу. Каждому в деревне было известно, что Филлис сама предпочла смерть позору. Каждому было известно, сколь неестественной и страшной была ее смерть. Даже преподобный Уолш взял эту историю на вооружение и представил ее в своей проповеди как некую пагубную случайность, хотя голос его во время службы дрожал от горя. Уж он-то, как надеялся Дэниел, не стал бы молча слушать, как Филлис обвиняют в распутстве, даже если это делает представитель закона.

– У всех вас есть дети, – снова заговорил магистрат Райт, – вы живете все вместе, в одной деревне, и ваш общий долг – вывести ваших детей на правильный жизненный путь, осветив его собственным благообразным примером. Я вижу зло, опутавшее вас подобно савану, подобно вездесущему туману! И если вы сами впустите зло в ваши дома, то и сети ваши будут приходить пустыми, и дети ваши станут голодать…

Дэниел чуть сдвинулся, не сводя глаз с чепца Сары. Но лица ее под ним разглядеть не мог. Он страстно мечтал вернуться во вчерашний день, когда они с Сарой были на берегу реки и он обнимал ее, а Филлис была еще жива, и душу его не терзало чувство вины и отчаяния, вызванного ее гибелью. Только Сара могла сейчас проникнуть в его душу и спасти ее, ибо он все глубже погружался в бездонный колодец страдания. Он даже начал потихоньку продвигаться к ней по краю толпы, понимая, что ему станет легче, если он хотя бы просто постоит с нею рядом.

– Наша молодежь слаба, – продолжал магистрат. – Слабы и наши женщины. Не хватает у них душевных сил, чтобы сопротивляться проискам дьявола. Слабоволие и духовная грязь поразили их души, а потому они становятся легкой и лакомой добычей для сил зла. Мы должны защитить их – и прежде всего от их собственной нравственной неполноценности.

В толпе задвигались, зашептались, и Дэниел продолжил постепенно продвигаться в сторону Сары.

– Вы должны быть бдительны! – Голос магистрата окреп и стал еще громче. – Должны внимательно следить за своими женщинами, не позволяя им проявлять распущенность и идти на поводу у собственных душевных недостатков. Вы должны следить, чтобы они не устраивали шабашей, возглавляемых ведьмами и колдуньями, которые не допускают на эти сборища мужчин, ибо те способны прогнать зло и придать своим женщинам душевных сил. Вы должны внимательно следить за применением любых тайных знаний – в том числе и за теми знахарями, которые используют различные целебные травы и плоды. Вы должны стараться разглядеть любую дьявольскую отметину, оставленную на коже человека, ибо все это есть признаки зла.

Слова Райта расползались по всему пространству амбара подобно ядовитым парам, медленно отравляя собравшихся; в толпе уже чувствовалось беспокойное движение, слышались выкрики. Дэниел вспомнил, сколько целебных травяных чаев, сколько мазей и всевозможных примочек приготовила за свою жизнь мать Сары; вспомнил он и разнообразные, по большей части высказанные шепотом, подозрения насчет того, что «эта ведьма и кое-чем похуже занимается». Он не сомневался, что подобные сплетни ходят по всей деревне. Правда, из толпы донеслось несколько женских голосов, выразивших несогласие с обвинениями магистрата, но тот сразу же сумел перекрыть поднявшийся шум, грозно заявив:

– Я вас предупреждаю! Среди вас немало ненадежных женщин! Есть и опасные, и они размножаются, как личинки прожорливых гусениц. И главная их цель – любыми возможными способами вредить вам!

Дэниел заметил, что Сара повернула голову и ищет его глазами, но не видит, хотя сейчас он был от нее уже на расстоянии вытянутой руки. А магистрат уже не говорил, а гневно ревел:

– Я спрашиваю вас, почему до сих пор многие не выставляют на порог кувшин с водой, защищающий от проникновения в дом нечистой силы? Почему с наступлением темноты я не вижу в окнах зажженных свечей? Почему на стенах ваших домов не написаны священные слова, способные отогнать зло? Но если вы не желаете отгонять зло, так, может, вы сами хотите впустить его в свой дом? В самом сердце вашей деревни скрываются богомерзкие паписты, поклоняющиеся идолу, а стало быть, и дьяволу! Но я уже почти завершил расследование совершенных ими грехов, и вскоре виновные предстанут перед судом Господним, а также моим судом, и во имя спасения ваших душ к ним не будет проявлено ни малейшего снисхождения. Но теперь и вам дана возможность либо доказать свою невиновность, явившись ко мне с честным рассказом обо всем, что вам известно, либо оказаться запятнанными, ибо грехи тех, кто их совершает, ложатся и на тех, кто укрывает грешников.

Дэниелу наконец удалось пробраться к Саре. Он встал у нее за спиной, ласково коснулся пальцами ее плеча, и она резко обернулась. Глаза ее потемнели от страха и гнева.

Бетт, стоявшая с нею рядом, незаметно наклонилась к Дэниелу и шепнула: «Быстрей уводи ее отсюда». Он успел заметить, как она быстро стиснула руку Сары и сразу же ее выпустила.

А из того угла, где сидели родители Филлис, вдруг послышался странный шум, началась возня и донеслись вопли женщины, полные бесконечной тоски, и яростный, исполненный боли рев мужчины.

Дэниел взял Сару за руку и, уже не обращая внимания на окружающих, быстро повел ее к двери.

Толпа вздулась волной, когда отец Филлис бросился к магистрату. Стоявшие в первых рядах едва сумели его удержать.

– Моя дочь не блудница! И не ведьма! – выкрикивал он. – Слышите меня?

Дэниел и Сара невольно съежились – этот человек был поистине страшен; его тяжелые кулаки молотили пустой воздух, в вытаращенных глазах светилось безумие. Открытая дверь была от них всего в нескольких шагах, но подойти к ней они не решались.

Отец Филлис все же вырвался и крикнул:

– Моя дочь была невинной девушкой! Она пала жертвой негодяя…

Дальше Дэниел слушать не стал; он буквально выволок Сару во двор, с наслаждением вдохнул холодный ночной воздух и потащил ее подальше от амбара, успев, впрочем, заметить священника, бессильно привалившегося к стене. Голова Уолша была низко опущена.

– Мне обязательно нужно к маме попасть, – сказала Сара, как только они оказались на безопасном расстоянии от места собрания.

– Я знаю.

Они бегом бросились к фермерскому дому, стараясь держаться в тени и разговаривать только шепотом.

– Но ведь… ведь твоя мать действительно настоящая знахарка, – сказал Дэниел. – Каждый в деревне хоть раз да прибегал к ее услугам, желая получить какое-нибудь целебное средство – мазь, отвар или еще что. Она же всего лишь людей лечит да в травах хорошо разбирается.

Но еще только произнося эти слова, он уже понимал, что это лишь половина правды, а вторая ее половина скрыта в непроницаемой тьме. Все в деревне знали: эта ведьма Хейворт живет на проклятом холме в старой чумной деревне вместе со своим жутким выводком маленьких дьяволят. Из уст в уста передавались истории о засохших посевах, если вы, не дай Бог, с ней повздорили; о голоде и страданиях; о болезнях, поразивших детей; о том, что за несколько жалких грошей она может наслать на человека такую порчу, что он вскоре в земле окажется. Говорили и о том, как ведьмина дочь прокляла Гэбриела, наслав на него чесотку. И о том, что сынка этой ведьмы – вот уж истинно дьявольское отродье! – не раз видели в деревне в обличье демона.

– Ты же знаешь, у каждого из них есть на душе какая-нибудь вина, – сказала Сара. – Послушать любую из тех женщин, с которыми я на речке белье стираю, так получается, что одна с чужим мужем спит, другую муж смертным боем бьет, а соседям заявляет, что в нее злой дух вселился, вот она сама на стены и бросается, головой о них бьется. И каждый из них чего-нибудь боится. Так что они мою мать властям сдадут, просто чтобы собственные грехи прикрыть, и это так же верно, как и то, что, случись у них какая болезнь, они ее молить об исцелении станут, а потом, по дороге в церковь, плюнут в ее сторону.

Почувствовав, как кто-то мягко коснулся его плеча, Дэниел даже вскрикнул от неожиданности. Он ведь даже никаких шагов за спиной не расслышал.

– Извини, сынок, – сказал преподобный Уолш, виновато подняв руки, – я вовсе не хотел тебя пугать, но дело не терпит отлагательств, мне нужно срочно поговорить с вами обоими.

Сара схватила его за руку:

– Сет, ты сходишь к маме? Пожалуйста! Ты ее предупредишь?

– Конечно, схожу, не сомневайся, – священник ласково потрепал ее по руке. – Но мне очень жаль признаваться, что я ошибся в своем доверии, и теперь вышло так, что я невольно втянул вас в некий круговорот событий, вызванных к жизни ошибочными движениями моей мысли. Мне так и не удалось убедить магистрата Райта в невинности семейства Шоу, и только теперь я понял, до чего дерзкими и необоснованными были мои представления о том, что именно мне Господь доверил соединить обе ваши семьи.

Это было неожиданное признание. Дэниел посмотрел на Сару, надеясь, что она как-то объяснит ему слова священника, но она, с жалостью глядя на Уолша, лишь попыталась его утешить:

– Не огорчайся так, Сет, ты же хотел этим Шоу помочь.

– Но из-за моих попыток теперь и вам угрожает опасность. Господи, почему Ты обременил меня столь испорченной душой? Впрочем, этого я никогда не узнаю. – Теперь священник говорил почти шепотом, и Дэниел лишь с трудом мог его расслышать. – Но я постараюсь с честью нести это бремя. – Склонив голову на грудь, он вытер глаза и воскликнул: – Ах, надо было мне проявить куда большую осторожность, прежде чем вам необдуманные советы давать!

– Но откуда ж тебе было знать? – сказала Сара.

Уолш только головой покачал. Потом вдруг заговорил очень быстро, едва переводя дыхание:

– Вы должны понять, что теперь вы не можете быть обручены, потому что в ближайшем будущем тебе, Сара, никак нельзя быть обнаруженной. Магистрат Райт уже успел поделиться со мной своими последними успехами – а он действительно считает это большим достижением – и в охоте на папистов, и в охоте на ведьм, которых он обрек на смерть лишь за то, что у них на коже имелось какое-то пятно, или просто по навету соседа. – Священник придвинулся еще ближе и прошептал: – Если он узнает, Сара, кто ты такая, то, боюсь, он велит тебя арестовать и приговорить к смертной казни за то, что ты с помощью колдовства приворожила нашего молодого фермера.

Дэниел почувствовал, как тело Сары содрогнулось, словно от удара молнии, однако она так и не издала ни звука.

– Но ведь мы уже обручены, обручены по-настоящему, – сказал Дэниел, – Господь тому свидетель, и Он знает, что к Нему была обращена наша мольба, когда я надевал Саре на палец обручальное кольцо моей матери.

И тут он услышал, что людские голоса в амбаре стали громче, яростней, превращаясь в дикий рев, более всего похожий на растущий прибой. Вздыбившаяся волна людского гнева и страха грозила вырваться наружу, и по спине у Дэниела пробежали мурашки, а Сет почти скороговоркой прошептал:

– Я уверен, что Господь не сомневается в чистоте ваших чувств, но сейчас вам придется признать, что та чудесная жизнь, о которой вы мечтали, пока сбыться не может. – Он тяжко вздохнул и закончил: – Вы должны расстаться.

Дэниел потянулся к Саре, а она к нему. Но именно она первая твердо сказала:

– Мы не расстанемся.

– Они не узнают, кто она такая, – сказал Дэниел.

– Узнают, и очень даже скоро, – возразил Сет. – Кто-нибудь непременно ее выдаст, и вскоре ядовитые сплетни уничтожат всякую имевшуюся у нас надежду на то, чтобы ваш союз был всеми принят.

Дэниел все никак не мог набрать в грудь достаточно воздуха.

– Но мы не можем расстаться, – выдохнул он.

– Вы должны.

– Нет. – Это сказала уже Сара.

Они стояли плечом к плечу, сплетясь руками, объединенные общей целью. Сердце у Дэниела готово было выскочить из груди, и дышал он как-то поверхностно, судорожно. А еще ему было страшно – так страшно, как никогда в жизни.

Из дверей амбара уже начинали вываливаться деревенские жители, и священник сразу отошел от Сары и Дэниела и словно растворился в темноте, оставив их в молчании, тесно прильнувшими друг к другу.

Тайна, зашитая во рту

Я лежу в постели, но сна нет как нет. Я уже промочила злыми горячими слезами не только подушку и полотняную простыню, но и толстый тюфяк, набитый соломой. Сегодня ночью мне страшно до колик в животе; мне кажется, что он, мой хозяин, разыщет Дэниела и отнимет его у меня. Отнимет у меня мечту о новой жизни, прогонит из этого дома. Я необычайно сильно чувствую сегодня его присутствие; это он заставляет меня шептать проклятия в адрес нового магистрата, исполненного ненависти к таким, как я; впрочем, мне и самой страстно хочется наслать на него проклятие, я с наслаждением представляю себе, как он будет в страхе пресмыкаться предо мной; но все же я до дрожи боюсь, что эта неведомая сила поглотит меня целиком. И сознаю, что должна гнать от себя ту тень, которую мельком вижу краешком глаза, вынуждена с нею сражаться.

Когда же я наконец засыпаю, мне снится Энни. Она стоит передо мной, странно белая и застывшая, и в ее густых волосах запутались ветки, а коленки, как всегда, грязные и исцарапанные. И она что-то говорит шепотом, и эти слова, вытекая из ее уст, словно наматываются на катушку, создавая некий кокон; они тонкие и серебристые, как осенняя паутинка; а потом они начинают опутывать меня, и в итоге я и сама превращаюсь в кокон и больше не могу ни двигаться, ни говорить, ни видеть, но знаю, что Энни больше нет, она ушла навсегда, ее больше никогда в моей жизни не будет, а все из-за того, что я стояла и смотрела, позволяя всему этому со мной случиться.

* * *

Очнувшись от этого кошмарного сна, я слышу, как внизу Дэниел громко убеждает отца, что мне необходим отдых, ибо я сражена горем из-за случившегося с Филлис. Мистер Тейлор меня любит, я хорошая доярка, так что он, проявив снисходительность, охотно позволяет мне отдохнуть днем пару часов.

Но прежде я должна помочь Бетт со стиркой и глажкой, и мы с ней тащим огромную корзину с бельем на берег реки. Сама эта работа мне, в общем, нравится, но сегодня я что-то совсем не хочу оказаться в компании деревенских женщин.

Щелок, в котором мы замачиваем белье, щиплет глаза, и я забредаю подальше в воду и вываливаю в реку белье, а потом по очереди расстилаю каждую вещь на камне и бью по ней вальком. Работа тяжелая, но приносящая удовлетворение. Сегодня Бетт, чувствуя мое настроение, не болтает, не шутит, не смеется, не брызгает в меня водой, как обычно; она притихла и украдкой поглядывает на детей, играющих на берегу, и выражение лица у нее примерно такое же, как у Энни, когда та смотрит на человека, который ест сладкий пирог. Но уши я себе заткнуть не могу, так что все равно слышу, как деревенские женщины судачат насчет Филлис: что, мол, они давно знали, какая она на самом деле дурная, просто она хорошо свое черное нутро скрывала, и ничего удивительного, что она так плохо кончила.

От злости я начинаю особенно сильно молотить по белью вальком и нечаянно обрызгиваю женщину, которая стоит ближе всех. На реке я ее вижу впервые, но помню, что она иногда приходила к маме за мазью, чтобы снять какое-то кожное воспаление. Я моментально от нее отворачиваюсь и тихо говорю:

– Извини, пожалуйста.

– Ничего. – Она пристально на меня смотрит. – А знаешь, по-моему… Мы с тобой никогда раньше не встречались?

Я наклоняюсь и начинаю тщательно изучать белье в поисках оставшихся пятен; сердце мое стучит как бешеное.

– Нет.

– Но я точно… Просто не могу вспомнить, где же это было. Но я точно тебя откуда-то знаю!

Бетт быстро встает между нами, отгораживая меня от этой женщины, и говорит:

– Ой, да просто у нее лицо такое! Вечно всем кажется, что они ее сто лет знают, а на самом деле только что впервые ее увидели. – Она ласково треплет меня по плечу, незаметно подталкивая к берегу: – Я ведь правду говорю, да?

Я пытаюсь весело рассмеяться:

– Да, точно.

– Видишь, как она смущается, а ведь совсем не виновата, – продолжает болтать Бетт. – Да, все хочу у тебя спросить: как там твой сынок? Все такой же хулиган?

Женщина в ответ смеется и безнадежно машет рукой. А мне очень хочется поблагодарить Бетт, но она машет мне рукой: уходи, уходи. И кричит:

– Ладно, иди уж, я сама все и выполощу, и выжму, у тебя и так на коровнике работы полно.

* * *

Проходя через деревню, я собственными глазами вижу последствия той речи магистрата. Тут уж сомнений быть не может. На каждое крыльцо выставлен ведьмин кувшин, на каждом подоконнике красуется крест, сделанный из куска плавника, или кукурузного початка, или просто из скрученных пучков соломы. И на многих стенах нарисован крест или написано какое-нибудь изречение из Библии. И такая непривычная тишина стоит, что я слышу даже стук собственных башмаков по земле. Никто не гуляет по улице, никто не обменивается новостями с соседом, никто не флиртует с девушками, без дела слоняясь по берегу залива. И в этой тишине я вдруг слышу чьи-то быстрые и легкие шаги.

И вижу, как некто, крадучись, пригнувшись почти к самой земле, удирает от дома плетельщика сетей, опасливо поглядывая по сторонам. Уже одной этой повадки, делающей его похожим скорее на зверя или на паука, достаточно, чтобы кто-то с перепугу мог принять его за демона. На самом деле, конечно, ничего демонического в нем нет, уж я-то его хорошо знаю: это Джон.

Мне очень хочется его окликнуть, но я все же не решаюсь это сделать и поворачиваю к дому. Что бы там Джон ни затеял, это вряд ли нечто совсем уж безобидное, а после вчерашнего ночного собрания любая его выходка способна навлечь опасность на всю нашу семью. Ладно, вот сейчас увижусь с мамой и сразу все выясню. Я рысью поднимаюсь на холм, приподняв подол юбки, чтоб удобней было бежать, и даже не думаю о том, что испачкаю в пыли свои белые чулочки. Во рту у меня пересохло, лоб мокрый от пота, но я и не думаю останавливаться. Господи, молю я Бога, сделай так, чтобы все они оказались дома, чтобы добрый Сет выполнил свое обещание и поднял их ночью с постели, чтобы он рассказал о злобных словах магистрата, которые теперь наверняка будет повторять вся деревня.

Прежде чем войти, я все же минутку медлю, чтобы лишний раз взглянуть на кольцо, подаренное Дэниелом, потрогать его. Когда я его касаюсь, мне кажется, что и сам Дэниел со мной. Но кольцо я осмеливаюсь надевать, только когда хожу домой, иначе отец Дэниела может его заметить, и тогда наша тайна будет раскрыта. Я смотрю на кольцо, когда рука моя уже тянется к двери, и оно вспыхивает на солнце в последний раз, а я толкаю дверь и оказываюсь внутри. И это последнее мгновение, исполненное неведения, и оно, как мне кажется, тянется бесконечно долго, прежде чем я смогу узнать, кто из них дома и все ли у них в порядке.

– Мама, – кричу я, не успев и порога переступить и почти ничего не различая в полумраке комнаты после яркого света, – мама, скажи скорей, у вас все нормально? А то в деревне разные слухи ходят, и только что я видела, как Джон…

Мать так неожиданно появляется передо мной, что я замолкаю, а она мягко замечает:

– Я никак тебя сейчас не ждала.

Я обнимаю ее и, уткнувшись подбородком ей в плечо, вглядываюсь в полутемную комнату, надеясь увидеть Энни, а может, и Джона, если он успел добраться домой раньше меня.

Но за столом я вижу какую-то женщину.

Я так и замираю, прильнув к маме. Я знаю, кто это такая и почему она так на меня смотрит. Ведь у нее на глазах я, Сара, доярка с фермы Тейлора, обнимаю свою мать, ведьму с чумного холма. Но объяснить присутствие этой девушки в нашем доме я не в состоянии.

Ее мягкая, несколько расплывчатая красота здесь совершенно не к месту; она никак не вяжется с нашей обшарпанной мебелью, с грязными мрачными стенами, с затянутыми паутиной углами. Ее кожа слишком светла, ее круглые глаза слишком ясны. Хотя, привыкнув к полумраку, я замечаю, что вид у нее затравленный, раньше я ее такой никогда не видела. Впрочем, что же еще, как не беда, способно привести человека в наш дом.

Девушка переводит взгляд с обручального кольца, что красуется у меня на руке, на мое лицо, полускрытое чепцом, и я вижу, что она все поняла.

– Ты… – почти беззвучно произносит она, и это коротенькое словцо перышком слетает с ее потрескавшихся губ и повисает в воздухе.

Мама высвобождается из моих объятий, подходит к столу и говорит:

– Выпей.

Девушка покорно берет в руки чашку и одним глотком проглатывает ее содержимое. Я стою довольно далеко, и мне не видно, что именно она пьет, но я легко догадываюсь и по запаху.

А она, поставив чашку на стол, снова смотрит прямо на меня, и я, глядя ей в глаза, отчетливо произношу:

– Петрушка и тракаулон.

Собственно, больше и говорить не о чем. Все мы и без слов отлично понимаем: то единственное, что каждая из нас во что бы то ни стало постаралась бы скрыть, теперь стало известно по крайней мере троим. Нам.

Мама убирает пустую чашку и протягивает руку за платой.

Я так и стою возле двери, когда Молли, оправив пышные юбки, молча проходит мимо меня. Ни слова, ни взгляда, лишь легкое прикосновение к моей руке тонкой ткани ее платья. И еще – слабый запах горячего металла.

* * *

Энни и Джон домой пока так и не вернулись. Мать уверяет меня, что они оба где-то в лесу, а когда я говорю, что видела Джона в деревне, она заявляет, что я наверняка ошиблась, что там был какой-то другой парнишка, что мне просто показалось, что на самом деле это вовсе не мой брат, что она прямо-таки поклясться в этом готова. В общем, ей почти удается меня убедить.

Она начинает что-то варить, склонившись над очагом, и я выкладываю ей все.

Я говорю, что благодаря всего лишь одному болтливому языку она может, продолжая готовить свои целебные мази и отвары, превратиться в преступницу и угодить на виселицу. Ну а если еще и станет к знахарству примешивать ворожбу, колдовство и прочие магические действа, то путь на виселицу станет еще короче.

– В твоих словах для меня нет ничего нового, – возражает мать. – Примерно то же самое вчера вечером говорил мне Сет, да и раньше, в общем-то, все было примерно так же.

– Зато теперь все совсем не так! Магистрата Томпсона больше нет; люди в деревне страшно напуганы; я собственными глазами видела, как сильно переменилось их настроение. Они не просто боятся, они еще и разгневаны. А на Райта ты никак повлиять не можешь. Против него тебе не устоять, а значит, ты не должна давать ему ни малейшего повода для обвинений, иначе он непременно к чему-нибудь прицепится, а там недалеко и до беды. Это относится не только к тебе, но и ко всем нам, Хейвортам.

Мать ласково треплет меня по руке:

– Не бойся, девочка. Я сумею защитить своих детей.

И вот мне приходится уходить, так и не обретя успокоения, так и не обняв Энни, так и не увидев ее нежную, лишенную дьявольских меток кожу, так и не услышав от матери ровным счетом ничего, что могло бы дать мне надежду, что она все-таки меня поняла.

С тяжелой душой покидаю я свой дом, который больше уже не мой дом, ибо мне пора в тот дом, который моим домом стать еще не успел.

Дэниел ждет на тропе возле овечьего выгона. Это рискованно, но я так рада его видеть. Он обнимает меня, и я всего лишь на мгновение позволяю себе вдохнуть его запах – запах солнечного света и сухой травы – и немного успокоиться.

– Знаешь, у меня такое ощущение, словно все те планы, которые мы с тобой строили, вот-вот будут разрушены, – говорю я. – Ведь если люди узнают, кто я на самом деле такая, нас заставят расстаться. А тебя еще и побить могут.

– Мы с тобой никогда не расстанемся, – ободряюще улыбается он. – Мы теперь связаны навеки. – Он выпускает меня из объятий, сжимает мои руки. – Ты же знаешь, есть и другой путь.

Да, я знаю. Ведь и у меня на уме то же самое.

– Уехать?

– Да. Уехать и найти работу.

Господи, я так этого хочу! Но как не думать о маме, о Джоне, об Энни, как оставить их здесь? Нет, это мне не под силу, это просто невозможно – взять и уехать без них!

– Но… я не могу. Моя семья…

Он колеблется лишь мгновение.

– Они же приедут. Обязательно. Как только мы найдем работу, так сразу же позовем их к себе. И когда-нибудь у нас непременно будет свой собственный домик. И ты будешь печь хлеб…

– И мы будем есть медовую коврижку, – подхватываю я.

И даже сейчас, хотя нам есть от чего прийти в отчаяние, мы смеемся, и Дэниел притягивает меня к себе и целует в макушку, а потом говорит:

– Да ты и ради одной коврижки сбежать готова! А меня так, в придачу прихватишь.

Я только плечами пожимаю.

– Даже не думай отрицать, – смеется он.

– Я… и не думаю.

Он улыбается, качает головой:

– Долго же ты меня за нос водила! Ну, теперь-то все с тобой ясно.

Он так легко это говорит, что на мгновение мечта о собственном очаге и медовой коврижке, мечта о долгой жизни с Дэниелом кажется мне вполне осуществимой. Надежда вновь расправляет крылья в моей душе.

– А куда мы могли бы поехать? – спрашиваю я.

Дэниел вздыхает, разводит руками:

– Не знаю. Но, мне кажется, работу мы найти сможем, ведь кое-какие умения у нас обоих имеются. Нельзя же сидеть здесь и ждать, чтобы нас прикончили. Возможно, какое-то время нам придется странствовать в поисках работы. Возможно, придется соглашаться на все, что предложат, и на любое жилье, какое найдется.

– Но тогда эту ферму ты потеряешь.

– Не имеет значения.

– Но как же твоя семья?

Он только головой качает.

– Значит, наш план остается в силе? – спрашиваю я.

Он наклоняется, быстро меня целует и говорит:

– Да. Конечно же, он остается в силе! Но для начала мы должны обвенчаться.

* * *

До сих пор я еще ни разу не переступала порог церкви. Цветные осколки света, падая сквозь витражное окно за спиной Сета, разбиваются о пыльный пол. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на том, что говорит Сет, но меня отвлекает запах, который кажется мне знакомым. Ну да, я не раз чувствовала его на ферме – так пахнут зажженные восковые свечи; здесь горит множество свечей, хотя снаружи вовсю светит солнце, и там, снаружи, тепло, а здесь от стен и от пола тянет леденящим холодом.

– Мы ни за что не расстанемся, – снова говорит Дэниел и смотрит на меня.

– Если бы я мог, я постарался бы убедить вас в обратном. – Сет говорит медленно, словно тяжелые валуны ворочает. В руках у него книга в кожаном переплете, и я знаю, что это, должно быть, Библия.

– Но ты не можешь убедить нас в обратном, – говорю я. – Зато можешь нам помочь, если, конечно, захочешь.

Сет пребывает в сомнении, покусывая губу. Потом говорит:

– Если найдется хоть какой-то способ возместить тот ущерб, который я наношу, одобряя вашу любовь и давая вам основания надеяться, но тем самым и подвергая вас опасности, то я…

– Мы уезжаем из этих мест, – прерываю его я.

– И до отъезда должны быть обвенчаны, – говорит Дэниел.

Сет смотрит на наши стиснутые руки.

– Куда же вы направитесь? – спрашивает он.

– Мы пока еще не знаем, – честно признаюсь я.

Он подходит к деревянной кафедре в передней части церкви, поднимается на нее и говорит:

– В таком случае я, возможно, сумею вам немного помочь. Сделаю хоть одно доброе дело. Может быть, вам и нелегко придется, но вы, я вижу, решились. – Он кладет Библию и начинает перелистывать страницы, пока не находит ту запись, которая ему нужна. Мы с Дэниелом молча переглядываемся. Я лишь с огромным трудом сдерживаюсь; мне хочется крикнуть, чтобы Сет перестал тянуть время и поскорее занялся делом. Наконец он поднимает голову и говорит: – Я знаю одну семью. Они живут довольно далеко отсюда и, мне кажется, могли бы вам помочь. Они фермеры. Их постигло ужасное горе – они потеряли своих детей, а я, как мог, постарался их утешить. Возможно, если я попрошу за вас, они позволят вам не только работать на их земле, но и жить с ними в одном доме, где до сих пор звучит эхо их умолкнувшей радости.

Дэниел стискивает мою руку.

– Ох, святой отец, мы были бы так вам благодарны!

Сет слегка улыбается:

– В таком случае я сегодня же пошлю им весточку. И останется лишь немного подождать. Я сразу же сообщу вам, как только получу ответ. И обещаю: еще до отъезда вы станете мужем и женой.

Когда мы выходим из церкви, Дэниел, оглянувшись и убедившись, что рядом никого нет, обнимает меня и кружит, кружит, так что мои башмаки даже травы почти не касаются.

Я обеими руками придерживаю чепец, смеюсь и приговариваю:

– Хватит, сумасшедший!

– Скоро мы с тобой будем вместе! И все у нас получится! У нас будут и дом, и ферма, и ты, – он ласково проводит пальцем мне по лбу, по носу, по губам, – будешь моей женой, а я – твоим мужем.

* * *

Ни слова о Молли я так ему и не сказала. И не скажу. Ибо я чувствую, что от этого зависит равновесие всего на свете; ибо, пока ее тайна как бы зашита у меня во рту, и моя тайна останется похороненной в ее сердце. Никогда мы с ней не сможем назвать друг друга подругами, и все же нас накрепко связали те хрупкие нити, которые мы обе сегодня обнажили друг перед другом.

Невиновность

Скошенные луга выгорели под солнцем, хлеб в полях созрел, пора косить, молотить – началась бесконечная августовская страда, когда встаешь на заре и работаешь дотемна. Соломенная шляпа слабо защищает от палящего солнца, плечи Дэниела и шея сзади уже сожжены до волдырей, поскольку он целыми днями махал в поле косой, страдая от непрерывных укусов насекомых и едкого пота, которым пропиталась вся его одежда. Он часто думал о той новой жизни, которая вот-вот должна была начаться, и пытался представить себе, каково это будет – жить и работать где-то в другом месте, расставшись со всем тем, что он знает с рождения. Думал иногда с тревогой, а иногда с восторгом. Ничего, скоро он каждую ночь будет спать в объятиях Сары, своей жены. Они оба считали дни, украдкой обмениваясь улыбками и взглядами и ожидая вестей от преподобного Уолша.

Когда Дэниел, разгоряченный, измученный и грязный, вернулся с поля домой, то увидел, что на пороге стоит кувшин с водой.

Он прекрасно знал, для чего он там поставлен, но все же спросил осипшим голосом:

– Это еще что такое?

Отец смущенно кашлянул, но посмотрел ему прямо в глаза:

– Ты сам знаешь, что это такое. – Отец потопал ногами, отряхивая пыль с сапог.

– Но нам-то зачем ведьмин кувшин понадобился? Вроде бы здесь нет никаких… Да никто из нас и не проклят.

– Вот и пусть отпугнет тех, кому захочется нас проклясть.

Дэниел наклонился, стаскивая с себя сапоги, и пробормотал:

– Что-то нам раньше такой защиты не требовалось.

– А раньше здесь столько всякого зла и не водилось. И, пожалуй, новый магистрат правильно нас предупреждает, сынок: зла следует опасаться. Ведь, по правде говоря, и бедняжка Филлис погибла из-за того, что поддалась искушению злых сил. А теперь вот и Сэм Финч пропадает – говорят, его проклял тот дьяволенок с чумного холма. А ты знаешь, что на прошлой неделе сынок Робинсона ни с того ни с сего оказался в лесу, хотя ему следовало отцу с ловлей рыбы помогать? Отец-то его, конечно, поколотил, как полагается, и парнишка признался, что его увел в лес некий демон в обличье зайца, и сперва этот демон долго его искушал, а потом пообещал, что проклянет и его самого, и всю его семью, если он ему не подчинится.

Дэниел, слушая отца, смотрел на бесконечные поля, пересеченные зелеными изгородями, над которыми уже загорались первые, весело подмигивавшие ему звезды. Потом сунул руку в карман, нащупал подаренный Сарой камень и в очередной раз подивился, сколь сильную защиту дает ему этот обычный с виду камешек с дыркой.

– Нет, я ничего об этом не слышал, – сказал он.

– А надо бы теперь повнимательней к людям прислушиваться, сынок. То и дело ухо к земле прикладывать. Придется обращать внимание и на все, о чем в деревне шепчутся. Робинсон-то, как только сын ему все рассказал, сразу его к магистрату Райту потащил; тот ведь записи ведет, все подобные события подробно описывает, чтобы можно было выследить, откуда зло берется и каким образом множится, а заодно и всяких там папистов и ведьм обнаружить. Что с нами станется, коли и мы падем жертвой колдовства или проклятия? Если урожай сена да зерна нехорош будет, так мы скотину с приходом зимы терять начнем, а там и голод наступит. Нет уж, я обязан в первую очередь свою ферму защитить, а также всех, кто на ней трудится!

Оба помолчали.

– А я думал, что ведьмины кувшины сильней всего действуют, если их в землю закопать. Или… или сжечь, – сказал Дэниел.

Отец, отворив дверь, указал ему на кувшин:

– Ну, этот у нас самый сильный из всех. Да и магистрату его здесь легче всего увидеть и в нашей невиновности перед Господом удостовериться.

Заплатит своей плотью и кровью

Дверь открывается, Бетт бросает что-то мне на кровать и нарушает мои мечты о жизни с Дэниелом. О той жизни, в которой я вскоре стану его женой.

– Что это? – спрашиваю я.

– Мое лучшее воскресное платье.

– А зачем ты его мне принесла?

– Чтобы в церковь сходить.

Я сажусь, подтягиваю к груди одеяло и говорю:

– Нет, церковь – это не для меня.

– Теперь и для тебя тоже. Учти: магистрат не дремлет.

– Но никто же не спрашивает, хожу ли я в воскресную…

– Теперь спросят. Так что давай, появись в церкви вместе со всеми остальными.

И Бетт уходит, тихо затворив за собой дверь, а я начинаю рассматривать одежду, которую она мне принесла. Чепец примерно такой же, как и тот, что уже у меня есть, но на нем очень красивая вышивка: черные шелковые листья падуба. Их даже потрогать приятно. Я о такой замечательной вещи никогда даже не мечтала.

* * *

Гэбриел всю дорогу от меня не отходит, причем шагает так близко, что я чувствую в теплом воздухе запах его кожи.

– Ты ко мне поближе держись, малышка, – говорит он. – Я однажды видел, как эта молодая ведьма с чумного холма тут слонялась вместе со своей сестренкой, тоже тот еще дьяволенок. Обе только и ждали, чтобы на любого прохожего проклятие наслать. Знаешь ведь, что эта девка со мной сделала, только я ей не по зубам оказался, любое ее проклятие выдержу. Я и тебя в обиду не дам.

Краем глаза я снова вижу знакомую тень. Сейчас мне даже жаль, что мама тогда дала этому Гэбриелу мазь, чтобы он свои язвы вылечил. Небось поумерил бы свою спесь, если б они у него и до сих пор не прошли. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и даже щеку изнутри прикусываю; мне нужно взять себя в руки, иначе мой гнев возьмет надо мной власть и тот дьявольский пес сразу станет сильнее меня.

Я со смехом возражаю Гэбриелу, хотя мой смех и кажется колючим от ненависти:

– Вряд ли мне нужна защита от какой-то девчонки и ребенка.

– Так ведь девчонки-то не обычные! Из них дьявольская магия так и прет. Говорю тебе, они любому зло причинить готовы, особенно тому, кто в церковь идет. Ты ее хоть раз видела, эту молодую ведьму? Волосищи дикие, глазищи так и светятся – да в ней и земного-то ничего нет!

Глухое рычание раздается где-то глубоко внутри меня, отдаваясь, кажется, даже в костях. Я до боли прикусываю щеку, и рот мой наполняется кровью. Сглотнув, я останавливаюсь и, глядя Гэбриелу прямо в глаза, спрашиваю:

– А может, им только и нужно было, что капельку доброты?

Он вздрагивает и, прищурившись, вглядывается мне в лицо. Сердце мое начинает бешено биться – вряд ли стоило произносить почти те же самые слова, которые тогда произнесла Энни. И смотреть на него в упор тоже не стоило, он ведь по глазам мог меня узнать, в них и сейчас светится тот же бешеный гнев. Но я больше не в силах сдерживаться и притворяться покорной овцой перед этим скотом.

А он, встряхнувшись и словно сбросив с плеч некую тяжесть, говорит мне с улыбкой:

– Ты, девочка, в своей невинности даже и вообразить-то не можешь, каково их истинное нутро. Да ладно, не тревожься, тебе и думать об этом не нужно, уж я позабочусь, чтобы никто из этой дьявольской семейки к тебе и близко не подошел. Я вот соберусь с силами, да и поднимусь на чумной холм, а потом сам эту ведьму к магистрату отведу и с удовольствием потом посмотрю, как она на веревке болтаться будет.

Я нарочно чуть опережаю Гэбриела, уже с трудом подавляя рвущееся наружу рычание моего пса, который, пожалуй, вскоре будет сильнее меня. Перед глазами, стоит мне их закрыть, вспыхивает ослепительный свет, а когда мы подходим к церкви, голова у меня уже раскалывается от боли. Церковь очень красива на фоне ярко-синего неба, перед ней высится огромный дуб, и это зрелище утишает ярость и пробуждает в моей душе долгожданное ощущение покоя.

Церковный портал поверху украшен резными каменными изображениями какого-то существа, которое я не могу распознать; у него широко открытый рот, а лицо обрамлено торчащими во все стороны волосами. Видимо, это существо должно внушать страх, а также восхищение его Создателем, ибо Господь имеет под своим началом великое множество самых различных могущественных тварей. Но я все же не чувствую ничего, кроме мира и покоя, и с радостью вхожу в полумрак церкви, где царит приглушенный шум, ибо большинство прихожан уже собрались. Я буду просто счастлива, если мне удастся подавить свой безудержный гнев, остановить ту темную силу, что вот-вот мной овладеет.

Сперва я стараюсь смотреть только на окружающих меня людей, пока мой истинный властелин не отыскал меня, скрываясь под иной личиной. Многих прихожан я знаю. Вот Молли Мэтьюз, она сидит через проход от меня рядом со своими родителями. Вид у нее по-прежнему болезненный, глаза красные. Похоже, не помог ей отвар из петрушки. Прямо перед нами сидит Нелли Финч; с тех пор как я в последний раз ее видела, она сильно похудела, одежда на ней болтается, а лицо совсем осунулось. Сэма рядом с ней нет. В заднем ряду, стиснув на коленях руки, сидит мать несчастной Филлис.

Я внимательно слежу за тем, какие ноги идут мимо меня по проходу, поскольку это единственная часть тела, которую ему изменить не под силу, так что я сразу замечу его копыта, если он все же ко мне приблизится. И он, наверное, все-таки не сможет завладеть мною прямо в церкви? Особенно сейчас, когда рукой подать до моей новой жизни с Дэниелом. И потом, если сейчас тайна моя будет раскрыта, это навлечет беду на всех, кого я люблю. Но я вижу только женские башмачки, выглядывающие из-под юбок, да мужские сапоги с заправленными в них узкими штанами. Никаких копыт. Ничего такого, что заставляет меня думать, что все вокруг обманчиво, не таково, каким кажется.

Наконец я решаюсь поднять глаза и вижу, как Сет занимает свое место на кафедре. Хоть мне и раньше доводилось видеть его в облачении священнослужителя, но именно сейчас он кажется каким-то особенно не похожим на того человека, которого я хорошо знаю. Он говорит о любви, о доверии, о необходимости сдерживать желание осудить ближнего, о покорности Господу, и я тщетно пытаюсь перехватить его взгляд. Мне хочется увидеть в его глазах хотя бы малейший проблеск надежды; хочется прочесть по его лицу, что у него припасены для нас хорошие новости. Но он на меня не смотрит, и слова тянутся из его уст так медленно и ровно, словно ему трудно их выговаривать, словно он заставляет себя это делать, и я догадываюсь, что после службы он непременно придет к моей матери.

Я пытаюсь присоединиться к молящимся и произношу слова молитв, которых никогда не слышала, пою вместе с ними псалмы, которых никогда не знала. Подражая другим, я опускаюсь на колени, встаю и снова сажусь, а после окончания службы вместе со всеми выхожу из церкви под ослепительно яркие лучи солнца.

Я все еще надеюсь перехватить Сета и медлю, остановившись у церковного крыльца, но Бетт хватает меня за руку и тащит в тихий уголок кладбищенского двора таким решительным шагом, что я даже спотыкаюсь.

– Как хорошо, что ты привела меня сюда! – говорю я. – Я ведь понятия не имела, как это будет…

– Тихо, девочка, – останавливает она меня. – Что за представление ты тут устроила? Встала и бормочешь себе под нос невесть что, да еще с таким видом, словно никогда в жизни порога церкви не переступала! – И она, наклонившись к самому моему уху, шепчет: – Сейчас только и разговоров, что о Сэме Финче.

И мое счастливое настроение словно растворяется в теплом летнем воздухе, а меня под жгучим августовским солнцем вдруг охватывает могильный холод.

– Тебе известно, что с ним? – спрашивает Бетт, но смотрит не на меня, а на толпу, собравшуюся в начале деревенской улицы. Я оборачиваюсь и тоже смотрю туда. Но к нам никто и не думает приближаться.

– Нет, мне о нем ничего не известно, – говорю я.

– Но ты ведь знаешь, что на него всякие хвори да неприятности обрушились, он и сейчас от дизентерии страдает.

– Ну да, я слышала, что…

– И уж тебе-то наверняка известно, что целых три раза люди видели, как от его дома твой братец убегает. – Голос Бетт все больше походит на какое-то приглушенное шипение. Я вижу, что у нее за спиной на ветке сидит воробей и весело чирикает, и больше всего мне хочется, чтобы его пение совсем заглушило этот свистящий шепот.

А Бетт вдруг умолкает и, подбоченившись, внимательно вглядывается в мое лицо. Она тяжело дышит, и грудь ее то резко вздымается, то опадает.

– Сара?

– Мне ничего об этом не известно, – повторяю я, а перед глазами у меня стоит рассыпавшаяся на кусочки глиняная куколка Сэма Финча. И я вспоминаю бесконечные загадочные отлучки Джона. Я не сомневаюсь: это его я видела тогда в деревне. Я сглатываю застрявший в горле горький комок, но вкус его тут же возвращается снова.

Бетт тяжело вздыхает и, сложив губы гузкой, поднимает лицо к небесам.

– Говорят, он умирает, – говорит она.

– Мне очень жаль.

– Ты должна остановить свою мать или братца, коли они какое новое злодеяние затеяли. Ты же сама видишь, как у нас тут все переменилось. Если Сэм Финч умрет, снова соберется толпа, и уж тогда люди точно накажут тех, кого сочтут виновным в его смерти. Я уже столько всяких разговоров слышала! Люди говорят, что надо бы снова взять факелы да пойти в чумную деревню и ваш дом окружить. Я даже Натаниэля просила людей успокоить, и он пробовал, не раз пробовал, да только что может он один против всех. А знаешь, кого они после этого станут искать? Тебя. Люди уже начали спрашивать, почему это ты больше в деревню не приходишь милостыню просить. Ни одна, ни с сестренкой. Понимаешь, чем это пахнет?

Очень даже хорошо понимаю.

Бетт вдруг, охнув, прижимает руку ко рту, глядя куда-то из нашего укрытия под нависшими ветвями дерева. Я оборачиваюсь и вижу, что какая-то женщина угодила прямо в лапы магистрату Райту.

– Прошу вас, сэр, – кричит она, – прошу вас, умоляю, проявите милосердие.

Райт крепко держит ее за руку, а свободной рукой отмахивается от какого-то мужчины, который пытается вырвать женщину из цепких лап мирового судьи.

– Поздно просить о милосердии, – говорит Райт. – Натворили грехов, вот они вас и настигли.

– Отпустите ее, сэр, пожалуйста, – умоляет его мужчина. – Мы люди честные. Богобоязненные.

Вокруг них уже собирается толпа, но подходить ближе люди не спешат. Стоят поодаль и молча наблюдают. Мы с Бетт остаемся там же, где и стояли.

– Это муж и жена Шоу, – говорит она мне, и лицо ее покрывает молочная бледность.

– И в чем же они виноваты? – спрашиваю я. Бетт коротко отвечает:

– Они паписты.

– Ваши уловки ни к чему не привели, – орет магистрат, – обман ваш раскрыт! Пришло время повернуться к правде лицом, тем более в ассизах вас давно заждались. Отвечайте, где вы были в Страстную пятницу? Уж точно не здесь, о чем мне сообщили многие богобоязненные жители этой деревни! Нет, вы занимались отправлением своих собственных языческих ритуалов, насквозь пропитанных черной магией!

Миссис Шоу, рыдая, трясет головой и пытается что-то сказать:

– Нет, сэр, нет! Господь тому свидетель. Вы просто неправильно поняли. Я никакой черной…

Ее прерывает какой-то мальчишка, который, выскочив из толпы, тычет в нее пальцем и кричит:

– Она это! Она самая и есть! Это она у меня на глазах зайцем оборотилась, а потом в лес завела!

У меня такое ощущение, словно земля плывет у меня под ногами. Я хватаюсь за Бетт, и она крепко сжимает мою руку. Упоминание о зайце-оборотне – слишком опасный для меня знак.

Миссис Шоу смотрит на мальчишку, вытаращив от удивления глаза и раскрыв рот.

– Не было такого, – лепечет она. – Мальчик ошибся. Не было меня там, Господь сви…

Но договорить ей не дают. Теперь уже из толпы доносятся возгласы негодования, обвинения в колдовстве и прочих злодеяниях. Мистер Шоу снова предпринимает тщетную попытку освободить жену, бормоча скороговоркой нечто невразумительное насчет Бога и молитв, и мне совершенно ясно, что ни Бог, ни уговоры, ни слова молитвы не спасут ни его, ни ее.

– Я твердо намерен отправить вас на виселицу за ваши грехи, – говорит магистрат Райт. – Не сомневаюсь, что Господь поддержит меня в моих устремлениях.

Миссис Шоу, услышав это, пронзительно вскрикивает и с рыданиями валится на землю, увлекая за собой и магистрата, но тому удается устоять на ногах, и он, окинув разъяренным взглядом собравшихся, кричит:

– А вы что, грешники, стоите? Хотите, чтобы эта ведьма и ее муж-папист от расплаты ушли? А ну хватайте его! Помогите мне их обоих в кутузку отправить!

Я, стиснув руку Бетт, шепотом спрашиваю:

– Но ведь… они только что из церкви вышли, как же можно?..

Она только головой качает:

– Сегодня можно и в церкви. Это раньше такое запрещено было.

Я только смотрю, я ровным счетом ничего не предпринимаю, а обоих Шоу уже волокут прочь. Женщина идет с трудом, прихрамывая, и теперь уже молчит; от ее башмаков на пыльной дороге остается заметный след. Гэбриел помогает магистрату: он крепко держит мистера Шоу повыше локтя своей мясистой ручищей. Я пытаюсь высмотреть в толпе Дэниела, но ни его, ни Сета что-то не видно. Что ж, время магистрат Райт выбрал весьма удачно.

– Неужели их и впрямь повесят? – не могу поверить я.

Бетт вытирает мокрые глаза.

– Наверно. Папистов теперь так наказывают.

Я медленно обвожу глазами толпу, неторопливо вытекающую с церковного двора. Эти женщины помогали мне полоскать в речке белье, они всегда приветливо обо мне спрашивали, когда приходили на фермерскую кухню, чтобы испечь хлеб в тамошней большой печи. Но те же самые женщины в моей прошлой жизни отталкивали меня, гнали прочь, швырялись камнями, а то и волосы мне выдирали, если я осмеливалась попросить у них несколько жалких монет.

Рассудок мой, видно, слегка помутился: теперь мне кажется, что лицо каждой из них повернуто ко мне и все эти лица искажены ненавистью и подозрительностью. А еще мне кажется, что они узнают меня. И я понимаю: если моя тайна действительно будет раскрыта, то дальнейшая судьба нашей семьи совершенно очевидна.

* * *

Чем я ближе к чумному холму, тем сильней воздействует на меня поглотившая его тень той тьмы.

Но, как ни странно, никакого запаха черной белены я не чувствую, значит, Сета у нас нет, и я разочарована, ибо так надеялась услышать от него добрую весть.

Энни выбегает мне навстречу, когда я еще только подхожу к дому.

– Я твои шаги сразу узнала, – говорит она. – Джон сказал, что это Сет, он вроде как прийти должен, а я сразу поняла, что это ты.

Энни такая тепленькая, мягонькая, так и хочется прижать ее к себе покрепче. И уже успела вырасти с тех пор, как я в последний раз ее видела. Я обнимаю ее, вдыхая исходящий от ее спутанных волос запах земли и лесных деревьев.

Но она довольно быстро высвобождается из моих объятий, тянет меня за юбку, ищет у меня за спиной, потом, чуть отступив, подбоченивается и хмурит брови:

– А где же еда?

Аккуратный узелок с приготовленной едой так и остался лежать у меня под кроватью. Я так хотела поскорее попасть домой, что бросилась бежать на чумной холм сразу после церкви. В наказание я больно щиплю себя за руку. Ведь совсем еще недавно я и сама здесь жила, как же я могла забыть, сколь важна для них еда!

Я падаю перед сестренкой на колени, беру ее за руки:

– Извини, Энни. Я забыла. Но на неделе я все непременно принесу.

Она вырывает у меня свои руки, отступает и начинает задумчиво грызть ноготь, решая, как ей относиться к совершенному мной предательству. Потом осторожно касается пальчиком вышивки на моем чепчике и говорит:

– Ну ладно. Тогда я тебе кое-что сейчас подарю.

И она стрелой уносится в сторону леса.

Я вхожу в дом. Мама, стоя ко мне спиной, помешивает суп из крапивы.

– А Джон был уверен, что это Сет, – не оборачиваясь, говорит она.

– Я его утром видела, – сообщаю я. – Он наверняка сегодня придет.

– Я так и понял, – говорит Джон. Он сидит за столом и строгает палочку. – У него уже приступ меланхолии начинался, когда я в последний раз его видел.

– И когда же это было? Когда ты в деревне всякими гнусными делами занимался?

Это обвинение слишком рано вылетает у меня изо рта и звучит совсем не так убедительно, как я планировала. Они оба молчат, даже не шелохнутся, а через некоторое время мать оборачивается, вытирает руки подолом юбки, подходит ко мне, обнимает, и я, наконец, замечаю, какое у нее красное распухшее лицо, а под левым глазом глубокая царапина.

– Господи, что еще случилось? – в тревоге спрашиваю я.

Она бросает на Джона выразительный взгляд и машет рукой: дескать, уходи поскорей.

– Да ничего особенного, просто какая-то женщина в деревне на меня набросилась. Клялась, что это я на ее чрево бесплодие наслала. А Росопаса со мной не было, я его с одним поручением послала, так что он даже предупредить меня не мог.

Джон фыркает. Он так и не убрался из дома.

– А причина ее бесплодия, – уверенно заявляет он, – не в колдовстве или проклятии, а в том, что у ее мужа вкусы совсем другие, насколько я слышал. Он с мужчинами любиться предпочитает.

– Ох, мама! А ты мазью-то помазалась?

– Конечно, помазалась. Не пугайся, девочка, ничего страшного не произошло. Мне такое не впервой.

И она, чуть отступив назад, осматривает меня с головы до ног. Почти так же, как меня только что осматривала Энни. Я тут же вспоминаю про забытый под кроватью узелок.

– Мам, извини, я еду забыла.

– Значит, явилась только для того, чтобы нос в наши дела сунуть, а нам даже поесть не принесла! – ядовитым тоном вставляет Джон.

– Да я за тебя, дурак, испугалась! О тебе только и разговоров в деревне. И потом, я тебя видела…

Он вскакивает. Палочка летит на пол, однако нож он из рук не выпускает.

– Хорошо тебе, – обиженно кричит он, – надела новые одежки и сразу в деревенскую девку превратилась! Небось уж и забыла совсем, чем нам заниматься приходится, чтобы как-то выжить.

– В общем, что бы вы там ни задумали насчет Сэма Финча, – я тоже вовсю ору, – все это нужно немедленно прекратить! Если он умрет, в этом сразу же вас обвинят! И тогда уж вся деревня на вас набросится. Они уже готовы сюда явиться и охоту на вас устроить. И на Энни тоже. И тогда уж вы царапинами на лице не отделаетесь. Только сегодня магистрат Райт арестовал и велел увести двоих, Шоу и его жену, и собирается отправить их на виселицу, хотя они куда меньшее преступление совершили – их всего лишь в папизме обвиняют. Мама, вы оба должны прислушаться ко мне!

– Он ранил моего сына, мою плоть и кровь, – мать говорит медленно, глядя в пол. – И заплатит за это своей плотью и кровью. Только и всего. Так будет справедливо, девочка. И ты это прекрасно понимаешь. И тебе тоже придется сыграть в этом некую роль.

– Но, мама…

Глаза у нее впиваются в меня как иглы. И я не осмеливаюсь спорить. Охватившее меня отчаяние не дает пролиться слезам. В висках стучит боль. Глаза застилает тьма, и мне остается надеяться, что я сумею удержать эту тьму, обуздать ее, успокоить.

Дверь у меня за спиной открывается, и мама, охнув, кричит:

– Немедленно выброси это вон! Вон!

Энни замирает на пороге. В руках у нее букет из белоснежного одуряющего бутеня и покрытых алыми цветами веточек волчьей ягоды. Она так сияет, глядя на меня, словно принесла мне в дар сокровище, но после маминых слов улыбка ее тает, она смотрит на свой букет, хмурится, и мать повторяет:

– Немедленно выброси все это! – И она, оттолкнув меня, бросается к Энни, вырывает у нее цветы и вышвыривает их из дома, стараясь забросить как можно дальше. Энни приходит в ярость: топает ногами, сжимает кулаки, страшно рычит, оскалив зубы, а из глаз у нее градом катятся слезы. Джон хохочет.

– Я для Сары их нарвала! – кричит Энни. – Они такие красивые!

Я пытаюсь ее обнять, но она меня отталкивает.

Мама, тяжело дыша, прислоняется к двери. Рука ее плотно прижата к боку.

– Думала я, что ты у меня растешь девочкой умной и все понимающей, да, видно, ошиблась, – тихо говорит она.

Джон, не поднимая головы и по-прежнему строгая палочку, замечает:

– Никогда не соединяй в одном букете красные и белые цветы, поняла?

Энни вопросительно смотрит на меня; глаза ее полны слез. И я, погладив ее по голове, объясняю:

– Это приносит в дом смерть.

Что же он видел

Когда Дэниел в последний раз говорил со священником – это было сразу после службы, – у того еще не было никаких интересующих всех троих вестей, но он ожидал их с минуты на минуту. Ожидание становилось невыносимым. Каждую ночь Дэниел просыпался задолго до рассвета, а потом, хотя время от времени он все же задремывал, его начинали одолевать короткие, но поистине ужасные сны; оставалось только молиться, чтобы поскорей наступил новый день, который сможет еще немного приблизить их с Сарой к осуществлению заветной мечты о совместной жизни. Речи магистрата Райта оказали на жителей деревни поистине магическое воздействие: каждый двор превратился в обитель страха и подозрительности. Опасность того, что их тайна может оказаться раскрытой, увеличивалась с каждым днем, и Дэниел даже думать не осмеливался о том, какова в таком случае будет их участь.

Лето подходило к концу, подходили к концу и бесконечные полевые работы, отнимавшие у него все его время и силы. Пшеница созрела, стала золотистой и хрусткой; от ее колосьев исходил богатый, чуть пыльный запах. Ее сжали, связали в снопы, а зерно после молотьбы ссыпали в амбары. Сено тоже отлично просохло в скирдах, и его убрали под крышу. Долгие трудовые дни и перекусы всухомятку прямо в поле остались позади. Чтобы отпраздновать конец полевых работ, зарезали жирного гуся, и Бетт с Сарой приготовили небольшой пир.

В тот вечер Сара и Дэниел наконец освободились и смогли побыть вместе. Погода стояла теплая. На берегу реки не было ни души, и Сару не нужно было уговаривать войти в воду. Она первая сбросила с себя одежду и бросилась в реку, чтобы не слишком долго смущать вечернюю мглу красотой своего обнаженного тела. Дэниел поспешил последовать ее примеру, проклиная собственные неловкие пальцы, запутавшиеся в завязках, и с наслаждением нырнул во взбаламученную воду, как всегда мечтая о том недалеком дне, когда им больше не нужно будет скрывать ото всех свою любовь.

Они еще плавали, когда с берега вдруг раздался громкий крик. Оба сразу замерли и повернулись в ту сторону.

Дэниел нащупал ногами вязкое дно, встал и прислушался. Нет, ему, конечно же, просто почудилось.

– Ведьма! – снова донесся с берега пронзительный женский крик, слышимый вполне отчетливо, как бы ни старался ветер унести его прочь.

Кричавшая стояла у самой воды, но влюбленные были настолько поглощены друг другом, что и не заметили, как она там появилась. Да они и не хотели ничего замечать.

Руки Сары белели под дрожащей поверхностью воды, а тело неясным светлым пятном колыхалось в глубине. На лице ее поблескивали серебристые капельки воды, когда она, выкинув вперед руки и оттолкнувшись ногами, быстро подплыла к Дэниелу.

– Кто это? – спросила она. – Случайная гостья?

В ее голосе не слышалось испуга, но из «штормовых» глаз словно искры сыпались. Такой Дэниел видел ее лишь однажды, когда ей показалось, что Энни угрожает опасность. Сам он был все еще во власти желания и думал только о том, как бы снова обнять Сару, прижать ее к себе. Однако она от него отпрянула, гневно сверкнув глазами, и указала на берег.

Он посмотрел туда, пытаясь понять, кто там кричал.

– По-моему… по-моему, это…

– Это Молли, – сказала Сара.

Да, это действительно была Молли Мэтьюз, и она подбиралась, перепрыгивая с камня на камень, все ближе и ближе и уже, похоже, насквозь промочила свои башмачки.

– Ты его околдовала! Украла и околдовала! Я все, все людям расскажу! – выкрикивала она, и крики ее уносил ветер.

Как она здесь оказалась? Откуда узнала, кто такая Сара? Дэниела охватила паника. Мысли его метались – что еще способна сделать Молли? И что будет с Сарой? И с ним самим?

– Не бойся, – сказал он Саре, сам чувствуя, что голос у него все-таки слегка дрожит. – Я с ней поговорю.

– Это ей следует бояться! – Глаза Сары горели холодным синим огнем.

Она подплыла к берегу и, достав ногами дно, встала, выпрямившись во весь рост, а потом нагая вышла из реки прямо напротив того места, где стояла Молли. Вода ручейками струилась с ее мокрых темных волос. Подняв руку, она указала пальцем на Молли, и та мгновенно умолкла.

– Значит, ты осмелилась назвать меня ведьмой? – грозно спросила Сара. – А ведь ты прекрасно знаешь, что мне известно, что ты сама-то собой представляешь!

Молли что-то прохныкала, подбирая намокшие юбки. Дэниел, не желая, чтобы кто-то еще, кроме Сары, его увидел, остался на прежнем месте, но все же крикнул Саре: «Остановись!», однако она и не подумала останавливаться.

– Ты отняла его у меня! – выкрикнула вдруг Молли сквозь слезы. – Отняла с помощью своего колдовства! Если бы у меня тогда это с ним случилось, все и теперь было бы хорошо. Что же мне делать-то?

– Проглоти свои гнусные обвинения и никогда больше не позволяй себе их произносить, – сказала Сара. – Иначе весь твой язык покроется кровоточащими язвами, а каждое злое слово, вылетевшее у тебя изо рта, будет превращаться в летучую мышь, которая, оскалив зубы, будет бросаться на тебя и кусать, наполняя твою душу злобой, а тело – болью. Той самой болью, которую ты сейчас так стремишься мне причинить.

Молли мяла в руках подол юбки; лицо у нее было красным и сморщенным, как у новорожденного, а спина согнута, как у старухи.

– Я уже и так всем этим наполнена! И болью, и злобой! – выкрикнула она. – Мне теперь ничто не поможет!

Сара шагнула к ней, раскинув руки, и Молли испуганно отшатнулась. Слезы ручьем текли у нее по щекам, она в ужасе хватала воздух раскрытым ртом.

– Сара, – снова крикнул Дэниел, – остановись!

Но Сара сделала еще шаг и остановилась на расстоянии вытянутой руки от Молли.

– Кровь будет сочиться из твоего отравленного тела, капая с кончиков пальцев и собираясь в лужу у ног твоих… – странно низким голосом медленно проговорила она. Дэниел никогда не слышал, чтобы Сара говорила таким голосом. Казалось, ее устами говорит кто-то другой. Ему и в голову не могло прийти, что она способна обрушить на кого-то столь отвратительные угрозы. Невозможно было поверить, что в ее душе могла таиться подобная мерзость. Лунные блики играли на воде, и Дэниел почти ничего не видел, кроме этой игры света; он тяжело дышал, и каждый новый вдох пронзал его грудь подобно острому ножу. Он хорошенько плеснул водой себе в лицо и несколько раз моргнул, продолжая внимательно следить за тем, что происходит на берегу.

– Оставь ее! – крикнул он, надеясь остановить Сару, и голос его сорвался. Но Сара была сейчас для него недосягаема. Это была уже не та Сара, которую он знал. Там, на берегу, демонстрировало свое могущество некое неведомое существо. В эти мгновения Сара стала именно той, кого так боялись деревенские жители.

– …и все, к чему ты прикоснешься, все, что ты любишь, будет поражено страшной заразой, – снова донесся до него голос Сары.

Молли зарыдала, потом попыталась убежать, но Сара, рукой описав в воздухе круг, заставила ее вернуться на прежнее место. Потом подошла к согнувшейся в три погибели Молли, приподняла ее лицо за подбородок, наклонилась к ней и сказала раздельно:

– Запомни. Мои. Слова.

Она повелительным жестом отпустила Молли, и та бросилась бежать, но споткнулась о ветку, упала и сильно ударилась головой о камень. Дэниел услышал звук удара, даже стоя посреди реки. Некоторое время Молли лежала неподвижно, и он не выдержал. Вылез на берег, натянул штаны и подошел к Саре. Та стояла, глядя на Молли и на красное пятно, которое медленно расползалось под ее головой.

Молли пришла в себя еще до того, как Дэниел успел к ней подойти. Она села, поднесла руку к голове и, увидев кровь, испуганно заплакала.

– Ты же видел! – сказала она тоненьким голосом. Потом встала и прислонилась к Дэниелу. – Она нарочно сдвинула эту ветку. Ее там раньше не было. Она своим колдовством сдвинула ее, чтобы я споткнулась и упала. Ты ведь видел, как она это сделала, Дэниел?

Он смотрел то на одну девушку, то на другую. Лицо Сары было сейчас абсолютно бесстрастным, и невозможно было понять, что она сейчас думает или чувствует. Он не знал, была там эта ветка или нет. Кто ее знает? Он не знал даже, действительно ли он все это видел собственными глазами или же это ему просто привиделось.

– Я… Мне кажется, это просто случайность. Наверняка случайность, – сказал он и сам услышал в собственном голосе сомнение.

– Никакая не случайность! Это она ветку туда передвинула! – Голос Молли снова сорвался в крик. – Я же не слепая! Я же видела, что там никакой ветки не было. Да если б и была, сама я бы никогда на нее не налетела. Это она меня наказать хотела. Ты же знаешь, что об этих Хейвортах говорят! Говорят, что они детей крадут, а потом из их косточек свои колдовские зелья варят!

Дэниел помог ей немного отойти в сторону, потом снова посмотрел на Сару. Та стояла на прежнем месте и не сводила с них глаз.

– Мне все же кажется, что это, наверное…

– Она же просто околдовала тебя! – не унималась Молли. – Она свою черную магию на тебя напустила. А тебе известно, что это ее мамаша вызвала бурю и своего мужа, отца своих детей, утопила? Подумай, Дэниел, что с тобой-то станется. Вернись, стань таким, как прежде. Пожалуйста! Идем со мной.

Молли неуверенно поднялась на цыпочки, опираясь руками о грудь Дэниела, и поцеловала его в губы. Он в ответ только головой покачал. Молли отшатнулась от него, повернулась и убежала.

Дэниел немного выждал, потом подошел к Саре и повернул ее к себе лицом, страшась того, что может увидеть. Ему казалось, что под ее знакомым и любимым обличием скрывается морда какой-то отвратительной твари, только что говорившей ее устами. Но лицо Сары осталось прежним. Перед ним была она, его Сара, только побледневшая и словно замерзшая; и глаза ее были странно расширенными и какими-то пустыми. И все же это, безусловно, была Сара.

– Что же ты сделала? – вырвалось у Дэниела.

Она посмотрела на него пустыми глазами и спокойно сказала:

– Он пришел. Он все время был рядом, но власти надо мной не имел. А теперь я и он стали единым целым. Я сама сделала этот выбор.

– Я не… Кто пришел? Ты не…

– Тот пес. Он все время был рядом со мной, и я решила: пусть он станет частью меня. Но все вышло не так, как я хотела раньше.

Дэниел снова заглянул ей в лицо, пытаясь увидеть ее настоящую, ведь раньше у него это всегда получалось. Но все его попытки заглушал крепнущий голос сомнений.

На острие надежды

Сет – ноша довольно тяжелая, особенно когда он висит на мне, как сейчас, но мне эту ношу нести даже приятно. Ведь именно Сету я обязана всем своим счастьем, которое сейчас еще только начинается.

А тогда вышло вот что: я поднялась на наш холм, сопровождаемая все усиливавшимся запахом черной белены, настежь распахнула дверь и увидела, что Сет лежит на спине, широко раскинув руки.

Хоть я и не осмеливалась спрашивать у мамы, но на прошлой неделе между ними точно был разговор насчет скорейшего выздоровления Сэма Финча. Я сердцем чувствовала, что это не мои просьбы подействовали, а, по всей видимости, то, что Энни принесла в дом знак смерти, белые и красные цветы. Вот что заставило маму снять все свои заклятия и обезвредить все яды, которые она к Финчу применила. В общем, что бы ни заставило ее это сделать, я за это все равно благодарна. По крайней мере, я стала куда меньше за них бояться.

Я вообще бояться стала меньше, чувствуя в себе некую ровную стойкую силу, распространявшуюся по всему моему телу вместе с током крови; думая об этом, я каждый раз вспоминала, как в тот день, когда проклинала Молли, душа моя открылась, позволив тому псу обрести над ней власть. Но я уже понемногу стала приручать его, научилась по собственному желанию использовать его могущество. И, судя по тому ужасу, что плескался в глазах Молли, нетрудно было предположить, что ни одного дурного или опасного слова обо мне она никогда не произнесет.

Потом Сет очнулся, поднял голову, поморгал глазами и пробормотал невнятно:

– Извини, малышка, это случайно вышло. – Казалось, кто-то с трудом вытягивает из его уст каждое слово. – Мне нужно поговорить с тобой.

Все у меня внутри похолодело и напряглось; я перестала размышлять о своем только что обретенном могуществе и полностью сосредоточилась на данном конкретном моменте. Сет явно принес какие-то новости, и я молила Бога, чтобы эти новости были хорошими.

Сет вздохнул и снова погрузился в раздумья, словно копаясь в себе, а потом медленно, словно мучительно вытаскивая из себя каждое слово, заговорил:

– Я получил весточку от той семьи, о которой вам рассказывал. Они пишут, что будут рады дополнительным рабочим рукам, а в уплату готовы предложить кров, пищу, но, к сожалению, очень немного денег.

Я судорожно вздохнула, позволив наконец воздуху хоть немного охладить изнутри мою пылающую грудь.

А Сет снова бессильно уронил голову на руки и пробормотал:

– Завтра я вас обвенчаю.

Я бросилась к маме, горячо обняла ее:

– Ох, мамочка! Неужели завтра все это действительно произойдет?

Она тоже крепко меня обняла и сказала:

– Да, и теперь ты будешь спасена.

– Мы все будем спасены, мама! Хотя нам с Дэниелом и придется сперва уехать. Но он поклялся, что мы при первой же возможности за вами пошлем.

Мамино лицо замкнулось, словно мои слова заслонили от нее всякую надежду.

– Я и мечтать не могла, что хоть кто-то из моих детей сможет обрести нормальную жизнь.

– Но, мама, мы непременно за вами пошлем! И вы к нам приедете.

* * *

Это мое обещание и сейчас звучит у меня в ушах, когда мы с Сетом потихоньку спускаемся с холма. Своей тяжелой рукой он обнимает меня за плечи, да еще и всем весом на меня навалился, но мне все нипочем, я время от времени поворачиваю на пальце кольцо, подаренное Дэниелом, и с губ моих не сходит улыбка. Сет все время что-то бормочет себе под нос, и я его почти не слушаю, но потом все же начинаю улавливать в его словах некий смысл.

– Деревня эта находится довольно далеко отсюда. Во всяком случае, достаточно далеко, так что там никто ничего о твоей семье знать не может, – говорит он, и я подтягиваю его обвисшую тушу повыше на плечо, чтобы его одежда не терла мне обожженную солнцем шею. – Вам сперва нужно миновать Миддон. Знаешь, где это?

Я киваю и облизываю пересохшие губы.

– Через Миддон вы попадете в Олдмор, а потом вам еще довольно далеко придется идти по берегу моря, которое все время будет слева от вас, пока не доберетесь до селения, которое называется Блэкоп. Хоть в этом названии и кроется тьма[8], но место это очень хорошее, богатое не только рыбой, но и своими полями и пашнями, да и люди там все, как один, добрые и честные.

Я снова подтягиваю Сета повыше и обнимаю его за талию, чтобы было ловчее, хотя от него так и пышет жаром, да еще и солнце палит вовсю. И тут я вижу у подножия холма какого-то мужчину. Он стоит совершенно неподвижно и смотрит явно в нашу сторону.

– Жители в тех местах вообще очень гостеприимные, а эти Уилсоны особенно. Такие хорошие, добрые люди, и такое горе на них обрушилось, что они и до сих пор не оправились.

Я слушаю его, но не свожу глаз с того человека. Это точно не Дэниел. В руках у него палка, и он, чуть отклонившись назад, крутит ее над головой, как ребенок.

– Значит, завтра, как стемнеет, – говорит Сет, – вы оба придете ко мне, и я вас обвенчаю, так что уехать вы сможете еще до восхода солнца.

– Спасибо тебе, Сет, – говорю я, задыхаясь от жары и от того, что давно уже тащу на себе его тяжелое тело. – Мы тебе всем обязаны.

Сет останавливается так внезапно, что я чуть не падаю. Он поднимает вверх палец, словно определяя направление ветра, торжественно сообщает:

– Боюсь, меня сейчас вырвет, – и падает на колени.

А тот мужчина перестает вращать свою палку и направляется к нам. И я почти сразу узнаю в нем Гэбриела.

Присвистнув, он останавливается, уставившись на меня и ковыряя землю своей палкой. Оказывается, один конец у нее заостренный.

Я оглядываюсь. Сет стоит на четвереньках. Его рвет. И сейчас мне все равно, понял Гэбриел или нет, кто я такая. Завтра меня уже здесь не будет.

Я поворачиваюсь к нему лицом и молчу. Нет смысла пытаться наложить заклятие; чтобы его напугать, мне в данный момент нужно гораздо больше, чем грозно поднятый перст и несколько магических слов.

– Значит, Молли все-таки правду сказала. Значит, это ты под видом милой и скромной девушки к нам в дом пробралась, гнусная шлюха, ведьма проклятая!

Вся история моментально складывается у меня в мозгу, точно разрозненные кусочки головоломки, даже места для сомнений не остается.

– Значит, отвар не подействовал? – спрашиваю я.

– На кого?

– На ту, что твоего ребенка носит!

Гэбриел грозно надвигается на меня, но все же останавливается в одном шаге, широкий и мощный, как каменная стена. Я стою спокойно, глядя на него снизу вверх. Где-то у меня за спиной стонет Сет.

– Это небось ты его ей в брюхо засадила с помощью своих колдовских штучек. Я тут ни при чем.

– Да чтоб мне на костре гореть – это твоих рук дело, Гэбриел!

– Да как ты смеешь меня по имени называть?!

Рука Гэбриела взлетает как бы сама собой, палка падает к его ногам, и я невольно вздрагиваю, хотя твердо решила стоять на своем. А он срывает с меня чепец, швыряет его на землю и выдергивает из моих волос шпильки. Волосы рассыпаются у меня по плечам и по спине, и он медленно накручивает их на руку, притягивает меня к себе, щекой прижимается к моим волосам, погружает в них лицо и вдыхает их запах, блаженно закрыв глаза.

– Немедленно отпусти меня. Оставь меня в покое, – спокойно говорю я.

– Как же давно я об этом мечтал! – Голос у него необычайно тих и нежен. Я ни разу не слышала, чтобы он так ласково говорил. – Так хотелось посмотреть, как они у тебя по плечам рассыпаются, почувствовать, каковы они на ощупь, как они пахнут…

Я пытаюсь заставить себя дышать ровно, но мне это не удается. Именно сейчас, когда мое счастье совсем близко, когда до него почти что рукой можно дотронуться, этот скот не просто осмелился ко мне прикоснуться, но и заставил меня испытывать страх.

– А ну убери свои руки! – говорю я уже совсем иным тоном.

Он открывает глаза словно по щелчку, но его хватка становится только крепче. Мне так больно, что я невольно морщусь.

– А ты меня не пугай, – усмехается он. – Я тебя теперь ясно разглядел. Неужели ты и в этот раз настолько меня своими колдовскими чарами опутала, что я тебя совсем другой считал? Ну, ведьма, можешь считать, что я уже стряхнул с себя твои чары!

И он все сильней накручивает мои волосы на руку, все ближе притягивает меня к себе, и вот уже тело мое плотно прижато к его телу, голова задрана, и его лицо совсем близко от моего лица, и я чувствую тяжкое биение его сердца, его тяжелое дыхание, но вырваться не могу. Для этого мне пришлось бы вырвать с корнем все свои волосы. Краем глаза я замечаю некое движение – это Сет, стоя на четвереньках, все еще содрогается в рвотных конвульсиях, но потом он понемногу начинает подниматься, все время глядя на нас, и я молю Бога, чтобы он не вздумал вмешиваться, чтобы держался подальше от этого проклятого Гэбриела. Чтобы в первую очередь защищал себя самого.

– Никогда не стала бы даже время тратить на таких, как ты, – говорю я Гэбриелу, и это его явно задевает.

– Теперь-то я тебя насквозь вижу, уродина! Это просто твое колдовство так на меня подействовало. Из-за него я даже жениться на тебе хотел. И все мечтал хотя бы коснуться тебя, дурак.

Он проводит большим пальцем по моим губам, так низко наклонившись ко мне, что его горячее дыхание обжигает мое лицо.

– Слушай, девка, до чего же у тебя безобразный маленький рот! И сама ты просто маленькая шлюшка. Никогда ты не была той, которую я полюбил, которую так сильно желал! Никогда! Куда тебе – с таким-то жалким ротишком.

Он насильно раздвигает мне губы, с силой всовывает мне в рот свой большой палец. Я изо всех сил пытаюсь освободиться.

– С такими-то мерзкими волосами!

Он еще сильней крутит и дергает меня за волосы. Кожу на голове у меня жжет как огнем, я невольно вскрикиваю. Сердце бешено бьется, готовое выскочить из груди.

– С таким-то убогим телом!

Его рука забирается мне под блузку, шарит там, грубо стискивает грудь. Он теперь так близко, что каждое произносимое им слово жжет меня.

– Значит, никакой любви и не было, – говорит он, – а был обман, колдовство. Ты посмеялась над моими чувствами, но теперь-то я тебя вижу насквозь, грязная мерзкая сучка!

Его губы прижимаются к моим губам, он пропихивает мне в рот свой язык, одной рукой по-прежнему крепко держа меня за волосы, а второй терзая мою грудь. Я пытаюсь хотя бы чуточку отстраниться, но он слишком силен, да и настроен весьма решительно. И крикнуть я не могу – он заткнул мне рот своим языком, лишив меня голоса. Сердце готово выпрыгнуть из груди, я сопротивляюсь изо всех сил, но это не помогает. Я чувствую во рту его отвратительный вкус и вкус своих собственных слез. И все рвусь, рвусь, стремлюсь вырваться, но освободиться не могу. Я в ловушке.

– Гэбриел!

Голос Сета звучит громко, уверенно. Мне кажется, что доносится он откуда-то сверху. Мы оба вздрагиваем, и Гэбриел ослабляет свою хватку. Я тут же вырываюсь, яростно вытираю губы, а потом, прицелившись, изо всех сил бью его носком башмака по голени. Никогда еще я не была так благодарна судьбе за то, что теперь хожу в башмаках. Он вскрикивает, поджимает ногу, злобно на меня смотрит и словно выплевывает:

– Шлюха!

– Мерзавец!

Такой ненависти, как к нему, я никогда в жизни ни к кому не испытывала; мои тело и душа словно пропитаны этой ненавистью. Как отвратительно он меня лапал, какие гнусные предложения делал! Какой ужас внушил мне! Я, спасаясь от этого ужаса, дрожащая и ослабевшая, вынуждена сейчас искать спасения у Сета, но ненависть моя достаточно сильна, и я, собравшись с силами, сумею отомстить. Я выпущу на волю моего пса и буду смотреть, как он разорвет Гэбриелу горло, и пусть его кровь впитается в землю проклятого холма. Этого будет вполне достаточно, чтобы я стала такой, какой страшусь стать, и потеряла все, на что надеялась.

Сет кладет руку мне на плечо. Он стоит рядом, выпрямившись во весь рост, и кажется очень высоким; лицо его совершенно спокойно, голос звучит повелительно; но я все же замечаю смертельную бледность его лица и чувствую исходящий от него запах рвоты.

– Оставь ее в покое, Гэбриел.

– Но, святой отец, ты же не знаешь…

– Все мы дети Божьи, и ты должен оставить эту девушку в покое. Навсегда.

– Нет! Она совсем не та, какой кажется! Ты просто…

Сет жестом велит ему замолчать и поворачивается ко мне:

– Ступай, Сара. Ну, иди же.

Я, покачав головой, не двигаюсь с места.

– Иди же, – повторяет он. Потом склоняется ко мне и заглядывает мне в глаза: – Иди, детка. Ступай к своему любимому, поделись с ним новостями.

Я смотрю на Гэбриела, который прислушивается к каждому нашему слову и хмурит брови.

– Я не уйду, – говорю я.

– Тебе предстоит новый путь, – говорит Сет. – А я постараюсь успокоить устроенную здесь бурю. Завтра вечером я вас жду.

Я, пятясь, делаю несколько шагов, потом снова бросаюсь к Сету, целую его в щеку, резко разворачиваюсь и бегу вниз по склону холма. Ветер доносит до меня лишь некоторые из тех грязных слов, которые изливаются мне вслед из пасти Гэбриела.

Ведьма. Шлюха. Прислужница дьявола. Колдунья. И каждое слово звучит все громче, и в каждом слове все больше яда.

Но я убегаю от этих слов. Я спешу к Дэниелу. К нашей новой жизни.

На самом краю

Дэниел с отцом стояли посреди притихшей кухни и смотрели на остывший очаг и пустой стол.

Предыдущая бессонная ночь, полная волнений, связанных с предстоящими событиями, и душевной боли из-за того, с чем ему придется расстаться, хоть и оказалась для Дэниела мучительной, однако наполнила его какой-то неожиданной силой.

Отец, глянув на него, только руками развел, изумленно приподняв плечи, как человек, неожиданно для себя потерпевший поражение.

– Я еще могу понять, почему Гэбриел не явился, – сказал он. – Небось вчера налился элем до ушей, и теперь у него голова трещит и лень одолевает, а может, он еще и в драку по дороге домой ввязался. Но ведь Бетт… Да она же ни одного дня не пропустила! Верно?

Дэниел кивнул:

– Ни одного. Если не считать тот день, когда она замуж выходила. И то, что нет их обоих…

Отец даже за бороду себя подергал.

– Странно, странно.

И оба снова огляделись, словно ожидая, что Бетт и Гэбриел сейчас вылезут из-под стола и скажут, что просто пошутили.

– Ну а девочка небось уже коров доит? – спросил отец.

– Да, как всегда. – Дэниел постарался сказать это спокойно, хотя с утра Сару не видел и мог лишь надеяться, что она действительно занята своими обычными делами. – А ты не…

И тут дверь резко распахнулась, и в дом, пошатываясь, вошла Бетт, задыхаясь от быстрого бега и прижимая руку к груди.

– Ох, – выдохнула она, приваливаясь к стене, – ох, ну и новости у нас в деревне! Уж такие страшные, что я только Бога молю, чтобы это правдой не оказалось. Только я уже от многих об этом слышала.

– О чем слышала? Что за новости? – напустился на нее отец.

Она с трудом отлепилась от стены, бросилась к Дэниелу и схватила его за руки:

– Ты должен сам туда пойти! Потому что то, о чем они говорят… Ты должен их успокоить!

– О чем говорят? – спросил Дэниел.

– Об убийстве. Нашего священника убили, – с трудом вымолвила Бетт.

* * *

Никогда еще Дэниел не бегал так быстро. Он далеко обогнал и отца, и Бетт.

Всю ночь он испытывал ожидание счастья и робкую надежду на то, что под конец грядущего дня станет мужем Сары и они оба окажутся на самом краю обрыва, за которым для них откроется новая жизнь, созданная ими самими, и все это было совсем близко, рукой подать. А то, что рассказывали Бетт в деревне, конечно же, окажется выдумкой, ошибкой. Ведь такое страшное злодеяние просто невозможно. И вскоре выяснится, что все спокойно, все, как и должно быть, и они с Сарой потихоньку со всеми попрощаются и дальше пойдут по своему собственному пути.

Он еще издали услышал крики и плач. У подножия чумного холма уже собралась изрядная толпа. Люди слегка расступились, и он, увидев на земле тело преподобного Уолша, в отчаянии растолкал тех, кто мешал ему подойти ближе.

Священник лежал на спине, раскинув руки в стороны; его вытянутые ноги были прижаты друг к другу, и в целом это напоминало некое гротескное распятие, если бы не заостренный кол, которым он был как бы прибит к земле. Кол насквозь пробил ему грудь, и трава под ним казалась черной от засохшей крови. Кровь пролилась обильно, и очертания этой жуткой лужи напоминали сейчас два темных крыла, раскрытых у священника за спиной. Лицо покойника было покрыто восковой бледностью, рот и глаза раскрыты и совершенно безжизненны. Его привычной шляпы нигде не было видно, и тонкие легкие волосы слегка шевелились под ветром, создавая жестокую иллюзию сохранившейся жизни.

Дэниел просто не верил собственным глазам. Он неотрывно смотрел на священника, понимая, что тот мертв, но все же отказывался признать это. Ему было трудно дышать. Упав на колени, он протянул к Уолшу руку, словно желая его утешить, погладить, хоть как-то облегчить его боль, но пальцы ощутили лишь леденящий холод смерти. Жуткий крик, в котором не было ничего человеческого, вырвался изо рта Дэниела. Боль, гнев и горькая печаль были в этом крике. Он не замечал, что стоит прямо в луже крови, что его штаны уже все перепачканы кровью, и тут чьи-то сильные руки стиснули его плечи, заставили подняться, повернули к убитому спиной.

Это была Бетт, и Дэниел на мгновение прислонился к ней. Она крепко его обняла, а он беспомощно лепетал:

– Господи… такой хороший человек… Он же действительно Божий человек… Как же с ним могло такое случиться?

– Да, да, – тихо сказала Бетт, – все мы потрясены не меньше тебя, но ты должен взять себя в руки. Дело в том, что люди уже нашли виновного. И обвинение падает на кое-кого из тех, кто дорог твоему сердцу.

Дэниел внимательно посмотрел на нее. На лице Бетт виднелись дорожки подсохших слез, а ее слова точно острый нож вошли в его душу. Он вдруг стал различать голоса, звучавшие вокруг, почувствовал запах металла, воткнутого в дерн.

Один голос звучал громче остальных, как бы ведя за собой весь хор. Это был голос Гэбриела.

– Да все ясно как день! – гремел он. – Кто ж еще может быть в таком виновен, кроме той проклятой семейки! Только они способны поднять руку на представителя церкви. И, скорее всего, это дело рук молодой ведьмы. Эта девка не впервые своим колдовством промышляет!

Дэниел огляделся. Толпа внимала Гэбриелу, время от времени поддерживая его нерешительным блеянием. Ему показалось, что он не видит в этой толпе ни одного знакомого лица, ни одного из тех, кто прислушался бы к голосу рассудка. Да ни один из этих людей и не стал бы слушать его, Дэниела, аргументы. Все они уже считают вину Сары доказанной. Слава Богу, подумал он, что они не знают, где ее сейчас искать. И ведь теперь не к кому даже обратиться за помощью. Раньше в тех ситуациях, когда требовалось урезонить разбушевавшуюся толпу, первым делом обращались именно к преподобному отцу Уолшу. Иногда, правда, еще и к магистрату, но прежнего магистрата давно уже нет, а от нового трудно ожидать справедливого суда.

– Да при чем здесь колдовство! – в отчаянии выкрикнул Дэниел, пытаясь остановить толпу. – Это же самое настоящее убийство. Убийство жестокое и бессмысленное. И убийца – человек очень сильный. Вы же сами видите, как он убил преподобного отца. Тут никакого волшебства и не требовалось.

– А кому ж еще, кроме приспешников дьявола, могло понадобиться убивать Божьего человека? – спросил Гэбриел, обращаясь к толпе. И Дэниел не сумел найти должного ответа.

– Вы только поглядите, как они его на земле-то разложили – прямо распятие! – раздался из толпы чей-то голос. – Это ж издевательство и над нашей церковью, и надо всем, ради чего жил преподобный Уолш. Такое только те проклятые язычники сотворить могли.

– А все же, люди, прислушайтесь к моему сыну, он правильно говорит! – вдруг крикнул отец Дэниела, и того охватило чувство глубокой благодарности за этот сильный, хотя и одинокий, голос поддержки. – Разве ж у девушки хватит сил, чтоб такое сотворить? – И отец мотнул головой в сторону распростертого тела. – Нет, тут, по-моему, сынок той ведьмы постарался.

Сердце у Дэниела так подскочило, что он даже невольно охнул, а отец продолжал:

– У этого дьяволенка силы и свирепости хватает, это мы и раньше видели, а в помощниках у него демон, которого как раз многие заметили, когда он от дома Сэма Финча убегал. Так что это точно дело рук того дьяволенка, кого ж еще?

– Вот и я уж сколько времени вам твержу, – вставил Гэбриел, – что это он, а вовсе не я ваши вещи крал. Теперь-то уж вам должно быть ясно, что он не только в тех кражах виновен, но еще и в убийстве.

Дэниел бросился бежать, и голоса у него за спиной стали постепенно смолкать, к тому же их заглушал бешеный стук крови у него в ушах и висках. Он бежал, пытаясь заглушить собственные сомнения и зная лишь одно: ему нужно как можно скорее добраться до Сары. Так что он попросту не позволял себе искать ответ на тот вопрос, на который, как он понимал, ответа и нет.

Кто еще стал бы убивать Божьего человека?

* * *

Она шла по тропе, солнце светило ей в спину, и лицо у нее было безмятежно-спокойным. Если бы Дэниел знал хотя бы одно заклинание, хотя бы одно магическое слово, способное остановить ее, прежде чем все, что она любит и на что надеется, в мгновение ока будет сметено и уничтожено, он бы душу свою отдал за это волшебное слово, лишь бы избавить ее от невыносимой боли.

– Вот ты, оказывается, где! – воскликнула она, подходя к нему. Потом оглянулась, убедилась, что поблизости больше никого нет, и прибавила: – Муженек.

Потом она обвила руками его шею, и у него чуть сердце не разорвалось, столь искренним было это мимолетное проявление любви и радости.

– Я прихожу из коровника в дом, а там никого! Что происходит? – спросила она.

А он все никак не мог заставить себя заговорить.

Сара нахмурилась:

– Что случилось? В чем дело? – Она внимательно его осмотрела и испугалась: – Это что, кровь?

– Ты когда вчера своих навещала, твой брат дома был? – вместо ответа спросил Дэниел. – Ты его видела?

* * *

Он пытался остановить ее. Пытался урезонить. Убеждал, что ей лучше спрятаться. Но она, сорвав с головы чепчик и повыше подхватив юбку, бросилась бежать. Он – за ней.

Бетт встретила их у подножия холма.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я пыталась их остановить. Просила хотя бы магистрата сперва дождаться, но они… – Она только рукой махнула и скорбно покачала головой.

– Они уже возле нашего дома? – спросила Сара.

– На пути туда. Ты прости меня.

Сара тут же снова бросилась бежать и остановилась, лишь увидев на земле распростертое тело священника. Жители деревни были настолько поглощены желанием отомстить за него, что о нем самом совершенно забыли, бросив его одного в оскорбительном небрежении. Сара охнула, быстро наклонилась, поцеловала покойного в лоб и прошептала:

– Прости, мне ужасно жаль.

Дэниел обнял ее и прижал к себе, ибо то было их общее горе и общая беда. Сара на минутку прильнула лицом к его груди.

– Теперь все пропало, – сказала она. – Все.

Он поцеловал ее в макушку:

– Я знаю.

– И они, конечно, во всем обвинят мою семью. – Она оттолкнула его и, пошатываясь, побрела к своему дому. По лицу ее ручьем текли слезы.

А толпа уже добралась до лачуги Хейвортов. Многие заранее запаслись оружием – палками, ножами, веревками, факелами. Гэбриел захватил с собой вилы.

Расправа

Его наверняка выдернули прямо из постели – об этом я догадалась сразу, увидев, как отброшено в сторону его одеяло, – и сразу куда-то поволокли.

И вот сейчас четверо мужчин держат его за ноги и за руки, а он извивается, испуганно таращит глаза, и лицо у него от ужаса серое, как зола. Обыкновенный парнишка. До смерти перепуганный. Неужели никто из них этого не видит?

– Мама, – кричит он, – мама! Останови их!

Мать бросается то к одному, то к другому, тянет людей за руки, плачет, умоляет:

– Оставьте его! Что вам нужно от моего сына?

Энни забилась в самый дальний уголок, терзает свою юбчонку и плачет так, что слезы льются ей прямо в рот, растянутый в крике, как у лягушки. Не помню, чтобы она еще когда-нибудь так плакала.

Я бросаюсь к ней, беру ее на руки, но она словно не узнает меня. Не вырывается, но и ни слова не говорит, не обхватывает меня ручонками за шею, как обычно. Я вся тут же становлюсь мокрой от ее слез.

Дэниел стоит в дверях и с беспомощным видом смотрит, как те четверо пытаются вытащить из дома извивающегося Джона. Мать они попросту отшвырнули в сторону. Дэниел встречается со мной взглядом; его глаза на болезненно бледном лице кажутся прямо-таки огромными. Он сильно напуган. Я подбегаю к нему, сую ему Энни и говорю:

– Возьми ее.

Он обнимает девочку, гладит ее по голове, убирает волосы с мокрого личика.

– Пойдем с нами, – говорит он мне.

Я качаю головой:

– Не могу.

– Сара…

– Иди.

Он кивает.

Те четверо, что тащат моего брата, уже выбрались за порог; толпа мгновенно окружает их; мама тщетно пытается оттолкнуть людей и высвободить Джона. Меня тошнит от страха, но еще сильней меня тошнит от того, насколько испуган сам Джон.

– Пожалуйста, отпустите меня! – кричит он. – Пожалуйста! Я ни в чем не виноват!

Из толпы ему в ответ раздаются гнусные выкрики и насмешки. И все это люди, которых я видела в церкви; с этими женщинами я не раз вместе болтала и смеялась на рынке; многие из них приходили к маме за какими-нибудь лекарственными снадобьями. Теперь это озверелая толпа, которую возглавляет Гэбриел с вилами наперевес.

Я бросаюсь к ним, пытаюсь оттащить тех, кто держит Джона, разжимаю им пальцы, умоляю их:

– Остановитесь! Пожалуйста, отпустите его! Он ведь самый обычный парнишка, он ничего не сделал… – И, получив резкий удар в лицо, отлетаю, падаю на землю, но тут же снова встаю, снова умоляю, снова пытаюсь освободить брата.

Я заставила себя ни разу не взглянуть на тропу, ведущую с холма вниз. Ни разу не посмотрела вслед Дэниелу и Энни. Ничего, он ее в обиду не даст. С ним она наверняка будет в безопасности.

Теперь мы все окружены, и те люди, что удерживали Джона, опускают его и ставят на ноги. Он тут же пытается вырваться, но они держат крепко. Он рыдает, зовет маму.

– Разве вы не видите, что он обыкновенный мальчишка! – кричу я. – Отпустите его!

– Хорош мальчишка! Настоящий демон во плоти! – рычит Гэбриел.

– Прошу вас, – говорит Джон. Я вижу, что он очень старается держаться прямо, дышать спокойно и разумно выражать свои мысли, хотя заметно, что все его тело сотрясает дрожь. – Пожалуйста, выслушайте меня! Вы совершаете ошибку. Не знаю уж, в чем вы меня обвиняете, но я всего лишь пытался, хоть и неудачно, честным путем заработать себе на хлеб. Загляните себе в душу, каждый из вас! Попытайтесь отыскать там капельку сострадания, дайте мне возможность доказать, что я умею честно трудиться, и Господь станет тому свидетелем.

– Ты зачем нашего священника убил? – наступает на него Гэбриел.

О, как я его ненавижу! Я чувствую, что глаза мои полыхают огнем, а все мое тело содрогается от гнева, и сейчас я даже рада этому.

А Джон, отшатнувшись от Гэбриела, чуть не падает с ног, словно тот его ударил.

– Что? Я убил Сета? Да я бы никогда и пальцем его не тронул! – В ответ из толпы доносятся угрозы и насмешки. Джон растерянно озирается, взгляд у него совершенно безумный. – Пожалуйста, поверьте, я бы ни за что не причинил ему зла! Никогда! Он всегда был так добр к нам. Прошу вас, отпустите меня!

– Ты же прекрасно знаешь, убийца, что не Джон убил Сета, а ты! – кричу я. – Да, ты! На тебе его кровь! На тебе вина за это страшное преступление!

Гэбриел со смехом обращается к толпе:

– Ну вот, теперь наша юная ведьмочка хочет выгородить своего братца и свалить на меня вину и за убийство Божьего человека, и за то, что это я его выложил на земле словно в насмешку над распятым Христом! Причем именно в том месте, где эти слуги дьявола и обитают.

Я хочу броситься на него, но меня кто-то хватает и не пускает. Обернувшись, я вижу, что это Бетт. Она крепко в меня вцепилась и тихо шепчет мне в самое ухо:

– Ты уж прости, но не могу я допустить, чтобы ты себя в жертву принесла. Даже ради брата.

Снаружи и внутри меня звуки усиливаются – мамин плач, мольбы Джона, рев толпы, рычание моего пса, громом разносящееся по всему моему телу. Не знаю уж, откуда у Бетт силы берутся, но она по-прежнему крепко меня держит.

Гэбриел наносит первый удар. Бьет вилами Джона прямо в грудь. С жутким криком Джон падает, зажимая рану. С трудом, сквозь рыдания, зовет маму.

Я пронзительно выкрикиваю его имя, перекрывая дикий рев толпы, и пытаюсь вырваться из рук Бетт.

А потом начинается нечто ужасное – люди превращаются в злобных чудовищ, сражающихся друг с другом за то, чтобы иметь возможность нанести удар, хотя их жертва уже и так лежит на земле. Мелькают руки, ноги, дубинки, серпы, косы. Я даже Джона не могу толком разглядеть, и криков его я почти не слышу за этим ревом. Маму удерживают деревенские женщины из числа тех, что когда-то считались ее подругами. А меня по-прежнему не выпускает из объятий Бетт. Она крепко обхватила меня руками и плачет, прижавшись щекой к моей голове.

– Мне так жаль, девочка! – говорит она. – Ты закрой глаза, не смотри. Господи, что с нами сталось?

У меня перед глазами он. Я моргаю, пытаясь прогнать это видение, но оно не исчезает; глаза его точно пылающие угли; страшное рычание сотрясает меня изнутри. По всему телу бегут мурашки, волосы шевелятся на голове. Я чувствую присутствие пса, чувствую, что он – это я, а я – это он.

В самом центре клубящейся толпы возникает сгусток странной тишины, которая постепенно начинает распространяться во все стороны. Джон неподвижен, и безмолвие его мертвого тела словно заражает всех. Люди один за другим умолкают, отступают назад, но глаза всех устремлены в одну точку – на скрюченное окровавленное нечто, некогда бывшее моим братом. Его убийцы потихоньку посасывают кровоточащие косточки кулаков, вытирают окровавленное оружие.

– Сынок мой! – кричит мама. – Мальчик мой! Сын, мой сын!

Ее голос звучит в полной тишине.

Женщины отпустили ее, и она подползает к Джону. Приподнимает его, прижимает к груди, баюкает, целует его окровавленную голову.

– Проснись, детка, – шепчет она, – открой глазки. – И все гладит и гладит его лицо. – Ничего страшного, немного поболит, и все. Проснись, мальчик. – Ее растрепанные волосы распадаются надвое, и теперь отчетливо видна та отметина у нее на шее.

– Боже мой, – плачет Бетт, – люди, что же мы наделали?

И люди безвольно опускают руки. И не могут посмотреть друг на друга. А я, глядя на них, чувствую, как глаза мои наливаются янтарным светом, а на пальцах прорастают когти и все мое тело сотрясает чудовищное рычание.

По сторонам озирается только Гэбриел, словно ища поддержки. Глаза у него горят, лицо раскраснелось. Он втыкает вилы в землю, в два прыжка оказывается рядом со мной, хватает меня за руку и вырывает из крепких объятий Бетт. Та кричит на него, требует, чтобы он оставил меня в покое. Но зычный голос Гэбриела куда громче:

– А что делать с этой ведьмой, которая всех нас обманывала, да еще и насмехалась над нами? Она ухитрилась с помощью колдовства заставить всех ей поверить, ей дали работу и кров, а она все это время по-прежнему дьяволу служила!

Слова Гэбриела были встречены молчанием; люди отворачивались, отводили глаза. Но это его не смущало, и он продолжал:

– Сами видите, кто она такая на самом деле. Никакая она не доярка, а самая настоящая шлюха! Такая же ведьма, как ее мать, как и вся семейка Хейвортов!

– Хватит, Гэбриел, – говорит мистер Тейлор. У него тоже косточки на руке покрыты засохшей кровью моего брата. – Сегодня и так крови достаточно пролито.

Я пытаюсь вырваться, но Гэбриел крепко держит меня своими мясистыми пальцами. Я смотрю на свои руки и вижу когти; я провожу языком по пересохшим губам и чувствую клыки.

– Значит, ты видишь, кто я такая на самом деле? – пронзительно кричу я. – Ну, тогда присмотрись получше, потому что потом будет гораздо страшнее. И учти: отныне я стану постоянно преследовать тебя, днем и ночью, во время бодрствования и во время сна, и ты будешь видеть перед собой только его лицо, будешь слышать только его страшный голос, и только тогда ты поймешь, какое зло было сотворено здесь твоими руками. Клянусь, я выйду замуж за любого человека, за любую тварь, если это существо сумеет наказать тебя именно так, как я говорю. А еще я клянусь, что еще до конца этого дня кровью каждого из вас хотя бы отчасти искуплю то, что вы только что совершили.

И я с силой вонзаю зубы в руку Гэбриела. Он громко вскрикивает и не просто отпускает меня, но и отталкивает от себя, так что я отлетаю и чуть не падаю на тех, что стоят вокруг. И я набрасываюсь на них, раздирая им кожу ногтями, пока не перестаю их чувствовать, так много клочьев кожи набилось под ногти. И руки у меня все в теплой человеческой крови, она капает с моих пальцев, но мне уже не остановиться, я выцарапываю людям глаза, пучками выдираю волосы…

– Я проклинаю вас! – кричу я. – Будьте все вы прокляты, и пусть ваши дети иссохнут и умрут у вас на руках!

Люди шарахаются от меня, но я продолжаю на них бросаться, и они жалобно хнычут и поднимают руки, словно сдаваясь, словно я жгу их адским огнем.

– Пусть чума поразит вас, переходя из дома в дом! Пусть все вы испытаете те же страдания, какие выпали на долю моего несчастного брата!

О, трусы! Теперь они бегут от меня, спеша укрыться за толстыми стенами своих домов. Неужели они думают, что сумеют меня удержать? И я кричу в их удаляющиеся спины:

– А под конец израненные руки моего брата, сочащиеся кровью, достанут вас из-под земли и отправят прямиком в ад!

Но вот все они разошлись. Вокруг никого. Передо мной только растерзанное, какое-то все перекрученное тело Джона, над которым сгорбилась мама. Ее слезы капают и капают ему прямо на лицо. Время от времени она прижимает его к себе, ничего, кроме него, не замечая.

Ко мне подходит Бетт, стиснув руки перед грудью, словно молится.

– Ох, Сара. – Она протягивает руку и осторожно, медленно касается меня, словно я могу взорваться или воспламениться. – Мне так жаль, так ужасно жаль! Что я могу для тебя сделать?

– Уйти.

– Но я хочу помочь.

Я опускаюсь на колени возле матери, обнимаю ее за трясущиеся плечи, смотрю Джону в лицо.

– Вы, деревенские, уже достаточно для нас сделали, – говорю я и вскоре слышу шорох шагов Бетт. Она выполняет мою просьбу.

У Джона рассечена вся кожа на лице, губы и щеки распухли, став совсем бесформенными, но он по-прежнему настолько похож на себя, что я уверена: душа его была с ним до самого конца. Глаза его закрыты, а в мягкой складке губ такой покой, что трудно поверить, что он мертв, и мне все кажется, что он просто уснул.

* * *

Мать настолько убита горем, что от нее никакого проку. Приходится мне самой тащить Джона к дому, и это оказывается весьма сложно и мучительно. Он все время бьется о камни и корни деревьев, и я, хоть и понимаю, что он теперь недосягаем для боли, все же боюсь сделать ему больно. Дважды он выскальзывает из моих рук, и голова его со стуком ударяется о землю. Мама идет следом, ломая руки, и все время плачет.

Сперва я старательно обмываю тело Джона, потом укладываю за домом, где земля помягче, чтобы он смотрел на пустые окна нашего дома. Мать опускается возле него на колени, прижимается щекой к его щеке и шепчет, без конца шепчет слова материнской любви прямо в его неслышащее ухо.

Позже я его похороню. Даже если мне для этого потребуется вся ночь. Даже если мне придется рыть ему могилу голыми руками.

Своею собственной рукой

Энни давно перестала плакать и теперь сидела с ним рядом на берегу реки, занавесив лицо волосами и что-то шепча. Дэниел не мог разобрать, что она там шепчет. И не знал, как ему быть.

– Может, нам лунную рыбку поискать? – предложил он, надеясь, что девочка не расслышит в его голосе напряжения и растерянности.

Энни запустила в волосы растопыренную пятерню, словно пытаясь их расчесать и безжалостно их дергая и обрывая. У нее в руке уже собрался целый клубок. Она снова прошептала что-то невнятное, и Дэниел хотел было в очередной раз сказать ей, что все будет хорошо, но не смог. Он чувствовал себя так, словно все, что он знал и любил в этом мире, потеряно навсегда и ему самому больше нет в нем места, так что и утешительных слов для Энни у него не находилось. Он думал о том, что должен был удержать Сару, не допустить ее на место этого побоища. Он должен был защитить ее брата. Должен был говорить в полный голос, должен был остановить толпу. Однако же он прячется на берегу реки под видом того, что якобы спасает здесь Энни, благодарный ей за это, ибо ему все же стыдно, что она является как бы оправданием его трусости.

А Энни все продолжала что-то шептать, и этот шепот пеленой обволакивал Дэниела, проникая, казалось, прямиком в кровь. Он понимал, что она всего лишь невинный ребенок, охваченный ужасом после жуткой расправы над ее братом, и все же он не мог избавиться от ощущения, что она шепчет некие магические заклинания. Он и хотел, и боялся услышать, что именно она шепчет. Он, пожалуй, уже и не смог бы с уверенностью сказать, что для него реально: та жизнь, которую они с Сарой уже начали строить, или то, что в деревне рассказывают о ее семье. Перед глазами у него постоянно возникал образ той Сары, которая всей силой своего колдовского могущества проклинала Молли. Та Сара была совсем не похожа на прежнюю, на ту, кого он так хорошо знал.

И еще на один вопрос – его задал Гэбриел – он никак не находил ответа: кто еще, кроме этого дьяволенка, брата Сары, мог поднять руку на Божьего человека?

Вот почему, слушая шепот Энни, он не мог не думать о том, что даже это невинное дитя способно, наверное, произносить слова, обладающие злой магической силой.

– Ты что, беспризорную девчонку украл?

Голос Молли прозвучал столь неожиданно, что Дэниел даже вздрогнул. Она шлепнулась с ним рядом, с неприкрытым отвращением глядя на Энни. На лбу у нее красовалась тонкая красная царапина, теперь уже почти зажившая. Малышка снова что-то прошептала, выдрала у себя еще клок волос и добавила его к той кучке, что уже собралась в комок у ее босых ног.

– Какая-то она больная, по-моему, – неприязненно заметила Молли.

А Дэниел вдруг вспомнил тот день, когда впервые помогал Саре промывать в речке волосы Энни. Сара тогда тоже спросила, не хочет ли он украсть девочку. Острая тоска стиснула сердце, и он лишь молча глянул на Молли. Она выглядела осунувшейся, веки красные, словно она много плакала.

– Где только, скажи на милость, ты ее отыскал? – спросила она.

– Ты разве ничего не слышала? – сказал он.

– Я уж давно деревенских сплетен не слушаю, а сюда пришла, чтоб камешек подходящий найти да в речке утопиться.

Над головой неторопливо катились тяжелые облака, навстречу им от воды поднимался туман.

– Но ведь случилось нечто ужасное… Погоди-ка, что ты тут найти хотела?

Молли быстро глянула на него и отвернулась; ее зеленые глаза были полны слез.

– Я, наверно, слишком малодушная, – тихо сказала она. – Набрала полные руки камней и застыла у воды, пока все их туда не побросала, вместо того чтобы самой броситься. Ничего, я другой способ найду, полегче.

И она как-то странно то ли рассмеялась, то ли икнула. Потом вытерла глаза, но слезы все продолжали течь у нее по щекам.

– Но… зачем тебе в воду-то бросаться? – изумился Дэниел.

– Не могу я тебе рассказывать. Стыдно мне очень.

Оба помолчали. В тишине был слышен лишь плеск речной воды, стук первых капель дождя по земле и невнятный шепот Энни. Только сейчас Дэниел сумел расслышать в ее шепоте кое-какие отдельные слова, хотя особого смысла в них и не обнаружил. «Он приходил, приходил. У меня тоже эта отметина есть» – вот что Энни повторяла снова и снова.

– Ну, Молли, вряд ли это настолько ужасно, что и рассказать невозможно, – сказал он.

– Ты добрый. И вообще… Это ведь должен был быть ты! Если бы это был ты, тогда все было бы хорошо, но ты выбрал другую. А я ужасно разозлилась, а он сказал, что меня любит, хотя сразу было понятно, что он врет, но мне так хотелось, чтобы это была правда, мне так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь меня любил… и потом, это всего один раз случилось. А теперь он ни за что…

И Молли, уронив голову на руки, разрыдалась. Дэниел, пытаясь разобраться в загадочной путанице ее слов, догадывался, что кое в чем, видимо, виноват и он сам, но он никак не ожидал, что Молли окажется в столь безнадежном положении. Да разве мог он, слабый ничтожный человек, причинить кому-то столько боли? Хотя в последнее время он не раз вел себя неправильно: отказал Молли, не смог прийти на помощь Филлис. Его слабость виновна в том, что он приносит беду всем, с кем соприкасается.

– Я даже колдовское зелье пить пробовала, только оно не подействовало, – сказала Молли. – Неужели тебя и впрямь та молодая ведьма заколдовала? Заставила тебя именно ее полюбить?

Она смотрела на него, руками вытирая катившиеся по щекам слезы и шмыгая носом.

Дэниелу хотелось сказать: «Нет, что ты! Сара совсем не такая, зря вы все так о ней думаете», но в ушах у него все еще звучали странные слова, которые он расслышал в шепоте маленькой Энни. Он не сомневался, что у братца Сары и впрямь было злодейское нутро, и свидетельством тому жуткое убийство преподобного Уолша. Стоило ему закрыть глаза, и перед ним вставало растерзанное тело священника. А ему-то самому разве этот дьяволенок не обещал сущий ад устроить? Разве не призывал он на помощь демонов для осуществления своих гнусных деяний? Разве царапина у Молли на лбу не служит доказательством колдовства, к которому прибегла Сара, когда так передвинула ветку, чтобы Молли непременно об нее споткнулась?

В голове у Дэниела крутились его собственные слова: «Если я околдован, то так тому и быть».

Даже когда он себя не помнил от любви к Саре, все равно в глубине души чувствовал, что без колдовства здесь не обошлось, что она, избрав своей жертвой его слабую душу, прибегла к помощи темных сил, чтобы завоевать его любовь, и он сам ей это позволил.

За спиной у него вдруг раздался жуткий крик. Он и Молли тут же вскочили, а Энни так и осталась сидеть, продолжая что-то шептать и скатывать на земле клубок из собственных волос. Это была Сара.

– Ты! – снова крикнула она, глядя на Молли.

И Дэниелу показалось, что она сейчас обрушится на них обоих с яростью грозового ливня. Молли бросилась бежать, но Сара тут же нагнала ее и встряхнула, как зверь встряхивает пойманную жертву. Молли упала на колени.

– Не надо, перестань, – пролепетала она сквозь слезы. – Пожалуйста, прости меня!

– Значит, это ты меня выдала? – Голос Сары звучал угрожающе, точно глухое рычание. – Ты сказала Гэбриелу, верно? – Она схватила Молли за волосы и снова сильно ее встряхнула. – Верно ведь?

Молли зарыдала.

– Ты отняла у меня их обоих, хотя Гэбриел тебе и нужен-то не был, – сказала она, – но ты все равно своими чарами его опутала, просто чтобы он мне не достался. Да, это я ему сказала. Прости меня, только, пожалуйста, не проклинай!

Сара за волосы подтащила ее к себе и, почти касаясь ее лица своим лицом, прошипела:

– Ты рассказала Гэбриелу, и он убил Сета. А люди во всем обвинили Джона, и теперь мой брат мертв. Это-то ты хоть понимаешь? Мертв! Его убили, потому что ты все выболтала!

Дэниел протянул было руку, надеясь как-то усмирить бешеный гнев Сары и защитить Молли, и лишь в этот миг до него дошел смысл произнесенных Сарой слов: Джон мертв, его убили. Дэниел чувствовал, сколь сильны ужас и гнев, владевшие Сарой, и все же не мог не признаться самому себе, что дышать ему стало легче и уверенней, когда он понял, что проклятый дьяволенок уже не сможет до него добраться.

– О нет, я от всего сердца проклинаю тебя! – продолжала Сара. – И проклинаю дитя в твоем чреве! Пусть оно, появляясь на свет, разорвет тебя пополам, и тогда ты прямиком отправишься в ад! Я проклинаю его, твоего ребенка, и пусть он всю жизнь несет в себе ту боль, которую его отец и мать причинили невинным людям!

Молли взвыла. Она умоляла Сару пощадить ее, но та молчала. Она лишь отпустила свою жертву, но на нее даже не глядела. Молли с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела прочь.

Некоторое время Дэниел смотрел ей вслед, потом снова повернулся к Саре. Дождь лил вовсю, и оба они совершенно промокли, но так и стояли, не зная, что сказать. Дэниел никак не мог понять, откуда Сара могла узнать о беременности Молли, о том, что она ее выдала? Его даже пугала ее нечеловеческая проницательность.

– Джон мертв, они убили его, – наконец заговорила Сара странно ровным голосом, что было удивительно после той вспышки необузданной ярости, которую она только что обрушила на Молли.

– Да, я понял. Мне очень жаль.

– Спасибо, что увел оттуда Энни.

– Она… – Слов у него не нашлось, и он жестами попытался изобразить, в каком состоянии ее сестренка. Энни продолжала понемножку выдергивать у себя волосы, но хотя бы шептать перестала.

Сара кивнула, сказала:

– Я сейчас ее заберу, – но не двинулась с места.

– Сара?..

– Да?

– Когда ты вчера пошла навестить своих, он был дома? Твой брат?

Она бросила на него исполненный презрения взгляд; глаза ее потемнели.

– Нет. Но Сета убил не Джон. Его убил Гэбриел.

– Гэбриел? Он, конечно, грубая скотина, мерзавец, но убивать Божьего человека все же не стал бы. Да еще и таким жутким образом…

– Его убил Гэбриел.

Сара подошла к Энни, присела на корточки, нежным движением убрала с ее лица растрепанные патлы, поцеловала в щечку, прижала к себе.

А Дэниел смотрел на них, и душа его разрывалась от тоски по той жизни, которую они так хотели построить вместе, и по той девушке, какой он когда-то считал Сару. Даже сейчас он бы, наверное, предпочел, чтобы она снова околдовала его, чтобы он снова смог поверить и в нее, и в их будущую совместную жизнь.

– Сегодня вечером мы должны были повенчаться, – только и сказал он.

– О да, – откликнулась Сара.

Она подхватила Энни, посадила себе на бедро и быстро прошла мимо него. Ее растрепавшиеся волосы рассыпались по спине, юбка, подаренная ей Бетт, была во многих местах порвана и вся в грязи, мокрый подол липнул к щиколоткам. Сейчас она выглядела почти как та Сара, какой он впервые ее увидел, и все же в ней таилось нечто большее, словно та буря, которую она носила в своей душе, сейчас притихла, но все еще там, отчего и сама она с виду стала куда более сдержанной и холодной.

Я бы согласилась на любой из тех дней

Энни так и молчит. И меня ни на шаг не отпускает, так и прилипла ко мне, обхватив руками за плечи, а ногами за талию. Она такая теплая, и я благодарна ей за это живое тепло. Когда она рядом со мной, то мое внутреннее рычание стихает. А Энни все молчит, уткнувшись мне в шею, но больше не плачет и о Джоне ничего не спрашивает. А я ничего ей и не рассказываю.

Наш дом погружен во мрак; мама наконец отошла от тела Джона и прилегла на кровать. Лежит, свернувшись клубком и закрыв одеялом лицо.

– А ты помнишь, – вдруг говорит она, – как он упал с большой яблони в саду Тейлора? Лицо у него тогда прямо-таки белым стало от боли, а лодыжка почернела, но до дому он все-таки добежал. И ведь до чего сильно яблоки любил – ни одного так и не уронил. А когда он был совсем еще маленький – еще и отец ваш был жив, – то никак не мог через ту калитку перебраться, что на овечий выгон выходит. Так он, бывало, ляжет и, весь извиваясь, под ней проползет. Уж я его за это бранила-бранила, вечно у него все штаны в грязи были. Вот бы сейчас в тот день вернуться! – Мама судорожно вздыхает: – Вот бы любой из тех деньков вернуть! Как я была бы счастлива любой из них заново прожить! Или хоть все подряд – снова и снова… И пусть бы он, мой мальчик, воровал, ругался нехорошими словами, ленился, с утра в постели валялся – да я бы согласилась на любой из тех дней, любой взяла бы, лишь бы не было сегодняшнего дня. Не хочу я, не могу его пережить.

Ее боль, кажется, заполняет собой весь дом. Я закрываю глаза, чтобы ее не видеть, затыкаю уши, чтобы ее не слышать. Для моего личного горя у меня в душе и места уже не хватает. Я знаю, что теперь вся деревня на нас ополчится, и не представляю, как мне защитить Энни. Даже если мы отсюда убежим, наши беды непременно за нами последует, и не найдется такого места, где люди, увидев пришлую семью, состоящую из одних лишь грязных, оборванных, отчаявшихся женщин, не закричали бы: «Ведьмы!»

Я прижимаю Энни к себе. Она еще совсем маленькая. Этакое полудикое существо, которое умеет мгновенно взбираться на деревья, цепляясь пальцами ног за древесную кору; которое внимательно за всем наблюдает, постоянно учится, собирая знания о каждом зверьке или насекомом, какого ей удается отыскать; которое, если рассердится, грозно сжимает кулачки и рычит; которое любит дарить букеты цветов и очень хочет, когда вырастет, стать мужчиной…

Я еще крепче обнимаю сестренку. Никогда и ни за что не отпущу ее от себя.

И я вдруг с удивительной ясностью вспоминаю, как нашла Энни. Такое ощущение, словно я пережила это только вчера. Память моя остра и холодна, как лезвие ножа.

В те времена к нам часто приходили мужчины. Я помню, что лежала тогда на той же самой лежанке, что и сейчас, а мать, морщась и постанывая, прижала руки к своему вздувшемуся животу, наклонилась ко мне, ласково убрала волосы с моих глаз и сказала:

– Не бойся, девочка. Просто я нечаянно камень проглотила, только и всего. Надо мне сходить в лес да похоронить его там. А ты пока побудь дома, за братом присмотри. Я скоро вернусь, еще до утра.

Это был далеко не первый «камень», который она «нечаянно проглотила» и который теперь надо было похоронить в лесу.

Я ждала всю ночь, вглядываясь во тьму сквозь полуопущенные ресницы, и на рассвете она вернулась. Осторожно прокралась мимо моей постели, и я заметила, что на полу остался кровавый след.

– Спи, спи, еще рано, – сказала она и заползла в свою постель.

А я встала и пошла посмотреть, что за «камень» она в лесу оставила.

Плач был совсем слабенький – даже не плач, а какое-то жалкое блеяние, едва слышное в чаще леса, но все же указавшее мне направление. Под деревом я ее и нашла, крошечную тощенькую девочку, тянувшуюся ко мне и беспомощно сучившую тонкими ножонками.

Я никак не могла ее там оставить.

– Мамочка, посмотри-ка, что я нашла! – крикнула я, входя в дом. – Это девочка! Она прямо в лесу выросла, а я ее нашла!

Мать завернула ее в какую-то чистую тряпицу и приложила к груди, улыбаясь и плача. Потом стала ее баюкать, шепча слова любви.

И в тот же день она показала мне ту мою отметину и рассказала, что это означает. А мужчин после того дня она больше никогда уже не принимала.

* * *

Когда мама и Энни, вконец измученные, затихают и начинают ровно и сонно дышать, я потихоньку встаю, выбираюсь из дома и выхожу в ночь, залитую лунным светом. Во мне с новой силой вспыхивают прежние ярость и страх, и я начинаю рыть для Джона могилу. Я копаю, копаю, копаю, и рычание того пса в глубине моей души придает сил моему бедному телу, заставляет меня поскорее справиться со своей тяжкой обязанностью. Сегодня я даже благодарна этому неведомому существу, вызванному из самых темных уголков моего сознания, ибо оно не только помогает мне, но и выполняет мои приказы. Теперь я его, пожалуй, уже совсем приручила. Теперь оно покорно моей воле. Но я продолжаю копать. И меня не останавливает ни боль в усталых руках, ни волдыри на стертых до крови ладонях.

Место упокоения у Джона будет неглубокое и ничем не отмеченное. Он заслуживает большего. Но ничего, пусть спит здесь, зато, когда я, наконец, укладываю его в эту земляную постель, на небе как раз вспыхивает первый солнечный луч.

Я накрываю брата одеялом из земли, падаю на его свежую могилу и орошаю ее слезами.

Тьма сгущается

Молоко чуть не выплеснулось на землю, когда Дэниел, с полным ведром направляясь к дому, столкнулся с Гэбриелом. Тот только присвистнул и со смехом спросил:

– Что, Дэниел, на свое законное место вернулся? Конечно, женская работа как раз по тебе. Ни одна ведьма с ней так хорошо не справится, не говоря уж о той маленькой шлюхе.

Эти злобные слова были как удар вилами в грудь, но Дэниел даже останавливаться не стал. С момента убийства Уолша прошло два дня, и все это время Гэбриел пребывал в отличном настроении. Смеялся, рассказывал всякие небылицы, в основном связанные с женщинами и бывшие, скорее всего, плодом его фантазий, хлопал Дэниела по спине. Было, правда, в его веселости нечто странное, а лихорадочный блеск глаз и нервное подергивание рук выдавали совсем иные чувства.

О священнике никто не говорил. Как и о Саре. Пока что. Иногда Дэниелу казалось, что она тоже умерла и все его чувства тоже умерли вместе с нею. Их пылкая любовь, та чудесная жизнь, о которой они мечтали, – все это представлялось ему чем-то вымышленным, несбыточным, волшебным сном, который она создала с помощью своих чар, в который заставила его поверить.

Когда она сперва тщетно попыталась защитить своего брата от разъяренных жителей деревни, а потом спустила с поводка свою ярость, каждому стало ясно, что под личиной доярки скрывалась, конечно же, та самая молодая ведьма из семейки Хейворт. Это и отец сразу понял, и теперь Дэниел ожидал от него любого наказания – вплоть до изгнания из дома, – ведь это именно он привел к ним Сару. Но отец о ней почему-то даже не вспоминал. Впрочем, и сама Сара держалась на расстоянии, что было хорошо, потому что Гэбриел все еще пылал жаждой мщения, а у отца вряд ли хватило бы сострадания, чтобы встать на ее защиту. А еще Дэниелу казалось, что Сара, собравшись с силами, непременно обрушит свой гнев на тех, кто зверски убил ее брата, и это будет страшное наказание.

Но каждую ночь ему по-прежнему снились ее «штормовые» глаза.

Когда он вошел, в кухне стояла мертвая тишина. Казалось, все присутствующие там дружно затаили дыхание. Магистрат Райт ходил кругами, а отец, Гэбриел и Бетт неловко, как-то боком присели у стола. Отец быстро глянул на Дэниела, впервые за два дня встретившись с ним глазами. И взгляд его был исполнен боли и стыда.

– Как-то странно у вас в деревне реагируют на столь трагическое событие, – заговорил магистрат. – Куда бы я ни пришел, всюду меня, как и у вас, встречают с полнейшим душевным спокойствием. Ни печали, ни горечи, ни даже изумления.

Гэбриел расправил плечи, кашлянул и сказал:

– Да уж, нас тут ничем не удивишь, ведь мы давно уже существуем бок о бок с целой семейкой колдунов-язычников, что на проклятом холме поселились.

Магистрат остановился, помолчал, глядя на носки своих сверкающих сапог, и медленно кивнул.

– Интересно, что ты только сейчас об этом упомянул. Особенно если учесть, где находилось тело убитого и то… э-э… в каком положении оно находилось. Я рассчитывал, что мне гораздо раньше об этом скажут. Обратят, так сказать, мое внимание. Трудно поверить, что никому это в голову не пришло.

Дэниел даже глаза закрыл. Он и без того никак не мог перестать думать о страшной гибели Уолша. Эта жуткая картина все время вставала у него перед глазами. Стараясь дышать ровно и глубоко, он постарался прогнать эти мысли, но все равно дальнейших слов магистрата почти не слышал, так сильно билось у него сердце, так громко шумела в ушах кровь. И тут до него донесся негромкий голос отца.

– А нам ничего толком и не известно, – сказал отец, встав из-за стола, подходя к двери и давая Райту понять, что разговор окончен. – Но если кто-нибудь из нас что-то узнает, мы сразу же вам сообщим.

По сути дела, Райту было предложено убраться. И он, коснувшись полей шляпы, быстро вышел за дверь. А отец, словно вдруг лишившись последних сил, рухнул на стул и уронил голову на руки. Плечи его вздрагивали. Из носа на стол капала кровь.

– Ох, какая же все это мерзость, – пробормотал он. – Ничего хуже у нас в деревне за всю мою жизнь не случалось.

– Надо было нам этому Райту сразу сказать, что мы, мол, отлично знаем, что во всем семейка той ведьмы виновата, вот тогда он бы сразу от нас отвязался, а к ним закон применил, – сказал Гэбриел.

– Неужто ты, Гэбриел, до сих пор свою жажду крови не утолил? – гневно спросила Бетт. – Парнишке-то тому ты, по-моему, сполна отомстил. – Она судорожно сглотнула, но голос ее звучал по-прежнему ровно. – Он жизнью своей за все расплатился, вот только не уверена я, действительно ли он черной магией владел и демонами повелевал, чего все в деревне так боялись. А его мать и сестры? Что мы на самом деле о них знаем? Есть ли в них колдовская сила? Ведь то, что они умеют непонятные слова произносить и всякие целебные отвары и мази готовить, еще ничего не значит. Даже если на тебя кто-то из них и наслал коровью оспу. Это все ж не такое страшное преступление, как убийство священника.

Дэниел посмотрел на Бетт. Даже сейчас, защищая Сару и ее родных, она косвенно подтверждала его опасения насчет того, что Сара и вся ее семья действительно владеют искусством магии. Ведь именно этим искусством Сара и воспользовалась, чтобы внушить ему эту невероятную любовь. Слезы обожгли ему глаза, но он решительно их сморгнул. Бетт вольна верить в существование некой невинной Сары, ибо она знает ее только такой. Но он-то собственными глазами видел, какой она может быть. Он видел, как она проклинала Молли, видел, сколько в ней ярости и таинственной силы, которые так и рвались из ее души наружу; воспоминание об этом застряло в его душе точно осколок льда, заморозив его память, сделав его нечувствительным к тому, что некогда казалось ему в Саре добрым и хорошим. Бетт просто не знает того, что известно ему.

– Бетт права, – сказал отец. – Натворили деревенские дел. Достаточно было на мать этого парнишки взглянуть. Уж горе-то ее точно было неподдельным. Да и у всех у них чувства были такие же, как у любого другого. Я думаю, Дэниел, что и в те давние времена она пыталась сделать все, что в ее силах, чтобы твою мать спасти, как она тогда и говорила.

Бетт резко оттолкнула свой стул и вышла. Мужчины переглянулись. Ни один не находил слов, чтобы выразить обуревавшие его чувства, но каждый сознавал, какую неприглядную роль сыграл в недавних событиях.

Гэбриел, пожав плечами, заявил:

– Мне-то что, я запросто могу язык за зубами держать. Да только он ведь все равно сам все вскоре узнает.

Отец потер ладонями лицо, потом еще раз и еще. Пальцы у него заметно дрожали, в глазах стояли слезы.

– Ступайте работать, – сказал он каким-то задушенным голосом, словно стыд, стиснув ему глотку, не давал просачиваться словам. – Ферма ждать не будет, пора делом заняться. Мы и так слишком много времени потеряли из-за всего этого. – Он встал и пошел к двери. – За работу, ребята.

Дэниел двинулся было следом, но путь ему преградил Гэбриел. Его мощное тело почти полностью закрыло собой дверной проем.

– Ты себя не вини, – сказал он. – Она ведь и меня некоторое время за нос водила.

Дэниел снова попытался уйти, но Гэбриел еще и рукой о дверной косяк оперся.

– Я… что-то не понимаю, на что ты…

– Да ладно тебе. Неужели ты думал, что никто не замечает, как ты за ней ухлестываешь? Да она и сама этого не скрывала. Она, видно, на нас обоих какие-то чары наслала, и мы в ней такую красоту видели, какой и на свете не бывает. Даже я ей сразу поддался. А уж я-то столько девчонок перетрахал, сколько другим и не снилось. А стоило ей ко мне разок прижаться, и я сразу поплыл. Поддался ее чарам, как и ты, хотя тебе и сравнить-то ее не с кем было, разве что с Бетт. Так что она нас обоих за нос водила, а мы и не замечали.

– Она к тебе прижималась? – Дэниел очень надеялся, что гнусная улыбка на устах Гэбриела свидетельствует лишь о том, что в его словах нет ни капли правды.

А тот снова криво усмехнулся и сказал:

– Да это и было-то всего пару раз. Я вскоре догадываться стал, что тут нечисто, и как-то она мне сразу опротивела. Ведь внутри-то, если ее чары отбросить, она прямо-таки безобразная, вот что я тебе скажу. – Он наклонился, посмотрел Дэниелу прямо в глаза и почти шепотом спросил: – Неужели ты ни разу не замечал, какая она на самом деле уродина?

И перед глазами Дэниела тут же возникли синие «штормовые» глаза, нежные изогнутые губы, гладкая, как речная вода, кожа. А смех ее звенел в ночи, точно звездные брызги. Ему каждой частичкой своего тела хотелось верить, что их любовь была настоящей, что все обещания Сары были правдой.

И все же он собственными глазами видел, как ее обнимал Гэбриел.

Жаркая волна прошла по его телу, бросилась в лицо. Каким же он оказался глупцом! И слабаком. А все из-за того, что ему хотелось быть по-настоящему любимым, по-настоящему понимаемым. Ничего настоящего в Саре нет! И ее девичья красота, и невинность ее души, и ее верность – все это лишь колдовские чары!

Она, видно, сразу поняла, в чем его слабость, и появилась перед ним как раз в тот день, когда ему удалось укротить Бонни. Ей ничего не стоило сделать так, чтобы он увидел в ней все то, о чем так давно мечтал. Она с легкостью околдовала его, и он отдал ей всего себя, отказался от всего, что было ему привычно и дорого. А ее мать, колдунья, все это время плела смертельные магические путы для Сэма Финча. И, конечно же, это ее брат Джон приказал своему подручному демону убить священника. А если вспомнить, сколько злодеяний она сама совершила? Прокляла Гэбриела, наслав на него чесотку, передвинула ветку, чтобы Молли непременно об нее споткнулась – это он собственными глазами видел. И, наверное, отчасти всегда чувствовал, что на самом деле она не совсем такая, какой ему кажется, что в сплетнях о ней есть и доля правды. Ну что ж, один-единственный раз он не послушался голоса сомнений, но больше это не повторится.

Ничто не было правдой. Ни та сила, которую она якобы в нем видела. Ни то чувство, что прочно связало их души. Ни та замечательная жизнь, которую они вместе мечтали построить.

Дикая прекрасная ведьма! Это она все задумала и создала с помощью своих чар.

Гэбриел рассмеялся, видя раздумья Дэниела, и хлопнул его по плечу:

– Да ты радуйся, Дэниел, что все именно так повернулось! Ведь ты избежал страшной участи – мужем ведьмы стать!

Он снова расхохотался, и Дэниел, оттолкнув его, ринулся за дверь, на яркий солнечный свет. Только Гэбриелу могло прийти в голову, что он, Дэниел, станет радоваться подобному стечению обстоятельств, ведь он переживал сейчас худший момент в своей жизни. В кармане штанов он нащупал подаренный Сарой камень. Нет, он все-таки не мог пока еще с ним расстаться!

* * *

Весь день Дэниел работал, как каторжный; никогда раньше он не проявлял такого рвения; на ладонях у него образовались кровавые мозоли, рубаха насквозь промокла от пота и противно липла к спине. Он видел, как молодые кролики играют на краю поля – раньше подобное зрелище наверняка доставило бы ему радость, но сейчас он ни в чем не находил утешения, ничем не мог успокоить свою душу.

В последние несколько месяцев он стремительно ломился сквозь жизнь, разрушая все на своем пути и оставляя за собой след этих разрушений. Он собирался покинуть родной дом и отказаться от наследства; он втянул в свои затеи священника, и тот в итоге был зверски убит; он повернулся спиной к Филлис, и она стала жертвой сластолюбивого негодяя; он и от Молли отвернулся, тем самым подтолкнув ее к этому мерзавцу Гэбриелу, который ее развратил и обрюхатил. Он по собственной воле позволил злу завладеть его душой.

Он косил траву, выпалывал сорняки, пахал и делал все, что приказывал отец, но его взбаламученная душа так и не обрела покоя.

Лишь под конец дня, устав до потери сознания, он решил выбрать тот путь, который сможет хоть как-то облегчить его совесть.

* * *

Бетт и Гэбриел уже разошлись по домам, и на кухне стояла тишина.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал Дэниел.

Отец удивленно поднял бровь, отхлебнул из кружки и кивнул. Дэниел сел, на этот раз не испытывая никаких дурных предчувствий, никакого страха. Им владела лишь спокойная решимость сказать отцу то, что он непременно должен ему сказать. И попытаться исправить хотя бы то, что в его силах.

Исправить прямо сейчас. Прежде чем он снова окажется опутан колдовскими чарами Сары.

– Отец, я должен тебе признаться: хоть ты и запретил мне ухаживать за Молли Мэтьюз, я все-таки продолжал за ней ухаживать.

Отцовская кружка с элем замерла в воздухе.

– Но, по-моему, ты ей отказал?

– Я… да, отказал. Но она настаивала, и я не…

Отец кивнул:

– Ясно.

– В общем, я с ней переспал.

– Вот как?

– И она…

– Ох, нет!

– Да.

Дэниел молча ждал, пока отец переварит столь неожиданное сообщение. Еще совсем недавно Дэниел побоялся бы говорить отцу о подобных вещах, зная, что за этим последует вспышка бешеного гнева и даже побои, но теперь он больше не боялся отца. Сидел и слушал, как у него за спиной в очаге потрескивает огонь.

– Насколько я знаю, – каким-то нерешительным тоном начал отец, – для таких случаев у женщин кое-какие средства имеются…

– Она все пробовала.

– И что, не помогло?

Дэниел только головой покачал. Отец залпом допил эль, вытер рот тыльной стороной руки, вздохнул и выставил из-под стола ногу, словно собираясь встать. Потом снова убрал ногу под стол и тяжело обронил:

– Разочаровал ты меня, сынок.

И Дэниел, упорно глядя на желобок в деревянной столешнице, тихо ответил:

– Я и сам себя разочаровал.

– Ну что ж, ты знаешь, где материно кольцо хранится.

– Знаю.

– Не так я тебя женить надеялся, – вздохнул отец.

– И я тоже.

– Но ты хоть любишь ее? А, сынок? Чтобы голову в такую петлю совать? Любишь ли ты ее, как я твою мать любил? Станешь ли так же о ней заботиться? На ту ли руку ты священное материно кольцо наденешь?

Дэниел колебался. Молли, милая глупая Молли. Такая слабая, управляемая…

Но ведь те чувства, которые он испытывал к Саре и называл любовью, оказались ненастоящими. Они даже не были его собственными чувствами, а он и не подозревал об этом.

– Да, – сказал он, – я стану о ней заботиться и любить ее.

* * *

В комнате Сары все было по-прежнему. Постель аккуратно застелена, на уголке лежит стопка чистой одежды, под которой, как Дэниел знал, она прячет кольцо, надеясь, что вскоре сможет носить его совершенно свободно. Никогда теперь этому не бывать.

Она обманом завлекла его в свои сети и вынудила подарить ей это кольцо. Что ж, теперь он имеет полное право взять его назад.

И все же он с наслаждением вдыхал еще витавший в воздухе аромат ее кожи.

Опасаясь подойти ближе

Бетт принесла нам узелок с едой – в точности как это по воскресеньям делала и я. Хлеб, масло, сыр, ломтики грудинки, листовой салат. Да еще и кувшин молока прихватила.

– Ешь, – говорит она. Берет меня за плечи, подводит к столу, потом замечает Энни, застывшую в дверях на одной ноге, и ласково ей кивает: – И ты тоже иди сюда.

Энни вопросительно смотрит на меня, я подзываю ее, и она моментально влезает на табурет, приваливается к моему боку и хватает кусок хлеба.

А Бетт сочувственно смотрит на мать, которая свернулась клубком на постели Джона, гладит его одеяло, все время что-то шепчет, но нам не говорит ни слова.

– Мне очень жаль, что так получилось, – говорит Бетт. – Ты же знаешь, Сара, что я пыталась, но не смогла их остановить. Я просто не знала, как это можно сделать. Я уж хотела к магистрату пойти, да меня Натаниэль остановил. Сказал, что вам от этого только хуже будет.

– Натаниэль был прав, – говорю я.

Бетт вздыхает, разглаживает свой передник, потом, словно решившись, советует:

– Может, тебе отсюда уехать? Ты же хорошая доярка, сумеешь и в другой деревне работу найти.

– А Энни? А мама? Куда я без них поеду? А если мы втроем в чужую деревню явимся, так ты и сама знаешь, что каждый подумает.

Бетт горестно кивает. Сидит, понурившись, а я говорю:

– Некуда нам троим отсюда ехать. В любой деревне все кончится тем же, что и здесь.

Сердито фыркнув, Бетт принимается возражать:

– Не может такого быть! Тут я с тобой не согласна. Ведь должен же быть какой-нибудь выход! Могу я хоть что-то для вас сделать, что в моих силах?

У меня мимолетно мелькает мысль о той маленькой стопке чистой одежды, которую я оставила в своей бывшей комнате на постели. Я, разумеется, не посмела туда вернуться и забрать свои вещи. Там не только одежда. Там браслет и кольцо, которые мне подарил Дэниел.

– Да и так тебе большое спасибо за то, что еды нам принесла, – говорю я.

– Я бы и еще что-нибудь с радостью для вас сделала.

Слова сами собой срываются у меня с языка, и каждое из них словно отрывает кусочек моей души:

– Ты можешь взять к себе Энни.

Они обе вскакивают, как ужаленные. Бетт смотрит на Энни, Энни – на меня. Она больше не жует, хотя рот у нее набит битком.

Бетт издает какой-то жалкий смешок.

– Я… взять… нет, ты, видно, совсем разум утратила…

Энни вдруг выплевывает свою жвачку прямо на стол. Сжав кулаки, она гневно смотрит на Бетт и рычит.

– Ничего я не утратила. Возьми ее и береги. У тебя она будет в безопасности. Ты же так хочешь стать матерью, а этому ребенку грозит беда. – Я машинально вытираю Энни рот рукой и, нахмурив брови, прибавляю: – Вообще-то она обычно ведет себя куда лучше, чем сейчас.

– Но ведь она же… они все равно ее узнают, это ничего не даст… – Глаза Бетт так и горят, когда она смотрит на Энни. Я знаю, в мечтах она уже представляет себя ее матерью.

Я поднимаю Энни на руки и несу ее вокруг стола к Бетт.

– Вот, бери ее, – говорю я.

Энни с воем вцепляется в меня обеими руками, скалится, рычит на Бетт, а мама все продолжает что-то шептать, ничего не видя вокруг. Она настолько потрясена потерей одного ребенка, что не замечает, как теряет и второго.

– Возьми ее, – говорю я и пытаюсь передать сестренку Бетт. – Возьми и береги.

Энни, заливаясь слезами, пронзительно кричит: «Нет, Сара, нет!», обхватывает меня руками и ногами. Я чувствую, как рыдания сотрясают все ее тело, ее слезы обжигают мне шею и плечи, и я тоже не в силах сдержать слезы.

Бетт чуть отступает от нас, качает головой и тоже плачет.

– Я не могу ее взять. Ей нужна ты.

Пальчики Энни впились в мою шею, она обвила ногами мою талию, сцепив их на спине, и я понимаю, что ни оторвать ее от себя, ни расстаться с ней я не смогу. Даже для того, чтобы ее спасти. Я без сил падаю на табурет, прижимаю Энни к себе и прячу лицо у нее на плече.

– Все хорошо, – шепчу я ей, – все будет по-прежнему. Ты останешься со мной.

Бетт, хлюпая носом, откашливается, кивает в знак согласия и поспешно вытирает рукой глаза.

– Ну, вот и ладно. А еду я сама вам стану приносить. Но ты, Сара, все-таки подумай об отъезде. Магистрат все по домам ходит, все спрашивает – и насчет преподобного Уолша, и насчет сатаны, и насчет колдовства. Боюсь я за тебя.

Из кармана юбки она вытаскивает кошелек и достает оттуда гребень, сделанный из кости. Тот самый, что я и раньше много раз видела.

Я прижимаю пальцы к губам:

– Как это тебе удалось?..

Она тихо отвечает:

– Да я заметила, что он с этим гребнем из дома выскользнул. И потом, я его в твоей комнате видела. Вот я и подумала, что тебе, может…

Я молча беру у нее гребень. Говорить я не могу – мешает застрявший в горле комок.

Как только Бетт уходит, Энни сползает с моих колен. Сперва она стоит передо мной, сжимая кулаки и гневно сверкая глазами из-под упавших на лицо волос.

– Ты меня отдавала! – кричит она. Потом бежит в соседнюю комнату и ничком плюхается на постель.

А я продолжаю сидеть за столом, вертеть в руках костяной гребень и вспоминать. Я тогда пришла на реку. Это было уже после того, как Дэниел показал нам лунную рыбку, но еще до Майского дня. И еще до того, как он впервые осмелился к нам в дом прийти. В воздухе сильно пахло илом и речной водой, а Дэниел говорил мне:

– Я все надеялся тебя здесь встретить. Хотя специально тебя и не искал. Но реку я очень люблю и часто здесь бываю. Ну, не то чтобы часто, но все-таки…

Я смотрела на него и видела, как на щеке у него расплывается свежий синяк, под которым даже его веснушки не видны. Смотрела и не могла понять, что же в нем такого особенного. А он как-то протяжно выдохнул, покачался на каблуках, посмотрел в небо и сказал:

– А сестренки твоей почему сегодня нет? – Голос его звучал как-то глухо, словно кто-то выкачал у него из легких весь воздух, и я спросила:

– Ты, случайно, не болен?

Он засмеялся:

– Хороший вопрос!

Я отвернулась и стала смотреть на воду. Но, даже не глядя на него, чувствовала, как неловко он переминается с ноги на ногу. Потом он снял шапку, пригладил волосы, откашлялся. И тут я у него спросила:

– А в реке ты когда-нибудь купался? По-настоящему, с головой?

– О да, еще бы! Это так здорово, особенно в жаркий день. Но ты, по-моему, воду не любишь, да?

И он улыбнулся. Он вообще часто улыбался; по-моему, даже слишком часто. И улыбка у него была такая открытая, что я невольно тоже начинала улыбаться. Мне было хорошо с ним рядом. Я чувствовала исходившее от него тепло, и пахло от него приятно – сеном и лошадьми.

– Ой, что это я? – сказал он с ноткой удивления, хотя это и вышло у него не слишком убедительно. – Я же совсем забыл, что у меня есть для тебя маленький подарочек. – И он протянул мне костяной гребень. Это была очень красивая вещица; я такие и видела-то раза два в жизни и уж точно сама никогда такого гребня не имела. – Этот гребень моей матери принадлежал, – пояснил Дэниел. – Мне показалось, он очень даже мог бы пригодиться для твоей сестренки. Надо же ей как-то с этими волосами… – И он жестами изобразил спутанные лохмы Энни.

Я неторопливо рассматривала подарок, водя пальцем по резному краю гребня, по острым зубчикам. А когда снова подняла глаза, Дэниел уже шел обратно через рощу в деревню и был почти не виден за стволами деревьев.

И вот я снова держу в руках этот гребень, но каким же далеким кажется мне тот день. И та жизнь – она словно совсем другой девушке принадлежит. Я беру гребень обеими руками, прижимаю его к груди и кладу на стол. Вздыхаю. Потом наливаю в чашку молока и подношу к маминым губам. Но она на меня даже не смотрит.

* * *

Сперва мне кажется, что уже наступило утро, что это просто яркий свет зари просвечивает сквозь дыры в стенах и крыше. Но свет какой-то странный – неровный и не усиливающийся, как при разгорающейся заре, а как бы мигающий и кольцом охватывающий наш дом со всех сторон.

Что-то явно случилось, но я не понимаю, что именно. Я встаю, подхожу к двери и, глядя в щели дверной створки, пытаюсь понять, что это за свет то вспыхивает, то гаснет возле нашего дома.

Снаружи доносится кашель, и моему терпению приходит конец.

Я не даю себе времени, чтобы начать бояться и колебаться, и резко распахиваю дверь. Ни за что и никому я не позволила бы настолько меня запугать, чтобы я так и осталась взаперти в собственном доме.

Зрелище, открывшееся моим глазам, можно было бы назвать прекрасным, если бы оно не было столь угрожающим.

Повсюду в ночи виднеются всплески желтых огней; огни эти полукругом расположились перед нашим домом и словно плывут в темноте, хотя я знаю, что их держат чьи-то невидимые руки. Однако огни и те, что их принесли, все же держатся довольно далеко от нашего крыльца, опасаясь подойти ближе, ибо тогда их может настигнуть наше проклятие. Но как же их много! Должно быть, здесь собралась почти вся деревня. И у меня вдруг мелькает мысль: а который из этих факелов держит Дэниел?

Я так и стою в дверях. Энни уже уснула, а мама продолжает что-то шептать и плакать, скорчившись на постели своего погибшего сына. А я все стою и словно любуюсь этим прекрасным и страшным зрелищем – огнями факелов, мерцающими в темноте.

А над головой звездное небо

Это было ошибкой. Зря он пришел на берег реки. Все равно что ткнул пальцем в открытую рану.

Он готов был гладить землю в каждом из тех мест, где они вместе сидели, собирали хворост, разжигали костер. А вот здесь они устроили себе свое первое брачное ложе. А там входили в воду, и он учил ее плавать. А на этом месте он подарил ей материно кольцо. Ему страстно хотелось вернуть все это, сделать так, чтобы то, во что он так верил, оказалось правдой, и он злился, сознавая собственную слабость; он ведь не просто пал жертвой ее магических чар, но и до сих пор находился под их воздействием. Он вынул из кармана подаренный ею камень и подумал: может, стоит все-таки повесить его на дерево, вдруг она придет?

Он понимал, что это прощание. Сам он сюда больше не вернется.

Заметив, что в небесах давно висит полная луна, он понял, что уже через несколько часов рассветет и придется снова приниматься за работу, а потому, сунув камень в карман, повернул к дому. И шел очень быстро, пока не перехватило дыхание и не начало жечь в груди, но, к счастью, эта телесная боль почти полностью отвлекла его от боли душевной.

Прошлой ночью он отказался присоединиться к односельчанам, вновь отправившимся с факелами к дому ведьмы; тут ему весьма на руку оказалась его прежняя репутация слабака и труса. Вечером, когда все остальные двинулись вверх по чумному холму, он, захватив с собой материнское кольцо, вызвал на улицу Молли.

– Что это ты так поздно заявился? – спросила Молли, спускаясь с крыльца.

– Выходи за меня.

И даже в почти полной темноте увидел черный провал ее разинутого от изумления рта.

– Если бы у меня была возможность отказаться, я бы непременно это сделала, – сказала она. – И не потому, что не хочу быть твоей женой, а потому, что ты предлагаешь мне это только из жалости, по доброте душевной, но не по любви.

– Доброе отношение – отличное начало для семейной жизни, ничуть не хуже любого другого. А может, это тоже одна из разновидностей любви.

Она помолчала, глядя куда-то вдаль, на спокойную гладь моря.

– Если бы у тебя была ко мне хоть какая-то любовь, ты бы это знал.

Он покачал головой:

– Не уверен.

Они еще немного постояли молча, любуясь слабым колыханием темной воды.

– Спасибо тебе, – сказала она, целуя его в щеку.

И он услышал за спиной ее легкие неслышные шаги. А кольцо, согревшееся в его теплой ладони, так у него и осталось. Он не смог с ним расстаться. Не смог даже представить себе, что наденет его на руку другой девушки. Это кольцо могло быть только на руке Сары. Даже теперь.

А сегодня они с Молли, нарядившись в свои лучшие воскресные одежды, уже стояли перед магистратом Райтом и чувствовали себя крайне неловко. Комната магистрата была обставлена весьма скудно, в камине за решеткой не горел огонь, а на столе лежала копия королевской книги «Демонология».

Магистрат поднес к губам длинные, как бы заостренные пальцы.

– Погодите, погодите, – сказал он. – Новый священник, который займет место покойного Уолша, уже едет сюда и должен прибыть со дня на день. И как только он немного обживется, то, не сомневаюсь, сразу же ваш брак и устроит. А у меня имеется множество иных неотложных дел. И я был бы благодарен, если бы меня не отвлекали от них такими легкомысленными мелочами, как бракосочетание.

Дэниел откашлялся:

– Боюсь, в данном случае бракосочетание требует определенной срочности…

Магистрат бросил холодный оценивающий взгляд на живот Молли, который она неизвестно зачем прикрыла затянутой в перчатку рукой.

– Ага, – сказал он, – я сразу подумал, что вы не просто так ко мне явились. К сожалению, я еще не успел привыкнуть к вашим… сельским обычаям.

Дэниел побагровел от стыда, хотя ему самому-то стыдиться было и не из-за чего.

– Я уверен, – снова заговорил Райт, – что наш новый священник с удовольствием поможет вам закрепить свой брачный союз сразу после своего прибытия в деревню. И я, естественно, попрошу его об этом, ибо его долг помогать страждущим.

Он встал, давая понять, что жениху и невесте пора уходить.

– Нельзя ли мне… нельзя ли мне спросить, – решился Дэниел, – как сильно вы продвинулись в расследованиях причин смерти преподобного Уолша?

Последовала недолгая пауза.

– Я практически уверен, что уже нашел тех, кто в этом виновен, – сказал магистрат. – Но я в подобных случаях никогда не позволяю себе торопиться. Чем тщательней я проведу расследование, тем тверже буду уверен, что и наказание будет справедливым.

Дэниелу показалось, что воздух вокруг стал каким-то странно плотным. Видимо, он даже пошатнулся, потому что Молли быстро взяла его под руку и повела к дверям.

– Странно, – услышал он за спиной голос магистрата. – Я, должно быть, ошибся, но, судя по моим предыдущим наблюдениям, твоей невестой должна была стать доярка с вашей фермы.

Итак, он сам поставил крест на своей судьбе. И отныне эта судьба будет совсем не такой, о какой они с Сарой мечтали. Она будет исполнена не света, а той боли, которую он столь неразумно причинил, и отзвуки этой боли всю жизнь будут сопровождать его. Хотя, возможно, ему все же удастся избавиться от этого стыда, который таким тяжким бременем обрушился на его плечи.

Его прощальная прогулка к реке завершилась, и, уже подходя к дому, он увидел, что пивную покидают ее последние посетители. Кто-то свистнул ему вслед, потом громко икнул и пьяно засмеялся. Дэниел вздохнул, обернулся и оказался лицом к лицу со своим вечным мучителем.

– Славно провел вечерок, насколько я вижу? – неприязненно заметил Дэниел.

Гэбриел ухмыльнулся:

– Ой, правда? Насколько ты видишь? Да, сопляк, я провел вечерок там, куда ходят только мужчины.

Дэниел молча повернулся, намереваясь уйти, но Гэбриел схватил его за плечо и довольно сильно встряхнул, дыша в лицо кислым пивным перегаром.

– Слыхал я, что ты, Дэниел, мои грешки покрыть решил?

– Что же делать, если ты, как последний трус, позабавился с Молли да бросил? Вот я и решил сделать то, на что у тебя смелости не хватило.

– Да как ты смеешь, нахал сопливый, трусом меня называть? – заорал Гэбриел. Впрочем, на ногах он едва держался, так что гнева его бояться не стоило. Замахнись он сейчас кулаком, то, пожалуй, тут же и свалился бы на землю. – Ты язык-то придержи! Все знают, что, ежели мою честь кто затронет, плохо тому придется.

– Да ладно, нет у меня сегодня настроения твои пьяные бредни слушать, – сказал Дэниел, но вырваться ему не удалось. Гэбриел так навалился ему на плечо всем своим немалым весом, что они оба чуть не рухнули.

– А о том другом деле ни ты и никто другой никогда ничего и не услышит! Ведь тот, на кого вина пала, больше уж ничего в свою защиту не скажет…

– Погоди… погоди-ка, на кого это пала вина? И за что? Кто ничего в свою защиту не скажет?

Гэбриел ухмыльнулся:

– Ты меня не перебивай. И мне не перечь. Потому что я что захочу, то и сделаю. А какой-нибудь готовый негодяй, на которого вину свалить можно, всегда найдется, он-то и понесет наказание, и ни у кого даже вопросов не возникнет.

Дэниел даже дышать боялся, даже пошевелиться не осмеливался. Он понимал, что сейчас ему нельзя делать ничего такого, что могло бы разозлить Гэбриела или, что было бы еще хуже, заставить его протрезветь, вновь почувствовать, что под ногами у него земля, а над головой звездное небо. Ведь если он сейчас очухается, то ни за что не откроет ту правду, которую, кажется, собирается открыть. Сердце у Дэниела стучало как молот. Он должен был узнать правду. И боялся ее узнать.

– Если я смог всадить кол в церковника и никто так об этом не догадался, значит, мне все что угодно по плечу, любое море мне по колено…

Дэниел пошатнулся и надтреснутым голосом спросил:

– Значит, это ты? Ты священника убил?

Гэбриел с наглой улыбкой смотрел на него:

– Нет… конечно же, нет. – Мысли Дэниела метались. Он то принимал, то отрицал только что услышанное. – Ведь даже такой, как ты, не стал бы… не смог бы…

Гэбриел с грозным видом шагнул к нему, покачнулся, заставил себя выпрямиться и стал рыться в карманах штанов.

– Ты что же, думаешь, у меня смелости не хватило бы? Что я не настоящий мужчина?

Настоящий мужчина? Настоящий мерзавец, скотина! Но все же не демон. А на такое злодеяние только демон и способен. Ну да, конечно!

– Посмотри-ка сюда, – сказал Гэбриел. – Что ты на это скажешь?

Сперва Дэниел никак не мог понять, зачем у него перед носом машут каким-то странным куском черной ткани. Ткань оказалась мягкой. Но вся в кровавых пятнах.

И он, едва шевеля губами, с трудом промолвил:

– Да ведь это же шляпа Уолша!

Гэбриел презрительно усмехнулся и неверными движениями стал запихивать шляпу обратно в карман.

– Вот именно! Я ее все время с собой ношу – пусть она мне напоминает, что я могу делать все, что захочу.

Значит, это Гэбриел. Не брат Сары. И никакой не демон.

А ведь она тогда так ему и сказала. Только он ее даже слушать не стал, даже не остановился.

– А когда ты мне рассказывал, будто Сара сама к тебе прижималась, это тоже вранье было?

– Ну, конечно. Это я ее в угол зажал да поцеловать попытался. Ну и пощупал маленько. – Гэбриел предпринял пьяную попытку изобразить, что и как он делал.

Дэниел судорожно попытался проглотить колючий ком, застрявший в горле, но у него ничего не вышло. Ком так и стоял там, лишая его дара речи.

– Ох, ну и пищала она! Вырывалась, дрянь такая, а все ж таки мне ясно было, что она сама этого хочет, шлюшка маленькая. Да я ведь и не первый, кто на ней свою печать поставил, ясно тебе? Она и в тот раз сопротивлялась только потому, что священник все видел. Вот мне и пришлось остановиться. Только я и его за это заплатить заставил.

Дэниел скрипнул зубами.

Не было никакого демона! Не было никакого колдовства! Сара его не предавала!

А он оказался куда большим дураком и слабаком, чем казалось даже ему самому!

– Мы в тот день должны были повенчаться, – промолвил он, как во сне.

Гэбриел даже пошатнулся:

– Что ты сказал?

– Сейчас мы были бы уже мужем и женой и находились далеко-далеко отсюда. В другой жизни. В той жизни, которую мы оба только и считали настоящей. И сейчас мы бы уже жили этой настоящей жизнью…

– Что-что?

И Дэниела охватила такая свирепая ненависть, такая ярость, какой он никогда прежде не испытывал.

– Это ты отнял у нас эту жизнь! Это ты все на свете у нас отнял!

Гэбриел открыл было рот, собираясь еще что-то сказать, но тут Дэниел, давая волю своему гневу, одним ударом свалил его на землю.

Завтра же он пойдет к магистрату Райту и расскажет ему все, что видел и слышал. И покажет, где найти Гэбриела, а также страшную улику, спрятанную у него в кармане.

И он зачем-то снова повернул к реке. Он и сам не знал, что там хочет найти.

Не больше хлебной крошки

Я смотрю, как огоньки выстраиваются в линию и, переплетаясь, стекают по склону холма.

Одеяло Джона, которым накрылась мама, сползло на пол, и я снова ее укрываю; она спит, свернувшись калачиком, как ребенок. В свою постель я заползаю, когда за окнами уже начинает брезжить рассвет. Зольное кольцо вокруг нашей лежанки осталось нетронутым. Успокоившись, я вздыхаю, и меня наконец-то одолевает сон.

* * *

Просыпаюсь я резко, как от толчка; это был мой первый нормальный сон за несколько дней, и у меня даже голова кружится, столь неожиданным было пробуждение. Меня вдруг охватывает страх: наверное, пока я спала, успело случиться нечто ужасное. Энни рядом нет, и я окликаю ее:

– Энни! Энни, ты где? Поди-ка сюда.

Я, еще не совсем проснувшись, встаю с постели, накидываю на плечи одеяло и, спотыкаясь, бреду к двери. Энни сидит за столом и ложкой вливает маме в рот молоко. Глаза у мамы совершенно пустые, похоже, они видят некую иную и, наверное, куда более счастливую жизнь. А у Энни глазенки живые и карие, как у воробья; они так и поблескивают из-под нечесаной гривы волос.

– Ну что ты так кричишь? – сердито спрашивает она.

– Я же не знала, куда ты подевалась. Вот и беспокоилась.

– Ты все спишь и спишь, а мамочка голодная!

Я смотрю на мать. Странно, но она выглядит и старше, и моложе, чем обычно. Вот только глаза ее пусты, и лицо как-то обвисло, а морщины на нем стали заметней. Она послушно открывает рот, когда Энни машет перед ней ложкой. С ложки на стол капает молоко.

– Ты молодец, что ее покормить решила. – Я сажусь рядом с Энни и обнимаю ее за плечи.

Но она стряхивает мои руки, отодвигается и проливает молоко маме на подбородок.

– Раз я такая хорошая, почему же ты хотела меня отдать?

– По своей воле я бы тебя никогда не отдала.

– Но ты же меня отдавала той тете!

– Да, ты уж меня прости. Мне показалось, что тебе было бы лучше пожить у нее. С ней твоя жизнь, возможно, стала бы счастливей.

– Но ведь ты же моя сестра!

– Да, я понимаю, как обидела тебя. Прости.

Я сажаю ее к себе на колени. Она сперва сопротивляется, пытается вырваться, потом все же поворачивается ко мне.

И мне вдруг становится страшно, потому что в запахе Энни я больше не чувствую аромата лесной свежести и земли; от нее пахнет какой-то гнилью. Мы с ней сидим и чего-то ждем, но чего? Мне кажется, я утратила нить времен. Чего же мы все-таки ждем? Чтобы они вернулись, но уже не только с факелами, а с оружием? Чтобы магистрат арестовал нас и отправил в ассизы? Чтобы мы томились в тюрьме, пока нас не повесят?

Мне бы только Энни спасти! Этого было бы уже достаточно. Она ведь еще совсем маленькая. Неужели они не поймут, что это невинный ребенок? Конечно же, поймут.

Я несу ее к двери и выхожу с ней за порог; уже опять наступила ночь, и что-то вокруг можно разглядеть только благодаря лунному свету.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Энни.

– Хочу тебя осмотреть.

Она пытается вырваться из моих рук и сопротивляется так яростно, что я усиливаю хватку.

– Не надо! – сердится она. – Не хочу! Оставь меня в покое! Отпусти!

– Энни, перестань. Не глупи. Мы с тобой всегда так делали. Дай-ка я быстренько посмотрю.

– Нет! – кричит она и начинает рыдать. – Не хочу, чтоб ты это видела!

Я отпускаю ее, но она не уходит. Стоит, закрыв лицо руками, и слезы так и текут у нее сквозь пальцы.

Тот ужас снова меня охватывает. Я даже говорить толком не могу. Взяв себя в руки, я присаживаюсь на корточки, и наши лица оказываются на одном уровне. Я ласково убираю ее мокрые пальчики, заглядываю ей в глаза и прошу:

– Покажи мне сама.

И она, заливаясь слезами, закатывает рукав. На внутренней части ее руки чуть повыше запястья я отчетливо вижу проклятую отметину. Это плоское темное пятнышко не больше хлебной крошки.

Но и этого достаточно, чтобы обвинить ее во всех грехах, если, конечно, магистрат вздумает ее осматривать.

– Это ведь он приходил, да? – спрашивает она, поворачивая ко мне мокрое от слез лицо.

Я улыбаюсь и заставляю себя спокойно, даже чересчур спокойно сказать:

– Ах, это? Нет, это не его след. Это ерунда, обыкновенная родинка. Я там, на ферме, видела такие и у телят, и у щенят, и у поросят.

Энни, обеими руками утирая слезы и хлюпая носом, спрашивает:

– Правда, видела?

– Конечно, правда. – Я обнимаю ее, и она вытирает нос подолом моей кофты.

– Какая я глупая! Решила, что это он приходил. – Она уже смеется, хотя глаза у нее все еще полны слез и страха. Однако в них светится и огонек надежды.

Не стану я смотреть, как на нее устроят загонную охоту! Не хочу видеть, как новый магистрат потащит ее в тюрьму. Тьма сомкнулась над нами, за ней и неба не видно, так что выбора у меня нет. Остается только один выход.

– Давай сходим к реке, – говорю я. – Попробуем лунную рыбку поймать.

Энни неуверенно смотрит в ночную тьму.

– Там же ничего не видно.

– Так они же только в темноте и выплывают. Это же лунные рыбки.

– Ну, пойдем.

– Тогда попрощайся с мамой.

Энни подходит к матери, обнимает ее. Мама ласково гладит ее по волосам – словно знает. Я молча целую ее в мягкую ввалившуюся щеку.

– До свиданья, мамочка, – говорит Энни.

Мать смотрит на меня полными слез глазами и не говорит ни слова.

* * *

Река сегодня кажется особенно темной и глубокой. Течение медленное. Я беру Энни за руку, и мы заходим в воду.

– Холодно, – говорит она. – Мне здесь не нравится!

– Пройдем еще чуть-чуть.

Вода и впрямь ледяная. Она мне уже выше колен, а Энни по грудь. Энни ойкает, жмется ко мне и спрашивает:

– А где же лунные рыбки?

– Под водой.

– И мы под воду пойдем?

Я заставляю себя улыбнуться:

– Ну да.

– Я не хочу. Мне там не понравится.

– Ну что ты, там хорошо, тебе обязательно понравится. И потом, мы же вместе там будем.

Она начинает плакать:

– Я домой хочу!

Потом, царапая мне ноги, пытается на меня взобраться. Я приподнимаю ее, сажаю на бедро и бреду дальше, чувствуя, как водоросли обвиваются вокруг моих ног. Здесь уже довольно глубоко, мне по подбородок.

– Я боюсь! – шепчет Энни. – Мне здесь не нравится! Я домой хочу!

– Сейчас, сейчас. – Я пытаюсь заставить свои зубы не стучать. – Сейчас мы лунных рыбок увидим.

А Энни уже рыдает в голос и вся трясется:

– Я не хочу!

– Ну, ты же храбрая девочка, – уговариваю я ее, – еще немножко, и ты сама увидишь, как там, под водой, красиво. Там будет много-много сверкающих лунных рыбок. – Вода уже заплескивается мне в рот, и я отплевываюсь. – Теперь уже скоро.

Еще два шага, и дно уходит у меня из-под ног. Я бью ногами, но под ними пустота. Пронзительный крик Энни, превращаясь в пузырьки, поднимается кверху, и вода смыкается над нами.

Во рту кисловатый вкус холодной воды. Глаза щиплет, грудь жжет. Я крепко прижимаю к себе вырывающуюся Энни. Открыв глаза, я вижу сквозь мутную воду ее бледное лицо, карие глаза, плавающие вокруг головы длинные пряди волос и деревянную подвеску-лисенка.

Прости меня, Энни, говорю я, но здесь моих слов не слышно. Я просто хочу уберечь тебя от страшной опасности.

Я смотрю на нее, пока нас обеих не поглощает тьма.

Увидеть бурю

Он следил за ними, прячась за деревьями. Думал, что, может быть, она своим колдовским чутьем почувствовала, как сильно он хочет ее увидеть, поняла, сколь сильны его сожаления, а потому придет сюда сейчас, когда так нужна ему.

Он не сразу понял, что она задумала, и чуть не опоздал. Когда он с разбегу, в одежде и в сапогах, кинулся в воду, у него сразу перехватило дыхание от холода. Задыхаясь, кашляя и отплевываясь, он вынырнул, чувствуя себя недостойным спасителем, и снова нырнул.

Сперва он подхватил ее сестренку, понимая, что этого захотела бы и сама Сара. Энни была такая маленькая, легкая – крошечная темная тень под толщей воды. И уже совершенно неподвижная. Дэниел выбросил ее на берег и, шатаясь, снова вернулся в реку. За Сарой.

Господи, не дай ей умереть! Пожалуйста, не дай ей умереть!

Он успел ухватить ее за платье, выволок на берег, оттащил подальше от воды и рухнул без сил на мокрую землю. Девочка уже очнулась и стояла на четвереньках, хватая ртом воздух. Из глаз у нее лились слезы. Сара начала кашлять почти сразу, как только он ее тряхнул и положил на землю. Он подполз к ней, прижал ее голову к груди, баюкая ее как ребенка. Потом убрал у нее с лица мокрые волосы и стал ждать, когда она откроет глаза и он увидит в них бурю.

– Прости меня, прости, мне ужасно жаль, – шептал он. – Ох, как мне жаль…

Что остается

Я знаю, что не умерла. Просто мне очень холодно и больно. Очень больно в груди, и я промерзла до костей.

– Энни… – пытаюсь я крикнуть, но изо рта вылетает только какое-то карканье.

Она подползает ко мне, я сажусь, и она забирается ко мне на колени, а я крепко обхватываю ее руками. Нас обеих бьет сильная дрожь.

– Не хочу я ловить эту лунную рыбку! – говорит она.

– Ну и не будем ее ловить.

– Прости меня, мне ужасно жаль… – доносится до меня голос Дэниэла. – Ох, как мне жаль! Я ведь теперь знаю, что это дело рук Гэбриела.

Я киваю. Хорошо, что он теперь это знает, только и это нам уже не поможет. А на воду я даже смотреть не могу. Не могу даже лицом к ней повернуться. Ведь он нас не спас. Он отнял у нас последний шанс на спасение.

– Что же вы теперь будете делать? – спрашивает он.

– Это было бы для нас единственным выходом.

– Нет! – трясет он головой. – Нет, это невозможно! Я вам ни за что не позволю!

Примерно то же самое сказала тогда и Бетт. Вот только ни она, ни он ничего особенного для нас сделать не смогут. Я еще крепче прижимаю к себе Энни.

– Я должен был с самого начала тебе поверить, – говорит он. – Встать плечом к плечу с тобой. А потом жениться на тебе и уехать отсюда, как мы и говорили.

– Ты не смог бы. Сет погиб раньше, чем мы успели пожениться.

– Но я всегда буду хотеть этого. Мечтать об этом.

Я смотрю куда-то поверх головы Энни. Я-то больше не осмеливаюсь об этом даже мечтать. Та прежняя жизнь так далека теперь, так недоступна. Сейчас я хочу лишь одного: спасти Энни от магистрата. Одну попытку я уже предприняла, но потерпела поражение.

Дэниел вдруг встает, рывком ставит меня на ноги и строго говорит:

– Ступайте домой и быстро переоденьтесь в сухую одежду. Потом возвращайтесь сюда и приведите с собой мать. Захватите все, что сможете унести из ваших пожитков. Ждите меня здесь. И уж на этот раз я вас не подведу.

* * *

– Куда мы едем? – снова и снова спрашивает Энни.

– Подальше отсюда. – Что еще я могу ей ответить?

Одета она в сущие лохмотья, но они, по крайней мере, сухие. В руках крепко сжимает шепчущую раковину – самое драгоценное, что у нее есть. Я осматриваю ее руки и ноги, особенно подошвы и между пальцами – там могли остаться ссадины после нашего погружения на дно реки, да и Дэниел, спасая нас, обращался с нами не слишком бережно. Впрочем, обнаруживаю я всего лишь несколько царапин и синяков, все это скоро заживет. Я заворачиваю Энни в одеяло и тоже переодеваюсь. У меня есть только мои старые одежки, те самые, что я носила до своей жизни на ферме.

Мама сидит на табуретке – там же, где мы ее и оставили. Я опускаюсь возле нее на колени, беру в руки ее лицо, заглядываю в глаза. Она смотрит на меня, но, по-моему, не узнает.

– Мам, – говорю я, – пойдем со мной.

Она вздрагивает и смотрит на пустую постель Джона.

Я качаю головой:

– Мне очень жаль, но его больше нет, и у тебя остались только мы с Энни. И сейчас ты должна пойти с нами.

Я помогаю ей подняться. Она стала совсем легкой, вряд ли намного тяжелее Энни. Я набрасываю ей на плечи одеяло и веду ее, бережно поддерживая. Никто не увидит в ночи, куда лежит наш путь. Один шажок. Второй. Третий. Энни подходит к матери, берет ее за руку, помогает ей идти.

Наверное, это наше путешествие будет очень, очень медленным.

* * *

Дэниел уже ждет нас на берегу реки. Энни устала, и мне пришлось взять ее на руки. Свободной рукой я поддерживаю маму. Дэниел подбегает, берет у меня Энни и говорит:

– Вот сюда. – Он идет впереди, а мы с мамой за ним.

На дорожке под дубом стоит Бонни, впряженная в повозку фермера Тейлора. Дэниел усаживает Энни и помогает мне поднять и усадить маму. Она внимательно на него смотрит и вдруг говорит:

– Твоя мать была хорошей, доброй женщиной. Самой милой из всех, кого я знала. Это тебе от нее такая душа досталась.

Дэниел нервно сглатывает и благодарит ее за эти слова.

Энни моментально сворачивается под одеялом клубком, положив голову маме на колени и сунув в рот большой палец; она так измучена, что глаза у нее закрываются сами собой. Мама гладит ее по голове и шепчет:

– Вот и правильно, вот и усни, моя хорошая.

– Тут кое-какая еда, – говорит Дэниел, указывая на три больших узла, – и немного одежды, она от моей матери осталась.

Я замечаю, что из одного узла выглядывает мой браслет; камешки так и поблескивают в лунном свете. Сжимая в руках костяной гребень, я смотрю на Дэниела. Его глаза полны слез.

– Ты помнишь фамилию тех людей, к которым нас Уолш собирался отправить? – спрашивает он.

Я киваю.

– А название деревни помнишь? Дорогу туда найдешь?

– Да, я все помню. Только ведь эти люди ждут, что к ним приедет молодой фермер с женой.

Дэниел разжимает ладонь, и я вижу кольцо его матери. Он берет мою руку, бережно надевает мне на палец кольцо и поправляет меня:

– Ничего, к ним приедет вдова молодого фермера. – Голос его слегка дрожит. Он судорожно вздыхает и поднимает лицо к небу. По щекам его ползут слезы. – Я бы все на свете отдал, чтобы вместе с вами уехать, но я не могу. Если я это сделаю, на моих руках будет кровь Молли. Она…

– Значит, отвар не подействовал?

– Нет. И я пообещал, что стану ее мужем и не позволю ей покончить самоубийством. Я себе это пообещал. Прости. Ведь я думал, что…

Я чувствую вкус собственных слез. И неотрывно смотрю на обручальное кольцо. Я понимаю, что мне никогда больше не ощутить того ласкового тепла, какое он дарил мне уже одним своим присутствием, никогда мне не быть с ним рядом и отныне мне одной предстоит идти по неведомым жизненным тропам.

Холод и тьма – вот что поднимается сейчас в моей душе. Значит, Дэниел станет мужем Молли, а я – его вдовой? Белое пламя вспыхивает передо мной, и в нем я вижу промельк светящихся глаз моего пса, его рычание сотрясает все мое существо. Слепящая ярость и тьма, заполонившие мою душу, мешают мне видеть лицо Дэниела.

А ведь я могла бы позволить им взять надо мной власть. В последний раз. Пусть бы и он испытал ту боль, какую я испытываю в эти мгновения; по своей глубине боль эта равна той пронзительной радости, которую нам обоим довелось когда-то почувствовать.

Мамин голос, сухой и хрупкий, с трудом достигает моего слуха.

– Они всегда найдут возможность от нас уйти, – говорит она. – Я же говорила тебе: он их всех забирает. Тех мужчин, которых мы любим.

И мне вдруг становится ясно, какие чувства она до сих пор испытывает к моему отцу; эти чувства так и не остыли, они обрушиваются на меня, встречаясь с моими чувствами к Дэниелу, с моими мыслями о нем. Погубленная любовь, ставшая горше полыни. Я смаргиваю с ресниц слезы, несколько раз глубоко вздыхаю и словно отдираю от себя все свои прежние мысли. Я не позволю себе ненавидеть Дэниела. Я ни за что не превращусь в подобие собственной матери!

– Скажешь им, что внезапно овдовела, – говорит мне он, – и, оказавшись в отчаянном положении, была вынуждена взять с собой мать и сестру.

Он помогает мне сесть в повозку, вкладывает мне в руки поводья. Достает из кармана ведьмин камень и, развязав тесемку, скрепляет ее концы у меня на запястье.

– Пусть он защитит тебя, – говорит он дрогнувшим голосом. – А теперь уезжайте, пока не рассвело.

– Дэниел…

– Да?

– Спасибо тебе.

Он качает головой:

– Мне так хотелось…

– Я знаю.

Я беру в руки поводья и, щелкнув языком, как он меня учил, трогаю коня. Бонни делает шаг вперед, повозка сдвигается с места и, погромыхивая, начинает все быстрей катиться по дороге.

– Сара, – окликает меня Дэниел, – Сара, подожди!

Я останавливаю лошадь, жду. Он нагоняет меня.

– Скажи им, что ты вдова, потому что это так и есть, – говорит он. – Здесь остается только мое тело; оно будет работать, будет принимать пищу и ложиться спать, пока Господь не решит иначе. Но та главная моя часть, которую ты вызвала к жизни, уедет вместе с тобой.

Я наклоняю голову, и мои губы в последний раз прижимаются к его губам.

Он стоит на обочине дороги и смотрит нам вслед. Когда бы я ни обернулась, я вижу его, пока дорога не сворачивает за холм, поросший деревьями.

Я слышу, как Энни ровно посапывает у меня за спиной, не вынимая пальца изо рта. Мама снова шепчет что-то нежное о любви. Господи, что осталось от моей семьи! И теперь мне, Саре, дочери и сестре, доярке и вдове, придется вести их новым путем – через Миддон, через Олдмор до самого Блэкопа.

Я не знаю, сопровождает ли нас мамин помощник Росопас. Мой фамильяр, существо, порожденное моим гневом, теперь всегда со мной; он скрывается, невидимый, в глубинах моей души и отныне там и останется, ибо я выбираю другую жизнь. И никогда больше не позволю ему бегать на свободе, никогда не получит он имени, никогда не выйдет из-под моей власти. И я никогда не окажусь под его началом, ибо сама буду повелевать им, а он будет давать мне силы в случае необходимости.

Я смотрю вперед, на окутанную ночным мраком дорогу, и будущее мое по-прежнему мне неведомо. Но вскоре встанет солнце, и где-то там будет ждать нас наш новый дом. Тьма снова отступила, и путь наш лежит теперь от смерти к жизни. К новой жизни, которую я буду строить сама благодаря возможности, подаренной нам Дэниелом, благодаря моему собственному умению честно трудиться. И в этой новой жизни Энни будет всегда сыта и свободна. И мне больше никогда не придется со страхом осматривать ее кожу, и никто никогда не назовет ее ведьминым отродьем с чумного холма; ее никто не будет ни бояться, ни проклинать, и каждый будет знать лишь, что она сестра доярки Сары. И вскоре все тяжкие воспоминания о нашей прежней жизни сотрутся из ее памяти.

Но не из моей. Я всегда, всегда буду его помнить.

Ведь я наконец-то и впрямь стала другой Сарой. Я пересекла эту реку.

Примечания

1

Время правления короля Якова I (1566–1625 гг., король с 1603 г.), жесткого сторонника абсолютизма. Усилившемуся в XVI–XVII вв. движению пуритан, боровшихся за очищение англиканской церкви от остатков католицизма в богослужении, обрядах и доктрине, король противопоставил сближение с католической Испанией. Пуритане, особенно чиновники и буржуазия, не сдавались, всячески преследуя католиков. На этом фоне возник новый виток «охоты на ведьм», причем «охота» велась с обеих сторон. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Должностное лицо в местных органах власти; мировой судья. Для такой деревни, как эта, – высший представитель государственной власти.

3

Сифилис.

4

Bonny (англ.) – красивая.

5

Королевская Библия, или Библия короля Якова, или «Авторизованная версия» – английский перевод Библии, 1611 г., которым пользуется большая часть англиканских церквей. Перевод был одобрен королем Яковом I.

6

Ассизами называются выездные сессии высших судов первой инстанции, в составе одного-двух судей, в провинцию для разбора дел, подлежащих ведению центральных судов, для пересмотра уже решенных дел и т. д.

7

Пренебрежительное название католиков, с которыми в этот период протестанты, особенно пуритане-ригористы, подобные Райту, сражались не менее яростно, чем с ведьмами, называя их пышные церковные обряды «языческими» и «богомерзкими», ибо «их суть есть поклонение идолам».

8

Блэк (black) – черный (англ.).

Content

Элизабет Ли
Ведуньи

Незнакомая боль

И плоть, и кровь, и кости

Запах мокрых сапог и свежей рыбы

Шпили и балки

Летнее небо

Голос бури

Среди тех, кто меня знает

Прекрасные оборванки

Зубы

Собирайтесь и окружайте их!

Нежная кожа, нежное сердце

Мыши, вытряхнутые из мешка

Не такая, как другие

Обжигающий холод взгляда

Подлые твари

Все из-за твоих шашней

Ночной преследователь

Страдания

Змея, черная и блестящая

Заноза

Кем я теперь стала

Без прикрас

Сказка, сотканная из звездного света

С рассвета до заката

Пчелы

Околдованный

Луч света

Белая река

Те, кто внутри

Воспарить слишком высоко

Запах моря, кожи и рыбы

Преданная мечта

Внутренняя тревога

Горькое семя

Дрожит и расплывается

В колеблющемся свете очага

Как две полные луны

Тьма сгущается

След мусора на песке

Новые ветры

Украшенные гирляндами из листьев и цветов

Хрупкие и ломкие

Побрякушка

Половина правды

Тайна, зашитая во рту

Невиновность

Заплатит своей плотью и кровью

Что же он видел

На острие надежды

На самом краю

Расправа

Своею собственной рукой

Я бы согласилась на любой из тех дней

Тьма сгущается

Опасаясь подойти ближе

А над головой звездное небо

Не больше хлебной крошки

Увидеть бурю

Что остается

Примечания