Клаудио Ингерфлом

Аз есмь царь История самозванства в России

Памяти моих учителей —

Михаила Яковлевича Гефтера

и Наума Ефимовича Застенкера —

и друзей – Сени Рогинского

и Кивы Майданика

МОЙ ДОЛГ

Владимир Короленко, автор великолепного рассказа о массовом ежедневном самозванстве в России конца XIX века, был удивлен, узнав, что по стране бродит лже-Короленко. Самозванцы становятся тенью своих летописцев. Объект догоняет субъекта. Не будучи романистом, субъект-историк находится в истории, большую часть времени без своего ведома, но бывает, что писание восстанавливает его собственную память.

Это было летом 1976 года. Станислав Андреевич Любшин, очень популярный в то время актер (культовые фильмы с его участием «Мне двадцать лет» и «Щит и меч» регулярно показывали по телевидению), звонит в Минторг в Москву, чтобы узнать, где можно купить чешские полки. Деревянные, застекленные, легко складываемые, они были очень популярны в Москве и особенно дефицитны. Даме, ответившей на звонок, Любшин объяснил, что не может дать свой номер телефона, потому что он на даче и звонит из деревенского телефона-автомата, но если товарищ узнает, он обязательно перезвонит… На следующий день он снова позвонил, дама-товарищ сдержала свое слово, и Станислав Андреевич, перед которым я здесь извиняюсь, имел адрес магазина, день и час прибытия товара. Информация оказалась верной, и после совместной с рабочими разгрузки грузовика – последнее условие для получения права на покупку – я приобрел прекрасную деревянную библиотеку, которая сейчас находится в Париже.

Лже-Любшиным был мой друг Илья Ф. Я рассказал ему о своем желании приобрести чешские полки и о досаде, что так не нашел их. Он был очень удивлен: «После шести лет в МГУ ты не знаешь, как это сделать?» И он применил известную хитрость советской молодежи, о которой я не думал.

Эта история вспомнилась мне только сейчас, в процессе работы над русским вариантом книги. Какое было в моем отношении с русской культурой символическое значение этого акта самозванства, соучастником которого я стал? Этот поступок, как бы подведший черту моей студенческой жизни в Москве (1966–1972), был частью моего будущего, неотделимого от книг. Та покупка была мной сделана как бы в долг у многовековой традиции русского самозванчества, и сейчас, после долгих лет изучения и осмысления дорогой мне русской истории, этот долг погашен.

Мне очень приятно отметить мастерство, с которым Павлу Каштанову удалось обойти сложность французского языка, при переводе моей книги на русский язык. Также мне очень повезло и в другой части работы над русским изданием: у меня был умный, понимающий и страстный редактор, Дмитрий Споров, о таком редакторе мечтают все авторы, когда отправляют рукопись издателю. Обоим моя благодарность.

Париж – Буэнос-Айрес, 2020

ВВЕДЕНИЕ

ПРЕЗИДЕНТ – ПОСЛАННИК БОЖИЙ?

В начале 2012 года российские СМИ сообщали о появлении в Нижегородской области секты, в которой принято молиться на икону с ликом Путина. Глава этой секты, основанной в 2005 году, некая «матушка» Фотинья еще в мае 2011 года привлекла внимание российских властей и прессы, провозгласив, что «на Путина снизошел Святой Дух», дабы он, «как новый апостол, вел за собой Россию». Восьмого июля 2011 года Владислав Сурков, выступая по российскому телевидению, объявил, что Путин «послан России судьбой и Господом в трудный для нее час». Через пять месяцев Путин, тогдашний премьер-министр и кандидат в президенты, назначил Суркова вице-премьером. Среди наград, присуждаемых нынешним российским правительством, выделяется «Орден Святого апостола Андрея Первозванного». В ритуалах, языке и поведении современная российская государственная политика все чаще обращается к мистическому опыту. Слова Фотиньи можно было бы счесть причудой и отнестись к ним не более серьезно, чем к «пророчествам» лидера какой-нибудь западноевропейской секты; но мыслимое ли дело, чтобы руководитель аппарата французского премьер-министра, решившего выставить свою кандидатуру на должность президента, объявил его Божьим посланником, призванным спасти Францию? Это означало бы для него если не конец карьеры, то по крайней мере гарантированное поражение на выборах. Можно было бы также ограничиться разговором об откровенно странных заявлениях высокопоставленных российских чиновников. Но стоит, пожалуй, воспринимать и икону с ликом Путина, и молитвы Фотиньи, и интервью кремлевского чиновника как явления одного порядка: если поместить их в контекст российской политической культуры и российской истории, перекличка между высказываниями людей, находящихся на противоположных концах социальной лестницы, представится не столь странной, как могло бы показаться неискушенной западной публике. Ибо в рамках этой культуры действия правительства и власти вообще принято легитимировать апелляцией к высшим силам, недосягаемым для простых смертных, идет ли речь о божественной воле, на которую ссылались при царях и в нынешней России, или о марксистско-ленинских законах общественного развития, которыми обосновывались решения советских партийных органов.

Икона с изображением Путина и молитвы Фотиньи, с одной стороны, и апелляция к Богу в выступлении высокопоставленного чиновника – с другой являют собой контраст между знакомым и иным. Объяснения требует, как всегда, лишь иное. Если мы хотим избежать поверхностных трактовок этих заявлений, если хотим рассмотреть их с учетом культурного контекста, нам следует подвергнуть их «деконструкции» (Ж. Деррида), то есть «очистить от напластований» историю, заложниками которой оказались Сурков и Фотинья.

Конечно, и в ином проглядывают знакомые черты: обращение к трансцендентному восходит к общеевропейской и общехристианской традиции. Хотя образ Спасителя и развернут в будущее, он пришел к нам из прошлого. При этом общая для всего христианского мира традиция варьируется в зависимости от конкретных условий. Попытки объяснить иное обречены на неудачу, если не выявляют его истоков, продиктованы конъюнктурными соображениями или сводятся к столь же распространенной, сколь и косной привычке приписывать инаковость России ее природной сущности или тому, чем она не является. Объявление себя Божьим посланником свидетельствует об исторической слабости политического представительства в России. Нынешний всплеск антипросветительских настроений – оборотная сторона той дремучей архаики, венцом которой выступает божественная легитимация власти. Обширные слои общества и представляющие их политические деятели ощущают себя носителями трансцендентальных истин, связанных с этой легитимацией. Но не будем опрометчиво делать вывод, что Россия – исключение из правил. Если учесть, что попытки подчинить политику интересам религии – актуальная нынешняя тенденция, не признающая государственных границ, становится очевидной необходимость понять связь между чаяниями верующих и апориями современности как таковой. Вспомним, например, о характерном для демократической политической системы разрыве между представляемым и представляющим, вернее, о растворении первого во втором, разрыве, который в любую минуту грозит окончиться социальным взрывом в любой точке мира.

ДА ОН ЛИ ПОМАЗАННИК БОЖИЙ?

«Божественная» легитимация монарха и требования продемонстрировать свою связь с высшими силами уходят корнями в глубь веков и не ограничиваются Россией. Вопрос, вынесенный в заглавие этого раздела, ставится с тех самых пор, как монархи возомнили себя проводниками Божьей воли. В 1648 году, в разгар английской революции, Томас Кольер, священник, близкий по взглядам к баптистам, писал, что Бог, безусловно, может даровать человеку власть, но что это божественное право нужно еще доказать. В России к монархам предъявлялось почти идентичное требование, высказываемое в разных вариантах и формах. Но именно что «почти», ибо английский претендент на божественное право был частью системы политического представительства, в контексте которой члены палаты общин считались не столько его подданными, сколько «соперниками», притом что «божественное» отделялось от вопросов управления. От Карла требовали предъявить Божью санкцию на королевский престол, прекрасно зная, что таковой не существует: единственную санкцию ему выдавал тот, кто наделял его полномочиями, то есть сам народ. Подлинность физического тела Карла I не подвергалась сомнению: его политическое тело лишали божественного статуса, чтобы сделать короля ответственным перед палатой общин, а через последнюю – перед всеми подданными. В России к царю, считавшемуся Божьим помазанником, предъявлялись иные требования: монарх должен был доказать, что он – в чисто физическом смысле – подлинный, что он не лжецарь, не самозванец. Отсюда и разница в подходах: если англичане оспаривали божественное право королей и искали замену существующей политической системе, в России подвергали сомнению личность монарха и пытались найти истинного избранника и Божьего помазанника, вынужденного скрываться от бояр, изменивших ему и Богу. Но, за редким исключением, эти сомнения и поиски не затрагивали божественное право как источник легитимности.

И вот по прошествии трех с половиной веков российским президентом избрали человека, которого прельщает идея божественного происхождения власти. Открыто объявить это, призвав в союзницы религию, опасно: для того чтобы поддерживать в народе веру в свою богоизбранность, ему придется совершать только те поступки, которые люди вправе ждать от Божьего посланника, олицетворяющего доброту и справедливость. Обращение к божественной легитимации само по себе не странно; удивляет лишь, что здесь оно вплетено в современную систему политического представительства, в контексте которой легитимность власти считается чем-то имманентным, коренящимся в самой основе нашего мира, а не трансцендентным, пришедшим из мира потустороннего. Наше исследование противоречит представлению об истории европейского Запада как о движении по накатанной дороге к современному миру как к единственно возможной цели, не оставляющем места ничему другому в политическом воображаемом человечества. Современность не едина, она не самодостаточна и не вполне утратила связь с прошлым. Используя тот же принцип, который применялся для легитимации монархов старого порядка, нынешние российские власти неизбежно воспроизводят основополагающие черты царского и советского режимов. Если современная политическая культура в России и отличается от нашей, причина этого прежде всего в семантических напластованиях прошлого. Ставя на первое место физическое тело Избранника, кремлевские чиновники вдыхают новую жизнь в традиционную историческую модель, действовавшую в России на протяжении столетий, от объявления сакральным тела царя до культа личности – модель, которая не допускала представительских институтов, безличной и абстрактной власти и народного суверенитета. С XVI по вторую половину XVIII века царский режим являл собой полную противоположность идеям Макиавелли и Гоббса: если великий флорентинец отрицал вмешательство божественных сил в дела города, а автор «Левиафана» ставил на их место власть, видя в ее временном и формальном характере первооснову политической морали, цари делали все, чтобы «политика», как бы мы назвали ее сейчас, оставалась одной из разновидностей теологии, а последняя была бы не чем иным, как способом управления людьми. Царизм преследовал двоякую цель: выдвинуть на передний план физическое тело монарха и оттеснить в сторону его политическое тело, что позволяло уберечь от критики второе, но способствовало сомнениям относительно подлинности первого, а значит, и бунтам. Как утверждал Иван IV, самодержавного царя назначает Бог, который напрямую сообщает ему свою волю. Ни один посредник, включая и Церковь, не может выступать здесь ни поручителем, ни наблюдателем. Иван IV стал родоначальником стратегии, которую впоследствии узаконил Петр I: сделать размытыми, фактически несуществующими границы между истинным и ложным, напустить тумана, за которым скрываются жесточайшие произвол и деспотия. Однако тайный характер отношений монарха с Богом вскоре сделался слабым звеном его легитимности: недовольный своим положением народ позволил себе усомниться в подлинности человека, занимавшего трон. И не только усомниться. Любой мог теперь с равным основанием назваться царем, поскольку доказательство его легитимности, заключенное в прямой и сокровенной связи с Богом, было недоступно простым смертным. Подобные соображения вдохновляли и оправдывали народные протесты. Поскольку цари мало соответствовали образу безупречного правителя и Божьего посланника, общественное недовольство всякий раз сопровождалось сомнением: действительно ли этот человек (вернее, его физическое тело) избран Богом или он узурпировал власть и изгнал настоящего царя? А если верно второе, то где скрывается помазанник Божий? Стоит ли удивляться, что при таких ожиданиях недостатка в претендентах на роль настоящего царя не было. Скорее, наблюдался их переизбыток.

САМОЗВАНСТВО И МИСТИФИКАЦИЯ

Самозванство структурно связано с самодержавием. «Самозванство становилось стереотипной формой русского политического мышления, в которую отливалось всякое общественное недовольство», писал Василий Ключевский. Форма, которую приняло сопротивление, раскрывает природу тогдашней власти. Самозванцем был не тот, кто присваивает себе чужую личность, имя и статус, но в первую очередь тот, кто не призван Богом. Поскольку самозванство относится главным образом к области религиозного, то, когда его низводят до простой мистификации, мысль о божественном откровении, органически присущем российской политической истории, подменяется банальным мошенничеством, явлением универсальным и вполне объяснимым. Впрочем, самозванство – это всеобъемлющий феномен, охватывающий такое множество сфер жизни и насчитывающий такую долгую историю, что оно отнюдь не исключает тривиальных мистификаций, устраивающихся ради личной выгоды и не требующих оправдания собственных действий ссылками на богоизбранность. Последняя форма присутствовала в России всегда, но с XIX века ее значение возрастает, хотя параллельно с ним существует и самозванство с религиозной подоплекой.

Речь идет о ключевом явлении российской политической жизни, а его внутренняя периодизация, которую я предлагаю в этой книге, меняет традиционную периодизацию политической истории страны, в то же время определяя специфические направления политической модерности в России. И несмотря на то, что немало случаев самозванчества уже изучено, моя книга представляет собой первое исследование, охватывающее всю долгую историю этого явления.

ПРИЗРАК БРОДИТ ПО РОССИИ – ПРИЗРАК САМОЗВАНСТВА

Попытки добиться престола, выдавая себя за сына почившего короля или императора или за самого монарха, чудом избежавшего смерти, ведут отсчет с того самого момента, как возникает институт монархии. Без фигуры самозванца не обходится, вероятно, ни один период истории, со времен Античности и до наших дней, какую бы часть света мы ни взяли. Россия выделяется на общем фоне той ролью, которую этот феномен играет в ее истории. У всех царей и императоров, за очень редким исключением, было по одному или несколько двойников, присваивавших себе их имя. Не избежал общей судьбы и Ленин, да и вообще конец царизма не положил конца подобного рода мистификациям: в 1931 году ГПУ охотилось за лже-Бухариным, пытавшимся организовать в деревнях крестьянское сопротивление насильственной коллективизации. Один за другим появились несколько мнимых сыновей Сталина; в 2004 году последний претендент на роль внука Ленина потребовал провести экспертизу ДНК для подтверждения своего родства с «дедом». Постоянно всплывали личности, выдававшие себя то за революционеров, то за героев Гражданской или Второй мировой войны. Их мишенью становились даже представители госорганов: военные консультанты, эмиссары царя и ЦК партии, служащие министерства, отправляемые инспекторами в регионы или на какие-нибудь промышленные объекты, судьи, агенты царской полиции и ГПУ НКВД – что ни день, кто-то себя за них выдавал. Со времени раскола Церкви (XVII в.) число самопровозглашенных епископов, архиепископов и других высших церковных иерархов измерялось десятками; возникали параллельно действовавшие церковные структуры, объявлявшие друг друга самозваными. Не обошлось без мистификаций даже в области законов: поддельные указы, манифесты, установления сеяли раздор и смуту, провоцировали и оправдывали беспорядки. Официальное законодательство, не отвечавшее интересам крестьянства, отвергалось как ложное. В его фальсификации крестьяне обвиняли помещиков, что придавало в их глазах легитимности бунту против господ, на который они шли «во имя царя». Вдохновляясь опытом крестьянских восстаний, революционеры XIX века – а позднее, во время Гражданской войны, партизаны – также ссылались на лжеманифесты, чтобы поднять народ на восстание или на борьбу с белыми «во имя царя». К концу XIX века движение достигло своего пика: лжеврачи, лжежурналисты, лжеученые, лжеактеры, лжелюбовники лжекнягинь и другие обладатели воздушных замков старались монетизировать воображаемый капитал. Разного рода правонарушители, отправляемые в ссылку, по пути к месту назначения умудрялись выдавать себя за посланцев царя и порой становились ревизорами в той или иной губернии, пользуясь покровительством генерал-губернаторов и начальников полиции, которые иногда и сами… были самозванцами. Самозванчество сделалось одной из излюбленных тем русской литературы.

Оно прочно вошло в активную и коллективную память и национальное сознание. Вследствие социальных и политических условий, вследствие влияния, какое имел каждый такой случай, или значения, какое он приобретал по причине своей массовости, трудно, почти невозможно решить, относятся ли подобные мистификации к числу политических событий или же к разряду обычных преступлений, ибо такое разделение лишает их цельности. Сотни самозванцев и сотни тысяч тех, кто вставал под их знамена, принадлежали к разным социальным и культурным кругам: казаки, крестьяне, солдаты, дворяне, купцы, монахи, революционеры. Они возглавляли многотысячные восстания, но находили сочувственный отклик в сердцах людей даже когда их деятельность ограничивалась одной-двумя деревнями.

ПРОШЛОЕ, НАРОД, ИСТОРИК

В этой книге мы пытаемся прислушаться в первую очередь к тем, кто в русской истории был традиционно лишен голоса. Как известно, проигравшие, угнетенные и изгнанные оставляют мало прямых свидетельств. В историографии нет единого мнения на их счет. То их представляют бунтовщиками, лелеющими несбыточную мечту о золотом веке, врагами государства, разрушителями, дикарями, а в лучшем случае – наивными и суеверными людьми, погрязшими во мраке невежества; то, хоть и редко, наделяют способностью использовать механизмы власти и господствующей культуры для защиты своих интересов. Мы решительно отвергаем первый вариант, а второй в целом принимаем. Более того, люди способны, особенно во время восстания, в противовес существующей политической культуре развить или по крайней мере наметить свою собственную концепцию политической власти, служащую предзнаменованием новой исторической эпохи. Народ способен увидеть свое угнетенное положение и начать борьбу за свои права.

Однако напрасно искать в этой книге ответа на вопрос, действительно ли крестьяне верили, что любой нищий в лохмотьях, назвавшийся царевичем, и вправду наследник престола. Мы пытаемся ответить на другие вопросы: какую функцию выполняла эта вера? Какую истину выражала готовность народа наделить самозванцев легитимностью?

Чем большее удивление вызывает феномен самозванчества – как, например, объяснить постоянство, с которым крестьяне готовы были признать царем жителя соседней деревни, прекрасно понимая, какую страшную цену придется за это заплатить (прибытие правительственной армии сопровождалось грабежами, плетьми, вырванными языками, ссылкой или смертью от палок), – тем более историография склонна умалять своеобразие этого феномена, списывая все на «наивность и отсталость народа», чьи действия оценивают и судят с позиций современного рационализма. Царская армия и НКВД усмиряли народные восстания силой, и историография выполняет сходную роль подобными интерпретациями. Понимание прошлого – главная задача историка – сопряжено с пониманием ограниченности наших современных концепций и категорий. Это необходимое условие для того, чтобы мы могли в разности другого узнать равного нам и нащупать иной способ постижения мира. Приняв во внимание историчность – то есть ограниченность – современного понимания политики, мы можем спросить себя, какую истину несет нам другой.

НЕПРИВЫЧНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ

Предмет книги – не тождественность самозванчества и русской истории, а область их соприкосновения, место, где проступали и прояснялись бы стабильность и перемены, безвозвратно ушедшее прошлое и прошлое, проступающее в настоящем, традиционный политический словарь и его размывание, из которого рождается нынешняя понятийная система. Обозначить эти границы было необходимо, чтобы не потерять в процессе исследования специфику темы и не скатиться к широким обобщениям, не учитывающим факты. И хотя целью книги не было реконструировать российскую историю, по мере прояснения феномена самозванчества из обозначенных точек соприкосновения стала проступать иная история России, менее знакомая, но, как ни странно, более понятная. История народа, которому всегда удавалось поставить власти шах, хотя и не всегда – мат.

Глава I. ЛЖЕДМИТРИЙ I И НАЧАЛО ЭПИДЕМИИ САМОЗВАНЧЕСТВА

Если я умру от этой болезни, похороните меня с честью, как погребают царских детей <…>. Я не откроюсь тебе теперь <…>, пока я жив, не говори об этом никому; так Богу угодно; по смерти моей возьми у меня из-под постели бумагу, прочитаешь – узнаешь после моей смерти, кто я таков; но и тогда сам знай, а другим не рассказывай. (Будущий Лжедмитрий I своему исповеднику.)

Н. И. Костомаров. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия

В 1601 году занемогший Григорий Отрепьев, причащаясь Святых Таин, открыл исповеднику свое «настоящее» имя, назвавшись сыном Ивана Грозного Дмитрием Ивановичем, который, согласно официальной версии, умер еще в 1591 году. Столь же мнимая, как и новое имя, болезнь вскоре прошла без следа. Но она стала прологом к явлению самозванчества, которое Василий Ключевский определил как «хроническую болезнь Русского государства». Развертывая его метафору, самозванчество можно назвать характерным симптомом самодержавия и нормой русской политической истории.

РЕАЛЬНОЕ, СИМВОЛИЧЕСКОЕ И ВООБРАЖАЕМОЕ

Когда в 1601 году в доме князя Адама Вишневецкого в деревушке Брагин на Волыни в Речи Посполитой серьезно заболел один слуга, он сказал пришедшему к нему исповеднику слова, приведенные здесь в качестве эпиграфа; они задали тон всем последующим признаниям подобного рода, которые звучали вплоть до начала XX века. На этом чудеса не закончились: после исповеди Бог исцелил больного. Впрочем, бытовали и иные версии откровения самозванца.

Источники той эпохи не отделяют вымысел от реальности, религиозное от земного. Если бы историк попытался отбросить вымышленные детали, встречающиеся в источниках – задача в некотором роде невыполнимая, ибо в них фантастика и реальность сплетены воедино, – решив разграничить символическое и реальное, история Московии XVI–XVII веков в его изложении предстала бы неузнаваемой. В контексте культуры той эпохи, подчинявшейся собственной логике, основанной на вере, граница, которую мы проводим сегодня между ложным и истинным, была еще не очень четкой. Все, что с нашей точки зрения принадлежит к области чудесного, было тогда реальностью, рождающей надежды, вызывающей беспорядки и бунты. Это не означает, что на веру брали всё; но даже то, что признавалось ложным, влияло на реальное, становясь инструментом в борьбе интересов. Взять хотя бы фантастические слухи, предшествовавшие выходу на сцену как самого Лжедмитрия I, так и двух десятков других самозваных «царевичей», объявившихся во время Смуты. Без мистических знаков в виде врожденных отметин на теле, свидетельствовавших о царском происхождении претендента и часто демонстрируемых во время «явления» – этим словом народ будет еще несколько веков обозначать пришествие лжецарей и чудесный характер этого события, сопоставимого с Богоявлением, – некоторые мнимые «царевичи» не имели бы шанса быть признанными населением даже в XIX столетии. Без тайны, окружавшей их уход со сцены, не возникло бы феномена лжелжецарей, то есть самозванцев, претендующих на роль недавно убиенного (лже)Дмитрия. С появления слуха о спасшемся лжецаревиче и до его ухода со сцены реальное, символическое и воображаемое соединяются в одно нерасторжимое целое.

В июне 1605 года Лжедмитрий во главе своего войска вступил в мятежную Москву, принял власть – и 21 июля был венчан на царство. Около года спустя, 15 мая 1606 года, он был убит в ходе заговора, устроенного боярином Василием Шуйским, которого вскоре провозгласили царем.

ОТ СЛУХА ДО «ЯВЛЕНИЯ»

Структура слухов о спасении царя или царевича и об их последующем выходе на сцену оставалась на протяжении всей русской истории совершенно идентичной. Она была всесторонне изучена К. В. Чистовым. Слухи Смутного времени строятся по модели, которая сохранит свою актуальность для всех последующих случаев самозванства.

Вмешательство народа. Слухи о том, что царевич Дмитрий жив, создали условия для авантюры Отрепьева. В период между смертью Ивана IV (1584) и его сына Дмитрия (1591) ходили толки об опасности отравления, которой якобы подвергался царевич, сосланный в Углич вместе с матерью по приказу царя Федора. После кончины последнего (1598) пошли разговоры о том, что Дмитрий остался жив и где-то скрывался или что Годунову удалось в свое время умертвить царевича, и если теперь Годунов не сумеет избраться царем, то попытается возвести на престол Лжедмитрия, чтобы сохранить власть. Вероятно, у истоков этих слухов стояли враждебные Годунову кланы, ведь подобные мистификации стали одним из факторов внутренней борьбы элит. Но народ подхватил их, сыграв в распространении этих слухов свою роль и выразив в них свои собственные требования. Распускаемые слухи, будь они анти- или прогодуновскими, превращали мистификацию в эффективное и доступное всем оружие. Присвоив его себе, народ обратил это оружие против царя и его элит.

Попытка устранения подлинного царевича и ее провал. По одним слухам, вместо царевича убили иного ребенка. По другим, он был спасен верными сторонниками. После убийства Лжедмитрия в его смерти тоже стали сомневаться. Якобы бояре обознались и убили другого мальчика. Этот слух предварял выход на сцену Лжедмитрия II.

От ожиданий к «явлению»: мытарства царевича. В слухах о жизни царевича с того момента, как он избежал смерти, и до того, как открыл свое имя публике, зафиксированы три момента. После бегства ребенок воспитывался своим спасителем или какой-нибудь высокородной семьей. Далее он скрывался в монастырях; в большинстве рассказов он служил там монахом. И наконец, он ждал зрелости и только тогда открывал свое «настоящее имя». Юный царевич якобы был воспитан врачом, который увез его из Углича; впоследствии он принял постриг и какое-то время находился в свите патриарха, а затем отправился в Польшу. Согласно одному источнику, он был вынужден бежать на Украину. В манифестах, распространявшихся Лжедмитрием во время похода на Москву, он объявлял, что после бегства из Углича его приютили Бельские и Щелкаловы; эти же два рода молва вскоре свяжет с лжецаревичем Петром.

Отметины на теле. В 1639 году Михаил Романов приказал схватить одного из самозваных сыновей Василия Шуйского, допросить, умертвить, отрубить ему голову, содрать с него кожу в тех местах, где находились «отметины», и отвезти все это в Москву. «Сын» Шуйского демонстрировал родимые пятна в виде крестов и звезд – «доказательства» его принадлежности к царскому роду. Издавна считалось, что родимые пятна на теле человека свидетельствуют о его особой связи со сверхъестественными силами. Демонстрация подобных знаков, свидетельствующих об отмеченности Богом, вплоть до XX века становилась одним из обязательных этапов признания претендента «истинным царем». Подобный мотив присутствует в античной истории, в Германии времен Гогенштауфенов и Габсбургов, равно как и в средневековой Франции и Англии начала XVII века. Так было и в случае с Лжедмитрием и его мнимым «сыном», казаком Иваном Вергунёнком, который между 1644 и 1646 годом, по-видимому, заплатил какой-то женщине, чтобы та каленым железом выжгла у него на теле звезду и полумесяц, призванные доказать его царское происхождение.

Роль слуг и родственников. Чтобы публично подтвердить свою легитимность, Отрепьеву нужно было получить признание Марии Федоровны Нагой, матери царевича Дмитрия. В 1591 году Борис Годунов вынудил ее постричься в монахини, а затем заточил в монастырь. Признать в Отрепьеве сына значило для нее взять верх над врагами и вернуться ко двору. Трудно представить себе более волнующее и торжественное зрелище, чем эта встреча вдовы первого русского царя, четырнадцать лет проведшей в заточении, и ее мнимого сына. Во время коронации Дмитрия присягали на верность не только ему, но и царице.

Необходимость признания поставила Лжедмитрия II в очень сложное положение, ибо множество людей своими глазами видели его предшественника. В таких условиях решающую роль в подтверждении его личности должна была сыграть Марина Мнишек, вдова Лжедмитрия I. Польские паны были заинтересованы в продолжении войны, а сопровождавшие их иезуиты не забывали о своем миссионерском долге – Рим продолжал лелеять мечту об объединении церквей. В конце концов Марина согласилась публично признать «мужа», но запросила за это высокую цену: в случае успеха ее отец должен был получить среди прочего земли на юго-западе России с четырнадцатью городами плюс триста тысяч рублей. По версии Н. И. Костомарова, иезуиты для очистки совести тайно их обвенчали. Марина, пойдя на это, обеспечила признание нового претендента, но в то же время, как будет видно ниже, предрешила свою печальную участь.

МАССОВАЯ ПОДДЕРЖКА ЛЖЕДМИТРИЯ I

Первая реакция Годунова на самозванца, настроения воевод и населения тех регионов, через которые пролегал путь Лжедмитрия, способствовали успеху последнего, превратив личную инициативу в подлинно народное движение. Получив известие о появившемся в Польше претенденте, Годунов строжайше запретил говорить о нем, и его имя шепотом передавалось из уст в уста. Произнести его вслух значило навлечь на себя кару в виде вырывания языка, сожжения на костре или насаживания на кол. Запреты и репрессии только укрепляли народ в мысли, что речь идет о настоящем царевиче.

Вместо того чтобы двигаться к Москве кратчайшей дорогой, через Смоленск, Отрепьев вторгся в Россию с юго-запада. XVI век отмечен массовой миграцией населения на юг, к еще не освоенным территориям, с перспективой обретения земель и свободы. Депопуляция центра и запада страны приняла такие масштабы, что власти встревожились и усилили политику закрепощения крестьян: последним ограничили свободу передвижения и запретили уходить от помещиков. Крестьян превращали в рабов, хотя формально подобная практика была запрещена. Однако Московии, которая постоянно прирастала новыми территориями, требовалось оседлое население на юге для защиты границ. Поэтому часть казаков, бывших крестьян, бежавших от крепостного гнета и обосновавшихся на юге, снова попала в зависимость от мелкопоместных дворян и царя. Поддержка самозванца со стороны этих слоев населения была огромной.

Его успеху способствовала и удачная мистификация со спасшимся царевичем, в которую поверили даже в окружении царя. Сам Басманов, командовавший войсками Годунова, был убежден, что они имели дело с настоящим царевичем. Борис возвел Басманова в чин думного боярина как за незаурядные военные способности, так и за скромное происхождение, не в пример боярам и князьям, окружавшим царя. Но когда в награду за победу над претендентом царь пообещал ему руку дочери, да еще Казань с Астраханью и Сибирью в придачу, Басманов нашел столь щедрым посулам единственное объяснение: раз царь так напуган, значит, его соперник действительно царевич Дмитрий. Накануне решающей битвы он вместе со всей армией и обозом перешел в лагерь Дмитрия. Он останется верен ему до конца и умрет ради него 17 мая 1606 года, когда того низвергнут.

Рядом с несколькими другими самозванцами также можно заметить бояр и князей. Династический кризис, начавшийся со смерти Федора, развязал боярам руки, и избрания царем Годунова оказалось недостаточным, чтобы их приструнить. Оставались недовольны роды, принадлежавшие к древней династии Рюриковичей: Мстиславские, Пушкины, Шуйские, Воротынские и другие, и потуги Годунова добиться неограниченной власти окончились тем, что он настроил против себя большинство боярского сословия.

На сторону лжецаревичей переходили и многочисленные мелкие дворяне, нередко разорявшиеся из‐за крупных собственников, которые забирали у них крестьян. Несколько военачальников из армии Бориса, плененных мятежниками, были помилованы в обмен на службу Дмитрию. Царские войска, расквартированные в Рыльске, были значительно сильнее войск самозванца, но люди царя не знали, что им придется противостоять мятежникам. Им сообщили, что нужно отразить вылазки польского короля. Лжедмитрию оставалось лишь подтвердить эту версию, отправив к ним поляка, который нарочно сдался в плен и «признался»: да, к Рыльску движутся польские войска численностью 40 тысяч человек. В последовавшем беспорядочном бегстве царская армия оставила врагу оружие, продовольствие, пленных и обширную территорию. Часть командного состава и многие простые солдаты влились в армию Дмитрия. В июне московское население восстало против Федора Годунова, унаследовавшего царский престол от отца. Столица сдалась «сыну Ивана IV».

ЦАРЬ УМЕР. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЛЖЕЦАРЬ!

Ходили упорные слухи, что Дмитрий жив: характернейшее явление для русской истории, где почти ни один правитель (включая Ленина) не избежал «посмертной» жизни. Чем плотнее атмосфера насилия и тайны окружала кончину царя или царевича, тем упорнее были слухи о его чудесном спасении. Дмитрий погиб насильственной смертью: тело изуродовали так, что лицо было невозможно узнать; труп поволокли на Красную площадь, где над ним еще три дня продолжалось надругательство. На голову лжецаревича надели маску, тело вымазали дегтем. Публичная демонстрация мертвого тела, призванная убедить москвичей, что «царь» убит, произвела обратный эффект. Труп был обезображен до неузнаваемости: никаких доказательств, что он принадлежал свергнутому царю, не существовало. Народ чутко прислушивался к толкам о его спасении. Стали поговаривать о таинственных «явлениях», свидетельствующих о его связи с потусторонними силами, и погребение тела не смогло рассеять сомнения. Пошли слухи о том, что «мать сыра земля» отказалась принимать тело, зная, что это не Лжедмитрий. Отчаявшись, Шуйский приказал сжечь труп самозванца. Тут же распространился слух, что его тело в огне не горит. Смешав пепел с порохом, люди Шуйского зарядили ими пушку и выстрелили в сторону западной границы, откуда явился Дмитрий. Но все без толку. Народ тут же придумал свою версию событий: дегтем тело вымазали якобы для того, чтобы оно лучше сохранилось, а сжечь решили, поскольку бояре поняли, что снова ошиблись.

ФУНКЦИЯ ЛЖЕЦАРЕВИЧЕЙ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Отчасти путь Отрепьева, начиная с нищей юности и заканчивая московским престолом, нам известен. Домашний прислужник у Романовых, а затем у князя Черкасского, он принял постриг под именем Григория, а впоследствии сумел войти в окружение патриарха Иова. Позднее он отрекся от духовного сана и поступил на службу к Константину Острожскому, городскому воеводе и непримиримому врагу католиков, чей дом служил пристанищем всем антипапистам, будь то реформаты или кальвинисты, тринитарии или арианцы. Современники рисуют Лжедмитрия человеком пытливого ума и страстным любителем книг. Вероятно, сначала он примкнул к анабаптистам, потом решил отправиться в Гощу, оплот арианства. Там он обучился латинскому и польскому языкам, военному искусству и той веротерпимости, которая будет вызывать такое изумление у московитов. На момент смерти ему было всего двадцать пять лет. Он был человеком сильной воли и до конца сумел сохранять самостоятельность.

В 1607–1610 годах против Василия Шуйского выступил Лжедмитрий II. По некоторым сведениям, до указанных событий он служил учителем у православного священника, который застал его в объятиях своей жены и в наказание велел высечь плетьми. Живя в Стародубе, он первое время выдавал себя за племянника Дмитрия, утверждал, что последний не погиб и что его появление не за горами. Устав от долгих ожиданий, народ возмутился, и чтобы избежать гнева толпы, новый самозванец сам назвался Дмитрием. К Стародубу подтянулись польские, украинские и казачьи войска. Амбиции этого Лжедмитрия не соответствовали его возможностям: он оставался лишь орудием в руках разных группировок, состоявших из казаков, дворян, поляков.

Чуть больше мы знаем о жизни «царевича Петра», признавшегося под пытками, что он Илья Коровин из Мурома. Ребенком потеряв отца и мать, он рано познал нужду, покинул родной город, скитался по берегам Волги и, сделавшись казаком, сумел добиться повышения своего социального статуса. Терские казаки провозгласили его царем, рассудив, что, поднимаясь по Волге под предводительством новоиспеченного наследника, они смогут получить куда больше, чем грабя турецкие суда. Илья бывал в Москве, его городское происхождение, равно как и знание северных городов, снискали ему некоторую популярность и вне казачьей среды. И вот он оказался в роли «царевича Петра» во главе четырехтысячного казачьего войска. Представившись «сыном» царя Федора, он написал своему «дяде» Лжедмитрию, который, в свою очередь, пригласил его в Москву. Но «семье» не суждено было воссоединиться: узнав в пути о падении «дяди», «племянник» остановился в Самаре.

За исключением Лжедмитрия I всех самозванцев в Смутное время ждал быстрый крах. Илейко Муромец сдался Шуйскому, который, не сдержав слова, подверг его жестоким пыткам. Похоже, такой же участи удостоился Лжедмитрий III (некто Исидор из Пскова), попав в руки московской знати. Несколько других претендентов на престол были убиты сподвижниками или соперниками. В 1607–1608 годах ряд царевичей по собственной инициативе или по наущению толпы пытались связать себя с Лжедмитрием II. Последнего они называли своим «дядей», выдавая себя за «сыновей» царя Федора, единокровного брата царевича Дмитрия. Дядя поспешил избавиться от конкурентов, приказав повесить нескольких таких царевичей, от которых до нас дошли лишь имена – Федька, Август и др. Часть кандидатов, в их числе и Лжедмитрий II, были убиты теми же казаками, которые совсем недавно провозглашали их царевичами.

Шаткость положения самозванцев в Смутное время наводит на мысль, что они были не более чем символом, призванным легитимировать массовые движения, участники которых преследовали собственные цели. Если во время похода Отрепьева проявилась индивидуальность характера этого лженаследника, возглавившего крайне социально неоднородную коалицию, то при Лжедмитрии II роль претендента на престол значительно ослабла – и напротив, возросло значение различных сил, вовлеченных в его авантюру. В случае же «царевича Петра» эти силы уже сами диктовали ему свою волю. Быстрый переход от примата роли личности к первичности коллективных действий показывает, что разные слои населения были восприимчивы к чужим мистификациям, но в то же время способны были брать инициативу в свои руки.

КАЗАЧЬЯ ВОЛЬНИЦА

Казаки сыграли решающую роль в трех крупных восстаниях: Лжедмитрия, Разина и Пугачева. Они не были единственной силой, представляющей эти движения, но обеспечили их военной поддержкой, без которой восстания не охватили бы значительную часть территории.

Действия Лжедмитрия I вписались в давнюю традицию участия казаков в династических распрях: уже не один век узурпаторы и самозванцы из их среды оспаривали друг у друга права на молдавский престол. Находясь в зависимости от Османской империи, Молдавское княжество стало ареной столкновений между поляками, турками и казаками. С конца XV и до начала XVII века около двух десятков авантюристов с «легендарными» родословными отметились в борьбе за молдавский престол. Они пользовались поддержкой иностранных дворов и нередко вставали во главе войск, где не последнее место занимали казаки и поляки. В ответ на просьбы Порты оказывать претендентам всяческую поддержку польский двор сообщал великому визирю, что казаки – этот «неуправляемый сброд», по выражению короля Стефана Батория, который никому не хочет подчиняться. Некоторым претендентам удалось-таки взойти на молдавский престол. Местная система престолонаследия благоприятствовала появлению узурпаторов, поскольку не предусматривала права первородства и незаконнорожденные дети тоже могли притязать на трон.

В конце XVI века на южных и западных рубежах и окраинах России бушевали битвы претендентов на местные престолы, а в самой Москве постепенно складывались условия для появления первых лжецаревичей. Когда распространился слух о том, что царевич Дмитрий жив, никого не должно было удивлять, что этот Дмитрий – настоящий или подложный – «объявился» на Украине. Историк Н. И. Костомаров писал, что любой, кто назвался бы на Украине царевичем Дмитрием, мог рассчитывать на поддержку казаков. Лжедмитрий I знал, что делает, избрав Польшу и Украину местом для откровений о своем царском происхождении и сбора армии.

Феномен лжецарей зародился на территории, находящейся на пересечении путей между Османской империей, вассальными ей балканскими княжествами, Польшей и Москвой. На этом перепутье жили казаки – свободные люди, отличавшиеся крайней воинственностью, настоящий «рассадник претендентов на престол», по выражению Николае Йорга.

Смутное время закончилось в 1613 году избранием на царство первого Романова и укреплением трона. Однако это не помешало выходу на сцену новых лжецарей и лжецаревичей, история которых растянулась на века. Не будучи прямым следствием династического кризиса, вызванного смертью царя Федора, и не исчерпав себя с началом новой династии, это явление стало зеркалом самодержавия.

Так что же в системе самодержавного управления сделало принципиально возможными мистификации самозванцев? Что обусловило многократное появление двойников самодержцев? Особенность данного феномена коренится в девиациях царствования Ивана IV. С этих девиаций и нужно начать, ведь если подложный царь – противоположность и оборотная сторона царя настоящего, это не может не быть связано с той инверсией норм, которой ознаменовалось установление самодержавия и которое предшествовало появлению самозванчества.

Глава II. САМОДЕРЖАВНАЯ ВЛАСТЬ: ИНВЕРСИЯ ЗНАКОВ, НОРМ И ЦЕННОСТЕЙ

[На Западе] король оставался королем, а пастырь – пастырем. Пастырь оставался человеком, осуществляющим мистическую власть, король – тем, кто осуществлял власть имперскую. <…> Этот водораздел – серьезная историческая проблема, а лично для меня – загадка <…>. Мне представляется, что если мы бросим взгляд на восточное христианство, то увидим здесь совсем другие процессы и другой тип развития; гораздо большее взаимопроникновение обеих властей, быть может, даже утрату самобытности каждой из них.

Мишель Фуко. Лекция 15 февраля 1978 года

Как явствует из эпиграфа, Фуко видит загадку именно в западной цивилизации. Отвергая привычное представление об очевидности различия между светской и духовной властью, Фуко применяет прием остранения в отношении западной истории, чтобы сделать ее более понятной. Впрочем, попытка осмыслить, как на русской почве соотносится власть над душами, с одной стороны, и власть над телами и вещами – с другой, восходит к западной традиции. Русская политическая теология, вернее, то, что перешло из православного богословия в структурную идентичность концепции самодержавного правления, по-настоящему самобытно. Объект действий и устремлений этой идеологии один – спасение. Мистическое и имперское сливаются в ней воедино. Через эту самобытность мы, может быть, лучше поймем «загадку» двух властей на Западе.

КАК РЕКОНСТРУИРОВАТЬ МИР, КАНУВШИЙ В НЕБЫТИЕ?

Чтобы разобраться в стиле правления Ивана IV, нужно отбросить мысль об обособленности политической деятельности от религии и права. Юридические процедуры опирались не на правовую норму как таковую, но на веру, то есть желание уловить и понять Божью волю. Как пишет Б. А. Успенский, между правом, верой и моралью не было четкой границы, то есть право не обладало особым статусом, считалось не сводом правил, основанных на консенсусе, но частью вселенского порядка, установленного Богом. То же соображение следует применить и к политике, которую вобрала в себя религия. Дениэл Роуленд показал, что летописи представляют советника монарха ветхозаветным пророком, апеллируя к предсказаниям, морали, религии – только не к политике. Современные историки и лингвисты силятся воссоздать религиозный и символический контекст, в котором самые эксцентричные, на первый взгляд, деяния царя получали бы рациональное объяснение. В своей блестящей работе – герменевтическом исследовании языка российского монарха и элит до XVIII века – А. Л. Юрганов рассмотрел весь комплекс отношений между царем и его подданными в рамках религиозного поля: претендуя на роль исполнителя воли Бога, царь требовал для себя безграничной власти для наказания грешников и установления истинного богопочитания, дабы спасти свою душу и души грешников, которых он обрекал на смерть. Подобный подход позволяет увидеть смысл в систематической замене знаков на противоположные; смысл, недоступный пониманию современного человека.

ИНВЕРСИЯ ЗНАКОВ

Иван IV разработал целую стратегию переворачивания. В итоге граница между истинным и ложным стала трудноразличимой. Иван считал себя единственным, кому позволено так поступать, но, как и большинство других властителей, не подозревал, что лишится этой монополии: во многом благодаря ему «изнаночный» мир стал реальностью, в которой главную роль играл народ.

Трон. В 1575 году Иван разделил Московию на две части, оставив престол Симеону Бекбулатовичу, объявленному царем и великим князем. То, что Москва утвердилась в качестве главного русского княжества в ходе борьбы с татаро-монголами, не помешало первому московскому царю возвести на русский престол правнука Ахмата, хана Золотой орды, лишь за три года до этого перешедшего в православие. Симеон оставался на русском троне около года, и когда Иван решил возвратиться на царство, он сопроводил уход Симеона всеми возможными почестями, включая исключительное право на владение престижным Тверским княжеством.

Самодержавие. Интронизация Симеона является примером тройной инверсии нормы. Во времена татаро-монгольского ига ярлык на великое княжение московские князья получали от ордынского хана. Теперь же, напротив, русский властитель назначил великим князем татарина. Вспомним к тому же о послании ростовского архиепископа Вассиана Рыло, отправленном в 1480 году деду Ивана Грозного Ивану III, где обосновывается превосходство его, «христианского царя», над монгольским ханом, который не был поставлен Богом, но «самому называющуся царю». К Симеону Бекбулатовичу не только перешел по наследству титул монгольского «царя», он был ни больше ни меньше внуком хана, о котором говорил Вассиан Рыло. Впрочем, для Ивана IV тогда остро стоял вопрос об обосновании своего царского сана, и он пытался возвести его на обломках византийской и монгольской легитимности. И наконец, несмотря на ликвидацию последних уделов, Иван, вернувшись к власти, восстановил Тверское княжество, чтобы одарить им Симеона.

Террор. В 1565 году царь разделил страну на две половины: опричнину, находившуюся под его прямой властью, и земщину, подчинявшуюся боярам, которых назначал он сам. Было разделено и население: те, кому не посчастливилось войти в состав опричнины, должны были оставить свои земли и имущество и переместиться на территорию земщины. Даже Москву поделили на две части. С 1565‐го по 1572‐й, год запрета опричнины и отмены раздела, страна перенесла несколько волн жесточайшего террора, развязанного царем. В 1575 году Иван снова разделил Московию надвое, но та часть, которая оставалась под его властью, отныне стала называться двором, тогда как земщина была отдана в распоряжение царя Симеона Бекбулатовича. Восстановление опричнины под названием «двор» и возведение на престол Симеона являют собой два события, по сути составляющих одно целое: этим актом Иван связал насилие, олицетворяемое опричниной, с переворачиванием норм, воплотившемся в интронизации Симеона. Смысл того и другого явления можно понять лишь переместившись в плоскость религии, одержимой одной мыслью – мыслью о Страшном суде.

В монастыре, расположенном в Александровской слободе, царь и его опричники облачались в одежду монахов и называли друг друга братьями. Они носили черные монашеские одеяния и пасторские посохи, но при этом были вооружены. Царь служил игуменом, Малюта Скуратов, один из самых жестоких предводителей опричников, – пономарем; все соблюдали монастырский устав: часы, службы, запрет на хождения по кельям. Этот ритм время от времени прерывался на несколько часов, в течение которых лжемонахи во главе с Иваном IV мучили и казнили своих жертв, а также устраивали пиры, где, надев маски, предавались разгулу. Князь Михаил Репнин осмелился заметить, что ношение личин противоречит церковным правилам, и бросил на землю маску, которую царь велел ему надеть. Через несколько дней он был убит опричниками прямо у алтаря во время чтения Евангелия. Царь словно стремился предстать антиподом праведного слуги Господа, каким ему полагалось быть: он плясал, носил личину, наряжался монахом, проливал кровь в храме, называл свои уделы и своих подданных богомерзкими именами и придавал им богопротивный вид. Князь Курбский, бежавший в Польшу, писал, что Иван «самого Диявола волю исполнил <…> избравши себе пространны Антихристов путь». Противники Ивана, а позднее – некоторые авторы, связанные с Церковью, обыгрывали значение слов, введенных в обиход царем, в первую очередь «опричнины», уподобляя слуг Ивана IV служителям дьявола. Попытка связать опричников с воителями сатаны (кромешниками) была не просто игрой слов, вдохновленной одинаковым значением их корней. Она возвещала о переворачивании норм царем, который сделал все, чтобы его действия невозможно было истолковать иначе. В начале XVII века дьяк Иван Тимофеев, описывая по заказу Церкви события последних десятилетий, писал, что Иван Грозный дал своим воинам «подобные тьме знаки <…>; всех своих воинов он во всем уподобил бесоподобным слугам». Изобретенное Иваном слово «опричник» транслировало тот же смысл, что и слово «инок» (ср.: опричь, иначе). С их помощью он намеревался очистить подданных и превратить их в мучеников за веру, открыв им, что они – избранный народ. Насилие было важным элементом движения к новому Иерусалиму, что не исключало других его аспектов: террор мог использоваться для экспроприации земель у бояр и монастырей, рационализации работы правительственного аппарата, ликвидации многих аристократических родов. Царь придумал разветвленную систему символов, призванную представить опричников в роли Божьего воинства, резко противопоставленного всему остальному грешному населению. Митрополит, возглавивший процессию, которая пришла молить Ивана Грозного о возвращении на трон, обратился к нему со словом «святитель», как принято было называть епископов, что фактически означало признание царя пастырем и высшим руководителем Церкви.

Однако в 1571 году идея опричнины потерпела фиаско: некрещеные варвары, крымские татары, совершили набег на Русь и разграбили Москву. Это было воспринято как Божья кара, вызванная неспособностью опричников очистить от скверны русскую землю и самих себя. Раз опричники не смогли помешать татарам разорить Москву, Иван Грозный возвел на московский престол татарина Симеона и возродил опричнину, но под новым именем – «двор». Новый раздел Московии и возвышение Симеона включаются в контекст спасительной миссии царя, какой ее видел Иван Грозный, и это находит отражение в источниках.

ЦАРЬ И ЮРОДИВЫЙ

Но что было такого в религии, определявшей мировоззрение царя, что позволяло ему преступать заповеди Церкви? Чтобы придать сакральный характер богохульству, пишет Присцилла Хант, царь должен был освятить творимое им насилие, то есть придать ему вид, который бы полностью переворачивал представления о нем непосвященных. Речь шла не о простой трансгрессии: Иван считал себя непосредственно связанным с Богом, а всех других числил грешниками. Следовательно, обычные люди могли судить о его действиях лишь по их оборотной стороне. В восточном христианстве существовал образ, в который подобные действия и мысли вполне укладывались: поступки царя перестают казаться святотатством, если рассматривать их через призму юродства во Христе, а самого Ивана считать юродивым.

Иван Грозный не раз отождествлял себя с представителем этой крайней формы аскезы, характерной для восточного христианства, формы, где все действия проходят под знаком переворачивания норм. Юродивые занимаются самоуничижением, прикидываются дурачками, отказываются от участия в жизни общества и от земных благ. Взамен они могут, не боясь последствий, хулить существующие порядки и государственных мужей и изобличать произвол властей предержащих. В Москве юродство достигло апогея в XVI веке; по мнению отцов Церкви, оно относилось к числу явлений, свидетельствующих о превосходстве веры, которая одна может открыть путь к божественной истине. Неспособный постичь откровение разум обречен видеть в юродивых лишь внешнее: нелогичное поведение, одержимость бесами, нарушение норм, установленных Церковью, скандалы, которые они учиняли в Божьих храмах, и смех, бесовский по сути, который они вызывали своим видом. Сплошные святотатства, если судить о них с рациональной точки зрения. Но что бы ни делали юродивые – расхаживали по улицам голыми, оскорбляли прохожих, швыряли камни в церковь или выбрасывали из окна вино, которым их одарил царь, – каждый раз они, по общему мнению, изобличали грешника, совершали шаг к искуплению души, изгоняли бесов, приблизившихся к Божьему храму, тушили пожары. Юродивые действовали через отрицание, уча добродетели через отвращение к жизни. Раз люди приписывали их поступкам такой смысл, значит, верили, что через «перевернутые» знаки можно обрести Божественную истину. В русской традиции юродивыми становятся не по собственной воле, но по воле Господа. Их поведение олицетворяет идею предопределенности. В агиографии юродивых сравнивают с Иисусом Христом.

Тридцать шесть юродивых были причислены к лику святых (четверо в XIV веке, одиннадцать – в XV, четырнадцать – в XVI, семь – в XVIII веке). В истории русской мирской святости великие князья отходят в тень перед юродивыми – так же, как в политической истории той эпохи они уступают место царям. Связь между юродивыми и царями была тогда вполне наглядной: у последних Рюриковичей и первых Романовых был свой юродивый, живший с ними в дворцовых палатах. Эта нарочитая, выставляемая напоказ близость монарха с юродивым восходит к очень древнему культурному архетипу – отождествлению царя с изгоем. «Игра в царя», отождествление первого человека с последним, представление о взаимозаменяемости их мест – очень распространенная в древней Руси концепция, чьи отзвуки можно найти в литературном сюжете о том, как царь лишается всего, оставшись нагим и нищим, подобно юродивому, а потом возвращает себе власть. О том же свидетельствует и агиографическая литература, где один юродивый меняется местами с Иваном Грозным, а другому в видении мнится, что он пребывает в раю, облаченный в царскую одежду. Когда в 1570 году Иван IV обрушил свой гнев на новгородцев, от подобных действий его предостерег юродивый, тем самым добившись прекращения кровопролития. Вслед за этим царь предпринял поход против Пскова, еще одного города, обвиненного в измене, и его спасение традиция тоже приписывает вмешательству юродивого, Николы Салоса. Если верить немецким наемникам, служившим в опричном войске, после увещевания Николы царь ушел смущенный и пристыженный.

В 1573 году Иван написал письмо в Кирилло-Белозерский монастырь, настоятель которого просил царя рассудить спор, разделивший монахов на две партии. В своем ответе царь, сославшись на апостола Павла, объявил, что уподобится юродивому и будет говорить не как господин, имеющий над ними власть, но как раб, подчиняющийся их воле. В первом послании коринфянам (1‐е Кор. 4:9–13) Павел, размышляя о братоубийственных распрях среди членов Коринфской церкви, превозносил свою слабость и отрешенность от мира, дабы преподать миру свой урок: «Ибо я думаю, что нам, последним посланникам, Бог судил быть как бы приговоренными к смерти <…>. Мы безумны Христа ради». Традиционно именно в этом отрывке видят обоснование юродства. Иван Грозный, новый апостол Павел, пытался обосновать свое право быть юродивым.

В 1570 году появилось сочинение Грозного, подписанное его настоящим именем: «Ответ царя Яну Роките». Через несколько лет он выпустил «Послание к неизвестному против лютеров». На этот раз он подписался Парфением Уродивым, псевдонимом, полном символического смысла: «уродивый» – старинная форма слова «юродивый». Этот псевдоним сам по себе был объяснением, которое царь давал собственному поведению. Его бесчисленные браки могли показаться святотатством только со стороны: если он вел себя подобным образом, то только потому, что его действия были продиктованы святостью. Впрочем, и сам брак мог иметь последствия только для других: разве он сам не оставался целомудренным? Ведь личное имя Парфений в псевдониме, выбранном Грозным, представляет собой славянскую форму греческого слова parthenikós, означающего «девственник». Христианские мыслители еще с античных времен считали целомудрие мостом, соединяющим небо и землю: parthenia («девственность») напоминала о святой Фекле, помогала человеку приблизиться к божественному, ибо сам термин происходил от слов para to theion («рядом с Богом»). В византийской традиции, продолжательницей которой считала себя Москва, бытовало представление о двух телах императора, причем целомудрие соотносилось именно со священным телом монарха. Попытка распространить целомудрие также и на брачную жизнь царя представляла концепцию власти, согласно которой у властителя вообще нет человеческого тела.

Опричники были одновременно и монахами, и воителями юродства, что давало им право преступать закон. Но даже если крайности правления Грозного и были чем-то из ряда вон выходящим, сближение царя с юродивым стало в России XVI–XVII веков общим местом. Взаимозаменяемость их ролей была возможна, и, самое главное, это было известно.

СИМВОЛИЧЕСКИЙ ЯЗЫК ЦАРЯ

Переворачивание норм нужно было производить публично, на виду у подданных. Побывав на пиру, устроенном новгородским архиепископом Пименом, дабы смягчить гнев царя, Иван Грозный приказал ему снять с себя тиару и священнические одежды и лишил его сана архиепископа, сказав: «Тебе не подобает быть епископом, а скорее скоморохом. Поэтому я хочу дать тебе в супружество жену». Он дал ему в руки волынку и бубны, велел привести кобылу и сказал бывшему архиепископу: «Получи вот эту жену, влезай на нее сейчас, оседлай и отправляйся в Московию и запиши свое имя в списке скоморохов».

Здесь решение царя передано на языке мира, вывернутого наизнанку: в качестве кары выступает обратное переодевание (на пирах в епископскую одежду обряжались миряне), что отнюдь не смягчает суровости наказания – скорее наоборот. Царь делал свои решения понятными для наблюдателей, используя известный всем символический язык переворачивания норм. Он ритуализировал свои публичные действия и общался с народом без посредников. Через несколько десятилетий Иван Тимофеев, описывая «подобные тьме знаки», коими Грозный отметил своих опричников, и вспоминая об ужасе, который они внушали, подчеркивал, что практика переворачивания норм свидетельствовала о «природе» царского произвола, осуществлявшегося так, чтобы его суть была понятна каждому: чтó для других считалось бы святотатством, дозволено царю. Отождествление последнего с юродивым транслировало тот же посыл: царь может быть лишь объектом веры, недоступной разуму.

Иван придумывает язык, который понятен всем, но использование которого оставалось его исключительным правом, поскольку только он мог определять значение каждого знака.

У ИСТОКОВ ЦАРСКОГО ТИТУЛА

В официальной доктрине представление о царском престоле было выражено предельно четко: царь может иметь как божественное, так и дьявольское происхождение («лжецарь»). Симеон не был Рюриковичем; на московский престол его поставил царь Иван, а не Бог. Однако он не воспринимался ни как дьявол, ни как «лжецарь». Рассмотрим ряд примеров из фольклорных источников, свидетельств народной памяти, официальной истории борьбы за власть и из норм права, позволяющие выявить значение и последствия поведения Ивана Грозного.

Фольклор XVI века знает множество произведений, посвященных теме «царь и народ». В цикле песен об «Иване Грозном и разбойниках» главный герой, напоминающий Илью Муромца, встает на пути разбойников, похитивших монастырские сокровища. Он выходит победителем из схватки, но вместо того чтобы вернуть богатства церкви, забредает в кабак (а это уже акт богохульства!) и угощает всех посетителей вином. После подозрения в краже монастырских сокровищ его арестовывают и подвергают порке. Но, узнав о битве с разбойниками, Иван Грозный решает освободить богатыря и награждает его крупной денежной суммой, возместив ущерб от несправедливого обвинения. Как видим, фольклорный Иван не только оправдывает двойное святотатство – пьянство и воровство: он действует вопреки юридическим нормам, которые предусматривали возмещение ущерба только жертвам ложных обвинений. Богатырь, покусившийся на церковное имущество, должен был считаться преступником, потому что, отняв сокровища у разбойников, не только не вернул их в храм, но попросту пропил.

Рассказ о восшествии на престол Симеона в изложении английского врача Сэмюэля Коллинза дает представление о том, каким представляли себе московиты Ивана IV через сто лет после описываемых событий. С годами коллективная память многое изменила, но мотив инверсии усилился еще больше. Говорили, что Иван обратился к Симеону с челобитной и просил у него двести тысяч войска, получив которых взял Казань. Взятие Казани имело в русском фольклоре конкретный смысл: именно благодаря ему Грозный добился права носить титул царя. Таким образом, в коллективной памяти инверсия – не только необходимое средство для победы царя, она находится у истоков царского звания как такового.

Легитимность краткого пребывания Симеона на московском престоле подтверждается юридическими нормами: даже век спустя его жалованные грамоты неизменно рассматривались как правовой прецедент при разрешении тяжб. Но в соответствии с официальной политико-религиозной доктриной в Симеоне следовало бы видеть шута, обрядившегося царем, то есть «лжецаря». Однако судьба Симеона предопределила весьма определенное толкование его роли. Когда Иван Грозный в 1576 году вернул себе трон, Симеон не только не впал в немилость, но получил титул великого князя Тверского – убедительное доказательство его высокого статуса, – а в 1577 году, во время войны с Ливонией, занял второе после царя место в военной иерархии. Когда царь в очередной раз удалился в Александровскую слободу, Симеону было поручено заниматься текущими делами Московии. Его положение резко изменилось после смерти Ивана. В 1586 году, когда ничто не указывало ни на какое-либо его участие в дворцовых интригах, ни на малейшие притязания на трон, Борис отобрал у него Тверское княжество. В 1595‐м, когда последний готовился вступить на престол, Симеон ослеп и обвинил Бориса, что тот его отравил. Борьба разных кланов за престол в любую минуту грозила перерасти в открытую войну, поэтому нужно было считаться с московским населением. Ввиду этой перспективы соперники Бориса должны были противопоставить ему кандидата, чью легитимность можно отстаивать публично. Некоторые роды не уступали Борису Годунову по знатности и чинам. Шуйские, потомки великого князя Александра Невского, Романовы, к которым принадлежала Анастасия, первая жена Ивана Грозного, Мстиславские, связанные родством с отцом Ивана. Даже присутствие Марии Старицкой, племянницы Грозного и вдовы «короля» Магнуса, чей монарший титул был придуман царем, тяготило Годунова, и он заставил ее принять постриг. Почему же он боялся Симеона? По версии С. М. Соловьева, причина заключалась в том, что Симеон не только носил титул царя и великого князя, но какое-то время правил в Москве по воле самого Ивана Грозного. Симеон обладал еще двумя преимуществами: он не имел деспотических наклонностей и был женат на дочери первого боярина Ивана Мстиславского. Он стал бы царем с ограниченной властью; такой кандидат устраивал значительное число бояр и знати. Даже венчавшись на царство, Борис не перестал видеть в Симеоне угрозу, несмотря на то, что последний ослеп, лишился двора и был сослан в провинцию. Удивительно, но даже в текст присяги, которую подданные приносили Борису, были включены слова о том, что нельзя желать, чтобы царь Симеон Бекбулатович, его дети или кто-либо еще из его рода взошел на престол; что нельзя ни думать, ни помышлять о них, равно как вступать с ними в дружеские или семейные отношения, а также нельзя общаться с царем Симеоном и злоумышлять против власти письменно или устно. В 1605 году, после смерти Бориса, в текст присяги его сына Федора снова был включен обет не желать восшествия на престол Симеона Бекбулатовича. Едва Лжедмитрий в 1606 году вступил в Москву, он реабилитировал жертв Бориса, включая Симеона, который, впрочем, отказался признать его сыном Ивана. Тогда его постригли в монахи и заточили в Кирилло-Белозерский монастырь. Это решение кажется лишь ответной мерой и не выдает особого страха Дмитрия перед Симеоном. В том же году во время беспорядков, сопровождавших свержение Лжедмитрия, кучка вооруженных сторонников Василия Шуйского провозгласила последнего царем, хотя сама церемония лишь отдаленно напоминала прошлые земские соборы. Через девять дней после захвата власти, на фоне освобождения жертв произвола Лжедмитрия, Василий подписал указ, обрекавший Симеона на заточение в Соловецкий монастырь, на самом севере Руси. Даже через тридцать один год после своего восшествия на престол Симеон Бекбулатович оставался опасен для новых царей. И лишь с воцарением первого Романова он наконец был помилован. Старик попросил позволения поселиться в Кирилло-Белозерском монастыре, где и скончался три года спустя, в 1616 году.

Судьба Симеона во время династического кризиса выявляет значение случившегося в 1575 году: восшествие на престол было освящено божественной легитимностью, поскольку подлинный царь может прийти к власти лишь по Его выбору. Другими словами, устроитель этого «маскарада», первый русский царь, в глазах подданных занял место Бога, так как был правомочен выполнять те функции, какие считались прерогативой последнего. В момент становления русского самодержавия царя с Богом связывали изоморфные отношения.

ИНВЕРСИЯ КАК СПОСОБ УПРАВЛЕНИЯ

Традиционное перенесение на самодержавие характеристики «абсолютистская», которую применяют к французской монархии XVII века, вызывает множество вопросов. Во времена Ивана Грозного Франция представляла собой «умеренную» монархию, где законодательная правоспособность короля и отправление им властных полномочий были уже не первый год ограничены совещательными функциями, которыми наделялись промежуточные органы управления королевства. Знаменитые ордонансы XVI века явились реакцией на требования генеральных штатов. Развитие права привело к торжеству закона, которое, безусловно, стало результатом усилий «абсолютного» монарха; но монарх был абсолютным только в том смысле, что всегда имел возможность, действуя в законной форме, издать новый закон, отменявший действие старого. Ни идея управления русским государством XVI века, ни ее воплощение не позволяют уподобить Думу или Земский собор французским государственным институтам той эпохи. Со времени появления «Республики» Жана Бодена (современника Ивана IV) король не мог принимать тот или иной закон по своей прихоти: он должен был уважать, с одной стороны, природные и божественные законы, а с другой – «фундаментальные законы королевства». Французская концепция абсолютной монархии даже отдаленно не напоминает произвол.

В Московском царстве переворачивание норм с ног на голову производилось ради их укрепления: лишая себя видимых атрибутов власти на время правления Симеона, Иван подчеркивал свое право на царствование, предопределенное Божьей волей, и тот факт, что это право не обусловлено никакими формальными качествами. Инверсия делает невозможным ясные и позитивные критерии легитимности поведения царя.

Переворачивание норм – это способ управления людьми, лишающий их возможности оценивать такое управление. Именно так работает модель самодержавного господства.

Одним из самых непредвиденных последствий царствования Ивана Грозного стало коллективное освоение приемов, стирающих грань между настоящим и ложным. Умышленное стирание границы между ними предопределило структуру самодержавия, наполнив ее концептуальным содержанием, которое веками оставалось неизменным.

Глава III. ВЫМЫШЛЕННЫЕ РОДОСЛОВНЫЕ

Стирание границы между истинным и ложным выражалось также в мифологизации родословных царя и знати, а также истоков царского титула. В Москве XVI века царский титул был поднят на невиданную прежде высоту, а сочинять мифические родословные стало обыденной практикой.

РОДОСЛОВНАЯ ЦАРЯ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЕГО ТИТУЛА

Поиск великих предков был для европейских аристократов и монархов общим явлением, что не исключало местных особенностей. Царский титул должен был, с одной стороны, символизировать равенство великого князя с германским императором, а с другой – полный суверенитет Московского государства. В соответствии с представлениями той эпохи подобная легитимность зависела от степени благородства и древности княжеского рода. Чтобы стать королем, нужно было быть человеком королевских кровей. Чтобы стать «королем королей» – императором или царем, – нужно было вдобавок быть коронованным представителем какого-нибудь легитимного органа: на католическом Западе таковым являлся папа, на православном Востоке – константинопольский патриарх. Что касается суверенитета государства, то его обоснование покоилось прежде всего на древности происхождения и преемственности институтов. Прошлое выступало на передний план.

Для того чтобы доказать древность своего рода, московские государи объявили о династическом правопреемстве, связывавшем их с киевскими князьями, что позволяло также притязать на Киев, Чернигов и прочие земли, еще не подчинявшиеся Москве. Отстаивать эту концепцию было, впрочем, небезопасно, поскольку еще в XV веке воспитатель детей польского короля Казимира IV Ян Длугош выдвинул идею о том, что Киев основан польским князем: если Москва считала себя правопреемницей Киева, Польша могла предъявить права на Москву. Мало того, в Литве придумали легенду, согласно которой основателем литовского королевства и литовской династии был некий Полемон, наместник императора Нерона. После того как поляки стали претендовать на старшинство, а литовцы – на римское происхождение, московским князьям как потомкам князей киевских оставалось только признать себя подданными польских и литовских правителей… Неслучайно именно в конце XV века в Московии на повестке дня оказываются вопросы о титуле византийского императора и связях с императорским Римом. Сохранился целый ряд текстов того времени, сочиненных на актуальную тему: «Сказание о Вавилонском царстве», «Повесть о белом клобуке», «Степенная книга». Наиболее полно официальная версия изложена в «Сказании о князьях Владимирских», сочинении первой половины XVI века. В этих текстах обосновывались официальная родословная московских государей и происхождение их власти. Императору Августу придумывают мифического родственника, Пруса, которому он якобы даровал земли в бассейне Вислы, то есть современную Пруссию. Впоследствии к Рюрику, «потомку Пруса» в четырнадцатом колене, прибыло посольство от новгородцев с просьбой занять место их недавно скончавшегося правителя. От Рюрика пошла династия Рюриковичей, которые правили сначала в Киеве, затем во Владимире и, наконец, в Москве. Иван III в конце XV века провозгласил себя прямым потомком – через Рюрика – римских императоров, позднее то же сделали Василий III и Иван IV, внук Ивана III. Эти мистификации давали обоснование посягательствам Руси на балтийские земли, и им была уготована долгая жизнь. В 1672 году, стремясь упрочить легитимность своего титула, царь Алексей Романов в послании папе римскому ссылался на свое римское происхождение. В 1727 году о нем снова вспомнили во время коронации императора Петра II.

В «Сказании о князьях Владимирских» утверждается, что военное превосходство Киевской Руси вынудило византийского императора Константина IX Мономаха отправить к Владимиру Всеволодовичу Мономаху мирное посольство с подарками, в числе которых была и императорская корона, дававшая ему право с того самого момента именоваться «царем, венчанным Богом», причем это право распространялось на всех его потомков, занимавших русский трон.

В реальности, однако, все обстояло иначе. Князь Рюрик (IX век), по всей видимости, происходил из варягов, восточной ветви викингов. Ничто не указывает на его родство с киевскими великими князьями, а следовательно, и с московским царствующим домом XV века. Что касается «византийского венца», то в действительности его изготовили в XIV веке в Центральной Азии и впервые использовали только во время коронации 1498 года. Киевские князья и правда с конца X века носили византийскую корону, но, в соответствии с византийской доктриной, она символизировала зависимость принявшего ее государства от империи. Поэтому можно допустить, что Владимир Мономах получил корону от Алексея I Комнина (годы правления 1081–1118), но, принимая ее, он лишь признал над собой власть византийского императора.

После освобождения от татаро-монгольского ига эти регалии изображались как символ равенства византийского и русского государей и как заявка великого князя на императорские притязания. С 1492 года великого князя Ивана III надлежало называть «царем и самодержцем всея Руси».

РОДОСЛОВНЫЕ ЗНАТНЫХ ФАМИЛИЙ

В 1555 году генеалогические древа, которые создали себе некоторые аристократические роды, были объединены в «Государев родословец». Значительное число этих родословных было придумано в период с XIV по XVI век. В пандан легендам о династии Август – Прус – Рюрик – великий князь Московский бояре и дворяне начинают находить у себя иноземные корни, в первую очередь прусские или литовские. Например, Захарьины (из которых происходила Анастасия, первая жена Ивана IV) называли себя потомками выходца из Пруссии Андрея Кобылы. Пушкины, Морозовы и Вешняковы твердили о своих немецких предках. В 1463 году некий Нарышко, уроженец Крыма, находившегося тогда в подчинении у татар, перешел на службу к Ивану III; его потомки, Нарышкины (производное от «нарыжка», дурной запах изо рта), к числу которых принадлежала и Наталья, мать Петра Великого, отыскали у Тацита упоминание о немецком племени наристов и приписали себе прусское происхождение. Даже в XVIII столетии представители знатных родов, таких как Романовы, Шереметевы, Колычевы и Кобылины, продолжали отстаивать версию о своих прусских корнях… Чичерины мнили себя потомками итальянцев (Чичери), но в их краях было известно похожее слово, обозначавшее «плохую погоду», «ветер», «мокрый снег». Историк В. Н. Татищев (1686–1750), чьи предки переиначили смысл родового имени, превратив «татище» («отъявленный вор», «ворище») в «тать ищи» («ищи вора!»), упоминает, что некоторые семьи считали своим прародителем Юпитера. Лыщинские, желая продемонстрировать благородство происхождения, возводили свой род к Озирису. В 1511 году великий князь своей грамотой подтвердил, что Еремеевы (Шереметевы) происходят от кельтской феи Мелюзины – на такое родство претендовали многие знатные семьи по всей Европе. Более скромные Потемкины довольствовались происхождением от Понтия, который в 321 году до н. э. во главе самнитского войска разгромил войско римлян. Юсуповы, состоявшие в родстве с Урусовыми, происходили от ногайских князей, но 19 января 1799 года императорским указом были объявлены «русскими князьями». Однако, несмотря на их подлинное княжеское происхождение, в XVII веке они прибегли к подлогу, истоки которого относятся, вероятно, к XV веку: было заявлено, что их род происходит от Мухаммеда и их предкам подчинялся весь мусульманский мир…

СМЫСЛ МИСТИФИКАЦИЙ

Обращение к истории с целью составить настоящие и вымышленные родословные ради легитимации своей власти – не специфически русское явление. И в Византии, и в средневековой Европе было принято искать в истории опору своей власти. Русские мистификации органично вписываются в тот мир, где испанские короли возводят свой род к Гераклу. Если сравнивать Московию с Западом, можно заметить совпадения в датах. «Летопись Чудова монастыря», в которой обосновывается преемственность между Прусом и Рюриком, была написана, по-видимому, в 1498 году; годом раньше францисканец Жан де Легонисса выступил с идеей о том, что французские короли происходят от царя Давида. В то же время, когда Иван Грозный объявил себя потомком римлян, в Англии поэты трубили о троянских корнях Елизаветы I и рассказывали об основании Новой Трои, впоследствии ставшей Лондоном, неким Брутом I, мифическим троянским героем, состоявшим в родстве с Энеем, сыном Афродиты и Анхиса, одного из центральных персонажей «Илиады». Современник Ивана Грозного король Франции Карл IX женился на другой представительнице троянского рода – Елизавете Австрийской, дочери императора Священной римской империи Максимилиана II: это ознаменовало объединение двух псевдотроянских королевских династий.

Мотивы, стоявшие за этими мистификациями, в обоих случаях одинаковы: русские летописцы XV и XVI века силились доказать преемственность между Рюриком и великим князем Московским, а французские ученые стремились обосновать связь меровингской, каролингской и капетингской династий. Когда русский монарх добивался, чтобы его признали царем, во Франции завели разговор о происхождении королевского рода от Приама. Сам император Священной римской империи Максимилиан был озабочен тем, чтобы придать достоверности своей мифической родословной, которую сочинил в 1507 году его советник Жакоб Меннелл, изобразив Максимилиана потомком Меровингов, а следовательно, троянского царя Приама. Эта мифическая родословная позволяла претендовать на родство с римлянами и часть их империи и поэтому активно использовалась на протяжении всего XV века. Сербские и болгарские государи «происходили» от римских императоров, в частности от Августа. То же можно сказать и о базилевсах, если верить «Христианской топографии» Козьмы Индипоклова, известной на Руси со второй половины XI века.

Как это часто бывает в истории, схожие явления, происходившие в разных цивилизациях, принимали в силу особенностей каждой из них свое определенное значение. В России обрисованные нами практики служат составляющими культуры господства, где граница между истинным и ложным становится все более и более зыбкой. В контексте этой самодержавной структуры решается вопрос об идентичности индивида, будь то холоп или царь.

Глава IV. ИЛИ ЦАРЬ, ИЛИ РАБ ЦАРЯ

А жаловати есмя своих холопей вольны, и казнити вольны же есмя.

Иван Грозный – князю Курбскому

С юридической точки зрения холопами являлись лишь некоторые подданные царя. Однако последний считал себя вправе распоряжаться жизнью любого подданного. Неслучайно одним из самых частых элементов титулатуры московского властителя было наименование «государь», русский вариант латинского dominus – ключевое слово в том насаждаемом царем языке, который, по мнению монарха, один только и подходил для описания отношений между ним, страной и подданными; отношений, которые, как ему представлялось, воспроизводили в земной форме отношения Бога с миром. Этот язык проясняет центральный аспект феномена бесчисленных лжецарей: когда народное недовольство перерастает в открытый конфликт, в большинстве случаев, даже если речь идет о событии сугубо местного масштаба, возмутитель спокойствия примеряет на себя роль царя, как будто, несмотря на прямое присутствие непосредственного виновника бедствий – помещика, управляющего, губернатора, – он не может говорить от своего собственного лица и рассматривать конфликт вне прямой связи с монархом.

КТО ТАКОЙ САМОДЕРЖЕЦ?

Таким образом, отношения «государь – холоп» были вписаны в саму титулатуру царя. Сначала русского монарха называли князем, потом великим князем, то есть первым среди равных, и, наконец, царем и государем, то есть тем единственным, кто стоит над всеми подданными. Термин «государь» был многозначным. В повседневном обиходе его употребляли в значении «хозяин/господин», как, например, в словосочетании «холопов хозяин». В Москве и Северной Руси он с XIV века использовался для обозначения уз личной зависимости. Не утратив этого смысла, он впоследствии приобретает другой, политический смысл – властитель. Но второе значение заключает в себе и первое: московский властитель немыслим без господства над подданными по своему усмотрению.

В последней трети XV века великий князь начал называть подданных «холопами». В письмах другим князьям он вместо привычного «старший брат» и «отец» именует себя «господарем» (первоначальная форма титула «государь»), то есть домохозяином, отцом обширной семьи, включающей в числе прочих и холопов. Новый титул можно было понять буквально, в значении «холопов хозяин». В 1477–1478 годах представители новгородской элиты напомнили Ивану III, возомнившему, что на Новгород он располагает теми же правами, что и на свой наследственный удел, Москву, разницу между словом «господин» (хозяин лично свободных слуг), которое они считали приемлемым, и словами «государь» и «господарь» (владелец лично несвободных слуг), которые они отвергали. Различие между «государем» и «господином» привело к распрям и в Москве, где после смерти Василия III в 1533 году двое братьев последнего отказались называть государем его сына, будущего Ивана IV, предпочтя этому титулу слово «господин». Обе попытки сопротивления были пресечены на корню: Новгород утопили в крови, братьев Василия III казнили.

Такая политика господства была следствием религиозного мышления, о чем мы поговорим ниже. В 1576 году Иван IV вызвал к себе своего воеводу боярина Ивана Федорова, подозревавшегося в заговоре. Он приказал ему облачиться в царские одежды, взять скипетр, который дозволено держать в руках только монарху, и сесть на трон, на котором может сидеть только великий князь. Иван же, опустившись перед ним на колени, произнес: «Ты имеешь то, чего искал, к чему стремился, чтобы быть великим князем Московии и занять мое место; вот ты ныне великий князь, радуйся теперь и наслаждайся владычеством, которого жаждал. Впрочем, – добавил он спустя мгновение, – как в моей власти лежит поместить тебя на этом троне, так в той же самой власти лежит и снять тебя». И вонзил в него меч, велев присутствующим последовать его примеру. Слова царя о том, что в его власти возвести человека на престол, не могут не удивлять; официальная доктрина провозглашала, что данное право принадлежит исключительно Богу. Иван Грозный часто поминал об этом: в Москве, мол, власть передается от отца к сыну, цари вступают на престол по Божьей воле, а не по милости знати, то есть смертных, как это принято у поляков. Что дает царю, набожному христианину, осознающему, что он всего лишь человек, право делить власть с Богом? Ответив на этот вопрос, мы определим отличительные черты системы самодержавного подавления, которая утвердилась при Иване Грозном.

Ключом к ее пониманию может служить язык участников процесса, в особенности слово, много раз встречающееся в писаниях Ивана Грозного и звучащее в богословских спорах о Древней Руси, которые в действительности крутились вокруг управления людьми: это слово «самовластие», иначе говоря, власть того, кто считает источником власти самого себя. В Москве «самовластие» было частью религиозного языка и не отсылало ни к каким юридическим нормам. Считалось, что Бог дал Адаму, а значит, всему человеческому роду, самовластие, то есть способность выбирать между добром и злом. Это называлось еще «своеволием», которое Бог напрямую даровал человеку. Некоторые авторы, вроде инока Ермолая-Еразма, писавшего в середине XVI века, не преминули увидеть здесь подвох: для них личная свобода, какую подразумевает термин «самовластие», сопряжена с неравенством, насилием и произволом; воля может исходить только от Бога, власть человека не должна проистекать от него самого. Грехопадение человеческого рода – грех Адама, совершенный после того, как Бог даровал ему самовластие, – вызывало в Москве спор: обладают ли люди по-прежнему Божьим даром свободного выбора и по-прежнему ли их связывают прямые отношения с Господом или между ними теперь стоит посредник в лице Церкви либо государя? По мнению одних, вроде Феодосия Косого, человек не отвечает ни перед кем, кроме Бога. Другие же, напротив, полагали, что, если бы Господь с рождения наделил человека «самоволием», Он не поставил бы над ним царей и других властителей. Но Он это сделал – дабы «спасти наши души». Таким образом, друг другу противопоставлялись свободная воля человека и светская власть, призванная не допустить воцарения среди людей «буйства» (Иез. 22:5). Иван IV разрешил спор в пользу самодержавной власти: Бог дал Адаму способность действовать по своему выбору, но Адам согрешил; после его падения человек уже не может сам себя наделять такой способностью. Царь высказался недвусмысленно: человек утратил свободу, у него больше нет «свободной воли», нет права не признавать светские и церковные власти. Он должен смириться. Между собой и человеком Бог поставил царя, единственного, кто ныне обладает «свободой воли», то есть правом исполнять свои обязанности, награждать и карать грешников. Кара – тоже знак особой милости, ибо когда Бог наказывает, пусть даже смертью, Он спасает наказываемых. Приписывать царю способность действовать сходным образом значило максимально сближать его с Богом. С помощью аргументов теологии Иван Грозный выстроил систему умозаключений, призванную разъяснить и оправдать его методы правления. Телесно царь, разумеется, не похож на Бога; власть – вот что их роднит. Такое сближение должно было приниматься подданными тем легче и естественнее, что в русском языке и награда, и кара обозначались одним словом: воздаяние. Таким образом создавалось мыслимое пространство, в котором граница между ясным и темным тоже определялась весьма зыбкой. Через несколько лет Иван Тимофеев, которому Церковь поручила обосновать легитимность Михаила Романова, напишет, что чувства царя и его подданных несравнимы: тело монарха пронизано величием, которым он обладает. С этих пор омофор сакральности покрывал не только царское достоинство, но и царское тело.

Так был заложен идеологический «фундамент» самодержавия.

ГОСУДАРЕВ УДЕЛ

По прекрасному определению Александра Дворкина, «дом Ивана Грозного включает в себя царство во всей его совокупности». В ту пору Московия называлась Московским царством или Московским государством. Последнее определение обыкновенно переводится на французский как l’État moscovite. Между тем, передавая слово «государство» через понятие «государство» (State, État), мы смешиваем значение того и другого и применяем современное юридическое понятие к миру, чей политический порядок не был государственным. Вдобавок данный перевод не учитывает того, какой смысл в это слово вкладывали в ту пору; в результате Древняя Русь предстает осовремененной и неузнаваемой. Государство, как явствует из самого его названия, – это в первую очередь владение государя. Право царей распоряжаться землями и прочим имуществом подданных по своему усмотрению в XVI–XVIII веках – тема дискуссионная. Однако ряд фактов на сегодняшний день можно считать установленными; в XVI веке, когда складывалось самодержавное государство, царь, или государь, выступал верховным собственником своего государства.

Историк А. Л. Юрганов недавно выпустил работу о завещаниях монархов, в которые включался список принадлежащего им имущества с именами наследников. Особое внимание обращают на себя два многозначных термина, определяющих отношения между царем и русскими землями в XIV–XVII веках: это «пожалование» и «благословление». Из всех многочисленных значений первого слова нас интересует одно – «жалование». Глагол «жаловать» сохраняет семантическую связь с глаголом «служить»: царь жалует тех, кто ему служит. Независимо от статуса служащих земля, которую он им жалует, принадлежит ему самому; он распоряжается ею как собственник, дает и забирает обратно по своему соизволению. Данное право распространяется и на такие вотчины, которыми владеет уже не одно поколение того или иного рода. Как следствие, даже самые знатные семьи не пользуются в полной мере правами собственности на пожалованные вотчины. Все эти владения целиком принадлежат царской фамилии.

Второй термин, «благословление», в XI–XVII веках также обозначает нечто передающееся по завещанию. Происходя от глагола «благословить», он вбирает в себя целый букет смыслов, проясняющих взаимоотношения между троном и собственностью царя (см. такие глаголы, как «благословлять», «завещать», «передавать» и «делить семейную собственность»). В завещании Ивана Грозного (1579) это слово употреблено в двух значениях: царь передает власть на свои земли (Московию) старшему сыну; завещает уделы жене и другому сыну. В XVI веке уделы уже составляли часть владений царствующей фамилии, которая состояла из сыновей, братьев и жены монарха. Любые владения, принадлежавшие человеку вне этого круга, являлись не уделом, не наследственным имением, а пожалованием, сделанным государем, и, как любое другое владение, в случае необходимости подлежали возврату.

Это верховное право монарха пытались оспорить в 1606 году, когда бояре и дворяне, воспользовавшись слабостью положения Василия Шуйского, заставили его поклясться, что он не будет изымать ничье имущество без судебного разбирательства. То же условие было включено в договор 1610 года о призвании польского королевича Владислава на русский престол. Требуя от власти сохранить за ними земельные владения на правах узуфрукта, русские дворяне подтверждали, что конфискация их имущества была в то время обычной практикой. В XVII веке произошло изменение норм, что особенно заметно по Соборному уложению 1649 года, которое закрепило понятие частной собственности на землю. В то же время упрочение системы «пожалование за служение» не давало рассматривать вотчины как частную собственность в подлинном смысле слова. К неустойчивости частной собственности добавлялась неизменная практика изымания и перераспределения земли по прихоти монарха.

Таким образом, царь распоряжался государством как своим уделом, своей семейной собственностью. Нам понятно, почему Иван IV отказывался называть «братом» шведского короля, ведь он ставил себя выше Густава в иерархии верховных правителей: если дед скандинавского монарха не владел никаким королевством, русское государство принадлежало предкам Ивана уже не один век – dominium domini (владение господина, удел государя). Не будем забывать, что, хотя преемственность и выступает неотъемлемым элементом любого государства и хорошо знакомым современному человеку явлением, на Руси она была совершенно неизвестна, и на протяжении всего XVII века каждый новый царь, восходивший на престол, должен был всякий раз заново подтверждать существующие международные договоры. Ведь, как объяснял Иван IV, государь при любых обстоятельствах больше государства.

ЦАРСКИЕ ХОЛОПЫ

Крестьяне и служилые люди в челобитных царю должны были обозначать себя с помощью четко установленных формул. Эти формулы сближали отношения царя и придворных с отношениями семейного, домашнего типа. В XVII веке крестьяне были обязаны добавлять к своему имени, которое в знак смирения давалось в уменьшительной форме, слово «сирота» (если челобитчиком был мужчина), либо «сиротина» или «раба» (если женщина). Термин «сирота» уже не одно столетие обозначал человека, у которого, как и у холопа, нет ничего за душой. С конца XV века придворные в обращении к великому князю начали именовать себя холопами. Даже если де-юре не все служилые люди в XVI веке подпадали под категорию «холопов», оборот «твой холоп» уже повсеместно использовался в прошениях, которые посылали царю служилые люди, крупные бояре и мелкопоместное провинциальное дворянство, и так продолжалось в течение всего следующего века. Данный оборот, равно как и раболепие московитов перед царем, утвердили у путешественников-иностранцев чувство превосходства по отношению к России, которая часто характеризовалась ими как отсталая и варварская страна. Поэтому необходимо прояснить причины использования этого оборота и его контекст, избегая высокомерно-предубежденного взгляда. Холопов как таковых отличало две особенности: у них было местное, а не иностранное происхождение, и нередко ради погашения долгов они сами продавались в вечное и наследственное рабство. В большинстве своем они оставались самой бесправной категорией подданных, хотя некоторым выпадал иной жребий: в награду за службу им на правах узуфрукта выделялись земли. В XV веке они представляли самую многочисленную группу среди тех, кто выиграл от перераспределения уделов, став, таким образом, одним из источников формирования будущего дворянства. Другие от чисто домашней службы переходили к выполнению различных обязанностей в местных инстанциях княжеского удела (судьи, управляющие и т. д.). Холопы, находившиеся в собственности у великокняжеской семьи, регулярно пополняли ряды придворных, составляя также значительную часть центрального правительственного аппарата. Случалось, что их положение менялось и они переставали быть холопами, но де-факто все равно оставались рабами великого князя. Переход от домашней службы к административной деятельности стал одной из причин повсеместного распространения оборота «твой холоп». Эволюция этого сословия высвечивает контраст между развитием России и, скажем, Германии, где эволюция служилых людей (де-юре крепостных) вела к их освобождению. Для России же характерен расцвет подчиненных отношений между царем и знатью, в том числе князьями и боярами. Не следует упускать из виду реальные отношения царя с подданными, проступавшие в языке, сфокусированном на слове «холоп», равно как и права, которые имел на них хозяин. В XIV–XV веках в Северо-Восточной Руси (Москва, Нижний Новгород, Суздаль, Владимир, Тверь) князья сохраняли за собой право распоряжаться жизнью и смертью своих холопов, которые были для них не чем иным, как частью имущества. Соборное уложение 1649 года, где в последний раз были зафиксированы законодательные нормы, касающиеся холопов (это сословие исчезнет в начале XVIII века), запрещало помещику убивать холопа, но соответствующая статья (глава XX, ст. 22) не предусматривала никакого наказания тому, кто нарушит закон, и это заметно снижало его эффективность.

ПОЧЕМУ РУССКОЕ ДВОРЯНСТВО НЕ БУНТОВАЛО?

Было бы ошибкой думать, что амбиции царя всегда реализовывались. Оборот «твой холоп» не помешал плебсу поднять ряд крупных восстаний, а боярам и служилой знати – сохранить определенную самостоятельность. Некоторые известные историки придерживаются мнения, что оборот «твой холоп» имеет скорее метафорический характер. Впрочем, даже метафора дает представление об истинном положении дел и влияет на ход событий. Например, авторы «Акта о клятвенном отречении» 1581 года, объясняя, почему Филипп II Испанский утратил всякие права на семь северных провинций Нидерландов, обратились именно к этой метафоре, правда, лишь для того, чтобы сходу его отвергнуть: «Мы подданные, а не рабы [холопы]», – говорят они, выбирая совершенно иную линию поведения, нежели русское дворянство. В этом смысле суть метафоры «твой холоп» состоит в игнорировании русским дворянством принципа «священное право на бунт», который – со смерти Генриха II (1559) и до начала самостоятельного правления Людовика XIV (1661) – побуждал французское дворянство бороться с «тиранией», и хотя речь шла скорее о сословных интересах, звучали уже и собственно политические лозунги о совещательном и представительном характере монархии.

Отсутствие бунтов русской элиты не поддается простому объяснению. Причины назывались самые разные, например: сакрализация монарха; вынужденная служба элит, чье социальное положение и доходы полностью зависели от царя; отсутствие частной собственности и каких-либо формальных рамок, ограничивающих власть монарха; слабость городов; подчиненное состояние Церкви. Все это привело к такой разобщенности служилого «класса», что еще в XVIII веке у царя оставалось достаточно рычагов, чтобы, преследуя собственные интересы, делать ставку на одни слои дворянства в борьбе с другими. Правда, до начала XIX века было совершено три попытки обуздать деспотическую власть монарха (в 1606, 1610 и 1730 году), но это всё исключительные случаи, имевшие место тогда, когда русский трон оказывался пустым, а легитимность того или той, кто тщился его занять, вызывала сомнения. В 1606 году, как уже говорилось выше, часть элиты выдвинула требования, направленные на ограничение самодержавной власти боярина Шуйского. В 1610 году те же условия ставились королевичу Владиславу, но ему было не суждено взойти на русский престол. И наконец, в 1730 году императрице Анне Иоанновне пришлось принять «Кондиции», навязанные ей кучкой аристократов; однако спустя неделю, при поддержке большинства дворянства, она взяла назад свою клятву и наказала инициаторов этой затеи. Что до Шуйского и Владислава, то они не были царями по рождению. Первый хоть и принадлежал к одному из самых высокородных семейств России, тем не менее являлся «холопом». Второй был сыном польского короля, католиком и наследником власти, привыкшей активно взаимодействовать со шляхтой. Они не «наследовали» корону от царя, Божьего помазанника, их назначали такие же, как они сами, холопы, которые могли ставить им условия. Как видим, освободительного пыла русских элит хватило только на эти три попытки, и до восстания декабристов 1825 года он больше не проявлялся.

Ограничение царской власти было теоретически богоугодным делом. На практике же задуматься об этом всякий раз вынуждало лишь ужесточение произвола. И в 1606, и в 1610 году только хаос Смутного времени смог заставить холопов, оставшихся без хозяина, выдвинуть главное требование: прекратить обращаться с ними как с холопами. В работе, посвященной коллективным представительствам в XVI веке, П. В. Лукин пришел к заключению, что случаи, когда в общественном дискурсе поднимался вопрос об ограничении царской власти, были исключениями, только подтверждающими правило, да и сам этот дискурс никак не корреспондировал с положительным правом и не вписывался ни в какое правовое поле.

ПРИНАДЛЕЖАТЬ ЦАРЮ

Мысль о принадлежности каждого подданного царю оставалась в XVII веке общепринятой. Приведем лишь один пример. В 1627 году во время ссоры двух крестьян, когда один пригрозил, что вырвет у другого бороду, тот ответил: «Не дери меня за бороду, я мужик государев, и борода государева». Первый донес на своего противника, изменив конец фразы, который в его изложении звучал так: «У меня такова ж борода, что у государя». Человека, привлеченного к суду, признавали виновным, если выяснялось, что он говорил не о своей принадлежности царю, а осмеливался сравнивать себя с ним. Источники XVII века сохранили значительное число фраз, произнесенных различными людьми о царе, обычно во время частных ссор. Очень часто о них тут же докладывали властям.

Павел Лукин утверждает, что ни в одном из сотен диалогов, фиксировавшихся в этих документах в течение всего XVII века, ему ни разу не встретился вопрос: «Кто ты?». Вопрос формулировался иначе: «Кому ты принадлежишь? Чей ты крестьянин?» Его задавали не только крепостным, но и де-юре свободным людям. Ответ крестьян звучал следующим образом: «Я принадлежу Богу и царю, после них я принадлежу моему господину X». Если вопрос обнаруживает, что принадлежность кому-то есть способ осмысления субъектом своей идентичности, ответ сообщает вдобавок, что такая принадлежность мыслится в гораздо более широких рамках, нежели та правовая реальность, в которой существовал субъект: последний принадлежал в первую очередь Богу и царю, возвышавшемуся над всеми сословиями, а уж затем какому-то конкретному владельцу (помещику, монастырю, короне и т. д.). Легко понять, что такой способ мысли препятствовал укреплению горизонтальных социальных связей внутри каждого сословия и узаконивал в качестве отношений вертикального и пирамидального подчинения обращение к царю. Подчеркнем еще раз: представление о принадлежности кому-то каждого субъекта присуще не только крепостным. Лейтмотивом этих документов, как утверждает П. В. Лукин, является принадлежность любого человека из любого сословия монарху; они принадлежат ему, словно неодушевленные предметы, словно земля, лошади или ворота крепости – все и вся, люди и вещи.

Иначе говоря, вынужденное отождествление себя с «холопами», каким бы ни был правовой статус каждого отдельного подданного, выражает фактически личную зависимость от монарха. Последняя олицетворяла отношения господства-подчинения между царем и всеми его подданными. Подобный вид зависимости усиливался несколькими факторами: во-первых, многие заметные фигуры при дворе и в правительстве вплоть до второй половины XVI века де-юре оставались холопами; во-вторых, еще в первой половине XVII века сохранялись такие древние виды этого явления, как полное холопство, восходившее к XII веку, вместе с присущими ему древними формами эксплуатации и угнетения; и наконец, давали о себе знать психология подчинения и непрочность положения новых назначенцев.

Подобные представления никуда не исчезли и в XVIII веке. Указ Петра от 1 марта 1702 года, следовавший в русле общей тенденции замены русских слов церковнославянскими и сопровождавший усиление сакрализации монарха, ввел оборот, который отныне должен был употребляться в качестве подписи под адресованными царю прошениями: «нижайший раб вашего величества». Определяя семантическую ценность данного оборота, следует учитывать его функцию в системе отношений и его психологическую «нагрузку». Термины «холоп» и «раб» в большинстве случаев были взаимозаменяемы. Слово «раб» в древнерусских церковных книгах указывало на положение любого смертного по отношению к Господу (раб Божий), а позднее стала применяться и для обозначения личной зависимости в земной жизни. Лишь при Екатерине II использование термина «раб» и оборота «нижайший раб» было отменено. Отношения прямого подчинения, связывавшие подданных с царем, сообразовывались с отсутствием в России посреднических институтов (парламента, гильдий, ассоциаций и проч.) и с представлением о том, что русская земля – личный удел государя.

Сделав принципом самоидентификации оборот «Я принадлежу…», система добилась того, чтобы оборот «Аз есмь…» звучал почти исключительно из уст царя – Аз есмь царь.

Глава V. ИГРА В ЦАРЯ

…Раби убо господие хотяще быти <…> царем же играху, яко детищем…

А. Палицын (1610-е годы)

Пытаясь понять неистребимость самозванства, я стал размышлять о феномене игры. Но чтобы наш анализ оказался плодотворным, нужно принять во внимание историчность понятия «игра» и современность его смысла и лишь тогда приступать к поиску его значения в российском прошлом.

ХОЛОПЫ ИГРАЮТ В ЦАРЯ

Очевидцы Смуты первыми увидели связь между самодержавием и лжецаревичами. Об этом свидетельствуют «Хронограф» Ивана Тимофеева и «Сказание» Авраамия Палицына. Иван Грозный, пишет Тимофеев по поводу пребывания на русском престоле Симеона Бекбулатовича, «играл» Божьими людьми. Палицын, вспоминая о наплыве лжецарей в Смутное время, говорит, что «рабы… царем играху». Эти понятия – «раб» и «игра» – служат связующим звеном между самодержавным правлением Ивана и лжецаревичами, которые стали появляться уже после того, как пресеклась его династия. Игра – удел рабов. Вступив в игру, низводит себя до положения холопа Иван Грозный; потом свою игру начинают подданные государя, холопы по определению. Отнюдь не считая подобное упоминание игры, которое в обоих случаях имеет негативные коннотации, простой метафорой, лишенной эвристического потенциала, мы покажем, что слова Палицына, уподобляющего самозванчество игре, нужно воспринимать всерьез.

ИГРА НА ЗАПАДЕ И ИГРА В РОССИИ

Нам уже приходилось упоминать о том, чтó приказал сделать с мнимыми детьми Шуйского царь Михаил Федорович: им отрубили голову, содрали кожу в местах, где находились родимые пятна, якобы свидетельствующие о царском происхождении… Упоминая об этой истории, можно лишь заметить, что если здесь и присутствовала игра, она, мягко говоря, очень отличается от современного представления о ней. Поэтому к игре нам надо подходить так же серьезно, как это делала самодержавная власть. В равной мере это относится и к «игре в царя», перекликающейся с игрой в бобового короля на Западе. Однако в России вмешательство властей превратило ее из развлечения в трагедию. К примеру, в 1666 году тверские крестьяне в преддверии великого поста нарядили двух своих земляков в царей. Была пора масленичных гуляний. Во Франции в это время года «веселые братства» и прочие «аббатства дураков» выбирали Короля Пустойкошелек, Короля Балбесов, Кардинала Шаромпокати, Аббата Дураков, Аббатов Беспорядка, Герцога Дайподзад и великого Патриарха Венериков. В тверском селе двух «царей» увенчали воронками, изображавшими короны, и усадили на «трон», в роли которого выступали оглобли. Впереди шли несколько крестьян, державших в руках крынку с варенцом и шест с привязанным к нему пучком соломы, который предстояло сжечь в конце празднества; женское покрывало служило штандартом, несколько деревяшек – мушкетами. Невинная забава? Однако 7 марта владелец крестьян донес властям об их «преступлении», и царские эмиссары к девятнадцатому числу успели подвергнуть допросу с пристрастием 991 крестьянина. Те сознались, что двое из них были выбраны «атаманом и воеводою», хотя и не «царями». Боярский суд не смог доказать ни переодевания в царей, ни двойной коронации. Тем не менее 22 марта у обоих «царей» отрубили по два пальца на правой руке, их подельников высекли кнутом, а затем тех и других вместе с семьями сослали в Сибирь. За исключением детей младше десяти лет все остальные участники действа были биты палками.

ЦЕРКОВЬ И ИГРА

Столь быстрая и кровавая расправа над заигравшимися тверскими крестьянами была, вероятно, следствием живой памяти о Смутном времени, которой не давало утихнуть регулярное появление лжецарей. Но зачем наказывать и чего бояться, если игра ни при каких обстоятельствах не могла перерасти в политическое действо? Вопрос кажется закономерным, но лишь на наш, современный взгляд: в России в ту пору были запрещены любые элементы игры. До и после Смутного времени осуждению подвергалась именно игра как таковая (вне зависимости от наличия или отсутствия фигуры карнавального царя), оценивавшаяся в соответствии с религиозными представлениями о реальности. На пирушке, устроенной Иваном Грозным, князь Репнин отказался надевать маску, ибо это противоречило религиозным правилам, и заплатил за это жизнью. Князь Курбский, бежавший в Польшу, окрестил такие игры «сатанинскими забавами»: на ношение маски, которую не случайно называли «дьявольской мордой», и на маскарадное переодевание уже несколько веков было наложено табу. В XVII веке позиция Церкви оставалась неизменной. Впоследствии указ Петра I, предписывавший всем его подданным за исключением крестьян и священнослужителей переодеться в западное платье, был воспринят народом как требование обрядиться в маскарадные одежды, а стало быть, как доказательство антихристовой сущности императора.

Неприятие игр и, в более широком смысле, празднеств и их атрибутов – музыкальных инструментов, танцев, песен, шутов – с давних пор было принципиальной позицией Православной церкви. Церковь разделяла музыку, равно как и музыкальные инструменты, на священную и мирскую, причем последняя подвергалась с ее стороны осуждению. Так же относилась она к танцам и песням: если они мирские, значит, сатанинские (или народные: эти два слова иногда выступали синонимами). XI–XVII века были временем настоящей славы для скоморохов, ярчайших представителей мирской культуры, балагуров, без которых не обходились языческие гуляния, где они появлялись в сопровождении ручных медведей. Образ шута в это время был лишен всякой амбивалентности и иначе как знахарь, чародей и колдун не воспринимался. В языке той эпохи слово «скоморох» служило синонимом святотатства. Еще в XVIII веке, как свидетельствует «Лексикон», выпущенный Академией наук в 1731 году, для обозначения актера театра, наряду с другими, более современными терминами, продолжало использоваться устаревшее «кощун», тогда как собственно «актер» появилось лишь в «Словаре» 1763 года. Связывать «кощунника» с дьяволом было привычным делом и в остальной Европе. В глазах восточной церкви забавлять публику переодеваниями, песнями и плясками было занятием греховным. С XII по XVI век зрелища постоянно подвергались нападкам, всегда неизменным: они-де соблазняли верующих и сбивали их с пути истинного. Постоянство подобных обвинений восходит к самым истокам христианства и характерно как для Востока, так и для Запада.

К середине XVIII века театр и комедия обосновались и в России, но власти запрещали актерам наряжаться в монахов и священников и призывали «смотреть накрепко, дабы богопротивных игр не происходило». Как замечает П. Н. Берков, исследователь русского театрального языка, под «играми» в данном случае подразумевались запрещенные пьесы или отдельные подозрительные эпизоды из них; впрочем, в рассматриваемую эпоху это слово могло также отсылать к sottises (по выражению одного современника, решившего прибегнуть к французскому термину), то есть к грубым фарсам, предназначавшимся черни. Упорное, из века в век, подчеркивание святотатственного характера игры, усердие, с которым власти в XVII–XVIII веках боролись с нею, суровость телесных и символических наказаний, которыми эта борьба сопровождалась, побуждают нас спросить, не боясь быть обвиненными в излишней наивности: так в чем же провинилась игра?

ЧТО ЗНАЧИЛО «ИГРАТЬ» НА РУСИ В XVI–XVII ВЕКАХ

Ответить на этот вопрос нам поможет действо под названием «Вавилонская печь». В то время на Руси были популярны три пьесы, соответствовавшие средневековым западным мистериям и обращавшиеся к трем библейским сюжетам: шествию на осле, последнему суду и расправе царя Навуходоносора над тремя еврейскими юношами – Ананией, Мисаилом и Азарией, которых он велел бросить в пылающую печь за то, что они отказались выполнить его приказ, противоречивший их вере (Дан. 1:7). Во время представления упомянутой мистерии роли халдеев, которые должны были бросать еврейских отроков в печь, играли актеры, одетые якобы «на манер немецких лицедеев», хотя в реальности на них были красные скоморошьи рубахи. Но примечательно то, что происходило уже после представления. «Халдеи, – свидетельствует англичанин Джайлс Флетчер, – в продолжение двенадцати дней бегают по городу в шутовском наряде». Адам Олеарий, посещавший Россию в 1633–1634 годах, добавляет, что после представления эти актеры-скоморохи получали у патриарха разрешение надеть маску, шутовской костюм и бегать в таком виде по улицам с восемнадцатого декабря до Крещения, поджигая шутихами волосы и бороды прохожих; на головах у них были причудливо размалеванные деревянные шапки, а бороды вымазаны медом. «К ним относятся как к нечестивцам и причисляют к язычникам и безбожникам, которых ждет вечное проклятие, а потому их надо примирить с Господом и через обряд погружения в воду вернуть в лоно Церкви. Для этой цели выбирается день, когда празднуют Крещение. Люди, крестящиеся уже взрослыми, например, вероотступники или турки и татары, принимают крещение в ручье или реке, куда их окунают с головой, какой бы в эту пору ни стоял мороз: весьма нередко, чтобы добраться до воды, во льду приходится прорубать отверстие. Так поступают в частности с теми, кого зовут халдеями». Историк театра Николай Тихонравов также полагал, что этих актеров считали погрязшими в грехах язычниками, отлученными от Церкви. Поэтому их окунали в воду накануне Крещения Господня, чтобы отмыть от скверны. Независимо от статуса этого таинства, ясно, что речь идет об очищении, открывающем человеку дверь в новую жизнь. Данный ритуал венчал собой такое в высшей степени греховное действо, как беганье шутов по городу. Очищение совершалось по окончании тех двух недель, когда скоморохи-халдеи-язычники грешили, получив на то официальное разрешение патриарха. Переход от религиозной, сакральной сцены к разнузданной шутовской пляске превращал игру в грех (еврейских юношей якобы бросали в печь), в реальное грехопадение (богомерзкие пляски актеров на улицах). Изображать их богомерзкими грешниками было, по-видимому, явлением распространенным, иначе опричники Ивана Грозного не назывались бы «халдеями» в «Житии митрополита Филиппа», написанном, вероятно, между 1590 и 1610 годом. Поскольку очищать от скверны людей, участвовавших в представлении, благословенном Церковью, было нелепо, пляски на улицах становились той уловкой, к которой прибегали, чтобы показать греховную сущность актеров. Признать, даже косвенно, греховной игру, тем более официальную, значило объявить об отсутствии границы между игрой и реальностью, что напоминало и об отсутствии таковой между истинным и ложным. Взаимопроникновение игры и реальности оттого было таким глубоким, что связь между ними носила религиозный характер. Граница, разделявшая их, была столь же эфемерной и на европейском Западе: в 1655 году в Париже комиссия, состоявшая из докторов богословия, высказалась против обрядов посвящения в некоторые цеха, поскольку в них было что-то от религиозного ритуала. Питер Берк вывел из этого, что упомянутые богословы не отличали лжекрещение от пародии на него; впрочем, со второй половины XVI века в католической (равно как и протестантской) Европе обращение к религиозным мотивам подвергалось все более строгим запретам.

Несмотря на появление первых придворных увеселений, в XVI и большей части XVII века игра еще не пользовалась той защитой, какую ей позднее обеспечит начало секуляризации и обособление игрового пространства. Поэтому когда игра затрагивала образ царя, то подвергалась осуждению, поскольку не была выведена за пределы религиозной сферы. Сравнение с играми во Франции того же периода поможет нам понять эту встроенность политики в религию. Если верить Роберу Мюшембле, в конце XVI века смеяться и играть на улицах французских городов стало опасно. По его словам, закрепощение нравов и замыкание в своей скорлупе каждого индивида и каждой социальной группы были обусловлены потребностями абсолютизма. Однако такого объяснения явно недостаточно в случае России, где, на наш взгляд, весьма проблематично говорить об абсолютизме и где задачи управления по-прежнему были подчинены религиозному восприятию реальности. К российским условиям больше подходила модель Питера Берка. По его мнению, главной заботой западных церковных и светских властей было сохранение религиозной сферы посредством отгораживания ее от всего мирского, позднее же – защита нравственности, которой, как они считали, серьезно угрожали непристойность и необузданность народных забав и обрядов, способных вследствие этих своих качеств скатиться к политическим акциям. Натали Земон Дэвис показала, что до середины XVII века не предпринималось никаких сколько-нибудь систематических попыток покончить с «аббатствами балбесов», которые заправляли народными празднествами. Как и Дэвис, Питер Берк полагает, что в середине века Церковь наконец одержала победу в той войне, которую издавна вела против празднеств и увеселений. В России в этот же период достигли пика гонения на шутов. Однако синхронность этих процессов в России и протестантско-католической Европе не придает им одинакового смысла: слишком уж велико расхождение между ними. Во-первых, западное христианство было настроено несколько иначе, чем православное. Во Франции ограничились тем, что запретили проведение маскарадов в культовых сооружениях и на кладбищах. Правда, швейцарские кальвинисты после победы в их стране Реформации попытались ликвидировать «аббатства балбесов» и прочие «объединения дураков», но не особо в том преуспели. Питер Берк считает, что Католическая церковь хотела лишь очистить народные празднества от скверны, тогда как протестанты жаждали полностью их упразднить. Несмотря на указы, ограничивавшие или запрещавшие деятельность во Франции подобных «аббатств» и прочих «веселых братств», они сумели выжить, по выражению Земон Дэвис, в пределах дозволенного судебной системой. Каждый год братства получали лицензию на продолжение своей деятельности. Празднества нередко устраивались организациями: аббатства и братства совещались, переписывались, переговаривались с муниципальными властями, с парламентами, королем. По сравнению с той информацией, какой мы располагаем относительно народных увеселений во Франции в XVI–XVII веках, об их российских аналогах того же периода известно мало. Ясно, впрочем, что здесь речь шла о гораздо более разрозненных и стихийных выступлениях, случавшихся в связи с каким-нибудь праздником, таким как Масленица. Нужно добавить также, что во французских городах эти организации были профессиональными или территориальными, что свидетельствовало о наличии корпоративной жизни, которой в России не существовало. К тому же разного рода шутовские процессии не всегда приурочивались во Франции к праздникам, вроде Масленицы или Нового года, но устраивались также и для того, чтобы выразить недовольство королем (Париж, 1516), обличить местные власти (Дижон, 1576) или осудить разгул религиозных войн (Лион, 1580). Меры против этих шествий принимались только тогда, когда они выходили за границы дозволенного, непосредственно задевая церковные или светские власти. Следовательно, эти меры были обусловлены не богопротивным характером народных забав – хотя церковники без устали их клеймили, – а критикой политического толка, звучавшей со стороны названных братств и аббатств. Лионское шаривари 1668 года, которое от описанных выше событий в Твери отделяют всего два года, позволяет лучше осознать разницу между Францией и Россией. В Лионе во время празднества погиб человек, но правосудие проявило удивительную мягкость: не попыталось привлечь к ответственности виновных, хотя их имена были известны, ограничилось вынесением легкого наказания сообщникам и отказалось присудить компенсацию вдове убитого. Государственным и муниципальным властям, считает Земон Дэвис, эта потасовка районного масштаба должна была казаться крайне несущественной на фоне налоговых бунтов, с которыми они столкнулись несколькими десятилетиями ранее, и волнений из‐за нехватки хлеба, которых можно было опасаться в любое время. Право народа на развлечения, заключает исследовательница, оказалось более весомым фактором, и, несмотря на смерть одного из участников процессии, она отнюдь не стала последней.

Ситуация во Франции коренным образом отличалась от российской, где систематическое и кровавое подавление народных празднеств вроде масленичных гуляний тверских крестьян (которые французские власти, вероятно, сочли бы вполне безобидными, произойди они в их стране) свидетельствовало об ином мировосприятии. Управление людьми не мыслилось вне связи с Божьей волей. Политика еще не отмежевалась от религии. И поскольку речи и жесты, относимые к разряду игр, воспринимались в сугубо религиозном контексте, они не образовывали особого игрового поля, в котором перестали бы действовать привычные политические отношения между властью и подданными. В официальной идеологии московской Руси те действия, которые мы бы сегодня назвали игрой, не были самодостаточны, и не были отделена от этих отношений.

Нерелигиозная музыка, маски и переодевания были чужды и враждебны православию; их определяли как дьявольские и языческие, не делая особой разницы между ними. Мы уже показывали, что слова «язычник» и «поганин» (эквиваленты французского païen) означали также «чужеземец», «враг», «варвар», «нечестивец», «грубиян», «невоспитанный человек». Таким образом, сам язык служит свидетельством того, что политика, культура и даже география были встроены в религию, подчинены духовному, но от этого не менее цельному мироощущению. Именно в этом контексте игра в царя могла восприниматься в одном ключе с самозванчеством.

Глава VI. КТО ТАКОЙ САМОЗВАНЕЦ?

Когда появлялась подобная личность [самозванец], народ употреблял даже для этого известное подходящее выражение, что вот-де, «проявился такой-то», и личности эти он называл «явленными», как он привык выражаться о явлении чудотворных икон или мощей угодников.

Даниил Мордовцев. Один из Лже-Константинов

ДВА ЦАРЯ

Русская средневековая религиозная мысль допускала, что на троне может находиться не только «праведный», «истинный» царь, помазанник Божий, но и царь «ложный», ставленник сатаны. Изыскания П. В. Лукина позволяют утверждать, что народ знал о подобной альтернативе и рассматривал всерьез оба варианта. Однако со временем это противопоставление утратило ту четкость, какая была свойственна ему в прежние времена: царь мог действовать вопреки установленным нормам и при этом не восприниматься как лжецарь. Поскольку соответствие монаршего поведения божественной воле должно было оставаться чем-то сокровенным, касающимся лишь Бога и царя, для подданных не существовало внятных критериев легитимности действий правителя. В тех случаях, когда политика царя вызывала особенное недовольство народа, подлинность и легитимность монарха ставилась под сомнение: божьего помазанника подменили служителем сатаны. Следовательно, можно было сомневаться в подлинности того или иного конкретного царя, но царское достоинство как общий принцип эти сомнения не затрагивали. Однако речь не идет о концепции двух воображаемых тел короля, популярной в Византии и на христианском Западе. Напротив, очеловечивая царя, русский народ не отделял его физическое тело от тела мистического, чертога, где обитает его достоинство: он его этого достоинства лишал. Очеловечившись, монарх не мог больше считаться царем.

Таким образом, альтернатива «истинный царь, помазанник Божий – лжецарь, служитель дьявола» приводит – на фоне всяческих авантюр, дворцовых интриг, мятежей местного значения и масштабных восстаний – к очевидно парадоксальному результату. Крайняя степень сакрализации царя делает его легитимность неуловимой, давая место сомнениям в его подлинности и появлению конкурентов, то есть самозванству. Другими словами, самозванец появляется потому, что есть самодержец.

КТО ТАКОЙ САМОЗВАНЕЦ?

Вера в возможность существования как истинного, так и ложного царя становилась оружием в руках не только простонародья, но и бояр. Она составляла часть общей культуры. И само слово «самозванец» родилось, вероятнее всего, под пером литераторов того времени. Борис Годунов был выбран царем и помазан на царство. Однако Тимофеев и его, и Шуйского представляет лжецарями. Борис, пишет он, равно как и все подданные истинного царя, был раб, в лучшем случае рабоцарь. Раб, ставший царем, становился лжецарем. С Шуйским автор тоже не очень церемонится: «Василия, самоизбранна глаголема всея Руси царя», – пишет он, окрестив Шуйского «самовенечником». Борис и Отрепьев оба лжецари, уточняет Тимофеев: первый научил второго, как украсть престол, второй же, в свою очередь, подал пример другим лжецаревичам, которые пришли ему на смену. Бориса, Отрепьева и Шуйского следует считать ненастоящими царями: они захватили власть по своей инициативе. Тимофеев не был одинок в этом мнении. В источниках можно часто встретить такую характеристику Отрепьева: «сам себя назвал царевичем Дмитрием». Противопоставление личной инициативы божественному решению очень существенно. Оно предвосхищает появление слова «самозванец». Впервые подобное выражение применительно к царю использует, насколько мне известно, ростовский архиепископ Вассиан Рыло. В октябре 1480 года в письме к Ивану III он противопоставляет хана Ахмата, «самому называющуся царю», Ивану III, назначенному Богом. Термин «самозван» был известен по меньшей мере с XI века[1]. Однако я не встречал в источниках, появившихся в годы Смуты, слова «самозванец» по отношению к лжецаревичам[2]. Не исключено, что этот термин все же применялся, но крайне редко, если сравнивать его с другими выражениями, характеризующими претендентов на престол и их поведение: «лжецарь», «ложный царь», «самоцарь», «отступник», «лже-Христос», «нарекаяся Дмитрием царевичем», «предтеча Антихриста», «вор», «еретик», «чары», «бесовский соблазн». Лжецарь воспринимался преимущественно в контексте религиозной мысли, допускавшей существование магии, враждебной по отношению к православной вере. «Называние» царем приобретает особый смысл в том же семантическом поле. Вскоре после окончания Смутного времени «Псковская летопись» определяет Сидора, четвертого Лжедмитрия, действовавшего в Пскове, как «новонарекшагося». Тимофеев доказывает, что, вопреки внешнему впечатлению, царь Михаил Романов был «зван» не людьми, но Богом, и придумывает прилагательное, которому суждено будет закрепиться за лжецаревичами: они «самозваные», ибо не состоят в родстве с теми, на кого снизошла Божья благодать («неблагословна корене»). Они не «избранники» Божьи, а «страдническия четы» (скопище страдников). Лжедмитрий II обозначен здесь как «самозванец, новоотступник, отрекшийся от Бога и от истинной веры». Таким образом, термин «самозваный» применяется по отношению к лжецаревичам ближе к концу Смуты или, может быть, вскоре после ее завершения – в противовес божественной легитимности, приписываемой первому Романову[3]. Конфликт определялся такими терминами: выбор Бога и выбор человека, призванный Богом или самозваный.

Придуманное дьяком Тимофеевым и долгое время служившее ярлыком для мятежников, идущих против власти, это слово позднее перекинулось и на авантюристов, преследующих личные цели, и стало квинтэссенцией наследия Смуты. Не ограничиваясь фиксацией определенных явлений, это слово – может быть, как ни одно другое, – воплощает одну из важнейших граней русской истории.

ИСТОРИЧЕСКАЯ АЛГЕБРА

В западной литературе субъекты, выдающие себя за почившего или несуществующего монарха, обыкновенно обозначаются словами латинского происхождения: impostor (обманщик, узурпатор смысла или имени), «мистификатор» или «претендент». Использовать эти слова для перевода русского слова «самозванец» значило бы сводить смысл понятия к мистификации, обману, стремлению захватить трон – к второстепенным значениям слова, которое все несколько веков своего существования указывало в первую очередь на человеческую, а не божественную природу самозванчества. Самозванцем был тот, кого не призвал на царство Бог. Этимологически и семантически слов «самозванец» помогает осмыслить форму господства в России XVII–XIX веков, тогда как слово «мистификатор» этому осмыслению препятствует.

Земон Дэвис показала, что на Западе в начале XVII века в отношении мистификаций (imposture) произошел коренной перелом. Прежде мистификации воспринимались как нечто, принадлежащее миру чудес, волшебства, религии. После – как афера мошенников. То, что раньше считалось «странным» и имеющим отношение к чуду, теперь принадлежало расколдованному миру, где власть Бога не имеет прежней силы. Примерно с XVIII века успешные мистификации в Европе преимущественно были следствием не веры в потустороннее, а легковерия. В России тоже, конечно, случались мистификации, не нуждавшиеся в божественном оправдании, и в этом смысле к российским практикам тоже вполне подходит слово мошенничество. Но те, кто с начала XVII века претендовал на роль истинного царя, веками апеллировали к божественной легитимности: Святому Духу, отметинам на теле или просто к чудесам, спасшим им жизнь, когда их еще детьми пытались устранить злоумышленники. Прием, который они встречали у народа, зависел от степени доверия, внушаемого их обращением к чудесному.

В эпиграфе к этой главе писатель Д. Л. Мордовцев отмечает, что и в XIX веке народ уподоблял появление самозванца явлению чудотворных икон. Когда в основе некоего исторического феномена лежат коллективные репрезентации, установить точную дату прекращения его существования невозможно. Лишь на рубеже XIX–XX веков в результате вторжения в российскую политику модерности религиозная составляющая – отсутствие божественного предназначения – перестала быть определяющей чертой самозванства.

Хронологическое различие западного и русского восприятия самозванства указывает на синхронное существование двух вселенных, где время текло не синхронно: одна стремительно «расколдовывалась», другая, напротив, все больше скатывалась к сакрализации царя и его власти. Когда все сводится к нескольким десяткам лет, подобное несоответствие можно объяснить небольшим временны́м расхождением в рамках единой системы координат. Но когда это расхождение исчисляется столетиями, речь скорее должна идти о разрыве, о двух различных типах «исторической алгебры», как впоследствии назовет это Александр Герцен. Поэтому нам стоит, отринув эволюционистский подход, поместить самозванчество в самый центр децентрализованной политической истории – это, как мне кажется, единственный шанс разобраться в генеалогии российской политики.

Глава VII. АЗ ЕСМЬ ЦАРЬ

Самозванчество в России XVII в. было поистине массовой эпидемией.

П. В. Лукин. Народные представления о государственной власти в России XVII в.

«Хроническая болезнь», диагностированная В. О. Ключевским, в XVII веке приобрела, по выражению Лукина, характер эпидемии. Число случаев, которые он приводит, не оставляет сомнений: называть себя царем стало общим поветрием. Вербальное присвоение царского титула или места в царском окружении, к которому прибегали обычно для укрепления своего авторитета, по большей части не было узурпацией личности и уж тем более попыткой самозванчества. Однако власти не считали подобную банализацию слова «царь» невинной шалостью. Человеку, уличенному в том, что он назвался царским именем, грозило серьезное наказание. Так что же выражала эта «эпидемия»?

УМНОЖЕНИЕ «ГОСУДАРЕЙ»

«Я царь», «я помазанник Божий», «я государь»: нередко во время спора человек, стремясь доказать свое превосходство, отождествлял себя с монархом. Многие горожане, крестьяне и мелкопоместные дворяне, пострадавшие от произвола властей, жаловались: такой-то «ведет себя как царь» или просто «имярек – царь» (или хозяин). Это мог быть местный феодал, представитель монарха или любое другое лицо, превышающее свои полномочия. Воеводы, чтобы упрочить свою власть, любили повторять: «Я ваш царь». Когда какой-то стрелец в споре с крестьянином грозил ему именем «великого государя», крестьянин парировал: «Есть де кем хвалитца, наш де Фофан (имя помещика. – К. И.) болши вашего государя»; таким образом он давал понять, кто у них действительно всем заправлял. Всякий идентифицировал себя или своего собеседника с великим государем, членами его семьи или родственниками; случается даже, что целые семьи объявляли о родстве с царем. На протяжении всего XVII века отмечались случаи, когда люди выдавали себя за братьев царя, за его детей (иногда даже не указывая имени), соседей, приятелей, друзей, даже за царских шутов. Это было массовое явление, захлестнувшее страну и пронизавшее все слои населения. В нем участвовали крепостные, солдаты, воеводы, монахи. Кто-то, случалось, мог сболтнуть лишнее под воздействием винных паров или в пылу ссоры. Однако власти принимали болтовню всерьез, и влияние алкоголя не становилось смягчающим обстоятельством. Виновным, если их удавалось изобличить, грозило битье палками и кнутами, вырывание языков, ссылка или даже казнь.

Историк не располагает прямыми источниками для изучения народного мнения о царе в XVI веке, тогда как похожие документы, датированные следующим столетием, уже находятся в его распоряжении. Поэтому оценить степень новизны подобных умонастроений трудно. Однако мы все-таки можем предположить, опираясь на известные нам факты, что Смута смела заслоны, удерживавшие слово «царь» от опошления и повседневного использования народом. В XVII веке это слово то и дело звучало в разговорах, хотя они и осуждались за «несоответствие» официальной концепции: так, при первых Романовых начала вырабатываться новая судебная формула – «непригожие речи». Многие доносы были посвящены преступному уподоблению себя царю, нередко обозначавшемуся просто словом «государь».

Источники свидетельствуют, что в то время в стране был целый сонм царей и государей (эти два понятия взаимозаменяемы). Люди какого-нибудь местного «государя», например помещика, сравнивали своего господина с царем, утверждая при этом, что первый «главнее» и «лучше» второго или «равен» ему. Почти всегда эти слова произносились во время ссоры или спора, когда один из собеседников ссылался на службу «Великому государю», что должно было сделать его недосягаемым для нападок противника, на что последний отвечал, что не признает главенство «Великого государя», поскольку есть, дескать, и другие государи. Последние стояли ближе к простому смертному, чем царь, и зависимость от них была теснее. «Великий государь» был одним из многих, и его власть простиралась далеко не на всех. В подобным обозначением фигуры Государя проглядывает целая иерархия, в которой царь далеко не всегда самый главный, не всегда тот, кого больше всего боятся. Крестьяне, принадлежавшие Церкви, утверждали, что монастырские власти «больше», чем Великий государь. Для обитателей уездных городов было обычным делом говорить «наш царь – воевода», добавляя со значением: «он у нас под боком» или «что нам Москва? Наша Москва – … (следует название их города. – К. И.)». В этих источниках фигурирует редкий глагол «государиться», то есть брать на себя исполнение функций государя. Его употребляли в отношении зарвавшихся воевод, которые ведут себя словно государи, присваивая прерогативы царя.

Зачастую отождествление себя с монархом происходило, когда кто-нибудь старался выделиться из общей массы. Люди назывались царем или близким к нему человеком, когда стремились отстоять свои права, привилегии, полномочия, будто все это – монополия царя. Нет никакой необходимости называть имя конкретного монарха. Мечты о справедливости выражались не словами «Если б я был судьей…» или «Если б я был палачом…», но словами «Если б я был царем…». С другой стороны, любого, кто был в состоянии оказывать покровительство, имел возможность помогать, защищать или наказывать, могли окрестить «государем».

Подобная языковая стратегия отражает практику повседневного использования одного из аспектов идеологии монархической власти в России, оппозицию «Сам – остальные», «царь – холопы». По словам одного московита, приведенным в источниках, перед лицом государя все подданные равны, ни один не стоит выше другого. Впрочем, эта максима была справедлива не во всех случаях: широкое распространение элементов титулатуры отражало и иную реальность – воспроизведение в народной среде вертикальных отношений «хозяин – раб». Поэтому власть была затронута мистификациями на самых разных уровнях: появились, например, лжевоеводы. Не таило ли это опасность обесценивания понятий «царь» и «государь», которые, распространяясь все шире, присваивались столькими лицами? Тем более что среди произносивших непригожие речи были и такие, кто от разговоров (когда человек похвалялся родством с царем или каким-нибудь местным царьком) переходил к делу, пытаясь реализовать свои амбиции.

ДМИТРИЙ ОБРЕТАЕТ ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ

Одним из первых действий Михаила Романова была попытка покончить с лжецаревичами. С этой целью он приказал прилюдно повесить четырехлетнего Ивана Ворёнка, сына вдовы Лжедмитрия I Марины Мнишек. Она могла считаться законной царицей, поскольку была помазана на царство вместе с мужем. Проведя несколько лет в походах и скитаниях по центральной России, она была схвачена и окончила жизнь в тюрьме. Юному пленнику объявил войну сам патриарх. Неожиданным историческим отголоском той казни три века спустя стало убийство последнего русского императора и его детей, которым сопровождалось падение Романовых. Мотивы в обоих случаях были схожи: победители не желали допустить появление претендентов на власть, которые искали бы источник легитимности в прошлом, действуя самостоятельно либо становясь марионетками в чужих руках. Романовы закончили как и начинали, только роли палачей и жертв сменились на противоположные.

Успех Лжедмитрия вдохновил и других авантюристов. Уже в период между восшествием на престол Лжедмитрия I (1605) и избранием на царство Михаила Романова (1613) успели объявиться два десятка лжецаревичей. Наиболее эффективным способом было наследование успеха погибшего, но снискавшего славу лжецаревича. По такому сценарию развивались события в случае со вторым Лжедмитрием, а после его убийства в 1610 году – и с третьим (Исидором, или Сидоркой), который дал о себе знать в марте 1611 года и удерживал власть в Пскове до мая 1612-го. В том же году в Астрахани объявился четвертый Лжедмитрий. Волна распространялась так быстро, что даже Лжедмитрий II негодовал по поводу появления в Московии целого «сонма царевичей» вроде «сыновей» царя Федора Иоанновича Недвядки и Федьки. Один из самых значительных мятежей того периода разразился в 1606 году в Астрахани, где одновременно объявились три царевича: Август, Осиновик и Лавр. Август с 1607 по 1608 год сохранял в своих руках определенную власть; он безуспешно пытался двинуться к Москве на соединение с «царем Дмитрием», который, по слухам, был еще жив.

Слухи делали свое дело даже в отсутствии лжецаревича. В конце мая 1607 года жители Царицына, уверенные, что царь Дмитрий жив и здоров, взбунтовались против Василия Шуйского. В 1609 году в Литве распространился слух, будто бы царь Федор, сын Бориса Годунова, не умер, но бежал к германскому императору. В 1620–30‐х годах люди в частных беседах нередко признавались в верности Дмитрию, подчеркивая таким образом свою оппозицию правящему монарху. Образ Дмитрия продолжал жить и в 1646 году. В 1654 году за него принимали украинского гетмана Богдана Хмельницкого. В 1690‐м некий Ивашка называл себя сыном Ивана Грозного. На допросе он объяснял свой шаг голосами извне и надеждой на поддержку казаков.

В 1671 году был арестован некий Иван Клеопин. Он поведал, что еще ребенком был привезен из Москвы в Новгород, где его усыновил и окрестил некто Алексей Клеопин. Приемный отец звал его «царевич Ивашка», но он уверял, что на самом деле он царевич Алексей, сын правившего тогда царя Алексея Михайловича. У ворот Теребовской церкви в предместье Новгорода он сообщил нескольким родовитым горожанам, что собирается просить польского короля признать его и собрать для него войско, чтобы его венчали на царство в Новгороде. Собеседники не восприняли его слова всерьез: один даже принялся насмехаться над ним, называя «царем», что и стало причиной доноса. На допросах родственники несчастного, священник его прихода и знатные горожане, к которым он обратился со своей речью, показали, что Иван Клеопин в шесть лет повредился рассудком. Он пытался зарубить саблей родителей, ранил брата, хотел изнасиловать мать и порезал себя ножом; ему случалось рвать на себе одежду и бросаться в огонь. Два раза он был допрошен с пристрастием, но, несмотря на пытки, не сознался ни в чем, что хоть отдаленно напоминало бы заговор. Клеопин был официально объявлен сумасшедшим – и тем не менее повешен.

В 1673 году у казаков объявился царевич Симеон, чье имя отсылает к одному из умерших сыновей царя Алексея Михайловича. Этот лжецаревич, 22-летний Иван Воробьев, рассказывал, что якобы еще ребенком, при дворе отца, выказывал ненависть к боярам, за что те решили его извести. Человек, который должен был дать ему яд, сжалившись, убил вместо него другого ребенка. Сообщники «царевича» утверждали, что видели на его плече родимые пятна пурпурного цвета в форме царской короны, двуглавого орла и месяца со звездой. После ареста нескольких приближенных Воробьева, казакам пришлось пойти на уступки эмиссарам из Москвы: священник и ряд казачьих офицерских чинов осмотрели «царевича». Они обнаружили у него между лопаток восемь белых родовых пятен. Чтобы не ухудшать ситуацию, царский двор согласился на переговоры. Царь принял казачью делегацию, вручившую ему письмо от «сына». Таким образом, удалось в обход бояр, якобы изменивших царю, лично встретиться с последним, и отказ признать лжецаревича на этот раз исходил непосредственно от монарха. Доставленный в Москву казаками, юноша был четвертован.

Появление лжецаревичей обостряло международные отношения. С 1643 по 1646 год Москва и Варшава обменивались письмами и делегациями, пытаясь решить судьбу юного аристократа Яна Фаустина Лубы, который якобы узнал от отца, что он сын Дмитрия и Марины. Его доставили в Москву, но благодаря настойчивости поляков и ввиду того, что перспектива мирных отношений с соседом перевешивала другие соображения, он был освобожден и отослан на родину, после того как поклялся больше не называть себя царевичем. Еще один «сын» Дмитрия действовал в 1639–1643 годах в Молдавии, но в конце концов был схвачен и казнен. В течение десяти лет, с 1642 по 1652 год, Москва посылала эмиссаров то в Варшаву, то в Константинополь, то в Швецию, внимательно следя за перемещениями Тимофея Анкудинова (называвшего себя «царевичем Шуйским») по Польше, Турции, Болгарии, Италии, Украине, Австрии и Венгрии и требуя его ареста. Шведская королева Кристина предоставила Анкудинову убежище, но в конце концов выдала его России в обмен на выгодное торговое соглашение.

ФУНКЦИИ МИСТИФИКАЦИИ

Рост числа лжецарей сопровождался умножением функций мистификации. В числе разоблачителей одного самозванца мог выступать другой: например, Лжедмитрий II, силясь придать большую достоверность собственной лжи, распекал иных самозваных «царевичей». Когда пошли толки о самозванстве Лжедмитрия I (дескать, он не настоящий царь, а Гришка Отрепьев), тому спешно понадобилось прикрыть одну ложь другой: он всюду начал появляться в сопровождении некоего Леонида, представляя его как настоящего Отрепьева. В обмен на помощь, оказанную Сигизмундом в сборе армии, Дмитрий обязался вести благоприятную по отношению к Польше политику, но, взойдя на престол, не спешил выполнять обещание. Тогда Сигизмунд отправил к нему посланца, который, желая показать новому царю всю шаткость его положения, под видом угрозы передал ему давно ходивший слух о том, что Борис Годунов-де не умер и скрывается в Англии. Василий Шуйский, в свою очередь, прибег к мистификации для борьбы с тенью Лжедмитрия I. После успеха устроенного им переворота он представил московскому люду мнимых отца и мать Гришки Отрепьева, уверявших, что свергнутый царь не кто иной, как их сын. Все еще одержимый «пагубной мыслью о живом Дмитрии», он устроил новую мистификацию – большую публичную церемонию, продолжавшуюся несколько дней, вокруг «чудесно сохранившегося тела истинного Дмитрия», пролежавшего в земле семнадцать лет. Ради этой цели Шуйский якобы приказал убить ребенка, которого и похоронили в ту же ночь в Угличе. Утром группа видных бояр в сопровождении патриарха эксгумировала труп «царевича Дмитрия». Свидетель событий француз Жак Маржерет утверждал, что они «нашли его тело нетленным, а платье таким же новым и целым, как при погребении, и даже орешки он по-прежнему держал в руке». Поддельное «подлинное тело» было с большой помпой перевезено в Москву, где его ждал царь со свитой и жители города. Склонившись над ним, мать Дмитрия Мария Нагая воскликнула: «О, теперь я вижу: это и взаправду Дмитрий, убиенный в Угличе. Божьей милостью его тело и сейчас такое же нетленное, как когда его опускали в гроб». Несколько больных чудесным образом исцелилось близ тела Дмитрия, и Церковью он был официально признан святым.

В процессе Смуты политическая мистификация сильно сказалась в борьбе элит. А народ научился ее использовать. С начала XVII века та сила, которую уже называли самозванчеством, стала излюбленным средством противодействия угнетению, но столь же часто и орудием в руках авантюристов. Впрочем, граница между двумя полярными вариантами часто была весьма зыбкой. Принимая в расчет лишь личные цели лжецаревичей, мы упускаем из виду интересы коллективных субъектов, которые присваивали конфликт себе и оказывали на него существенное влияние. Самозванец вполне мог преследовать личные, корыстные цели, но он не был в силах предсказать последствия своего выхода на сцену. Приведем пример социального присвоения индивидуального акта, найденный исследовательницей Валерией Кивельсон: в июне 1665 года воевода Сергей Быков, назначенный царем в Лухский уезд, отправил одного из своих людей, Щигалева, на розыск по деревням тех подданных, кто не явился в местную администрацию для выполнения задач, возложенных на уездное дворянство. По пути Щигалев встретил двух бродяг: простого служилого человека Ивана Маслова и беглого солдата из донских казаков Ивана Аксаева. Маслов прилюдно заявлял, что послан царем на смену Быкову. Москве пришлось дважды обращаться к Быкову с предписанием отправить эту парочку под конвоем в Москву, что по обычаю должно было делаться за счет местного бюджета. Во втором послании двор обвинил Быкова в «безмерной скупости», помешавшей ему послать виновных в столицу, что свидетельствовало о небезосновательности враждебного отношения к воеводе местного населения. В ответном письме Быков просил прощения и объяснял, что отправил в Москву Аксаева, а Маслов таинственным образом исчез. Жители уезда, вне сомнения, содействовали его бегству. Все луховское население, включая местное дворянство, недовольное своим положением, прекратило подчиняться Быкову и встало на сторону Маслова, утверждая, будто верит россказням пары мошенников. Неважно, подлинная это была вера или притворство: нас интересует ее функция. Каждый искал в этом свою выгоду: местное дворянство пыталось уклониться от службы, горожане и крестьяне видели в том возможность не платить налоги и увильнуть от обязанностей, возложенных на них в городе. Но поскольку их отказ затрагивал две важнейших сферы – налоги и службу, – они нуждались в благовидном предлоге. Маслов как раз такой предлог предоставил. Таким образом, народ мог какое-то время протестовать против официального порядка «назначений» и бойкотировать его, сохраняя царскую власть, представляемую Масловым.

Смутное время закончилось откровенной инверсией привычных норм: Михаил Романов, холоп перед царем и Богом, – пусть его семья и породнилась с Иваном Грозным через первую жену Анастасию Романову – стал царем, то есть великим государем. Кроме того, он был четвертым царем за прошедшие пятнадцать лет – после Бориса Годунова, Дмитрия и Василия Шуйского. Все те риторические приемы, которые пустил в ход Тимофеев, силясь доказать легитимность нового царя, свидетельствуют прежде всего о необходимой легитимации этой политической инверсии. Народу, привыкшему к наличию сразу нескольких царей, многих из которых выбирала толпа, труднее всего было принять ту часть официальной идеологии, которая приписывала царский статус, а стало быть, и подлинность лишь одному царю за раз. Историография традиционно изображает народ наивным… Но еще вопрос, кто заблуждается больше, крепостные крестьяне той поры или историки последних двух веков.

КОГДА НАРОД ДЕЛИГИТИМИЗИРУЕТ ЦАРЯ

Эта глава начиналась с вывода, к которому пришел П. В. Лукин: отождествление себя с царем стало в XVII веке настоящей эпидемией. Так что же выражала эта эпидемия? С одной стороны, это свидетельство коллективного присвоения физического тела царя. С другой, в отсутствие писаных правил, определяющих границы царской власти, – воплощение народных устных и весьма емких толкований функций власти. Развернем два эти тезиса.

После Смутного времени к опыту самозванчества обращались снова и снова, пытаясь достичь личных целей или выражая общие чаяния. Народ взял за обычай объявлять правящих монархов лжецарями или делегитимировать их по умолчанию, признавая истинным царем самозванца. Теперь бунтовщики могли бороться с правящим монархом, не посягая на святость божественного замысла, не совершая греха, ведь если правящего монарха объявляли лжецарем, его тем самым лишали связи с Богом. Своеобразие самозванчества заключалось в том, что оно разделяло власть, в конечном счете принадлежащую Богу, и ее земного носителя. Утверждая, что некий почивший царь или царевич, считавшийся «справедливым», на самом деле не умер, или признавая легитимность самозванцев, суливших людям землю, свободу и веротерпимость, подданные демонстрировали, что высший, глубинный смысл существования царя состоит в том, чтобы быть праведным. В это же время Яков I тщился стать теоморфным монархом, видимым Богом, назначаемым невидимым Богокоролем. Иначе говоря, монархом, который был бы неспособен совершить ни один дурной поступок и не подлежал бы суду. В такой обстановке члены палаты общин заявляли, что у «подданных есть права, гарантированные законами, которые пусть и проистекают от замещающего Бога на земле, все же обязательны и для него самого, ибо, принятые по его божественной воле, они не могут не быть справедливыми, даже если ныне король почему-то думает иначе». С английским королем можно было бороться во имя этого самого короля. Русская мысль развивалась в ином ключе. Царь справедлив, в противном случае он не царь, даже если занимает царский престол. Иными словами, самозванчество есть орудие народа, призванное лишить конкретного царя его божественной сущности, если возникнет такая необходимость. Пусть манера называть себя царем и стала «в XVII веке массовой эпидемией», наплыв царей и царевичей не противоречит сакральной природе царя. Сакральность царя – отвлеченное понятие; ею наделено скорее слово «Царь», царское достоинство. К конкретному царю, занимающему престол в определенный момент, она применима в гораздо меньшей степени; став вещью относительной, она может быть отнята у него в любой момент. В этом случае народ не говорит, что достоинство царя утратило свою божественность, поскольку только Бог может даровать достоинство и власть. Народ объявляет ненастоящим конкретного царя или, чаще всего, признает «истинным государем» какого-нибудь самозванца. Самозванчество – это попытка сказать, что если царь нехорош, значит, это не настоящий царь. Настоящий монарх, избранник Божий, может быть только хорошим царем. Но если подобный изоморфизм между правящим царем и Богом когда-то и присутствовал в коллективных представлениях, то это, похоже, было до начала Смуты, в частности, при Иване IV. Источники склонны подтверждать наличие коллективной веры в неразрывную связь между царем и Богом. С момента прихода к власти Бориса и начала Смуты все изменилось: ни один царь отныне не был хорошим царем, потому что в дело вмешался человек.

Изоморфизм, эта квазигомогенность Бога и царя, стал требованием, предъявляемым к каждому монарху, оружием, направленным против него. Гомогенность больше не считалась врожденным качеством, передающимся по наследству. Если абстрактный царь должен был быть справедливым и набожным, то конкретному царю, находившемуся у власти, приходилось доказывать соответствие этим представлениям своих действий, так как сакральность уже не распространялась на него автоматически. Для каждого конкретного царя она стала желанной, но никогда полностью не достижимой целью. Для народа она была требованием и условием: когда последнее не выполнялось, возникал повод для протестов, а то и мятежей. В этом смысле самозванчество выступало созидательной силой, потому что являлось фактором перемен.

Мы привыкли считать, что Кровавое воскресенье 1905 года, когда по приказу Николая II была жестоко разогнана мирная демонстрация, пришедшая молить его о помощи, положило конец сакрализации образа царя. Между тем история самозванчества показывает, что сакральность этого образа была подорвана за три века до указанных событий. С конца XVI века она перестала быть данностью, непреложным свойством каждого конкретного царя. После смерти Федора Ивановича и вмешательства различных слоев населения в борьбу за престол сакральность царей была безнадежно подорвана. Общепринятая периодизация политической истории России нуждается в пересмотре.

Когда подданные утверждали «я – Божий помазанник», это свидетельствовало не только о падении статуса правящего монарха, но и об обесценивании образа самого Бога, сведенного к простому орудию, которое можно использовать по своему усмотрению в зависимости от обстоятельств. Тем не менее в подобных утверждениях сохраняется мысль о трансцендентной легитимности царской власти. У самозванства есть свои границы, которые оно не может преодолеть. В таких странах, как Англия, где в определенные периоды истории действовал принцип двух тел короля, сформулированный Канторовичем и предполагавший отделение политического, нематериального тела короля от собственно монарха, человека из плоти и крови, оппозиция политике короля не влекла за собой его дискредитацию во имя подлинности его физического тела. В Лондоне монарх мог считаться плохим, но в то же время подлинным королем. Оппозиция королю открывала путь политической борьбе, потому что под вопрос ставилась (или по крайней мере могла быть поставлена) непосредственно его политика. В России, где народное недовольство зачастую ставило под вопрос подлинность царя, и часто этим исчерпывалось, сохранилась концепция самодержавного правления. Отсутствовало поле, на котором могла сформироваться политика. Самозванчество, по-видимому, не только не вело к секуляризации политической мысли, но и, напротив, вписывалось в религиозную картину мира и, в свою очередь, ее укрепляло.

Такой ситуация была в середине XVII века, но тут одно событие, «вздыбившееся мгновение», как назвал бы его Фуко, пробило брешь в защитной системе самодержавия.

Глава VIII. КАК НИЗЫ ЧУТЬ БЫЛО НЕ ИЗОБРЕЛИ СОВРЕМЕННУЮ ПОЛИТИКУ

Пусто место свято не бывает.

Парафраз русской пословицы «Свято место пусто не бывает»

Как мы только что показали, самозванчество, ставя под сомнение подлинность отдельных монархов, но не покушаясь на систему, не было ориентировано на политическую борьбу. Однако «вздыбившееся мгновение» Фуко – в данном случае вооруженное восстание значительной части народа под предводительством Разина – пробило в защитной системе самодержавия брешь, через которую проступила политика; и хотя брешь была ничтожно мала и узка, важен сам факт ее появления и то, что движущей силой здесь выступили низшие слои населения. Русский путь к автономизации политики непривычен европейцам, ведь его определяли не слова, постепенно становившиеся объектом собственной рефлексии, не философия – но магия.

Столь же парадоксально смотрится история Степана Разина и в контексте российской традиции, ибо бунтовщики сумели нащупать дорогу к политике при помощи самозванства, которое вплоть до этого момента лишь отдаляло подобную перспективу. Наш тезис, развернутый ниже, состоит в том, что в России магия возвела опыт социальной борьбы на тот уровень политических требований, которые и были характерны для Нового времени. То, что одним из средств создания современной политики стала магия, не может не удивлять. При мысли о генезисе современной политики в Европе на ум сразу приходит несколько великих имен: Никколо Макиавелли (1469–1527), запрещенный в России вплоть до XIX века – первый русский перевод «Государя» вышел только в 1869 году; Джованни Ботеро (ок. 1544–1617); Томас Гоббс (1588–1679). Они заложили основы понимания политики как особой сферы, отделенной от религии, тогда как в России первые контуры современной политики были намечены в 1670 году восставшим народом, который выражал себя то через миф, то через светский дискурс и обращался к магическим ритуалам в рамках парадигмы самозванчества. В 1669–1671 годах Алексею Михайловичу пришлось столкнуться с восстанием поистине грандиозных масштабов. Помимо казаков, в нем участвовали крепостные и свободные крестьяне, староверы и инородцы, жившие по Волге (калмыки, татары и проч.), которых подтолкнули к этому угроза закрепощения и притеснения на религиозной почве.

Разин утверждал, что хочет «чорным людям дать свободу» и «мирских кравапивцев вывадить». Двор, в свою очередь, судил бунтовщиков по иным критериям: «И в той своей дьявольской надежде вы, воры и крестопреступники Стенька и Фролко, со единомышленники своими похотели святую церковь обругать, не ведая милости великого бога и заступления пречистыя богородицы <…>, уповая на дьявольскую лесть». С одной стороны – социальные и политические требования, с другой – анафема. Речам бунтовщиков о земной основе политики царь противопоставлял апелляцию к потустороннему. Во второй трети XVII века в России низы общества делали первые шаги в сторону целенаправленной политической деятельности со светской повесткой, в то время как царский двор цеплялся за средневековые представления о мире. Впрочем, целесообразно уточнить эту картину: если бы изобретение современной политики было столь же очевидным, как противопоставление речи Разина и речи царского двора, дальнейшая история России была бы иной. В частности, народные протесты затрагивали бы саму власть, а не восстановление на троне «истинного царя».

В августе 1670 года в ходе восстания Разин сообщил, что царевич Алексей Алексеевич, о чьей кончине было объявлено несколькими месяцами раньше, примкнул к их движению, якобы посланный отцом для борьбы с изменниками. Неизвестно, действительно ли в их рядах был человек, выдававший себя за лжецаревича. Странным образом его так и не представили публике. Однако отсутствие физического лже-Алексея оказалось средством, пусть и основанном на магических процессах, которое позволило повстанцам приблизиться к принципам современной политики.

МЯТЕЖНИКИ И КОЛДУНЫ

Люди Разина утверждали, что от вражеского оружия их «оберегают» магические заклинания: будто бы именно они заставили замолчать пушки, оборонявшие Царицын, именно они спасали Разина от пуль и сабель. Среди вождей восстания были и женщины, под началом некоторых из них находилось по несколько тысяч человек. Двор объявлял их ведьмами. Одну из них сожгли на костре вместе со всеми ее «ведовскими книгами». После того как Разин был схвачен, его держали в притворе Старочеркасской епископской церкви, где магический дар бунтовщика должен был быть скован Господней силой. Когда же его везли в Москву, он должен был сидеть в той позе, в какой на известном лубке XVII века изображали колдунов. Разина и его людей обвиняли в «соблазнении» малых сих: глагол «соблазнять» («прельщати») обозначал одновременно и бесовские действия, и колдовские манипуляции. Восстание подавалось властями как измена, но одновременно власти особо подчеркивали участие мятежников в магических обрядах. Речи вождей восстания были объявлены «прельстительными». Этот пункт стал основой обвинения: «Ведомо нам, великому государю, что вор и богоотступник и изменник казак донской Стенька Разин <…>, обольстя в Астрахани и на Царицыне и на Саратове и на Самаре тутошних жителей, городы поимал», «посылает прельщать вас, всяких чинов людей, злыми своими всякими воровскими прелестями <…>», «и вам бы <…> ни на какие ево воровские прелести не прельщатца и никаким ево воровским письмам ни в чем не верить». Сам царь не сомневался, что Разин колдун.

ПРЕСТУПНЫЕ ЗАКЛИНАНИЯ

Вторая глава Соборного уложения 1649 года касалась «государевой чести»; она была посвящена защите особы, здоровья и чести царя от преступных речей, измены и скопа, то есть заговора. В первой статье этой главы говорилось главным образом о защите монарха от магических актов и заклинаний. Глагол «оберегать» указывает в том числе и на магические действия, ибо «оберег» означает заклинание, призванное в первую очередь защитить от злых чар и других напастей. Даже если обвиняемый в своих действиях не шел дальше «голого умысла» то, согласно Уложению, его проступок должен был считаться преступлением, а сам он подлежал наказанию – вплоть до смертной казни. Недонесение о магических заклятиях тоже каралось смертью. «Произносить слова» либо «думать или хотеть осуществить» некое «дело» против царя – уже само по себе преступление. Поскольку преступные намерения открываются через «слово» или «дело», юридическая формула звучала так: «Слово и дело государевы». Одним из наиболее частых обвинений против осужденных по статьям второй главы было произнесение «заговорных слов». Еще в конце XIX века заклинания продолжали называть «словами», нередко чтобы отличить их от «молитв». Изменения, привнесенные в формулу «слово и дело» Петром Великим, усиливали связь между словопреступлением и здоровьем/честью монарха, подтверждая таким образом, что целью законодателей было наказание за преступные слова[4].

Считалось, что непристойные слова, как их определяли власти, также могли обладать магическим действием и иметь связь с политикой, даже если за ними не стоял коллективный заговор. В 1723 году некий дьячок был бит кнутом за то, что, узнав о новом рекрутском наборе, воскликнул «разве императору нашему рука заболит, то обрекается нашу братью в солдаты не брать». В данном случае состав преступления («произнесение заговорных слов») был налицо, поэтому никакие уверения несчастного, будто он говорил без злого умысла, не были приняты во внимание. Как писала этнолог Е. Н. Елеонская, в России в XVII–XVIII веках слову приписывали самостоятельную силу, которая могла действовать независимо от воли говорившего. Поэтому авторы доносов и докладов, поступавших на имя монарха, всячески подчеркивали, что не смеют повторить слова, произнесенные обвиняемым о царе.

Когда колдун произносил заговор против монарха, он, говоря, тем самым делал; его слово самим фактом своего существования возвещало, что царь будет действовать в соответствии с желаниями заклинателя. Такое слово само по себе есть дело.

СВОЕОБРАЗИЕ СТЕПАНА РАЗИНА

Утверждая, что царевич Алексей примкнул к восставшим, Разин вновь актуализировал самозванчество, однако между ним и прежними массовыми движениями существовали важные различия. С одной стороны, он привнес новый элемент в многочисленные городские и сельские бунты (1634, 1638, 1646, 1648, 1650, 1662), ибо раньше там не звучала тема самозванчества. С другой стороны, его восстание отличалось и от мятежей времен Смуты. Эти последние проходили через три последовательные стадии. Сначала разносился слух о том, что царевич Дмитрий жив. Затем объявлялся претендент на престол. И наконец, вспыхивала смута. В интервале между распространением слуха и началом смуты должен был появиться лжецаревич. Тот же сценарий прослеживался и в других эпизодах Смутного времени: явление на публику «спасенного» царевича, которого требовали народ или казаки, было определяющим, обязательным элементом всего предприятия.

В случае Разина крестьяне восстали с именем царя Алексея Михайловича на устах: атаман звал своих людей идти против бояр, изменивших царю. В первые месяцы восстания, до сентября 1670 года, в обращениях к «черным людям» постоянно фигурировало имя царя, хотя после помянутой даты оно встречалось реже. В мае, уже после начала восстания, Разин публично выразил сомнение в случайности последовавших друг за другом смертей царицы и двух царевичей, Симеона и Алексея (1669 и 1670). Из этого он сделал вывод о необходимости мести изменникам и возвращения «свободы черным людям», повторяя известный стереотип: «Царь желает нам волю дать, но бояре тому противятся и ближних его извести хотят». Только в августе Разин объявил, что в их рядах находится царевич Алексей. При этом он по-прежнему признавал власть царя. Однако в сентябре и октябре мятежники принесли клятву верности царевичу и призвали народ молиться за него, а также за Разина и иногда за прежнего патриарха Никона, но не за царя. Таким образом, в 1670 году начало мятежа предшествовало появлению слуха о спасенном царевиче.

Во времена Смуты претендентов на царский престол представляли публично. Разин же сообщил о присутствии Алексея в рядах мятежников, но не предъявил его народу. Согласно источникам, население областей, охваченных восстанием, никогда его не видело, и ни в одном официальном документе нет упоминаний о человеке, который бы выступал в этой роли.

МАГИЯ СЛОВ

Власти утверждали, что Разин «лжет», как «в речах», так и «в прелесных письмах». «Люди в розных местех пошатались (под «пошаткой» подразумеваются легковерие, предрассудки. – К. И.): многие к ним (бунтовщикам. – К. И.) пристали». Слово-обман Разина представляло собой акт презентификации, выполняя ту же функцию, что и магический заговор, функцию, тождественную той, что описывалась и осуждалась в Уложении, поскольку подобные слова угрожали здоровью и чести царя. Было достаточно ее произнести, чтобы царевич материализовался. Слово-миф само по себе есть демонстрация. Презентифицировать Алексея через слово и было «дело». Царевич становился «делом», даже если его существование было воплощено только посредством вербального акта. Разин обогатил практику самозванчества тем, что у него царевич был явлен в двух ипостасях: он присутствовал словесно – в речи, где называли его имя, – и отсутствовал телесно.

Но почему мятежники не захотели облечь царевича в плоть и кровь? Почему в 1670 году его присутствие было необходимо на вербальном уровне, а на физическом им пренебрегли? Для кого и для чего освобождали место, делая плотскую ипостась будущего царя Алексея принципиально недоступной, недостижимой для человека? Мне представляется, что явление царевича было отложено ими на случай взятия Москвы. Подобная цель в той или иной мере прослеживается по вербальному присутствию лже-Алексея в описаниях сражений, наиболее близких к Москве.

С одной стороны, заставляя присягать на верность царевичу, Разин отодвигал Алексея Михайловича в тень или вовсе предавал его забвению. Одного попа, отказавшегося присоединиться к восстанию, мятежники обвинили в измене «царевичу государю Алексею Алексеевичу и Никону патриарху и батюшку нашему Степану Тимофеевичю», не упоминая Алексея Михайловича, хотя вначале он был ими же поднят на щит. С другой стороны, их собственный государь, царевич Алексей, был вдвойне недоступен: он официально мертв и телесно невидим. Стало быть, существование этого государя полностью подчинено целям мятежа, ведь его материальное отсутствие избавляло мятежников от необходимости иметь дело не только конкретно с ним, но и с государем вообще, обязательным символом всех городских бунтов, тем подводным камнем, на который они все наталкивались и из‐за которого терпели крах. Решающим моментом московских бунтов 1648 и 1662 годов стала встреча народа с царем у стен его дворца: люди хотели быть услышанными Государем, но сам факт проведения этой аудиенции только укреплял власть царя. Восстание Разина меняло перспективу: участники нашли средство избежать зеркальных отношений с царем в случае победы. Это стало возможным в рамках магического мышления без ритуала, после нескольких десятилетий беспорядков и двух бунтов, окончившихся неудачей при телесном царе.

ГОСУДАРЬ БЕЗ ТЕЛА

Простое упоминание физического тела государя нередко влекло за собой наказание. По всей видимости, объяснить этот феномен какой-то одной причиной нельзя. Вероятно, власти боялись магических заклинаний, способных навредить монарху, а может, дело было в растущей сакрализации его особы. В правление Алексея Михайловича во время богослужений царя начали называть святым, и эта тенденция, как показали В. М. Живов и В. А. Успенский, постепенно усиливалась, достигнув пика в девятнадцатом столетии, когда «святым» объявлялось все, связанное с монархом (кровь императрицы, воля царя…).

Разин и его люди выдвинули против царствующего государя его дискурсивного двойника, бестелесного будущего Государя. Они словно решили не нарушать закон произнесением непристойных слов, доведя до абсурда официальное представление о монаршем теле, отраженное в судебной практике. Делая тело царевича незримым, мятежники не просто подчинялись запрету: они выстраивали собственный образ владыки и помещали его в тройной вакуум (они игнорировали правящего монарха, лишили его имени и создали бестелесного Государя), который образовался благодаря их усилиям.

Новый образ владыки принадлежал им; не только потому, что они его придумали, но и потому, что они дали ему другое имя. По сообщению одного воеводы, мятежники утверждали, что с ними шел Нечай-царевич Алексей Алексеевич. Бунтовщики объясняли, что Нечай – это также их ясак. «Нечай», таким образом, сливался с именем царевича, образуя новое понятие – «Нечай-царевич-Алексей» – посредством присвоения семантических свойств Нечая царевичу Алексею. Прилагательное «нечаянный» означает «прибывший раньше, чем предполагалось», «нежданный», но также – «явленный», в каковом смысле оно фигурирует в названии одной из икон Девы Марии («Нечаянная радость»), чье почитание в народе хорошо известно. Иностранный свидетель писал, что они называли своего царевича Нечаем, будто он нежданно был послан им Небом. Называя царевича по имени, бунтовщики презентифицировали его; называя его иначе, чем принято, они расширяли его семантическое поле. Нежданное-не-тело, посланное небом, невидимо – и в то же время актуализирует миф: оно тут, рядом. Бунтовщики развенчали правящего монарха – и в то же время придумали ему наследника, который не имел воплощения.

НОВАЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ ВЛАСТИ

Итак, царевича окружала пустота, но, как гласит русская пословица, свято место пусто не бывает. Какую роль предназначал себе Разин в будущем? Наши скудные источники не содержат на этот счет никаких прямых указаний. Однако мы знаем, какие намерения приписывались Разину. Согласно газетам, выходившим в Риге на шведском языке, Разин требовал, чтобы его признали царем Казани и Астрахани. Польско-литовский посол Юрий Мысык высказывался в том же смысле, что и рижская пресса: «Цель восстания не только в том, чтобы добиться свободы для Волжских и Донских земель, но и чтобы основать новое королевство». Разин – будущий царь? Именно так думал голландский авантюрист Ян Янсен Стрейс, который, встретившись с казацким атаманом, писал: «Разин нисколько не сомневался, что в скором времени займет царский трон». Не подлежит сомнению, что из всей троицы, за которую разинцы побуждали молиться народ, сам Разин, в отличие от опального и ссыльного патриарха Никона и едва ли способного кого-либо побеспокоить бестелесного Алексея, был единственным, кто в случае победы имел возможность действовать.

Между тем Разин не был самозванцем. Это существенный момент. Он не претендовал на богоизбранность. Он не называл Алексея Михайловича лжецарем, чтобы примерить на себя роль царя настоящего. Выступив от его имени, он постепенно полностью перестает упоминать его. Народная рецепция, и в частности фольклор, не изображают Разина самозванцем. Народ не приписывает ему царского происхождения. Чтобы лучше осознать этот факт, сравним его с Пугачевым, который остался в фольклоре тем, кем тщился представить себя в реальности: Петром III. И напротив, в песнях Разинского цикла всячески подчеркивается его низкое – не царское и не дворянское – происхождение. Впоследствии этот образ проник и в одну из общих фольклорных тем, в рассказ о поединке казака с царем, из которого первый вышел победителем. Сочинители песен вложили в уста казака слова: «Я не царских и не боярских, / А я Стеньки Разина сын». Источником его власти был не Бог, а народная сходка. Одна из основополагающих традиций царской власти, приписывание высшей власти Богу, была таким образом дезавуирована.

Строя образ бестелесного мистического тела царевича на глазах у его отца, «телесного царя» Алексея Михайловича, мятежники, как ни странно, оперировали вполне материальными категориями. Ведь ими руководило вполне земное, не мифическое тело их государя Разина, которым они в случае победы могли заполнить созданную ими пустоту. Это земное тело обладало властью, чья легитимность была основана на социальном представительстве, коренившемся в реальном, а не потустороннем мире. Такой материальностью было и само Разинское восстание, и его дискурсивное орудие, имманентное движение, направленное на борьбу за власть во имя народного блага и, таким образом, таившее в себе ростки современной политики.

Подведем итоги. Выдумав телесно незримого царевича, разинцы низвели государя до состояния бестелесности. Царь стал в подлинном смысле слова недоступным, словно отрезанным от реальности. Помогая монарху окончательно перейти в трансцендентное состояние, мятежники расчищали пространство для размышлений о суверенной политической власти, об имманентной, основанной на социальном представительстве легитимности. Политика, направленная на сакрализацию Романовых, произвела неожиданный эффект: недоступное тело царя открыло доступ к современной политической концепции власти.

Отец, помазанник Божий, был отодвинут в тень, сын оставался фикцией: для народного вождя, не претендовавшего на роль наместника Бога на земле, освободился трон, который в коллективном сознании оказался наделенным имманентной легитимностью. Разинцы словно переиначили на свой лад известную пословицу «свято место пусто не бывает», где под святым местом первоначально подразумевался трон. Их вариант, «пусто место свято не бывает», позволяет оценить дистанцию, отделяющую производную от оригинала.

НА ПУТИ К МОДЕРНОСТИ

Я не забываю ни о скудости источников, ни об уязвимости их содержания, ни, наконец, о кратковременности маневра с бесплотным телом, к которому прибегли восставшие. Поэтому, приступая к финальной части этой главы, необходимо быть вдвойне осмотрительным в выводах.

Трещина в ткани русской политической культуры. Эта трещина заметна в разнообразии языка. Представители власти описывали восстание в рамках трансцендентных понятий (отступничество, бесовский соблазн). Бунтовщики идентифицировали врагов по социальным функциям и клеймили эксплуататоров «честных людей». Русская культура XVII века была еще едина, ориентировалась на одни и те же символы. Однако борьба с закрепощением, ограничением казачьей вольницы и колонизации, равно как этнические и религиозные требования, привели к первой трещине, к робкой и не вполне осознанной попытке отделить мирское от Божьего и придать действиям людей политическое измерение в современном значении этого понятия.

К иной модерности через архаику. Указав на эти новации, необходимо сделать оговорку: у участников восстания светский язык соседствовал с языком божественного откровения. На фоне всеобщей веры в трансцендентное происхождение власти, о чем красноречиво свидетельствовала клятва Нечаю, почти не ощущался политический уклон восстания. Словами «царевич», «клятва верности», «молитвы» вполне можно было изобразить привычные властные отношения с фигурой царя. Однако если русские монархи и назывались Божьими избранниками, все же никто из них прямо не утверждал, что он посланец Небес. Мятежники в этом смысле пошли дальше. Придумав Нечая, они порвали с хитроумными построениями политической теологии царского режима: возвели ее в абсолют и сделали невыполнимой.

Однако в 1671 году восторжествовал традиционный порядок. Трещина не превратилась в разлом. Тем не менее мы можем фиксировать новое восприятие власти, расходившееся с официальной концепцией. В России второй трети XVII века мысль о монархе, вышедшем из народной среды, и о монархической власти, опирающейся на мнение народной сходки или даже подчиняющейся ему, не могли быть претворены в жизнь. Это были образы полулегендарного прошлого, анахронизмы. Требования бунтовщиков оказались слишком разноречивы, чтобы их можно было обобщить, но они несли модернизаторскую альтернативу российскому самодержавию. В городах, охваченных бунтом, действовали местные собрания. Например, в Царицыне градоначальником был выбран местный торговец или, по другим сведениям, канонир. Действовали они недолго, и мы не можем знать, какая судьба ждала бы их, равно как и крестьянские общины, в случае победы восстания и отмены крепостного права; мы даже не можем утверждать с определенностью, что Разин действительно бы его отменил. Тем не менее действия десятков тысяч мужчин и женщин доказывали, что народу есть что сказать по вопросам политической власти, социальной системы и религиозной терпимости. И новое управление городами в восставших регионах России 1670 года было не возвратом к утопическому золотому веку, а стремлением к некоей альтернативе русскому самодержавию.

Закономерно ли в условиях отсутствия эксплицитного философского и политического дискурса утверждать, что «черные люди» олицетворяли движение к модерности? Для усиления контраста напомним, что в те времена, когда Гоббс придал столь мощный толчок развитию модерности, в России слово «политика» использовал, похоже, один только Юрий Крижанич, сербский поп, прибывший в 1659 году в Москву. Однако ответить отрицательно на поставленный вопрос означало бы представить западный путь к модерности единственно возможной дорогой к единственно возможной модерности, вытесняющей любые иные альтернативы из политического воображаемого человечества. Речь идет не о прямом противопоставлении архаичного самодержавия и бунта, проникнутого модернизаторским духом, но о выявлении тенденции, выражаемой восстанием. Массовое восстание всегда создает новую динамику, знаменует разрыв с нормами прошлого. Антидворянская ориентация, осуждение крепостничества и союз с инородцами означали движение в сторону ликвидации сословной раздробленности населения. А значит, складывались предпосылки для формирования единого понятия, применимого к свободным индивидам, которые мыслили себя источником легитимности политической власти. Эта динамика заключала в себе не только возможность восстания, но и его направленность. Как бы ни были редки указания на подобную динамику, как бы ни были они лишены концептуальности, трудно отрицать, что представление о власти, которым вдохновлялось восстание Разина, шло вразрез с идеей самодержавия, тяготея к представительству и новой легитимности. Скудость указаний свидетельствует в первую очередь о позднейшей утрате многих источников. Что до отсутствия концептуальности, то подобное положение вещей не ограничивалось низами, а было органически присуще всей русской политической культуре XVII века. Это отсутствие принуждает историка реконструировать другие формы мысли, иначе может сложиться впечатление, что народ был неспособен мыслить, что он шел в бой и на смерть, не зная, зачем он это делает, и что политический опыт коллективной акции колоссального масштаба не генерирует смыслов.

Магия как элемент восстания. В отсутствии публичной концепции политики участники восстания стали доискиваться до ответов своим умом. Они привлекли к делу заговорные слова, прекрасно известные любому человеку той эпохи, которые материализовывали объект, стоило их произнести. В разгар восстания Разин разработал собственную стратегию и построил вокруг тени самозванца особый магический ритуал. С одной стороны, благодаря своему вербальному присутствию он находился в самом центре событий. С другой – он был не только бестелесен, но и обречен рано или поздно уйти на задворки, ибо модерный политический потенциал восстания и наличие самозванца друг друга исключали – последний существовал в рамках той же логики, что и «истинный» царь, то есть в контексте божественного предназначения. Бунт оставил свой отпечаток на том, что философ Поль Рикёр назвал «социальным временем», то есть на «плоскости долговременного воздействия», где кристаллизуется его смысл. Это время, отделяющее от нас событие, населено участниками исторического процесса, которые определенным образом трактуют Разинский бунт и совершают определенные действия, модифицируя таким образом его значение. Возьмем ключевую тему бунта: противостояние царя с мятежниками. В конце XVIII века Екатерина II в одном из своих указов подчеркивала, что «его (Пугачева. – К. И.) гистория сходствует во всем гистории разбойника Стеньки Разина, который <…> называл себя царем Федором Федоровичем». После потрясения, вызванного Пугачевским бунтом, предыдущее восстание также представлялось посягательством на высшую власть: якобы и Разин примерял на себя роль царя. Но утверждая, что Разин выдавал себя за некоего Федора Федоровича, которого никогда не существовало в природе, Екатерина совершила двойную ошибку. Помимо неосведомленности царицы в русской истории, эта ошибка показывает также, до какой степени эпизод с лже-Алексеем успел изгладиться из памяти. Его забвение выглядит особенно символично, если учесть, что тогда еще жива была память о Лжедмитрии и что памяти о Пугачеве тоже предстояла долгая жизнь. Подобная «забывчивость» наблюдается и в фольклоре. Л. С. Шептаев, автор фундированного труда о месте Разина в фольклорной традиции, составил список из девятнадцати тем Разинского мифа (Разин и астраханский воевода, Разин и царь, Разин и царевич Алексей, Разин и заклинания…), которые соответствуют содержанию сохранившихся источников. Единственным мотивом, не перешедшим из истории в фольклор, были, как выясняется, отношения Разина с царевичем Алексеем. Шептаев приводит одну позднейшую ссылку на этот факт, но речь идет о научной статье Академии наук (1763). В его исследованиях о народном творчестве, песнях и сказаниях, относящихся к XVIII, XIX и XX векам, нет ни одного упоминания царевича Алексея.

Проект с лжецаревичем был настолько своеобразен, что и фольклор, и позднейшие исторические деятели вроде Екатерины II, и коллективная память проходят мимо него. Иными словами, мифологический элемент в восстании 1670 года, то есть история с лжецаревичем Алексеем, оказался наименее стойким к разрушительному действию времени, тогда как социальная составляющая конфликта широко отразилась в народной памяти, особенно в фольклоре.

Если бы Россия в 1671 избрала путь модерной политики, самозванчество было бы обречено на гибель, но поскольку этого не произошло, даже в условиях жестких кар оно цвело пышным цветом в деревенской среде. Спустя год у Алексея Михайловича родился другой сын, будущий Петр Великий, имя которого традиционно связывают с модернизацией страны, но история самозванчества продолжалась и, как оказалось, не была предрешена.

Глава IX. БОГ И АНТИХРИСТ В РОССИИ

В русской культуре, подобно культурам иных стран, отношение к Богу с ходом времени неоднократно менялось. Харизма Ивана Грозного, тот дар, которому было столь многим обязано самозванчество, предполагала личный, прямой контакт царя с Богом. Оборотной стороной божественного присутствия стало постоянное вмешательство в земные дела Антихриста. Несмотря на плохую репутацию, тот всегда верно служил простому люду, который, будучи недоволен своей долей, взял за правило объявлять Антихристом каждого нового Романова, оставляя себе право искать и находить «истинного царя». Наша задача – определить составляющие этого феномена, внесшие свой вклад в развитие самозванчества.

РЕФОРМА РУССКОЙ ЦЕРКВИ

Попытка патриарха Никона при поддержке царя и большой части церковной иерархии в середине XVII века приблизить русские религиозные обряды к греческим вызвала бурю негодования церковников и мирян. В среде несогласных с церковной реформой выделились два крупных течения: поповцы и беспоповцы. Поповцы в противовес официальной Церкви создавали собственные церковные структуры. Беспоповцы решили обходиться без духовенства, ведя монашескую жизнь, проникнутую суровым аскетизмом: члены их общин, ожидая скорого конца света, считали, что в посюстороннем мире, лишенном благодати Божьей, помощь священников им не нужна. Однако отказ от посредничества Церкви затронул более широкие слои православного населения, совсем не только представителей общин беспоповцев, и быстро сделался предметом серьезной озабоченности Церкви. Раскол и различные течения среди раскольников, равно как и борьба за влияние на массы, способствовали разрушению догм и популяризации богословских дискуссий, создавая исключительно благоприятную почву для развития сект.

ОБЩЕНИЕ С БОГОМ

В. Н. Топоров определил языческую и христианскую составляющие понятия святости в культуре Древней Руси. Он пришел к выводу о «пансакральности» или «гиперсакрализации» этой культуры, иначе говоря, о доминирующем положении в ней идеи сакральности, которая окрашивает своим влиянием три функции, выведенные Жоржем Дюмезилем. Топоров считает, «что эта „пансакральность“ („всесвятость“) по сути дела ограничивает (или даже снимает) оппозицию Неба и Земли, божественного и человеческого. Небо как бы сходит на землю и человек становится не просто образом, подобием и творением Бога, но как бы его воплощением, носителем божественных энергий (хотя бы в потенции, в идеале); сравни известные соблазны этого рода в истории христианства на Руси („человекобожие“)». Союз человека с Богом стал конфронтационной темой, одним из аспектов которой был личный контакт индивида с христианским потусторонним миром.

То явление, которое впоследствии окрестили «богоискательством», растянулось на несколько веков, распространившись с XVIII века на многие слои общества. На примере «богоискательства» можно проследить путь немалой части русских людей, которые стремились достичь нравственной и физической чистоты в обход и вопреки Церкви, которая называла еретическими их утверждения, что Бог не только напрямую говорит с человеком, но также наполняет его всем своим существом. Идеей богоискательства проникнуто русское социалистическое движение, от народников до большевиков. А. К. Маликов, один из участников «хождения в народ», создал в среде социалистически настроенной интеллигенции религиозное движение, названное им богочеловечеством. На рубеже XIX–XX веков многие известные поэты, художники и интеллектуалы, в том числе и бывшие марксисты, сделали богоискательство своим кредо: Бердяев, Булгаков, Мережковский, Блок, Белый, Вячеслав Иванов… Было создано Христианское братство борьбы, прообраз политической партии, ставившей себе целью «осуществлять вселенскую правду богочеловечества»; их первую декларацию Ленин в 1905 году перепечатал в большевистской газете «Вперед», выходившей в Женеве. Луначарский и Богданов представляли в стане социал-демократов течение, примыкавшее к большевистской фракции; они разработали теорию богостроительства: социализм, по их мнению, выступал своего рода религией, и его задача состояла в том, чтобы построить Божий град на земле. Если «богоискатели», в соответствии с христианскими догмами, ждали, чтобы человек встретился с Богом, «богостроители» большевики выступали за обожествление человека. Однако первые и вторые оставались интеллектуально близки друг другу, разделяя веру в созидательную силу религиозного порыва, убежденность в том, что социализм можно построить в виде civitas Dei (града Божьего), преодолев антиномию «индивид – коллектив» через спасение человека Богом.

БОГОИЗБРАННОСТЬ

Интерес к изучению сект обусловлен среди прочего и тем фактом, что они часто позволяют понять суть верований, общих для всех христиан, даже тех, кто не имел никакого отношения к сектантам. Убежденность в том, что Святой Дух нисходит в индивидуальном порядке на самых достойных и что это нисхождение – этап на пути человечества к последнему и всеобщему спасению, распространялась далеко за пределы сектантской среды. Всякий, кто проявлял инициативу и активность, мог быть отмечен благодатью. Когда человек объявлял о своей богоизбранности, окружающие не считали это чем-то невозможным, ибо каждый мог быть носителем Святого Духа. Это обстоятельство исключительно важно: оно раскрывает одну из причин умножения числа самозванцев и благосклонного приема, который они нередко встречали у народа. Таким образом, правящий монарх не был единственным, кто мог общаться с Богом и мог быть избран Им в качестве носителя Его благодати. Когда самозванец утверждал, что он Божий избранник, в его словах не было ничего неприемлемого с точки зрения народного православия. Подобные верования не ограничивались сельской средой. Их многажды публично демонстрировал сам монарх. В результате картина открывалась поистине ошеломляющая. Сотни самозванцев наводняли села и города империи, и благосклонный прием, встречаемый ими у населения, означал, что всякий по воле Божьей может стать царем.

ДВЕ ИПОСТАСИ АНТИХРИСТА

После церковной реформы, когда появилось старообрядческое духовенство, образ Антихриста стал приобретать более четкие очертания. Однако участие в формировании этого образа не было уделом одной лишь церковной и светской элиты. Отождествление Романовых с Антихристом стало общим местом любого народного протеста, хотя источником была как правило книжная и богословская мудрость. Первые проповедники раскола занимали в церковной иерархии промежуточное положение; позднее они как правило принадлежали к низшему городскому и сельскому духовенству, встречались среди них и крестьяне, ставшие монахами. В Алексее Михайловиче они видели Антихриста или его прислужника. В 1648 году в Москве вышла «Книга о вере», возвещавшая о наступлении в 1666 году царства Антихриста, которое должно предварять второе пришествие Христа и конец света. Между тем именно в 1666 году в Москве собрался церковный собор, одобривший нововведения, инициированные Никоном. Это дало раскольникам повод утверждать, что Алексей Михайлович и Никон «явились в форме „чувственного“ Антихриста». Но так как год истек, а ужасное событие не произошло, нужно было как-то поддерживать ожидание Мессии. Тогда противники церковных реформ определили Антихриста как злого духа, присутствующего в русской церкви и на русской земле. В 1670‐е годы увидело свет небольшое сочинение «Об Антихристе и о его тайном царстве», где эта тема была предметно рассмотрена. Если верить автору, у Антихриста две ипостаси: одна духовная (мысленная), другая – чувственная. Сам он пребывает в своей первой ипостаси, но действует через вторую, которая воплощается в его слугах. Изображение Антихриста в виде духа позволяло одновременно и продлить отведенный ему Библией срок царствования в три с половиной года, и примирить эту теоретическую конструкцию со смертью царя Алексея Михайловича, которого задним числом записали просто в слуги Антихриста. Неординарность личности и деяний его сына Петра I вновь заставили вспомнить о «чувственном» Антихристе, принявшем черты конкретного человека.

АНТИХРИСТ РАСЧЛЕНЕННЫЙ

Образ Антихриста староверы использовали в молитвах против царей. Чтобы обойти трудность интерпретации смерти каждого очередного монарха, был доработан образ «чувственного» Антихриста. Он стал «расчлененным», по выражению историков Н. С. Гурьяновой и Н. Н. Покровского, то есть фигурой не индивидуальной, но коллективной: царь тьмы был воплощен не в конкретном человеке, а в целой веренице царей. Известно, кто в этой цепочке стоит первым (обычно Петр, иногда Алексей Михайлович), но конца ей не видно. Начало перечня тем более важно, что порядковое обозначение императора Петра («первый») истолковывалось и как свидетельство его желания заменить собой Христа, и как признание его первого места в списке царей, призванных образовать «расчлененного Антихриста». Осуждение первого императора повлекло за собой и осуждение самого императорского титула. В начале XIX века, уже после установления Павлом I нового порядка престолонаследия (от отца к старшему сыну), в кругу «бегунов», одной из самых радикальных сект того времени, родилось сочинение, автор которого, вспоминая давний указ Петра I (1722) о праве монарха самому назначать себе преемника, заключал, что упоминавшийся в указе неназванный, которого Петр прочил себе в наследники, явился в образе старшего сына Павла Александра I. В глазах староверов все последующие императоры – Александр I, Николай I, Александр II, Александр III и Николай II – будут чередой воплощений того самого «расчлененного Антихриста». За триста лет существования дома Романовых почти никто из царей (за исключением разве что основателя династии Михаила Федоровича, а также Петра III, который, как считали старообрядцы, был убит потому, что планировал вернуть «истинную» веру, и, вероятно, его сына Павла) не избежал отождествления с Антихристом.

Однако общее недоверие к Романовым не мешало в некоторых из них видеть «спасителей». Автор одной рукописной книги, появившейся в секте бегунов в первой половине XIX века, обращаясь к теме Антихриста в связи с проведенной Петром I переписью населения, называл Петра «лже-Христом», то есть и лжебогом, и лжепомазанником. Хотя это слово употреблено здесь отчасти и во втором значении, акцент делается, несомненно, на первом. Это одинаково понятно автору и читателям, поскольку упоминание переписи населения традиционно отсылает в литературе такого рода к образу Антихриста. Употребляя в качестве синонимов выражения «лжецарь», «Антихрист» и «лже-Христос» применительно к Петру I, анонимный автор утверждает, что истинным царем должен быть только Спаситель. Каждая смена монарха – это возможное начало царствия Спасителя. Дата написания рукописи свидетельствует, что автор, взяв за точку отсчета правление первого императора, выстроил схему, которая позволила ему объединить три последовательно сменивших друг друга волны лжецарей и лжецаревичей, тех «освободителей», которые наводняли страну с начала XVIII века до первой половины века девятнадцатого.

АНТИХРИСТ АКТУАЛЬНЫЙ

Тема Антихриста не ограничивалась ни богословскими спорами, ни даже хронологическими рамками существования российской монархии. Она отражала недовольство самых разных слоев населения. В 1881 году один церковный хорист уподобил Александра II змéю, который своими железными дорогами, будто змеиным хвостом, оплел всю Россию. В 1891 году монархическая пресса смаковала толки об «Антихристовых слугах» – добровольцах, приезжавших в деревню бороться с голодом и его последствиями. Привыкшие относиться с подозрением к любой помощи извне и к любым переписям, проводившимся обычно для военных и фискальных нужд, крестьяне с недоверием взирали на чужаков, занятых составлением списков, которые нужны были для устройства передвижных столовых (чтобы знать, сколько закупать провизии), организуемых благотворительными обществами и писателями вроде Толстого и Короленко. Проправительственная пресса, воспользовавшись этим, всячески муссировала слухи о приспешниках Антихриста и их дьявольских списках, чем навлекла на себя критику оппозиции: «Злорадство этих господ было понятно <…>. На помощь выступало общество и, как ни малы еще были размеры этого выступления, – все же рептильная печать чувствовала в нем новое начало, враждебное монополии бюрократического строя», – писал Владимир Короленко. В 1897 году, вследствие все того же недоверия народа к спискам, чиновников, прибывших в Ярославскую, Костромскую, Нижегородскую и прочие губернии для переписи населения, объявили посланцами Антихриста. В 1926 году похожий прием встретили и советские чиновники, ответственные за перепись крестьян. Образ Антихриста присутствовал и во время переписи 1937 года. Помимо ассоциаций, связанных с переписными листами, ссылки на Антихриста были вызваны оппозицией правительственной политике. Попытки учредить в деревнях советы в июне 1917 года порой приписывались крестьянами все тому же Антихристу. 43‐й номер журнала «Безбожник» (1929), самого что ни на есть официального советского издания, открывался вопросом: «Каким образом могло случиться, что в нашей стране, пережившей величайшую революцию, проделавшей коренную ломку целого ряда понятий, образ Антихриста сохраняет свою остроту и действенность настолько, что используется как средство контрреволюционной агитации?» Жители деревень, переживших коллективизацию, также видели во власти и ее политике воплощение Антихриста. Партия признавала, что апокалиптические слухи затрудняли создание колхозов и вызывали беспорядки. 7 марта 1930 года, через несколько дней после выступления Сталина в печати, где он пытался переложить ответственность за «перегибы» проводимой в стране коллективизации на местные власти, Бухарин опубликовал в «Правде» филиппику против папства, привлекая для его развенчания всевозможные исторические аргументы, от «Лжедекреталий» до папессы Иоанны. Но в его рассказе о папе-Антихристе можно увидеть двойное дно, скрытый смысл, не ускользнувший от внимания советского руководства: в инквизиции и иезуитах проглядывает намек на ГПУ, в папе – на Сталина. В документальном фильме «Сектанты», снятом в 1930 году для пропагандистских целей членами «Союза воинствующих безбожников», есть эпизод, где один сектант показывает, как из одинакового количества спичек можно сложить число 666 (символизирующее Антихриста), слово «Ленин» или пятиконечную звезду. 9 марта 1929 года о тех же фактах, не скрывая озабоченности, сообщала газета «Известия». Шестьдесят лет спустя некий хабаровчанин после попытки путча и отстранения Горбачева от власти (1991) написал в газету «Демократическая Россия», что слуги Антихриста устроили переворот ради сохранения большевистского строя, а затем охарактеризовал их как ставленников Люцифера. Четыре долгих века отделяли первого царя от последнего генерального секретаря Коммунистической партии. Само по себе обращение к теме Антихриста не свидетельствует о преемственности. Напротив, здесь в русской истории проходит разлом, который мы рассмотрим в последней главе.

Глава X. ОСВЯЩЕНИЕ ИНВЕРСИИ, ИЛИ РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ВСЕШУТЕЙШЕГО И ВСЕПЬЯНЕЙШЕГО СОБОРА

Горацио

О день и ночь, все это крайне странно!

Гамлет

Как странника и встретьте его с миром!

У. Шекспир. Гамлет. Пер. М. Л. Лозинского

СГЛАЖИВАНИЕ ВРЕМЕНИ

В 1689 году семнадцатилетний Петр, будущий Петр Великий, фактически оказался один во главе Российского государства (его единокровный брат и соправитель Иоанн участия в делах правления не принимал). Мы помним, что афера с лже-Алексеем, носившая в себе зачатки современной политики, была прочно забыта следующими поколениями. Вытеснение этого факта из памяти должно было, по идее, поставить крест на самозванчестве: если бы люди привыкли видеть в царе своего представителя, выходца из их среды, им больше не надо было бы сомневаться в физической подлинности правящего монарха и поднимать бунт во имя самозваного царя. Народ мог бы напрямую оспаривать справедливость политики монарха. Его трансцендентная легитимность мало-помалу начала бы уступать место социальной легитимности. Но – первый парадокс! – если при восшествии Петра на престол самозванчество пребывало в состоянии кризиса, после его смерти оно переживало впечатляющий подъем. Согласно традиционной трактовке – «Петр Великий европеизировал Россию и заложил основы ее современной государственности», – царствование Петра было временем секуляризации и политической модернизации, реформ, которые царь, решивший порвать с прошлым, проводил железной рукой. Но – второй парадокс! – если при Петре I действительно имели место деперсонализация и секуляризация власти, а стало быть, и разрыв с прошлым, как объяснить нашествие лжецаревичей после его кончины и все сопутствующие этому нашествию атрибуты: архаизм, религиозность, повышенное внимание к телу монарха, обращенность в прошлое?

Что же в действиях Петра вызвало подъем и рост самозванчества?

ЧУВСТВО ДЕЖАВЮ

Тень Смутного времени. Смерть царя Федора, сына Алексея Михайловича, спровоцировала новый кризис. Теоретически трон могли наследовать трое: умственно и физически неполноценный брат Иван, сестра Софья и единокровный брат Петр. Ивана и Софью можно было из списка кандидатов вычеркнуть: первого по состоянию здоровья, вторую – по принадлежности к женскому полу. Однако и Федор, и Иван, и Софья родились от первой жены Алексея Михайловича Марии Милославской (ум. в 1669), тогда как Петр был сыном от второго брака с Натальей Нарышкиной. Между тем ни Нарышкины, ни Милославские не были готовы отказаться от притязаний на трон. В апреле 1682 года Нарышкины и их союзник патриарх Иоаким попытались в ущерб Ивану возвести на престол Петра. Он был провозглашен царем, но по причине малолетства в регенты ему назначили мать. А через несколько недель, 15 мая, в годовщину гибели царевича Дмитрия, в Москве восстали стрелецкие полки, крайне недовольные своим положением. Стрельцы потребовали от Натальи Нарышкиной выдачи им ее брата Ивана. Они обвиняли его в убийстве царя Федора Алексеевича и в присвоении царских одежд, как это якобы сделал до него «узурпатор» Годунов. Наталье пришлось выдать им брата, которого растерзали на площади вместе с двумя другими членами ее семьи. Софью назначили регентшей, а Иван и Петр были помазаны на царство как соправители. В 1689 году Нарышкины взяли реванш: они вернули себе власть и отправили в изгнание Софью. В памяти возникали картины Смутного времени, а с ними и образ лжецаря. Появился даже поп-расстрига: зачинщики переворота, в число которых входил и патриарх Иоаким, добились лишения иноческого звания приближенного Софьи Сильвестра Медведева, которого сравнивали с Лжедмитрием. Над троном Петра замаячила тень первого самозванца.

Перенимая стиль Ивана Грозного. В 1689 году Петр с помощью иностранного наемника генерала Патрика Гордона, шотландца и католика – что в православной России не прошло незамеченным, – устроил ряд боев, которые он именовал «потешными», между двумя «потешными полками», Преображенским и Семеновским. Первый, носивший в высшей степени символичное название, должен был драться по последним правилам военной науки, которую он постигал под руководством Гордона. Полком командовал «Его высочество генералиссимус Фридрих Ромодановский». Обладателем этого титула был ближний стольник царя князь Федор Юрьевич Ромодановский, до самой смерти остававшийся альтер эго Петра: возглавляя приказ, занимавшийся делами об оскорблении величества, он также заменял царя во время его долгих поездок за рубеж. Противником Ромодановского выступал Иван Иванович Бутурлин – старший, которого нарекли «царем и государем села Семеновского». Давая ему такое прозвище, Петр осмеивал сакральное слово «царь», воспринимавшееся как одно из имен Бога. Он глумился над монаршей титулатурой, устроив действо, которое при его предшественниках приравняли бы к маскараду – преступлению, подлежавшему самой суровой каре.

Исход битвы был предрешен заранее. Преображенский полк, в котором в чине «капитана Алексеева» служил сам Петр (прозвище напоминало, что он сын царя Алексея Михайловича), сражался по правилам европейской военной науки и должен был победить Семеновский полк, символизировавший традиционную русскую армию. Для русских элит посыл был ясен: правила игры изменились, и отныне их диктует Петр. При этом царь находился не в Москве, а в Александровской слободе, где когда-то насаждал свои порядки и Иван Грозный.

Ослабление и дробление харизмы. На представления о царской харизме, которой, как считалось, должен быть отмечен лишь один человек, существенно повлияли и умножение числа претендентов на престол, и быстрая смена царей, происходивших из разных родов (Борис и Федор Годуновы, Лжедмитрий, Василий Шуйский, Михаил Романов). Борьба между царями и между их аристократическими кланами нанесла удар по концепции божественного выбора.

Верящим в то, что помазание на царство и победа в войне предопределены свыше, перестала быть понятна Божья воля – или по крайней мере начало казаться, что Он слишком часто меняет свой выбор. Понадобился компромисс относительно кандидатуры Михаила Романова, чтобы ключевой довод государственной теологии (одномоментно может существовать только один помазанник Божий) перестал сталкиваться с разделением симпатий народа между несколькими претендентами на царский титул.

Около века спустя народ стал свидетелем нового компромисса: 26 мая 1682 года Петр и Иван были провозглашены царями-соправителями, а их сестра Софья назначена регентшей, которой поручалось осуществлять власть от их имени. 25 июня Иван и Петр были вместе помазаны на царство. Патриарху Иоакиму, примыкавшему к клану Нарышкиных, пришлось смириться с невиданной доселе двойной коронацией и скрепя сердце призвать милость Господа не на одного, а сразу на двух его земных заместителей. Итак, мы видим двух царей и одну претендентку на царский титул, державшую в руках бразды правления. Три царя на одном троне: для государственной богословской доктрины это, пожалуй, чересчур, но для христианства «три» – число глубоко символическое… Двор и Церковь официально признали разделение харизмы между двумя царями. К ним обоим отныне обязаны были обращаться челобитчики, и указы тоже подписывали оба. Кто мог поручиться, что разделение харизмы остановится на этих двух царях-соправителях? В российских условиях оно было чревато новой вспышкой самозванчества. Троица правителей продержалась недолго. В 1689 году Софью отправили в монастырь, а в 1696‐м умер Иван. Петр стал единственным носителем харизмы. Вернее, он был единственным претендентом на эту роль при дворе. За его пределами мода на «богоизбранность» распространялась в буквальном смысле с удвоенной силой.

НЕУДАВШАЯСЯ СИМВОЛИЧЕСКАЯ КАСТРАЦИЯ ПЕТРА

Стремясь обосновать переход Петра к единовластию, Нарышкины невольно укрепили логику самозванчества. Они попытались представить переворот 1689 года законным восстановлением диархии двух братьев, Ивана и Петра, настаивая при этом, что Софья, будучи женщиной, не имела права занимать престол. Клан Нарышкиных отправил от имени Петра письмо Ивану, настоящую декларацию, возвещавшую о начале его единоличного правления. Эрнест Зицер дал этому письму исчерпывающее объяснение, которым мы здесь и воспользуемся. В послании всячески акцентировалась тема царского скипетра, врученного Богом двум братьям-соправителям. Смысл письма был ясен: власть в Москве должна передаваться по мужской линии. Старшей дочери дозволялось получить часть наследства; она могла даже выступать регентшей, пока ее братья оставались малолетними, но всего наследства она не должна была домогаться. Вопреки этому, Софья вписала свое имя в царскую титулатуру, поместив его в один ряд с Иваном и Петром. На этом основании Софью обвиняли в том, что она «завладела» не только символами правления, но также признаками вирильности Ивана и Петра: она осуществляла власть, воплощенную в скипетре, который принадлежал братьям. Достаточно было изменить всего лишь несколько букв, чтобы «правление» превратилось во «владение». Автор письма обыгрывал многозначность второго слова, отсылавшего, помимо основного значения, к ворожбе. Это слово часто фигурировало в процессах об оскорблении царского величества, ассоциируясь с заклятьями и другими магическими действиями, направленными против царя и его семьи. Если Петр и Иван, утверждалось в письме, не выполняли в должной мере свои обязанности ни в религии, ни в восстановлении порядка, так это потому, что некие потусторонние силы, связывавшиеся автором с Софьей, лишили братьев владения их фаллическими атрибутами. Обращаясь от имени Петра к его единокровному брату Ивану, автор заявляет: раз мы достигли совершеннолетия и зрелости, то не должны позволять, чтобы имя нашей сестры, «зазорного лица», стояло в одном ряду с нами, мужчинами, в титулатуре и ведении дел. «Зазорному лицу» не подобает управлять страной от нашего имени. Э. Зицер обратил внимание, что для характеристики Софьи в этом абзаце дважды употребляется оборот «зазорное лицо». Его использовали для обозначения преимущественно незамужних женщин, с которыми, по мнению священников, «зазорно» вступать в какие бы то ни было контакты, дабы избегнуть с их стороны попыток обольщения. Автор не погнушался пересказать слухи о сексуальных похождениях Софьи, упомянув и о проекте ее замужества. Письмо Нарышкиных и сопровождавшие его слухи изображали победу Петра как восстановление старого патриархального уклада, каким он был у предшествующего поколения, и маскулинной легитимности власти – такими словами Зицер завершает свой анализ.

Почему это письмо важно для истории самозванчества? Помимо утверждения принципа передачи власти по отцовской линии, оно называло принадлежность к мужскому полу условием получения трона. Таким образом, предполагалось существование двух тел монарха: одного личного (физического), другого – политического (мистического). Чтобы личное тело соединилось с политическим, его обладателем должен был быть мужчина. В предыдущих главах уже упоминалось бытовавшее на Западе и исследованное Эрнстом Канторовичем поверье о двух телах короля, которое побуждало оценивать действия монарха не только как выражение божественной воли, но равно и как политику конкретного лица, занимающего в данный момент престол. Вследствие этого, если люди считали правящего монарха «плохим», они могли сосредоточить свое внимание на его политической деятельности и соответствии его поступков интересам различных слоев населения, не задаваясь вопросом, настоящий он король или подложный. В рамках этой логики о легитимности каждого монарха, а позднее и монархической власти, можно было судить по четким и имманентным критериям, к числу которых относились в первую очередь интересы общественных групп. Итогом явилась секуляризация легитимности власти. Физическая подлинность монарха, установление факта об избранности или неизбранности его тела Святым Духом, в расчет не принималась. В результате политические отношения стали рассматриваться как обособленное от религии пространство, которое в конце концов сформировалось на основе принципа народного суверенитета не как следствие простой эволюции, но как итог революционного цикла развития XVII–XVIII веков.

Однако раздвоение тела царя в России имело специфический смысл, отличный от теории двух тел короля на Западе. Принадлежность к мужскому полу была лишь условием допуска к числу тех, кого может выбрать Бог. Стоило Богу избрать человека, как этот разрыв устранялся, и, отмеченный Божественной благодатью, человек переставал подлежать людскому суду, в том числе и суду Церкви. Тогда он становился царем. Критерии его легитимности лежали в области божественного выбора, а не в области отношений царя с подданными. Впрочем, эта модель имела свои изъяны, которые представители народных кругов, особенно старообрядцы, будут всячески акцентировать в своих речах и во время коллективных акций. Превращение принадлежности к мужскому полу в столь важный критерий получения Божьей милости, а следовательно, и трона в условиях размывания и дробления харизмы значило, по существу, ослабление легитимности царя, подчиние ее человеческому фактору. Петр I был не единственным мужчиной в России. Настоящим Избранным, подлинным народным заступником, мог оказаться совсем другой мужчина, свергнутый злейшими врагами народа – боярами. А значит, настоящий царь, возможно, скрывается среди народа. Что же касается человека, занявшего престол и называющего себя Петром, но правящего вопреки традициям, беспрестанно богохульствуя и все больше закрепощая крестьян, то разве он не мог оказаться лжецарем, которым подменили Избранного, настоящего Петра Алексеевича? Ослаблять легитимность монарха в России значило сомневаться в его подлинности, и наоборот. Неудивительно, что вскоре отбоя не было от тех представителей мужского пола, кто считал себя вправе притязать на другое тело царя, то есть царское достоинство, и претендовал на отмеченность Богом. Идеальный способ пополнить ряды самозванцев.

Вместе с маскулинностью письмо имплицитно утверждало важность отцовской функции, что в случае царя подразумевало обязательство произвести на свет наследника. Так же, как и критерий подлинности царя, отцовская функция стала при Петре одной из (если не главной!) составляющих монархической власти. Впоследствии Петр сделал фаллос знаком своего могущества и представил свою отцовскую функцию в биологическом (по отношению к сыну) и символическом (по отношению к России) смыслах воплощением своей имперской и божественной судьбы. Однако Петр, невзирая на проводимую им политику собственной сакрализации, допустил появление двойственности своего тела. Детородная функция Петра являлась объективной, верифицируемой связью его физического тела и короны: ему необходимо было обзавестись наследником. Его физическое тело становилось в буквальном смысле ориентиром, позволяющим судить о легитимности тела, носящего корону. Так стоит ли удивляться, что сразу же после смерти Петра его подданные во всех уголках Российской империи начали сомневаться в подлинности царя, не оставившего природного наследника? Традиция ложных царевичей, непризнанное убийство сына и отцовство, возведенное в роль составного компонента монархической власти, стали питательной средой для появления бесчисленного количества сыновей Петра.

ВЕРНОСТЬ, ВСЕЦЕЛО ОСНОВАННАЯ НА ВЕРЕ

«Всешутейший и всепьянейший собор». Не успели Нарышкины совершить переворот, отстранив от власти Софью, как Петр освободился от их опеки, поспешив поставить себя вне кланов и фракций, которые привели его к власти. Он был первым из русских монархов, кто в мирное время выезжал за пределы империи, иногда надолго, что стало причиной упорных слухов: он-де не русский, а швед, немец и т. п. Ему оставалось только внушить окружающим мысль, что он может преодолеть какие бы то ни было пределы, становясь выше любого из людей. В конце 1691 года, девятнадцати лет от роду, он принял решение, которое окажется в этом смысле решающим: учредил Всешутейший и всепьянейший собор, именовавшийся также «сумасброднейшим, глупейшим и пьянейшим собранием». Собор просуществовал вплоть до смерти императора (1725). Среди прочих функций он служил пародией на соборы Православной церкви, являя контраст их пафосной атмосфере. Петр написал устав собора, составил список членов. Их обязательное присутствие на всех церемониях собора приравнивалось к службе дворянства царю. Освободить от участия в них могло только личное разрешение монарха. Появление на этих сборищах было необходимым доказательством верности царю и готовности стать послушным материалом в его руках. И напротив, отсутствие на них без санкции Петра влекло наказание. Дело порой доходило до трагедий: так, боярыня Олсуфьева, будучи на сносях и не вымолив разрешения пропустить очередную оргию, разродилась после нее мертвым ребенком. Говорят, что на следующий день, велев заспиртовать мертвое тельце, она прислала его ко двору.

Стоявшие во главе собора мужчины и женщины носили звания царей, цезарей, князей, пап, патриархов, митрополитов, игумений, дьяконов, епископов, пономарей, попов и других церковников и нередко были облачены в соответствующие их статусу одеяния. Некоторые из них играли первые роли и в управлении страной, как, например, Федор Ромодановский, наставник и личный секретарь царя Никита Зотов, министр иностранных дел и первый в России генерал-фельдмаршал Федор Головин, первый канцлер Российской империи Гавриил Головкин, адмирал Иван Головин. В деятельности собора участвовали почти все придворные, высокопоставленные чиновники и российские дипломаты, остававшиеся в Москве. Между его членами устраивались шутовские, но в то же время вполне реальные свадьбы, попойки во славу Бахуса, продолжавшиеся несколько дней, шутовское рукоположение в духовный сан – в общем, целый ряд актов, воспринимавшихся традиционными кругами как святотатство. Поначалу собрания проводились в Преображенской резиденции, но впоследствии сценой для этих представлений становились петербургские дворцы, да и просто улицы города. Иногда деятельность собора была скрыта от посторонних глаз. Однако благодаря поведению царя и его двора, а также шутовским обрядам, которые из помещений выплескивались на улицу, влияние шутовского собора значительно шире близкого круга Петра. Следствием такой вездесущности собора стало учреждение своего рода параллельного царства, которое было шутовским лишь внешне. Эрнест Зицер нашел ему удачную формулировку, назвав его царством преображения. Его пародийная форма освободила Петра от необходимости идти на компромиссы, так он мог доводить свою волю до сведения подданных и легче достигать поставленных целей.

По-видимому, главной задачей Петра было сформировать новый двор – верных слуг и проводников его реформ, всецело убежденных в том, что царская харизма дарована ему непосредственно Богом. Вера в такую связь между Петром и Богом была важнее приверженности реформам. Это объясняет, почему среди членов совета находились сторонники традиционного уклада, как, например, отец и сын Ромодановские, остававшиеся, впрочем, самыми верными сподвижниками Петра. То, что мы называем сегодня политической лояльностью, в то время было вопросом веры. И это Петр считал необходимым условием близости подданного.

Во время новогодних празднеств, проходивших с 27 декабря 1691 по 1 января 1692 года в селе Преображенском, Петр избрал и приказал рукоположить в соответствии с придуманной им самим процедурой патриарха Всешутейшего и всепьянейшего собора, который был только что им учрежден. Закончилась эта церемония, пародировавшая официальный обряд, тем, что новым духовным поводырем (и одновременно шутом) стал престарелый боярин Матвей Филимонович Нарышкин, добрейший человек и большой гуляка, который должен был впредь зваться «патриархом» Милаком, избранным и рукоположенным в ходе пьяной оргии, в присутствии иностранцев неправославного вероисповедания, что выглядело вдвойне кощунственно. Матвей Нарышкин представлял старшее поколение известной семьи. В этом качестве он мог бы играть роль духовного отца юного царя. Петр не мыслил институт Церкви вне подчинения монарху. Вступая в шутовской альянс со старейшим представителем рода Нарышкиных, жалуя ему титул, который был столь же комичен и никчемен в царстве преображения, сколь почетен и значим в реальной Церкви, возглавляемой патриархом Адрианом, Петр также давал понять, что не намерен механически переносить иерархические отношения своей семьи в правительственную сферу. Наметилась новая линия раздела, граница, прошедшая в том числе и через его собственную семью. По одну ее сторону очутились те, кто, руководствуясь интересами семьи или личными амбициями, способствовал восхождению Петра на престол. По другую – те, кто, поверив в его харизму и приняв проводимую им политику, образовал круг его сподвижников, на которых он мог опереться в своих действиях.

Судя по свидетельствам современников, люди улавливали и вполне серьезно рассматривали связь между деятельностью собора и политическими событиями. С самого начала речь шла не столько о границах, пусть и расплывчатых, между царством преображения и правительством Российской империи, а скорее о мостках, перекинутых от одного царства к другому.

Кенозис. Чтобы утвердить свою сакральность, Петр обращался примерно к тем же формам переворачивания знаков, что и Иван Грозный, и делал это примерно по тем же причинам. Для участия в «потешных боях» он выбрал себе скромный чин капитана. Однако именно он, проявив личное мужество, показал себя истинным героем: во время вражеской атаки спас его высочество князя Ромодановского, не дав обезглавить Преображенский полк. Посыл был ясен: первенство Петра не соотносилось с его официальным местом в земной иерархии. Петр был царем, потому что обладал харизмой, даром, ниспосланным свыше. Это не было единичным случаем. Возвращаясь в Москву из победоносного Азовского похода в 1696 году, Петр, вместо того чтобы идти во главе войска, смиренно шествовал в составе Морского полка. Подобный образ выворачивал норму наизнанку и, несмотря на военный фон, был христологичен. В глазах окружающих Петр отринул внешние признаки своего достоинства и снизошел к народу, чтобы построить новую Россию, спасти свой народ и свою страну. Самоуничижение только подчеркивало его статус Избранного.

Создание харизмы, или Как переместить всю оппозицию в плоскость религии. В 1694 году, во время путешествия Петра по Северной Руси, его корабль, попав в бурю на Белом море, едва не затонул, и только мастерство рулевого, уроженца тамошних мест, позволило ему причалить к берегу. Один из монахов близлежащего Пертоминского Спасо-Преображенского монастыря оставил нам описание тех событий. Он назвал спасение корабля чудом, совершенным местными святыми, монахами Вассианом и Ионой; когда-то, еще в 1561 году, они и сами здесь утонули, но их тела вынесло на берег. Эти монахи были учениками митрополита Филиппа, казненного по приказу Ивана Грозного. Однако Алексей Михайлович, отец Петра I, реабилитировал Филиппа, попросил прощения за действия Ивана Грозного и повелел доставить мощи митрополита в Москву. В знак благодарности ученики Филиппа якобы спасли жизнь Петру, сыну Алексея Михайловича. Выбравшись на берег, Петр приказал эксгумировать останки монахов. Перевоплотившись в плотника, царь сработал деревянный крест высотой более трех метров и, взвалив его себе на плечи, доставил к тому месту, где благодаря вмешательству божественных сил корабль смог пристать к берегу. Говоря о несостоявшемся кораблекрушении, рассказчик привел то место из Евангелия от Матфея (Мф 14:24–33), где Иисус, идя по воде, подает руку тонущему апостолу Петру. Можно предположить, что, неся на спине крест от Преображенской церкви Пертоминского монастыря до самого берега, Петр пробудил у своего окружения ассоциации с другой известной главой священной истории. Но, в отличие от Иисуса, царю нести крест помогала его свита, в том числе и высшие иерархи Всешутейшего собора: Князь-Папа Н. М. Зотов, архидиакон Т. Н. Стрешнев и другие. По мнению Зицера, Петр превратил неожиданное происшествие в импровизированный спектакль, который должен был внушить окружению, будто счастливый исход явился доказательством ниспосланной ему свыше божественной милости, и укрепить среди сподвижников дух единства. Петр, пишет дальше Зицер, подталкивал своих сотоварищей по морскому путешествию к невольному сравнению себя с учениками Христа, да и настойчивое упоминание им в позднейшей переписке попыток овладеть искусством кораблестроения в Голландии и Англии свидетельствовало, что образ «царя-ремесленника» изначально основывался на осознанной аналогии с Иисусом. В Евангелии есть рассказ о том, как Христос, идущий по воде, призывает апостола Петра присоединиться к нему, но, пытаясь приблизиться, тот начинает тонуть. Тогда Иисус корит Петра за недостаток веры, но все-таки его спасает. Для тех, кто не был обделен верой, непотопляемость корабля Петра I показала, что царь проявил себя лучше, чем некогда его тезка, стоя ближе к Христу, чем апостол.

Цель поездки к Белому морю заключалась в том, чтобы войти в контакт с иностранными специалистами, узнать о последних достижениях в области кораблестроения и попытаться совершить морское путешествие. Если «чудо на Белом море» не оставляло сомнений в избранности Петра, то действия молодого императора по созданию российского флота, его решающий вклад в победу русских войск над крымскими татарами через два года после «чуда» и, наконец, само превращение Московии в великую морскую державу демонстрировали Божью милость не только к Петру, но и политическое спасение для России. Мы не можем знать, в какой мере его окружение действительно в это верило; но ясно, что оно обязано было участвовать в насаждении подобной веры в харизму Петра и нести на своих плечах бремя реализации его политического проекта, как в свое время несло на себе тяжелый крест к берегу Белого моря.

Обожествление царя устанавливало систему отношений Петра с подданными и врагами. В некоторых работах придворного богослова Феофана Прокоповича Петр назван «христом», и, вероятно, император сам приложил руку к созданию этого текста. Если верить Прокоповичу, такое наименование связано с тем, что Петр – «помазанник» (khristos). Когда во время Северной войны Мазепа изменил царю, перейдя вместе со всей своей армией на сторону Карла XII, он был официально объявлен Иудой. Ему противопоставлялся Петр-Христос вместе со своими соратниками, которые были прямо обозначены как «апостолы». Объяснения Прокоповича теряют всякую убедительность, когда мы слышим, что Петра в проповедях называют Спасителем. Во время публичных церемоний – например, по возвращении русских войск в Москву в 1709 году – царя должны были приветствовать словами, с которыми в Вербное воскресенье верующие в своих песнопениях обращаются к Христу: Петр-Христос олицетворял Христа, вступающего в Иерусалим. Еще один шаг на пути к сакрализации Петра был сделан, когда при выходе из Спасского монастыря его снова встретили пением молитв, обращаясь к нему словно к Богу.

Во время жесточайшего столкновения с сыном Петр писал ему, что все его уверения в преданности реформам – чистое лицемерие, раз он не верит в избранность отца. Ссылаясь на Библию, Петр требовал от него подлинного «обращения», искренней веры, идущей из самого сердца. В Вербное воскресенье 1718 года – в феврале Алексея официально лишили права наследования престола – Феофан Прокопович в присутствии Петра и всей политической элиты столицы произнес проповедь, почти открыто отсылавшую к делу царевича Алексея. Речь касалась монархической власти, идущей от Бога, покорности и почитания, на которые царь вправе рассчитывать от подданных, греховности любых попыток восстать против нее. Он апеллировал к апостолу Павлу (Рим. 2:14–15), противопоставляя тех, кто просто подчиняется закону, тем, кто служит ему, поскольку он запечатлен у них в сердце. Подлинная преданность царю – это религиозная вера, идущая из сердца. Алексей и под пером самого Петра не единожды превращался в нового Авессалома, убитого людьми его отца, царя Давида, за то, что взбунтовался против него. После разговора с заточенного в тюрьму сыном, одержимый мыслью о заговоре, Петр передал его душегубам из Тайного сыска, и Алексей умер при невыясненных обстоятельствах, вероятно, не выдержав пыток.

Насаждая религиозную верность к себе, Петр вынужден был объявлять любое несогласие с монархом вероотступничеством. Как показал Виктор Живов, в результате появилась оппозиция со столь же ярким религиозными основанием, что и у апологетов престола. Одним из самых распространенных обвинений, выдвигавшихся против Петра, стали его Антихристова сущность и подмена собой настоящего царя. Оставалось только найти этого настоящего царя. Попав в порочный круг, где и верность царю, и борьба с ним имели религиозные основания, секулярная политика тщетно пыталась нащупать выход.

ПРЯМОЙ ВЫХОД НА БОГА

Будучи единственным человеком, напрямую связанным с Богом, Петр стал сверхчеловеком. Именно в этом был смысл постоянных отсылок к византийскому императору Константину Великому. Петра представляли «вторым Константином»: с помощью соответствующих изображений и надписей на триумфальных арках, торжественных вступлений петровских войск в Москву в 1696 и 1704 году, богослужений и других церемоний проводилась параллель между победами Петра и Константина. При этом всегда подчеркивалось, что Константин поддерживал с Богом прямую связь, без посредничества папы Сильвестра I, согласно легенде, излечившего императора от проказы при крещении. Личные заслуги императора Константина и его военные победы легли в основу императорской пропаганды, которая, в свою очередь, раз за разом повторяла мысль о прямой и личной связи Петра с Богом, не требовавшей посредничества даже в лице Церкви.

Однако сознательное навязывание идеи прямой связи царя с Богом и ее коллективное усвоение порождали новых самозванцев, уверявших, что Святой Дух вошел с ними в контакт и поведал об их родстве с царем.

НАСТОЯЩИЙ ИЛИ ПОДСТАВНОЙ?

В 1699 году, движимый желанием покончить с пережитками прошлого, Петр приказал подданным брить бороды, сделав исключение лишь для крестьян и духовенства. Староверы усмотрели в этом еще одно доказательство сатанинского искажения нормы: Петр, по их мнению, хотел превратить мужчин в женщин. Этот указ вполне вписывался в петровский стиль правления. Во время массовых маскарадов, тех, например, что в 1724 году продолжались с Рождества до Крещения, царских сановников вынуждали являться в коллегии и Сенат в масках и карнавальных костюмах. В 1702 году по воле Петра состоялась свадьба Феофилакта Шанского, члена церковного двора «патриарха Андрея Палестинского», как он именовался в списках собора, а в обычной жизни – царского шута, стольника, впоследствии ключника. Петр оказал ему честь, устроив его бракосочетание, торжества по случаю которого продолжались три дня. Участники церемонии, включая самого царя, были одеты в русское платье, ношение которого находилось под строжайшим запретом. Сидевшему во главе стола Шанскому помогали трое высших чинов собора: князь-цезарь Ромодановский, облаченный в одеяния царя XVII века (еще в 1660‐х годах за такое полагалось битье кнутом, вырывание ноздрей и ссылка в Сибирь, даже если подобное переодевание происходило во время маскарада), Иван Бутурлин, король Семеновский и Польский и святейший Князь-Папа и патриарх Никита Зотов. На третий день приглашенные получили приказ одеться по западной моде: в подобном виде на иконах изображали бесов. В XVII веке в России европейское платье было запрещено и разрешалось только во время развлечений и маскарада. При Петре тенденция сменилась на противоположную, и царские вельможи вынуждены были одеваться как иноземцы. Реакция народа на эту перемену закона об одежде была мгновенной и недвусмысленной: Петр «нарядил людей в бесов».

В январе 1715 года семидесятилетнему святейшему Князю-Папе и патриарху Никите Зотову, главе ближней канцелярии Петра и его доверенному лицу, пришлось, повинуясь приказу царя, жениться против своей воли. По такому случаю на улицах столицы была устроена грандиозная церемония. Под дикую музыку, похожую на ту, какой в Европе в раннее Новое время сопровождались шаривари – шумные ритуалы, участники которых подобным образом выражали свой протест нарушителям моральных, сексуальных или религиозных устоев, – процессия, насчитывавшая от трехсот до четырехсот знатных особ, чьи лица были скрыты масками, двинулась в сторону Троицкого собора, где Зотов, наряженный католическим кардиналом, сочетался браком с Анной Стремоуховой (выбирал ее, естественно, Петр), офицерской вдовой, подозревавшейся в симпатиях к старообрядцам. Хотя церемония и была проведена настоящим священником в настоящем соборе, она выглядела настолько богохульной, что даже петровская администрация не осмелилась признать ее законной. Настоящий брак? Потешная свадьба? На улице при прохождении процессии слышались крики: «Патриарх женится! Патриарх женится!» В составе процессии шествовал и Петр, облаченный в скромную одежду фризского крестьянина (Фризия – голландская провинция, славившаяся своими моряками).

Этот перевернутый мир был для царя родной стихией. Формально он не занимал в царстве преображения ни одной главной должности. Напротив, подражая Ивану Грозному, ходившему на поклон к Симеону Бекбулатовичу, Петр сам ездил к королю и князю-кесарю Ромодановскому. Свои послания к нему он подписывал «вечный раб и слуга Петр», даже там, где речь шла о государственных делах. Князь-кесарь присваивал Петру все его военные чины: капитана (1706), генерал-лейтенанта и контр-адмирала (1709), вице-адмирала (1714).

Вельможи (вроде отца и сына Ромодановских) прилюдно расхаживали в царской одежде по улицам столицы и окружали себя «придворными», а царь наряжался крестьянином или солдатом… В стране, где самозванчество пронизало все сферы жизни, не нужно было ничего другого, чтобы люди окончательно убедились в справедливости слухов о боярах, захвативших трон и изгнавших доброго царя. Связь между официальным миром с его вывернутыми наизнанку нормами и народной реакцией на него была мостиком, соединявшим элиту и народ, и хотя действия тех и других трудно назвать тождественными, они все же тяготели друг к другу и представляли части единой культуры. Поведение высших сановников усиливало те культурные коды, которые рождали самозванчество. Переворачивание норм было сознательной стратегией хозяина русской земли, но всех последствий этого он предвидеть не мог.

РОССИЙСКАЯ ВЛАСТЬ В ШУТОВСКОМ ОБЛИЧИИ

Петр не случайно предварил принятие нескольких важных правительственных решений «репетицией» на Всепьянейшем соборе. Он выставлял в карикатурном виде то, от чего хотел отказаться, чтобы институционализировать новый порядок. Связь между шутовским выворачиванием норм и реальностью становилась доступна всем и каждому. Обряжение Ромодановских в царей на свадьбе Шанского обесценивало царский титул и предвосхищало переворот в титулатуре русского монарха: через шесть недель после бракосочетания Бутурлина, во время которого тот был облачен в царские одежды, Петр принял императорский титул, отодвинул царский на второй план.

Церковь тоже пострадала от этой шутовской политики. Собор во главе с Князем-Папой Никитой Зотовым, именуемым также Всешутейским патриархом, перемешал православие и католичество. Члены конклава носили католическую митру, но их облачение включало и элементы православной одежды. В то же время рукоположение Всешутейшего патриарха копировало посвящение в сан католических епископов. На свадьбе Шанского Князь-Папа был одет как патриарх, и в какой-то степени это отражало реальное положение дел: двумя годами раньше почил патриарх Адриан, и Петр воздержался от назначения ему преемника. Уподобляя патриаршество папизму, выставляя его в карикатурном виде, Петр подрывал доверие и к этому институту. В 1721 году патриаршество было упразднено. Начало реорганизации армии также предваряла игра. Выше уже упоминалось об участии Петра в битвах «потешных полков»: полк, экипированный по западному образцу, бился с традиционными русскими стрельцами, обреченными на поражение и находившимися в 1694 году под началом Бутурлина, нареченного по такому случаю «королем Польши» (католиком!). Мишенью этих забав были традиции, которые мешали Петру укрепить собственную власть внутри страны, а стране, как считал император, стать сильной европейской державой. Тот же механизм был задействован и в 1717 году, когда к Ивану Ромодановскому по наследству перешли полномочия отца – в точном соответствии с традицией наследования у царей. Между тем эта шутовская передача власти состоялась во время подготовки процесса против царевича Алексея и до введения нового порядка престолонаследия. Указ от 5 февраля 1722 года о передаче трона предусматривал два новшества. Когда-то великие князья передавали трон сыновьям по завещанию; позднее цари назначались по решению Земского собора или после публичного представления сына отцом. Петр упразднил передачу власти через соборы и ввел право монарха самому назначать себе преемника, в том числе не принадлежащего к его семье, и в случае необходимости изменять свой выбор.

ПЕТР I – АНТИХРИСТ

При жизни Петра I его связь с Антихристом описывалась в следующих четырех вариантах: 1) он сын «лжецаря» Алексея Михайловича, который был Антихристом или слугой Антихриста, безбожником, поддержавшим церковную реформу патриарха Никона; 2) он сам Антихрист; 3) он родом из немецкой слободы в Москве; им подменили сына Алексея Михайловича, который в этой версии представлен благочестивым царем; 4) он «швед», который во время первого путешествия Петра в Европу занял его место. Прозападная ориентация императора придавала большую убедительность старообрядческим обвинениям патриарха Никона в «папизме». Староверы клеймили западную культуру, католицизм и папизм были для них синонимами антихристианства и язычества.

Новый титул монарха ставил его в один ряд с папами. Весь XVIII и XIX век староверы обвиняли императоров в создании собственного культа. Утверждалось, что слово «император» означает «двудержец», то есть одновременно и царь, и святитель. Далее проводилась параллель между Петром и римским папой, причем Петр и его Третий Рим, по мнению сторонников этой теории, намного превзошли в пороках католиков и римского понтифика. В числительном «первый», которое Петр ставил после своего имени вместо отчества, староверы видели доказательство его притязаний на превосходство над Христом и одну из составляющих его «антихристианского» поведения. Частота упоминаний Рима как синонима греховности и единство трактовок этого упоминания превращали Петра чуть ли не в эсхатологическую фигуру: он присвоил себе светскую и религиозную власть, он изменил календарь и законы. Впрочем, разве еще в Библии не было предсказано наступление царства Антихриста после падения Рима? А ведь Третий Рим – Москва – уже пал. Вместо него на Неве вырос новый город, Санкт-Петербург.

Некоторые преобразования, вроде замены русского платья иностранным или бритья бород, впустили Антихриста в частную жизнь людей. В глазах приверженцев традиции реформа календаря служила интересам еретического Рима. Когда, вопреки ожиданиям противников реформы, Антихрист не явил себя в 1666 году (староверы ссылались на то место Писания, где упоминалось «число зверя <…>, число его шестьсот шестьдесят шесть», Апок. 13:18), дату его пришествия начали отсчитывать от воскресения Христова, перенеся ее, таким образом, на 1699 год (7208‐й от сотворения мира). За неделю до наступления указанного года, 25 августа (год начинался, как и прежде, первого сентября), Петр вернулся из первого путешествия за границу. Впервые русский государь покинул пределы своей страны в мирное время. Тут же поползли слухи, что он-де сгинул на чужбине и был подменен каким-то басурманским царем, а то и самим чертом. На следующий же день началось бритье бород; этот шаг стал причиной слухов о пришествии Антихриста, а указ об изменении календаря, предусматривавший, что после 31 декабря 7208 года должно наступить 1 января 1700 года, только усилил эти слухи.

Изменение порядка престолонаследия было вызвано столкновением Петра с его сыном Алексеем. Однако по своему значению и последствиям указ 1722 года, дававший монарху право назначать себе любого преемника и требовать принесения ему присяги даже когда еще неизвестно его имя, выходил далеко за рамки тривиальной династической распри. Как только об указе стало известно, вспыхнули волнения. Зачинщиками первого бунта (1722) были староверы: под их влиянием сибирский город Тара отказался присягать неизвестному будущему монарху. Восставшие заявили, что принесут присягу наследнику престола только в том случае, если заранее будет объявлено его имя, если в его жилах будет течь кровь истинного царя и если он будет принадлежать к подлинной православной вере. Формальная верность Романовым – единственным, в ком текла царская кровь, – не смягчала априорного отказа принимать будущий выбор императора, так как потенциальный правитель должен был быть истинно православным. Для восставших русские монархи начиная с Алексея Михайловича принадлежали «новой», никоновской церкви, иначе говоря, пребывали в «ереси». Отвергая указ, тарцы отвергали династию Романовых как таковую. Будучи самыми непримиримыми, староверы острее других выражали настроения, отнюдь не ограничивавшиеся их средой: Петр притязал на место Христа, поэтому и несогласные из Тары твердили, что преемник, имя которого нельзя назвать, есть не кто иной, как Антихрист. После трех лет вооруженного сопротивления (1722–1725) восставшие решили совершить акт коллективного самоубийства. Еще пятнадцать лет после этого власти продолжали выслеживать уцелевших бунтовщиков в сибирских лесах и селах. Подобная настойчивость и участь, уготованная пленникам (повешение, четвертование и посажение на кол), свидетельствовали о значении, какое придавалось народному мнению об императоре-Антихристе.

Конфликты, связанные с вопросами легитимности, сочетались с волнениями, вызванными вполне практическими действиями властей и невзгодами, с которыми народу приходилось сталкиваться каждый день: высокими налогами и податями, условиями труда на заводах, где использовался рабский труд, и т. д. Первая перепись, проведенная ради военных и фискальных целей, равно как налоговая реформа, вводившая подушную подать, больно ударили по интересам налогооблагаемого населения. Народ осуждал «ловлю душ» (евангельское выражение), которую собирался осуществить император. Вопреки намерениям Петра, указ способствовал укреплению опасной для режима мысли: всякий может стать царем. В степях и уездных городах эту мысль восприняли слишком буквально: весь XVIII и XIX век лжецари и лжецаревичи объявлялись здесь сотнями.

Пришло время подвести первые итоги нашим рассуждениям о факторах, которые в петровскую эпоху привели к выходу самозванческого движения из кризиса, куда оно погрузилось из‐за восстания Разина. Сначала о новшествах. Церковь была включена в систему управления империей, что освободило власть суверена от санкции патриарха. Сама власть была поставлена в зависимость от личных заслуг государя: отсюда продвижение Петра по военной службе от низших чинов к высшим. Отсюда же соответствующая трактовка истории императора Константина: христианская империя зиждется не на чуде, совершенном папой, но на мудрых решениях и победах императора, напрямую связанного с Богом, и не нуждается ни в каком вмешательстве Церкви. Разумеется, сочинения вроде тех, что писал Феофан Прокопович, провозглашали, что воля монарха не должна вступать в противоречие с волей Бога, но кто мог об этом судить, если один только император способен был общаться с Богом? Петр стоял к Богу ближе всех. Он прямо не утверждал, что добился этого своими силами, но вся имперская пропаганда, строившаяся вокруг личной доблести, подталкивала к этой мысли и переносила внимание на физическое тело императора. Если освобождение от санкции Церкви началось уже при Иване Грозном, своего пика оно достигло при Петре. Еще при жизни ему создали образ демиурга; «Ты нас от небытия в бытие произвел», – говорят ему вельможи, моля принять титул императора. Этот образ вскоре был институционализирован посредством другого титула – «отец отечества», – сопровождавшего титул императора. Нововведение, впрочем, многими нитями связано с прошлым: власть демиурга по природе своей так же самоуправна, как и власть Ивана. Напустив туману, смешав истинное с ложным, он может преобразовывать реальность в пародию и наоборот. Как и при Иване Грозном, критерии легитимности монарха и его действий расплывчаты, потому что хоть Петр и не юродивый во Христе, официально уполномоченный переворачивать нормы наизнанку, он владеет монополией на связь с Господом.

Между слухами о подложности физического тела Петра, совмещением ряженого папы с реальными представителями клира, официальным статусом боярина, переодетого в царя и управляющего делами вместо коронованного императора, дворянами, которых император жалует невиданными титулами, законным царем, марширующим в строю в форме простого солдата или унтер-офицера, а то и облаченного в одежду голландского крестьянина и ведущего себя так, как может вести только иноземец, – между всеми этими факторами прослеживается связь. Эта связь, несмотря на увеличивавшуюся пропасть между простым народом и элитой, способствовала образованию единой политической культуры, служившей источником самозванчества – любимой формы протеста в России.

Глава XI. И ПОВЕНЧАЛ БОГ РОССИЮ С «ПАХОМОМ ПИХАЙ ХУЙ МИХАЙЛОВЫМ»

– Кто учил, того распяли.

– Он придет, и имя ему человекобог.

– Богочеловек?

– Человекобог, в этом разница.

Ф. М. Достоевский. Бесы

От царя-батюшки до отца народов… Подобные эпитеты лучше всего символизируют то ожесточение, с которым царский режим, а позднее и советская система сопротивлялись формированию современной политики. Но может, это всего лишь риторические фигуры? Было бы, однако, большой ошибкой сводить отцовскую функцию обладателя высшей власти к элементу фольклора. В каждой из этих двух концептуальных формул запечатлена определенная историческая структура, и в то же время каждая выступает фактором политических конфликтов. В первой четверти XVIII века отеческая функция царя приобрела наиболее полную содержательную сложность, с которой она перейдет и в последующие столетия. В ней отразились амбиции русского монарха. Своей семантической заряженностью, своей ролью в воображаемом, символическом и реальном она неотделима от истории самозванства.

ЦАРЬ, ХОЗЯИН ДОМА

По словам Василия Ключевского, «до него (Петра I. – К. И.) в ходячем политическом сознании народа идея государства сливалась с лицом государя, как в частном общежитии домохозяин юридически сливается со своим домом». Царство отождествлялось с царем, он сам – с отцом семейства. Два стереотипа, утвердившиеся в коллективных представлениях. К. Д. Кавелин писал о московском периоде русской истории: «Царь – это само государство». Как и Ключевский, он считал, что именно благодаря Петру царство и монарх отделились друг от друга. Однако трудно предположить, что веком ранее, во время Смуты, россияне не видели никакой разницы между царями всех мастей, быстро сменявших один другого на престоле, и царством, раздираемым гражданской войной и вторжениями иностранных захватчиков. Так же трудно представить, что при Петре и после него семантическая связь между «государем», который «государствует», и его «государством», Россией, полностью исчезла из коллективных представлений. Напротив, эта связь оставалась сильной еще в XX веке. «Нет государя, нет и государства» – чуть ли не повсеместно говорили солдаты в ответ на требование Временного правительства принести присягу государству в марте 1917 года.

Уподобление монарха отцу семейства и хозяину дома восходило к Аристотелю, но наибольшую популярность приобрело в Европе в Новое время. Эта аналогия прочно закрепилась в русских коллективных представлениях. Насколько титул «самодержец» ассоциировался с домохозяином, показывает следующий случай. В 1775 году, в питейном доме в Красноярском уезде некто обличенный властью спросил крестьянина П. Ф. Каверзина, как его зовут, на что тот сказал: «Я Петр Федорович». Так начинается известное «Богучанское дело». Ответ был дерзким, даже вызывающим: только что казнили Пугачева, выдававшего себя за царя Петра III Федоровича. Смотритель не без сарказма спросил: «Какой такой Петр Федорович? Уж не Пугачев ли?» «Я не Пугачев, – ответил крестьянин, – а Петр Федорович и у себя самодержец (курсив мой. – К. И.)». В итоге он был арестован по обвинению в самозванстве. По прошествии нескольких месяцев Каверзин, видя, что следствие по его делу может закончиться для него весьма плачевно, решил снять двусмысленность, заявив, что имел в виду следующее: «Я знаю, что я пашенный крестьянин, а дому своему державец, и есть у меня жена, 5 сынов и 2 дочери». Ему повезло: получив несколько ударов плетью и дав обещание не приниматься за старое, он вышел на свободу. Показав всю степень изоморфизма между семейным единством и царским режимом, историк И. Е. Забелин (1820–1909) заключал, что для понимания сути самодержавия нужно не искать параллелей с монголами и византийцами, но получше присмотреться к семейному хозяйству.

…И ВЛАДЫКА РОССИИ

Что же объединяло царя и домохозяина в России XVIII века? На этот вопрос позволяют ответить со всей определенностью три судьбоносных решения Петра Великого. В 1714 году он внес изменения в порядок передачи по наследству земельной собственности. Отныне она уже не доставалась автоматически старшему сыну. Теперь отец мог сам выбрать самого достойного из своих отпрысков – такого, кто не разбазарит наследство. Год спустя на одном из приемов Петр имел частную беседу с датским послом Вестфаленом на предмет престолонаследия. По словам посла, Петр сказал ему, что долг монарха диктует ему «выбрать [наследника] из числа подданных <…>, дабы сохранить и спасти государство». Отныне, заключил посол, ему стал понятен смысл указа 1714 года, обязывающий завещателей передавать недвижимость в руки только одного сына и предоставляющий отцу «неограниченную власть в вопросе выбора себе единственного наследника». Вестфалену казалось само собой разумеющимся, что Петр рассматривал государство как свою личную собственность. В 1718 году монарх самым недвусмысленным образом подтвердил правоту посла. Третьего февраля он выпустил Манифест, которым заблаговременно лишил царевича Алексея короны: шестнадцатая глава гласила, что, поскольку отеческая власть императора и законы империи дают право каждому подданному лишить наследства старшего сына и выбрать на его место кого-либо другого из своих отпрысков, самодержавный государь для блага всего государства отрешает собственного сына Алексея от престола, на который тот не смеет притязать, даже если по смерти императора никого из членов семьи последнего не останется в живых. Далее он говорит о назначении наследником младшего сына, Петра Петровича (1715–1719), пребывавшего в младенческом возрасте. В указанной главе Манифеста монарх ссылался на закон 1714 года о передаче по наследству недвижимости, тот самый, который упоминает Вестфален. Иначе говоря, Петр приравнивал свои отношения с государством к отношениям между помещиком и его вотчиной. Наконец, в 1722 году Петр обнародовал Указ о престолонаследии. Право монарха по своему усмотрению назначать себе преемника, в том числе из чужой семьи, он оправдывал тремя ссылками. Во-первых, апеллировал к Библии, напоминая о бунте Авессалома против родного отца, царя Давида, и о выборе, который Исаак сделал в пользу младшего сына Иакова, предпочтя его старшему Исаву. Это ложилось в русло российской традиции легитимировать деяния монарха ссылками на Библию. Вторая аллюзия – историческая. В конце XV века Иван III Васильевич пожелал помазать на царство своего внука Дмитрия, но после лишил его наследства, предпочтя ему сына. Третья – правовая и отсылающая к отношениям «хозяин – собственность». Напоминая про указ 1714 года о передаче по завещанию семейных владений, он заявлял, что если у отца есть право выбирать себе наследника, то с еще бóльшим основанием «должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства <…>; чего для заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство (курсив мой. – К. И.)». Посыл был четким и ясным: Россия и корона суть собственность императора, и только он решает, кому передать свои владения. Этот указ, дающий право каждому монарху выбирать себе наследника, будет отменен в конце XVIII века Павлом I, который до прихода к власти жил в вечном страхе, что его мать Екатерина II лишит его права на престол.

Растущая сложность управления империей и ее место на мировой арене принуждали считать Российскую империю хоть в малой степени наделенной автономией. Однако это не мешало Петру думать, что империя принадлежала лично ему. Сравнивая тексты присяг императору в период с 1711 по 1720 год, приходишь к выводу о постепенном усилении патримониального подхода. Союз «и», который в первом варианте присяги связывает слова «государь» и «государство», впоследствии дополняется притяжательным местоимением «его»: Петр и его государство. При Петре Великом клятву верности приносили императору, а не империи. Слово «государство» нередко в ней просто отсутствовало.

РУССКАЯ ПЕРСОНИФИКАЦИЯ И ФРАНЦУЗСКАЯ АБСТРАКЦИЯ ВЛАСТИ

Для того чтобы лучше понять специфику самодержавной власти, полезно кратко рассмотреть отличие российской и французской концепций взаимоотношений монарха с его владениями, страной и короной, иначе говоря – отличие в характере, масштабах и легитимности монаршей власти в той и другой стране. Прежде всего, как говорит Петр, «я… не заключал с моим народом ни одного соглашения, ни одного договора, которые могли бы меня заставить принять какое-либо решение или от какого-либо отказаться». Он считал себя «подвластным» лишь воле Бога. И Бог обручил его с Россией – равно с землями и населением[5]. Этот символический брак, на первый взгляд, указывает на схожесть ситуации во Франции и России. Точно так же и использование притяжательного местоимения применительно к монархии, упомянутой в тексте присяги, не является исключительной прерогативой русского государя. Оно попадается и в документах королей Западной Европы. Как отнестись к этим совпадениям? Было бы заблуждением делать вывод о политической близости. Здесь важен контекст, который, наполняя смыслом слова и действия, обнаруживал несхожесть исторических структур двух стран. Выступая с торжественной речью перед Парижским парламентом 7 февраля 1599 года, Генрих IV сказал: «Я восстановил государство. Бог выбрал меня, чтобы поставить во главе королевства; оно мое по наследству и приобретению (курсив мой. – К. И.)». Однако, несмотря на стоящее здесь местоимение «мое», контекст не позволяет сделать вывод о каком бы то ни было сходстве с русской системой. Не только потому, что Генрих обращается к парламенту, учреждению, о котором в России и не слыхивали, но и потому, что в нем допускались дебаты, и они имели юридическую силу. Когда в 1590 году король отказался присоединять к Короне свои родовые земли (Наварра, Беарн и проч.), парижский парламент под водительством Жака де ла Геля этому противился. Впрочем, парламенты Тулузы и Бордо уступили королю, и он торжествовал – но недолго. Эдикт 1607 года, принятый, вероятно, по инициативе того же Ла Геля, ознаменовал победу парламента и привел к окончательному изменению правил, регулировавших использование королевского домена.

Как отметил Ключевский, решение Петра касательно передачи престола сообразовывалось с традиционной концепцией взаимоотношений между Государем и землями, на которые распространялась его власть. Трон в России передавался по завещанию. Указ о престолонаследии от 1722 года, пишет Саймон Диксон, «показывает, что царь по-прежнему рассматривал государство как свою собственность и распоряжался им так, как считал нужным, подобно тому, как он распорядился судьбой царевича Алексея. Едва ли где-то еще можно было увидеть столь разительный контраст тому „фундаментальному закону“, который обеспечивал порядок престолонаследия в столь многих западных странах». По существу, трон на Западе был неотчуждаем. «В начале XV века, – сообщает Дени Рише, – когда Карл VI намеревался лишить дофина прав на престол в пользу короля Англии (договор в Труа 1420 года), правоведы разработали статутный принцип. Трон, говорили они, не наследственное владение, которым король может распоряжаться по своей воле через акты или завещание; трон достается по статуту, затрагивающему общественный порядок. Дофин не наследует королю, он с рождения получает некое неотчуждаемое право». Как писал юрист XVI века Шарль Дюмулен, «трон – не вполне наследуемая вещь». Это «статутное престолонаследие», которое Фанни Косанде и Робер Десимон в своей книге назвали «фундаментальнейшим из всех фундаментальных законов», было юридической конструкцией, прилежно воздвигаемой на основе нескольких источников: божественного закона, обуславливающего легитимность династии – но не отдельного короля – миропомазанием; феодального права, устанавливающего принцип первородства; обычая (кутюма), предполагающего автоматическую передачу трона, на которую предшественник не может иметь никакого легитимного влияния; голоса крови (неправовое понятие), отсылающего к основателю династии.

В то же время в зависимости от контекста уподобление монарха отцу семейства может иметь диаметрально противоположный смысл. Образ короля – отца семейства существовал в то же время, что и представление о политике как о независимой и автономной сфере. Изменения, внесенные Петром в порядок наследования земельной собственности, иными словами, предоставление собственнику привилегии самому выбирать сына, который будет наследником, были отходом от феодального права в том виде, в каком оно существовало на Западе (от закона первородства) в сторону права собственности, чье римское происхождение хорошо известно. Но если во Франции влияние феодального права на фундаментальные законы вело к обеспечению преемственности политической фикции, мало-помалу выстраивая политическую абстракцию власти, то в России, напротив, передача царю родительского права самому выбирать наследника своей вотчины носило отпечаток персонализации самодержавной власти, тем более что отныне русский император не был связан обязательством выбирать себе наследника из числа своих потомков.

Вопреки господствующей тенденции изображать Петра Великого родоначальником модерной политики в России, нам представляется, что при нем значительно усилилось историческое расхождение с Западом относительно понимания сути политики. Если Петр еще в XVIII веке продолжал отождествлять управление империей с действиями отца семейства, а мудрость в распоряжении семейной вотчиной с мудростью в вопросе о судьбе престола в собственной семейной вотчине – России, то веком ранее итальянские правоведы в своих трактатах, посвященных «государственной необходимости», уже обосновали различие между аристотелевой мудростью, присущей каждому человеку в ведения семейных дел или домашнего хозяйства, и мудростью государя, принадлежащей к разряду политических прерогатив, которая позволяла ему обеспечивать управление страной: они подчеркивали автономность применяемых им политических инструментов. «Таким образом, политическое сохранение для этих авторов неотделимо от той своеобразной границы, которая не дает слиться институтам и политической активности с другими сферами индивидуальной и социальной деятельности». Это было, пишет Джанфранко Боррелли, «решительным разрывом с основными постулатами аристотелевой политики <…> их труды закладывают основы нового типа политического мышления и действия». Уточним: речь шла не об асинхронности развития передового центра и отсталой окраины, находящейся в его фарватере, а о разных исторических путях, которые следует осмыслять в рамках децентрализованной политической истории.

ВЫХОД ЗА РАМКИ НОРМЫ

Итак, отношения отца и хозяина как со своей личной вотчиной, так и с Россией и ее императорским троном определялись общей патримониальной концепцией, и действовала она не только на бумаге. Кроме того, Петр старался сделать одним из оснований собственной власти и царскую харизму, основанную на религиозной почве. Чтобы быть эффективной (или по меньшей мере отвечать ожиданиям монарха), эта власть должна была распространяться на область воображаемого и символического.

И Петр принял решение, отзвуки которого были слышны и через несколько веков: институционализировать параллель между царем и отцом семейства и увенчать ею возводимое им политическое здание, чтобы все ее видели. Это произошло в октябре 1721 года, когда он «согласился» принять титул императора и «отца отечества». Современники могли увязать этот шаг с упразднением патриаршества в январе 1721 года, когда Православная церковь стала чем-то вроде министерства по делам религии, подчиненного светской власти. О специфической реакции на присвоение Петру титула «отец отечества» – в то время так называли только патриархов Константинополя и Александрии – в православной среде, где роль духовного отца была прочно закреплена за патриархом, писал Б. А. Успенский. Петр ликвидировал патриаршество, присвоил себе титул отца и повелел членам Духовной коллегии называть себя «Крайним судией». Из этого можно было заключить, говорит Успенский, что царь жаждал возглавить Церковь и стать патриархом, просто под другим именем. Подозрения такого рода витали в воздухе еще с той поры, когда правил его отец: патриарх Никон в споре с Алексеем Михайловичем заклеймил попытки светской власти вмешиваться в церковные дела, приписав это воле Антихриста. Обвинения зазвучали с новой силой при его сыне: Петр, «восхищая на себя святительскую власть, именовася отец отечества». Как отмечает Успенский, для управления Церковью Петру требовалось для начала быть рукоположенным в епископы. В сущности, православный царь благодаря двойному помазанию обладал особой харизмой: он был единственным мирянином, имевшим право принимать причастие по священническому чину, самостоятельно, за Царскими вратами алтаря.

Однако на самом деле религиозный аспект титула «отец отечества» состоял не в посягательстве на институт Церкви. Перечтем слова, неоднократно приводившиеся историками, слова, которые выдают стремление Петра распространить свою отеческую функцию буквально на все. Они принадлежат одному из отцов Церкви, святому Иоанну Златоусту, однако были вставлены в текст прошения императору, написанного не без участия придворного богослова Феофана Прокоповича и принародно прочитанного Гавриилом Головкиным, главой дипломатического ведомства, которому было поручено молить царя о принятии двух новых титулов. «Ты нас от небытия в бытие произвел», – так звучат эти слова. Они составляли важную часть литургии. В XVIII веке они будут постоянно использоваться панегиристами. Их смысл был ясен всем: Петр представал не только архитектором нового политического здания, но и – как утверждает В. М. Живов – создателем новой реальности, в том числе и религиозной. К власти над людьми добавлялась власть над душами. О Петре регулярно говорили как о новом Константине. Для подданных царя Константин был правителем, который ввел в своем царстве новую веру. По аналогии с ним Петр являлся родоначальником новой религиозной реальности. Уже в 1718 году в проповеди, прочитанной в Вербное воскресенье, Прокопович утверждал, что православный царь обладает «высшей и последней степенью отеческой власти», и, сославшись на титул «отец отечества», отождествлял обновление России с «этим человеком» (реминисценция из Евангелия, где Понтий Пилат, указывая на Иисуса, говорит: «Се, Человек» – Ин. 19:5), который «дал рождение» новой России. Рождение это одновременно и биологическое – царь только что вместо Алексея назначил наследником своего младшего сына, – и метафорическое, касающееся Отечества. Реформы, предпринятые Петром, рассматривались им как попытка полного преобразования страны. Речь шла о новорожденной России, чьим отцом-императором был Петр. Петр – биологический отец и Петр – отец и Творец. Таким образом, он одновременно выполнял семейную, императорскую и пастырскую функции, причем последнюю – на самом высоком уровне.

ФАЛЛОС-ПРАРОДИТЕЛЬ

Лейбниц, поддерживавший контакты с царем, первым уловил в нем амбиции нового Творца. В 1697 году он писал, что, «поскольку царь хочет избавить Россию от варварства, ему придется начинать с чистого листа (tabula rasa)». Акт творения свидетельствовал о выходе за рамки нормы: человек посягал на сверхчеловеческое. Модель оставалась прежней: реальное не мыслилось вне связи с религиозным и символическим. Однако родительская функция, метафорически выражавшая преобразования в России, не могла осуществляться одним человеком, будь им даже сам Петр. Частичкой этой функции нужно было поделиться с теми, кто управлял империей. Гавриил Головкин, просивший Петра принять новые титулы, был не просто главой Коллегии иностранных дел. Он выполнял и другую функцию в ином учреждении, ориентированном не на Запад, а на саму Россию, где должна была осуществляться отцовская функция: во Всешутейшем и всепьянейшем соборе он имел чин «дьякона Гавриила Долговещного» или «Гавриила, истиннопьяного протодиакона». Как и все представители русской элиты, он знал, что, смиренно моля царя принять титул отца отечества, которым он будет называться официально и прилюдно, он в то же время обращается к «протодьякону Пахому Пихай хуй Михайлову, служителю Архикнязя-Папы».

Не будем отмахиваться от этого факта, списывая все на своеобразный юмор царя. Наоборот. Признаемся себе, что огорошены, и постараемся в своем анализе исходить именно из этого. Выбор подобного имени тоже был выходом за рамки нормы, который свидетельствовал о таком же небрежении нормами и в области петровских реформ. Это имя вполне соответствует тому паясничанию, которое было возведено в ранг государственной политики, иначе говоря, деятельности сборища пьяниц и шутов, призванных сопутствовать преображению России в современное государство (или даже управлять этим процессом), и в то же время с восхищением – и страхом! – наблюдать за преображением самого творца. Давайте детально, пословно разберем прозвище Петра. В начальный период существования христианства дьяконом называли (греч. diaconus, diakonos – слуга) члена общины, на которого возлагалась задача раздавать милостыню. Чин на первый взгляд такой же скромный, как и у петровского придворного Головкина – самоуничижение во славу Христа. Святой Пахомий был отцом-основателем движения монахов-кенобитов, монастырских общин первых веков христианства, члены которых, уединившись в своих обителях, вели аскетический (читай благочестивый) образ жизни, полностью противоположный поведению членов Всешутейшего собора. Их монастыри были оазисами «инакой» жизни, где насельники, по утверждению Пахомия, должны были являть резкий контраст тем, кто обитает в мире греха. Петровский собор тоже был инаким по отношению ко двору. Фамилия «Михайлов» отсылала к деду Петра, родоначальнику династии Романовых. Для Михаила Романова произведение на свет сына и наследника – Алексея Михайловича – явилось моментом фактического основания новой династии, поскольку оно обеспечивало ее преемственность. Петр, со своей стороны, тоже мечтал соединить в себе функции биологического и династического отцовства. Как показал Прокопович, отсылка к деду должна была символизировать связь биологического рождения с генезисом новой России и обеспечением ее преемственности. В атмосфере фривольности, царящей на соборе, детородный орган, признак мужского пола был обозначен одним из самых грубых слов в русском языке и олицетворял действие Пахома-Петра, но в то же время носил один из его псевдонимов, под которым тот с 1698 года служил в армии. Петр одновременно и субъект действия – «Пахом пихай», и его орудие – «хуй Михайлов». Но он просто Михайлов, без Петра, ибо Михаил Романов не был ни царским сыном, ни царским наследником; он был избранным царем. Иначе говоря, в глазах Петра первый Романов сам был источником собственной власти. Достойная дань самозванчеству от Петра! Апеллируя к основателю династии, царь в каком-то смысле задвигал в тень собственного отца. Как известно, он не любил, чтобы его в соответствии с русским обычаем называли по имени и отчеству. Он не был Петром Алексеевичем. Он был первым – ему не хватало только цифры «I», которую он приставил к имени, сделавшись императором, – он выступал родоначальником новой династии, которую делала новой ее функция, так как он давал начало новой России; иными словами, Россия была его династией. Отец своего отечества. Символика и реальность сливались воедино.

Смысл прозвища Петра был прозрачен. Он выступал не просто человеком, обладающим признаком пола. Он носил имя пола, был Фаллосом, первоисточником своей собственной власти. Несмотря на риторические меры предосторожности и ссылки на высшую власть Бога, власть исходила от него. Но он, как хороший дьякон, раздавал милостыню, то есть делился частицей власти с соратниками. Так, Ушаков, вельможа, занимавший высокий пост в правительстве, фигурировал среди членов собора под именем «Шутик хуичок». Второй Князь-Папа Всешутейшего собора Петр Бутурлин получил высочайшее разрешение подписывать свои письма именем «Митрополит Петрохуй Ижорский и Санкт-Петербургский». Строев, последний Князь-Папа, назначенный собором, был пожалован титулом «Архидьякон Иди на хуй Строев». Неполный список членов собора, составленный, скорее всего, до 1706 года (недавно он стал предметом исследования О. Г. Усенко), включает прозвища двадцати восьми человек, носивших священнические титулы, в которых в разных комбинациях встречается слово «хуй».

Оргии собора невозможно представить без женщин. Д. Г. Ржевская, фрейлина второй жены Петра, приставленная к супруге царевича Алексея принцессе Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбюттельской в качестве шпионки, которая должна была сообщать Петру о любых подозрительных речах, какие услышит в ее доме, состояла в соборе под именем «княжны-архиигуменьи», то есть настоятельницы монастыря. В декабре 1717 года она получила письмо, адресованное «княжне-игуменье и вспьянейшей и всешутейшей матери, возлюбленной матери Бахуса» и подписанное «князь-папа Петрохуй». Бутурлин так извещал ее о своем избрании на «высочайший престол князя-папы»: «Объявляем вам что сего месеца в 28 день изволением вселенского князя цесаря и всего сумазбродного собора, избран есмь я недостойный а в 29 день возведен на превысочайший князь папин престол: <…> того ради и о вас яко древней монахуйне и великой наставнице не препомнил: но его величеству князь цесарю и всему собору предъявил наши подвиги <…> Аз же <…> данною мне от Бахуса властию произвожу тя от степени князь игуменьиной в архиигуменьи».

Петр – это сам Фаллос как таковой. А все остальные, и мужчины и женщины, – фаллосы поменьше.

ПЕТР ВЕЛИКИЙ И ВОЗРОЖДЕНИЕ САМОЗВАНЧЕСТВА

В некоторых языках клубок шерсти используется в метафорическом смысле: чтобы распутать его, нужно выдергивать оттуда нитки по одной. Судя по тому, что мы знаем о Петре, в его случае разрозненные нити нужно, напротив, подбирать одну к другой, чтобы они сплелись в некий узел – в образ Отца-созидателя. С юных лет (вспомним о письме единокровному брату) маскулинность и примеривание на себя роли отца пронизывают его труды, символические жесты и поведение, как частное (хотя само его существование – вопрос дискуссионный), так и государственное. Отцовская функция Петра объединяет политическое отцовство с биологическим. Она мыслится и изображается как акт Творения: «Ты нас от небытия в бытие произвел». Как пишет Ричард Уортман, больше всего Петр желал, чтобы его воспринимали как Творца. Таким образом, человеческий характер акта деторождения поглощен сверхчеловеческой природой Абсолютного Отца.

Из этого следовало, во-первых, что нельзя стать Отцом с большой буквы, не будучи отцом в буквальном смысле. Чтобы тебя приняли как Отца, нужно сначала состояться в качестве отца: так решил сам Петр. Однако, если вспомнить о судьбе обоих его сыновей, Петр являл живое и трагическое опровержение этого своего постулата. Противоречие между теорией и практикой было полным: его второй сын, названный Петром, как будто император не мыслил будущее России без себя, умер еще при его жизни, в 1719 году, тогда как годом раньше душегубы из Тайного приказа уморили его старшего сына, Алексея, за то, что он не захотел признать в своем отце Отца. 5 февраля 1722 года Петр посягнул на власть Бога, ту самую, которую Господь применил, когда через людей, собравшихся на Земский собор, выбрал царя в лице Михаила Романова: ввиду отсутствия биологического сына Петр решил сам себе выбрать наследника, чье имя на тот момент еще не было известно. Но ровно через три года, почти день в день, его планам суждено было потерпеть полное фиаско. Петр умер, не успев назначить наследника. Трон перешел его жене Екатерине. Такое развитие событий было в некотором роде парадоксальным, если учесть, что правление Петра началось с борьбы против Софьи, когда принадлежность к мужскому полу рассматривалась им как условие допуска к трону. Эта принадлежность представлялась Петру настолько важной, что в манифесте, оповещавшем о коронации Екатерины, он счел нужным подчеркнуть «мужские» качества супруги, то же самое сделал Прокопович в проповеди, произнесенной во время церемонии. У такой коронации был всего один прецедент: помазание на царство жены Лжедмитрия Марины Мнишек. Очень плохой знак для страны, полнящейся слухами об императоре-Антихристе, засевшем в Санкт-Петербурге. Екатерина умерла спустя два года после смерти мужа. Но в стране, где господствовали Церковь и традиции, божественный порядок, требовавший, чтобы русский престол возвышался над бренным миром и предназначался исключительно мужчинам, был поколеблен. Из-за того, что Петр не смог реализовать себя как отец, он оставил Россию без Отца. И эта пустота, которая выглядела как доказательство его родительской несостоятельности, открывала взору его физическое тело. Очеловечивая Петра, она выводила его за рамки священной функции царя. Фиаско, которое потерпел Петр, лишало его сакральности, со всей очевидностью подтверждая слухи: человек, занимающий русский престол, – Антихрист, иностранец или боярин; короче говоря, лжецарь, быстро сделавшийся причиной народных бедствий. Место Петра пустовало. Образовался вакуум, требовавший заполнения, а это всегда рождает спрос, чуть ли не прямую заявку на поиск подходящего кандидата. Не был ли настоящим царем столь таинственно исчезнувший царевич Алексей? Точно ли он был убит? Где его тело? Такая неопределенность могла иметь только одно объяснение: царевичу удалось бежать, и он где-то скрывается… Этого было достаточно, чтобы многие поняли свое истинное призвание – престол.

Во-вторых, из этого можно было сделать заключение о единодушии народа и верхушки относительно трона. Значительная часть населения во главе со старообрядцами так много ждала и требовала от царя в социальной сфере и в соблюдении религиозных и культурных традиций, что удовлетворить их мог бы лишь Христос. Но и Петр, хоть он и стоял на другом конце социальной лестницы, сделал все, чтобы стать человекобогом и поднять трон на недосягаемую для простых смертных высоту. Здесь уместно вспомнить Англию. Историк Эдмунд Морган считает, что сакрализация короля, вероятно, была продиктована желанием принудить его к действиям, достойным божества. К концу XVII века он был так высоко превознесен палатой общин, что не мог ничего делать, не боясь умалить своей божественной природы. Политическое тело короля всегда желало своим подданным лучшего, но кто знал интересы этих последних лучше, чем их представители, собравшиеся в палате общин? Если что-то идет не так, утверждал сэр Роберт Фелипс, один из лучших ораторов палаты, «это не потому, что Карл сам себе посоветовал поступить подобным образом, но потому, что королю дали дурной совет другие». Если действия короля противоречат закону, значит, он просто не знает, что происходит. Если чиновник выполняет дурной приказ короля, ответственность ложится на него, ибо королю плохо разъяснили суть дела. Таким образом, соотнося честность, мудрость и авторитет короля с его сакральностью и декларируя собственную лояльность, палата получала свободу маневра для того, чтобы осуществлять управление и ставить предел власти монарха и его вельмож. Палата общин превознесла короля до такой степени, что он оказался недосягаем для смертных, за исключением членов самой палаты, поскольку она претендовала на представление интересов всех королевских подданных, вверенных заботе Бога. Однако, как бы это ни выглядело со стороны, стремление палаты объявить короля сакральной фигурой объяснялось действиями «заблуждающегося» монарха, наносившими все больший вред интересам парламента, и было равносильно тому, чтобы требовать от него идеального, невыполнимого поведения. Палата общин возвысила короля до того недостижимого им места, что возникла угроза потери связи между его политическим и биологическим телом: второе безусловно принадлежало королю Карлу, в то время как первое отделилось от короля, найдя пристанище в парламенте. Народный дискурс и оппозиция имели в России свою специфику, но в одном были схожи с поведением палаты общин: они способствовали очеловечиванию царя. Однако расхождение между ними было весьма существенным: в Англии мишенью для критики было политическое тело королевства, в России – физическое тело каждого из царей. В глазах народа – и это тоже следовало из стратегии Петра I – только Отец, тот, что предстает на страницах Библии и кому свойственна непогрешимость, только Он объединяет в себе качества, необходимые для монарха. Вот что неизбежно обрекало на неудачу любую попытку коллективной сакрализации каждого отдельного царя. Таково было наследие Петра в области передачи трона. Непомерностью самосакрализации он продемонстрировал невозможность ее осуществления. Он оставил престол вакантным и в то же время, вследствие своих амбиций, сделал его недоступным. Эта недоступность смыкалась с настроениями народных кругов, ведь если последние хотели видеть на троне человека, который претворит в жизнь их чаяния, их ожидания обещали быть вечными, неизменно заканчиваясь очередным разочарованием.

Никто не сделал так много, как Петр, чтобы затормозить секуляризацию власти и рождение современной политики. Он требовал религиозного поклонения, основанного на харизме, которую ему без посредничества каких-либо третьих лиц вверил Святой Дух. Для тех, кто считал его лжецарем, Антихристом или человеком, подменившим собой настоящего Петра, все сводилось к вопросу о подлинности его физического тела, в то время как процедура легитимации не ставилась ими под сомнение. Слова об отмеченности Святым Духом звучали правдоподобно, поскольку допускалось существование прямой связи между человеком и Богом. Но если Святой Дух может снизойти на каждого, почему Государь должен быть единственным, на кого Он снисходит? Народ обратил себе на пользу богословско-политическую риторику власти. Каждый мог стать царем. Царский трон был вакантным и недоступным, но в то же время… открытым для каждого встречного.

Глава XII. ВЕРА В ДЕЙСТВИИ

Петр и народ в конце концов все же встретились. Не так, как чаял государь, не в виде безоговорочного принятия людьми Человекобога, но в форме присвоения народом стратегии самодержавия и обращения ее против императора. С первых лет царствования Петр всячески выпячивал собственное физическое тело, сначала подчеркивая свою маскулинность, потом силясь заслужить харизму личными достижениями. В то же время он раздавал «холопам» некогда священные символы царского достоинства, окружив их атмосферой балагана и святотатства: царское платье пожаловано Ромодановскому, звание «царя и государя» – Ивану Бутурлину. Простой народ научится у императора переводить царское достоинство от функции к личности, обосновывая это необходимостью удостовериться в подлинности самозваных царей и при этом походя отрицая истинность правящего монарха.

КОЛДУН, ЗНАХАРЬ И ТРАНСЦЕНДЕНТНАЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ САМОЗВАНЦЕВ

Возьмем случай из практики самозванчества, относящийся к 1732 году: деревенские мужики подозревали очередного лжецаревича в обмане, и чтобы рассеять их подозрения, тот вынужден был удвоить усилия и пройти установленные процедуры верификации, устроив особый ритуал, по ходу которого разъяснял смысл производимых им магических манипуляций. Действие разворачивалось в деревне Тамбовского уезда. Тимофей Труженик, как впоследствии выяснилось, монастырский крестьянин, объявил себя царевичем Алексеем Петровичем. Столкнувшись с недоверием местных жителей, он предложил: «Буде вы не верите, ест ли де у вас такой человек, который бы, смотря на землю, узнал, как ево зовут, те бы де показал вам о мне подлинно». К нему привели знахаря, потом нескольких колдунов из соседних деревень, славившихся умением гадать по земле. Тогда Труженик поставил перед ними ковш с водой и насыпал в него горсть земли. Первый колдун, изучив влажную землю, признал в Труженике царевича Алексея, но крестьяне, сознавая, чем может обернуться ошибка в таком деле, решили найти еще нескольких колдунов, чтобы повторить операцию. Очевидно, что Труженик апеллировал к общей для него и крестьян культуре. Это прослеживается по обрывку фразы, которую он произнес, пытаясь убедить одну крестьянку, что он царского происхождения: «На перекрестках насыплю деньги, буду царевичем на земле». Во-первых, самозванец обещает произвести действие, составляющее часть обрядов свадебного венчания и венчания на царство (то, что они обозначаются одним словом, только подчеркивает их связь). Во-вторых, обратим внимание на место. Согласно народным поверьям, перекресток – место, где вершится будущее[6]. Но главное здесь – упоминание земли. В XIX веке этнолог С. В. Максимов описал обряд, существовавший в тех краях, по всей видимости, достаточно древний. Вечером 31 декабря, по окончании церковной службы, местные крестьяне шли на перепутье двух дорог, чертили на земле крест, припадали к нему ухом и слушали, что скажет им земля. Если шум, который они слышали, напоминал звук груженых дровней, год обещал быть плодородным, если пустых – деревне грозил неурожай.

Обряд тамбовских крестьян вписывается в культ Матери – сырой земли. Он показывал доступность трансцендентного (здесь: Матери – сырой земли) обычному человеку, даже если последний и должен был быть колдуном. Ведь Труженику был нужен кудесник, «ведущий». Он жаждал показать крестьянам, что Мать – сыра земля признала в нем сына, царевича. Поведение жителей деревни свидетельствовало о сосуществовании в их сознании рационального опасения перед шарлатаном и верований, выстраивающих символическую законность мира. Сомнения относительно личности самозванца, продиктованные здравым смыслом, заставляли обратиться к колдуну и довериться его слову. Чтобы получить ответ, как поступать, они апеллировали к внеземному. Имперская идеология учила, что величие царя и его харизма внеземного происхождения. Народ принял эту максиму всерьез, но по-своему переосмыслил: небесная канцелярия должна была гарантировать прежде всего подлинность Божьего избранника. Это отстранение позволяло народу действовать опираясь на самозванцев.

ТЕЛЕСНЫЕ ОТМЕТИНЫ И ИНЫЕ ПРИЗНАКИ ПОТУСТОРОННЕГО

Сигналы, поступающие из потустороннего мира и призванные доказать подлинность кандидата на престол, многообразны. Преобладающим мотивом среди них была отмеченность Богом, одной из разновидностей которой, известной, в частности, во Франции, являлся дар чудотворения. Подобно французским королям, русские самозванцы могли исцелять болящих. Так, некий крестьянин по фамилии Мосякин мог ворожить и лечил, помимо прочего, с помощью заклинаний (1774). Он выдавал себя за императора Петра III и, чтобы подтвердить свои слова, демонстрировал крестообразные родимые пятна на груди и спине, свидетельствующие о его избранности. В 1712–1715 годах нижегородские крестьяне прятали у себя некоего Андрея Крекшина, считая родимые пятна у него на теле достаточным доказательством того, что он «царевич Алексей» и что «его отец Петр Великий». В 1732 году казак Ларион Стародубцев называл себя Петром Петровичем, братом царевича Алексея; прежде чем его схватили, он сумел собрать отряд из трех десятков человек. В 1771 году среди донских казаков объявился «Петр III», беглый крестьянин двадцати пяти лет. Когда в Царицыне его поймали и собирались переправить в Москву, он, обратившись к толпе, попытался показать крестообразное родимое пятно у себя на груди, признак его царского происхождения; войскам пришлось открыть огонь, чтобы очистить подступы к зданию, в котором находился самозванец. Список «царских» меток пополнился в 1840 году благодаря отставному гусару Александру Александрову: у него не было указательного пальца «до фаланги» – неоспоримое доказательство принадлежности к царскому роду. По его словам, он умел предсказывать будущее и определять местонахождение чудесных кладов. В 1843 году крестьянское восстание вспыхнуло в Челябинске, но было жесточайшим образом «замирено». Когда через два года разнесся слух о грядущем приезде в город одного из членов царской семьи, он пришелся как нельзя кстати: теперь крестьяне могли на законных основаниях собирать сходки и писать жалобы, чтобы вручить их высокому гостю. Вскоре распространился новый слух, который легитимировал действия крестьян и подтверждал прибытие высокой особы: на могилу крестьянина, который в числе прочих был забит кнутом до смерти в 1843 году, каждую ночь с неба якобы спускалась свеча и сама собой зажигалась. Наконец, долгожданная новость обрела более определенные контуры: брат царя, великий князь Константин Павлович, направился туда, чтобы покарать местные власти, равно как и тех крестьян, которые в 1843 году отказались примкнуть к восстанию. Эти последние, почуяв для себя угрозу, тоже писали жалобы, чтобы доказать свою солидарность с участниками восстания 1843 года. Между тем мнимый Константин поселился в крестьянской избе, вел простую жизнь, обращался с крестьянами как с равными и принимал от них деньги и еду. Доказательством высокого происхождения незнакомца служило расположение волос у него на груди: они росли в форме креста.

Эти Божьи метки, иногда упоминаемые вербально, иногда показываемые наглядно, отзвуки древних легенд и священных преданий, выполняли одну функцию – легитимировали народные акции. Если со времен Петра I монарх был уполномочен назначать наследником трона любого, кто казался ему наиболее подходящим кандидатом для сохранения его вотчины, то народ тоже выработал свои критерии определения подлинности царя: Россия превращалась в настоящий рассадник государей.

Глава XIII. ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ ОТ ПРЕСТОЛА

– Знаешь ли ты, матушка, кому ты подаешь напиться? – спросил Пугачев. – Я император Петр Федорович.

– Как, и ты тоже! – ответила крестьянка. – Ноне уж трое были, все-то Петры Федорычи… Испей, батюшка, испей себе на здоровье.

В. Г. Короленко. Современная самозванщина

Хотя участники восстания 1670–1671 годов – люди, стоявшие на нижней ступени социальной лестницы – буквально из ничего слепили себе образ небесного государя, Нечая, на самом деле они уповали скорее на человека своего круга, Разина, и именно его прочили на престол. Правящая верхушка в лице Петра I пошла им навстречу и удовлетворила одно из их главных требований: будущему царю теперь не нужно было быть членом царствующей династии и даже природным дворянином. И действительно: императору наследовала жена, крестьянка по происхождению. Семена, брошенные в столь благодатную почву, дали исключительные по разнообразию и богатству всходы. Низы со всей серьезностью восприняли опасную идею о том, что царем отныне может быть любой. Весь XVIII, а также XIX век эта идея носилась в воздухе на просторах огромной империи, во всех ее городах и весях: число самозванцев, объявивших себя царями или царевичами, превышало в тот период все мыслимые пределы.

ЛЕГЕНДЫ И СЛУХИ

Появлению того или иного самозванца всегда предшествовала некая легенда, а его выход на сцену сопровождался слухами. В центре этих легенд находился некий лжецарь, захвативший трон и сместивший настоящего государя, или сам царь (иногда его сын или брат), исчезнувший при таинственных обстоятельствах (причем этот уход мог быть как насильственным, так и естественным – народу то и другое казалось подозрительным) или вынужденный отречься от престола. Подобные легенды всякий раз обставлялись рассказами о желании царя дать волю крепостным крестьянам (чему якобы противились дворяне), наделить их землей, покончить с религиозной нетерпимостью в отношении староверов, расширить права казаков и не нарушать их свобод. Слухи, явление по большей части обстоятельственное, возникали и затухали в связи с определенными событиями; они представляли собой форму, в которую облекается содержание легенд, но при этом служили средством распространения и других тем. Среди последних фигурировал образ доброго царя, который привечает крестьянские депутации, явившиеся к нему для представления своих жалоб, в то время как заключение этих посланцев народа в тюрьму приписывалось козням окружавших государя дворян, как и подавление царскими войсками бунтующих деревень; войсками якобы командовали не царские генералы, но наемники, находившиеся на жалованье у помещиков…

Подобные слухи встречались во всех регионах практически в неизменном виде, что позволяет нам рассматривать крестьянство как единое целое; однако слухами было охвачено все население империи. Исследователь вынужден с немалым удивлением констатировать равную зависимость от подобных слухов неграмотного мужика в глухой сибирской деревне, его собрата в европейской части России, московского горожанина и самодержавного царя, обитающего в своем дворце в Санкт-Петербурге. Слухи такого рода отнюдь не были новы: в свое время молва утверждала, что первая жена Василия III Соломония Сабурова, будучи заточена в монастырь, родила там сына. Что касается прилагательного «народный», которое часто приставляют к слову «слух», то его употребление не всегда оправдано. Так, слух о подложности патриарха Филарета, отца первого Романова, – он-де иностранец, поставленный литовцами на место истинного патриарха, томящегося в неволе за границей, – исходил от придворных кругов, недовольных политикой Михаила Романова. Что же касается слуха о подложности Алексея Михайловича, которого якобы еще в малолетстве подменили другим ребенком, то он был распространен отнюдь не только в среде простолюдинов.

БЕСЧИСЛЕННЫЕ СЫНОВЬЯ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

Реформаторские усилия Петра во всех областях, враждебность к староверам, ухудшение условий жизни крестьян, наконец, сама продолжительность его правления не дают слухам о подмене императора оформиться в ожидание возвращения «истинного Петра». Народ отказывает Петру даже в чести иметь двойников: за всю историю было засвидетельствовано, кажется, всего два лже-Петра: «капитан Петр Алексеевич» и «Первый император».

Но неужели Петр и вправду умер, не оставив наследника? Народ переключился в своих ожиданиях на царевича Алексея. Оппозиция петровской политике, мученическая смерть в застенке сделали из него идеальный символ новой волны самозванчества. Уже во время стрелецкого бунта 1697 года семилетнего Алексея прочили в цари. С тех пор и до гибели его имя связывали с любой попыткой противодействия политике Петра. После смерти Алексея молва разнесла весть о том, что он-де жив, здоров и скрывается за границей или уже вернулся в Россию. В 1718 году, еще до смерти Алексея, когда стало известно о его разногласиях с отцом, объявился самозванец Андрей Крекшин, выдававший себя за царевича. Начиная с 1717 года почвой для возникновения слухов и самозванческих настроений служили реальные события. Сын Петра I действительно бежал за границу, переодевшись в офицера и называясь разными вымышленными именами. Он просил убежища в Вене у австрийского императора, но, поверив ложным обещаниям отца простить его, решил вернуться в Россию. Это бегство, очевидно, многих навело на мысль выдать себя за опального царевича, а впоследствии внушало соответствующим притязаниям бóльшую достоверность. В 1723 году был пойман и объявлен сумасшедшим Алексей Радионов, называвший себя царевичем Алексеем. В следующем году в Астрахани солдат Евстифий Артемьев признался исповеднику, что он якобы настоящий Алексей Петрович. Несколько бóльших успехов удалось добиться другому «Алексею», солдату Александру Семикову из города Почеп на Украине. В 1731 году ремесленник Андрей Холшевников объявил себя царевичем Алексеем и обзавелся несколькими последователями из числа староверов и крепостных крестьян князя Черкасского. Вскоре его примеру последовал крестьянин Андрей Обудин. Иван Миницкий после нескольких видений, пригрезившихся ему во сне, заключил, что он и есть настоящий царевич Алексей, и, вербуя сторонников среди солдат полка, расквартированного на Украине, привлек к себе нескольких рядовых, сотника, атамана и священника. Восстание удалось предотвратить лишь в последний момент.

Нашествие лже-Алексеев не исключало выхода на сцену самозванцев и под другим именем. В 1723 году послушник Гротского монастыря в Пскове Михаил Алексеев выдал себя за брата Петра I. Труженик, чей случай мы рассмотрели в предыдущей главе, имел в соседней деревне сообщника, казака по имени Ларион Стародубцев, который провозгласил себя Петром Петровичем, братом Алексея-Труженика. Прежде чем его схватили (1732), он успел объединить вокруг себя десятка три последователей. В тот период термин «самозванец» использовался и по отношению к движениям национальных меньшинств: например, применительно к лидеру башкирского восстания 1707–1708 годов. Самозванчество распространилось за пределы чисто «русской» части империи.

НЕСЧАСТНЫЕ ЦАРЕВИЧИ: ПЕТР II И ИВАН VI

Время шло, цари на русском престоле сменяли друг друга, поток самозванцев не иссякал, но теперь принято было называться другими именами: Петром II и Иваном VI Антоновичем. Первый, сын царевича Алексея, покинул бренный мир в пятнадцать лет, толком не успев поцарствовать, но было известно, что он попал под влияние противников своего деда. С его смертью, последовавшей в 1730 году, пресеклась мужская линия дома Романовых. Его преждевременный уход, невозможность возложить на него прямую ответственность за состояние дел в стране и приписываемое ему неприятие политики Петра стали достаточным основанием для того, чтобы молва наделила его чертами доброго царевича. С самого момента его смерти заговорили о том, что он был убит; впоследствии распространились слухи о его чудесном спасении. Вплоть до середины 1760‐х годов он продолжал оставаться героем легенд. Так, в 1765 году был схвачен некий Иев Евдокимов, солдат, дезертировавший еще в 1747 году и с тех пор живший среди старообрядцев Нижегородской губернии, которым он в конце концов признался, что он Петр II. Он утверждал, что, вопреки официальной версии, не погиб: его якобы замуровали в колонну итальянского королевского дворца, где он томился двадцать четыре с половиной года, получая пищу через щель в стене, пока его наконец не спас Святой Дух. Крестьяне, поверившие его словам, поспешили воспользоваться его присутствием, чтобы попросить императрицу о снисхождении к раскольникам и снижении налогов. Когда Евдокимова объявили в розыск, он сдался властям, сказав во время следствия, что ничего не помнит о своих родственных связях. Он объяснил, что выдавал себя за Петра II лишь для того, чтобы добыть себе на пропитание. Екатерина II приговорила его к битью кнутами в каждой деревне, где он смущал народ, и к пожизненному заключению в монастырской тюрьме (последние отличались особенно суровыми условиями) в Сибири, запретив кому-либо к нему приближаться. Одновременно с этим в количестве пятнадцати экземпляров был отпечатан манифест, который надлежало оглашать только в тех местах, где самозванца должны были сечь кнутом, что красноречиво свидетельствовало о стремлении всеми силами предотвратить разрастание самозванческих настроений.

Иван Антонович (Иван VI), правнук Ивана V (единокровного брата Петра I), родился в 1740 году. Вскоре после рождения он был назначен наследником престола своей теткой, императрицей Анной Иоанновной, дочерью Ивана V. После смерти Петра II права на трон оспаривали друг у друга две ветви Романовых – наследники Петра I и наследники Ивана V. Два дворцовых переворота, последовавшие один за другим (1740 и 1741), предрешили судьбу Ивана Антоновича, которая оказалась совсем не той, какую прочила ему тетка. Семья Ивана VI была сослана в Холмогоры, где в 1746 году скончалась его мать. Когда Ивану было шестнадцать, его разлучили с близкими, переведя в печально известную Шлиссельбургскую крепость в Санкт-Петербурге, где он много лет томился в одиночной камере под неусыпным надзором стражи. В 1762 году муж Екатерины Петр III нанес ему визит и удостоверился, что юный узник едва научен грамоте и с трудом читает, но что ему ведомо его высокое происхождение. Довольно скоро, при пособничестве императрицы, Петр III был убит. Екатерина считала Ивана Антоновича своим самым опасным соперником. Охране крепости был дан приказ умертвить его при малейшей попытке бегства. Когда подпоручик Мирович, которого некоторые считали орудием в руках Екатерины, попытался освободить его в 1764 году, Иван Антонович был убит стражей. Таким образом, в нем соединились все черты, необходимые для присвоения самозванцами его имени. В 1760‐х годах монастырский крестьянин Иван Матвеев провозгласил себя «Иваном, императором и самодержцем всероссийским». В 1788 году в Прибалтике купец Тимофей Курдилов назвал себя «принцем Иоанном» – похоже, лишь для того, чтобы выиграть дело против другого купца, который его обманул. Он был отправлен в Соловецкий монастырь. В его лице мы сталкиваемся не с классическим типом самозванца, а скорее с шарлатаном, решившим использовать самозванчество в своих целях, в чем тоже, впрочем, не было ничего нового.

«ЖЕНСКОМУ ПОЛУ ЦАРСТВОВАТЬ НЕ ПОДОБАЕТ»

Был еще один фактор, который, помимо дворцовых переворотов и насильственных или естественных смертей царей и царевичей, давал обильную пищу слухам. Речь идет о приходе во власть женщин. В 1725 году на русский престол под именем Екатерины I взошла вторая жена Петра Великого. В 1730 году была призвана на царство дочь Ивана V Анна Иоанновна. После ее смерти (1740) несколько месяцев правила внучка Ивана V Анна Леопольдовна, которая была регентшей при своем малолетнем сыне Иване Антоновиче. После переворотов 1740–1741 годов императрицей стала Елизавета Петровна, дочь Петра I и Екатерины I. В 1762 году Елизавету сменила Екатерина II, правившая до 1796 года. Пол монарха начал играть роль в недовольстве самодержавной политикой.

В лице Ильи Скворцова, солдата омского полка, объявившего себя юродивым, сошлись безумие, недоверие к женщинам и критика царизма. Он избрал не самую безобидную форму юродства: эсхатологические пророчества и обличение властей. Но это были уже не те времена, когда юродивые внушали страх и уважение. Солдаты и офицеры, однополчане Скворцова, считали его помешанным и в ответ на его слова смеялись и назначали ему наказания, пока однажды (1785) он не вручил капитану листок с пророчеством, написанным под его диктовку тринадцатилетним подростком (сам он был неграмотным). Документ, переданный в Духовную консисторию, гласил: «Ни царя, ни царицы ныне нет – потому что-де ныне все начальники самовластны, что захотят, то и делают, бьют и мучат. Царице же в вере христианской женскому полу царствовать не подобает, потому что как царь царствует на небеси Бог, то и на земли должно быть по образу Ево». В XVIII столетии народное сознание часто видело причину всех бед в царицах, сменявших друг друга на престоле после смерти Петра I. Перечень претензий Ильи царскому режиму широк: от подчинения Церкви светской власти до тяжелого положения крестьян в армии; при этом он не упускал случая уподобить русских императоров Антихристу. Бог якобы сам связался с Ильей и поручил ему стать провозвестником грядущих перемен, чем и объясняется его решимость передать документ вышестоящим чинам. Он именовал себя «пророком Ильей», который должен явиться на землю накануне Страшного суда, чтобы возвестить о скором конце света. «Рече Илья, Божий человек, отцам духовным и гражданским судьям: „Ожидайте к себе в Сибирь праведнаго, сойдет к вам и на землю Сын Божий, разберет все дела ваши лукавыя“». Консистории пришлось выбирать, кем объявить Скворцова – сумасшедшим или преступником. После того как она выбрала второй вариант, дело было передано военному суду, который приговорил к смерти Илью и мальчика, писавшего под его диктовку, хотя потом и заменил последнему смертный приговор побоями. Приговор, вынесенный Скворцову, был отправлен на утверждение Екатерине. Августейшая собеседница Вольтера и ее министры, решив, что Скворцов все же скорее безумец, нежели преступник, приговорили его к пожизненному заключению в одиночной камере в суздальском Спасо-Евфимиевом монастыре, одной из самых зловещих монастырских тюрем в России. Илья, по-видимому, искренне верил в свое призвание и свою роль; самозванцем и лжепророком он был лишь в глазах властей. Н. Н. Покровский, раскопавший в архивах его дело, не без иронии замечает, что члены Духовной консистории охотно подписались бы под многими мыслями Ильи Скворцова; их потрясло другое – что Бог доверил свои планы простому солдату из Омска, минуя Священный синод и всю священническую иерархию.

«У нашей царицы волос долог да ум короток!» – говорил крестьянин Яков Татаринов, осуждая решение тогдашней императрицы предоставить помещикам и офицерам право пороть солдат (1740). Не озаботившись присвоением имени конкретного царя или царевича, он объявил себя просто царем. Было несколько других случаев, когда самозванец не считал нужным называться именем какого-либо определенного государя. В период с 1740 по 1760 год еще трое – крестьянин Артамон Чевычелов, казак Михаил Рандачич и некий гренадер, чье имя до нас не дошло, – объявили себя, императором, самодержцем и царевичем соответственно. И в другие эпохи встречались «безымянные» самозванцы. Разумеется, отсутствие в архивах указаний на заимствование самозванцами царских имен не означает, что этих самозваных царей не могли звать так же, как реальных царей и царевичей; однако в целом это явление вполне можно трактовать как отзвук того манифеста Петра Великого, в котором он требовал от подданных принести клятву верности безымянному наследнику. Можно также задаться вопросом, не сыграло ли отрицательное отношение к женщинам на троне свою роль в отказе от заимствования самозванцами царских имен: сам факт принадлежности к мужскому полу – вспомним аргументацию советников юного Петра в их борьбе с царевной Софьей – давал право считать себя конкурентами императрицы.

Вспомним и о весьма известном случае княжны Таракановой, вполне тривиальном – она объявилась в 1770‐х годах – и в то же время беспрецедентном: женщина, жившая за границей, настолько тревожила императрицу, что по приказу последней была похищена, посажена на русский военный корабль и доставлена в Россию, где и умерла в тюрьме (1775). Известно, что она почти не говорила по-русски, пользовалась покровительством одного знатного немца и – в числе других именований – называла себя внучкой Петра Великого.

ЧЕРЕДА ПЕТРОВ III

По словам О. Г. Усенко, с 1764 по 1796 год засвидетельствовано двадцать три случая появления мнимых Петров III. Согласно последним исследованиям, основанным на архивных данных, в период между 1762 и 1800 годом «явилось» шестьдесят лжецарей. Поскольку некоторые из них обращались к практике самозванчества неоднократно, общее количество этих случаев исчисляется шестьюдесятью пятью. Промежуток, отделяющий момент, когда человек решает объявить себя царем, от минуты, когда он открывает свое истинное имя, сильно разнится в зависимости от обстоятельств: в десяти из пятидесяти шести случаев он составляет меньше месяца; в пятнадцати – от семи до двенадцати месяцев; в трех – от одного до двух лет; в восьми – от двух до трех лет; еще в трех – от трех до пяти лет; еще в трех – от пяти до десяти лет; в семи – от десяти до пятнадцати; в трех – от пятнадцати до двадцати лет; в двух – от двадцати до тридцати лет; еще в двух – больше тридцати лет. Среди сорока четырех самозванцев, являвшихся подданными Российской империи, десять были благородного происхождения; семь – из купеческой или городской среды; шесть казаков; два священника; девятнадцать крестьян; половина из них владели грамотой. Вопреки привычным представлениям, большинство этих случаев (сорок один, или 64%) имели место в городских агломерациях, собственно в городах и поселках, и только двадцать три (36%) – в деревнях или вне каких-либо поселений. Недоверие к самозванцам со стороны народа – вспомним того же Труженика – вынуждало их тщательно выбирать время и место «проявления». Вследствие этого из пятидесяти трех случаев, относящихся к делу, только в четырех самозванцы осмеливались открыться перед публикой, чье количество превышало трех человек; в двадцати восьми они называли себя царским именем в присутствии двух-трех человек; в двадцати одном случае они делали это при единственном свидетеле. Треть из них были разоблачены и задержаны свидетелями их проявления. Более 90% этих случаев имели место в европейской части России; остальные – в Сибири. Двадцать пять таких случаев произошло в центре европейской части империи, четырнадцать из которых – в столицах, Москве и Санкт-Петербурге, а остальные тридцать три в иных регионах: девять на территории нынешней Украины, два – в Белоруссии, двадцать два – в России (три на Дону, девять на берегах Волги, два на Урале и восемь вблизи юго-восточной границы). Эти данные демонстрируют прежде всего, что во второй половине XVIII века самозванцы могли проявляться и вне казачей среды, хотя только участие последних обеспечивало волнениям массовый масштаб, а кроме того, что активность самозванцев сосредотачивалась на периферии зоны распространения крепостного права.

Необыкновенной привлекательности фигуры Петра III для самозванчества способствовало несколько факторов. Он девятнадцать лет оставался в роли наследника престола, но его последующее пребывание у власти продолжалось так недолго, что он даже не был помазан на царство. В результате государственного переворота его отстранили от власти и умертвили, после чего трон заняла женщина. В глазах простого народа все это было доказательством намерений Петра III освободить крестьян и уравнять староверов в правах с остальным населением. Он был назначен наследником еще в 1742 году. В 1747‐м распространились первые слухи о покушениях на его жизнь. Подобные толки ходили вплоть до его убийства (1762); им на смену пришли разговоры о его мнимом спасении бегством или об умерщвлении вместо него какого-то солдата. Высшей точкой в истории с лже-Петрами стало, вероятно, восстание Пугачева. Хотя мы и не претендуем на полноту картины, описание нескольких мнимых Петров III из той бесчисленной массы самозванцев, что объявились между 1763 и 1797 годом, даст представление о масштабах эпидемии.

В 1763 году в церквушке близ Уфы (этот город станет центром восстания Пугачева) поп и пономарь отслужили благодарственный молебен во здравие императора, «скрывающегося у яицких казаков после чудесного спасения от смерти». В следующем году Сенат, допросив Николая Колченко, представлявшегося Петром III, постановил отстегать его кнутом в каждой деревне, где он выдавал себя за покойного императора. В том же году Петром III объявил себя двадцатидевятилетний армянский купец Антон Асланбеков, который промышлял также знахарством. В 1765 году в Воронежской губернии беглый солдат Гаврила Кремнев, тридцати пяти лет от роду, при поддержке трех попов добился того, что семьдесят человек «признали» его императором Петром III. В соседней губернии у него появился конкурент в лице Петра Чернышева, тридцатисемилетнего неграмотного солдата. В 1769 году с помощью сторонников, которых ему удалось убедить в своем царском происхождении, он бежал с каторги и продолжал выдавать себя за покойного императора, однако в конце концов вновь был арестован и погиб под ударами кнута. В 1771 году лже Петр III, двадцатипятилетний Федот Богомолов, ухитрился обратиться к толпе, призывая ее не дать ему попасть в руки господ, и народ откликнулся на его призыв. Богомолов был приговорен к сечению кнутом и вырыванию ноздрей. Он умер по дороге в сибирскую ссылку. Через несколько месяцев после поимки Богомолова часть его сторонников (поп и ряд казаков) оказались в окружении атамана Рябова, отправленного на каторгу за грабеж, но совершившего побег и тоже объявившего себя Петром III. В 1773 году в Оренбурге, в окрестностях которого вскоре начал хозяйничать Пугачев, капитан местного гарнизона Николай Кретов безуспешно пытался выдать себя за Петра III. В 1774 году, в одно время с восстанием Пугачева, крестьянин Иов Мосягин из Тамбовского уезда также утверждал, что он Петр III. Он был забит кнутами до смерти. Среди атаманов Пугачева фигурировал некий Петр Евсеев: источники указывают, что в своей родной деревне Инсаре, лежавшей на правом берегу Волги, и в примыкавших к ней районах он в 1774 году выдавал себя за Петра III; крестьяне обращались к нему как к царственной особе. Иногда он изображал себя просто «царским генералом». В совмещении царского сана и офицерского звания не было противоречия: вспомним, что Петр I служил в армии в чине простого капитана. Одновременно с Евсеевым и по соседству с ним Петром III назвался крестьянин Яков Иванов: он тоже объявил себя императором в той самой деревне, где родился и жил. В 1776 году солдат Иван Андреев из Нарвского гарнизона явился к генералу и заявил, что он Петр III; он сообщил имя своих «приемных родителей», которые будто бы открыли ему тайну его царского происхождения – «его им дали вместо их настоящего сына», их адрес и имя священника, который должен был представлять его в Священном синоде. Самое странное во всей этой истории то, что власти не пытались допросить указанных лиц, хотя для такой категории дел это было нормой, поскольку обычно всякий раз пытались найти всех возможных соучастников и выявить наличие заговора, а также то, что самозванец, отделавшись по распоряжению Екатерины сравнительно мягким, по нормам той эпохи, наказанием – пятью годами тюрьмы, – умер в заключении при невыясненных обстоятельствах. В 1777 году в Елисаветградской провинции был задержан солдат Иван Никифоров, еще один Петр III. Два года спустя в одной деревне Курского уезда молодой крестьянин Герасим Савелов по наущению местного попа и его жены объявил прохожим, что он император, чтобы добыть денег на свадьбу. Савелов был бит кнутом и приговорен к каторжным работам, священник отдан в солдаты и вместе с женой сослан в пограничную крепость. В 1780 году заявил о себе новый Петр III: якобы «тот, кого называли Пугачевым, не казнен в Москве, что император Петр III и Пугачев одно лицо и что это лицо – он», а именно Максим Ханин, донской казак, в свое время уже поротый за воровство. В 1782 году Дмитрий Попович, едва вернувшись с каторги, где он находился шесть лет за то, что выдавал себя за князя и утверждал, будто Петр III жив, объявил себя уже непосредственно Петром Федоровичем. В 1786 году солдат Никита Сенютин (или Сенюшкин) провозгласил себя «Петром Петербургским». В том же году крестьянин по фамилии Хрипунов, бывший атаман Пугачева, находясь в Тобольской губернии, решил назваться Петром III, но был схвачен и отправлен в сумасшедший дом. Спустя два года в Киеве вдова полковника Тюменева, сговорившись с монахиней, офицером и подпоручиком, ради собственной выгоды подучила солдата Василия Бунина объявить себя Петром III. В 1796 году молодой крестьянин Ксенофонт Владимиров, сбежав от хозяина, которого он обвинил в жестоком обращении с крепостными, и прожив четыре месяца среди староверов, начал выдавать себя то за Петра III, то за его сына, надеясь, как он объяснял впоследствии, быть отправленным солдатом в армию; желание, которое, учитывая невзгоды, ожидавшие его во время военной службы, красноречиво свидетельствовало об ужасе жизни крепостных крестьян. Наконец, в 1797 году купец Симеон Петериков, который, дав обет молчания, несколько лет прожил в монастыре близ Москвы, по смерти Екатерины II объявил себя Петром Федоровичем.

Слава Петра III перекинулась за пределы Российской империи: около шести лет (1766–1773) Черногорией управлял лже Петр III, известный под именем Стефан Малый. Против него ополчились Венеция, Порта и Санкт-Петербург. Однако он имел такой авторитет среди местного населения, что русским войскам, которые захватили черногорского государя, пришлось его освободить, и Екатерина, ведя войну с Турцией, в конце концов вступила с ним в союз. В конце 1780‐х годов Ф. Я. Лейбович, польский еврей, получивший от Иосифа II дворянство, тоже предпринял попытку выдать себя за Петра III. В это же время в Чехии объявились несколько лже Иосифов II. Русский посол в Вене, со своей стороны, был обеспокоен появлением в швейцарском монастыре мнимого сына Анны Иоанновны (1768).

ПУГАЧЕВ: ЦЕПНОЕ РАСПРОСТРАНЕНИЕ САМОЗВАНЧЕСТВА

Однако имя Петра III остается прочно связанным с одним из самых страшных потрясений, которые пережила Российская империя вплоть до начала XX века. В восстание 1773–1774 годов, восстание неудержимое, масштабное, кровавое, зеркально отразившее деспотизм самодержавия, были в той или иной мере вовлечены казаки, крестьяне, сектанты, национальные меньшинства, деревенский люд и часть низшего духовенства. Возглавлял его казак из староверов Емельян Пугачев (1742–1775), также выдававший себя за Петра III. Император был не единственной фигурой, которую мятежники позаимствовали для своих нужд. Пугачев обзавелся собственным лжедвором, а потом перенял и всю систему имперской администрации, копируя ее действия, в частности, учреждая чрезвычайные суды с последующим приведением приговора в исполнение. Именно в этом ракурсе, с точки зрения этих нововведений мы и будем рассматривать восстание Пугачева.

Случаи появления лжепридворных царя бывали и до Пугачевского бунта и не прекратились после него. Один из первых примеров такого рода – история с уже упомянутым Петром Чернышевым (1765). Отслужив в армии восемь лет, он с двумя другими солдатами бежал из своей казармы и в селе близ Харькова, после обильных возлияний, в присутствии попа Иваницкого объявил себя Петром III. Поп по его просьбе отслужил всенощную, молебен, который обыкновенно служат в канун больших праздников; Чернышева сопровождали два других дезертира, превратившиеся в «генералов». В том же году на Урале казак Федор Каменщиков выдавал себя то за «сенатского курьера Михаила Ресцова», то за «вахмистра Бахметьева», то за «полковника, а по выслуге – генерала». Он окружил себя свитой, состоявшей из двух «генералов», и называл себя другом оренбургского губернатора, хотя все это происходило в местах, где люди прекрасно знали, кто он на самом деле. По просьбе народа он сочинял челобитные, объединил вокруг себя несколько сотен крестьян, приказал высечь десятка два человек, включая писца и интендантов, обвинявшихся крестьянами в различных злоупотреблениях. Объявленный властями в розыск, он был задержан отрядом крепостных крестьян, приписанных к местным заводам, которые, однако, освободили его, после того как он заявил, что направляется в Санкт-Петербург, и показал им издалека – все-таки государственная тайна! – печатный указ. Его имя еще долго служило у крестьян и казаков символом бунта. Упомянутый выше Кремнев, еще один лже Петр III, называл двух своих сообщников генералами Румянцевым да Пушкиным. При казаке Богомолове находился другой казак, Спиридон Долотин, якобы его «императорский секретарь» (1771). В 1826 году одного из самозваных Константинов Павловичей, пару лет подстрекавшего к бунту крестьян Саратовской губернии, сопровождали два «генерала», которые держались так же высокомерно, как и он сам.

Историк А. Н. Коган показал распространение самозванчества на весь комплекс функций имперской власти. В любой точке огромной территории, охваченной восстанием, участь помещиков и управляющих, попавших в руки своих бывших крепостных, была предрешена. Но всюду без исключения крестьяне вместо того, чтобы творить самосуд, ждали прибытия на место одного из «казачьих» полков армии Пугачева – или сами шли на его поиски, – чтобы передать ему пленников или получить разрешение от «полковников императора» самим с ними расправиться (их обычно вешали). Итак, в стане восставших действовали три силы: крестьяне, «казаки» и «полковники императора». Первые делегировали остальным легитимность и право вершить правосудие. Между тем далеко не все эти «казаки» действительно были таковыми; они могли быть местными крестьянами или даже жившими по соседству татарами, которые, примкнув к восстанию, начинали называться «казаками» наподобие представителей войска Донского, которые это восстание подняли. «Атаманом» мог быть человек из их среды, а мог какой-нибудь нижний чин из близлежащей деревни. Крестьяне знали, что эти «казаки» в действительности не казаки и что их «атаман» не полковник, а какой-нибудь вахмистр, живущий в соседнем селе. Тем не менее они не колеблясь передавали «казакам» управляющего поместьем, и те вершили над ним скорый суд. «Казакам» удавалось поддерживать некую иллюзию законности, и крестьянам было этого достаточно. За исключением крепостных крестьян никто из пугачевцев не был тем, за кого себя выдавал, однако они переняли у власти видимость законных процедур, включая их несправедливый и чрезвычайный характер. Пугачев создал у себя копию Екатерининского двора, позаимствовав для своих товарищей имена царских сановников: атаманы Зарубин, Шигаев, Овчинников и другие отныне именовались графами Чернышевым, Воронцовым, Паниным и т. д. «Полковники» и «генералы», пережившие Пугачева (Чумаков, Пустобаев), до конца остались верны своей роли. После разгрома восстания они продолжали выдавать себя за представителей центральной администрации, подстрекая крестьян к бунту – даже когда уже находились в ссылке в Сибири – и нагоняя страх на властей предержащих. Не только Пугачев и его сподвижники, но также крестьяне пензенских и тамбовских сел и деревень, все эти бесчисленные Евсеевы и Ивановы (двое крестьян, выдававших себя за Петра III на территории, охваченной восстанием, то есть одновременно с Пугачевым. – К. И.), которые объявляли себя полковниками и генералами Петра III, а то и самим императором, – все они были самозванцами.

ПЕРЕЛОМ

После русско-турецких войн (1768–1774, 1787–1791) и реформ, проведенных вслед за подавлением Пугачевского бунта, положение казаков кардинально изменилось. Татар и прочие национальные меньшинства вынудили окончательно признать власть Санкт-Петербурга. Крым, Причерноморье и Приазовье влились в состав империи. После такого расширения границ военное значение казачьих поселений на окраинах Российской империи сильно уменьшилось. В свою очередь, Пугачевский бунт наглядно продемонстрировал, что царский режим больше не мог мириться со своеволием казачьих войск и самоуправляемостью их областей. В 1775 году была расформирована Запорожская Сечь. Днепровское казачье войско влилось в состав русской регулярной армии. Назначение атаманов войска Донского отныне подлежало утверждению столичными властями. Яицкие, нижневолжские, азовские и другие казаки поступили в ведение князя Потемкина и лишились права иметь артиллерию, а их атаманы должны были теперь назначаться центральной властью. В районе, который был эпицентром восстания, разместили правительственные войска. С ликвидацией местного самоуправления исчезли структуры, делавшие возможным участие казаков в восстании. Таким образом, будущие мятежи против императорского режима и крепостного права были изначально лишены той военной составляющей, которая могла придать им достаточный масштаб, чтобы представлять для власти серьезную угрозу. До революции 1905 года Россия ни разу не была охвачена массовым восстанием.

Глава XIV. ИСКУШЕНИЕ НАСЛЕДНИКА ПРЕСТОЛА

Известный историк Я. Л. Барсков после революции рассказывал, «как Александр III однажды, заперев дверь и оглядев комнату – не подслушивает ли кто, попросил сообщить всю правду: чей сын был Павел I?

– Не могу скрыть, Ваше величество, – ответил Барсков. – Не исключено, что от чухонских крестьян, но скорее всего прапрадедом Вашего величества был граф Салтыков.

– Слава тебе, господи, – воскликнул Александр III, перекрестившись, – значит, во мне есть хоть немного русской крови».

Н. Я. Эйдельман. Герцен против самодержавия

СТРАДАНИЯ НАСЛЕДНИКА

Предметом необычного разговора императора с историком, состоявшегося в последней трети XIX века, стало происхождение Павла I, чьими родителями по официальной версии были Екатерина II и Петр III. Чистота русской крови императорской семьи остается темой, которая периодически всплывает в российской истории, до сих пор продолжая будоражить умы. По самым оптимистичным оценкам, в жилах последнего русского императора текла всего лишь ¹⁄₃₂ русской крови. Барсков, таким образом, просто успокаивал царя, слишком увлекшегося модными тогда шовинистическими и антисемитскими настроениями и тревожившегося по поводу своей недостаточной русскости. Однако, внимательно изучив бумаги императрицы, Барсков пришел к выводу, что отцом Павла, по всей видимости, был Петр III (немец, как и его жена Екатерина II). Сцена, имевшая место спустя столетие после рождения Павла, свидетельствует о живучести слухов, сопровождавших его всю жизнь. Действительно ли он сын Екатерины – или царица, произведя на свет мертвого ребенка, подменила его чухонским младенцем, а родных мальчика и всех жителей его деревни приказала вывезти на новое место, а саму деревню сжечь? И кто его отец? Петр III? Граф Салтыков? Многочисленные романы императрицы только способствовали росту слухов. «Указ о престолонаследии» Петра I давал Екатерине карт-бланш в вопросе выбора наследника, а их с сыном взаимная нелюбовь ни для кого не оставалась секретом. Сомнения Павла относительно собственного происхождения не укрепляли его уверенности в будущем. Вдобавок ходили слухи о спасении Петра III, по официальной версии умершего естественной смертью, слухи столь упорные, что Павел, едва взойдя на престол, первым делом спросил у графа Гудовича: «Жив ли мой отец?»

НЕСКОНЧАЕМАЯ ВЕРЕНИЦА ЛЖЕЦАРЕЙ

Чуть ли не в каждом уголке империи периодически всплывали все новые самозванцы. Некий Петр Бутов, плотник из деревни под Смоленском, настолько походил на Павла, что его вызвали на допрос в полицию. Тот факт, что плотника всерьез расспрашивали о родственных связях с императором, свидетельствует о доверии, которым пользовались все эти байки и слухи относительно Екатерины II и ее семьи. Бутов сумел заработать на сходстве с императором. На вопросы полицейских он отвечал уклончиво: отец-де перед смертью признался, что усыновил его после того, как некий богатый дворянин из Санкт-Петербурга принес ему новорожденного ребенка и передал большую сумму денег на его воспитание. Бутов прибавил, что направляется в Петербург, чтобы узнать тайну своего происхождения. Тогда глава смоленской полиции налил ему водки, одарил десятью рублями и, пожелав удачи, попросил не забывать его доброту, если он чего-нибудь добьется в Петербурге. Но еще больше денег ему удалось выудить из местных офицеров, устроивших в 1798 году очередной заговор против Павла: по их указанию Бутов, появляясь в уездных городах, принародно паясничал и кривлялся, выставляя императора в карикатурном виде. Исследуя дело другого самозванца, крестьянина Осипа Шурыгина, выдававшего себя за сына Екатерины II, историк К. В. Сивков задается вопросом о причинах отсутствия в деле материалов следствия: были ли они банально утеряны или протоколы следствия не велись из страха возможного скандала? Как бы там ни было, Шурыгина заключили в монастырь. В 1768 году сын генерала адъютант Опочинин, восемнадцати лет от роду, объявил себя сыном Елизаветы Петровны от английского короля. Опочинина также обвиняли в организации заговора против Екатерины II в пользу ее сына Павла. Приняв во внимание возраст обвиняемого, чин его отца и то обстоятельство, что «тайну» его происхождения ему открыл знакомый дворянин, к нему проявили снисхождение, всего лишь сослав на каторгу. В 1782 году Николай Шляпников, в пятый раз дезертировав из армии, в сопровождении некоей Трофимовой и ее сына объявился на Дону, назвавшись «царевичем Павлом». Крестьянка, сообщившая местному атаману о появлении в их краях царевича Павла, связала его с рассказами о царе, который ходил по России и строил корабли, хотя эти слухи явным образом отсылали к Петру I. На поимку лже-Павла были посланы казаки, но они его отпустили, когда Трофимова поведала им, что он не «простой солдат». В конце концов он был схвачен, его приговорили к наказанию кнутом и пожизненным каторжным работам, однако уже в 1802 году он вышел на свободу. Григорий Зайцев, восемнадцатилетний юноша, сын пономаря, в 1783 году заявил на допросе, что за Павла I он выдавал себя в шутку и с пьяных глаз и по этой же причине обещал крестьянам снизить налоги. Он был осужден на два года тюрьмы, но в 1788 году у него нашли фальшивые документы и письмо царевичу Павлу, где утверждалось, что он князь Юраховский. Зайцев был заключен в Шлиссельбургскую крепость, в которой провел тринадцать лет, после чего был сослан на Соловки. Ему удалось бежать, но он был пойман. Тогда он решил постричься в монахи и окончил свои дни в монастырской тюрьме. В 1815 году солдат Н. Тарасов-Степанов, демобилизовавшись, начал выдавать себя за «сына Екатерины II, посланного царской вдовой Марией Федоровной» в Нижегородский уезд сообщить о переходе крепостных крестьян от частных владельцев в государственные (одно из вечных требований крестьянства). В 1816 году Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии было занято розыском автора письма, посланного из Новгорода на имя шефа жандармов. Автор представлялся Федором, сыном Екатерины II. В 1821 году, через двадцать лет после убийства Павла, один бродяга по имени Афанасий Петрович зарабатывал себе на хлеб тем, что назывался Павлом Петровичем. Через несколько лет был зафиксирован другой случай, когда солдаты, караулившие декабриста Г. С. Батенькова в Шлиссельбургской крепости, полюбопытствовали, уж не Павел ли он Первый, поскольку-де «в народе есть слух, что здесь Павел Петрович сидит». Шестидесятисемилетний Николай Прокопьев, один из лже-Константинов, в 1835 году в Красноярске рассказывал, что его сопровождает незримый «Павел». Прокопьев, бывший солдат, в 1813 году бежавший из своего полка, расквартированного в Дрездене, до 1825 года скрывался в Польше. Впоследствии он вернулся в Рязань, но был арестован за бродяжничество. Местный люд слушал его с благоговением. Так, когда он рассказал крестьянке Пелагее Журавлевой, что в их краях объявился Павел I и что ему не во что одеться, та не колеблясь отдала «императору» одежду мужа. Мужики снабдили его лошадьми, чтобы он мог уйти от полиции.

ПАВЕЛ I И ЕСТЬ ПУГАЧЕВ?

Десятки Петров III и Павлов I, наводнивших Россию, точно эхо ретранслировали на всю территорию империи слухи и обстановку дворца. Всюду, где бы ни стояли полки Пугачева, мятежники заставляли местное население приносить клятву Павлу I и его супруге. Павел знал об этом: его приближенный Петр Панин командовал подавлением восстания.

Вопреки традиционному противопоставлению архаически-народного самозванчества Екатерине II и ее элитам, почитавшим себя просвещенными европейцами, мы можем констатировать складывание некоего общего пространства, где наследник трона и бунтующие казаки с крестьянами равно сомневались в подлинности монарха. Это общее пространство – не мое измышление; его существование удостоверено самими участниками процесса. Изобличая в Павле I подлинную или мнимую тягу к самозванчеству, генерал Л. Беннигсен выражал настроения, царившие в придворных кругах. По его словам, Павел, опасаясь, что при живой матери он может повторить судьбу отца, строил планы бегства из столицы, для чего его доверенные лица на месте изучали пути отхода. Конечной точкой маршрута, который он себе наметил, был Урал, те казачьи области, откуда происходил Пугачев – Петр III. «Павел очень рассчитывал на добрый прием и преданность этих казаков». В разговоре с племянником Беннигсен возвращается к планам Павла: «Он намеревался выдать себя за Петра III, а себя объявить умершим». Детали этой авантюры неизвестны – быть может, у Павла ничего подобного и в мыслях не было; но если это с начала и до конца лишь выдумка генерала, сам факт ее появления весьма красноречив. По всей видимости, Беннигсен лишь вторил чужим словам, поскольку сам он поступил на русскую службу лишь в 1773 году. Среди бумаг Петра Панина сохранились несколько документов, посвященных еще одному лже-Павлу, якобы действовавшему в Праге и Греции.

Уже став императором, Павел внушал такой страх большинству дворян и вельмож, что многие из них любыми способами старались избежать встречи с ним на улицах Петербурга. Эта неприязнь дворян к императору, его разлад с матерью, равно как и попытка реабилитации Петра III после смерти Екатерины, вызывали странные ассоциации у народа, отождествлявшего императора с Пугачевым, который в свое время пекся о защите имени «своего сына» Павла. Дворянин П. И. Полетика писал: «Это было в 1799 или 1800 году. Я завидел вдали едущего мне навстречу верхом императора <…> Таковая встреча была тогда для всех предметом страха. <…> Я успел заблаговременно укрыться за деревянным обветшалым забором, который, как и теперь, окружал Исаакиевскую церковь. Когда, смотря в щель забора, я увидел проезжающего государя, то стоявший неподалеку от меня инвалид, один из сторожей за материалами, сказал: „Вот-ста наш Пугачев едет!“ Я, обратясь к нему, спросил: „Как ты смеешь так отзываться о своем государе?“ Он, поглядев на меня, без всякого смущения отвечал: „А что, барин, ты, видно, и сам так думаешь, ибо прячешься от него“. Отвечать было нечего…» Новый штрих, характерный для конца XVIII века: народ не только называл самозванца именем царя, но и самого императора нарекал именем самозванца. Со времен Ивана Грозного было известно, что царь и ряженый могут меняться местами, и Петр I властно об этом напомнил. Не стали ли на заре XIX века царь и самозванец взаимозаменяемыми?

Глава XV. САМОДЕРЖЕЦ = САМОЗВАНЕЦ

Когда мы заглядываем

Прямо в ясные бездонные глаза смерти,

Мы говорим правду:

Чудовищные, страшные, нежные слова.

Мы читаем стихи,

Наполняющие воздухом легкие тех,

Кто, задыхаясь,

Требует дать им жить, требует ритма,

Требует подчинить закону чувства,

Кажущиеся избыточными.

Габриэль Селая. Поэзия – оружие, заряженное будущим

А ИМПЕРАТОР-ТО ГОЛЫЙ!

26 июля 1831 года А. С. Пушкин записал у себя в дневнике: «Вчера государь император отправился в военные поселения (в Новгородской губернии) для усмирения возникших там беспокойств <…>. Кажется, все усмирено, а если нет еще, то все усмирится присутствием государя. Однако же сие решительное средство, как последнее, не должно быть всуе употребляемо. Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению <…>. Чернь перестает скоро бояться таинственной власти и начинает тщеславиться своими сношениями с государем. Скоро в своих мятежах она будет требовать появления его как необходимого обряда. Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения».

Историк Н. Я. Эйдельман сопроводил пушкинский текст свидетельством полковника Николая Панаева, который, сумев остановить волнения, описанные выше, должен был принять лично прибывшего на место императора. «Я встретил его величество <…> и подал рапорт о состоянии округа. Государь принял от меня рапорт, потом вышел из коляски, поцеловал меня и изволил сказать: „Спасибо, старый сослуживец, что ты здесь не потерял разума, я этого никогда не забуду“. Потом, увидев стоящих на коленях поселян с хлебом и солью, сказал им: „Не беру вашего хлеба, идите и молитесь Богу“. Потом государь начал говорить поселянам, чтоб выдали виновных, но поселяне молчали. Я в то время, стоя в рядах поселян, услышал, что сзади меня какой-то поселянин говорил своим товарищам: „А что, братцы? Полно, это государь ли? Не из них ли переряженец?“ Услышав это, я обмер от страха, и, кажется, государь прочел на лице моем смущение, ибо после того не настаивал о выдаче виновных и спросил их: „Раскаиваетесь ли вы?“… И когда они начали кричать «раскаиваемся!», то государь отломил кусок кренделя и изволил скушать, сказав: „Ну вот я ем ваш хлеб и соль; конечно, я могу вас простить, но как Бог вас простит?“»

Бог, конечно, не простил, и в следующие несколько минут под ударами шпицрутенов сто двадцать девять крестьян, пропущенных сквозь строй, расстались с жизнью; несколько тысяч их товарищей были отправлены в далекую сибирскую ссылку. Мы должны быть благодарны полковнику Панаеву за то, что он запечатлел народные представления о монархе во всей их полноте, изобразив момент, когда Николай, выйдя из образа справедливого царя, тотчас же слышит у себя за спиной слова, что он-де ненастоящий государь; слышит от бунтовавших крестьян, которые стоят на коленях и которые знают, что их ждет лютая смерть: усмирение Александром I крестьянского мятежа 1819 года против военных поселений закончилось для двух сотен крестьян и солдат двенадцатью тысячами ударов шпицрутенами каждому (двенадцать раз сквозь строй из тысячи человек!); двадцать пять из них умерли сразу, остальные промучились еще несколько дней. Расправлявшийся с восставшими чугуевскими крестьянами Аракчеев предполагал такую публичную казнь для сорока зачинщиков, ожидая раскаяния остальных, но раскаяния не последовало, ненависть к поселениям и поселенцам была огромной. Были казнены все осужденные.

Обвиняя дворянина в том, что он перерядился в царя, крестьянин выражал не столько подозрение, сколько исконную народную правду. Человек, представший перед ними, не мог не быть самозванцем. Устами солдата-поселенца, распростершегося ниц перед государем, говорит коллективная память, формировавшаяся три столетия, в течение которых самодержцы силились сделать непостижимыми критерии своей легитимности, стереть границу между истинным и ложным. В рассказе Панаева объектом обвинений выступает конкретный царь, представший перед народом и низведенный им до материальной ипостаси, лишенной харизмы. Между словами мужиков о дворянине, перерядившемся в царя, и политическими установками, которые веками насаждал двор, есть явная связь. Вопреки историографической традиции, продолжающей твердить о наивности народа, отказывающегося признавать настоящими своих государей, новгородский мужик, о котором мы ведем речь, продемонстрировал отменное знание политической культуры родной страны.

НАРОД ОТКРЫВАЕТ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ТЕЛО ЦАРЯ

Николай I в частных разговорах признавал: «Я, конечно, самодержавный и самовластный». Между тем слово «самовластие» и его производные («самовластец», «самовластвовать» и др.) с XVII–XVIII веков постепенно проникло в народный язык, обозначая царя, не способного обеспечить «справедливый» порядок на земле. Конечно, оно равным образом может значить «действовать по своему почину», но народ, присвоив это слово себе, придавал ему смысл действия, совершенного без согласия верховной власти. И хотя царь считал самовластие своей привилегией, логика социальной борьбы изменила знак плюс на минус, превратив его в повод для обвинений. Крен в эту сторону произошел в XVIII веке, когда слово утвердилось в повседневном языке. На фоне амбиций Николая I «самовластие» стало синонимом «деспотизма». Оно вошло в лексикон народа, служа символом всей существующей системы. «Варварское на все российское простонародие самовластное и тяжкое притеснение», записал у себя в дневнике 8 февраля 1826 года один московский дворовый человек, тщательно фиксировавший все «городские слухи и новости». С улиц и площадей разговоры о самовластии переместились на бумагу: это выражение стало одним из «слов-сигналов» интеллигенции, только что ворвавшейся на историческую сцену. Оно проникнет в тайные кружки, станет олицетворением надежд молодежи, найдет себе место в гениальных стихах Пушкина и отчетливо запечатлеется в памяти страны, ассоциируясь с гражданским пафосом Кондратия Рылеева, поэта и революционера, повешенного по приказу царя, и с идеями Чаадаева, который незадолго до того потряс сознание нации, объявив, что Россия существует вне истории.

Осваивая новое слово, народ чуть иначе расставлял акценты, но эта едва ощутимая смена смысла была чревата последствиями. Ярлык «самозванца», который власти навешивали на бунтовщиков, народ обратил против самого императора, одновременно с этим превратив слово «самовластный» в обвинение против самодержца. Сразу бросается в глаза, что у всех трех слов есть общий корень – «сам». Они выступают синонимами, когда народ обвиняет самодержца в присваивании власти по собственной прихоти, то есть в самозванстве. Впрочем, обвинять монарха в самовластии, то есть осуществлении власти, не делегированной и не санкционированной Богом, не всегда означает подозревать его в самозванчестве. Хотя концепция самовластия и остается связанной с самозванством, она все же свидетельствует о начале поворота народной мысли от оспаривания подлинности физического тела царя к сомнениям в справедливости его власти. Монарх определял свою власть через понятие, сохраняющее религиозное звучание, а крестьянин отвечал ему, что та власть, которую он осуществлял, была несообразна с властью, вверяемой правителю Богом, так как она обслуживала интересы господ. Одно историческое время сосуществовало и сталкивалось с другим. В представлении Райнхарта Козеллека история разворачивается не в одном, а в нескольких временных плоскостях – параллельно. Реплика крестьянина не исключала религиозного аспекта, но она относилась уже к современному политическому дискурсу, который начал утверждаться в России. Подобное сосуществование архаики и модерности наблюдалось в русской истории во второй раз. В XVII веке разинцы сделали физическое тело царя недоступным, чтобы взамен создать образ монарха, который действительно представлял бы народ. Но в XIX веке противоречие уже бросалось в глаза: царя обвиняют в мистификации, потому что его политика не совпадала с волей, приписываемой Богу, источнику всякой власти, – божественной волей, которая в глазах крестьянства и части просвещенной публики должна была совпадать с лозунгом «земля и воля». Отношение к самовластию становилось все хуже и хуже, пока не приобрело настолько отрицательные коннотации, что даже Лев Тихомиров, ревностный сторонник царизма, накануне революции 1905 года попытался разделить самовластие и самодержавие, объявив, что первое относит к деспотической форме монархии, тогда как самодержавная монархия в то же время является и демократической. В конце века социал-демократы писали, что «российское самодержавие есть не что иное, как самовластие ее бюрократии». О «царском самовластии» как о символе деспотизма говорили и революционеры в 1917 году.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ УГРОЗА САМОДЕРЖАВИЮ И САМОЗВАНСТВУ

Приведенный полковником Панаевым диалог – момент истины, проясняющий значение самозванчества с момента его возникновения в начале XVII века: самозванец и самодержец более двух веков мыслились как взаимозаменяемые величины, народ не только признавал легитимность притязаний самозванцев на престол, он отказывал властителям, помазанным на царство, в легитимности, которую те себе приписывали. Народ ставил их на одну доску, сообщая тому и другому, что они оба самозванцы.

Круг замкнулся. Если Павел, считавшийся врагом господ, сам видел себя Пугачевым и уподоблялся ему другими, то его сын Николай, «умиротворитель» бунтующих крестьян, был низведен до статуса марионетки в руках дворянства. В обоих случаях речь идет о самозванстве, хотя в одном случае этому придавался положительный, а в другом – отрицательный смысл. Уподобление Павла I Пугачеву неким петербургским обывателем и превращение Николая в «переряженного» по воле мятежного крестьянина позволяют оценить путь, который страна прошла со времени городских бунтов середины XVII века, когда одного публичного появления Алексея Михайловича было достаточно, чтобы волнения успокоились. Оправдать бунт против царя может только его десакрализация, или, иначе говоря, очеловечивание. Однако эта зацикленность на теле продолжала в значительной мере ограничивать критическое отношение к монарху сомнениями в его подлинности. Чтобы обрести право на протест, народу всякий раз нужно было как будто заново совершать процесс десакрализации царя, а царь вообще, царь как абстрактная идея продолжал восприниматься как нечто сверхъестественное, к области которого и принадлежала высшая легитимность. На первый взгляд, между этой зацикленностью на теле, то есть сведением бунта к сомнению в подлинности тела царя, и критикой царской политики через развенчание самовластия существует противоречие. На самом деле это противоречие, гораздо более очевидное в XIX веке, нежели во времена Разина, отражает сложность перехода от политики архаичной к политике современной. Попробуем разобраться.

В сцене, нарисованной Панаевым, бросается в глаза отсутствие подлинной традиции политического представительства классов. Когда народ ставил на одну доску самодержца и самозванца, он, пусть и лелея мечту о казацком или крестьянском царе и тем самым делая первый шаг в сторону социального представительства, все же по большому счету не сомневался в трансцендентной легитимности власти. Он подтверждал непреодолимость дистанции, отделявшей его от власти. Но – повторим еще раз! – было бы ошибкой видеть в этом слепое следование догме о божественном происхождении царской власти. Царь и самозванец – не единственные понятия, оказывающиеся взаимозаменяемыми: та же особенность свойственна узаконивающим инстанциям власти, которыми может быть и Бог из официальной доктрины, и божества из славянского синкретического пантеона, или «народного православия», как называют его российские этнологи. Мы уже видели, как подлинность Труженика поверялась Матерью – сырой землей и знахарем, который, коронуя самозванца, в каком-то смысле примерял на себя роль православного патриарха. Эти верования, которыми обосновывался социальный протест, русской интеллигенцией были названы «религиозными суевериями». Не будем касаться патернализма просветителей, у которых заимствовано это словосочетание; сосредоточимся лучше на анализе, которым оно сопровождается. В. Г. Короленко полагал, что религиозные суеверия в обществе соседствуют с «гражданскими», образуя странный симбиоз, союз колдуна с ябедником. «Колдун и ябедник, – пишет он, – исстари знакомые русской жизни типы»; когда читаешь это в первый раз, связь между ними кажется не вполне очевидной. Чтобы увидеть ее во всей ясности, необходимо установить общность семантического поля обоих терминов и рассмотреть их в контексте нескольких случаев самозванства. Глагол «ябедничать» означает доносить и возводить напраслину, но для описываемых этими словами действий есть другие термины: «клеветать», «наговаривать». Между тем последнее слово многозначно: оно синонимично глаголам «клеветать», «бросать жребий», «ворожить», «исцелять». Мы видим, что в источниках доносчик и потусторонний мир, представленный в числе прочих знахарями, связываются друг с другом[7]. «Один, – пишет Короленко, – знает волшебное слово, приводящее в движение таинственные силы потустороннего мира; другой владеет таким же волшебным словом, навлекающим не менее таинственную грозу власти». Колдун и ябедник ворожат и клевещут, одним словом наговаривают: они околдовывают власть (колдовать = вызывать, сзывать, звать, призывать). С одной стороны, верования позволяют простым смертным приблизить к себе носителей высшей власти: они свергают его с пьедестала, констатируя несоответствие божественной воли, как они ее себе представляют, поведению царя; лишая царя сакральности, они обретают право на бунт, который еще больше способствует развенчанию монарха. С другой – они не отрицают трансцендентной легитимности власти как таковой. Иначе говоря, даже если народ и отвергает политику царя, не связывая это с вопросом о его подлинности, даже если он обличает ее, называя самовластной, он еще не ставит под сомнение подобную власть как таковую, ибо в его глазах она освящена божественным авторитетом. В русском варианте французская пословица «Король умер. Да здравствует король!» звучала так: «Царь умер. Да здравствует власть!», что фактически означает – «Ни один царь не может быть настоящим царем, но власть остается властью». Или, как говорит Короленко: «Суеверие гражданское заставляет робко преклоняться <…> перед всяким, кто владеет тайной хотя бы и самозваной власти». Подчеркнем еще раз: речь идет не о власти современного типа, основанной на представительстве, но о власти, понимаемой как воля монарха, навязываемая населению. Если нам это о чем-нибудь говорит, то о том, что в коллективных представлениях переход от политики старого типа к политике современной совершается не одномоментно. Процесс происходит постепенно, у него сложная временнáя структура. Определить все его фазы – задача исследователя.

Между тем русские элиты после Великой французской революции и Наполеоновских войн, когда царская армия заняла Париж, столкнулись с новой Европой, в которой отношения общества и власти осуществлялись в соответствии с идеей политического представительства. Эта идея родилась в определенной стране на определенном этапе ее развития, но оказалась универсальна. Она была несовместима с попытками царей подвести политику под понятие религии. Когда западная концепция политики попала на русскую почву, пусть и в искаженном, урезанном, ослабленном виде, Россия была уже не той tabula rasa, о которой век назад писал Лейбниц: здесь были коллективные субъекты, привыкшие строить отношения с правительством своей страны не вполне в духе этой концепции, скорее с помощью практики самозванчества, но все больше утверждавшиеся в мысли, что их главный враг – существующая форма власти, а не только физическое тело царя.

Однако если рост политического сознания угрожал самодержавию, он точно так же таил опасность и для движения самозванчества.

НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Явления, которые охватывают термин «самозванство», – узурпация личности, присвоение чужой биографии, звания или чина – никогда не сводились к одной лишь царской особе. Но с первой трети XVIII века то, что раньше было единичным и разрозненным, постепенно приобретало все больший размах: тут были и самозваные религиозные институты, и самозваные посланцы царского двора… Наряду с этим углубляется и дихотомия «настоящий – подложный»: она отразилась в законодательстве, в новых формах противодействия самодержавию и в революционных организациях. Эти процессы шли не синхронно. Некоторые были ощутимы уже в начале XVIII века, другие – только в первой трети XIX века. Современники применяли к новым явлениям все то же слово «самозванство». Но столкновение небесного с земным перестало быть их единственным и даже главным содержанием. Речь все чаще и чаще шла о сочинении фальшивок – подложных указов и императорских манифестов – и попытках выдать себя за разных мелких чиновников – полицейских, царских эмиссаров, офицеров, судей, – чья подлинность не зависела от санкции Бога. Такие явления, которые обычно объединяются под общим названием «самозванчество», необходимо разграничивать, чтобы данное понятие не утратило историчности. В Западной Европе, как считает Натали Земон Дэвис, те мистификации, которые имели место до XVII века, составляли часть околдованного мира и должны отделяться от позднейших авантюр, чей успех в секуляризованном обществе объяснялся людской доверчивостью. Этот водораздел проходит и через русскую историю, но здесь он относится к другой эпохе, да и граница не всегда была четкой, одно и то же событие зачастую можно квалифицировать и как пример самозванства, и как обычную мистификацию.

СОЦИАЛЬНЫЙ БАНДИТИЗМ

В предшествующих главах мы рассматривали самозванчество прежде всего с точки зрения его политической функции, являвшейся и содержанием конфликтов, и средством, которым располагали их участники. Между тем оно нередко принимало форму «криминальной хроники», как, впрочем, и в любой другой стране. Однако в России у нее была своя специфика. Правда, по форме она напоминала махинации, относившиеся к разряду тривиальных преступлений, то есть мошенничества, совершенного с целью извлечения личной выгоды вне какого-либо социополитического контекста. Распространение термина «самозванство» на всю социальную ткань стало темой нескольких произведений, составивших гордость русской литературы. Впрочем, нельзя сказать, чтобы «повседневное мелкое самозванство» не было связано с особенностями политической и социальной жизни страны: по мнению Короленко, проходимец Хлестаков, тип, встречавшийся в России на каждом шагу, и самозванец Пугачев суть «явления одного порядка». В России, как и в любой другой стране, трудно провести четкую грань между нарушением политических и социальных устоев и уголовным преступлением. Можем ли мы смешивать самозванство политической и социальной направленности с другой его разновидностью, относящейся скорее к области уголовного права? Это неправильная постановка вопроса. Вспомним, кем были зачинщики тех массовых волнений в стране, которые принято считать политическими. Авантюрист Отрепьев, разбойники Разин и Пугачев… Но, несмотря на личности предводителей, событие всякий раз приобретало сугубо политическую окраску, а их личные интересы все равно переплетались с социальными мотивами, такими, например, как стремление избавиться от крепостной зависимости или сама авантюра напрямую отражала рабское положение крестьянства. Так, в 1779 году, вскоре после подавления Пугачевского бунта, некто Савелов, крестьянин из курского наместничества, заняв у соседа шубу и сапоги, пошел в близлежащую деревню однодворцев, где постучался в дверь старосты и предстал перед ним в полном параде. Назвавшись государем-императором, он спросил у старосты, нет ли у однодворцев жалоб на местных помещиков, и в заключение пообещал «этих помещиков и судей перевешать». Староста проводил его «с почтением без шапки». На следующий день Савелов явился опять и велел старосте привести к нему двух однодворцев, намеченных им заранее как наиболее состоятельных. Новоявленный Петр III потребовал у них денег, пообещав расплатиться сполна, как только вернет себе трон. Но действовал он слишком топорно. Собеседники Савелова ответили, что денег у них нет. По зову старосты несколько крестьян бросились к самозванцу, чтобы его задержать, а так как кто-то из них его узнал, дело закончилось избиением мнимого императора. По его собственным словам, он просто хотел раздобыть денег себе на свадьбу.

В народном сопротивлении царскому манифесту 1861 года личные интересы соединились с коллективными. В 1863 году, после выхода указа, разрешавшего крестьянам, еще не выкупившим свою землю, при определенных условиях вступать в общины государственных крестьян, пермский мещанин Мельников объявил себя «чиновником Казенной палаты» и за деньги раздавал фальшивые бумаги, гарантировавшие их владельцам право селиться на государственных землях, не подлежавших обязательному выкупу.

Революция 1905–1907 годов – первое восстание общенационального масштаба, развернувшееся не под знаменем самозванства. Но в 1907 году под Смоленском появился субъект в мундире чиновника, который, сообщив местным мужикам, что они платят податей больше, чем того требует закон, и что царь поэтому жалует им всем по мере ржи, посулил по внесении ему тридцати копеек выдать каждому квитанцию на получение означенной ржи. Успех был полный. И это не единственный такой случай. В фондах НКВД хранится доклад, датируемый октябрем 1920 года, в котором отмечено, что в Псковской губернии развернули бешеную активность некие «эстонские лжеконсулы», раздавая всем желающим гражданство Эстонии за какие-то три тысячи рублей. Местное население, рассудив, что таким образом оно сможет уклониться от призыва в армию и эмигрировать в соседнюю страну, «повально бросилось к ним, и в некоторых деревнях крестьянские сходки решили в полном составе принять эстонское гражданство». Таким образом, самозванство и при царском и при советском режимах могло сочетать банальную уголовщину с политической оппозицией и социальной неудовлетворенностью.

Глава XVI. В ТЕНИ ГОГОЛЯ: БЛЕСК И НИЩЕТА САМОЗВАНСТВА

Декабря 3.

Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник? Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только так кажусь титулярным советником? Может быть, я сам не знаю, кто я таков. Ведь сколько примеров по истории: какой-нибудь простой, не то уже чтобы дворянин, а просто какой-нибудь мещанин или даже крестьянин, – и вдруг открывается, что он какой-нибудь вельможа, а иногда даже и государь. Когда из мужика да иногда выходит эдакое, что же из дворянина может выйти? Вдруг, например, я вхожу в генеральском мундире: у меня и на правом плече эполета, и на левом плече эполета, через плечо голубая лента.

Декабря 5.

Я сегодня все утро читал газеты. Странные дела делаются в Испании. Я даже не мог хорошенько разобрать их. Пишут, что престол упразднен и что чины находятся в затруднительном положении о избрании наследника и оттого происходят возмущения. Мне кажется это чрезвычайно странным. Как же может быть престол упразднен? Говорят, какая-то донна должна взойти на престол. Не может взойти донна на престол. Никак не может. На престоле должен быть король. Да, говорят, нет короля. – Не может статься, чтобы не было короля. Государство не может быть без короля. Король есть, да только он где-нибудь находится в неизвестности. Он, статься может, находится там же, но какие-нибудь или фамильные причины, или опасения со стороны соседственных держав, как‐то: Франции и других земель, заставляют его скрываться, или есть какие-нибудь другие причины.

Год 2000 апреля 43 числа.

Сегодняшний день – есть день величайшего торжества! В Испании есть король. Он отыскался. Этот король я. Именно только сегодня об этом узнал я. Признаюсь, меня вдруг как будто молнией осветило. Я не понимаю, как я мог думать и воображать себе, что я титулярный советник.

Мартобря 86 числа.

Между днем и ночью.

Мне больше всего было забавно, когда подсунули мне бумагу, чтобы я подписал. Они думали, что я напишу на самом кончике листа: столоначальник такой-то. Как бы не так! а я на самом главном месте, где подписывается директор департамента, черкнул: «Фердинанд VIII». Нужно было видеть, какое благоговейное молчание воцарилось.

Числа не помню. Месяца тоже не было.

Было черт знает что такое.

Н. В. Гоголь. Записки сумасшедшего (выдержки)

ГОСПОДАМ СКУЧНО

Начало 1870‐х годов. Решительная и романтически настроенная молодежь готовилась «идти в народ», намереваясь осесть в деревне, жить жизнью простых крестьян, учить их грамоте и ремеслам, лечить и политически просвещать. Близкий к народническим кругам Глеб Успенский познакомился с саратовским помещиком Павлом Григорьевым, который в совершенстве владел языком простонародья. В свое время он носился с мыслью склонить крестьян к бунту, выдав себя за Константина Павловича, но вынужден был от этой затеи отказаться. Успенский, выслушав его рассказ, решил испытать силу притягательности царского имени, пусть даже его обладатель ни дня не правил и уже много лет покоился в могиле. Пара распределила роли: Успенский стал великим князем Константином Павловичем, Григорьев – его «молочным» братом. Когда у них на пути показалась первая деревня, Григорьев направился в ближайший кабак, а Успенский, завернувшись в тулуп, остался ждать в дровнях, в которые была впряжена плохонькая старая кобыла. Немного погодя появился Григорьев в сопровождении трех мужиков; в руках у него была бутыль водки со стаканом. «Отведайте, ваше высочество!» Повернувшись к мужикам, он подмигнул им и добавил заговорщическим тоном: «Будь что будет! Недолго уж ждать!» Он предупредил мужиков (их число успело вырасти до пяти), что на следующий день они снова будут проезжать через их деревню, и на прощание бросил: «Помалкивай, ребята! Знай, будет ваша!» – прозрачно намекая на скорое освобождение от крепостной зависимости и получение земли. Они проехали еще три деревни, и всюду события развивались по одному сценарию. Назавтра они возвращались тем же маршрутом, и в каждой деревне мужики встречали их хлебом и солью, снимая шапки и опускаясь на колени при их приближении…

«Зима. Скучно. И взбрело мне в башку: не попробовать ли „Константина“», – скажет потом Успенский Иванчину-Писареву. Глеб Успенский наверняка бы счел, что отношения гоголевского сумасшедшего с современной ему Россией описаны вполне реалистично.

ОПАСНАЯ МАНИЯ

Связь гоголевского героя с реальностью была в некотором роде двусторонней. Прежде всего потому, что царь и царские чиновники без долгих размышлений ставили самозванство и сумасшествие в один ряд. Как видно из источников, самозванцам часто выносился диагноз «душевнобольной», что в большинстве случаев было продиктовано одной лишь репрессивной логикой царизма, по вине которой безумцем объявили даже Чаадаева. Тем не менее, несмотря на объявление человека сумасшедшим, его дело находилось в прямом ведении государя, и «больного» ждала та же участь, что и всех других самозваных царей и царевичей. Вмешательство монарха в подобные вопросы практиковалось издавна, как показывает случай, относящийся к 1690 году, когда некий бродяга назвался сыном Ивана IV. Медики обнаружили у него признаки душевной болезни, «меланхолии»; однако же Иван V и Петр I, которые тогда совместно занимали трон, приговорили несчастного к заточению в Ростовской монастырской тюрьме, где он и провел остаток жизни. Хотя нельзя сбрасывать со счетов страх распространения самозванщины, память о Смутном времени и восстании Разина, в 1690 году такой приговор вполне соответствовал духу эпохи, проникнутой магией, где любое высказывание было опасным, поскольку его наделяли перформативной функцией и поскольку вера в разрушительное действие заклятий находила отражение в официальных документах (таких как Соборное уложение 1649 года). В XIX веке страх, о котором свидетельствует личное вмешательство императора, имеет уже светско-политическую окраску. В 1829 году Николай I собственной рукой написал «привести его сюда» на донесении о Матвее Яковлеве, казанском пономаре, лишенном места за профнепригодность, который прошение на имя архиепископа подписал «великий князь Павел». На допросе Яковлев показал, что он сын Петра III и Екатерины II. Яковлев был осужден и умер в психиатрической лечебнице. В архивах хранятся материалы по нескольким подобным делам.

ГОЛОДАЮЩИЙ КРЕСТЬЯНИН

Если Глеб Успенский воплотил один аспект отношений, связывавший гоголевского «короля Испании» с Россией, другой был явлен в поступке человека, принадлежавшего совершенно иному социальному слою, нежели писатель, но действовавшего аналогичным образом. Ивану Балашову было восемнадцать, когда он поселился в деревне Лысая Гора Елисаветградского уезда, сняв комнату у местного жителя. Через три недели, 12 декабря 1900 года, он был арестован. Балашов притворялся немым, отказывался есть простую пищу, требовал себе пуховых подушек, регулярно мылся, много читал и писал – словом, как говорилось в полицейском отчете, вел себя так, чтобы привлечь внимание соседей и внушить им мысль о своем благородном происхождении. Впрочем, одна юная девица отважилась публично заявить, что незнакомец такой же мужик, как и все они. Балашов пришел в ярость и, забыв о своей «немоте», принялся оскорблять девушку и назвал себя наследником престола Михаилом Александровичем. На следующее утро его разбудила толпа крестьян, собравшаяся поглазеть на новоявленного наследника. Окликнув их, самозванец посетовал, что они заинтересовались им только сейчас, когда узнали о его царском происхождении, и предложил перебраться в более просторную избу, к некоему Чепурному. На допросе означенный Чепурной признался, что испугался и не знал, что думать. Когда они пришли к нему домой, Балашов велел седлать лошадей, чтобы ехать за грамотой в соседний город «во дворец». Новость о «великом князе» разлетелась по округе, и сельская полиция попыталась отвести «наследника» к себе, но крестьяне отказались его выдать. Когда начальник полиции лично пришел за ним, он добровольно отправился в участок. Полицмейстер поставил задержанного рядом с портретами Александра III и Николая II и призвал мужиков засвидетельствовать их несходство, после чего толпа начала мало-помалу расходиться. Сначала Балашов запирался: он-де наследник, переодевшийся крестьянином, чтобы узнать, в каких условиях живет народ, но в конце концов признал вину. По его словам, он находился в отчаянном положении, оставшись без крова, еды и денег, что и заставило его выдать себя за наследника престола Михаила Александровича. Местные крестьяне поверили ему и не только снабдили всем необходимым, но всячески опекали, стелили ему кровать и буквально пылинки с него сдували. На втором допросе он изменил показания, пытаясь возложить на крестьян ответственность за свои действия. Он притворился немым якобы лишь для того, чтобы добыть себе пропитание. Его приютил некий Голубенко, у которого он и прожил пару недель. Когда в один прекрасный день он, устав молчать, заговорил, крестьяне объявили его наследником престола и начали толпами стекаться к нему. Отметим вскользь крестьянскую солидарность, но в то же время взаимосвязь между чудом и явлением наследника. Однако с точки зрения нашей темы более интересен другой феномен, представленный в еще одной книге Гоголя, «Ревизоре»: несходство героя с окружающими, даже само его молчание, предполагающее, что он ничего для себя не требует, побуждало людей назначать его царским инспектором (в пьесе) и даже не менее чем наследником престола (в истории с Балашовым). Неважно, сочинял Балашов или нет, приписывая инициативу с назначением его наследником крестьянам: если он и прибег к выдумке, в его глазах она должна была выглядеть правдоподобной. И у Гоголя, и у Балашова народ не выступал пассивной жертвой самозванца.

РЕВИЗОР, ХЛЕСТАКОВ И ДРУГИЕ

Ему было двадцать лет, и он поехал попытать счастья в Петербург. В столице юный крестьянин А. П. Улиссов быстро израсходовал все свои средства, а его одежда так износилась, что он поневоле выделялся на фоне петербургской толпы. Упав духом, в июле 1902 года он покинул Петербург и кружным путем поехал к себе в деревню, но по дороге остановился в небольшом городке Харино Ярославского уезда, где свел знакомство с Александром Андреевичем Нарышкиным, помощником начальника местного вокзала, которому он рассказал о своих похождениях в столице, в частности о «романе с одной княгиней». Намек на повышение по службе, которое упомянутая княгиня могла бы устроить Нарышкину, расположил его к Улиссову, и он пригласил того пожить у себя дома. Когда Улиссов начал получать письма от княгини, Нарышкин отвез его в Рыбинск, где купил ему новое платье. Когда стало известно, что княгиня сама намеревается приехать в Харино, Нарышкин, изрядно поиздержавшись, подарил Улиссову серебряные часы. Какое-то время крестьянин жил на широкую ногу и вел себя в соответствии с тем высоким положением, которое он якобы занимал, третируя окружающих и «посылая к черту» как самого Нарышкина, так и прочих железнодорожных служащих, если они осмеливались делать ему замечания. Но так как ожидание не могло длиться вечно, Нарышкин получил от «княгини» личное письмо, где эта высокая особа сообщала ему дату своего приезда в Харино. В благодарность за то, что в трудную минуту Нарышкин протянул ее другу руку помощи, она обещала оказать «любезнейшему Александру Андреевичу» честь отобедать с ним. В лучшем городском ресторане был заказан обед, были куплены и цветы для княгини, и платье жене Нарышкина. Сторожу было обещано вознаграждение, если в день приезда высокой особы он весь день будет стоять в воротах вокзала. Княгиня обещала одарить своими милостями не только Нарышкина и его семью, но также его друзей и сослуживцев, с завистью смотревших на будущего начальника отделения департамента железных дорог министерства путей сообщения… Не был забыт и полицмейстер, отвечавший за порядок в Харино и окрестностях: в Петербурге его ждала должность начальника квартального участка. Когда наступил долгожданный день, жители Харино отправились на станцию, а Улиссов отправился встречать княгиню на предыдущую станцию. Журналист из «Судебного обозрения», написавший репортаж о процессе Улиссова, так закончил свой рассказ под заглавием «Деревенский Хлестаков»: с непринужденностью, достойной гоголевского персонажа, Улиссов объяснил судьям, что сел на поезд, на котором должна была приехать «княгиня», и, когда состав остановился в Харино, из окна вагона наблюдал немую сцену вроде той, что описана в «Ревизоре». Он признался, что сам писал себе письма от имени «княгини», отправлял их какому-то своему приятелю, а тот, в свою очередь, пересылал их в Харино. По словам корреспондента, рассказ Улиссова вызвал в зале взрыв гомерического хохота. Признанный виновным в причинении ущерба почтовому ведомству (!), Улиссов был приговорен к двум неделям тюрьмы и двадцати ударам розгами, но не смирился с таким решением и подал на апелляцию.

То, что журналист отождествил Улиссова с Хлестаковым, гоголевским персонажем, выведенным семьдесят лет назад, свидетельствовало о вхождении его имени в повседневный язык в качестве синонима самозванства. В то же время журналист ставил молодого крестьянина, жителя двадцатого века, в один ряд с самозванцами восемнадцатого и начала девятнадцатого столетий, вдохновившими Гоголя, который – не будем забывать – в момент написания пьесы служил профессором истории в Петербургском университете. Известно, что сюжет «Ревизора» Гоголю подсказал Пушкин. Однако Хлестаков – самозванец поневоле: не его вина, что все население провинциального городка, где он оказался, увидело в нем инспектора, приехавшего инкогнито из Петербурга. По мнению Гоголя, социально-политическая система самодержавия непроизвольно сама производила самозванцев и шарлатанов. Юный Балашов полностью бы с ним согласился.

Хлестаков… «Новый Хлестаков», «Хлестаков в юбке», «Хлестаков на железной дороге», «Хлестаков в Астрахани»: на рубеже XIX–XX веков пресса искала в трансцендентности каждого такого случая социальную подоплеку. Это осознавали и герои подобных сюжетов, например «контролер-ревизор Трепчевский», взыскивавший сборы с торговцев в фуражке министерства финансов, что придавало легитимности его действиям. Когда его арестовали, он воскликнул: «Ах, всего только час удалось быть Хлестаковым!» В «Ревизоре» универсализация феномена самозванства выражена посредством нескольких переносов. Ответственность возлагается уже не только на самих самозванцев, но и на народ, который по собственной инициативе «творит» фигуру самозванца, чтобы потом стать его жертвой. Мы видим переход от политики к повседневности. Узурпация личности также переносится с царя на любого носителя власти, какой бы ничтожной она ни была. Имя Хлестакова, явившегося через два столетия после Лжедмитрия, стало нарицательным и остается таковым и по сей день. «Бомж в роли Хлестакова» – гласит название статьи в «Известиях», опубликованной 13 апреля 1994 года, герой которой ухитрился выдать себя за генерального директора общества «Российская Америка» и, пользуясь своим положением, прикарманил 3,5 миллиона рублей… Похоже, список хлестаковых от гоголевской эпохи до наших дней еще далеко не полон.

САМОЗВАНЧЕСТВО КУСАЕТ СЕБЯ ЗА ХВОСТ

«Сколько их и что их гонит?!» – восклицает Короленко, взявшийся исследовать феномен самозванщины и ошеломленный открывшейся перед ним картиной. Подобный вопрос можно экстраполировать и на писателей. И в первую очередь на Пушкина, посвятившего несколько лет своей недолгой жизни работе над историей Пугачевского бунта. Самозванство – главная тема произведений, составивших гордость русской литературы, от Пушкина до Ильфа и Петрова, не исключая Гоголя и Достоевского. И если вы еще не знакомы с солдатом Иваном Чонкиным и не смеялись до слез, читая о его приключениях у Владимира Войновича, вам нужно непременно наверстать упущенное; среди персонажей книги фигурирует один несчастный еврей, которого угораздило родиться с фамилией Сталин и которого бьют всякий раз, когда он отвечает на вопрос: «Фамилия?» Что заставляло Короленко, беллетриста, бытописателя народа и бывшего сибирского ссыльного, рассуждать о самозванцах? Можно только представить, каковы были его удивление и радость, когда он сделал следующее открытие (хотя и посвятил ему в своем очерке всего пару строк): «в последний голод 1912 года по Волге разъезжал самозваный Короленко». Писатель был известен тем, что в свое время он, как и Лев Толстой, развернул кипучую деятельность в поддержку жертв голода 1891–1892 годов. Короленко приводит целый перечень самозванцев, выдающих себя за писателей. В 1890‐е годы в Херсоне появился мнимый Максим Горький. Пока вся читающая Россия с тревогой следила за судьбой поэта Надсона (1862–1887), во цвете лет умиравшего от туберкулеза, по улицам Киева преспокойно расхаживал его «двойник» с длинными волосами и в подряснике. В 1894 году беглый солдат по фамилии Этингер выдавал себя за Ивана Горбунова (1831–1895), известного писателя и актера, выступавшего на сцене московских и петербургских театров. В 1909 году в Варшаве чествовали банкетом самозваного Власа Дорошевича, исключительно популярного и модного писателя и журналиста (1865–1922). Был самозваный Потапенко (1856–1929), популярный автор 1880‐х годов; проявился также мнимый Александр Федоров (1868–1949), бродяга, актер, писатель…

В 1924 году в город Рыльск Курского уезда прибыла труппа из прославленного Русского драматического театра, основанного в 1882 году в Москве Федором Коршем. Первым спектаклем, поставленным Коршем, стал «Ревизор» Гоголя. Но актеры, дававшие представления в Рыльске, разочаровали публику, и последний акт пьесы им пришлось разыгрывать перед судьей. Предоставим слово журналисту, освещавшему эту историю: «Отчего же лучшие силы театра Корша вдруг так скверно играть стали? – Оттого, что они вовсе не „силы“, а самозванцы. И Ильинский их – самозванец. Лжекоршунец. Вот как были на Руси лже-Дмитрий, а в Персии лже-Смердис». От истории к вымыслу, к Хлестакову, к пьесе, разыгранной на подмостках, и обратно – от театра к реальности с выходом на сцену Успенского, Балашова, Улиссова, лжекоршевцев и многих других. Все роли скомпрометированы: от первого царя, притязавшего на особые отношения с Богом, и первого Лжедмитрия, лишившего его этой монополии, до настоящих актеров, которые играли в пьесе Гоголя о самозванце и стали, в свою очередь, жертвами обмана со стороны каких-то самозваных лжеактеров. Огромный театр России, в котором матрешкой уместились все самозванцы и все сыграли в одной пьесе о самозванстве, кусавшем себя за хвост.

Глава XVII. КАКОМУ СВЯТОМУ СЕБЯ ПОСВЯТИТЬ?

Появление двойников церковных иерархов, распространение бесчисленных «христов», «богоматерей», «богов», ряд которых провозглашали себя российскими императорами, суть явления, характерные для среды, где люди и общественные институты разделялись на истинные и ложные. Здесь мы видим одновременно и следствие реформы Русской православной церкви, и результат расширения культуры самозванства. Собор 1667 года решительно осудил старообрядчество, отнеся его к разряду ересей. С этого момента, по мысли Пьера Паскаля, «существует две церкви: одна непременно ложная, другая – истинная». Не то чтобы в России их действительно насчитывалось всего две; просто у каждого верующего была своя, истинная церковь и другие – ложные. Церковь признала эту раздвоенность, описав ее в соответствующих выражениях: округа, основанные общинами староверов, были названы ею «лжекафедрами».

ЛЖЕАРХИЕРЕИ И ИСТИННЫЕ ЛЖЕАРХИЕРЕИ

Конечно же, в глазах официальной Церкви архиереи в этих округах были самозванцами, но некоторые из них казались таковыми и самим староверам. В отличие от беспоповцев, поповцы признавали роль духовенства, жили в городах и считали необходимым соблюдение таинств, включая и брак. Поповцы отошли от официальной Церкви не из догматических соображений, но из верности традиционным обрядам, поэтому в их церкви сохранились три степени священства, существующие в православии: архиереи, иереи и диаконы. Однако с помощью репрессий правительству удалось подавить сопротивление духовенства, и к концу XVII века, после того как умерли своей смертью или были казнены архиереи, преданные старой вере, после того как ушло поколение священников, рукоположенных до 1654 года по старому образцу, старообрядцы начали испытывать нехватку в иереях. Чтобы посвятить в сан новых иереев, им нужен был архиерей. Архиерея могли рукоположить в сан только два других архиерея или митрополит. Действующие архиереи не были склонны рукополагать в сан архиереев-старообрядцев; больше того, сами они в глазах сторонников старой веры не являлись истинными архиереями, поскольку в свое время их посвятили в сан по новым правилам. Что касается украинских, молдавских и греческих архиереев, то старообрядцы подозревали, что их крестил не через погружение в воду, а через обливание, а это автоматически лишало их всякой легитимности. В 1715 году поиск архиерея стал для староверов главной заботой. Как водится, подобное предприятие привлекало массу авантюристов, поскольку архиерейское звание давало возможность обогатиться за счет взяток, получаемых в обмен на согласие рукополагать в священники. Больше всего члены старообрядческих общин опасались наткнуться на мошенника, что случалось довольно часто. В огромной стране с крайне неразвитой системой коммуникации, где стихийно возникали очаги институциональной и доктринальной церковной легитимности, число самозваных священников, начиная с XVII века, оказалось весьма внушительным. Несколько лет староверам морочил голову некий Афиноген, называвший себя епископом Лукой, затем «кубанский епископ» Анфим, чья паства, состоявшая из казаков, в итоге утопила его в Днестре, связав ему руки и ноги и повесив на шею тяжелый камень. Даже официальной Церкви суждено было столкнуться с поддельными епископами и архиепископами, как свидетельствует случай с Афиногеном Крыжановским, в реальности, вероятно, простым монахом. В 1630–1667 годах его имя было у всех на устах, и он даже стал героем известной сатиры.

Поповцам удалось мало-помалу выстроить собственную иерархию, альтернативную официальной Церкви и не признававшейся ею. Исследователь старообрядчества А. С. Пругавин сумел проследить судьбу нескольких представителей этой иерархии. В 1854 году в монастырь был заключен лжеархиепископ Аркадий, рукоположенный в 1847 году в Австрии греческим митрополитом Амвросием, находившимся в бегах. В это же время туда заключили «епископа» Олимпия, рукоположенного Аркадием, и «лжеиерея Семенова». Их имена было запрещено употреблять в официальной переписке, и они фигурировали там под номерами: 1, 2 и 3. В 1859 году в тюрьму попал Козьма Смирнов, ставший в Австрии епископом Кононом. В 1863 году дошла очередь и до лжеепископа Геннадия Пермского, рукоположенного Антонием, «архиепископом владимирским и всея России», но тоже с приставкой «лже» (по крайней мере по мнению властей). Список суздальских лжеепископов, попов и монахов также весьма внушителен. По замечанию одного современника, в России действовала «самозваная иерархия», управляемая из Москвы лжепатриархом Антонием, которому подчинялись лжеепископы, разделившие между собой лжекафедры от западных границ до Сибири. Власти не знали к ним снисхождения: Аркадий, Конон и Геннадий были выпущены на свободу только в 1881 году, проведя в заключении 27, 23 и 18 лет соответственно, причем около десяти лет – в одиночных камерах. Пругавин по этому поводу замечает, что преследования старообрядческого духовенства, совершавшего богослужение частным образом, были противоправны, поскольку закон запрещал только публичное отправление ими культа.

ЦАРСТВО БОЖИЕ НА ЗЕМЛЕ

С середины XVII века значительное число православных верующих состояло в сектах. Часть сектантов образовала новую секту, секту скопцов. Весь XIX век шла миграция хлыстов и скопцов в Сибирь, куда их переселились несколько тысяч. Впрочем, в начале XX века их можно было встретить уже на территории почти всей европейской части России. Священный Синод негодовал, видя среди членов секты дворян и помещиков обоих полов, архимандритов и настоятелей монастырей. Представители известнейших купеческих династий Москвы и Петербурга – Солодовниковы, Колесниковы, Плотицыны и другие – составляли костяк секты. Ее основатель Кондратий Селиванов жил в богатом петербургском доме купцов Ненастьевых и пользовался благоволением Павла I и Александра I. Среди его самых частых посетителей были обер-прокурор Синода князь Александр Голицын и граф Петр Толстой, бывший военный губернатор столицы. У дверей его дома день и ночь стояли кареты, украшенные гербами родов, составлявших цвет российского дворянства; губернаторов и министров сменяли вельможи и полицейские начальники. В XX веке мода на скопцов и хлыстов спала, уступив место увлечению сектами, не требовавшими столь сурового аскетизма; но два процесса над скопцами, прошедшие в Ленинграде в 1929 и 1930 году, обнаружили существование в одном только городе по меньшей мере четырех скопческих «кораблей», причем два из них объединяли несколько десятков оскопленных женщин, почти исключительно работниц текстильной фабрики имени Желябова. В Москве в это же время насчитывалось около 500 адептов этой секты, несколько десятков которых уже были оскоплены.

Нередко секты обзаводились собственными христами, богоматерями, пророками, живыми богами и прочими явленными апостолами. Перечень этих лиц получился бы длинным. Селиванов, который имел привычку выходить к своим последователям в компании державших его под руки скопцов, «святого Иоанна» и «святого Петра», как их должны были называть прочие члены секты, хорошо усвоил логику сакрализации монарха и воплотил ее, доведя до крайнего предела: он объявлял себя не только Петром III, но и Богом.

ЖУЛИКИ СЛЕТАЮТСЯ

Обилие циркуляров и воззваний, выпускаемых министерством внутренних дел, Синодом и полицейскими управлениями многих городов, дает представление о масштабе религиозного самозванчества, наблюдавшегося на рубеже XIX–XX веков. Проходимцев, появившихся тогда на сцене, можно разделить на три категории. Первая включала лжемонахов с Афона и из Иерусалима, сборщиков денег в деревнях и заметных фигур, живших в столицах и нередко пользовавшихся покровительством влиятельных особ. Испитые физиономии этих «монахов», заявлявшихся в деревни целой гурьбой, не останавливали мужиков, которые не скупились на пожертвования. Крест, выжженный на руке, считался Божьей меткой, указывавшей на «избранность» монаха, на которого возложена миссия по сбору взносов. Они часто бывали дважды в одном месте; приезжая во второй раз с благодарственными письмами от иерусалимского патриарха, они снова выманивали деньги у ободренных крестьян. Благочестивых мужиков охватывало ликование, и они организовывали сбор средств. Собранные деньги отправлялись по почте в южнорусские города, особенно в Одессу, или же прямо в Константинополь, где у лжемонахов были свои конторы. Правда, не ко всем из них подходит приставка «лже»: случалось, что во время полицейских облав задерживали самых настоящих и вполне влиятельных монахов. Когда Синод в попытке покончить с мошенничеством сам организовывал сбор пожертвований для Афонского монастыря, лжемонахи через прессу и письма обращались к народу: не верьте Синоду, говорили они, мы не получаем денег, которые вы ему переводите. Посылайте взносы прямо по почте, а если чиновники почтовых учреждений откажутся принять от вас конверты с деньгами, немедленно уведомьте нас!.. Иногда события развивались по иному сценарию. В 1890 году на Афонскую гору из Санкт-Петербурга приехали некий «князь и его личный секретарь» и выманили у тамошних монахов деньги на то, чтобы хлопотать об их делах перед российскими властями.

Вторую группу составляли лжечудотворцы, наводнившие Россию Божьи люди, которые выманивали у болящих деньги, пообещав им чудесное исцеление, и, не дожидаясь, пока чудо свершится, куда-то испарялись. И наконец, третья категория: вереница лжепаломников, юродивых и пророков – один называл себя ангелом, другой демонстрировал зевакам руку, якобы «когда-то заушавшую Христа», третий представлялся царем иудейским… Паломника Антония, простого сибирского крестьянина, судимого за кражу, пригласили в Кронштадт освящать корабли царского флота. Встречались и «монахи-ревизоры», тщательнейшим образом проверявшие счета духовных школ и… женских монастырей. «Точно стая саранчи, – пишет Короленко, – налетают они на „святую Русь“ и из Персии, и из Палестины, и из Турции, подымаются, наконец, из собственных недр нашей жизни».

Пресса и архивы показывают, что описанное явление не исчезло и поныне, хоть и утратило былой размах. Об этом среди прочего свидетельствуют те формы, которые принимало сопротивление действиям «воинствующих атеистов» в 1930‐е годы, а также бесчисленные «богоматери», регулярно объявлявшиеся тут и там и дожившие до нынешнего религиозного бума. Деятельность некоторых таких «мессий» никак не была обусловлена особенностями российской политической обстановки, что сближало их с западными «пророками». Но были и иные случаи. Например, определение лжемуллы, используемое советской прессой в годы Афганской войны для характеристики тех мусульманских священнослужителей, которые проповедовали в Средней Азии без официального разрешения, то есть тех, кто не прошел через единственную школу подготовки мулл, утвержденную партией, что можно списать на нежелание властей лишаться монополии на идеологию. Оппозиция «истинный – ложный» с XVI века не только не потеряла актуальности, но вобрала в себя весь диапазон общественных институтов России.

Глава XVIII. НАДЗИРАТЬ, НАКАЗЫВАТЬ, ЛЕЧИТЬ: ЛЕГИТИМАЦИЯ САМОЗВАНСТВА

АГЕНТЫ ОХРАНКИ И ПОЛИЦЕЙСКИЕ

В своем исследовании «самозванщины» В. Г. Короленко сообщал о нашествии самозваных шпиков, упирая на социальную и политическую подоплеку явления. В начале XX века, писал он, «полицейский в штатском» – далеко не почетный титул, но поскольку жители России подвергались всевозможным внесудебным расправам, эта профессия играла немаловажную роль в их жизни и вызывала почти мистический ужас. О 1870‐х годах, «тревожном» десятилетии, на которое приходился всплеск революционной деятельности, Короленко писал, что в этот период «газеты отмечали появление целых самозваных комиссий, являвшихся с формальными обысками и выемками, преимущественно в богатые семьи, после чего исчезали порой довольно крупные суммы». Мог ли он вообразить, что и через семьдесят лет будет наблюдаться нечто подобное? Французский историк Габор Риттершпорн утверждает со ссылкой на архивные данные, что в 1937–1938 годах «ничто в такой степени не характеризует сумятицу, к которой привела кампания против „врагов народа“, как появление в разных частях страны банд налетчиков, которые грабили квартиры, выдавая себя за сотрудников органов, пришедших производить обыск».

Показателен один случай, о котором рассказывает Короленко. 1892 год. К пароходу, шедшему вниз по Волге, подплыла лодка «путейского ведомства»; последовала команда остановиться. В лодке находились два тайных агента. Капитан пригласил их отобедать и поселил в лучшей каюте первого класса. «Командира парохода не смутило то обстоятельство, что оба „агента“ имеют чрезвычайно непрезентабельный вид. Наоборот, это лишь утвердило его в мысли, что агенты именно тайные, имеющие особые основания скрывать свое настоящее звание. Предполагалось, что они командированы в каких-то особо важных видах секретно проверить коммуникационные порядки на Волге». Не доезжая 150 верст до Саратова они вызвали из «путейского ведомства» казенный пароход и уже на нем продолжили свой путь, ни в чем себе не отказывая: в Саратов они прибыли сильно навеселе. Это не помешало им нагнать страху на путейского чиновника, которому они устроили ревизию, остановившись в его доме. «Агенты» собрались уже ехать дальше на казенном пароходе, который был отдан в их распоряжение, но под действием винных паров поссорились и устроили такую потасовку, что на борт был вынужден подняться полицейский. Его предупредили, что буянят тайные агенты, но он «как человек не путейского ведомства и, значит, не подверженный ревизорскому гипнозу» сразу раскусил самозванцев. Зычным голосом он скомандовал: «Смирно!» Один из «секретных агентов» непроизвольно вытянулся во фрунт: выяснилось, что он беглый солдат, а его спутник – простой бродяга, с которым он познакомился где-то в кабаке на почве совместных возлияний. «Тогда только <…> всем стало ясно по физиономии „главного агента“ и по его голым ногам, что он не мог быть истинным ревизором».

Пресса тех лет изобилует такими примерами. Одним из самых талантливых аферистов был, вероятно, Владимир Владимирович Раменский. В 1893–1907 годах за свою псевдоревизорскую деятельность он не раз представал перед судом и приговаривался к различным наказаниям, но, несмотря на это, продолжал с успехом «ревизовать», в том числе и в Сибири, месте своей ссылки, называясь то «графом Толстым», то «секретарем премьер-министра», облагая нечестных на руку чиновников большими поборами и даже отправляя их в тюрьму. Выступая на суде, он ставил себе в заслугу улучшение санитарных норм, которого он добился в различных уездах в качестве «ревизора по медицинской части».

В 1910 году деревенский парень по фамилии Смоковенко, надев папаху и маску, которая «подчеркивала звание тайного агента», заявился в одно из сел Черниговской губернии. Представившись «агентом сельской сыскной полиции», он произвел в нескольких домах форменные обыски, но ничего не конфисковал, действуя ради забавы, как бы из желания продемонстрировать, что кто угодно может стать самозванцем. Стоит ли в таких условиях удивляться самоуверенности субъекта, который в 1899 году выдавал себя за «крестника императора» и подписывался «титулярным советником» его императорского высочества, генералом Ильей Николаевичем Рожковым, несмотря на то, что был… китайцем. Правда, он действовал в туркестанском городе Чимкенте, но все же…

Если все эти мелкие аферы, имевшие место на рубеже XIX–XX веков, о чем-то свидетельствуют, то о невнятности правовых критериев легитимности, а также, как ни парадоксально, об активности объекта обмана, который заменяет эти критерии чем придется – бумагой с золочеными буквами или даже самим молчанием самозванца, – лишь бы этого самозванца легитимировать.

СУДЬИ И ПРОКУРОРЫ

Самозваные судьи, так же, как агенты в штатском, обязаны своим успехом произволу, царившему в области права. Когда в 1895 году в одном селе Нижегородской губернии загорелся трактир, молва объявила виновниками случившегося конкурентов хозяина. В село прибыла следственная комиссия и начала следствие, моментально переросшее в настоящее судебное заседание. На глазах у собравшихся крестьян подозреваемого допросили, подвергли предварительному аресту и, наконец, приговорили к двадцати годам каторжных работ. «Народ слушал и удивлялся быстроте и строгости приговора». Когда же суд закончился, «судьи» стащили с себя «фантастические доспехи», и все оказалось чистейшей воды фарсом. Журналист, описавший эту сцену, заключает: «…Я представляю себе его [подсудимого] положение, воображаю ту обстановку, те условия, при которых возможны подобные обманы, и мне становится грустно». Ведь достаточно было оказаться в деревне, даже если она находилась в непосредственной близости к Москве или Петербургу, чтобы то крайне ограниченное пространство, где благодаря реформам Александра II, впрочем, практически сведенным на нет его преемником в 1880‐е годы, вместо архаической судебной системы установилось некое подобие правового режима, – чтобы это пространство осталось далеко позади.

Бросается в глаза узость права и разрыв между теорией и правоприменением. В каком законе говорилось, что тайные агенты – настоящие тайные агенты – имеют право, например, на бесплатную каюту первого класса на пароходе? Причину предоставления им этой каюты следует искать не в особенностях психологии капитана. В 1895 году в губернский город Томск приехал прокурор петербургской судебной палаты князь Ширинский-Шихматов, весьма комфортно чувствуя себя в пути. Из Самары в Челябинск он ехал первым классом – разумеется, бесплатно. В Челябинске начальник движения Западно-Сибирской железной дороги инженер Павловский снабдил князя бесплатным билетом на проезд в отдельном купе до Кривощекова, где он по неизвестным причинам устроил жестокий разнос местной полиции, после чего умудрился выхлопотать себе казенный пароход до Томска, и снова бесплатно. Здесь он остановился в гостинице «Европейская» и немедленно вызвал к себе начальника местной полиции, запретив докладывать о своем приезде губернатору и устраивать ему торжественный прием. Можно легко вообразить радость полицмейстера, польщенного вниманием петербургского прокурора и уже предвкушавшего те беды, которые обрушатся на головы губернатора и местных судей, когда к ним внезапно нагрянут с ревизией. После этого князь почтил своим присутствием университет, изволил расписаться в книге почетных гостей и принял годовой отчет… На деле «князь Ширинский-Шихматов» оказался неким Александром Мауриным, который, отбыв срок в тюрьме, получил проходное свидетельство в Златоуст, куда должен был следовать на жительство.

В 1905 году генерал Мартынов, губернатор Варшавы, поспешил с негодованием опровергнуть информацию об очередном самозванце, появившуюся в прессе: он официально заявил, что беглым каторжником оказался правитель не его канцелярии, а канцелярии Петроковского губернатора.

СВОБОДНЫЕ ПРОФЕССИИ

Медицина, право, профессия инженера, география – любая профессия, дающая хоть какую-то власть и финансовые выгоды, притягивала проходимцев всех мастей. В 1905 году крестьянин Степан Алексеев выдавал себя за известного адвоката Плевако: якобы он «нарочно переодевается в простое платье, чтобы народ его не чуждался и чтобы простые люди могли извлечь пользу из его юридических познаний». Другой субъект, именовавший себя «ассистентом знаменитого Пастера», решил послужить России и делал прививки от всех болезней во Владикавказе, Ставрополе, на Кубани… В Белостоке сам полицмейстер принял участие в подготовке вечера, на котором молодой ученый по фамилии Богданович, член императорского Русского географического общества, весьма солидной организации, представил публике результаты своих экспедиций. Подобные выступления он, неизменно привлекая к участию местную полицию, повторил и в других городах, где делился с доверчивыми слушателями своей весьма оригинальной версией причин массового оттока людей из Екатеринославской, Херсонской и Курской губерний: слишком мало земли, а народу много.

Глава XIX. ЗАКОНЫ ИСТИННЫЕ И ЛОЖНЫЕ

Безграмотность крестьян и недоверие их к помещикам, а вследствие этого необходимость прибегать к приисканию грамотных чтецов, из коих большая часть и сами дурно [понимали] положение, а другие по легкомыслию и из корыстных видов толковали оное так, как это нравилось крестьянам, платившим таким чтецам более, чем тем, которые им «полной воли» не вычитывали.

Военный губернатор Казани относительно Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости

Настоящие законодательные акты народ часто объявлял поддельными. Вместо них он сочинял свои; власти же квалифицировали его действия как одну из форм самозванства. Это явление коснулось практически всего российского законодательства, относящегося к крестьянскому вопросу, в первую очередь к Положению о крестьянах и Манифесту об отмене крепостного права 1861 года.

«ИСТИННЫЙ» И «ЛОЖНЫЙ» МАНИФЕСТ

Освобождение, не удовлетворившее крестьян. Об отмене крепостного права часто пишут как о величайшей реформе, не принимая в расчет особенностей ее проведения. Однако именно они обусловили недовольство крестьян и вызвали те аферы и махинации, которыми сопровождалась реформа. Ослабленный поражением в Крымской войне (1853–1856), боясь всеобщего крестьянского восстания, царский режим решился наконец отменить крепостное право. Освобождение крестьян, самая значительная из реформ 1860‐х годов, задумывалось Александром II как попытка модернизировать административную, судебную и экономическую систему империи, не затрагивая основ самодержавия. Недостаточность реформы, не предполагавшей уравнивания в правах всех слоев населения и политической демократизации страны, была очевидна: отсутствовала конституция; сохранялись цензура и запрет на любую политическую деятельность; противников режима ждали пожизненная каторга и ссылка; продолжались кровавые расправы над крестьянами; общество по-прежнему было разделено на сословия, сохранились подчиненное положение крестьянства в правовом, социальном и экономическом аспектах, религиозная нетерпимость, угнетение по национальному признаку… Почти повсеместно освобождению предшествовало то, что Ю. Ф. Самарин, видный участник редакционных комиссий, призванных выработать проект отмены крепостного права, назвал «оргиями крепостного права»: в преддверии реформы помещики переселяли крепостных на самые неплодородные земли, из которых впоследствии должны были образоваться крестьянские наделы, хотя и они переходили в собственность крестьян только после выплаты ими выкупа.

Крестьянин формально объявлялся «свободным», но он должен был, помимо выплаты выкупа, еще и в течение двух лет отбывать барщину. После окончания этого срока он становился «временно обязанным» и вынужден был в соответствии с «уставной грамотой», составлявшейся помещиками, платить последним денежный оброк, который нередко, вопреки формальному запрету, превращался в барщину. Продолжительность этого нового состояния крестьянина в Положении никак не определялась; все зависело от местных условий – например, от качества и количества земли, которой располагали помещик и его бывшие крепостные. Выкупать свою землю крестьянам приходилось в течение нескольких поколений. Кроме того, Положение предусматривало переход к помещикам части земель (отрезков), ранее находившихся в ведении крестьян, и дробление крестьянских наделов. В каждый из них вклинивалась полоска помещичьей земли, делая господ хозяевами положения, так как они могли запретить бывшим крепостным проходить через их земли, препятствуя свободному доступу крестьян ко всему их наделу. Многие помещики, воспользовавшись этим, закабаляли крестьян, ставя их в зависимость, которая подразумевала далеко не только финансовые отношения. Так они добивались быстрой окупаемости, сделав ставку на барщину, что позволяло им обходиться без инвестиций и модернизации хозяйства. Эта зависимость не только вызывала чувство жестокого разочарования у бывших крепостных, но и создавала серьезное препятствие для развития гражданского самосознания у сельского населения всех страт и категорий. Продолжала сохраняться община, подчинявшая себе крестьянина. Она коллективно платила налоги, независимо от числа членов, и, как следствие, сковывала их социальную и географическую мобильность. Новая земельная система вела к переплетению крестьянских и помещичьих земель, производственных отношений и интересов: с одной стороны, отношений рабского типа, обусловленных фактической личной зависимостью, с другой – отношений капиталистического типа. Она способствовала сохранению самых архаичных форм экономической эксплуатации и социального доминирования, затормаживала рост капиталистических отношений в сельском хозяйстве и препятствовала социальному развитию деревни. И наконец, крестьяне оставались людьми второго сорта, которых по-прежнему можно было подвергать телесным наказаниям. Все эти факторы дали о себе знать во время революций 1905 и 1917 года.

Прекращение зависимости мужика от барина, которую даже царские чиновники на местах именовали «рабской», было одним из главных требований крестьян еще до 1861 года. Поэтому и Положение, не предоставившее им немедленную и безусловную свободу, они встретили в штыки. Беспорядки, случаи отказа повиноваться, иногда массовые бунты, хоть и были разрозненными, мобилизовали значительную часть крестьян. Такая реакция не удивляла предводителей дворянства Подольской губернии: «Что же ожидать от сословия, коего крепостная зависимость отменена покуда только на бумаге, от сословия, которому еще так недавно передали на руки толстые фолианты для уразумения своих прав, которого потом за непонимание этих прав приводят к порядку теми же крепостными способами, а иногда и кровопролитием?» В докладах жандармов выступления крестьянства в период после 1861 года объяснялись самоуправством господ и нестерпимым помещичьим гнетом. В них признавалась правота крестьян, отказывавшихся отбывать еженедельную трехдневную барщину, которую им навязывало Положение; нужно сказать, что фактически продолжительность отбывания барщины нередко составляла не три, а шесть дней, в два раза превышая максимально допустимый срок.

Лжечтецы. Цитата, вынесенная в начало главы, взята из рапорта губернатора Казани министру внутренних дел (июль 1861 года), где описывалось, как крестьяне, недовольные условиями выхода из крепостной зависимости, определенными в Положении, и не доверяя чиновникам, которые зачитывали его текст, устраивали собственные «чтения» документа. Мужики объявляли подложными императорский манифест и Положение, доходившие до них через царских посланцев, или приписывали этим актам несвойственный им смысл (якобы там были столь желанные для них слова «земля» и «воля»). Когда официальное лицо, зачитывавшее текст Положения, – поп, чиновник или вотчинный писарь – доходило до места, где «освобожденные» крестьяне обязывались отбыть двухлетнюю барщину, его тут же прерывали. Все работы на господской земле тотчас прекращались, начинались поиски грамотного крестьянина. Последний, если его находили, читал им «настоящее» Положение (с фразами типа «Крестьяне освобождаются от каких бы то ни было барщинных работ в пользу помещика; земля, на которой они трудятся, принадлежим им»), за что немедленно подвергался аресту, порке и высылке, а порой и казни. В 1862 году задержали 491 такого лжетолкователя, который определялся в источниках как «тот, кто неверно трактует» Положение или Манифест. Флигель-адъютант царя А. С. Корсаков подчеркивал в своем докладе, что одной из причин крестьянских беспорядков стали именно эти «чтения». Среди других причин он указывал на стремление большинства помещиков «по возможности сохранить старый порядок», что «не может возбудить доверие к ним крестьян и заставляет крестьян прибегать к незаконным средствам для приобретения своих прав», и на то обстоятельство, что крестьяне на первую пору, за исключением трехдневной барщины взамен четырех- или даже пятидневной, не получают почти никаких материальных выгод.

Двумя самыми крупными крестьянскими бунтами против несправедливых условий «освобождения» были восстание в селе Бездна Казанской губернии под предводительством крестьянина-старовера Антона Петрова и восстание, вспыхнувшее на границе Пензенской и Тамбовской губерний и вовлекшее около 10 тысяч крестьян, один из которых, Леонтий Егорцев, взял на себя руководство мятежом. И в том и в другом случае с начала и до конца все крутилось вокруг «подложного» Манифеста, не принятого крестьянами, и манифеста «настоящего», который они отстаивали. Граф Антон Степанович Апраксин, посланный царем в Бездну с войском, потребовал у крестьян выдать ему Петрова и приступить к отбыванию барщины, в противном случае грозился открыть огонь. Поскольку ответом ему были лишь возгласы «Воля! Воля!», он приказал войскам стрелять, устроив бойню, в результате которой 51 человек был убит и 77 ранены. Александр II написал на полях доклада своего посланника: «Не могу не одобрить действий графа Апраксина; как оно ни грустно, но нечего было делать другого».

Крестьяне решили идти до конца. Царская власть – тоже.

Полем битвы между ними был, впрочем, не Манифест, решения по которому мог принимать только царь. В глазах крестьян на монарха никогда не падала тень. Речь шла о гораздо более низком уровне отношений, об отношениях между обитателями деревни – барами и мужиками. Манифест – это одновременно и нечто реальное (правильность его чтения стала причиной раздора), и заоблачное: источник его появления настолько далек и недосягаем, что его принимали как данность, с которой бессмысленно спорить. Он не мог не быть справедливым, ровно так же, как и его автор, царь, не может быть особой, не избранной Богом. Манифест – как царь; нет смысла задаваться вопросом, справедлив он или нет. Он всегда справедлив, а если не справедлив, значит, он подложный. Манифест – как царь: он неведом народу, отстаивающему свои жизненные, насущные интересы в битве, которая должна состояться независимо от реальности существования Манифеста. Поэтому крестьян, умеющих читать, не слушают, если они не отступают от официальной версии. Мужики не строили иллюзий относительно подлинного происхождения Антона Петрова и Леонтия Егорцева: они были их соседями. Однако это не мешало ни помянутым Петрову и Егорцеву называть себя «посланником царя» и «царевичем Константином Павловичем» соответственно, ни мужикам – признавать их таковыми.

Меж тем крестьяне стояли на своем и даже готовы были идти под пули, невзирая на слова офицеров, бессильных заставить их поверить, что они настоящие царские посланники. Попробуем понять крестьянина, вслушавшись в обрывки его речей, донесенных до нас источниками: «К отцам и дедам нашим не присылали книг, и они уже знали, что они крепостные и должны работать на помещика, а об нас задолго еще до этого говорили, что мы будем вольные, и потом, после этой толковни, прислали книги и велели читать. Виноваты! Мы думали, зачем же и присылать те книги, когда в них воли [нет]?». Слово «присылать» относится к собеседнику крестьян, царю. Это отчасти соответствовало реальности, поскольку Манифест был дарован государем; но в гораздо большей степени было отражено желание крестьянина признавать только те воображаемые отношения с царем, которые он устанавливал с ним сам, минуя посредников, сторонясь помещиков, ставя знак равенства между волей царя и интересами сельской общины, вписывая царя в свой круг. Поэтому когда начальник полицейского округа попросил Антона Петрова прочитать то место в тексте Положения, где, по его словам, говорилось о «полной свободе», крестьянский вожак ответил, что это место «скрытое», найдя поддержку у толпы, которой была чужда логика полицмейстера, утверждавшего, что Положение для того и выпущено, чтобы каждый мог с ним ознакомиться.

Начали распространяться альтернативные манифесты и положения, воплощавшие крестьянские мечты о «земле и воле» и служившие оправданием отказу повиноваться властям. Крестьянин Макаров из Воронежской губернии сочинил свой собственный манифест и под одобрительные крики других крестьян прочел его в церкви после оглашения официального царского Манифеста. В тех же краях получил хождение и другой лжеманифест, суливший крестьянам землю и волю без каких-либо условий. В Тульской губернии два полковых писца изготавливали на продажу поддельные манифесты о передаче крестьянам крупных наделов земли. Некто Тиунов, мещанин из Перми, утверждал, что у него имеются официальные документы, в которых объявлено о сокращении срока барщины. За всеми этими выступлениями неизменно следовали «беспорядки».

«ИСТИННЫЕ» И «ПОДЛОЖНЫЕ» УКАЗЫ

Ответ крестьян на реформу 1861 года был продолжением вековой традиции. Середина XVIII века считается временем перелома в настроениях народа. С 1740‐х годах прошения крестьян на императорское имя были отмечены попытками перетолковать указы Петра Великого в свою пользу. Начиная с 1760‐х годов в протестах крестьян против усиления крепостного права появились вольные трактовки правовых актов; любой указ использовался для того, чтобы оправдать неповиновение власти. «Плохим» указам противопоставлялись «хорошие»; для обоснования своих требований крестьяне ссылались на закон. Объявлять «подложными» императорские манифесты, как, например, Манифест Николая I от 12 мая 1826 года, где крепостное положение крестьян признавалось незыблемым, или разные нежелательные указы – либо переосмысливать их себе во благо – стало едва ли не повсеместной практикой. Об этом же свидетельствовала реакция на указ от 2 апреля 1842 года, гласивший, что хлебопашцы и крестьянские общины, выкупившиеся на свободу, обязаны в обмен на полученную от помещиков землю отбывать барщину и оброк в их пользу в том же объеме, что и раньше. В тот же день министр внутренних дел разослал циркуляр – а через неделю отправил повторно, – предписывая губернаторам принять неотложные меры для предотвращения лжетолкований. Но тщетно: мужики перетолковали указ, переиначив смысл слова «обязательство», – по их мнению, речь шла не об отбывании крестьянами повинностей, а о помещиках, обязанных освободить своих крепостных. Череда локальных волнений не утихала до 1846 года, когда начались казни и высылки в Сибирь.

Самодержавное царство превращалось в царство абсурда: в 1857 году министр юстиции отдал крайне странное распоряжение, запрещавшее продажу и распространение императорского указа от 31 декабря 1856 года и требовавшее изъять уже имевшиеся экземпляры у населения. Этот указ (которым тут же начали торговать на черном рынке!) определял условия перехода крестьян от частного собственника к государству (положение государственных крестьян было несравненно лучшим). Он был воспринят как «указ о свободе» и вызвал множество волнений. Запретный указ был обнаружен у ста пятидесяти человек; все они были доставлены в петербургские полицейские участки и биты кнутом.

Регулярно возникали поддельные указы. В 1758 году императрица Елизавета Петровна повелела принимать в расчет только печатные указы и «не доверять» рукописным; к этому распоряжению придется еще не раз возвращаться впоследствии. В 1762 году по случаю коронации Екатерины II появился подложный указ о мнимом предоставлении свободы приписным крестьянам, который спровоцировал беспорядки в Казанской губернии. В Санкт-Петербурге и Москве многие верили в существование «сенатского указа» от 30 октября 1763 года, будто бы направленного против казнокрадов и дворян; до того как этот лжеуказ был в 1764 году публично предан огню, он успел широко распространиться и еще в 1767 году продолжал пользоваться известностью в Ярославском уезде. В 1762–1763 годах распространились подложные указы об освобождении монастырских крестьян. Оборот «сфабрикованных» указов достиг высшей точки в годы Пугачевского восстания, чьи манифесты и указы обладали такой же легитимностью и оказывались весьма эффективным способом пропаганды и мобилизации. В 1857 году в Москве принародно зачитали «копию» лжеуказа, обещавшего покончить с крепостной зависимостью. Можно и дальше множить примеры народных толкований официального законодательства и производства альтернативных законов об отмене крепостной зависимости, которые продолжали распространяться вплоть до 1861 года. В 1881 году министр внутренних дел дал распоряжение губернаторам по мере возможности избегать письменных обращений и призывов к крестьянам, ибо, по его словам, опыт показывал, что малейшая небрежность при составлении или обнародовании документа нередко давала повод к появлению неверных трактовок.

Глава XX. «ЭМИССАРЫ» ИМПЕРАТОРА

Крестьяне ждали от царя по меньшей мере двух милостей: освобождения от крепостной зависимости с получением земли и ликвидации местных властей, включая помещиков. Меж тем царские посланцы редко приносили народу хорошие вести. Не беда! Крестьянство позаимствовало из коллективного опыта прием, дававший ему свободу действий; читатель уже, наверно, догадался, какой именно.

САМОЛЕГИТИМАЦИЯ НАРОДА

В марте 1826 года по селам Киевской губернии разнесся слух об «указах, будто бы полученных от священников, в которых повелевалось последним покончить исповедь прихожан к великому четвергу и освятить пасхи в этот день, потому что на светлый праздник все церкви должны быть запечатаны, и крестьяне от мала до велика должны идти истреблять панов». В следующие несколько дней обстановка в округе становилась все более наэлектризованной; мужики прекратили отбывать барщину и записывались в ополчение; звучали угрозы в адрес помещиков… Однако неделя прошла, а восстание так и не вспыхнуло. Тогда его начало перенесли на Фомино воскресенье, отмечавшееся через неделю после Пасхи. В субботу, накануне праздника, в село Иваньки, расположенное в тех краях, привели под конвоем солдата Алексея Семенова, задержанного за то, что после отпуска не спешил возвращаться в свой полк. Однако ни иваньковский дьячок, ни командир стоявшего в селе казачьего полка, который должен был теперь охранять пленника, «не знали по-польски» и не смогли прочитать врученную им сопроводительную записку. Пришлось властям удовольствоваться военным билетом, который им предъявил Семенов. В тот же вечер он рассказал Григорию Бенеде, хозяину избы, где его устроили на ночлег, что у них-де прошел слух об указе забрать всех господ в Санкт-Петербург и дать свободу крестьянам. Бенедя, в свою очередь, поведал ему о слухе относительно бунта, ожидавшегося на следующий день. Вскоре к ним зашел сотник, и тогда Семенов выслал всех домашних из хаты, но хозяина попросил остаться, заперев дверь на ключ. Он вытащил из кармана письмо, которое никто не смог прочитать, и «открылся» Бенеде и сотнику: «Вот указ от государя императора, в нем велено мне забирать по всей киевской губернии панов <…>. Вы не смотрите на то, что я в простом солдатском мундире; <…> у меня обер-офицерский чин; <…> да только мне нельзя так показываться, а то как увидят меня паны, сейчас же узнают меня и начнут прятаться <…>. Так ты, сотский, собери назавтра крепкий караул человек в сорок, приготовь кандалы и три тройки; я теперь еду в Романовку и другие села, а завтра вернусь <…>. Да смотрите, никому не говорите об этом до моего возвращения». Прикатив тем же вечером на тройке в соседнюю Романовку, он наутро удостоился визита местного сотника, пришедшего с расспросами к незнакомому солдату. Семенов встретил его ударами плетки и приказал запрягать другую тройку, готовить большой караул и ждать его, так как он уезжает, но вернется с очень важными арестантами. То же самое повторилось еще в двух соседних деревнях, сначала в Мошурове, потом в Тальном. Возвратившись в Мошуров, он застал отряд крестьян человек в пятьдесят, готовых подчиняться его приказам. «Я прислан от царя, – сказал он им, – взять вашего пана и объявить вам, что вы с этого времени свободны <…>; идите же за мной и помогите мне взять его». День был воскресный, все в сборе, поэтому отряд быстро разросся и получил от «его высокопревосходительства» Алексея Семенова команду взять приступом дом местного помещика, не пожелавшего открыть двери. Помещик был избит, его имущество описано, отставной офицер, вздумавший помешать налетчикам, высечен плетью («его высокопревосходительство» велел дать ему десять ударов), потом всех троих заковали в колодки и заперли в одной из комнат. Алексей Семенов отбыл в Романовку, где его уже дожидался отряд, сформированный из крестьян. Ввиду отсутствия пана был схвачен его эконом, и после того как от крестьян поступили на него жалобы, несчастного высекли плетьми. Семенов отправил в Иваньки казака Кутенрогу с отобранной у мошуровского помещика саблей, которая должна была служить подтверждением его полномочий, наказав ему привести отряд, который давно с нетерпением ожидал «флигель-адъютанта из Петербурга». Кутенрога повторил действия своего нового хозяина: поместил под стражу тамошнего пана, опечатал его имущество… Когда крестьяне уже пировали по случаю внезапно обретенной свободы, через Тальное проезжал заседатель Скинтеев, который решил поинтересоваться причиной столь неожиданного сборища. Увидев разграбленный помещичий дом, он понял, что происходит. Семенов между тем спал, устав от дневных трудов и осоловев от выпитого вина. Наутро округу наводнили солдаты и судейские чиновники; у крестьян отбирали поросят, гусей, кур. «Он был таким строгим начальником», – оправдывались на допросах мужики, тем самым показывая, что для них кнут и грубое обращение были самыми надежными признаками настоящего представителя власти и его высокого чина. «Крестьяне, – заключает первый летописец тех событий, – долго не знали, кому верить: освобождавшему ли вчера от панщины чиновнику в солдатском мундире или закрепощавшим на другой день заседателю и исправнику, решили, что паны подкупили начальство и покорились своей судьбе…» Семенова приговорили к смерти; около ста пятидесяти крестьян были отправлены на каторгу, сосланы и наказаны кнутами. Граф Витгенштейн, командующий 2‐й армией, направленной к месту действий, констатировал: «Та же история повторилась во многих других губерниях, и всюду она одинакова: господ надобно отослать в Санкт-Петербург, мужиков – освободить».

Со Смутного времени крестьяне смотрели на представителей власти через призму отношений «истинный – подложный». Самозванцы, подобные Семенову, появились одновременно с лжецарями, но как политические и социальные акторы проявили себя примерно в середине XVIII века, в период массового изготовления лжеуказов. Высшей точки эта форма самозванства достигла в XIX веке, когда масштабное Пугачевское восстание сменилось чередой разрозненных местных бунтов. Тогда и начали расти как грибы семеновы и сотни других мнимых князей и чиновников, «посланников Его величества», наводнивших страну с «тайной миссией, чтобы обмануть бдительность господ и продажных чиновников», посланников, несших народу весть о разных обретенных им свободах.

УТРАТА ЛЕГИТИМНОСТИ ЭМИССАРОВ ИМПЕРАТОРА

Те самые крестьяне, которые, по их уверениям, ждали настоящего царского эмиссара, и те, которые притворялись его посланниками, отрицали подлинность представителей императора. В 1804 году воронежский губернатор приехал в имение, где мужики отказывались отбывать барщину. Он выбрал одного из них и грозился высечь его кнутом. Страсти накалялись. Владелец поместья написал потом в отчете, что своими действиями губернатор возбудил у крестьян подозрение, будто он не настоящий губернатор, а человек, нанятый господами, чтобы нагнать на них страху. В 1861 году среди крестьян Витебской губернии ходили разговоры, что генерал-майор Веймарн из императорской гвардии на самом деле самозванец, «нанятый барином и переряженный им в генерала». В том же году гродненские мужики объявили флигель-адъютанту императора Н. К. Нарышкину, что не признают истинность его чина и что начальник стоявшего у них полка тоже купленный на деньги господ самозванец. Граф Апраксин, приказавший расстрелять бездненских крестьян в 1861 году, жаловался императору на мужиков, которые твердили, будто «я не настоящий адъютант вашего в[еличества], а переодетый в мундир помещиками». В 1875 году воронежский губернатор писал о безуспешных попытках образумить крестьян, оспаривавших притязания крупных помещиков на местный лес: «Крестьяне встали на колени, но в последних рядах зашептались о том, подлинное ли у меня губернаторское звание и не послан ли я тамошними господами».

Можно привести еще немало примеров отказа крестьян признавать подлинность тех чиновников, которые приезжали увещевать их в необходимости подчинения. И раз за разом крестьяне определяли неугодного им посланца одним словом – ряженый. Будто побуждая нас увидеть в этом слове некий ориентир российской политической истории.

«УМИРАЕМ ЗА БОГА И ЦАРЯ»

«Да это войско не царское! <…> Это не царские слуги! Это дворянское войско, а настоящее войско только еще идет к нам на выручку». Весьма красноречив драматический рассказ С. Н. Худекова, адъютанта генерала Дренякина, посланного царем-«освободителем» для «замирения» пензенских и тамбовских крестьян, собравшихся в деревне Кандеевке выразить свое неудовольствие по поводу Положения. Генерал, обратившись к толпе, потребовал разойтись и заняться отработкой барщины. Ответом ему был возглас: «За Бога да за царя умираем!» – «Если же меня не послушаетесь, то я пулями разгоню вас!» Солдаты изготовились стрелять в крестьян с расстояния в сорок шагов. «За Бога да за царя помираем!» Послышался залп, и в первых рядах упали несколько крестьян. Толпа же «стояла по-прежнему неподвижно и только закрывала лицо своими шапками, как бы защищаясь от пуль». Снова увещевания генерала: «Вы видите, что я не шучу!» – «За Бога да за царя умираем!» Был дан второй залп, унесший еще несколько жизней, но толпа не дрогнула. Тогда Дренякин снял с шеи крест с изображением Богородицы: «Видите, ребята, этот образ! Это благословение моей матери. Это – святыня для меня. При вас целую эту святыню и клянусь Спасителем, что я говорю вам правду. Клянусь, что я прислан к вам нашим милостивым царем для того, чтобы объяснить и растолковать манифест. Не верьте дурным людям, которые толкуют вкривь и вкось и ведут вас в пропасть!.. Надо повиноваться властям! <…> Клянусь, что говорю вам правду. Прошу со слезами на глазах, умоляю вас, разойдитесь…» Худеков вспоминал, что у генерала и у многих офицеров из его свиты и вправду на глазах выступили слезы. «За Бога да за царя умираем!» – повторили мужики. «Тогда, по команде генерала Дренякина, последовал еще третий залп. Крестьяне валились как снопы; остальные же стояли стеною неподвижно, как бы не сознавая того, что эти залпы унесли много жизней. Присутствовавшие при этом офицеры, участники севастопольской обороны, люди, закаленные в боях, утверждали, что храбрость и стойкость крестьян не имеют подобного примера в летописях военной истории. Во время боя, если в какую-либо часть войск стреляют на близком расстоянии, то обстреливаемая часть никогда не может устоять на месте: она или бросается вперед, или в паническом страхе рассыпается по сторонам. Кандеевские же крестьяне выдержали три залпа чуть ли не в упор и не дрогнули; они стояли неподвижно, глядя смело вперед, как бы ожидая смерти. Они слепо и бесповоротно исполняли свой пароль и лозунг – „за Бога да за царя умираем“. И действительно, крестьяне безропотно умирали, не издавая ни одного вопля. Раненые не стонали, как бы сознавая, что они принимают мученический венец. – Всем бы этим мужичкам за их стойкость по Георгию повесить на кафтан! – перешептывались между собою офицеры».

НАСИЛИЕ КАК КРИТЕРИЙ ЛЕГИТИМНОСТИ

В результате нашествия самозванцев и шарлатанов выработался ряд поведенческих моделей, с помощью которых человек силился подтвердить свою личность. Одним из необходимых качеств была грубость. Как говорилось в начале главы, свою поддержку Алексею Семенову крестьяне оправдывали грубостью его манер. В 1894 году на процессе проходимца Раменского, которого мы упоминали выше, один чиновник, выступавший на стороне обвинения, рассказал суду, что, когда он заикнулся о документах «господина графа», тот обрушил на него такой поток проклятий, что у него отпали последние сомнения: именно таким тоном с ним всегда говорили представители власти. В 1895 году корреспондент «Орловского вестника», повествуя о поимке мнимого земского начальника, разоблаченного при первом же появлении, не без иронии замечал: «Самозванец не догадался, однако, высечь хоть одного мужика и попался в руки полиции». То, что на насилие ссылались как на признак подлинности звания или чина, свидетельствовало о рутинном и повсеместном характере этого явления со стороны власть предержащих.

Глава XXI. ОСОБЫЙ ДЕНЬ, ИЛИ ВСТРЕЧА «ПЕРЕДОВОГО» ДВОРЯНИНА С «ОТСТАЛЫМ» МУЖИКОМ

Однажды сказал граф Воронцов государю: «Что вас за род Романов, существует на свете сто сорок лет, так мне должно быть царем, а ты самозванец».

В. Ганцева-Берникова. Отголоски декабрьского восстания 1825 года

КРЕСТЬЯНСТВО ВДОХНОВЛЯЕТ РЕВОЛЮЦИОННО НАСТРОЕННЫХ ДВОРЯН

Четырнадцатого декабря 1825 года в России вновь установилось двоецарствие. За месяц до этого, девятнадцатого ноября, в Таганроге скоропостижно скончался император Александр Павлович, не оставивший потомства. Для таких случаев закон о престолонаследии от 5 апреля 1797 года предусматривал переход трона к следующему по старшинству брату императора, в данном случае к великому князю Константину Павловичу, наместнику Царства Польского. Однако тот в 1822 году в письме к Александру отрекся от престола, и император назначил своим преемником Николая, следовавшего по старшинству после Константина. Немногими людьми, знавшими об этой рокировке, были Константин, Александр, супруга и мать последнего, а также митрополит Московский и князь Голицын. Поэтому, едва весть о смерти императора достигла столицы, Николай принес присягу Константину, а тот, оставаясь в Варшаве, в свою очередь присягнул Николаю… Неразбериха продолжалась несколько дней, в течение которых из Варшавы в Петербург и обратно один за другим мчались курьеры. Когда Николай наконец принял трон, дата принесения присяги была назначена на четырнадцатое декабря.

В этот день группа офицеров, пытаясь совершить государственный переворот, вывела на Сенатскую площадь войска, ранее принесшие присягу Константину, под предлогом, что последнего собираются лишить престола. В числе этих офицеров были представители знатнейших фамилий, высокородные участники тайных обществ, молодые идеалисты. Из 121 человека, представшего перед судом по делу декабристов, большинству не исполнилось и тридцати, а самым старшим (двенадцати) было по 34 года. Они грезили о свободах, которые старшие из них (или их отцы) вкусили в Париже после победы над Наполеоном. Они вдохновлялись примером испанской революции, возмущались крепостным гнетом и с разочарованием наблюдали за сворачиванием реформ Александра. Воспетые Пушкиным (он дружил со многими из них), ставшие кумиром для Герцена и нескольких поколений российской интеллигенции, они навлекли на себя суровую кару: пятеро были повешены, остальные сосланы в Сибирь, куда за ними последовали жены. Декабристы вошли в историю как герои-одиночки.

Поэт Рылеев, Каховский, готовивший Николаю судьбу Людовика XVI, республиканец Муравьев-Апостол, ненавидевший крепостничество, юный Бестужев-Рюмин (23 года) и тридцатитрехлетний «старик Пестель» были приговорены к четвертованию, которое высочайшей милостью заменили повешением. Первые три сорвались – не выдержали веревки – и упали в яму под виселицей: их пришлось извлекать оттуда и менять веревки. Но поскольку запасных не было, а лавки еще были закрыты, потребовалось какое-то время, чтобы повторить процедуру. Вопреки негласному запрету, их повесили во второй раз. Простые солдаты, последовавшие за декабристами, были приговорены к прохождению через строй и гибли под ударами шпицрутенов.

С первых своих шагов революционное движение – оппозиция царю – не могла не быть революционной (иных вариантов просто не существовало) и осознавало свою оторванность от народа, боясь как огня пугачевщины и категорически не приемля террор, который был развязан мятежниками против дворянства. Вместе с тем Пугачев и его феноменальное движение привлекли к себе несколько десятков тысяч человек. Пример Пугачева подчеркивал глубокое одиночество революционеров, которые, независимо от принадлежности к аристократам или простолюдинам, были «господами» в глазах того самого народа, который они желали освободить. Пугачева казнили, но перед этим неграмотный казак-старовер успел напустить страху на царский двор и разбудить значительную часть крестьянства, казачества, национальных меньшинств… В этом смысле самозванство доказало свою эффективность. Справедливости ради отметим выступления Семеновского и Полтавского полков (первое до декабристов, второе – после), которые поднялись против царизма ради идеалов свободы, не прикрываясь именем «альтернативного» царя. Однако декабристы, первыми вступившие в политическую борьбу с самодержавием, невзирая на высокомерное отношение этих блестяще образованных молодых аристократов к «наивности мужиков», позаимствовали у самозванцев их лозунг о «добром царе», превратив излюбленное и испытанное оружие народа в мистификацию. Современная политика и традиционная апелляция к доброму царю тесно переплетены в рассказе Каховского: «Несправедливо говорили, будто бы при восстании 14 декабря кричали: „Да здравствует конституция“ и будто народ спрашивал: „Что такое Конституция? Не жена ли его высочества цесаревича?“ Это забавная выдумка. Мы очень знали (так в тексте. — К. И.) бы заменить конституцию законом и имели слово, потрясающее сердца равно всех сословий в народе: Свобода! Но нами ничто не было провозглашаемо, кроме имени Константина».

В следующие годы декабристскую эстафету принял ряд офицерских и студенческих кружков, не прекративших использовать имя Константина в своих интересах. Московский кружок Николая Сунгурова, созданный в 1831 году, объединял сторонников принятия конституции, которая «ограничивала бы деспотизм властителей, даровала свободу гражданам, устанавливала равенство». Они надеялись возбудить брожение среди народа, эксплуатируя его веру в скорый приход Константина во главе сильной армии, посланной с тем, чтобы освободить крестьян от крепостной зависимости и добиться списания их долгов. Некоторые обвиняли Николая I в том, что он, «Гольштейн-Готторпский самозванец, бессовестно присвоил себе имя Романова»; тема немецкой крови русских императоров периодически всплывала с момента кончины Петра II, последнего прямого потомка Романовых по мужской линии. Отозвавшись насмешкой в стихах Рылеева («Царь наш – немец русский»), эта тема сопровождала становление славянофильства, запечатлена в стихах поэтов круга братьев Киреевских («Друзья, не русский нами правит, / Нормандец нам подаст закон, / Он Русь Святую так бесславит, / Как обесславлен теперь он»). В некоторых прокламациях тех лет царя именовали просто «немец».

ОТГОЛОСКИ ВОССТАНИЯ И НАРОДНАЯ МЫСЛЬ

Разговоры крестьян были похожи на речи декабристов. В одном селе Тамбовской губернии мужик заявил приходскому священнику: «У вас император Николай Павлович, который обманом взял престол у Константина Павловича, а у нас, у крестьян, императором Константин Павлович». Молва винила сенаторов в избрании Николая вместо Константина, поскольку Константин будто бы намеревался отменить крепостное право. Еще до официального сообщения о его смерти, последовавшей в 1831 году, пошли слухи, что он то ли заключен в Петропавловскую крепость, то ли бежал в Корею, Турцию или Францию.

Среди слухов о Константине историк найдет темы, свидетельствующие о стойкости народной памяти. Два источника позволяют ощутить отзвуки давних идей о том, что Россия – истинная, прямая наследница раннехристианских традиций и византийско-московской преемственности. Встревоженный отсутствием Константина на коронации Николая, крестьянин Герасков пытался добраться до Варшавы, дабы передать великому князю письмо, где Константин Павлович (который был бы первым обладателем подобного имени среди русских императоров, взойди он на престол), уподоблялся Константину Великому. Вторым источником служат слухи, засвидетельствованные Федоровым, дворовым человеком одного московского аристократа: Константин Павлович якобы отбыл в Царьград и Иерусалим, где обнаружил два письма с завещанием Павла I, согласно которым ему после смерти брата должны были достаться корона и императорская порфира. Молва утверждала также, что Россия будто бы разделена на четыре части, в каждой из которых свой царь. А у Павла I было как раз четыре сына. Возможно, конфликт Николая с Константином отзывался в коллективном воображаемом памятью о территориальной раздробленности, когда Русь состояла из отдельных княжеств, чьи властители, приходившиеся друг другу братьями, нередко враждовали. В перечне слухов, приведенном Федоровым, под номером 24 фигурирует история о скором возвращении Константина, который появится в форме солдата или унтер-офицера, что отсылает к практикам инверсии, а также к реальному эпизоду из жизни Петра Великого. Слух номер 35 (о том, что якобы планировалось эксгумировать останки Александра и произвести их осмотр всеми членами императорской семьи) звучал своеобразным эхом церемонии, устроенной в свое время Павлом I: в 1796 году, сразу после смерти Екатерины, он приказал выкопать прах отца и торжественно перезахоронить его, поставив во главе траурного кортежа, следовавшего за гробами обоих родителей, графа Орлова, экс-любовника Екатерины и одного из убийц Петра III. Ходил и такой слух: будто бы в 1831 году Константин не умер, а укрылся в Пруссии. Гравюра с его портретом, где на визе цензурного ведомства по ошибке проставили число, на два дня предшествовавшее действительной дате его смерти, возбудила толки о заговоре и убийстве. Чтобы пресечь их, двор приказал уничтожить все имевшиеся экземпляры гравюры. Однако в том же году появился лже-Константин. Несколько месяцев спустя, в 1832 году, бывший солдат Дранаев рассказывал в Вятской губернии, что встречался с Константином. Некто Зиновьев, уроженец Харькова, заявлял, что Константин и его жена воскресли. И наконец, столкнувшись в 1849 году со слухом о присутствии Константина в Москве, Николай I отдал «тайные» распоряжения.

Наряду с этим разнесся и другой слух. Будто бы Александр удалился от мира, принял имя Федора Кузьмича и еще долго жил в этом образе в своей келье, просуществовавшей по меньшей мере до начала двадцатого столетия. Эта версия опиралась на мистические наклонности Александра, усилившиеся в последний период его жизни. Неудивительно, что в 1863 году близ Красноуфимска появился лже-Александр. Еще одна широко известная версия соединяла трех братьев и предлагала оригинальное толкование декабрьского мятежа: дескать, господа убили Александра и восстали против Константина, который собирался освободить крестьян, или не дали ему царствовать, назначив вместо него Николая. Вплоть до 1860‐х годов имя Константина служило знаменем для целой волны самозванцев. Самозванщина не обошла стороной и нескольких женщин императорского рода.

Глава XXII. ПРОКЛЯТЫЙ ВОПРОС

Я выходец из народа; я всегда хранил в сердце мысль о нем… Но его язык! Его язык был мне недоступен. Я не сумел научить его говорить.

Жюль Мишле

ДВА ЯЗЫКА

Слова Мишле подводят нас к довольно-таки трагическому моменту в русской истории. Признание французского писателя перекликается с рассказом русского романиста Н. Н. Златовратского, который примеривал на себя роль этнолога, отмечая при этом собственную неспособность понять родной язык, общую для всей русской элиты.

«Вот уже второй день, как у нас идет сход за сходом. <…> Кто-то махает руками, нагибается всем туловищем, кричит что-то весьма убедительно, замолкает на несколько минут и потом опять принимается убеждать. Но вот вдруг ему возражают, возражают как-то все сразу, голоса подымаются выше и выше, кричат в полное горло <…>. Вот уже идет третий сход, я напрягаю все внимание и только чуть-чуть начинаю понимать, в чем суть. Я нарочно не расспрашивал никого, о чем толкуют наши мужики. Мне хотелось непосредственно постигнуть суть деревенского схода и посмотреть, какой эффект производит он на свежего интеллигентного наблюдателя. Признаться сказать, мое положение было очень глупое. Воображаю, какое глупое выражение было и на моем лице, когда, после двух часов присутствия вблизи схода, я уходил совершенно отупелым, не имея сил связать ни одного ясного представления о происходившем. Между тем каждый из мужиков, несколько раз отрываясь от прений разными хозяйственными случайностями, вроде, например, того, что телка, задравши хвост, вырвется со двора – и оратор схватывает на половине своей блестящей речи кол и бросается загонять ее; или пузатый двухлетний сынишка ревет благим матом, теребя отца-оратора за порты – и оратор принужден произвесть родительское воздаяние, прежде чем окончить свою речь; несмотря на все это, несколько раз отрывающийся от прений оратор врывается в беседу вновь с ясным пониманием всего, что происходило без него. Вообще, эффект был поразительный. Целый час напряженного внимания, и в конце полное сознание, даже обидное сознание одного только, что, видя перед собой совершающийся жизненный процесс, вы лишены всякой возможности в нем участвовать. Эти люди – совсем другие люди, чем вы; эти речи стоят вне вашего постижения; из посылок делаются выводы, как раз противоположные тем, какие логически делаются в вашей собственной голове. Сто раз в продолжении часа ловишь ариаднину нить, думаешь – вот, начинаю понимать, и вдруг неожиданно кто-то вспоминает о тетке Нениле да дедушке Ермиле, которые когда-то были к этому вопросу прикосновенны – и вновь нить потеряна, и вновь все заволокло туманом. В особенности характерна была по своему поразительному эффекту последняя, четвертая, сходка <…>. Тут собралась, кажется, вся деревня <…>. Прения на сходке шли, брань крепчала все больше и больше. Старики, обыкновенно сидящие на завальне, и те поднялись все и, сердито стуча кулаками, как петухи налетели друг на друга <…>. Ну, думаю, сейчас в колья <…>.

Вдруг сходка смолкла; только слышались одинокие голоса, что-то больше ворчавшие про себя.

– Что же это? – в удивлении спросил я Алешку. – Кончили?

– Кончили!… Слава-то господи! Развязались с грехами.

– И решили уж?

– Решили!

– Да когда же?

– Вон – видишь, половина разошлась, половина – отдыхать уселась <…>.

– Приходи, ваше благородие, мирское вино пить! – пригласил меня Алешка Собакин, уходя к компании <…>.

Я продолжал прислушиваться <…>. Мне припомнились слова батюшки: „Решили! Когда решили? Что решили? Вместо того чтобы «в колья», решили водку пить, что ли? Или решили общинные вопросы, те вопросы, которые волновали деревню в продолжение четырех сходов? Но где решили, как?“ – я в недоумении спрашивал себя. И я, так внимательно следивший за всеми сходами, так заинтересованный задачей – уловить до мельчайших подробностей явления общинной жизни в самом выразительном ее факторе – общинном сходе, я, к собственному стыду, должен был сознаться, что не понимаю ни вопросов, стоящих на очереди в общине, ни прений по поводу их, не смог даже уловить – когда и как эти вопросы были решены».

Так во второй половине XIX века горожанин, любитель народа, решивший узнать его поближе, на полутора страницах обрисовал всю драму русской интеллигенции, в том числе и ее революционного крыла.

НАРОДНИЧЕСТВО

В это время на другом конце европейского континента Александр Герцен, ставший свидетелем поражения французского пролетариата в июне 1848 года, писал, что речь идет не о временной неудаче, но о прекращении исторической динамики, присущей Западной Европе, динамики, основанной на синхронности развития экономики (капитализм), социальной сферы (формирование классов) и политики (борьба рабочих за социализм). Такой ему, как и Марксу, виделась динамика истории после Французской революции. Но в отличие от автора «Манифеста коммунистической партии» Герцен считал, что с этого момента история, благодаря включению в нее новых народов, пойдет по иному пути. Движение может быть асинхронным. Его конечной целью остается социализм, однако изменились участники исторического процесса и время их выхода на сцену. В России, где значительную часть населения составляло крестьянство, привыкшее жить общиной, новая динамика могла ускорить ход истории. Поэтому, по мысли Герцена, нужно не копировать социализм западного толка, но идти к нему, опираясь на специфически российские социальные структуры. Так родилось народничество. Но дальше Герцен не пошел. Конкретные условия, расстановка сил, орудия борьбы с деспотизмом – все это проанализировал уже не он, а Н. Г. Чернышевский, родоначальник радикальной оппозиции царизму. Придя к выводу, что в стране отсутствуют коллективные силы для борьбы с деспотизмом, убедившись в неспособности крестьянства стать тем социальным фундаментом, на котором можно построить будущее, он сформулировал проклятый вопрос, мучивший всех, кто желал покончить с самодержавием: Что делать? Полагая, что социальные условия и коллективные представления текущей политики обрекают на неудачу любую попытку перемен при жизни людей его поколения, он обратился к радикально настроенной молодежи с призывом воздержаться от действий, чем навлек на себя упреки со стороны Герцена и Огарева. От ареста он не скрывался. Александр II не смог простить ему его блестящий ум: в тридцать четыре года он за одно лишь сочинительство был осужден и на долгие годы отправлен на каторгу. Отбыв срок, он был вынужден почти все оставшиеся годы жить в далекой сибирской глуши, под надзором пьяных жандармов, которые забавы ради разбивали ему очки, лишая возможности читать. Радикальная молодежь, хоть и поклонялась Чернышевскому, пренебрегла его советом и искала способов действовать. Но что делать? Только крестьяне могли дать пример борьбы с властью: лидеры крестьянского сопротивления реформе не единожды обращались к мистификациям. В Бездне крестьянин Антон Петров «давал волю, землю, назначал начальствующих лиц», занимался перепиской с государем и всюду рассылал своих эмиссаров, призывая мужиков идти в село Бездну освобождать великого князя Константина Николаевича, которого господа содержат там закованным в кандалы. На призыв откликнулись около десяти тысяч крестьян. Небольшая часть революционного движения прибегла к той же тактике. В кружке Худякова и Ишутина безуспешно пытались выдать за правду рассказ о Всеевропейском революционном комитете, который будто бы руководил подготовкой революции на всем европейском континенте, призванной покончить с царями и императорами. Серьезно к их словам относились, похоже, только власти, о чем свидетельствуют переговоры по этому поводу между Александром II и Бисмарком. Революционная мистификация, связанная с фигурой Нечаева, впечатлила современников. Но в целом деятели русского революционного движения безоговорочно осуждали такие методы и боролись с ними.

ЧИГИРИНСКОЕ ДЕЛО

Социалистически настроенная русская молодежь, позднее прозванная народнической, считала «хождения в народ» средством преодолеть пропасть между городом и сельским миром. В отсутствие сильного пролетариата крестьянство казалось единственной силой, способной взбунтоваться и свергнуть царя. Нужно было только организовать ее и направить. В Чигиринском уезде Киевской губернии многие крестьяне после освобождения лишились земель, хотя у некоторых она, напротив, была в избытке. Около 40 тысяч человек из числа пострадавших отказались подписывать договоры с помещиками. Двое из них были забиты кнутами до смерти. В село Шабельники стянули войска, устроившие расправу над крестьянами, которая продолжалась несколько недель, а зачинщиков отвезли в Киев и бросили в тюрьму. Мужики начали искать ходоков, которые передали бы царю жалобу на губернатора и генералов. Тогда в дело вмешался Яков Стефанович, член «Земли и воли», первой русской организации социалистического толка, находившейся тогда под влиянием анархических идей. Он внушал крестьянам, будто направляется к царю, чтобы вручить ему прошение от имени двух своих соседей по деревне. Жертвы полицейского произвола дали ему наказ доставить царю и их жалобы. У общин уже вошло в обычай посылать таких ходоков к царю. Как правило, не доехав до столицы, посланцы под конвоем препровождались в родную деревню; однако, опасаясь упреков со стороны общины, они начинали сочинять небылицы, будто царь принял их и снабдил вооруженной охраной на случай, если господа вздумают отобрать его высочайший указ, дарующий мужикам землю и волю. По «возвращении» из Петербурга Стефанович передал крестьянским вожакам императорскую грамоту и «Устав тайной дружины, находящейся под началом Александра II»; внизу красовалась печать совета комиссаров, а рядом – изображение пики и топора. В дружину записались около полутора тысяч крестьян. Впрочем, вскоре по вине одного из членов организации, который, подвыпив, выболтал все тайны, заговор был раскрыт. «Тайная дружина» чигуринских крестьян, ликвидированная в 1877 году, явилась самым впечатляющим успехом пропаганды народников среди русского крестьянства в XIX веке.

Для антимонархического движения это стало поворотным моментом. За годы, прошедшие с объявления воли, революционеров постоянно преследовали неудачи. Никакие теоретические построения, никакие конкретные действия (казалось, было перепробовано все!) не смогли побудить мужика к восстанию. «Бросим ту иноземную, чуждую нашему народу форму наших идей, заменим ее тою, которая ему свойственна, близка и родственна, – пойдет и он за нами. Пять лет тому назад мы сбросили немецкое платье и оделись в сермягу, чтобы быть принятыми народом в его среду. Теперь мы видим, что этого мало, – пришло время сбросить с социализма его немецкое платье и тоже одеть в народную сермягу. В настоящее время мы уже имеем факт первостепенной важности, знаменующий собой этот переход социалистов на почву чисто народную. Стефанович с друзьями <…> создает первую в нашей революционной истории народную организацию, безусловно революционную и народно-социалистическую, которая в несколько месяцев охватывает собою 1¹⁄₂ тысяч[и] крестьян». Этот текст, опубликованный «Землей и волей», тем более знаменателен, что его автор, С. М. Степняк-Кравчинский, был противником тактики Стефановича. Революционное движение разделилось в оценке Чигиринского дела. Общество «Земля и воля» во главе с Г. В. Плехановым и О. В. Аптекманом, отвергло программу Стефановича. Тем не менее некоторые революционеры лелеяли мечту о некоем Пугачеве-социалисте. Один из кружков даже выдвинул кандидата на это звание – Дмитрия Рогачева, который сам, разумеется, и не подозревал, какую роль ему прочили товарищи. Анна Макаревич-Кулишева, близкая к Стефановичу, отправилась за границу к Бакунину, чтобы изложить ему эти идеи, но он объявил себя «решительным противником подобных прожектов». С тем же успехом она пыталась убедить редакцию «Работника» (печатного органа социалистов, выходившего в Женеве) издать брошюру Стефановича. Сама брошюра утеряна, но суть ее благодаря П. Аксельроду нам известна. Стефанович считал, что нужно перестать смотреть на Россию глазами Запада, чья оптика сформировала революционную интеллигенцию, и что необходимо временно принять предрассудки русского народа, встав, если нужно, под знамя русского царя, мифического народного благодетеля.

Крестьяне из Шабельников, прося царя об амнистии в письме, посланном на высочайшее имя в 1880 году, использовали для характеристики происшедшего слово, которое подсказал им их собственный опыт борьбы: «Не знали мы тогда, что эти лица (Стефанович, Дейч и Бохановский. – К. И.) были самозванцы».

ЮНЫЙ ДВОРЯНИН МИХАИЛ БЕЙДЕМАН

Провал декабрьского восстания, отсутствие какой бы то ни было политической открытости, безжалостное искоренение любого инакомыслия, включая неугодные стихи, беззаконие помещиков (или «оргии крепостного права», как окрестил это явление близкий царю сановник) и угнетение Польши побуждали молодежь к прямым действиям, которые могли быть совершены в одиночку или небольшими группами и пробивали брешь в той системе, которая казалась незыблемой. Стены Петропавловской крепости скрывали Алексеевский равелин, мрачную тюрьму с одиночными камерами, о существовании которых знали всего несколько человек. Комендант крепости часто не знал имени вверенных ему заключенных, и только царь мог решить, кто должен сидеть, а кто достоин свободы. С 1825 по 1846 год здесь томился декабрист Гавриил Батеньков. Революционеры 1870–80‐х годов, ставшие узниками равелина, были освобождены в 1905 году. Михаил Степанович Бейдеман, юный офицер, выходец из дворянской семьи родом из Бессарабии, был после сообщения матери о его исчезновении объявлен в розыск и в 1861 году арестован в возрасте двадцати одного года. При нем нашли несколько листков – манифест за подписью «императора Константина I, сына Константина Павловича», призывавший к свержению Александра II. Царь решил держать его в полной изоляции, в четырех стенах одиночной камеры. Сестре Бейдемана, молившей позволить ей навестить арестанта (их мать умерла по дороге в столицу, куда она ехала хлопотать о всемилостивом прощении), его величество изволил ответить, что власти не имеют возможности делиться с ней какими-либо сведениями об узнике. На девятом году сидения в одиночке Бейдеман, пав духом, написал покаянное письмо Александру, оставшееся без ответа, в котором молил об освобождении и обещал верно служить престолу. Еще двенадцать лет он провел в каменном мешке, не видя вокруг себя ни одной живой души. Так он сошел с ума и с утра до ночи оглашал стены каземата рыданиями и воем. В июле 1881‐го он был переведен в психиатрическую клинику, где и умер шесть лет спустя.

ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС

Чтобы отвлечь часть русской армии на решение внутренних проблем, польские повстанцы 1863 года пытались возбудить мятеж в самой России. Польские патриоты, жившие в России, напечатали императорский лжеманифест, где «от имени государственной власти устанавливалась полная свобода и равноправность всех проживающих на русской земле людей и полная свобода веры; получение всеми крепостными земли в определенном размере в полное и потомственное владение без всякой уплаты как помещикам, так и казне». Тем же манифестом император освобождал солдат от несения военной службы и объявлял об избрании депутатов в парламент. Крестьяне нескольких деревень прочли «манифест» и, выразив ему одобрение, спрятали подальше от полиции. Заговор был раскрыт, зачинщики расстреляны. Тут мы имеем дело с двойной мистификацией: в отношении крестьян, которым подсунули подложный манифест, и в отношении рядовых активистов, которым внушили, что восстание организовано московским революционным комитетом, предъявив в качестве доказательства поддельное письмо Бакунина, где он высказывался в поддержку восстания.

КРЕСТЬЯНЕ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

В Чигиринском уезде революционеры встретились с крестьянами. Первые использовали вторых, но и вторые отнюдь не были простаками. Они, в свою очередь, использовали народников, их организационные навыки, их технические возможности, деньги, которыми Стефанович щедро делился с нуждающимися семьями, объясняя, что берет их из средств, собранных на общее дело другими отделениями Дружины. Позднее, в 1902 году, крестьяне переиначивали нелегальные листовки революционных организаций в царский манифест о пожаловании им помещичьих земель, что явилось причиной крупных беспорядков.

Но пусть эта встреча не заслоняет от нас расхождения языков. Царская власть как таковая представлялась крестьянам априорной истиной, обязательной точкой отсчета, никому не подотчетной силой. Религиозные воззрения крестьян и их подчиненное положение поневоле заставляло считаться с властью. Однако же поразительная легкость, с которой ими игнорировались царские эмиссары и невыгодные им официальные законодательные акты, свидетельствует о том, что в их представлении страна была расколота на две части. С одной стороны, далекая и абстрактная власть, с другой – крестьянский мир, где судьба всей общины и отдельных ее членов вершится местными властями. В моменты кризисов у крестьян иногда возникали робкие мысли о возможности иных форм пространства, межобщинного или внеобщинного, но они не перерастали в осознанное, прочное ощущение национально-политического единства. В этом корень различий между крестьянами и революционерами. Переиначивание текста манифестов во время публичных чтений, байки ходоков, якобы побывавших в Петербурге, являлись элементами тайного языка, ключ к которому был у каждого крестьянина: речь шла не столько о сознательной лжи, сколько об игнорировании всего, что оставалось за границами их мира. Мистификации, к которым прибегали революционеры, представители просвещенной городской среды, повторяли лишь внешние черты крестьянского поведения, но производились с опорой на иной жизненный опыт и подчинялись иной логике, вписанной в современную политику, которая подразумевала осуждение классовой эксплуатации и союза царя с землевладельцами.

Глава XXIII. АНТИПОЛИТИЧЕСКАЯ ВОЛЯ САМОДЕРЖАВИЯ И РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Хотя я и не заключал с моим народом ни одного соглашения, ни одного договора, которые могли бы меня заставить принять какое-либо решение или от какого-либо отказаться, есть нечто, стоящее выше всех законов этого мира, а именно Божья воля, которая подчиняет всех владык обязанности, от коей они не могут уклониться.

Петр Великий (1718)

Источником власти во всех монархиях служит соглашение с политическим организмом, с народом. Этот последний узаконивает суверенитет монарха. Власть короля остается законной до тех пор, покуда он не нарушает условий этого соглашения.

Ходячие фразы из английских сочинений 1640‐х годов

Вынося в начало главы слова первого русского императора и цитату из брошюр и трактатов периода английской революции, я руководствуюсь не столько желанием лишний раз подчеркнуть тот факт, что представления Петра об отношениях между правительством и подданными не имели ничего общего с политической мыслью Нового времени, сколько стремлением сразу же указать на неизменное качество самодержавия предыдущих двухсот лет его существования: «ни одного соглашения, ни одного договора» императора с народом. И – добавим от себя – ни одной формы представительства. Отказ от договора с народом и народного представительства являлся основой антиполитической стратегии российского самодержавия.

ОТКРОВЕНИЯ АЛЕКСАНДРА II

В ноябре 1861 года, то есть уже после отмены крепостного права, прусский посланник в Санкт-Петербурге Отто фон Бисмарк докладывал своему правительству о встрече с глазу на глаз с российским императором. Мысль о необходимости советоваться с подданными, не входившими в его близкий круг, говорил ему Александр II, «сама по себе не вызывает возражений; более широкое участие именитых представителей дворянского сословия в государственных делах ничего, кроме пользы, принести не может. Трудность, вернее невозможность претворения этого принципа в жизнь заключается в историческом опыте, показывающем, что ни в одной стране не удалось удержать развитие либерализма в определенных границах, за которые ему выходить не должно. <…> Во всей империи народ и теперь еще видит в государе владыку и отца, Божьего помазанника на земле. Эта вера, почти не уступающая религиозному чувству, совершенно не зависит от личной преданности кого-либо из подданных ко мне. <…> Отречение от абсолютной власти, которой облечена моя корона, ослабит ауру власти, которая держит в повиновении наш народ. Если бы я позволил представителям дворянства участвовать в правительстве, я бы ограничил его полномочия без какой-либо компенсации».

Русский император с поразительной прямотой открыл гостю самую суть коллективных представлений власти в своей стране, отделив абстрактную фигуру царя, царя как функцию («народ видит в государе владыку и отца, Божьего помазанника на земле»), от каждого конкретного монарха («эта вера не зависит от личной преданности кого-либо из подданных ко мне»). Упоминание царем личной преданности показывало, что ему была ведома оборотная сторона такой веры, то есть что религиозное представление и все, чем оно чревато, вроде требований, предъявляемых к царю абстрактному, оборачивалось обвинениями в адрес каждого конкретного царя, виновного в глазах народа в несоответствии этим требованиям. Менее оригинально, но оттого не менее важно его суждение о всецело религиозном характере народных представлений относительно абстрактного образа власти. И наконец, царь расставил все точки над i: он не собирался даже слегка приоткрыть дверь современной политике и принять принцип политического представительства, даже если последнее ограничивалось только высшим дворянством.

В своей аполитической стратегии Александр II был продолжателем вековых традиций, восприемником своего деда Павла I, который, будучи менее осмотрительным, в эпоху Французской революции публично расписался в своем охранительстве. В 1797 году и повторно в 1800 году Павел I занялся «улучшением русского языка» и обнародовал «Высочайшее повеление об изъятии из употребления некоторых слов и замене их другими». В документе, помимо прочего, было:

Долой «общество»! Немудрено, что это слово в эпоху Французской революции не пользовалось большой популярностью у монархов – и тем более долой «граждан»! Павел очевидным образом сталкивал «государство» с «отечеством». В его глазах государство, вотчина государя, оставалось связано с этим самым государем, а не с общественным благом. В те дни противопоставление отечества вотчине государя не было редкостью. Еще живы были в памяти слова Д. И. Фонвизина (1745–1792): «Где же произвол одного есть закон верховный, <…> тамо есть государство, но нет отечества, есть подданные, но нет граждан». Тема столкновения двух противоположных моделей – «подданный – царь» и «гражданин – отечество» – поднималась и у князя Петра Андреевича Вяземского в стихотворении «Негодование»: «Я вижу подданных царя, / Но где ж отечества граждане?» Около века спустя крупный историк права Б. Н. Чичерин, подводя итог всем своим разысканиям, писал, что неудачи с попытками установить «конституционную монархию» выявляли отсутствие в России государства, этого «нового здания, естественным завершением которого представляется свобода политическая». Быть может, со временем государь и захочет «призвать подданных к участию в государственном управлении», но – утверждает автор – единственным средством гарантировать такое участие является установление народного представительства, пусть и в ограниченной форме. Для Чичерина образца 1878 года главным препятствием на пути превращения России в государство (в приобретенном этим словом после Французской революции смысле) было не техническое несовершенство административной системы, но отсутствие двух насущных элементов современной политики: народного представительства и политической свободы.

Если долгий век, протянувшийся от последних лет царствования Екатерины II до начала двадцатого столетия, и принес с собой нечто новое, то этим новым была возникшая внутри империи потребность в современном политическом пространстве. Павел I поддавался искушению самозванства и в то же время вполне недвусмысленно выступал против современной политики. Связь с самозванчеством вполне вписывалась в традиционную политическую культуру, включавшую три компонента: традицию сакрализации абстрактного царя, которая, впрочем, не могла помешать вечному стремлению народа придать человеческие черты каждому конкретному государю; официальное отрицание современной политики; самозванчество, которое со временем все больше и больше проникало во все слои общества. Россия то клонилась к сознательному выбору в пользу современной политики, то возвращалась к своему собственному пути, порой незаметно для участников исторического процесса, то отступала в сторону решительного неприятия политики самодержавным монархом. Размышлять о судьбах самозванства в период с конца XVIII века – значит искать ответ на вопрос, чем современная российская политика обязана традиционной русской политической культуре.

ОТ САМОЗВАНСТВА К РЕВОЛЮЦИИ

Следует признать, что после поражения восстания Пугачева самозванство потеряло свою ударную силу в масштабе империи. Конечно, оно оставалось в XIX веке и даже распространилось на некоторые новые области, но угроза самодержавию в XX веке приобрела другую форму, название которой – революция. В 1902 году во время крестьянских волнений в Полтавской и Харьковской губерниях традиция самозванства проявилась в слухах о том, что некто, одетый как офицер, ходил по деревням и оглашал указ, предусматривавший, что «крестьяне должны присваивать себе землю в собственность». Такой тип сопротивления был практически неистребим. Революция 1905 года сумела вырвать у императора манифест, означавший институционный конец самодержавия и неограниченной власти. Контраст между двумя названными событиями, столь близкими по времени (1902‐й и 1905‐й), поразителен.

Революция привнесла в Россию новую модерную политику, которая стала основной общественной жизни. Она ответила, таким образом, на проклятый вопрос русской интеллигенции, ибо политическая новизна передавалась через другую новизну: зачатки общественных классов действовали совместно для достижения экономических и политических целей. Как произошел этот переход от толпы, сплотившейся под знаменем ложного царя, к народу, который следовал программам, основанным на таких современных понятиях, как политическое представительство и народный суверенитет?

Уже с 1860‐х годов стали заметны новые институционные подходы, новое отношение к закону и собственности, но все это было еще вне политической деятельности как таковой. Участники этого процесса не могли или не хотели дать развитие росткам нового в политике. Деление общества на сословия, установленные правительством, которое юридически определяло их обязанности и привилегии, было стратификацией, типичной для старого режима и не принимавшей в расчет новые отношения, о которых говорилось выше. Сословия были неотделимы от самодержавия: сохранение царской власти зависело от их существования, и наоборот. Границы сословий находились в состоянии растущего противоречия с реальным положением многих людей, членов этих сословий. В этом смысле можно сказать, что в период между царствованием Екатерины II и 1905 годом социальная идентичность была выражена слабо.

Неудача дворянского выступления 1825 года существенным образом сказалась на дальнейшем формировании дворянства как класса. Сеймур Беккер считает, что накануне 1917 года дворянство было не более чем юридической фикцией, защищенной законами. В период революции 1905 года и последующих выборов в Думу, когда отчуждение земли стало реальной угрозой, дворянство проявило себя политической силой, принимая активное участие в дебатах о системе голосования и имущественном цензе, отстаивая монопольное право на многие преференции. Тогда, добавляет Беккер, дворяне-землевладельцы, несмотря на упрямую приверженность архаичным социальным формам, де-факто сформировали класс, который впрочем, не смог получить дальнейшего развития и роста в десятилетие конституционного эксперимента в России.

Буржуазию же называют «великим отсутствующим» в политической истории Российской империи. Зачастую в историографии говорится, что русский буржуа готов был выразить себя политически, но ему помешала мировая война. Эта интерпретация развития буржуазии возникает во многом из‐за терминологической путаницы, когда «модерность» смешивают с понятием «индустриализация». Индустриализация возможна и без политического участия классов, а модерность невозможна. Поэтому мы не считаем, что Октябрьская революция прервала процесс развития буржуазии западного типа, который спонтанно привел бы к конституционным и демократическим переменам. Капитализм не произвел в России социальные и институциональные формы, подобные английским или французским. Постоянный конфликт между военно-автократическим поведением власти и рационально-капиталистическим поведением буржуазии делал невозможным диалог и, следовательно, формирование политического пространства. Да и сама природа царского режима, социальная дезинтеграция и правовая система были факторами препятствующими спонтанной эволюции к современной демократии. Исследование экономики, бизнеса и власти последних десятилетий самодержавной России позволяет сказать, что: (а) высшая бюрократия до конца придерживались произвола в законодательстве и правоприменении по отношению к бизнесу, (б) вмешательство самодержавия в экономику не уменьшилось, (в) буржуазия, в том числе ее промышленные лидеры, не планировала захвата власти даже в междуцарствие 1917 года, (г) политический либерализм, как и многие модерные ценности, оставался в 1917 году понятием, в значительной степени чуждым российским деловым кругам. Антагонизм между торговыми и промышленными интересами, с одной стороны, и самодержавием, с другой, был связан с политическим отсутствием буржуазии. В решающий для будущего страны период (1880–1914) лидеры буржуазии выбрали союз с высшей бюрократией, а не объединение между собой. За два столетия своего существования торговцы и предприниматели не смогли выработать единого общественного или политического сознания и накануне Первой мировой войны еще не составляли класс в западном смысле слова.

Однако в 1905 году широкие слои населения оказались втянуты в политику. В 1902 году земства выработали программу, в которую входили такие требования, как правовое государство, свобода печати, гражданское равенство. В 1904 году появился Союз освобождения как единый фронт либерализма. Параллельно с этим на протяжении десятка лет социалисты пытались более или менее успешно политизировать рабочие забастовки, а студенты превращали даже похороны и поминки в антицаристские митинги.

С этого времени предметом критики стал сам тип правления. Стратегия, которую Александр II объяснял Бисмарку, себя исчерпала; самодержавие больше не контролировало политическую мысль, но это еще не был универсализм современной политики в Российской империи. Для этого нужны были новые социальные силы и институты, которые бы их воплощали, так же, как и участие деревни. Решительный шаг в этом направлении был сделан рабочими и крестьянами. В 1905 году крестьянство коллективно выдвинуло свои требования. В середине февраля 1905 года распространились слухи о Золотой хартии, изданной монархом, в которой провозглашалась конфискация помещичьих земель. Это был архаический прием, но он непосредственно предшествовал современной политической борьбе. На указ от 13 февраля, разрешивший крестьянам подавать жалобы, что было запрещено со времен Екатерины II, деревня ответила движениями, в которых такие традиционные лозунги, как раздел земель, сочетались с социальными требованиями экономического и политического характера, причем последние звучали в унисон с городскими. В конце июля состоялся первый съезд Всероссийского крестьянского союза, а беспорядки в деревне достигли своего апогея в конце года. Во время апрельских выборов 1906 года в Думу крестьянство в массовом порядке примкнуло к тем, кто выдвигал политические альтернативы самодержавной власти, и не занималось больше вопросом о физической подлинности тела царя. Борьба рабочих также усилилась. Забастовка начала января 1905 года была частью трудового конфликта, по причине которого рабочие обратились к царю с жалобой на хозяев и администрацию. Николай II приказал расстрелять мирную демонстрацию, и этот день вошел в историю как Кровавое воскресенье. Солидарность интеллектуальной России и рабочее стачечное движение в крупных городах изменили общий характер движения и придали оппозиции политическую глубину и социальный размах, которые пыталось избежать самодержавие. Иначе говоря, те уступки, которые общество смогло добиться и на которые самодержавие осмелилось пойти в XIX веке, были столь ничтожны, что в 1905 году взорвалась вся страна.

Двор выжидал более месяца, прежде чем объявить 18 февраля о созыве представительного собрания, предлагая населению подавать свои предложения. В мае рабочие организовали советы, а в октябре, через 9 месяцев после Кровавого воскресенья, политика стала делом каждого, а самодержавие впервые в своей истории уступило часть своей власти народному представительству. Напомним ход событий. В сентябре забастовка печатников в Москве, поначалу неполитическая, кровавое подавление, солидарность рабочих Петербурга. 8 октября распространился ложный слух о том, что якобы арестованы делегаты железнодорожников, собравшиеся для обсуждения вопроса о пенсиях. Это подлило масла в огонь. Забастовка железнодорожников парализовала страну. 11 октября ультраправая газета «Новое время» потребовала радикальных перемен. 12 октября остановилась промышленность. 13 октября в столице был образован Петербургский совет рабочих и солдатских депутатов. По всей стране стачечники выдвигали на баррикадах революционные лозунги. С забастовщиками были солидарны либералы из партии кадетов, муниципалитеты многих городов, «белые воротнички» (служащие), студенты и средние слои населения. 15 октября практически прекратилась подача электричества. 17‐го перестал работать телеграф. В тот же день, выслушав ответ генерал-губернатора Трепова, считавшего, что армия недостаточно надежна и многочисленна, чтобы восстановить порядок, Николай II неохотно подписал манифест, устанавливавший свободу совести, слова, собраний и объединений; неприкосновенность личности; участие в предстоящих выборах в Думу тех слоев населения, которые до этого были лишены права голоса; правило, не допускавшее принятие законов без одобрения Думы; право избранников народа участвовать в комиссиях по проверке законности действий властей. Институционально самодержавие закончило свой век.

НОВЫЕ ГРАЖДАНЕ И РОЖДЕНИЕ ПОЛИТИКИ

Поколение, которое превратило политику в необходимую категорию российской жизни, фактически явилось и участником предстоящей революции 1917 года. Что делали помещики перед лицом угрозы конфискации земель и что делали рабочие, которые получили одновременно и удовлетворение своих интересов на фабрике, и власть советов? Что выражали крестьяне, одетые в солдатскую форму, которые мечтали о конце войны и были полны решимости добиться «черного передела» земель, поддерживая ради этого большевиков после июня 1917 года, и кто утверждал при открытии Учредительного собрания 1918 года, что, даже сидя в разных фракциях, они все находятся тут для того, чтобы получить землю и волю? Что делали те, кто десять лет спустя встали единым фронтом в отчаянном сопротивлении настигшей их массовой коллективизации? Они действовали как классы, имевшие социально-политические цели. Каждая социальная группа отстаивала свои интересы, противопоставляя их интересам других групп, открыто обвиняя власть, а не монарха, выступая за то, чтобы ей противиться, на нее влиять или ее завоевать. Это то, что мы можем назвать превращением социально-экономических слоев общества в политически оформленные общественные классы. С их образованием политика впервые стала в России самостоятельной сферой общественной жизни. Они разрывали связи между прежними социально-экономическими группами и властью, создавая пространство, где классы могли противостоять друг другу и в то же время надеяться на приобретение власти. Таким образом, политическое оформление общественных классов и образование самостоятельной сферы их политики по существу совпадали. Подчеркнем, во избежание недоразумений, что для каждого индивидуума принадлежность к тому или иному классу является только одной стороной его идентичности, поскольку он одновременно втянут и в другие формы общественных связей. В этом нет никакого противоречия: в разных случаях жизни человек может считать для себя главным разные стороны взаимоотношений с обществом. Ни один индивидуум не существует только в одной сфере связей.

Специфический тип модерной политики в России заслуживает по крайней мере трех замечаний. Во-первых, временное измерение: внезапность ее появления и кратковременность существования. Россия стала политическим пространством только благодаря революциям 1905 и 1917 годов, когда, как писал Петр Холквист, все участники событий пытались использовать политику для изменения общества. Но то, что обязано своим возникновением прежде всего революции, никогда не остается на том же уровне после того, как революционная буря затихает и ближайшие цели достигнуты. Позиции, завоеванные в 1905 году, сохранялись на протяжении примерно двух десятилетий, отмеченных тремя революциями, Первой мировой и Гражданской войнами: период слишком короткий для того, чтобы радикально покончить со старой моделью, и слишком нестабильный для того, чтобы закрепить приобретенное и воспрепятствовать его разрушению.

Второе замечание касается последствий того, что единодушно называют раздробленностью русского общества. Ощущение необходимости уничтожения системы сословий было в ту эпоху всеобщим. Этого требовали крестьянские движения 1905 года. Выборов на всеобщей основе, а не по сословному принципу, требовал от царя делегаты земского съезда. После масштабного политического кризиса 1907 года, называемого в историографии Третьеиюньским государственным переворотом, когда царь распустил II Государственную думу и изменил избирательное законодательство, произошла приостановка, если не отход от политического оформления классов. Система сословий повсеместно развалилась, но не была уничтожена.

Третье замечание касается большевистской концепции общественных классов. В своих работах 1899–1901 годов молодой Ленин пришел к выводу, что в России нет политически оформленных общественных классов. По его мнению, капитализм в России не привел к спонтанному рождению современных классов. Таким образом, без классов – а значит, и без классовой борьбы – путь к революции был прегражден. Эта неспособность русского капитализма требовала вмешательства политического фактора в естественный ход русской истории. Поэтому в своей работе «Что делать?» Ленин обозначил проект создания политической партии, предназначенной для выполнения комплексной задачи объединения разных социальных слоев – крестьянства, промышленного пролетариата, а также всех тех, кому самодержавие мешало развиваться, – в борьбе против царской власти, что означало одновременно создание классов и завоевание политического пространства. Но партия не должна была забывать о своей собственной цели – социалистической революции. Партия знала, какой класс призван развиваться для строительства нового общества и какие классы обречены на исчезновение. Партия мыслилась как орган чисто политический, но с врожденным пороком самодержавия: она исключала социальную автономию и сохраняла монополию критерия законности власти. В конечном итоге эта партия, развившись в данном дискурсе, не создала ни классов, ни политического пространства, а придя к власти, была вооружена идеологией, в которой иллюзия научного знания будущего служила опорой легитимности власти.

Глава XXIV. К ОРУЖИЮ! ЗА ЦАРЯ И СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ!

Во Владивосток приехал уже Великий князь Николай Николаевич. Он принял всю власть над Русским Народом. Я получил от него приказ, посланный с одним генералом, поднять народ против Колчака. Ленин и Троцкий в Москве признали великого князя Николая Николаевича, и назначены его министрами <…>. Призываю всех православных людей к оружию. За Царя и Советскую власть!

П. Щетинкин

ПРИСУТСТВИЕ ПРОШЛОГО В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИИ

Свержение царизма в феврале 1917 года открыло новое Смутное время. Самозванство здесь тоже присутствовало – и как образ действия, и как аргументация.

Образ действия. В 1919 году в Енисейской губернии Гражданская война была в полном разгаре. Крестьяне, потерявшие терпение от грабежей красных и белых войск, стали надеяться на возвращение царя. Между тем советские партизаны под командованием Петра Щетинкина (1884–1927), большевика, бывшего активиста партии эсеров, крестьянина по происхождению, сумели подвигнуть крестьян на выступление против адмирала Колчака, господствовавшего тогда в этом регионе. Чтобы достигнуть своей цели, Щетинкин не стеснялся рассылать прокламации от имени наследников последнего царя, используя религиозные представления крестьянства. Процитированные в эпиграфе фразы содержатся в одной из прокламаций Щетинкина.

Количество слухов, упомянутых в предыдущих главах, значительно, но из этого не следует, что все подданные царя были действительными или потенциальными самозванцами, как и то, что самозванство было единственным двигателем народных восстаний. Равным образом и мистификация, к которой прибегал Щетинкин, не доказывает, что большевики добились победы в Гражданской войне исключительно таким способом. В этом случае, как и во всех других, нашли проявление не только общие черты политической культуры и коллективного опыта, но и специфические местные особенности и индивидуальная инициатива. По схожей логике мистификации, практиковавшиеся в прошлом некоторыми революционерами-антицаристами, возродились в форме тайных антисталинских организаций, существовавших только на бумаге. Повторения мистификаций в духе Нечаева, как и успех Щетинкина, побуждают нас думать об их связи с русской политической культурой времени, в которое они действовали, и поставить вопрос о форме присутствия прошлого в настоящем.

Аргументация. Ставить вопрос о присутствии прошлого в настоящем не есть произвол или каприз историка. Это занятие, подсказанное действиями участников тех событий, которые реанимировали далекое прошлое. В качестве примера я процитирую текст, в котором многие аспекты прошлого связываются с современностью: «Граждане! А кто у нас были цари в последние полтораста лет? Братья ли наши по крови? Русские ли? Нет, цари наши были иноземцы, голштинцы германцы <…> станем ли мы выбирать себе царя? Боже упаси нас от этого! Да и кого будем выбирать [на Учредительном собрании]? Выбирать из дома Романовых не приходиться, потому что он не существует уже полтораста лет. Выбирать из царствовавшего дома Голштинского, германского, тоже не приходиться, потому что он иноземцы, а Бог запретил выбирать в царя иноземца. <…> Граждане! Бог отнял русский трон у немецкого дома и отдал всю власть в царстве государственной Думе. Так станем жить без царя-человека, с одним царем-богом». Автор этой брошюры, священник, обращаясь к выборщикам Учредительного собрания, делает из династического события XVIII века, смерти Петра II, доказательный аргумент для 1917 года. Реанимация этого прошлого была возможна потому, что промежуток между двумя датами не был пустым пространством. Он был дополнен постоянным повторением этого аргумента – прекращения русской линии дома Романовых – для того, чтобы обвинить последующих монархов в самозванстве. Благодаря этому временному наслоению связь между самодержавным прошлым и революционным настоящим включала в себя и основную идею прежней презентации власти: ее религиозную узаконенность. Но связь еще не есть континуитет: в своей брошюре священник обезличил власть, поставленную Богом, чтобы показать, что настало время народного представительства.

Другая известная брошюра, получившая большое распространение в 1913 году, была переиздана Московским советом рабочих депутатов в промежутке между мартом и серединой апреля 1917 года и предназначена для солдат. Она тоже свидетельствует об использовании династического аргумента для обличения самозванства Романовых начиная с XVIII века. Написанная Степаном Блекловым (1860–1913), земским статистом и одним из идеологов Всероссийского крестьянского союза, она имела красноречивый заголовок «Дом Самозвановых». Вот некоторые строки из нее: «Иностранцы считают, что иностранная фамилия Готторп у нашего царского дома – родовая, настоящая. Романовы же – самозванная. <…> [Наши цари] не русские, а немцы. <…> Были у нас когда-то цари самозванцы, всходили на русский престол под чужими именами. Самозванны и все члены теперешней царской семьи. Уж если дать им какую русскую фамилию, то самая подходящая – Самозвановы. <…> Да! И беда не в том, что наши Самозвановы немцы. И при русских царях, при настоящих Романовых, русскому народу приходилось много страдать. <…> Беда и вред в самой царской власти». Заслуживает внимания и то, что Московский совет рабочих депутатов, обращаясь к солдатам, соединяет старое обвинение в самозванстве (немецкое происхождение царя), актуальное в разгар войны с немцами, с новой политической концепцией ненужности царской власти как таковой.

ЛОЖНЫЕ ЦАРИ И ЦАРЕВИЧИ ВО ВРЕМЕНА СОВЕТСКОГО СОЮЗА И НЫНЕ

Мы, Алексей II, Божьей милостью Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, великий князь Финляндский, и прочая и прочая, <…> всем моим подданным <…> беритесь за оружие.

Манифест, подписанный лже-Алексеем в 1930 году

Подобно мрачной «цикличности прогресса», как говорил философ Джамбатиста Вико (1668–1744), конец последнего императора и его семьи в XX веке перекликается с началом Романовых. Смута началась с убийства маленького Дмитрия, и спокойствие вернулось с избранием на престол Михаила, первого Романова, который по благословению патриарха приказал повесить четырехлетнего ребенка, сына Марины, супруги Лжедмитрия I, чтобы таким образом избавиться от потенциального конкурента и символа для возможного оспаривания его прав на трон. По тем же причинам судьбу Дмитрия и сына Марины разделил Алексей, наследник последнего Романова, убитый большевиками для того, чтобы не осталось ни одного «законного претендента» на возможную реставрацию. Совершенная тайно, без суда и следствия, казнь Николая II и его семьи продолжила традицию мистических исчезновений членов императорской семьи. 19 июля 1918 года «Известия» опубликовали официальное сообщение о том, что Николай II расстрелян. Никакой информации о судьбе его семьи не давалось. Трупы были захоронены в месте, расположение которого держалось в тайне. Большевики как будто хотели посеять сомнение относительно судьбы царя и его близких и сделать правдоподобной версию о том, что Николай или кто-то из членов его семьи был спасен в последний момент, способствуя тем самым нашествию самозванцев. Толки в пользу царя, также как и ложные Николай II и члены императорской семьи, не заставили себя ждать. Оставляю в стороне всех Алексеев, Анастасий (как, например, Анну Андерсон) и других «детей Романовых», появившихся вне СССР.

Слухи о бегстве некоторых членов царской семьи, уехавших за границу или скрывшихся в массе населения, принадлежали к тому же типу, что и те, которые в прежние времена появились после смерти маленького Дмитрия. Согласно слухам, Николай II должен был вернуться в Россию во главе войска. Исчезнувшие свободы, беззаконные репрессии, позднее – коллективизация и налоговый гнет были наряду с другими факторами причиной недовольства, которое в деревне находило выражение в ностальгии по царизму. Она частично вытесняла антицаристские по преимуществу чувства, сконцентрированные на персоне Николая II, царя, которого при жизни особенно ненавидели. Наиболее активной в поисках кандидатов на роль самозванцев была религиозная среда. В 1919 году были арестованы Путято, Заблицкий и Абрамова, которые отправили адмиралу Колчаку телеграмму за подписью «Алексей». В том же 1919 году в Пензенской губернии прошел слух, что «Бог спас своих помазанников от большевиков-антихристов. Наследник Алексей в скором времени будет царем». «Царская семья» пряталась в этом регионе. Ее составляли В. Краснопольская, ложная Ольга Романова, дочь столичного адвоката, санитарка во время войны, монархистка и «кокаиноманка» (новый момент в ряду обвинений, соответствовавший эпохе); Александр Пруфинов, 12 лет, ложный Алексей; Клавдия Поликарпова, 47 лет, ложная императрица; Пелагея Климова, 23 лет, ложная дочь царя. По версии чекистов, их использовали монархические организации. В 1925 году в Ставрополе распространялись листовки о «божественном явлении» – отметим языковой континуитет, – и деревни этого края пришли в движение. Монахи, монахини и посланцы крестьянских общин окрестных деревень ездили к «царевичу Алексею», чтобы вручить ему подарки. В эту историю был замешан и епископ. Увы, самозванец оказался ложным вдвойне: это была девица, принявшая мужское обличье. Ефросинья Белова, родом из тверских крестьян, тоже выдавала себя за Алексея. Его «сестрой Татьяной» была бывшая монахиня, отзывавшаяся на фамилию Котова, ее отцом был бывший генерал-лейтенант императорской армии, достигший к тому времени 80-летнего возраста. «Императорская семья» обитала у бывшей монахини. В 1926 году в одном многотиражном издании говорилось, что в Уфе некая гражданка выдавала себя за великую княжну Татьяну Николаевну: «Здесь и там появляются различные Татьяны, Ольги. Они особенно многочисленны в Сибири. Некоторые из них открыто взимают дань, другие предпочитают обращаться к отдельным лицам или семьям. Нет недостатка в добровольцах, желающих иметь честь стать супругом бывшей „великой княгини“». Отмечается, что в 1920‐е годы среди самозванцев и в общинах, которые им помогали, преобладали, а иногда и главенствовали женщины. Старинный прием доказательства подлинности – знаки на теле – вновь был явлен миру, в 1927 и 1937 году в деле ложной княжны Марии Романовой. Расправа была безжалостной: «княжну» и других самозванцев расстреляли. В январе 1925 года группа женщин, тесно связанных с Церковью, провозгласила царевичем Алексеем молодого человека двадцати одного года по имени Алексей Иванович Шипов. Это был комсомолец, которого свидетели характеризовали как веселого, щедрого и трудолюбивого юношу. Судя по показаниям источников, он был человеком простодушным, легко поддающимся манипулированию. Он оказал некоторое сопротивление и вообще был не столько активным самозванцем, сколько жертвой слухов, порожденных его истой религиозностью. Он входил в группу из четырех самозванцев, включая и лже Николая II. Все они находились под влиянием «великой княжны Марии Николаевны Романовой», молодой женщины двадцати шести лет. Их деятельность никогда не выходила за рамки узкого круга верующих. Отмечают их присутствие в местах, весьма отдаленных друг от друга, таких как Смоленск, Тверь, Свердловск и Алтай, но эти поездки на поиски приверженцев свидетельствуют не столько о силе самозванцев, сколько об их слабости и отсутствии укоренения в местной почве. В 1927 году они вместе с несколькими сообщниками были арестованы. Все четыре самозванца, а также одна мать-настоятельница, один священник и один послушник были расстреляны.

Согласно предварительным подсчетам В. В. Алексеева и И. Ю. Нечаевой, которые опубликовали первое обобщенное исследование о самозванстве в советский период и из которых я заимствую несколько примеров, только за 1926–1928 годы насчитывалось до 20 самозванцев. Недавно опубликованное следственное дело о «князе Михаиле» вывело на сцену 18 самозванцев, действовавших также в 1927–1928 годах. Среди них были 4 царевича Алексея, 7 княжон (две Марии, две Ольги, две Татьяны, одна Анастасия), два великих князя Михаила, князь Вячеслав, царь, царица и еще два лица, о которых неизвестно, какой титул они себе присвоили. Они действовали на Урале, в Татарстане, Удмуртии, сочетая это с многочисленными наездами на Украину и в Московскую губернию. Михаил Романов был младшим братом Николая II. Его таинственное исчезновение в Перми, где ему было определено местожительство, вызвало много слухов – в действительности он был убит, вероятно, по инициативе местных чекистов, находившихся в состоянии опьянения. Михаил Алексеевич Поздеев, лже-Михаил, был арестован в последний раз в 1952 году. По этому случаю в следственном деле упоминаются мнимый Николай II, в роли которого выступил сантехник Иван Яковлевич Трофимов 1899 года рождения, и «наследник Алексей», в действительности Кондратий Алексеевич Караваев, которому удалось ускользнуть от органов правопорядка. Как и многие его предшественники времен царизма, Поздеев не ограничился ролью Михаила, а принимал личину еще нескольких персонажей; наряду с этим, он стал информатором ГПУ. Прослеживая деятельность Поздеева и других самозванцев, можно заметить следующую тенденцию: по мере того, как шло время, самозванство начало больше ориентироваться на церковную иерархию, чем на царскую семью. Во время допросов, которые велись по делу Поздеева в 1952 году, были выявлены 40 человек, замешанных в самозванстве, но документы показывают, что больше, чем самозванство, органы интересовала религиозная деятельность обвиняемых.

В «Архипелаге ГУЛАГе» Солженицын рассказывает о встрече с Виктором Беловым, который поведал ему свою историю: когда он родился, его мать посетил некий таинственный персонаж, вернувшийся через 27 лет, чтобы объявить, что ее сын на самом деле император Михаил, избранный Богом. Белов написал императорский манифест (с призывом распустить колхозы, заняться жилищным строительством, разрушить Кремль). Рабочие, среди которых он распространял этот манифест, на него не донесли.

Документ НКВД, касавшийся Марии Бочкаревой, ложной княжны Марии, затем Анастасии (1937), заслуживает того, чтобы на нем остановиться. Ее обвиняли, точно так же, как и ее предшественников во времена царизма, в том, что она «присвоила имя дочери» царя. Но примечательно продолжение этой фразы: выдавая себя за дочь царя, Бочкарева «приобрела авторитет в среде отсталого населения». С одной стороны, НКВД признает, что статус дочери последнего императора обеспечивал его обладателю авторитет у населения (и это в 1937 году!). С другой – выражение «отсталое население» воспроизводит терминологию, использовавшуюся властями при царизме. Эти формулировки характеризуют представление о народе, которое разделяла бóльшая часть элиты и правящих кругов на протяжении всей истории России, как в эпоху царизма, так и в советское, и в настоящее время.

Падение советского режима освободило не только архивы, но также и воображение, или, точнее говоря, позволило возобновить публичное обсуждение вопроса о судьбе последнего Романова. 5 августа 1992 года газета «Советская молодежь сегодня», выходившая в Латвии, сообщила о «тщательном расследовании», проведенном одним рижским юристом, который утверждал, что Николай II под именем Сергей Давидович Березкин умер в 1975 году в Сухуми. Согласно его версии, в Екатеринбурге были расстреляны дублеры, а императорская семья была спасена в результате переговоров с немцами. Одна из великих княжон якобы еще жила (в 1992 году) в Сухуми, ей было уже 95 лет. Перед смертью Сергей Давидович позвал монаха, чтобы признаться ему в том, кто он на самом деле. Память о Лжедмитрии I, исповедовавшемся священнику, жива!

СЛУХИ

Как и при изучении царского режима, нас интересуют слухи, ставившие под сомнение официальную версию судьбы того или иного руководителя. Слухи предшествовали появлению самозванцев, сопровождали его, или же, наконец, действительный руководитель объявлялся в слухах самозванцем. Вернулся мотив классический и древний – царь хочет дать землю и свободу, но бояре тому препятствуют: у центральной власти намерения хорошие, отклонение от них, произвол и плохие решения происходят от местных властей и партийных активистов. Позднее подобное умонастроение нашло выражение в ожидании прибытия Сталина для решения местных проблем, или у узников ГУЛАГа, придумывавших самые экстраординарные способы поставить Сталина в известность о репрессиях, о которых он, должно быть, не знал, или в письме жителей города Горького, направленном в 1964 году премьер-министру Косыгину с жалобой на произвол местных властей; для бóльшей уверенности в передаче его по назначению они обратились к посредничеству посольства Чехословакии в Москве! Среди благоприятных по отношению к Ленину слухов, распространявшихся после его смерти, можно найти разные темы: теперь не стало никого наверху, кто бы защитил крестьян; он заболел, узнав о массовых казнях; врачи ускорили его смерть; он готовился к передаче власти некоммунистам.

В ряде донесений НКВД конца января – начала февраля 1924 года отмечены следующие две темы слухов: убийство Ленина евреями и опасность, которую они якобы представляют для будущего России. После смерти Ленина 21 января 1924 года ОГПУ Иркутска докладывал о слухе, который прошел по городу: «Московские безработные пришли в Кремль и потребовали появления Ленина; вместо него была послана армия, но солдаты отказались стрелять. Они были заменены комсомольцами, которые убили несколько сотен безработных; за этим последовал еврейский погром. Ленин жив, он уехал за границу вместе с Троцким». Тут узнаваемы мотивы слухов, распространявшихся после смерти каждого царя: он не умер, но бежал за границу. Бояре, которых раньше обвиняли в убийстве царя, были заменены евреями и коммунистами. Кроме традиционного антисемитизма, это объяснялось также еврейским происхождением эсерки Фанни Каплан, покушавшейся на жизнь Ленина в 1918 году, большим числом евреев в составе правительства, значительной ролью Троцкого, а также воспоминанием о гигантской серии погромов, которые последовали за убийством Александра II в 1881 году.

Благоприятные слухи о Николае II, как и о Ленине, сопровождали, в числе прочих, следующие идеи: «Царь (или Ленин) любит народ и желает ему добра, но его окружение мешает ему действовать или обманывает его». Согласно другим слухам, руководители страны стали жертвами чисток за намерение распустить колхозы и восстановить собственность на землю.

СОВЕТСКИЕ САМОЗВАНЦЫ

Лже-Бухарин. Согласно отчетному докладу, адресованному прокурором Верховного суда Президиуму Центрального исполнительного комитета СССР за 1931 год относительно контроля ОГПУ, в центральном районе европейской России существовала организация под названием «Правый оппортунизм», которая действовала в обстановке ожесточенного сопротивления деревни коллективизации и предлагала поднять крестьянство против советской власти. На одном из собраний этой организации ее глава, некий Говоров, «пригласил войти… товарища Бухарина». Его роль исполнил крестьянин по фамилии Медведев. Он предсказывал «неизбежную победу правого блока в партии, возвращение кулаков и падение советской власти».

Лже-Ленин. За слухами, отрицавшими факт смерти Ленина, последовало появление самозванцев. В то время «во многих городах Чека арестовала лиц, выдававших себя за Ленина». Позднее сотрудники ГПУ работали во всех театрах Москвы и провинции, чтобы разоблачить возможных двойников товарища Ленина. Секретариат ЦК и Оргбюро постановили, что все актеры – кандидаты на исполнение роли товарища Ленина в спектаклях и фильмах должны отныне спрашивать согласия в соответствующем отделе Центрального комитета и получать разрешение у местных отделений ГПУ. Упомянем статью, которую 21 апреля 2004 года «Комсомольская правда» посвятила Вадиму Усланову. Он просил сделать тест ДНК, чтобы узнать, является ли он, как он подозревал, внуком Ленина и Инессы Арманд, члена французской компартии и любовницы вождя большевиков. Тест был, кажется, невозможен из‐за многочисленных биохимических манипуляций, которым подверглось тело вождя для его бальзамирования и сохранения.

Лже-Троцкий. В 1937 году, казалось бы, менее всего располагавшем к нарушению порядка даже в игровой форме, доклад НКВД сообщал, что «в ряде городов, таких, как Златоуст, Тагил и Пермь, на тайных собраниях, организованных контрреволюционерами-троцкистами, появился ложный Троцкий. Нам пока не удалось идентифицировать этого субъекта, но Чека работает сейчас среди артистов многих театров Москвы и Свердловска, чтобы его разоблачить».

Лжесыновья Сталина. Весной 1937 года, после двух лет слухов, в Москве появился ложный сын Сталина. В 1990‐х годах жители Гори время от времени со всеми почестями принимали «сына Сталина», Заки Мамедова, сидевшего за рулем своего белого «Форда».

Лже-ЦК. «Всешутейший и всепьянейший собор» Петра Великого с его вакханалиями принадлежит прошлому, а вот Габор Риттершпорн узнал из архивных источников, что в одной деревне на Северном Кавказе все жители в возрасте от 22 до 28 лет собирались в «Центральном комитете», где имела место практика коллективного секса и где каждый носил имя одного из высших руководителей партии. Об «антисоветской и контрреволюционной порнографии» этих самозванцев систематически доносили, но дело осложнялось фактом присутствия на оргиях настоящих членов партийного руководства. Да и неологизм комсомолиться в бытовом языке означал совокупляться. Увидели свет и подложные «Политбюро», тогда как народ переделывал на неприличный лад названия ключевых институтов советской системы – Наркомпрост, Сельблядком, – чтобы определить их как места разврата в трагикомической «профанации большевистского культа», в общем народном поведении, которое сформировало подлинный и весьма обширный мир на изнанке официального Советского Союза.

Глава XXV. БЫТОВОЕ САМОЗВАНСТВО В СССР

Бесчисленные самозванцы, без которых не обходился ни один период советской истории, проявляли порой просто поразительную изобретательность. Кто не восхитится ими, зная, чем они рисковали в условиях невиданной и невообразимой сейчас частоты смертных приговоров, выносимых судебной системой, и миллионов отправленных в лагеря? И кто не ужаснется, узнав об обстоятельствах, толкнувших их на это? Шейла Фицпатрик исследовала самозванство в СССР, рассмотрев его как непрерывный процесс, связывающий коренную ломку коллективных социальных идентичностей со столь же радикальным преобразованием индивидуальных. Решив построить новое общество, большевики по своим идеологическим лекалам очертили границы каждого класса, предрекая одним светлое будущее (пролетариат, «бедняки») другим – постепенное вымирание (буржуазия, «кулаки»), и прикрепили к одному из этих классов каждого советского гражданина. Так возникла новая категория: «ложная классовая идентичность». Она касалась лиц, претендовавших на принадлежность к передовому классу, но относимых властями к разряду класса враждебного на основании их реального или мнимого материального благополучия. Сорвав с них маски, нужно было вскрыть и идеологическую подоплеку дела, даже если ее не существовало. Сотни тысяч граждан подправляли собственные биографии и биографии своих родителей, меняя свое социальное происхождение, чтобы в случае чего не попасть во враждебный класс; Габор Риттершпорн отмечает, что, производя подобный подлог, люди следовали примеру идеологов режима, официальная история которого была насквозь фальсифицирована. Здесь мы снова видим зеркальные отношения, напоминающие о связи между фальсификацией происхождения царского достоинства, родословных российских монархов и дворянства с одной стороны, а с другой – перенимание народом этой практики, приведшей к наплыву самозванцев. В иных случаях этническое происхождение могло стать поводом для обвинений в пособничестве внешнему врагу, как это было с поволжскими немцами, крымскими татарами или евреями (на волне антисемитизма конца 1940‐х – начала 1950‐х годов). Произвол в установлении определяющих черт каждого класса, размытость его границ и соответствующей каждому классу идентичности (вспомним призывы сорвать маски с примазавшихся к трудовому классу) вынуждало тех, кого это касалось или могло коснуться, придумывать себе новые родословные и новые идентичности, соответствовавшие требованиям режима. Советская система, как и самодержавие, была кузницей самозванцев. Как и прежде, черта, отделявшая настоящих от ложных, стиралась, а переход из одной категории в другую становился общим правилом, в том числе из‐за того, что привилегированное положение никого не могло застраховать от неожиданной смены политического курса и, соответственно, от молниеносного зачисления во враждебный класс. Размах «бытового» самозванства в СССР свидетельствует о непрочности, непродуманности и плохой организации системы, даже отдаленно не соответствовавшей мифу о «тотальном контроле» государства, созданному историографией времен холодной войны. Что касается популярности темы у советского и постсоветского населения, то миллионные тиражи романов Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» (1928) и «Золотой теленок» (1931), открывшие читателю знаменитого авантюриста Остапа Бендера, говорят сами за себя.

ГЕРОИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Двадцать третьего февраля 1935 года Советская страна, как водится, отмечала день Красной армии. В честь праздника газета «Северо-Кавказский большевик» поместила на своих страницах портрет Анки-пулеметчицы и опубликовала ее ранее не издававшиеся воспоминания. Читатели могли гордиться: в их края приехали Анка и Петька с матерью. Анка в сопровождении первого секретаря райкома партии товарища Челяна посетила ряд колхозов, где поделилась с работниками воспоминаниями о Гражданской войне. Цветы, застолья, и так шесть недель подряд. Увы, в центральном аппарате НКВД в Москве тоже читали провинциальную прессу. На место выехали инспекторы, и через какое-то время газеты сообщили, что 1 апреля (!) были разоблачены трое самозванцев, выдававших себя за боевых товарищей Чапаева. По сравнению со «свитами» самозванцев XVIII века не хватало только самого Василия Ивановича.

Мнимая Анка-пулеметчица была арестована, но куда делась настоящая? В энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» можно прочитать краткую справку: «Попова Мария Андреевна (1896–1981), участница Гражданской войны. Член Коммунистической партии с 1918. Из крестьян <…>. Участвовала в боях в качестве медработника, а иногда – пулеметчика <…>. Награждена орденом Красного знамени <…>. Послужила прообразом Анки-пулеметчицы в книге Д. А. Фурманова „Чапаев“ и в одноименном кинофильме». После фильма Анка стала образцовым героем для воспитания подрастающих поколений. Изложу здесь вкратце, что мне рассказал в 1990 году бывший аппаратчик из Отдела пропаганды ЦК КПСС. У Поповой были близкие отношения с бывшим командиром дивизии, где во время Гражданской войны она служила медсестрой. Став важным чином в Красной армии, он выхлопотал ей орден Красного знамени. Она везде представлялась Анкой-пулеметчицей. Однако были еще живы несколько ветеранов 25‐й дивизии, в том числе генерал Николай Михайлович Хлебников. Они писали в ЦК, что Попова не была ни Анкой, ни пулеметчицей. Но ее имя уже так громко гремело повсюду, успех был столь оглушителен, застолья, торжества, статьи, вечера в ее честь приобрели такой размах, что голоса нескольких скептиков тонули в общем хоре. Однако под давлением бывших бойцов 25‐й дивизии ЦК создало комиссию для расследования дела, установившую, что Попова, хоть и была ветераном Гражданской войны, никогда не сражалась под началом Чапаева[8]. Ей пришлось подписать обязательство больше не выдавать себя за Анку. Но поздно: Попова была всюду востребована. Она щедро делилась воспоминаниями о прошлом, почерпнутыми из известного фильма, который благодаря этому обстоятельству приобрел в глазах миллионов советских людей статус «подлинного». В 1954 году мой собеседник был вынужден опять вызвать ее в ЦК и попросить остановиться, дав ей подписать новое обязательство. Но она уже попала в «Военную энциклопедию»… В 1977 году во время телепередачи, посвященной 60-летней годовщине Октября, она объявила бравшему у нее интервью журналисту, что это она сочинила самые известные песни о Чапаеве. Эта версия широко распространилась в печати. «К тому времени я уже ушел на пенсию, – продолжал мой собеседник, – но я все-таки решил позвонить в ЦК. Там мне ответили: „Брось! Она же ненормальная“». И в энциклопедии снова вышла статья о Поповой.

ГЕРОИ ВОЙНЫ

На военном поприще можно было добиться чинов, которые давали право на кое-какие привилегии – дефицитные продукты, приоритет при получении квартиры, покупку машины вне очереди… В 1943 году, в разгар Великой Отечественной войны, президиум Верховного совета выпустил указ, предусматривавший трехлетний тюремный срок за незаконное ношение орденов. В 1985 году вполне подлинный ветеран Отечественной войны, у которого украли наградные листы, написал письмо в газету, прося «не принимать его за самозванца», пока Минобороны еще не выдало ему копию документов. Движение ширилось: некий «герой войны, летчик-ас» на деле оказался уголовником; вслед за ним разоблачили другого «героя» – коллаборациониста и полицая, работавшего на немецких оккупантов; наконец, Афганская война тоже породила лжеветеранов, имевших право на определенные льготы. В сентябре 1958 года Рафаил Ефимович Мильман (он же Романовский), тридцатидевятилетний уроженец Одессы, провел несколько литературных вечеров в нескольких минских гарнизонах и школах в качестве участника Государственного эстрадного ансамбля Белорусской ССР. Его представили как «артиста и писателя», но поскольку он был также «бывшим советским разведчиком», то охотно рассказывал, как во время войны ходил за линию фронта, выполняя задания на территории, оккупированной врагом. Чуть ранее, в июне 1957-го, Мильман заключил контракт с государственным издательством Украины (затем еще один контракт с министерством образования Литовской ССР) на книгу о жизни советских руководителей центрального и регионального уровней и о председателях колхозов, славных строителях социализма. Чиновники, у которых он бывал, предоставляли в его распоряжение служебные машины, машинисток, стенографисток… Кроме того, к нему в карман перетекали огромные деньги, так как он, ссылаясь на свои связи в Москве, вызвался поставлять грузовики для предприятий, которые особенно остро в них нуждались, и легковые машины для богатых провинциалов, которые мечтали их заполучить. Благодаря знакомствам в «Правде» Мильману удалось устроиться в кремлевскую канцелярию и назначать встречи с важными шишками, которые не посмели бы ему отказать, зная, что им звонят из Кремля. Опьяненный успехом, он совершил грубую ошибку: не забрал партбилет из ресторана, где оставил его в залог, не оплатив счет за обед… Он был исключен из партии. МВД начало собирать на него материал, объединив все его аферы в одно дело, и Мильман был арестован.

ЛЖЕКОММУНИСТ

В циркуляре ЦК КПСС за август 1935 года о «проверке партийных документов» упоминалось тридцать шесть случаев подлога. Самый колоритный эпизод – история человека, никогда не состоявшего в партии, но умудрившегося не только с успехом выдавать себя за ее члена, но утверждать, что он вступил в нее в 1917 году, занимать высокие должности вроде директора школы и сотрудника Свердловского университета. Ему удалось даже стать кандидатом в члены ЦК Компартии Азербайджана.

Глава XXVI. КАКУЮ ИСТИНУ ВЫРАЖАЛО САМОЗВАНСТВО ПРИ САМОДЕРЖАВИИ

Но можно задаться вопросом: существуют ли настоящие мессии и не всякий ли мессия – лжемессия? Говорят «Лжедмитрий», словно был какой-то подлинный Дмитрий. Отчего он подлинный? Этот подлинный ложен в той же мере, что и собственно ложный: в конечном счете подлинный Дмитрий подлинен лишь постольку, поскольку объявляет себя подлинным. На самом деле существуют одни лишь лже-Дмитрии. Впрочем, по-русски это называется самозванец. Самозванец объявляет себя спасителем. В этом случае законное и незаконное равноценны. Все шарлатаны.

Владимир Янкелевич. В ожидании конца света

Выработанное сначала властью, а затем поддержанное академической средой и научно-популярной литературой традиционное объяснение причин, по которым люди веками благосклонно воспринимали самозванцев, сводится к признанию неспособности людей мыслить. Вопросом, вынесенным в заголовок этой главы, мы сразу же заявляем о неприятии этого эволюционистского подхода и о намерении найти мысль, которой руководствовались люди в своем отношении к самозванству. Ответ на поставленный вопрос строится, как и вся книга, в сочетании эмпирики и критики традиционных взглядов.

НАРОД, КОТОРЫЙ НЕ УМЕЕТ ДУМАТЬ

«Народная глупость». «Игра рабов» начала XVII века, переросшая в 1670 году в восстание, которое доставило много неприятностей царю, была возможна якобы только потому, что простонародье (или «черные люди», как их называли на Руси) «не умело думать» и готово было «принять за чистую монету» слова их атамана Разина о потаенном царевиче. Обойдем стороной два века, в течение которых бесконечно повторялись те же суждения о «глупом» народе, и обратимся к последней трети XIX века, когда дворянство говорило по-французски порой лучше, чем по-русски, а в университетах преподавали немецкие профессора. Вот что писал в своем отчете о состоянии раскола в Нижегородской губернии чиновник министерства внутренних дел, писатель и любитель этнологии П. И. Мельников-Печерский: «Преданность царскому роду, легковерие при распространении несодеянных слухов и, быть может, темные исторические воспоминания <…> породили в народе веру в самозванцев <…>. Вообще, при появлении самозванца народ наш как будто потеряет всякое соображение <…>. Рассказы до такой степени нелепы и даже противоестественные, что нельзя не признать их бредом сумасшедших людей, но русский народ верит всякой подобной сказке, и чем нелепее она, тем больше дается ей веры». Поразительная протяженность в два века, которая отделяет Алексея Михайловича, жаловавшегося на неумение русских людей думать, и чиновника-интеллектуала, отказывавшего своему народу в той же способности. Мельников «деварвизировал дикаря»[9], уподобляя его себе, то есть лишал народ свойственных ему категорий мышления и наделял своими, чтобы в итоге заключить, что народ ими не владеет, и тем самым доказать его глупость. Народ «несет бред», утрачивает «всякое соображение». Что делать с таким народом? Ответ на этот вопрос содержится в анонимном письме какого-то самарского помещика от 17 июля 1861 года, которое я нашел в архиве. Оно написано по-французски, но слова, приписываемые крестьянам, приведены на русском, что усиливает и подчеркивает дистанцию между цивилизацией и варварством: «Ты не представляешь, до какой степени тупы наши крестьяне! Сначала мы обращались с ними как настоящие отцы-помещики, заботясь о соблюдении их интересов даже в ущерб нашим собственным <…>, но эти тупицы отчасти по недоверию, отчасти же и даже больше по полному онемению их умственных способностей постоянно отклоняли все наши предложения. Уставная грамота уже нами составлена, остается только подписать ее после сходки. Если они и дальше станут упрямиться («Воля милости вашей, мы люди темные, грамот не знаем и взять в толк не можем»), придется ехать в Самару и просить у властей средств поубедительней (то есть солдат. – К. И.), чтобы они наконец решились высказаться. <…> Пусть власти примут меры».

«Наивный монархизм». То, что Мельников называл «преданностью» царской династии и легковерием, позже назовут «наивным монархизмом» или «народным монархизмом» – две формулы с одинаковым значением. В традиционной историографии они служат главным объяснением самозванства. Вера народа в «доброго царя, любящего свой народ» рассматривалась как примитивная форма сознания. Такая трактовка вызывает по меньшей мере два вопроса, ответов на которые историография не давала. Не были ли наивны сами представители элиты – дворянство, Православная церковь и вообще вся просвещенная среда, – создавшие и три века поддерживавшие миф о царе, избранном Богом? Как определить в русской истории более высокий уровень сознания, нежели пресловутая «наивность», и кого считать его носителем? Приводят слова крестьян, говорящие об их слепой, почти религиозной вере в царя. Но цитированный выше пензенский помещик на этот счет замечает: «Возгласы во время возмущений „За Бога и царя!“ ложны и не в первый раз придуманы для того, чтобы дикому остервенению иметь какую-нибудь опору». В тот период, к которому относятся приведенные факты, эти слова крестьян пользовались, кажется, меньшим доверием, чем у позднейших историков. При чтении источников иногда создается впечатление, что, в отличие от помещиков, некоторые жандармы и судьи, обязанные допрашивать крестьян, принимали их правила игры и, чтобы не усугублять их вины, делали вид, будто доверяют их наивности.

«Миф о царе». Такой примитивной форме сознания должен бы соответствовать миф о добром царе-спасителе. На этот счет существует устоявшееся, непререкаемое мнение: «миф о царе был ложным». Это мнение в ряде случаев высказывается известными историками, авторами авторитетных научных трудов, что делает обсуждение данного тезиса еще более необходимым. Это утверждение основывается на двух предрассудках. Первая состоит в том, что миф относится к тому же когнитивному полю, что и наука, но имеет примитивную форму, точно так же, как наивный монархизм по отношению к просвещенному сознанию. Мы исходим из другой посылки: миф – это истинное слово, которое говорит о реальности, ибо речь в нем идет о том, что явлено. Это слово – элемент мировоззрения и мира, основанного на божественном откровении. В таком мире слово мифа истинно, поскольку оно констатирует явленый факт. А логос – это то слово, которое объясняет, потому что имеет целью убедить, и которое вписывается в разбожествленную концепцию расколдованного мира. Вслед за Жаком Буврессом и Людвигом Витгенштейном можно утверждать, что «миф и научную истину» нельзя «поместить в одну плоскость и противопоставить друг другу». Вернуть миф в его собственный мир значит отказаться от ненужных попыток определить степень его истинности и не помещать обусловленные им практики на то же поле, что и наши политические практики, что неизбежно ведет к признанию первых, в частности самозванства, заблуждением.

Второй предрассудок – такого же рода, что и первый. Исходя из него и миф, и наш концептуальный инструментарий и сама наша современность лишены историзма. Между тем, не учитывая историзм нашего способа понимать наш мир, мы забываем об ограниченности наших собственных политических понятий и объявляем их, пусть и имплицитно, вечными. Когда эта не-историчность обращена в прошлое, она делает другой мир и другой образ мыслей подобными нашим, обуславливая их неизбежное низведение к нашим стандартам. Применительно к будущему ее функция состоит в том, чтобы представить наш современный мир единственно возможным, вершиной эволюционного развития.

Другой в ночи. Последнее, на чем я бы хотел бегло остановиться и что напрямую связано с возможностью познать крестьянский мир прошлого, – это «темнота», в которой якобы жили крестьяне. Желая смягчить наказание за участие в беспорядках или оставить без внимания официальные постановления, шедшие вразрез с их интересами, мужики иногда сами оправдывались своей невежественностью, «темнотой». А когда они этого не делали, историки, случалось, считали своим долгом напомнить им о том, чтó они забыли. «Темнота» – один из тех ярлыков, которые, как писал Мишель де Серто по поводу истории религиозных практик во Франции, наука «навешивает на всё, что лежит за пределами ее знаний, – на неизвестное, которое она открывает на своей „передовой линии“»; однако, добавляет он, «если ты историк, понять не значит назвать ночью то, что от тебя скрыто». При таком подходе остаешься в плену концепций, призванных сводить неизвестное к известному. Подобная стратегия уже много раз была обсуждена и перешла из разряда актуальных в разряд историографического наследия, но по-прежнему продолжает применяться в исследованиях по истории крестьянства и истории самозванства в частности. Конечно, формальное признание инаковости России или по крайней мере ее сельского мира по отношению к Западу встречается часто. Однако это признание сводится к нулю, когда исследователь не признает различия между образом мышления и системами символов и превращает свое непонимание в отрицание другого знания. Как писал антрополог Ремо Гидери, «знать Другого значит знать или по крайней мере замечать некоторое знание, отличное от моего». Когда народные движения или апокалиптические слухи царского времени и большевистской эры не становятся объектом такого знания, они понимаются как явления чисто деструктивные, негативные и обращенные в прошлое.

Попытаемся немного прояснить эту темноту.

ВЛАДЕТЬ НЕ СВОИМ ЗНАНИЕМ

Наши предубеждения. Как всякое исследование, данная работа подчинена тому, что современные философы назвали предрассудками «герменевтического круга». Читатель уже знает, что в основе этой книги – убежденность в адекватности коллективных действующих лиц русской истории. Адекватность народа проявилась при Иване Грозном, когда на мистификации царя и элиты он ответил тем, что перенял у них методы выворачивания норм наизнанку и сам начал проворачивать всевозможные аферы. При Алексее Михайловиче восставшая голытьба изобрела бестелесного наследника-царевича, чтобы очистить трон, которого они добивались. Не явилось ли это действие следствием понимания народом причин запрета на упоминание тела царя и его политики сакрализации собственной персоны? Петр Великий решает предстать простым крестьянином, дабы продемонстрировать свою близость к Христу, и возводит свои прямые отношения с Богом в ранг государственного института. Разве это не повод для подражания? Целый сонм людей из народа были готовы примерить на себя ту же роль, потому что, с одной стороны, всеми разделяется вера в возможность прямой, не опосредованной связи человека с Богом, а с другой – со времен Ивана Грозного никто не может на основании объективных критериев судить о том, действительно ли монарх находится в состоянии прямого диалога с Богом или он только утверждает это, а сам, будучи узурпатором и Антихристом, подменил собой настоящего царя. Всякий может стать царем. Однако обвинение конкретного царя в духовном или физическом самозванстве не исключало признание царской власти, и это нельзя объяснить одним только подавлением и насилием. Вспомним, что городские бунты XVII века затухали, стоило царю появиться перед восставшими, как это было в Москве, когда город уже фактически перешел в руки мятежников. Другими словами, мы вовсе не склонны завершать эту книгу выводом, что русский народ никогда – ни физически, ни символически – не бросался к ногам царя. Было бы неверным утверждать, что символическое подчинение никогда не давало эффекта.

Жить, всему удивляясь. Материал, изложенный в предыдущих главах, отражает феномен, удивительный во многих отношениях. Удивление можно смягчить, объяснив его наивностью суеверного народа, готового верить каким угодно небылицам. Сгладятся странность языка и действий участников исторического процесса, уйдет удивление и вместе с ним все трудности понимания. Известный историк Арнальдо Момильяно недавно напомнил нам о роли удивления в отношении Другого: Полибий, по его словам, «производит впечатление историка, который скорее узнает, чем открывает. Ему недостает способности удивляться». Или можно, напротив, жить всему удивляясь, потому что это, как утверждает Гадамер, дает возможность «продвинуться дальше, достичь новых глубин знания». Что мешает нам понять самозванство? Задачи данного исследования – восстановить неправдоподобие того, что выходит за наши границы, признать существующий между нами разрыв, дать удивлению пробить брешь в нашем языке, которая позволила бы нам реконструировать концептуальные и символические связи в речи русского крестьянина. Самозванчество удивляет нас количеством участников, многовековой историей, широтой охвата пространства и населения империи и, наконец, своими последствиями. Как получалось, что народ, имевший многовековой опыт общения с самозванцами, продолжал собираться под их знаменами, невзирая на короткий интервал, который порой отделял «явление» одного самозванца от другого в одной и той же местности, и на то обстоятельство, что во многих случаях лица, примыкавшие к самозванцу, знали, кто он на самом деле, а вероятным следствием их действий были кнут, Сибирь, смерть под пытками?

Историчность самозванства. Самозванчество – явление удивительное, но не маргинальное. Оно описано во многих гениальных произведениях русской литературы. Наряду с историками писатели и поэты рассматривали его как центральное и характерное явление национальной истории. «Самозванство становилось стереотипной формой русского политического мышления, в которую отливалось всякое общественное недовольство», писал Ключевский. Если мнение о центральном месте самозванчества в политической истории России не вызывает никаких возражений, то вытекающее из него представление о преемственности этого явления, якобы всегда бывшего одним и тем же, надо отвергнуть как лишенное историзма.

Конечно, есть внешняя сторона самозванства, которая кажется неизменной на протяжении всей русской истории. В каком бы веке оно ни случалось, самозванец – это тот, кто принимает имя, отличное от его собственного, и присваивает себе звание, которого он в действительности не имеет. В широком смысле в России систематически называли самозванством совокупность поступков, в которых пускалось в ход противопоставление «подлинный – ложный». Мнимая регулярность опиралась, таким образом, на повторяемость одного и того же слова. Речь как бы шла об одном продолжающемся явлении, объединенном общим смысловым ядром, которое меняло лишь формы в зависимости от обстоятельств места и времени. Например, отметины на теле сменили фотографии, подмененные на документе, удостоверяющем личность. Однако анализ показывает, что эта преемственность было лишь иллюзией. Мы переводим термин «самозванство» двумя разными словами, autonomination (буквально: самозванство) и imposture (мистификация), – и это способ выделить две исторические эпохи, совсем разные по миропониманию, способу осмысления политики, понятийному аппарату, в которое включалось русское слово, по значению и по исторической структуре, которое это слово синтезирует. Первоначальное значение слова самозванец – тот, кто не был избран Богом. И использовалось оно в религиозной мысли. Например, в 1732 году Ларион Стародубцев, лже Петр II, надиктовал много писем, в которых утверждал, что он проявился. В следующем году Иван Минитский объявил, что он царевич Алексей, и, будучи арестован, оправдывался тем, что во сне Христос дважды приказывал ему «явиться» среди людей, и добавлял, что все время думал, «как явиться». Выше мы отмечали, что историки обнаружили факты сходного словоупотребления во второй половине XIX века. Политика оставалась включенной в религию. Легитимность монарха, как и самозванца, зависела от воли Бога. Но легитимность требовала подлинности, а та заключалась в физическом теле, в конкретной личности Избранного. Общественное недовольство систематически возбуждало сомнение в его подлинности, ибо Избранник должен был быть существом совершенным. А если он таковым не был, ему отказывали в легитимности.

Пределы самозванства. Восстановить историзм самозванства – значит также определить пределы его возможностей. Отметим два из них. Когда народ отказывал в легитимности конкретному царю, он не высказывался ни о его особе и ее подлинности, ни о системе, если только это не происходило во время восстания. Этот предел самозванство как форма народной борьбы преодолеть не могло. В отсутствие попыток поставить под сомнение существующий политический и социальный строй перемена ролей не угрожала ни крепостному праву, ни деспотизму как принципу организации отношений между властителями и подчиненными. В 1765 году уже упоминавшийся Кремнев, выдававший себя за Петра III, обещал отставному лейтенанту, который жаловался на свою бедность: «Я тебе дам людей», т. е. крепостных, в случае победы. Участница Пугачевского бунта без обиняков заявляла: если бы мы победили, то вместе с нашим царем стали бы сейчас господами, а нынешние господа были бы в таком же положении, в каком они держат нас.

Значение самозванства в истории России. Стремление представить себе мир русского крестьянства прошлых времен и его отличие от нашего мира с учетом историзма, то есть пределов наших собственных понятий, заставляло нас с самого начала исследования держать в голове вопрос: какую истину выражало крестьянство, когда присваивало легитимность претенденту и отказывало в ней монарху на троне? Иначе говоря, каковы были функция и значение самозванства в России?

По завершении Смутного времени, весь XVII век, самозванство выражало разрыв в народном представлении о власти: рассматриваемая как собственность Бога, вложенная в символическую фигуру царя, она отделялась от личности конкретного монарха, призванного сделать невозможное: доказать своими поступками, которые отвечали бы интересам и чаяньям народа, что он подлинный Избранник Божий. Самозванство сделало очевидными и два других момента, явившихся следствием этого разрыва: сакральность царя истончилась или даже дала трещину, а трон превратился в трофей. Конечно, на возникновение этой последней идеи сильно повлияли царская чехарда в период Смуты и политика Петра Великого, особенно в сфере престолонаследования. Но воплотили эту идею наглядно сначала участники восстания Разина, постепенно отодвинувшие на задний план Алексея Михайловича и противопоставившие ему вымышленного бесплотного царевича, а после них – бесчисленные самозванцы, наводнившие империю после кончины Петра Великого. Те аспекты, которые мы сейчас сжато обрисовали, напоминают этапы пути, ведущие к наиболее полному воплощению искомой нами истины. Чтобы лучше обосновать ее определение, напомним об одном небольшом эпизоде, который, подобно той крошечной песчинке, что вызывает поломку гигантского механизма, с полной ясностью демонстрирует свою «темную», непонятную природу. Речь идет о небольшом эпизоде 1831 года, когда крестьяне, стоя на коленях перед Николаем I, выразили ему недоверие, обвинив в том, что он ряженый царь, то есть самозванец. Другими словами, они уравнивали царя и самозванца: ведь тот и другой равно претендовали на богоизбранность. Разница заключалась лишь в одном: во имя того, кто сидел на престоле, народ, в нарушение всех Божьих заповедей, подвергался безжалостному угнетению, тогда как тот, кто являлся, своими обещаниями давал крестьянству возможность бороться с произволом, оставаясь в рамках их представлений о власти как о ниспосланном свыше, то есть давал возможность бунтовать, не греша против Господа.

И вот тут-то и проявляется, говоря языком наших героев, весь размах той хронической болезни, которую когда-то диагностировал Ключевский. Привычно считалось, что она относится к неким «ложным» личностям, выходцам из низших слоев общества, и к их приему у народа. Вероятно, именно такой смысл вкладывал в это слово Ключевский. Но народ осмелился зачислить в разряд «ложных» и правящих царей. Именно этим утверждением открывалась первая глава данной книги: самозванство – норма политической истории России. Суть этой истины самодержавного строя, которую удалось выявить благодаря самозванству, можно сформулировать так: царь-самодержец и нищий-самозванец равно самозваны. А значит, они взаимозаменяемы. Выявить эту истину, чтобы борьба за «землю и волю» стала возможной, – вот функция так называемой «наивности», которую крестьянин демонстрировал, оказывая поддержку проявившемуся в его деревне самозванцу. Но эта наивность служила и практической функцией веры русского народа в Бога, который – в его глазах – может делегировать только справедливую власть.

В этой книге я опровергаю два тезиса. Первый: самозванство было возможно благодаря миропониманию «наивного» народа, его вере в природную доброту царя и вследствие общей «отсталости» страны. Соответственно, самозванство исчезло, как только Россия преодолела «феодальную стадию» развития и встала на путь капиталистического развития. Второй тезис: захват власти большевиками знаменует полный разрыв с прошлым. Этот тезис равно близок двум диаметрально противоположным историографическим традициям: адепты одной приветствуют Октябрьскую революцию, сторонники другой – отвергают ее, ища в ней корни тоталитаризма. Между тем самозванство – сам термин, обозначаемые им практики и особенно вся совокупность факторов его зарождения и формирования – не исчезло ни в 1861, ни в 1917, ни в 1991 году. Верные принципу воспринимать всерьез слова участников исторического процесса, мы должны преодолеть соблазн закончить нашу книгу здесь, ибо вопрос, вынесенный в название данной главы, актуален и для советского периода.

Глава XXVII. КАКУЮ ИСТИНУ ВЫРАЖАЛО САМОЗВАНСТВО В СССР

Мы никогда не выступаем безусловными новаторами;

Мы всегда лишь относительные наследники.

Поль Рикёр. Время и рассказ

АПЕЛЛЯЦИЯ К ПРОШЛОМУ ВО ИМЯ БУДУЩЕГО

Иллюзия разрыва. Начиная с первой половины XIX века мы видим постепенную эволюцию термина «самозванчество», а самих самозванцев в первоначальном смысле этого слова становится значительно меньше. Трансформация самозванчества от сакрального и чудесного к банальному мошенничеству связана с появлением на сцене истории новых субъектов действия, представителей городской культурной и карнавальной среды, а также различных аферистов. Эта перемена не была ни резкой, ни окончательной. Колебания между повседневным обращением к божественному и тягой к сугубо земному, к политике, сместились в начале XX века в сторону земного. После революции 1905 года поле современной политики расширилось. Русская революция 1905–1917 годов была многообразна и разнородна, но идея народного суверенитета, похоже, успела прочно утвердиться в умах. Глядя на происходившие изменения, можно было подумать (и многие думали), что политика окончательно освободилась от религии.

Большевики, новые самозванцы. Только в переломные моменты, в минуты волнения и тревоги, идет ли речь об индивидуальном или коллективном чувстве, слова начинают звучать в полную силу, раскрывают весь свой смысл. Именно в таких условиях родились слова «самозванство» и «самовластный» и именно тогда они стали использоваться как орудия обвинения. Мы встречаем их и в советское время. Ниже я приведу примеры использования слова «самозванцы» в раннесоветских источниках, которое как бы возвращают прошлое в актуальную повестку дня. В 1918 году в газете ЦК партии эсеров «Дело народа» читаем: «Помните: самыми большими демагогами-льстецами были всякого рода самозванцы, садившиеся на шею народа <…> Большевики демагоги. Они льстят народу, уверяя, что народ всесилен и может уже теперь начать социалистическую революцию». В 1921 году один молодой инженер писал Ленину, что, если ситуация в стране не улучшится, «труп Твой растащат по Москве, как труп Самозванца», намекая на эпизод трехвековой давности с Лжедмитрием I и грозя вождю той же участью. Одиннадцатого февраля 1924 года, спустя две с небольшим недели после смерти Ленина, киргизский отдел ОГПУ сообщал о смерти «самозванца», то есть Ленина, и что второй, то есть Троцкий, скоро последует за первым. В декабре 1929‐го некий Александр Присняков, попавший в жернова насильственной коллективизации и, как он утверждал, лишившийся всего, написал в «Крестьянскую газету», что «я власти нисколько не боюсь, не боюсь этих сволочей, разбойников самозванцев, оборванцев, мошенников, грабителей, разорителей всей России. <…> Долой жидов от власти, долой хулиганов, долой бывших каторжан <…> этих дураков грабителей обязательно прогонят с престола, которые засели нахалами, самозванцами…». Слово «самозванцы» стирает здесь всякое различие между прежними «разбойниками» и большевиками, между царским престолом и советской властью.

Обращение к Антихристу. Имя Антихриста веками сопровождало самозванство. После 1917 года оно стало чуть ли не обязательным элементом крестьянского дискурса и выступлений несогласных: «Советская власть не от Бога, а от Антихриста». Хотя восприятие этих слухов не везде было одинаковым, в большинстве случаев слухи вызывали беспорядки и затрудняли действия советской власти на местах по коллективизации. Образ Антихриста был частью мировосприятия прошлого, но всегда выступал провозвестником будущего. Через Антихриста народное толкование перемен объединяло будущее и прошлое в настоящем.

Сначала власти, а потом и историки обратили внимание на сходство упоминаний об Антихристе в СССР и слухов петровской эпохи. Историчность толков о Петре и слухов о советской власти должны быть рассмотрены в концептуальном контексте соответствующей эпохи. Только тогда можно подойти к этой аналогии не как к сходству антихристов XVIII века и 1930 года, а как к аналогии отношений, используя формулировку философа Поля Рикёра. Попробуем прояснить суть этих отношений.

Отождествление русских царей с Антихристом вскрывало деспотический и религиозный характер режима. В XX веке, когда уже имели место революция 1905 года и расширение политической сферы, старорежимные понятия самозванчества и Антихриста казались атрибутами прежнего строя, предшествовавшего современной форме политики. Однако запрос на активное использование образа Антихриста сохранился и после расширения политического поля в России. Экспроприации, репрессии, всевозможные поборы и произвол властей вызывали в памяти самые мрачные картины недавнего прошлого. Аналогия между колхозной и крепостной системами становится расхожим мотивом в разговорах крестьян. Но было бы ошибкой сводить тему Антихриста только к воскрешению этого пласта прошлого, ибо его образ заключал в себе и ближайшее будущее. В самом деле, когда мы спрашиваем себя о корректности этой аналогии, мы не можем оставаться только в рамках сравнения коллективизации и крепостного права, поскольку обращение крестьян к теме Антихриста было реакцией на насилие советской власти во имя коммунистического будущего. Наше вопрошание относится и к будущему, к будущему же было приковано и внимание общества, именовавшего власть Антихристом. Поэтому речь советского крестьянства, выворачивая наизнанку привычный ход времени, осмысливала прошлое из перспективы будущего, с опорой на диалектику прошлого и будущего и их пересечение в настоящем. Будущим-прошлым были одержимы все участники процесса коллективизации (для правительства это перспектива построения коммунизма, для крестьян – наступление Антихристова царства), но, имея за плечами определенный опыт, все они, по выражению Рикёра, были «затронуты прошлым». Однако «поле опыта» (Рейнхарт Козеллек) у всех разное. Что именно в будущем, предлагаемом правительством, заставляло крестьян выбрать из пространства своего опыта фигуру Антихриста?

БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ПРЕЗЕНТИФИКАЦИЯ ПРОШЛОГО

Религиозность. Легитимность коммунистического будущего обеспечивали «научные законы», единственным правомочным толкователем которых выступала партия. Согласно «марксистско-ленинской науке», рабочий класс должен был сохраниться и поглотить все слои общества, тогда как другие – исчезнуть в силу естественных экономических причин или по сознательному решению диктатуры пролетариата, то есть партии. Само общество, таким образом, перестает быть источником легитимности политической власти и предложенного ею проекта общества будущего. Отныне этим источником служили труды Маркса и Ленина, возведенные в ранг новой научной дисциплины, или теории, то есть тексты, которые были предшествующими и внешними по отношению к настоящей социальной практике и над которыми последняя не имела власти. Иными словами, имманентность, свойственная современной политике и целям революции, то есть земная легитимность власти, была отодвинута на второй план и заменена трансцендентной концепцией истории, но как ни парадоксально, рожденной в современной политике. Такая концепция тяготела к религии, но не к традиционной доктрине, которую проповедует Православная церковь, а к религиозности, лежащей в основе Коммунистической партии. Если, таким образом, трансцендентное являлось частью модерного и вторгалось в имманентное, призванное служить фундаментом современных политических концепций, значит, последние были не способны учесть современную политическую реальность во всей ее полноте. Иначе говоря, дополнительное осмысление советского опыта может не только способствовать пониманию его особенности, в частности специфики путей развития модерности в России, но и показать необходимость осмысления всей русской истории для расширения нашего понимания политической модерности вообще.

Крестьянство, как и большая часть населения России, было глубоко религиозно. Ему не пришлось предпринимать дополнительных усилий, чтобы принять трансцендентную мысль, близкую его мировосприятию. Религиозная сущность коммунистической власти лежала на поверхности. Народ непроизвольно ее признал, и власть, создав культ вождя, обнажила собственный религиозный характер. Бальзамирование тела Ленина как нельзя лучше подходит для анализа этой религиозности. Протоколы Комиссии по увековечиванию памяти В. И. Ульянова свидетельствуют о дебатах между противниками и сторонниками бальзамирования. Архив комиссии сохранил множество писем от населения, равно как и отчеты органов правопорядка о настроениях в обществе. Везде слышны откровенно религиозные нотки. Вот рабочий пишет, что «в 1917 году в лице Владимира Ильича Ленина обнаружился Спаситель мира» и что трудовой народ верит в своего Спасителя; вот курсант сообщает, что в деревне, где у него живут родственники, он видел портрет Ленина на стене рядом с иконой. 28 января 1924 года, через семь дней после смерти Ленина, сотрудник органов в отчете о политических настроениях, царивших среди делегатов, съехавшихся в Москву на похороны вождя и размещенных в одной из воинских частей, также отмечал отождествление почившего с Иисусом. На встрече политагитаторов с рабочими и крестьянами слышались «характерные со стороны рабочих и крестьян заявления, например: делегаты Харьковской губернии говорили, что Украина в товарище Ленине видит третье лицо [троицы]: первым был Христос, вторым был Карл Маркс и третьим товарищ Ленин». А вот взгляд образованного автора книги об истории мавзолея Ленина, которая была одобрена Политбюро ЦК КПСС и многократно издавалась и переиздавалась в советское время: «Скоро одиннадцать часов – момент открытия Мавзолея Владимира Ильича Ленина. Строже и более подтянутой становится площадь в эти последние волнующие минуты. Солнце, вставшее из‐за собора Василия Блаженного, заливает ее ясным светом, ласкает черно-красный камень Мавзолея <…>. Народ идет в Мавзолей, к вождю. Идут за верой <…>». Место, к которому тянутся солнечные лучи, освященные знакомым каждому собором, источник веры для страждущих! Мавзолей совершенно недвусмысленно помещался в религиозный контекст и соответствующим образом воспринимался. Члены комиссии сознавали религиозный контекст всего действа. Н. И. Муралов говорил: «Я считаю необходимым и политически выгодным устроит склеп именно так, чтобы все массы пролетариата и крестьянства могли видеть своего вождя». В ответ Ворошилов не стеснялся в выражениях: «Вся речь Муралова – это чепуха, я бы сказал позор <…> Дело не в трупе. Мне думается, что нельзя прибегать к канонизированию <…> крестьяне это поймут по своему – они мол богов разрушали, посылали работников ЦК чтобы разбивать мощи, а свои мощи создали». Дзержинский отвечал: «Что касается мощей, то ведь раньше это было связано с чудом, у нас никакого чуда нет»; потом добавил, что это «не культ личности, а в какой-то мере культ Владимира Ильича».

С одной стороны, советское руководство пыталось установить заслоны, не позволяющие истолковывать его решение в религиозном смысле. Дзержинский предложил запретить священнослужителям участвовать в церемонии прощания с телом Ленина, но Ворошилов ответил, что это политически невыгодно, потому что если у чеченцев, например, спросят, кого они хотят послать в Москву, то народные массы пошлют мулл. С другой стороны, хотя власти и делали врага из институционализированной религии, они упускали из виду народную религиозность. Дзержинский и большая часть членов комиссии и Политбюро не понимали предупреждения Ворошилова о возможной реакции крестьянства, а именно – вопрос о символическом аспекте Ленинского культа, хоть и религиозного, но нового, поскольку отныне он становился имманентным. Примечательны слова Бухарина на встрече Политбюро в октябре 1923 года, когда при обсуждении возможной скорой смерти вождя Сталин предложил бальзамировать тело Ленина: «Хотят возвеличить физический прах в ущерб идейному возвышению». Достаточно заменить слова «прах» на тело и «идейный» на политический – и получится формула политической истории России.

Икона олицетворяет Создателя. Теория и практика советской власти оказались близки с христианством. Приведем пример характерный пример.

«Осень сорок второго <…>. Лондон в огне <…>. Мы, четверо военных кинооператоров с разных фронтов, будем сопровождать морской караван в Англию и Америку <…>. Вдруг среди прохожих на Оксфорд-стрит мелькнуло знакомое лицо, военная фуражка со звездочкой: Людмила Павличенко – знаменитый севастопольский снайпер <…>. Я снимал ее в снайперской засаде среди цветущих яблонь под Севастополем <…>. Она возвращается из Америки с конгресса студентов. Рассказывает, как вызвали ее к Сталину.

– Ты знаешь меня хорошо. Я ничего на свете не боялась, хотя и бывало иногда очень страшно, но, когда меня ввели в Его кабинет, меня буквально заколотило, в ногах появилась слабость, даже не могу объяснить – подогнулись они сами, и я перед Ним очутилась на коленях. Так меня мама в детстве ставила на колени перед Николаем Угодником. Я даже, кажется, приложилась к Его руке. Хорошо, мы были одни. Он помог мне подняться. Он говорил мало, но я была так взволнована, что точно передать, что Он говорил, не могу. О геройстве, о подвиге, о патриотизме девушек на войне… Единственно, что я ответила ему: „Служу Советскому Союзу!“

Я даже не помню, как вышла от Него. На другой день я стала Героем Советского Союза».

В торжественности этой встречи Смертного с Небожителем со всей ясностью проступает (даже в кремлевском кабинете!) то сакральное пространство, которое большевики не предусмотрели. Такой разговор с глазу на глаз соответствует времени, начавшемуся задолго до 1917 года и материализовавшемуся благодаря традиционному жесту, который Людмила Павличенко совершает невольно, но который вводит в действие ритуал. Мало того, что коленопреклонение девушки перед Сталиным нарушало ее гражданское достоинство; вдобавок этот инстинктивно совершенный ритуал вносил диссонанс в ее поведение, которое, как она сама, вероятно, до этого думала, было основано исключительно на материалистических принципах. Однако канувшее в лету прошлое непроизвольно – девушка вспоминает о происшедшем задним числом – возрождается, наталкивается на ее идеологию, отвергается ее сознанием, вызывает у нее чувство неловкости: «Хорошо, мы были одни». Девочкой она узнала, что икона – олицетворение образа потустороннего. Взрослой, наедине с живым Сталиным, ей почудилось, будто она вновь стоит перед ликом Николая Угодника.

В 1975 году во время Полесской экспедиции некий московский этнолог, услышав в местном духовном стихе имя Миколы вместо имени Богородицы, которое, по идее, должно было там быть, спросил у сказителя «Кто такой Микола?» и получил ответ: «Микола сам Господь был». В 1983 году в ходе полевого исследования, проведенного в том же районе, выяснилось, что одна местная жительница, пожилая крестьянка, путала Николая II со Святителем Николаем, который в традиционной религиозной русской культуре по определению является чудотворцем, заступником и адресатом заговоров и молитв от всех болезней. Тогда, может быть, Сталин-Господь тоже чудотворец? В 1956 году на партийном собрании в Пролетарском районе города Калинина, где обсуждалась резолюция ЦК КПСС «О культе личности и его последствиях», вынесенная на основании известного антисталинского доклада Н. С. Хрущева, политическое подчас уступало место интимному. Один рядовой коммунист признался: «Я скажу и про себя, всегда думал, что Сталин это всё и всё он может сделать за нас, всех и во всем. Вот заболела нога у меня. Мне моя бабушка и говорит: скажи Юра три раза „Сталин“ – заживет нога. Вот до чего доходило дело. Сталин был и как снотворное: ложись спать и вспомни о Сталине».

Фигурой, которая была общим референсом для жителей России и во времена Николая I, и во времена Сталина, от полесских крестьян до героини войны, приглашенной в Кремль, стал Святитель Николай, «Господь», эталон, которым измерялась легитимность монарха и вождя. В поклонении вождю, в письмах советских граждан по случаю кончины Ильича, в смирении, угадывавшемся за словами бабушки партийца из Калинина, или, напротив, в недовольстве и бунтах советских крестьян общим было религиозное сознание. Крестьянин, возвестивший о приходе Антихриста, ставил себя в ту же систему координат, что и власть. С той лишь оговоркой, что, отождествляя советскую власть с Антихристом, этот крестьянин оспаривал ее легитимность, открыто поднимая на щит его антипода, Христа.

Наступление большевиков на политику. В прошлом имя Антихриста использовалось для обличения деспотизма и как свидетельство сакральной легитимности; в XX веке обращение к нему обнажило ряд смыслов, господствовавших до появления современной политики. Почему же этот устаревший лозунг столь часто брался на вооружение целым поколением крестьян в попытке оспорить легитимность советской власти, хотя это поколение вступило во взрослую жизнь уже в эпоху современной политики и активно участвовало в революциях 1905 и 1917 годов, то есть обладало разными воспоминаниями, а не только религиозной памятью? Иными словами, какой политический смысл олицетворял Антихрист после 1917 года? Политическая сфера, обособившись от религиозной в процессе революции 1905 года, была слишком нестабильна, а хаос, последовавший после октября 1917‐го и практически полностью разрушивший классовую структуру общества, показал всю непрочность модерной политики в России. Систематическая ликвидация классов советской властью, а также другие факторы подобного рода свели область политического к минимуму в то время, когда советской идеологии пришлось обратиться к религиозному. Следовательно, уподобление большевиков Антихристу устанавливало сходство между текущим отношением 1929 года, ассоциировавшим Антихриста с порядком, чуждым современной политике, и отношением, которое в прошлом соединяло Антихриста с неполитическим в современном смысле слова порядком (до XVIII века) или же порядком антиполитическим (XIX век). Вот первый уровень смысла, содержащийся в этой аналогии: коммунистическая власть закрывала современный политический горизонт, реанимируя домодерный политический опыт и собственно антиполитический опыт.

Я называю презентификацией тот механизм изменения, который выявляет, как говорил Козеллек, несовременное в современном, не вписываясь, таким образом, в жесткую модель «диахрония – синхрония». Советская власть презентифицирует домодерный политический порядок, а крестьянин отвечает ей тем же, вспоминая Антихриста. Ясно, что ни одна из этих презентификаций не может рассматриваться как разрыв. Ни тем более как преемственность. Ведь произошедшие изменения касаются обоих терминов аналогии 1930 года – и политического устройства, и Антихриста. Религиозное/деспотическое и антиполитическое презентифицировалось в СССР и тем самым видоизменялось. При Петре I свойственное термину «Антихрист» манихейство подразумевало идею открытого столкновения. Но, помимо несопоставимо большего числа жертв, воплощение этой идеи при советской власти отличалось по меньшей мере тремя не столь очевидными пунктами. Во-первых, целью насилия и террора в СССР было закрытие современного политического горизонта. Тем самым режим, может быть, сам того не сознавая, презентифицировал домодерный и антиполитический опыт. На фоне шока и страданий, вызванных государственным насилием, обращение к Антихристу и аналогия между Сталиным и Петром Великим позволяли вплести террор большевиков в ткань русской истории. В 1929 году эта аналогия спаивала воедино горизонт и опыт. Дистанция между опытом, проникнутым христианской идеей о спасении души, и неизвестным горизонтом, появившимся после революции 1905 года, мало-помалу исчезала. Ожидания, рожденные революцией, отныне выводились из опыта. Таким образом, элемент прошлого, казалось, исчезнувший навсегда, был реанимирован советским проектом, для которого в истории не могло произойти ничего принципиально неожиданного. Прошлое слилось с будущим.

СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИКА… И ВСЕ-ТАКИ ОНА ВЕРШИТСЯ

Политическое значение Антихриста в 1930 году. В той мере, в которой крестьянский опыт включал в себя современную политику – 1905‐й и дальнейшие годы, – обращение к Антихристу обнажало ахиллесову пяту нового режима. Тут-то и кроется второе различие с отдаленным прошлым. Ведь поскольку советская власть объявляла свои цели исключительно имманентными, она, вопреки себе самой, утверждала земной критерий легитимности для оценки действий режима. И наконец, третье различие: советский строй потому актуализировал прежние режимы, что сам являлся продуктом той современной политики, которую пытался разрушить.

Презентификация сделала образа Антихриста чем-то большим, нежели просто мифический персонаж, движущейся прямой дорогой к Страшному суду истории. Отныне он стал оборотной стороной прерванного современного политического опыта. Новый, советский горизонт ожиданий своим откатом назад видоизменил элементы прошлого. Антихрист 1930 года содержал в себе политическое как возможность. Возможность, которой, несмотря на репрессии, соответствовало социальное действие, стремление к политическому, проявлявшееся позднее, например, в призывах восстановить крестьянские союзы и Крестьянскую партию, звучавшие во время обсуждения в деревнях проекта новой конституции 1936 года. Пришествие Антихриста начиная с XVII века все откладывалось, но так как христианская доктрина относила горизонт ожидания к области потустороннего, к нереализованному пророчеству можно было обращаться вновь и вновь. Земной опыт, противоречивший этому пророчеству, ничего не менял: апокалиптические ожидания периодически возрождались, поскольку основывались на вере, не соприкасаясь с посюсторонним миром. Модерность столь глубоко изменила пространство опыта, что эсхатология перестала быть легко воспроизводящимся типом мышления. С приходом модерности произошло обособление нового горизонта ожидания, связанного с идеей прогресса. Прогнозы относительно конечных целей и их реализация стали элементами легитимации политического действия. Так что ожидания 1930 года представляются апокалиптическими лишь внешне: эсхатология утратила свою повторяющуюся структуру, которая защищала ее от земного опыта, ибо любые ожидания отныне были направлены на земной мир.

Политическое представительство. Эти новые перспективы объясняют суть еще одного различия между крестьянскими речами XVIII века и 1929–1931 годов. В революцию 1905 года среди нижегородских крестьян была распространена следующая идея: «Наш государь Колька ни на что не нужный. Мы изберем государя из своей среды на три года как волостного старшину». Идея избирать царя не нова, но в ту эпоху она приобретала особую популярность ввиду выборов в Думу. Изменился источник власти, который теперь относили к области социального. Февральская революция довершила перемену. Крестьянские депутаты от Костромской губернии заявляли, что выступают за полное народное право с выборным главою государства (президентом), а не с наследственным царем. В 1920‐е годы один несчастный угодил на Соловки за то, что его собратья, крестьяне Уренского района Костромской губернии, избрали его царем.

Представление об избираемости власти было неразрывно связано с идеей представительства. М. И. Калинин в 1930 году получил телеграмму следующего содержания: «Мы, рабочие подольских заводов, совместно с представителями рабочих московских заводов «Серп и молот», АМО и др., на состоявшемся 19‐го сего сентября собрании, в присутствии 273 человек <…>, ПОСТАНОВИЛИ:

Принимая во внимание, что за последние 2 года бесконтрольно-самодержавное управление Сталина привело государство к положению худшему, чем оно было в 1919 году, когда гений Владимира Ильича буквально из ничего и при наличии только что ликвидированных фронтов сумел восстановить до довоенных норм всю экономику страны. Принимая во внимание, что все достижения Ильича за 2 года преступной деятельности Сталина приведены к нулю, что Великая Социалистическая Страна и великое дело Социализма приведены к нулю, <…> что все самые отвратительные меры устрашения, применявшиеся царем-последышем, превзойдены непризнанным самозваным вождем пролетариата – Сталиным <…>, МЫ ТРЕБУЕМ:

Для сохранения власти пролетариата, представленного выбранными, а не самоназначавшимися (курсив мой. – К. И.) <…> людьми, – немедленно отстранить Сталина от участия в делах управления страной.

МЫ ТРЕБУЕМ предания его государственному суду за неисчислимые преступления, совершенные им против пролетарских масс <…>.

Мы обращаемся к вам <…>, чтобы вы избавили молодую Пролетарскую Страну от деспота, узурпировавшего власть <…> ».

Как при самодержавии многие битвы против царя велись во имя царя, так и при большевиках можно было восставать против режима во имя большевизма. Однако слово «самозваный» в корне изменило смысл по сравнению с тем, каким оно сохранялось со времени «Послания на Угру Вассиана Рыло» (XV в.). Для значительной части рядовых граждан Сталин был самозванцем не потому, что не являлся Божьим избранником, но потому, что не был избран пролетариатом – и следовательно, не мог его представлять. Разумеется, рабочие рассуждали в революционной логике и в терминах социального представительства: новая власть, по их мнению, должна была состоять из представителей рабочего класса. Крестьяне сделали следующий шаг, перейдя от социального представительства к представительству политическому. Им были ненавистны примазавшиеся к советской власти самозванцы, которые «только говорят, что выборы и выборные они, а на самом деле никаких выборов нет, они сами себя выбирают».

От физического тела монарха к политическому телу республики. Теперь перейдем к третьему, еще не разъясненному нами различию между образами Антихриста при Петре Великом и в эпоху коллективизации. В первом случае («Петр – Антихрист») с Антихристом отождествлялся сам царь. Эта аналогия несла в себе возможность, многократно реализованную за три столетия постоянных «явлений» самозваных «истинных царей». Во втором случае («Советская власть не от Бога, а от Антихриста») речь шла уже о власти, ее легитимности и критериях последней, что было чревато не столько выходом на сцену толпы самозванцев, которые стали бы эту власть оспаривать, сколько попытками добиться политического представительства. В данном случае мы видим конфликт, знакомый любому историку нового и новейшего времени, который выявляет иной уровень истинности высказываний 1929–1930 годов об уравнивании советской власти с властью Антихриста. Невзирая на сужение политического поля, на террор, на религиозность, на всеобщее вынужденное молчание, невзирая на настрой советского руководства, СССР, по подлинной и неослабной воле своих народов, оставался в лоне политического модерна, как бы ни был непрочен его фундамент. И когда молчание было наконец нарушено, заветное слово, столь много говорящее русскому сердцу, слово, заставлявшее плясать русскую историю под свою дудку, вернулось из небытия, чтобы занять свое место в системе понятий политического модерна; вернулось не иначе как во время дебатов 1990 года о кандидатах на пост президента СССР, страны, которая находилась на грани краха. «Были у нас президенты-самозванцы, – прозвучало в зале, – которые приходили незаметно. Один ушел тираном, второй ушел под насмешки, третий – с позором. Это Сталин, Хрущев и Брежнев».

Вилен Мартиросян, произнесший эти фразы, наверное, не думал, что через два десятка лет его список пополнится президентом, который якобы «послан России судьбой и Господом» и запрос на которого служит симптомом некоей неосознанной тяги к прошлому.

КОГДА ЗАКЛЮЧЕНИЕ НЕ ЗАКРЫВАЕТ ТЕМУ

В 1970 году молодой аргентинский студент спросил опального историка Михаил Гефтера: «Скажите, а отклонение от первоначального социалистического проекта начался с приходом к власти Сталина? – Дорогой, – ответил Михаил Яковлевич, – русская история слишком сложна, чтобы задавать ей простые вопросы. – Тогда с чего же начать? – Ну… по крайне мере с XVI века».

Как легко догадаться, тем студентом был я. И спустя полвека, став французско-аргентинским историком, я все еще стараюсь руководствоваться ответами Михаила Яковлевича. А в нашем повествовании пора поставить точку. Вначале мы реконструировали ряд практик управления и сопротивления; мы отбросили современные стереотипы, чтобы понять, каким образом народ разорвал связь с господствующим порядком и нащупывал путь к радикальным изменениям; мы также очертили границы, за которые этот протест не выходил, границы, навязанные практикой культурного и физического угнетения. Мы воссоздали многогранную политическую культуру, имевшую различные значения, но объединенную ее участниками в XV–XIX веках под словом «самозванство». Затем мы вернулись к этому слову в тот самый момент, когда в ХХ веке оно превратилось в современное политическое понятие. Но по мере того как мы следовали за словом и понятием во всех их взаимосвязях, перед нами проявилась политическая история России, не предвиденная в начале моего исследования и неожиданная по своему содержанию.

Читатель, дошедший до этого места в нашей книге, может с полным правом спросить, почему мы решили завершить книгу распадом Советского Союза. Действительно, и новой истории России термин «самозванец» употребляется как в архаическом смысле – например, коммунистической прессой (не могу отказать себе в удовольствии процитировать отрывок из стихотворения «Лжедмитрий», напечатанного в «Правде» от 8 мая 1993 года: «Не скользи в Кремле по кабинету, / В иностранных туфлях президент! / Ты такой размашистый и милый, / В рыночных кружениях перил / Проиграл ты братские могилы / И Победу нашу раздарил») и Православной церковью, – так и в смысле современном (некоторыми публицистами). На Ютубе есть несколько видеороликов, где доказывается, что нынешний президент России – самозванец, в то время как настоящий давно почил в бозе. Однако я ощущаю недостаток временной дистанции, которая позволила бы вынести взвешенное суждение о тех почти трех десятках лет, что прошли с момента распада Союза. И хотя к любым параллелям необходимо подходить с известной осторожностью, можно попробовать заглянуть в будущее, оглядываясь на прошлое, на факты, изложенные в нашем исследовании. Если в начале книги читателя могло удивить заявление бывшего вице-премьера В. Суркова о своем патроне, сделанное, вероятно, с ведома последнего («Я считаю Путина человеком, который был послан России судьбой и Господом в трудный для нее час»), теперь мы бы восприняли его слова без всякого удивления, вспомнив «легенды» о «царях-спасителях». Таким же посланником неба был и «государь Нечай», придуманный разинцами в XVII веке, и Александр II, который, за неимением вице-премьера, выбрал Бисмарка, чтобы через него поведать граду и миру о своих «скромных» притязаниях на место пусть не спасителя России, но «Божьего помазанника на земле».

У нынешних попыток урезать политическое пространство давняя история, основными факторами которой были: тотальное господство теологии и подчинение ей не только политики, но и пространства личного; антиполитическая стратегия царского режима; советская попытка лишить модерность ее политической составляющей. Чтобы не возникло недопонимания, повторю еще раз то, что было сказано в последней главе: я вовсе не утверждаю, что история самозванчества отличается преемственностью или что какие-либо перемены, например, те, что имели место с установлением советского или постсоветского строя, привели к разрыву традиции. Если ныне Иван Грозный пользуется популярностью в некоторых властных кругах, причина в том, что временная дистанция, как писал Поль Рикёр, – это «не мертвый интервал, но смыслообразующий переход». Последовательность наших действий и есть эффект истории, каждый из нас – результат прошлого и наша мысль возможна благодаря наследию прошлого, которое и проявляется в действиях субъекта истории. Ведь традиция, как писал Жан Гронден вслед за Хансом-Георгом Гадамером, не есть нечто, существующее вне сознания и способное появиться по прихоти политического лидера, чтобы он превратил его в объект рефлексии; это нечто, лежащее в подкорке, все время работающее как бы за сознанием. Тем не менее верность традиции – не повод игнорировать этот переход и отказываться от попыток подобрать к нему ключ, осознать его. Российские власти упорно от этого уклонялись, и последствия их действий известны. Сегодня существует очевидное несоответствие, более ощутимое, чем в прошлом, между притязаниями на роль Спасителя, посланного Богом, и обществом, переживающим серьезные социальные и культурные изменения. Смогут ли новые коллективные субъекты российской политики превратить притязания на богоизбранность в лебединую песнь самозванчества? В России время тянется долго, но тем более внезапными и резкими бывают перемены.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Полный список источников и литературы, использованных мной при работе над данной книгой, приводится в ее полном издании, опубликованном в Париже в 2015 году (Ingerflom C. S. Le Tsar, c’est moi. P.: Presses Universitaires de France, 2015). Все случаи самозванства и вообще упоминаемых фактов извлечены мною из архивов, прессы, опубликованных источников и научной литературы. Я не упоминаю в краткой библиографии архивные фонды, книги и статьи на семи языках, которые указаны в 999 примечаниях французского издания. Особенности серии, в которой выходит настоящее издание, обусловили крайне ограниченное число ссылок, дающихся в тексте. Я указывал источник всякий раз, когда речь идет об архивных данных – фактах или персоналиях. Ниже приводится список основных и важнейших работ по истории самозванчества в России.

Алексеев А. А., Нечаева Л. Ю. Воскресшие Романовы? К истории самозванчества в России XX века. Ч. 1. Екатеринбург, 2000; Ч. 2. Челябинск; Екатеринбург, 2002.

Вальденберг В. Е. Древнерусские учения о предельной власти. Пг., 1916.

Зицер Э. Царство Преображения. Священная пародия и царская харизма при дворе Петра Великого. М., 2008.

Живов В. М. Из церковной истории времени Петра Великого. М.: НЛО. 2004.

Живов В. М. Культурные реформы в системе преобразований Петра I // Из истории русской культуры XVII – начала XVIII века. Т. III / Ред. А. Д. Кочелев. М.: Языки русской культуры, 1996.

Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблема перевода. М.: Наука, 1987.

Короленко В. Г. Современная самозванщина // Короленко В. Г. Полное собрание сочинений. Т. III. СПб., 1913.

Лукин П. В. Народные представительства о государственной власти в России XVII века, М.: Наука, 2000.

Лихачев А. С., Паненко А. М., Понырко Н. В. Смех в древней Руси. Ленинград, 1984.

Мордовцев Д. Л. Один из Лже-Константинов // Отечественные записки. 1869. № 10.

Паненко А. М., Успенский Б. А. Иван Грозный и Петр Великий: концепция первого монарха // Труды отдела древнерусской литературы. Т. XXXVII. М., 1983.

Покровский Н. Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII веке. Новосибирск, 1974.

Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII в. // Исторические записки. Т. 31. М., 1950.

Усенко О. Г. Монархическое самозванство в России в 1762–1800 // Россия в XVIII столетии. Вып. 2. М., 2004.

Усенко О. Г. Новые данные о монархическом самозванстве в России в первой половине XVIII века // Минские чтения. Материалы научной конференции. Н. Новгород, 2005.

Усенко О. Г. Изучение российского монархического самозванчества: «ловушки», проблемы, перспективы // Самозванцы и самозванчество в Московии. Будапешт, 2010.

Успенский Б. А. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. I. Семиотика культуры. М., 1994. С. 75–109.

Успенский Б. А. Право и религия в Московской Руси //Россика. Русистика. Россиеведение. Кн. 1. М.: РГГУ, 2010.

Успенский Б. А. Царь и Патриарх. Харизма власти в России. М.: Языки русской культуры, 1998.

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. М., 1967.

Эйдельман Н. Я. Грань веков. М., 1986.

Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. М.: МИРОС, 1998.

Blumenberg Hans. La raison du mythe, traduit par Stéphane Dirschauer. P.: Gallimard, 2005

Blumenberg Hans. Paradigmen zu einer Metaphorologie. Bonn: Bouvier, 1960

Brown Peter. Society & the Holy in Late Antiquity. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1982.

Field Daniel. Rebels in the Name of the Tsar. Boston: Houghton Mifflin, 1976.

Fitzpatrick Sheila. Tear off the masks! Identity and imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Gadamer Hans-Georg. Wahrheit und Methode. Tübingen: J. C. B. Mohr, 1960.

Gadamer Hans-Georg. Gesammelte Werke. Vol. 3. Tübingen: J. C. B. Mohr (Paul Siebeck), 1993.

Michel Foucault. Dits et Écrits. Vol. IV (1980–1988). P.: Gallimard, 1994.

Koselleck Reinhart. Begriffsgeschichten, Studien zur Semantik und Pragmatik der politischen und sozialen Sprache. Frankfurt an Main: Suhrkamp Verlag, 2006.

Koselleck Reinhart. Zeitschichten. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 2000.

Koselleck Reinhart. Einleitung // Brunner O., Conze W., Koselleck R. (eds). Geschichtliche Grundbegriffe: Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Vol. I (1972–1992). Stuttgart: Ernst Klett Verlag.

Ricœur Paul. Temps et récit. Vol. III. P.: Seuil, 1985.

Rittersporn Gábor. Anguish, Anger and Folkways in Soviet Russia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2014.

Stalinism: New Directions. Rewriting histories / Ed. by Sheila Fitzpatrick. L.; N. Y.: Routledge, 2000.

Viola Lynne. Peasant rebels under Stalin. Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. NY: Oxford University Press, 1996.

Veyne Paul. Les Grecs ont-ils cru à leur mythes? P.: Seuil, 1983.

Zemon Davis N. Le retour de Martin Guerre. P., 2008.

Zemon Davis N. Remaking impostors: from Martin Guerre to Sommersby. L., 1997.

Примечания

1

В источниках XI–XVII веков это слово употребляется в нескольких близких друг другу значениях: 1) сделанный по своей воле, по собственному выбору. Подобный образ действия может оцениваться со знаком плюс: княгиню Ольгу называют «самозваной» потому, что она по собственному почину решила принять крещение. Можно также по своей воле стать мучеником; 2) пришедший без приглашения; 3) сам себя называющий (определенным образом).

2

Слово «самозванец» фигурирует в названиях многих опубликованных источников, однако оно было внесено туда задним числом издателями. Близкое по смыслу к «самозванцу» прилагательное «самонареченный» встречается (применительно к Лжедмитрию) в Чине венчания на царство Василия Шуйского.

3

«Временник» Тимофеева писался в течение нескольких лет. Та часть текста, где фигурирует слово «самозваных», появилась, вероятно, после 1606 г. Второй раз это слово встречается в главе, написанной во время шведской оккупации Новгорода, не раньше августа 1611 г. и не позднее января 1617 г.

4

По мнению Владимира Топорова и Вячеслава Иванова, повторение однокоренных слов, входящих в одну синтагму, отчасти сближает древнерусские юридические документы с фольклорными текстами; равным образом и фрагменты текстов древнерусского права, в которых лейтмотивом звучит некое ключевое слово, определяющее их тему, следует сближать с произведениями фольклора, в первую очередь с заговорами.

5

Две ремарки относительно этого обручения. В рассматриваемую эпоху венчание царя с Россией не стало предметом специальных исследований, как это было во Франции с вопросом о коронации/браке короля. Одна из причин этого – отсутствие в тогдашней России правоведов. Другая заключается в полисемии слова «венчание», означающего в том числе и собственно обручение (во время бракосочетания по православному обряду на голову невесты возлагают венок), отчего объяснения выглядели бы здесь излишними. Подобно своим предшественникам, Петр провозглашает, что Бог вручил (даровал, доверил) ему Россию, вручив ей его (обвенчав его с ней): как видим, в обоих случаях используется тот же глагол.

6

Перекресток (место пересечения дорог; крест, вызывающий ассоциации со словом «перекрестить», «повторно крестить») также считался владением Нечистого, где занимались наведением порчи и предавали земле тела самоубийц и неопознанные трупы. Когда Раскольников в «Преступлении и наказании» сознается Соне Мармеладовой в убийстве старухи-процентщицы и спрашивает, что ему делать, Соня говорит, чтобы он шел на перекресток, поклонился народу, поцеловал землю, а потом, поклонившись на все четыре стороны, во всеуслышание объявил о своем преступлении; только тогда Бог вернет его к жизни.

7

«Да в нашем же православии тяжутся нецыи же непрямо, тяжутся и поклепав крест целуют или образы святых и на поле бьются и кровь проливают, и в те поры волхвы и чародейники от бесовских научений пособие им творят: кудесы бьют и во аристотелевы врата, и в рафли смотрят и по звездам и по планитам глядают и смотрят дней и часов. И теми дьявольскими действы мир прельщают и от Бога отлучают, и на те чарования надеяся поклепца и ябедник не мирится и крест целует и на поле бьются и, поклепав, убивают» (Стоглав); «Да друга своего ябедника вывес, которой моея головы там искал научением сатаны» (Житие протопопа Аввакума). Известная пословица гласит: «Бог любит праведника, а господин (или: а судья, черт) ябедника».

8

Существуют, впрочем, и другие версии. На одном научно-популярном ресурсе можно прочитать, что в 1959 году Комиссия партийного контроля ЦК по итогам расследования пришла к выводу, что самозванкой Попова не была. Дочь Поповой тоже относит разбирательство к 1959 году.

9

Некий И. Сабуров, пензенский помещик, в письме в Петербург от 4 апреля 1861 года, адресованном А. Сабурову, характеризует как «дикое остервенение» недовольство крестьян условиями освобождения от крепостного права и несколько далее повторяет: «Народ дикий».

Content

Клаудио Ингерфлом
Аз есмь царь История самозванства в России

МОЙ ДОЛГ

ВВЕДЕНИЕ

ПРЕЗИДЕНТ – ПОСЛАННИК БОЖИЙ?

ДА ОН ЛИ ПОМАЗАННИК БОЖИЙ?

САМОЗВАНСТВО И МИСТИФИКАЦИЯ

ПРИЗРАК БРОДИТ ПО РОССИИ – ПРИЗРАК САМОЗВАНСТВА

ПРОШЛОЕ, НАРОД, ИСТОРИК

НЕПРИВЫЧНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ

Глава I. ЛЖЕДМИТРИЙ I И НАЧАЛО ЭПИДЕМИИ САМОЗВАНЧЕСТВА

РЕАЛЬНОЕ, СИМВОЛИЧЕСКОЕ И ВООБРАЖАЕМОЕ

ОТ СЛУХА ДО «ЯВЛЕНИЯ»

МАССОВАЯ ПОДДЕРЖКА ЛЖЕДМИТРИЯ I

ЦАРЬ УМЕР. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЛЖЕЦАРЬ!

ФУНКЦИЯ ЛЖЕЦАРЕВИЧЕЙ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

КАЗАЧЬЯ ВОЛЬНИЦА

Глава II. САМОДЕРЖАВНАЯ ВЛАСТЬ: ИНВЕРСИЯ ЗНАКОВ, НОРМ И ЦЕННОСТЕЙ

КАК РЕКОНСТРУИРОВАТЬ МИР, КАНУВШИЙ В НЕБЫТИЕ?

ИНВЕРСИЯ ЗНАКОВ

ЦАРЬ И ЮРОДИВЫЙ

СИМВОЛИЧЕСКИЙ ЯЗЫК ЦАРЯ

У ИСТОКОВ ЦАРСКОГО ТИТУЛА

ИНВЕРСИЯ КАК СПОСОБ УПРАВЛЕНИЯ

Глава III. ВЫМЫШЛЕННЫЕ РОДОСЛОВНЫЕ

РОДОСЛОВНАЯ ЦАРЯ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЕГО ТИТУЛА

РОДОСЛОВНЫЕ ЗНАТНЫХ ФАМИЛИЙ

СМЫСЛ МИСТИФИКАЦИЙ

Глава IV. ИЛИ ЦАРЬ, ИЛИ РАБ ЦАРЯ

КТО ТАКОЙ САМОДЕРЖЕЦ?

ГОСУДАРЕВ УДЕЛ

ЦАРСКИЕ ХОЛОПЫ

ПОЧЕМУ РУССКОЕ ДВОРЯНСТВО НЕ БУНТОВАЛО?

ПРИНАДЛЕЖАТЬ ЦАРЮ

Глава V. ИГРА В ЦАРЯ

ХОЛОПЫ ИГРАЮТ В ЦАРЯ

ИГРА НА ЗАПАДЕ И ИГРА В РОССИИ

ЦЕРКОВЬ И ИГРА

ЧТО ЗНАЧИЛО «ИГРАТЬ» НА РУСИ В XVI–XVII ВЕКАХ

Глава VI. КТО ТАКОЙ САМОЗВАНЕЦ?

ДВА ЦАРЯ

КТО ТАКОЙ САМОЗВАНЕЦ?

ИСТОРИЧЕСКАЯ АЛГЕБРА

Глава VII. АЗ ЕСМЬ ЦАРЬ

УМНОЖЕНИЕ «ГОСУДАРЕЙ»

ДМИТРИЙ ОБРЕТАЕТ ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ

ФУНКЦИИ МИСТИФИКАЦИИ

КОГДА НАРОД ДЕЛИГИТИМИЗИРУЕТ ЦАРЯ

Глава VIII. КАК НИЗЫ ЧУТЬ БЫЛО НЕ ИЗОБРЕЛИ СОВРЕМЕННУЮ ПОЛИТИКУ

МЯТЕЖНИКИ И КОЛДУНЫ

ПРЕСТУПНЫЕ ЗАКЛИНАНИЯ

СВОЕОБРАЗИЕ СТЕПАНА РАЗИНА

МАГИЯ СЛОВ

ГОСУДАРЬ БЕЗ ТЕЛА

НОВАЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ ВЛАСТИ

НА ПУТИ К МОДЕРНОСТИ

Глава IX. БОГ И АНТИХРИСТ В РОССИИ

РЕФОРМА РУССКОЙ ЦЕРКВИ

ОБЩЕНИЕ С БОГОМ

БОГОИЗБРАННОСТЬ

ДВЕ ИПОСТАСИ АНТИХРИСТА

АНТИХРИСТ РАСЧЛЕНЕННЫЙ

АНТИХРИСТ АКТУАЛЬНЫЙ

Глава X. ОСВЯЩЕНИЕ ИНВЕРСИИ, ИЛИ РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ВСЕШУТЕЙШЕГО И ВСЕПЬЯНЕЙШЕГО СОБОРА

СГЛАЖИВАНИЕ ВРЕМЕНИ

ЧУВСТВО ДЕЖАВЮ

НЕУДАВШАЯСЯ СИМВОЛИЧЕСКАЯ КАСТРАЦИЯ ПЕТРА

ВЕРНОСТЬ, ВСЕЦЕЛО ОСНОВАННАЯ НА ВЕРЕ

ПРЯМОЙ ВЫХОД НА БОГА

НАСТОЯЩИЙ ИЛИ ПОДСТАВНОЙ?

РОССИЙСКАЯ ВЛАСТЬ В ШУТОВСКОМ ОБЛИЧИИ

ПЕТР I – АНТИХРИСТ

Глава XI. И ПОВЕНЧАЛ БОГ РОССИЮ С «ПАХОМОМ ПИХАЙ ХУЙ МИХАЙЛОВЫМ»

ЦАРЬ, ХОЗЯИН ДОМА

…И ВЛАДЫКА РОССИИ

РУССКАЯ ПЕРСОНИФИКАЦИЯ И ФРАНЦУЗСКАЯ АБСТРАКЦИЯ ВЛАСТИ

ВЫХОД ЗА РАМКИ НОРМЫ

ФАЛЛОС-ПРАРОДИТЕЛЬ

ПЕТР ВЕЛИКИЙ И ВОЗРОЖДЕНИЕ САМОЗВАНЧЕСТВА

Глава XII. ВЕРА В ДЕЙСТВИИ

КОЛДУН, ЗНАХАРЬ И ТРАНСЦЕНДЕНТНАЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ САМОЗВАНЦЕВ

ТЕЛЕСНЫЕ ОТМЕТИНЫ И ИНЫЕ ПРИЗНАКИ ПОТУСТОРОННЕГО

Глава XIII. ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ ОТ ПРЕСТОЛА

ЛЕГЕНДЫ И СЛУХИ

БЕСЧИСЛЕННЫЕ СЫНОВЬЯ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

НЕСЧАСТНЫЕ ЦАРЕВИЧИ: ПЕТР II И ИВАН VI

«ЖЕНСКОМУ ПОЛУ ЦАРСТВОВАТЬ НЕ ПОДОБАЕТ»

ЧЕРЕДА ПЕТРОВ III

ПУГАЧЕВ: ЦЕПНОЕ РАСПРОСТРАНЕНИЕ САМОЗВАНЧЕСТВА

ПЕРЕЛОМ

Глава XIV. ИСКУШЕНИЕ НАСЛЕДНИКА ПРЕСТОЛА

СТРАДАНИЯ НАСЛЕДНИКА

НЕСКОНЧАЕМАЯ ВЕРЕНИЦА ЛЖЕЦАРЕЙ

ПАВЕЛ I И ЕСТЬ ПУГАЧЕВ?

Глава XV. САМОДЕРЖЕЦ = САМОЗВАНЕЦ

А ИМПЕРАТОР-ТО ГОЛЫЙ!

НАРОД ОТКРЫВАЕТ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ТЕЛО ЦАРЯ

ПОЛИТИЧЕСКАЯ УГРОЗА САМОДЕРЖАВИЮ И САМОЗВАНСТВУ

НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

СОЦИАЛЬНЫЙ БАНДИТИЗМ

Глава XVI. В ТЕНИ ГОГОЛЯ: БЛЕСК И НИЩЕТА САМОЗВАНСТВА

ГОСПОДАМ СКУЧНО

ОПАСНАЯ МАНИЯ

ГОЛОДАЮЩИЙ КРЕСТЬЯНИН

РЕВИЗОР, ХЛЕСТАКОВ И ДРУГИЕ

САМОЗВАНЧЕСТВО КУСАЕТ СЕБЯ ЗА ХВОСТ

Глава XVII. КАКОМУ СВЯТОМУ СЕБЯ ПОСВЯТИТЬ?

ЛЖЕАРХИЕРЕИ И ИСТИННЫЕ ЛЖЕАРХИЕРЕИ

ЦАРСТВО БОЖИЕ НА ЗЕМЛЕ

ЖУЛИКИ СЛЕТАЮТСЯ

Глава XVIII. НАДЗИРАТЬ, НАКАЗЫВАТЬ, ЛЕЧИТЬ: ЛЕГИТИМАЦИЯ САМОЗВАНСТВА

АГЕНТЫ ОХРАНКИ И ПОЛИЦЕЙСКИЕ

СУДЬИ И ПРОКУРОРЫ

СВОБОДНЫЕ ПРОФЕССИИ

Глава XIX. ЗАКОНЫ ИСТИННЫЕ И ЛОЖНЫЕ

«ИСТИННЫЙ» И «ЛОЖНЫЙ» МАНИФЕСТ

«ИСТИННЫЕ» И «ПОДЛОЖНЫЕ» УКАЗЫ

Глава XX. «ЭМИССАРЫ» ИМПЕРАТОРА

САМОЛЕГИТИМАЦИЯ НАРОДА

УТРАТА ЛЕГИТИМНОСТИ ЭМИССАРОВ ИМПЕРАТОРА

«УМИРАЕМ ЗА БОГА И ЦАРЯ»

НАСИЛИЕ КАК КРИТЕРИЙ ЛЕГИТИМНОСТИ

Глава XXI. ОСОБЫЙ ДЕНЬ, ИЛИ ВСТРЕЧА «ПЕРЕДОВОГО» ДВОРЯНИНА С «ОТСТАЛЫМ» МУЖИКОМ

КРЕСТЬЯНСТВО ВДОХНОВЛЯЕТ РЕВОЛЮЦИОННО НАСТРОЕННЫХ ДВОРЯН

ОТГОЛОСКИ ВОССТАНИЯ И НАРОДНАЯ МЫСЛЬ

Глава XXII. ПРОКЛЯТЫЙ ВОПРОС

ДВА ЯЗЫКА

НАРОДНИЧЕСТВО

ЧИГИРИНСКОЕ ДЕЛО

ЮНЫЙ ДВОРЯНИН МИХАИЛ БЕЙДЕМАН

ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС

КРЕСТЬЯНЕ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Глава XXIII. АНТИПОЛИТИЧЕСКАЯ ВОЛЯ САМОДЕРЖАВИЯ И РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ОТКРОВЕНИЯ АЛЕКСАНДРА II

ОТ САМОЗВАНСТВА К РЕВОЛЮЦИИ

НОВЫЕ ГРАЖДАНЕ И РОЖДЕНИЕ ПОЛИТИКИ

Глава XXIV. К ОРУЖИЮ! ЗА ЦАРЯ И СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ!

ПРИСУТСТВИЕ ПРОШЛОГО В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИИ

ЛОЖНЫЕ ЦАРИ И ЦАРЕВИЧИ ВО ВРЕМЕНА СОВЕТСКОГО СОЮЗА И НЫНЕ

СЛУХИ

СОВЕТСКИЕ САМОЗВАНЦЫ

Глава XXV. БЫТОВОЕ САМОЗВАНСТВО В СССР

ГЕРОИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

ГЕРОИ ВОЙНЫ

ЛЖЕКОММУНИСТ

Глава XXVI. КАКУЮ ИСТИНУ ВЫРАЖАЛО САМОЗВАНСТВО ПРИ САМОДЕРЖАВИИ

НАРОД, КОТОРЫЙ НЕ УМЕЕТ ДУМАТЬ

ВЛАДЕТЬ НЕ СВОИМ ЗНАНИЕМ

Глава XXVII. КАКУЮ ИСТИНУ ВЫРАЖАЛО САМОЗВАНСТВО В СССР

АПЕЛЛЯЦИЯ К ПРОШЛОМУ ВО ИМЯ БУДУЩЕГО

БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ПРЕЗЕНТИФИКАЦИЯ ПРОШЛОГО

СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИКА… И ВСЕ-ТАКИ ОНА ВЕРШИТСЯ

КОГДА ЗАКЛЮЧЕНИЕ НЕ ЗАКРЫВАЕТ ТЕМУ

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания