Ранняя осень

Ранняя осень

Повесть

Человек — песчинка, но он чувствует в себе трепет вселенной.

Джордано Бруно

Глава первая

Трое суток Гордей не выходил из мастерской. Не собирался домой и сегодня.

Все эти дни он слонялся из угла в угол по огромной комнате, то бросая мимолетный взгляд на развешанные небрежно по стенам этюды и наброски, то листая торопливо первую попавшуюся под руки книгу, то останавливаясь у продолговатого — в полстены — окна, мутного от натеков дождя. Лишь к большому холсту на мольберте, наглухо задернутому синим тиком в кровоточащих пятнах от сурика, не подходил художник. Он старался не замечать громоздкого полотна, хотя все время только о нем и думал.

Через силу жуя замаслившийся ломтик сыра, Гордей прошел в дальний угол мастерской, где обычно за обветшавшей со временем ширмочкой переодевались натурщицы, и тут внезапно остановился перед небольшим, косо висевшим холстом Нестерова «Одиночество».

Почему-то сейчас, как никогда, растрогала Гордея эта картина большого русского мастерства. Словно бы глазами окаменевшей в ожидании женщины, стоящей на высоком берегу, глядел он в необъятную даль заречного простора с неброской тускло-алой полоской заката, слегка притушенной у самого горизонта сиреневатой дымкой. Он даже не помнил, когда машинально опустился на колченогий стул, обхватив руками колено.

«Какое нежное, какое чуткое отношение к русской природе», — думал Гордей, с ненасытной жадностью вглядываясь в необъятные просторы одинокой, такой милой сердцу нестеровской Руси.

Это полотно преподнес художнику тесть — известный в стране археолог. Передавая зятю обвязанный шершавой шпагатинои пакет, сухонький, тщедушный старик с косматой головой доброго лешего весело сказал:

— Счастливый, Гордей, ты человече! Не всегда выудишь в нашем антикварном этакое! Ей-бо, не всегда!

И потирая вечно красные, в синих жгутах прожилок натруженные руки — мужичьи руки, он добавил:

— Другому подавай бы сюда Пикассо или Матисса, а тебе — знаю — по душе придется наш русак Нестеров!

Вдруг Гордей, охнув тихо, откинулся на спинку заскрипевшего стула. И прижал к правому боку ладонь. Тупая, сосущая боль. Отпустит ненадолго и снова возьмется за свое. И так, бывает, сосет и сосет часами. А потом сгинет куда-то. Сгниет недели на три, художник и забудет о ней, треклятой, а она в самый неподходящий момент снова напомнит о себе.

Осторожно встав и все еще не отнимая руки от правого бока, он поплелся к несуразному старому дивану, накрытому ярко-пестрой марокканской дорожкой. Лег, проглотив таблетку. Закрыл глаза. И так пролежал пластом — как ему показалось — целых две вечности. А перед глазами с неотступной навязчивостью переливались волнами — одна сочнее и ярче другой — радужные полосы.

Казалось, Гордея захлестывают волны неправдоподобно-фантастического моря. Еще миг-другой, и они подхватят и понесут его, зыбко, усыпляюще покачивая, понесут в неведомую даль, к неведомым берегам — должно быть, тоже неправдоподобно-фантастическим, где ласковые как котята львы играют с черномазыми ребятами, а на могучих баобабах растут невиданных размеров самые сладкие в мире плоды…

Открыв глаза, он с опаской поглядел на потолок. Сказал, не узнавая своего голоса:

— После той поездки мне долго потом снилась разная неправдоподобная чертовщина… Да и теперь еще случается.

Боль в боку стала постепенно утихать, но он все еще не решался даже пошевелить пальцем. Лежал, уставясь вверх на расплывчато-сероватое пятно с рыжими крапинами. С тех пор как Гордея стали мучить странные боли в боку, принуждая подчас в разгар работы бросать палитру и кисть и коротать в нерадостных раздумьях томительные часы на старом диване, пятно на потолке, раньше им совсем не замечаемое, то забавляло, то тревожило, а иной раз приводило и в ярость.

Как-то раз глядел-глядел художник на коварное пятно во время затянувшегося приступа, проклиная в душе и чертей, и святых, и вдруг вместо пятна на потолке возник образ Спаса Ярое Око с древней иконы Успенского собора Московского Кремля — суровый и гневный…

Вскоре Гордей задремал, а когда очнулся, с потолка ободряюще закивала ему веселая отчаянная березка, возможно, та самая, что безбоязненно стояла на краю обрывистого Жигулевского утеса. Босоногим отроком Гордейка частенько взбирался на этот мало кому доступный утес на вершине Соколиной горы. И с замирающим от восторга сердцем парил вольной птицей над неоглядными волжскими просторами, так манящими к себе юную, ничем не искушенную душу.

Сейчас же вот, когда Гордей вдруг снова с грустью подумал о том, жгуче захватывающем путешествии в Африку, на которое он возлагал такие надежды, перед взором естественно и просто, как на экране кинематографа, стали возникать лохматые пальмы с резко зелеными, прямо-таки отлакированными листьями, белые минареты с острыми шпилями, устремленными в небесную высь — безмятежно-ясную, умиротворяющую…

* * *

Просторная площадь с ржавыми старинными пушками. Длинное приземистое здание, обращенное к площади глухой стеной, — королевский дворец. Вокруг дворца шеренги пеших и конных гвардейцев. На гвардейцах кроваво-алые суконные камзолы и бело-зеленые тюрбаны. То тут, то там сверкают сабли и пики. Застоявшиеся арабские скакуны — горячие, нервные — бьют по мостовой звонкими копытами. И лишь неподвижны, как деревянные идолы, королевские гвардейцы. Лица их черны, непроницаемы.

За шеренгами расфранченных гвардейцев стоят, обливаясь потом, полицейские в жестких плащах. За какие грехи в сияющее это утро облачили блюстителей порядка в резиновые вонючие плащи?.. Позади унылых полицейских толпятся горожане. С каждой минутой толпа все разрастается и разрастается. Многим хочется поглазеть на даровое зрелище, не столь часто встречаемое теперь даже на востоке.

Под арочными сводами дворцового здания распахнуты настежь ворота, охраняемые усиленной стражей. Ожидается выезд короля на богослужение в мечеть. Мечеть возвышается неподалеку от дворца — в конце площади. До нее не спеша можно дойти за пять — семь минут, приготовления же к пышной церемонии длятся целых полтора часа.

Рядом с Гордеем переминается с ноги на ногу грустный молчаливый араб в заношенном бурнусе неопределенного — не то грязно-горохового, не то табачного — цвета. Араб держит за тонкую смуглую ручонку девочку лет шести.

Отец с дочуркой стоят на площади, видимо, давным-давно. Притомившись на солнцепеке, девочка начинает жалобно хныкать, теребя отца за рваную полу бурнуса.

Изредка араб ласково проводит шершавой ладонью по нечесаной голове дочери, говорит ей тихо что-то утешительное, но проходит сколько-то минут, и девочка снова заводит свою невеселую песенку. Она успокаивается лишь после того, как отец достает из глубокого кармана кусочек пресной лепешки. Можно подумать, будто девочка получила не завалявшуюся в кармане очерствевшую лепешку, а леденцового петушка: она сосет ее, жмуря карие, увлажненные слезами, глаза.

Внезапно над площадью разносится протяжный, леденящий душу вопль:

— О-о-о-й! О-о-о-й!

Несколько полицейских во главе со своим не в меру разжиревшим начальником топают мимо художника в сторону никому не угрожающих пушек. Это оттуда доносятся гортанные крики.

Забывая об осторожности, Гордей вместе с другими любопытными бросается в гущу суматошной, жаркой толпы.

Заметив впереди себя гида — длинного, худущего араба, кажется, уже побывавшего в адском пекле, Гордей протискивается к нему.

— Видите старую женщину? — кричит гид, когда художник трогает его за руку. — Она намеревалась обратиться к королю с какой-то просьбой. Но ее задержали… смотрите, смотрите: она вырывается!

Размахивая над седой простоволосой головой длинными руками, бугристо-мозолистыми, много поработавшими на своем веку, старая берберка исступленно кричит, страшная в своем отчаянии.

Запыхавшийся полицейский начальник, обливаясь потом, сам пытается утихомирить взбунтовавшуюся женщину. Но она вдруг отталкивает его и, собрав последние силы, разъяренной тигрицей бросается на гвардейцев, преграждающих ей дорогу.

Отчаянной старухе так и не удается прорваться на дворцовую площадь — тускло-серую, дышащую зноем бескрайних пустынь. Ее хватают за руки дюжие свирепые молодцы.

Гордей не видел, что было дальше. Подбежали еще полицейские. Дубинками они стали разгонять толпу. С минуты на минуту на площади мог показаться король, и полицейские спешили навести порядок.

Хмурые, молчаливые люди расходились неохотно. Лишь один пожилой араб в добротном суконном бурнусе, обращаясь к гиду советских художников, говорил елейно дребезжащим голосом:

— Разве можно в священный месяц рамадана тревожить по пустякам короля? Ведь он сейчас молиться будет за нас аллаху…

И человек притворно шумно вздыхал, возводя к небу лицемерные очи:

— И за нас, и за всех несчастных…

В этот миг над площадью рассыпается трескуче-сухая барабанная дробь. И взоры всех обращаются к дворцовым воротам.

Проходит минута, другая. И вот из ворот выплескивается вереница старцев в белом. За вереницей служителей аллаха стража выводит королевских скакунов в дорогих праздничных седлах. Потом показывается золоченая королевская карета. В эту карету, так похожую на кареты русских царей, запряжены белые холеные иноходцы.

Карета бесшумно катится между рядами гвардейцев с черными окаменевшими лицами. Кричит толпа, приветствуя властителя страны, застывшего в торжественной неподвижности, как бы тоже окаменевшего.

Глава вторая

Там все было необычно — в знойной этой Африке: ярко, сочно, броско. Типажи сами просились на холст. Знай пиши и пиши в свое удовольствие!

И Гордей лихорадочно работал целыми днями под палящим нещадно тропическим солнцем. В Москву привез около трех десятков этюдов и портретов — радостно возбужденный, несказанно довольный благополучно закончившимся путешествием.

Нетерпеливо развертывая плотную бумагу, в которой были упакованы бесценные — как тогда ему мнилось — этюды — к будущему полотну, он скромно, слегка хмуря белесые брови, резко выделявшиеся на кофейно-медном от загара лице, говорил жене, пытаясь скрыть обуревавшие его чувства:

— Старался вроде бы… тратил себя не жалея, а шут его знает — удалось ли хоть что-то схватить?

Галина Митрофановна, в последние годы после смерти отца — большого знатока живописи — ставшая ценителем и критиком Гордеевых работ, сидела в старинном — петровской поры — кресле, положив ногу на ногу, и выжидательно улыбалась, поднося то и дело к тонким сиреневым губам дорогую папиросу.

Первый же этюд, написанный Гордеем на арабском рынке — цветастые парусиновые палатки, праздно снующие туда-сюда толпы людей в живописных национальных одеждах, ослики с тележками, до верху нагруженные фруктами и овощами, в изобилии произрастающими на этой щедрой земле, — был встречен Галиной Митрофановной одобрительными возгласами:

— Бесподобно! На меня повеяло… как бы точнее выразить?.. зноем Сахары, и — без преувеличения — этакой натуральной азиатской дикостью!

Еще больше хмурясь и в душе проклиная затасканные, ничего не выражающие словечки мадам (так в последнее время про себя называл он жену), художник приставил к стулу следующий холст: негритянские хижины на берегу лагуны с голенастыми пальмами, подобострастно кланяющимися безбрежному всемогущему батюшке океану.

Восторгу Галины Митрофановны снова не было границ. Когда же Гордей показал последний холст — портрет черномазого мальчишки с тяжелой гроздью бананов на плече, жена выразила желание немедленно начать переговоры с Домом ученых, где у нее были связи, об устройстве выставки африканских работ мужа.

— Нет, нет! — художник протестующе вскинул руки. — К чему неразумная спешка? Мне время надо, чтобы со стороны посмотреть… Ведь все привезенное мной — беглые наброски.

Доставая из коробки новую папиросу, Галина Митрофановна осуждающе посмотрела на мужа выразительными, словно спелые сливы, глазами, так заворожившими когда-то Гордея.

— Где твое честолюбие? Тебя же опередят другие, более ловкие.

— Пусть! Пусть опережают! — отрезал, багровея, Гордей. — Искусство не скачки. Оно не терпит спешки.

Спустя месяца два после возвращения из Африки, когда некоторые прыткие его собратья, вместе с ним разделившие все тяготы этого путешествия, с лихорадочной поспешностью готовили выставки своих произведений об экзотических странах, Гордей как-то утром просматривал газеты. И как часто бывает — совершенно случайно наткнулся на одно коротенькое сообщение, возможно, не всеми даже замеченное.

«Вот тебе и на! — удивился про себя художник. — Короля убили… того самого! Всего-то раз в жизни довелось увидеть живого короля, и его уже нет».

Заметка заканчивалась сообщением о том, что в африканском королевстве началось народное восстание против монархического строя.

В то утро на клочке ватмана и появился первый — пока еще смутный — набросок к будущей картине «Последний выезд короля».

Несколько месяцев работал Гордей над эскизами к картине. У него накопилось до сотни карандашных набросков, изображающих и вздыбившихся бешено иноходцев, и молодого араба, бросающего гранату в завалившуюся на бок золоченую карету, и свирепых охранников с пиками и обнаженными саблями. Была продумана и композиция картины, но дальше этого работа не сдвинулась с места… К концу же года он прямо-таки возненавидел и привезенные из Африки этюды, и многочисленные наброски и эскизы к задуманному полотну.

«Схватил всего лишь внешнюю сторону, — думал с горечью художник. — А вовнутрь, в души людей заглянуть не сумел. И природу тоже… Увлекся дешевыми эффектами, и получились пейзажи холодными, прилизанными. А ведь вроде бы наблюдал старательно, работал в поте лица от зари до зари».

Он трудно переживал свою неудачу с «Последним выездом короля». Все опостылело, все было немило. Месяца четыре он не брал в руки ни карандаша, ни палитры с кистями, валяясь целыми днями в мастерской на старом диване.

В один из тех тоскливых дней и случился с ним впервые странный этот приступ. Боль в боку длилась несколько минут, а потом больше года не давала о себе знать.

Неизвестно, когда бы кончилась мрачная, упадническая полоса в жизни Гордея, не загляни в тишайший переулок — обитель художника — надежный друг Левка Козырев. Гордей познакомился с Левкой, теперь уж Львом Андреевичем, сразу же после войны в студии имени Грекова. Он-то, Козырев, как и в былые годы, шустрый, громогласный, в потертом кожане, похожий больше на комиссара с известной картины Петрова-Водкина, чем на солидного живописца, и уговорил «бороду» поехать в мае с группой бывших студийцев на этюды к морякам Севастополя.

Московских художников севастопольцы встретили радушно.

В первые дни пребывания в легендарном этом городе, солнечно-ласковом, зеленом, с бодро шагающими всюду — и по бульварам, и по улицам, и по переулочкам — молодыми загорелыми моряками, Гордей лишь ко всему внимательно приглядывался. Но посещая военные корабли, художник не вынимал из кармана альбома для карандашных набросков. И, словно бы он не живописец, а дотошный журналист, настойчиво расспрашивал матросов, командиров о их службе, учебе, письмах из дома и лишь к концу третьей недели вдруг принялся за работу с яростной одержимостью, как бы стремясь наверстать упущенное время.

Уезжал он от гостеприимных черноморцев с десятком холстов. Тут были и жанровые сценки, и портреты, и пейзажи.

В ноябре в Доме Советской Армии была устроена выставка работ художников, побывавших весной в Севастополе. Из пяти полотен, представленных Гордеем на выставку, три заслужили всеобщее одобрение — и собратьев по кисти, и критиков-искусствоведов, и публики. Особенно же пришелся всем по душе небольшой пейзаж.

Перед зрителями до самого горизонта — пепельно-сизого, струившегося зноем, расхлестнулась холмистая севастопольская земля, обильно политая кровью храбрых русских моряков многих поколений. Каменистая, не щедрая на растительность земля эта сейчас, в благодатный май, была по-праздничному нарядна: от края и до края в алых маках. Маки горели, точно лампады. А посредине полотна возвышался полуразрушенный дзот — память о незабываемых героических сражениях советских воинов с гитлеровскими захватчиками. Тут же, вблизи дзота, небрежно брошены на примятую траву матросская бескозырка и легкая, совсем воздушная, голубая девичья косынка. Они — молодой, еще, возможно, безусый морячок и его юная подружка, приехавшие на прогулку в район Малахова кургана или Сапун-горы, только что отошли от дзота и вот-вот снова вернутся… Пред этим-то пейзажем, полным света и воздуха, и толпились зрители.

Раз как-то Гордей приехал в Дом Советской Армии за час до открытия выставки. И увидел в непривычно пустом зале друга своего Льва Козырева. Тот стоял, чуть сгорбясь, у пейзажа «Маки под Севастополем».

Козырев крепко взял Гордея за руку, повыше локтя, и горячо, нетерпеливо зашептал на ухо:

— Ты теперь понял, в чем была твоя неудача с африканскими работами?

Гордей с любопытством покосился на друга.

А тот продолжал — все так же шепотком, будто кто-то мог подслушать их в гулко безлюдном зале:

— Пусть скажут, что Козырев тысячу раз неправ, я же на своем настаиваю: Африку, Австралию или там Латинскую Америку… можно ли эти страны глубоко познать нашему художнику за две-три недели? Иные возразят: а Верещагин, а Рерих? Отвечу: великие художники годы отдали изучению Востока. Годы, повторяю! И ты, моя сивая борода, мужественный человек, за что полюбил я тебя еще крепче! Разумно поступил, отказавшись от замысла написать картину на африканский сюжет. Помнишь, пять — восемь лет назад в разных музеях и салонах столицы, да и не только у нас в Москве, но и в других городах, устраивались многочисленные выставки живописцев, побывавших в Индии, Африке, Азии? Ну, а что осталось в памяти? Припомни-ка? Кажется, один Чуйков? Не так ли?.. Замечу к слову, Пластов, твой земляк, тоже побывал в разных странах, в том числе и в Египте, но ни одного из привезенных оттуда холстов не выставлял! Говорил: «Что-то не то у меня получилось. Холодность во всем какая-то, скованность».

— Откуда ты знаешь, что говорил Пластов? — чуть бледнея, спросил Гордей.

— Да случайно в журнале одном недавно наткнулся на беседу старика с корреспондентом, — ответил Лев Андреевич, еще крепче сжимая руку товарища. — А вот эти твои севастопольские полотна… другое дело! Тут все тебе родное: и улыбчиво открытое лицо старшины первой статьи Усилина, и грозные корабли на рейде в закатный час, и каменистая земля эта, такая, наверно, бурая, выжженная в июле солнцем, но, повторяю, — наша, усыпанная гильзами и осколками снарядов. И воспринимаю я этот твой холст не только как пейзаж. С полотна смотрит на меня история Родины: ее прошлое, ее настоящее, ее будущее. Да, Гордей, и ее будущее!

Козырев потупился. Чуть же погодя сконфуженно пробормотал:

— Извини… за скучнейшее сие разглагольствование. По глазам вижу — сам ты во всем превосходно разобрался.

Вскоре после закрытия выставки ряд работ Гордея был репродуцирован в столичных журналах, а пейзаж «Маки под Севастополем» приобрел солидный областной музей.

И надо бы снова куда-то поехать, как например укатил на родной свой Север неугомонный друг Лев Козырев, а он не укатил, занялся черт знает чем! С выцветших от времени фотографий писал портреты умерших тридцать, пятьдесят лет назад деятелей науки, а то и только что преставившихся чьих-то любимых жен или мужей. Пользовались спросом и салонные натюрморты: томные букеты из роз, георгинов, гладиолусов, непременно поставленные в солидные хрустальные вазы.

А раз как-то по рекомендации Галины Митрофановны в мастерскую пожаловал адмирал в отставке — высокий старик с усами Буденного. Адмиралу хотелось оставить на память многочисленным внукам свой портрет в парадной форме с тщательно выписанными орденами и медалями, полученными им за долгую службу.

— Уж постарайтесь, чтобы награды… награды чтобы, это самое, поярче получились! — сказал старик, когда художник предложил ему присесть в плюшевое кресло.

Гордею вначале что-то пришлось не по душе в этом бодрящемся старце с негнущейся спиной — не то его тяжелый взгляд из-под густых, кустистых бровей, не то презрительно оттопыренная нижняя губа — он и сам даже не мог понять, что именно.

«Какое мне дело до внешности этого человека, — говорил себе художник, углем нанося на холст контуры лысой, продолговатой головы. — Валентин Серов… тот ради больших гонораров не гнушался писать и миллионеров с поросячьими рожами, и прожженных адвокатов, похожих на шакалов, и всяких там расфуфыренных графинь да княгинь. А членов царской фамилии? Хотя клятвенно божился, что люто ненавидит своих клиентов».

К чести адмирала, он всегда точно — минута в минуту — являлся в назначенный Гордеем час. Спустя какое-то время художник уже не тяготился присутствием старика, иногда забавлявшим его веселыми житейскими историйками.

Работал над портретом старательно, но после каждого очередного сеанса почему-то все больше и больше оставался неудовлетворенным сделанным. По-видимому, он не мог «вжиться в образ» — как бы сказал иной бойкий искусствовед, из тех бойких всезнаек, которые считают, что лишь они, только они могут досконально разобраться в творчестве любого живописца. Портрет адмирала близился к завершению, когда как-то днем в мастерскую позвонила Галина Митрофановна.

— Твой адмирал скоропостижно скончался, — проскрипела она подобающим случаю скорбным голосом. — И надо ж такому случиться!

Гордея неприятно поразило это известие. Завтра старик должен был приехать, как предполагал художник, для последнего позирования. В тот — последний раз, три дня назад, адмирал ни на какие недуги свои не жаловался и был в преотличном настроении.

— Ты что молчишь? — прокричала в трубку Галина Митрофановна. — Ты меня слышишь?

— Да, — отрывисто бросил Гордей и отошел от аппарата.

Спустя месяц, а возможно и чуть позже, позвонил сын адмирала. Он намеревался приобрести портрет отца.

— К сожалению, портрет остался незавершенным. Предстояла еще значительная работа, — сказал художник. — И я не могу уступить вам незаконченный холст.

— Ты с ума спятил? — возмутилась жена, узнав об отказе Гордея продать портрет. — Работал, работал и вдруг отвергаешь честно заработанный гонорар! А нам… а мне сейчас так нужны деньги на путевку в Карловы Вары.

Но художник остался непреклонным.

После этого случая Галина Митрофановна долго на него дулась, она на время прекратила даже устраивать свои «приемы», на которые обычно приглашала людей влиятельных и обеспеченных — возможных покупателей картин мужа…

Прошедшей зимой неутомимая мадам «подбросила» Гордею тему для «грандиозного полотна», как она изволила выразиться, к предстоящему пятидесятилетию мужа.

— У тебя есть превосходный пейзаж «Маки под Севастополем», — говорила не спеша, чуть в растяжечку, Галина Митрофановна. — Почему бы тебе, Гордей, не использовать фон этого пейзажа для индустриального полотна? Кончилась война, и на месте боев возводится какой-то комбинат или… комплекс предприятий. А на самом переднем плане этакие мускулистые комсомольцы разбирают полуразрушенный фашистский… м-м… дзот. Под ногами у них — маки, маки, маки. — Галина Митрофановна помолчала, давая мужу возможность оценить ее предложение. — Мне представляется: ты создашь оптимистическое полотно. Такие картины всегда производят колоссальный общественный резонанс!

* * *

Приступ миновал. Гордей открыл глаза, посмотрел прямо перед собой.

Ненастные сентябрьские сумерки нахально заползали в мастерскую через большое окно.

«К чему, к чему бередить старые раны, когда новых хоть отбавляй? — спросил себя художник и решительно опустил на пол ноги. — Пойду-ка проветрюсь. Врач прописал ежедневные длительные прогулки».

Глава третья

Мастерская Гордея помещалась на третьем — последнем — этаже старого кирпичного дома в тишайшем переулке на Ново-Басманной.

Спускаясь по лестнице — пологой, полутемной, даже днем безлюдной, художник осадил назад шляпу, не спеша застегнул на все пуговицы плащ-пальто, такое сейчас свободное, готовясь попасть под дождь — моросящий нудно вот уже ровно как неделю.

Когда же он вышел из подъезда, лицо обдало жгучим, захватывающим дух, ветром.

«Уж не снег ли собирается?» — повел плечом Гордей.

Над шпилем высотного здания у Красных ворот кучились тяжелые белесо-лиловые облака, набрякшие стужей. Жухлые кусты сирени в палисаднике, отягченные обильной влагой, клонились к чугунной решетке. Под ногами, на мокром асфальте, шуршали жестко кленовые листья.

Художник поднял с тротуара большой — с ладонь — опаленный багрянцем лист. Вздохнул. А ведь неделю назад кудлатые клены, думалось, совсем не ждали холодов.

По улице, всегда шумной от спешащих в сторону вокзалов машин, Гордей медленно зашагал к любимому им пятачку-скверику между Ново-Басманной и Каланчевской, снова погрузившись в невеселые свои думы.

Вот и скверик. Это здесь, напротив Министерства путей сообщения, стояла жалкая, изъеденная непогодой известняковая копия «Сезонника» Шадра.

«Почему бы вместо прочерневшей от копоти статуи не водрузить бронзовый подлинник? — подумал художник. — К чему он пылится в запасниках Третьяковской, какая от того польза?»

В сумеречной, заунывно шумящей на ветру аллее Гордей столкнулся с человеком, нечаянно наступившим ему на ногу.

— Вы меня чуть не сшибли, — с досадой пробормотал художник, намереваясь пройти мимо, но повстречавшийся вдруг проговорил — не к месту радостно:

— Гордей Савельевич!.. Экая неожиданная встреча!

Лишь глянув повнимательнее в лицо молодого человека — длинного до нелепости, с этюдником в левой руке, улыбающегося с искренним радушием, Гордей тоже обрадованно сказал:

— Неужто Петя?

— Он самый!

— Ты что — болен?

— Не-эт, до этого ли мне! — усмехнулся невесело Петя, сын знакомого художника графика. Года два назад отец женил своего Петю на дочери директора одного из крупнейших столичных универмагов. — Я сейчас, Гордей Савельевич, если так можно выразиться, нахожусь в абстрактном положении, — помолчав, добавил молодой человек.

— То есть? — не понял Гордей.

Петя взял в правую руку этюдник, а левую глубоко засунул в карман негреющего плащика. Поежившись от пронесшегося по скверу холодного вихря, все так же невесело усмехнулся:

— На положении изгоя.

Художник кивнул:

— Давай пройдемся.

Стараясь, приноровиться к размеренному шагу художника, молодой человек некоторое время шел молча.

— Отец, как я теперь понял, избавиться от меня хотел, когда надумал женить… сам-то я и не помышлял об этом, — заговорил он натужно и сбивчиво. — Отец полагал, видимо, что мне повезет так же, как в свое время ему повезло, когда он женился на младшей дочери старика историка. Ученый вскоре умер, и отец с легкомысленной матушкой принялись разматывать направо и налево доставшуюся после старика библиотеку… ценности невероятной! Сам отец сказывал: несколько полок занимали древнейшие рукописи и книги пятнадцатого и шестнадцатого веков. Ряд лет они жили на широкую ногу. Ведь после тестя, кроме большой библиотеки, и картины старых мастеров остались. Но семейство моей ненаглядной… да уж лучше не распространяться на эту тему… извините меня, Гордей Савельевич! Одно добавлю: они думали, раз я Суриковское окончил, значит, деньги лопатой буду грести! А получилась осечка. Больше шестидесяти рэ я не получал на керамическом заводе. Да и оттуда зимой выжили.

— Ты ведь, Петя, помнится мне, пейзажи раньше писал? — спросил Гордей.

— Я и сейчас пишу. Я природу, знаете, как люблю? Выходной — этюдник в руки, и на электричку… да куда-нибудь в лес, в деревню — подальше от города. Нынче вот тоже весь день под Звенигородом провел.

— Не носил лучшие свои работы в комбинат?

— Носил, да их и смотреть не стали. Когда, мол, в Союз художников примут, приходите. — Чуть поколебавшись, Петя разоткровенничался напропалую: — Я раз даже… уж это между нами, Гордей Савельевич! Хорошо?.. Я даже раз, тайком от своих тигриц, прошелся по всем подъездам дома. Солидный дом, десять подъездов, и публика живет… тоже солидная. С этюдами своими, конечно.

— И как? Продал что-нибудь?

— Где там! Если б я эстампы предлагал по трешке за пару… а полсотню платить за пейзаж — жуть как разорительно!

Еще помолчали, прохаживаясь по безлюдному из-за плохой погоды скверу. Ветер не смолкал, безжалостно срывая с ясеней последние листья, стлавшиеся под ноги.

— На завод устраиваюсь, — сказал Петя. — Художником в клуб. Да директор клуба целый месяц водил за нос: то его днями на работе не бывает, то он чем-то неотложно занят.

— Директор твой в годах? — спросил Гордей Савельевич.

— Нет, молодой. Да уж теперь, кажется, все на мази. На этой неделе, может, приступлю и к работе… А вы к чему осведомились о возрасте директора клуба?

Художник с усмешкой рассказал: будучи студийцами, они с Львом Козыревым пытались раз получить заказ на оформление одного из павильонов известной в столице выставки. Но как ни заявятся в дирекцию выставки, а главного художника нет и нет. Когда же он будет — никто из подчиненных не знал. Наконец Козырев раздобыл домашний телефон главного. Позвонили. Подошла к телефону теща. И по простоте душевной сказала: «Вы, ребятки, через недельку наведайтесь на выставку. Он, Семен-то Яковлевич, орден себе схлопатывает к шестидесятилетию. Ему сейчас не до вас».

Петя расхохотался.

— Ну, и потеха! «В «Крокодиле» такое не прочтешь!

Начинало крапать.

— На этюды ездишь… правильно делаешь… руку набиваешь, — как-то нескладно заговорил Гордей. — Недавно в одних воспоминаниях прочел… Архипов признавался: «Люблю прислушиваться, как степь по вечерам разговаривает…» — И вдруг спросил: — Ты, Петя, в этих краях по делу какому-то? Я тебя не задерживаю?

— Я, Гордей Савельевич, у друга школьного на Каланчевке сейчас обитаю.

— У друга?

Молодой человек кивнул.

— Ага. Они оба — и Эдуард, и жена его — славные ребята. А разве я вам не сказал, что еще весной сбежал из богатых хором?.. Сунулся было к отцу, а он и на порог не пустил. «Ты — свинтус! — сказал. — Неблагодарный шалопай! В такую семью его устроил, а он фортели разные выкидывает!» И дверь перед носом захлопнул. «Куда, думаю, деваться?» Приезжаю к другу, а он и глазом не моргнул: «Устраивайся как дома!» А Майка даже рассмеялась: «Я с самого начала была уверена: не ужиться Петьке с этими мещанками!»

Художник посмотрел на часы.

— Пойдем, Петя, поужинаем в каком-нибудь ближайшем кафе: скоро уж семь.

— Спасибо. Меня Эдуард с Майкой — это уж точно — домой ужинать ждут, — сказал молодой человек, — По случаю воскресенья Майка обещала кулебяку с капустой испечь.

Грустно, про себя, улыбнулся Гордей: счастливый все же человек, этот Петр! Его вот ждут, даже собираются домашней кулебякой угостить. Гордея же за все годы жизни с Галиной Митрофановной ни разочку не попотчевали ни пирогом, только что вынутым из духовки — румяным, пышущим жаром, ни блинами с похрустывающими краями — прямо со сковороды… Неожиданно даже для себя художник спросил Петю:

— Денег тебе дать? Много у меня нет, а на краски…

— Ни в коем случае! — закрутил головой Петя. — Я на той неделе… мы вместе с Эдуардом ходили вечерами на железку подрабатывать. Грузчиками на товарной станции заделались. И я теперь обеспечен и красками, и картоном. — Передохнув, он торопливо продолжал, как бы боясь, а вдруг Гордей его остановит: — Я век не забуду… как вы меня тогда — первокурсника — окрылили. Помните, я по совету отца к вам приехал со своими этюдами?.. Просмотрели внимательно мою мазню, сказали: «А у вас, юноша, нога уже в стремени! Не мои это слова — Дега их сказал когда-то начинающему Гогену, но они вполне применимы к вашим пейзажам». И прибавили: «Продайте, пожалуйста, мне этот холстик». Я предлагал пейзаж в подарок, а вы…

Гордей похлопал молодого человека по спине — легонько так, ласково:

— Ну, ну, Петя… не надо!

Они стояли у перехода к высотному зданию, а позади них возвышался в неярком свете прожекторов Лермонтов, похожий на ученика профессионально-технического училища.

«Поеду-ка ванну приму, — сказал себе художник. — Мадам где-нибудь в гостях, у домработницы выходной, и в квартире ни единой живой души. А потом закуплю чего-нибудь из съестного и вернусь в мастерскую».

Петя проводил художника до входа в метро. И тут, при расставании, Гордей спросил его:

— У твоего друга Эдуарда телефон есть?

— Да. В общем коридоре.

— Неважно. — Художник протянул молодому человеку записную книжку. — Черкни на всякий случай. — И когда тот вернул поистрепавшуюся книжицу, добавил, крепко пожимая холодную Петину руку: — Живешь рядом, а вечерком не заглянешь… Нехорошо!

Петя как-то обалдело затараторил:

— Спасибо, да я… да я все стеснялся. А теперь уж…

— Беги, беги! — засмеялся весело художник, стряхивая с лохматой бороды мелкие дождинки. — Похоже, снова вот-вот начнет хлестать!

Глава четвертая

Прихожая, называемая Галиной Митрофановной холлом, была освещена двумя бронзовыми канделябрами с рубиновыми колпаками венецианского стекла. Канделябры возвышались над посудной горкой, заставленной оскаленными черепами.

Нервные дамочки, впервые появлявшиеся в профессорской квартире, взвизгивали преувеличенно испуганно при виде горки черного дерева, не менее старинной, чем тяжелые канделябры.

Приветствуя гостей, Галина Митрофановна поясняла, как бы между прочим, улыбаясь чуть-чуть снисходительно и чуть-чуть высокомерно:

— Память о моем дорогом отце. Антропология была его второй профессией.

Бесшумно притворив массивную дверь, Гордей Савельевич чутко прислушался. Возможно, уходя из дома, мадам забыла погасить свои адские светильники? И тут из глубины огромного кабинета тестя раздался голос — вкрадчиво-журчащий, с едва уловимой хрипотцой:

— Пожалуйста, выслушайте меня. Кажется, никто не отрицает его… м-м… недюжинного таланта? Не так ли?.. А новое, только что законченное им полотно? Аполлинарий Аркадьевич в восторге! Да, да, он на днях был в мастерской. Предсказал картине успех на осенней выставке. И — как вы думаете — в свой предстоящий юбилей разве он не достоин звания заслуженного художника? Многие его коллеги такого же мнения, хотя он сам ни во что не ставит свое творчество… Простите, я еще не кончила. Нескромно… наверное, до неприличия нескромно говорить вам об этом. Но есть обстоятельство, чрезвычайно важное… я бы прибавила — с трагической окраской. Надеюсь, это только между нами?.. Ведь он тяжело болен. Без-на-дежно болен. Потому-то и хочется, чтобы Союз художников достойно отметил… Да, это как-то скрасило бы последние месяцы его жизни.

«Ну, и ворона-пустозвонка! О ком это она раскаркалась так речисто?» — спросил себя Гордей, оказавшись невольным свидетелем телефонного разговора жены. Он все еще не знал, что ему делать: снимать ли пальто, или уйти так же тихо и незаметно, как вошел в квартиру? Встреча с мадам его не радовала.

Последняя фраза Галины Митрофановны — она чуть не рыдала, — ошеломила художника:

— Умоляю вас — пожалейте меня несчастную… Я так была предана Гордею!

«Оказывается, она обо мне печется. Меня… хоронит!» — едва не вскричал возмущенно Гордей.

Не помнил он, как покинул квартиру, как, забыв вызвать лифт, утомительно долго спускался вниз с шестого этажа, то и дело спотыкаясь на ступеньках. Даже выйдя из подъезда на улицу, ветрено-дождливую, с отражающимися расплывчато в мокром асфальте фонарями, первые минуты не помнил, куда бредет. Лишь, на углу, у аптеки, заметил, что ему надо в противоположную сторону, и повернул назад.

На площади перед входом в метро чернела суетливая толпа, раздавались милицейские свистки.

— Граждане, пропустите «скорую»! — кричал баском молодой старшина. — Расходитесь, граждане!

Укатила белая машина «скорой помощи», разбрызгивая лужи.

— Что-то произошло? — Спросил Гордей кургузую школьницу с портфелем, вприпрыжку бежавшую от редеющей толпы.

— Пьяницу машина задавила! — весело и беззаботно прокричала девчонка, таща за руку подружку. — Помчались домой, Милка, все интересное кончилось!

— И ни чуть не так! — возразила вторая девчонка. — Не он был пьяный, а шофер!

— Кого же задавили? — снова спросил художник, обычно не проявлявший любопытства к уличным происшествиям.

— Старика одного… лет тридцати! — досадливо выпалила кургузая. — Вот привязался!

Гордей посмотрел на убегающих резво девчонок. Может быть, он ослышался? Нет, не ослышался. Кургузая так и сказала: «Старика лет тридцати задавила машина!»

Усмехаясь горько, художник подумал: «А я для этих шустрых синиц, видимо, уже дед? Или даже прадед?.. Не зря, оказывается, мадам собирается меня хоронить».

Минуя гостеприимно распахнутые двери метро, он свернул за угол и вошел в кафе — стеклянный куб, сверху до низу запотевший от сырости.

Точь-в-точь такое вот заурядное кафе с голубоватенькими непромытыми столами на алюминиевых ножках-раскоряках изобразил один преуспевающий живописец.

В кафе было холодно, накурено, пусто. Лишь вблизи стойки сидели три подвыпивших лохмача.

«А не лучше ли отправиться в дежурный гастроном? Купить пару бутылок кефира, чайный сырок, и — в мастерскую?» — спросил себя Гордей, в растерянности озираясь вокруг.

Но его уже заметила молодая дородная буфетчица.

— Смелей, смелей подходите сюда! — закричала она властно баритоном. — Я девушка ручная, некусачая!

Безусые парни загоготали, а художник, пламенея лицом, послушно поплелся к стойке.

Весь еще охваченный смятением, обволакивающим его как туманом, он машинально кивал, когда буфетчица бойко выкрикивала; «Коньяку сто пятьдесят?», «Сосисек порцию?», «Кофе пару стаканов?..» Щелкали и щелкали оглушительно, точно стальные, костяшки на невидимых из-за стойки счетах.

И вот Гордей уже сидел одиноко за вымазанным горчицей столиком, а перед ним дымились пухлые свиные сосиски с горкой перепревшей квашеной капусты, два стакана с остывшим кофе и коньяк, налитый тоже в граненый стакан — липкий и кособокий.

Поднося ко рту пахнущий самогоном стакан, художник с тоской спросил себя: «За что же я пью? За помин своей души? Или… за новую жизнь?»

Мерзкую обжигающую жижу он выпил сразу, словно заправский алкоголик, хотя до этого года два в рот не брал спиртного. И потянулся за ломтиком хлеба. И, как неисправимый пьянчуга, жадно его понюхал…

Выйдя из кафе, Гордей не спустился в метро, а направился к себе в мастерскую пешком. Не близок путь от Смоленской площади до Красных ворот, и его это не пугало. На родине, бывало, Гордею ничего не стоило отмахать по лесам и перелескам пятнадцать — двадцать километров!

Не крапало. Лишь резкий сырой ветер сдирал безжалостно с тротуара прилипшие к асфальту листья, вознося их к непроглядно-мглистому небу.

Садовое кольцо, обычно шумное в любой час суток, забитое до отказа вечно спешащими куда-то машинами, сейчас было неестественно пустынным. Редко встречались и пешеходы.

Ничто не мешало Гордею думать. И он шагал и шагал не спеша, глубоко засунув в тесные карманы пальто руки. Может быть, впервые за последние годы жизни в Москве художник никуда не торопился, словно впереди его ждало бессмертие.

* * *

Он включил осветительные приборы — все, какие были в мастерской, и, не раздеваясь, направился к мольберту.

Рывком сбросил с картины покрывало. Пристально вглядываясь в полотно, точно перед ним на мольберте стояло чужое, неизвестное доселе произведение, Гордей чуть отступил назад… Шаг за шагом удалялся он от мольберта, пока не наткнулся на кресло — то самое, на котором не так давно величественно восседал престарелый адмирал, а совсем еще недавно — приятельница жены, длиннущая особа с длиннущим именем — Владлена Валериановна.

И тут художника охватил какой-то знобящий жар.

«Ну и остолоп, раздеться даже забыл!» — руганул он себя, нетерпеливо хватаясь за борт наглухо застегнутого на все пуговицы пальто. А бросив на пол шуршащее пальто и шляпу, мешковато опустился в кресло, чувствуя себя совершенно разбитым. Шляпа, пританцовывая, колесом покатилась через всю мастерскую, но художник этого не заметил.

Закрыл ладонями лицо — все в липкой испарине. И не шевелясь, долго-долго сидел в неудобной этой позе, опершись локтями о колени…

Спать Гордей лег поздно, под утро, после того, как запрятал злополучную свою картину в кладовку, безжалостно пройдясь по холсту вдоль и поперек мастихином.

Ночью его мучили кошмары. Размахивая лопатами, два дюжих плакатных молодца, обнаженных до пояса, перемахнув через груду бурого щебня — здесь когда-то возвышался фашистский дзот, решительно двинулись на художника, оторопело пятившегося от них к двери.

Другой сон был пострашнее первого. Гордей подправлял кистью громоздящиеся к безоблачному небу на заднем плане полотна заводские корпуса, когда розоватая эта громада внезапно устрашающе качнулась, словно от сильного землетрясения, чтобы через мгновенье обрушиться тяжелыми глыбами на своего творца.

Очнулся художник от собственного — душу раздирающего — крика.

Наступал тягостно-печальный, как и накануне, чахоточный рассвет.

Отирая рукавом ночной сорочки холодный пот со лба, он потерянно простонал:

— Уезжать надо… не мешкая. А то в этой темнице я с ума сойду.

Смежил устало веки. Лежал, скованный сонным полузабытьем. Когда же прояснилось сознание, Гордей спросил себя: «Неужто иссяк живительный родник, питавший меня с колыбели? Да разве меня одного? Народ в нашей Ольговке… Во всех Жигулях не было искуснее плотников, бондарей, гончаров. На всю Волгу славились и наши лоцманы. Да и бабы и девки не отставали от мужиков. Невесомые пуховые платки ольговских мастериц без труда можно было протянуть через обручальное кольцо. Горазды они были и кружева плести, и половики ткать. — Вздохнул. — Моим первым наставником был дед Игнатий. Зимой, бывало, он мастерил прялки. Иные доски покрывал тончайшим резным узором, другие расписывал яркими картинками: щеголеватыми уланами на разгоряченных рысаках, купчихами вальяжными, распивающими чаи».

Когда художник вновь устремил свой взгляд на клубившиеся за окном косматые дегтярно-пепельные облака, ему уже мерещилась родимая Жигулевская сторонка.

По снежному увалу лепятся избы, сараи, банешки, четко вырисовываясь на пламенеющем печным жаром небосклоне. Зеркально-светлое, негреющее солнце только что опустилось за ближайший от Ольговки седокудрый лесок. А зимние сумерки не дремлют, они по-воровски крадутся к деревеньке со всех сторон, и уже засинел густо склон крутого сугробистого оврага.

По узкой вьющейся тропинке из оврага неспешно взбирается вверх статная молодка. На ней негнущийся шубняк цвета лучных перьев. Голова повязана белым пуховым платком. На коромысле мерно раскачиваются полные ведра ключевой воды. Палящ к ночи январский морозец, и сыпучий снег скрипит под валенками молодки — звонко, певуче.

«Ольговские родники славились на всю округу, — сказал про себя художник. — Ни на какие ситро или там морсы никогда в жизни не променял бы целебную нашу водицу! В летний зной на косьбе или на уборке — опрокинешь ковш зуболомной родниковой благодати, и всю усталость с тебя как рукой снимет! — Поворошил курчавую, с проседью, бороду. — Я в ту зиму окромя «Январских сумерек» — с молодайкой в шубняке, написал еще пять холстов: «Холодное солнце», «Жигулевские кряжи», «Ледяное безмолвие», «В пургу» я… А может, не шесть, а только пять?.. Нет, конечно, шесть! Шестым был портрет… ее — Аннушки портрет! Боже ты мой, как летит время, и что творится с моей памятью? Неужели в последние эти годы до дикости очерствела моя душа? Иначе как бы я мог забыть свою Аннушку — такую бескорыстно-преданную — не побоюсь прибавить — святую девушку, мою первую и мою последнюю любовь!»

Глава пятая

В начале мая собирался Гордей в Жигули. Пароходом. Осенью мать выдала замуж внучку Таню, жившую у бабушки чуть ли не с трехлетнего возраста. Сразу же после свадьбы молодожены укатили куда-то на север, и мать осталась одна в большом пустом доме с высоченными березами под окнами.

Всю зиму мать жаловалась в письмах на нездоровье. Умоляла своего младшенького и сейчас — единственного, оставшегося в живых, навестить родное гнездо. Быть может, писала она, встреча эта окажется последней между матерью и сыном.

Но Гордей не уехал домой не только в мае, но даже и поздней осенью. Около четырех месяцев ушло на исправления панно внушительных размеров для Дома Советской Армии одного из западных военных округов, над которым работал с группой художников студии Грекова.

Наконец панно было принято, и Гордей поспешно стал готовиться к отъезду на Волгу. И тут позвонили из художественного комбината, предлагая срочную работу. По мнению Галины Митрофановны, от выгодного заказа грешно было отказываться. И он снова на время отложил поездку в Ольговку, отправив матери перевод на полсотню рублей и телеграмму, клятвенно обещаясь быть дома в самое ближайшее время.

В ноябре из Ольговки пришло коротенькое письмецо. Написала его по просьбе матери какая-то Аня. Варвара Федоровна по дому делает все сама, хотя у нее и трясутся руки. Она ни на что не жалуется, ей хочется лишь поскорее увидеть сына.

Махонькая эта писулька на листике из ученической тетради была согрета незримым душевным теплом. Крупные и, ровно колобки, круглые буквы показались художнику издавна знакомыми. В самом конце листика Гордей прочел:

«Прошу и я вас: приезжайте, пожалуйста, не мешкайте!!!»

Три восклицательных знака не на шутку встревожили Гордея, и он тотчас засобирался в дорогу.

Уже тогда — на шестом году их совместной жизни — Галина Митрофановна зорко просматривала всю корреспонденцию Гордея. Прочитав письмо из Ольговки, она твердо заявила опешившему мужу:

— Я тоже поеду. Никогда не видела Волги, да и… м-м… да и с матерью твоей надо же когда-то познакомиться! Но обожди недели две: мне вот-вот должны закончить в ателье новую шубу.

Гордей рвался домой — сердце подсказывало: «То-ропись, не опоздай!» Потому-то и принялся он решительно отговаривать жену от неуместной сейчас поездки с ним: не весна, не лето, время позднее — того и гляди нагрянут морозы, а добираться от станции до деревни придется на попутном грузовике… Но Галина Митрофановна и слушать ничего не хотела, «Поеду и поеду с тобой!» — капризно твердила она.

Стучался в двери Новый год — снежный, студеный, а жена все продолжала ездить в ателье к примерке, каждый день заявляя Гордею, не находившему себе места: «Потерпи еще чуток. Разве не видишь: я сама нервничаю!»

Уже стремительно катилась под откос первая неделя января. Однажды под вечер, когда Гордей только что вернулся домой с художественного совета и не успел даже раздеться, в прихожей раздался пронзительный звонок. Принесли телеграмму: «Выезжайте немедленно».

Проклиная и жену за ее вздорное упрямство, и себя за непростительное малодушие, он схватил чемоданишко и — сам не зная зачем — припасенный с весны дорожный этюдник и опрометью выбежал из квартиры. А часа через полтора отбыл в Сызрань на первом подвернувшемся поезде.

За Москвой заколобродила поземка, И чем дальше от столицы уносился в мглистые ранние сумерки неухоженный этот поезд, метель все набирала и набирала силу.

В купе еще не согрелось, постели не были застланы, о стакане горячего чая не приходилось и мечтать, и Гордей полез на свою верхнюю полку. Уснул сразу — крепко, будто провалился в преисподнюю.

Очнулся он далеко за полночь. В первое мгновенье даже не мог понять, где находится. Над головой, в непроглядной темнотище, ревело и завывало, грузное тело его бросало из стороны в сторону, снизу, из той же пещерной тьмы, доносился звериный храп.

«Боже, да ведь я домой еду, к матушке!» — подумал Гордей. А чуть погодя вновь погрузился в липкое, как патока, беспамятство, измученный последние месяцы неотвязчивой бессонницей.

До Ольговки Гордей добрался лишь на четвертые сутки в полдень.

Дороги были занесены сугробами, машины не ходили. Взял Гордея с собой лесник, привозивший на станцию командированного. Как и Гордей, лесник отсиживался все эти дни у городских знакомых, пока над Самарской лукой неистово буранило.

Даже выносливому Ветерку, соловому мерину лесника, свыкшемуся с бездорожьем, приходилось маетно: то и дело проваливался по самое пузо в какие-то ямы, передутые рыхлым, вязким снегом. Вылезали из саней, сбрасывали тулупы (Гордею повезло: у лесника нашелся второй, запасной, тулупчик). И помогали измученной, в мыле, животине выбираться на ровное место.

Родной дом стоял над Усолкой, в дальнем конце Ольговки, и Ларионыч, оказавшийся свойским человеком, подвез художника до самого подворья.

От скомканной десятки лесник наотрез отказался, конфузливо бормоча:

— Не обижай, парнище!.. Разве что на огонек загляну при случае побалакать. О столичной житухе порасспросить. Если, как говоришь, и вправду намерен погостить впрок у родительницы.

И Ларионыч покатил домой в противоположный конец деревни, где таилась в одичавшем — когда-то барском — саду начальная школа.

Гордей не успел даже потянуться за чемоданом, как возле него, неизвестно откуда взявшись, очутился кривоглазый дед в новом солдатском ватнике, подпоясанном скрипучим и, тоже новым, широким ремнем.

— Оплошал, Гордейка, оплошал! — зашамкал дед Трошка (лишь в этот миг признал Гордей в престарелом дедке известного на всю округу рыбака-забулдыгу, соседа по проулку). — С опозданием объявился!

— Как… с опозданием? — холодея сердцем, не спросил, а выкрикнул Гордей.

— Не дождалась Варвара разлюбезного сынка, — все так же с подвыванием причитал по-старушечьи дед. — Вчерась отбыла на новую квартеру. До мазарок-то не силен был я дотопать, а помянуть — помянул. Даже чичас помутнение головы проистекает. Опохмелиться бы, Гордейка, негрешно!

Оставив свои вещи у палисадника с косматыми заиндевелыми березами и не слушая болтовню деда, Гордей бросился на кладбище. Оно было недалеко, тоже на яру, под боком у кряжистых осокорей.

Могилу матери увидел сразу, едва зашел за покосившуюся, из кольев, ограду. Невысокий песчаный холмик кто-то заботливо прикрыл сосновой веткой, словно пытался уберечь могилку от лютой стужи.

Веря и не веря в свершившееся: матери нет в живых, и он никогда ее уже не увидит, — Гордей сдернул с головы ушанку. Он собирался поклониться до земли той, единственной, которая дала ему жизнь, любила его больше чем себя, а он бывал и несправедлив, и незаботлив, а когда и груб. Сжимая в руках ушанку, Гордей сказал с запоздалым раскаянием: «Матушка, родная моя, прости… прости сына своего…» Подкосились ноги, и он упал грудью на жалкий холмик с крупными комьями смерзшегося песка, как бы покрытыми засахарившейся корочкой.

…С кладбища Гордей уходил с окоченевшей до самого донышка душой.

За Усольские отроги опускалось солнце — большое, негреющее, равнодушное к его горю, последними лучами озаряя, словно бы отблесками далекого пожарища, родную деревеньку, протянувшуюся вдоль хребтины высокого берега.

На бугре, между кладбищами и Ольговкой, дыбилась стародавняя ветвистая рябина, вся усыпанная заледенелыми гроздьями. Несмотря на меркнущий день, в рябиннике бойко копошилась стайка хохлатых, тоненько посвистывающих свиристелей.

По рыхлой тропе, протоптанной лишь наскоро накануне, спешила навстречу Гордею женщина… нет, девушка — легкая, порывистая, похожая на долговязую восьмиклассницу.

Голова девушки была повязана белым пуховым платком с еле приметной красниночкой, повязана кое-как, будто в спешке. Полы короткой шубейки расходились в стороны, обнажая точеные колени, обтянутые тонкими, не по зиме тонкими, чулками.

— Здравствуйте! — сказала запыхавшаяся девушка, приближаясь к Гордею. — Это я вам писала… и телеграмму… тоже я.

— Спасибо, — еле шевеля белыми губами, через силу выдавил из себя Гордей. Следовало бы добавить: «В вашем представлении я злодей из злодеев с каменным сердцем?» Но глянув в диковато испуганные глаза девушки, он не произнес эти пустые, как ненужная шелуха, слова. Он уже знал — она его не осуждает.

До самой Ольговки ни Гордей, ни Аня не произнесли ни словечка.

— Днем я истопила в горнице подтопок. И… обед вам приготовила, — потупясь, скороговоркой пролепетала Аня, когда они остановились у калитки — теперь уже Гордеева дома. — Чугунки в горнушке. Извините, если… мы тут по-деревенски… А надо что будет — я напротив, у Агашиных, живу. Отдыхайте, не буду вам докучать.

И она легко, чуть ли не бегом, помчалась через улицу к шатровой, прочерневшей от времени, хоромине кузнеца дяди Ильи Агашина, погибшего, как и отец, и два брата Гордея, на войне.

Внезапно приостановившись, Аня взмахнула рукой:

— Гордей Савельевич! Ваши чемоданы я на кухню внесла.

Он стоял у калитки до тех пор, пока за Аней не захлопнулась сенная дверь, взвизгнувшая ржавыми петлями. А потом понуро побрел во двор.

Родной с младенческих лет дом, сейчас такой молчаливо-затаившийся, встретил Гордея отчужденно: ни в одном окне не теплился приветливо огонек…

Спал первую, горестную ночь в отчем доме беспокойно, ворочаясь с боку на бок. В полночь же разбудили чьи-то тяжелые шаркающие шаги.

— Кто это? — приподнимая от подушки голову, спросил, насторожившись, Гордей.

Кромешная жутковатая тьма. И глухая, могильная, тоже жутковатая, тишина.

«Почудилась», — с облегчением подумал Гордей, и вдруг по ту сторону перегородки, где у матери стояла кровать, снова послышались зловеще-шаркающие шаги.

— Кто… кто там? — закричал дико Гордей, чувствуя, как на голове дыбом встают волосы.

Ему опять не ответили. Вне себя вскочил Гордей с дивана и в поисках выключателя зашарил дрожащей рукой по оклеенной обоями стенке.

Вспыхнувшая у потолка лампочка осветила горницу бескручинно сияющим светом. Вытирая ладонью холодную испарину со лба, Гордей прошел на половину матери.

Тут все было так же, как и вечером, когда он после семи лет отсутствия переступил родной порог: застеленная лоскутным одеяльцем постель, на которой мать испустила последний вздох, старый некрашеный табурет, домотканый половичок-коврик. И ни живой души.

Заглянул Гордей и в нетопленую кухню с просторными полатями, где мальчишкой спал с братьями, поразившую его своим запустением.

Раньше, до войны, немалая их семья в зимнюю пору большую часть дня проводила на кухне. Еще затемно мать растопляла печь, готовила чугуны и миски для варева и жаркого. Два раза в неделю она пекла хлебы, а по воскресеньям — пироги. Здесь завтракали, обедали, ужинали, читали газеты и книги, а Гордейка, вернувшись из школы, зубрил уроки. Тогда еще не было телевизоров, у которых сейчас иные ретивые любители просиживают чуть ли не целые сутки напролет.

Шлепая босыми ногами по ледяным половицам, он подошел к двери, выходившей в сени, и накинул на нее тяжелый кованый крючок, возможно, вышедший из рук искуснейшего кузнеца дяди Ильи Агашина.

А возвратившись в горницу, не стал гасить свет. Закутался в одеяло с головой и все никак не мог согреться. Знобило. Словно тело сотрясала лихорадка, так часто мучившая Гордея в детстве.

* * *

После первой — трудной ночи, проведенной под крышей родительского дома, Гордей поутру твердо решил: «Отмечу девятый день и сразу же отправлюсь в Москву».

До полудня бродил он неприкаянно по Ольговке, бродил, тоскуя, без всякого дела. А завидев Аню, возвращавшуюся из школы с набитым ученическими тетрадями портфелем, смутился, жгуче краснея. И несказанно обрадовался в глубине души этой встрече.

— Я вас поджидал, — неожиданно для себя признался Гордей, беря из рук девушки тяжелый портфель, не поднимая на нее глаз.

Засмущалась и Аня.

Как и накануне, по дороге с кладбища, шли до своего курмыша удручающе молчаливые, щурясь от ядреного солнца, с безумной расточительностью рассыпавшего по белым грудастым сугробам невесть сколько драгоценных каменьев.

Встречные бабы почтительно кланялись Ане, чем приводили ее в еще большее замешательство, а потом останавливались и смотрели во все глаза на удаляющуюся учительницу и сопровождающего ее Гордея — этакого, по их мнению, видного мужчину.

Когда показались косматые оснеженные березы в палисаднике родного дома, так приметно выделявшегося из всех других, стоящих в проулке, и резными замысловатыми наличниками, и витыми балясинами красного крыльца искуснейшей работы деда Игнатия, Гордей, робея как мальчишка, заговорил сбивчиво, путано. Через минуту-другую он уже не помнил, какие произносил слова, зазывая к себе Аню. Ему хотелось знать о последних днях матери все, все без утайки. Ведь это у Ани на руках умирала его родная мать.

В горнице, еще не топленной, присев на краешек стула, Аня мяла и мяла тонкими пальчиками носовой платок, все никак не решаясь заговорить.

— Не знаю… я, право, не знаю, что и сказать, — начала девушка робко, когда уже нельзя было дольше молчать. — Варвара Федоровна… она просила бабой Варей ее звать. Она даже подтопок накануне сама истопила. А наутро забежала перед школой, баба Варя уже и встать не может. «Ты иди, иди, — сказала, — не опаздывай к ребятенкам-то своим, а я Гордея подожду. Я знаю его, он не может не приехать!» — Аня опять затеребила свой надушенный платочек. — В классе я как по иголкам… места себе не находила. После занятий сразу же сюда помчалась. Переступила порог горенки, а Варвара Федоровна: «Это ты, сынок?» — «Нет, — говорю, — это я, Аня. Обедать будете?» — «Подожду, — отвечает. — Гордея подожду». А сама дышит мучительно и все прислушивается: не заскрипят ли на улице полозья, не раздадутся ли шаги в сенях?.. До самого конца была в сознании. Умирала тяжело. Мне почудилось: что-то ужасное увидела она… в последний свой миг.

Сжимая руками голову, Гордей жадно ловил каждое слово Ани. Казалось: вот-вот разорвется на части сердце, но не боялся он этого. Опасался другого: как бы не разрыдаться на глазах у чужой девушки, ставшей для его матери роднее родного сына.

— Я, Гордей Савельевич, сиротой росла… и в эти два года… Два года назад познакомилась я с вашей мамой, когда после института приехала в Ольговку и у Агашиных на квартиру встала. Ваша мама… она для меня…

Прижимая к губам скомканный платок, девушка стремительно бросилась к двери.

Гордей не остановил ее, не вернул назад. Он сидел, опершись локтями о стол, сидел не шевелясь, будто его поразил внезапно столбняк… Не сразу пришел он в себя. А когда взгляд приобрел осмысленное выражение, Гордей посмотрел в окно.

Там, в палисаднике, седые березы с бархатисто-молочными стволами роняли и роняли с хрупких в эту пору года веток искрящуюся на солнце невесомую пыльцу.

Эту вот — могучую, кудлатой вершиной бесстрашно устремившуюся в стынущую небесную высь, Гордей знал мальцом. Раз летом, взобравшись на подоконник, он попытался дотянуться рукой до ее зеленой, трепещущей маковки, и — не дотянулся.

Потом в палисаднике появились еще две березки. Откуда они взялись? То ли отец, то ли старший брат принесли из колка. Малышки из года в год тянулись и тянулись ввысь, пытаясь догнать взрослеющую сестру, клейким своим хохолком-метелкой сравнявшуюся уже с коньком дома.

Когда же в октябре сорок третьего Гордей уходил на войну, его провожали вместе с матерью и три березы — заневестившиеся к тому времени.

Еще в отроческие годы, едва-едва начиная ощупью приобщаться к азам искусства, бродил Гордейка как-то августовским деньком по лесистым отрогам Жигулей. И внезапно ошеломленно остановился, дивясь поразившему его открытию: а ведь деревья даже одной породы не похожи друг на друга, как и люди. Каждая сосна — пусть их будет вокруг сотня, две сотни — имеет какое-то свое отличие от другой. Ежеминутно меняется и облик деревьев, кустарников, полян, просек. Ранним солнечным утром звенящий от зеленой тишины лес выглядит не так, как в лениво знойный полдень или в предзакатный сладостно-тревожный час. А в осеннее ненастье? Эх, и гудят же гневно на ураганном ветру, на что-то ропща, прямоствольные эти сосны, такие ласково-добродушные сейчас.

«У всего сущего должна быть душа. Набрасываешь ли ты столетний осокорь на берегу Усолки или одинокую березу-вековуху в поле, вникай и в шепот листвы», — говорил Гордейке наставительно дед Игнатий, листая тетрадь по рисованию любимого своего внука. «А зачем — шепот листвы слушать?» — спрашивал с удивлением Гордейка. «А к тому, внучек, чтобы дерево-то у тебя живым на бумаге отобразилось», — с доброй, ласковой улыбкой отвечал малограмотный дед, далекий от большого искусства, но понимавший прекрасное всем своим существом.

Неожиданно кто-то отчаянно озорно застучал по переплету рамы.

Гордей вздрогнул.

По ту сторону окна вертелась у форточки синица, заглядывая в горницу.

«Мать, она сердобольная, подкармливала голодающих птах, — вздохнул Гордей, вставая из-за стола. — Поискать надо подсолнечных семян и кормушку в палисаднике смастерить».

Тут он и увидел на сундуке забытый Аней портфель. И снова обрадовался, точно так же, как часа два назад, встретив девушку на улице… Теперь у него есть предлог повидать ее еще раз в этот звонкий морозный день. Ну, хотя бы на один быстротечный миг. «И заиндевелые березы за окном, и улочку в искрящихся сугробах… ох, как бы надо написать! — думал Гордей, с лихорадочной поспешностью натягивая на плечи полушубок среднего братана — на диво еще прочный и теплый. — А Усолку с ледяными торосами? А Жигули… молчаливо задумчивые, мудрые, презревшие январские стужи? Они тоже просятся на холст».

* * *

Первое что сделал Гордей, когда умылся — позвонил на Каланчевку Пете. Набирая номер телефона, загадал: «Если застану дома, то все у меня образуется, все сбудется, как задумал!»

Петя был дома. Только ни тот, ни другой не узнали сразу друг друга: в трубке трещало и пошумливало. Можно было предположить: кто-то из них находится по другую сторону планеты, а не на одной из соседних улиц.

— Петя, это я — Гордей Савельевич… мы вчера в скверике у Красных ворот с тобой встретились… не забыл? Да, да, Петя, я это! — И спросил: — Ты когда освободишься? В три?.. Ах, в четыре. Я буду тебя ждать. Помнишь, в каком переулке мастерская?.. Ну, ну, не опаздывай! Ты мне до крайности нужен!

Глава шестая

Месяцем желтых метелей называют октябрь. Но в этом году, едва водворившись на московской земле, октябрь решил поначалу преподнести горожанам иную метель — снежную.

На третий день с утра густыми хлопьями повалил снег. Пушистые, огромные, точно бабочки, они летели косо, подгоняемые ознобным ветром, летели нескончаемой вереницей. Через час-другой улицы, площади, скверы выглядели диковинно преображенными. Особенно же диковинными казались молодые липы и кустарники, не успевшие расстаться с пышной своей листвой. Под тяжестью белых хлопьев, облепивших их со всех сторон, они как бы присели, согнулись, стали похожи на снежных баб и лесные чудища.

Ближе к полдню на небе появились голубые сонные промоины, и с крыш домов часто-часто закапало. Машины разбрызгивали по сторонам липкую кашицу, оставляя после себя на асфальте черные полосы.

В речном же порту Химки, куда Гордей прикатил на такси с долговязым Петей, еще не таяло.

Непривычно пустынными предстали причалы с редкими засиненными следами на чистом, как в январе, снегу. Что-то странное — прямо-таки фантастическое — было в этом не летнем пейзаже: белый, с лебединой осанкой теплоход — один-разъединственный, смирно стоящий у гранитной стенки, свинцово-сизая, неласковая вода канала, вишнево-черные, как сгустки запекшейся крови, цветы на клумбах.

Приехали они рано, часа за три до отхода теплохода, отправляющегося последним рейсом до Астрахани.

Каюта Гордея была на самой верхней палубе в носовой части судна. Нескладный Петя в своем шуршащем плащике поднимался по трапу первым, неся немудрящую поклажу Гордея: старенький этюдник и такой же древний, в пятнах масляной краски, нетяжелый рюкзак. Художник еле поспевал за молодым человеком.

— Ваша каюта! — сказал бодро Петя, останавливаясь у двери с табличкой «люкс». — Разрешите ключик.

В каюте было две комнаты: гостиная и спальня с широкой кроватью. Вместо окон — стеклянная стена от потолка до полу.

— Петя, ну и чудак же ты! — оторопело ахнул Гордей, оглядывая рассеянию каюту. — Что я тут буду делать? В прятки играть? Но с кем?

— Привыкните! — все так же бодро заверил молодой человек. — Редкостная удача: по случаю закрытия навигации я заплатил за «люкс» половину его стоимости. Если не потеплеет, вам и на палубу не к чему выходить: сидите в кресле и пишите этюды до самых Жигулей!

Гордей снял пальто.

— Раздевайся, здесь жарко. До отхода теплохода уйма времени, и мы успеем по-холостяцки перекусить, чем бог послал. У меня в рюкзаке сыр, колбаса. Только надо принести из буфета горячего кофе. Ну, и еще… что приглянется. Раньше отличные пирожки пекли на пароходах.

— Мне бы стакан кефира, — кашлянул скромник Петя, вешая на крючок плащик.

— В холод-то? — удивился художник, доставая из рюкзака термос. — Возьми и кефиру. Бутылки три, — узрел холодильничек в каюте.

И подал Пете термос, сетку и пятерку. Глядя молодому человеку в его правдиво-бесхитростные глаза, добавил:

— А выпить не хочешь: водки, коньяку?

— Я не пью… разве при случае пивка кружку. И то в жару.

— А то угостил бы. Днями я получил некую сумму в комбинате. До весны на хлеб-соль одному хватит. О холстах, красках тужить не придется — мы с тобой отправили в Ольговку две посылки.

Направившемуся к двери Пете крикнул вдогонку:

— Кофе попроси непременно горячего.

Из буфета Петя вернулся нагруженный покупками. Сели за стол.

Гордей грел о стакан с кофе руки, глядя раздумчиво на безлюдную мокрую палубу, а Петя ел с завидным аппетитом пирожки с ливером, прикладывался к горлышку бутылки с ряженкой.

Вдруг Петя на время оставил в покое и пирожки, и запотелую бутылку. Тщательно вытер салфеткой руки, расстегнул пиджак и вытащил из-под брючного ремня какой-то сверток.

— Чуть не забыл, — сказал он, освобождая от бумаги объемистую книгу. — Вам, Гордей Савельевич, подарок от меня: альбом «Древнерусское искусство в собрании Павла Корина».

— Где достал? — вскинул брови художник, принимая из рук молодого человека альбом. — В свое время не поторопился обзавестись книгой, а уж потом… даже у букинистов не мог раздобыть.

— А мне вот повезло, — чуть розовея, улыбнулся Петя. — А на днях мне удалось побывать на Малой Пироговке в доме-музее Корина… хочется добавить: великого русского художника. Вы не возражаете?

— Не возражаю! — тряхнул головой Гордей. — Корин — последний из плеяды выдающихся живописцев России… он как бы связывал нас с Нестеровым, Коровиным, Васнецовым, Архиповым, Поленовым. — Помолчал. — Признаюсь: я до сих пор не был в мастерской Павла Дмитриевича. — Поднял на Петю глаза и тотчас отвел их в сторону. — Я боюсь увидеть огромный, пугающий своей белизной загрунтованный холст… Понимаешь ли ты, Петр, какая это трагедия, когда живописец в течение многих лет работал над этюдами, написал три десятка превосходных портретов, а перенести задуманное на полотно не смог? Грандиозный замысел остался неосуществленным.

Встал, прошелся по каюте. В спальне зачем-то раздвинул шторы, а вернувшись в гостиную, налил в Петин стакан кофе.

— Пей, пока не остыло. И рассказывай, какое на тебя произвели впечатление иконы? В собрании Павла Дмитриевича есть произведения красоты бесподобной, написанные большими мастерами древности. Между прочим, о русских иконах давно знали на западе. А в начале девятнадцатого века по просьбе Гете ему были посланы в Веймар две иконы работы художников села Холуй.

Опорожнив стакан, Петя признался:

— Бывая раньше в Третьяковской… в залы древнерусского искусства я никогда не заглядывал. А у Корина… меня затащил на Малую Пироговку знакомый реставратор. Он-то и открыл мне глаза на красоту старых икон.

— Да-да! — словно что-то вспомнив, встрепенулся художник и, немного помолчав, проникновенно заговорил:

— В переднем углу у матушки висели иконы, все прочерневшие от времени. И я ни разу ими не заинтересовался. Даже когда стал живописцем. Помню, матушка как-то говорила: «Этой вот, Троеручицей, меня родитель благословлял, а Николой — дед отца твоего, когда он под венец шел». Но я мимо ушей пропустил ее слова. А ведь деда благословлял прадед… он благословлял весь наш род и меня с братьями в том числе. Благословлял на жизнь праведную, честную! — Гордей оперся руками о спинку стула. — Возможно, доски эти, что висели в переднем углу родного дома, написаны были заурядными богомазами, но это уже другой вопрос.

Художник взял со стола альбом, провел ладонью по блестящей суперобложке с Михаилом Архангелом на огненном крылатом коне.

— Хороший подарок. Но мне не хочется тебя обкрадывать. Альбом тебе нужнее.

Прижимая к впалой груди ладонь, Петя заморгал белесыми ресницами.

— А у меня есть. Эдуард, друг, свой экземпляр уступил. Я от души дарю, Гордей Савельевич, не обижайте!

— Ну, спасибо. — Художник посмотрел в окно на влажное, в лужах, скучное пространство, начинавшееся за причальной стенкой, еще недавно такое ошеломляюще белое. И подумал о том, что время для путешествия по Волге сейчас явно неудачное. Если б Петр не устроился на работу в клуб, можно было бы пригласить его в эту поездку. Двоим не было бы скучно. Спросил: — Твои работы на выставку молодых приняли?

— Ага, приняли, — почему-то без воодушевления подтвердил молодой человек. И тем же тусклым, как бы отсыревшим, голосом продолжил: — Вначале выставку собирались разместить в рабочем клубе где-то на окраине Москвы, да там места для нас не нашлось. Тогда Мурыгин — в некоем роде новая восходящая звезда, инициатор затеи — перебросил наши холсты в совхоз под Раменском. Кое-кто из ребят забрал свои работы. «У тружеников полей, дескать, сейчас горячая пора, они еще картошку-моркошку не убрали. До нас ли им?» Для поднятия авторитета выставки Мурыгин привез в совхоз свой пейзаж «Весенняя туча». Довольно-таки большой холст. К слову, две мои вещицы повесили как раз под картиной Мурыгина.

— Что за картина? — поинтересовался Гордей.

— Когда нечего сказать, такие бессодержательно скучные полотна называют «пейзажами с настроением». Там и хмурый лесок, и рыжий бугор, и распаханное поле… борозды, конечно, с фиолетовым отливом. А над всей этой, мрачной «благодатью» нависла туча… вернее грязная многотонная глыба. Не пожалел Мурыгин ни умбры жженой, ни ультрамарина.

— Вспоминаю: этот «веселенький» пейзаж был прошлым летом выставлен на Кузнецком мосту, — хмыкнул Гордей.

— Самое же веселое было вчера, — продолжал Петя. В глазах у него запрыгали лучистые искорки. — Поздно, часов в одиннадцать, позвонил мне Гошка Лукашевич, мой бывший сокурсник. Хохочет бешено, как чокнутый. Оказывается, он с утра вместе с Мурыгиным отправился в совхоз. Ну, в тот, где развернута наша выставка. Слушал я и ушам не верил: «шедевр» восходящей звезды свистнули из клуба. Возмущенный Мурыгин — к директору. «А я что, караулить должен вашу выставку? — в свою очередь возмутилось совхозное начальство. — У меня план горит! Дожди залили, я ночами не сплю!» Вышел Мурыгин от директора мрачнее той тучи, что была изображена на его украденном холсте, и приказывает Гошке: «Разыщи завхоза. Без листа фанеры не возвращайся в клуб». А когда Гошка притащил фанеру, наш гений за какие-то два часа намалевал пейзаж… точь-в-точь повторение пропавшего. «Смотрел на голую сцену, — сказал мне Гошка, — и бойко и размашисто водил кистью… чуть ли не малярной, туда-сюда!» Потом они гвоздями приколотили фанеру к стене.

— За два часа, говоришь? — переспросил Гордей.

— За два! Гошка парень честный, загибать не станет. — Помолчав, Петя сдержанно добавил: — Еще вчера подумал, да Гошке про то не сказал: кто-то из наших ребят созорничал — стянул мурыгинский холст. А так… кому нужна эта унылая мазня?

Гордей положил ногу на ногу, погладил колено.

— Вспоминаю прошлогоднюю выставку. Мурыгинских «шедевров», больше похожих на задники к театральным постановкам посредственных провинциальных театров, было представлено около десятка. Больше других — и куда как самобытных мастеров. Чем это объяснить?.. Пожалуй, года через три-четыре маляр-мазилка с персональной выставкой выскочит!

Петя сказал:

— О «пути» Мурыгина в искусство мне как-то говорил все тот же Гошка Лукашевич. Напористый красавчик с мускулами борца начал с малого… помог молодой жене престарелого народного художника, возглавлявшей какую-то шефскую комиссию, оформить пионерский лагерь. Мурыгин старательно раскрасил фанерные теремки, грибки-мухоморы, намалевал в столовой на стене всевозможных зверушек. Жену народного художника начали превозносить за ее организаторский ум, а она — Мурыгина: талант, бескорыстное служение искусству! Сколько-то лет назад на выставке пейзажей впервые появились два мурыгинских полотна.

— Отлично помню эту выставку, — воскликнул, оживляясь, Гордей. — Помню и статейку искусствоведа Эмилии Корзинкиной, вскользь назвавшей работы «новоявленного Левитана» неудачными, поспешными этюдами, которые не стоило выставлять.

— А что эта фурия в прошлогоднем своем опусе заявила? По поводу выставки московских художников? — взорвался Петя.

— В этом опусе Корзинкина уже взахлеб восхваляла тонкого, проникновенного пейзажиста Мурыгина, — засмеялся Гордей. — Кстати, на летошней выставке были и те два первых пейзажа Мурыгина, забракованных Бенуа в юбке!

С прежним возмущением Петя проговорил:

— А про Мурыгина болтают: мечтает о солидной должности и не менее солидной мастерской.

— И может получить… и то, и другое. Но не хотелось бы видеть усердного задолиза в роли вершителя судеб… ну, хотя бы небольшого вершителя судеб подлинно талантливых людей. Ни новые Корины, ни новые Голубкины не могут ждать добра от подобных Мурыгину маляров-завистников. — Вдруг вскинув руку, Гордей глянул на часы. — Ой, ей-ей! А ведь до отхода моего корабля, Петя-Петушок, осталось десять минут.

— Да ну? — Петя метнулся к вешалке. — Вы меня не провожайте, пожалуйста!

Художник обнял молодого человека.

— Не забывай! И о предстоящей выставке, и о своей работе… нет-нет да и черкни, — сказал Гордей, все еще прижимая к груди худущего Петра. Он теперь не жалел, совсем не жалел, что на осенней выставке не будет его картины, с которой сам расправился так жестоко. — Раньше мая я вряд ли приеду. Так что живи не тужи в моей берлоге!

— Не знаю как вас и благодарить, Гордей Савельевич!

— Напиши к весне пейзаж… да такой, чтобы его на солидную выставку приняли. Верю: можешь!

И художник подтолкнул молодого человека к двери.

Глава седьмая

Провожающих у причала было мало — горстка зябко переступавших с ноги на ногу людей, больше немолодых.

Еще меньше суетилось пассажиров на палубах теплохода. Промозгло-жгучий ветер продувал до костей, всем хотелось поскорее отправиться в теплые каюты.

Петя неистово махал кепкой.

Гордей стоял на корме с поднятой высоко рукой. Почему-то щипало глаза, по щеке катилась к усам крупная слезина.

«Ну и ветер!» — досадливо подумал Гордей. Торопливо смахнув кулаком слезу, он снова поднял руку.

Стоял на корме до тех пор, пока линючая мгла, стлавшаяся низко, порой касаясь поднятых теплоходом мутных, с прозеленью, волн, не скрыла от взора и дальние портовые краны, и причал с провожающими.

Накрапывало. С каждой минутой сыпучий дождь все густел и густел. Но Гордей не торопился уходить с палубы. Прощался с Москвой, сам не зная: надолго ли? И думал с надеждой пылкого юноши о предстоящей встрече с родной Ольговкой, так безрассудно легкомысленно забытой им на многие годы. Непредвиденная, поспешная поездка эта не изменит ли круто его жизнь?

В ноябре — пятьдесят, прожито много, а что он создал? Написал ли хоть одно полотно, за которое не придется краснеть?

До этой поездки у Гордея не хватало времени для серьезных раздумий о жизни и творчестве. Зато теперь времени будет предостаточно. Изо дня в день, из вечера в вечер память услужливо станет воскрешать эпизоды из далекого детства, мнилось, давным-давно забытого, сцены фронтовых лет, хотя война для Гордея не была столь продолжительной, как для других, годы учебы в студии Грекова… Да мало ли что может припомнить еще цепкая память, припомнить и вытащить на свет божий из своих глубоких тайников?

Продрогнув основательно, Гордей заспешил наконец в каюту.

«Не завалиться ли до ужина в постель? — спросил себя художник, оглядывая пустые, неуютные комнаты «люкса». — старею, похоже. Несколько лет не встречался с этим Петром… да и кто он мне? А вот нате вам: защемило в груди, будто с родным сыном расстался».

Зашторив окно-стенку, он бросил на спинку стула пиджак и принялся расшнуровывать ботинки. И тут заметил выпавший из кармана пиджака конверт.

Письмо это Гордей вынул из почтового ящика за несколько минут до отъезда в речной порт. Первоначальный адрес: «Москва, Союз художников» был перечеркнут. Ниже следовала приписка: «Дослать», и дальше указывался адрес мастерской Гордея.

Конверт он вскрыл в постели.

«Уважаемый товарищ Гордей Савельевич!

Пишет вам подруга Ани Горюновой. Надеюсь, вы не забыли Аню? Учительницу из вашей родной Ольговки?

Месяц назад, когда Ане оставалось жить считанные часы, она призналась мне: «Сколько времени прошло с тех пор, а помню все как сейчас. Когда минуло три месяца после отъезда Гордея из Ольговки, а от него не пришло и одной весточки, я, безумная головушка, и отправила телеграмму: «Вышла замуж». Я думала тогда: обманщик он, клялся в вечной любви, а уехал, и сразу же меня забыл. Теперь каюсь: зачем, зачем, глупая, послала ту телеграмму? Все эти годы только о нем, о моем Гордее, и думала, только и жила надеждой на встречу с ним».

Сами, наверное, догадываетесь, Гордей Савельевич, что Аня никогда не помышляла выходить замуж, хотя к ней и сватались — тому я была свидетельницей, так как добрый десяток лет работали мы в одной школе в Сызрани (летом того года, когда Аня отправила вам телеграмму, она переселилась в Сызрань). Последние же четыре года, уже прибаливая, Аня снова учительствовала в Ольговке. Между прочим, над кроватью Ани всегда висел ее портрет, написанный вами.

Сообщаю вам волю усопшей: Аня просила меня доверить вам ее тайну, близко касающуюся вас. Но в письме я не могу этого сделать. Она так и сказала: «Попроси Гордея приехать в Ольговку».

Жду вашего ответа.

С уважением Л. Корольцова».

«Не разыгрывают ли меня? — спросил художник, опуская на грудь руку с письмом. — Но к чему? Да и о какой шутке — пусть самой коварной — может быть речь, когда написано: она умерла. Умерла месяц назад».

Зачем судьба так жестоко поступила: он едет на родину в то самое время, когда Ани уже нет в живых?

«Не верю! Не верю! — чуть было не взревел осатанело Гордей. — Она такая молодая, такая жизнерадостная была! Мне тогда — шестнадцать лет назад — уже тридцать три исполнилось, а ей всего-навсего — двадцать два».

Снова и снова перечитывал Гордей письмо незнакомки. И ворошил, ворошил давние воспоминания. Воспоминания эти не уподоблялись опавшим с деревьев листьям, тронутым уже тлением, они будоражили кровь, туманили взор.

…Он был рад, что отговорил Аню не провожать его до станции в то апрельское слякотное бездорожье, когда ни пешему, ни конному не пройти, не проехать.

Попутный, случайно подвернувшийся, газик под Сытовкой, в Криушинском ерике, основательно завяз в грязи. И Гордей помогал лихому, рискованному водителю вытаскивать старенькую машинешку из бешеного ледяного потока. Оба они промокли до нитки.

Уже в Сызрани на вокзале Гордей почувствовал себя плохо: кружилась голова, все тело налилось смертельной тяжестью. Где-то под Пензой он впал в беспамятство. Не пришел в себя и по прибытии поезда в Москву. С Казанского вокзала Гордея отправили на «скорой» в больницу.

Около трех месяцев боролись врачи за его жизнь. Выздоровление наступало томительно медленно. Лишь в середине июля, в один из благодатно солнечных дней, поддерживаемый медицинской сестрой с одной стороны и Галиной Митрофановной — с другой, Гордей сделал несколько неуверенных шажков, вновь учась ходить.

А в августе жена повезла его в Коктебель. В вагоне она доказала мужу телеграмму из Ольговки.

— Кто эта Аня? — спросила Галина Митрофановна с видимым равнодушием.

То белея, то пунцовея, Гордей долго, ничего не соображая, смотрел на помятый бланк с прыгающей перед глазами одной разъединственной строчкой. А потом еле выдавил из себя:

— Сестра… кажется, троюродная.

Скомкав остервенело телеграмму, выбросил ее в открытое окно. Всю ночь не спал. Думал. Думал об Ане, о ее коварном поступке, думал о себе… Надо ж было ему заболеть!

«Как она осмелилась предать нашу любовь? — снова и снова вскипая, спрашивал себя Гордей. — Ведь мы так полюбили друг друга! Клялись в нашей вечной любви. И… вот нате вам: «Я вышла замуж».

Когда Гордей вернулся с женой из Крыма, тесть в первую очередь бросился обнимать не дочь, а зятя.

— Завтра с утра поедешь оформлять документы. Я тебе, человече, достал путевку на океанский теплоход. Отправишься в круиз вокруг Европы, — выпалил сухонький старикан, все еще не отпуская от себя Гордея.

— А… зачем? — с тупым безысходным равнодушием спросил Гордей.

Старик опешил.

— Ты… ты не хочешь побывать в Афинах, в Риме, в Париже? Пусть кратковременно будет ваше пребывание в столицах Европы, но у тебя есть глаза, и ты хоть что-то увидишь. Увидишь в подлинниках Микеланджело, Рафаэля, Рубенса, Рембрандта, Родена…

Отца прервала Галина Митрофановна:

— А я? Почему мне не достал путевку?

— Я эту… разъединственную чуть не на коленях вымаливал! — выкрикнул он. И убежал в свой кабинет.

Гордею уже не лежалось. Кое-как одевшись, он вышел в коридор — длинный, безлюдный. Здесь было освежающе прохладно.

Заложив за спину руки, художник принялся шагать по гулкому коридору, по-видимому, весной, при открытии навигации, застеленному ковровой дорожкой. Сейчас же под ногами коробился фантастической расцветки пластик.

И в воспоминаниях своих сызнова вернулся в прошлое, к той последней поездке на родину — и горестной, и радостной.

После поминок по матери — девятого дня, он и в самом деле не собирался долго задерживаться в Ольговке.

Ложась спать, Гордей теперь не гасил в горнице свет. Ровно в полночь будили его тяжелые, шаркающие шаги на половине матери. Он вставал и, как в первую ночь, шел за перегородку. Озираясь по сторонам, спрашивал себя: «Я с ума не схожу?»

Возвратившись в горницу, уже не помышлял о сне. Брал с божницы старую Библию в сафьяновом переплете цвета потемневшего янтаря и читал до рассвета «Откровения Иоанна Богослова» — самую таинственную и самую запутанную книгу Нового завета.

Раньше над Библией засиживался на досуге дед Игнатий, а после его кончины по весне сорок первого года тяжелую книгу, пропахшую воском и ладаном, изредка листала мать.

На страницах «Апокалипсиса» и обнаружил Гордей заложку — изъеденную молью пурпурную тесьму, когда в первый раз взял в руки Библию.

Она не была фанатично религиозной — мать Гордея, даже в былые годы не часто посещала Усольскую церковь, когда та не была еще закрыта. Но от православной веры, веры своих отцов никогда не отрекалась, И все ее дети были крещены.

Как-то помимо воли «Апокалипсис» захватил, приковал к себе Гордея неистовостью трагического напряжения: то разверзающейся кромешной бездной, то ослепляющим светом и недосягаемостью непорочных вершин.

Едва же наступал седой морозный рассвет, Гордей, наскоро перекусив и потеплее одевшись, уходил с этюдником или на Усолку, или на Яицкий курган, откуда Жигулевские кряжи, высившиеся вдали, так удобны были для обозрения.

Случилось однажды — день выдался забористо стылым, с прохватывающей до костей понизухой, и Гордей основательно продрог, работая над пейзажем «Ледяное безмолвие».

Наутро он встал поздно, решив отсидеться дома до полудня, пока на улице не обмякнет.

Истопил не спеша подтопок, сварил в чугунке картошку в мундире. Она, волжская кормилица, по убеждению Гордея, была самой-самой вкусной на свете.

Завтракал — тоже не спеша, макая обжигающе-огнистые картофелины в блюдце с крупной солью — так любил он делать мальчишкой, как вдруг в сенях звякнула громко щеколда.

«Неужели нашлась добрая душа, вспомнившая земляка-отшельника?» — спросил себя художник, намереваясь выйти на кухню, чтобы встретить гостя, да не успел.

В горницу влетела, точно на крыльях, разрумяненная морозом Аня.

— Извините, Гордей Савельевич, за бесцеремонное вторжение, — зачастила девушка, прижимая к груди трубкой скатанный лист ватмана. — Большая перемена сейчас. Меня лесник Ларионыч подвез… Я с просьбой к вам: не напишете ли новый заголовок для школьной стенгазеты?

Смущенный Гордей, с забившимся прерывисто сердцем, даже чугунок нечаянно опрокинул, поспешно поднимаясь из-за стола.

Вытирая липкие пальцы о скомканный носовой платок, он шагнул навстречу Ане, чтобы помочь ей раздеться.

— Нет, нет, на секундочку я, — сказала девушка, чуть отступая и, как запомнилось Гордею, избегая смотреть ему в глаза. — Не откажите, пожалуйста! Хорошо бы и пейзажик сотворить: ну, Жигули, скажем, или Усолку. Наша газета «Заря» называется. Я прихватила и прежний заголовок. Смотрите, как он обветшал.

Принимая из рук Ани и упруго гремящий новый лист ватмана, и пожелтевший старый, Гордей озадаченно промолвил:

— Со мной здесь, знаете ли, только масляные краски, а тут акварель нужна.

— Ой, да я принесла! И кисточки, и краски, — засмеялась нервно Аня, вытаскивая из кармана шубейки картонную коробку и пару куцых кисточек. — К трем часам сможете?

— Сегодня?

Девушка кивнула, поправляя соскользнувший на затылок пуховый платок.

И тут глаза их встретились — на один-разъединственный миг. И Гордея обжег Анин взгляд.

— Сделаю, — собравшись с духом, сказал чуть погодя Гордей. — И принесу. На этюды уж поздно идти.

— Только в школу заходите. Ровно-ровно в три.

— А где я там… найду вас?

— О, не беспокойтесь! — Аня впервые улыбнулась — лучисто, ласково. И тотчас заспешила к двери. — Не провожайте, — бросила через плечо. — У меня еще уроки…

Замедляя шаг, Гордей отсутствующим взглядом окинул стеклянную дверь запертого наглухо ресторана, в мертвенно тусклой глубине которого беспорядочно сгрудились столы и стулья, стулья и столы, потер ладонью лоб и, круто повернувшись лицом к длиннущему коридору, спросил себя: «Кажется, без пяти три я был тогда у школы с трубкой ватмана под мышкой? И, кажется, написал приличный пейзаж к заголовку стенгазеты, хотя акварели оказались отвратительные. Но Аня и ребятишки восхищенно ахали и охали».

Он еще не дошел до широкого деревянного крыльца старинного особняка, когда навстречу из распахнутой двери высыпали гурьбой мальчишки и девчонки, весело, наперебой, горланя:

— Здрра-асте, Гордей Савельич!

— Милости просим!

— Проходи-ите!

Подхватили Гордея под руки и, не дав ему опамятоваться, ввели в прихожую — высокую просторную комнату, пропахшую старыми сотами и только что вымытыми крашеными полами. Помогли ему раздеться.

Тут и приблизилась к Гордею Аня. Левой рукой обнимая сияющую девчурку, а правой — рослого диковатого паренька, сказала не без гордости:

— Все мои подопечные!

Покраснела густо и добавила, принужденно смеясь:

— Вы что же, ребята? Ведите гостя в класс!

Встреча с учениками Ольговской школы на какое-то время ободрила Гордея, как бы вернула в далекое бескручинное детство, отогрела истерзанное, заледенелое сердце. Уходил Гордей от ребят растроганным до слез.

В тот же вечер в походном своем альбоме он сделал несколько набросков карандашом наиболее запомнившихся ему учеников из Аниного класса.

Наутро Гордей снова отправился на этюды. Дня через два-три, возвращаясь под вечер в Ольговку из очередного своего похода, Гордей купил у рыбака десятка два крупных щурят. Минуя свой дом, он направился к Ане.

— Добрый вечер! Я всего на минутку, — сказал Гордей, переступая порог Аниной кухоньки. — Гостинец вам принес. Только дайте мне тазик с водой.

— А зачем — с водой? — ответив на приветствие, спросила девушка, выходя из горницы.

— Увидите сами. А пока не скажу, — пошутил художник.

И вытряхнул из сумки щурят в поставленный Аней на табурет эмалированный таз. Девушка всплеснула по-детски руками:

— Откуда?

Обирая с усов и бороды сосульки, Гордей весело сказал:

— Вестимо, из Усолки! Писал этюд, а они, любопытные, сами выпрыгивали из проруби. Чтобы на мою мазню поглазеть.

Тоже задорно смеясь, Аня вылила в таз полведра воды.

— Оживут?

— Непременно! — кивнул Гордей и лишь тут заметил: Аня была в шубке и валенках, с перекинутым через плечо пуховым платком. — Вы куда-то собираетесь?

Аня помедлила с ответом.

— Хотела прогуляться в Солонцы. Проведать свою ученицу. Девочка с понедельника не ходит в школу. А спросить не у кого, что с ней: Лиза у нас одна из Солонцов.

Подняла на Гордея свои светлые, младенческой синевы глаза, в которые в одно и то же время и томительно сладко, и до жути страшно было засматриваться.

— Я могу и завтра сходить в Солонцы.

— Нет, пойдемте сейчас. Если, конечно, возьмете меня в провожатые.

— Да вы же устали. И намерзлись на речке.

— Не имеет значения. — Гордей засмеялся — у него давно на душе не было так отрадно. — Позвольте на время оставить у вас этюдник.

Из Солонцов они возвращались затемно. Ни звезд, ни луны. Дымная, отволглая мгла висела над полями и перелесками. На многие километры вокруг воцарилось тихое оцепенение.

И вдруг — точно в нескольких шагах за обрыхлевшим сугробом — послышались звяканье ведра, перезвон льдинок.

— Это где же? — шепотом спросил Гордей.

— На Усолке, — также шепотом сказала Аня. — Баба воду черпает из проруби.

— Но Усолка… в километре отсюда?

— Ага, — кивнула девушка. И боязливо и доверчиво прижалась плечом к Гордею. — Дорогу кто-то перебежал.

— Русак, — улыбнулся Гордей. — От волка удирает.

— От волка?

— Вышли за околицу, смотрю, а он, зубастый, в чапыжнике прячется. Морду высунул и зыркает глазищами на вас, — сбалагурил Гордей, держа Аню крепко за руку. — Да вы не слишком пугайтесь. Серого злодея, если нападет, разорву на части. Еще неизвестно, кто голоднее — он или я!

— А почему отказались от ужина? Мать Лизы от души угощала, — с укором промолвила Аня.

— А вы? Ведь вас тоже угощали!

— У меня в печке грибная похлебка. И тушеная со свининой картошка томится. — Анины холодные губы едва не касались Гордеева уха.

От волнующей ее близости, горячего дыхания, опаляющего щеку, у Гордея чуть не помутилось в глазах.

Он проводил ее до дому. И, боясь чего-то, долго отказывался зайти, но Аня настояла на своем, зазвала его ужинать.

Потом пили чай.

Девушка говорила о своем сиротском детстве, говорила без драматических вздохов, выискивая в своем прошлом крупицы радости. Лучше ей жилось в пору учебы в Ульяновском пединституте. Разоткровенничался и Гордей. О войне, о студии Грекова… Да мало ли о чем еще можно было порассказать хорошенькой, улыбчивой хозяйке, потягивая из стакана крепкий бодрящий чай, приготовленный с такой трогательной заботливостью?

— Эге-ге! А время-то уже позднее! — всполошился вдруг Гордей, глянув на мирно тикающий будильник. — Гоните меня взашей!

И поднялся из-за стола. На кухне они постояли у таза, в котором шустро плавали щурята.

— Я вначале не поверила вам… думала они не оживут, — сказала Аня.

Вздохнув, Гордей с внезапной откровенностью признался:

— Дома просыпаюсь каждую полночь… все мне мерещится, будто кто-то ходит на половине мамы. И уж не могу больше заснуть.

Опять вздохнул.

— Мне от вас… уходить не хочется.

— А вы и не уходите. — Аня приблизилась к Гордею, положила ему на плечи свои тонкие и, казалось, такие слабые, необычайной свежести руки…

Под утро, зарывшись лицом в ее мягкие пахуче-теплые волосы, Гордей не без стыдливого смущения сказал:

— Аннушка… ну, как же ты…

— Не надо, — попросила она нежно. — Я тебя давным-давно люблю. С тех пор, как познакомилась с твоей мамой… она так много рассказывала о тебе!

— Но я женат.

Аня подняла голову Гордея и прижалась своими солоновато-терпкими губами к его губам…

Неожиданно широко распахнулась дверь одной из кают, и на пороге показался щуплый, лысеющий пассажир с огромными очками на крючковатом носу.

Гордей оглянулся. На него смотрели злые, как у хорька, глаза-бусины.

— Я вам мешаю? — спросил художник.

— А вы не догадываетесь? — с желчной улыбкой прокаркал обладатель очков сложной конструкции. И хлопнул изо всей силы дверью.

Гордей не успел даже подумать о том, кто бы это мог быть: представитель науки, искусства или просто-напросто крупный воротила подпольного бизнеса, — как открылась вторая дверь — по другую сторону коридора. И выплыла из нее художественно оформленная толстуха, не пожалевшая для своего лица ни пудры, ни красок. Пышный бюст модницы плотно обтягивала абрикосового цвета кофта.

Поклонившись, Гордей заторопился к лестнице, ему не хотелось коротать длинный вечер в душном «люксе» наедине со своими мыслями. Уж лучше он поужинает в буфете.

— Вы не знаете, когда откроется ресторан? — спросила крупнотелая особа, с откровенным любопытством разглядывая художника.

— В конце коридора, мадам, на двери ресторана висит табличка: «Закрыто. Пользуйтесь буфетом третьего класса».

— Что вы говорите? — с преувеличенным удивлением произнесла абрикосовая кофта. — Но это сущее безобразие! Буфет?.. Да еще в третьем классе?.. А там одни алкоголики?

— Вполне возможно! — снова поклонился Гордей и побежал по лестнице вниз.

Если б можно было убежать от самого себя!

Глава восьмая

Гордей выбрал себе дальний — у окна — столик, откуда просматривалось все продолговатое, с невысоким потолком помещение.

Он не стал напоминать о себе буфетчице: сама подойдет, когда освободится. Поудобнее усевшись, достал из пиджака альбом карманного размера, пару остро заточенных карандашей — один мягкий, другой жесткий. (Левка Козырев такие карандашики называет гвоздиками.)

Внимательно осмотрелся по сторонам.

В самом конце буфета, неярко освещенного двумя блекло-матовыми лампочками, вразброд, поодиночке, сидело за столиками несколько скучных пассажиров, сосредоточенно уткнувшихся в свои тарелки. Справа же от художника, через один пустующий столик, бражничали четверо, и бражничали, видимо, давненько: лица у всех были потные, багрово-глинистые.

Верховодил ладно скроенный, чуть располневший здоровяк в светло-коричневом, из немнущейся ткани костюме.

«Поразительно волевое лицо, — подумал, оживляясь, Гордей. — Бугристый просветленный лоб, четко очерченные, с изломом брови, зоркие глаза под тяжелыми набрякшими веками… смелые, с задорным огоньком».

Думая так, Гордей уверенно и размашисто, опустив на колени альбом, набрасывал первые штрихи: то жирные, то как ниточка тонкие… Если б кто-то посторонний из-за спины художника заглянул в его альбом, он бы восхищенно ахнул: портрет, казалось, рождался сам по себе, помимо воли живописца, просто так, ради забавы, бойко водившего по бумаге карандашом.

Вот по первоначальной легкой прокладке сильным нажимом мягкого карандаша выделяются завитки волос над выпуклым лбом, прочерчиваются брови, намечаются глаза, взгляд которых устремлен поверх голов собеседников.

А в это время плотный, осанистый мужчина, ничего не подозревая, рассказывал с беззаботной веселостью:

— Или еще занятная историйка. Произошла на Памире. Шестые сутки шагаем. Продукты — на исходе, на исходе и наши силенки. Это точно, не загибаю. Одно подбадривало: еще несколько километров, и мы в лагере геологической партии. Пробирались по узкой горной тропе. Осторожно, шаг за шагом. Вдруг Глебов, идущий впереди, замер, отшатнувшись слегка назад. А впереди, замечу, был небольшой поворот. Застыли, как вкопанные, и мы с Лосевым. А там, на повороте, стоял напротив Глебова… медведь. Огромный, лохматый. Особенно огромным, наверное, он показался потому, что поднялся на задние лапы, готовый, как думалось, броситься на людей. Это точно, не загибаю. Ситуация критическая, сами понимаете. Тропа узка: с одной стороны отвесная скала, с другой — бездна. Что делать? Догадливый Мишка наконец-то решил уступить нам тропу. Он попятился назад и втиснулся боком в размытую водой расщелину. По совету Глебова Лосев достал из кармашка его рюкзака три куска пиленого сахара. Один передал Глебову, другой оставил себе, а третий протянул мне, замыкающему связку. — Рассказчик взял стакан, поглядел на светлое, искрящееся пузырьками пиво, отпил глоток. — И вот смельчак Глебов шагнул навстречу медведю. А поравнявшись с ним, положил сахар на выступ, приходившийся как раз на уровне медвежьей морды. Это точно, не загибаю. За Глебовым двинулся Лосев. Настала и моя очередь. Из полуоткрытой пасти косолапого несло смрадным запахом. Но делать нечего, прижимаюсь к его боку, опускаю на выступ скалы свой кусочек сахара и прохожу вперед. Едва мы разминулись, Мишка слизнул языком наш скудный гостинец и как ни в чем не бывало затрусил своей дорогой. Это точно, не загибаю!

Откинувшись на спинку стула, рассказчик добродушно хохотнул. Осклабились и сидевшие за столом мужики. Они были рады-радешеньки бывалому человеку в этот куда как невеселенький нудно-дождливый вечер с бесконечно однообразными шлюзованиями теплохода.

Гордей слегка отстранил от себя альбом: по-молодецки вскинутая голова с шапкой густых, вьющихся волос, массивный лоб с еле приметными ниточками морщин, выпуклые, по-мальчишески отчаянно-дерзкие глаза. Складки помятого пиджака наскоро намечены несколькими скупыми жирными линиями.

Захлопнув альбом, художник распушил бороду. Насмешливо, с издевкой спросил себя: «На ужин, Гордей, заработал? Пятерку бы дал балагур за твой набросок? Или пожалел?»

У стола остановился, слегка сутулясь, щуплый, чистенький старичок с розовым плоским лицом. По модной, из черной искусственной кожи куртке вились тонюсенькие пряди редкой рыжей бороденки.

«Тип тоже презанятный!» — отметил про себя художник, пряча альбом в карман.

— Ты что, сын божий, на меня воззрился? — благодушно, с усмешечкой, спросил Гордея старец.

— Любуюсь вашей бородой.

— Уж такой господь наградил. И не ропщу на всевышнего, — старик крякнул, усаживаясь напротив художника.

— Что заказывать будете? — осипшим до шепота голосом заговорила подбежавшая буфетчица, обращаясь к престарелому моднику.

— Мне, к примеру, бутылку «Боржома», — начал было старик, но девица перебила его:

— Только — «Нарзан».

— Тогда единицу «Нарзана», селедочку на закуску, яичницу глазунью, сто пятьдесят «Столичной» и три стакана чаю. Горячего и крепкого.

— Это уж какой будет! — просипела все так же отрывисто и равнодушно неулыбчивая буфетчица. Постукивая шариковой ручкой по растрепанному блокноту, строго посмотрела на художника. — А вам, гражданин?

— А мне дайте меню, — сказал Гордей как можно спокойней. — И пока вы ходите к нетерпеливому клиенту… слышите, как он в том конце надрывается?.. я за это время что-то себе и выберу.

В самом начале знакомства, когда Гордей и тщедушного вида сосед его чокались рюмками, старика окликнул большеплечий головастый детина:

— Ба-а, ты уже здесь, ржавая церковная гайка? Экий прыткий! Улепетнул один, а меня не прихватил!

— Да ведь ты, дубовая башка, дрыхнул, храпя яко вепрь! — усмехнулся старик. — Ну, а коли заявился, примащивайся, место и для тебя имеется.

Парень сел, протянул художнику ручищу — шершавую, заскорузлую, с окостеневшими мозолями.

— Микола! — и морковного цвета губы его растянулись в улыбке от уха до уха. Большие же, по-телячьи ласковые васильковые глаза смешно как-то щурились, будто глядели на солнце.

— Никола! — поправил парня старец. — Нарекли тебя, непутевого, в честь святого чудотворца Николая — митрополита Мирликийского.

— Оно так и есть! — прогудел басовито тот. — Да мне больше по душе, когда Миколой кличут.

Кивая на крохотный графинчик художника с коричневато-золотистой жидкостью, Микола спросил:

— Ежели не секретность, скажите, что вы употребляете?

— Настойку: рябина на коньяке.

— Как, как? — переспросил парень, приставляя к уху ладонь (в это время бражничавшие через столик мужики дружно загалдели, видимо, рассмешил их очередной байкой осанистый говорун).

— Рябина на коньяке, — повторил художник.

— Вдругорядь не понял!

Тогда Гордей, наклоняясь над столом, прокричал:

— Коньяк на рябине! Хотите угощу?

И не дожидаясь ответа, наполнил Миколе до краев большую рюмку. Не церемонясь и не мешкая, парень опрокинул содержимое рюмки в рот.

— Какой же это коньяк на рябине? — неодобрительно проворчал Микола. Микстура от кашля для детсадовских малышей!

Старик захихикал.

— Нашему Николе самогону первача подавай!

— Почему самогону? Я не скупой в данную пору. Могу вас обоих пятизвездочным угостить!

— Благодарю! — Гордей слегка наклонил голову. — По здоровью… мне не положено излишними возлияниями увлекаться.

— Опоздал ты, Никола! У меня тоже… после законных ста пятидесяти граммов душа капли лишней не примет! — старец почмокал губами, крякнул. — А в твоем возрасте уместителен был. — Помолчав, заговорил серьезно, обращаясь к художнику: — Извиняйте меня за небезгрешное любопытство. Вошел в данное заведение, огляделся и приметил: восседает некий раб божий за столом один-одинешенек и что-то чиркает и чиркает в книжечке. Подумал: творец искусства. А талантами, сами знаете, господь не всех сподобляет. Когда же вы кончили творить, я и решил: подойду-ка и сяду за этот стол. Ибо спросить вас вознамереваюсь. Позволите?

— Пожалуйста, — улыбнулся любезно Гордей.

— При смиренном отце Иоанне несу по мере сил своих службу. — Старец посмотрел художнику в глаза. — Божий храм наш невелик, под градом Кинешмой среди благодати природной над Волгой-рекой вознесся. И прихожане, и мы, грешные, рабы божьи, души не чаем в заботах о своей тихой обители. На стенах храма масляная живопись начала века. Искусная зело. Но, сами понимаете, от времени она кое-где пообветшала. Прошлым летом прислали к нам из Белокаменной артель студентов художественного института. Да работа этих вьюношей опечалила, а не обрадовала нас. Вроде бы старались и все сделали как надо, а вот на кротких ликах святителей благолепия не стало заметно. — Пощипал бороденку. — Извиняйте за скучнейшее разглагольствование. Все мое суесловие сводится к одному: не могли бы вы, мастер в своем роде, поправить лики святых в нашем храме? Настоящий талант — верю — любое чудо сотворить может. А вознаграждение — не сумлевайтесь — достойное воздадим.

Пока собеседник изъяснялся витиевато, Гордей скрутил в жгут бумажную салфетку и обмотал этим жгутом большой палец левой руки. Отвечая, он выбирал слова с осторожностью, ему не хотелось обижать своим отказом человека столь почтенного возраста:

— Художник я… как бы точнее сказать?.. Пишу пейзажи, пишу портреты. Но настенной живописью никогда не занимался. Гениальными мастерами на Руси в предреволюционные годы, писавшими образа, а также и фрески в храмах, были Виктор Михайлович Васнецов, Нестеров, Врубель. Увы, их уже нет в живых. Могу еще назвать Павла Дмитриевича Корина… реставратора, живописца, большого знатока древней русской иконы. В молодости Корин помогал Михаилу Васильевичу Нестерову расписывать Марфо-Мариинскую обитель в Москве. Но нет и Корина.

— Этим летом прочел книгу о вашем Врубеле, — спустя некоторое время снова заговорил старик, видя, что художник не собирается продолжать разговор на интересующую его тему. — Внучек приезжал из Ярославля. Мечтание имеет в художники пойти. У него, Володимира, и была сия книга. Читал со вниманием, яко священное писание. В книге и картинки были, иные в цвете. Читал и все время изумлялся: какая подвижническая жизнь была у этого мятущегося гения, какая сила духа! Какую дерзновенную мечту лелеял он: изобразить врага божьего и всего сущего на земле! И, представьте себе, все его мучительные искания увенчались… художник приоткрыл таинственную завесу над тем, которого не дано каждому смертному видеть. Создал… я бы сказал: сверхъестественной силы лик властителя тьмы. Придав сему лику и слабости чисто земные, человеческие. И поплатился за греховную свою мечту.

— Как поплатился? — насторожился Гордей.

— Жизнью поплатился. Вначале пришло затмение ума, а потом и зрения лишился живописец, дерзнувшие прославлять в своих картинах Демона — духа изгнания… Извиняйте меня, необразованного раба божьего, но таково мое твердое убеждение.

«Умен же ты и хитер, даром что под этакого простачка подделываешься», — подивился про себя Гордей, с каким-то обостренным вниманием вглядываясь в худущего собеседника с жиденькой бороденкой. Сказал:

— Помочь вашему храму, как вы убедились, ничем не могу… А вот вас, если не возражаете, я бы порисовал.

— Почто возражать? Будет завтра у вас душевное настроение к тому — заходите в нашу каюту четвертого класса. В каюте еще чувашка. Она в Чебоксары направляется. Ежели ей поклонитесь… презабавное получите изображение, когда она в национальный свой шушпан облачится. А сей наряд у нее в чемодане имеется, сама похвасталась.

— А мы незамедлительно покажем товарищу художнику свою каюту, — вступил в разговор Микола, слегка осоловевший от стакана водки. И зычно прокричал, подзывая буфетчицу: — Эй, цыпочка! Получи с нас за чай-кофей!

Щуря ласковые, замаслившиеся глаза, забубнил себе под нос:

Пахать тяжело,

Боронить пыльно!

Девку лапать хорошо,

Целовать умильно!

Глава девятая

Проснувшись, Гордей протянул руку к тумбочке за часами. Часы стояли. И хотя лень было подниматься, он все же побрел к стеклянной стене. Раздвинул тяжелую портьеру.

Еле брезжил рассвет. Дождя-зануды не было и в помине. Небо высокое, по-осеннему холодное. Казалось, где-то там, в вышине, еле теплилась последняя звездочка.

Теплоход шел вдоль холмистого зеленого берега с прочерневшей от ливней деревушкой. Над косогором, среди хмуроватых елей и свечками горящих березок пряталась древняя обветшалая церковка, давным-давно всеми заброшенная.

«Поваляюсь, рано еще», — сказал себе Гордей, направляясь к постели. Оглянулся, кинул последний взгляд на удаляющийся храм. Сейчас между расступившимися вдруг деревьями стали видны и резной белокаменный портал с широкой, и тоже белокаменной, папертью, и хрупкая, ажурная — вся сквозистая — колокольня.

«Меня наши древние храмы с их неброской, спокойной красотой за душу берут, — думал Гордей. — Там же, на западе, многие соборы лишь поражают своей подавляющей масштабностью, отчаянной роскошью, безвкусицей золоченой лепнины. Тысячи и тысячи людей ахают и охают. Ахают, вспоминая собор святого Петра в Риме, а меня он разочаровал. Превосходны, правда, колоннада перед собором да «Пиета» Микеланджело, а все остальное — дешевая мишура».

Он снова прилег, закинув за голову руки.

Вспомнился молодящийся гид, смахивающий на провинциального дореволюционной поры актера, сопровождающий их пеструю группу по Риму, где они были всего лишь два денечка.

Называя себя «маэстро», вертлявый человечек этот не столько рассказывал о достопримечательностях великого города, сколько размахивал бестолково руками, к делу и не к делу восклицая: «Колоссаль, сеньоры, колоссаль!»

В Сикстинской капелле, заполненной толпами туристов, находчивый гид, воздев над лысеющей головой руки, воскликнул патетически: «Здесь надо пребывать или год, или одну минуту!» И ушел, театрально поклонившись: «Буду ждать вас через полчаса у автобуса».

В первое мгновенье Гордей растерялся. Сколько художников мечтают побывать в Сикстинской капелле, расписанной гениальным Микеланджело! Толкаемый бесцеремонно галдящей разноязыкой толпой, он, «счастливчик», не знал, что и делать: в его распоряжении всего-то тридцать быстротечных минут! А посмотреть, даже мельком, предстояло столько грандиозных фресок.

И тут взгляд Гордея остановился на дальней — противоположной — стене. Казалось, на него надвигаются, сплетенные между собой, тела титанов: возносимые на небо праведники и низвергаемые в бездну грешники.

«Страшный суд!» — чуть не вскричал Гордей и — тоже бесцеремонно, — расталкивая преграждающих ему путь людей, ринулся к этой потрясшей его фреске, созданной тоже титаном, совсем забыв в этот миг о том, что Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу в пожилом уже возрасте, будучи больным и немощным…

Возвращаясь к действительности, вспомнил Гордей рассказанный тестем — человеком большой культуры — то ли анекдот, то ли быль о великих гениях Рафаэле и Микеланджело. Как-то божественный Рафаэль написал для одного монастыря картину за оговоренную заранее сумму — 90 скуди. Прижимистым монахам, когда картина, была доставлена, не захотелось расставаться с большими деньгами. И они пригласили Микеланджело, чтобы он оценил произведение Рафаэля, зная о соперничестве великих мастеров. Остановившись у картины, Микеланджело сказал, обводя пальцем колено святого: «Смотрите, одно это колено стоит 90 скуди! А все прочее вы имеете даром!»

И вдруг, точно ужаленный змеей, Гордей зажал руками рот, чтобы не завопить на всю каюту. Почему, почему тогда все так нелепо произошло? Неужели обида на любимую девушку необузданно захлестнула тогда его сознание, что он после круиза вокруг Европы даже не попытался написать своей Аннушке? Не попытался узнать, что же произошло после его отъезда из Ольговки?

Из-под измятой подушки он снова вынул письмо, не дававшее ему покоя. Читал, перечитывал — в который уже раз после отплытия теплохода из Химок.

«Кто она — эта Корольцова? И была ли на самом деле подругой Ани? — ломал себе голову Гордей. — Господи! Если б это страшное… и тревожащее душу письмо пришло дня за три до моего отъезда, разве я отправился бы на родину теплоходом? Самолетом — за два с половиной часа — был бы в Смышляевском аэропорту. А оттуда рукой подать до Ольговки».

Жадно вчитывался в строки письма. Вспоминал: «Накануне отъезда из Ольговки я клятвенно обещал ей — хотя она и не требовала от меня никаких клятв, обещал клятвенно вернуться на родину под осень. Мы с Аннушкой — когда стали друг другу роднее родных — даже начертили план моей мастерской. Собирались строить ее над кухней. Просторная светелка с окном во всю стену. Из окна — всегда как на ладони — и Усолка, и Жигули… Такие мечты были, что дух захватывало!»

Часа через полтора он встал с постели совсем разбитым, с головной болью. Потеплее одевшись, долго кружил по палубе — с носа до кормы и обратно, изредка останавливаясь то у правого, то у левого борта, чтобы посмотреть на переливчато-опаловые космы тумана, лизавшие синеющую холодно воду. Порой ползущий туман застилал Волгу сплошным неровным пологом.

А когда на подходе к Угличу теплоход сел на мель, Гордей, несказанно этому обрадовавшись, бросился в каюту за этюдником.

За четыре часа — пока не подошел сухогруз «Запорожец» и не стащил теплоход с мелководья — художник написал маслом колоритный, с горящими бликами света этюд.

По холмам, изрезанным оврагами, лепились дома, соборы, торговые ряды, на мысу — пламенеющая пурпуром древняя церковь Дмитрия «на крови», внизу — пристань, буксиры, лодчонки, обласканные скупым на тепло октябрьским солнцем. Высоко над городом в пронзительной синеве, как бы «позируя» Гордею, застыли осанистые лиловатые облака, слегка подрумяненные снизу.

Работая увлеченно, художник не сразу услышал за спиной натужное сопенье. Предполагая, что позади пристроился любознательный мальчонка, он погрозил через плечо кистью. И тотчас раздалось благодушное гоготанье.

— Кумекал: вы и не заметили меня.

Микола — он смотрел на холст, высунув кончик языка.

— И-их, и подходяще похоже получается у вас? Как на цветной фотке большого размера! — заговорил он не спеша, с ленцой. — До чего же сноровисто кистьями-то водите. В одном месте мазнете, в другом — крутанете… и нате вам — горят костром клены, или березы желтятся. А церковки? Ей-ей, живые!

Спохватившись: не мешает ли художнику своей болтовней, спросил, понижая голос до шепота:

— Ничего, что языком чешу? Не отвлекаю вас от дела?

— Нет, продолжай, — разрешил Гордей. Теперь ему никто не мог помешать: этюд почти совсем был закончен.

Чуть погодя Микола замолол снова:

— А вот если б меня изобразить? Тоже красками? Дорого стоила бы картина?

— Дорого.

— А все же? Вы не сумлевайтесь, я сейчас деньжист. За ценой не постою.

— Откуда ты такой «деньжист»? Банк в Москве ограбил? — засмеялся Гордей, плоской кистью нанося на холст насыщенные, пастозно-трепетные мазки: поднявшаяся понизуха зарябила снулую гладь Волги. Про себя порадовался: «Эффектно будет смотреться нижний план».

— Не-е, банки грабить не с моей натурой, — протянул Микола. — Я без злодейства существую. Плотогоном с ранней весны роблю. Плоты все лето сплавлял от Козьмодемьянска до столицы. Дело прибыльное, особливо когда сосняк гонишь. На сосну охотников всегда тьма-тьмущая. Ночью то из одного села причалит лодка, то из другого. «Удружите, братцы, в деньгах не посчитаемся!» Ну, а кто пучки проверять зачнет, когда они под водой? А начальство наше… оно само большущими ломтями отхватывает, до нас ли ему? Так и текли, текли ассигнации в карман! — Парень, помолчав, почесал загривок. — А с последним плотом, зараза бы его схватила, до чертиков не повезло. Осинник сплавляли. А кому, скажи, нужна осина? Малость так перепало… разве что на молочишко от бешеной коровы. Ко всему же прочему, в последний этот рейс в бригаду гад один затесался. Честности неподкупной. Медальку, что ли, хотел на грудь получить? Зыркал за каждым старательней мильтона.

— А зимой? Чем зимой занимаешься? — спросил с оттенком брезгливости в голосе Гордей.

— На лесозаготовках, где же еще. Прошлой осенью возвернулся из армии и — на участок, где до службы чертоломил. Повезло: прозимовал как у царя за пазухой. — Вероятно, в этот миг Микола самодовольно осклабился, жмуря свои — такие коварно-обманчивые — ласково-васильковые глазищи. — Вскорости после того, как водворился в общежитие, схлестнулся с поварихой из столовки. Лет на восемнадцать старше меня, но такая сдобная, и лицом еще казистая. А когда разнагишается — прошу извинения — ляжки у нее… ух, и веселые! Ну, и принюхались друг к другу. И кажинный вечер я к ней, да к ней. А на столе — и водочка, а то и спирт, и закусон, и варево по первому разряду. Да к весне приелась… уставать стал от ее бурной любви. И решил обрубить концы.

Гордей резко повернулся к парню, подпиравшему могучей спиной стену музыкального салона. Ну, конечно же, его пухлая морда самодовольно ухмылялась!

— Целую зиму тебя кормила женщина, а как надоела — ты и концы рубить? Неужели совесть не мучила?

Микола даже не смутился. Жирные, морковного цвета губы его растянулись до ушей, показывая крепкие волчьи клыки.

— Да вы что… шуточки-то гуторите? Не я, так другой бы ухарь пристроился на зиму к влюбчивой бабенке! Закон жизни: кто кого! Не ты, так тебя слопают! Перед армией одна завлекательная деваха обчистила меня… ой да ай! В одних рабочих штанах оставила. Весь летний заработок заарканила и улепетнула с пламенным приветом!

— «Философия»! — хмыкнул возмущенно художник, отходя от Миколы. Надо было спешить положить на холст последние мазки.

Пейзаж, представлялось Гордею, передавал поэзию ранней осени с ее щемящей грустью, властно завладевшей древним городом. Бодряще-ядреным волжским ветром, мнилось, веяло от холста.

Но пройдет, возможно, неделя, и Гордей разочаруется в своей работе. И начнет костерить себя на чем свет стоит: «Лапоть, утюг, кто же так чемоданисто малюет?» Такое с ним не раз случалось.

Он совсем было забыл о Миколе, когда тот, после долгого молчания, заговорил снова:

— Напрасно вы на меня осерчали из-за этой Арины. Ей-бо, напрасно!

— Отвяжись! Когда ты молчишь — на человека еще похож, — пробурчал художник, отходя от этюдника и глядя на пейзаж из-под руки.

«Баста, ни мазка больше!» — сказал он себе строго.

От правого борта к ним подплывала вчерашняя нашпаклеванная толстуха. Гордею не хотелось, чтобы она пялила глаза на его пейзаж, и он поторопился закрыть этюдник.

Обладательница апельсиновой кофты и клетчатого пальто несколько надменно кивнула художнику и прошествовала мимо.

Теплоход, только что снятый с мели, медленно, будто ощупью, приближался к пристани. По радио объявили: стоянка сокращается до пятнадцати минут.

Гордею не терпелось сойти на берег, поразмяться малость после напряженной работы.

— Вижу, вы отходчивы. Авось отмякнете окончательно и личность мою нарисуете? — провожая художника до каюты, заискивающе бубнил Микола. — Мне бы хотелось заиметь портрет своей внешности в вашем изображении.

— Ты где будешь сходить? — поставив этюдник в каюту и запирая снова дверь, спросил Гордей, не зная как отвязаться от прилипчивого межеумка.

— В Козьмодемьянске. Нескоро… денька через три.

— Завтра старика — соседа твоего по каюте — порисую. А уж потом, может, и тебя попытаюсь.

Художник один из первых среди нетерпеливых пассажиров сбежал по деревянным пологим мосткам на глинистый берег.

На пригорке сидели молодые и пожилые бабы, раскурунившись, точно клушки, над своими корзинами и туесками. Голосисто, на перебой, зазывали:

— Яички! Кому яичек вареных?

— На закуску — грибки! Налетайте, мужики!

— Морошка моченая! Моченая, не толченая, пальчики оближете!

Гордей намеревался потолкаться среди пестро-нарядных угличских баб, да вдруг его взгляд остановился на всхлипывающей старухе.

Престарелая эта женщина во всем черном, монашеском, прислонилась к перилам мостков и горько, безутешно плакала, то и дело вытирая сморщенным землянистым кулачком ничего не видящие от слез глаза.

— Матушка, что с вами? — весь леденея от жалости, спросил Гордей.

— На корабль, соколик, не пущают! Помоги, добрая душа!

— А билет у вас есть?

Бабка разжала кулак, показывая скомканную бумажку.

— Почему же вас не пускают на теплоход?

— Падучая вчерась со мной приключилась, соколик. Без сознания памяти провалялась не помню сколько часов. Потому-то и пропустила свой корабль. А на этот не пущают. «Бери, грит, новый билет, этот просрочен». А на что я возьму? В кармане и гривны нет.

— Пойдемте со мной, — сказал Гордей и, подхватив старухины кошелки, направился ка дебаркадер. — Думаю, в кассе поймут… Вы же не использовали свой билет.

Но кассирша, угрястая, с недобрыми глазами, девица, и слушать художника не захотела.

— Иди к дежурному, заступник!

— Присядьте здесь, — попросил Гордей старушку, указывая на щелявый ящик. — Я скоро вернусь.

Дежурного по дебаркадеру в его закутке не оказалось. Матрос-детина, головастый и плечистый, как Микола, пуская вверх колечки едучего дыма, лениво протянул, когда к нему обратился художник:

— На второй этаж поднимитесь к начальнику пристани. В той, кормовой части — каюта. Да вряд ли достучитесь. Он племяша вчерась в армию провожал.

Матрос оказался прав. Дверь с табличкой «Начальник дебаркадера» так и не открылась, хотя Гордей молотил в нее старательно.

Протяжно и басовито прогудел второй гудок.

«Что же делать? — сбегая по крутому трапу вниз, спрашивал себя он, вытирая со лба испарину. — Как помочь старой женщине?»

Бабка терпеливо и покорно ждала Гордея на своем месте у кассы. И тут Гордея осенило: проще купить новый билет, чем без толку обивать пороги пристанского начальства! Он так и сделал.

Разыскав на теплоходе каюту четвертого класса под номером «16», Гордей сказал, передавая старушке билет:

— Вам сюда.

Потеребил бороду и стесненно добавил:

— Матушка, может, в буфете вам что-то купить?

— Харчей у меня в достатке, заступник бесценный. До самого дома хватит.

И старая бухнулась художнику в ноги. Страшно сконфузившись, он поспешно поднял бабку с пола.

— Будьте здоровы!

Уже отдана была кормовая чалка, теплоход тяжело и, как бы нехотя, отваливал от дебаркадера, обдавая его до самой крыши шумным паром — густым, пропахшим горячим железом.

Гордей заторопился на верхнюю палубу, обмахивая смятой шляпой разгоряченное лицо. Ему хотелось в последний раз окинуть взглядом Углич.

А едва поднялся на палубу, как увидел высоко над головой гагакающих гусей. Они летели в теплые края, мерно махая огромными крылами.

Вспомнилась дедова присказка: «Гуси с севера летят — зиму на хвостах тащат».

Торопливо прошел на корму. Поднял руку, прощаясь с гусиной стаей, пока она не растворилась в помрачневшем воздухе гаснущего дня. Попрощался он и с овеянным седыми легендами древним русским градом Угличем, сразу как-то полинявшим, едва горящий малиново край солнца опустился за правобережные — словно бы выжженные — пепельно-черные нагорья.

Сдавило вдруг грудь, и Гордей с трудом перевел дыхание.

«Какая благодать, какие просторы неоглядные… и так жить хочется! И писать, писать, писать!» — подумал он, надевая шляпу.

Глава десятая

Вчера Гордей чуть ли не весь день рисовал Ипата Пантелеймоныча — служителя православной церкви из-под Кинешмы.

В альбоме осталось пять портретных набросков богобоязненного с виду старца с высоким лбом Сократа и темными, без зрачков, глубоко запавшими глазами.

Что-то мешало художнику передать на бумаге сложный, противоречивый характер умудренного большим жизненным опытом человека. Иной раз думалось: удался-таки наконец рисунок — полное сходство с портретируемым, и все же… «И все же чего-то самого-самого сущего я не уловил!» — роптал на себя Гордей.

Перевернет лист и начнет рисовать сызнова. Лишь на пятом — на пятом! — рисунке неожиданно ожило лицо старца с непомерно высоким лбом и провалившимися, словно в яму, настороженно-пугающими, такими странными глазами без зрачков. Тонкие, плотно сжатые губы кривились в ехидной улыбке.

«Ну, ну, и помучил ты меня… ржавая церковная гайка! Так ведь Микола тебя окрестил?» — подумал со вздохом облегчения художник, намереваясь отложить альбом в сторону, чтобы угостить терпеливого Ипата Пантелеймоныча коньяком (рисовал старика в своей каюте).

Но тот, пропуская между лиловатыми костлявыми пальцами редкие косички захудалой рыжей бороденки, степенно попросил:

— Сын божий, не обижай ближнего, покажи свое художество.

Поколебавшись — не обидится ли старче? — Гордей протянул ему альбомчик, а сам принялся суетиться у стола, готовя скромную закуску.

Не спеша, проницательно вглядывался гость в в наброски, перевертывая лист за листом и супя бесцветные брови. Когда же дошел до последнего, пятого, рисунка, усмехнулся смущенно, потирая переносицу хрящеватого носа. Произнес с похвалой:

— Влез-таки в греховную суть мою! Пути человеческого духа запечатлел основательно!

И охотно опорожнил рюмку марочного коньяка. Секунду-другую посидел с закрытыми глазами, а потом осторожно — двумя пальцами — взял с тарелки ноздреватый ломтик сыра. Сказал:

— А ведь у нас, Гордей Савельевич, есть много точек соприкосновения… у служителей православия и деятелей искусства и литературы! И вы, и мы боремся за души человеческие… стремясь поднять и возвысить их!

— Неужели, — чуть запинаясь, воскликнул Гордей. — А не наоборот ли: не темните ли вы души прихожан, внушая им веру в якобы сидящего на небесах Саваофа, загробную жизнь и прочие церковные догмы.

— Внешне… поверхностно, так и выходит, — вздохнул смиренно старец. — Внешне, понимаете? В сие быстротечное, суетное, противоречивое время, уверен, не найдется ни одного честного благомыслящего пастыря, признающего реальность загробной жизни и всякие небесные чертоги. Эти же мудрые пастыри стремятся елико, возможно, к одному: наставить на путь истинный свою паству, совершенствовать ее духовно. Ибо человечество не должно уподобляться стаду рыкающего зверья.

— Еще по стопке осушим? За совершенствование рода человеческого? — спросил художник, беря в руки бутылку.

— Зело ароматическое питие, — склонив набок голову, пропел одобрительно Ипат Пантелеймоныч. — Разве что за вас… и ваше превечному богу угодное творческое подвижничество, усыпанное терниями! А без подвижничества нет искусства!.. Между прочим, нам не грешно бы помнить русскую поговорку: «Без правды дышать легче, да помирать тяжело!»

— Метко, батя, сказано! — улыбнулся Гордей.

Коньяк был отличный, и после двух рюмок и гость и хозяин каюты самую малость захмелели.

В объемистом своем рюкзаке Гордей отыскал пачку цейлонского чая и был несказанно обрадован этой находке. В буфете ему налили полный термос крутого кипятку, и теперь они с Ипатом Пантелеймонычем с наслаждением потягивали из стаканов крепкий душистый напиток, ведя неторопливую беседу. Говорил больше гость.

— Неисповедимы пути господние… По рождению я псковитянин, а закат жизни проистекает на Волге, в приятственно тишайшем городке. Основы жизни заложены были, вестимо, на родине. Отроком служил в лавке известного во Пскове купца. Внешне малоприметная личность. А разнился от других торговцев страстью к собирательству, хотя образованностью не блистал, университеты проходил в приказчиках, до того как стал хозяином собственного дела. О ревностной тяге к русской древней старине сего купца люди узнали после его кончины в преклонном возрасте. Десяток комнат второго этажа дома покойного представляли собой музей редкостей. Не верите? — прерывая свой рассказ, обратился Ипат Пантелеймоныч к художнику, что-то снова рисующему в альбоме.

— Внемлю… с превеликим интересом, — кивнул Гордей. — Пожалуйста, продолжайте.

— Когда знатоки старины осмотрели сокровища Федора Михайловича — так величали купца, то ахнули от изумления! В шкафах-горках красовалась старинная посуда, редкостные ювелирные изделия. В коллекции пребывали и такие диковины: четырехфунтовая серебряная кружка Петра Великого, табакерка Суворова, письма а личные вещи Александра Сергеевича Пушкина. На стенах же висели древней работы иконы, картины Венецианова, Брюллова, Тропинина, Боровиковского… Ценность большую представляло и собрание старинных рукописей и книг, автографов знаменитостей. — Старик отпил из стакана глоток чая. — Помяну вскользь, досточтимый Гордей Савельевич, волшебство грамоты постиг ваш покорный слуга при участии Федора Михайловича — царствие ему небесное! Он же, купец, малоречивый, окончивший всего-навсего начальную школу, преподнес в подарок послушному своему ученику «Житие протопопа Аввакума», ставшее в превратностях моей многоострадальческой жизни настольной книгой. Вручая сие сочинение, писанное, слезами и кровью ревнителя старой веры, Федор Михайлович наставительно изрек: «Подражай в деяниях честных, угодных богу и родине, преподобному Аввакуму, погибшему от рук врагов своих в пламени огненном, но не прельстившемуся на шубы лисьи с царского плеча!»

— Куда же делось после смерти рачительного купца его собрание старины? — спросил Гордей, бросая на стол затупившийся карандаш.

Гость снова взял в руки стакан, поглядел без особого интереса в окно на раскинувшуюся на десятки километров водную ширь — скучно-серую, ничем не радующую взор.

— В ножки следовало бы поклониться нам, россиянам, живописцу Рериху. Он, ценитель прадедовской старины, забил в набат после кончины псковского коллекционера. Рериха поддержало Петербургское общество защиты старины. И уж после этого правительство приобрело у наследников самое ценное из необычного собрания. Естественно, для Эрмитажа и других музеев. А кое-что и по сей день сберегается в самом Пскове.

— А в храме вашем, Ипат Пантелеймоныч… сберегаются ли древние иконы? — поинтересовался Гордей, когда старик закончил свой рассказ о псковском купце.

Потупясь, тот некоторое время молчал, словно обдумывая ответ.

— Были у нас образа старого письма. Немного. По определению искусствоведов из областного музея, три образа писаны в семнадцатом веке, а один — древности седой. Образ Пресвятой Богородицы «Пресладкое целование». Искусствоведы изрекли: такую икону они впервые видят.

Ипат Пантелеймоныч снова потупился. Вздохнул.

— Забрали у нас все четыре образа. У вас, дескать, они совсем обветшают, а мы отреставрируем их и народу будем показывать. Пусть восхищаются мастерством наших предков… Лет семь назад сие прискорбное действо про втекло. А нынешней весной ездил я в областной град и завернул на досуге в музей. Посмотрю, размышляю, на наших святителей, как их обласкали заботливые руки реставраторов? И что вы думаете? Ни одной нашей иконы в экспозиции не узрел! Направил стопы в дирекцию. Так и так, говорю, имею намерение знать, где наши образа? Вызвали старшего искусствоведа, та — хранителя запасников… Длинная канитель проистекла, Гордей Савельевич! Не утешили меня, а токмо разбередили сердечную рану. «Чего вы хотите? — заявили мне после всяческих проволочек работенки музея. — У нас в подвале более пятисот икон шестнадцатого и семнадцатого веков. А реставраторов всего двое. Такая же картина и в Петрозаводске, и во Пскове, и в Новгороде, и в Ростове Великом, и в Ярославле. Поезжайте домой, не волнуйтесь. Дойдет очередь и до ваших икон. Отреставрируем и выставим». Еду домой и размышляю: «К чему музейные работнички поспешили забрать образа из нашего храма? Да только ли из нашего? У нас бы они как и прежде в подобающей сохранности находились. В подвальном же помещении музея они, все попортятся, пока дождутся реставрации». Сие мое сугубо личное мнение… человека зело необразованного.

«Старик, ей-ей, колоритен… прямо-таки сам на карандаш напросился, — отвлекаясь от событий вчерашнего дня, подумал Гордей, листая пухлый, с погнутыми корками альбомчик. — Работал вчера с охотой, а нынче… уже за полдень скоро перевалит, а я все никак из постели не вылезу!.. С ночи зарядил дождище, и конца ему не видно».

Не утерпев, Гордей глянул в окно, иссеченное косыми острыми стрелами. Дымная, промозглая мгла окутывала, казалось, весь мир: и небо, и противоположный берег. Теплоход шел медленно, будто с трудом продирался сквозь плотную пелену, то и дело оглашая окрестности протяжными, с хрипцой, гудками. Видимо, застудил он свою луженую глотку.

А за стеклянной стеной, отделяющей каюту от палубы, хлюпали и хлюпали дождевые потоки. Не милостливый выдался денек — ничего другого не скажешь!

Кусая кончик карандаша, Гордей подумал о родной своей Ольговке. Каково-то там в эту беспросветную мокредь? Получила, ли Татьяна его телеграмму о скором прибытии?

Таня, воспитанница матери, за год до ее смерти вышла замуж и уехала на далекий Север. А лет восемь назад нежданно-негаданно вернулась в Ольговку с двумя взрослеющими дочками. Не сложилась у женщины семейная жизнь. Снова замуж не вышла. Да, по правде говоря, кому она была нужна с таким хвостом? В Ольговке и других деревнях, и селах Самарской луки женишки теперь ценились чуть ли не на вес золота.

Лишь только Гордей узнал о приезде Тани, поселившейся в материном доме, до того стоящем беспризорным, заброшенным, как сразу же послал рублей триста на обзаведение хозяйством, хотя она и не просила у него помощи. И все эти годы — пусть нечасто, отправлял переводы: по осени — на дрова, в декабре — на обновки девочкам, к маю — на ремонт дома.

Зато теперь есть где приклонить голову. Ведь если б не Татьяна, в полную ветхость пришло бы родительское гнездо. «Настала, видимо, пора светелку над избой возводить, — сказал себе решительно Гордей. — Там и мастерская будет, там и комнатуха с койкой. С Галиной Митрофановной теперь все покончено», — добавил сам себе решительно, и вспомнилось ему давнее.

…В Третьяковскую галерею на открытие выставки Нестерова, куда устремилась художественная Москва, чтобы поглазеть на огромное полотно «Святая Русь», отправились и Гордей с Левкой Козыревым. Около картины, когда молодые живописцы обменивались впечатлениями о творчестве маститого художника, с ними вступил в разговор сухонький старикан… ни дать ни взять — деревенский леший, специально для вернисажа приодевшийся в дорогой элегантный костюм. Отрекомендовался: профессор археолог, поклонник Нестерова. А чуть позже возле старика завертелась декольтированная молодая особа, обаятельная, с необыкновенно выразительными глазами, точно спелые, влажные от росы сливы.

— Познакомьтесь: моя дочь, — представил профессор молодую, показавшуюся Гордею совсем юной, стройную женщину.

В тот раз и попался на цепкий крючок неотесанный волгарь. Когда они вчетвером — профессор с дочерью и Гордей с Львом Козыревым — вышли из музея, Галина Митрофановна, застенчиво и томно улыбаясь, напросилась к художникам в гости в холостяцкую их каморку на Ордынке посмотреть работы никому не известных пока еще гениев.

Через недельку же, а может, и чуть раньше, пригласила Гордея в Большой театр на балет «Жизель». Потом, как на грех, подоспел день рождения профессора, и от имени отца Галина Митрофановна настойчиво принялась зазывать Гордея на именины.

Пять месяцев спустя сыграли свадьбу. В загсе, во время регистрации, Гордей впервые узнал, что невеста уже была замужем за скрипачом, не вернувшимся на родину из заграничного турне.

По желанию Галины Митрофановны свадьба прошла подчеркнуто скромно, в домашней обстановке, с ограниченным кругом приглашенных.

Из своих знакомых Гордей позвал одного Левку, да и тот не явился.

И вот в то время, когда начали съезжаться гости, произошел курьезный эпизод, повергший Галину Митрофановну в неописуемый ужас.

Раздался очередной звонок — бархатисто-мелодичный, и немолодая прислуга с дежурной улыбкой на одутловато-кровянистом лице отворила дверь со словами: «Пожалуйста, милости просим!» В прихожую тотчас внесли огромный венок, обвитый широкой черной лентой. Оказалось, подвыпившие служители похоронного бюро ошиблись квартирой.

«В тот подходящий момент мне и следовало бежать от прельстительной невесты, разукрашенной сверх всякой меры драгоценностями!» — подумал Гордей.

Стараясь отделаться от неприятных воспоминаний, он принялся рисовать рябиновую ветку с тяжелой гроздью алых бусин, преподнесенную ему вчера нашпаклеванной клетчатой глыбой. (Уж не намеревается ля страшная фурия завлечь его в свои сети? Еще этого не хватало!)

И снова, незаметно для себя, вернулся Гордей мысленно на Волгу в Ольговку.

От соседа по улочке кривоглазого забулдыги Трошки впервые услышал Гордей о поселившемся на Кармалинском хуторе — в двух километрах от деревни — «чокнутом чудике», новом мастере гончарного цеха, куда шли одни лишь отпетые сорвиголовы — четырнадцатилетние подростки.

— Эдакий… не русского обличья… не то армянин, не то похлеще кто! Будто бы в самом Питере до войны художничал, — с присвистом тараторил Трошка, уже по утру успевший где-то хлебнуть сивухи. — Сам видел, как он малюет, а чумазые гончарята за спиной начальства рожи строят! Одна юмора!

Спустя несколько дней, под вечер, поборов свою застенчивость, отправился Гордей на Кармалинский хутор.

Он слышал до этого: одинокий художник, зимой больным эвакуированный из блокадного Ленинграда, поселился при гончарном цехе в бывшей сторожке.

Все еще знойно было даже здесь, в долине, хотя солнце, притомясь за длиннущий день, уже скатывалось к горным отрогам.

Дорога на хутор петляла через ржаное поле — тоже изнывающее от июльской сладостной духоты. Приметный дуб, высившийся среди жарких, тяжелеющих колосьев, знакомый Гордею с детских проказливых лет, показался вдруг странно приземистым, низкорослым.

— Да ведь это же хлеба, они эвон как в это лето вымахали! — засмеялся юноша, останавливаясь у обочины проселочной дороги, поросшей чахлым полынком. — Колосья — плеча моего касаются!

Вокруг — на много километров — глухая, беспробудная тишина. Лишь изредка загудит пчела или пикнет затаившийся в гуще хлебов перепел.

Художника Гордей застал на пороге сторожки. Вблизи крыльца, на тагане, варилась картошка скороспелка. Над прокопченным чугунком пузырилась серного цвета пена. Тут же стоял треножник с этюдником.

— Работать к нам пришел? — спросил исхудалый, все еще не оправившийся от недоедания мужчина, окидывая живым, лучистым взглядом переступающего с ноги на ногу рослого юношу с копной русых, давно не стриженных волос. — Моя орава по домам разбежалась: нынче получка была. К тому же новыми спецовками я их оделил. Еле выдрал из глотки начальства!

И он, не старый еще человек, но уже с мучнистыми висками, от души рассмеялся. И опять напористо повторил:

— Значит, работать к нам? Будешь стараться, и тебе спецовку добьюсь!

— Нет… я… я в колхозе на жнейке, — путаясь в словах, стушевался Гордей. — Сказали: художник вы. Я и…

— Рисуешь? Ага?.. Ну, садись давай. Сейчас картошка сварится, ужинать будем. Поговорим.

Вот к нему-то — Аршаку Никитычу — и зачастил с того вечера Гордей. Ни осенняя слякоть, ни крещенские морозы, ни беспросветная коловерть азиатских буранов, налетавших кровожадными ястребами из степного Заволжья, не могли удержать дома упрямого юношу, если он надумал пойти на Кармалинский хутор. Случалось, Гордей и ночевать оставался у художника.

Оказалось, они оба нужны были друг другу — с академическим образованием живописец, до революции учившийся в Париже, и деревенский подросток-волгарь, кроме Самарска — областного города, нигде еще не побывавший, зато знающий как свои пять пальцев и гибельные волжские омуты, и жигулевские обрывистые курганы, с головокружительной выси которых жадный молодой взгляд охватывал «космическую» беспредельность заречных далей, и тишайшие заводи с царственными кувшинками на Усолке, и древний Муранский бор с корабельной сосной. Знал Гордей и старых мастеров гончарного дела, доживающих свой век на пригретых солнцем завалинках да на просторных утешительных печках, в разумных советах которых позарез нуждался неопытный директор кустарного заводика.

«Когда на другой год уходил в армию, Аршак Никитыч расцеловал меня, как сына родного, и альбомчик самодельный подарил, — вспоминал художник. — «Рисуй, Гордей! Везде рисуй! Будешь в окопах — и там рисуй! Улучил свободную минуту — хватай карандаш, наброски делай, руку набивай!» — до сих пор помню советы учителя. В конце сорок четвертого — к тому времени не раз и не два попадал в разные перетурки, получил от Аршака Никитыча письмо… тоже до сих пор помню. Спрашивал: есть ли успехи в ратных делах, не потерял ли его альбомчик, и с гордостью делился своей радостью: непослушные когда-то сорвиголовы перевыполняли план по производству балакирей, кружек, обеденных мисок, в которых остро нуждались в те тяжелые годы и госпитали, и местные жители».

Гордей скомкал подушку, оперся о нее локтем, не заметив скатившейся на пол тяжелой книги, которую он читал утром. И снова поглядел в окно.

Теплоход приближался к невзрачной, кривобокой пристанишке забытого самим богом рабочего поселка. Над крышами двухэтажных, барачного типа, бревенчатых домов зловеще нависали, клубясь, фиолетово-дымные тучи.

«А ведь я видел… этот поселок, — с недоумением пожал плечами художник, опуская на пол ноги. — Но где? И когда?.. Вон и разнузданные лошадки пасутся на лужайке-пятачке. Я их тоже видел».

Приблизился к окну.

— Чалку, чалку бросай, басурманин! — зычно гаркнул в этот миг пристанский матрос в клеенчатом голубом дождевике — должно быть, женском.

И тотчас с носа теплохода взвилась змеей чалка. Пролетела над головой матроса с растрепанными ветром волосами — жесткими, что тебе конский хвост, и упала где-то позади него.

— На выставке видел. На одном из холстов Стожарова… почти точь-в-точь такой же поселок изображен, — вслух сказал Гордей. — Талантища непомерного был человек. Жалко — сгорел рано.

Поднял с пола книгу «Древнерусское искусство о собрании Павла Корина». Положил на стол. И все думая о Стожарове — живописце необыкновенного трудолюбия, принялся набрасывать в свой альбом лепившиеся по горе добротные дома с крестовинами антенн. Сейчас они так отчетливо резко обозначились на фоне снежных облаков, неизвестно откуда вдруг появившихся на смену устрашающе грозным — чернильно-черным.

Глава одиннадцатая

Небо чуть посветлело, перестал и надоедливый дождь. Надолго ли? Самая пора поразмяться — решил Гордей.

Забулдыга ветер ярился на просторе, будоража Волгу. Нескончаемой чередой неслись навстречу теплоходу мутные, порыжелые от песка, валы.

Какое-то время с дотошной сосредоточенностью всматривался художник в набегавшие на острый нос судна злые пенные гребни. Обжигающе студеные брызги долетали даже до палубы второго этажа. Но валивший с ног ветер прогнал Гордея на корму в затишье.

Одна-разъединственная чайка — самая смелая, должно быть, из своих крикливых сестер, вертелась над кормой, то плавно паря, то падая вниз, едва не касаясь острыми крылами взбесившихся волн, надеясь на случайную добычу. И какой-то сердобольный малец с нижней палубы бросил за борт корку пшеничного батона.

Птица накинулась на добычу, схватила ее с пенного гребня и круто взмыла вверх. Но тут на нее налетела, неизвестно откуда взявшись, другая чайка. И первая смалодушничала, выпустила из клюва лакомый кусок. Негодующе крича, она устремилась к нагорному берегу. Разбойница же, завладев добычей, тотчас с ней расправилась.

Неожиданно из репродуктора, висевшего над головой Гордея, громоподобный голос мрачно возвестил:

— Граждане пассажиры! На теплоходе работает камера хранения ручного багажа, ванно-душевое предприятие, буфет. Пользуйтесь нашим сервисом!

Объявление это передавалось раз пять в день. Не забывал трудолюбивый радист ублажать скучающих пассажиров и эстрадными песенками безголосых певцов.

«Пойду-ка навещу своих новых знакомых», — подумал художник, спускаясь на нижнюю палубу. Завтра, после утренней остановки в Ярославле, собирался Гордей начать писать масляными красками портрет чувашки Степаниды Васильевны.

Когда шагал по еле освещенному коридору четвертого класса, вспомнил вдруг про угличскую бабку. Решил на минуту-другую и ее проведать.

В дверь с цифрой «16» постучал нерешительно, боясь: не ошибся ли каютой?

— Заходи без церемоний! — послышался из глубины каюты простуженный голос.

Так же нерешительно вошел Гордей в продолговатую комнату с подвесными койками.

За столиком, у окна, сидел облысевший старик в заношенной солдатской гимнастерке.

По другую сторону стола лежала на койке, лицом к переборке, угличская знакомая.

Старушка приподняла голову с кацавейки, служившей ей подушкой, лишь после того, как художник сказал:

— Добрый день!

Поправляя черный платок, бабка ласково запела:

— Милости просим, соколик! Проходи, присаживайся! А я отдыхаю от суетного соседа. Перед самым носом красильню устроил. С утра все малюет и малюет без передыху!

Опустила на пол ноги, сухонькой ладошкой обмахнула обтянутый дерматином диван: «чисто ли?», а потом снова пригласила:

— Садись, соколик!

Обращаясь к неожиданному гостю, человек в гимнастерке проговорил все с той же неизлечимой простудной хрипцой:

— Эко и въедливая лепетунья, скажу тебе! Пилит и пилит! От своей пилы сбежал, а тут — нате — новая навязалась! А того не уразумеет: спешу товаром обзавестись к Ярославлю-батюшке. Глядишь, и разживусь грошиками!

— Какой от тебя, шалопутный, прок? Ежели и заработаешь, так до единой денежки пропьешь! — с укоризной в голосе промолвила подопечная Гордея. — Ох, уж пьяниц этих развелось! И мору на них нету! Глянь, соколик, на верхотуру: экие молодцы храпака закатывают. От самой Белокаменной… нальют шары и сызнова на боковую! — Покачала головой. — Без гулянок по теперешному времени ни свадьбы, ни похороны не обходятся. И в армию ежели провожают новобранца — опять всем селом пьют до потери сознательности!

— Не журись, суетная карга! — снова простуженно загудел незлобивый старик. Кивая художнику, прибавил: — Учись, борода, может, пригодится, случаем, мое рукомесло. Жисть, она что шкатулка с сюрпризами!

На диване, позади старика, возвышалась внушительная горка воздушных шаров. Прикоснись к ним пальцем, и они, мнилось, взлетят все к потолку, загадочно гукая.

Зачарованно, словно он внезапно перенесся в дале- [пропущена строка] пальцы мастера, точно корневища кустарника, но такие на диво гибкие, колдующие над однообразно тусклыми шарами, превращавшимися под его кистями в празднично-нарядные, непохожие друг на друга, пасхальные яички из волшебного царства.

Костлявое, уныло-серое лицо старика с ознобно-стылым взглядом сейчас совершенно преобразилось: смягчилось, подобрело.

«Красивым, может, и не был в молодости, а девушкам, поди ж, нравился!» — подумал художник про самобытного народного умельца.

И как бы угадывая мысли Гордея, старик в неполный голос — точно для себя — сказал:

— Из-за нее, Серафимы, и жисть моя круто под откос затарахтела. Это когда с войны инвалидом в поселок заявился. Думал-кумекал: ждет не дождется своего Мишку, ведь по доброй волюшке сходились, а она… вдругорядь замуж выскочила. И на порог дома не пустила.

— Чай, другую бабу завел бы. Опосля войны — и вдовицы и молодухи — косяками паслись! — сказала старая, все это время вязавшая из жгуче-черной поярковой шерсти носок. — Не все бессердечные, встречались, поди, и душевные!

— Сходился, — мотнул головой мастер. — Да обман все, да разные злострадания преследовали меня. Одной избу новую поставил, разукрасил ее узорными наличниками и карнизами. Не изба — терем боярский! А вернулся из армии сынок… ее, от первого мужа, и показал мне от ворот поворот! «Кому, — заявил, — он нужен, дармоед безногий?» Третья же баба… я за рюмашку, а она — за стакан. Видно, на роду у меня написано: под забором околевать.

— Не мели пустое! — всполошилась бабка. — Разномысленно огляди свою жизненную дорожку и возьми себя под уздцы! Ты вон какой сухменный. Крепко взнуздай себя и о спиртном не мысли боле!

— Ну, а дальше? — горько усмехнулся бывший фронтовик, вскидывая лысую голову с полукружием паутинно-белых коротких волос. — Сразу в рай небесный переселюсь?

Опалив насмешника гневным взглядом, бабка вновь взялась за спицы, сложив губы подковой. Художник спросил бывшего воина:

— Откуда у вас это уменье?

Тот пожал угловатыми плечами, продолжая вытирать о тряпицу свои кисти. Он только что закончил расписывать последний шар, нарисовав на нем огненного, с зеленым хвостом, петуха.

— Родитель когда-то сказывал… он сам-то со Владимирщины был. Слышь, дед баловался разными рукомеслами. Деревянные узоры выпиливал, столы и табуреты мастерил. В зимнее, само собой, время. А по осени, после уборочной страды, снаряжал котомку с инструментом, мерил дороги между деревнями и поселками в поисках гранитных валунов. Из валунов выпиливал поклонные кресты, плащеницы, Спасов нерукотворных. По какому-то обету для спасения души мастерил. Отец, он тоже — топором да рубанком искусно владел. К тому же и ложки, и миски, и свистульки вырезал. Подрос я и — рука об руку с родителем — раскрашивал его поделки. Семьища-то — колхоз была! Девять ртов, прокорми-ка всех. Обучился я и коврики к кроватям изготовлять. Теперь этот хлам редко кто покупает. Люди богатыми стали, за настоящими коврами тянутся.

— А сейчас у вас не найдется коврика вашей работы? — спросил Гордей.

— Зачем тебе? Вижу: представительный барин, без нужды живешь. Разве что понадсмехаться надо мной удумал?

Художник вспыхнул.

— Напрасно вы так говорите. Я тоже нужду знал и тоже был на фронте. И спрашиваю вас не из праздного любопытства.

Помешкав, старик наклонился, достал из-под дивана свернутую в трубку холстину. Развязал шпагатину. Снова помешкав, усмехнулся криво:

— Глазей, коли охота.

И Гордей окунулся в светлый, несбыточно-сказочный мир. Бирюзовое небо с пышными завихрюшками облаков. Дремучий холмистый бор — страшный и не страшный, где в чащобе поджидал свою жертву Соловей Разбойник, а на поляне со всякой цветастой разновсячинкой высилась бревенчатая приветливая изба. На крыше добротного терема восседал удал молодец в кумачовой рубахе и пестрядинных портках, из-под руки глазеющий на полнотелую с чешуйчатым хвостом русалку, лицом схожую с румяной купчихой, вальяжно расположившуюся на златых песочках у кромки синь-озера — опять же и страшного и не страшного, по которому с горделивой спесивостью плавал белый лебедь.

«Об этом народном умельце… и других ему подобных, не будут писать книжки и превозносить до небес как Пиросмани, — с грустью подумал Гордей, не в силах оторвать взгляд от горящей первозданными красками картины — по-детски непосредственной, берущей за сердце этой своей безгрешной непосредственностью и простодушием. — Теперь такой коврик — редкость невероятная. Его место в музее».

Скатывая холстину — осторожно и бережно, художник спросил:

— Сколько просите?

— Аль приглянулся мой ковер-самолет? — на вопрос вопросом ответил инвалид войны. И, опуская взгляд, добавил с горькой стыдливостью: — Десятку дашь?

Набожная старушка ахнула:

— Креста на тебе нет, мошенник!

Передавая деньги, художник сказал:

— Спасибо вам… за радость.

И встал.

— Извините, засиделся.

Обратился к бабке, по-прежнему ворчавшей на «мошенника без креста и совести»:

— А вы, матушка, в самой Костроме живете?

— Нет, соколик. От Костромы мне еще автобусом маяться. Ахти, господи, беспамятлива стала — сплоховала… не угостить ли тебя, мой благодетель, чайком? У меня и сдобнушки найдутся. Племянника в дорогу испекла.

— Благодарю.

В коридоре, едва отойдя от двери шестнадцатой каюты, Гордей встретил бледного, как бы пришибленного, Ипата Пантелеймоныча. У старца даже бороденка тряслась.

— Что с вами?

— Беда у нас. И представить немыслимо!

— Да что такое? — не на шутку встревожился художник.

— Отойдемте в сторонку. — Сутулясь больше чем обычно, старец взял Гордея под руку. — Варнак Николка… и что за нечистая сила попутала парня?.. ограбил чувашку!

— Ограбил?.. Вы шутите?

— Какие шутки! Самым фигуральным образом стащил у нее чемодан. И преспокойненько сошел на той пристани… Это когда до обеда теплоход останавливался у рабочего поселка. А в чемодане — и дарственное еще бабкой узорчатое платье с нашитыми старинными серебряными целковыми, и заграничные подарки от внука, приехавшего из Алжира в отпуск. Внук у Степаниды Васильевны французский язык в одной из алжирских гимназий преподает.

— Русский, вы хотите сказать?

— Нет, французский.

— Смотрите-ка, эко образованный внук! — удивился Гордей. — И как же теперь? Что делать?

— Я со всеми подробностями описал происшествие помощнику капитана: и как Николка уговорил женщину в душевую отправиться, а меня в буфет за кипятком услал, и все прочее… Помощник капитана обещал по радио куда-то сообщить о воровстве. — Старик помолчал. — Да я так, грешник, мыслю: не видать Степаниде Васильевне увесистого чемодана!

Они стояли в пролете, огороженном деревянной решеткой. Гривастые волны ухались и ухались за бортом судна. Еле приметной полоской тянулись вдали пески. Случалось, где-то там вдали мелькали хилые огоньки. Казалось, огоньки те вот-вот придавит к унылым пескам сумеречное, налившееся беспросветной мглой небо.

«Надо запомнить этот тон… тон мутной синевы. Он какой-то необычный. Может пригодиться для ночного этюда», — подумал художник, поеживаясь от задуваемого в пролет сырого ветра. Сказал рассеянно:

— Вот так Микола с ласковыми глазами! Выкинул фортель!

Добавил, снова передергивая плечами:

— А здесь так дует.

— Я и в каюту опасаюсь возвращаться, — признался Ипат Пантелеймоныч, которого тоже знобило. — Заявлюсь, а Степанида Васильевна опять заревет… Вы обедали? В буфет не заглянем? И за трапезой потолкуем?

— Я нынче пощусь, — усмехнулся художник. — Не завтракал и не обедал. Давайте, и в самом деле, заглянем в сие злачное заведение. Прошу вас, Ипат Пантелеймоныч, займите, пожалуйста, столик, а я мигом в каюту… Отнесу свой сверток.

В следующем пролете на мешках с картошкой полулежал подвыпивший молодой мужик, пиликая на гармошке. К тому же он еще тянул сиповато и натужно, словно заупокойный псалом:

Подарили деду плед —

Электрический,

И надумал дед прожить

Век космический.

Да подвел его тот плед —

Электрический:

Простудился наш дедок

В век космический.

Простудился, занемог…

«Экий зануда!» — покосился Гордей на гармониста и затопал вверх по лестнице.

На площадке внезапно споткнулся перед нескладным, длинноруким бородачом, вперившим в него пристальный взгляд.

— Здравствуй! — сказал Гордей негромко, разглядывая свое отражение в зеркале от потолка до пола. — Где, браток, твоя пышная шевелюра?.. Бог мой, а поседел-то как! Неужели в последние недели прихватил тебя крепко зазимок?.. Нет уж в помине и открытой улыбки. Да чему, спрашивается, улыбаться?

Тяжело вздохнул. И медленно-медленно и грузно стал подниматься выше.

Глава двенадцатая

В Ярославле предполагалось четырехчасовая стоянка. За это время можно было побывать в местном музее. Знакомый живописец советовал Гордею посмотреть натюрморты Константина Коровина, написанные им в последние годы жизни в Париже. Успел бы, пожалуй, заглянуть и в Кремль. А быть может, побродил бы и по улицам старого города с древними соборами и церквушечками.

Погода благоприятствовала прогулке: сникла шальная понизуха, баламутившая Волгу, унялся и дождишко, крапавший ночью, и рассвет наступил кротким, хотя и студеным. Понурое вначале солнце, словно обиженное за что-то на землю, не сразу расплавило тощий слюдянистый ледок, затянувший лужи. При подходе же к Ярославлю небо над Волгой налилось звенящей синевой.

Но планам Гордея не суждено было осуществиться. Из-за непредвиденных задержек в пути теплоход опаздывал, и стоянка в Ярославле, как и в Угличе, снова была урезана. За тридцать минут, отведенных пассажирам, можно было лишь сходить на берег за газетами.

Огорченный сокращением стоянки, Гордей не торопился на берег, ожидая, когда схлынет толпа.

На пристани на него чуть не налетел грузчик, согнувшийся под увесистым ящиком.

Поспешно отступив в сторону, Гордей вскинул на пожилого носильщика взгляд и, содрогаясь, снова попятился. Кумачовое лицо в крапинах пота, алых, как кровь, и неестественно огромный, как бы выпученный, незрячий глаз.

Сойдя на берег, Гордей купил в киоске газеты, пару журналов, а перед взором все еще стояло разгоряченное лицо грузчика с незрячим стеклянным глазом.

Вдруг кто-то бесцеремонно схватил его за локоть:

— Гражданин хороший! Золотой-бриллиантовый, давай погадаю!

Длинная, точно жердь, худущая цыганка, закутанная в кашемировый платок с пленительно пунцовыми розами по черному полю, улыбалась, обнажая плотные зубы, казавшиеся необыкновенно белыми на ее лице цвета благородной бронзы.

— Руку позолоти, яхонт мой бесценный, и всю правду о твоей дальнейшей судьбе… истинную правду скажу! — настойчиво повторяла нестарая женщина, вероятно, в юности одна из самых приметных девушек в таборе.

— Сколько вам… заплатить? — растерянно пробормотал Гордей, не спуская глаз с лица цыганки, такого по-своему выразительного.

— Положи, сколько тебе сердце подскажет. Никогда не жалей деньги, золотой-бриллиантовый! Деньги — прах. Любовь и здоровье — они истинное богатство.

Получив рублевку, цыганка взяла правую руку художника и заговорила гортанно-крикливо, чтобы привлечь внимание снующих взад-вперед людей:

— Жизнь твоя, гражданин хороший, была не пухом устеленная, хотя и баловала порой. Сам знаешь: всякое было в прожитые годы.

Тонким розовато-смуглым пальчиком цыганка повела осторожно по ладони Гордея. Помолчала многозначительно, почмокала губами.

— Вижу явственно перед своими очами, что ждет красивого блондина в предстоящем будущем. А ждет тебя, яхонт мой бриллиантовый, пылкая любовь горячей красавицы и высокий обеспеченный пост. Начальником будешь большим-пребольшим до самой глубокой старости. Смерть настигнет внезапно от разрыва сердца в персональной «Чайке».

Цыганка выпустила из своих горячих рук холодную руку Гордея и вскинула кокетливо голову. Звякнули большие тяжелые серьги. Золотые.

Художник беззвучно смеялся.

— Грех надсмехаться над моим правдивым предсказанием, гражданин хороший! Прибавь еще рублик!

— За что, брехунья, тебе прибавлять? — рассудительно заметил щуплый парнишка в новенькой, с иголочки, форме учащегося производственно-технического училища. — Тебя в милицию надо отправить!

— Ишь ты, вострый какой… сразу и в милицию! — зашипела на сердитого мальчишку дебелая усатая тетка. И прибавила, дергая за поводок хныкающего бутуза: — Перестань, самовар без крышки! Кому говорю?

Выбравшись из толпы, Гордей заторопился на теплоход.

«Работает цыганка в ногу с прогрессом! — думал он, поднимаясь на верхнюю палубу. — Портрет бы ее написать… такое своеобразное лицо: некрасивое, и в то же время чем-то завораживающее. А глаза? Они обжигают, испепеляют огнем».

С палубы он приметил в толпе у пристани инвалида войны, торгующего воздушными шарами. Не бойко шла у мастерового торговлишка — над его головой в порыжелой шапке покачивалась, переливаясь цветами радуги, все еще солидная гроздь невесомых шариков, рвущихся в безоблачное небо.

Несколько раз мимо художника прошли, прогуливаясь, крупнотелая особа в клетчатом пальто и абрикосового цвета кофте и большеголовый коротышка с огромными очками на крючковатом носу.

Воркующая парочка проплыла совсем близко от Гордея, и он услышал шепот толстухи, пытавшейся придать голосу волнующие интонации:

— А ведь я, в каком-то роде, замужняя!

На что кавалер с хрипцой проквакал:

— О, это не имеет значения! Женщина без греха… Кх-хе-хе… все равно, что цветок без запаха!

«Наконец-то нашпаклеванная тумба обрела себе ухажера!» — порадовался Гордей за художественно оформленную особу.

Он стоял на палубе до тех пор, пока красавец Ярославль с вознесенными в опалово-бирюзовую вышину крестами и главами церквей, мерцающими тусклым золотом в лучах октябрьского солнца — не греющего, а лишь ласкающего, не скрылся в легкой сиреневой дымке.

Вернувшись в каюту, Гордей почитал газеты. А потом долго стоял у окна.

Октябрьское солнце хотя и одарило скупой улыбкой раздольные волжские просторы: дальние призадумавшиеся боры, голые, дрожащие ознобно сквозистые березняки, поляны и лощины, такие ласковые в летнюю пору, а сейчас порыжелые, с опаленной ночными заморозками полегшей травой, бугрившуюся неспокойно стылую водную гладь, во всей природе уже чувствовалось властное дыхание зимы. Ей-ей, ранняя была в этом году осень!

С грустью подумал Гордей о своей мастерской, с которой, как он полагал, расстался до будущей весны, о застенчивом неудачнике Пете. Как там — на новом месте — ему живется? Мастерская просторная, с газовой плитой, санузлом. Чего еще надо молодому художнику? Да и в клубе, должно быть, не ахти сколько работы. Так что для своих творческих замыслов найдется у него время, было бы желание держать в руках палитру.

Последние этюды, показанные Петром накануне отъезда Гордея из Москвы, до сих пор стояли у него перед глазами: приземистый стог сена и чуть в стороне — куст калины: жаркий костер под моросящим нудно дождем. На втором холсте — «Заячий след» — почти осязаемы были невесомые пушинки предутренней пороши на опушке просветленного мартовского ельничка.

Теплоход проходил вблизи острова с могучими великанами осокорями. Весеннее половодье, штормовые раскатистые волны, подгоняемые свирепым ветром, подмыли высокий песчаный мыс, и он рухнул, увлекая за собой столетний, в три обхвата, осокорь. Кудрявую буйную головушку патриарх из патриархов склонил на плечи надежных собратьев, корни же его, напоминающие дремучую бородищу удалого разбойника, полоскались в холодной волжской воде. Старое дерево медленно умирало: еще зелены были у комля его ветви — даже вот в октябре, а вершина за лето уже высохла, осыпалась от листвы.

Схватив со стола альбом и карандаш, Гордей попытался сделать набросок великана осокоря, поразившего его воображение. Остров медленно удалялся, а скоро и совсем остался за кормой судна.

Неожиданно для себя, опустившись в кресло, Гордей стал рисовать на новом листе Аню, какой она снилась ему почти каждую ночь.

Рисовал и опять вспоминал Ольговку…

Положил на колени альбом, смежил ресницы. Аня стояла перед глазами — как живая.

Она улыбалась, она звала, она прощала неблагодарного, очерствевшего сердцем Гордея — его Аня!.. Одна за другой упали на альбомный лист крупные, горькие слезины, но не заметил их художник, уронивший на руки голову…

* * *

С нетерпением поджидал Гордей встречи с Жигулями, родными с детских лет.

Сложив в рюкзак необременительный свой скарб, он то и дело выбегал на палубу. И все вглядывался и вглядывался из-под руки в даль: не обозначились ли на горизонте дыбящиеся к небу жигулевские утесы?

Уже после Горького, встретившего пассажиров теплохода снежной крупой, прошли дожди с двойной радугой, и снова чаще стало проглядывать солнце — поразительно доброе. Можно было подумать: не возвращается ли снова благодатное бабье лето?

В последние эти дни неутомимо трудился Гордей, ни на час не расставаясь с альбомом. Не ускользнули от его зорких ненасытных глаз ни встречная самоходка, вся палуба которой была загромождена самосвалами, ни горьковский кремль с необыкновенно живописной Часовой башней, ни молодой рыбак на верткой лодчонке, забрасывающий удочку, ни длинношеий жеребенок на раскинутых ногах с опущенной к воде мордой. Зарисовал Гордей и арбуз-великан, распадавшийся на ломти и так похожий на раскрытую книгу с топорщащимися страницами, и покойно лежащие на столе натруженные крестьянские руки — узловатые, тяжелые, внушающие к себе безмерное уважение.

На иных листах встречались беглые, не доведенные до конца наброски пером и сангиной. Чтобы их рассмотреть, альбомчик надо было поворачивать и так, и сяк.

Комбайнер Роман Святобогов из Белого яра — рослый, плечистый, с огненным от загара обветренным лицом, угостил вчера арбузом художника и подсевших за их стол самарских студентов из строительного отряда, возвращающихся с Камского автозавода. Веселую, скуластенькую хохотунью и парня с головой огурцом ухитрился Гордей во время ужина набросать резкими, обрывистыми штрихами в свой потрепанный альбом.

«Удачные, как будто, есть зарисовки, — думал Гордей, стоя у борта палубы. — Надо бы и Романа Андреевича нарисовать. А лучше — большой портрет маслом… такое открытое русское лицо: в нем и сила воли, и народное простодушие. — Вздохнул. — Досадно: не пришлось порисовать Степаниду Васильевну из Чебоксар в ее национальном костюме. Дома уже, наверное, славная эта труженица. Так-таки и сгинул мазурик Миколка с ее чемоданом… Авось все же разыщут грабителя?.. На печке греется, должно быть, божья старухенция из-под Костромы. Сошел в Горьком говорун геолог. Мне удалось сделать с него еще один набросок. А Ипат Пантелеймоныч — пройдохистая старая лиса, прощаясь со мной, прослезился даже. Приглашал приезжать весной в гости в его тихую обитель».

Не холодно было и нынче, хотя облачка — прозрачные, что тебе тонкая пряжа, частенько застили солнце.

Теплоход плыл мимо широкого устья оврага. Далеко в его глубь уходила дубрава, нашедшая здесь с древнейших времен желанный приют — такая еще кудрявая, густолистая. По оврагу вразброд степенно разгуливали коровы.

До слуха художника неожиданно долетела тонюсенькая, точно ниточка, мелодия.

«Неужели… рожок?» — спросил себя Гордей, веря и не веря своему слуху.

Щемяще-трогательно, исподволь набирая силу, звал, манил к себе прадедовский рожок — в былое время немудрящий, неотъемлемый музыкальный инструмент каждого пастуха.

Остался позади овраг, стадо коров, пастух, восседающий на пеньке под ветвистым кряжистым дубом, а Гордей все никак не мог унять душевного волнения.

Ему уже виделась на мольберте картина: просторная, холмистая поляна в глуховато-ржавых пятнах такого капризного в осеннюю пору солнца, ветвистый приземистый дуб, дед Ермолай — бессменный ольговский пастух, ленивые коровы — непременно кирпично-огненной масти с белыми блюдцами на поместительных боках…

«Мне в эту зиму — работать и работать! — думал художник с надеждой — не до конца еще утраченной, жадно вглядываясь в холмистое правобережье. — Теперь не наверстать впустую растраченных лет, и все же… я многое еще могу сделать. Столько сейчас замыслов в голове роится».

Возможно, ему снова придется оступаться — наверное, в искусстве без этого нельзя. Кто с уверенностью скажет, что нужно постичь художнику, чтобы он никогда не ошибался?.. Но теперь-то Гордей твердо знал — со своего пути он не свернет, каким бы тяжким, гористым этот путь ни был!

За время путешествия по Волге не тревожили Гордея и боли в боку. И это тоже радовало: авось сгинет на нет привязавшаяся к нему в последнее время лихая немочь.

К художнику подошел вчерашний знакомый — комбайнер Святобогов. Спросил:

— Не помешаю?

— Ну что вы! — Гордей долго не выпускал из своей руки большую сильную руку хлебороба. — Я о вас сегодня уже думал.

— Надо же! — удивился Святобогов. — И я тоже… Потому и поднялся сюда в надежде встретиться с вами. — Замешкался чуть. А собравшись с духом, стесненно и нерешительно проговорил: — Просьба у меня к вам, Гордей Савельевич. Удивит, может, до крайности? Не знаю, как и начать… Разве уж напрямую: собираю картины. Первое приобретение сделал лет шесть назад в художественном салоне в Москве. Купил тогда небольшой пейзажик Аполлинария Васнецова из его крымской серии. А потом… набрался как-то смелости — в ноябре, помню, случилось, и маханул в Прислониху — родную деревню Пластова. Мы ведь с Аркадием Александровичем из одной области. — Святобогов вытянул из кармана плаща «беломорину», спички. Закурив, все так же трудно продолжал: — Нелюдимый, покойник, был… бог ему судья, как деды наши говаривали. Вначале и в калитку не хотел впускать: «Кто ты? Зачем?» — «Земляк, говорю, ваш». — «Не знаю, отвечает, такого». А я свое — с подковыркой: «Да ведь и вас не все знают в Прислонихе!» Вздыбило его: «Как не знают?» — «А так, говорю, и не знают. Вон парень на том конце… когда спросил его: «Где здесь дом Пластова?», а он помотал головой и ушел во двор». Тут Аркадий Александрович чуть смягчился. Усмехнулся даже: «Гогу ты встретил, немой он у нас». И впустил в калитку. В избе выложил я Пластову свою просьбу: «Продайте мне этюд. Хочется иметь у себя вашу — ну, хоть махонькую — работу».

— Продал? — поинтересовался Гордей.

— Кое-как уломал, — комбайнер улыбнулся. В две-три затяжки прикончил папиросу, бросил окурок за борт. — Вот и к вам, Гордей Савельевич, такая же у меня просьба.

— А у вас большое собрание картин?

— Какое там «большое»! Четыре пейзажа и два натюрморта. Все полотна, кроме Васнецова, поволжских художников. Последний этюд «Старые осокори» весной в Самарске приобрел у Шухраняна.

— У Аршака Никитыча? — на щеках Гордея проступили винно-красные пятна.

— А вы знакомы с ним?

— Мой учитель. В сорок втором Аршак Никитыч был эвакуирован из блокадного Ленинграда к нам в Сызрань, Когда чуть окреп, пошел у местных властей просить работу. Ему сразу предложили тепленькое местечко: директора художественных мастерских. Посмотрел Аршак Никитыч на копии с репродукций картин Репина, Шишкина, Левитана и пришел в неописуемый ужас. И отказался от спокойной должности, согласившись поехать к нам под Ольговку мастером гончарного цеха. Замечу в скобках, в гончарный этот цех шли одни отпетые сорванцы. Больше месяца ни один мастер не засиживался на Кармалинском хуторе. А вот Шухранян — это прямо-таки поразительно — нашел с мальчишками общий язык. Отлично наладил работу цеха. Вот летом того же — сорок второго — я и познакомился с Аршаком Никитычем. — Вдруг спохватившись, Гордей спросил: — Я вас не утомил?

— Продолжайте, пожалуйста.

Помолчав, художник вздохнул.

— Да и продолжать уж нечего… Осенью сорок третьего я ушел в армию. Мои сверстники тогда чуть ли не с пятнадцати лет рвались на фронт… Сразу же после войны Шухраняна пригласили в Самарск заведывать художественным музеем. На Волге он у нас и осел. Волжские пейзажи Аршака Никитыча… вы, наверное, сами убедились, всегда лиричны… в них непосредственное восприятие природы. Извините за избитые банальнее слова… Не умею говорить… картины надо видеть. Лишь некомпетентные в искусстве люди больше всего любят болтать о живописи.

Святобогов засмеялся.

— Это вы точно подметили!

— Скажите, как сейчас поживает Аршак Никитыч?

Выудив из кармана новую папиросу, Святобогов помял ее между пальцами.

— Бодрый старик, хотя и девятый десяток разменял. Приветливый, сердечный. Собираюсь уходить, а он: «Нет, батенька, подождите. Чаю попьем, и пойдете». Пришлось остаться.

— Верно: сердечный человек Аршак Никитыч, — кивнул Гордей, отводя взгляд. Ему сейчас стыдно было смотреть в глаза комбайнера. В последние четыре года ни одного письма не написал своему учителю.

Святобогов оказался настойчивым. Он снова напомнил художнику о своей просьбе.

Гордей развел руками.

— У меня… ничего сейчас нет… даже подмалевка, даже эскиза завалявшегося.

Чуть погодя, художник добавил:

— Зимой вы собираетесь в гости к родичам в Усолье. Загляните и ко мне в Ольговку. Денечков хотя бы на пять. Напишу ваш портрет масляными красками. Возможно, к тому времени появятся у меня и какие-то этюды… Договорились, Роман Андреевич?

— По рукам! — просиял в улыбке Святобогов.

Глава тринадцатая

В Березняки теплоход пришел пополудни. Кроме Гордея, на берег сошли три девушки, все как одна в куртках на молниях, и коротконогий лохматый парень в брезентовой спецовке. Молодые люди были с химзавода, построенного несколько лет назад в соседнем овраге. За ними вот-вот должен был притарахтеть катер.

Когда теплоход скрылся за мысом, вдруг сварливо, к дождю, закаркала ворона. Покружилась, покружилась над пристанью и подалась в лес, с зловещей медлительностью махая крыльями.

Поглядел Гордей на стылую, как бы остановившуюся Волгу и решил один идти через луга. Откуда сейчас взяться попутчику?

Взвалил на спину рюкзак с притороченным к нему ковриком, взял в левую руку этюдник и зашагал по тропинке в сторону захлестанных ветрами осинок на дыбившейся пупом горушке.

Через час, самое большее — через полтора, тропа эта, петляющая по дикому когда-то урочищу, славившемуся непролазными зарослями малинника и ежевичника, приведет к Усолке, к месту переправы на противоположный берег — крутой, обрывистый, с лепящимися по увалу избами и банешками родной Ольговки.

Надеялся Гордей: кто-то из рьяных рыбаков непременно канителится с удочками на луговой стороне Усолки. И он попросит земляка перевезти его на деревенский берег.

В безжалостно раздетом догола лесу было грустно, сыро. В промозглых низинках по пояс в тумане стояли липы, будто отлитые из чугуна. А вокруг — такая тишина, что за полверсты слышалась мышиная возня на вырубках. Палый, жухлый лист под ногами шуршал точь-в-точь как береговая галька.

Однажды Гордей присел отдохнуть на поросший мхом пень-махину, опутанный корневищами-удавами, точно чудом доживший до наших дней из былинного, богатырского прошлого.

И все думал, думал.

После смерти матери это первая его поездка на родину. А прошло с тех пор шестнадцать лет! Обещался в тот же год под осень вернуться в Ольговку, поставить на могилке матери дубовый крест, заняться строительством мастерской. Собирался с Аней начать новую жизнь.

Как могло случиться, в который раз спрашивал себя Гордей, поверил он — охотно поверил — Аниной телеграмме? Почему на крыльях не полетел на Волгу? Почему не боролся за свое счастье? Ведь не юношей неразумным он тогда был, а мужчиной, которому перевалило за тридцать.

Но вот Гордей встал, поправил за спиной рюкзак, подхватил этюдник и бодро зашагал дальше.

Раза два ненадолго нависало над поймой неясное, как бы заспанное, солнце.

И все же Гордей рад-радешенек был и этому хмуроватому дню, и ненадолго проглянувшему невеселому солнышку, и чуткой первозданной тишине. Незаметно для себя прибавил он шаг, охваченный нетерпеливым желанием как можно скорее встретиться с родимой сторонушкой.

Вскоре тропа увлекла его под уклон, в приречную низинку, и через десяток шагов увидел Гордей отчаянно веселый, напропалую дерзкий костерок на бугре.

«Не зря надеялся… вот и встречу сию минуту земляка, он и пересунет меня на ту сторону», — обрадованно подумал Гордей, останавливаясь перевести дух.

Сразу за песчаной полосой начиналась Усолка, вся седая от курившегося над ней тумана. Даже у лодки, чуть вытащенной на вязкую застругу, липучие эти космы поглотили корму, будто отрубили ее напрочь. Белесая мгла скрывала и противоположный берег.

У костра кто-то сидел на осиновой плахе спиной к художнику и грел руки, протянув их к беззаботно играющим между собой язычкам — острым, увертливым, рвущимся вверх.

Пройдя еще несколько шагов, Гордей сказал возбужденно радостно:

— Мир честной компании!

Сидящий у костра вздрогнул. А пружинисто поднявшись с осиновой плахи, повернулся лицом к Гордею.

Художнику подумалось: перед ним стоит тонюсенькая, долговязая девчурка с копной светлых волос, разметавшихся по узким плечам. Но тотчас понял, что ошибся. Мальчик, лет пятнадцати, смотрел на него во все глаза — такие, казалось, давным-давно знакомые.

— Здрасте, — с придыханием сказал мальчик. — Вы Гордей Савельевич?

У художника взлетели вверх брови.

— Д-да, — кивнул он. — А ты откуда меня знаешь?

— Тетя Таня попросила встретить вас… родственница ваша. Я второй день здесь дежурю. Ваш пароход на сутки опоздал.

— Да, на сутки. — Гордей совсем близко подошел к мальчику и провел задрожавшей вдруг рукой по его волосам — мягким, пушистым. Такие мягкие, пушистые волосы были у его Ани. Спросил — надо же было что-то говорить: — Голова не зябнет? Холодновато на реке.

— Нет, — ответил мальчик, весь жарко вспыхивая. — Ничуть даже.

Они стояли друг против друга — мужчина и мальчик-подросток, оба взволнованные этой встречей.

— Ой, а у меня костер… вот-вот потухнет! — встрепенулся порывисто мальчик и, опустившись на колени, принялся кидать в огонь корявые валежины.

Когда по сухим, потрескивающим сучьям забегали юркие алые зверьки, мальчик встал, отряхнул от песка колени.

— Давай присядем перед дорогой, — пригласил его Гордей, освободившийся уже от рюкзака. — Хотя до нашей Ольговки и рукой подать — слышно вон, как петухи горланят, но все же… приятно минуту-другую помечтать у костра.

Мальчик стесненно улыбнулся.

Они сели одновременно на широкую плаху — взрослый и все еще робеющий мальчик.

— Тебе, правда, не холодно? — спросил художник. — Одет ты довольно-таки легко. Много ли тепла в этой куртке? Не вредно будет, по-моему, прикрыть плечи пледом. На всякий случай я прихватил из Москвы плед.

И он накинул толстый шерстяной плед на худые плечи мальчика.

Тот покорно принял эту, по его мнению, излишнюю о нем заботу. Он лишь сказал:

— Мне мама всегда говорила: закаляй, Гордей, организм. И никакая простуда к тебе не прилипнет!

— Весьма… разумные слова, — не сразу нашелся что сказать художник, боясь в этот миг лишь одного: как бы сердце, неуемно бешено заколотившееся в груди, не разорвалось от счастья. От счастья, так нежданно свалившегося на Гордея.

Неравный брак

Повесть

Наташа

Свадьбы никакой не было.

Выйдя из сельсовета — кирпичного здания с широкими окнами, закрапанными бисером дождинок, Прохор Силантьич на миг зажмурился. Студеный ветер приятно щекотал пунцовеющее лицо.

Все еще держа Наташу за руку, словно опасаясь, как бы невеста не сбежала, Прохор Силантьич обернулся к дородной старухе, вслед за ними спускавшейся с крыльца. Сказал:

— Прощевай, Дорофеевна! До места поторапливаться след. Ну, а по лету заглядывай. У меня на Крутели в благодатное время повеселее рая. И лес под боком, и речка, и к тому же сад с пасекой.

Старуха так и всплеснула оторопело руками:

— Да ты чего мелешь, Силантьич? Дома будете, а в сейчасную минуту к себе милости прошу. У меня в печи курник нежится.

Щуря живые, плутовато-насмешливые глаза, бакенщик благодушно, с ленцой улыбнулся в жесткие куцые усы, больше всего пугавшие невесту.

— Не гневайся, Дорофеевна, нам истинно пора. Мне еще Буланого на кордон… выпросил у лесника на полдня, а время уж того… на вечер потянуло.

Тут Прохор Силантьич распахнул модное блестящее полупальто цвета змеиной кожи, купленное зимой в райцентре, и достал из кармана сиреневую похрустывающую ассигнацию. Чуть помешкав, выудил из кармана и вторую такую же новенькую двадцатипятирублевку.

— Держи. Сгодятся в хозяйстве.

Снова всплеснув руками, старуха замотала головой, но Прохор Силантьич и слушать ее не стал.

— Бери, бери… не чванься!

И решительно зашагал к смирному мухрастому мерину, степенно жевавшему у коновязи сено.

Чуть погодя, помогая Наташе поудобнее усесться в телеге на изъеденном молью ямщицком тулупе, Прохор Силантьич как бы нечаянно, не без опаски, заглянул ей в глаза — цвета желудя с прозеленью, такие, казалось, кроткие.

Подумал жалостливо: «Не сладко, похоже, жилось у тетки. Даже не всплакнула при расставании».

Пока ехали по раскисшей весенней дороге, вконец развороченной тракторами, мимо мелкого мутного озера, протянувшегося по самой середине большого скучного села, не перекинулись и словцом. Что-то не говорилось. Да и погода не располагала к разговору.

День выдался на редкость несносным: то налетал обжигающе-ледяной, не апрельский, ветер, то начинал накрапывать дождь, то на миг-другой сквозь разрывы белесого дыма несмело проглядывало солнце.

И уже не верилось, что на пороге желанный май и этой слякотной, промозглой сырости скоро придет конец.

Но вот Утиные Дворики остались позади. А когда свернули за бугор с тремя кряжистыми соснами-вековухами, Прохор Силантьич ободряюще промолвил:

— Не тужи, Наталья. Со мной горя не хлебнешь. Дом у меня полная чаша, без похвальбы заявляю. И ты в нем хозяйка законная.

Наташа промолчала. Ей почему-то стало еще холоднее от этих слов сидевшего рядом с ней чужого человека, может быть, по-своему даже доброго. И как-то все не верилось в то, что уже произошло, не верилось, да и только.

Поводя зябко плечами, Наташа вздохнула.

— Леший его дери, опять накрапывает! — досадлив во проворчал Прохор Силантьич.

Суетясь, он достал из задка телеги плащ и старательно укрыл Наташу.

И верно — сызнова колюче заморосило. Тянувшийся слева, по увалу, березняк, насквозь голый, терпеливо, безропотно ждущий тепла, сразу затянуло седым туманцем. Замаслилась и черная, вздыбленная земля по другую сторону дороги, показавшаяся Наташе в подкрадывающихся сумерках — весной таких долгих! — пугающе дикой, первобытно властной.

Ничто не радовало душу в этих медленно опускавшихся на мир глухих сумерках. А от нахально-сварливого карканья ворон, стаей увивавшихся возле прелого придорожного стожка, хотелось всплакнуть.

И вдруг, стоило мерину одолеть взлобок, как все вокруг заметно посветлело, ровно сплошная промозглая наволочь, чуть ли не цеплявшаяся за голые вершины деревьев грязными своими клочьями, приподнялась выше.

— Ну, вот мы и дома! — как можно веселее сказал Прохор Силантьич. И почмокал губами, понукая Буланого.

Тут Наташа и увидела Суровку — не слишком-то широкую в межень, но всегда глубокую речку, по которой до самой осени ходили пассажирские пароходы местной линии. Сейчас же Суровка затопила чуть ли не всю низину, грозясь докатиться до стоявшего вдали на горе рабочего поселка.

Дорога, вильнув влево, расторопно побежала между обрывистым берегом и кустами краснотала и рябинника, буйно разросшимися на порубках, а впереди уже показалась Крутель — голый глинистый мыс, клином врезавшийся в Суровку. Над обрывом маячил перевальный столб — речной путевой знак.

Под этим мысом с весны до осени кипели, кружили суводи. Говаривали в народе, будто у Крутели глубь бездонная. И не было еще такой отчаянной головушки, которая б достигла дна под обрывом.

Отсюда, с Крутели, и в ту и в другую сторону далеко-далеко просматривалась беспокойная, полноводная в эту пору года Суровка.

Добротный двускатный дом бакенщика из комлевых восьмериков стоял чуть поодаль от мыса. Глухие высокие ворота с тяжелой, без щелей, калиткой глядели на подъезжавших хмуро, неприветливо. Во дворе скулил одурело-обрадованно волкодав.

— Перестань, Нокс! Ну, хватит беситься, кому говорю? — несердито ворчал Прохор Силантьич, отпирая калитку. — Встречай, парень, хозяйку.

Огромный взъерошенный пес — помесь овчарки с волком, рванулся было в приотворенную калитку, но хозяин вовремя схватил его за ошейник. Прохор Силантьич с трудом отволок упирающегося Нокса к ладной конуре с дверкой и посадил его на цепь.

Наташа все еще сидела в телеге. Хотя дождик уже перестал, но она так и не сбросила с себя плаща с наехавшим на белесо-ячменные брови капюшоном, словно в глубине души у нее теплилась какая-то надежда: а что, если остановка эта мимолетная и вскоре Буланый сызнова тронется в путь? Длинный, нескончаемый, может, даже утомительный, опасный, но такой сейчас желанный!

Прохор Силантьич хотел было помочь Наташе спуститься с телеги, но она, очнувшись от дум, сказала тихо: «Я сама!» и легко спрыгнула на землю, прижимая к груди необременительный узелок с немудрящим своим «приданым».

Нокс бешено зарычал, едва Наташа, подталкиваемая бакенщиком, вошла в калитку но хозяин строго на него цыкнул, и тот обиженно юркнул в конуру.

Они уже поравнялись с поблескивающим свежей краской крыльцом, когда замычала корова.

Встрепенувшись, Наташа вопросительно глянула на Прохора Силантьича. Тот с притворной беспечностью махнул левой двупалой рукой:

— Милка. С утра не кормлена… Пусть потерпит, отгоню вот на кордон Буланого…

Положив на ступеньку свой узелок, Наташа решительным шагом направилась к приземистому коровнику, припадая на правую ногу. Когда она торопилась, хромота ее становилась приметнее.

Не находя слов, пораженный Прохор Силантьич последовал тенью за Наташей. Вот она, повернув вертушок, отворила дверь, и тотчас в грудь ей доверчиво ткнулся влажной мордой белобокий телок с круто завитым махорком на лбу — в огнистых подпалинах.

— Ой! — испуганно и весело в одно и то же время воскликнула Наташа. — Какой же ласкуля!

Немного погодя, не чуя под собой ног от радости и надежды, что все, все, дай бог, обойдется по-хорошему, Прохор Силантьич заспешил со двора. А бросившись в телегу, погнал Буланого галопом на кордон.

Домой вернулся через час или чуть позже, когда зыбучие сумерки — все такие еще прозрачные — умиротворенно убаюкивали землю, истерзанную и шалым ветром и злым дождем.

Наташа продолжала возиться в коровнике, засучив по самые локти рукава пушистой голубенькой кофточки собственной вязки. Ее плюшевая кацавейка висела на косяке двери.

Склонившись над яслями, притихшая Милка похрумкивала сеном, сдобренным отрубями, а теленок, взбрыкивая, резво бегал по двору. На верстаке же, при входе в коровник, стояла дойница с пенившимся розовато молоком.

Разгоряченный быстрой ходьбой, Прохор Силантьич постоял минуту-другую в дверях, отирая ладонью со лба липкий пот, и вдруг, крупно шагнув в кисловатую теплынь коровника, поймал Наташу, как бы не замечавшую его, за пухлую руку и властно привлек к себе.

— Мараморочка ты моя, ягодка спелая, — дрожащим от волнения голосом прошептал Прохор Силантьич, ища жадными губами губы Наташи.

Сычковы

У Крутели было запутанное прошлое.

В незапамятные времена всеми землями и вверх и вниз по Суровке владел помещик Шуриков, дальний родственник всесильного графа Орлова-Давыдова, имевшего во сто крат больше лесов и пахотных угодий на соседней Волге.

Тогда-то на месте теперешнего ничем особо не приметного дома Прохора Силантьича кичливо высились двухэтажные хоромы с причудливыми остроконечными башенками по углам, окруженные обширным садом. На мысу же, где были разбиты клумбы, у самого обрыва, стояла ажурная беседка.

Но после отмены крепостного права род Шуриковых захирел. Из года в год проматывались леса, земли, пойменные луга.

Незадолго до смерти разгульного родителя Мефодия Илларионовича — последнего отпрыска когда-то богатых помещиков, в одно засушливое лето барские хоромы однажды неспокойной, ветреной ночью занялись пожаром.

Слухи ходили разные: одни шептали, будто господам кто-то по злому умыслу пустил «красного петуха», другие винили в случившейся беде старого барина, спившегося с кругу. Будто это он перед сном обронил на ковер горящую папироску. Если б не преданный слуга, бесстрашно бросившийся в охваченное пламенем окно спальни, барину не видать бы белого света.

В тот же год под осень на этом месте возвели деревянный особняк из шести комнат. А зимой восьмидесятилетний барин отдал богу душу.

Мефодий Илларионович, став полновластным хозяином оскудевшего вконец имения, еще до смерти батюшки увлекавшийся учением графа Толстого, весной — шагал по земле уже девятисотый год — большую часть оставшейся земли роздал многодетным семьям мужиков из Утиных Двориков. С тех пор его и прозвали в народе «недоумком».

Когда же вскорости от Мефодия Илларионовича сбежала жена с заезжим красавцем прапорщиком, он уж совсем опростился: сошелся с молодой разбитной горничной Алевтиной, ходил за плугом, махал косой, управлял молотилкой — ни в чем не отставая от работников. С ними же, работниками, и ел-пил за одним столом. Теперь уж мужики из Утиных Двориков и окрестных деревень при встрече с помещиком не снимали даже шапок.

И хотя непрактичный в делах Мефодий Илларионович и жил со своей Алевтиной экономно, хозяйство его изо дня в день приходило в упадок, и перед самой революцией «недоумок» окончательно обнищал. Были проданы последние двадцать гектаров земли богатею Уваркину из тех же Двориков. Работники еще до этого разбежались кто куда.

Октябрьскую революцию постаревший Шуриков встретил восторженно. До самой смерти работал он в волостном управлении делопроизводителем. Едва же бренные останки последнего в этих местах помещика были преданы земле — произошло это в двадцать третьем году, как его Алевтина вышла замуж за мельника, вдовца из соседней деревушки Клопики. Рачительный мельник, прибрав к рукам заброшенный сад, навел в нем порядок и в годы нэпа от продажи яблок, вишни и груш имел немалый доход.

Во время раскулачивания и богатея Уваркина из Утиных Двориков, и других, ему подобных, сослали в студеные края. Не забыли и клопиковского мельника с его подурневшей и обрюзгшей Алевтиной Сидоровной, вольготно, по-барски поживавшими у себя на Крутели. Так в ненастный февральский денек в гулком, просторном особняке на берегу Суровки не осталось ни одной живой души.

В Совете многим бедняцким семьям предлагали занять бывшую барскую усадьбу, но никому не хотелось покидать Утиные Дворики, заживо хоронить себя у лешего на куличках — на обдуваемом всеми ветрами одичалом мысу.

Лишь один Силантий Сычков — многодетный мужик, не бедняк, но и не середняк, сам попросился на Крутель. У этого Силантия было два сына и семеро девок.

Правда, старший сын Андриян еще в конце восемнадцатого, подростком, пропал безвестно во время наступления беляков на Междуреченск — крупный железнодорожный узел в низовье Суровки при слиянии ее с Волгой.

Сказывали потом клопиковские мужики, где Андриян в ту пору находился в обучении плотницкому делу у деда Макара, что как-то в октябре под вечер остановился у деревушки буксир с баржой. К берегу пристала лодка, и белогвардейский офицер, сопровождаемый двумя солдатами, спросил первую встречную бабу, есть ли в деревне плотники? Якобы на барже у них течь образовалась и нужен незамедлительный ремонт. Ну, и болтливая та молодка указала на избу искусного в своем ремесле Макара. Деду и его подручному Андрияну было приказано собраться, не мешкая, прихватив с собой топоры. Увезли старого и малого на баржу. Домой они не вернулись.

И остался у Силантия Сычкова лишь младшенький Прошка. В конце двадцать девятого пострелу едва минуло тринадцать, и помощи от него в хозяйстве не было никакой. К тому же в семье все его баловали. Хозяйство держалось на Силантий и девках. Трем из них уже перевалило за двадцать. Самые же последние из девчонок Силантия — двойняшки — тоже заневестились: на рождество исполнилось семнадцать. Хоровод невест, да и нате вам! Но женихи обходили подслеповатую мазанку Сычковых.

Когда Силантий, не робея, высказал в Совете свое желание поселиться на Крутели, председатель, раскатисто хохоча, пробасил:

— Ты чего, моржовый хрен, женский монастырь собираешься открывать? Туда, за пять верст, ни один женишишко — даже самый квелый — не забредет. А у тебя того… иных девок вскорости в перестарки придется зачислять!

— Не сумлевайся! — в свою очередь ухмыльнулся тщедушный с виду Силантий. — Упрочусь в барских хоромах, глядь, и женихи-соколики объявятся!

Ну и отдали Силантию Сычкову Крутель. А в придачу к дому с садом прибавили жеребую матку и корову с телушкой. В ту пору после кулаков в селе осталось преизрядное количество всякой живности. Не дохнуть же ей с голоду без хозяйского присмотра!

И вот зажил Силантий на Крутели со своим выводком. Девки у него были приземистые, рукастые, они все углы и закоулки в доме выскребли и вымыли. Навели порядок и на скотном дворе.

В амбаре под двойным полом обнаружили яму с пшеницей, припрятанной рачительным мельником. За садом же стояла пара нетронутых стожков сена. Чего еще большего можно пожелать многодетной мужицкой семье?

К весне отощавший Силантьев Воронок набрался силы, кулацкая матка принесла кобылку, обгулялись и корова с телушкой.

— По данной поре, девки, дери домового за хвост, заживем мы не хуже господ! — вольготно вздохнул после сева Силантий. — Земля тут добрая, скотинушка у нас справная. К саду самая пора приложить руки. Глядишь, и яблочками в кой-то век побалуемся!

Порозовевшие дочери согласно кивали головами.

Лишь жена — все такая же иссохшая и поблекшая — оставалась безучастной к перемене в жизни семьи.

— Чего нахохлилась? — допытывался у нее раздобревший на пшеничных калачах хозяин.

Та, вздыхая, крестилась в передний угол на прочерневших святителей, мнилось, гневно, осуждающе взиравших на незваных пришельцев.

— Страховито мне, Силантьюшка, страховито. Кабы чужое-то добро поперек горла не застряло.

— Дура, невитое сено! Была век дурой и осталась такой! — вскипал Силантий. И, не говоря больше ни слова, громыхал дверью, шел на конюшню.

Через полгода Сычков выдал замуж сразу трех старших девок. В приданое одна получила лошадку, другая — корову, а третья — часть дома. Куда ему, Силантию, шесть комнатищ? Одних дров в зимнюю пору не напасешься, хотя лес и под боком. Молодые после свадьбы выделенную им половину особняка перевезли в Утиные Дворики к жениху на загон, а Силантий перестроил по-своему бывшие парадные комнаты.

Когда через какое-то время повсеместно началась коллективизация, Сычков один из первых привел на общий двор своего мерина и полугодовалого бычка.

— Берите, — сказал он великодушно. — Сгодятся в таборном котле.

— А где твое заявление о вступлении в колхоз? — спросил Сычкова председатель Совета.

— Я в бакенщики собираюсь податься. На Крутели наблюдательный пост речники учреждают. А в людях у них нехватка. Я и решил послужить государству.

Багровея гневно, председатель не смог даже слова вымолвить. Лишь указал Силантию на дверь: «Скройся сей же момент с моих глаз, оборотень двоедушный!»

Подрастающий Прохор так втянулся в новую отцову работу, что после седьмого класса и школу забросил.

В своем хозяйстве тоже требовались заботливые руки: тут тебе и сад, и огород, надо и сенца вовремя накосить корове, и рыбки наловить, заготовить к зиме впрок и сушеной, и вяленой.

Большая когда-то семья постепенно редела: выходили одна за другой дочери — они у Силантия все были до работы жадные. Лишь одна Любаша, четвертая, осталась безмужней. Погулял-погулял с ней один сельский ухарь, обесчестил девицу и бросил. И хотя ребеночек у Любаши вскорости после родов умер, но замуж ее так-таки никто и не взял.

После же смерти матери в тридцать седьмом Любаша стала хозяйкой в доме, и тут уж Силантий в душе побаиваться начал: а вдруг кто посватается к дочери, тогда им с Прошкой туго одним придется. Жениться же он в другой раз не помышлял — годы не те.

В том же тридцать седьмом случилось и еще одно несчастье в семье Сычковых: Прохору — ладному, гладкому парню, собиравшемуся по осени в армию, на лесопилке в Двориках, где он зимой подрабатывал девчонкам на пряники и карамельки, циркульной пилой отхватило на левой руке сразу три пальца. Но говорят же в народе: нет худа без добра! Не взяли Прохора на действительную службу, остался он дома и во время войны с фашистами.

В начале сорок первого тихо скончался отец, похворав всего-то неделю, и Прохора, до того работавшего в навигацию помощником бакенщика, начальство технического участка пути зачислило на Силантьево место.

Любаша, души не чаявшая в своем статном брате с цыгански смуглым лицом в летнюю пору и по-юношески румяно-белым зимой, все уговаривала его жениться. Как-то раз под осень, умильно улыбаясь, она запела:

— Хватит, Прошенька, колобродить, пора и гнездо вить. Была вчерась в Двориках, топаю по улице, а навстречу мне павой-королевой плывет… чья бы, ты думаешь, девица? И сама поразилась: Мыркиных Ксюшка! Заневестилась краля, самая пора замуж девку выдавать!

— Каких Мыркиных? — лениво потягиваясь, спросил Прохор, вставая из-за стола после сытного — не по военному времени — завтрака. — Евсея, что ли, цыпонька? — И облизал языком пунцовые губы, опушенные вьющимися колечками усов.

— Не-е, — замотала головой Любаша.

— Ну, тех Мыркиных, что на песках, за озером, живут?

— И вдругорядь нет! — сказала сестра, снова наливая себе в чашку душистого чаю. На заварку шли сушеные ягоды черной смородины.

— А-а, — заулыбался добродушно Прохор, опять, теперь уж тыльной стороной левой, двупалой, руки, отирая пухлые, точно у девицы, губы. — Значит, Фрола Мыркина эта Ксюша. Видел летом ее голышом на речке: грудешки по кулачку, белые, что тебе сахар-рафинад.

— Как Фрола? — Любаша удивленно подняла на брата глаза — тихие, синие, как загрустившая вода в Суровке в начале сентября. — Разве он не Авдей?

— С какой это стати? — упорствовал брат. — У Авдея как раз на песках за озером халупа, а Ксюшка Фрола Мыркина… они напротив сельпо живут.

— Ну, и пес с ними, где они живут! — раздосадованно махнула рукой Любаша. — А вот девка эта Ксюша как ни есть тебе пара, Прошенька! Давай сватов посылать.

— К чему торопиться? — отнекивался Прохор, поправляя волнистый чуб перед зеркалом с портретом Сталина в нижнем углу. — В теперешнее-то время… солдаток молодых… да и девки сговорчивее стали. Только сейчас и потешиться! А хомут на шею никогда не поздно напялить.

Однажды в январе сорок третьего года один фронтовик, вернувшись в сумерках в Утиные Дворики с попутной подводой из райцентра, застал у себя дома бражничавшего с его смазливой женой развеселого Прохора. И он так отходил упитанного бакенщика увесистым своим костылем, что тот едва унес ноги. В одном исподнем белье огородами крался Прохор до избенки одинокого деда-горемыки, заядлого рыбака. Тот и снабдил парня до утра шубенкой с треухом да латаными-перелатанными валенками.

Суток трое отлеживался Прохор дома, а вокруг него, точно клушка, хлопотала сердобольная Любаша, надоедая разными примочками и припарками, отпаивая братца препротивно-едучими настойками, приготовленными на самогоне-перваче.

Любаша надеялась: уж теперь-то ее гулливый братец одумается, возьмется за разум и женится. Но нет, не тут-то было. Еще с год куролесил беспутный Прохор. И лишь поздней осенью сорок пятого, заявившись раз из Утиных Двориков к самому обеду, Прохор сказал сестре, уставясь в миску с рассольником:

— Можешь сватов рядить… к Алене Глухаревой.

Любаша даже поперхнулась.

— Уж не ослышалась ли я, братец?

— Нет, не ослышалась, — твердо произнес Прохор.

— Да… да, милостивая владычица, он что, стоеросовый кобелина, с ума спятил? — взмолилась набожная Любаша, глядя в передний угол. — Девок ему мало? Она же, эта Аленка, замужняя! Заявится муж…

— Не заявится. Похоронная еще в апреле пришла. В Германии убит ее Жорка.

Тихая, обычно покорная во всем Любаша вышла сейчас из себя:

— Чем же она тебя приворожила, змея эта ночная? У нее ни рожи, ни… прости меня, господи! Или на сундуки позарился? Ведь ее Жорка, когда в сельпо торговал…

— Хватит сорокой трещать! Прекрати всякие свои прения оскорбительного толка! — Прохор побледнел, выпрямился. — Люблю Алену, и все тут!

— Я… я… я не стерплю такого надругательства над нашей семьей! — заревела в три ручья Любаша. — Я… я уйду из этого дома! Немедля же! Уйду или к Лушке, или к Нюрке. А под одной крышей с распутной кривогубой Аленкой жить не стану! Не один ты ночевал у нее в военные годы. Всякий, кто в штанах, не проходил мимо…

Прохор, озлобясь до крайности, грохнул по столу мосластым кулачищем.

— Выматывайся! Хоть сию же минуту! Только допрежь оглянись на себя, какая ты есть непорочная!

Безутешно рыдая, несчастная Любаша ушла за печку, где у нее стояла железная кроватенка. Всю длинную глухую ту ночь она не сомкнула заплаканных глаз. Надеялась, что поутру любимый братец попросит прощения, станет уговаривать не покидать родного угла.

Ночью первый в эту осень снег покрыл землю — так бывало радовавший Любашу. Но рассвет — скудный, тоскливо-свинцовый — наступил поздно, не принеся Любаше ни малейшего облегчения. Она еще лежала, с тревогой глядя на серевшую перед ней печку, когда Прохор, выйдя на кухню, оделся, сопя сердито, и ушел во двор. Слышно было, как он колол в сарае дрова: бух, бух, бух!

Сложив в крапивный мешчишко свои пожитки и уже не плача, Любаша помолилась перед молчаливыми святителями, такими бесчувственными к ее горю. А надев старую свою шубейку — Прохор не догадался справить сестре новое пальтецо, вышла из дома, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Пока она спускалась с крыльца, пока брела двором к калитке, из сарая доносилось все то же упрямое, тупое, остервенелое буханье.

Через неделю Прохор сыграл свадьбу, созвав на пир знакомых бакенщиков, друга лесника Васю. И хотя вода в Суровке засалилась и по ее снулой поверхности уже блинцами лениво плыли льдышки, на Крутель притарахтел катер с начальством из путейской конторы. Приезд инспектора и обстановочного старшины заметно развеселил Прохора Сычкова. Не были на свадьбе лишь сестры.

Двадцать шесть лет прожил Прохор Силантьич душа в душу со своей Аленой — раздобревшей до крайности в последние годы, но все такой же расторопной и юркой, как и в начале их совместной жизни. Одно их сокрушало: не обзавелись детьми. Со временем же притерпелись, свыклись с этим горем, еще крепче привязавшись друг к другу.

За все годы ни одна из сестер Прохора Силантьича не навестила Крутели. Не наведывались и мужья их, и дети. Будто у сестриц никогда-то не было любимого брата Проши!

В пятьдесят пятом, а может, и в пятьдесят шестом, на исходе томительно-жаркого августа — точно снег на голову — заявился раз поутру в одинокую обитель на мысу диковинный гость.

Худущий этот мужчина, неприметный обличьем, был в поношенном порыжелом пиджаке, перешитом из офицерского кителя, мятых галифе. Даже бурое, безбровое лицо его и сапоги с короткими голенищами тоже казались изрядно помятыми, морщинистыми.

— Сычков? — спросил незваный гость, когда Прохор Силантьич слегка высунулся в калитку. — Прохор, по батюшке Силантьич?

— Он самый, — на всякий случай улыбнулся хозяин, никогда раньше не видевший странного этого человека. — Вы к нам не насчет страховки? А то днями наведывался товарищ из Госстраха. Я расплатился сполна.

— Нет, не из Госстраха, — щуря насмешливо глаза, так и сверлящие насквозь, медленно произнес пришелец. — Скажите, у вас не было брата, коего Андрияном звали?

Бледнея, Прохор Силантьич растерянно попятился от калитки.

— Был… говорил отец — был. Слышь, в восемнадцатом, вьюношем малым… как в воду канул. С тех пор…

Ходячий этот скелет, словно выходец с того света, перебил Прохора Силантьича, кривя в жутковатой улыбке тонкие землисто-пепельные губы:

— Точно, он вначале в воду канул… в одну штормовую октябрьскую ночь, а потом… а потом воскрес. И прожил долгую… трудную… жизнь. А в данный момент стоит перед тобой, Проша, гладкий ты боров! Принимай-ка на постой!

Веря и не веря словам пугающе-странного — совсем будто чужого — человека, ни одной черточкой не похожего ни на отца, ни на мать, Прохор Силантьич посторонился, пропуская его в калитку. И зычно крикнул:

— Алена… где ты там? Ставь-ка давай самовар!

Всего около недели прожил на Крутели брат Андриян, а Прохору Силантьичу показалось: прошел год, а то и два. Такими во всем разными были братья, так несхоже сложилась у каждого жизнь, а вот поговорить… поговорить-то им словно и не о чем было.

— Ты спрашиваешь: как существовал я эти годы? И почему не писал? Ведь без малого на сорок лет судьба разлучила меня с семьей, — не спеша, то и дело смолкая, говорил за чаем Андриян, сразу же отказавшись и от водки, и от яичницы с салом, и даже от балыка осетрового домашнего приготовления, сославшись на язву желудка. — Ты бы, Проша, лучше спросил: а чего в моей жизни развеселой не было? — Помешал ложечкой в стакане. — А в ней всякого не оберешься. — Улыбнулся стесненно, глянув мельком в глаза настороженно-вежливой Алены. — Гражданская… Семнадцатилетним, после того как отходили меня — чуть ли не утопленника — парни из красногвардейского отряда, так с ними вместе до победного конца сражался за Советы. Потом вкалывал на разных стройках, а вечерами, урывками, учился. Между прочим, Сталинградский тракторный тоже строил. Вам я не раз и не два писал, хотелось о семье все знать, да, видно, письма мои несчастливые были, не доходили до Двориков. А в тридцать седьмом — вскорости после рождения четвертого сына — угодил на Колыму. До самой Отечественной лопатой орудовал. Началась война, попросился на фронт — повезло, отправили в самое пекло. В сорок третьем — уж до младшего лейтенанта дослужился — попал в плен. У немцев сидел в лагерях. Во Франции дело было. — Старший брат отпил из стакана глоток, пожевал землисто-пепельными губами. — Бежал. Снова повезло — добрые люди связали с отрядом Сопротивления. Вместе с французскими ребятами бил гадов-захватчиков до самого прихода союзнических войск… Рыдал, рыдал, точно мальчишка, когда своих увидел. Думал, ну, скоро вернусь домой! Начну жену с детьми разыскивать. Живы ли? Ведь у меня четверо их. И все парни! А жена — не хвалясь зря — золото была. Да не тут-то было. В Башкирии завод нефтеперегонный строил… до пятидесятого года. — Андриян покашлял в кулак. — Бросим, пожалуй, об этом. К чему вам настроение омрачать?

— А дальше… что дальше-то было? — спросил взволнованно Прохор Силантьич. Пока говорил старший брат, он ни к чему на столе не притронулся.

Поглядел Андриян в распахнутое в сад окно. Отягченная крупными, наливными плодами, склонилась к подоконнику яблоневая ветка.

— Белый налив? — спросил он, устремляя взгляд на запунцовевшую Алену.

— Ой, извиняйте за недогадливость мою, — спохватясь, поспешно проговорила жена Прохора Силантьича. — Про яблочки-то и забыла. Я сейчас… У нас их — ешь не хочу! И на зиму впрок заготовляем, и малость продаем. Да еще цельную телегу в дом инвалидов отправляем — открыли такой после войны в Клопиках… Обождите, я моментом слетаю. Блюдо с верхом…

— Сидите, — улыбнулся гость. — Это я так… — И обратился к младшему брату: — Спрашиваешь, а дальше что?.. В Сталинград вернулся. На свой завод. Ведь до тридцать седьмого я институт без отрыва от производства закончил. Так что меня сразу в мастера определили. Сейчас начальником цеха работаю. Ездил вот в Междуреченск в командировку… Неделю отпуска взял за свой счет: надо ж, думаю, на родину завернуть! — Долго молчал, потирая ребром руки острый кадык. — Работал на заводе и все справки наводил. Ничего утешительного. Первые мои ребята — они погодки были — на фронте сложили головы. А жена с другими двоими… они при эвакуации под бомбежку попали. Ну, а в пятьдесят третьем сошелся… На заводе же, в конструкторском, чертежницей работала. Сызнова повезло: не было семьи, а тут сразу целый детсад: три девчоночки! Муж этой моей жены, Маруси, летчиком был. Войну пережил, а в мирное время… при посадке самолета разбился… Через год Маруся мне сына — Дениса — подарила. Ну… ну, вот и все. Как у попа на духу…

Андриян попытался рассмеяться, но закашлялся. На бесцветных ресницах выступили крупные слезины.

— Теперь уж ты, Проша, ты отчитывайся… Как вы тут… сестры все живы? В Утиных Двориках живут?

Прохор Силантьич, уставясь в пол, протянул натужно:

— Две сестры — Пелагея и Дарья, померли. Остальные после войны кто куда уехали. Одних мужья в Сызрань соблазнили, других дети — в Казань да Горький. Белоручки пошли людишки: всех в город на легкую жизнь тянет. В Двориках ни одной сестры не осталось. Ну, а я… а я что же?

Все по-прежнему глядя в пол и смахивая то и дело левой двупалой рукой бусинки пота со лба — день выдался на диво знойным, ну, прямо июль, да и только, Прохор Силантьич коротенько поведал о своей жизни. Потом он сам поражался: а ведь рассказать-то Андрияну о себе совсем нечего было!

В дни пребывания старшего брата на Крутели Прохор Силантьич возил его раз на недавно приобретенной моторке рыбачить, побывали они и в Утиных Двориках, где не нашлось ни одной души, знавшей Андрияна. Еще на кордон, к дружку Прохора, шатались за щенком. У Прохора Силантьича незадолго до приезда брата околела собака, а у лесника Васи месяца полтора назад ощенилась овчарка, и тот обещал бакенщику кобелька.

Лобастый, здоровущий крепыш, когда его принесли домой, невзлюбил почему-то Андрияна Силантьича. Гладил он щенка по вздыбившейся спине, а тот, изловчившись внезапно, и цапнул гостя за палец.

— И презлющий будет у тебя, брат, кобель! — сказал Андриян, мотая рукой. — Надежный вырастет страж твоей крепости. Назови-ка его Ноксом.

— Как, как? — переспросил Прохор Силантьич.

— Ноксом, говорю, назови. Был в Америке когда-то такой государственный деятель… до чрезмерности преданный империализму лютый пес.

— Что ж, можно. Пусть будет Ноксом. В память о твоем приезде, — согласно закивал младший брат.

За день до своего отъезда Андриян Силантьич вдруг попросил Прохора свозить его на моторке к Бешеному оврагу, впадавшему в Суровку километрах в девяти-десяти ниже Клопиков.

— Чего ты там забыл? — удивился Прохор, спускаясь с братом под берег.

— Да так… так просто, — уклончиво обронил Андриян Силантьич.

И весь путь до Бешеного оврага и обратно молчал.

«На кой ему леший сдался этот овраг?» — подумал Прохор, когда старший брат, пытливо оглядев пустынно-снулую в этот знойный час Суровку, необычно широкую у заросшего тальником оврага, такого сейчас смирного и такого злобно бешеного в половодье, кивком попросил поворачивать назад.

Уезжая наутро, Андриян Силантьич оставил свой адрес. Обещал прислать письмо сразу же по возвращении домой. Но так и не прислал. Не собрался написать и Прохор Силантьич.

Постепенно и Прохор Силантьич, и Алена стали забывать о неожиданном приезде Андрияна, как забывают со временем тяжелый, дурной сон. И спокойное течение их жизни снова ничто не омрачало.

Порой Прохору Силантьичу казалось: так они и будут жить с Аленой долго-долго.

Но вот однажды под Новый год, возвратясь из Утиных Двориков с праздничными покупками (ездил в село вместе с лесником Васей на его Буланом), Прохор Силантьич был поражен, не увидев на крыльце жены. Обычно, едва заслышав заливисто-радостное тявканье вымахавшего с телка Нокса, бежала Алена в сени, широко распахивая во двор дверь.

— Аленушка! — негромко окликнул жену Прохор Силантьич, войдя на кухню и ставя на лавку тяжелые сумки.

Ему никто не ответил. Внезапно содрогаясь от предчувствия жуткой, неисходной беды, он бросился к двери в горницу, рванул ее на себя и замер у порога.

Посреди горенки лежала навзничь его Алена. В окаменевшей руке на отлете она сжимала любимый Прохором кашемировый полушалок с алыми розами по черному полю.

И тут впервые за всю свою жизнь заревел, по-бабьи причитая, Прохор Силантьич, упав на колени у изголовья бездыханной жены.

…Через несколько месяцев одинокой жизни он и посватался к телятнице совхоза хроменькой Наташе — молчаливой, замкнутой девушке-сироте, жившей у тетки Глафиры Дорофеевны, вдовы церковного старосты.

В гостях у дяди

Меня встретили на Крутели что надо. И дядя, и Наташа (сперва я думал: она сестра моя двоюродная).

Вначале дядя — если говорить правду — показался мне чуть-чуть бирюковатым, но это только в самом начале. А когда Наташа снарядила нас в баню да когда дядя как одержимый вдоволь нахлестался веником, он стал совсем другим человеком.

Эх, и парился же он! Молотил себя веником и спереди, и сзади и при этом еще стонал, охал, точно находился при смерти.

Я не в силах был выдержать адского зноя и бросился наутек в предбанник, прикрывая руками голову и уши.

Исхлестав весь веник, он тоже выкатился в предбанник перевести дух. Прошлым летом на озере за Волгой мы с Венькой — моим приятелем, натаскали ведерко раков, потом варили их. Дядя точь-в-точь был такого же кумачового цвета, как те наши раки.

Отдышавшись, сказал:

— Ты чего дезертировал?

— У меня уши… ну, совсем спеклись от жары, — сказал я.

— Привыкай, — сказал он. — Баня всякую хворь из тебя выживает. Пойдем, я тебя попарю. Там у меня второй веник наготове.

Я было попятился, но дядя чуть не силой втолкнул меня в парную.

— Полезай на полок. Да не робь, ты не девка! Всего один черпачок плесну на каменку.

Пришлось лезть. А уж с полка спускался по-собачьи — на четвереньках, головой вниз. Когда же он вылил на меня, пластом растянувшегося на полу, ковша два холодной воды, сразу полегчало.

После обеда мы обошли дом, постройки во дворе, сад, ульи. Живут же люди. Прямо-таки дворянское гнездо в миниатюре! Между прочим, дядя спросил, где я желаю спать: на веранде или на сеновале? Я сказал: на сеновале.

Чай пили с медом. Дядя резал его ножом.

— Прошлогодний, — сказал. — Липовый. А бывает еще гречишный. А также цветочный. Каждый мед свой вкус имеет.

Мед Наташа подала на стол не в какой-то там вазочке, а в берестяном туеске. Было же в том туеске, наверно, не меньше пяти кило.

За чаем стало клонить меня ко сну, и я отправился на сеновал. Оказывается, хлопотливая Наташа уже приготовила мне постель. На сене была разброшена войлочная кошма, прикрытая белой простыней с синими полосками. В головах горой возвышалась преогромная пуховая подушка. А сбоку лежало толстое ватное одеяло.

От сухого колкого сена пахло лугами, а от крыши — смолким теплом нагретых за день досок. Блаженная, глухая летняя духота.

Чтобы не донимали комары, закрылся с головой одеялом. И крепко-накрепко уснул.

Поутру мне приснился преинтересный сон. Вроде кто-то ласково гладит меня теплой ладошкой по щеке. Открыл будто глаза, а надо мной склонившееся лицо незнакомой девушки. И светилось лицо робкой и нежной добротой. Девушка еле слышно шептала: «Денис, а Денис? Очнись, попей молочка парного». — «Я спать хочу», — сказал я. Она же не оставила меня в покое. Подсунув мне под голову горячую руку, приподняла ее легонько: «Ну, испей, испей молочка, зяблик заморенный, оно утрешнее, пользительное». Тут я и в самом деле очнулся.

«Откуда ты взялась?» — подумал, принимая из рук незнакомой девушки глиняную кружку. Молоко было густое, теплое. Или… или оно показалось мне необыкновенно вкусным потому, что принесла его тихая, ласковая девушка?

— Ну, и добро, ну, я разумник ты у меня, — сказали, улыбаясь, девушка, беря из моих рук пустую кружку.

Я же снова уронил на подушку голову и снова крепко заснул.

Очнулся поздно, часов в одиннадцать утра. Рядом жужжал мохнатый полосатый шмель.

Не сразу догадался, где я. Не сразу вспомнил к приснившуюся девушку, напоившую меня парным молоком.

«А ведь это не во сне, а наяву было, — подумал вдруг я, оглядывая сеновал. — И поила тебя молоком, эфиоп ты несуразный, не какая-то неизвестная девушка, а… Наташа».

«Эфиопом несуразным» ругала меня бабушка, мамина мать, когда я, бывало, выводил ее из терпения. У бабушки Вали в заволжском сельце Заброды я вольничал каждое лето, забывая обо всем на свете! В позапрошлом году по весне бабушка умерла, и мне уже некуда стало ездить.

Наверно, до обеда не спустился бы вниз, если б не заботливая Наташа. Словно угадав, что я уже проснулся, она поднялась по лесенке и негромко постучала в дверцу. Сказала:

— Денис, вы не спите?

— Нет, — не сразу отозвался я.

— Ну, спускайтесь завтракать. Самовар бушует, вас ждет.

— Спасибо. Сейчас спущусь, — сказал я.

Умывшись, вошел на кухню. На столе и в самом деле гудел, исходя парком, начищенный до блеска самовар.

Завтракал один. Наташа лишь выпила чашку чая. Дядя же, оказывается, давным-давно отправился в лес приглядывать поляны для косьбы травы.

Почему-то и я, и Наташа чувствовали себя скованно. И не знали, о чем говорить.

* * *

Под вечер дядя сказал:

— Поедешь со мной бакены зажигать?

— Ага, — согласился я охотно. — Сейчас?

Дядя сказал:

— Сначала керосинчиком лампы заправим.

Помолчав, прибавил шутливо-колюче:

— Приглядывайся, авось на мое место сядешь.

— Не-е, — сказал я. — Я на завод… я технику люблю.

— А техника и к нам шагает. На больших реках буи электрические поставлены, — сказал дядя. — Обещают и нам в скором времени подбросить. А то с нашими прадедовскими фонарями морока одна.

Когда заправили лампы керосином, почистили ежиком стекла, поставили в лодку фонари, дядя долго не мог завести мотор. А лодку все относило и относило от берега.

— Зажигание подводит, — сказал я.

— А ты откуда знаешь? — спросил дядя, поворачивая ко мне лицо — одутловатое, в кроваво-пунцовых пятнах.

— Разрешите, — сказал я.

— Ну-ну, попробуй, — с явным недоверием протянул он, пропуская меня на корму.

Взяв ключ, я отвернул свечу. Так и есть: замаслилась свеча, отсырели электроды. Протерев сухой ветошью свечу, я ввернул ее на место и сильно дернул за ручку стартера. Мотор завелся сразу, даже не чихнул.

— Инжене-не-эр! — ухмыльнулся дядя, садясь на свое место. — Вроде днями протирал свечи, а они — нате вам — опять…

Утомленное за день солнце уже касалось раскаленным краем обуглившегося до черноты леска на той стороне. Было тихо вокруг, непривычно тихо после шумного, грохочущего Волгограда.

Тихая вода зарделась до самого горизонта. У острого носа лодки она мягко, по-кошачьи урчала. То справа, то слева ухались рыбины.

— Играет на вечерней зорьке! — прокричал с кормы весело дядя.

Подкатили к бакену, выкрашенному в красный цвет.

Я держался веслом за крестовину, к которой была прибита решетчатая пирамида бакена, а дядя в это время колдовал над фонарем. Водрузив фонарь на штырь, возвышавшийся над макушкой бакена, дядя сказал:

— Самое кляузное место на моем участке.

— А почему? — спросил я.

— Как есть от берега и чуть ли не до фарватера — судового хода — тянется под водой гряда камней. Если фонарь ночью погаснет — непременно авария приключится: на камни судно сядет. А в полночь тут пассажирский проходит.

Потом мы зажгли фонари еще на трех бакенах — на двух белых и на одном красном. Оказывается, красные ставятся вдоль правого — по течению — берега, а белые — у левого.

Когда подплывали к последнему бакену, его крестовина была облеплена серыми пушистыми комочками.

— Чайки, — бросил равнодушно дядя, глуша мотор.

Всполошенно горланя, чайки кружились над нами до тех пор, пока лодка не отчалила от бакена. И тотчас снова стали устраиваться на ночлег.

* * *

И вот потекла день за днем моя привольная жизнь на Крутели.

То и дело плескался в Суровке. С каждым новым разом уплывал все дальше, дальше и дальше от берега.

Наташа, подойдя как-то к обрыву, даже перепугалась. Ей показалось, я барахтаюсь на стрежне и сильное течение вот-вот утянет меня на быстряк. Она стала кричать, отчаянно махая рукой:

— Денис! Вертайся немедля!.. Де-энис!

Чтобы успокоить ее, я повернул назад. А выйдя на берег, сказал, ломаясь перед Наташей как последний бахвал:

— Не паникуйте зря, Наташа. Я второй разряд имею по плаванию.

На другое утро, позагорав изрядно на солнышке, прыгнул с отвесной крутизны. Прыгнул, хотя самого и оторопь брала (вздумалось показать Наташе свою храбрость).

Но все обошлось. Свечой ушел в дымчатую глубь… уж не знаю, на сколько метров. А дна так и не достал. Властная, неведомая сила будто за волосы тянула меня вверх. И я пробкой вылетел из воды.

Наташа, полоскавшая белье на мостках, чуть в обморок не упала.

— Удалая головушка! — всплеснула она руками, когда я, счастливый, подплыл к прозеленевшим от тины мосткам. — Да разве мыслимо эдакое выкомаривать? В омуте под обрывом знаешь сколько неразумных потонуло?

Я пообещал бледной, расстроенной Наташе не прыгать больше с кручи.

* * *

Часто я помогал Наташе по хозяйству: отгонял Милку пастись на поляну, таскал для плиты дрова из сарая, а из-под берега воду, кормил кур.

Стесняясь, Наташа говорила:

— Оставь, Денис, я сама. Я непривыкшая к помощникам.

Тоже смущаясь, я говорил:

— Ну, еще! Мне ж раз плюнуть!

Почему-то дома я терпеть не мог, когда меня заставляли что-то делать на кухне. «Не мужское дело», — бурчал я, отнекиваясь. А вот на Крутели испытывал прямо-таки удовольствие, помогая расторопной Наташе в ее хлопотах. Необыкновенно хорошо было возле тихой, улыбчиво-молодой женщины. Приятно и боязно как-то. Отчего? И сам не знаю.

Нынче утром, после возвращения дяди с рыбалки (на ночной лов он меня почему-то не берет), мы с Наташей чистили и потрошили под берегом разных там окуньков, язишек, щурят.

Как-то Наташина легкая, горячая рука коснулась на миг моей, и у меня замерло сердце.

А немного погодя, когда Наташа передала мне не чищенного еще пузана окуня, я нечаянно уколол палец о его красноперый плавник.

Наташа приглушенно ойкнула.

— Я тебя поранила?

— Не… это я сам, — сказал, поднося ко рту палец.

Она взяла мою руку — скользкую от слизи и чешуек, и подула на палец с алой бусинкой на самом кончике.

Весь зардевшись, я тихо сказал, нет — еле слышно взмолился:

— Не надо, ну, не надо же…

Долго, томительно долго молчали. Чтобы как-то преодолеть гнетущую неловкость, я принялся рассказывать, вначале то и дело спотыкаясь, о диковинной меч-рыбе.

— Огромной этой рыбище… Ну, может, больше лодки, — говорил я, постепенно все больше и больше воодушевляясь, — ничего не стоит проткнуть носом-пикой не только рыбацкую посудину, но даже борт катера или шхуны.

Слушала Наташа с видимым интересом.

— А где… такая рыба водится? — спросила она, едва я кончил упражняться в красноречии.

— В морях и океанах, — небрежно сказал я, будто сам исколесил вдоль и поперек эти моря и океаны. — Особенно вовсю резвится меч-рыба у берегов Южной Америки. — И без перехода принялся разглагольствовать… о китах.

Видимо, мы слишком долго чистили рыбу, потому что на круче вдруг появился дядя. Прокричал неодобрительно:

— Эй, вы там!.. Не заснули?

Ни Наташа, ни я не знали, что и ответить.

* * *

Пять дней пропадали с дядей на сенокосе. Отправлялись в лес сразу же после тушения бакенов, когда большое белое солнце медленно выплывало из-за стоявшей за Крутелью березовой рощи. И до восхода луны махали и махали косами на изнывающих от зноя полянах. Густущая, хрусткая трава доходила мне до пояса.

Несказанно рад сенокосу. Ведь я целыми днями не видел Наташу. А то в последнее время мне было как-то не по себе. Смущался то и дело, смущался от каждого, даже мимолетного, взгляда ее, застенчивой улыбки, ничего не значащего слова.

Правда, на сенокосе я по-страшному уставал. Особенно в первый день. Ведь до этого мне в жизни не приходилось брать в руки косу.

Дядя с отменным терпением учил меня, казалось бы, немудреному делу.

— Спытай на, — сказал он, подавая косу. — Э, подожди. Ручку надо чуток поднять… Ну, а теперь: ловчее будет?

После третьего взмаха острие моей косы вонзилось в землю.

— Торопишься, — пробурчал дядя. — Тверже держи косу. Плавно и руки, и корпус отводи вправо. Делай вдох и опять же всем корпусом — единым духом — веди косу влево. — Помолчал, щурясь на солнышке. — За мной пойдешь. Примечай, как надо. Главное — бери шире, не части.

Дядя уверенно шагнул вперед, наваливаясь на упругую стену клевера с крупными розовато-малиновыми головками. Взмахнет косой — и к ногам его покорно ластится зеленая волна. Свистит коса: шарк, шарк, шарк! Точно огромная щука мечется по траве.

«У меня так разве когда получится? — думал я безнадежно. — Даром что левая двупалая, а он, чертяка, машет и машет, вроде заводной. Но была не была: попробую!»

И тронулся вслед за дядей. Тотчас всего меня обдало крепким, медвяным духом, от которого голова стала кружиться…

На второй день, когда пришли на новое место — на перекресток двух ложков, работа пошла у меня веселее, я уж не выдирал пяткой косы траву с корнем.

Между прочим, эти ложки прозывались Портами. Будто в незапамятное крепостное время косил в этом месте один рачительный мужик. Чтобы зря штаны не изнашивались, мужик снял их и повесил на куст. И как на грех, отправилась в этот день на прогулку в лес барыня с Крутели. Увидев бесштанного мужика, страшно разгневалась и приказала его выпороть. С тех пор будто бы перекресток двух логов и прозвали в народе Портами.

Бирючившийся все утро, дядя похвалил меня в обед. Мне же не до похвалы было. Ломило плечи, поясницу. Даже ощутимее вчерашнего.

Брякнулся на траву под молодой ветлой и головы поднять не могу.

— Ты не помнишь, куда кувшин с молоком девали? — спросил дядя, раскладывая на чистом рушнике буханку хлеба, лук, ставя миску с жареной рыбой.

— Да вы же сами… во-он в овражек тот… еще говорили: «Холодище там, как в погребе», — еле размыкая спекшиеся губы, сказал я.

— Уж смотрел, — сказал дядя. — Нет кувшина.

Я промолчал. Подумал: «Неужели ему охота лопать в эдакий зной? Мне вот молока даже не хочется. Разве что водицы ключевой… Водицы ключевой ведро бы выпил!»

Глянул безучастно, тараща глаза на стройный, словно винтовочный шомпол с ершиком, стебель тимофеевки. И уж больше ничего не видел. Веки слепились сами собой…

Дядя меня еле растолкал.

— Спишь, однако, — сказал он. — Вставай. И так два часа прохладничали. — Помолчав, прибавил, почесывая кирпично-бурую шею: — Кувшин-то с молоком я так и не нашел. Вроде в землю, каналья, провалился!

Где-то в кустах над головой невидимая хлопотунья-птаха поторапливала нас: «Быстрей! Быстрей! Быстрей!»

И я стремительно, не раздумывая, вскочил на ноги.

Косили до восхода луны. Она выкатилась из-за приземистого векового дуба не спеша, с ленцой, жутко огромная и жутко огненная.

В это время на поляну и вышел низкорослый человечек с ружьишком за спиной.

— Мир и процветание частной инициативе! — выкрикнул человечек лающе-пронзительным голосом, размахивая над головой кепкой. Споткнувшись о кочку, замысловато матюкнулся. — Ты чего, Силантьич, дорожку ковровую мне не расстелил?

— Не смерди, Вася, — урезонил дядя пришельца, отирая пучком росной травы косу. — Леший тебя носит в неурочное время. И нечего выражаться. У меня гость городской, к мату не привыкший.

Вася направился сначала ко мне. Шел как-то странно — точно воробей прыгал.

— С космическим приветом, — хихикнул он, хватая меня за руку.

— Здравствуйте, — сказал сдержанно. Я уже догадался: лесник Вася, дружок дяди.

От Васи несло сивушным перегаром.

— Прикладывался? — спросил его дядя, не подавая руки. — Нет чтобы помочь людям в горячую пору…

— А почему мне не гулять? — захорохорился Вася. — Один как перст в небе. Много ли одному надо?

Дядя усмехнулся:

— Не притворяйся христосиком! А чьи сироты растут во всех окрестных деревнях?

— У меня паспорт чистый, что тебе девица непорочная! Ко мне сам прокурор не прицепится! — Вася выудил из кармана телогреи сигарету, закурил. — Вы вот целый день потели, а я, ничего не делая, полсотню… а то и более отхватил!

— Ну? — опять усмехнулся дядя, направляясь к ветле, где были сложены наши вещишки.

— Вот тебе и «ну»! — сказал Вася. — Лисица запросто в руки попалась.

— Лисица? Двуногая? — не унимался подтрунивать над приятелем дядя.

— А ты слухай и не перебивай, — огрызнулся Вася. — Шастаю давеча просекой, а в чапыжнике треск подозрительный. Взвел курок, крадусь на цыпочках. И что, думаете, вижу? Лису с кувшином на голове! В сказочках для деток не всегда такое случается!

— Постой, постой, — обернулся дядя. — Лиса, говоришь? И с кувшином на голове?

— Самый раз! И снять с головы кувшин не может, хотя башкой мотает туда и сюда.

— Так это она, шельма, наш кувшин с молоком уволокла! — От восторга дядя даже всплеснул руками. Ну и цирк! А я-то в обед искал, искал кувшин. Причитается с тебя, Вася!

— Па-ажалуйста! — Посмеиваясь, Вася вытянул из кармана широченных штанов бутылку, на миг блеснувшую малиново, словно в ней бултыхалась горящая жижа.

Тот и другой присели на корточки. Дядя пододвинул к Васе объемистые алюминиевые кружки.

— А третьей нет? — спросил Вася.

— Я не пью, — сказал я.

— Это как так? — Вася повернул ко мне голову. Лицо его, освещенное лунным светом, показалось мне на диво полосатым, будто по нему провели вымазанной в мазуте растопыренной пятерней. — Ты разве не парень? Чай, поди, уж девок щупаешь… вон какой вымахал!

— Не расходись, — урезонил его дядя. — Зачем неволить человека?

Вася пообещал:

— Ниче-эго, освоится еще!

И они дружно взяли в руки кружки. Выпили залпом. И секунду-другую сидели с раскрытыми ртами, блаженно щурясь.

Всю дорогу до Крутели, — Вася вызвался проводить нас, — они с дядей о чем-то шептались.

Я плелся позади, стараясь не прислушиваться к их разговору.

Попрощавшись с нами у ворот, Вася направился к себе на кордон, нескладно горланя:

Милка сивая моя,

Я тебя потешу:

Куплю связку кренделей,

На шею повешу!

— Блажной и есть блажной! — запирая калитку, покачал головой дядя.

Из конуры выполз на брюхе Нокс, визгливо скуля от радости. Кобель любил лишь одного хозяина.

* * *

Все эти дни Наташу я видел мельком: утром во время завтрака на скорую руку да поздно вечером за ужином, когда у меня слипались веки, а голова безвольно клонилась на грудь.

И все же я приметил: Наташа стала вроде бы другой — настороженно-молчаливой и даже грустноватой. И на молочной белизны щеках ее заметнее проступили веснушки. Почему-то не мог смотреть без волнения на эти стыдливо-беззащитные веснушки. Собираясь к себе на сеновал, мне порой хотелось не только поблагодарить Наташу за ужин. Хотелось еще взять на миг-другой в свою огрубелую пятерню ее руку — ласковую, горячую. Но я стеснялся дяди — он до тех пор крутился на кухне, пока я не отправлялся к себе на верхотуру.

Но вот кончилась сенокосная пора. И я завалился на несколько суток. Кажется, никогда еще в жизни не спал так крепко.

Никто меня не тревожил — ни дядя, ни Наташа. Когда открывал глаза, в дверном проеме непременно стояла приземистая крынка с молоком. А в полотенце был завернут ломоть духовитого, своей выпечки, хлеба. Перекусив, я снова валился на постель.

Отоспавшись наконец-то, я как-то поутру спустился с сеновала. Первые минуты меня даже покачивало. Будто мать-земля зыбко колебалась под ногами, подобно корабельной палубе в шторм.

Тут вот и вышла из сеней Наташа. В руках у нее было обвязанное марлей ведерко. Увидела меня и вспыхнула.

— Воскрес, отшельник? — сказала улыбчиво.

— Ага, выспался, — сказал и я, тоже краснея.

Наташе сегодня так все шло: и белая простенькая косынка, и белое платьице с голубыми лепестками, и босоножки — тоже белые.

— Обедать будешь? — спросила Наташа, все так же светло улыбаясь.

— А… а разве уж обеденное время? — удивился я.

Уголки губ у Наташи дрогнули, в щелочках глаз запрыгали озорные искорки.

— Праведное солнышко, он еще спрашивает!

И верно: ядреное солнце плыло над головой, то на долю секунды окунаясь в молочно-перламутровые облачка, то сызнова победно сияя в безбрежно-синем просторе, наполнявшем радостью весь этот благодатно звонкий летний мир.

— Собирать на стол? — снова спросила Наташа. Я кивнул, признаваясь:

— Я, пожалуй, быка бы съел… вот как проголодался!

— Пока умывайся, я мигом, — сказала Наташа, ставя ведерко на крыльцо.

— Лучше по-быстрому искупаюсь, — сказал я и бросился к калитке бегом.

— Полотенце, полотенце, шальной, прихвати! — весело прокричала мне вслед Наташа, но я отмахнулся.

На ходу стягивая майку и техасы, несся во всю прыть к обрыву. И, подпрыгнув, ласточкой полетел навстречу мрачно-темному — даже в солнечный полдень — омуту, тревожно холодея душой.

Возвращался в бодром, приподнятом настроении. Жизнь на Крутели явно шла мне на пользу. Я даже чувствовал, как изо дня в день у меня прибывали силы, каменели мускулы рук.

На кухню притопал в самый раз: Наташа ставила на стол миску с дымящейся молочной лапшой.

— А себе? — спросил я.

— Чай пила недавненько, — направляясь к печке, сказала Наташа. — Сковородку с яичницей сам достанешь, — добавила она, прикрывая заслонкой печное чело. — Сычков к ужину вернется. С бакенщиком с соседнего поста на перекате коряги вылавливают.

Поднимая от миски голову, я сказал:

— А ты куда торопишься?

— Милку доить.

— Подожди, и я… и я с тобой пойду.

— Со мной? — глаза у Наташи округлились и потеплели. — А я-то думала…

И осеклась.

— Что же ты думала? — Я даже есть перестал.

— Думала… уж не наскучило ли тебе у нас?

Я выпрямился.

— Из чего ты заключила?

Наташа растерянно развела руками:

— Да так… померещилось, видно.

* * *

Милка паслась в укромной прогалине, вблизи дороги, петлявшей в сторону Утиных Двориков, совсем позаросшей татарником и конским щавелем.

Завидев Наташу, корова не спеша подняла от травы влажную морду. Посмотрела раздумчиво на хозяйку и протяжно, сыто замычала, раздувая ноздри.

— Соскучилась? — пропела Наташа, гремя дойницей.

Подошла к Милке, провела рукой по ее гладкому, в белых блюдцах, лоснившемуся боку.

— Мм-у-у-у, — снова подала голос корова, поворачивая голову.

— Ишь, лакомка! — Наташа достала из кармана передника ломтик хлеба. (Я даже не заметил, когда она надела этот упруго топорщившийся передник, обшитый радужной тесемкой.)

Обнюхав шумно хлеб, Милка слизнула его с Наташиной ладони. Наташа вынула из ведерка небольшой бидончик с водой и чистую тряпочку. И старательно вымыла корове раздувшееся непомерно вымя в синих паутинках прожилок.

Я был поражен ловкостью и проворством Наташиных рук. И готов был стоять за спиной Наташи, любуясь ее работой, но она, не оборачиваясь, попросила стесненно:

— А ты поброди по поляне… может, земляника встретится.

С неохотой побрел я по сухой в этот полдневный час траве в сторону ветвистых могучих осокорей, вольно и горделиво устремившихся в вышину.

Дышалось легко не только на зачарованной солнцем прогалине, но и в чаще берез и осин. Сухой знойный дух ржаного поля, начинавшегося за дорогой, волнами докатывался и сюда, на опушку беззаботно веселого колка. Над зарослями медуницы и белой кашки гудели тяжелые взъерошенные шмели.

Я не стал искать землянику, а растянулся на траве, подложив под голову руки. И долго-долго, до прихода Наташи, смотрел в бездонную небесную синь, без единого уже облачка, с застывшими в зените ястребками. Смотрел, ни о чем вроде бы не думал, в то же время думая о многом.

Думал и о маме, такой еще молодой и такой несчастной (ждет от меня, эфиопа, письма, а я все не соберусь написать). Думал и об отце — никогда он теперь не увидит ни этого вот празднично ликующего неба, ни этих березок-сестричек, стоявших слева от меня, ни солнышка жаркого. Думал и о Наташе. Что заставило ее, совсем девчонку, пойти замуж за дядю — хмурого, нелюдимого человека? Ведь он, должно быть, в скором времени на пенсию пойдет! Неужели самые лучшие, молодые свои годы Наташе суждено прозябать на этом забытом миром мысу, вдали от людей, вдали от несущейся на головокружительных скоростях жизни?

Чего бы, мнилось, не хватало еще тут: и река под боком, и лес, и поле просторное, а мне вот начинает наскучивать однообразное это существование.

Думал и о себе. Буду ли я таким, как мой отец? И как сложится моя доля — более ли счастливо, чем у отца, так много страдавшего? Или…

Наташа всегда ходила легко, не приминая травы, — давно это приметил, и я не слышал, как она очутилась рядом со мной, как присела, шаловливо пощекотав по моей щеке сухой былинкой.

Вздрогнув, выдернул из-под головы руку и шлепнул себя по щеке, да так хлестко, что Наташа от души расхохоталась:

— Ну, ну, стрекоза! — вскричал я преувеличенно весело. И, схватив Наташу за локоть, потянул к себе.

От неожиданности Наташа упала. Упала мне на грудь.

— Ой, что ты делаешь? — испуганно ахнула она, тотчас поднимаясь на колени.

— Извини, — смутился и я. — Я… нечаянно.

Поправив чуть растрепавшиеся волосы — густые, соломенно-рыжие, Наташа села рядом со мной. А немного погодя, робко поводя ладошкой по моим жестким вихрам, со вздохом сказала:

— Глупой девчонкой мне хотелось… хотелось братика иметь. Которого я бы любила больше, чем себя. Смешно, наверно?

— Почему же? — спросил я в замешательстве, не смея пошевелиться. Какое, оказывается, несказанное блаженство ощущать на своей голове нежное касание маленькой женской руки!

Еще немного погодя Наташа сказала:

— Все давно собираюсь спросить тебя, Денис… Да все стесняюсь как-то.

— Ну, отчего же? Спрашивай, — поощрительно улыбнулся я, еле сдерживаясь от желания поймать Наташину руку и прижать ее, прижать крепко-крепко к своим губам.

Наташа вздохнула.

— Ну, ладно, спрошу. Сердиться не будешь?

— Нет, — пообещал я.

— Отчего ты щербатый? Я еще в тот — первый день приметила… когда ты приехал.

Отвернувшись от Наташи, я глухо протянул:

— Так… случайно вышло.

— А ты не хмурься. Если не хочешь — не говори. — И Наташа убрала с моей головы руку.

В траве рядом со мной что-то сухо зашуршало. Проворно приподнявшись, я накрыл ладонью юркую ящерицу. Взял ее осторожно пальцами за туловище, сказал:

— Посмотри, Наташ, какого зверя поймал.

И положил ящерку на ладонь. Наверно, с минуту, а то и дольше малюсенькая песочно-коричневая ящерка лежала у меня на ладони не шевелясь. Лишь бока ее ходили ходуном.

— Ты не ворожец? — спросила Наташа, поднимая на меня глаза.

Я помотал головой.

Улыбаясь, Наташа продолжала, склонившись над моей рукой:

— Но она тебя слушается. Скажи ей: «Ящерка, ящерка, беги к себе домой, тебя родители ждут».

Я спросил ящерку:

— Ты слышала?.. Иди и не попадайся на глаза злым.

И опустил на землю руку. В тот же миг ящерка скрылась в траве. А Наташа по-детски восторженно захлопала в ладоши:

— А сам говорил, что не ворожец! Хи-итрущий!

Мы оба засмеялись.

Тут я и брякнул, сам не знаю к чему:

— Передних зубов, Наташа, я лишился зимой. Ходил с удочками на Волгу. День ненастный выдался, чуть метелило. А вскоре и совсем запуржило. Пришлось домой сматываться несолоно хлебавши. Кроме меня, еще двух пацанят нелегкая дернула пойти на рыбалку. Ребятишки эти и ухнулись в полынью. На их счастье, я как раз мимо проходил. Когда вытаскивал второго, поскользнулся. Кроме того что подбородком ударился о ледяной припай, еще и сам в полынью нырнул.

Сорвав травинку, надкусил ее.

— Ну, да ладно… пес с ними, с зубами, главное — и ребят выволок и сам вылез из полыньи. Одно досадно: слег потом. И десятый класс не закончил. А теперь уж решил твердо — в вечерней кончу. Надо работать идти, нахлебником на шее у женщин стыдно сидеть.

И без всякого перехода еще брякнул:

— Поедем, Наташа, со мной? Волгоград не город, а сказка.

Она испуганно отшатнулась:

— Да ты что?

— А ничего. На завод вместе пойдем поступать. Первое время у нас поживешь… у нас народ добрый. А потом в общежитие…

— Перестань! — все так же испуганно проговорила Наташа и встала. — Пойдем. Как бы молоко у нас не скисло.

* * *

Вечером мы сидели с Наташей на краю обрыва, поджидая к ужину дядю.

А за Суровкой — тихой, уже впадающей в дрему, садилось солнце. Обжигающе-алое, оно все испепелило вокруг: и зубчатый лес на горе, за которую заваливалось, и домики рабочего поселка, похожие отсюда на разбросанные по холмам детские кубики.

До самого стрежня багрово рдела Суровка. У нашего же берега вода с каждой минутой густела и густела, наливаясь мазутной чернотой. Посередине реки дымил, бухая плицами колес, трудяга буксир. За его кормой тащились покорно баржи. Буксир, вероятно, направлялся в Междуреченск.

Наташа подняла руку и помахала стоявшим на капитанском мостике буксира молодым ребятам, может, практикантам речного училища. Мальчишки весело загоготали, срывая с голов форменные фуражки.

— Счастливые, — сказала Наташа. И, не сдержавшись, вздохнула. — Сесть бы вот на пароход и, все плыть и плыть… есть же такие люди — разъезжают запросто по разным странам. А тут… я дальше райцентра нигде не была. Даже в нашем областном городе.

Она снова вздохнула.

— Читать надо больше, — сказал я, с любопытством глядя на появившиеся вдали над горой облака, похожие на огненных всадников. — Читаешь иную захватывающую книгу и сам как бы путешествуешь по дальним странам.

— Ты говоришь: читать надо, — сказала Наташа. — В совхозе на ферме от зари до зари пропадала. Наломаешься за день, так еле до дому дотащишься, ног под собой не чуя. И все же для душевной книги всегда бы выкроила часок-другой… Я люблю книги, да их, списывающих жизнь человеческую — какая она доподлинно есть, где тут достанешь? На Крутели случайно наткнулась на сундучок с разной старинной рухлядью. Знаешь, как обрадовалась? Среди прочих прочла и одну книгу про царя Грозного… Несколько ночей подряд кошмары мучили. Наверно, Денис, лютее деспота на свете не было?

— Были. И сейчас встречаются, — сказал я, продолжая безотрывно глядеть на сражение крылатых небесных всадников. — В Ираке — есть такая арабская страна, протекает река Диала. Переправляясь раз через Диалу, персидский царь Кир лишился своего любимца — белого коня. Разгневался царь и приговорил реку к смертной казни.

— Как… к смертной казни? — поразилась Наташа.

— Кир приказал прорыть… не то триста, не то четыреста каналов, чтобы отвести воду из Диалы. И река перестала существовать целую тысячу лет.

Поводя зябко плечами, Наташа вопрошающе глянула мне в глаза:

— Ее, что же, и до сих пор нет, этой реки?

— Со временем знойные пески пустыни высушили каналы, сравняли их с землей, и мученица Диала вернулась в свое русло.

Легонько коснувшись Наташиной руки, лежавшей на колене, я шепнул ей на ушко:

— Глянь-ка на ту сторону. Эвон какая кровавая битва разыгралась на небе.

Наташа подняла голову и, содрогаясь, прижалась плечом к моему плечу.

— Страшно-то как!

Мы молчали до тех пор, пока огненные всадники не превратились в пепельно-сизые, жалкие лохмотья, а на середину реки не упала первая звездочка — острая и холодная.

На Суровку и Крутель опускались влажные сумерки. Вдали четче замигали огоньки бакенов. А немного погодя от переката послышался дробный перестук мотора.

— Едет, — сказала Наташа. — Пойду на стол собирать.

Вскоре к берегу пристала лодка. Грузно спрыгнув на мостки, дядя замотал тяжелую цепь за кол, вбитый в глинистый берег. Я пошел ему навстречу.

— Природой кормишься? — спросил дядя угрюмо. — А Наташа чем занимается?

Не дожидаясь ответа, направился к воротам, шаркая подошвами тяжелых резиновых сапог о закаменевшую землю.

* * *

Весь день небо было загромождено тяжелыми глыбами, грозившими дождем, но он так-таки и не обрушился на истомленную, задыхающуюся от зноя землю.

Вечером, по заведенному уже обычаю, мы с Наташей пришли на свой обрыв.

Солнце садилось за плотной, зловеще-черной кошмой без единого просвета.

Кругом было немотно-тихо, пустынно. Даже крикливые, суматошные чайки притихли, а скучно-серую гладь реки не бороздили лодочки.

Внезапно над еле видимой с этого берега горой на той стороне разверзлась тьма, и в образовавшуюся пропасть хлынула огненная лавина.

Мы переглянулись, улыбаясь. А тяжелая черная кошма в заречье все расползалась и расползалась. И весь притихший было мир, готовящийся ко сну, захлестнула горячая, полыхающая лава.

Откуда-то налетела мошкара. Точно в котле кипя, мошки лезли в глаза, в уши, в нос.

— Что за напасть? — пробурчал я, мотая из стороны в сторону головой.

Отмахиваясь от гнуса платочком, Наташа сказала:

— К дождю. Если мошкара лезет в лицо — непременно быть дождю.

А немного погодя позади нас взошла луна и тотчас упала в Суровку неподалеку от берега. Ленивые волны, всегда ворчливо бившиеся о глинистый осклизлый мыс, пытались унести луну на стрежень, но она, ускользая из их объятий, снова возвращалась на свое место.

* * *

Наутро мы с Наташей отправились на самую дальнюю поляну — Ржавые ложки. Я нес на плече легкие грабли, а Наташа корзиночку с едой.

Цвели липы. Пчелы уже гудели в озаренной солнечными лучами листве празднично-нарядных красавиц.

Шли через лес по еле видимой в траве тропке, то сбегавшей в росные ложбинки, затянутые седыми нитями паутины, то легко взбиравшейся на сухие уже пригорки, пропахшие земляникой. Несколько веточек с алыми крохулями я преподнес Наташе.

— Какой же ты! — сказала Наташа. И обожгла меня взглядом.

Смешанный этот лес был нечастый, просторный, уже весь пронизанный солнечными дымными пиками, наполненный звонким птичьим щебетаньем. А где-то далеко-далеко безотрадно-тоскливо куковала одинокая кукушка. Время от времени подавала голос иволга, и тогда мнилось: все живое в лесу замирало на какой-то миг, прислушиваясь к этому мелодичному, с грустинкой, голосу.

В Ржавые ложки пришли в самый разгар июньского дня — так рано начинавшегося и так поздно угасавшего.

Сгребать сухое, жаркое сено, как бы обрызганное жидким молодым мелком — удовольствие для меня. Работал я в одних трусах. Одолевали, правда, слепни — крупные, нахальные.

Наташа, приспустив до самых бровей белый платочек, что-то напевала негромко, ловко вскидывая грабли.

К обеду взгромоздили четыре стожка.

— Дядя не будет нас журить за самовольство? — спросил я Наташу.

Она сидела под кустом калины, развязывая узелок с пирожками. Они были с яблоками.

— За какое самовольство? — не поняла она.

— За эти самые стожки.

— А если дождь примется? В валках скорее сено промочит… Молока сейчас наливать или потом?

— Сейчас, — кивнул я.

Уминая за обе щеки сладкие сочные пирожки, я все приглядывался к прямоствольным соснам, гордо, особняком стоявшим на горушке, лиловой от иван-чая. Между сосновыми лапами, как мне казалось, что-то белело.

Сказал Наташе:

— Погляди в ту сторону. За соснами тебе ничего не видится?

— А это, наверно, часовенка белеет, — сказала Наташа. — Слышала от тетки: в давнюю пору старообрядцы сюда молиться приходили. Местный помещик тоже старой веры держался.

— Заглянем? — загорелся я.

— Допивай молоко, — сказала Наташа. — Я и сама никогда не была в этой глуши.

Сразу же за соснами, добродушно гудевшими своими маковками, я споткнулся о поросший полынью бугор. Рядом с ним высился другой.

— Могилы, — сказала Наташа. — Тут погост был. А вот и часовня.

Возле приземистой часовенки кое-где серели, кренясь в разные стороны, дубовые кресты. На одном из них, потемневшем от времени, я с трудом прочел такие слова: «Здесь покоится прах…» И чуть пониже — «Да простит ее бог». На другом кресте, под врезанной в дерево медной прозеленевшей иконкой, разобрал два слова: «отрока Гавриила».

Наташа, обходя могилы, бережно опускала на иные из них либо глазастую ромашку, либо сиреневый василек.

— Зачем ты это делаешь? — изумился я.

— А им, забытым всеми, надо же сделать что-то приятное, — сказала она, смущенно улыбаясь.

— Кому? — не понял я.

— Тем людям, которые здесь похоронены. Когда они жили — у каждого была своя душа, свои думы. И кому-то из них не хотелось еще расставаться с жизнью.

— Да ведь и кости их давно сгнили, а ты… — сказал я и осекся.

Вход в часовню зарос дремучим шиповником с крупными пунцовыми цветами.

Едва переступили, церковный придел, как повеяло на нас замогильным холодом, одичалостью. В узкие проемы окон над нашими головами скупо сочился дневной свет, сумрачно освещая голые, местами осыпавшиеся от штукатурки стены с проступавшими смутно суровыми бородатыми старцами в длинных, до пят, одеяниях, крупами безголовых коней, тонкими отроками с нежными девичьими лицами, воинами в кольчугах.

Лишь в одном месте, между оконными проемами, сохранилась целиком стенная роспись.

От гробовой тишины даже в ушах звенело. Сюда, за толстые заплесневелые стены, не доносились никакие звуки: ни таинственные шорохи листвы, ни резвые птичьи голоса. Мнилось, канет в прошлое еще одно столетие, а этот замогильный покой так-таки ничто и не нарушит.

Неожиданно под куполом раздался приглушенно шипящий свист, и тотчас вниз, распустив огромные крылья, ринулось ушастое чудище.

Низко над нами закружила сова, тупо сверкая желтыми очами.

— Бежим, Денис… Бежим отсюда! — испуганно вскрикнула Наташа.

Поднимая облака пыли, сова снова взлетела под купол, взгромоздилась на чугунную перекладину. А мы заспешили к выходу.

Когда вернулись к Ржавым ложкам — на беспечно веселую, щедро залитую солнцем полянку, ненадолго присели перед дальней дорогой.

Я растянулся на колкой траве, а Наташа села, привалившись спиной к молодой березке.

Немного погодя она сказала:

— Тебе неудобно так… положи мне на колени голову.

Я послушался. Лежал не шевелясь, закрыв глаза.

— Какой у тебя чистый ясный лоб, — прошептала Наташа, обдавая мое лицо обжигающим дыханием. И сию же минуту, будто устрашившись чего-то, приподнялась, насторожилась.

— Ты чего? — спросил я, опираясь локтем о землю.

— В кустах… вроде бы кто-то крадется. Пойдем домой, Денис, а вдруг там волк? — Наташа поднялась и заспешила к рыжеющему бруснично кусту бузины по ту сторону поляны, размахивая легкой теперь корзиночкой.

Я лежал до тех пор, пока за березой предостерегающе не затрещала валежина. Вскочив на ноги, чуть ли нос к носу не столкнулся с лесником Васей-блажным.

Подло так ухмыляясь, он прогоготал сипло:

— Помешал вам миловаться?

— Что, что? — опешил я.

— Не приду-уривайся, — процедил сквозь зубы Вася. — Лучше скажи: по вкусу пришлась дядина жинка?

От возмущения, охватившего меня, даже руки вспотели.

— Подлюга ты, — сказал я. Сказал негромко, мне не хотелось, чтобы Наташа слышала наш разговор.

Моргая красными, воспаленными веками без ресниц, Вася чуть ли не вплотную приблизился ко мне.

— Как ты сказал?

— Подлюга ты пакостный, — повторил я. И чуть не упал от удара в правую скулу.

— Кто же я теперь? — усмехнулся злорадно Вася.

Приходя в себя, я сказал, стремясь врасти ногами в землю:

— Вонючий гад! Вот кто ты!

Теперь он ударил меня по левой щеке. Я даже не покачнулся. Глядя сквозь нависшие на ресницы слезы в конопатую рожу с оловянными глазками, я накапливал всю свою ненависть, в то же время лихорадочно припоминая уроки бокса.

И когда Вася в третий раз прокаркал: «А теперь… я тоже гад и подлюга?», я бросился вперед и со страшной силой, на какую был способен, двинул лесника под самый подбородок, двинул налившимся пудовой тяжестью кулаком.

Вася рухнул навзничь.

— Если только еще вякнешь — убью! — пообещал я Васе, не подававшему признаков жизни. И, подхватив с земли грабли, бросился догонять Натащу.

А она уже аукала, остановившись на тропе, за Ржавыми ложками.

— Иду, иду, — прокричал я, стараясь придать голосу веселую беззаботность.

Едва завидев меня, вынырнувшего из-за куста бузины, Наташа встревоженно спросила:

— А что у тебя с лицом, Денис!

— Ничего особенного. Бежал к тебе, ну, и споткнулся о кочку… и растянулся. Думал, нос сверну на сторону.

Морщась дурашливо, я принялся тереть ладонью нос.

* * *

Утром внезапно пошел дождь.

Разненастилось на несколько дней. То дождь, то солнце, то снова ливень — буйный, лихой, разбойничий.

Дядя, не успевший до непогоды сметать в стога сено, сычом сидел на кухне у окна, то кряхтел по-стариковски, ерзая на табурете, то бубнил досадливо себе под нос:

— Надо ж!.. Нечистая сила, пра, нечистая сила! Льет и льет себе без зазрения совести!

После завтрака я бежал под дождем, разбрызгивая теплые лужи и, пугая петуха с опущенным до земли хвостом, к себе на сеновал и до самого обеда валялся. И все думал: не пора ли сматывать удочки? Не пора ли отправляться домой? В гостях, говорят, хорошо, а дома все же лучше. Уж соскучился я и о маме, и о сестрах. Как никогда хотелось затеять веселую возню с племяшами — круглоголовыми бутузами Сашенькой, и Ленечкой. Презабавные мальчишки растут. Любят меня.

Хитрил, старался думать не о том, что бередило душу. Перед глазами же то и дело возникала мерзкая конопатая рожа Васи-блажного, и руки мои сжимались в кулаки.

* * *

Сегодня перед обедом чуть было прояснило, а под вечер сызнова закрапало. Когда дядя, чертыхаясь, напяливал на себя брезентовый плащ, собираясь отправляться зажигать бакены, я сам напросился в поездку с ним. Наташа тотчас притащила мне старую телогрейку и клеенчатую накидку.

Суровка курилась банным парком.

Молчали. Молчали всю дорогу. Даже когда над лодкой низко пронеслись кряквы, свистя тяжело крыльями, дядя не обронил ни слова. И я тоже промолчал, провожая завистливым взглядом грузных, нагулявших жирок уток.

Лишь на обратном пути, перед тем как отчаливать от последнего бакена, дядя сказал:

— Садись за руль… если охота.

Я поспешно встал и направился к корме. Мы поменялись местами, я завел мотор, и наша лодочка понеслась к маячившей вдали Крутели.

И дом, и мыс были освещены нежарким солнцем, вдруг вырвавшимся из вязкого плена туч. Над нами же частил и частил озорной торопыга-косохлест.

Цветастая игривая радуга, родившись в облаках, опоясала полнеба и упала в Суровку, позади Крутели. Я чуть было не сказал: «Ну и радуга» Но, взглянув на дядю, сидевшего с опущенным чуть ли не на глаза капюшоном, промолчал. Подумал лишь: «Видит ли Наташа эту радостную радугу?»

Около километра оставалось до Крутели, когда дядя попросил высадить его на пологой травянистой косе.

— Куда это вы? — удивился я, поворачивая моторку к берегу. — Позади туча ползет. Вот-вот нас накроет ливень.

— Васю надо наведать, — сказал дядя. — Поставишь лодку на прикол, мотор брезентом накрой. А бак с бензином в будку снеси.

Спрыгнув на косу, он крупно зашагал в сторону полого поднимавшегося в гору берега.

«Неужели этот слизняк Вася-блажной… неужели он выложит дяде свой подлый домысел?» — с тревогой думал я, беспокоясь, конечно, не за себя, беспокоясь за Наташу. Сам же я ничего не боялся.

* * *

Ужинали мы с Наташей одни. Дядя объявился на Крутели лишь утром после дикой, с громом и молниями, грозы, бушевавшей над землей всю ночь.

А днем, когда я колол в сарае дрова, в калитку набатно застучали.

— Кого принесло? — скрипуче прокричал дядя, выйдя из коровника.

В калитку заботали еще настойчивее, еще требовательнее.

Зачем-то набросив на плечи дегтярно-черный, промокший насквозь плащ, промокший, видимо, ночью, дядя ни шатко, ни валко зашагал к воротам, обходя лужи.

Нокс рвался с цепи, то и дело поднимаясь на дыбы. Ошейник, врезаясь ему в горло, душил его, и кобель, злобно хрипя, пускал слюну.

— Цыц! Цыц, сучье вымя! — заорал дядя и, схватив с земли палку, огрел Нокса по спине.

Обиженно скуля, кобель скрылся в своей конуре. Дядя закрыл за ним дверку на вертушок и лишь после этого отпер калитку.

Во двор вошел широкоплечий детина с курчавой русой бородкой. Не здороваясь, строго сказал:

— Что же вы, Сычков, дружка своего бросили на верную гибель?

И посмотрел дяде в глаза. Посмотрел жестко, презрительно.

— Какого дружка? — не сразу проговорил дядя, оглядываясь на расхлестнувшуюся с визгом сенную дверь. На крыльце замерла настороженно Наташа.

— Василия Анчарова, — продолжал устало инспектор. — Вынимал поутру запретную снасть, зацепился за крючок. Ну, и вместе с пойманным осетром ушел на дно.

Заметно бледнея, дядя пробормотал:

— А я… при чем тут я?

— Вы вместе с Анчаровым занимались браконьерством. И снасть эту ставили вдвоем… одному с ней не управиться.

Приходя постепенно в себя, дядя вскинул голову, точно норовистый мерин, готовый вот-вот взвиться на дыбы. И вызывающе громко сказал:

— А ты поймал меня? У тебя есть доказательства?

Бородач пожал плечами.

— К сожалению, не удалось ни разу накрыть вас с Анчаровым.

— Анчаров, может, и баловался недозволенным ловом… с него и спрашивай. И в друзья мне его не суй.

— Д-да, жестокий вы человек, Сычков, — инспектор покачал головой. — Думал: хоть похороны возьмете на себя. — Кашлянув в кулак, прибавил: — Предупреждаю, попадетесь — милости не ждите!

И направился к воротам.

Заперев на засов калитку, дядя обернулся к нам с Наташей. Пробубнил ядовито:

— Носит всяких! Я ведь в суд могу подать. За оскорбление невинной личности!

Покрутил головой и с досадой добавил себе под нос:

— Чего жаль, так это сети… Сети-то мои были у губошлепа Васьки. Новые совсем!

* * *

На другой день, когда Прохор Силантьич зачем-то ушел в Дворики, я собрался уезжать домой. Да только Наташа, завидев рюкзак, вцепилась в него и с силой вырвала из моих рук.

— Не оставляй сейчас меня, братик! — взмолилась Наташа, нежно поводя рукой по моему плечу. — Как я тут без тебя?.. Я с ума сойду.

Наташа заплакала.

— Ну, поедем со мной, Наташа! — горячо заговорил я. — Поедем! Уверяю, не пропадешь! У нас дома тебе будет хорошо. А на работу… на работу пара пустяков…

Улыбаясь сквозь слезы, Наташа прикрыла ладошкой мои губы.

— Помолчи.

И поцеловала меня в щеку.

* * *

Нынче мне не давала покоя мышь. Она скребла и скребла где-то неподалеку от моей постели. Запустил в нее ботинком. Не помогло. Запустил вторым, а мышке хоть бы что! Знай себе шуршит сеном. Разыскивая ботинки, я случайно обнаружил под пластом сена маленькую книжечку в черном переплете.

Книженция оказалась весьма и весьма старой, выпущенной в свет в 1827 году. Это был сборник шарад. Собиратель шарад писал:

«Известно, что загадки всегда составляли приятное и вместе полезное препровождение времени, в особенности для детей; потому что оне, занимая умственныя способности, изощряют их разум, укрепляют память и в отгадывании приносят удовольствие. А как большая часть Шарад, Анаграмм, Логографов и Омонимов помещены у нас в разных периодических изданиях, большею частью уже истребившихся или забытых, то, желая по возможности доставить пользу и удовольствие Почтеннейшей Публике, я решился употребить свободное от должности время на собирание сих разбросанных загадок и издать оныя в совокупности. Если сей труд мой принят будет с благосклонностию, то я почту себя тем совершенно уже вознагражденным».

Прочитав это старомодно-витиеватое предисловие, я полистал шероховато-жесткие страницы. Прочел с десяток виршей и, к стыду своему, ничего не понял. Неужели я тупица? Причем еще в квадрате? Раздосадовав, хотел было сунуть книженцию на прежнее место, да вдруг, случайно раскрыв ее на самой середине, увидел карандашные записи, сделанные на вклеенных между страничками листиках.

«Почитаем, — сказал себе. — Авось что-то историческое таят в себе эти торопливые записи?»

Укрывшись до подбородка одеялом (по крыше нудно крапало) я пробежал вначале быстренько несколько строчек на первой страничке, потом на второй, потом на третьей и… ахнул. Оказывается, все эти вклеенные в книгу листики, исписанные косым неровным почерком, — не прадедовская летопись о седой старине, а Наташины записки. Ее сокровенные мысли…

Наташина тюрьма

«Сама не знаю, что меня заставило взяться за эту писанину. Читать я всегда любила, случалось, засиживалась даже над Житиями святых — пропахшей ладаном тяжелой книжищей, чтивом дяди, церковного старосты, когда не было под рукой ничего другого, а писать… писать складно не умела. И за сочинения в седьмом даже классе получала от Лины Марковны одни тройки.

Тут, на Крутели, мне не с кем переброситься словом. При Прохоре Силантьиче я робею, как первоклассница перед учителем. У меня язык присыхает к нёбу, и я слова не могу вымолвить. Да и пропадает он целые дни на берегу. Готовится к навигации: смолит лодку, ремонтирует тяжелые крестовины под бакены. Покрасил и бакены — одни в белый, другие в красный цвет. Приходит только обедать.

«Мне, — сказал, кажись, вчера, — негоже кое-как… Я-де на этом участке вроде морского волка — самый старый кадр. И к тому же в передовиках числюсь. Вон их сколько — наград!»

И кивнул лобастой головой в сторону переднего угла. Там, где раньше висели иконы, красовалось штук пять рамок с Почетными грамотами.

Под стеклом одной рамки — пятиминутка для паспорта. На ней Прохор Силантьич выглядит бравым чубатым парнем. Куда только девался этот молодцеватый чуб? Теперь же у Прохора Силантьича не только весь крутой лоб отливает медью, но и угловато-нескладный череп до темени поблескивает… что тебе вынутый из печи каравай!

А так он еще крепок, жилист, вынослив. Тяжелый бакен запросто поднимает на плечо, и хоть бы что! Отнесет под яр, опустит на проклюнувшуюся травку и — в гору за другим.

После ужина Прохор Силантьич сразу заваливается в постель. Я же как можно дольше не ложусь, нахожу себе всякую работу. Иногда он меня торопит: «Ну, ты чего, ягодка, возишься?» В другой раз сразу же крепко заснет, и я радуюсь: теперь прохрапит до утра. Чтобы не будить Прохора Силантьича, я пристраиваюсь на самом краешке кровати, под одеяло не лезу, а накрываюсь домотканой дерюжкой. На рассвете встаю осторожненько и так же осторожненько отправляюсь на кухню, наскоро одеваюсь, спешу во двор к Милке и ее подросшему Лобану.

Милка теперь ко мне уже попривыкла и встречает каждое утро протяжным, гулким мыком. Бычок беспрестанно тычется влажной мордой в руки: дескать, не получу ли хлебную корочку?

Степенная Милка, ласковый блудяга Лобан, вечно злобный Нокс да еще куры с белогрудым задиристым петухом… вот и все мое «окружение». И на том спасибо судьбе; все-таки живые существа!

Привязалась же я больше всего к резвому, потешному Лобану. До чего же у него мягкая, теплая шерстка. Вытянет шею, и я с радостью несказанной повожу ладонью по нежной, огнистой этой шерстке с пульсирующей под кожей жилкой.

Пришел обедать Прохор Силантьич. Я сидела на крыльце и одежной щеткой чистила бычку бока — шелковисто-курчавые, сытые.

Прохор Силантьич спросил: «Не лень тебе возиться? К субботе заколем… эвон как раскормила!»

У меня выпала из рук щетка. В глазах потемнело: «Колоть?.. Лобана?»

«Ну, кого же еще? — улыбнулся Прохор Силантьич. — Отменная будет телятина».

Схватила я ничего не понимающего глупыша за морду и крепко-крепко прижалась щекой к его лбу. «Не коли, не надо! — взмолилась я. — Мы и без мяса обойдемся».

Прохор Силантьич сощурил насмешливо и без того узкие, хитрущие глаза. А потом сказал, что-де начетисто держать зря теленка, когда без мяса так и так не обойтись. К тому же с Васей ему надо расплатиться: зимой тот строевого лесу отпустил. Раза в два больше, чем Прохор Силантьич выписывал в лесничестве. Сказал этак-то и затопал в сени.

Ощупью, как слепая, вошла я в дом, ощупью собирала на стол посуду.

Он долго отмывал горячей водой выпачканные в смоле руки. До красноты растер лицо полотенцем, причесался перед зеркальцем. Сел на свое место, положил на столешницу, возле моей миски, продолговатый блестящий ключ. «От сундука, Наташа. Все, что в нем приглянется, все твое».

Я покачала головой.

«А ты не отказывайся, — наставительно сказал Прохор Силантьич. — Говорю: все твое в сундуке, значит, твое. Мой родитель калякал: дают — бери, бьют — беги».

Засмеялся. Не очень, по-моему, весело.

После обеда он куда-то затарахтел на моторке.

Ледоход на Суровке уже кончился, и завтра Прохор Силантьич собирается ставить бакены. Обещался и меня взять с собой: может, какая подмога нужна будет.

Убирая со стола посуду, я не прикоснулась даже пальцем к внушительному ключу от сундука. У меня пока есть что надеть…

Нет уж веселого ласкового Лобана. Не могу понять: ну как, как одолел меня под утро беспробудно-каменный сон? Меня, всегда сторожко-чуткую? Прохор Силантьич проснулся, видно, на зорьке, крадучись (три слова написаны неразборчиво) и — во двор, чтобы приняться за свое кровавое дело.

Смотреть теперь не могу без содрогания на его жилистые ухватистые руки, особенно на уродливую двупалую левую.

А когда варила из телятины лапшу, на душе было тошно. Ела в обед и ужин лишь картошку в мундире.

Слава богу, полтуши отволок своему дружку Васе-блажному. Скорее бы кончилось это — не идущее мне в горло — мясо.

Все тягостнее становится моя жизнь в неуютно-мрачных хоромах на Крутели. Даже благодатно-теплые денечки только что наступившего мая, даже первая зелень не радуют.

Вокруг земли крутятся разные спутники, уж побывали на Луне люди, в городах, слышь, иные девчонки без зазрения совести вольничают напропалую с парнями, а меня, двадцатилетнюю тихоню, точь-в-точь как в старорежимные времена, выдали замуж чуть ли не за старика. Через пять лет этому Прохору Силантьичу стукнет шестьдесят, хотя сейчас он выглядит и молодцевато.

Правда, насильно меня никто не приневоливал выходить замуж за бакенщика с Крутели, но кому другому я нужна такая? Все парни в селе, даже самые плюгавые недомерки, обходили всегда стороной. А случалось, и насмешничали, награждая обидными прозвищами.

«Не мешкай, не моги и раздумывать! — целый месяц нашептывала по вечерам тетка, когда я, усталая, возвращалась домой со скотного двора. — А то вековухой останешься. До гробовой доски совхозных телят пестовать — отрада не велика. Девчонок-то гурты. Все подружки твои повыскакивали из родных гнезд. Другого эдакого случая не жди. За него, за Прохора Силантьича, сокола бравого, любая краля — не тебе чета — не побрезгует. Только посватайся он. А что вдовец да тебе не люб… со временем свыкнешься. Не все ведь по любви выходят замуж».

На погребице за истлевшими рогожами обнаружила обитый железом старинный сундучок.

Приподняла крышку, а там — книги, тоже старые, иные тронутые плесенью.

Обрадовалась несказанно находке. На Крутели, кроме «Практического руководства обстановочному старшине», ни одной книжки не видела. А тут, в этом сундучке, бесценный клад оказался! Несколько томов сочинений Лескова и Тургенева, книга без начала и конца о мореплавателе Головине, «Стихотворения» Роберта Бернса, «Странствие и путешествие во Иерусалим по святой земле с присовокуплением описания св. горы Афонския и некоторых ея подвижников», «Рассказы из Русской истории» о царствовании Иоанна Грозного и много других книг в тяжелых переплетах с кожаными корешками.

Между прочим, я не нашла в доме ни листика бумаги, ни капельки чернил (шариковую ручку и затрепанный блокнот, разбухший от разных квитанций, Сычков всегда носит с собой).

Разбирая сундучок, обратила внимание на одну книжицу карманного размера с какими-то непонятными стихами. Называлась она «Собрание шарад». В книжице оказалось, на мое счастье, много чистых листиков, видно, вклеенных между страницами специально для заметок. На этих пожелтевших листиках и решила скуки ради записывать свои мысли и чувства.

Часть книг из сундука я вынула и, когда Сычкова не было дома, втащила на сеновал, разложила их в углу. Пусть проветриваются.

Видела чудный сон. Будто вышла в поле и откуда ни возьмись — тучей налетели бабочки. Белые-белые. Ну прямо метель. С неба валят и валят хлопья пушистого снега. Белые бабочки затмили и небо, и знойную маревую даль, и все-то, все вокруг. И словно бы и я стала бабочкой и тоже запорхала, весело резвясь в этом неудержимом сонме белокрылых мотыльков.

Проснулась, а перед глазами еще мельтешили бабочки, что тебе невесомые снежные пушинки…

У меня нелегкое было детство, наверное, поэтому жестокость не терплю всем сердцем.

На моих глазах отец куражился над мамой, когда она попрекала его повседневными пьянками. Последние же годы он и ее, и меня избивал порой до полусмерти. Однажды он приказал маме и мне сидеть смирно на лавке, а сам, вытащив из кармана охотничий нож, замахнулся и бросил его. Не выдержав жестокой пытки, я заревела, вскочила босыми ногами на лавку. А отец, мой отец, окончательно потеряв рассудок, бросил нож снова, не целясь, и попал мне в ногу рядом со щиколоткой… С тех пор я стала калекой.

Несладко жилось мне и у тетки с дядей, когда умерли родители. Дядя не пил, но был до мизерности скуп и жаден на деньги. До последнего дня жизни трясся от лютого страха. Он боялся, как бы и его, и попа, вместе с ним воровавшего подаяния прихожан на храм божий, не упрятала в кутузку милиция.

Дядя отвозил куда-то пачки засаленных рублевок и трешниц, набивал сундуки всяческим добром, а мы с теткой ходили кое в чем, хуже теперешних нищенок. Да и сам дядя годами таскал засаленный — штопаный и перештопанный — пиджачишко и солдатские фронтовые галифе. (Он всю войну пробыл на фронте, был награжден двумя медалями.)

Изредка тетка ныла, жалуясь на худую нашу полуголодную жизнь. Дядя утешал ее шепотком: «Потерпи, Глафирушка, потерпи, голубушка. Господь терпел и нам велел. Через годок-другой оставлю я божий храм, подадимся куда-нибудь в незнамые края и заживем по-райски, что тебе ангелы небесные».

Не дождалась тетка обещанной райской жизни. Как-то раз по весне отправился дядя по каким-то церковным делам в райцентр. На улице его сшиб грузовик.

После похорон мужа вскрыла тетка тяжелые сундуки и ахнула. Какую бы вещь ни брала, а она или молью тронута, или сопрела, распадаясь на клочья. В прозрачном, из пленки, мешочке хранилось одиннадцать сберегательных книжек. Когда же тетка обратилась в сберкассу, то выяснилось: все деньги — двадцать три тысячи — были завешаны медицинской сестре, будто бы на фронте спасшей дяде жизнь. И осталась моя тетушка — по народной поговорке — «на эфесе, ножки свеся».

Мы с теткой бедовали. И я пошла работать в совхоз.

Зашла зачем-то в сарай, а на шесте — шкура. Это все, что осталось от моего любимца Лобана.

Заревела навзрыд. Слава богу, не было поблизости Сычкова, а то бы усомнился: не тронулась ли я умом? Прикрыла рот передником, поплелась в сад, села под уродливую, как и сама, яблоньку и долго-долго плакала, плакала, сама уж не зная о чем.

Вернулся с рыбалки Сычков. С дружком своим хрипатым Васей-блажным они ставили запретные сети, а на рассвете сплавили кому-то в рабочем поселке на той стороне улов. И на радостях, похоже, выпили.

У порога Сычков поставил ведерко. В нем — для видимости — десятка три подлещиков и язей, пойманных будто бы на удочки.

«Пожаришь к обеду, — сказал он и снял с себя ватник в крапинах — рыбьей чешуе. — Это за всю-то ночь надергал… не шибко богато!»

И зачем хитрит? Неужто не понимает, что я давным-давно догадываюсь о их плутнях?

Перед тем как сесть завтракать, Сычков бросил на стол помятый конверт: «Вася вчерась с почты привез. От жены братана из Волгограда. Сам-то он, братан, года два назад богу душу отдал». Обильно посыпал ломоть солью, пододвинул к себе миску с молочной кашей. Закончил, не глядя на меня: «После братана остался парень. Зимой едва не зачах от простуды: месяца три в больнице провалялся. Теперь матушка слезно просит: нельзя ли, мол, Денису приехать на Крутель для поправки здоровья? Муж сказывал, когда у вас гостил, здешние места будто завлекательнее курортов».

Сычков замолчал, топорщил порыжелые на жарком солнце усы. Никогда еще до этого не говорил он так долго.

За один присест опорожнил миску. Потом выпил стакана четыре чаю. Собрался вставать, когда я спросила: «Отписал, чтобы приезжал племянничек?»

Сычков удивился, выкатил глазищи. Наконец-то разглядела эти глаза, всегда затаенно, из-под прищуренных век взирающие на мир. В них было что-то рысье. Хмыкнул, пробормотал язвительно: «Я еще белены не объелся… отписывать-то!»

Днем ходила в Дворики проведать прихворнувшую тетку. Впервые после своей «свадьбы» отправилась в родное село.

Собираясь в дорогу, списала с конверта адрес жены брата Прохора Силантьича. Проходила мимо почты, зашла и отправила в Волгоград телеграмму: «Ждем Дениса Сычков».

А чуть ли не возле теткиной ссутулившейся избы повстречала Ольгу Лукиничну — старшую доярку с молочной фермы. Это она была моей «крестной матерью», когда я впервые в свои пятнадцать лет робко переступила порог коровника.

Обрадовалась она мне, как дочери! «Наташенька, — заворковала. — Как тебе живется на новом месте? Осунулась вроде бы… Не обижает?»

Я помотала головой.

Тетя Оля заглянула мне в глаза, вздохнула: «Печали-то в тебе, девонька, на троих хватит. — И наставительно прибавила: — В обиду себя не давай. А уж если… если невтерпеж станет… вертайся назад. На твое место поставили пустомельную Маришку. Так я с ней извелась».

Навертывались на глаза слезы, и я бегом понеслась к знакомой калитке. Признаюсь, не радовала предстоящая встреча с теткой. Ольга Лукинична была мне роднее.

Проснулась в немотную полночь. Сердце птицей билось в груди — радостно-радостно.

В спальне светло, как днем — сейчас ведь заря с зарей встречаются. Смотрела в потолок, а перед глазами — младенец: с розовеющими щечками и льняным хохолком на макушке. Сидел он на зеленой горушке, а позади не то полноводная Суровка, не то море без конца и края. Спокойная, девственно-голубая гладь. Она даже чуть пугала своей властной безмерностью и пронзительно неземной голубизной. Голенький же крохуля, улыбаясь просветленно, тянулся ручонками к желтому цветку, похожему на свечку с кротким язычком. И кто-то невидимый шепнул мне на ухо: «Твой сын. Возьми его на руки». Не помня себя от радостной одержимости, я кинулась к мальчику и… проснулась.

По щекам текли слезы. Я уже не могла ни спать, ни слушать звероватый храп Прохора Силантьича.

Оделась кое-как, вышла на цыпочках во двор, побежала к калитке. Выглянул из конуры Нокс, рыкнул на меня отрывисто и снова спрятался в своем логове.

У обрыва я опустилась на голый бугор, обняла руками колени. Внизу лениво, спросонья, бухались об осклизлый берег волны, даль тонула в легком, стелющемся по бесцветной воде, белесоватом, словно бы разбавленное молоко, туманце, а перед моим взором — горушка, поросшая ликующей зеленью, и младенец. Он тянулся ручонками не то к цветку, не то к свечке.

Мне было, вспоминаю, лет тринадцать, не больше, когда соседка Полюшка (я тогда жила уже у тетки), молодая мать, почти совсем девчонка, дала как-то подержать своего первенца. И тогда вот, прижимая бережно к груди маленький живой комочек с нахмуренными даже во сне безволосыми бровями, я вдруг остро, до колотья в сердце, почувствовала непоборимое желание самой стать матерью. С годами, несмотря на горькую, сиротскую жизнь с тычками и попреками, желание это не угасало, а все разрасталось и разрасталось в моей душе. Потому-то, наверно, я и согласилась выйти замуж за Прохора Силантьича.

«Будет у меня малыш — и мне ничего другого не надо: ни мужа, ни терема на Крутели, ни нарядов. Ради него, подснежника нежного, буду сносить все, лишь бы я могла любить, лелеять, прижимать к груди родное, самое близкое мне существо, мою кровинку», — так или почти так думала я, наконец-то уступая уговорам тетки.

А вот теперь… теперь я страшно боюсь… мне страшно признаться даже себе: а вдруг… вдруг стану матерью? Рожу от Сычкова — человека, которого если еще пока и не возненавидела, то скоро… Ой, ну что я, глупая, мелю? Ведь он мне ничего плохого — ни вот на столечко — ничего плохого не сделал. Прохор Силантьич, кажись, даже любит меня, да только я — не могу… не могу я его выносить!

Непонятное творится в моей душе. Почему день ото дня мне все тяжелее, все нестерпимее становится эта тюремная жизнь на Крутели?

Порой раем представляется прошлая работа в совхозе, сотни орущих, прожорливых телят, которых надо в зимнюю пору три раза в день кормить, убирать за ними навоз, таскать ведрами воду… Даже злоязыкую Маришку, распутную бабенку, я готова расцеловать сейчас как родную сестру.

В первое время жизни на Крутели я чуть ли не через день мыла в доме полы, до блеска чистила кухонную посуду. Уж не говорю ничего о начальной, большой уборке: без женских рук хозяйство Прохора Силантьича вконец заплошало. К маю мы выставили зимние рамы, и я до такой зеркальной светлости отмыла стекла в окнах, что даже он, мужик, поразился: «Экая ты у меня чистюля! Алена… Какая была аккуратница, а ты и ее превзошла!»

Теперь же я все делаю через силу, кое-как, неволя себя да подхлестывая.

Как только появляется час-другой свободного времени, тороплюсь в сад к своей приземистой уродливой яблоньке.

Еще позапрошлой зимой, сказывал как-то Сычков, старую низкорослую яблоньку погубили морозы, и он мыслил ее выкорчевать, да как-то не собрался. Лишь безжалостно отпилил две клонившиеся к земле засохшие ветки. Наступила весна, и «однорукая» яблонька набрала почки. Цвела наперегонки со здоровыми сестрицами, а осенью наградила хозяина наливными тяжелыми плодами.

В эту весну калека тоже обильно цвела. Под ней-то я и полюбила сиживать с книгой. Зачитываюсь Лесковым. По душе пришелся мне «Очарованный странник».

То-то будет отменный сюрприз нелюдимому Сычкову, когда заявится его племянник. Приезжай поскорее, Денис, не робь! На солнышке нашем щедром, на вольном речном просторе ты скоренько войдешь в силу…

Стирала в банешке белье. А у сарая, на куче навоза, голосил звонко, до одури, горлопан петух.

«Разошелся! И уему нет! — почему-то сердилась я, намыливая хлопчатобумажную куртку Сычкова, жесткую, под стать брезенту. — Ну, и заносил, миляга, без своей Алены».

Вдруг слышу: гармошка. Но откуда ей тут взяться, в этой тюремной крепости? Да и кто, кто будет на Крутели без видимой пользы время тратить?

Не вытирая мыльных, в пене, рук, вышла из предбанника, завернула за угол. На смолких, отливающих красниной бревнах развалился Сычков, пиликая на губняшке.

Глубоко запавшие глаза прикрыты утомленными веками. На щеках знойный румянец. А рука, рука с гармошкой легко летала то вправо, то влево, извлекая из незатейливой детской игрушки хватающую за душу мелодию.

На какой-то миг… не могу себе представить, что со мной случилось, но мне вдруг захотелось подкрасться к Прохору Силантьичу, обвить его шею руками и прижаться своей щекой к его щеке — прокаленной ветрами и солнцем. Ведь и он, и я — оба мы такие одинокие. И мне так не хватает доброго, ласкового слова, простого человеческого внимания!.. Но тотчас вспомнились ночи, когда Сычков силой овладевал мной, его жадные, слюнявые губы, и снова он стал мне противен.

«Ему бы сейчас седые космы да такую же бородищу. За лешего сошел бы!» — подумала я, ожесточая против Сычкова свое сердце. Давно когда-то видела в журнале картинку: сидит в лесу на пеньке кудлатый леший. В лапе у него губная гармошка, а за спиной нечистой силы томится в небе блеклый месяц.

С поникшей головой вернулась к себе в сумрачную баню. На душе — тоже сумрак.

До сих пор не пойму: что за человек Сычков? Ни разу не слышала от него ни сердечного, ни худого слова. Предлагает тебе ключ от сундука первой жены и устраивает скандал в продмаге в Двориках, когда его обсчитывают на три копейки. При содействии Васи-блажного ворует строевой лес, чуть ли не каждую ночь ловит хищническим способом красную рыбу в Суровке, а прочтет в газете о разоблачении где-то на стройке или в совхозе нечестных людей, как начинает бурно возмущаться: «Всю матушку-Расею скоро растащат! И куда только смотрит начальство?»

Правда, что за человек этот Сычков?

Во всем, во всем виноватая лишь я сама! Испортила жизнь себе, испортила ее и Прохору Силантьичу.

Не надо мне было выходить замуж. Лучше остаться вековухой, чем жить с нелюбимым… Порой мне его жалко до слез — Сычкова. Ведь он не пьяница, не мот. Чаял, верно, ладную, душа в душу, жизнь завести. А ее вот не получилось.

Ума не приложу, что мне теперь делать?

Поднялась из-под кручи с полными ведрами воды и что-то задохнулась. Видно, малость притомилась: в это утро раз пятнадцать бегала под берег за водой для бани.

Опустила ведра на землю, ополоснула в стоячей луже ноги (ночью изрядно лило). Вода в луже чистая, теплоты приятной.

Глянула ненароком в сторону леска, перед тем как браться за ведра, а по дороге из Клопиков человек шагает. Неужели к нам? Сюда, на Крутель, эх и редко кто заглядывает.

У калитки остановилась, решила подождать. Посмотрела повнимательнее из-под руки на тонкого, легкого парня с болтающимся туда-сюда рюкзаком за спиной, да так и ахнула от догадки: это же, наверное, Денис! Племянник Сычкова из Волгограда!

Знала, после болезни парень, но… Никогда в жизни не видела такой ходячей скелетины! А он, Денис, тем временем поравнялся с калиткой и, смущаясь до крайности, протянул с запинкой: «Здра… здрасте».

«Здравствуй. — Я тоже смутилась. — Здравствуйте, Денис. Вас ведь Денисом зовут?»

Он мотнул головой — до смешного маленькой, с такими же смешными — плотно прижатыми к вискам — ушами.

Сказала как можно приветливее, что ждем его давно, что вот уж дядя обрадуется племяннику.

На запавших Денисовых щеках — прозрачно-болезненных — проступил жидкий румянец.

«Проходите в калитку, — сказала я. — Не бойтесь Нокса, он на цепи. — Добавила, понижая голос: — Дядю не благодарите за телеграмму. Он не любит этого… такой уж от роду диковатый молчун».

Я подтолкнула в спину Дениса, хворостиной загнала кобеля в конуру.

Улыбнулась ободряюще: «Снимайте рюкзак, я сейчас позову дядю. Слышите? Косу отбивает. К сенокосу готовится».

Заглянув в сарай, я весело прокричала: «Прохор Силантьич, выйди-ка на минутку».

Он не сразу услышал мой голос, и я снова весело прокричала о том, что, дескать, гость пожаловал.

Сычков вытер о ветошку руки, вышел во двор, с недоумением уставился на узкоплечего подростка, в поясе тонкого, как оса, теребившего нервно лямку рюкзака.

Тут я с прежним радушием сказала: «Вот он какой, Денис! Племянник выше дяди вымахал!»

При виде угрюмо набычившегося Сычкова, точно громом пораженного, Денис побледнел пуще прежнего. Оба молчали. Наконец-то Сычков первый протянул племяшу руку.

Чтобы рассеять как-то неловкость, я опять затараторила. Сказала, через часок будем обедать, а сейчас им, мужикам, надо идти в баню. С утра истопила — самый раз помыться.

И побежала в дом за бельем для Сычкова. Решила и Денису прихватить — не только трусы там и майку, но и рубаху с брючишками. Хотя штаны и рубашка в заплатах, но тоже чистые, отутюженные. А его, Дениса, линялый лыжный костюмчик, из которого парень здорово вырос, потом простирну.

В баню дядя и племянник поплелись без видимой охоты. Ни тот ни слова не обронил, ни другой — полслова. Авось там разговорятся.

Мне некогда было об этом гадать, я поспешила на кухню собирать на стол. После бани не только Сычков раскраснелся, но даже и Денис порозовел. Но самым примечательным было поведение Прохора Силантьича. Будто отмякло в бане его черствое сердце, и он принялся расспрашивать племянника о семье.

Разговорился и Денис. Правда, вначале спотыкался чуть ли не на каждом слове.

Бегала от стола к печке и обратно и лишь краем уха слышала, о чем говорил гость. Семья у них большая, дружная: мать, он, Денис, три сестры, два малыша.

«Кто же у вас на хлеб зарабатывает? В вашем колхозе? — спросил Сычков, беря с тарелки сразу несколько перышек сизо-зеленого — только что с грядки — лука. — Едочков-то… невпроворот!»

Денис поперхнулся. Оправился от смущения, сказал, что в семье-де работают мать, старшая сестра Вера, у которой ребята, и Рита — по осени окончившая техникум связи. Средняя сестра Женя учится в мединституте. Стипендию получает. А когда он, Денис, вернется отсюда домой, пойдет на завод. Десятый класс будет кончать в вечерке.

Берясь за миску с ухой, Сычков искоса глянул на подростка, сидевшего на одной с ним лавке: «А э-э… у старшой сестрицы… муженька-то совсем не было?»

«Почему же? Был. — Денис вспыхнул, плечи его обвисли. Сник даже белесый крылатый чубик. — Да только он… нестоящим оказался человеком: оставил нашу Веру с двумя малышами, а сам…»

«А вы, мужики, ешьте, — сказала я. — После обеда наговоритесь. Денис, хлебай уху, пока она не остыла. И про лук не забывай. Зеленый лучок — самая добрая приправа к ухе».

Денис на миг поднял на меня глаза. Улыбнулся. Еле приметно, одними губами, не размыкая рта. Лишь за чаем догадалась, почему он так улыбается: у него не было двух передних зубов…

Вот и кончилась моя заветная книжечка. В ней уж нет больше ни одного чистого листка. Ну да ладно: отвела пока душу. Сейчас и писать-то некогда будет — надо за парнишечкой последить, откормить его, худущего, как следует. Не парень, а истинно девица красная! Право сло…»

Перелистал всю книжку, но других записей не обнаружил. Видимо, и в самом деле Наташа не пыталась дальше вести свои заметки. Она исписала все вклеенные в сборник шарад листки. В конце последней странички ей не хватило места закончить фразу: «Право сло…» На этом и обрывались записи.

Забросив за голову руки, долго думал. Что мне теперь делать? Тайком, нынче же ночью, смотаться с Крутели? Даже не попрощавшись с Наташей? А если останусь, то как я буду смотреть ей в глаза? Злополучные «Шарады» я сейчас положу на прежнее место, и Наташа не догадается, что я читал ее сокровенные мысли, но… Как я мог решиться на эдакую подлость? Ведь она мне доверяет, зовет братом, а я…

В этот вечер не пошел ужинать, сославшись на недомогание.

Дождь наконец-то перестал, небо все очистилось от туч, и за Суровкой пламенели, не затухая, тревожные сполохи. Скат крыши, обращенный на запад, мнилось, вот-вот займется трескучим пламенем: огненные языки уже просачивались в каждую щелку.

Спал плохо. А на рассвете увидел сон: будто Наташа поднялась ко мне на сеновал с лукошком яблок, а я схватил ее и стал жадно целовать. Целовал, не переводя дыхания. «Денис, ну, пусти… что ты делаешь?» — взмолилась Наташа, пытаясь вырваться из моих рук… Проснулся с головной болью, весь в поту.

Штормовая ночь

Утро наступило неспокойное, ветреное. Слепое солнце то и дело опутывали ведьмины космы — грязные слоистые дымы, тянувшиеся рваными жгутами через все латунно-глухое небо.

По взбаламученной Суровке уже зарыскали — пока еще редкие — барашки.

Лодку все время захлестывали волны.

«Верховик, — думал устало Прохор Силантьич, глядя на приближавшийся мыс. — Дня на три теперь зарядит. А к ночи кабы штормище не разыгрался».

Пристав к мосткам, он небрежно, кое-как, замотал цепь за дубовый кол. Не вытащил даже на берег фонари, а сразу полез в гору, отирая рукой мокрое от брызг лицо.

На круче остановился, из-под руки оглядел Суровку.

«Как есть штормище надвигается», — уверенно подумал Прохор Силантьич.

Шел к дому мешковато, закинув за спину левую двупалую руку.

На кухне у порога бросил на пол телогрейку и, охая, опустился на табурет. Стягивая с ноги резиновый сапог, сказал, не глядя на жену, возившуюся у самовара:

— Занемог чтой-то я… Не чаял и до берега доплюхать.

Наташа не оглянулась.

— Вскипит самовар, налей в грелку кипятку. Поясницу погрею. — Вздохнув приглушенно, со стоном, Прохор Силантьич прибавил: — Лягу пойду. Мочи моей нет.

— А завтракать? — спросила Наташа.

Прохор Силантьич поднялся с табурета.

— Какой мне завтрак! До постели бы добраться.

Настороженным взглядом проводила Наташа Сычкова, медленно притворившего за собой дверь в горницу.

Подошла к окну.

Ветер трепал у завалинки рябинку с тяжелыми, слегка зарумянившимися гроздьями ягод.

Злая тоска, предчувствие неминуемой беды давили на сердце каменной глыбой. Хотелось зарыдать, броситься вон из опостылевших хором, бежать и бежать куда глаза глядят…

Когда Денис переступил порог кухни, Наташа все еще стояла у окна.

— Доброе утро, Наташа, — сказал Денис.

Вздрогнув, Наташа проворно обернулась. Миг-другой пристально смотрела на Дениса. Потом метнулась к нему, прижалась головой к его груди.

— Что с тобой? — прошептал Денис, не зная, можно ли ему коснуться рукой густых, вьющихся завитками Наташиных волос. — Тебе плохо? — снова с тревогой спросил он.

— Не знаю, — так же шепотом ответила Наташа. — Сердце сосет… ну, как есть змея подколодная.

Вскинула голову, прислушалась.

— Дома. Больным прикинулся, — одними губами сказала она. И на цыпочках отошла к окну.

Завтракали молча. Ни тот, ни другой почти не притронулись к ноздреватой, с молоком, яичнице.

Прохор Силантьич не вышел и к обеду. Через каждый час он скрипуче, по-стариковски, кричал:

— Смени мне в грелке воду… Наташа, воду смени!

* * *

А ветер наглел, становясь все упружистее и тверже. Низко, угодливо клонились чуть ли не до земли клены и березы за тыном, а несчастная рябинка перед кухонным окном моталась туда и сюда, не зная, перед кем преклонить голову. Одни степенные сосны не кланялись ветру. Они лишь покачивали макушками.

Боясь, как бы хлеставшие о мостки волны не разбили моторку, Денис вытащил ее до половины на берег.

На мысу небезопасно было стоять. Казалось, вот-вот подхватит тебя бешеный вихрь и, точно былинку, подкинет к небу. А натешившись, бросит что есть мочи в ревущие волны.

— Денис!.. Де-энис! — выйдя за калитку, прокричала Наташа упрямому парню, стоявшему чуть ли не на краю обрыва.

Но Денис не слышал, подставив грудь ветру. Крылатый его чуб задиристо дыбился.

В коровнике тревожно мычала Милка. Наташа сегодня не гоняла ее на выпас.

Куры раньше обычного взгромоздились на свой насест. Один щеголевато-белый петух разгуливал независимо по двору, подолгу топчась на одном и том же месте.

Под вечер Прохор Силантьич попросил Наташу позвать к нему Дениса.

Войдя в горницу, Денис встал в дверях спальни. Вопросительно глянул на Сычкова.

— Занедужилось мне, племянничек. Так схватило, так схватило. — Прохор Силантьич уставился в потолок. Обвисшие усы его топорщились сосульками. — Чаю, отпустит, может, к утру, а в данный момент… Уж не откажи — съезди, зажги огни. Ты ведь знаешь, что к чему. Премного буду…

— Ладно, — сказал Денис, перебивая Сычкова.

И направился к двери на кухню.

Наташа сцепила руки на груди, когда Денис рассказал ей о просьбе Прохора Силантьича.

— Я уж догадывалась… Неспроста притворился больным, — говорила Наташа возбужденно, часто оглядываясь на дверь в горницу. — Иди… Откажись немедля! Тебе что, жизнь не дорога, братик? Ведь он злоумышленно… на верную погибель тебя посылает. В такой ураганище опытному бакенщику и то небезопасно. А он — неопытного человека…

Взяв Наташины руки в свои, Денис ласково заглянул ей в глаза.

— Ну, что ты говоришь? К чему ему притворяться? А бакены я… ну, чего тут страшного? Подумаешь — ветер!

* * *

Тревожная мгла рано стала крыть землю, хотя залубенелое, словно в мороз, негреющее солнце еще висело над горизонтом, все таким же латунно-глухим, лишь самую малость над горой, как бы обрызганным брусничным настоем.

Путаясь в полах сычковского плаща, Денис втащил в лодку уже зажженные фонари, надеясь, что они не погаснут в пути. Соединив со штуцером карбюратора мотора гибкий шланг от бачка с горючим, он размотал с кола цепь.

Денис снял с уключины весло, встал на нос лодки, готовясь половчее оттолкнуться от мостков.

С кручи вдруг послышался Наташин голос:

— Обо-ожди!.. Де-эни-ис!

Ветер подхватывал ее слова и относил назад, в сторону мрачно насупленного дома.

Денис поднял голову. Наташа, прижимая к груди какой-то мешок, бесстрашно неслась вниз, по круто сбегавшей к воде тропке.

— Не торопись! — закричал Денис. — Куда ты?

Но Наташа, вся озаренная, сияющая, еле переводя дух, была уже у мостков.

— Я с тобой, — сказала она. — Держи-ка поклажу.

— Как… со мной? — поразился Денис. — Зачем?

— Вдвоем веселее. А пропадать ежели придется — так вместе! — засмеялась Наташа. — Держи, говорю, мешок… Экий неслух! И на корму шастай. Я сама оттолкну лодку.

Верховик гнал и гнал по Суровке крутую в кипенно-белых ошметках пены волну. Налетая на берег с разгону, волны разбивались вдребезги, злобно шипя.

Оттолкнувшись от мостков, Наташа повисла на носу лодки, болтая ногами, но посудину тотчас шарахнуло бортом об осклизлую сваю.

— Ой! — ахнула Наташа. Не теряясь, вскарабкалась в лодку, схватила весло, закричала: — Денис, заводи мотор!

По-мужски опершись веслом о сваю, налегла на него изо всей силы.

Тут-то как раз и появился на круче в исподнем белье Прохор Силантьич.

— На-аталья! — заголосил он протяжно. — Ве-эрнись! На-та-аша!

До лодки доносились лишь обрывки фраз:

— А-а-аш-ша!.. Э-э-ни-ись!

— Денисушка, милый, скорее! — взмолилась Наташа.

Вдруг сорвавшись с места, Прохор Силантьич бросился вниз, размахивая обломком старого весла. Едва же он пробежал с десяток шагов, как гневно взревел мотор. Чуть не ткнувшись носом в лобастый камень, торчащий из воды у самого берега, лодка круто развернулась и смело устремилась навстречу дыбившимся волнам, готовым, казалось, обрушить на нее всю свою накипевшую ярость.

— Режь носом… носом режь беляки! — посоветовала Наташа Денису, усаживаясь на мокрую, в шапках пены, лавочку. На Крутель она не бросила даже косого взгляда.

* * *

Беда ждала их у подводной гряды камней — «на самом кляузном месте», как любил говорить Прохор Силантьич.

Когда моторка притарахтела к месту стоянки последнего, четвертого бакена, из мутно-сизой воды торчала лишь вешка — жердь, за которую крепился бакен.

Прыгавшую вешку, словно рвущуюся к небу, заметила первой Наташа. И замахала Денису рукой:

— Глуши мотор!

— Ты чего? — недоумевал Денис, приподнимаясь с сиденья. — Мы еще не добрались до бакена.

— Говорю, глуши мотор! Я подгребу сейчас… а ты хватайся за вешку. Вон она из воды торчит!

Все еще недоумевая, зачем Наташа заставила раньше срока глушить мотор, Денис перевесился за борт и, изловчившись, схватился за конец осклизлого шеста с обрывком веревки.

Оставив весла, Наташа метнулась на нос и сбросила за борт якорь. К Денису она подошла, то приседая, то заваливаясь набок, с мотком просмоленной бечевы.

— Бакен сорвало, — сказала, наклоняясь над Денисом. — Бечеву одним концом к вешке привяжи, а другим за корму запутай… Лодку не так сильно будет мотать.

— Что же нам теперь делать? — спросил Денис, поднимая мокрое от брызг лицо.

К его удивлению, Наташа ответила спокойно, словно ей не в первый раз приходилось попадать в подобный переплет:

— Куковать придется. До рассвета. Пока пассажирский не появится из Междуреченска. Он в три ноль-ноль проходит.

* * *

Они сидели, закутавшись в плащи, сидели смирно, прижавшись тесно друг к другу. Впереди перед ними возвышался на невысоком шесте фонарь. Весело прыгающий то вверх, то вниз огонек фонаря далеко был виден в оба конца взбесившейся Суровки.

Лодку качало нещадно. Случалось, на нее обрушивалась гривастая волна, окропляя и Дениса, и Наташу студеной на ветру водой. Такой студеной вода в Суровке бывала обычно в октябре.

— Самое… самое наипервейшее дело — дождаться рассвета, — подбадривала Наташа Дениса. — Она, летняя ночь, быстрехонько промелькнет. А чтобы не продрогнуть до костей, пальчиками ног беспрерывно шевели. От них по всему телу пойдет тепло. Если ж руки застынут… прячь за пазуху: моментально согреются.

Надвинув низко на лоб картуз, Денис нелюдимо молчал, тупо уставясь на решетчатую стлань под ногами. Когда вода заливала стлань, Наташа ржавым ковшом старательно вычерпывала ее, выплескивая за борт. А потом снова садилась рядом с Денисом, заглядывая ему в лицо.

— Ой, случай один вспомнила, — толкнув Дениса локтем в бок, затараторила Наташа, когда ей показалось, будто на ресницах парня появились крупные слезины. — Смешной. Ей-ей! Было это, когда я в совхозе работала. Раз Ольга Лукинична, наша бригадирша, заявилась на ферму, сняла пальто да как руками всплеснет. «Ой, говорит, матушка родная! Так спешила, так спешила, что и фартук забыла снять!» А фартучек у бригадирши, к слову, новый, форсистый такой… с колечками и горошинами по зеленому муравому полю. Загляденье одно! «Откуда, спрашиваю, Ольга Лукинична, фартучек эдакий завлекательный у вас появился?» А бригадиршу даже в жар бросило. «Сынок, говорит, купил. Отрез на платье и фартук. Он теперь у меня после РУ токарем в ремонтной мастерской». Сняла тетя Оля новый свой фартук и на гвоздь повесила. Да, на гвоздь — я сама видела. А когда подкатил вечер, стала тетя Оля собираться домой, а фартука нет. Искали, искали мы с ней по всему телятнику, да так и не обнаружили. «Неужто, думаю, кто позарился? У нас такого позорного факта отродясь на ферме не было». И тут вдруг замычала Красавка — баловница телочка. Заглянула я к ней в стойло а она… а она жует себе преспокойно Ольги Лукиничны фартук. Без малости одна оборка алая осталась. Ну и посмеялись мы тогда. Ох уж и посмеялись!

* * *

К полуночи прояснило. Но верховик все не стихал, безжалостно мотая из стороны в сторону хрупкую лодчонку.

Наташе и Денису уже стало казаться, что все вокруг них кружится — и дальний берег с перемигивающимися ребячливо огоньками, и даже звезды в вышине. Будто кто-то перетряхивал звезды, и они метались, не находя себе места…

Наташе почудилось: Денис заснул.

«Только бы он, братик мой ласковый, не простыл, — думала она. — Я так рада… прямо-таки на глазах посмуглел, повеселел мальчишечка. Заявится домой — ни матушка, ни сестрицы не узнают».

И вдруг Денис заговорил — негромко, словно бы для себя:

— В такую же ночь… даже еще ералашнее — в октябре восемнадцатого дело было… В штормовую со снегом ночь гнали беляки по Суровке баржу с боеприпасами. На подмогу своим, стоявшим под Междуреченском. — Воодушевляясь, Денис продолжал: — А баржа в пути течь стала. Ну, и в Клопиках беляки арестовали плотника деда Макара и его подручного — семнадцатилетнего Андрияна… Привезли на баржу и загнали в трюм. Офицер сказал водоливу, конопатившему прогнившие швы: «Помощники тебе. Не прекратится к утру течь — всех троих расстреляю!» Поднялся офицер к себе наверх в теплушку, солдаты захлопнули люк, на стражу встали. А водолив тот оказался большевиком. Он нарочно забивал между швами клинья, чтобы больше воды текло в трюм. С дедом Макаром, у которого два сына служили у Чапаева, водолив быстрехонько нашел общий язык. «Ну, Андрияшка, благословимся богу, и за дело! — сказал дед Макар подручному. — Не допустим мы… не должны анафемы-погубители получить снаряды!» Поплевали на ладони и принялись все трое рубить в борту пробоины… И вскоре в трюм, где лежали ящики с боеприпасами, хлынула вода. «А теперь, други, — сказал водолив, — шагайте за мной. На корме есть еще люк, беляки о нем не знают». Но когда водолив, а за ним и дед Макар с Андрияном выбрались на палубу, их заметили солдаты. Первым же выстрелом был сражен дед. Раненый водолив, прикрывая собой Андрияна, шепнул ему: «Прыгай, не мешкая, за борт. А лодку отвяжешь, плыви к левому берегу». Тут и сам водолив рухнул на палубу. Андриян же, не растерявшись, спустился по рулю в лодку, отвязал ее и замахал отчаянно веслами. По нему тоже стреляли с тонувшей баржи, да не попали.

— Этот Андриян… отец твой был? — спросила Наташа.

— Отец мой, — не сразу сказал Денис. — Он совсем закоченел, когда лодку прибило к луговому берегу. Да снова повезло ему — красногвардейский патруль на него наткнулся. Отогрели парня, отпоили чаем, а потом… а потом отец вместе с красными на беляков пошел. Им, белякам, оставшимся без боеприпасов, отступать пришлось. Обо всем этом мне отец рассказал за день до смерти… А когда я сошел на пристань в Клопиках, то прежде чем идти на Крутель, подговорил моториста-сержанта — солдаты на горе у леска дом какой-то строили… Мы с этим сержантом на катере в момент смыкались к тому самому месту, где баржа беляков затонула в восемнадцатом. Сколько, по-твоему, Наташа, сейчас времени?

Ни у того, ни у другого часов не было. Наташа посмотрела на поблекшие уже звезды, потом глянула на восход, в сторону Крутели, где ширилась и ширилась янтарно-зеленая полоса. Сказала:

— Да уж, поди, на пятый потянуло. Пора бы давно показаться пассажирскому… Запаздывает, трудяга!

Вскоре из-за мыса и в самом деле вывернулся двухпалубный пароход. Он приближался не спеша, борясь с течением и ветром, сильно кренясь на правый борт.

Пароход прошел совсем близко от лодки, обдавая Наташу и Дениса удушливым паром и запахом пригорелого молока.

— «Неверов», — прочитал Денис над колесным кожухом. Он отчетливо видел толстые красные плицы огромного колеса, натужно подгребавшие под себя посветлевшую воду — так, самую малость посветлевшую. А я-то думал: большой-пребольшой. А он допотопный какой-то, пароходик этот самый, — разочарованно прибавил Денис.

— По Волге раньше ходил. А когда там гидростанции построили, к нам перебросили, — пояснила Наташа, провожая взглядом «Неверова», выпустившего внезапно из трубы косматый султан дыма. Ветер тотчас подхватил дым и рваными клочьями прибил его к воде.

— Я пойду якорь вынимать, а ты, Денис, над мотором поколдуй, — сдерживая озноб, проговорила чуть погодя Наташа. — И отомчи меня, братик, на ту сторону. В рабочий поселок. В поселке двоюродная сестра живет. У нее временно остановлюсь. Меня и в Дворики, на ферму зовут, да не могу я… Засмеют вконец: «От мужа сбежала!» Я уж лучше в поселке на фабрике попытаю счастья. А на Крутели… ноги моей больше не будет!

Денис твердо сказал:

— А я — до дому. Деньжата на обратный билет со мной.

Чему-то радуясь, Наташа оперлась о плечо Дениса. Встала.

— Я так и знала. Потому-то и захватила вместе со своим барахлишком и твое. А лодку… попросим рыбаков, они на буксире отгонят на Крутель.

Вдруг Денису вспомнился Прохор Силантьич, привидением белеющий на круче, униженно умолявший Наташу вернуться домой. Ему стало как-то не по себе.

«Если б не я… не приехал бы если я на Крутель, не смущал бы Наташу бросить дядю, может, она и свыклась бы со своей жизнью, привязалась к нему?» — подумал Денис.

И чтобы побороть тревожащие душу мысли, он ворчливо сказал:

— Пусти, я сам вытащу якорь.

Уже совсем посветлело, когда моторка резво устремилась к левобережью, навстречу медленно розовеющим на пригорке домикам — таким, казалось Наташе, уютным, гостеприимным.

Откуда ни возьмись, над лодкой закружила чайка, оглашая Суровку скрипуче-гортанным, назойливым криком.

Она, глупая, наверно, думала: возвращаются с ночного промысла рыбаки. Авось и кинут ей на разживу рыбешку.

Старый кордон

Повесть

Часть первая

Глава первая

«Поздненько, а синички все нет», — подумал Артем, прислушиваясь к тишине, властно околдовавшей сонным дурманом все вокруг.

Слипались глаза. Отяжелевшая голова все ниже и ниже склонялась над книгой. И Артему уже стало казаться: сидит он не за столом, а в кабине трактора.

Утробно ревел мотор, гусеницы надсадно скрежетали о лед, и Артем не сразу услышал истошный, раздирающий душу вопль:

— Арте-ом, прыгай на лед! Арте-о-ом…

На холмистом противоположном берегу с кроваво-рыжими проталинами, совсем обнажившемся от снега, стоял человек и неистово махал сдернутым с головы малахаем.

«И чего этот Ватрушкин горлопанит, как на пожаре? — подумал с раздражением Артем, все еще не чуя сердцем нависшую над ним беду. — Чего там стряслось? Не останавливать же машину на середине реки и бежать сломя голову к этому паникеру?»

И снова — в последний раз — донесся до Артема визгливый, прямо-таки бабий свербящий голос:

— Прыгай, черт…

Но было уже поздно.

Нестерпимо ясный, лучившийся мартовской синевой лед вдруг гулко затрещал, тяжелый трактор с пугающей беспомощностью накренился влево… Лишь в самый последний миг Артем распахнул железную дверцу, но выпрыгнуть из кабины не успел. Под ноги хлынула вода — черная, тяжелая, словно кипящая смола, и тотчас вместе с машиной он рухнул в обжигающую ледяной стужей бездну.

Когда же Артем вынырнул из бурлящего потока, когда сгоряча, без особых усилий, маханул на лед, началось что-то невообразимое.

Ни с того ни с сего вспыхнула на Артеме одежда, будто он только что побывал в кипящем смоляном котле. Слепяще жарким пламенем занялись и куртка, и ватные штаны, и непомерно тяжелые валенки… Задыхаясь в смрадном чаду, Артем ринулся к берегу. А коротышка Ватрушкин все еще по-прежнему стоял над обрывом, смешно как-то размахивал руками, точно ветряная мельница крыльями, и уж не своим, а Степкиным голосом орал:

— Караул, помогите!

Судорожно глотая раскрытым ртом все тот же смрадный чад, Артем вскинул, глаза и оторопел. Затекшие руки его лежали на раскрытой книге. Вулканом коптила керосиновая лампа, а в оконный переплет кто-то дубасил изо всей силы кулаками:

— Артем!.. Артемушка!..

Еще не понимая, очнулся ли он от кошмарного сна или все, что сейчас происходит, — начало нового кошмара, Артем вскочил, роняя тяжелый дубовый табурет, и бросился вон из освещенной зловещим багряным пламенем избы.

А когда он, задыхаясь, распахнул впотьмах сенную дверь, Степка, такая в этот миг жалкая и беспомощная, упала ему на грудь и зарыдала.

— Артемушка, касатик, за мной кто-то гнался, — пролепетала немного погодя девчонка, чуть придя в себя. — Я по дороге бегу, а он леском по краю опушки. Видеть не привелось, а слышать слышала: снег под ножищами проваливается, ветки трещат, а ему хоть бы что!

И Степка, не сдержавшись, снова заревела.

— Успокойся, — сказал Артем, глядя поверх Степкиной головы на сереющую в глухом ночном мраке заснеженную поляну, окруженную черным и тоже глухим сосняком. За лесистой долиной — и справа и слева — громоздились горы. Вершина за вершиной тянулись к мглистому небу какого-то неопределенного цвета: фиолетового? густо-синего? пепельно-лилового? Нет. В то же время все эти цвета вобрало в себя молчаливо-диковатое ночное небо с редкими пока еще звездами.

«За полночь вызвездит… Эх, и вызвездит! Все бренчащие в кармане медяки можно будет пересчитать», — подумал Артем, а вслух опять сказал:

— Успокойся. Померещилось тебе. — Поднял руку и ласково погладил Степку по голове. Ее вьющиеся, волной ниспадавшие волосы попахивали морозцем. И еще чем-то тревожаще-терпким, будоражащим молодую кровь. — А теперь пойдем-ка в избу, а то простынешь… Платок, видно, потеряла, синица?

Степка, точно малая глупая девчоночка, все всхлипывала и всхлипывала, не поднимая мокрого лица от широкой Артемовой груди.

Так они и стояли на потрескивающем от забористого морозца новом крыльце.

Степка сказывала: после смерти дяди Вани — отца Артема — старое крыльцо совсем развалилось. Как-то раз добрым августовским вечерком к Степке забежали подружки. Этим веселым девчонкам хотелось утащить загрустившую Степку в соседнюю деревушку Зелененькое на танцы. И стоило быстроногим лишь взбежать на прочерневшее, изгрызенное непогодами за долгую смену лет крылечко, когда-то звонкое, как оно в мгновение рухнуло. Пыль от гнилушек дымным золотым столбом поднялась до самого конька. После такого необыкновенного происшествия Степкины подружки, отделавшиеся легким испугом, хохотали до упаду, хохотали весь вечер.

А поутру, прохладному и росному, примчался на Старый кордон Димка Курочкин, являвший собой в одном лице три важных «должностных» персоны в городке нефтяников: киномеханика, баяниста и воздыхателя-сердцееда. Предприимчивый молодец был нагружен изрядным количеством плотницкого инструмента: пилой, топором, рубанком и еще каким-то — непонятным Степке — увесистым снарядом.

Когда же незваный гость с грохотом свалил у самой завалинки свою обременительную ношу, Степка выглянула в окно и вкрадчиво спросила: «По какому случаю притопала ваша честь? Али бессонница напала?»

Смышленый, но не сноровистый Димка, давненько, похоже, имевший свои виды на увертливую девчонку, сразу приосанился, выпятив колесом грудь. Уставясь на Степку телячьими глазищами — без меры преданными, без меры влюбчивыми, — он томно вздохнул и решительно изрек: «У меня ныне выходной. А поскольку я твой комсомольский командир, а ты беззащитное одинокое создание… ну, это самое, я и принял безоговорочное решение: сотворить тебе незамедлительно новое крыльцо…»

Артем попытался представить себе болтливого Димку — длиннущего, косоплечего, стоявшего под окном нищим странником, вымаливающим себе любовь, представил он и насмешницу Степку, из-за полушторки свысока взиравшую на свою жертву, и улыбнулся, улыбнулся одними глазами. Сейчас вот, в этом сонном безлунном царстве глухой февральской ноченьки, они, глаза его, казались на удивление большими, на удивление темными.

«Мне положено век в ножки кланяться нашему неоценимому Антипычу, — подумал Артем. — И отца в последний его путь проводил, и эту несчастную девчонку с рук не сбросил… Да, не придерешься: на совесть сработал Антипыч крылечко, — это уж после того, как у Димки ничего путного из его затеи не вышло. И домишко завалится, а литым ступеням износа до второго потопа не предвидится!»

В этот вот миг Степка и оторвалась от Артема. Провела рукавом драмой шубейки по мокрому лицу и еще попятилась, окидывая Артема с головы до ног быстролетным взглядом.

— А палка? Где твоя палка, Артем? — еле размыкая некрасиво искривившиеся губы, спросила Степка хриплым шепотом.

Артем не сразу понял, о чем спрашивает его востроглазая синица.

— Палка! Ну, понимаешь, палка! Где она? Или ты в сенях ее оставил?

А он все еще медлил с ответом, он все еще не верил… Неужели он и в самом деле, бросаясь в сени, забыл взять свою палку? Суковатую, тяжелую — надежную опору в его горестной теперешней жизни? С этим ведь посохом древних старцев, оставив в Пятигорске осточертевшие вконец костыли, он не расставался теперь ни на минуту.

— Она там, Степка… в избе, моя палка, — беззвучно засмеялся Артем, не зная, что ему делать: ликовать от счастья или не спешить, обождать: ведь болезнь — коварная тварь! Оборвав смех, он с деланным равнодушием закончил: — Ты была вроде невменяемой, Степа, благим голосом кричала, в окно барабанила. Ну, а я перед твоим приходом вздремнул… читал, читал весь вечер. А когда…

Степка не дала ему договорить. Она подпрыгнула, обвила Артемову шею руками и… — ну как это вам нравится? — снова заревела. Теперь уж эти слезы были от избытка радости, от избытка большой, неподдельной радости за него, Артема!

Глава вторая

Ни свет ни заря ускакал папка на шустром Серко в лесничество. Собралась в питомник мамка.

— Не ходи, — заскулил Артемка, вцепившись рукой в подол мамкиного огнистого сарафана. — Мамк, не ходи. Меня тут одного бирюк съест!

— Эко выдумал, — засмеялась мамка. — Никакому бирюку сопливый Артемка не нужен!

Сдернула с головы косынку, вытерла Артемке шелушившийся нос, а потом как схватит его сильными руками да как подкинет к самому небушку.

«В лепешку расшибусь!» — подумал Артемка и зажмурился. Но те же добрые сильные руки поймали его, поставили на землю. Все так же рассыпчато посмеиваясь, мамка чмокнула Артемку в одну щеку, потом в другую.

— Не балуйся тут без меня, Артемушка! Будь умником-разумником! А мне пора… Там, в питомнике-то, сосенки ждут… такие же малые, как и ты. Их тоже напоить-накормить надо.

— Мамк, — прокричал Артемка вслед матери — такой легкой и спорой на ногу. — Поищи мне сестричку! Не забудь!

— Поищу, поищу, касатик! — пропела та от опушки и сразу пропала, растворилась в зеленовато-дымной лесной тишине.

И вот на всем кордоне Артемка один-одинешенек. Когда теперь они вернутся — папка и мамка? Не скоро! Наверно, когда усталое солнышко начнет потихоньку, чтобы не ушибиться, сползать с неба во-он к той белоногой березке. И то ли оттого, что позади нее в ряд выстроились степенные темноликие сосны, то ли еще отчего — по непонятной пока Артемке тайности — березка эта всегда казалась ему такой же светлой и веселой, как и его мамка. Но до того желанного часа, когда солнышко, притомившись гулять в вышине над Артемкиной головой, покатится вниз к лохматой березке, до желанного того часа ой-ей как еще далеко!

И чтобы не пропадать от скуки, Артемка придумывает разные игры.

Сперва пускает в корытце с теплой сонной водой кораблики. Их из толстущей сосновой коры вырезал Артемке отец. Но кораблики почему-то сегодня не хотели играть с Артемкой: они не плавали, а все тыкались острыми носами в шероховатые стенки корыта, будто слепые котята. Наверно, они, сонные тетери, не отоспались за ночь. Помучился Артемка с корабликами и пошел другое занятие искать. Тут ему на глаза попался петух. Грудь у петуха — пламя огненное, спина — золото жаркое, а крылья и пышный хвостище — радуга небесная. Ходит он вокруг тихих рябых курочек гоголем, вприскочку.

— Петька, ты дурак! — принимается Артемка дразнить петуха. — Петька дурак!

Петух конфузится, сгорает от стыда перед рябыми курочками. Они ведь тоже слышат возводимую на него хулу.

А упрямый Артемка не отстает и знай себе кричит как заводной:

— Петька дурак!

— К-ко! К-ко! — Выходя из себя, петух задирает голову с алым, просвечивающим на солнце стоячим гребнем и дерзко вопрошает Артемку: — Кто ты? Кто ты?

Артемка заливается звонким, победным смешком.

— Что, выкусил?

И петух отступает.

— Ко-ко-кко, ко-ко-кко, — говорит он послушным рябым курочкам. — Пойдемте отсюда куда глаза глядят, а то мое сердце разорвется на части.

И уводит свое многочисленное семейство к протекавшему по ту сторону солнечной поляны журчащему ключу.

После этого Артемка придумывает новую забаву.

Молодцевато вскочив на удалого Серко — гибкий таловый прут, — бросается он в атаку на лютого врага. Вместо вострой звонкой сабли в руке у Артемки просто-напросто длинная смоляная лучинка для растопки. Но это только так кажется со стороны, будто в твердой Артемкиной руке мамкина лучина. На самом же деле это грозная кавалерийская сабля. Точь-в-точь такая же, как у папкиного дружка Антипыча. Свою сабельку Антипыч бережет пуще глаза. Она досталась ему в наследство от брата — красного командира. Увивался, увивался Артемка однажды вокруг Антипыча, прося дать ему хоть подержать в руках бесстрашную ту саблю, но ничего не вышло. Не дал строгий Антипыч подержать Артемке саблю. Ну да пусть! Теперь у Артемки своя бесстрашная сабля! От нее тоже не жди, вражина, пощады!

Но во время самого жаркого-разжаркого боя, когда Артемка сплеча рубанул по железной башке наиглавнейшего беляка, закопавшегося в землю по плечи и для отвода глаз прикинувшегося старым дубовым пенечком, в щепки разлетается вострая боевая сабля.

Бросает Артемка обломок лучины, вытирает рукавом ситцевой рубашонки горячий пот со лба.

— Прискачет папка, скажу ему: сделай мне настоящую саблю, — сипло говорит Артемка, еле шевеля пересохшим языком. И осоловело бредет к завалившемуся набок сарайчику. Босые, в цыпках ноги то и дело спотыкаются.

— А вы идите, не ленитесь, окаянные! — сердится Артемка. И ноги слушаются. Вот и травушка-муравушка шелковая. Навзничь бросается Артемка на мягкую, упругую, что мамкина перина, траву.

Блаженствует Артемка. С боку на бок переваливается по духовитой траве, будто озорной жеребенок. А повалявшись всласть, долго смотрит из-под руки на небо.

Ох уж и далеко от Артемки синее-рассинее небо! Оно сине́е мамкиной синьки. И по этой не запятнанной ничем сини плывут слоистые, что твои сдобные коржики, облака.

От долгого гляденья на небо начинает Артемке мерещиться, будто не облака несутся в ликующей выси, а он, Артемка, вместе с покосившимся от старости сараишком несется в неведомые края.

Иное облако наплывало на горячее солнышко. И то сразу бледнело, делаясь похожим на круг смерзшегося молока. Тогда-то Артемке чудилось другое: солнышко пускалось вскачь, чтобы как можно скорее вырваться на вольный простор не только для своего удовольствия. Солнышко знало, что Артемке без него не прожить, и все бежало и бежало по облачным ухабам, пока не вырвалось из кисейного плена.

— Другой раз не попадайся! Смотри другой раз в оба! — говорит Артемка солнышку.

А солнышко, снова улыбчивое, снова жаркое, глядит Артемке прямо в глаза из своей завораживающей, даже чуть пугающей выси.

Теперь уж Артемка закрывается от него обеими руками. Веки сами собой начинают слипаться, одолевает зевота.

«Эх, мамка, — думает с ленцой Артемка, — ну что бы тебе нынче посчастливилось найти мне сестричку! А то я один тут со скуки зачахну. Поищи, постарайся! Нашла же ты меня в лесу, когда грибы собирала».

Разморенный полдневной духотищей, засыпает неугомонный Артемка. А во сне — точно наяву — Артемка видит мамку. Выходит мамка из лесу, а на руках у нее маленькая девочка. «Артемка! — весело кричит мамка. — Беги-ка скоренько ко мне! Глянь, какую пригожую я тебе сестричку принесла!»

Артем всегда помнил эту пригожую сестричку из его детского сна. Но если бы его спросили: «А какая ж она была, эта пригожая сестричка?» — он не смог бы ответить. О ней нельзя рассказать. Ее надо было видеть… Каждый видел в детстве сны, которые не мог потом никому поведать.

Еще зримо стояла перед глазами Артема радужная картинка из далекого, теперь куда как далекого детства, а лицо, казалось, обожгло полдневным пылким зноем, блаженным зноем того дня. Но дорогую сердцу картину эту уже теснило новое воспоминание.

Тоже звонкий летний денек. Все дальше и дальше от кордона манила Артемку неведомая лесная тропа. Она как бы светлым ручьем струилась то между стволами сосен, снизу исполосованных глубокими морщинами, то круто сворачивала в сторону, огибая серебрившуюся полынком горушку, то ныряла в частый осинник, бьющийся в страшной лихорадке.

Эта одичалая рощица чудилась Артемке злодейским царством Бабы-Яги, кишащим лупоглазыми чудищами. И хотя у Артемки стыла, леденела спина, а волосы на голове вставали дыбом, ноги как-то сами собой несли и несли его к шепеляво лопочущей что-то гиблой чащобе.

Но веселая тропка, которой так бесхитростно доверился Артемка, не выдала его Бабе-Яге… Он не помнил даже, как промчался, словно пролетел на крыльях, через пугающий этот осинник. И вот уже, обомлев от счастья, уставился на белозарную светлынь ромашковой полянки.

Потеряв одну тропку, Артемка находил другую и все брел и брел дальше, на время запамятовав и о доме, и о мамке, собиравшейся накормить семью по случаю воскресенья пирогами.

На краю одного необхватного пня-великана, похожего на круглый обеденный стол, Артемка приметил зеленую ящерку. Дремала ящерка, пригретая солнышком.

Неслышно подкрался Артемка, занес было руку, чтобы схватить ящерку за тонкий стеклянно-чешуйчатый хвостик, да та вовремя очнулась. Очнулась, пошевелила сплющенной головкой, и след ее простыл.

Долго ползал на коленях Артемка вокруг пня, вороша жарко шуршащие стебли жесткой осоки да душистые кустики иван-чая, все еще надеясь отыскать увертливую ящерку.

Вдруг Артемка пригнул к земле голову. И тотчас над самым его ухом стремительно пролетела, зло жужжа, пуля. Прожужжала и шлепнулась в траву шагах в двух от перепуганного насмерть Артемки.

«Откуда эта пуля в лесу нашем взялась? — подумал Артемка, все еще не решаясь поднять головы. — Неужто война пришла и вражище убить меня собирается?»

Посидел, посидел он тихо, подождал чего-то, да и решил пулю ту смертоносную отыскать.

Раздвинул Артемка руками траву и увидел жука. Черный блестящий жук сидел в розовой чашечке цветка и преспокойно так чистил передними лапами хоботок.

— Ах, это ты меня напугал! — сердито проговорил Артемка. — Накажу я тебя сейчас. Возьму вот и убью!

И он недолго думая сорвал цветок и вытряхнул жука из розовой чашечки. Жук упал на пенек кверху лапками.

— Попробуй уйди теперь от меня! — засмеялся Артемка. — Теперь тебе не уйти, не улететь!

А черному жуку погибать не хотелось. Вытянул он передние лапки да и попытался опереться ими о шероховатую поверхность пенька. Но лапы эти были коротки, и как ни силился жук, а пенька ими не достал.

— Выкусил? — ликовал Артемка. — Барахтайся не барахтайся, а все равно ничего-то у тебя не выйдет!

Тут жук вытянул средние и задние лапы. Коснулся пенька и чуть сдвинулся с места. А через какую-то минуту черный жук крутился по пеньку, точно волчок. Крутился и крутился все в одну сторону, а перевернуться вверх спиной так-таки не мог.

Забыв о своем мщении, Артемка с любопытством склонился над пеньком и увидел: одна задняя лапка у жука совсем не двигалась. Потому-то он и крутился в одну сторону, потому-то он не мог перевернуться вверх спиной.

— Я думал, ты страшный, а ты просто хромой, инвалид, — разочарованно протянул Артемка. — Живи уж, чего с тобой делать!

Сухой былинкой Артемка помог жуку перевернуться вниз брюшком.

— Лети теперь куда глаза глядят! Да смотри, никого больше не пугай.

Жук обрадовался и поспешно заковылял прочь от Артемки, волоча за собой мертвую лапу. Он так торопился, так боялся, как бы его снова не сцапали. До края пня было еще не близко, когда жук внезапно загудел и взвился вверх.

В тот день Артемка заблудился в лесу. Домой он вернулся под вечер.

«Только бы мамке не попадаться на глаза, а то пришибет! — думал голодный Артемка, спрятавшись в пахучем коноплянике у сарайчика. — Подожду, когда папка выйдет на крыльцо… он заступится».

Но папка все не шел и не шел. А когда на крыльце показалась заплаканная мамка, Артемка не усидел в коноплянике.

— Мамка! — закричал он и, сам не зная, что с ним, вдруг заревел.

Мать обняла его, заголосила. Тычась ей в подол поцарапанным в кровь лицом, Артемка тоже содрогался от плача. И так они долго еще стояли на высоком том крылечке — мать и сын, беззащитные, беспомощные, пришибленные свалившейся на их разнесчастные головушки непомерной бедой.

Глава третья

«До жути странно, — сказал про себя, вздыхая, Артем. — Помню все как сейчас… мать еще и словом не обмолвилась, а я, шестилетний глупыш, уже знал: на войну взяли отца. И почему-то долго-долго после этого дня мне все казалось, будто черный жук, напугавший меня в лесу, — смешно, не правда ли? — будто это не просто жук, а коварный враг был, из низкой хитрости прикинувшийся безобидным жуком, как я тогда жалел, что не раздавил его!»

Вдруг Артем решительно приподнялся. Опираясь рукой о подушку, он повернулся лицом к окну. И тотчас зажмурился. Ненадолго, всего на какой-то миг.

— И денек же нынче… по всему видно — красный будет! — вырвалось у Артема, и он опять, улыбаясь, слегка смежил ресницы.

Прямо перед ним, за окном, искрилась крупными, зернистыми чешуйками молодого снежка поляна — такая сейчас просторная. И если бы не одинокие следы, засиненной цепочкой пересекавшие наискосок это безмолвно ликующее пространство, можно было бы подумать: уж не попал ли он, Артем, на необитаемую планету? Вот какой первобытно дикой, слепящей белизной похвалялась этим утром уютная полянка, знаемая Артемом с детства до последней кочки.

Все еще глядя на цепочку следов — легких, как бы едва скользящих по нерукотворному этому покрову, Артем прищелкнул языком: «Ну и Степка, ну и бес-девка! И по земле-то ровно не ходит, а летает, как ТУ-104… И еще вот что, приятель: не пора ли тебе принимать вертикальное положение? Надо же и совесть знать — солнце с минуты на минуту в окошко заглянет, стыдить примется. Да и к чему, человече, обманывать самого себя? Проснулся ни свет ни заря, а все валяешься, чисто кот на масленицу. Перед Степкой, пока не убежала на работу, притворялся соней, даже для вящей убедительности похрапывал. Остался один — принялся ворошить разные там допотопной поры историйки… К чему? К чему это притворство? Вставай, и точка! Без палки или с палкой — а ходи! Упорствуй! А не то… не то в бараний рог скрутит тебя болезнь, на четвереньки поставит».

Крупный, резко очерченный рот его искривился в жесткой упрямой усмешке.

Одеваясь, Артем старался не глядеть на свои ноги, А когда и синие лыжные брюки были натянуты и просторные, подшитые кожей валенки обуты, он заметил на табурете, заменявшем ему ночной столик, смешного, ершистого чертенка.

— Новая Степкина придумка! — вздохнул Артем. Вздохнул и тут же рассмеялся. Ей-ей, глядя на веселого малого из потустороннего мира, наверно, прыснул бы смешком даже самый скучный, самый желчный человек на грешной нашей земле.

Длинными, исхудалыми пальцами с лиловатыми ногтями Артем осторожно взял игрушку. Поставил на ладонь. Подумал: «И надо же… из еловой шишки, сморщенного желудя и каких-то скрюченных прутиков… и надо же! У него, рогатого шельмеца, и глазенки живые, плутоватые. Так вот и чудится, сверлят тебя, вопрошают: «Какова, браток, житуха-то? Не наскучило тебе на белом свете?»

И Артем стал прикидывать: куда бы прописать на постоянное местожительство рогатого бесенка? На этажерку с книгами? Но там еще с осени уютно расположилась дородная тряпичная Матрена, собравшаяся за водой, да пара брыкливых глиняных козлят — тоже Степкино творчество. Может, за ширмочкой, на Степкиной половине, притулить чертенка?

— Ну не-ет! Я с ним теперь не расстанусь! — сказал Артем вслух. Потер ладонью лоб с нависшими над ним спутанными волосами — светлыми-светлыми, мягкими-мягкими — и добавил: — Придется поискать в сарае дощечку. Сделаю полочку и над кроватью пристрою. Проснусь поутру и подмигну ему, бесенку хитрущему: «Приветик, малыш! Какие новости в преисподней?»

Так же бережно Артем поставил игрушку на прежнее место. Встал. Не сделал еще и шага, как в раму настойчиво застучала клювом синица — юркая, кургузая — самая смелая из всей птичьей ватажки, поселившейся на время зимней бескормицы на Старом кордоне.

— Мать честная, ну и разиня же я! Забыл… забыл вечор корму птахам подбросить, — покачал головой Артем и заспешил к небольшому кухонному столику, втиснутому в простенок между подтопком и дверью в сени.

Бережливая Степка запрещала Артему изводить на лесных пичуг пшено. Птиц кормили крошками со стола, подсолнечными и арбузными семечками. Но в этот вот миг Артем забыл строгие Степкины наказы. Зачерпнув из холстяного пудовичка полную чашку лимонно-светлых, как бы прозрачных, крупинок, опрокинул ее над большой эмалированной кружкой. А на пшено — до краев кружки — насыпал подсолнечных семечек. И тем же поспешным шагом, припадая на левую ногу, направился к окну.

Бойкая синица с коротким, общипанным хвостиком звонко цвинькнула и слетела на нижнюю веточку рябины, стоявшей под окном.

Открывая форточку, врезанную в нижнюю половину рамы, чтобы высыпать пшено в кормушку — длинное корытце с невысокими бортами, Артем глянул на голую рябинку и весело присвистнул:

— Одной кружкой нынче не обойдешься!

Чуть ли не все деревцо было унизано пушистыми живыми комками. На самой маковке сидели, нахохлившись, сторожкие заиндевелые воробьи. Ниже прыгали с ветки на ветку непоседливые белощекие синицы. А в стороне, на рогатом суку, крупными спелыми яблоками висели снегири. Пройдет еще неделя, от силы полторы — и уж до следующей зимы-зимушки не увидишь в наших местах снегирей: улетят, красногрудые, на север, в свои излюбленные места гнездований.

Стоило Артему просунуть руку с кружкой в узкую форточку, как вся птичья братия отчаянно загомонила. И такое тут началось! Не только сторожкие воробушки, но и красавцы снегири захлопали крылышками, запищали, наперегонки перепархивая на ближние к окну ветви. Самые же смелые птахи облепили даже завалинку. Но всех перещеголяла Артемова любимица — кургузая синица с общипанным хвостом.

Едва на гулкую доску посыпались чернобрюхие семечки, как эта доверчивая простушка цвинькнула подряд раза три, точно бросала клич: «Не зевай, птичий люд!» И первой вспорхнула на край кормушки.

Прикрыв форточку, Артем еще долго стоял у окна, глядя та шумливую, проголодавшуюся стайку. Его смирное продолговатое лицо с глубоко запавшими глазами — такими грустными и такими застенчивыми — светилось кроткой, тихой улыбкой. Думал ли о чем-нибудь Артем? Мечтал ли? Спроси его сейчас об этом, и он, пожалуй, смутится да заалеет.

И тут Артема потянуло на волю. Во что бы то ни стало, сейчас же, сию же минуту должен пройтись он по запорошенной снегом поляне, прикоснуться руками к стройной елочке, с детской доверчивостью растопырившей во все стороны свои хрупкие колючие лапки…

И Артем, сорвавшись с места, стал суетливо одеваться, будто торопился на пожар. Как-то вкось нахлобучил на голову лохматую шапку, небрежно обмотал шарфом шею и уж совсем на ходу накинул на плечи овчинный, черной дубки, полушубок.

А когда оставалось всего лишь толкнуть ногой дверь, он круто повернул назад. Поравнявшись с кроватью, достал из-под матраса пухлый самодельный конверт. Адрес был написан давненько. Оставалась самая малость: заклеить конверт, опустить письмо в почтовый ящик. Но Артем все что-то медлил, колебался. А вот сейчас… Придирчиво прочитал порыжелые фиолетовые строчки на конверте, словно впервые в жизни попал ему в руки этот увесистый пакет. Прочитал, присел к столу и на первом попавшемся под руки клочке бумаги четко и твердо написал карандашом:

«Здравствуй, Ватрушкин! Посылаю тебе чертежи своей придумки. Тут и схема приспособления к лафету (с этим пустяковым приспособленьицем полотна всегда будут оставаться целехонькими), и чертежик скребков. Даже в дождливую погоду теперь можно смело пахать: скребки предохранят диски от забивания черноземом. Покажи чертежи Семену Абраменскому — хлопец он башковитый по части техники. Сразу поймет пользу от этих придумок. Смастерить же скребки и все прочее — дело не сложное. Отвечай поскорее! Всем привет. Артем».

Запечатав конверт, Артем сунул письмо в карман полушубка.

«Если встречу кого на поляне — попрошу занести на почту, — сказал он себе, направляясь к порогу. — А то и сам махну в поселок…»

Взявшись за дверную скобу, увидел он приставленную к сучкастому косяку крепкую, надежную свою палку.

— Не обессудь… отдыхай себе… Может, я и без тебя обойдусь, — бросил он задорно, выходя в сени.

А сойдя с крыльца, запыхавшийся Артем остановился, глотнул раскрытым ртом ядреного воздуха. Казалось, еще ничто не напоминало вокруг о близкой весне: ни сугробистая поляна, ни сизо-дегтярные сосны на опушке с пригнутыми к земле широкими ветвями, а вот весь это прохваченный бодрящим колючим морозцем мир отдавал уже запахом живой — талой — водицы.

Повернулся назад Артем, а с пудовой жемчужной сосульки, приклеившейся к карнизу крыши, вкось летели и летели обжигающе огнистые капли.

— Вот те на — сосулища! — пробормотал себе под нос обескураженно Артем и ребром руки сбил на затылок заячью шапку. — Когда ж она тут появилась? Вроде бы вчера и не было.

И тут он увидел еще и другой след — глубокий, звериный, слегка припорошенный снегом.

«Ночной, — подумал Артем, огибая крыльцо. — А вот и помет. Не иначе как лось около дома топтался. — Поднял голову. У глаз собрались лучистые морщинки. — Волки гнались… А он, стало быть, у людей искал защиты».

Радуясь на диво ясному, пристальному солнцу, прямо-таки прохватывающему жарком лопатки, он зашмыгал, не поднимая ног, по молодому снежку, метавшему во все стороны мириады пронзительно-синих искр. Так, бывало, мальчишкой любил Артем пахать снежную целину носами валенок, ровно лемехами плуга.

На краю поляны, у разлапистой елки, как раз в это утро впервые приголубевшей, Артем остановился. Постоял, зорко, вприщур, что-то высматривая, а потом вынул из глубокого кармана два каленых орешка.

«Я тебя знаю, хитрущая, — улыбнулся Артем в пшеничные свои усы. — Притаилась где-то совсем рядом, ждешь не дождешься гостинца».

Постучал орешком об орешек. Потом еще, еще раз. С приземисто-кряжистой сосны внезапно ни с того ни с сего посыпалась игольчатая радужная пыльца. А вот и мохнатая лапа качнулась, роняя в сугроб рафинадную голову. Снова все замерло. Не шелохнет на дереве иголка, не сыплется лениво сверху снежная пудра. Но замерло все вокруг ненадолго — на какой-то чутко настороженный миг. А потом вздрогнула присыпанная ночной порошей нежная веточка елки, и на высокий крутогрудый сугроб вынырнула белка. Распустив по снегу дымчато-пушистый хвостище, она навострила ушки с потешными кисточками, повертела головой, глядя на Артема круглыми, поразительно внимательными бусинами.

— Ну, что же ты? — сказал весело Артем и снова постучал орешками.

И белка, не раздумывая долго, махнула с сугроба вниз. Скачками подбежала к Артему. Слегка наклонившись, он протянул ей горсточкой сложенную руку. И на эту большую добрую руку со старыми, зарубцевавшимися шрамами юркий зверек безбоязненно положил свои холодные лапки. А на ладони, в ямке, сверкали глянцевито-коричневые орешки. Таких сейчас в лесу днем с огнем не сыщешь!

Схватив гостинец, белка стремглав бросилась на елку, с елки на сосну. Усевшись на голом суку над головой Артема, все так же весело ухмылявшегося, принялась она за орехи.

— Вы случайно не волшебник? — сказал кто-то за спиной Артема чуть насмешливо и чуть задиристо.

Артем вздрогнул — ох уж эти нервы! А когда взял себя в руки, умышленно не спеша повернулся назад.

В нескольких шагах от него стояла лыжница в ярко-желтой, в обтяжку, куртке и таких же брюках, запорошенных снегом.

«Поразительно, — подумал Артем, в упор разглядывая полыхающее румянцем лицо девушки, точно с неба свалившейся на залитую солнцем поляну. — Ей-ей, поразительно: глаза у нее… такие же круглые и такие же изжелта-карие, как у моей белки».

И ему стало смешно.

— Нет, я не волшебник, — сказал он. И, помолчав, добавил: — А вот вы, похоже, большая грешница?

— Я? — переспросила лыжница, устойчивее опираясь на палки. На ее гладкий, излишне высокий лоб набежали две тонкие морщинки. — Почему вы так решили?

Артем снова посмотрел ей в глаза и снова поразился. Глаза у девушки не темнели, когда она сердилась, как у всех, а светлели, приобретая янтарный блеск.

— А вот почему я подумал, что вы грешница: вас земля не держит. Вы больше падали, чем бегали на лыжах, — уже открыто заулыбался Артем.

И то ли оттого, что эта славная, незлобивая улыбка обезоруживала, то ли оттого, что Артему как-то не шли его густые ефрейторские усы, смешно топорщившиеся во время разговора, только незнакомка заметно поостыла.

— Это правда: я столько раз падала! — сказала она. Сказала и рассмеялась. — Совсем разучилась ходить на лыжах. А когда-то, представьте, разрядницей была.

— Да неужто?

— Нет, серьезно… Приехала сюда в октябре, огляделась и думаю: в этих Жигулях — как в Швейцарии. Уж похожу зимой на лыжах! А вот… — Девушка помолчала, снова морща лоб. — Зима уж на исходе, а я всего четвертый… ну, может, пятый раз выбралась в лес.

Она подняла руку в белой пуховой варежке и слегка надвинула на лоб точь-в-точь такую же белую пуховою шапочку.

От Артема не ускользнул и этот ее жест. Он подумал: «Так ей больше идет. Не странно ли, правда: когда у мужчины лоб высокий, кажется, это нормально. А у женщины…» Тут его спросили:

— Скажите, эта белка — она у вас ручная?

— Нет. Совсем не ручная. — Артем глянул на сосну. — Обратите внимание на ту ветку… Левее, левее. Видите теперь? Уже вторая прискакала. Стоял бы я тут сейчас один, белки сами в карман полезли бы за орехами.

— Это уж вы… сочиняете?

— Ничуть. Та, которую вы видели, как она из рук брала орехи, даже, на плечо садится. Взберется по валенку до кармана, вытащит орешек — и на плечо. Сгрызет — и опять в карман.

Девушка снова поправила на голове шапочку и улыбнулась.

— А все-таки вы, должно быть, волшебник. Только скрываете!

Артему вдруг показалось, что ему кто-то заткнул ватой уши: так неясно, приглушенно донесся до него ее голос.

«Приступ начинается? — с тревогой подумал он. — Только бы не упасть, только бы не упасть! — повторял Артем, превозмогая боль. — Главное, чтобы она ничего не заметила. А для этого надо минуту-другую не шевелиться. И тогда все пройдет. Так ведь не раз бывало».

Он зажмурил глаза. Сосчитав до двадцати, посмотрел на небо.

— Вы снова колдуете? — спросила девушка.

— Да, — немного помедлив, сказал Артем. — Уже наколдовал… можете посмотреть.

— А что там? — еще более оживляясь, проговорила она, приставляя руку козырьком к темным бровям с капризным изломом посередине. — Неужели ангелы появились?

— Ангелы теперь на земле не появляются. Они боятся радиоактивных осадков… Этим избалованным привередникам чудится, будто с нашего шарика на райские их небеса доносится запах ада. — Артему стало лучше. — Я вам предлагаю зрелище попроще. Но тоже занятное: кувыркание воронов. У них сейчас самый разгар игрищ.

И верно, за поляной над зубчатыми вершинами старых сосен играли в голубой стынущей лазури два черных ворона.

Вот один ворон стремительно налетел на другого, сшиб его и так же стремительно взмыл ввысь. Но сшибленный не остается в долгу: он настигает верхнего, настигает и тоже камнем бросается на него. Теперь уж верхний, кувыркаясь и каркая, падает вниз… Сильные эти птицы, то падая, то взмывая, поднимались все выше, выше и выше…

И так, наверно, не заметно для себя оба ворона вознеслись над вершинами Жигулей. Этот хаос застывших громад и Артем и незнакомка увидели как будто лишь сейчас, когда над горами в недосягаемой вышине кувыркались черные вороны.

«Для меня мои Жигули ничуть не хуже, чем Кавказские или какие-то там другие знаменитые горы… Они ближе, дороже моему сердцу», — сказал сам себе Артем, в какой-то миг охватывая жадным взглядом громоздившиеся перед ним горы: позлащенные, нестерпимо сверкающие шапки, мягкой, сиреневой окраски пологие склоны, местами запятнанные зеленью ощетинившегося сосняка… И снова снежные — то серебристые, то ядовито-купоросные — камилавки, пунцовеющие гранитные утесы, нависшие над пропастями, сизые, в смутной дали, как загадочные видения, курганы…

— Ой, а где же вороны? Я что-то их не вижу! — с прерывистым вздохом проговорила девушка.

Артем промолчал. Уж и ему застила глаза прозрачная, бегучая слеза и вместо двух черных точек в лазурной, как бы оплывающей, выси мерещились четыре точки, а все не хотелось опускать вниз взгляда.

Вытирая варежкой повлажневшие ресницы, девушка сказала:

— А мне уж пора…

Потупившись, добавила:

— С вами так интересно. Вы лесник?

— Вроде этого.

— А если я еще как-нибудь забреду… сюда, на вашу колдовскую поляну? Можно?

Артем кивнул. И вынул из кармана чуть помятый конверт.

— Не откажите, пожалуйста, опустите… Вам так и так мимо почты идти.

— Давайте! — охотно согласилась девушка. Артемов пакет она сунула за пазуху. Взмахнула палками, поднимая невесомые искры, сейчас уже не пронзительно-синие, а необыкновенно светлые, налившиеся живительной теплотой, и легко понеслась вниз под горку. Немного погодя оглянулась, прокричала:

— До свидания, волшебник!

«Экая резвая!» — отметил про себя Артем. Он и сам любил лыжи: мальчишкой, бывало, каждую зиму с завидной неустрашимостью штурмовал все окрестные взгорья. Вздохнув, он поднял над головой руку. И еще подумал: «Ну как же ты, калека, без своего подожка до избы теперь дотопаешь?»

Глава четвертая

Из столовой Степка заявилась нежданно-негаданно. Заявилась она засветло, когда уходившее за горы солнце опалило последним — самым огнистым — лучом стоявшие по ту сторону поляны сосенки. И настроение, видно, у Степки было что ни на есть радужное. Неслась сенями, топоча коваными каблучками ботинок, точно резвая козочка копытцами.

В первую минуту, едва заслышав скорые Степкины шаги, Артем захотел смахнуть с табурета безобразную кучу замусоленных, перекрученных папиросных окурков, смахнуть под кровать, что ли, а самому подняться с постели, сбросить с плеч полушубок. Но, обведя тяжелым взглядом продымленную избу, махнул на все рукой. Разве ее, востроглазую, обманешь?

А Степка — вот она — уже на пороге. Уставясь на Артема широко распахнутыми глазищами — тревожными, поразительно зелеными, — она поморщила вздернутый кверху носик, уже осыпанный небрежно, будто впопыхах, мелкими просяными веснушками. А потом чихнула, да как захохочет.

— Ты что… смешинку проглотила? — покосился Артем.

— Ой, Артемушка! — воскликнула проказливая эта девчонка, снова заливаясь звонким смешком. — А я-то — ровно в воду глядела… Дай, думаю, сигарет куплю. После двухмесячного поста Артему непременно взбредет в голову… непременно курить вздумает. Скажешь, не угадала?

И Степка — ну, не поразительно ли? — вытащила из хозяйственной сумки оранжевую пачку сигарет.

Все так же мрачно, еле разжимая губы, Артем спросил:

— Чему же ты возрадовалась?

— Ничему. Просто вспомнила, как ты клятвенно божился, обещаясь не брать в руки курева… В жизни больше не брать! — Тут Степка снова чихнула. Отгоняя от себя рукой слоистые, изжелта-серые космы табачного дыма, потянувшиеся к неплотно прихлопнутой двери, она вздохнула. — Только ты зря не кручинься… Что с тебя, со слабого человека, возьмешь? Все вы, мужики, наверно, такие! Мы вон у себя сколько мучились с Димкой, прежде чем отбили у него охоту от этой лиходейной привычки. Год с хвостиком! Бывало, от Димки за километр самосадом несет. Пойдет какая дура танцевать с ним, головушка разболится… Так что же мы придумали? Стали каждый божий день записочки подбрасывать Димке: «Если, Дима, не бросишь категорически курить, не стану с тобой гулять». И ни одна — ни на танцы с ним, ни в кино. Представь: подействовало! В данный момент наш Дима самый ярый враг курильщиков. Теперь стоит только задымить в клубе какому-нибудь парню… немедля Димка его за дверь выставит!

Степка прошла к плите, пристроенной к подтопку, и загромыхала кастрюльками (Артем даже не заметил, когда девчонка успела сбросить с плеч шубку).

Ах да зажигала Любушка да сальную свечу,

Ах да шила рубашоночку да милому свому… —

запела она, беззаботная, запела чуть протяжно и чуть игриво.

Невмоготу стало лежать Артему, в жар ударило. Пыхтя и отдуваясь, опустил он ноги в стоявшие у кровати валенки, надел на голову русачью шапку. Встал, тяжело опираясь на палку.

— Иди, иди, проветрись перед обедом, — сказала миролюбиво Степка, точно и не было между ними неприятного для Артема разговора. И тотчас опять завела:

Не дошила да Любушка, ложилася спать…

Сойдя с крыльца, Артем первым делом посмотрел на запад. Не дождалось его солнышко. И опустилось-то за снежный горный кряж, похоже, всего несколько минут назад. Еще беспокойно пламенело небо, пламенело ядовито-пунцовым сполохом, щедро подрумянивая бочок одинокой тучки, невесть откуда приплутавшей в эти края.

Долго стоял Артем, глядя и не глядя на горы, тускнеющие в лиловой, чуть присыпанной пеплом дымке. И не приметил, когда рука — по своей воле — залезла в карман полушубка, нащупала тощую пачку с папиросами.

«Хватит баловать! — вдруг одернул себя Артем. Не сдержался, вздохнул: — До чего ж ты докатился, голова садовая… слову своему не стал хозяином. Девчонка вон — и та зубы над тобой скалит!»

Смял в кулаке папиросы, вынул из кармана руку, да как размахнулся со всего плеча… Где-то за дровяным сараем упал бумажный комок. Порадовался даже Артем: есть еще в нем силенка, не надо только нос вешать из-за всякого пустяка.

И сразу будто полегчало на душе. Взял он в правую руку палку, проткнул концом оплывшую ледком кочку. Потоптался-потоптался на одном месте, да и свернул на бугристую тропку.

«А что, если к Черному дубью проковылять? Дотяну? — спросил себя Артем. — Вот уж обрадовался бы Антипыч!»

Тут как раз и вышел на поляну сам старый лесник. Легок же на помине! Завидев Артема, шагу прибавил, руками длинными замахал:

— Гей, Артем, сто леших в пятку!

— Го-го-го! — прокричал Артем, поднимая над головой палку.

— Держит земля, якар-мар? — продолжал нетерпеливо старый, разглаживая дремучую — туда-сюда — бородищу. Любил Антипыч ввертывать в разговор разные стародавние словечки, при случае похваляясь своим родством — неизвестно в каком колене — с волжской разбойной вольницей.

Пожимая старику руку — твердую и, казалось, бесчувственную, ровно железо, — Артем с затаенным волнением глянул Антипычу в исхлестанное беспощадными морщинами лицо, притерпевшееся за долгую жизнь к разным невзгодам. Оно, это стариково усохшее лицо, теперь даже не розовело от долгого пребывания на холоде.

— Забыл ты нас, Антипыч! Сколько дней глаз не казал? — упрекнул Артем лесника, все крепче и крепче стискивая его жилистую руку.

— Сарынь на кичку! — сплюнул Антипыч в сторону. — Разбойники волки, паря, опять залютовали. На Крестах вчерась оленя задрали. Ну, и хлопот по самые ноздри. То путлял по горам-долам, логово злыдней отыскивал, то охотников подбивал… Поутру облаву зачнем.

— То-то к нам гость ночью наведывался… от волков, видно, хоронился, — сказал Артем. — Гляжу давеча, вся поляна в лосиных следах.

— А я его своими глазыньками видела! У моего окна, шальной, терся! — весело прокричала Степка, стоя на крылечке с мусорным ведром.

Ни Артем, ни Антипыч не заметили, когда появилась тут девчонка — вся-то розовая, жаркая, с оголенными до локтей смуглыми руками.

— Думаете, брешу? Истинный бог! Знаете, какой лосище? У-у! Большой такой, мордастый… фыркает себе, копытом землю бьет, а загривок… а загривок так и дыбится, и дрожь по нему пробегает. Даром что полночное время было, а я как на картинке в упор его разглядела… Артемушка, а не этот ли лось вечор меня и напугал? Когда из поселка я припозднилась?

— Поставь ведро и беги в избу. Простынешь! — приказал Артем.

— Ну еще… я сама! — своевольно мотнула головой Степка. И, сбежав по ступенькам вниз, помчалась к сараю.

Старик опять поворошил буйную бородищу, любуясь проворной, легкой на ногу Степкой. Когда она пробегала мимо с порожним тренькающим ведерком, он сказал:

— Угадай, коза, загадку: по высокой дороге идет бычок круторогий.

Приостановилась на миг Степка, сбросила со лба назад челку.

— А вон — месяц. Смотрите, какой он… — И понеслась дальше. С крыльца крикнула: — Вы, Антипыч, в другой раз задавайте задачки помудренее!

Притопнула левой, потом правой ногой, сбивая с галош снег, и еще прибавила:

— Курите, и за стол. Живо!

Хотя рано потух закат и небо подернула вечерняя засинь, а на полянке все еще было светло. И виной всему был месяц, только что вынырнувший из-за долговязой, принахмурившейся к ночи сосны — весь-то, весь сияющей, звонкий, с одним-разъединственным изъянцем: махонькой красниночкой у нижнего зазубренного острия.

— Добрый скакунок, — щурясь на молодой месяц, сказал Антипыч. Достал кисет с самосадом из кармана душегрейки — короткого, но теплого пиджачишки на собачьем меху. — Весь март продержится стужа. Бывало, все так говаривали: он, март-то, на нос садится! Жди, значит, и в марте забористых морозов. А нынешней ночью в особенности крутой тяпнет: дым-то из трубы… вона чего — дыбом стоит!

Скрутил «козью ножку», закурил и протянул кисет Артему:

— Зыбани разок, пока прокурорша глазастая не видит!

Артем мотнул головой. Поглядел на белесо-молочный кучерявый столб над крутой заснеженной крышей, тянувшийся в пустую, тоже белесо-молочную высь, к далекой колючей звездочке. Сказал:

— Днем целую пачку издымил. А ведь зарок давал, язви меня в душу! Степка заявилась… сам себе стал противен.

— Н-да-а, — раздумчиво протянул Антипыч. — Степанида, скажу тебе напрямки, как есть ко двору вашему пришлась. А я ведь поначалу отцу твоему поперечил… это когда думку свою он высказал насчет сиротинки: собираюсь, дескать, на воспитание девчурочку безродную заместо дочери взять. В коем годе история эта приключилась, дай бог памяти? Пожалуй, на второй год твоей действительной службы. «Надоело, слышь, Антипыч, бобылем-то жить. Артемка — чует сердце — отрезанный ломоть», — это он все мне и прочее такое. «Теперь, отвечаю, от кровных дитятей горючими слезами плачут иные родители, а ты выдумал — чужую брать!» А он, родитель-то твой, и не послушал меня…

Из сеней выглянула Степка.

— Вы, мужики, что — особого поклона ждете?

— Не жури, Степа, бежим! — засуетился Антипыч, бросая под ноги окурок. — Чего-чего, а ложкой поработать я всегда мастак!

Подтолкнул Артема в спину, хихикнул по-стариковски:

— За обедом мы — соловьи, а после хлебова — воробьи!

Степка выдвинула стол на самую середину избы. Зажгла висячую лампу. На чистые, только что притертые половицы разбросила полосатую дорожку. И Артему, замешкавшемуся в дверях, вдруг показалось, будто какая-то властная сила перенесла его на миг — всего лишь на мимолетный миг — в невозвратимо милое детство. Вот он, неслух, до сумерек прокатавшись на лыжах с горки, крадется домой, то и дело вытирая одеревеневшим кулаком посиневший нос… Завтра всего-навсего воскресенье, но заботливая мамка, мастерица на все руки, до того старательно вылизала в избе все углы, что Артемке чудится: а не праздник ли ждет его поутру — с пирогами, ватрушками и веселыми, разудалыми песнями?

Будто сквозь сон слышал Артем беспечную стариковскую болтовню Антипыча: «Что ж ты мне теперь прикажешь делать, Степа? Снимать с ног чуни али как? По такому полу — стекло, да и только! — грешно на пяточках пройтись!» А довольная похвалой Степа лишь застенчиво улыбалась: «Экий же вы, Антипыч, насмешник! Я просто-напросто для свежести протерла… проходите, проходите! Это вон Артему придется снимать свои дредноуты… Правда, потешные у него валенки? Я ему домашние коты припасла… Проходите, Антипыч!»

И Артем покорно снял тяжелые валенки, сунул ноги в легкие, из бараньей шерстки, коты. Она, Степка, сказывала: эти коты отец Артема, последнее время страдавший ревматизмом, за какие-то три месяца до смерти заказывал знакомому валяльщику. Так и не походил он в них.

Завидев на столе тарелку с пупырчатыми огурчиками, Антипыч крякнул.

— Эх, Степа, и закусочку боярскую ты, милая душа, выставила! А по чекушечке… ну, хоть по самой махонькой у тебя не найдется к такой райской благодати?

— Нет уж, не подговаривайтесь! — твердо отрезала Степка. — Эти ваши «чекушечки» — баловство одно! Мне опротивело в нашей столовке на пьяных любоваться.

— Да разве мы, Степа, до окосения намерены нарезаться? Нам бы только по одной пропустить, для поднятия духа! — продолжал Антипыч, усаживаясь за стол. — И что это я, старый хрыч, сплошал? Понимаешь, Артемка, свет ты мой в окошке, какие соблазнительные поллитровочки с белой головкой перед самым моим носом сегодня стояли! Целых две… парочка — гусь да гагарочка! А жидкость в них — что тебе святая водица! Якар-мар!

— И как же ты, Антипыч, промашку допустил? — улыбнулся Артем. — Неужто святая водица по усам текла, а в рот не попала?

— Не попала, Артемушка, не попала! — с еще большей комичностью завздыхал речистый старик. — Обратно в карман сунул соблазнительные поллитровочки змий-искуситель в облике одного солидного туза. Не поладили мы с ним. И требовала от меня эта личность местного значения пустячок малый… всего-навсего несколько сосенок. Несколько бревешков не хватает тузу-королевичу для возведения персонального терема. Вот он и заявился ко мне поутру на кордон с деловым предложением. «Если б ты, говорит, дед, еловая твоя голова, с умом жил, век бы не тужил. У тебя тут что ни дуб, то тулуп, что ни сосенка, то избенка».

— Какой же был твой ответ? — спросил Артем, садясь за стол напротив лесника.

— Мой ответ был короток: распахнул я пошире дверь на волю и показал ему, где бог, а где порог! Сто леших в пятку!

— Антипыч, неужели вы стерпите? Неужели к ответу жулика того не притянете? — сказала Степка. И поставила перед стариком тарелку с горячими щами. — Сейчас за взятки и прочие махинации…

— Э-э, наивная душа! — крякнул Антипыч. Подхватив на вилку маленький огурчик, старик отправил его целиком в рот. А потом долго, аппетитно похрустывал, сладко жмуря блекло-голубые, в дымке, глаза. — Вот ты напрямки режешь: к ответу подлюгу! — снова заговорил он, управившись с огурцом. — А каким манером докажешь, что хлюст этот взятку совал? Он ведь не придурок, без свидетелей любит обтяпывать темные делишки. То-то и оно! — И старик стряхнул с разбойничьей смоляной бородищи хлебные крошки. — А спрашивается, что человеку не хватало? Квартира в поселке казенная, со всеми удобствами. Это когда другие по общежитиям и углам разным маются… Так нет, свои личные хоромы надумал возвести. Чтобы в лесочке, у крутого волжского бережка. И — само собой — за государственный счет. Ну, а потом легковая машина потребуется и кобель цепной… Спрашивается, откуда гнилая, вредная бактерия к нам лезет, людей заражает? Ведь до колхозов папаша этого прыща, как сейчас помню, самым горемычным хлебопашцем в Александровке считался. Хлеба своего едва до рождества хватало. На семерых ребят одни худые валенки… А вот сынок этого бобыля, гляньте-ка, в удельные князья лезет! Откуда проникла в его крестьянский организм худая зараза?

Степка вдруг насупилась.

— Антипыч, а у вас в тарелке скоро закрайницы появятся! Беритесь-ка за ложку, хватит сокрушаться!

— И верно, Степа, зарапортовался! — смутился Антипыч. — Цельными днями, касатка, все один да один мерю шагами кварталы. Из сосняка в березнячок забредешь, из березнячка в буерак спустишься. А из буерака, само собой, в гору карабкаешься. И все один и один. С лесными духами да со старухой своей, глухой тетерей, много не набалакаешься!

Но вот прошла добрая минута, а может, даже и две, и приумолкнувший было старик, только что усердно работавший ложкой, снова с прежним азартом заговорил:

— И-и, ласковые мои, чуть не запамятовал… чуть не запамятовал про Серегу вам доложить!

— А что с ним, Антипыч? — спросил Артем. — Уж который день мальчишка не кажет носа на кордон. С той недели… после бурана ни разу не заглядывал.

Антипыч ладонью расправил бороду. И, посмеявшись, окинул Степку и Артема веселым, с лукавинкой, взглядом.

— Вот-вот, в самый этот лютый буранище и отличился наш Серега. Да как еще отличился, неразумный! Помните, по зиме, в бескормицу, приручил Серега олениху? Сенцом, овсецом подкармливал ослабевшую животину. Закинет за плечи рюкзак, встанет на лыжи — и пошел! В самый ведь дальний — Соловьихин — квартал шатался малый. И так каждый божий день. И олениха попривыкла к парню. На голос бежала. А закуролесила метель… ведь четверо суток, якар-мар, бесилась! И потерял Серега покой: «Как там моя Олька?» Ну, и не выдержал. Тайком из дома сбежал поутру на третий день. Сами догадываетесь — куда.

Тут Антипыч крякнул.

— Теперь уж отошел Сергунька. Поди, на днях и к вам завернет.

— А что с ним было, Антипыч? — ахнула Степка.

— Дело прошлое теперь, — неохотно промямлил Антипыч. — Заблудился, вот что. Если б часом-другим позже отыскал Серегу… худо бы пришлось неразумному.

Артем покачал головой.

— Вот вам и председатель «зеленого патруля»! Ну, разве можно было одному в метель? Уж шестнадцать парню стукнуло, пора и шариками работать!

— А ты больно шибко не жури его, Артемушка, — с душевной мягкостью проговорил старик. — Аль запамятовал, какие сам в его лета коленца откалывал? Прочесть нотацию, само собой, след. Придет — отчитай! А только по мне — молодчина Сергунька! Такой вот с малолетства к нашим Жигулям всем сердцем прикипает. И толковый из него вырастет хозяин природы!

Подавая на второе жаровню с лапшевником, Степка внезапно вся так и просияла. Ее всегда насмешливо-предерзкие мальчишеские глаза сейчас засветились на удивление тихой, неумеренно детской добротой. Артем, нечаянно взглянувший в этот миг на девчонку, невольно залюбовался ее круглой подрумяненной рожицей.

«Какая муха ее укусила? — подумал с сочувствием Артем, и острая, щемящая жалость, непрошеная жалость и к себе, и к Степке, пронзила его сердце. — О чем она подумала? Что вспомнила?»

А Степка возьми да и заговори:

— Помните, Антипыч, забавного того олешка… которого вы мне принесли года два назад из леса? Помните? — Она все еще улыбалась, положив на стол свои натруженные маленькие руки, такие проворные и такие беспокойные. — Шерстка у него была коричневатая, с темными пятнышками вдоль спины. А вот на лбу… Можешь представить себе, Артем, на лбу у него, как по заказу, большое белое пятно светилось. Снежком я его назвала. И так ко мне олешек привязался, ну так привязался: куда я, туда и он. Совсем ручным, глупышка, стал… Ой, ну что это на меня, на сумасшедшую, завихрение словно нашло?

Степка опустилась на табурет, зажала ладонями пуще прежнего разгоревшееся лицо.

— А дальше-то что было? — спросил растроганно Артем.

— Ну тебя! — глухо пробурчала девчонка. Между тонкими ее пальчиками проступила ясная, как майская росинка, слеза. — Вам, мужикам бесчувственным, только бы посмеяться!

И, не владея больше собой, Степка, всхлипывая, бросилась в сени.

Побледневший Артем тоже было порывисто встал, но Антипыч взмахом руки приказал ему сесть.

— Ты, паря, и виду никакого не показывай. Поплачет — и пройдет. Сердце-то девичье отходчиво… а понять его — не то что богу, черту не дано! Так-то вот!

В самый этот миг Артему и вспомнилась бойкая лыжница в желтом, так неожиданно появившаяся поутру на солнечной поляне. Целый день он ни разу о ней не вспомнил, честное слово, ни разу! А вот сейчас… К чему бы это?

«Одни ли девичьи сердца трудны для понимания? — спросил себя Артем, и кончики губ, опушенных усами, слегка покривились в усмешке. — Тут в своем сердце… и то как в темном лесу. Заблудиться можно».

Глава пятая

Светило солнце. Пушистые снежные хлопья опускались на землю лениво и тихо. Казалось, если до предела напрячь слух, то непременно подслушаешь шепот снежинок. Мальчишкой Артем не раз слышал их таинственные перешептывания. Только он никому об этом не рассказывал. Попробуй — засмеют! Нелюдимого, молчаливого Артемку товарищи по школе и так сторонились.

Возможно, Артем и сейчас подслушал бы разговор скрытных снежинок, да мешал звонкий бегучий ручей, неподвластный даже здешним трескучим морозам. Незнакомому человеку могло показаться, что где-то вблизи, вон за теми елочками, поет жаворонок, славя и это задумчивое утро, и бледное — «слепое» солнце, на которое можно было смотреть, как на луну, и принарядившийся в негнущиеся серебряные ризы лес.

Журчал, булькал, точно слегка заикался, ручеек-ниточка, торопясь по дну глубокого оврага к Волге. У певучего ручья, случалось, Артем сиживал подолгу. И никогда не скучал — ни летом, ни осенью, ни зимой. Самым удивительным было то, что прыткий, живучий ручеек каждый раз открывал тебе, близкому человеку, какие-то новые тайнинки.

Еще в феврале, едва ему полегчало и он стал передвигаться с палочкой, Артем решил каждодневно топтать поляну. Надо было снова учиться ходить! А однажды, отважившись, он заковылял к голосистому ручейку — давнишнему своему другу. И с тех пор уже не было дня, чтобы Артем не засматривался в тихие, незамерзающие заводи.

Вот и сейчас Артема так и подмывало отправиться к ручью. Сердце подсказывало: навести ручеек и сегодня, ведь такого другого дня уже больше не будет в твоей жизни.

«Схожу, — сказал себе Артем. — Управлюсь вот с делом и схожу».

Он стоял у колодца — позади дома. Боковинка надежного дубового сруба, обогретая солнышком, курилась еле приметным дрожащим парком. И хотя по ночам все еще трещат от забористых морозов деревья, по утрам колючий ветришко пощипывает щеки, а вот покажется солнце — и заплачут сосульки, подплывут в светлых лужицах стоящие на опушке сосенки, и прыткие синицы прилетят испить эту талую студеную водицу. Что там ни говори, а март свое берет!

Сунув в карман варежки, Артем надежно привязал железную «кошку» к длинной пеньковой веревке, змеей извивавшейся на посеревшем, притоптанном снегу, внатрусочку присыпанном воздушными пушинками.

И лишь забросил в колодец «кошку», как из-за дома донесся задорный женский возглас:

— Живая душа в этом тереме есть?

Дрогнули руки, и Артем едва не упустил веревку.

«Она!» — первое, что он подумал. Пять дней, пять долгих дней, таясь от себя, ждал ее Артем. А вот сейчас растерялся. И все молчал, точно не мог разомкнуть побелевших губ. Молчал, комкал в руках жесткую веревку.

Снова полоснуло по сердцу:

— Волшебник, вы где? Отзовитесь!

«Зачем… зачем она пришла? — с яростью подумал вдруг Артем. — Что ей от меня — т а к о г о — надо?»

И — помимо воли — тоже крикнул, не слыша самого себя:

— Здесь я!

Крикнул и склонился над обледеневшим творилом колодца, пропуская между пальцами ускользавшую вниз веревку.

Даже когда гостья остановилась за его спиной и стала сбрасывать с ног лыжи, Артем не оглянулся.

Он лежал грудью на широкой надежной доске, уставясь в сизую тьму колодца, дышавшего в разгоряченное лицо сырой прелью.

— Ведро упустили? — как-то совсем просто, по-домашнему спросила она, подходя к колодцу с противоположной стороны.

— И не одно, а сразу два! — выдохнул натужно Артем, приподнимая голову.

В ту же секунду далекая гулкая мгла гнусаво передразнила его:

— Оно-но-но… да-а!

Артем еще выше задрал голову и чуть не задел верхом шапки ее лица.

— Осторожно, ведь можно и нырнуть!

Взгляды их встретились. Встретились и тотчас разминулись.

«Почему ты сегодня такой сердитый?» — спросили, замирая, ее оробевшие глаза. А его ответили… Что они ответили, его глаза? Наверное, Артем и сам не знал в этот миг, что они могли ответить.

Тут Артему показалось, будто «кошка» зацепила острой лапой дужку ведра, и он, снова наклоняясь над творилом, осторожно потянул к себе веревку.

— Поймали? — горячо, полушепотом проговорила она.

Артем промолчал. И она, покусывая алые губы, решила ни о чем его больше не спрашивать.

Через полчаса, выбившись из сил, Артем присел на край творила. Сбив на затылок тесноватую шапку, вытер со лба залиловевшей рукой липкую испарину.

— Ну ни черта… ни черта, да и нате! — пробурчал он раздраженно.

— Что же теперь делать? — кротко сказала девушка, забыв о своем намерении ни о чем его не спрашивать. Все это время, затаив дыхание, она следила за руками Артема, колдовавшими над срубом колодца.

— Что делать? — Артем снова насунул на лоб шапку, как-то мельком отметил про себя, что ей идет этот лыжный костюм цыплячьего цвета.

А она, в свою очередь, только тут вот заметила, что правая бровь у Артема, изогнутая чуть круче, чем левая, была рассечена шрамом — смешным скрюченным червячком, когда-то, наверно, ярко-пунцовым, а сейчас блекло-розовым.

— Что делать? — опять повторил Артем все так же ворчливо. — В колодец лезть надо… спуститься бы по скобам туда пониже и багром, багром!

— Ну, и в чем же дело? Давайте… — начала было она и осеклась.

Из его до черноты потемневших глаз чуть было не брызнули слезы.

— Да вы… вы издеваться пришли надо мной? Разве не видите… не видите…

И он согнулся в три погибели, едва не касаясь побагровевшим лицом острых колен.

Минуту-другую, словно оцепенев, стояла девушка недвижно, уставясь некрасиво округлившимися глазами в дергающуюся Артемову спину.

Если бы кто-то со стороны глянул на нее в этот тягостный миг, он бы подумал: «Улепетнет! Схватит сейчас свои лыжи, и поминай как звали. И сроду сюда носа не покажет».

Но она не ушла, не убежала. Медленно, словно спотыкаясь на каждом шагу, она обошла колодец. И, чуть помешкав, тихо опустилась рядышком с Артемом.

И сидели они вот так долго, очень долго. А потом он сказал глухо, все еще не поднимая головы:

— Простите… простите меня, пожалуйста.

Помолчав, добавил:

— Тогда… укатили вы на лыжах, а я на четвереньках через всю поляну… до самого крыльца…

Тут он поднял голову, горько усмехнулся:

— Где уж мне теперь, калеке… по колодцам лазать!

* * *

По ту сторону оврага сидел на дереве дятел, старательно долбя еловую шишку, зажатую в развилке.

«Работай, работай! — сказал про себя Артем. — Нам, людям, поясные поклоны положено отвешивать тебе, лесной доктор!»

Снежок уже перестал, забелив от любопытных следы зверей и птиц. А какие только следы не видывал здесь, у ручья, Артем! На водопой наведывались и хитрущие лисы, и трусливые зайчишки, и смелые белки, и сторожкие олени. Случалось, примечал Артем у ручья и следы могучего лося. Под его копытами проваливался и крепкий наст, и ледяной припай…

В лучах солнца, к полдню набравшего силы, оледенелый берег, будто стеклянный, отливал то небесной голубизной, то лазоревым, обжигающим блеском.

По уступам-дорожкам, выставляя впереди себя надежную палку, Артем спустился с кручи к журчащему тоненько ручью.

И справа, и слева ручей был скрыт от мира снежными заносами. А вот здесь, напротив березы, в небо уставились два синих глаза — круглые маленькие озерца. Одно озерцо синее другого, и, как ни всматривайся в эту завораживающую синь приглуби, дна все равно не разглядишь. Зато у второго глазка вода по краям до того светла, до того прозрачна, что видны даже ключи-живуны, бьющие из-под земли. Да и не только ключи, можно различить и золотые песчинки, танцующие над ними.

Подобрав полы полушубка, Артем присел на корточки, чтобы заглянуть под твердый, точно надежный панцирь, снежный карниз, нависший над озерцом.

— Ого, какие норы-промоины объявились! — проговорил, радостно дивясь, Артем. — И травки прибавилось. Вдоль всего бережка зазеленела.

Дятел перелетел на соседнюю с березой сосенку, накренившуюся над оврагом. Пробежал по ее шероховатому стволу сверху вниз, до тонкой скрюченной лапы. Тут он посидел, подумал, а потом как ударит клювом, как ударит! Эта звонкая пулеметная трескотня удивила даже видавшую виды сороку. Сорвалась белобока с орешины и застрекотала.

Артем поднял палку, погрозил длиннохвостой:

— Экая хвастунья, типун тебе на язык!

Улетела сорока. Замолк вскоре и дятел.

«Хорошее у нее имя — Катя, — оставшись наедине со своими мыслями, подумал Артем. — До чего же ловкая! С первого раза подцепила багром ведерко… А я-то за нее тревожился… И веревкой надежно обвязал, и держал вроде крепко, а все тревожился…»

Смотрел на неуемные песчинки, мельтешившие в нескончаемом хоровода, а сам все перебирал да перебирал в памяти простые, с виду пустяковые, но такие волнующие события этого дня.

Вначале девушка долго не соглашалась зайти в избу даже на минуту. А потом, обогревшись у подтопка, дышавшего уютным теплом, не отказалась и от чая. Густой шиповный настой Кате так пришелся по вкусу, что она, осмелев, попросила вторую чашку.

И уже собравшись домой, в поселок, Катя вдруг заметила над кроватью Артема Степкиного чертенка. Чертенок как нельзя лучше устроился в развилке березового сука — хитроумной полочки Артемова изготовления.

— Откуда у вас такое чудо? — воскликнула девушка, комкая в руках белую пуховую шапочку. — Этому бесенку в Москве место… на художественной выставке!.. И добавлю — заодно с полочкой. Честное слово!

— Уж прямо в Москве? — смутился, густо краснея, Артем. — Это все Степка мастерит… сестричка-невеличка. Такая, скажу вам, придумщица!

И тут он не утерпел, взглянул-таки украдкой в Катино лицо, так внезапно расцветшее в доброй, простодушной улыбке…

Артем все еще смотрел в озерко, но уж не видел ни танцующих песчинок, ни нор-промоин под ледяным козырьком, из которых струились журчащие ручейки-колокольчики, ни сочную, ровно озимь, травку. Катю, ее видел Артем в тишайшей, хрустальной глади озерца-зеркальца. От всего волнующего Катиного облика ему почему-то врезались в память ее глаза — большие и круглые, странно большие и странно круглые. И еще зубы — ровные, белые, до синевы белые, с милой такой щербинкой… кажется, на верхнем переднем зубе.

«Эко и распустил ты, паря, сопли… ни дать ни взять — желторотый молокосос! — оборвал себя внезапно Артем и, натужно опираясь о палку, с трудом встал, еле разгибая затекшие ноги. — Глянули б на тебя парни из бригады… засмеяли бы. «Эх-хе-хе-хе, Артемище, Оболдуй Оболдуевич! — непременно так сказал бы коротышка Ватрушкин. — Аль ты всурьез подумал, будто эта московская барышня до потери чувств заинтригована твоим внешним фасадом?», «Ах, ах, пардон, месье! В своем роде вы, безусловно, редкостный экземпляр. И вам, возможно, найдется местечко где-нибудь в закутке музея покорителей этой самой… как ее? Ах да, вспомнила — в музее покорителей дикой целины. Но только — зарубите себе на носу — не в моем фарфоровом сердце!»

И перед глазами Артема вместо Кати уже стоял, паясничая, Ватрушкин, продувная бестия. Закатывая бесстыжие свои очи, играя ямочками на пухлых щеках, заросших колючей щетиной, он с непередаваемым юмором изображал барышню-недотрогу. Да только ли барышень умел передразнивать Ватрушкин? От продувного этого молодца всем доставалось — начиная с директора совхоза, кончая десятипудовой поварихой Глашей-мамашей.

«Успокойся, брат Ватрушкин, не выходи из себя! — усмехнулся Артем, медленно ковыляя к дому по свежей колее, пестрой от перебегавших ее синих, густущих теней, мартовских теней. — Разве я сам не понимаю? Ведь это все блажь одна… одно грустное заблуждение в моей невезучей жизни. Вернее, просто в скучном моем существовании», — поправил он тотчас себя.

И еще раз в мыслях своих Артем обратился к Ватрушкину: «Ты брось зубы-то показывать, а лучше поторопись с ответом на мое письмо. Собираетесь ли с пользой для дела применить мои придумки? Мне, парень, так не терпится знать… мне так, парень, хочется быть вам чем-то полезным!»

Глава шестая

В избе препротивно пахло горелой резиной и клеем Артемова изготовления.

Сидя у окна на низенькой скамеечке, Артем прилаживал заплаты на старенькие Степкины ботики.

Как ни хорохорится март, как ни пугает крепкими морозцами, весна изо дня в день все ярче и ярче зажигает снега. Недалек и тот час, когда зашумят, заиграют овраги, а с гор побегут бурливые, бешеные ручьи. И уж тогда без резиновых бот Степке не обойтись. Здесь асфальтовых дорог пока еще нет, и в самую ростепель даже гусеничные трактора, случается, в грязи застревают.

Артем придирчиво оглядел ботик с круглой заплаточкой на самом носу, у большого пальца, и, поставив его на пол, взялся за другой. Многому научили Артема отец, армия, бесприютные холостяцкие скитания вдали от родимых мест. А ремесло — оно не коромысло, плеч не оттягивает, была бы охота руками шевелить.

«Весну проходит, а по осени… к осени придется новые покупать», — подумал Артем и покосился на Степку. Нынче девчонка работала в первую смену и уж в пятом часу была дома. Неспокойно сидела вот за столом, широко расставив локти, и усиленно грызла черенок ученической ручки. Не мастерица Степка марать бумагу, сразу видно. Битый час мучается, а сама и странички не нацарапала. Да и чего тут писать? Артем, наверно, так же бы вот маялся: не легкое дело отвечать на письмо осужденной за воровство продувной бабенке, когда ты сама подняла бузу против нее и других отпетых мошенников, засевших в столовке! «Лучше бы, конечно, сейчас купить Степке новую обувку, — склоняясь над жалким облезшим ботиком, продолжал свои раздумья Артем, — да придется все же повременить. Поважнее есть дыры в нашем с ней хозяйстве».

Степкины брови, начинавшиеся у переносицы, осыпанной горсткой веснушек, все время были в неутомимом движении. Вот сейчас, круто надломившись, точно два вороных крыла, они взлетели вверх, как бы собираясь парить в поднебесье, да так и замерли. Но замерли ненадолго. Уже в следующий миг они разгладились, и Степкино лицо, потеряв выражение крайнего негодования, затаенной муки, стало прежним — простым, добрым.

Написав несколько строк, она что-то зачеркнула, подумала и еще что-то приписала. А потом шумно и сладко зевнула.

— Я нынче еле раскачалась, — сказала она, бросая на стол ручку. — И подниматься не хотелось, и головушка как в тумане. И на работу пошла с неохоткой… — Тут Степку снова одолела зевота. И вдруг, покусав губы, она прыснула в кулак. — Ой, чуть не забыла! Ну и казус давеча приключился… Подала одному чернобровику с промысла лапшу, а он ложкой по тарелке — туда, сюда — и орет: «А где мясо? Мяса в лапше кусочка нет!» А его сосед по столу — солидный, упитанный дядька — спокойненько неутруждающе говорит: «Что там мясо, молодой человек! У меня вот в щах капусты не предвидится, и то молчу!» Полетела я к повару: «Так и так, Василь Исаич, — и в самой что ни на есть категорической форме заявляю, — никакой мочи нет работать в ваше распрекрасное дежурство. Сплошные жалобы от клиентов! Со стыда сгораешь!»

— Ну, а Василь Исаич? — спросил Артем:

— Ну, а он… а он ничего, проморгался. Закрутил шумовкой в котле и ласково так промурлыкал: «Вы, милая девушка, кулинарному делу не учились, университетов не проходили… И я, как незлой человек, мимо ушей пропускаю ваши некультурные слова».

Артем невесело усмехнулся.

— Скользкий, видать, карась ваш Василь Исаич! Сразу за жабры не схватишь.

Засмеялась и Степка.

— Не карась, а зубастая щука! Мы, комсомолия, на этих днях в стенгазете с перчиком прохватим милейшего повара. Заметку сейчас коллективно сочиняем. Хотя начальство наше в высшей степени категорически против. Но мы от своего не отступимся!.. Да, вот еще о чем не рассказала тебе, Артем. Прочла нынче в московской газете статейку… и прямо признаюсь: вскипятилась! — Степка пристукнула по столу кулачком. — Ну, виданное ли дело, скажи на милость: старательного человека наказали! А он жизнью своей рисковал. Прочти, я газетину принесла.

Степка встала.

— Это маетное письмишко завтра прикончу… Пойду-ка лучше засветло по воду.

— А я же, Степа, принес воды. Два ведра.

— Ты оба ведра выловил из колодца?

— Оба… И карабинчик починил. Теперь уж ведра не будут срываться.

Разминая затекшие ноги, Степка прошлась от стола до двери.

— У нашего двора лыжные следы видела. Кто-то приходил из поселка?

Артем совсем низко склонился над ботиком. Раз-другой ширкнул напильником по рваному краю, зачищая заусеницы. Сказал:

— Человек один… случайно забрел.

Вдруг Степка нагнулась и подняла с пола шпильку. Обыкновенную женскую шпильку для волос. Повертела ее, повертела между пальцами, потом медленно, очень медленно, словно с трудом, подняла веки. И глянула Артему в спину.

Казалось, Степка вот-вот о чем-то спросит его. Но она сдержалась. Еще раз посмотрела на шпильку. И хотя шпилька ей была совсем ни к чему, решительно воткнула ее в свои густущие каштановые волосы.

* * *

Артем в эту зиму не раз спрашивал себя: «Отчего у меня так теплеет на душе, стоит лишь забежать на кордон молчаливому, стеснительному — не в меру стеснительному — Сереге?»

Случалось, мальчишка по два-три часа просиживал у стола, не обронив и словечка, с благоговейным трепетом листая старые комплекты «Вокруг света» и «Всемирного следопыта». А вот поди ж ты — Артему все равно было хорошо! Глянет на чернявого подростка с тонкой гусиной шеей, ссутулившегося над пожелтевшими страницами, и улыбнется. И кажется тогда Артему: о чем только не наговорился он за этот длиннущий вечер с молчуном Серегой. А на самом-то деле, может, и пяти слов не скажет парнишка за весь вечер.

— Здрасте, — молвит Серега, еще в сенях скомкав в кулаке шапку.

— Раздевайся, Серега, — обрадуется Артем живой душе. Как-никак, а целый день сидеть одному наскучит, если даже ты и читал захватывающую книгу.

Серега молча стянет с плеча короткий пиджачишко и протопчется у порога до тех пор, пока Артем снова не скажет:

— Чего стоишь? Проходи, зажигай лампу! Перекусить не хочешь? А то в подтопке миска с похлебкой… горячая, поди, похлебка.

— Спасибо, я только что из-за стола, — пробормочет гость себе под нос. Оправит честь по чести фитиль у лампы, чиркнет спичкой, наденет на горловину стекло, И спросит, поднимая на Артема глаза:

— Я полистаю, Артем Иванович, журналы?

— Листай, Серега, листай.

Затаив дыхание, уткнется мальчишка в старые, почему-то пахнущие валерьянкой журналы, забыв на добрую пару часов обо всем на свете. Артему же будет казаться, что это не Серега, сынишка рабочего с нефтепромысла, а он сам совершает умопомрачительные путешествия в загадочные, полные жгучих тайн страны Востока или Южной Америки. Можно было слетать и на Луну — с разными и часто опасными приключениями, кончающимися, само собой разумеется, всегда помпезной победой дерзких и находчивых героев.

Когда же у Сереги начинались слипаться глаза, он захлопывал подшивку и говорил:

— Домой уж пора. Я еще над алгеброй не потел.

— Чаю попьем, Серега, и тронешься, — улыбнется Артем. — Вон и чайник закипает.

— Когда это вы успели? — удивился мальчишка. — Я и не заметил.

Артем опять улыбнется и потреплет молчуна по голове.

Со временем он стал разговорчивее — этот тихий мальчишечка. Иной раз притопает и от порога с восторгом прошепчет:

— А что я сейчас видел! Видел, как снегири в сугробе купались. Честно!

Заметно смелел Серега в присутствии своих одноклассников, ребят из «зеленого патруля». При них он мог настойчиво упрашивать Артема рассказать о целине. И когда Артем, сам вдруг почему-то оробев, принимался говорить — вначале путано, бессвязно, — Серега уже не спускал с него своих глаз — сейчас таких внимательных, таких по-взрослому серьезных.

Артем все еще не мог забыть их первого знакомства. Оно-то, это случайное знакомство на лесной тропе, и возбудило в Артеме интерес к пареньку.

Раз как-то в слякотный, очень слякотный, декабрьский денек Артем неожиданно наткнулся неподалеку от ручья на сидевшего на корточках мальчишку в ушастой шапке. В ногах у него распласталась пушистая елочка, слегка припорошенная снежинками, тоже пушистыми, еще не успевшими растаять.

— Ты что здесь вытворяешь? — задыхаясь от гнева, вскричал Артем. И что есть силы стукнул палкой о землю. Артему подумалось, что это он — сорванец — погубил молодое деревцо.

Но мальчишка даже не обернулся на окрик. Припадая на больную ногу, Артем вплотную подошел к нему. Паренек поводил красными дрожащими пальцами по ершистой веточке и все молчал и молчал.

Тогда Артем нагнулся, поднял мальчишку за плечи. Ну, ты чего? Или беда какая стряслась?

Тот помотал головой. И, кулаком смахнув с ресниц крупные слезы, со вздохом протянул:

— Елку… и у кого рука не дрогнула?

И он снова провел кулаком по глазам.

На рукаве веснушчатого мальчишки Артем и увидел тогда зеленую повязку с красной стрелой — точь-в-точь такие же стрелы рисуют на бортах почтовых грузовиков.

В эту минуту Артем не стал расспрашивать мальчишку о его загадочной повязке. А просто позвал его к себе в избу — отогреться, попить горячего чайку.

Лишь позже узнал Артем о школьном кружке любителей природы и «зеленом патруле». Душой патруля был, оказывается, Серега. Не кто-то другой, а он, выдумщик Серега, и повязку такую необыкновенную придумал для патрульных — защитников леса. Ребята в школе им просто-таки гордились. Еще бы: Серега один, без чьей-либо помощи, за какие-то полгода задержал около двадцати «врагов» зеленого друга. Среди задержанных было трое взрослых. Вот вам и тихий мальчишечка!

Само собой разумеется, Артем обо всех этих Серегиных делах узнал от ребят. Сам же председатель патруля не любил хвастаться.

Сегодня Серега заявился к Артему не один, а с девчуркой в серой нейлоновой шубке.

— Это Нина, Артем Иваныч! — сказал Серега, знакомя Артема с длинноногой девчонкой. И, все еще стоя у порога, с жаром проговорил: — Рассудите меня с ребятами, Артем Иваныч! Вот эта самая Нина попросилась в наш патруль, а мои гаврики наотрез против! «Не девчачье, кричат, это дело!» А я не согласен! Вы не смотрите на нее, будто она с виду слабая и беззащитная… Правда, Нина? Она, знаете ли… она по осени…

— Ну что ты замолол, Сережка! — вспыхнула тут девчушка опаляющим румянцем. — Оставь, прошу тебя!

— Да вы что у порога митингуете? — пришел на выручку Нине Артем. — Ну-ка, кавалер, поухаживай за девушкой! Помоги-ка ей снять шубу.

— Это я-то кавалер? — так и прыснул Серега. Он повернулся к девчонке, но та оттолкнула его локтем.

— Вот еще!

«Ну и ну, ну и Сергунька мой! — подумал весело Артем. — Его нынче прямо-таки подменили… Ох уж этот женский пол!»

Артем так и не узнал, чем же отличилась по осени Нина, красневшая ни с того ни с сего, прозванная в школе «трусихой номер один». Не поведал Серега и о своем походе в метель в Соловьихин квартал к прирученной им оленихе Ольке.

Они просидели весь вечер за столом, попивая шиповный чай с вкусными Степкиными сдобнушками, не спеша толкуя о разных разностях. Например, о чуде-чудаке Илье Ильиче, школьном учителе математики, не умеющем отличать сороки от вороны, о разрушительных силах тихоокеанских цунами. Поговорили о предстоящей облаве на волков и также о волшебной красоте Карнакского храма в Египте и о грандиозном, захватывающем дух, строительстве на Енисее.

И лишь перед уходом домой, держа в руке шапку, Серега сказал, потупясь:

— Артем Иванович, какое же ваше слово? Ребята так и отрезали: если Артем Иваныч за, то ладно уж, примем Нинку в патруль!

Артем развел руками.

— А при чем тут я? Вы сами решайте. Я посторонний человек.

— Вы — и посторонний? Не-ет! Мы вас с Антипычем президентами нашего патруля считаем!

— Ну, если уж вам так не терпится знать мое мнение… То я — безоговорочно за! А ты, Ниночка, докажи этим храбрецам…

— Артем Иваныч, так она ж осенью доказала… Разве я вам не говорил? — вскричал обрадованно Серега.

Но в этот миг Нина стремглав выбежала в сени, и «кавалер», махнув на прощанье рукой, помчался догонять свою застенчивую подружку.

Глава седьмая

Он бешено защищался — этот щуплый мальчонка. Под жухло-серым бугром, изрезанным полозьями салазок, еще вчера, наверно, сверкавшим, жгучими искорка» ми молодой пороши, копошились такие же сорванцы, бросая в защитника «высотки» снежные комья.

Снежки летели на горку один за другим. Но щуплый малец в распахнутой шубейке ловко от них увертывался. Нет, он не только увертывался, но еще успевал хватать из-под ног отсыревший снег, комкать его запунцовевшими ручонками, будто кипятком ошпаренными, и метко пулять тяжелые ядра в осаждавшего «высотку» «противника». Отступать ему было некуда: горка упиралась в глухой забор, за которым в ряд выстроились осокори, доставая седыми, словно дымившимися, вершинами низкое и тоже жухло-серое, как и снег, небо.

— Эй ты, ничейный сын! Сдавайся! — выкрикнул большеголовый шкет, подкравшись к подножию горки. И запустил в отчаянного мальца плотным, отливающим синевой комом.

Метко пущенный снежок угодил мальчонке прямо в лицо. Он покачнулся, зажал руками нос.

— Ура, ура! — заголосили внизу ребятишки, бросаясь на штурм горы.

Но ее защитник, похоже, еще не собирался сдаваться. Проворно отскочив к забору, он выпрямился, затравленно глянул вниз. Из разбитого носа капала алая густая юшка. Другой бы на его месте изошелся дурным криком, а этот даже не пискнул. Сбив назад налезшую на глаза заляпанную снегом шапчонку, он зачем-то сунул дрожащую руку в карман шубейки. А преследователи — вот они — уже совсем близко.

— Назад! Назад, грачата! — крикнул тут Артем, наблюдавший со стороны за мальчишеской баталией.

Ребятишки, и вправду похожие на драчливых грачат, разлетелись кто куда. На горке же остался только тот — с разбитым носом. В руках у него — снежок. Последний его снежок, с таким трудом вытащенный из кармана шубейки. По снежному кому расплывались красные пятна, но мальчонка упорно их не замечал.

— Иди-ка сюда, слышь! — сказал Артем храбрецу, останавливаясь напротив горки.

Мальчонка не сдвинулся с места. И все комкал и комкал в красных своих ладонях розоватый снежный шарик.

— Ну! — повторил Артем. — А я-то думал, ты герой!

«Герой» провел ребром руки под носом. Тоненько пропищал:

— Драться не будешь?

— Выдумал! — засмеялся Артем. — Нам с тобой нечего делить.

Мальчишка еще раз старательно вытер нос. И вдруг, присев на корточки, скатился на пяточках с горки. Скатился прямо Артему под ноги.

Артем нагнулся, застегнул на нем шубейку. А потом легонько приподнял пальцем острый мальчишеский подбородок. Синюшное личико. Сивая прядка волос, рогом торчащая из-под шапки с распущенными ушами, такие же светлые, еле приметные брови, словно прочерченные пунктиром. И васильковые, не по годам умные, внимательные глаза.

Нашарив в кармане полушубка платок, Артем осторожно, старательно принялся стирать с лица пострела засохшие сгустки крови. У «героя» на глаза навернулись слезы, но он терпеливо молчал, моргая ресницами.

— Теперь порядочек, — ободрил Артем мальчонку, пряча платок. — Как тебя звать прикажешь?

— Игошка я, — выдохнул тот с облегчением, едва Артем оставил его в покое.

— А сколько тебе годков, Игошка?

Мальчонка непонимающе уставился на Артема.

— Лет сколько тебе?

— Пять и еще один.

— Значит, шесть?

— Ага, шесть. А придет лето, мне будет семь. — И тут Игошка впервые улыбнулся.

Ни Артем, ни Игошка не заметили перебегавшей дорогу молодой женщины в белом халате. А она, зябко ежась, направлялась к мим.

— Мажаров, как тебе не совестно! — краснея от возмущения, закричала женщина и дернула Игошку за руку.

Мальчонка испуганно рванулся в сторону. И доверчиво прижался к Артему.

— Зачем же вы так? — стараясь казаться спокойным, спросил Артем.

У женщины в халате теперь не только щеки зарделись, но и крупная, с фасолину, родинка на солидном подбородке.

— А с ним, с этим Мажаровым, сладу никакого нет! Я целый час искала, с ног сбилась… который уж раз убегает из детсада. Сломал, озорник, лопаточку — и со двора.

— Зачем же ты, Игошка, лопатку сломал? — положив на Игошкины плечи большие свои руки, спросил Артем.

— Я не ломал, она сама…

— Да, сама! — перебивая мальчонку, снова закричала голосистая воспитательница. — Другие ничего не ломают, другие дети как дети, а этот… со всеми ссорится, дерется!.. Вот полюбуйтесь — опять ему нос расквасили!

— Ах, ты еще и дерешься! — удивился Артем, еле сдерживая улыбку.

Игошка запрокинул назад голову, пытаясь заглянуть Артему в глаза.

— А зачем они дражнятся? — морща припухший нос, пробурчал Игошка. — У них у всех папы… и дражниться можно? Да?

Ища сочувствия у Артема, детсадовская воспитательница развела пухлыми руками:

— Этот Мажаров, знаете ли, взрослого заговорит!

— А где ваш детсад? — помедлив, спросил Артем. — В том доме через дорогу?.. Пойдемте, я провожу вас с Мажаровым. Ты, Игошка, пойдешь в детсад и будешь слушаться старших…

Игошка молчал. Но за Артемову руку уцепился крепко. И до самых ворот приземистого одноэтажного зданьица не выпускал ее.

Воспитательница шагала крупно, по-солдатски, размахивая правой рукой. Игошка и Артем еле за ней поспевали. Она так спешила, что, подойдя к калиточке детского сада, забыла даже сказать Артему «до свидания».

Но Артем, все еще не отпуская от себя мальчонку, неторопливо проговорил, глядя прямо в глаза женщине:

— Этот ваш Мажаров все-таки славный парень, что там ни говорите! Не нужно только его излишне опекать.

И видя, что воспитательница опять вся вспыхнула, он мягко, почти весело улыбнулся.

— А лопатку… я вам сделаю. Найдется подходящая доска, две смастерю. Или не верите? На той неделе занесу.

Потом наклонился к Игошке. Тот смотрел на него пристально-пристально, не моргая, как бы собираясь что-то сказать.

— Давай руку. А теперь беги!

— А ты ко мне… еще придешь? — еле слышно прошептал Игошка. Глаза его потемнели, они не казались теперь васильковыми.

В горле у Артема запершило. Уже не глядя на Игошку, он проговорил — тоже негромко — глуховато и отрывисто:

— Приду. А как же? Непременно приду!

Глава восьмая

За детским садиком стоял небольшой флигелек с голубыми узорчатыми наличниками и таким же голубым крылечком. На этом крылечке с витыми балясинами, наверно, было удобно сидеть летними вечерами влюбленным.

Артем сощурился, что-то вспоминая, а потом, помешкав, свернул к голубому крылечку. Поднявшись на верхнюю ступеньку, постоял, отдышался. Здесь можно и присесть на десяток минут. Глядишь, ноги и отойдут.

«Теперь от Старого кордона до поселка рукой подать, — думал Артем, блаженно привалившись спиной к перилам широкой скамейки. — А вот пацаном был… километров пять приходилось лесом бегать. Да что там пацаном! Перед уходом в армию… вот когда начала шириться наша Тайнинка. Как наладили в соседней долине нефть добывать, ну, и затюкали в Тайнинке топоры! А сейчас и не узнать поселка. Уж городом прозывается. Припоминаю, сказывал отец: «При дедушкином родителе тут, в междугорье, посреди леска десяток рыбачьих избенок от злого глаза таились. Тогда-то, слышь, и прозванье поселку дали — Тайнинка».

С этого высокого крылечка Артему видна не только смирная Волга — белое, пустынное поле в чадной дымке, не только площадь, застроенная в последние годы все больше кирпичными двухэтажными зданиями, но и тянувшиеся в сторону промысла — по безлесому пологому взгорью — уютные, ровно игрушечные, финские домики. Старых крестьянских изб почти совсем не видно. Они стыдливо жмутся друг к другу в противоположной стороне, в низинке — в Дунькином курмыше. И давным-давно отошла к праотцам бедовая шинкарка Дунька, привечавшая пьянчуг, а вот на тебе… Дунькин курмыш и по сей день живет!

С карниза дома сорвалась слезливая сосулька. Сорвалась и со стеклянным звоном обрушилась на опрокинутую вверх дном железную бочку в палисаднике. С заледенелых веток яблоньки, стоявшей чуть подальше бочки, тоже капало. Тяжелые капли дырявили и дырявили глянцевитый снег под деревцом.

Нет-нет да и налетал ветер. И тогда ветки яблони тоненько позванивали. Случалось, с той или другой веточки отваливалась ее ледяная оболочка, и на снегу под деревом, кроме темных ноздрястых дырок, появлялись крестики… точь-в-точь как отпечатки птичьих лапок.

Артем расстегнул два крючка на полушубке. И долго копался, прежде чем вынул из нагрудного кармана грубошерстного пиджака засаленный брезентовый бумажник.

«Еще разик прикинем для порядка предстоящий расход, — сказал он себе, вытягивая из бумажника четвертушку листа из ученической тетради. — Перво-наперво: приглядеть Степке демисезонное пальтишко. А то она вся обносилась. За полсотню вряд ли подходящее купишь. А дороже… дороже шести десяток и мечтать не мечтай. И как-никак еще придется потратиться на стол. Надо ж ее порадовать! Восемнадцать годков… самая что ни на есть расцветная девичья пора!»

Покашливая, Артем достал из бумажника сберегательную книжку с загнутым уголком. С тех пор как по осени заявился домой на кордон, Артем и в руки не брал сберкнижку. Зачем? Пенсию целиком отдавал Степке на еду, одежка-обувка пока не износилась… А чего еще ему надо?

Отогнув ногтем загнувшийся уголок, Артем полистал книжечку. Крякнул. И заработки ведь были немалые, а на «черный день» откладывал крохи. Да разве он когда думал о каком-то «черном дне» в своей жизни? Здоровый, сильный волжский парень? Не умел Артем дрожать над рублями. Надо было и старику отцу посылать, и одеться хотелось… нельзя же всю жизнь армейскую шинельку трепать! Ну, и всякие непредвиденные траты случались. Мало ли разных залетных стрижей прикармливать приходилось? Начитаются дома разных книг про соблазнительные путешествия, забросят под кровать учебники и тайком от родителей на поезд. Спросишь: сколько тебе, работничек, годков? А он презрительно так сощурится да нос кверху задирает, будто норовистый жеребенок.

Одного такого, детдомовского, недели три не отпускал от себя Артем. Как его звали? Колькой, Тимошкой?.. Да, да, Тимошкой. Вместе с Артемом поднимался ни свет ни заря, едва лишь восток начинал плавиться в розовеющей дымке. И целыми днями, какой бы жгучий зной ни одолевал, маялся на тракторе подле Артема. А в сумерки, всласть накупавшись в тихом Тоболе до гусиных мурашек, разводили они костер и подолгу, как равный с равным, толковали о смысле жизни, о кучно рассыпанных звездах по черному, как печное чело, небу. «Дядя Артем, а им, звездам, видно, зябко в жутко студеной выси?.. Смотрите-ка, как они дрожат и жмутся друг к другу», — сказал однажды далеко за полночь Тимошка и сам, зябко ежась, приткнулся худеньким плечом к Артему.

Все еще мыслями своими находясь там — в далекой-далекой от Волги степи, ставшей ему второй родиной, Артем спрятал в нагрудный карман бумажник. И подумал: «Вначале зайду в магазин и приценюсь. Пальто надо выбирать на вырост. Сорок восьмой размер придется брать».

Спустился с крыльца. Постоял, тыча палкой в пупырчатый ледок лужицы, поджидая вразвалочку шагавшего вдоль порядка парня в модном коротком пальто.

— К магазину… кажись, в ту сторону? — спросил Артем, когда тот поравнялся с ним. — И еще — до библиотеки далеко?

— А вам, па-азвольте спросить, — парень так врастяжку и сказал «па-азвольте», — что, собственно, нужно? В этом процветающем граде два магазина… Должно быть, из передового колхоза нагрянули деньжата сорить? — И его такие чистые, такие наивные глаза чуть сузились, залучились насмешечкой.

Артем добродушно сказал, тоже слегка щурясь:

— Не совсем угадали, молодой человек. Из самой заволжской глухомани занесла сюда нелегкая.

— Разве уж и там прослышали про здешние длинные рублики? — у парня слегка приподнялись соболиные брови.

— Прямо сказал один доброхот: «Там, слышь, в Жигулях, денежки сами в карман прыгают!»

— Враки все это! Треп! Меня в эту дыру после техникума сунули. Посудите сами: сотнягу в месяц не зашибаю. А скука! Единственное развлечение — охота. А заявишься на танцульки в сарай… так здесь клубик окрестили — обратно же тоска зеленая! Приклеишься к местной девице, а уж блюстители морали орут в микрофон: «Юноша в клетчатом пиджаке! Не прижимайте к себе девушку, танцуйте на положенном расстоянии, иначе мы вас выведем!» Мило, не правда ли?

Парень оглядел Артема с головы до ног.

— Ежели намерены вначале завернуть в промтоварный нефтяников, то вы показали верно своей симпатичной клюкой: площадь пересечете — и налево. Ну, а если в кооперативный — продовольственно-промтоварно-керосиново-скобяной… то сюда, направо, за углом. Да, вам еще и просветительный центр потребовался? До него сотняжка шагов. Но, во-первых, он с трех открывается, а сейчас только одиннадцать, а во-вторых, по средам там выходной. Или нынче не среда? Извините — вторник. — Парень снисходительно ухмыльнулся. — Признаться, тоже порой в храм культуры заскакиваю… к одной местной просветительнице. Доложу, смазливая фея… с горящими кошачьими глазами.

«Неужели кривляка-свистун о моей лыжнице лепечет?..» — подумал, хмурясь, Артем. И с нескрываемой неприязнью глянул франту в глаза.

— Было так приятственно с вами… это самое, перекинуться, — сказал путано тот. — Да топать надо. Будьте!

Припадая на левую ногу, Артем зашагал через площадь.

И тут ему внезапно вспомнился один тишайший сентябрьский вечер. Пятигорск. Санаторий. Еще не включали света, и в палату через открытую балконную дверь начинали осторожно вползать теплые сумерки.

Артем не видел лица своего соседа по койке — бритоголового капитана, участника Отечественной войны, под Берлином потерявшего ногу. Тот сидел к нему спиной, опершись кулаками в помятую постель. За два долгих месяца пребывания в санатории Артем привык и к его неуравновешенному характеру, и к его лицу в страшных рубцах. С этим когда-то веселым запорожцем война обошлась особенно жестоко.

Как раз в тот самый тишайший вечер не очень-то обычно разговорчивый капитан и прочитал на память глуховатым, прокуренным вконец голосом «стишок одного доброго хлопца» (перед тем между тремя жильцами палаты шел горячий спор о теперешней молодежи).

Как они начинались, эти волнующие, стучащиеся в самое сердце стихи «доброго хлопца»? Артем морщил и морщил лоб, но вспомнить — вот досада! — никак что-то не мог.

«Да, вконец запамятовал, — с сожалением подумал он. — А ведь все знал… Записать бы тогда еще надо. Ох, и подходящие они, стихи эти, к вертихвосту повстречавшемуся. «Они не пашут и не строят»… Так, так… Ну, а дальше?»

Артем даже остановился посреди площади, все продолжая понукать свою память. Одно четверостишие он все-таки припомнил:

Им наплевать на все на свете,

Эстрадным мальчикам земли:

На русский снег, на русский ветер,

На горький путь, что мы прошли…

…Поднимаясь по отлогим железобетонным ступенькам крыльца промтоварного магазина, Артем подумал: «В библиотеку я уж в другой раз… если после такой смелой вылазки сдюжу. А в школу к ребятам заверну. Любопытно же: что у них там за уголок живой природы?» И еще подумал о том, что его больше всего волновало, пока отдыхал на чужом, на диво гостеприимном крылечке, хотя изо всех сил и старался не признаваться себе во всем этом: «А не сладко, видать, мальцу без отца. Да и мать, похоже, не из прилежных. Застегиваю на нем… на Игошке-постреле, шубейку, а пуговки-то… где есть, а где — не обессудь. Эхма!.. Беру его за руку, а она крохотная, холодная… льдышка льдышкой. А пока шли до садика, отогрелась. Живой человек! И не только отогрелась, а ровно через ту крохулю и к моему сердцу тепло пошло… Или тут мое воображение чересчур распалилось?»

У дверей Артем постоял, пережидая гуськом выходивших из магазина шумливых девчонок в грубых спецовках. Одна из них — маленькая, верткая, — уколов Артема откровенно смелым взглядом, сказала громко:

— Во, девчонки, с усами! С таким и целоваться одна блаженность!

— Разуй гляделки-то: он хромой! — полушепотом проговорила последняя, с белым мазком на виске.

— А с хромым лучше, дура! Котовать не будет! — так же громко ответила верткая. И все три девки озорно рассмеялись.

Артема точно кипятком ошпарило. Он даже не помнил, как вошел в магазин.

Глава девятая

— Сто леших в пятку! — выругался Антипыч, оглядываясь на ковылявшего за ним Артема. — Придется перекур делать. Из-за этой самой охоты, язви ее в душу, обезножел, как некормленый мерин. Истинное слово!

Артем покосился на стройного, поджарого Антипыча, на его разбойничью бородищу, но ничего не сказал. Лишь про себя усмехнулся: «Ох, и хитер же ты, старый леший! Самому ничего не стоит полсотни километров отмахать, а тут — на тебе — обезножел! Меня жалеет, разве не понимаю!»

К невысокой заледенелой скамеечке при дороге первым подошел Антипыч. За скамейкой стоял клен, похожий на трехрогий навильник, навильник сказочного великана.

Это могучее дерево Артем помнил еще с детства. Даже в нестерпимо знойные июльские дни под густущей листвой клена усталый путник всегда находил желанную прохладу. Артем же клен этот старый любил как-то неизъяснимо пылко. Особенно пригож он был в сентябре, когда от маковки до нижних ветвей начинал просветленно-мягко полыхать стоязыким кострищем. Возвращаясь под конец дня из школы, Артем еще издали весь расплывался в улыбке, едва замечал за березками-свечками кудлатую огневую вершину могучего старца.

Только скамеечка в те отроческие Артемовы годы под кленом не стояла. Да и позже ее не было, когда он шатался изредка в поселок на холостяцкие вечеринки.

— Ты, парень, оглох?.. Дай-ка сюда палку, — сказал Антипыч подходившему Артему.

— А разве ты мне что-то говорил? — вопросом ответил Артем.

— Якар-мар! Он еще спрашивает! — проворчал в бороду Антипыч, беря из рук Артема палку.

Тонкий ледок, будто стальной броней заковавший скамейку, под ударами палки трескался и осколками стекла со звоном разлетался в разные стороны.

— Всего лишь полдень, а уж морозец сопли марту подбирает! — опять проворчал лесник.

Варежкой, обшитой мешковиной, он старательно сгреб со скамейки последние льдышки. Кивнул Артему:

— Присаживайся!

Артему отмотала руки его ноша, и он в первую очередь положил на скамейку бумажный сверток, перевязанный крест-накрест бечевкой.

То же самое сделал и Антипыч: он вначале поставил на край скамьи клеенчатую сумку. И уж потом оба они сели рядышком. Старик тотчас полез в карман за кисетом, а ссутулившийся Артем, кивнув на его сумку, спросил:

— Ты тоже, Антипыч, с покупками?

Тот ответил не сразу. Скрутил «козью ножку» из косо оторванного газетного лоскута, развязал цветастый кисет с крупчатой, едучей махрой. И лишь после первой — долгой — затяжки с усмешкой протянул:

— Еще прошлым летом у одного запойного пьяницы пять томов Ключевского сторговал… Три-то он кому-то раньше промотал. Ну, я и наказывал нашему кооператору привезти из Самарска недостающие книги. Нынче захожу, а он мне: «Неделю ждет тебя твой Ключевский».

— По-прежнему без очков обходишься? — поинтересовался Артем.

— Глаза мои, Артемушка, зорче подзорной трубы! Этого самого Ключевского — хочешь верь, хочешь нет — запоем… ночь могу за ним напролет просидеть. Я теперь историческими увлекаюсь. Вторую книгу «Петра Первого» все никак не подстерегу в библиотеке.

Антипыч снова жадно затянулся.

До чего же хорошо посидеть с другом в лесу! Особенно с таким бывалым следопытом, как Антипыч. Ты еще только-только начинаешь догадываться, что по ту сторону тропы в колючих кустах шиповника промышляет какая-то пичуга. Догадываешься по легкой посорке на снегу. А он, друг твой, пичугу эту уж давным-давно высмотрел. И все выжидал удобного момента… А когда момент подоспел, он легонько толк тебя локтем в бок: не прозевай, мол, гляди в оба!

Ты замираешь, напрягая зрение. Тянутся минуты. А может, не минуты, а считанные секунды! Никто этого не знает! И вот награда за терпенье. Из чащи выпорхнула, смешно так просвистев, птица. Свист негромкий, можно подумать, что в кустах сидит дотошный малец и время от времени, приложив к губам ключ, дует в него.

Кто же этот свистун? Ну конечно, свиристель! Временный, зимний наш гость. Пригож ты, ничего другого не скажешь, неунывающий свистун! Рыже-бурая шубка, рыжий задорный хохолок на голове. А крылышки, до чего ж они красивы, когда ты их распускаешь, перепархивая с ветки на ветку. Горящие угольки-пятнышки на концах крыл даже издали бросаются в глаза.

— Обыкновенно в середине зимы свиристели дальше на юг отлетают, — шепотом промолвил Антипыч. — А эту зиму всю здесь прозимовали. Лето удалось урожайное на ягоды, корму всякого вволю осталось к зиме. Тут тебе и рябина, и шиповник, и к тому же калина с бересклетом… Ешь не хочу!

Повертел свиристель головкой, глядя на незваных пришельцев, свистнул раз-другой и, сорвавшись с ветки, полетел в глубь леса. Ныряюще-волнист был его легкий полет.

— Я тоже собираюсь в библиотеку, — сказал Артем. — За зиму все книги прочел, какие дома были.

Оживились чуть сощуренные стариковы глаза. Проворные пальцы смяли издымленную цигарку. Нога старательно втоптала в снег окурок.

Поглаживая ладонью поясницу, Антипыч встал.

— Засиделись мы с тобой. Пора и топать. Да и времечко не летнее. Как бы ты не застудился из-за этой моей пустяшной болтовни.

Кивнул на скамеечку под кленом, на которой они так хорошо посидели. Добавил:

— Твой родитель, Артемушка, скамеечку приспособил в таком удобственном месте. Как раз за год до своей кончины. Помню, сказывал: «Пригоже, Антипыч, местечко для передыха и всяких жизненных размышлений».

И оба пошли дальше. Вблизи Старого кордона дорогу им перепорхнула стайка снегирей. Антипыч присвистнул.

— Якар-мар! Дня два на глаза мне не попадались. Признаюсь, подумал: отлетели на север снегири. Ну, да все равно днями снимутся. Что там ни говори, а уж к теплу дело движется.

— Антипыч, а как охота? — спохватился вдруг Артем. — Что же ты не хвалишься?

— Охота? — переспросил лесник. — Славная, скажу тебе, потеха была… хотя и помаялись.

Вышли на поляну.

— Завернешь? Наливочкой рябиновой угощу! — предложил старику Артем. — А то ведь тебе еще шагать да шагать.

— Нет! — отмахнулся тот. — Прямиком к себе направлюсь. Там, чай, старуха заждалась… Помучились, скажу тебе, порядком. Зато под корень… волчицу в логове с тремя щенятами, матерого самца. И еще пару переярков в Шелудячем овраге.

Антипыч, пожав Артему руку, свернул на тянувшуюся по окрайке поляны тропу.

Словно до изнурения обессилев, Артем с трудом поднялся на крыльцо. Ноги его, похоже, совсем отказывались слушаться. Постоял он, глядя с завистью вслед старику, шагавшему легко, споро. И вдруг, назло своей слабости, задорно и властно прокричал:

— Эге-ге-гей!

Оглянулся лесник.

— Не забудь, Антипыч… послезавтра будем тебя ждать! Устроим пир на весь мир! Лады?

— Лады! — донеслось в ответ. Старик тоже махнул рукой и снова зашагал к стоявшим по ту сторону поляны соснам. В неярком, сумеречном свете этого хмурого денечка сосны казались черными, точно их, на потеху себе, леший вымазал печной сажей.

Глава десятая

Артем остался доволен своей работой. Три лопатки — разве не здорово! — удалось ему выкроить из обрезка березовой доски. Сухую, прямо-таки звонкую эту дощечку он приберегал для полочки под Степкины причудливые самоделки.

Бросив истертый лоскут наждачной бумаги в стоящий рядом сундучок с разными столярными инструментами, Артем выпрямился. И рукавом фланелевой ковбойки неохотно так провел по рябому от градинок пота лбу. Пока пилил и стругал, он весь вспотел.

Кажется, даже в ту безрассудно-горячую пору, когда по двое, а то и по трое суток приходилось трястись на грохочущем тракторе, оставлявшем позади себя развороченные пласты — ей-ей железной — землицы, кажется, даже в те веселые деньки так не изматывался Артем.

Вернувшейся с работы Степке он и словечком не намекнул о своей вылазке в поселок. Скрыл от нее и недомогание. Но нынче утром Артему стоило большого труда приневолить себя встать с постели. Ныли ноги, не разогнуть было поясницу…

«Авось разломаюсь, — думал Артем, скрючившись у рукомойника в три погибели. — Лежать хуже. Лежачего и бить легче. Да и слово свое… как его не сдержишь, когда он, Игошка этот самый, на тебя такими глазами смотрел?»

Еще раз проведя рукавом рубашки по багровеющему лицу с запавшими щеками, Артем облизал шершавым языком губы. И потянулся к одной из лопаток, поставленных в ряд у оконного простенка.

«Придется завтра Степке докучать… пусть уж занесет в детсад игрушки, — думал он, улыбаясь через силу. Пальцем провел по черенку лопатки: не осталось ли где острой занозы-иглы? Гладкий черенок так и просился в руки. — Играй, Игошка, на здоровье. Копай снежок, строй запруды. Скоро такие ручьи побегут!..»

Легкий стук в окно, как бы осторожное царапанье кошачьих коготков по стеклу. Вздрогнул Артем, вздрогнул, точно от пушечного выстрела. Поднял к окну настороженные глаза и снова вздрогнул.

У завалинки стояла Катя, улыбаясь во все разрумянившееся лицо.

Артем не знал, что ему делать: то ли радоваться нежданному Катиному приходу, то ли досадовать.

А Катя все улыбалась и улыбалась. И такой открытой, манящей была эта ее улыбка, ждущая ответной улыбки, такой искренней доверчивостью лучились ее округло-мягкие, с золотинкой на самом дне глаза, что Артем помимо воли замахал ей рукой, той, в которой держал детскую лопатку, замахал, приглашая зайти в избу.

Когда же Катя затопала каблучками по крыльцу, когда она звякнула щеколдой сенной двери, Артем ахнул. На полу стружка, мусор, заставлен немытой посудой стол… Кругом беспорядок, кругом кавардак!

Смахнул Артем опилки, наждачную пыль с колен. И, опираясь руками о подоконник, встал. Но не сделал и четырех шагов, как перед глазами ходуном заходила изба… Ощупью доплелся до кровати. И лишь присел, а тут — и Катя через порог.

— Здравствуйте, Артем! С морозцем вас! — Пошаркала подошвами меховых ботиков о половичок и с веселой непринужденностью прибавила: — Шла к вам и все любовалась горами.

— Здравствуйте, — не сразу ответил Артем. — Будьте как дома.

Катя сняла голубоватое пальто с дымчатым меховым воротничком, повесила на гвоздь такую же дымчатую меховую шапочку, слегка растрепала завитушки темно-пепельных волос. И, повернувшись к Артему, сказала, все так же мило улыбаясь:

— У вас вкусным чем-то пахнет.

Крупно шагнула на середину избы, увидела изжелта-белые, с виду такие хрупкие лопаточки.

— Да вы, Артем, не только волшебник. Вы еще и мастер-неломастер…

И осеклась. Враз как-то побелела Катя лицом, а в глазах заметалась тревога — искренняя, неподдельная. А еще через мгновенье она уже стояла перед Артемом на коленях, оглаживая ласковыми прохладными ладонями его пылающие жаром щеки.

— Артем! Ну что еще с вами стряслось? Вы простыли? Да говорите же, говорите!

— В поселок вчера, — с трудной одышкой проговорил Артем. — А оттуда… еле ноги приволок.

— Вам надо лечь. Непременно надо лечь.

Артем чувствовал себя неловко. А Катя, как ни в чем не бывало, стащив с ног Артема валяные коты, бережно уложила его в постель. А потом так же бережно укрыла лоскутным стеганым одеялом.

— Аптечка у вас дома есть?.. А чаю согреть? — оживленно тараторила Катя, отыскивая в оклеенной ракушками шкатулке пакетик с таблетками аспирина. — Между прочим, разве у вас нет электричества? Вот странно!

Артем проглотил таблетку, запив ее глотком тепловатой воды. И, взяв Катю за руку, попросил ее посидеть.

Но Кате не сиделось. Она решила затопить подтопок, поставить на плиту чайник. Ей и самой хотелось выпить стакан горячего, очень горячего чая.

— Возьмите за подтопком… вон в том месте… кусок бересты, — сказал Артем, уже догадываясь, что Кате, видимо, никогда в жизни не приходилось ни топить печи, ни готовить обед в столь простых — деревенских — условиях. — Когда зажжете бересту, то под дрова, под дрова ее… где лучина. А вначале вьюшку откройте.

— Какую вьюшку? — рассмеялась Катя, не умевшая долго ни тревожиться, ни сердиться. — Вот не знала, что печки топить — дело сложное!

Улыбнулся страдальчески и Артем.

Наконец Катя затопила подтопок, поставила на плиту пузатый чайник с черным носиком. А потом, довольная своей работой, села на табурет возле кровати.

— Для кого, Артем, вы такие симпати-рассимпатичные вещицы смастерили? — спросила Катя, подхватив с пола лопатку. — Гляжу вот — и самой хочется… в детство хочется вернуться. У меня у маленькой редко когда были игрушки.

Артем скосил в сторону глаза и увидел Катину щеку, освещенную солнечным лучом, заглянувшим в окно. Не странно ли, правда? Небо, пока Артем сидел у окна, как и вчера, сплошь было затянуто беспросветно серой мглой, которая, казалось, так и провисит над землей до скончания века. Но вот сейчас… Откуда оно вдруг взялось, желанное, солнце? Игривый лучик нежно касался Катиной щеки, золотил еле приметный пушок, вспыхивающий искорками, ласкал тонкую, снова зарозовевшую кожу.

— Вы спрашиваете: кому я смастерил эти лопатки? Ну, конечно, пострелятам. Кому же еще, Катя, они нужны? — сказал он негромко, снова смущаясь. — Дети… они ведь такие занятные, правда?

— А у вас детей не было? — Катя положила на пол лопатку. — Возможно, я излишне любопытна? И, возможно, вам полезнее полежать молча?

— Мне лучше стало… И секретов у меня нет никаких… Просто я как-то не удосужился жениться, хотя уж вот двадцать семь стукнуло. То служил в армии — в танковых частях, то сразу же после демобилизации на целину… Мы всем взводом махнули в эти необжитые края. Там тоже не до любви как-то было. Ну, а потом… потом не повезло мне, Катя. Это случилось года через три, когда уж нормальная жизнь стала налаживаться. Гнали в марте со станции новые трактора. Восемь машин благополучно прошли по льду речушки… вполне благополучно, а моя — последняя — провалилась. Целый день мучились… уж не помню, сколько раз нырял в ледяную воду, чтобы тросом зацепить трактор. А он, этот проклятущий трос, все лопался и лопался, как гнилая веревка…

Артем замолчал. Отвернулся.

— Не надо, не говорите больше об этом, — попросила Катя и отряхнула с юбки тугие невесомые колечки стружки. А потом вдруг коснулась узкой нервной рукой Артемовой головы. — Вашим волосам, Артем, любая девушка позавидует. Такие они у вас… ну, будто из золота.

Все еще не поворачивая своего лица к наклонившейся над ним Кате, Артем, отходя сердцем, прошептал не без смущения:

— А меня мать в пшенице родила. Пшеница, слышь, высокая да спелая стояла…

Тут как раз забулькал, закипая, чайник на штате, и Катя, вскочив, бросилась к подтопку. А потом они пили чай вприкуску с сахаром. Рачительная Степка мельчила неподатливо-синие рафинадные кома на крохотные сколочки. Кате в диковинку было такое чаепитие. Положишь твердый остроребрый кусочек сахара на язык и тянешь, тянешь из чашки густой, наваристый шиповный настой. Ей, Кате, также пришлись по вкусу и Степкины лепешки на гусином сале.

Когда Катя застилала газетой приставленную к изголовью кровати табуретку, чтобы поставить на нее чашки и сахарницу, Артем сказал:

— Минуточку, Катя… газетку эту покажите-ка мне.

Заглянул Артем в разворот листа, а потом, бережно сложив газету, попросил положить на этажерку, а вместо нее взять со стола другую.

— Что-нибудь интересное нашли? — спросила мимоходом Катя.

— Случай один описан… как молодой летчик… кажется, из Львовского аэропорта, полетел в сельскую больницу с ампулами консервированной крови. — Артем глянул на белую Катину руку, державшую чайник. Неужели все это не сон, а самая настоящая явь? Неужели на самом деле несколько минут назад эти тонкие пальчики ворошили его спутанные лохмы? — Прилетел парень в село на своей «стрекозе», покрутился, покрутился, а садиться нельзя. На посадочной площадке сено только что скопнили. Что тут делать? А он знал: кровь позарез нужна в больнице, там человек при смерти. Ну, и рискнул летчик. Рискнул своей жизнью: отыскал в другом месте за селом зеленую полоску земли и повел машину на посадку.

Катя разлила по чашкам чай, села рядом с Артемом на другую табуретку. Сказала:

— Слушаю, Артем.

— Я, похоже, развез?.. Ну, я короче буду… — почему-то заторопился вдруг Артем. — В общем и целом, самолетик при посадке перевернулся вверх тормашками, но парень остался жив. Ампулы целы. Лишь воздушный винт сломался. Больная была спасена. На летчика же обрушились громы и молнии.

Артем потянулся было к чашке, но предупредительная Катя сама подала ее.

— Спасибо, — кивнул Артем. Отпил с жадностью глоток, второй. Чуть помешкал и опорожнил сразу полчашки. — Меня, Катя, возмутила эта история. За что честного человека наказали?

Улыбаясь, Катя укоризненно покачала головой.

— Смотрю на вас, Артем, и поражаюсь. В армии были, на этой самой целине… хлебнули горя. А рассуждаете, как ребенок. Ну честное слово! Только не сердитесь, хорошо? — Помолчав, продолжала спокойно: — Разве можно на все так бурно реагировать? Об этих разных… ну, неполадках, что ли… часто пишут. И я ничего не вижу в этом странного, Артем. Жизнь есть жизнь. Неужели я должна лить слезы только из-за того, что какой-то там чин областного масштаба выстроил себе на казенные деньги виллу? Пусть другие, кому положено по службе, вправляют мозги хапуге! А у меня своих неприятностей целый короб. — Катя помолчала. — Когда-то, Артем, я такая же была, как и вы… горячая головушка. И тоже за правду горой стояла…

Катя наклонилась и снова стала обирать с подола юбки какие-то соринки.

В подтопке уютно так потрескивали дрова, в круглые глазки пунцовеющей чугунной дверки бушующее пламя отбрасывало на изжелта-белые половицы перемигивающихся зайчиков. И эти резвые зайчики на полу с каждой минутой набирали силу, все более ярясь и алея.

Настал тот час, когда солнце, обойдя поляну, скрылось за домом, клонясь к словно засахарившимся вершинам Жигулей, и в окна начинал уж литься — пока еще робко — предвечерний синеющий свет.

— Возможно, Артем, вы не раз спрашивали себя: ну, чего привязалась ко мне эта… странная особа? Правда, спрашивали? — Горько усмехнувшись, Катя на миг глянула на Артема. — А я… а мне трудно даже вам объяснить. Когда я в первый раз вас увидела… на залитой солнцем снежной поляне с милой доверчивой белочкой… Мы ведь тогда, в первый раз, так мало поговорили. Но я сразу потянулась к вам. Чем-то необыкновенно чистым, притягательным повеяло тогда от вас. — Катя прижала к щекам холодные ладони. Прижала плотно-плотно. — Я как на исповеди перед вами. А потом, после второй встречи… у колодца… Не обижайтесь, пожалуйста, но тут я поняла, что между нами есть что-то общее. С вами неласкова была жизнь… Но и со мной она жестоко обошлась.

Катя смолкла. Посидела-посидела, все еще не отнимая ладоней от горящих пятнами щек, и вдруг встала.

Она прошлась по избе — от кровати Артема до легкой ширмочки, обтянутой сине-зеленым лапчатым ситчиком. Остановилась у этажерки с книгами.

— Мне, Артем, даже вот какая черта в вас нравится: вы совершенно нелюбопытный. Вы ни разу не спросили меня: кто я, что я… Тогда доложу о себе сама: библиотекарь местной библиотеки. Мать-одиночка. Замуж не собираюсь.

Катина рука безотчетно скользнула по корешку толстой книги с тисненым названием «Лесоводство». Опустилась на другую полку и снова поднялась, поправила прическу.

— Не правда ли, Артем, странная особа к вам ходит? — спросила Катя полушутливо, полусерьезно. И вдруг ахнула: — Ой, что я наделала! Лопаточку раздавила…

Подняв на Катю глаза — добрые и смирные, готовые простить многое, — Артем сказал:

— Экая важность! Надо вам будет — десяток сделаю таких лопаток. Вот только поправлюсь.

— Ну что вы… зачем же так много? Думала попросить у вас одну для сына. — Катя остановилась перед Артемом. — Ой, какая же я…

Артем не дал ей договорить.

— Вы, Катя, упрекнули, будто я нелюбопытный… А мне так хочется расспросить вас про сына.

И, заглянув Кате в глаза, он смутился, дернул себя за ус.

— Ох, уж этот сын, Артем! — Катя хрустнула пальцами. — Я столько с ним натерпелась. Мальчонке в июне всего семь исполнится, а он растет таким неслушником! Чуть ли не каждый день на него жалуются то детсадовские нянечки, то квартирная хозяйка. А вчера даже сама заведующая выговор мне сделала. Оказывается, днем сын сбежал из садика и дрался на улице с ребятами. — Катя потупилась. — И день ото дня все настойчивее и настойчивее спрашивает: «Где мой папа? Почему у других есть папы, а у меня нет?» А я не могу… поймите меня, Артем, не могу и слова про того… которого я любила, которому я верила и который… Наверное, страшно слышать такое от матери, но скажу: порой я готова ненавидеть своего же сына… ненавидеть за то, что я родила его от человека, разбившего всю мою жизнь.

У Кати заломило в висках, на глазах выступили злые слезы.

— Не надо, что вы… разве можно на себя наговаривать всякое? — не на шутку встревожился Артем. Помолчав, добавил: — И на сына… ваш Игошка… по-моему, славный парень!

— Вы знаете моего Игошку? — Катя растерянно заморгала ресницами. По щеке ее медленно скатилась дрожащая слеза. — Артем, вы меня пугаете…

— А мы с ним вчера в поселке познакомились. Игошка ваш один сражался против… целой ватаги сорванцов.

Катя хотела что-то возразить, но вдруг насторожилась. За стеной, в сенях, скрипнули половицы.

— Это Степка, — проговорил Артем.

И правда, вскоре в избу вошла в шубейке нараспашку Степка, на ходу стаскивая с головы линялый, изношенный свой платчишко. У порога, окинув взглядом Катю и Артема, она внезапно замерла. И стояла, вся какая-то настороженная, пугливая, забыв даже сказать «здравствуйте».

— Степа, познакомься: это Катя. Она в библиотеке работает, — проговорил Артем как можно веселее. — Теперь нам с тобой все лучшие книги обеспечены.

Замолчал, заметив, как Степка сердито взмахнула платком.

Катя сама подошла к растерявшейся девушке.

— Здравствуйте, — и первой протянула руку. — Рада познакомиться с Артемовой сестричкой.

Не поднимая стыдливо полуопущенных век, Степка шнырнула взглядом, точно затравленный зверек, по белой тонкой Катиной руке, благоухающей дорогими духами, и мгновенно сунула за спину свои шероховатые красные руки. И там, за спиной, так сцепила между собой, что никакая сила не могла бы их расцепить.

— Здрасте, — еле размыкая губы, с хрипотцой прошептала Степка.

Катя повернулась к Артему:

— Поправляйтесь… Я как-нибудь еще забреду.

Снисходительно-вежливо кивнув Степке, она добавила:

— По-моему, брат ваш прихворнул. Вы последите за ним.

Степка опять воровато метнула свой быстрый взгляд — теперь уж в сторону Артема, но ничего не сказала. Тяжело сопя, она принялась стаскивать с себя латанную тут и там шубейку. Когда же обернулась к вешалке, то сразу смятенно отпрянула назад. Катино модное пальто, ее изящная шапочка — все это еще больше смутило бедную Степку! Скомкав ненавистную ей сейчас шубейку, она бросилась к подтопку. Там-то и сунула ее в угол за вязанку дров.

Артем сказал:

— Не забудьте, Катя, лопаточки для вашего сына.

Катя покачала головой.

— Нет, я не возьму. Вы уж сами вручите их Игошке.

— Ну, тогда… тогда вы с ним приходите к нам.

Артему хотелось сказать Кате что-то еще, да он постеснялся Степки. Но вот глаза их встретились, и Артем спросил: «Ты правда с Игошкой придешь?» — «Да, правда», — не моргнув, ответила Катя.

И она направилась к выходу.

Степка, боясь, как бы гостья не натолкнулась на что-нибудь в темных сенях, побежала вперед открывать двери.

— До свидания, Степа, — выйдя на крыльцо, кивнула Катя.

— Ага, и вам того же, — молвила Степка. И вдруг, порывисто шагнув вперед, положила на руку гостьи, туго обтянутую кожаной перчаткой, что-то совсем невесомое.

— Что это такое? — смешалась Катя.

— А это ваша шпилька. Это когда вы прошлый раз у Артема были… я с полу ее подняла. — Степка вдруг смело, открыто глянула Кате в лицо. Глянула дерзко-насмешливыми зелеными глазами. И, ничего больше не сказав, хлопнула дверью.

* * *

Накануне Степка принесла Артему из Тайнинки увесистый пакет. Письмо это было из далекого целинного края.

«Артем Иванович, здравствуйте! Вы, наверно, уж забыли свою ученицу «Крошку Марго», с которой столько хлебнули горя! А ежели помните, то спасибо. Я же вас никогда — всю жизнь — не забуду! И написала б вам давно, да адреса вашего не знала.

В декабре того года, когда с вами случилась беда, я из «Восхода» уехала. Не подумайте, будто испугалась трудностей и удрапала с целины. Нет! Я просто перекочевала (меня отпустили честь по чести) в новый комсомольский совхоз. Помните, как я жалела, что не застала настоящей целины? И вот попала в только что созданный совхоз «Марс». Верно, романтическое название? Теперь я всем родным и знакомым так начинаю писать: «Привет с Марса!»

Нам с другой девчонкой, Лизой, сразу же дали ДТ-54. От радости чуть до неба не подпрыгнула! Трактор был почти новый, ремонт требовался небольшой, и мы его к марту кончили. За нами закрепили плуг, дисковую борону и лафет.

С каким нетерпением ждала я звонкую ту весну!

Выехали в степь рано: кое-где в низинках еще таился чахлый снежок. Признаюсь, волновалась… На экзаменах, когда десятилетку кончала, и то была спокойнее! Представьте себе: среди опытных трактористов мы, две девчонки невзрачные, казались кутятами. А они, эти бывалые, тертые калачи, снисходительно подтрунивали над нами, пичужками (так прозвал нас один глазастый верзила, Сашка). Ну, в общем, ничего, не обижали.

Последнюю ночь перед началом работы я и глаз не сомкнула. Такая глупая! Вы меня здорово поднатаскали, а вот нате: волновалась страсть как. Может, потому, что предстояло пахать дикую землю, которой еще никогда не касался лемех плуга? И еще, должно быть, потому, что все мы здесь собрались незнакомые друг другу.

«Встанет в борозде машина, увидят парни — засмеют до слез!» — думала я, ворочаясь с боку на бок. А за стенами вагончика ветер студеный скулил. И на сердце еще тоскливее становилось. Вдруг слышу шепоток с соседних нар: «Не спишь, пичужка?» — «Нет, — отвечаю тихо, — не сплю. А кто это?» — «А это я, Сашка. Ты там что, замерзла?» — «Ага, шепчу, замерзла. Ветер все тепло повыдул из вагончика». — «Хочешь, — спрашивает Сашка, — приду, согрею?» Зло меня взяло. Тут о работе переживаешь, головушка от разных страхов пухнет, а у него — на тебе! — баловство на уме. «Знаешь, — говорю как можно спокойнее этому Сашке, — заруби-ка себе на носу… и другим таким же ухажерам передай: если кто из вас сунется когда ко мне или Лизавете… звездану чем попало! Что под руку попадет! Уяснил?» — «Уяснил, — бормочет. — Одного не пойму: чего это ты о Лизке стараешься? У нее своя голова на плечах». Ну, я ему тоже и на это ответила… Только зачем… зачем я вам-то все это рассказываю?

Пришел рассвет. Не помню, как позавтракала впопыхах, как бросилась к машине. Солнце только-только начало проклевываться у кромки горизонта… такое еще в дымке, малиновое. А кругом — как море — степь. И вот уж ты плывешь на грохочущем тракторе, словно на корабле. И корабль этот послушен тебе, тамбовской девчонке, твоим мозолистым рукам.

Вы же, Артем Иванович, сами знаете, какая это прелесть! Над головой — жаворонок. Прохватывающий ветерок приносит запахи… До чего ж они волнующи, эти целинные весенние запахи! И хоть петь я не умею, а самой так хочется на всю степь загорланить эдакую зажигательную, комсомольскую!

Нет-нет да и оглянусь назад. А за плугом — вот они — развороченные дегтярной черноты пласты чернозема. Будто слитки чугунные. Душе петь хочется!

Первая смена у меня прошла без приключений. Только диски все забивало: земля-то еще влажная. Диски очищала ломиком. Но он короткий, и я разбила себе в кровь руки. А тело все ныло! Слезла с трактора и еле до вагончика доплелась… столетняя старуха, да и на тебе! Понимаю, с непривычки это, а досадно. Вон парням — им хоть бы что!

Через неделю моя напарница Лизавета бросила трактор. «Не желаю, говорит, больше в грязи и пыли мучиться! Что хотите со мной, то и делайте!» Я ее и так и сяк уговариваю, а она — ни в какую! Даже разревелась, дура. Ну, ее в учетчицы и определили. А бригадир отзывает меня подальше от вагончика, крутит цигарку и спрашивает, глядя в сторону, точно цветочками на бугорке заинтересовался: «А как ты, Маргарита Сидорина?» — «Что, спрашиваю, как я?» — «Завтра твоя очередь реветь? — говорит он. — Ежели так, то я сразу других хлопцев на ваш трактор поставлю. Приезжал директор, упредил — есть резерв». Я так впилась в бригадира глазами… так впилась, что у этого дядечки и язык к нёбу прилип. Махнул он рукой, крутанул назад и зашагал, спотыкаясь, прочь. Кажется, даже матерился сквозь зубы.

В сменщики дали мне Витальку Кошкина. Наши смехачи этого стеснительного, как девчонка, паренька, зимой лишь окончившего тракторные курсы, сразу же прозвали «Кошечкой». А он, бедняга, смущается. Ну, я ему посоветовала: «Три, парень, к носу, все пройдет!» И еще я ему, этому славному Витальке, сказала: «Работай, старайся, а на смехачей длинноязыких не обращай внимания. Погогочут да и перестанут!» Между прочим, с Виталькой у меня столько хлопот было! Он там пашет, а я переживаю: ладно ли у него получается? Ну точь-в-точь, как вы со мной мучились!

Но только, знаете, и у меня не все гладко получалось в ту первую мою весну в нашем новорожденном «Марсе». Как-то раз трактор засел в солончаке. Так засел, что и плуга не видно.

Звать на помощь ребят не решилась. «Совсем, думаю, со света сживут колючими насмешечками». Что делать? Отцепила плуг и давай тросом дергать. Дергала, дергала — ни в какую! Приехала в табор поздно. Отозвала в сторону Сашку лупоглазого, говорю: «Сашенька, так и так…» А у самой опять глаза намокли. Но Сашка, представьте себе, ничего. Не усмехнулся даже. «Не тужи без нужды, Крошка Марго, — тут они уже все меня стали так звать. Сама виновата: как-то проговорилась Лизавете, как меня в татем «Восходе» в шутку звали, ну и она рада стараться, всем раззвонила! — Не тужи, — продолжает Сашка, — и не горюй. Завтра за милую душу вытащим твой плужок. Не с тобой первой такое случилось». И обнимать меня лезет. Ну, я его, бесстыжего, по ручище хватила: «Не лапай, медведь! Не твое!» Сашка только усмехнулся. В общем-то, он парень товарищеский!

Вернулась к вагончику, а Лизавета на смех меня поднимает: «А где у тебя, передовая трактористка, плуг? Неужто потеряла?»

И опять я всю ночь заснуть не могла. Такая стыдобушка!

А Лизавета вредная, все больше и больше с насмешками разными ко мне стала приставать.

Я же, Артем, изо всех сил старалась. Вы мне верите, правда? Но больше нормы у меня никак не получалось. Спрашиваю парней: «На каких скоростях пашете?» Отвечают: «Когда на второй, когда на третьей». Представьте себе, и я тоже. Почему же тогда у меня так мало получается? Даже мой сменщик Виталька и то меня догнал. А Лизавета знай себе издевается: «Ты, Крошка Марго, мало каши ешь! Переходи-ка в поварихи, сразу поправишься! И времени свободного девать некуда. Заварила баланду и дуй себе в степь подснежнички любимые собирать!» Но я эту Лизавету ко всем чертям посылаю. А сама знай себе стараюсь.

Правда, цветы я слишком даже обожаю. Я всегда, как увижу на загонке подснежники, останавливаюсь и бегу к ним. У меня не хватает духу наезжать на цветы трактором. По-моему, для этого каменное сердце надо иметь.

Иной раз остановлю трактор, вскарабкаюсь на кабину. А потом встану, оглянусь вокруг… сердце так и защемит… до того-то привольно! А воздух, воздух, Артем!

Ну, а радость какая: вот лишь вчера перед тобой лежала нетронутая испокон веков земля, поросшая скудной, одичалой травой, а сейчас всюду вокруг черная ровная пашня. Борозда к борозде. И на этой земле уродится хлеб. Нужный людям хлеб. Хлеб, который в поте лица добывала и я вместе с другими. И еще бешенее колотится сердце в груди, и такая буйная радость тебя захлестывает, что хочется в этот миг обнять весь белый свет!

Как-то к нам из треста приехал агроном. В тот день на соседней со мной загонке пахал Сашка. «Ну, думаю, этому молодцу краснеть не придется. Он по две, а то и по две с половиной нормы в смену дает. А вот уж мне… мне и краснеть, и потеть придется». Посмотрел агроном на мою пахоту — глубокая, ровная, потом на Сашкину. Тот, оказывается, лишь слегка землицу царапал. Ну, а потом собрание было. Приезжий агроном Сашулю с перчиком продрал, меня же всем в пример поставил: «Хотя она, ваша Сидорина, и мала росточком, зато руки у нее золотые!» Слушаю, а сама как в огне… и радостно мне и как-то стыдно.

Ой, Артем Иванович, а ведь я, кажется, вовсю разошлась! Уж полночь, поселок наш спит, и рука моя начала каракули выводить. Буду закругляться.

Расскажу еще только о Витальке. С этим моим тихим старательным парнишечкой осенью приключилась беда. После ночной смены решил Виталька чайник на костерке подогреть. А комбинезон нечаянно утром бензином облил. Когда спичкой-то чиркнул, одежонка и вспыхнула на нем… Всю зиму Виталька пролежал в больнице. Я ему все яблоки носила (мне из дома присылали). Сейчас Виталька поправляется.

Поселок наш растет. Выстроили детясли, школу. В этом году возьмемся за клуб. Не подумайте, Артем, что у нас все как по маслу катится. Трудностей всяких ой-ей как много. И равнодушные, и черствые люди, и хапуги разные еще не перевелись. Я с такими беспощадно воюю.

В эту осень непременно поступлю в заочный техникум механизации. Я твердо решила никогда не уезжать с целины.

Лиза-Лизавета, между прочим, закрутила голову верзиле Сашке. Под Новый год справляли свадьбу. Первую молодежную свадьбу на нашем «Марсе».

Артем, когда увидите на небе Марс — с таинственной такой красниночкой, вспомните Крошку Марго. Я-то о вас все время думаю.

Напишите подробнее о своем здоровье, обо всем обо всем. И еще о Волге. Хотя я никогда не видела вашу голубоокую красавицу, но я ее полюбила. И Жигули тоже. Вы всегда о них с такой душевностью говорили.

Поправляйтесь скорее!

С приветом, ваша ученица Маргарита Сидорина».

Глава одиннадцатая

Артем опустил на грудь руку с письмом. Сколько раз за эту неделю читал и перечитывал он помятые листики из ученической тетради в косую линейку? Читал, перечитывал, вспоминал…

Кажется, это было в начале октября. Не ко времени ливанули дожди — косые, зыбучие. Трое суток трактористы отсиживались в щелявом вагончике, продуваемом из конца в конец гнилым, полынно-горьким ознобным ветром. Вылезали в туманно-хлюпкую мокрядь только по необходимости. В двух шагах от прочерневшего, исхлестанного дождями вагончика свободно можно было завязнуть по колено в чавкающей липкой грязище.

Доедали последние заплесневевшие ковриги двухнедельной выпечки. Кипятили мутную дождевую воду в котелке, соорудив посреди вагончика, как пещерные жители, самодельный таганок. На дрова пришлось изрубить двухъярусный топчан.

Согревались обжигающим кипятком, бурлившим белым ключом, рассказывали по очереди отчаянно веселые небывальщины.

А потом как-то вдруг в ночь раззвездило. Спелые, по кулаку, звезды усыпали весь до жути неоглядный небосвод. От пронзительно-трепетного сияния было светло даже на земле.

— На ясную погодку потянуло, мужики! — сказал, зябко ежась, угрюмо-молчаливый парень, все эти трое суток мертвецки проспавший на верхней полке.

Наутро из-за стеклянно-пустой светлоты горизонта выкатился преогромный, будто по заказу выкованный, раскаленный диск.

Коротышка Ватрушкин, известный на весь совхоз зубоскал, глядя на восход, ликующе загорланил, воздев к небу грязные свои пятерни:

— Светило, ты ли?

И вот в тот как раз брызжущий солнцем нежаркий денек, кажется, к обеду, когда злые, изголодавшиеся парни сушили на скрюченных колючих будыльях татарника постиранное кое-как бельишко, с центральной усадьбы и приползла оказия с продуктами. Гусеничный трактор, меся твердеющую грязь по чуть обдутой ветром дороге, притащил на прицепе долгожданный фургончик. Но из фургона, кроме подслеповатого завхоза со старомодным пенсне на породистом носу, выпорхнула еще и рыжая девчонка в ватнике с чужого плеча. На ногах у нее алели босоножки.

— Ты что, дочка, к тетке на пончики прикатила? — подозрительно ласково спросил Ватрушкин растерявшуюся девчушку, сразу же, едва она спрыгнула на землю, по щиколотки завязшую в грязи. И, обернувшись к загоготавшим парням, сбившимся в кучу, неунывающий коротышка озорно подмигнул нахальными своими глазищами. — Признавайся, честной народ, чья это крошка?

— Хватит тебе зубы щерить, обормот! — проворчал, пыхтя и отдуваясь, тщедушный завхоз, волоком таща из фургончика мешок с картошкой. — Это я вам подмогу привез. Вместо того летуна… Приветствуйте и трепещите перед женским существом: Маргарита Сидорина!

Прощелыга Ватрушкин и тут с издевкой простонал:

— Крошка Марго! Подойди ко мне, малютка, и я прижму тебя к своей пылкой груди!

Бледнея, девчурка с ужасом в остановившихся глазах озиралась на гогочущих, улюлюкающих парней.

— Перестаньте, необразованные неучи! — Завхоз попытался утихомирить расходившихся ребят. — Мы в свое время ручки у женщин целовали. Ручки целовали и священным огнем…

Вдруг у этого странного чудака свалилось с носа пенсне. И он замолк, моргая безволосыми веками, тщетно пытаясь поймать ускользающую шпагатину с дрожащими стеклышками.

— Мы тебе вот что предписываем, очкарик, — загорланил, выходя вперед, угрюмый парень с недобрыми глазами, с завидным усердием проспавший всю непогоду. — Забирай свою крошку назад. У нас пока тут детсада не открывали!

И снова заржали одичавшие вконец жилистые эти молодцы.

Тогда-то вот, грубо толкнув разошедшегося парня, твердо встал на его место Артем. И веско отчеканил:

— Кто вздумает… ну хоть раз пикнуть, словом задеть эту Сидорину… со мной будет иметь приятный разговор. Потому как она теперь моя сменщица.

Парни сразу притихли. А молчун, глубоко засунув в карманы руки, с равнодушным видом направился к вагончику, что-то насвистывая.

Подняв на Артема ничего не видящие от слез глаза, Крошка Марго попыталась было заговорить, но не могла вымолвить и слова.

Спокойный же с виду Артем, как бы ничего не замечая, взял девчушку за руку и повел к фургону. По дороге спросил:

— Вещички-то у тебя есть какие?

— Е-есть, — не сразу сказала Крошка Марго. — У меня саквояж с бельем и… зонтик еще.

— Не густо, — хмыкнул Артем. — А как насчет сапог?

Девчонка мотнула головой.

— Ладно уж, сапогами для начала я тебя своими обеспечу. У меня выходные есть. А потом что-нибудь придумаем. — Артем помолчал. — И еще, кроме сапог, мой тебе совет в придачу: держись гордо. Губы бантиком, а хвост трубой!

…Артем снова перебрал странички бесхитростного письмеца. Какое надо иметь сердце, чтобы через эти вот торопливые каракули заразить другого своим волнением? Кто скажет, какое?

И он еще долго лежал недвижно, то заглядывая в самые отдаленные уголки кладовой памяти, то раздумывая над своим, нерадостным настоящим, то стремительно уносясь в будущее. Оно, это Артемово будущее, рисовалось ему труднопроходимым, порожистым, с полыхающими восходами и упруго бьющим в грудь ветром. Он, русский парень, не привык к путям протоптанным и легким!

Тут Артемовы глаза остановились на ершистом чертенке, удобно расположившемся в развилке березового сучка над кроватью. Казалось, плутоватый бесенок уже давно исподтишка лукаво подсматривает за Артемом.

— Приветик, малыш! — сказал весело Артем, по-приятельски подмигивая. — Какие новости в преисподней? В самом главном Черном доме? Надеюсь, меня там еще не ждут?

Хитрущий дьяволенок, как и всегда, отделался молчанием. Многозначительным молчанием.

— Н-да, — обескураженно протянул Артем. Помолчав, с вызовом прибавил, потрясая кулаком: — Можешь передать в свою чертову канцелярию: без боя я не сдамся! И вообще я не собираюсь еще покидать эту грешную… и такую хорошую землю!

Наконец Артем, не торопясь, перегнул вдвое тетрадочные листы и, так же не торопясь, вложил их в конверт с видиком на благодатно-тишайший заливчик, по которому плавали нагулявшие жирок тупоносые кряквы.

Когда он сунул письмо в книгу, лежавшую на табурете в окружении пузырьков и пакетиков с лекарствами, в избу вошла сухопарая, вся какая-то гнутая старуха. Толстая клетчатая шаль, свисавшая с плеч до колен, не могла скрыть угловатости ее нескладной фигуры.

Вошедшая истово, с поклоном перекрестилась в передний угол на портрет бородатого старца с непокорно вскинутой головой и пронзительно-сверлящим вопрошающим взглядом — великого Толстого. А выпрямившись, степенно огляделась по сторонам.

— С миром тебя, племянничек! — зычным голосом протрубила старуха. Ее совиные глаза, встретясь с настороженными глазами Артема, блаженно затеплились, будто скудные лампадки. — Чай, тетку-то родную не совсем еще запамятовал?

И она сбросила с головы тяжелую шаль.

— Здравствуйте… тетушка, — не сразу сказал Артем, узнавая в пожилой крепколицей женщине старшую материну сестру. Тут он и вспомнил, кстати, как зовут ее. — Снимайте пальто, тетка Аксинья.

— Нет уж, племянничек, разоблачаться мне не с руки. Я к тебе на мимолетный часок, — все так же зычно продолжала пришедшая. — Давно, по осени еще прослышала: возвернулся, мол, Артем, покойной Аринушки сынок… Возвернулся не при здоровье, а навестить-то… сам знаешь: снега какие были. Ни проехать, ни пройтить.

Тяжело ступая, тетка прошла к подтопку. Чуть придвинула к постели табуретку и опустилась на нее, по-мужски положив на колени мосластые, крупные руки.

Артем никогда не испытывал ни малейшей приязни к тетке Аксинье. Кажется, и мать его, такая несхожая характером со своей родней, не питала большой любви к «няняке» Аксинье. Редко наезжала к бедной сестрице хозяйственная Аксинья, еще реже наведывалась в Жигульцы Аринушка. Артем же бывал в Жигульцах лишь дважды. Раз мальцом он ездил с матерью в родное ее село на свадьбу. Тетка Аксинья выдавала замуж дочь — такую же сухопарую, несуразную, как и она сама, девку. А второй раз — уже парнем, за полгода до призыва в армию.

В то лето тетка Аксинья по соседству со своим пятистенником ставила второй дом — для сына, колхозного зоотехника, собиравшегося жениться. Прижимистая Аксинья скликала в Жигульцы всю трудоспособную родню в помощь двум ледащим, по дешевке нанятым плотникам. Пришлось поехать на подмогу и матери (отец с Артемом целыми днями пропадали в питомнике).

А спустя недели полторы в Жигульцах случилась большая беда. Сорвавшимся со сруба последним, верхним бревном был насмерть убит Аксиньин муж — бессловесный, не приметный ничем человек — и тяжело зашиблена Артемова мать. Мать пролежала в больнице около месяца, но лучше ей не стало. Она просила лишь об одном: «Отвезите меня домой, дома мне, я знаю, полегчает».

Через два месяца матери не стало.

На тетку Аксинью, невозмутимо-спокойную и властную, приехавшую в Тайнинку на похороны сестры, ни отец, ни Артем не могли смотреть без душевного содрогания. Вот с тех-то пор Артем и не встречался ни разу со своей на удивленье неистребимой временем теткой.

А она, прочно утвердившись на застонавшем табурете, не теряла зря времени. Колючим, цепким, осудительным взглядом ощупывая все, что попадалось на глаза, с притворным вздохом процедила:

— Чтой-то, племянничек, не узрела… не узрела чтой-то богатствий, тобой привезенных.

— Богатствий? — удивился Артем. — Каких это?

— Неужели ты зазря спину гнул на этих, прости меня, владычица, пустопорожних землях? — Аксинья всплеснула руками. — Выходит, ты, касатик, за спасибочко болезню там себе неизлечимую нажил! Кому ты, калека ледащий, теперь такой-то нужен?

Артему вдруг стало жарко. Он откинул с груди, заходившей ходуном, одеяло. И мельком подумал, не без отвращения глядя на корявые, прямо-таки железные теткины руки: «А такие лапы, не дрогнув, задушат кого угодно».

— Что же ты молчишь, касатик родненький? — уже сладненько пропела гостья. — А я так рвалась к тебе, так рвалась! На попутной машине с Миколкой примыкалась. Сыночек-то меня будет ждать у магазину… дочке пьянину покупает. — Совиные глаза Аксиньи снова умильно замаслились. — У этого моего Миколки… чай, не забыл брата? Это ему тогда мы дом-то ставили… не дом, скажу тебе, а полная сахарная чаша. По коврам ходють, даром что не велика должность зоотехника.

И Аксинья выжидательно поджала жесткие землистые губы.

«Даже не верится, чтобы мать и эта… карга были от одних родителей, — думал в это время Артем, совсем не зная, как ему дальше продолжать разговор с теткой. Да и стоило ли вести его? — Они всю жизнь были разные: ненасытно жадная, жестокосердная Аксинья и веселая, добрая мать. Родные сестры — чужие друг другу люди».

Артем подавил вздох.

— Не думай себе: бесчувственная тетка! — закачала головой Аксинья. — Разве не понимаю: близок локоть у молодца, да не достанешь. Теперь бы, поди, на аркане тебя, племянничек, не затащили в худые те земли. Вот умные люди, учись, никогда не рвутся… ни туда, ни на стройки разные надрывные. Эх-хе-хе, горюшко ты мое! И кто, спроси, во всем виноватый? Да бестолковый твой голодранец, отец. Аринушка, кровинка родная, всю жизнь с ним бедовала, и ты вот тож… некому было образумить, научить парня копеечку к копеечке сколачивать.

— Верно, некому, — в тон тетке жалостливо протянул Артем, пряча под приопущенными веками озорно блеснувшие глаза.

— Чай, вот сердце бы вынула да тебе, племянничек, отдала, — захныкала Аксинья, поднося к сухим глазам кулак. — И как теперь жить-то собираешься, горемыка? — Она наклонилась слегка вперед. — И эта, приживалка-то… и надо ж было ему, бестолковому твоему отцу, хомут на шею вещать! Об этой трещотке толкую… твоей нареченной сестрице. Как она, не забрюхатела еще? Хе-хе-хе… дело у обоих у вас молодое. Ноги, мне сказывали, не ходють у тебя. Ноги-то ногами, а кровь-то, кровь свое берет.

— За Степаниду не советую тужить, тетушка. Девушка она честная, — спокойно, необыкновенно спокойно проговорил Артем. — А насчет моих ног… набрехали вам. Ходят ноги. Это я на днях простыл малость.

И Артем, сбросив с себя одеяло, молодцевато приподнялся и сразу опустил ноги в стоявшие у кровати валяные коты. А потом встал, слегка опираясь на палку.

Аксинья вытаращила свои немигающие совиные глаза. Высокий, статный стоял перед ней парень, которому так впору был этот синий лыжный костюм.

— А мне баяли, — забормотала было Аксинья, как-то поспешно поднимаясь с табурета и на всякий случай пятясь от Артема, будто от привидения, — баяли…

Поперхнувшись, замолчала.

— И насчет богатства… ты тоже маху дала, — все так же спокойно сказал Артем, слегка наступая на опешившую совсем гостью. — Какой же дурак выставляет свои богатства напоказ?

— Дело калякаешь, дело, — приходя в себя, запела Аксинья. — Где ж оно у тебя, кровинка родная, богатство-то? Уж не клад ли ты в басурманских землях сыскал?

— Не без этого, — продолжал невозмутимо Артем, опять наступая на тетку и с каждым шагом все ближе и ближе тесня ее к порогу. — А иначе зачем бы я туда поехал?

— И-и, Артемушка, племянничек мой бесценный, — совсем гнусаво замурлыкала старуха. — Ты уж по секрету… мне одной, только мне… И не единой больше душе… шепни, куда ты припрятал клад-то? Не дай бог, да случится с тобой беда… на этот только случай.

Стукнув об пол палкой, Артем рассмеялся.

— Шалишь, не выйдет по-твоему! Раньше сама окочуришься! И вот уж погуляю на твоих похоронах! Вот уж погуляю!

Остолбенела старуха. Выкатились из орбит немигающие, страшные очи.

— Свят, свят… окстись, окаянный, — обретая дар речи, забормотала она, хватаясь задрожавшей рукой за дверную скобу. — Кто же на поминках-то гуляет, охальник?

Артем совсем развеселился.

— Это уж смотря на чьих поминках. На твоих непременно в пляс пущусь, ржавая ты карга!

И он, взявшись руками за бока, притопнул лихо. Притопнул раз, другой и третий.

Ходи, изба, ходи, печь,

Такой гостье негде лечь! Эх!

Когда же Артем перестал притопывать, тетки Аксиньи и след простыл. Переводя с трудом дух, он вытер рукой с побелевшего лица градом катившийся пот.

«Ничего страшного… чуток погодя отпустит, — сказал себе Артем в утешенье, все еще не двигаясь с места. — Зато душу отвел! И от этой карги… отделался здорово!»

Глава двенадцатая

Давно дырявый сараишко на Старом кордоне не оглашался таким задорным перестуком топоров, таким раскатистым смехом. Весело перекликались между собой неугомонные мальчишки. Кое-кто из них уже по-смешному басил.

Артем толкался между ребятами. Приятна была его сердцу эта веселая суетня. Одному парню он что-то покажет, другому — поправит, а третьего просто-напросто ободрит скупой похвалой.

И денек выдался на славу: насквозь солнечный, с синим, до рези в глазах синим небом и неуловимыми, но такими волнующими, будоражащими, ей-ей, шальными, колдовскими запахами.

Изредка, украдкой, Артем с веселым любопытством поглядывал на долговязую девчурку Нину — приятельницу Сереги.

Сутулясь, она стругала рубанком, как заправский столяр. И вообще она ни в чем не уступала мальчишкам из «зеленого патруля». Они работали молотками, сколачивая скворечни, и она тоже весело и споро постукивала Артемовым — удобным и легким — молоточком.

После обеда на Старый кордон заявился никем не замеченный Антипыч — скорый на ногу старик. Окинул быстрыми глазами шумливую ребячью компанию, сосчитал новенькие скворечники, в ряд выстроившиеся возле стены сарая на солнцепеке. И, довольно хмыкнув, хлопнул в ладоши.

— Перекур, мужики! — зычно прокричал Антипыч. — Сто леших в пятку, и никаких гвоздей!

Мальчишки отложили инструмент и, обгоняя друг друга, бросились к бородачу.

— Здравствуйте, Савелий Антипыч! — опережая приятелей, сказал разгоряченный Серега, щеголявший в модной красной фланелевой рубашке с закатанными по локоть рукавами. — А мы уж знатно потюкали топориками! Видите, сколько смастерили скворечен?

— Вижу! — Антипыч поворошил свою поразительно жуковую, без единой серебряной ниточки бородищу. — Вижу! — повторил он. — Добротные квартирки получат в эту весну скворушки. Маловато, якар-мар, да…

— А мы вот поднатужимся и еще десятка три отгрохаем! — выпалил очкастый парнишка с обмотанной носовым платком кистью руки. — С тесом заминка, а то бы и больше могли.

Антипыч кивнул в сторону распахнутой настежь двери сарая. Оттуда доносилось негромкое постукивание молотка.

— А кто у вас там… усердный такой? Без передыху молотит?

— Наша гусиная героиня! — сказал очкастый, сверкая из-под стекол усмешливыми глазами. — Она у нас на Октябрьскую в деревне соседней отличилась. Гусиная ферма загорелась, ну, и Нинка наша тут как тут… Иных, слышь, гусаков прямо жареными из пламени вытаскивала! По этому поводу некоторые нам все уши прожужжали!

Стоявший рядом с насмешником Серега побледнел.

— Эх, и трепач же ты, Гришуня! — бросил он презрительно в лицо очкастому. — Антипыч, не слушайте его! Вечно надо всеми зубы скалит. А Нина… А Нина, если на то пошло…

Но Сереге не дали закончить. Понимающе перемигиваясь, ребята дружно загоготали.

На выручку полюбившемуся пареньку поспешил Артем. Он поднял руку и по-командирски приказал:

— Тихо, грачата! Есть деловой разговор!

Стихли мальчишки. Лишь из сарая по-прежнему доносилось: тюк-тюк, тюк-тюк!

— Слово для сообщения имеет наш уважаемый Антипыч!

— Ур-ра! — закричали мальчишки.

— Вот тоже мне, — смутился бородач. Кашлянул в кулак. — По слабости души умственной один придурок в Александровке всегда вместо «ура» «караул» кричал. А вы вроде как наоборот. Не скажу, чтобы у нас синим огнем все горело, но и похвастаться нечем. Я имею в виду наши поредевшие за последние годы Жигулевские леса. Питомник, короче говоря, позарез надо расширять. И вся надежда на вас, ребятушки. Мы уж с Артемом договорились… согласовали и утрясли и в райкоме, и обратно же в роно. Летнюю производственную практику вы все будете у нас тут проходить. Но еще до лета, мои ласковые, у нас по самые ноздри разных хлопот. Выручайте!

— Выручим, Савелий Антипыч! — пробасил кто-то из мальчишек.

А через минуту-другую все пристроились на корточках вокруг Антипыча, восседавшего на пенечке.

Туканье в сарайчике вскоре прекратилось. Артем, сидевший позади мальчишек на чурбаке, покосился в сторону раскрытой двери. У косяка стояла разрумянившаяся Нина, перекинув на грудь тугую русую косу. Слушая Антипыча, она теребила пальчиками мохорок сиреневого банта.

И еще один человек не спускал с Нины своего взгляда. Это был, конечно, Серега. В эти вот последние горячие мартовские денечки лицо его щедро усыпали крупные, точно гречневая крупа, веснушки. Но они — не странно ли? — ничуть не портили Серегу. Даже наоборот. Сейчас его лицо казалось загорелым, волевым и… и таким, простым, добродушным.

Глава тринадцатая

Удивительное время — русская весна! «Весна да осень — на дню погод восемь» — говорит народная пословица. В этом году такая вот и была в Жигулях весна: переменчивая, капризная, но по-своему пленительная, радостная, наотмашь горячая!

Ранним утром завьюжило, косо летел сырой снег, хороводом кружились по поляне белесые косматые вихри, то и дело скрывая от глаз туманно-синие сосновые потемки, лишь вчера похвалявшиеся сочной, как бы умытой, пронзительной зеленью.

«Вот тебе и тридцатое марта, вот тебе и «Алексей с гор вода»! — думалось с тихой грустью. — Как бы еще мороз не ударил!»

А часика через три утихомирилась непогодь, зазвенела лесная капель. И по свежему, но такому ненадежному снежку, залепившему на поляне вчерашние проталины, стремительно полетели продымленные тени облаков. И уж кое-где в самой выси ветошь расползалась вкривь и вкось, и показалась приголубевшая теплынь милого сердцу неба. А еще через какой-то час и солнце выглянуло и так брызнуло вокруг светом, что только знай глаза береги. И началась потеха, заиграла весна красным солнцем! Запели голосистые ручьи, залоснились мокрядью сосновые стволы, осел, заморщился утрешний снег.

В такую пору разве усидишь дома?

И Артем с Игошкой торопили-поторапливали Степку, совсем сбившуюся с кругу.

— Потерпите, последнюю пуговицу пришиваю, — проговорила весело Степка, не поднимая головы от Игошкиной шубейки.

Умытый, причесанный Игошка стоял у подтопка на табурете и, крепко обхватив ручонкой Артемову шею, совал ногу в подставленный валенок с надетой на него новой калошей, пахнущей резиной.

— Готово уже! Готово! — сказал нетерпеливо Игошка. — Теперь давай пусти меня на пол… Пусти, я сам спрыгну!

— Где же готово? А про второй валенок забыл? — добродушно проворчал Артем. — Мы его кому — волку отдадим?

Васильковые Игошкины глаза недоуменно округлились.

— И-и, — протянул он, трубочкой сложив губы. — Я не забыл, а только так, понарошке.

— Понарошке? Выходит, ты у нас хитрый Митрий?

Запрыгал козликом Игошка, завизжал на всю избу:

— Тетя Степа, я хитрый Митрий! Вот кто я!

— Тише, непутевый! — испугался Артем. — Свалишься с табурета!

А Игошка знай себе прыгает.

— Хитрый Митрий! Путевый-распутевый!

Пришлось снимать мальца с табурета. Тут и Степка подошла с шубейкой.

— Тетя Степа, — шепотом сказал Игошка, прислонясь губами к Степкиному уху. — Когда мы обратно придем, ты мне сказку расскажешь?

— Расскажу, — пообещала Степка. — Теперь на шею шарф, а на голову шапку… Вот и славно. Очередь за шубкой… Артем, ну что ты уставился? Иди одевайся. Мы с Игоней уже готовы!

Заторопился Артем. Припадая на левую ногу, затопал к вешалке, громыхая на всю избу подошвами солдатских — не знающих износа — сапог, столько лет месивших целинную грязь.

Степка вышла на крыльцо провожать своих «мужичков». И столько посыпалось наказов, столько наказов, будто они не на прогулку в лесок собрались, а в дальнюю трудную дороженьку!

— Ноги не промочите! — кричала Степка вслед Игошке и Артему, пятнавшим поляну четкими следами, тотчас прозрачно синевшими. — Артем, гляди в оба… как бы он, глупый, сосульку в рот не засунул. И далеко не шатайтесь, еще провалитесь в буерак!

Оглянулся Игошка, не выпуская Артемовой руки. Тоненько пропел, морща переносицу:

— Проща-ай! Мы больше не возвернемся!

— Я вам не возвернусь! — засмеялась Степка. — Только надумайте не возвернуться… обедом не накормлю!

А Игошка, задирая вверх голову, говорил уже взахлеб Артему:

— Давай скорее! Туда куда-нибудь… где никаких человеков нет!

— Ишь ты, торопыга! — сказал Артем, палкой тыча в припорошенную тропку, вильнувшую за бугорок. Наставительно прибавил: — Может, так по Москве… вприпрыжку бегают, а по лесу эдак негоже.

— А почему? — пожал плечами Игошка.

— Бегом ничего не приметишь: ни птиц, ни зверьков… ни красоты… Вот мы сейчас, Игошка, войдем с тобой в бор. И ты уши навостри. Молчи и слушай, как лес говорит.

— Лес? — еще больше поразился Игошка. — А как это он… говорит?

— А ты слушай.

Примолк Игошка. Плотно-плотно сжал губы. Ясный его лоб прочертила еле приметная паутинка.

Первая сосна, стоявшая на опушке при дороге — кургузая, нескладная, — низко-низко опустила навстречу путникам колючую свою лапу, ровно собиралась с ними запросто поздороваться.

«Здравствуй, дерево!» — сказал про себя Игошка, и обиженная природой, одинокая сосенка обрадованно махнула веткой. Или это только показалось Игошке? А капли? Крупные, огненные? Ведь если б не качнулась ветка, они бы не посыпались градом на пухлый снежок, прожигая его насквозь.

Раздумывая, недоумевая, Игошка и не заметил, как они с Артемом очутились в лесу. Теперь со всех сторон окружали их спокойные прямоствольные сосны да обманчивый сиреневатый туманен.

Внезапно позади Игошки кто-то бойко застучал топориком: тук-тук, тук-тук!

Дернулся назад Игошка: никого. А где-то наверху снова застучали.

К изумленному Игошке наклонился Артем. Шепнул:

— Дятел. На вершине сосны долбит.

Не успели и шагу шагнуть, как мимо стайка резвых синиц пронеслась, задорно посвистывая. По всему видно: теплу радуются непоседливые синицы. Не эту ли стайку всю зиму прикармливали Степка с Артемом?

Сощурился Артем, усмешка тронула губы. Попробуй угадай!

Одна из синиц повисла вниз головой на голом суку молоденькой осинки. И песенку весеннюю пропел цвинь, цвинь, цвинь!

А потом вильнула пестрым хвостиком да как взовьется свечкой вверх, к солнышку.

— Я эдак тоже умею, — сказал не совсем уверенно Игошка, моргая светлыми ресницами.

— А ну! — кивнул ободряюще Артем.

Не решился Игошка пропеть синицей. Схитрил:

— Я в другой раз. Сейчас у меня настроения нет.

— В другой так в другой, — покладисто согласился Артем. Спросил: — А море, Игошка, хочешь увидеть?

— Какое море? Крымское?

— Нет, наше. Оно лишь по весне, в половодье, разливается.

— А по нему корабли ходят?

Артем засмеялся: до чего ж хорошо с этим маленьким любопытным человеком!

— Корабли? Вот притопаем, сам увидишь.

— Пошли! — решил Игошка и снова вложил свою нахолодавшую ручонку в широкую теплую Артемову ладонь.

Неожиданно из-за ершистой елки навстречу Артему с Игошкой вынырнул Серега и тотчас за ним — Нина. Оба были в беретах, коротких легких ватниках, лыжных брюках и резиновых сапогах. Если б не толстая в руку, коса, тяжело свисавшая вдоль спины, девчурка вполне сошла бы за большеглазого смазливого подростка.

В первую минуту и Серега и Нина страшно смутились. Серега все же вскоре чуть-чуть оправился от замешательства.

— С приятной погодкой, Артем Иванович! — сказал он, надвигая на самые брови синий беретик. — А мы вот, — мальчишка кивнул в сторону Нины, бережно прижимавшей к груди какой-то сверточек, — а мы вот топаем от самого Черного дубья.

— Не заморились? — спросил Артем (надо ж было о чем-то спросить растерявшихся вконец юнцов!).

— Нет… ни вот на столечко, — помотала головой Нина. — Хотите, Артем Иванович, посмотреть бельчат?

— А откуда они у вас?

— Какой-то лиходей разорил беличье гнездо. А они бельчата, голые и слепенькие… Такие жалкие, — сказал Серега. — Я давно приметил это гнездо в дупле кривобокого клена. Знаете где?

— На просеке у Крестов? — подсказал Артем.

— Точно! А нынче подхожу… Много ли надо силенок, чтобы подрубить под корень старое дерево?

— Они выживут, Артем Иваныч? — Нина подняла на Артема глаза — впервые за время их знакомства. — Я их буду молоком из соски кормить.

— Попробуйте. Но вряд ли. Надо бы их оставить. Возможно, мать и вернулась бы, перетащила выводок в другое гнездо.

— А ее… деревом придавило.

Игошка, терпеливо молчавший все это время, потянул вдруг Артема за руку.

— Они кто, — спросил он, — девочки или мальчики?

Нина улыбнулась, а Серега с Артемом рассмеялись.

— Откуда у вас, Артем Иванович, выискался такой забавник? — Серега присел перед Игошкой на корточки. — Ты забавник, да?

— Я Игошка, — строго, надув губы, сказал Игошка. — И с тобой я не хочу разговаривать.

Он снова потянул Артема за рукав.

— Пойдем на море, ну их!

Перед тем как попрощаться, Артем сказал:

— Надо бы, Серега, под контроль патруля взять тот квартал.

— Мы так и решили, — кивнул Серега. — Как пить дать накроем хулигана!

И Серега с Ниной пошли в одну сторону, а Артем с Игошкой — в другую.

Немного погодя поредели сосенки вперемежку с березками. И между стволами деревьев показалась широкая долина и вершина Жигулей позади нее, все еще слепяще-белые, зимние.

Брызнут зелеными усиками клейкие почки берез и осокорей, задымятся синей маслянистой травкой на солнечном припеке бугры, а в горах, на северных склонах, все еще будут диковинно белеть снежные островки, точно забытые деревенскими девчонками после гулянки коленкоровые платки.

Прямо тут же, за опушкой, начиналось «море». Игошке показалось — до самых гор разлилось голубое и тихое море. Тихие, призадумавшиеся стояли в воде осинки. Вдоль берега по талой земле вышагивали враскачку длинноногие грачи, то и дело протыкая носами прошлогодние слежавшиеся листья. Крикливое воронье носилось над морем в поисках добычи, обследуя каждый островок, каждый пенечек.

— И верно, море! — засмеялся Игошка, приподнимая удивленно свои пшеничные, как и у Артема, брови.

Покосился на Игошку Артем, улыбнулся одними глазами. А ведь еще совсем недавно ему казалось, что этот маленький мужичок с ноготок и смеяться не умеет.

Высвободил Игошка из Артемовой руки свою руку. Побежал, спотыкаясь, к «морю».

— В воду смотри не плюхнись! — крикнул Артем, присаживаясь на приземистый пенек, стоявший вблизи забереги, кое-где присыпанной песочком.

«Тут вот, в ложке́, где полая вода разлилась, раньше березовая роща весело по весне шумела, — подумал Артем, снимая с головы лохматую шапку. — А по бокам этой низинки до самых гор вековые сосны шагали. Одно звонкое дерево к другому, будто на подбор. Бор этот так и прозывался Наподборенский. Помнится, в нем-то я и заблудился в тот лихоимный день… когда немец войной против нас пошел. Плутал, глупый, плутал. — Страдальческим взглядом Артем окинул низину с проплывающими по ее голубеющей глади пуховыми облачками, голые холмы с той и с другой стороны, утыканные сплошь прочерневшими пеньками, как бы обуглившимися на пожарище. — Унылое кладбище, да и все тут! А ведь в армию уходил… бор еще шумел могучими вершинами».

Провел ладонью по примятым шапкой волосам. «Прав Антипыч, тыщу раз прав — нечего время впустую терять, пора корчевать пни, готовить землю для новых посадок. Раз уж безмозглые остолопы какие-то погубили бор, надо его восстанавливать. А то потомки не простят нам варварства». От черных дум отвлек его Игошка. Мальчонка махал рукой, настойчиво звал к себе:

— Иди сюда! Чего я тебе покажу!

Подошел Артем к сидевшему на корточках у самой воды Игошке. Солнышко пригревало, как в мае, ну хоть полушубок с плеч сбрасывай.

— Видишь… чего такое там плывет? — задыхаясь от возбуждения, проговорил, не оглядываясь, Игошка.

На воде, зарябившей от дунувшего с гор ветерка, покачивалось старое гнездо дрозда. А из гнезда выглядывала мокрая мордочка насмерть перепуганной мыши.

— Чем не корабль, Игошка? — хмыкнул Артем. — И пассажир на нем усатый.

Сверкая загоревшимися глазенками, Игошка собрался было что-то сказать, да так и замер с открытым ртом. Налетела откуда ни возьмись ворона, чиркнула крылом по воде и сцапала из гнезда мышонка, не успевшего даже пискнуть.

— Ворона, ворона, отпусти мышку! — закричал Игошка. Но ворона, крупно махая крыльями, уже скрылась в ельничке, унося на пир свою добычу.

Перед возвращением на Старый кордон Артем сказал:

— Не грешно, Игошка, нам и посидеть малость, понежиться… Солнышко-то вон как припекает!

И он удобно устроился на большом старом сосновом пеньке. Присмиревший, счастливый Игошка, разморенный благодатным теплом, взобрался к Артему на колени. И так тут было уютно, что мальчонка, кажется, даже чуток вздремнул, заласканный и горячим, нараспашку солнцем, и Артемовой к нему добротой.

Артем же, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть сладкую мальчишескую дрему, грезил лишь об одном — как бы подольше продлить эти до жестокости короткие, но такие утешительные для него минутки…

И вот снова не спеша побрели они к Старому кордону — чуть сутулый, плечистый Артем, как-то особенно заметно припадавший сейчас на больную, натруженную ногу, и маленький Игошка, часто-часто семенивший тонкими ножонками.

Глава четырнадцатая

Первый выстрел прогремел до жути хлестко. Не успел еще отзвук его заглохнуть в густущей хвое, как снова бабахнуло.

Артем остановился, прислушался. Стреляли где-то на вырубке.

— Это тоже дятел? — спросил Игошка, поднимая на Артема глаза, по-прежнему чистые, васильковые.

— Побудь здесь. А я сейчас, — отводя в сторону взгляд, отрывисто проговорил Артем. Хотел прибавить что-то еще, но там — позади — раздались новые выстрелы, и он, взмахнув палкой, побежал. Бежал Артем как-то неуклюже, на каждом шагу слегка заваливаясь на левый бок.

Игошка потоптался-потоптался на одном месте, околдованно глядя на окружавшие его со всех сторон сосны, снизу будто бы вымазанные дегтем, и ему стало как-то не по себе.

А тут еще, откуда ни возьмись, пролетела низко над головой, всхлипывая и рыдая, серая птица.

Сжался Игошка, похолодел весь. А вдруг да не птица это, а страшная Баба-Яга? Повернет сейчас обратно, ударится о землю — и на тебе! — явится из огня и дыма горбатая злая старуха с крючковатым носом! Что ему, Игошке, тогда делать? А у Бабы-Яги — он это доподлинно знал — железные когти. Ежели она тебя схватит, то уж все — не вырвешься!

И, как бы предупреждая Игошку о грозившей ему опасности, на землю упали одна за другой две крупные тяжелые шишки.

Задрал Игошка вверх голову, а стройные сосенки вершинами своими не спеша покачивают, будто солнышку в вышине кланяются. Наверно, и они, высокие эти сосны, Бабы-Яги боялись: а вдруг она догадается кто шишки вниз сбросил, Игошку предостерегая о неминуемой беде?

Бежать! Бежать с этого гиблого места! Но куда? Игошка теперь уж не помнил ни дороги на кордон, ни тропинки к «морю».

Внезапно, на его счастье, снова раздались раскатистые хлесткие: «б-бах! б-бах!» Игошка встрепенулся и опрометью бросился в ту сторону, откуда, казалось, до летали все еще непонятные ему звуки.

Игошка бежал, спотыкался, падал. Один раз он больно ушиб коленку. Хотелось заплакать, но до слез ли сейчас было? Вскочив, опять помчался вперед. Там, впереди, между деревьями, уже проглядывало небо, налившееся золотой истомой.

«Куда он делся? — думал Игошка об Артеме, прибавляя шагу. — Зачем он меня одного насовсем бросил?»

Сосны шумели уже басовитее, тревожнее. И понизу нет-нет да и пронесется прохватывающий сквознячок.

Но вот наконец-то и опушка. Взбежал Игошка на холмик, вздохнул полной грудью. И только собрался закричать во все горло: «Эй, где ты?» — как из низинки, от потемневшего почему-то «моря» донесся сердитый властный голос:

— Бросай, гад, ружье!

Посмотрел Игошка в низину, а рядом с корявой осиной, стоявшей у самой воды, плескавшейся о берег пенными гребешками, по земле катаются в обнимку два человека.

«Сами большие, а озорничают, как маленькие», — подивился Игошка.

Вдруг он узнал Артема. Без шапки, в распахнутом полушубке, Артем приподнялся с земли, но от удара кулаком в подбородок тотчас повалился навзничь. И в ту же минуту на Артема сел верхом его обидчик.

И хотя Игошке стало еще страшнее, чем в лесу, он пересилил свой страх и, стиснув кулаки, ринулся с горки вниз, не чуя под собой ног.

До прибрежной осины оставалось совсем недалеко, когда Игошка увидел тощего бородатого старика.

Старик подбегал к дереву с другой стороны.

«Разбойник! — пронеслось в голове у Игошки. — Только какой разбойник: добрый или недобрый?»

Но раздумывать не было времени, и он закричал:

— Дедушка! Спаси моего Артема!.. Пожалуйста, прошу тебя!

И тут, споткнувшись о кочку, Игошка упал вниз лицом в колючую сухую траву. Когда же он поднялся на колени, то чуть не закричал от радости.

Теперь уж Артем сидел верхом на своем обидчике, опрокинутом навзничь. Держа его за руки, Артем говорил жарко, прерывисто:

— Антипыч, дай-ка мне поясный ремень… Я… я руки свяжу змеенышу!

Тощий старик с черной бородищей, оказавшийся совсем и не разбойником, а просто-напросто каким-то Антипычем, подал Артему перекрученный ремешок.

— Зайцев стрелял? — спросил старик, нагибаясь над лежащим на земле парнем с тоненькой ниточкой усов над верхней искусанной губой.

Артем тяжело поднялся на ноги.

— Вон на том островке… рядом с корягой… спасались от разлива не то три, не то четыре зайца. Всех ухлопал!

— Сто чертей в пятку! — сплюнул старик. Носком сапога он легонько поворошил бездыханную птицу с окровавленной грудкой. — Тоже его работа?

— А от этого красавчика никому пощады нет. Летел дятел, он и дятла смазал, — все так же с одышкой проговорил Артем.

— Надо же этакому шустрому герою на наши головы свалиться! — не унимался старик. — Чай, с нефтепромысла?

И он осторожно взял с земли новую двустволку.

Артем тоже нагнулся, поднял вмятую в суглинок шапку. Отряхнул ее о коленку и, нахлобучивая на голову, с усмешкой сказал:

— Мой знакомый… в поселке виделись. Еще, добрая душа, справочкой меня снабдил: где в Тайнинке магазины.

Игошка стоял в сторонке. Его как будто бы никто не замечал. Потому-то несмело так и подошел он к пропахшему порохом Артему. И так же несмело прижался щекой к его руке.

Глянул вниз Артем, ахнул.

— Игоша!

— Я… тебя хотел спасать, — тоненько пропищал Игошка, морща исцарапанный нос.

Глава пятнадцатая

Прежде чем браться за утюг, Степка опрыскивала белье, набрав в рот воды — холодной, колодезной. И тут розовато-смуглые, тугие щеки ее полнели, раздувались, делаясь похожими на только что вынутые из печки поджаристые колобки.

Расправив Артемову рубашку, Степка, не глядя, брала с кирпича, положенного на табурет справа, пышущий зноем утюг.

Под утюгом смоченная водой ткань шипела. И в избе вкусно пахло чисто простиранным горячим бельем и смолкими угольками.

Сидя у теплого подтопка с раскрытой книгой на коленях, Артем любил украдкой посматривать на Степку. Так ловко, так легко двигала она по столу тяжелый этот утюг!

Не замечая Артемовых взглядов, Степка с каждой кинутой все хорошела и хорошела, словно нарочно дразнила парня. Пронзительно-зеленые, быстрые, насмешливые глаза ее нет-нет да и сверкали из-под полуопущенных ресниц, а вздернутый седловинкой нос весело морщился, точь-в-точь как у Игошки.

Ну, а раз у Степки насмешливо сверкали глаза, морщился нос, то на щеках непременно появлялись пухлые ямочки. И Артем уже догадывался: о чем-то смешном думает бедовая Степка. Теперь с минуты на минуту жди потешного рассказца.

Так было и в этот светлый апрельский вечер.

Степка гладила белье, что-то мурлыча себе под нос. Артем блаженствовал у подтопка, прилаживая рукоятку к игрушечной тачке на двух колесиках.

Когда днями придет к ним в гости Игошка, тачка уже будет ждать мальца. Земля на поляне перед избой кое-где просохла, и лучшего места для стройки плотины или рытья котлована не найти. Тут-то Игошке и пригодится Артемова тачка.

Вдруг Степка оборвала свою бесконечную песенку. Подбросив в утюг угольков, продула его и оставила на время в покое. Отдыхая, она сцепила на затылке руки. Сцепила всего на какую-то минутку. Тонкое муравчатое платьице натянулось, плотно облегая грудь.

Бросив на Степку в этот миг быстрый обжигающий взгляд, Артем со сдержанным вздохом подумал про себя: «А Степка-то… смотри ж ты, совсем разневестилась! Как бутон расцвела. Не зря ребята шалеют от ее взгляда».

Уставясь в окно тревожно ждущими чего-то глазами, Степка все же уловила на себе этот вороватый Артемов взгляд. Проворно опуская руки, она до слез застыдилась. И чтобы скрыть это мучительно-радостное свое смущение, весело рассмеялась, прихлопнув ладонями о стол.

— Ба! Чуть не затмило! — воскликнула она. — Такая потеха… И знаешь, Артем, кто из наших девчонок отчудил? Знаешь кто?

— Откуда ж мне знать? Разве я ворожей? — сказал Артем, и добрые губы его, сейчас такие мальчишеские, целомудренные, запрыгали в улыбке. — У вас их сколько в столовой? Базар!

— Ну как же тут не угадать! Яснее ясного — с Зинкой-чудинкой приключилось происшествие! С той самой, Артем, которая позавчера приходила ко мне за выкройкой. — Степка выпрямилась, одернула платье. — Это она, Зинка, всем закамуристые вопросики задает. Особенно на комсомольских собраниях.

Степка перевела дух, облизала губы.

— И с этой-то вот нашей Зинкой-чудинкой и стряслось прямо-таки кляузное дельце! — начала она снова, расстилая по столу мохнатое полотенце. — Приходит вчера к нашему директору милицейский чин. Все сразу уши навострили. А у повара Василь Исаича даже поясница отнялась. Как стоял, так и сел тут же. Сидит ни жив ни мертв, только буркалами этак странно вращает… Какое-то недолгое время спустя вызывают к директору Зинаиду. Тут уж все девчонки от любопытства чуть не перебесились. Забыли про посетителей и по очереди в щелку директорской двери поглядывают. А немного спустя и меня туда же, в директорский закуток, приглашают. Захожу, не робею. Потому что вины за собой никакой не чую. Захожу и вижу такую картину: Зинка горемычная стоит у косяка, за столом директор восседает. Сбоку, у окошка, милиция. Директор обласкал меня ужасть каким строгим взглядом… прямо-таки рублем одарил. «Ты, говорит, Степанида Бородулина; в нашей точке нарпита есть не кто-нибудь, между прочим, а комсомольский секретарь». Тут он изобразил на физиономии разлюбезную улыбочку и к милицейскому чину с полупоклоном: «Она у нас, премного уважаемый товарищ, недавно избрана комсоргом и пока еще не в курсе всей сложности текущей жизни». Он, этот сержант милиции, в общем и целом сочувственным оказался человеком. Рассказывает про Зинкину историю, а сам от смущения на нее глаз поднять не может. А история вот какая: оказывается, наша Зинаида летом познакомилась с одним морячком… кажись, с Балтики приезжал в отпуск к сестре. И, ясное дело, врезалась по уши в матросика. После его отъезда завязалась пылкая переписка. Но о чем писать? «У него там походы, вечера в разных клубах, а у меня? — это со мной потом уж делилась Зинка-чудинка. — А у меня серая, однообразная жизнь, скучная, как лысина у Василь Исаича. О чем морячку писать? Как хожу на старые фильмы? Или про танцульки все в том же промерзшем клубе? Тут и взбрело мне раз… Взяла и выдумала для пикантности интереса всю эту стыдную теперь для себя историю».

Опустив на пол игрушечную тачку, Артем покатал ее туда-сюда. Спросил:

— И что же преступного натворила ваша Зинаида?

Некоторое время Степка сосредоточенно гладила.

— Ничего вроде особенного, а все же, — сказала как-то неохотно, поскучневшим голосом. — Взяла и написала мальчику: «Нашла я, милый Женя, пакет на улице. В пакете оказались документы и деньги. Сто целковых. Все честь по чести отнесла в милицию. Милиция разыскала владельца пакета, а тот заявляет: «В пакете была не одна сотня, а целых две». Ну, и меня, как преступницу, в суд. А суд присудил: плати недостающие денежки, которые я сном-духом не видела». Женя, само собой, возмутился несправедливостью. Возмутился и в милицию сюда написал: за что и про что вместо благодарности гражданку Силантьеву Зинаиду так несправедливо и жестоко наказали?»

Степка отбросила со лба прядку. Эти густые, непокорные волосы доставляли Степке много беспокойства. Особенно на работе. Они никогда не хотели лежать спокойно под жесткой льдисто-снежной косынкой.

Артем снова взялся за Игошкину тачку, снова, не вставая, покатал ее возле себя. Вдруг правая бровь у Артема сломалась и полезла вверх. Сломалась как раз в том месте, где ее пересекал шрам.

— И были оргвыводы? — не поворачиваясь к Степке, спросил Артем.

— Директор настаивал. — Степка с маху опустила на табурет тяжелый утюг. Из утюга даже искры посыпались. — Нынче наша Зинка-чудинка своему флотскому мальчику объяснительное письмецо отправила… С нее и этого хватит.

— «Чего только на этом развеселом шарике не случается по дороге к небытию смерти!» — изрек бы один смешливый парень со смешной фамилией Ватрушкин, — без улыбки сказал Артем. Помолчал, добавил: — Ко мне тут без тебя гость нежданный пожаловал. Битых часа четыре сидел. И про погоду изъяснялся, и про то, как будет вольготно на Волге, когда лед пройдет. Не забыл красочно описать и предстоящий весенний бал в поселковом клубе.

Улыбнулась сострадательно Степка.

— Догадываюсь: Димка Курочкин осчастливил тебя своим посещением.

— Смекалистая ты, Степа.

— Бываю… изредка. С чем же он пожаловал, безунывный воздыхатель и обожатель… как у нас про него говорят: «девчачий угодник»?

— Я же сказал: битых четыре часа волчком вертелся вокруг одного вопросца. У меня даже голова разболелась.

Степка решительно отрубила:

— Ты что же, Артем, и меня намерен четыре часа морочить? По примеру Димки?

Артем конфузливо и виновато глянул на отчаянную Степку. И, кумачово зардевшись, отвернулся.

— Понимаешь… Сватать тебя приходил. Будто бы ты ему сказала: «Как Артем рассудит, так тому и быть».

— Ну, а ты?

— А я… При чем я? Я тебе не отец. Да теперь и отцов не спрашивают…

— Ах, Дима! Ах, душенька влюбчивая! — Степка покачала головой. — Не пойму одного: зачем он зряшное насочинял: будто я ему что-то обещала? — чуть помешкав, прибавила она. — Пусть они все… все эти женишки в тартарары провалятся!

Артем встал и пошел к вешалке.

— Артем, подожди! — сказала вдруг Степка.

Артем взялся за скобу, но отворить дверь не успел: сзади подбежала Степка. Крепко сжимая пальцами его руку, она отрывисто проговорила:

— Артем… скажи, Артем, ты не раскаиваешься?.. Ну, что после армии поехал на целину? Не раскаиваешься?

Как-то неловко, через плечо, глянул Артем на Степку. Сказал не сразу:

— Нет. Не раскаиваюсь.

Взгляды их встретились. С затененного Степкиного лица на Артема уставились темные, непомерно огромные глаза.

— А если бы… а если бы, Артем, ты завтра… встал бы утром и вдруг почувствовал себя таким же здоровым и сильным, как раньше? Что бы ты тогда? — жарко прошептала, все еще не унимаясь, Степка.

Не задумываясь, ответил Артем:

— Я бы, Степа, снова куда-нибудь махнул.

И, будто вдруг засмущавшись, отвернулся, толкнул ногой дверь. Дверь распахнулась широко — до отказа, и он твердо шагнул в сумрачные сенцы, дохнувшие в лицо хмельной апрельской свежестью.

Глава шестнадцатая

Не спалось ни тому, ни другому. Артем слышал, как за ширмочкой, у противоположной стены, затаенно вздыхала Степка.

В окна нет-нет да и застучит нахально сырой ветер. А на коньке крыши поскрипывал удручающе тоскливо заржавелый флюгер. Можно было подумать: там, на неприютной крыше, спрятавшись от простудных сквозняков за печной трубой, раскашлялся престарелый, пенсионного возраста, никому-то теперь не нужный домовой.

И вдруг по крыше запрыгали увесистые, каленые дробины. А еще через миг-другой все вокруг загудело, застонало. Прислушался Артем. Покачал головой: такого ошалелого ливня в начале апреля он не помнил! Обычно в июне с яростным ожесточением обрушиваются на Жигули окатные дожди.

«Вчера видел первого зяблика, а в ночь — смотри ты! — дождище, — подумал Артем, осторожно переворачиваясь. — Ух, и торопится нынче весна! После эдакого косохлеста совсем тронется снег».

Хотелось встать, подойти к окну и просидеть, не шелохнувшись, до самого рассвета. Но Артем побоялся вставать: заохают половицы, проснется чуткая Степка. Кажется, она наконец-то задремала под гулливый пляс дождя.

Опершись локтями в скомканную подушку, Артем уставился в окошко — расплывчатое фиолетовое пятно. Но отсюда, с кровати, он так и не увидел свинцово-тяжелых дождинок, вдребезги разбивавшихся о стонущие стекла.

«А не зря ли я старался, возясь с этой смешной игрушечной тачкой? — внезапно спросил себя Артем. — Вряд ли придет теперь Катя, даже с Игошкой… после всего  э т о г о».

Артем уткнулся лицом в горячую подушку. Лежал так долго, будто в забытьи.

«Ломая руки, она сказала… какие слова она сказала? — Чуть приподняв от подушки лицо, он жадно глотнул раскрытым ртом воздух. — Вот какие слова она сказала: «У тебя в груди вместо сердца пустая банка… ржавая консервная банка. И по жилам течет не кровь… не кровь течет по жилам, а болотная вода!» А что я? Я и словечка не вымолвил. Стоял, прислонившись к шаткой этажерке… О, какая ж это была мука! Смотрел на нее — и не верилось мне: неужели все это происходит наяву? Вдруг Катя закрыла лицо ладонями. «От меня еще никогда… ты слышишь?.. никогда ни один мужчина не отворачивался! — говорила она, рыдая. — Подумайте, какой честный дурак нашелся! Разве для этого надо обязательно жениться? Да я в жизни не пошла бы за тебя замуж!»

И, ничего уж больше не соображая, Артем снова уткнулся лицом в подушку.

— Ты не спишь, Артем? — вдруг негромко спросила Степка.

За окнами все еще шумел дождь. Он то ослабевал, и тогда капли касались стекла как-то мягко, шелестяще, то барабанил с прежней исступленной злостью.

Степка повторила уже настойчивее:

— Артем… я-то знаю — ты не спишь!

И, помедлив чуть, прибавила:

— Ты на меня не сердишься?

— Что ты сказала? — переспросил Артем, поднимая голову.

— Я сказала: ты на меня не сердишься?

— А за что? За что я на тебя должен сердиться, Степа?

— Не знаю… ты какой-то… сам не свой был эти дни. И я подумала…

— Тебе… просто показалось, — как можно спокойнее проговорил Артем. Минуту спустя, повернувшись на спину, он прибавил: — Говорят, под дождь сладко спится… а вот мы с тобой, полуночники, мы…

Перебивая Артема, Степка сказала:

— Можешь ответить мне еще на один вопрос… только тоже по-честному? Слышь, Артем, только по-честному!

Вдруг на краю поляны глухо, по-таежному, зароптали сосны. А еще через мгновение в стену избы будто с размаху долбанули бревном. От этого оглушающего удара жалобно тенькнули стаканы в посудном шкафчике за подтопком.

— Ой! — вскрикнула переполошенно Степка. — Артем, кто там?

— Ветер… лед на Волге ломает.

— Так рано?

«Ударит или не ударит еще? — думал в это время Артем, напряженно прислушиваясь к замирающему где-то вдали гулу, точно там, вдали, обрушилась в пропасть снежная лавина. — Нет, не ударит. В горах теперь гуляет, буян».

Утихомирился дождь, умчался в Жигулевские отроги злобствующий ветер, и Старый кордон уже окутывала ненадежная тишина — липкая, вязкая.

— Все говорят — а сколько книг про то написано! — первая любовь… первая любовь! — торопливо как-то заговорила Степка, словно боялась и этой ненадежной тишины, и еще чего-то более страшного. — А что это такое: первая любовь? Самая что ни на есть первая?

Показалось Артему: Степка, сбросив с себя одеяло, сидит на тахте, сиротливо поджав к подбородку колени.

А она, переведя дух, все так же скороговоркой сыпала:

— Скажи, Артем, у тебя она была, это первая любовь? Только по-честному: была или не была?.. Ну, что же ты молчишь, Артем?

Артем рассмеялся, сам не зная, что с ним.

— Она у всех бывает, Степа, эта первая… самая первая любовь. По-разному, но у всех. — Артем помешкал. — Да, у всех, наверно… К тебе, Степа, она еще не приходила? А?

Скрытная Степка вдруг усмехнулась.

— Ишь, какой хитрый! Так я тебе и скажу!

— Зачем же ты меня выспрашиваешь?

— Не хочешь — не рассказывай.

— Нет уж, теперь я назло тебе расскажу, — невесело проворчал Артем, взбивая подушку. — И если б речист был, до утра тебя мучил: все говорил и говорил бы!

— А когда это пришло к тебе, Артем? — не выдерживая характера, с дрожью в голосе проговорила Степка. — Ты еще тогда учился?

— Да. В девятом классе. — Артем долго молчал. — Был первый день занятий. Вхожу в класс, а она навстречу: «Скажи, мальчик, кто у вас староста?» Кургузая, толстая такая… ни дать ни взять — воробьиха раскурунилась. «А тебе чего? — сердито отвечаю. — Я староста!» Она опять: «Меня директор в ваш класс прислал. Я новенькая». В то утро я был не в духе — дома отец за какое-то баловство нотацию ремнем прочитал. Да и вообще я с девчонками сквозь зубы всегда разговаривал. Ну, и ей, этой большеглазой толстушке, тоже… «Садись, — говорю. — Мне-то что! У нас три парты пустуют». И прошел к окну. Даже не спросил, как ее зовут. До самых зимних каникул и словом с ней не перекинулся. А вот на зимние каникулы… и началось это.

— А что — э т о? — вырвалось у Степки как-то помимо воли, хотя она и давала себе слово молчать и молчать, пока говорит Артем.

— Ну, ясно что… любовь, — позевывая, через силу, как бы с ленцой, сказал Артем. — Давай-ка спать, Степа. А то скоро светать начнет…

— Нет, нет и нет! До конца рассказывай!

— Да что там рассказывать?.. Ну, поехали мы на каникулы в соседний колхоз с концертом. И так как-то случилось, что мы с Липой… ее, толстушку ту, Липой звали. Ну, говорю, так как-то случилось, мы с ней вместе в одни розвальни сели. Наш меринок последним трусил. А уж вечер, луна выкатилась, когда в лесок заехали. Тихо, морозно. Ребят полно, друг к другу жмемся. Девчонки, по обыкновению, визжат, будто бы от страха. Волков будто бы боятся. А лошадки бодро так трусят себе. Трусят и трусят. Под гладкими полозьями снег скрипит, луна морозная в глаза заглядывает… не отстает от подводы, несется вприскочку что есть духу по-над самыми сосенками. Хорошо! И вдруг на первой подводе кучер — молодой, цыганского обличья парень — как засвистит по-разбойничьи: «А ну, милая, выноси!» Тут и наш дедок бородатый вскочил проворно на ноги, кнутом что есть силы огрел мерина. «Берегись! — кричит. — Волки!» Мерин рванул, а волки… Выскочили на дорогу и за нами. Я в самом задке сидел. Гляжу, а они так и машут, так и машут. Тут меня кто-то за плечи схватил и к себе прижимает. А это она была — Липа. «Артемушка, — шепчет горячо в самое ухо. — Держись крепче за оглобли, не ровен час свалишься». Волки все ближе и ближе. Сдернул я с головы шапку да и кинул ее подальше от дороги в снег. Волки… остервенелые такие… обгоняя друг друга, как махнут в сугробище! Кто-то из девчонок набросил мне на голову шаль. Я закутался, упал на сено. Не помню, когда рядом со мной Липа очутилась. Обняла что есть силы за шею и поцелуем… в самые губы обожгла. Даже теперь, когда припоминается эта поездка, у меня непременно губы начинают гореть… словно от того самого поцелуя.

— Она тебе люба была? — спросила Степка.

— Не знаю. Только с того раза мы с ней все вместе да вместе. И в школу вместе, и из школы. Жила она в Дунькином курмыше. Отец дом купил с садом. Они откуда-то с Суры к нам свалились. Он, отец-то, продавцом в лавке устроился. А Липа… Опутала меня, ровно вожжами. И что хотела, то и вытворяла надо мной. Я за нее и задачки решал, и сочинения писал, и воду скотине из колодца таскал. Липины родители столько всякой живности завели… Иной раз я говорил себе: «Баста! Не желаю быть посмешищем для всего класса. Надо мной, олухом, потешаются… телком послушным прозвали. Баста!» А она, жестокая, подкараулит меня… в безлюдном месте где-нибудь, повиснет на шее, зацелует. И опять — пиши пропал парнишечка! Только весной, после одного происшествия, отрезвел я… И всю мою первую любовь как ножом обрезало. А теперь спать, Степа, спать!

* * *

Все утро Артем просидел сутулясь за столом — писал Маргарите Сидориной в далекий целинный совхоз «Марс».

«Твое письмо, Маргарита, все-то насквозь солнечное, пришло в то время, когда я малость прихворнул. И оно оказалось целительнее всяких лекарств. Читал и перечитывал. И что ты думаешь? Пообдуло меня свежим степным ветерком — бодрящим, забористым. Так пообдуло, что от меня и прилипчивая хворь отступилась. И встал я снова на ноги и теперь хожу вот понемногу с палкой.

А вчера получил еще одно письмо — и тоже с целины. Не догадываешься от кого? От Ватрушкина, окрестившего когда-то тебя Крошкой Марго. Но этот зубоскал и шут гороховый — наш, свойский парень, старательный и толковый тракторист-комбайнер — прямо-таки растревожил меня.

Вначале думал переслать тебе его письмишко, да вот не решаюсь… уж очень оно пересыпано все страсть какими солеными словечками. Лучше я тебе вкратце опишу про то, что меня так обеспокоило в письме Ватрушкина.

Совхоз, в котором началось наше боевое целинное крещение, так и стоит перед глазами. Тучные земли без конца и края. Да и сама местность для души приятная: березовые колки по буграм, заливные луга, Тобол-речка с плескучей волной… По весне эти бегучие волны нашептывают что-то ласковое прибрежной загрустившей иве. Не замечала? А на том берегу — опять веселые белоствольные березки и зовущие синие дали.

Короче: земля там такая — живи да радуйся! И название-то у совхоза какое — «Восход»! Но… не ладится у них что-то. То ли потому, что хозяйственного директора никак не заполучат, то ли сами парни как-то поостыли. А может, то и другое? Пишет Ватрушкин, что надоело ему бобылем жить и за других «ишачить». Оказывается, он все еще по-прежнему ютится в общежитии для холостяков.

Дальше он сообщает, что в позапрошлом году по осени женился. А уж к весне сбежал от молодой жены. Видишь ли, она, его Валентина, оказалась чересчур хозяйственной бабенкой: подай ей на двор и корову, и хряка восьмипудового, и стадо курочек-несушек. И Ватрушкин наш не вытерпел, сбежал. Сбежал и от «персональных» щей, и от кровати с никелированными шишками. Пришлось молодцу снова возвращаться в прокуренное, удручающе неприютное общежитие.

Рассказывает и о таком еще случае. Как-то январским утром ушли на станцию машины за грузами. А к вечеру завернул буран, да такой ералашный, что свету вольного не видно. А машины из рейса еще не вернулись. И в совхозе все стали беспокоиться: вдруг шоферов в степи застала непогода? Решили на выручку послать трактор. «Самого смелого, самого опытного хлопца надо снарядить», — сказал комсомольский секретарь. Выбор пал на Семена Абраменского. Ты, Марго, помнишь его? Высокий, лобастый такой парень был в нашей бригаде. Песни украинские здорово пел… Вот Семена и решили послать в степь. А он теперь уж женой, детьми, домом, всякой живностью обзавелся. Пошли к Семену, а жена: «Ушел куда-то». Искали, искали мужика, так и не нашли. А время идет, медлить нельзя. И послали тогда Ватрушкина. Этот и вызволил шоферов из беды. Ну, а Семен, где он пропадал, по-твоему? Потом дознались: под кроватью прятался. Когда приперли ребята, он так сказал: «Охота была жизнью своей рисковать! Я не такой простак, как тот… не помню уж его фамилии… Был у нас такой хлопец с Волги. Жив ли он сейчас, не знаю. Знаю одно: калекой с целины уехал». Ну, стыдить стали Семена. «Ты, говорят, у нас передовик, на доске Почета твоя личность красуется, тебе зазорно эдакое молоть!» А он им свое: «Надоело мне быть передовиком и сознательным! Хочу быть просто человеком. У меня вон тройка пацанят растет, им и то давай, и это. А главное, вынь да выложь молоко! А где его тут возьмешь, если своей коровы не завел?.. Думаете, мне охота за коровой навоз чистить, корм ей доставать и прочее такое?»

Но неужели так легко можно затащить в частнособственническое болото активного комсомольца, старательного производственника, компанейского парня? Только ли его жена во всем виновата? А где были его друзья, когда парень свернул с широкой дороги?

Хорошо, конечно, что Ватрушкин не прельстился увесистым кусищем свиного сала и жаркими пуховиками и вовремя разглядел за соблазнительно-умильными улыбочками своей Валентины ее стяжательное нутро. Хотя прямо скажу: жить так, как он сейчас живет, — тоже не счастье.

И беда наша в том, по-моему, что мы слишком много мечтаем о грядущем, когда на целине всласть заживут наши потомки в эдаких воздушно-розовых дворцах, нажатием разных там блестящих кнопок приводя в движение послушные машины. А уж машины эти сами будут и пахать, и сеять, и хлеб убирать. За такими-то вот рассуждениями о нашей любви к человечеству, к людям будущего мы частенько забываем о любви к человеку нашего — ей-ей! — героического настоящего. Это ведь не какие-нибудь сверхчеловеки, а простые наши люди повседневными своими делами прокладывают сейчас в трудных условиях дороги в будущее!

И разве не заслужил Ватрушкин, разве не заслужили другие ребята и девчата, осваивающие этот богатый край, нормальных условий жизни? Или квартиры с удобствами, легковые машины, театры, музеи и все прочие блага жизни в первую очередь должны предоставляться разным там краснобаям, призывающим других строить, пахать, рубать уголек? Ведь сколько раз партия била по рукам таких краснобаев-ловкачей, страсть как падких до легкой житухи! А они плодятся и лезут изо всех щелей, как тараканы. Ватрушкин с горечью пишет: новый их директор, вместо того чтобы ускорить строительство домов для целинников, занялся возведением собственного особняка. Ну разве это не удар по нашей целинной традиции: перед трудностями все равны?

Вчера же послал ответное письмо Ватрушкину. Очень уж он меня разозлил. Прямо-таки кулаки сжимаются, и драться хочется! Ну, посуди сама: что они там — маленькие дети? Их целый коллектив! А коллектив, если он дружный, горы может сдвинуть! Я ему, Ватрушкину, таи и рубанул: «Не моргайте зря, а вызовите-ка своего ретивого директора на комсомольское собрание да с перчиком его проработайте! И порекомендуйте на первых порах пожить в одной из землянок, в одной из тех самых, в которых селились первые целинники».

Посылаю, Марго, тебе адресок этого славного чудака. Напиши ему. Идет? А может, как-нибудь и навестишь? Ведь двести тридцать километров, разделяющих «Марс» и «Восход», не такое уж большое расстояние.

В заключение несколько строк о себе. Похоже, мне уж больше не видать целинных просторов. Еще осенью в Пятигорске врач сказал: «И не мечтайте!» Всю зиму думал: что же мне, горемычному, делать? Возможно, со временем и улучшится мое здоровье. Но сейчас вот… сейчас рад и тому, что стал понемногу ходить. С осени в поселке Тайнинка откроется средняя школа (раньше, когда я был мальчишкой, средней школы у нас своей не было — ходили в соседнее село). Наверно, пойду в школьную производственную мастерскую. Как-то так получилось — я теперь крепко связан с ребятами, с их добрыми делами по охране природы. У нас когда-то в Жигулях был заповедник. И тогда соблюдался порядок: не сруби дерева, не убей зверя. А сейчас под шумок стройки иные ловкачи до чужого здорово распоясались.

Два года назад здесь под корень порешили Наподборенский бор. У старых лесников не хватило силенок отстоять вековой бор — красу Жигулей. А куда только они не писали! Отцов приятель Антипыч сказывал мне: вернулся раз с порубки отец, сел на крылечке, достал из кармана кисетик с махрой, да и отошел. И «ох» не промолвил.

Но и сейчас, Марго, у нас здесь все еще изумительная природа. Бери осенью отпуск и приезжай. Я и Ватрушкина пригласил. А не прикатить ли вам с ним вместе? А? Так обрадуюсь!

Пиши хоть изредка. Не забывай. Артем.

P. S. А вот о главном-то и забыл! Как-то я послал Ватрушкину две свои технические придумки (даже не решаюсь назвать их рацпредложениями). Но он — Ватрушкин — представь себе, даже и словечком не обмолвился в письме о моем «творчестве». Может, там им недосуг такой мелочишкой заниматься? Тебе я тоже посылаю эти схемки. И описания — что к чему. Ты девушка толковая, разберешься. И еще вырезку из газеты посылаю: статью о целинном совхозе «Космонавт». Как сейчас помню теперешнего директора совхоза Мишку Горянкина (он у нас тогда механиком работал). Прочти внимательно статейку. Этот Горянкин — такой хват! — большую, видать, заботу проявляет о своих ребятах, Есть чему у него поучиться!»

Глава семнадцатая

Артем и Катя сидели на крылечке. По бестравной пока еще поляне бегал Игошка, разбрызгивая лужи. Мальчонка был в восторге и от Артемовой тачки, и от лобастого чернявого щенка с рыжими надбровьями.

Это для него, Игошки, жалостливая Степка подобрала на улице кутенка. Дома Степка вымыла щенка в теплой воде с мылом. А напоив молоком, завернула в старый платок, прижала к груди. И пестовала блаженно посапывающего глупыша, точно младенца, до тех пор, пока тот не заснул. Уходя утром на работу, строго-настрого наказала Артему кормить Бутуза через каждые три часа. Прошел день, другой, и кутенок налился, как пузырь. Игошку он встретил нынче веселым звонким лаем.

Даже Катю, равнодушную и к собакам, и к кошкам, Бутуз умилил. Она то и дело кричала сыну:

— Пожалей собачку, Игоша! Ты же ее замучил!

Но Игошка только отмахивался. Точно угорелый носился он по солнечной поляне, катая тачку с тоненько скулившим от страха щенком.

Утреннее апрельское солнце припекало уже так неистово, так жгуче, что нагрело даже ступеньки крыльца. А Катя зябла. И не странно ли: когда шла с Игошкой сюда, на Старый кордон, шла, как сама знала, в последний раз, ее не лихорадило.

С рассеянной задумчивостью взирала, она на чахлый ледок, доживающий последние свои часы-минуты, притаившись в лиловатой тени под самым боком у ящика для рассады, стоявшего неподалеку от крыльца.

Еще вечером мимо старого ящика пробегал, петляя, быстрый увертливый ручеек. Ночной морозец сковал оставшуюся от иссякнувшего ручья водицу. И сейчас это тонкие, узорчатые льдинки умирали, безропотно истекая по капле. Зрелище, надо прямо сказать, не веселящее душу.

Кате подумалось: ну до чего же удручающе тягостная встреча! Словно у гроба нелюбимого родственника собрались. Вздрогнув, она поспешно отвела взгляд от ящика с рыхлым черноземом. Спросила негромко, не поворачивая головы к Артему, сидевшему ступенькой выше:

— Вы на меня все еще сердитесь, Артем?

Он не ответил. Возможно, просто не расслышал этого робкого, стыдливого вопроса? Отважившись, Катя вскинула голову.

Казалось, Артем спал: он сидел с закрытыми глазами. А тяжелые, неловкие с виду руки беспомощно свисали с колен. Сразу было видно: эти большие руки, не привыкшие к безделью, скучали.

И Катя внезапно сникла, опустила плечи. Ей до слез стало жалко — не его, Артема, нет, а себя. Не надо было приходить сюда. Зачем она, ветреная бабенка, тащилась эти три километра по грязи? Да, зачем? Ради Игошки, так привязавшегося к этому чужому, нелюдимому человеку?

— Простите меня… в ваших глазах я гадкая, распутная. И все-таки простите, — торопливо и униженно проговорила Катя. — Сама не знаю почему, но мне не хочется… не хочется, чтобы вы обо мне думали плохое!

Все еще по-прежнему не поднимая задрожавших век, Артем сказал:

— Зачем… эти зряшные слова, Катя?

— Моя тетушка, у которой я воспитывалась, любит повторять одну поговорку: «Нет худа без добра», — заговорила Катя с горечью после долгого, очень долгого молчанья. — Позавчера мне сказали: «Напишите заявление. Ну, что вы просите уволить вас из библиотеки по собственному желанию». — «Но у меня нет такого желания», — сказала я. Хотя признаюсь: давно уж надумала с первым же пароходом… да, с первым же пароходом уехать отсюда! Но этого, само собой, я не сказала. Я только спросила: «А что, разве я плохо работала?» — «Нет, жалоб на вас не было, — поморщилась заведующая. — Просто мне предложили на ваше место взять другого человека… жену нового директора нефтепромысла. Видите, я с вами даже излишне откровенна. И мне, это самое… не хотелось бы вас увольнять». — «Хорошо, — сказала я. — Дайте мне подумать». И ушла. А дома меня ждало письмо.

Подбежал разгоряченно веселый, счастливый Игошка. В охапке он притащил неуклюжего, большелапого Бутуза.

— Знаешь, он меня уже любит! — возбужденно кричал Игошка, нежно и преданно глядя Артему в лицо. — У меня… у меня никогда в жизни такого кобеля не было!

— Игнатий! Ну как ты разговариваешь со старшими? — назидательно проговорила Катя.

Игошка досадливо повел острым плечом. И все так же возбужденно, захлебываясь, протараторил:

— А мы пойдем с тобой куда-нибудь? Я не забыл: ты обещал мне ручей показать. Заветный. Покажешь?

— Покажу, — кивнул Артем. И посмотрел на сияющего Игошку тоже нежно и ласково. — Чуток попозже.

Игошка, круто повернувшись, помчался к своей тачке, брошенной им у снежного прожелтевшего бугорка.

— Он у меня совсем от рук отбился. — Катя покусала губы. — На днях, Артем, мы уезжаем. Вначале в Самарск на недельку, к тетушке. Оставлю у нее Игошку. Она с ним умеет ладить. Это тетушка придумала мальчишке такое несуразное деревенское имя. Да, Артем, давно все собиралась сказать вам… и все забывала: у вас красивое имя. Такое звучное и… и, я бы добавила гордое.

— Красивое, говорите? — не сразу переспросил Артем, следя сощуренными глазами за непоседливым Игошкой, штурмующим рыхлую снежную горку. — С этим именем связана одна семейная история.

Он достал из кармана ватника пачку сигарет. Подержал-подержал на ладони, водя ногтем большого пальца по шафранному табачному листику, нарисованному в нижнем правом углу коробки, да и опять сунул ее в карман. Заговорил с трудом, путано, издалека, с излишними подробностями, желая лишь одного — как бы оттянуть на какое-то время неминуемое прощание с Катей.

— Летом тридцать пятого года, сказывал мне отец, по Волге, с верховья, сплывал на плотовской лодке один московский писатель. У нас в Жигулях, на острове Шалыга, он сделал остановку. Поставил палатку и рыбалил себе, красотой наслаждался, книгу новую обдумывал. Отец и его приятель — Антипыч — как-то в ночь с бредешком на остров пересунулись в лодчонке. Там и познакомились с приезжим. Николаем Ивановичем Кочкуровым звали-величали писателя. Он моему отцу даже книгу свою подарил. С надписью. Только надпись ту теперь не прочтешь… Восемь годков книга пролежала в земле. Ну, и попортилась малость.

— Кучкуров, говорите? — Катя наморщила лоб. — Что-то не слышала про такого писателя.

— А он другим именем подписывал свои книги. Вот так: Артем Веселый. Когда в том же тридцать пятом, ближе к осени, появился на свет я, отец с матерью назвали меня Артемом. «Души большой русской был человек Артем Иванович, — сказал мне отец, с войны вернувшись. — Большой души и таланта большого». Тогда-то вот, в сорок пятом, отец и откопал из потайного местечка жестяную банку, в которой «Гуляй Волга» Артема Веселого от недоброго глаза хоронилась. Его самого-то еще в тридцать седьмом… В тот год не стало. — Артем вздохнул. — Извините, Катя… за скучнейшую эту историйку.

— Нет, что вы… Наоборот, даже очень интересно, — сказала Катя. И поглядела на пролетавшую мимо шалую сороку. — Вы не находите, Артем, что с этой птицей что-то случилось?

Вся какая-то на диво растрепанная, с обвисшим хвостом, радужно горевшим на солнце, сорока пометалась-пометалась над поляной, бестолково махая крыльями, и вдруг нырнула под нижнюю ветку старой сосны, стоявшей у дороги в Тайнинку.

С грустной усмешкой Артем сказал:

— Как-то днями в лесочке видел такую же белобоку. Уселась на суку в самой что ни на есть чащобе, нахохлилась. Одна-одинешенька. И давай на разные голоса… то каркнет, то попищит, то свистеть примется. Видно, песню старалась сложить, да ничего-то у нее ае получилось.

Артем наклонился, вдруг как бы залюбовавшись искусной заплатой на самом носке сапога. Немного погодя спросил:

— Куда же, Катя, вы собираетесь податься из Самарска?

— В Москву… В Москве, я кончила институт… и вообще, я не могу без Москвы. Я так о ней скучаю! Скажите, пожалуйста: почему я, безумно любящая искусство, должна прозябать где-то в провинции? Это в свои-то молодые годы! Почему? — Кате стало жарко, и она расстегнула на пальто верхнюю пуговицу. — Он, к кому я поеду, художник… пусть немолодой, пусть не шибко одаренный. Хотя, замечу, академик. Он понимает — я ему нужна. Как воздух нужна. Когда я была возле него, он написал две весьма и весьма отличные картины. На одной — самой лучшей — изобразил меня. Трактористкой-целинницей, принимающей душ после адской своей работы. На самом переднем плане — на лавочке — это я ему подсказала, лежал скомканный синий комбинезон и алая косынка. И ключ… не то гаечный, не то еще какой-то. А за скамейкой — во весь рост — стояла я с поднятыми над головой руками. Веселая, смеющаяся. Его за эту картину так превозносили!

Еще на одну пуговицу расстегнула Катя пальто. Грудь ее высоко поднималась.

— Но у него в то время была жена… самая заурядная мещанка. Начались дикие сцены ревности, и мне пришлось срочно из Москвы ретироваться. А вот теперь он зовет меня к себе… умоляет и заклинает! Три месяца назад случилось несчастье: его жена, возвращаясь в столицу с дачи, попала в автомобильную катастрофу. — Катя помолчала, собираясь с духом. — Возможно, вы, Артем, и не поверите. Возможно. Но мне, право, жалко несчастную женщину. Не она была виновата… Это он — человек не от мира сего — допустил ошибку, выбрав себе в подруги жизни ничем не примечательную особу, далекую от искусства.

Катя засуетилась, встала.

— Вижу, надоела я вам. Да и пора уж. Нас до Самарска поедет провожать Макс. Умненький такой мальчик. Это его недавно задержали в лесу. Из-за каких-то зайцев. — Катя спустилась с крыльца. — Передайте Степе привет. Приходила она вчера с девчонками в библиотеку… Ну, прямо скажу, прелесть! Расцвела. И пальтецо новое ей так к лицу… которое вы купили. У вас, Артем, тонкий вкус.

Оцепенело, с тоской глядел куда-то в сторону Артем. Сразу как-то обрезалось, потемнело его лицо. И так ясно обозначились на нем морщины — крупные, глубокие.

Вдруг решившись на что-то отчаянное, Катя порывисто шагнула к Артему.

— Извините… я все что-то не то говорю. Шла сюда, думала… Извините меня, Артем. Право же, я ничего худого не хотела вам… Вы такой… такой целомудренный, чистый. Я некогда, никогда вас не забуду!

Промолчал Артем. Он даже не встал. И все так же оцепенело, с тоской глядел куда-то в сторону, мимо Кати.

С опущенной головой отошла от крыльца Катя. Постояла-постояла, сжимая в руках черную лакированную сумочку… А когда взяла себя в руки, позвала сына:

— Игоша! Иди сюда, Игоша!

Сидя на корточках, спиной к избе, мальчишка копал лопаткой тяжелый, налившийся водой снег. А возле него бегал, заливисто тявкая, пушистый Бутуз.

— Я кому сказала? — закричала Катя. — Сию же минуту иди сюда!

В съехавшей на ухо шапке, весь чумазый, Игошка долго шлепал к крыльцу, задевая одной ногой за другую. Когда же мальчишка с опаской остановился в нескольких шагах от матери, та отходчиво проговорила, кривя в запоздалой улыбке губы:

— Попрощайся с дядей Артемом, Игоша. Послезавтра мы отсюда уезжаем.

Испуганно захлопали светлые ресницы. Не сразу вскинул на мать оторопевший Игошка округлившиеся глаза — сейчас такие растерянные, такие беспомощные. Не сразу и прошептал — еле слышно, прерывисто:

— Ты думаешь, я не знаю, кто он. Думаешь, не знаю?.. Он папа мой! Папа!

Увернувшись от Кати, Игошка кинулся к крыльцу. И повис у Артема на шее.

Часть вторая

Глава первая

Прошло почти три года.

На изломе была зима. А приплелась она поздно: лишь после Нового года выпали щедрые снега, надежно прикрыв опостылевший чернотроп.

Февраль же оказался капризным не в меру. То закрутит на сутки-другие свирепая вьюга, обрушивая на землю белую непроглядную сумятицу, то ударит лютень-мороз, и сразу зачерствеют, залубенеют сугробы, вчера еще сыпучие, невесомые, отливая в лучах вздыбившегося над Жигулями солнца льдистой бирюзой. Ощерится крепкими, в руку, сосульками крыша сторожки. А потом задует понизовый ветер, нагоняя на высокое, по-весеннему уже высокое небо уныло-серую отволглую муть, и заплачут ядреные сосульки, потухнут синь-белые сугробы, обрыхлеет дорога.

Собираясь нынче поутру в Тайнинку, Степа решила прихватить с собой и лыжи. Над поляной перед избой кружили лениво пушистые хлопья, точно диковинные бабочки, и кто знает, не разыграется ли под вечер, когда она соберется домой, бесшабашная метель?

Не забыла Степа перебросить через плечо и ружье. Ну, не смешно ли, право, а? Словно отправлялась деваха не в рабочий поселок в каких-то трех километрах от кордона, а в глухомань лесную!

Но ничего не поделаешь: уже больше недели ползли, множились по окрестным Жигулям тревожные слухи. Говорили, будто в Зелененьком ограбили продуктовую лавку, а у Бахиловой поляны отняли у работницы получку. Да и в Тайнинке, слышь-ко, неспокойно: этими днями взломали квартиру главного врача больницы, да утащить ничего не успели — помешал кто-то. А за Курочкиным, клубным начальством, поздним вечером гнались чуть ли не до ворот дома какие-то подвыпившие лохмачи, желая завладеть форсистой Димкиной шубой болгарского производства. Правда, легкомысленному брехуну Димке, за последний год сбежавшему от двух жен, никто, кажется, в Тайнинке и не поверил, но в заволжском сельце Бритовке охочие до сплетен столетние бабки поминали Димку как «убиенного раба божия», павшего костьми в сражении с целой бандой бежавших из тюрьмы каторжан.

Запирая на висячий замок сенную дверь — теперь, сказывали, такие амбарные тяжелые замчищи иные придурки в городах даже коллекционируют, Степа вспомнила вдруг вчерашнюю встречу.

Возвращались они с Серегой, год назад заступившим лесником вместо Антипыча на кордон Черное дубье, из дальнего квартала. К вечеру клонился день: по снегу протянулись тени, наливаясь предвесенней синевой. Вышли на торную дорогу, убегавшую в сторону Сызрани, а навстречу из Тайнинки — милицейский «газик».

Пришлось лезть в сугроб, чтобы пропустить машину, да она вдруг остановилась. Распахнулась легкая дверца, и на снег грузно выпрыгнул оперуполномоченный Пуговкин в нагольном полушубке. Приложив к ушанке руку в кожаной перчатке, Пуговкин спросил бодро:

— Откуда, лесные духи, путь держите?

Серега — он так вымахал за последние два года, так раздался в плечах — в тон милицейскому чину весело отрапортовал:

— Чуть ли не с того света! В Соловьихин квартал шастали, зверью подшефному корм подбросили.

Пуговкин настороженно сощурился.

— Ну, и как? Никто не повстречался?

— Встре-этили, — протянул нарочито не спеша Серега, слегка сдвигая назад малахай. Глаза его, затененные густыми ресницами, плутовато замаслились. — Двух молодых оленей повстречали да сохатого. Правда, сохатый стороной пробежал, не поздоровался с нами.

Упругие, кирпично-бурые щеки Пуговкина совсем потемнели.

— Ну, а без этих самых… шуточек?

— Да кого в такой глуши встретишь? — сказала устало Степа. — Звери да птицы… и те наперечет.

— Ты, Бородулина, случаем, не замуж вышла за данною зубоскала? — спросил Пуговкин, видимо начиная сердиться.

— Замуж? — Степа прыснула в кулак. — Да у него, старшина, уже есть жена. Неужто новый закон вышел: вторую можно заводить?

— Выходит, ты по-прежнему в одном лице кукуешь на Старом кордоне?

Степа пожала плечами. И одарила блюстителя порядка откровенно насмешливым взглядом.

— Что ж делать? Никто не сватается. В перестарки записали меня женихи!

Тяжело сопя, Пуговкин полез в машину. И, уж взявшись за ручку расхлябанной дверки, чтобы ее захлопнуть, обронил напоследок:

— Смела, ничего другого не скажешь! Надоест лесничихой служить, приходи в милицию. Оформим!

И «газик» шустро покатил дальше, обдавая и Серегу и Степу удушливо-смрадным облачком.

— Не зря, похоже, болтают всякое, — не сразу проговорил Серега, съезжая на обкатанную дорогу. — Вы, Степанида Ивановна, поосторожнее будьте. Не очень-то…

Степа махнула беззаботно рукой в шерстяной пестрядинной варежке:

— А кому, Серега, я нужна? В моих хоромах одни голые стены. Ну, а ежели сунется кто… мой Барс, он любому лиходею горло перегрызет. А этот Пуговкин… неужто его не знаешь? Он мастер потрепаться!

Вчерашняя встреча с оперуполномоченным Пуговкиным и вспомнилась сейчас Степе, когда запирала на висячий замчище сенную дверь. Тут она и решила взять с собой Барса за кампанию — засиделся пес на цепи, пусть прогуляется.

А он — сильный, большеголовый зверюга, помесь волка с дворнягой, и в самом деле несказанно обрадовался свободе, когда Степа выпустила его из конуры.

— Ну, ну, ласкун! — с напускной строгостью проворчала Степа, отмахиваясь от Барса, пытавшегося лизнуть в щеку свою хозяйку. — Не балуй, говорю! Подойдем к поселку, на сворку посажу. А пока резвись себе.

Неожиданно Степа выпрямилась, чутко прислушалась. Пронзительно-зеленые глаза ее, к весне всегда такие настороженно-ждущие чего-то, устремились на упиравшуюся вершиной в белесое небо древнюю разлапистую сосну, должно быть, прародительницу этого бора.

— Тр-р-р! Тр-р-р! — пронеслась призывно-тревожная барабанная дробь.

И тут Степа увидела красногрудого дятла. Он сидел высоко на сухом сучке, то и дело ударяя по нему крепким клювом. И сук пел, рассыпая далеко вокруг одну зажигательную трель за другой.

«Дятел токует, подружку кличет, — вздохнула Степа. — Не за горами весна-красна… чем она меня порадует?»

* * *

Она смотрела на покосившийся фанерный обелиск, уже облезший кое-где от сурика, такой жалкий и никчемный, с нахлобучкой из снега на самой макушке, словно бы обернутой чалмой, а видела сквозь нависшие на ресницы тяжелые слезины совсем другое.

Крест маячил перед смутным взором жалостливой Степы. Надежный дубовый крест, по старинному русскому обычаю, следовало бы поставить на могиле многострадального Артема, всего себя, до последней кровинки, отдавшего другим. До конца жизни, какой бы длинной она ни была, до последнего своего смертного часа не суждено будет Степе забыть этого человека.

А каким безудержно веселым был Артем накануне рокового дня!

В ту осень и зиму он заметно окреп, ходил без палки, два раза в неделю вел в Тайнинской средней школе столярное дело. В свободные от занятий дни Артем тоже не сидел без работы: мастерил дуплянки и скворечники, колол дрова, полировал доски для большой книжной полки.

Частенько на кордон наведывались мальчишки из «зеленого патруля». Напоив чаем шумливую ватагу, Артем отправлялся вместе с ней то в один лесной квартал, то в другой. У непоседливых ребят во главе с их «атаманом» всегда находились в бору неотложные дела.

Последний тот вечер в жизни Артема Степа помнила до мельчайших подробностей.

Вернулась она домой в сумеркам, а у него, Артема, будто к празднику великому все подготовлено. Горела ярко висячая лампа, посреди избы — стол, а на столе пыхающий парком самовар, горделиво сверкающий никелем. И тарелки, тарелки со всякими яствами.

В замешательстве остановилась у вешалки Степа: уж не померещилось ли ей? Но, кажется, нет, не померещилось: от переднего угла спешил сияющий, прямо-таки помолодевший лет этак на десять Артем!

— Наконец-то! — сказал он, не скрывая обуревавшей его радости. — Я тебя, Степонька, заждался!

И принялся помогать ей раздеваться.

— Если я не запамятовала, — увертываясь от Артема, улыбнулась Степа, — мы еще в августе отмечали день твоего рождения? А нынче…

— А нынче у нас тоже красное число! Ребята с целины посылкой наградили. Прямо боярской: самоваром, сладостями разными… Будем пировать!

Откуда ей, Степе, было знать, что наутро, когда она убежит в свою столовую, Артем отправится на Кресты с рюкзаком за плечами, наполненным голышами окаменевшей соли, и уж больше не вернется на кордон — никогда больше не вернется?

«Придет лето, непременно займусь могилой, — думала Степа, варежкой смахивая с ресниц слезы. — Вместо фанерной этой тумбы плиту бы гранитную положить во всю длину холмика. Да где ее в наших местах сыщешь? А заказывать в Самарске. — обожжешься. На плите бы слова выбить… чтобы золотом горели: «Покорителю целинных земель Артему… Артему…»

Степа безутешно зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. Неизвестно, сколько бы времени простояла она на онемевших от стужи коленях перед могилой Артема, утопая в снежном сугробе, если б не Барс.

Перед входом на кладбище Степа привязала пса у калитки, да он, хитрущий бес, распутал поводок и, махая с завидной легкостью через могильные холмики, разыскал свою хозяйку.

Потоптавшись с недоумением возле окаменевшей в неудобной позе Степы, Барс ткнул ее в бок раз-другой влажным носом. Но та даже не пошевелилась. Тогда Барс схватил зубами за хлястик телогрейки, поседевшей от падающих с неба снежинок, и зарычал.

— Барсик, ты ли это? — спросила Степа, очнувшись от горестного своего забытья. И с трудом поднялась на ноги, не чуя их под собой.

Барс радостно тявкнул, вильнул коротким хвостом и замер, выжидательно уставясь на хозяйку умными глазами.

В последний раз оглянувшись на покосившийся обелиск, сиротливо высившийся над окружавшими его холмиками, так похожими на солидные мраморные гробницы, Степа побрела к выходу, то и дело проваливаясь в рыхлые сугробы.

Барс следовал за хозяйкой, не отставая от нее ни на шаг.

Глава вторая

Жила Зинка-чудинка с матерью теткой Агашей, смирной одноглазой старухой, в Дунькином курмыше. Их подслеповатая мазанка, по самые подоконники вросшая в землю, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью снега, заледенелым козырькам свисавшего с крыши.

В этом забытом богом глухом курмыше, на краю шумного в последние годы поселка, доживали свой век пенсионеры. Зинка давно числилась в списках на получение жилплощади в новых домах, строящихся нефтяниками, но ее что-то все обходили и обходили, хотя в столовой фотография официантки З. Ф. Силантьевой не первый год красовалась на доске Почета.

К старой своей приятельнице и решила наведаться после кладбища Степа.

Привязав Барса за поводок к перилам крылечка, Степа долго обметала веником валенки. А потом, прихватив с собой ружье и рюкзак, отяжелевший от покупок, прошла в сенцы, завешанные березовыми вениками, отворила дверь на кухню. И сразу обдало ее теплом истопленной поутру печи, запахами только что испеченного хлеба и наваристых щей, томившихся за раскаленной заслонкой.

— Невесты в этом тереме водятся? — придавая голосу, осипшему, на морозе, игривую бодрость, спросила Степа.

Из-за ситцевой занавески, отделявшей печь от кухни-столовой, серой мышкой неслышно выкатилась сухонькая востроносая старушка. Увидела Степу, всплеснула непритворно-радостно тоже сухонькими, бескровными, по-детски маленькими ручками.

Степа не раз уж с жалостливым удивлением думала, глядя украдкой на тетку Агашу, всегда чем-то занятую: «Неужели за сорок лет непрестанной работы уборщицей в школе — изо дня в день, из недели в неделю — так износились неспокойные эти рученьки?»

Заглядывая на секунду в горницу, тетка Агаша весело воскликнула:

— Зинушка, доченька, иди-ка скорое сюда! К нам гостья пожаловала!

Степа повесила на гвоздь ружье, сняла шапку. Сказала смущенно:

— Здравствуйте, тетенька Агаша! Уж какая я гостья… просто надоедница.

— Ну уж, ну уж! Не мели зряшное. Цельный будто год не видели тебя, — приговаривала старуха, топчась возле Степы. — Телогрею, телогрею снимай, курочка ненаглядная, а то она у тебя заледенела вся!

Из горницы выплыла не спеша заспанно-разомлевшая Зинаида. Степа сразу заметила — байковый халатик, осыпанный мелкими лепестками трилистника, вперемешку с белыми фасолинами, еле сходился на животе подружки.

— Не лезь ко мне, Зин, а то еще простынешь, — забеспокоилась Степа. — Вот разбалакнусь когда… как ты геройствуешь?

— Спит помногу, что тебе ленивая телка, — проворчала тетка Агаша, доставая с печки валенки дочери. — Надевай-ка, Степа. Они горячие-разгорячие, а свои подавай сюда… Спит и спит цельными днями. Говорю, зажиреешь вся и не разродишься! В мое-то время так баб не баловали… разными долгосрочными декретами.

— Ну, перестань, мам, заладила! — отмахнулась от матери большеглазая Зинка. — Ба, ба, да ты… с охоты, что ли, к нам? Ружье-то тебе к чему в Тайнинке нашей?

Сунув ноги в Зинкины валенки, так и обдавшие истомно-знойным теплом, Степа распрямилась, вытерла тыльной стороной руки пообветрившие на морозе жесткие губы и чмокнула подружку в щеку. Сказала:

— А ты забыла, откуда я топала? Под вечер обратно на кордон соберусь — ни души живой в лесу не встретишь!

— Неслушница ты! — запахнув халат, взмахнула рукой Зинка. — К чему сбежала из столовки? Получила бы комнатуху в квартире со всеми удобствами и жила бы себе боярыней! Пусть бы Старый кордон синим огнем горел! Женское ли это дело? Не каждого парня заманишь теперь в лесники. Кому охота лешим в глуши маяться? А тут еще всякие нервощипательные ужасти разносятся… даже в поселке страшно вечером нос из дома высунуть.

Не отвечая подружке, Степа подхватила с пола рюкзак и направилась к столу.

— Тетенька Агаша, принимайте гостинцы, — сказала она, распутывая у рюкзака завязки. — Перво-наперво держите любимые вами баранки. Зинухе — кулек с кисленькими карамельками… А это — колбаса-недоса. Еще консервы рыбные — сом в томате. И бутылочка согревательного. Как, бишь, его? Десертное румынское. Продавщица насулила: выпьешь рюмочку, захочешь вторую!

Тетка Агаша снова всплеснула руками:

— Ну уж, ну уж! Экая ты трясихвостка! К чему последние копеечки растранжириваешь? Чай не начальница, большую зарплату тебе не отваливают. А у нас все пока есть. И обедом накормим, и чайком с ежевичным вареньем настоим.

Вздохнула Степа, комкая в руках ненужную бумажку, видимо, обертку от бутылки.

— Нынче два года как не стало Артема… Артема Иваныча. Надо помянуть его душу — добрую, бескорыстную.

Старуха подняла голову. Казалось, она смотрела осуждающе сурово на темный лик Спаса в переднем углу не только правым глазом, но и глубоко заставшей глазницей когда-то зрячего левого, сейчас затянутой тонкой пленкой с вздрагивающей синей ниточкой. Молча, истово перекрестившись, сказала:

— Разные мы все… какой вон лес — и его бог не уравнял. Издавна примечаю: безгрешные люди и господу нужнее.

— Ладно тебе, мам, со своим господом, — поморщилась досадливо Зинка. — А ежели ты такая у нас набожная, попросила б у бога Ванярку моего из заключения вернуть. Ну, что ему там, невинному, год томиться?

— Тьфу, тьфу и тьфу! На твои препротивные слова! — с тихим возмущением проговорила тетка Агаша. — А твоего Ванярку за дело упрятали. Пусть другой раз знает…

— Да ведь на его грузовик автобус наехал! Только тот шофер — ручку позолотил кому надо, а мой… — начала было Зинка, но мать ее оборвала:

— Отвяжи-ись! Тот шофер тверезый был, а твой с утра шары налил!

— Перестаньте! — попросила Степа, страшно не любившая ссоры. — Я чаю хочу, а вы без нужды раскудахтались на весь Дунькин курмыш.

— Ну уж, ну уж! Степонька, ягодка спелая, прости меня, окаянную, что связалась с этой двуногой тигрой, — заулыбалась смущенно старуха. — Он у меня еще не остыл, самовар мой песенник, чуток подогрею лишь. А от Зинки, пустомели-язычницы, скажу тебе как на духу, спокоя в последнее время никакого не стало!

В полдень проглянуло ненадолго солнце, поджигая сугробы, золотя скворечники и флюгера над крышами Дунькиного курмыша. Заглянуло оно и в перекошенные оконца Зинкиной горенки.

И у Степы внезапно засосало под ложечкой, нестерпимо захотелось остаться сейчас одной, поскорее добраться до дому. К чему ей пустопорожняя болтовня легкомысленной подружки, ни с того ни с сего выскочившей замуж за пришлого парня, шофера с нефтепромысла? Ее же прежний мимолетный ухажер, морячок с Балтики, заглянул в Тайнинку после службы на какую-то разъединственную недельку и уплыл на теплоходе в неизвестном направлении — не то вверх, не то вниз по матушке по Волге. А шофер Ванярка — кто его знает, вернется ли к Зинке после лагерей или передумает и подастся в другие края? Как бы подружке одной не пришлось воспитывать малыша. А роды, похоже, не за горами: вон как разнесло девку, еле-еле на стуле помещается!

Поблагодарив за чай, Степа вознамерилась было уходить, но ни Зинка, ни тетка Агаша и слушать ее не захотели.

— Ну уж, ну уж, Степонька! И не выдумывай, редкая залетная наша кенареечка! — пела ласково старуха, ладонями оглаживая Степины плечи. — Пообедаем, а потом еще почаевничаем… дома-то ты всегда будешь! Не турись в свою берлогу! А Барса твоего я уж накормила и в сени пустила. Он на шубном лоскуте блаженствует.

— А ты, Степ, сиди, не трепыхайся, я о тебе знаешь как соскучилась! Мама дело говорит: намытаришься еще в своем монастыре! Послушай-ка, о чем я тебе порасскажу, — сладко жмурясь, заговорила Зинка, ни минуточки не молчавшая за чаем. — Гостевала у нас с полмесяца назад мамина свояченица из Самарска. На шарикоподшипниковом многостаночницей работает. «Счастье-то мне какое подвалило! — это она, Дусина, призналась как-то вечерком. — Приобрела позапрошлой весной лотерейный билетик за полтинник. У самого входа в универмаг старикашка чуть ли не силой приневолил взять. «Подорожали, спрашиваю, билетики-то?» — «А это, красавица, — отвечает старикашка с бородой-мочалкой, — не вещественной лотереи билеты, а ху-до-же-ственной! Ежели посчастливится, то не какой-то там пылесос или стиральную машину, а подлинно художественного значения получите произведение! Скажем, картину для украшения квартиры или же опять изящный чайный сервиз, а то и умопомрачительное изделие из хрусталя». — «Ладно, говорю, зубы заговаривать. Давай уж один билет. Два не возьму, а один… куда не шел мой «полтинник!». А потом и забыла про билет. Сколько прошло времени, не помню, только раз по радио объявляют: «Проверяйте, граждане, билеты художественной лотереи». Ну, ну, думаю, забежать надо на досуге в сберкассу. А когда забежала, то не тут-то было! «Идите, — говорят мне, — в художественный салон, там должна быть таблица». Пришлось искать салон этот самый картинный. А он и вправду от потолка до пола картинками увешан. Сроду такого магазина не видела, даром что всю жизнь прожила в Самарске. Дала мне усатая продавщица таблицу, искала, искала свой номер… и что вы скажете? Нашла-таки! Картину, оказывается, выиграла. Стоимостью в тыщу восемьсот пятьдесят целковых! Меня даже в жар бросило. Ну и деньжищи! Непременно, кумекаю, деньгами возьму. Зачем мне картина? У меня дыр-то в хозяйстве — ой да ой! Спрашиваю усатую девицу, что таблицу мне выдавала: «Заместо картины я могу получить деньги?» — «Нет, — отвечает. — Но когда получите из Москвы картину, можете нам для продажи сдать. Берем на комиссию двадцать процентов с вырученной суммы». Вот, думаю, рвачи! Даже на художестве и то наживу хотят иметь. Послала заказной почтой свой счастливый билетик и жду с нетерпением посылку».

— Зин, ну к чему это ты? — взмолилась вдруг Степа, сидевшая как на иголках. — Я ведь родственницы вашей не знаю… да мне и в самом деле пора домой топать.

— Помолчи! — отмахнулась Зинка. — Сейчас самое занятное произойдет. Минутки через две закруглюсь, и обедать будем. Слышишь, мама ухватом гремит?.. Ну так вот: пришла посылка нашей Дусине. И вместо радости она так и обомлела от удивления: огромный ящик, а в нем картина под названием «Ударная вахта сталеваров». Размер картинищи: три метра на два с половиной! Схватилась Дусина за голову: «Куда такую махину девать? Моя комнатенка всего-навсего шестиметровая!» Наняла грузовик и повезла свой выигрыш в художественный салон. А там руками замахали: «Посудите сами, голубушка, кто согласится раскошелиться на такое дорогое произведение? Пришлось горемычной Дусине снова нанимать грузовик и везти картину в заводской клуб. И там чуть ли не на коленях еле-еле уломала директора принять от нее в безвозмездный дар свой счастливый выигрыш! Ведь она, Дусина, и так полсотню без малого в печку выбросила двум шоферам-левакам.

Зинка облизала пересохшие губы, схватилась руками за бока и визгливо захохотала.

— Я до сих пор… ой, ой… как вспомню про Дусину, про ее билетик счастливый, так со смеху чуть не помираю!

Вошла в горницу тетка Агаша и, низко поклонившись, позвала к столу.

И тут Зинка, закинув назад голову, стала медленно валиться на бок.

Перепуганная Степа бросилась к подружке, схватила ее за плечи.

— Зиночка, доченька, что с тобой, бутон мой розовый? — запричитала, бледнея, тетка Агаша.

— Воды! — отрывисто бросила Степа. — Истерика с ней.

Глава третья

Снова сыпал косо снежок, подгоняемый слегка северяком, пока еще малосильным, не разгулявшимся по-молодецки.

Смеркалось.

«Не надо было засиживаться у Силантьевых, — за поселком становясь на лыжи, корила себя Степа. И ей тотчас стало жалко подругу. — Эх, Зинулька, Зинулька, несчастное ты создание!.. Спит, должно быть, после припадка. — Поглядела на беспросветно глухое, зыбкое небо, нависшее над затаенно принахмурившимся лесом. — В ночь — это уж точно — буран разыграется. Горы и те заволокло. Непременно запуржит».

Барс бежал чуть впереди Степы, изредка то останавливаясь у потешной — ухватом — сосенки и звонко, взахлеб облаивая белку, невидимую в облепленных снежными комами ветвях, то прыгая в сугроб, чтобы обнюхать следы неведомого зверька, совсем недавно промышлявшего в этих местах.

Безропотно угасал ненастный, какой-то верченый этот денек — с солнцем и со снегом, о котором в душе у Степы, кроме печали и тоски, ничего не останется.

Лес встретил Степу неприветливо, настороженно. Отстучал дятел, не слышно и смелых, любопытных синиц, поутру чуть ли не до опушки провожавших Степу своим бойким свистом: «Синь-день!», «Синь-день!»

Не только все живое в лесном этом царстве погружалось в ночное безмолвие, мнилось, впали в глубокую дрему и вековечные мудрые сосны, и стеснительные березы, хороводившие у Промойного оврага, и густущий рябинник с гроздями пунцовых ягод, сладких после январских морозов.

Нажимая на палки и резко скользя по еле приметной, передуваемой ветром тропе, Степа опасливо оглядывалась по сторонам. Ее, такую неробкую, все что-то пугало нынче в лесу, знакомом вдоль и поперек чуть ли не с детства.

Под мрачной сосной, закутанной от макушки до нижних лап в плотный белесый саван, кто-то затаился — почудилось Степе. И она замешкалась, не зная, что делать: постоять ли выжидательно еще или стремительно рвануться вперед, чтобы как можно скорее миновать дерево, похожее на страшное привидение…

То и дело Степа окликала Барса, и пес, умница, подбегал послушно, смотрел на нее с недоумением и снисходительностью. Вильнув успокоительно хвостом, он снова неспешно трусил, изредка хватая на ходу горячей пастью свежий снежок.

Не заметила Степа в этот раз скамеечки возле старого клена, сделанной еще дядей Иваном — отцом Артема. Вспомнила про скамейку почти у самого кордона. Прошлым летом по просьбе Степы услужливый Серега починил основательно скамейку, заменив один подгнивший столбик новым.

Поляна перед кордоном открылась как-то сразу, неожиданно. Неприветливая сторожка угрюмо смотрела на беспокойный ночной мир черными провалами окон.

«Ой, и глупая же я! Бежала сломя голову, каждому пенечку кланялась… ну, как есть малая девчоночка! — подумала Степа, со вздохом облегчения останавливаясь у крутого крыльца, заваленного нетронутым снегом, словно по нему век не ступала нога человека. — Нервы… они, видать, расшатались».

Впустив в сени пса, — она не хотела нынче оставлять его во дворе, — и заперев надежно на задвижку дверь, Степа прошла ощупью по скрипевшим пронзительно половицам до второй двери — в избу.

Утром она поленилась истопить подтопок, и за день изба до того выстыла, что пахло в ней нежилым духом.

Не раздеваясь, Степа присела на корточки перед подтопком, впотьмах нащупала в горнушке спички.

«Ладно хоть догадалась дров наложить», — подумала она, поднося буро-красный язычок трепещущего пламени к закрученной туго бересте. Потрескивая, береста сразу же занялась, и Степа проворно сунула ее под мелко наколотые полешки.

Ныли от усталости ноги. Сев на пол перед зевом подтопка, она привалилась спиной к стене.

Жадные, юркие язычки лизали полешки, перескакивая с одного на другое, и скоро в печной трубе загудело весело, рокочуще. Жаркое пламя, разгораясь все ярче и ярче, отбрасывало на половицы и простенок пламенеюще-золотые блики.

Щурясь блаженно, Степа прикрыла кочергой дверку подтопка.

Немного погодя отяжелевшие веки стали слипаться, а голова клониться безвольно набок.

«Надо умыться, — сказала себе Степа, но даже не пошевелилась. — Пока подтопок топится, ты смотри…»

Тут запела тоненько дверь, и в избу легко, летучей походкой вошел Артем. Он улыбался — широко так, простодушно, показывая на диво белые свои зубы. В неверном свете капризных малиновых отблесков, отбрасываемых на стену подтопочным устьем, они, зубы Артема, нежно, самую малость, розовели.

— Здравствуй, Степа! — сказал Артем как-то буднично просто, точно они не виделись всего какой-то день, ну, два — от силы. — Ты меня не ждала?

— Я утром была  т а м, — сказала Степа, нисколько не удивляясь приходу Артема, сказать же «на кладбище» не осмелилась.

— Потому и решил тебя навестить. Не сердись на меня, Степа, не думай, будто я увлекся Катей. Мне Игошку ее беспризорного было жалко… Ты ведь меня чуть-чуть любила, Степа?

— Зачем спрашиваешь? — Степа хотела вскочить, но Артем остановил ее движением руки — плавным и в то же время беспрекословно-властным. — Ты мне был дорог всегда… и больным, когда вернулся с целины, и… и всегда, всегда! Мне сейчас незачем таиться перед лицом судьбы — и от тебя, и от себя. Любила ли я тебя?.. Не знаю, могла ли бы другая так любить!

— Не надо, Степа, — сказал Артем. — Время залечит твои раны. Жалею я об этом: не осталось после меня ни сына, ни дочери. А может, и к лучшему?.. Живи, Степа, радуйся жизни. Полюбишь другого…

— Что ты говоришь, Артем? — вскричала Степа. — Я никогда…

И осеклась. В избе никого не было. Расплывчатое кумачовое пятно тревожно трепетало на стене возле двери. Не веря своим глазам, Степа распахнула в сени дверь, и всю ее — с головы до ног — опахнуло ледяной стужей и колючей снежной пылью.

Во дворе бесновалась, завывая на разные голоса, неистовая метель.

К порогу подбежал Барс — взъерошенный, с заиндевелым загривком.

— Подь сюда, Барс, — сказала через силу, точно после глубокого обморока, Степа. — Ну, чего же ты?

Виновато вильнув хвостом, пес как-то боком вошел на кухню и затоптался как раз на том месте, где только что стоял Артем.

Степа захлопнула дверь. Отрывисто бросила:

— Куш, тут!

И принялась медленно стягивать с себя телогрейку.

В небе было тихо, тепло, сухо. От раскаленных кирпичей подтопка тянуло истомным летним зноем и едва уловимым, приятно щекочущим ноздри дымком березовых дров.

За окнами же ревели протяжно сосны, на крыше отплясывали трепака косматые лешие, в рамы нет-нет да кто-то бухая кулачищем наотмашь, а потом, по-звериному хохоча, скакал по тонувшей в сугробах поляне.

Степе подумалось: так, вероятно, бушуют моря и океаны. Ее сторожка — разве не островок в обезумевшей стихии? И она одна-одинешенька на этом затерянном островке. Одна на всем белом свете.

Не зажигая лампы, — она почему-то все явственно видела вокруг себя в непроглядной глухой темноте, — разобрала постель за ширмой и, закутавшись с головой в одеяло, уснула — теперь уже спокойно, без видений.

* * *

Проснулась Степа как никогда поздно — в девятом часу. В мире все еще бушевала, все еще ярилась метелица. Не последняя ли в этом неспокойном, пуржистом феврале?

В окна, залепленные свежим снежком, сочился робко бледный, синеватый рассвет. А к ближайшему к Степиной тахте окну намело гривастый сугробище выше подоконника.

«Бедные пичуги, чем вы кормиться нынче будете? — первое, о чем подумала Степа, прислушиваясь к рыданиям осатанелой вьюги, будто пытавшейся или запугать, или разжалобить кого-то. — В такой буранище ни за что ни про что… запросто погибель себе найдешь. Лишь попадись в эту круговерть».

Высвободив из-под одеяла руку, Степа провела ладонью по медвежьей шкуре, висевшей на стене. Она долго отказывалась принять от Антипыча этот подарок, но старик и слушать ничего не хотел.

«Душенька, Степонька, все богатство-то мое — этот мишка, — улыбаясь скромненько в поредевшую, но все еще угольно-черную свою бороду, говорил бывалый лесник. — И никому другому не желаю… тебя в приданое прошу принять. Уж не обижайся на зряшного пустомелю!»

Степа потеребила пальчиками густую рыжую шерсть, глянула рассеянно на лобастую, добродушно оскаленную морду когда-то страшного великана.

У порога потягивался, позевывая, Барс.

— Тоже не спишь? — окликнула Степа пса.

Барс заскулил радостно, стуча хвостом о половицу.

— Хватит, хватит. Сейчас встану и выпущу гулять.

И Степа недолго думая бодро поднялась с постели, набросила на плечи халатик.

— С утра придется топить. За ночь поостыли наши хоромы, — говорила она, направляясь к порогу.

Барс тыкался носом в тяжелую дверь, намереваясь открыть ее без помощи Степы, да у него ничего не получалось. Кованый крючок надежно держал дверь.

По сеням Степа неслась, подгоняемая стужей, чуть ли не наперегонки с Барсом. А когда распахнула уличную дверь, панически взвизгнула: на нее обрушилась сыпучая стена. Барс отчаянно маханул через сугроб, сразу же пропав в беспросветно-дымных, куда-то бешено несущихся вихрях.

С трудом захлопнув дверь, Степа опрометью влетела в избу, метнулась к подтопку. Прижимаясь спиной к теплым еще кирпичам, она озорно приговаривала, топая ногами:

— Ой, ёй, ёй! Где ты зайка мой косой?

Чуть отогревшись, подумала: «Не помню даже, когда так мело. Может, еще поваляться? Да нет, не барыня, за дела надо приниматься. Мне нынче и постирать бы надо, да не стану, подожду погоды, хотя воды в сенях полная кадка. Лучше штопкой займусь. Так рвется, так носится бельишко!.. И еще карточку фенологических наблюдений следует заполнить, да к тому же и обед готовить. Вчера в Тайнинке подзапаслась мясом и хлебом. Щи сварю… Артем любил мои щи. Да и Антипыч тоже».

Тут она вспомнила про лесных птах, бедствующих в эту пору года от бескормицы. Взяв от порога веник, направилась к любимому Артемом окну. У этого окошка он просиживал часами, когда ему нездоровилось.

Распахнув форточку, Степа веником смела с корыта-кормушки невесомый снежок. А уж потом принесла эмалированную кружку с подсолнечными семенами. И увидела нахохлившуюся синицу. Ветер мотал из стороны в сторону ветку рябины под окном, точно намеревался стряхнуть крохулю в сугроб, да та держалась цепко, ожидая терпеливо корма.

— Жива, востроглазая? — обрадовалась Степа синице, высыпая в кормушку семечки. — Покличь-ка других своих подружек. Подкрепляйтесь себе на здоровье!

Осторожно прикрыв форточку, Степа замешкалась у кровати Артема. До прошлой осени на ней спал Антипыч. Вскоре после трагической смерти Артема, сраженного пулей браконьера, Антипыч овдовел, и Степа пригласила старого лесника, частенько ставшего прихварывать, перебираться на Старый кордон. Он же, Антипыч, в свою очередь уговорил Степу поступить на работу в лесничество, научил ее, души не чаявшей в природе, многим лесным премудростям, которых ни в одной книге не сыщешь.

В развилке березового сучка над кроватью удобно посиживал хитрущий, ершистый бесенок. Артема забавляла эта Степина самоделка.

В сундуке в сенях навалено чуть ли не доверху заготовок — причудливых корней и сучков, да руки до них все не доходят. У лесника столько забот и летом, и зимой, успевай лишь поворачиваться! А с осени прошлого года придумали еще нагрузку: веники и метлы заготовлять. Нашли, видите ли, доходную статью для выполнения плана.

Вздохнув, Степа перевела взгляд на узкую продолговатую рамочку. Перед Степой стояла величавая ель, упираясь макушкой в голубеющее спокойно-безоблачное по-летнему небо. Широкие лапы могучего дерева опускались до самой земли, стелясь по сочной траве. Дерево как дерево. Таких елей, наверное, видимо-невидимо в Подмосковье. Ан нет — эта ель была особенной. Где-то метрах в двух от земли, вырвавшись из колючего плена тяжелых ее лап, тянулась ввысь, к солнцу, тонюсенькая белая ниточка. Тонюсенькая березка с одной-разъединственной веточкой, — дерзко-задорной, радостно-светлой на фоне иссиня-темной хвои.

Месяца за три до того рокового дня, когда не стало Артема, из Москвы пришла бандероль. От кого бы, вы думали? От той самой Кати, заезжей гастролерши, даже года не проработавшей в поселковой библиотеке, смутившей тогда-то душевный покой ее, Степиного, Артема. Катя писала… О чем писала легкомысленная красавица? Ну, конечно, о том, что она часто вспоминает и Волгу, и Жигули, и Старый кордон. И вот посылает Артему на память этюд художника… Степа наклонилась над рамочкой. В правом нижнем углу картинки выцарапано было меленько-меленько: «П. Вьюев». Да, да, Катя так и писала: посылаю этюд художника Вьюева, знакомого ее мужа-академика (все же обвела бабенка вокруг пальца старика академика, женила его на себе!). «Дерзкая, упрямая березка, пробившаяся к свету, так напомнила мне одного стойкого человека, человека чистой души и доброты необыкновенной, что я решилась, без ведома мужа, послать славный этот этюд вам, Артем, на память о нашем столь непродолжительном, но памятном знакомстве». Последние слова из скупого в общем-то письмеца гордячки Кати Степа заучила, как стихи, наизусть.

Артему Катин подарок пришелся по душе. Он сам смастерил для картинки рамочку, сам вырезал стекло. Сетовал лишь на то, что Катя, видимо, по-прежнему все такая же легкомысленная, мимоходом обмолвилась о сыне, постреле Игошке, которого она собирается определить в интернат.

Глава четвертая

В подтопке азартно стреляли сучки.

Проворная Степа, такая рукастая, такая легкая на ногу, успевала в одно и то же время справляться с добрым десятком всяческих дел. Пока разгорались в подтопке дрова, она принесла из сеней еще пару охапок звонких полешек, откидала лопатой снег с крыльца, расчистила тропку к сараю, дала курам корму.

Готовясь пить чай, Степа вспомнила про письмо от Маргариты Сидориной. Это внушительное послание в потертом конверте вручила вчера Степе тетка Агаша перед самым ее уходом от Силантьевых.

«Выпью горячего чайку и за письмо Крошки Марго возьмусь, — сказала себе Степа, присаживаясь к столу. — Есть что-то не хочу, а чаем побалуюсь».

Она стала переписываться с трактористкой Сидориной, ученицей Артема, вскоре после обрушившейся на Старый кордон беды. К тому времени Крошка Марго, оказалось, вышла замуж за Ватрушкина — Артемова целинного друга. Будто бы — об этом как-то писала Маргарита — сосватал ее с Ватрушкиным не кто-нибудь, а сам Артем Иванович!

Опорожнив чашку, нетерпеливая Степа достала из рюкзака помявшийся конверт, снова пристроилась к столу и погрузилась в чтение письма.

«Привет тебе сердечный, Степонька, из далекого-далекого «Марса»! Ты, должно быть, решила, что напрочь забыли тебя друзья Артема Ивановича покойного (никак не могу привыкнуть к страшному тому слову). Нет, Степа, не забыли! Сама знаешь, каким капризным было прошедшее лето. С весны лили дожди без всякого расписания, потом навалилась сушь, подули-понесли горячие азиатские ветры. Ну, да чего об этом теперь плакаться? Опишу все в кратком изложении: тяжело пришлось нам, работягам, ох как тяжело! Хлебнули горюшка. Ни днем, ни ночью не знали покоя, зато урожай весь собрали, не дали погибнуть ни одному колоску.

До первого места по сдаче зерна наш совхоз чуть-чуть не дотянул, но второе занял на полном законном основании. Второе место, Степа, в области!

Смеркается. За окнами поземка гонит по улице вихри снега, качаются электрические фонари на столбах (у нас в поселке теперь все улочки электрифицированы), а на столе у меня уютно светится под лиловым абажуром лампа. Я только-только кончила заниматься. Готовлюсь к сдаче экзаменов. Учусь на третьем курсе заочного техникума.

В комнате тихо. Мой Грига спит, отвернувшись к стене. Поспать, когда нечего делать, он мастер. С ним по осени, перед самым концом уборки, представь себе, приключилась история. Областная газета даже о Ватрушкине писала. Безответный, скажу тебе, мужик, во все дыры суют моего Григу.

Ну, так вот, возил он хлеб на элеватор. Возвращается раз ночью на полевой стан порожняком, а на дороге — столб огня. Горел ЗИЛ-151 с хлебом. Люди пытались сбить пламя брезентом, а оно все разгоралось и разгоралось. Занялась уже сухая трава возле тока, искры летели в сторону бензобака.

Но Грига мой не растерялся. Выскочил из кабины своего грузовика и — к охваченному пламенем ЗИЛу. Включил зажигание, завел мотор. И повел его к котловану с водой.

Спас машину с хлебом, а сам здорово обжегся. Лицо почти не пострадало, а плечи и руки… лишь месяц назад: выписался из больницы. Еще там, в больнице, когда ему стало легче, стихи принялся сочинять. Половину общей тетради исцарапал. Честно! Пока похрапывает, перепишу тебе хоть один стишок.

За рекою зарево.

Небо медом залито.

Все притихло,

Присмирело,

В ожиданье замерло.

Только иволга поет,

Солнце красное зовет!..

Ну, как? Может, и выйдет со временем что-то из человека? Правда, а вдруг станет мой Грига поэтом?

Ты, Степа, наверное, хочешь спросить, а довольна ли я замужеством? Живем, скажу тебе, положа руку на сердце, нормально. Об одном грущу… ты, похоже, догадываешься? Да, хочется мне, Степонька, ребеночка. Дочку или сынка. Но, может, еще будут и у нас с Григой дети? Кажется, в старики нас рано записывать.

Подробненько — слышишь? — напиши о своем житье-бытье. А когда будешь на кладбище, поклонись от нас с Ватрушкиным могилке дорогого нашего Артема Ивановича.

С пламенным приветом Маргарита Сидорина-Ватрушкина.

Чуть не забыла! Чуть не забыла похвастаться: недавно меня избрали депутатом райсовета. Бригада — дружные у нас все — вроде банкета мне устроила. А вот кое-кто из совхозного начальства косо смотрит. «Нам от этой Сидориной и так покоя не было, а сейчас, при такой-то власти, замучает совсем!» А я ведь, Степонька, всегда только за правду стою! Меня этому учил Артем Иванович!»

Степа еще раз бегло пробежала глазами послание Крошки Марго, несколько дольше задержалась на последних строчках — размашисто крупных, с витиевато смешными закорючками.

Поморщив вздернутый седловинкой нос, так рано в этом году расцветший просяными веснушками, в задумчивости прикусила верхнюю губу.

«Ой, про чай-то и забыла! — спохватилась вдруг Степа. И только наполнила вторую чашку, как у сторожки залаял громко Барс. — Изнежился за ночь, обормот эдакий! Бреши, бреши себе, прочищай горло!»

Но пес не унимался. Взбежал на крыльцо, принялся запальчиво царапать когтями дверь.

— Посидеть на даст, экий неслушник, — сказала отходчивая сердцем Степа, нехотя поднимаясь с табурета.

Едва Степа распахнула дверь на крыльцо, как облепленный снежными хлопьями Барс бросил к ее ногам замусоленную перчатку, обдавая хозяйку жарким своим дыханием.

— Барс, где ты взял перчатку?

Гавкая нетерпеливо, пес прыгнул с крыльца, потрусил было через поляну в сторону ручья за березами, секундами совсем исчезая в косматых вихрях, да снова вернулся к хозяйке.

Повелительно крикнув: «Подожди, Барс, я мигом!», Степа опрометью бросилась в избу.

Не помнила она, как впопыхах надевала лыжные брюки, как совала ноги в просохшие за ночь валенки. А нахлобучив до бровей шапку, уже в сенях, на ходу, облачилась в телогрейку.

Глава пятая

Он лежал на спине, незнакомый этот парень с редкой колючей щетиной над верхней губой — крупной, слегка вывернутой.

Светлый лоб, острые скулы в знойных пятнах то и дело покрывались липкой испариной, отчего лицо его казалось еще моложе.

Ох и повозилась же, ох и надорвалась же Степа, волоча на себе от самого ручья беспомощного незнакомца. Видно, еще вчера сбился он с дороги, а ночью, плутая по лесу, набрел на овраг поблизости от Старого кордона, выкупался по пояс в ручье, не замерзающем даже в лютые морозы. Когда же выполз на крутой, со стороны сторожки, берег, силы покинули его.

Если б не Барс, обнаруживший под снегом замерзающего парня, кто знает, долго ли бы еще теплилась в нем душа?

Припоминая, как она решительно срывала, с него одежду, как растирала снегом одеревеневшие ноги, Степа заливалась жгучим стыдливым румянцем. Напоив малиновым чаем с медом, она потом укутала парня одеялами и шубняками Артема и Антипыча, заботясь о нем с трогательной нежностью матери.

«Только бы выжил! Только бы выжил!» — шептала Степа. Срываясь с табуретки, она опускалась на колени, осторожно просовывала руку под одеяло и ощупывала ступни ног незнакомца, впавшего в полуобморочный сон.

«Отошли вроде бы… вон как по жилкам токает кровь! А поутру… поутру, когда растирала снегом ноги, боялась, ужас как боялась!» — думала она с облегчением и бежала к подтопку, подбрасывала в его прожорливое нутро пару-тройку полешек, поправляя шинель, брюки, развешанные на бельевом шнуре, и снова возвращалась на свое место.

Мерк короткий неспокойный день. По-прежнему колобродила всюду в Жигулях неуемная пурга. В шестом часу Степа зажгла семилинейную лампу, поставив ее на этажерку, в изголовье кровати. Вспомнила вдруг, что весь день ничего не ела, и тотчас забыла об этом.

На коленях лежала раскрытая книга, но что-то не читалось. В голову лезло всякое. Думала о неожиданном «постояльце»: «Кто он? Откуда? Куда направлялся?»

Приходило на ум свое детство — трудное, неласковое. Вставала перед глазами мать. Она запомнилась Степе в белом помятом халате, пропахшем лекарствами. Видела мать редко — та целыми днями то пропадала на здравпункте, то разъезжала на двуколке по своему большому кусту, навещая больных. Нередко фельдшерицу вызывали по неотложному делу и ночью. И какая бы ни стояла на дворе погода — дождило ли, метелило ли, мать безропотно собиралась в дорогу, сама больная, еще на фронте потерявшая здоровье.

На восьмом году Степа осталась с бабушкой. Мать поехала на курсы усовершенствования в Чебоксары. Была зима, буранило изо дня в день. Рязанка, как все деревни и села на Самарской луке, тонула в снежных завалах, и телеграмму о скоропостижной кончине матери принесли лишь на четвертый день. Похоронили мать в чужих ей Чебоксарах чужие люди.

Отца Степа никогда не видела. О нем не говорили ни мать, ни бабушка. Отцом Степе стал Иван Маркелыч. Еще до ухода Артема в армию Иван Маркелыч, доводившийся бабушке кумом, частенько наведывался к ним в Рязанку, привозя когда свежей, когда соленой рыбы, когда полмешка муки, когда песку сахарного пудовичок.

Поймав за руку Степу, девчонку до дикости застенчивую, он зажимал ее между коленями, чтобы, не вырвалась, и боязливо и смущенно гладя по голове, приговаривал тихо: «Крупятка ты моя, крупятка полевая». После смерти бабушки, заколотив обветшалую вконец избенку, дядя Ваня увез Степу к себе на кордон.

И так как-то случилось: Степа сразу прижилась на Старом кордоне, словно бы здесь, в сторожке лесника, и родилась. С детских лет приучаемая бабушкой к нехитрым хозяйственным заботам, она чуть ли не на второй день по приезде на кордон принялась наводить порядок и чистоту в избе дяди Вани, давненько жившего вдовцом.

Его, человека в летах, поражала порой Степа своей расчетливостью, своей домовитостью. И все делала легко, с улыбочкой: мыла ли полы, стирала ли белье, готовила ли обед.

Даже в ту пору, когда Степа ходила в поселковую школу, она все с той же старательностью занималась домашними делами, хотя дядя Иван частенько и журил ее за излишнюю хлопотливость.

Оба они, и Степа, и дядя Иван, любили субботние вечера. Покончив с уроками, Степа начинала хлопотать возле плиты, готовя что-то вроде праздничного ужина. Пекла пирожки или сдобные лепешки, доставала из подпола баночку варенья. И чаевничали они обычно до позднего часа.

У Степы всегда были в запасе разные новости — школьные, поселковые, нередко забавные, вызывающие улыбку на лице дяди Ивана. Чаще всего она читала вслух то, что они «проходили» в классе по литературе.

Если произведение было о минувшей войне, дядя Иван слушал особенно внимательно, наматывая на палец колечки сивой своей бороды. Случалось, правда редко, когда он, малоречивый, стеснительный до крайности человек, рассказывал Степе один-другой случай из своей солдатской жизни.

Иван Маркелыч прошел всю войну рядовым. В Белоруссии попал в плен, бежал с тремя другими земляками из пересылочного лагеря к партизанам. Сражался с фашистами в партизанском отряде. Когда же наши войска погнали врага на запад, Иван Маркелыч — не часто выпадают человеку такие удачи — встретился со своим ротным командиром, после ранения возвращающимся в часть. Он-то и взял с собой хлебнувшего горя солдата. День Победы застал Ивана Маркелыча в Берлине.

Однажды Степа прочитала рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека». Дядя Иван сидел молча и все хмурился. Степа уже начала убирать со стола посуду — перевалило за полночь, когда дядя Иван сказал:

— Можно подумать, уж не сам ли писатель все, это пережил? До того у него с жизненной правдивостью все описано.

Помолчав, прибавил:

— Не выжил бы я, похоже… Холод, дождь, грязь. Раз в день миску баланды, что тебе телячье пойло, выдавали фрицы. А гнали стемна дотемна без передыху.

Дядя Иван поднял на Степу смирные, серые с засинью глаза, — точь-в-точь такие же были и у Артема, — и совестливо улыбнулся.

— Про плен говорю. Тех мужиков, что падали от слабости, фашисты прикладами добивали. Меня ждала, та же участь. Да смекалка русская выручила. Стали мы подбирать картошку, когда полями шли. Сырую есть… не всякому в горло полезет. Ну, и придумали. Был среди нас кузнец из Ширяева. Он надоумил. Подобрали где-то пару ведерок бросовых. В одно из них картоху складывали, малость водой заливая, а в другое — с дырками — щепки и прутики. Разводили костерок. И то ведро с картошкой в него опускали. И по очереди несли. Непременно в середке колонны человек с ведрами находился. Чтобы охранникам в глаза не бросалась наша кухня.

— И не замечали? — вырвалось у Степы, с затаенным дыханием слушавшей разговорившегося неожиданно дядю Ивана.

Тот пожал плечами.

— Вроде бы нет… А может, иные когда и замечали, да виду не показывали. Им ведь радости не было, когда кто-нибудь из нас окочуривался. Как-никак — рабочую силу в неметчину гнали. А картоха эта здорово нас поддержала. Ровно бы потом вкуснее той, сиротской, и не едал.

Степа сейчас уже не помнила, в тот ли раз или в другой рассказал дядя Иван, так же застенчиво, запинаясь и тушуясь, о первой, неудачной своей попытке бежать из плена. Гнали колонну через хмурый, диковатый лес. Он шел крайним, и когда фриц, шагавший сбоку чуть впереди Ивана Маркелыча, на минуту зазевался, юркнул поспешно в кусты. А чуть переждав, пал на землю и пополз осторожно в глубь чащобы, уже надеясь на спасение… Немец вырос перед ним внезапно, громко, лающе что-то крича. И уж занес было над Иваном Маркелычем винтовку со штыком, когда тот — без страха глядя фрицу в глаза — сказал:

— У тебя, душегубец, дома жена и дети есть?

Немец не выдержал взгляда русского солдата. Опустил винтовку. И жестом приказал возвращаться в колонну.

— Вы немецкий знали? — спросила Степа дядю Ивана, едва он замолчал.

— Нет.

— А как… как же он, фриц этот, вас понял? — удивилась Степа.

Густо краснея, дядя Иван потянулся рукой к бороде.

— И сам спрашивал себя не раз о том же…

Хрипловатые покашливания парня вернули Степу к действительности.

— Испить, — чуть пошевелил он пересохшими губами.

А напившись, выпростал из-под одеяла горячую короткопалую руку и сжал Степину руку у запястья — не сильно, слегка так, но Степу это прикосновение будто огнем обожгло.

— Ты… меня… разыскала? — спросил парень, устремляя на нее светло-ореховые глаза с большими белками.

— Нет, Барс… собака моя, — сказала Степа, не отнимая руки. — Тебя как звать? Ты откуда? — помолчав, прибавила она.

Парень слабо пошевелил губами:

— Климом. Из Жигульцов я. От Быковки пешком… в Тайнинку шел, да с дороги сбился. Далеко?

— До Тайнинки?.. Близко.

— Дай еще испить. Внутри у меня горит. — И тут он отпустил Степину руку, Улыбнулся, возвращая стакан. — Вкусно!

Потупясь, Степа сказала:

— Малина с медком… здоровье тебе принесут.

— Спасибо. А тебя как звать? — парень снова посмотрел на Степу. Этот взгляд — и грустный, и серьезный, и в то же время по-детски доверчиво-ласковый — поразил и растрогал Степу. Стараясь справиться с охватившим ее волнением, она с запинкой ответила:

— Степой… Степанидой.

— Да? — оживился он. — У меня старшая сестра тоже Степанида. Уехала учиться в Ульяновск да там и осталась.

На лбу и щеках Клима проступил пот — крупными горошинами. Степа взяла рушник, чуть смоленный холодной водой, и отерла ему лицо. Он ничего не сказал, лишь пошевелил губами.

— Постарайся заснуть, Клим, — попросила Степа. — Надо тебе отдохнуть как следует.

Он молча спрятал под одеяло горячую свою руку, устало смежил ресницы.

«Ну, Игошка-глупыш, да и только! — подивилась Степа, — вспоминая малыша Кати, еще при Артеме раза три у них на кордоне ночевавшего. — Мне тогда до чего же отрадно было, я так любила с ним, малым, возиться!»

Уснул Клим, безмятежно посапывая, и осмелевшая внезапно Степа провела рукой по его перепутанным волосам.

«А мы с ним, похоже, погодки», — краснея и супясь, подумала она.

Эту ночь Степа спала неспокойно, часто вставала проведать Клима. А вернувшись к себе за ширму, подолгу не засыпала. Снова и снова одолевали воспоминания.

После дяди Ивана, скончавшегося для всех неожиданно, Степу не забывал Антипыч. Заготовлял дрова впрок, на всю зиму, по весне помогал управляться с огородом. А если требовался ремонт, пусть даже пустяшный: осевшую ли дверь в сенях поднять, стекло ли в раму вставить — Антипыч охотно брался за молоток, топор или стамеску. Он, Антипыч, и в столовую нефтяников пристроил Степу официанткой. Тут она и сдружилась к Зинкой-чудинкой. Вернувшегося на Старый кордон Артема долго дичилась. Да и сам Артем первое время стеснялся Степы. А потом к Степе пришла любовь…

Вдруг Клим застонал, бормоча скороговоркой, что-то бессвязное. А чуть погодя закричал, оторопело: «Нет, это не я… Ты, ты первый стрелял! Ты убийца!»

Охваченная смятением, Степа вскочила, бросилась к постели Клима. Короткопалая рука его, закинутая за голову, судорожно сжималась в кулак.

«Что с ним? Какие кошмары мучают парня?» — думала Степа.

Прежде чем снова лечь, она постояла у окна, чутко прислушиваясь к тишине. За стенами сторожки не бушевала, не ярилась уже метель, еще совсем недавно гулявшая по Жигулям полновластной хозяйкой. В природе наступил долгожданный покой. Лишь в душе у Степы не было покоя.

Глава шестая

Степа встала рано. Еще де восхода солнца, азартно махая широкой деревянной лопатой, она пробила в сугробах тропинки-траншеи и к сарайчику, и к колодцу. Припасла курам корм, не забыла насыпать в лоток под окном семян лесным пичугам. Несколько вязанок дров принесла в сени.

«Подтопок чуть позднее затоплю. Пусть Клим поспит спокойно», — подумала она, выходя на крыльцо с пустыми ведрами.

Из-за сизых от инея макушек сосен поднималось солнце.

Какое-то время Степа стояла не шелохнувшись, как стояли не шелохнувшись и вековые сосны по ту сторону поляны, как стоял не шелохнувшись и весь Жигулевский лес, осыпанный сверху донизу невесомыми пушинками.

А солнце — такое непомерно большее — поднималось все выше и выше к наливавшемуся прозрачной бирюзой небу.

Спускаясь с крыльца, Степа опять подумала о Климе, о его ночных жалобах на усиливающуюся боль в правой ноге. Озабоченно хмурясь, она спрашивала себя: как доставить Клима в поселковую больницу?

Топором сколов лед с бортов творила — он разлетался во все стороны янтарными слитками, Степа подняла тяжелую, мохнато-белую изнутри крышку. Теплый молочный пар столбом потянулся к небу, будто там, в глубине колодца, дымил костер.

— Домовой баню затопил! — усмехаясь, сказала Степа вертевшемуся под ногами Барсу.

Несколько дней ненастья скрывало от людского взора Жигулевские горы. Зато нынче, освещенные солнечными лучами, они показались Степе еще более неприступными, чем всегда, дерзко вознесясь к высокому чистому небу своими сверкающими нестерпимым блеском утесами.

Вдруг Барс замер, навострив уши.

— Чего ты? — спросила Степа, продолжая оглядывать громоздящиеся справа и слева могучие горные отроги.

Скалясь, Барс вильнул хвостом. А потом фыркнул, морща смешно нос, и понесся через поляну, поднимая сильными лапами легкий, не осевший пока снежок.

— Вернись, Барс! — приказала Степа повелительно.

Но пес, не слушаясь хозяйки, весело гавкая, уже прыгал, заигрывая с появившимся из-за сосенок Серегой.

Степа несказанно обрадовалась приходу Сереги.

— Как вы тут, островитяне? — спрашивал, посмеиваясь добродушно, Серега, с мальчишеской лихостью подкатывая на легких своих лыжах к колодцу. — По самую крышу небось занесло?

Любуясь статным молодцем, разрумянившимся от быстрой ходьбы, Степа сказала:

— Живем!

— Я из конторы, — продолжал возбужденно Серега. — В Тайнинке новость: в прошлую ночь промтоварный нефтяников пытались ограбить. Слышь, те самые ловкачи, что в Зелененьком шалили. А жили они в Дунькином курмыше, чуть ли не бок о бок с вашей приятельницей Зиной. Двоих задержали, а третий, тяжело ранив старшину Пуговкина, бежал.

У Степы екнуло сердце.

«Час от часу не легче! — подумала она в смятении, приседая на край творила. — Неужели он наврал? Неужели… нет, нет!. У него глаза… правдивые-правдивые. Честные и правдивые. Нет, не мог обмануть меня Клим».

Серега снял заплечный мешок и, опустившись на корточки, достал из него буханку хлеба.

— Хватит, Степанида Ивановна, или еще подбросить? — спросил он. — Мне Нина приказала сначала к вам зайти, а я…

Тут Серега поднял на Степу глаза и споткнулся.

— Что с вами?

Пытаясь улыбнуться, Степа смущенно проговорила:

— Видать, Сереженька, большая я трусиха. А все гордилась в душе: «Я храбрая! Я храбрая!» А сказал ты про бежавшего бандита, у меня и сердце ухнулось в пятки.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Серега, все еще держа в руке свежую, поджаристую с одного бока буханку. — Вы что-то туманно начали изъясняться.

Все так же растерянно улыбаясь, Степа рассказала сбивчиво о неизвестном парне, ее неожиданном «постояльце».

— Говорите, Климом его звать? Из Жигульцов? — внимательно выслушав Степу, переспросил Серега. — А фамилия?

Подумав, Степа развела руками:

— Не помню. Нынче ночью бредил… я даже проснулась от его крика: «Нет, это не я… Ты убийца!» Сережа, честное комсомольское, он, Клим этот, никакого отношения не имеет к шайке воров!

— А его слова про убийство?

— Во сне это… к тому же больной человек. Думала, отлежится, а у него нога опухает. Я компрессы делаю. Помогут ли? Боюсь, без больницы не обойдется дело.

— Может, браконьер? Ружья с ним не было?.. В Жигульцах у меня есть один «приятель». Трижды уже задерживал. То за незаконную порубку, то… — не договорив, Серега положил на колени Степы хлеб и принялся собираться в дорогу.

— Ты куда? — спросила удивленно Степа.

— Надо в милицию сообщить.

— В милицию?

— Непременно, — кивнул Серега. — Ведь если он и не наврал вам, его уж ищут родные. Могут подумать: замерз.

— Подожди, чаем напою. Да и его, Клима, разбужу. Ты сам с ним поговоришь.

— Нет, нет. Вы ему пока обо мне — ни слова. — Серега посмотрел Степе в глаза. — Ни слова, договорились?

Снова успокаиваясь, Степа добродушно воскликнула:

— Ой, Сереженька, я тебя таким строгим никогда не видела!

Не слушая Степу, Серега надел на ноги лыжи, поправил малахай. И прежде чем отправляться в обратный путь, сказал:

— Под вечер еще наведаюсь к вам. И в больницу на минуту заскочу. Но машине «скорой помощи» по такому снегу не пробиться.

Серега давно уже скрылся за белыми от инея сосенками, вернулся Барс, провожавший его до конца поляны, а Степа все сидела и сидела на твориле колодца, сжимая в руках затвердевшую на морозе буханку хлеба.

Она не заметила даже бойкой синицы, смело опустившейся на край ведра, чтобы напиться прозрачной студеной воды.

Глава седьмая

Проснувшись утром от ноющей, тупой боли в ноге, Клим долго с недоумением оглядывал незнакомую избу, силясь припомнить все, что с ним было в минувшее время.

Вчера — или позавчера? — возвратись рано из клуба и не успев даже раздеться, он поругался с отцом, да как еще поругался!

— Браконьерством не желаю больше заниматься! Рыскай, иди, если тебе много надо! — кричал Клим от порога, глядя с ненавистью на отца, снаряжавшегося на охоту. — Я не хочу, как ты… я честно хочу жить!

Не слушая сына, отец угрожающе цыкнул:

— Заткнись, щенок! Собирайся немедля!

И тут, не помня себя, Клим исступленно выпалил:

— Я… я сейчас в Тайнинку в милицию отправлюсь. Сам сяду и тебя посажу!

С перекошенным от злобы ртом отец вскочил, не успев даже надеть на левую ногу валенка, и бросился к сыну, но Клим, проворно хлопнув дверью, уже несся по двору.

По улице громыхал, приближаясь, грузовик. Выбежав на дорогу, Клим поднял руку.

— Далеко? — спросил он незнакомого, притормозившего машину шофера.

— В Быковку.

— Подвезешь?

— Садись.

Клим вскочил в кабину, и грузовик покатил дальше. В свете фар мельтешили, искрясь, снежинки, нет-нет да и налетал боковой ветер.

— Опять зачало крутить! — проворчал шофер, закуривая. — А ты к кому в Быковку?

Клим замялся.

— Да мне не в Быковку… мне в Тайнинку надо.

— От нас до поселка рукой подать — полтора километра, — все так же ворчливо проговорил шофер. — Только зря на ночь глядя…

— Еще не поздно, — перебивая его, сказал Клим. — Солдату пройти полтора километра — пустяшное дело!

— Давно из армии?

— По осени вернулся.

Снова оглядывая чужую избу, до сих пор не зная, где он, под чьей крышей нашел приют, Клим подумал со вздохом: «Уж метелило, когда в Быковку прикатили. Водитель зазывал переночевать у него, да я не остался. На силенки свои понадеялся, а в лесу с дороги сбился».

Солнечные лучи, по-весеннему улыбчиво-радостные, заглядывая в оттаявшие окна, утомляли глаза, и Клим ежеминутно жмурился, сводя к переносице резко выделявшиеся на побледневшем лице брови. И всякий раз, едва закрывал глаза, видел отца с перекошенным от злобы лицом.

Чувство негодования к отцу впервые вспыхнуло в сердце Клима в тот день, когда тот без видимой нужды разорил гнездо ласточек под коньком крыши.

Тихий, безвольный Клим, не друживший ни с одним из соседских ребят, мог целый день, сидя на лужайке перед домом, смотреть на легкокрылых ласточек, нырявших то и дело под козырек крыши, где они лепили из земли и глины гнездо. Часами просиживал он и в камышах на берегу Усолки, забыв про свои удочки.

— Жри, недотепа! — угрюмо говорил отец, заявляясь на обед из правления колхоза. — Чего рот разинул? — И, обращаясь к жене, забитой, фанатично-религиозной женщине, евшей из отдельной от всех посуды, добавлял: — Разве из этого пентюха толк будет? Несовкий, за себя постоять не может. Его любой в два счета вокруг пальца обведет! Вот у сестрицы Аксиньи Миколка… не парень, а огонь! Добычлив с малых лет. А этот весь в тебя — тихоня богомольная!

Мать молчала, опустив взгляд в плошку с тюрей из кваса и хлеба. Молчал, съежившись, и Клим.

С сороковых годов работал отец счетоводом в правлении колхоза. Война обошла отца стороной. И хотя горемычные солдатки не раз писали в райвоенкомат о гладком, упитанном счетоводе и отца чуть ли не после каждого такого письма вызывали в район на комиссию, но домой он возвращался всегда освобожденным от воинской службы по состоянию здоровья.

Много за послевоенное время сменилось в колхозе председателей, но Александр Климентьич умел ладить с ними со всеми — и с хозяйственными, и с мотами, и с пьяницами. Частенько заезжали к счетоводу и районные начальники — то на рыбалку, то на охоту сопровождал их.

— У меня все в ажуре! — любил похвастаться отец в веселую минуту. — Никакая ревизия не страшна Александру Климентьичу! За это меня и уважают председатели. И даже в районе!

В сенокосную пору счетовод колхоза днями пропадал в лесу, обкашивая с женой поляны, заготовляя на зиму сено домашнему скоту. В ягодное время он тоже не торопился на работу. Жену и Клима будил на рассвете, совал в руки корзинки и первым задами выходил в проулок.

— Лесная ягодка, скажем, земляничка или же там малинка с ежевикой — есть дар природы, — говорил отец за чаем, удачливо распродав собранные поутру ягоды больным Усольского санатория. — Ее надо вовремя уследить, упредив других.

Подрос Клим, и отец стал брать сына и на охоту, и на рыбалку с запретными сетями.

Не забыть Климу вовек той первой охоты: и страх охватывал душу (а вдруг накроет их с отцом охотоинспектор?), и сладостное желание наконец-то стать мужчиной, охотником!

Они долго крались на лодке вдоль берега, продираясь впотьмах сквозь кустарник, к водопою лосей и оленей. А выйдя на берег, сидели, затаясь, в камышах, поджидая добычу.

Уже светало, по Усолке стлался кошмой густой туман. Тишина стояла такая, что слышно было, как скатывались с листьев соседнего дерева капли росы. И вдруг вблизи хрустнула веточка. А чуть погодя из зарослей орешника вышла олениха с теленком.

Олениха постояла, постояла, сторожко оглядываясь вокруг, потом сделала еще шаг и нагнулась к мутной, словно непроточной воде. Вслед за ней к воде приблизился тонконогий олененок с дымчато-светлым брюшком, так похожий на Чубаркиного бычка.

Отец дотронулся рукой до плеча сына: «Давай, пора!» И Клим потянулся к курку. В это время ему не было жалко ни теленка, ни его матери. Он думал лишь об одном: как бы не промазать.

Выстрел на мгновенье оглушил Клима… Оленихи на берегу уже не было, телок же, подвернув передние ноги, уткнулся мордой в береговой бичевник.

— Добытчик! — шептал отец дрожащим от радости голосом, склоняясь над бездыханным олененком. — Метко пальнул!

И тут-то вот подкатил к горлу Клима удушливый комок и глаза застлала мутная пелена. За что убил он беззащитного олененка? Чем он провинился перед Климом?

А отец уже спешил, торопил уходить. Надо было как можно скорее скрыть следы преступления.

Они затащили пахнущего кровью олененка в лодку, прикрыли его мешковиной и, тоже крадучись, вдоль берега, поплыли вниз по течению, не заводя мотора.

Прошло с полчаса, а может, чуть больше. Глянув рассеянно на берег, Клим вздрогнул: из кустов, показалась олениха. И, не таясь, будто она ничего не боялась, затрусила вдоль берега, не отставая от лодки.

Раза два отец замахивался на олениху кормовым веслом, она же, не обращая никакого внимания на людей, так же не спеша брела по бичевнику, понуро опустив голову.

С тех пор Клим невзлюбил охоту, а отца возненавидел. И много раз зарекался ходить с ним на разбой. И все же ходил, презирая себя за трусость и безволие.

Самое же страшное произошло два года назад, в один из дней краткосрочного солдатского отпуска Клима. Тогда-то отец и затеял охоту на лося.

— Развелось их повсеместно пропасть, — говорил он, подливая сыну в стакан самогона. — Знаю одну чащобу, куда лоси соль лизать ходят. На рани завтра и отправимся. А ежели будет удача, тушу разделаем на месте и закопаем до времени в снег от лихих глаз.

…Зимнее солнце нависало над осинником, синие искры прожигали нетронутые сугробы, красавец лось стоял на бугре и терся лбом о ствол березы, стараясь избавиться от последнего рога.

В этот миг и раздался выстрел. Лось взметнул копытами и, ломая кустарник, рухнул в сугроб. Не успели еще ни отец, только что наповал уложивший матерого лося, ни сын, готовый нажать на курок, броситься к добыче, как на бугре появился человек.

— Стреляй! — приказал отец. — Иначе нам труба!

Трясущийся от страха Клим едва вскинул ружье, ничего перед собой не видя, как снова опередил его отец.

— Ба-аба! — с презрением бросил тот, не глядя на сына.

Четыре дня оставалось у Клима до конца солдатского отпуска, но отец не захотел дольше оставлять дома сына и наутро отправил его в Ульяновск в гости к Степаниде — старшей дочери.

На вокзале в Сызрани, взяв сына крепко за руку, отец сказал сурово, еле разжимая губы:

— Смотри у меня! Не распускай язык! Мы теперь с тобой одной удавкой связаны!

И, отстраняясь, щеря в улыбке большой рот, громко прибавил:

— Эко ты! Ну, и вертит. С утра вчерась солнце веселило душу, а с полдня как понесло… Добрый буран, ничего другого не скажешь!

«И зачем, слюнтяй, ты так психанул? Зачем пригрозил отцу милицией? — подумал Клим, осторожно передвигая на другое место правую ногу. — Что мне теперь делать? Домой возвращаться? Никому не желаю такой каторги! Да я и боюсь… ему ничего не стоит пришибить меня. У него, душегубца, рука не дрогнет».

Клим не слышал, как в сторожку вбежала разрумянившаяся на морозе Степа.

— Не спите, Клим? — спросила она, обдавая его нестерпимо жарким светом смеющихся глаз — что тебе омытые дождем крупные, но еще неспелые крыжовины. — У меня вам гостинец. Пеструшка моя — такая умница — первое яичко снесла!

Глава восьмая

Степа зажгла висячую лампу, протерла влажной тряпицей клеенку на столе.

«Надо бы Марго написать, да ладно, подождет. Отпишу как-нибудь на неделе, — почему-то внезапно вспомнив о письме Сидориной-Ватрушкиной, подумала она, доставая из кухонного шкафчика чайную посуду. — Что-то припозднился Серега. Али поленился еще раз тащиться на Старый кордон? Нет. Вот-вот, поди, заявится. Он своему слову всегда хозяин. Хорошо, что Клим после обеда снова заснул. Авось и помогут мои компрессы».

И она, неслышно ступая по широким, выскобленным добела половицам, понесла к столу поднос с чашками.

«Какая ж я дуреха! — корила себя Степа, готовя стол к ужину. — Сказал давеча Серега о бежавшем бандите, а у меня и мурашки по коже: «Уж не Клим ли это?» Смешно, правда? А мой «грабитель» похрапывает вон и в ус не дует. — И тотчас подумала о другом: — Днями непременно надо наведаться на кордон Черное дубье. Навестить Серегину Ниночку… До чего же славная пара! Сразу же после десятилетки поженились. Антипычу не пришлось долго уговаривать Серегу заступить в лесники на его место, хотя родители — и Серегины, и Ниночкины — настойчиво отговаривали, «Вы же не монахи, что за нужда в молодые-то ваши годы в ссылку отправляться в глушь лесную?» А они оба смеются: «Мы лес любим! Какая же это ссылка? У нас под руками приемник, телевизор. И книг целый шкаф». Милые ребята!.. Наверное, месяца через три или даже раньше Ниночка должна родить. Что бы мне «на зубок» ей подарить? Да и Зинке-чудинке… ей тоже надо готовить какой-то подарок».

И тут Степа тихо рассмеялась, вспомнив любимую поговорку Антипыча: «Сарынь на кичку!»

Поджидая Серегу, Степа включила транзистор, которым ее премировал прошлым летом директор лесхоза за посадки сосенок на месте бывшего Наподборенского бора. Передавали фортепьянные пьесы Шопена.

«Почитаю, — сказала она себе, присаживаясь к подтопку с романом «Воскресение» Льва Толстого. — От такой приятной музыки и на душе невольно светлеет».

* * *

Серега появился на Старом кордоне утром, поспев как раз к завтраку.

Вскакивая из-за стола, Степа всплеснула руками:

— Мы его к вечернему чаю ждали, а он…

— Прошу не журить шибко, — вешая рядом со Степиным ружьем свою двустволку, сказал суховато, без обычной шутливости Серега. — Закрутился, Степанида Ивановна. Зато привез вам последнюю новость: этой ночью поймали-таки бандита… того, что ранил старшину Пуговкина.

Степа с непонятной ей самой тревогой глянула на Серегу раз, другой. Он так заметно осунулся со вчерашнего дня… И тотчас с обычной своей заботливостью проговорила мягко:

— Чего же тебе, Сереженька, подать: картофельной запеканки или…

— Чаю. Только чаю, — попросил Серега, проводя расческой по волосам. Остановился у стола, возле молчавшего Клима. — Это вас Степанида Ивановна вызволила из беды?

Клим кивнул, опуская глаза и густо краснея. Через миг-другой кровь отхлынула от его лица, и оно налилось мертвенной бледностью.

Сереге показалось, что парень этот не просто стесняется незнакомого человека, а боится чего-то, словно на душе у него камень.

Когда Степа подала стакан крепкого чая, Серега сел напротив Клима.

— Нас хозяйка по забывчивости не познакомила, — сказал как можно добродушнее Серега, ощупывая Клима острым взглядом, — да это не беда. О вас я уже все знаю, а о себе скажу: лесник, как и Степанида Ивановна. Я и вашего папашу знаю. Знакомство было совсем не из приятных для него… Да, чуть не забыл: вас в Жигульцах ищут. Вчера в милицию родитель ваш звонил. Как раз в то время, когда я в отделение зашел со Старого кордона.

Рука Клима, лежавшая на краю стола, задрожала внезапно, и он поспешил опустить ее на колени.

— Кстати, как ваше самочувствие?

— Клим нынче впервые встал к столу, — сказала Степа. — Но жалуется на правую ногу: больно ступить… Пальцы синеют.

Она хотела добавить: «Уж не начинается ли заражение крови?», но вовремя сдержалась.

— Из больницы обещали прислать подводу, — Серега снова остановил на Климе свой сосредоточенный взгляд. — Между прочим, вы знаете, где находитесь? Нет?.. Что же Степанида Ивановна до сих пор не сказала? Это Старый кордон, Клим. Хозяина этого кордона Артема Ивановича Зайвина, бывшего целинника, два года назад вблизи Крестов убили браконьеры.

Теперь на Клима жалко было смотреть. Он все ниже и ниже клонил голову, вбирая в плечи тонкую кадыкастую шею.

Серега продолжал, сцепив в крепкий замок лежавшие на столе руки — большие, красивые.

— К счастью преступников, под вечер повалил снег, и труп убитого с трудом обнаружили лишь через день, когда утих буран. И злодеи на время спаслись от заслуженной кары. Повторяю — на время, Клим. Весной того же позалетошного года на месте преступления была обнаружена одна вещь, оброненная убийцами. А вот днями… днями нашелся свидетель, который…

Во дворе, злобно рыча, загавкал Барс, гремя цепью.

Степа, все это время стоявшая у подтопка — тоже бледная, как и Клим, и совершенно не понимавшая, к чему Серега затеял этот леденящий душу разговор, — поспешно бросилась к окну.

— Кто-то на лошади, — потерянно сказала она.

— Из больницы, вероятно, — с досадой проговорил Серега, про себя подумав: «И надо ж не ко времени!»

— Пойду встречу, — Степа накинула на плечи телогрейку и вышла в сени.

А чуть погодя в сторожку вошли, опережая Степу, неопределенных лет высокий мужчина в новом полушубке и такая же рослая, сухопарая старуха с тяжелой шалью на плечах.

— Племянничек, кровинка моя родная, — запричитала слезливо старуха. Совиные же глаза ее смотрели на всех зорко и настороженно, не мигая. — А мы-то… а мы-то о тебе, а ты-то… — благодарю владычицу! — жив и невредим, касатик!

— Остановись, Окся, — оттесняя плечом старуху, жестко сказал мужчина, выходя на середину избы. — Здравствуйте, люди добрые. — Тут он снял с лысеющей головы шапку. — Кого надо благодарствовать… кто есть здесь спаситель моего сынка Клима?

Клим вскочил, попятился к окну.

— Я не могу больше молчать! — сказал он придушенным голосом. — Это он — он застрелил того человека!

Безбородое лицо мужчины с нависшим лбом над совиными, как и у его сестры, глазами исказилось в болезненной, сострадательной улыбке:

— На сына моего и раньше умственное помрачение находило. Он позавчера убежал из дома в припадке беспамятства.

— Ты врешь! Ты подло врешь! — закричал пронзительно Клим. — Я убежал потому… потому, что не хотел идти с тобой на ночной разбой.

Серега, успевший непонятно когда одеться, держа в руках двустволку, сказал отцу Клима хрипловатым от волнения голосом:

— Гражданин Папаев! Вашего сына сейчас отправим в больницу. У него неладно что-то с ногой. Отправим на вашей подводе — из больницы подзадержались.

Серега говорил что-то еще и еще. Степа, оцепенело стоявшая все это время у порога, вдруг, зажимая руками рот, чтобы не разрыдаться, бросилась вон из избы. В сарае, упав на поленницу дров, дала волю слезам.

Оплакивала она и Артема — первую свою любовь, оплакивала она и ни за что ни про что загубленную жизнь спасенного ею Клима, оплакивала она, одинокая, и свою — такую нескладную — судьбину.

Этюды о природе

Любого я русский пейзаж, на его фоне как-то лучше, яснее чувствуешь и смысл русской жизни, и русскую душу.

М. В. Нестеров

Ночная пальба

В середине января как-то отправился я в гости под Клин к бывалому охотнику-леснику Ивану Дмитриевичу. В Дубровке все звали его Митричем.

Припозднился я. Давно стемнело, когда сошел с электрички. На черном небе уже мерцали крупные ледяные звезды. Было тихо. Скрипнула калитка где-то на окраине утонувшей в сугробах деревеньки, а показалось — вон из того неприветливого дома с закрытыми на болты ставнями кто-то вышел. Поражала эта звонкая тишина, неведомая теперь в городах даже в глухую полночь.

Митрич жил у леса под боком. В окнах его избы весело сиял свет. Пока шел, увязая чуть ли не по колено в сыпучем снегу, валившем, похоже, весь день, то и дело хватался руками за уши.

— Ого! — воскликнул Митрич, едва я переступил порог. — Не зря, ядрен корень, у меня нос чесался. Кумекал: быть гостю!

И, бодро вскочив с окованного железом сундука, стоявшего у натопленного до знойной истомы подтопка, принялся помогать мне освобождаться от рюкзака.

За самоваром засиделись допоздна.

— Ложись на сундуке, — посоветовал мне Митрич, одинокий этот старик, когда собрались спать. — Лютой морозище под утро ударит. Это я тебе верно говорю. А я на печку полезу.

Уснул я сразу, едва успев накрыться овчинным тулупом. Среди же ночи — точно шилом в бок кольнули — внезапно очнулся. Митрич надсадно храпел на своей печке, в ногах у меня умильно мурлыкал сибирский кот. В переднем же углу, рядом с божницей, мерно отстукивали неподвластное людям время допотопные ходики с портретом Суворова.

И на душе вдруг стало так хорошо, так бескручинно, будто вернулось ко мне босоногое резвое детство, проведенное в тихом Ставрополе на Волге, городке, окруженном райской природой. Теперь, правда, нет уже и в помине ни самого Ставрополя с деревянными тротуарами и стадами ленивых тучных коров, ни просветленно-гулкого соснового бора, подступавшего вплотную к городу. На их месте с равнодушной монотонностью плещется оскудевшее рыбой водохранилище. Оттого-то моему сердцу еще дороже воспоминания о невозвратном детстве.

Чуть погодя я уже снова погружался в сладкую сонную дрему, все еще думая об отце и матери, о нашем доме на Полевой, о преданной мне собачонке Крошке, когда где-то рядом раздался оглушительный выстрел.

Сон как рукой сняло. Приподнявшись на локте, я долго прислушивался к диковато-глухому безмолвью, охватившему, мнилось, весь мир.

Ни голосов, ни скрипа снега за окнами, затянутыми мохнатым инеем. Лишь по-прежнему доносилось с печки беззаботное похрапывание хозяина.

«Кто же стрелял? И зачем? — думал я, лежа на спине. — Не померещилось же мне в конце-то концов?»

И тут снова — трах-тарарах! И снова стреляли где-то рядом.

— Митрич! — воскликнул я. — Проснись, Митрич! Разоспался не к добру.

Чуть погодя Митрич покряхтел-покряхтел и спросил с укоризной:

— А ты чего, как лешак, не спишь?

— Да стреляют где-то вблизи, — сказал я. — Два раза так бабахнули!

Митрич позевнул.

— А то, мил человек, дубы стреляют, — сказал наставительно. — Они, дубы-то, не по нашей местности. Неприживчивы к здешним морозам. Вот и бабахают что тебе из пушки.

Опять позевнув, Митрич захрапел громче прежнего.

Задремал вскоре и я. Но беспокойным был этот сон. Виделась мне война: будто наши войска стреляли из дальнобойных орудий по вражеским позициям, находившимся за Дубровкой. Как раз вечером за чаем рассказывал мне о войне Митрич, сражавшийся сам в этих местах с фашистами. Наверное, снова «стреляли» в лесу дубы под утро, а мне снилась пушечная канонада.

После завтрака мы сходили в лесок, и я своими глазами увидел коренастый дуб с растрескавшимся от вершины до комля стволом. Глубока была свежая рана.

— Этой ночью случилось. — Помолчав, Митрич добавил: — А дерево-то дюже прямоствольное. Теперь оно лишь на дрова годится. И рана до-олго не затянется. А когда заживет, на стволе, что тебе на человечьем теле, шрам останется. Вроде рубца толстого.

Жалко мне было стройный этот дуб. Не выдержал он схватки с лютым морозом. А мороз и в самом деле полютовал ночью. Когда шли на лыжах по лесу, вблизи рябины на бугре наткнулись на окоченевшего снегиря, точно на оброненное кем-то яблоко.

Узоры на снегу

Ночью пуржило. А с утра показалось солнце — да такое сияюще-улыбчивое, как в марте. И заискрились воздушные пушинки, густо припорошившие и навозистую, в проплешинах, дорогу, тянувшуюся через деревеньку, и пухлые сугробы за околицей, отбрасывающие небесно-голубые тени.

Сразу за последней банешкой начинался лес. Сейчас, в феврале, он стал веселее, звонче.

Порхали с березы на березу непоседливые, бедовые синицы, призывно выводя «пи-ить чай!», «пи-ить чай!». Не отставали от синиц и овсянки, словно бы трезвоня в серебряные колокольцы. На вершинах разлапистых елей суетились махонькие желтоголовые корольки, тоненько попискивая. А где-то вдали, у оврага, стрекотали взахлеб сороки, слетевшиеся, похоже, на девишник.

Светоносно и просторно среди осанистых, розовеющих празднично берез. Даже хмуроватые ели, затесавшиеся в березовую рощу, неравнодушными оказались к улыбчивому солнцу: расслабили свои литые шишки и посыпались, посыпались из них невесомые семена-мотыльки.

Ближе к полудню вышел я на диковинно круглую полянку-пятачок. И был несказанно удивлен замысловатыми узорами на порыхлевшем снегу.

«Откуда им взяться бы? — пожал плечами. — Кто начертил их на этой нерукотворной скатерти?»

Когда же пригляделся повнимательнее, заметил утонувшие в снег легкие прутики, как бы вдруг налившиеся свинцовой тяжестью. Прутики и веточки все были разные, несхожие друг с другом. Потому-то на лесной парчовой скатерти-самобранке и образовался такой дивный узор, которому позавидовали бы искуснейшие вологодские кружевницы.

Нежданные заступницы

Остановился у овражка и не спеша огляделся по сторонам, ища какую-нибудь орясину, переброшенную на тот берег. Хотелось мне добраться к сочно пламенеющим по крутояру лозинам красного вербовника с распушившимися барашками-овечками.

Осели, уплотнились волнистые сугробы, застругами перекрывающие овраг, по дну которого, разъедая рыхлый снег, булькал — пока еще невнятно и робко, только что народившийся ручей.

Кругом ни звука, ни шороха в февральском лесу с нависшим над землей угольно-мерклым небом.

Лишь напрягая слух, можно было уловить попискивание стайки гаичек, порхавших по тяжелым ветвям ели, безбоязненно утвердившийся на краю оврага. Вдруг одна из пташек тревожно громко свистнула, и вся стайка, точно по команде, шарахнулась в заросли кустарника.

В это время и увидел я летевшую низко над лесом большую серую птицу.

Подумал: «Неужели ястреб-тетеревятник?»

Мерно махая крыльями, птица сделала два-три круга над оврагом. А потом опустилась воровато где-то неподалеку — не то на осину, не то на березу. И до того скрытно затаилась, что я не мог ее разглядеть.

У подножия старой ели, на ветвях которой недавно резвились гаички, весь снег был осыпан чешуйками шишек. Видимо, и белка здесь кормилась.

Лишь собрался податься влево — в той стороне, почудилось мне, было переброшено на противоположную сторону оврага бревно, покрытое наледью, как по черному стволу ели в сметанно-кремовых натеках смолы, спустилась вниз белка — легкая на помине. Она покопала лапками — с оттенком брезгливости — жухлый снег, сердито поцокала и поскакала, горбом выгнув спину, к соседнему дереву.

В следующий миг на белку камнем упало что-то темное. И тотчас оторвалось от земли и взмыло вверх, цепко держа в острых когтях трепыхавшегося зверька.

— Кыш! Кыш! — придя в себя, замахал я шапкой на ястреба-тетеревятника, но было уже поздно.

Хищник поднимался все выше и выше, намереваясь, по-видимому, опуститься на ближайшее дерево, чтобы растерзать свою добычу.

И тут, откуда ни возьмись, появились стрекочущие возмущенно сороки. Длиннохвостая дружная стая бесстрашно набросилась на ястреба.

Хищник вертел в разные стороны головой, свирепо выкатя желтые глаза, угрожающе раскрывая клюв. Он стремился уклониться от погони, но сороки храбро бросались на ястреба и сверху, и снизу до тех пор, пока он не выпустил из своих когтей неосторожную белку.

Раненый зверек упал в сугроб по ту сторону оврага. Возможно, он и оправится от потрясения, заживут и его раны.

Сороки же, нежданные и смелые заступницы белки, еще долго преследовали ныряющего между ветвями деревьев ястреба, пока он не забился в самую чащу молодого ельника.

И подумал я с веселой ухмылкой: «Не зря говаривали в седую старину наши пращуры славяне: «Смелость города берет!»

Памятливая ворона

Каждое утро, отправляясь на прогулку, я беру особой увесистый пакет. Стоит появиться в заснеженном скверике, крошечным островком расположившемся на стыке двух шумных московских улиц, как ко мне устремляются голуби. Срываясь с земли сизыми комками, они кружатся возле меня, мешая порой идти, до самого «пятачка» посреди сквера, где обычно кормлю их.

Только рассыплешь по утоптанному снегу крошки, корочки и всякие недоедыши, только налетят на корм сизари и раскурынившиеся воробьи, попискивая от нетерпения поскорее приступить к пиру, а уж над площадкой появляются вороны.

Воробьишки страшно боятся ворон. Стоит иной носатой пройдохе низко пронестись над гомонящей птичьей братией, чтобы с лету схватить заманчивый кусочек, и они, трусишки, тотчас брызгами разлетаются в разные стороны. Голуби тоже сторонятся воронья.

Чаще же всего хитрые вороны садятся поодаль от меня. Две-три опустятся справа, три-четыре — слева. Грузно переваливаясь с боку на бок, с подскоком, начинают осторожно приближаться к птичьей «столовой».

Отпугну воронье слева, а уж справа более смелая успеет за это время схватить хлебную корку, и — за штакетник. Спрячет там в сугробе добычу и снова крадется.

«Помнят ли вороны о своих кладовых? — спрашивал себя иной раз. — Вон та, самая нахальная, с общипанным хвостом, она уж сколько раз прятала куски в сугробе за ясенем. Разыщет ли их потом?»

Однажды в сумрачно-хмурое, ровно неумытое, февральское утро мои подопечные сизари не лезли в кучу малу, клевали крошки лениво, часто задумывались о чем-то, разбредаясь по рыхло-серому снегу. Мало было в воробьишек. Зато на близстоящем дереве собралась большая гомонливая компания. Видно, близкую весну учуяли дотошные воробьи и горячо об этом судачили.

Но вороны в это утро были особенно прожорливы. Да я и не отпугивал их, следя с интересом за самой наянистой из них — с общипанным хвостом.

Вот она схватила поджаристую корку и, чуть отбежав в сторону, торопливо сунула добычу в осевший сугробик. И тотчас, снова подскакав к ленивым голубям, забрала в клюв еще два куска и спрятала хлеб в тот же сугробик.

Вскоре и голуби и вороны разлетелись. Взгромоздилась на дальний тополь и самая смелая из них, унеся а клюве горбушку булки.

Погуляв с полчаса по малолюдным тропинкам сквера, собрался было уходить, да вспомнил про снежный бугорок, куда запасливая ворона зарыла свою добычу. Вернулся к площадке, разворошил носком ботинка сугробик. Спрятанные вороной куски хлеба лежали нетронутыми. Я поднял их, бросил далеко в сторону, ямку же зарыл. И принялся ходить взад-вперед неподалеку.

«Авось прилетит сейчас, — думал я о вороне. — Горбушку, наверно, уж склевала».

И верно, чуть погодя на «пятачок» тяжело опустилась ворона. Та самая, с общипанным хвостом. Осторожно, вприскочку, приблизилась к приметному ей сугробику. Ну и рыхлила же она его клювом! Ворона до того была настойчива в поисках спрятанной добычи, что переворошила весь бугорок. А потом, с недоумением повертев туда-сюда носатой головой, взмыла вверх, надсадно, сердито каркая.

«Ай-яй, и памятлива же ты, плутовка!» — подивился я, направляясь по своим делам к выходу из скверика. И проникся даже симпатией к горластым воронам, которых у нас повсеместно не любят.

Желанная квартирантка

Февраль. Бушуют еще дымные метели, занося сыпучим снегом дороги, наметая под окна изб царственно-пышные, точно меха горностая, сверкающие сугробы. Но день уже прибывает, и прибывает заметно. А проглянет солнце, и заголубеют снега, как в зеркале отражая небо.

Беспокойны стали сороки. Куда ни глянешь — всюду на снегу сорочьи наброды. Неровна, коротка пробежка белобокой. Перед самым взлетом любопытная сорока встает навытяжку. А снимется с места, и на пороше обозначится отпечаток ее ступенчатого хвоста.

К концу солнечного дня февраль-бокогрей украсит сосульками крыши, а у березы, стоящей в палисаднике, прожжет с южной стороны лунку чуть ли не до земли.

Как-то в феврале приехал я в дальнюю подмосковную деревеньку по делам газеты. Думал, задержусь здесь ненадолго, а прожил около недели.

На постой меня взяла к себе семидесятилетняя фельдшерица Елена Павловна. Худая, маленькая, но такая еще бойкая и скорая на ногу, женщина эта, потерявшая в войну всю семью — мужа и троих детей, поражала меня своей неукротимой жизнерадостностью. Она не мирилась со старостью, продолжая работать на медпункте.

Виделись мы с Еленой Павловной в ее небольшом, ухоженном домике лишь вечерами, весь день занятые каждый своим делом. Но как-то раз я забежал домой днем, когда в окна заглядывало веселое солнце, а из-за печки, где на шпагатинах были развешаны пучки сухих целебных трав, тянуло тонким ароматом знойного покосного лета.

Еще от порога, стоя на пестрядинном половике, я увидел ящерку. Она распласталась на охристо-желтой, нагретой солнцем половице, неподалеку от лаза под печку, вся блаженно вытянувшись в струнку.

Присев на корточки, я внимательно посмотрел на коричневато-серую ящерицу с длинным чешуйчатым хвостом. Она даже не пошевелилась и, казалось, дремала.

«Рано потянуло ящерку на солнце, — подумал я добродушно. — Ведь впереди еще и метели и трескучие морозы».

На какой-то миг поднял голову, чтобы глянуть в окно на голубеющее обманчиво небо, а когда снова опустил взгляд, ящерицы и след уже простыл.

Вечером за чаем я рассказал Елене Павловне о знакомстве с ее «квартиранткой» — шустрой маленькой ящеркой.

— А мы с ней друзья, — сказала Елена Павловна с грустной добрей улыбкой. — Года три… да, года три, как поселилась ящерица, под печкой. И в феврале, в солнечные дни, непременно выползает погреться. Она разрешает мне даже погладить ее по холодной шершавой спинке… К ласке, видно, все неравнодушны.

И хозяйка дома снова грустно улыбнулась, наклоняя над чашкой белую голову в легких колечках кудряшек.

Кротова вылазка

Накануне с крыши сторожки дружно капало. Белые облака таяли в вышине, и по небу расплывались влажно синеющие разводы, в которые засматривалось напропалую веселое мартовское солнце.

Из леса, вплотную подступающего к сторожке, тянуло отволглой хвоей, талой водой и тонким — с горчиночкой — запахом.

На опушке в зарумянившемся вербовнике бестолково стрекотали сороки. Особенно же звонко свистели синицы в этот отрадно пестрый денек, словно бы приветствуя дерзко-смелый натиск весны.

Под вечер все лужи затянуло старательно ледком, крыша ощерилась острыми сосульками, и мой хозяин лесник Митрич, у которого гостил я, во второй раз затопил подтопок.

— Не сумлевайся, она — зима-зимушка… она еще покажет себя, даром что по календарю ноне десятое число, — ворчал добродушно Митрич, прикрывая чугунную дверцу. — Слышь: эко дружно загудело в трубе? Ей-ей, жомонет к утру!

Митрич словно в воду глядел: ночь выдалась ясной, морозистой. Проснулся в самую глухомань, а от окон, покрытых серебряной сканью, взгляда не оторвать: любопытница луна, пытаясь заглянуть в сторожку, вкрапила в замысловатые тончайшие узоры мириады драгоценных каменьев.

Поутру, до чая, решил прогуляться в продуктовый ларек за хлебом-сахаром. Предусмотрительный Митрич приневолил надеть его подшитые валенки.

— В твоих боярских сапожках, может, и форсисто, да ногам зябко будет. И скользко ко всему прочему.

Уже в сенцах меня обдало январской стужей.

Стоящие за палисадником ели горделиво принарядились в белые легкие шубы. Под ногами хрумкали леденцы-орешки.

Едва вышел за калитку, как увидел Митричева кота, не ночевавшего дома. Он резвился на тропинке, припорошенной инеем, то припадая к земле, то пятясь назад, то проворно хватая толстыми лапами черный жалкий комок.

— Ты чего тут, лобастый? — спросил я зажиревшего кота. — Неужто мышку поймал?

Рыжий кот трусливо отбежал в сторону, оставив на тропе свою добычу. Я подошел чуть поближе и увидел крота с трогательно смешным рыльцем-пятамком.

Трудолюбивому, выносливому этому зверьку хуже всех приходится зимой. Крот не впадает в спячку, бодрствуя при любых морозах. А проделывать ходы в окаменевшей земле нелегкое дело. Там, где земля промерзла глубоко, он выходит на поверхность и бежит до сугробов, под которыми грунт податлив.

Вот и в это утро, выбравшись на свет божий, чтобы сделать очередную перебежку, крот и попал в лапы Митричева кота.

Но не успел рыжий бездельник придушить слепушка. Придя в себя, крот резво побежал к сугробу, за ночь покрывшемуся стеклянной корочкой. Взобравшись на снежную гору, он юркнул в ямку, ведомую только ему одному.

Радуясь в душе тому, что удалось спасти от гибели отважного крота, не забоявшегося мартовского забористого мороза, я зашагал к продуктовому ларьку.

Навстречу шла чернобровая, с румянцем во всю щеку, девушка.

— С морозцем вас! — весело улыбнулась девчурка, поправляя перекинутую через плечо почтовую сумку.

— А вас — с весной! — тоже весело сказал я.

Сиамские близнецы

Собирался после завтрака работать. Да глянул в окно — и сердце обмерло от радостного изумления.

Все вокруг — белым-бело. Расточительно, точно сахарной пудрой, были осыпаны и прокопченная банешка справа, и кособокий сарай прямо перед окнами, и стожок слева, похожий на монашескую скуфейку.

Огромные ели, древними стражами стоящие за надворными постройками, тоже приоделись в парчовые ризы.

«Такой праздник нечасто в природе встречается», — подумал я, цапая с вешалки шапку и дубленку.

Оставив Митричу записку (лесник еще затемно отправился в обход своего участка), я поторопился в лес.

Когда шагаешь не спеша, присматриваясь к каждому кустику, к каждому дереву, к каждому следу, оставленному на снегу зверем или птицей, лесная жизнь откроет тебе много своих тайн.

Так было и в это утро.

Безмолвием встретил меня старый бор, как бы все еще не очнувшийся от ночной дремы.

И поработал же ночью мороз: пушистой изморозью от макушки до комля разукрасил он и березы, и ели, и осины, и кустарники.

Шел по узкой тропе, тянувшейся напрямки через лес к сельцу Востряки с деревянной часовенкой над никогда не замерзающим ключом-бормотуном. Шел, и все оглядывался по сторонам, чутко прислушиваясь к обманчивой тишине.

Возле высоченной ели, вершину которой не мог усмотреть в этом — от земли и до неба — белом мире, остановился, замер на месте. В образовавшуюся вокруг ствола чашу сыпалась легкая янтарная шелуха вперемешку с инеем.

Кто трудился там, в вышине? Белочка? Клест? Прошедший год выдался урожайным на шишки, и лесным обитателям было чем полакомиться в зимнюю студеную пору. А сверху все сыпались и сыпались на снег в глубокую чашу вокруг старой ели янтарные невесомые чешуйки.

Пошел дальше, так и не увидев ни клеста, ни шустрой белки. Через сколько-то там шагов поднял оброненную кем-то шишку — тяжелую, как бы отлитую из червонного золота. И тотчас увидел сизогрудого поползня, проворно спускавшегося вниз по стволу березы. Занятый своим делом, поползень даже не отлетел в сторону, когда проходил я мимо березы.

Видел в безмолвно-немотное это утро и крупные следы лося, на рани пробиравшегося к водопою, и бусины алой крови и серые пушинки — прямо на тропе. Возможно, куница собиралась справлять здесь тризну над жертвой — зазевавшейся птахой, но ей кто-то помешал, и хищница ускакала с добычей в чащу непролазного кустарника.

Как бы запоздало оплакивая жестокую расправу, вдруг печально засвистели где-то совсем рядом снегири.

Но это еще не все, что видел я во время прогулки по старому бору. Мне и раньше доводилось проходить мимо могучей прямоствольной осины при дороге, но почему-то в беспечности своей я не обращал внимания на приткнувшуюся у нее под боком голенастую елку. А нынче вот что-то заставило попристальнее взглянуть на странно толстый комель осины, снизу сочно зеленеющий нежным мошком.

И тут я сделал для себя открытие: молодая елка как бы росла из корня осины.

Давно когда-то еловое семечко упало рядом с набиравшим силы деревом. А стоило появиться возле осины тонюсенькой елочке, как она словно бы притянула к себе слабую, неокрепшую малышку. Со временем елка окончательно срослась у комля с осиной.

Ель, стремящуюся всеми силами отстраниться от могучей соседки, метрах в трех-четырех от земли соединяла с осиной надежная пуповина. Вероятно, осина в этом месте пустила побег, и он впился в ствол ели, утолщаясь год от года.

«Ну, чем ни сиамские близнецы?» — спрашивал я себя, глядя на гордо вознесшуюся в белое безмолвие осину и хилую ель, в своем страстном порыве «убежать» от коварной соседки даже чуть сгорбившуюся.

Но уж ни что не поможет теперь молодой елке вырваться из плена. Навек соединены между собой сиамские — столь не схожие — близнецы.

Чудо ранней весны

В Москве последняя неделя февраля была по-апрельски слякотной. С продымленного неба косо летели снежные хлопья, подгоняемые промозглым ветром, и тотчас таяли, таяли, едва касались мокрого асфальта.

Чтобы продлить чуть-чуть зиму, решил я отправиться деньков на десять под Рязань.

Дом отдыха стоял на крутояре над закованной в ледяной панцирь Окой, с трех сторон окруженный древним сосновым бором. Здесь все вокруг тонуло в упругих снежных сугробах, отбрасывающих звонкие тени. Московская оттепель совсем не коснулась здешних мест.

Приехал в Красный бор под вечер, розовый от морозного заката. Комнату мне отвели на втором этаже. Переступил порог и на миг-другой прикрыл ладонью глаза. Горячо, в упор уставилось на меня неуемно огромное солнце.

Поставив в угол чемодан, подошел к окну. И тут увидел свисавшую с крыши многопудовую сосулищу, так похожую на друзу горного хрусталя.

Самой длинной своей пикой громадина эта, игравшая всеми цветами радуги, едва не касалась перил крошечного балкончика. Налившееся жгучей багровостью солнце с мечтательной неспешностью спускалось к дальнему березнячку на той стороне Оки, и на висевшей за окном «люстре» трепетно вспыхивали все новые и новые хрусталинки.

Простоял у окна до тех пор, пока огненный шар не скрылся за лиловой — как бы размытой и зыбкой — полоской чернолесья.

Поутру, поднявшись с постели, первым делом направился к окну. Изморозью покрылась за ночь сосулища. Десятки причудливо острых висюлек мерцали, светясь изнутри холодной синевой.

Работая днем, я нет-нет да и поднимал взгляд от стола, чтобы глянуть на мартовское чудо.

К обеду начало пригревать, и по свисавшей с крыши сосулище заструилась змейками талая вода. С острых пик наперегонки срывались и падали вниз прозрачные тяжелые горошины.

Весь день светило солнце, а когда оно заглянуло ко мне в комнату, хрустальная люстра снова вся заполыхала рубинами и алмазами.

Около недели радовала меня чудо-люстра. И когда бы ни устремлял на нее взгляд, в ее ледяных подвесках, мнилось, загадочно сверкали отблески все новых и новых далеких созвездий.

Однажды после обеда отправился я на прогулку в бор, а вернулся когда в свою комнату, сосулищи за окном уже не было. Оказывается, рабочие, сбрасывая с крыши снег, сбили ломом прекрасное творение природы.

И на душе вдруг стало грустно. Грустно и тоскливо. До самого отъезда в Москву из тихой обители над Окой не покидало меня ощущение какой-то невозвратимой потери.

Следы невиданных птиц

Вчера весь день в голубой, потеплевшей выси плавилось ясное мартовское солнце. И с пудовой сосулищи, свисавшей с крыши над моим окном, вкось летели и летели обжигающе-огнистые искры.

А ночью завернул мороз, посорил снежком. Вышел утром в сквер погулять перед работой, а под ногами тоненько так ледок похрустывает. Березки же, клены и рябины стояли неузнаваемые.

Шагал не спеша по тропе, глядел влево, глядел вправо, и всюду одно и то же: со всех сторон меня окружали хрустальные деревья. И денек начался серый, как бы продымленный, а ветки на рябинках и березках так и горели, так и горели радужными огоньками. Стоило же дунуть ветерку и по роще проносился тихий малиновый звон.

«Ну, ну! — подивился я, останавливаясь. — Вот тебе и наяву сказочный хрустальный лес».

Тут меня кто-то дернул за рукав. Оглянулся, а это соседский Петька. Он всегда по дороге в школу делает крюк, чтобы пробежать сквером.

— Дядя Витя, — вполголоса зачастил Петька, — послушайте… И вправду, как серебряные колокольцы звенят!

Кивнул я Петьке. Подумал: «Славный растет человек этот соседский Петька! Всего лишь во второй класс ходит, а природу… не всякий взрослый понимает ее так, как он».

Нагнулся, застегнул Петькино пальтишко на верхнюю пуговицу и негромко так присвистнул. Вся круглая Петькина рожица расцвела в просяных веснушках.

«Теперь уж не миновать весне, — сказал я себе, не зная чему радуясь. — Раз у Петюшки появились веснушки, значит, конец скоро снегу!»

А Петька в это время вздохнул, поморгал длинными, точно щеточки, ресницами.

— Ладно уж, пойду я, — сказал он. — А то на первый урок опоздаю.

Через полчаса и я вернулся домой. В полдень ко мне в комнату нежданно-негаданно ворвался Петька.

— Извините, пожалуйста, — сказал он взволнованно и серьезно. И покашлял в кулак. Точно так же делал его отец — шофер автобазы, когда начинал волноваться.

— Выкладывай, что у тебя там за пожар? — спросил я Петьку.

— Из школы, дядя Витя, я тоже через сквер… Прохожу через сквер и что, думаете, вижу? А вижу я следы. Много-много разных следов на снегу. Я таких никогда в жизни еще не видел!

Петька снова кашлянул в лиловато-пунцовый кулак. Добавил:

— Может, вы сходите на минуточку со мной в сквер? А, дядя Витя? А вдруг к нам прилетели… из дальних-дальних стран… птицы? Никогда нами не виданные птицы?

Бросил я на стол ручку, рассмеялся.

— Пойдем, — сказал. — И верно: а вдруг прилетели?

Пришли с Петькой в сквер. Глянул я на деревья, а они плачут. Осевший наст, ночью припорошенный свежим снежком, весь-то весь в дырках. И не только он дырявый, но и заслеженный. Будто по снегу прошлась не одна птичья стая.

— Ведь я правду говорил, дядя Витя? — все тем же взволнованным голосом спросил меня Петька. — Глядите, сколько разных следов!

Я посмотрел под ноги. Вот четкие крестики — ровно голуби топтались под березками-сестрицами. Вот еле приметные царапины… синицы или воробьи здесь сидели? А вот… какая же крупная птица в этом месте разгуливала? Пока я так гадал, с наклоненной веточки отвалилась ее ледяная оболочка. Отвалилась и упала в снег прямо перед Петькиным носом, острым, как у Буратино. И тотчас на зазернившемся снегу появился отпечаток птичьей лапки.

Покосился тут я на Петьку. Улыбнулся.

— А ведь здорово, правда? — спросил он. «Здорово» и «правда» — самые любимые Петькины слова.

— Здорово! — кивнул я. — Теперь уж мы с тобой знаем, какие невиданные птицы из дальних стран прилетают в марте в наши края.

Хрустальная чаша

Бродили мы как-то с Петькой в сосновом бору. В нашем бору не только весной или летом, но и зимой хорошо. Есть чему подивиться. А уж в такой красный мартовский денек, как нынче, и подавно одно удовольствие гулять.

Торопыга Петька все время убегал вперед.

— Дядя Витя, летите ко мне ракетой! — то и дело кричал лупоглазый сияющий Петька в черном шубняке, подпоясанном радужным кушаком.

— Ну, что у тебя тут? — спросишь.

— Ай сами не видите? Вон, вон на сосне…

Посмотришь на огромную сосну, дымно-сизой вершиной упиравшуюся в синее-синее небо, и ахнешь. Из-за широкой колючей лапы выглядывает лосиная морда. Словно искусный художник изваял эту гордо вскинутую голову. А потом взял и взгромоздил ее на крепкую сосновую лапу.

— Правда, здорово? — шепчет Петька. — Обыкновенный ком снега, а вот гляди ты!..

Проходит минута-другая, и мой Петька, насмотревшись вдоволь на лосиную голову, бежит дальше по скрипучей засиненной тропинке. А некоторое время спустя снова машет рукой: «Скоренько сюда!»

Подхожу. Полянка. Небольшая, но такая уютная, солнечная полянка. Бриллиантовыми зернами искрится подтаявший снежок. А в глубокой ямке вокруг старой, прочерневшей сосны, точно в хрустальной чаше, мечет золотые искры светлая прозрачная водица.

Петька стоит на краю полянки с прижатым к пухлым губам пальцем. «Ни гугу!» — говорят его широко распахнутые, чуть строгие глаза.

И я молчу. Разве нужно тут что-то говорить? Я только смотрю на звонко, уже по-весеннему тенькающих синиц, слетевшихся на водопой. Шустрые синицы вприскочку подбегают к хрустальной чаше. Повертят туда-сюда белощекими головками и начинают пить.

Вдруг с ветки стоявшей рядом молоденькой сосенки сорвалось и упало краснобокое яблоко. Петька чуть не вскрикнул от удивления. Но быстро сообразил: не яблоко спелое сорвалось с дерева, а красногрудый снегирь прилетел напиться талой жгучей снежницы.

Волшебная хрустальная чаша! Сколько еще птичьего народа утолит из нее свою жажду!

Храбрый ручей

Сергею Алексеевичу Воронину

Зимой все реки замерзают. Даже Волга. А ведь Волга — всем российским рекам мать! Но морозы — они и красавицу Волгу не щадят.

Казалось бы: может ли противиться морозам какой-то там никому не известный ручеек-ниточка, петляющий по лесному оврагу к Волге?

А знаете, может! Есть на моей родине такой храбрый ручеек. Когда, случается, гощу зимой у родных в Поволжье, я, почитай, каждый день хожу в лесок к этому своему ручью. И если нет снежных заносов, спускаюсь на дно оврага к ледяному припаю и подолгу засматриваюсь в голубое озерцо на ключи-живуны, бьющие из-под земли.

Но бывает и так: с вечера завьюжит, заголосит тоскливо в печной трубе непогодица. И всю ночь куролесит, хлещет в окна пригоршнями колючего снега. А к утру все стихнет и ударит мороз.

Проснешься ночью и слышишь, как в стынущей немотной тишине потрескивают у пятистенника углы.

«А ведь, наверно, за тридцать перевалило, — подумаешь, переворачиваясь на другой бок. — Неужели-таки замерз в лесу мой ручеек?»

И снова крепко заснешь.

Утром глянешь в окно на градусник и поежишься. Синий столбик замер у цифры «34». А снегу, снегу намело! До самого подоконника поднялся хребтистый сугроб. Прохожие бредут серединой улицы, едва не черпая валенками сыпучий снег, пока еще голубой в утренних сумерках.

Опять поежишься и пойдешь на кухню теткины блины есть.

На кухне тепло: в печном челе азартно стреляют сучки, бушует веселое пламя. Сидишь за столом, крутишь в трубку хрустящий промасленный блин, а сам все о ручейке тревожишься: неужто осилил мороз, омертвил живую бьющуюся ниточку?

Ну, и сами понимаете, что остается делать после завтрака: потеплее одеться — да на лыжи. И в лесок.

Он чернеет на пригорке, за городом, утонувшем в сугробах. На востоке, чуть правее бора, в морозной розовато-сиреневой дымке лениво всходит морозное солнце.

Еще никто в это дремотно-тихое ознобное утро не был в лесу: ни лыжни, ни цепочки следов на снежном покрове. И бор кажется вымершим. Даже не слышно вороньего карканья. Тишина. Глухозимье.

Но чу… Откуда этот звон? Останавливаюсь. Постороннему человеку может показаться: где-то рядом, вон за теми соснами, укутанными в дорогие собольи шубы, поет… жаворонок. Это в тридцати-то градусный мороз?! Но я-то знаю: то звенит бегучий, неподвластный здешним трескучим морозищам ручеек!

И я снова пускаюсь в путь. На краю оврага торможу палками лыжи. Чуть ли не весь овраг передут снегом. Лишь по самой его середине как бы прочерчена невидимой рукой заледенелая бороздка. И над ней курится парок.

А там, под снегом, будто под надежной пуховой периной, звенит и булькает, перекатываясь через пороги и порожки, неугомонный этот ручеек. Спешит он к Волге — матери своей, закованной в ледяные оковы.

Кто знает, возможно, храбрый ручеек все еще из года в год надеется, что он поможет когда-нибудь Волге сбросить с себя ледяные оковы?

Снежная ванна

В феврале то и дело сыпал и сыпал с белесого неба снежок — лебяжий пух, да и только.

И леса и перелески вокруг города стояли по-праздничному нарядные. Каждая веточка на дереве, каждый кустик будто выкованы из серебра.

Иду утром через лесок в соседнее село, а впереди, низко над запорошенной дорогой, пролетает стайка крупных розовогрудых снегирей.

Вдруг одна из птах отстает от стайки и шлепается в сугроб, как на пуховую перину. Вынырнула, взмахнула крыльями и снова — уже с головой — зарылась в задымившийся сверкающими искорками сугроб.

Я останавливаюсь и смотрю на резвого снегиря до тех пор, пока он не кончает принимать снежную ванну.

Гераськино займище

Собираясь в это воскресенье за город, долго колебался: брать или не брать лыжи? И лишь в последнюю минуту перед уходом на вокзал решил — возьму! В ту же минуту был решен и вопрос, куда ехать. В Покровку! Уж больше двух недель не заглядывал я на Гераськино займище в Покровском лесу — дивное прибежище для отдыха, открытое мной в позапрошлом году.

Когда-то давнехонько, сказывали покровские старожилы, на светлой веселой прогалине сиротливо жалась к березам — в ту пору статным, как девицы, — убогая избенка лесника Герасима. Сам Герасим — одинокий нелюдимый дед — умер в двадцатых годах, дряхлая избенка его, оставшись без присмотра, вскорости развалилась, а вот займище так и зовут с тех пор Гераськиным.

На этом всегда веселом займище стояла особняком, чуть впереди других деревьев, старая-старая сосна, наверно, прабабушка Покровского леса. В гости к великанше я каждый раз отправлялся с радостью.

Уж много лет назад приметил: первыми весну встречают одинокие деревья. Стоя сами по себе на опушках и полянках, они с жадной неутолимостью вбирают в себя опаляющее тепло мартовского солнца. И жаркое тепло это топит, плавит вокруг комля дерева ноздреватый снег. Потому-то у одиноких деревьев всегда раньше, чем у других, образуются озерца светлой, будто слеза, студеной воды.

Вот по весне и тянет, тянет меня всегда неудержимо к одиноко, в гордой отрешенности стоящим деревьям.

Прошлой весной, кажется в начале марта, у старой сосны на Гераськином займище наткнулся я на пучеглазого лягушонка. Сидел он преспокойненько на обсохшей кочке, торчащей из лужицы. Нежился лягушонок в солнечном тепле, без страха поглядывая на жесткие сугробы, излучающие нестерпимое сияние. А на ветру-то было, похоже, градусов десять мороза!..

Выходя в Покровке из вагона электрички, я и сейчас уже думал о Гераськином займище, о старой сосне. Чем они меня в эту весну порадуют?

От станции и до самого леса дорога обрыхлела и как бы немного прокоптела. А кое-где по обочине обнажились даже лобастые булыжнины.

Деревья стояли не шелохнувшись, словно охваченные неземной задумчивостью, страшно далекие от всего суетного, мелочного, недолговечного. И вот тут-то, подойдя к опушке, я не пожалел, что взял с собой лыжи.

Хрупкая, будто бы из тончайшего стекла, затвердевшая корочка снега, отливая на солнце то янтарно-лазоревым, то бирюзово-васильковым еле уловимым блеском, тотчас со звоном проваливалась, едва на нее ставил ногу. Глубокий же след молниеносно наполнялся водой цвета купороса.

Но под лыжами ненадежнейший этот наст еще держался. Лыжи легко скользили по хрусткому снегу, полосатому от длинных тонких теней, отбрасываемых деревьями.

На мохнатых еловых лапах еще кое-где белели пушистые снежные комки, похожие на притаившихся горностаев. Но вот березы и осины стояли все-то все голые. Утихли снегопады, лиственные деревья стряхнули со своих ветвей последние пушинки, застыв в робком ожидании близкого тепла.

Между деревьями носились синицы, овсянки. Попадались на глаза и снегири, еще не отлетевшие на север. Птичья братия гомонила уже по-весеннему — звонко, задорно.

На полпути к Гераськиному займищу дорогу мне перебежала ватажка шумливых мальчишек. У каждого из пареньков на загорбке болталось по две-три дуплянки, связанные между собой шпагатиной.

— Далече путь держите, молодцы? — спросил ребят.

— Здрасте! — вразнобой закричали, не останавливаясь, мальчишки. — Мы, значит, в двенадцатый квартал… Пернатым домики будем вешать!

Крикнул вдогонку:

— А не рано?

Замыкавший ватажку долговязый паренек в форсистой кепчонке, сдвинутой на ухо, вдруг приостановился:

— Завтра двадцатое. Разве это рано? Синицы… они уж места для гнезд присматривают.

— Чеши, Тимоха! — выкрикнул кто-то из мальчишек.

И долговязый, взмахнув палками, припустился догонять приятелей.

«Да-а, — невесело вздохнул я, все так же неторопливо продолжая свой путь через лес. — Тут тебе не Москва… тут вся весна на виду!»

Дышалось легко-легко: воздух был свеж и бодрящ. Ровной снежной целине, казалось, нет ни конца ни края. Но мартовское солнце и здесь, в самой чаще Покровского леса, уже поработало на славу.

С южной стороны у каждого деревца появились голубые воронки. И с каждым часом они будут шириться. А совсем скоро, ну через какие-нибудь три-четыре дня, тут появятся первые проталины…

Вскоре между поредевшими деревьями как-то необыкновенно ослепительно засияло солнце.

«Ну, вот и Гераськино займище», — подумал я. Но чтобы выйти на поляну, надо было свернуть вправо и обогнуть густые заросли красной вербы, уже поспешившей выпустить пушистые «барашки». Они, эти «барашки», густо осыпали тонкие гибкие прутья и походили на язычки свеч, только не оранжевые, а льдисто-серебристые.

Кончились заросли. Протянул руку, чтобы отвести в сторону последнюю ветку, преграждавшую путь на поляну, ветку кроваво-пунцовую в отличие от других. И, не сделав еще шага, поднял глаза на кряжистую сосну — прабабушку Покровского леса. Вся-то она сверху донизу была обласкана солнцем — янтарно прозрачным, великодушно щедрым.

А под огрузневшими ее лапами, зелеными с прочернью, на пегой от прошлогодней хвои проталине, большой, с детское рваное одеяло, резвилось трое зайчишек. Зайчишки первого в эту весну помета.

Кажется, более удобного, более безопасного пристанища для потешных зайчат нельзя было сыскать во всем лесу. Стоило ушастому малышу прижаться к просохшей уже земле, затаиться на миг-другой, и его пушистая шубка слилась бы с порыжелой хвоей. Даже самый зоркий хищник принял бы зайчонка за навозную кучку.

«Заячий детсад! — вдруг пришло мне в голову. — Ей-ей, заячий детсад! Только вывески не хватает».

Не знаю, сколько там минут простоял я на опушке, не спуская глаз с резвившихся зайчат. Врезался мне в память самый крошечный из этой троицы — прыткий шарик с туго загнутым кверху ржаво-рыжим мохорком-хвостиком.

Но вот что-то недоброе почуяли малыши. Почуяли и мгновенно брызнули в разные стороны.

Пропали зайчишки, будто их вовсе и не было на проталине под старой сосной. Но я долго еще не двигался с места, все ждал: не появятся ли снова потешные зверята?

Хитрая пичуга

Подойдешь зимним утром к окну, глянешь на вздыбившуюся напротив десятиэтажную махину, а синицы — вон они — уже бойко прыгают по бесчисленным подоконникам. Не боятся, любопытницы, заглядывать и в распахнутые форточки. А если за окном болтается авоська с кульками, то непременно проверят: не найдется ли чего-нибудь на завтрак?

И это происходит в Москве. Зимой, в бескормицу, синицы покидают леса. Смелые, бедовые, они поселяются даже в больших городах. Голод не тетка, приходится ко всему привыкать.

Я подкармливаю синиц в зимнюю пору. Каждый день на подоконник высыпаю горсть-другую то конопляных, то подсолнечных семян. А к прочной шпагатине привязываю кусочек свиного сала.

Синицы — словно нюхом чуют — тотчас начинают слетаться к моему окну. Иной раз даже драку между собой затеют: каждой хочется поскорее схватить лакомое семечко. Расхватав семена, принимаются за сало.

Потешно смотреть на резвую птаху, акробатом повисшую вниз головой на шпагатине. Кусочек сала раскачивается, а синице и горя мало. Колючий январский ветер шерстит на птахе ее пушистую шубку, точно пересчитывает перышко за перышком, а она знай себе долбит острым клювом окаменевший на морозе розовато-перламутровый кусок.

Этой зимой, как никогда, досаждали ветры. Не успеешь высыпать на подоконник горсть семян, а уж их и в помине нет, будто корова языком слизнула. Прилетят синицы: скок, скок по голому подоконнику, а поклевать нечего.

Соседская девочка Катя, председательница школьного кружка юннатов, посоветовала:

— Возьмите коробку… ну, допустим, из-под обуви. Понятно?

— Пока не очень-то понятно, — ответил я, гася в глазах улыбку. Так и чудилось: девчонка подражает любимой учительнице, эдакой представительной, уравновешенной особе.

Катя досадливо потупилась.

— Ну, чего же тут непонятного? В коробке прорежьте отверстия… вот так. Потом обвяжете ее веревочками. А корму насыплете, опускайте коробку на веревочках за окно. Теперь понятно?

Наутро глаз с окна не спускаю: прилетят ли синицы? Не примут ли они картонную коробку на подоконнике за каверзную западню? А синицы тут как тут. Прыгают, нахохлившись, вокруг коробки, заглядывают в окошечки.

Долго увивались птахи возле кормушки. Наконец одна из синиц — самая, наверно, отчаянная — вспрыгнула на кромку прорезанного в коробке отверстия. И вся-то в ниточку вытянулась, пытаясь схватить клювом семечко. Не дотянулась. Спрыгнула на подоконник, прошипела сердито на смирную, раскурунившуюся подружку. А потом вдруг — была не была! — проворно юркнула в кормушку. И сразу же выпорхнула с семечком в клюве.

Через несколько дней синицы так освоились с моей кормушкой, что некоторые из птах даже с лету ныряли в ее окошечки.

Однажды меня поразил такой случай.

Разлетелась шумливая сытая стайка. И тут — откуда ни возьмись — опустилась на подоконник маленькая, общипанная синица с обвисшим хвостиком. Малышка эта вертелась вокруг коробки и так, и сяк. И в одно оконце заглянет, и в другое, и на крыше кормушки посидит, подозрительно оглядываясь по сторонам. Прыгай не прыгай, а есть хочется. И вот, набравшись духу, мы́лькнула пичуга в коробку.

«Давно бы так, дурашка!» — подумал я с облегчением. Уж очень мне что-то стало жалко эту одинокую несчастную синицу.

Немного погодя, выглянув в окошечко, малышка выронила из клюва на подоконник круглое черномазое семечко. И снова скрылась в коробке. А через миг опять показалась ее гладкая головка с белыми щечками. И в этот раз обронила синица на подоконник семечко. Так она делала несколько раз.

А когда выпорхнула из кормушки, отряхнулась и, зажав между лапками одно из выброшенных на подоконник семечек, принялась спокойно его расклевывать. Прикончив первое, взялась за другое.

«Ай-яй-яй! Ну и хитра же ты!» — теперь уж весело подумал я.

И потом не раз и не два видел общипанную синицу, почему-то отбившуюся от своей стайки. Она всегда появлялась под вечер, когда ее резвые бойкие сородичи разлетались кто куда.

Выбросив из кормушки на подоконник несколько крупных семян, она спокойненько, не торопясь принималась за работу. И уж в сумерках — опалово-серых, с переливчатыми голубеющими искорками — улетала на покой: невзрачная, общипанная, но такая разумная, такая самостоятельная.

Борьба за гнездо

В то сырое хмуроватое утро мне нездоровилось. И решил я не выходить в этот день из скучного гостиничного номера, надеясь, что авось завтра полегчает. На утро предстояла поездка по делам газеты в дальнее село этого глубинного района Приуралья.

Так думал я, прислонившись плечом к косяку окна. Открывающийся же из окна вид удручающе действовал на нервы.

Посудите сами: кого мог привести в восторг захламленный старыми разломанными ящиками двор в придачу с прочерневшими от копоти подтаявшими сугробами? А по другую сторону узкого двора высилась глухая кирпичная стена склада. Наверно, и здорового человека такой «пейзаж» привел бы в полное уныние!

Глядя на срывающиеся с крыши склада тяжелые капли, я со вздохом сказал себе: «Только бы в постель не слечь. Худо, ой как худо на чужой стороне болеть».

Потом я прошел к столу и долго листал вкось и вкривь испещренный записями блокнот. В голове шумело, и я никак не мог сосредоточиться.

Перечеркнув через полчаса десяток вымученных строк начатого очерка, я снова подошел к окну.

Взгляд мой привлекла стайка возбужденных голубей, то взлетавших, то опускавшихся на кромку крыши склада — как раз напротив моего окна.

Приглядевшись, я заметил под карнизом крыши глубокую отдушину в стене. Очень и очень удобна она была для устройства гнезда. За эту отдушину, оказалось, и шла ожесточенная борьба между голубями.

Стоило одному сизарю сунуться головой в лаз, как к нему подлетали два или три сородича. Они до того остервенело клевали захватчика, что из бедняги летели перья. И он отступал, отлетая в сторону изрядно потрепанным.

Тогда в отдушину пытался забраться один из драчунов, но и ему крепко доставалось.

По краю карниза — чуть в стороне — сидели нахохлившиеся голубки и смирнехонько так взирали на поединок своих возлюбленных.

«Который из сизарей победит?» — подумал я, наблюдая за воинственно настроенными голубями.

Конца же поединка так и не дождался: раздался звонок, и я поспешил к телефону. Лишь часа через два вспомнил про сизарей.

Остановившись у окна, я увидел такую картину: из углубления отдушины выглядывала довольная голубка. А над ее головой, на самой кромке ржавой крыши, сидел воркующий победно голубь. Шальной мартовский ветер задирал сизарю хвост, но он не обращал на это никакого внимания. Он сторожил покой своей подружки.

«Утвердятся нынче на новом месте, а с утра и гнездо начнут вить, — подумал я. — Весна спешит, торопит всех».

И на душе у меня вдруг посветлело.

Мартовский клей

Как-то в самом начале марта мне позвонил из Подмосковья приятель Анатолий — учитель сельской школы. В трубке гудело, потрескивало, булькало. Можно было подумать: приятель находится где-то на краю света, а не в пятидесяти километрах от Москвы.

— Слушай, ты! — бодро орал приятель, стараясь одолеть все эти дикие подвывания, рожденные несовершенной телефонной техникой. — Слушай, Виктор, когда ты соберешься за город? Не знаю, как там у поэтов… Алло, алло! Перестаньте долдонить!

— Слушаю, продолжай, — закричал в трубку и я. — Чего ты поэтов вспомнил?

— Не знаю, как поэты называют этот начальный период марта, — продолжал Анатолий, — но я его окрестил так: поэзия синих теней! Непременно жду тебя в следующий выходной!

И он, этот милый чудак, едва кончив говорить, сразу же повесил трубку. Товарищ, видимо, боялся, как бы я не стал отнекиваться, ссылаться на занятость. А мне и самому уже давно не терпелось махнуть за город.

«Поеду, поеду! — говорил я себе, глядя в окно на тихий наш дворик с мрачными, прочерневшими от копоти сугробами. — Придет воскресенье, и поеду. Надоел мне этот чумазый снег!»

И вот наступило воскресенье. На редкость солнечный, тишайший морозный денек.

«Повезло! — радовался я, собираясь на поезд. — Такими красными днями не часто радовала нас в последнее время погода».

Всю дорогу, пока электропоезд мчался по искристо-белым полям с маячившими вдали сиреневыми и черными перелесками, я сидел у окна и улыбался.

Мелькнет тонюсенькая, с виду такая беспомощная, березка у желтой будки стрелочника, терпеливо перенесшая все зимние невзгоды, и у тебя теплеет на душе, и хочется по-дружески кивнуть стройному деревцу. Но березка стремительно унеслась назад, а впереди показался рыжий лоскут землицы на обдутом всеми ветрами бугре, один-разъединственный пока еще среди бескрайней снежной целины.

— Ой, земля! — ахнула вдруг сидевшая напротив меня девчурка — беленькая, ничем не приметная, с косицами-прутиками, торчащими в разные стороны из-под сдвинутого набекрень малахая. Ахнула и тотчас вся просияла, заалелась и стала на диво милой.

А еще минутой позже с замиранием сердца смотрел я на шустрого мальчишку в красном пушистом свитере, лихо, с ветерком, летевшего с крутой солнечной горки в густо засиненную лощину.

«Прав приятель — в этой синеве теней столько весенней поэзии!» — подумал я, провожая взглядом уносившуюся назад глубокую лощину, как бы старательно обрызганную синькой.

В Радищеве я сошел. Глянул вокруг и на миг ослеп от нестерпимого сияния. Снега горели, как в январе. И все же во всем чувствовалась весна: и в сочной зелени елок, уже сбросивших с себя белые шубы, и в яркой красноте кустарника, дыбившегося за пристанционной изгородью, и в прохватывающем ветерке — бодрящем, колючем, и в этих вот удивительно синих тенях. Ну, разве не поразительно: даже голая серо-бурая ветка сирени, выглядывающая из сугроба, даже она отбрасывала длиннущую ультрамариновую тень.

Вдруг как бабахнет, точно бомба взорвалась. Это искристыми бисеринками рассыпался у самых ног ком снега, сорвавшись откуда-то сверху.

Поднял голову, а надо мной покачивается слегка ветвистая ольховая лапа. По стволу же дерева, чуть сгорбившегося, тоже стоявшего за изгородью, там и сям отпечатались темные сочные пятна. Нате-ка вам: светлой слезой потекли снежные кулачки, застрявшие в развилках ветвей. А у подножья ольхи, на сыпучем снегу, должно быть еще вчера гладком, без единой морщины, были разбросаны лазурные блюдца. Вот снова с ветки сорвался снежный ком, и у комля дерева появилось новое лазурное блюдце-вмятина.

«Рушится зима, — подумалось мне, — рушится, хотя впереди будут еще и морозы, и метели… всякое еще будет. И все же скоро конец зимушки!»

Но это еще не все, чем поразило меня расчудеснейшее мартовское воскресенье.

Ледок на деревянной платформе малолюдной станции кое-где подтаял от прожигающих его в упор солнечных лучей, и платформа курилась еле приметным златокудрым парком. Колючий же ветришко тотчас подсушивал проталинки.

Шагал я не спеша по пустынной плешивой платформе, а подошвы ботинок — то ту, то эту — будто клеем прихватывало. Мне даже подумалось: замешкайся на миг-другой, и прихватит подошвы так, что и шагу не шагнешь.

Усатый стрелочник с кирпичным тавром во всю щеку, провожая меня усмешливым взглядом, сказал:

— Это март шалит: клею подпустил!

Бесстрашная оляпка

Пока я смотрел на противоположный, обрывистый берег Иргиза, местами обнажившийся от сыпучего, такого здесь белого снега, пока любовался кипением незамерзающей быстрины, как раз на самом повороте речки, товарищ мой уже спустился под откос, волоча за собой резиновый мешок с рыбачьим снаряжением и пешню.

Денек начинал разгуливаться. Рыхлая, как бы продымленная насквозь пелена, низко нависшая поутру над землей, теперь поднялась выше. И кое-где в ней появились прорехи с рваными краями, в которые проглядывало не очень-то веселое, но все же голубеющее небо.

Когда я спустился под берег к другу, он сказал ободряюще:

— На мороз повело!

И сунул мне в руки пешню:

— Иди туда вон… Поближе к полынье долби лунку. Там всегда отменный клев. А я пока приготовлю нам с тобой мормышки и все прочее.

Себе он уже продолбил лунку.

Отойдя шагов на сто, а возможно и дальше от заядлого рыбака, я тоже принялся тукать по звенящему, с зеленоватым отливом льду тяжелой тупоносой пешней.

Уже попахивало весной — пока еще самую малость. Еле уловимы они, первые весенние запахи! Обнаженная на крутоярах земля, светлые прогалины, в которые непременно заглядится солнце, если оно и вырвется лишь на минутку из плена свинцовых туч, беспокойные южные ветры, страстное карканье ворон, кувыркающихся в вышине… Вот они — первые весенние запахи, первые весенние приметы.

Вдруг я увидел небольшую короткохвостую птаху, пролетевшую мимо меня в сторону полыньи. Я посмотрел ей вслед. Птичка с лету нырнула в быстрину.

«Что за дьявольщина!» Я потер кулаком глаза и снова уставился на плескучие, отливающие синевой холодные волны.

В это время птаха вынырнула из полыньи, держа в клюве извивающегося малька. Усевшись на обледеневший сугроб поблизости, она принялась расклевывать рыбешку.

Я верил и не верил своим глазам. Позвать товарища я не мог: наверняка бы мой крик спугнул эту куцую белогрудую птаху. А она, расправившись с добычей, опять нырнула в быстрину.

«Ну-ка подойду поближе к полынье… авось не ухнусь», — сказал я себе. И, глядя под ноги на крепкий лед, тут и там передутый снежной крупой, не спеша направился к рябившей тускло воде. Птаха как нырнула в пучину, так и пропала.

«Утонула, наверно, отчаянная!.. Разве ж можно так долго быть под водой?» — думал я, пока осторожно, то и дело пробуя ногой крепость льда, шел к быстрине.

Вода в полынье была на диво прозрачной. И когда я заглянул в нее, то в первый миг даже отшатнулся слегка, пораженный увиденным.

Странная птица, считавшаяся мной уже погибшей, бегала по дну Иргиза, бегала резво, взмахивая темными крылышками. Она охотилась за юркими рыбешками!

Глядел зачарованно, забыв обо всем на свете. Вот бесстрашной птахе удалось-таки схватить зазевавшуюся плотвичку, и она молниеносно вымахнула из полыньи.

Заметив меня, птичка не опустилась на заледеневший сугробик, а отлетела чуть подальше. Устроившись на коряжине, она снова принялась расправляться с добычей.

Тут меня кто-то тронул легонько за плечо. Оглянулся, а рядом — приятель, Стоит и щерится во все лицо.

— Оляпка, — зашептал он на ухо мне минутой позже. — Птица-водолаз… Оперенье у нее густо смазано жиром. Потому-то и не боится водяной купели. — Помолчав, так же шепотком добавил: — По глазам вижу: никогда еще такой диковинной птицы не встречал!

Я утвердительно кивнул головой.

Прутик

На исходе январь. Ночью выпал снег, а с утра — оттепель. С крыш капает и капает, как в марте.

В скверике возле заколоченного досками киоска «Мороженое» топчутся на снегу смирные голуби.

Сюда приходят с газетными кульками сердобольные старушки из ближайших домов и кормят сизаков хлебными крошками, пшенной кашей и мочеными сухарями.

Но в это утро у облезлого голубоватого киоска не замечаю следов… Нет отпечатков ни от резиновых бот «прощай, молодость», ни от стоптанных башмаков с железными истертыми подковками.

На чистом нетронутом снегу одни лишь крестики. Крестики тут, крестики там… Особенно их много у запорошенного снежком порожка, служившего голубям столом-кормушкой.

В сторонке от сизокрылой стайки замечаю жуково-черную голубку. В клюве у нее — тонкий прутик. Тихая, как бы застенчивая, голубка эта переступала с лапки на лапку, печатая на отсыревшем снегу забавные крестики.

Голубка не собиралась никуда лететь, но прутика своего не бросала. Лишь изредка, не выпуская из клюва, передвигала прутик — как это она делала? — то чуть вправо, то чуть влево.

По всему было видно: для гнезда облюбовала заботливая голубка этот гибкий тонкий прутик.

Весенняя песенка

Всю ночь вьюжило. И еще утром порывами налетал резкий баламутистый ветер, передувал в лесу дороги, бросал в лица прохожих большие пригоршни иглистого снега.

Низко над деревьями висело мутное, в лиловых кровоподтеках небо, не сулившее ничего доброго. Раза два сквозь плотную серую пелену пыталось пробиться к земле немощно бледное солнце, да так и не пробилось.

До конца зимы еще десяток дней. Впереди еще много метелей и буранов. И все же — вопреки календарю — я слышал в это непогожее февральское утро весеннюю песенку.

«Цвинь, цвинь! Цвинь, цвинь!» — вдруг разнеслась по безмолвному лесу дерзкая веселая песенка.

Смотрю влево, смотрю вправо… порхают с ветки на ветку озабоченные воробышки, а звонкая песенка все не смолкает и не смолкает.

Неужели, думаю, это синица-вещунья возвестила миру о скором приближении весны?

Так и есть. На одинокой искривленной сосенке, окруженной невысокими березками, прыгала на суку, вертелась туда-сюда прехорошенькая синица. Прыгала и знай себе распевала:

«Цвинь, цвинь! Цвинь, цвинь!»

Вот как услышал я в феврале первую весеннюю песенку.

Необычный улов

Не зря в народе март зимобором прозвали. Все бывает в марте: и звонкая капель, и вьюжистые метели. Зиме не хочется уходить, да март ломает ее, борясь за свои права. О марте деревенские дедки так и говорят: «День зима, два — весна».

И хотя в это утро термометр за окном возвещал о пятнадцатиградусном морозе, мы с другом в девятом часу отправились на рыбалку.

Блином — белым, неподжаристым — висело над дальним седым бором солнце. Избы и березы были густо опушены инеем. С крыш свисали сосульки — одна длиннее другой. И вся эта махонькая, из нескольких дворов, деревенька Беглицево, куда мы приехали накануне, выглядела причудливо празднично, разукрашенная щедрым морозцем.

— Погулял же ночью красный нос! — сказал Виктор Флегонтович, взваливая на плечо рюкзак.

Но пока мы шагали до Могзы, мартовское доброе солнце налилось живительной силой, и лежалый засахарившийся снег начинал слепить глаза.

До обеда исходили по капризно извивающимся берегам речушки не один километр. А просверленным буром и пешней лункам и счет потеряли. А поклевки не было.

За своими удочками, отчаявшись в удаче, я и следить перестал. Гораздо интереснее было смотреть, скажем, на молодые осины, кожица которых лоснилась в солнечных лучах дорогим зеленым атласом, на крутой бугор — весь в рыжих заплатах-проталинах или на говорливый ручеек-ниточку, упрямо сбегавший с кручи к ноздреватому льду прибрежья.

Прилетела любопытница сорока. Посидела-посидела, покачиваясь на корявой ветке вдовицы вербы, а потом бесшумно опустилась на курившийся парком пенек под берегом. Вытянулась вся и в лунку мою заглянула.

В полдень закусили бутербродами на скорую руку, из бутылки, обернутой фуфайкой, выпили по глотку-другому теплого чая и, по настоянию Флегонтовича, отправились к старой мельнице, где, по мнению друга, и ждала нас настоящая удача.

По дороге на новое место я приглядывался жадно к Могзе, готовящей тебе на каждом повороте какой-нибудь сюрприз.

На обрывистой крутизне, открывшейся сразу же за высоченными елями, я ненадолго задержался. Тут — на небольшом отрезке — нетерпеливая речушка уже сбросила с себя лед и, напористо, глухо рокоча, устремилась вниз, перекатываясь с пенными брызгами через упавший когда-то с берега на берег могучий дуб.

Виктор Флегонтович тоже остановился. Закурил сигарету и улыбнулся чему-то. Светло так улыбнулся — во все заметно посмуглевшее за день лицо.

— Ты чего? — спросил я.

— Историйку давнюю вспомнил. Как раз под этим берегом приключилась. Давно, правда, в войну, мальчонком когда был. — Друг замолчал, глубоко затягиваясь.

— Расскажи, — попросил я.

Флегонтович снова улыбнулся — теперь как-то смущенно. Затушил окурок и не сразу начал:

— Летом, в каникулы, я здесь у бабы Дуси подкармливался. В городе у матери еще рты были. А с питанием, сам знаешь, как приходилось в военные годы. Ну, а тут и ягоды, и грибы, и рыбалка к тому же. Раз за день надергал всякой мелочи целое ведерко. Думаю: моей удаче и баба Дуся обрадуется! И уху сварит, и жареху сготовит (на второе). Собрался уходить, да вдруг осенило: заброшу-ка удочки на ночь. Может, заявлюсь сюда поутру, а на крючках окуни, что тебе поросята на привязи! Так и сделал. Все три удочки забросил во-он у того омутка. Удилища, само собой, покрепче в глину воткнул.

Виктор Флегонтович настороженно прислушался.

— Дятел токует, — прошептал чуть погодя.

И верно: от противоположного лесистого берега доносилась гулкая барабанная дробь. Дятел сидел где-то на сосне, сильно ударяя клювом в конец сухого сучка.

— Хитер: дерево заставляет звучать на весь околоток. Подружку кличет, — сказал друг и, торопясь, закончил начатую историю: — Заявляюсь утром на удачливое место, гляжу: две удочки с пустыми крючками, а леса третьей закинута на куст ивняка. «Кто-то из ребят озорничал», — подумал и потянул лесу к себе. И тут в листве что-то белое суматошно забилось. «Неужели крупная рыбища попалась? — спрашиваю себя. — Но как же она на дерево попала?» А когда подтянул к себе лесу, ахнул даже. Вот тебе и улов! Чайка на удочку попалась. Увидела плотвичку, болтавшуюся на крючке, нырнула за ней и сама стала пленницей. Долго пришлось повозиться, пока осторожно вытаскивал из клюва птицы крючок. Она даже за палец больно ущипнула… перед тем как я ее из рук выпустил. Обрадовалась! Летит, летит к противоположному берегу, а сама головой мотает. Словно выплюнуть чего-то хочет.

Флегонтович опять закурил, и мы пошли дальше.

Слезы зимы

Не везло нам в этот ослепительно ясный мартовский денек. На новом месте, где когда-то шумела водяная мельница, тоже не было клева. Пробурили с десяток лунок, и все напрасно.

Друг с завидным упорством дежурил то у одной лунки, то у другой, все еще надеясь на рыбацкое счастье, я же ни во что уже не верил. Присел на почерневшую корягу под обрыхлевшим сугробом, снял шапку. В затишье этом солнышка было вволю.

Под кручей весна прожгла в сугробе «пещеру» до самой земли. Из-под старой побуревшей травы кое-где уже выглядывали — еще пока боязливо — изумрудные усики молодой травки.

Изредка спокойную, устоявшуюся тишину клонившегося к вечеру дня нарушали или петухи, дружно горланившие в соседних Новоселках, или угрожающе гулкие раскаты оседавшего льда.

— Вода уходит! — прокричал с той стороны реки Виктор Флегонтович, сбрасывая на снег ватник: он опять пробивал пешней новую лунку. — Кумекаю: уж не на Горьковской ли ГЭС открыли шлюзы? Если так, то вся рыба в ямы попряталась. Потому-то и не ловится.

И он, неутомимый, еще и еще забухал пешней.

Я же продолжал себе блаженствовать, вытянув натруженные ноги в тяжелых, с литыми калошами, хозяйских валенках.

Тихо. Лишь за спиной нет-нет да прошуршит еле слышно что-то, и снова ни звука.

«Возможно, мышь скребется, из норы вылезла?» — спрашивал себя, ленясь посмотреть назад. Но когда шуршание возобновилось особенно настойчиво, я оглянулся. И смотрел изумленно долго на таявший на глазах снег. Это сугроб, оседая, шуршал, всхлипывая жалостливо, пуская слезину за слезиной.

Так безропотно-покорно плакала зима, не желая уступать место торопыге весне, с наскоку взявшей крутой разворот в самом начале марта.

Заботливый скворушка

Ночью по земле прошелся легкий морозец. Он посеребрил игольчатую травку, затянул прозрачным ледком лужи.

Но вот настало утро, поднялось над землей ясное апрельское солнышко. Жаркие лучи растопили и тонкий ледок, и седокудрый иней. И закурилась парком пригретая земля.

Дед Иван, известный на всю округу плотник, еще до завтрака пришел в сад с лопатой. Сад начинался сразу же за осевшей на один бок избой с причудливой — прямо-таки марсианской — антенной над крышей. Деревца дружно сбегали под откос к речке Быстринке.

Быстринка тоже дымилась парком — веселым, прозрачно-перламутровым. А по извилистому берегу щетинились кусты краснотала, окутанные там и сям зелеными облачками — только что распустившимися листиками-коготками.

Щурясь, сухопарый дед Иван из-под руки глянул на речку. Из воды, как раз на самом стрежне, высунулся черный крокодил с огромной разинутой пастью. Казалось, крокодил вымахнет сейчас на берег, и уж тогда… Улыбаясь в сивые усы, дед сказал вслух:

— И в самом деле на большущую крокодилу похож этот вяз. Санюшка-то и пужается…

С весны у деда Ивана гостил пятилетний внучек Санька. Вот он-то и боялся упавшего по осени в Быстринку дерева.

Все так же добродушно ухмыляясь, дед поплевал на мозолистые, в глубоких бороздках ладони, и принялся копать землю.

Землю-кормилицу дед любил с детства. Он, русский человек, родился и вырос в деревне. И прожил долгую свою жизнь на этой вот земле. Каждая яблонька, каждая вишенка, каждый кустик смородины были посажены тут дедом Иваном. А избы односельчан, протянувшиеся по берегу Быстринки? Все они, бревнышко к бревнышку, собраны его же сильными и ловкими руками. И осанистые петухи, и звезды, и разные замысловатые узоры, украшавшие на радость людям карнизы и наличники окон, — тоже его, дедова, работа.

Перевернув жирный, лоснящийся на солнце пласт чернозема, дед Иван старательно разбивал его ребром лопаты, высветленной до зеркально-льдистой синевы. А потом снова на полный штык вонзал острую лопату в слежавшуюся землю.

Увлеченный работой, он не сразу заметил крупного, черно-жукового скворца.

Скворец, ни чуточку не боясь деда Ивана, смело прыгал с глыбы на глыбу, собирая червей. Иной раз он прямо из-под лопаты ловко выхватывал лимонно-желтым клювом извивавшегося червяка.

И, отлетев в сторонку, клал надкусанного червяка на приметную лишь ему одному кочку. Затем так же поспешно возвращался к деду. Вертя туда-сюда вороной головкой со стальным отливом, скворец зорко высматривал новую добычу. Вот из разбитого лопатой пласта чернозема показывался лиловато-малиновый червячок, и скворец, живо схватив его, летел к облюбованной кочке.

Когда же червяков скапливалось штук шесть-семь, он забирал их в клюв и грузно летел к стоящей под окнами избы липе. В голых ветвях высокого дерева, у самой вершины, голубел ладный такой скворечник.

Проходило сколько-то там минут, и скворец опять появлялся у ног старательного деда.

— Ого, пожаловал! — сказал приветливо дед Иван, заметив наконец-то скворца.

Сдвинув на затылок старый заячий малахай, он вытер рукой испарину с покатого лба. И уж теперь пристально посмотрел на желтоклювого красавца с гладкой радужной грудкой.

— Здорово живешь? — продолжал дед. — Давненько мы с тобой не виделись… с прошлой весны.

Повернув набок головку, скворец выжидательно уставился на деда Ивана блестящей бусиной глаза. И тоже словно спрашивал: «А ты как живешь-можешь, дедок?»

Понимающе хмыкнув, дед Иван опять поплевал на залубенелые ладони и взялся за лопату.

Часа через два из дома выпорхнул внучек Санька. Шаркая по дорожке подошвами резиновых бабкиных бот, Санька нерешительно подошел к деду, опасливо косясь немигающими добрыми глазами на черный ствол затонувшего в Быстринке дерева.

— Деда, пойдем кашу есть, — пропищал тоненько внучек, дергая деда Ивана за мохрястую полу дубленого полушубка. — Бабушка наказывала, чтобы ты не мешкал. Пойдем, деда!

Санька еще раз покосился на огромного «крокодила», выставившего из журчащей колокольцами воды устрашающе зубастую пасть, и прижался к деду.

Крякнув, дед укоризненно сказал:

— Ох и чудак же ты, Сань! И всего-то робеешь, даром что в городе живешь. Глянь-ка вот на скворушку, он ни перед кем не трусит…

Все так же прижимаясь к деду, Санька насупился. И серьезно-пресерьезно покосился из-под белесеньких бровей на скворца, подбиравшего с земли сложенных в кучку червяков. Потом спросил, провожая взглядом полетевшую к дереву чернокрылую птаху:

— А он куда червей-то таскает?

— Куда? — чуть помедлив, переспросил дед Иван и погладил Саньку по розовой упругой щеке. — Домой к себе, куда же еще… там подружка на яичках сидит, птенчиков выводит. Сковорушка и таскает ей пищу. Заботливый сковорушка, ничего другого не скажешь!

Тут на крыльцо вышла горбатая бабка и нараспев прокричала:

— Эй, мужики! Домой топайте! А то каша простынет!

Воин

Я приметил его еще издали. Видавшая виды «Волга» пылила, вихляя из стороны в стороны по обдутой весенними ветрами дороге.

— Неделю назад тут даже тракторы по уши застревали, — вдруг сказал неразговорчивый шофер, вглядываясь пристально в смотровое стекло. И устало вздохнул.

«Богатырь? Воин? Поверженный исполин? — думал я, разглядывая стоявший на берегу речки Сулак, неподалеку от деревянного моста, старый тополь. — Израненный, искалеченный великан, весь-то в ссадинах и рубцах… Вот уж вдоволь пошумел он на своем веку!»

И хотя у дерева словно бы кто-то безжалостно отсек и вершину-голову, и распростертые в стороны могучие ветви-руки, он до сих пор гордо, независимо богатырствовал над раскинувшейся во все концы света степью. Наверно, и с той, заречной, стороны с нечетким сейчас, в маревой дымке, горизонтом он был приметен за многие километры.

— Остановите, пожалуйста, машину, — попросил я шофера.

Вблизи могучее это дерево и совсем поражало своим молчаливым величием. В три, а может, и в четыре обхвата ствол его был весь как бы перекручен, и тут и там на нем виднелись глубокие трещины, узловатые наросты.

Это сумасшедшие зимние бураны и весенние, валившие с ног ветры пытались когда-то согнуть в три погибели молодой тополек. Но он не поддался стихиям. Выстоял. Рос и крепчал. Не раз ударяли в него молнии. Не дрогнул молодой тополь и под губительным огнем. Залечив раны, рос и мужал, все глубже и глубже пуская в землю крепкие корни, все выше и выше поднимал над степью свою буйную курчавую головушку. Вблизи великана всегда высокой стеной стояла колосистая пшеница.

Но шли и шли годы неумолимой, нескончаемой чередой. Раньше, говаривали дедки, извилистый Сулак чуть ли не до глубокой осени бороздили неторопливые грузные барки и увертливые лодочки. Теперь же только в пору весеннего половодья мыкаются по Сулаку трескучие моторки. А в начале июля речушку вброд переходят пугливые телята. Отшумели и березовые колки по крутым бережкам. Лишь кое-где топорщится сейчас по кручам мелкая поросль неприхотливого тальника.

Подкатила и к тополю его старость. Налетел однажды на степь ураганной силы ветер. Прильнули к земле травы, понесло по дорогам облака едучей пыли и колючие шары перекати-поля.

Много бед натворил ураган. В битве с ним старый тополь лишился самого ветвистого своего сука. Но однорукий инвалид и не думал сдаваться. Прошло еще лет пять, а возможно, и все десять. И вот как-то в зимнюю пору, во время затяжного бурана, бушевавшего чуть ли не целую неделю, столетний великан потерял и последнюю свою «руку».

И опять не покорился злой, жестокой судьбе могучий тополь. Подоспела весна, и еще гуще зазеленела его вершина. И птичья братия, как всегда, весело щебетала, прыгая с ветки на ветку, радуясь доброму солнцу, радуясь шелестящей упруго молодой листве.

— Прошлой осенью молоньей обрезало дереву вершину, — заговорил шофер. Он тоже вышел из машины и стоял неподалеку от меня, сложив на округлившемся брюшке руки, как бы присутствуя на похоронах дальнего знакомого. — Я из Кошек тогда возвращался. Вершинка-то как есть поперек дороги лязнулась. Пришлось мне в сторону ее оттаскивать.

Шофер вздохнул, поправил фуражку.

— Я тогда сказал себе: «Конец пришел старику». Ан нет… Гляньте-ка туда вон… Видите? Почки уже забурели на кустиках… которые кверху топорщатся.

И это было правдой. Набухли, забурели на тополе почки. А как обогреет ласковое солнце зазябнувшую в зимнюю стужу землю эту, такую нетребовательную, такую ко всем невзгодам притерпевшуюся, и брызнут тогда из почек молодые клейкие усики.

— Ну как, поехали? — спросил немного погодя шофер. — А то недолго и опоздать в райком на совещание.

Последним отошел я от старого тополя. И пока шофер не смотрел в мою сторону, провел ладонью по его залубеневшей, в морщинах и боевых шрамах коре.

Весенний душ

Март каждый день преподносит сюрпризы. Еще третьеводни валил и валил безудержно снег — липкий, недолговечный. В ночь же ударил мороз. Да не какой-то там зряшный, а пятнадцатиградусный! И держался он стойко чуть ли не до обеда. Но в полдень с юга потянуло сладимо-пресным ветром, и зима отступила снова.

Открыл форточку, и в комнату вдруг впорхнула песенка, точно зазвенел колокольчик: «Синь-синь-синь!» Прислушался. Пела овсянка. В скверике напротив дома пела. Как и синицы, овсянки кормились в зимнюю пору в городе. Только в стужу им было не до песен.

Затаил дыхание и все слушал и слушал звонкий колокольчик, пробивавшийся сквозь несмолкаемый гул машин и ребячий гомон.

Смолкла вскоре овсянка, а на душе все еще было радостно и тревожно.

К вечеру сызнова слегка подтянуло, загуляла по улицам змеистая поземка, но смутное беспокойство, ожидание чего-то нового, чего-то радостного не покидало меня.

Опускались трепетно-синие, прозрачные сумерки — весенние сумерки, под ногами хрупал ноздреватый, посеревший снежок, лопались со звоном матовые льдинки, а я все шагал и шагал по улицам и переулкам, сам не зная куда…

А вот нынче с утра солнце. Весь день неистовствовала капель. Вышел во двор, а у водосточной трубы на жарком по-летнему припеке искристая лужа. И стайка возбужденных голубей. Тесня друг друга, голуби лезли под самый раструб, из которого бойко стекала светлая талая водица.

Заняв место под раструбом, голубка блаженно распускала то одно, то другое крыло, подставляя его под журчащую резво, сверкающую струйку.

Стоял в сторонке, глядел на голубиную стайку, принимавшую мартовский душ.

«Теперь и до тепла рукой подать, раз голубей потянуло купаться», — думал я. Подумал и о том, какие сюрпризы готовит нам завтрашний денек? Ведь в марте что ни день — то новость.

Хозяин

Сережа — сын лесника Степаныча — сидел в конце лодки за кормовиком. Сидел прямо, ловко работая веслом, и, как положено капитану судна, зорко смотрел по сторонам, жмуря от нестерпимого солнечного света свои круглые карие глаза — не по-детски сейчас серьезные.

Такого буйного разлива давно не помнил даже отец Сережки — бывалый, несловоохотливый человек, знавший волжскую пойму как свои пять пальцев.

Вертлявая речушка, петлявшая по лугам и к осени чуть ли не совсем пересыхавшая, в весеннее это половодье расхлестнулась на диво широко, затопив и березовую рощу, и Волчий луг. А километра полтора ниже деревни Борковки она уже по-панибратски обнималась с самой Волгой.

Наша лодка проплывала то мимо тонких осинок, засмотревшихся в зеркало разлива — чистое, без единого изъяна, то вблизи одетых в первую травку островков, прямо на глазах таявших, то неподалеку от зарослей тальника, дрожащих под напором упругих струй, искрящихся огнистыми брызгами.

Где-то на гриве крякали, надрываясь, сразу две утки. А когда лодка поравнялась с высоким старым осокорем, над нашими головами вдруг застучал дробно дятел.

С острова Большака, отделявшего речушку от коренной Волги, ветер доносил колдовские запахи. Пахло и последним снежком, в потайных волчьих яминах истекающим слезой, и клейкими почками, пустившими зеленоватенький дымок, и, само собой, лиловыми колокольцами — нашими первыми весенними цветами.

В ногах Сережки лежали два мешка, туго стянутые сыромятными ремешками. В одном мешке сидел присмиревший барсучишка, в другом — большом, брезентовом — четыре русака. Трех матерых зайцев Сережка спас час назад. Они панически метались по крохотной косе, теперь уж, наверно, скрывшейся под водой. Четвертого паренек снял с проплывавшего мимо лодки бревна. Этот вот четвертый, с виду такой робкий и тихий, до крови оцарапал Сережке руку, когда тот схватил его за длинные, в рыжеватых подпалинах уши.

С трудом запихав вырывавшегося буяна в жесткий мешок, Сережка стянул его поспешно надежным ремнем. А уж потом только полизал языком кровоточащую ссадину. И снова как ни в чем не бывало взялся за кормовик.

— Папане прошлой весной белячище вот даже так — до самого мяса — полоснул когтями, — сказал он минутой позже. — Цельный месяц папаня с забинтованной рукой ходил.

Глянул вперед и тотчас добавил:

— Приналягте на весла. Тут ух какое течение!

И я изо всех сил приналег на весла. Сережка помогал мне своим широким кормовиком. От напряжения упругие щеки паренька разгорелись, а над тонкими, в ниточку, дегтярно-черными бровями проступили светлые капельки.

Вскоре лодка вошла в спокойную, прямо-таки сонливую заводь. Сережка расстегнул ворот у дубленого полушубка и вытер варежкой лоб. Улыбнулся:

— Не спешите теперь.

Мимо нас — то справа, то слева — проплывали грязно-серые пятачки — не затопленные еще бугорки и бугорочки. На одном островерхом бугре торчал ивовый куст. В развилке куста сидела, нахохлившись, ворона, следя пристально за крысиной мордой, высунувшейся из воды.

— А крысу спасать разве не будем? — спросил я Сережку. Спросил с самым серьезным видом.

Паренек кулаком сбил наехавшую на брови шапку.

— Была бы моя воля… я бы всех крыс переморил! Даже в придачу с мышами! — сказал он, сердито сверкнув белками. — От этих грызунов один сплошной вред!

Внезапно Сережка перебросил кормовик с правого борта на левый и сильно, рывками, заработал им, направляя послушную нашу лодочку к невысокому замшевелому пеньку.

Оглянувшись назад, я увидел на стоявшем в воде пеньке маленького, сжавшегося в комок зайчонка. Зайчонок дрожал от холода.

— Сушите весла! — подал команду Сережка, когда лодка поравнялась с замшевелым пеньком. И, привстав, ловко схватил за шиворот перепуганного насмерть зайчонка.

Глаза паренька сейчас светились безмерной добротой.

— Экий шельмец, совсем застыл! — проворчал ласково Сережка и сунул живой пушистый комочек себе за пазуху. — Отогревайся, заинька, а вернемся домой, я тебя молочком напою. — Покосившись застенчиво в мою сторону, прибавил: — Ему ведь, чай, от роду денечков пять.

Я смотрел на Сергея. Смотрел и думал с теплым, радостным чувством: «Хозяин. Растет молодой хозяин! Такому, когда подрастет, Степаныч смело может доверить свое большое хозяйство».

Сказание о древнем тереме и Луке Бескорыстном

В мае по просьбе одной московской газеты мне довелось поехать в командировку в Старую Руссу. Свою корреспонденцию я написал на месте же, послав ее в Москву авиапочтой. В запасе у меня было еще предостаточно времени, и я отправился в знаменитый город-музей, находившийся поблизости, чтобы подивиться его древним кремлем и другими не менее древними памятниками великого русского зодчества.

Моим экскурсоводом по городу чуть ли не с тысячелетней историей был местный старожил — сотрудник областной газеты, большой ценитель древности. На мое счастье, Серафим Максимович Дедушкин в данный момент находился в отпуске, и он целых три дня, не уставая, водил меня от одного живописного древнего храма к другому, не менее древнему, не менее величественному.

А к концу последнего дня, тихого, насквозь золотого от обилия льющихся с неба умиротворенно-ласковых лучей неистового майского солнца, Серафим Максимович — узкоплечий, тщедушно-сутулый с виду человек с впалой грудью и густой окладистой бородой Николая-чудотворца, смущающий своими глазами с дьявольски-задорным блеском, — сказал чуть насмешливо и чуть загадочно:

— Нуте-с, скажите-ка напрямки: не утомил вас бородатый сумасброд? Нет?.. Это честно?.. Тогда, может, прокатимся за город? Не пугайтесь, километров семь, не более до того места… я бы выразился: святого из святых. К счастью, не все дотошные туристы про тот уголок знают. А вы, как я полагаю, не пожалеете о потерянной паре часов.

Я тотчас согласился. Неподалеку от собора, который мы только что внимательно осмотрели, стоял старый, первого выпуска, «Москвич» Серафима Максимовича, и мы, усевшись в этот «скрипучий рыдван», — по меткому выражению его хозяина, покатили по булыжной мостовой вон из города.

Сразу же за последними постройками потянулись небогатые северные поля, зеленые холмы, хмуроватые ельнички. Поля тянулись до самого горизонта с редкими кучевыми облаками, показавшимися мне до предельной крайности одинокими, никому-то не нужными.

В этих местах, по народному преданию, располагались когда-то в седую старину на отдых полчища хана Батыя, собиравшегося сокрушить твердыню русского православия.

И снова сквозящие бирюзой перелески, снова поля, снова невысокие, манящие к себе горушки. Дорога все время виляла то вправо, то влево.

«Где же это Боголюбово, до которого, Серафим Максимович сказывал, всего-то-навсего километров семь? — недоумевал я, оглядываясь по сторонам. — Мы, наверно, все десять отмахали».

А через несколько минут дорога круто свернула влево за березовую жидковатую рощицу, и внезапно перед нами показалось село с белокаменной восьмиглавой церковью.

На площади у сельсовета неутомимый Серафим Максимович остановил своего пропыленного «Москвича» с вмятинами и шрамами, словно он только что вырвался яз-под яростной бомбежки. Выключив мотор, Дедушкин бодрым шагом направился к резному, с витыми балясинами крыльцу.

Было воскресенье, к тому же давно завечерело, но Дедушкина это не смутило. Взбежав на крылечко, он решительно распахнул дверь и гулко прокричал в полутемные прохладные сени:

— Лукич, ты не спишь?

Чуть погодя, кряхтя и охая, в дверях показался однорукий старик в посконной косоворотке, лаптях и модных очках в круглой пластмассовой оправе.

— Здравия желаю, Серафим свет Максимыч! — прошамкал странный с виду этот древний дед. — Не забываешь ты меня, душа-человек! Спасибочко за память!

— Извини, Лукич, вот гостя привез. Просим тебя: покажи-ка нам свой терем-теремок.

Лукич вприщур посмотрел на меня из-под коричневато-черной руки, будто вырубленной из мореного дуба, снова покряхтел, пожевал беззвучно тонкими известковыми губами.

— Это можно… Почему не показать? — сказал он немного погодя. — Обождите малость… кисет с табаком пойду прихвачу. А показать можно. Труда для меня большого в том нет.

И старик, повернувшись к нам медленно спиной, зашаркал по широким, выскобленным до восковой желтизны половицам сеней.

Вернувшись снова на крыльцо, Лукич запер дверь на ржавый висячий замчище, наверное, столетней давности, как и сам дед, опустился на землю, слегка поддерживаемый за локоть Дедушкиным, и мы поплелись в сторону церкви.

«Храм как храм, — думал я, — и ничего-то в нем, кажется, нет примечательного. За эти три дня мы такие соборы повидали, что этот заурядный храмик никого ничем не удивит».

Серафиму Максимовичу я ничего не сказал. А покорно шагал вслед за ним и чуть не разваливающимся от древности Лукичом.

Едва же мы завернули за угол церкви, как перед глазами нежданно-негаданно возник холмистый муравчатый взгорок в крапинах огненно-оранжевых цветов-пуговок. На фоне же лениво плывущих облаков с изумрудно-синими просветами неба четко обозначился стройный, легкий силуэт деревянной часовенки, обласканной склонившимся к горизонту солнцем.

Ничего потрясающего будто не было в этой махонькой часовенке, срубленной из вековых сосновых бревен непомерной величины, — так обычно заботливо рубили плотничьих дел мастера крестьянские избы. По обеим сторонам прямо-таки воздушного крылечка часовни дыбились седые ели, а между ними топорщились замшелые валуны.

— Взирайте и дивитесь, на что были сподручны наши пращуры, — проговорил с одышкой Лукич, взобравшись на зеленеющую приветливо горушку, обдуваемую всеми ветрами. — Без единого гвоздика сложена часовня, и конопатки никакой. А бревно к бревну как литые лежат. И вся-то работа до того в аккурате… примечаете? Одними топорами махали мужики, а чудо эвон какое сотворили. Возьмите, к примерности, маковку… вся она вроде бы прозрачная и радостная… что тебе птица Сирин по лазоревому поднебесью парит. А крылечко? Резное от начала до конца, ровно девичье кружево. Ноне днем с огнем не сыщешь эдаких умельцев-древорезцев.

Дед передохнул, ловко скручивая правой, единственной своей рукой цигарку. А потом раздумчиво протянул, глядя на серебрившийся в вышине, на чешуйчатой главке, крест:

— Балакали допрежь… книга велась такая… церковная, знатное дело. Да ее куда-то запропастили еще в коллективизацию. Так по той книге вроде бы значилось: о тысяча семьсот… не то десятом, не то пятнадцатом… во-о когда часовню нашу вознесли!

Лукич долго курил, глубоко затягиваясь, отдыхая на убогой скамье напротив часовни-терема.

А я все глядел и глядел на одухотворенное это чудо, глядел не отрываясь, и мне мнилось порой, что часовенка и в самом деле вот-вот оторвется от земли и вознесется гордым лебедем в пурпурное поднебесье.

Докурив самокрутку, старик сказал:

— Мне, робята, пора… я ведь на казенной службе. Вдруг какого-нибудь начальника нелегкая дернет из района позвонить… А сельсовет на запоре.

И он, с трудом разгибая спину, — когда-то могучую, а сейчас мосласто-костлявую, поднялся со скамьи.

У сельсовета мы попрощались с дедом. Я предложил ему пачку «Беломора», тот наотрез отказался ее взять.

— Разве это табак? — Лукич с пренебрежением махнул рукой. — Так, одно баловство. Только свой самосад признаю. Ну, прощевайте… кто знает, свидимся ли еще когда. Мои-то дни теперича минутами отсчитываются. А ежели зимой не помру, приезжайте еще… Всего вам наилучшего, друг ты мой бесценный, Максимыч!

Всю обратную дорогу до города мы молчали. А когда подкатили к гостинице, где я остановился, Серафим Максимович как бы между прочим сказал:

— Если б не Лукич… не видать бы нам с вами чуда этого… песни былинно-русской.

— Как так? — удивился я.

— А так… от разорителей немцев спас старик древнюю часовню. Спалить ее хотели фашисты при отступлении, да он не допустил. Потому-то без руки и остался.

Сирень и девушки

Горячо сияет полноводная Волга. Влажно голубеет асфальт. Дома тоже умыты прошумевшим поутру веселым дождичком. Не всегда у нас в мае бывают эдакие благодатные деньки.

По шумной оживленной улице в солнечных зайчиках идут две девушки. На них белые воздушные платьица. И у каждой в руке по букету сирени — тоже белой. Эти букеты, слепящие глаза первозданной белизной, девушки прижимают к груди — так они огромны.

— Восхитительная сирень! — вздыхая, говорит идущая навстречу девушкам старая женщина в черном костюме — возможно, учительница-пенсионерка.

Девушки смущенно алеют, пряча горящие лица в приятно холодящие кожу упругие грозди.

Обгоняет подруг долговязый верзила парень. Оглядываясь через плечо, прищелкивает языком:

— Ну, ну! Классные букетики!

И девушки снова смущаются.

Не было встречного, который бы не ахнул при виде сирени — и в самом деле изумительной.

Я шел за девушками и дивился: все встречные восхищались сиренью, но никто не заметил, как трогательно милы сами девушки.

Мимолетная встреча

Наверно, не часто встретишь человека, который не остановился хотя бы на миг, заслышав из недосягаемой лесной дали печальное и нежное «ку-ку».

Меня почему-то всегда волнует непостижимо таинственный голос нелюдимой кукушки. В этих как бы несложных звуках слышится и безысходная тоска, и неистраченная нежность, и страстный призыв одинокой души к другой — такой же мятущейся и одинокой.

И, пожалуй, не всякий может похвастаться встречей — хотя бы раз в жизни — с кукушкой. Мне, к слову, уж за пятьдесят, а впервые лесную затворницу увидел вблизи лишь этой вот весной.

Как-то в середине мая, около полудня, отправился я в близлежащий лесок.

К этому гостеприимному леску за дачным поселком строителей я был особенно неравнодушен. Он весь пестрел светлыми полянками, сквозящими рощицами, каждоминутно напоминая мне родное Поволжье. Березовые колки перемежались тут с зарослями осинника и сосняка.

Озорная, беззаботная тропа, легкомысленно вилявшая из стороны в сторону, вывела меня на знакомую солнечную прогалину.

Чуть ли не вплотную подошел я к худосочному дубку-подростку с надломленной вершинкой, так неосмотрительно облюбовавшему себе беспокойное местечко возле торной тропы, когда вдруг из-под его нижней ветки вынырнула крупная — побольше голубя — серая птица. Не спеша взмахивая крыльями — тоже серыми, как бы слегка успевшими уже выгореть на пристальном майском солнце, птица пропарила к ближайшей сосне, стоящей одиноко на припеке, метрах в тридцати — сорока от дубка.

«Что за незнакомка? — подумал я, не двигаясь с места. — Вся невзрачно серая, а на хвосте — это я приметил — белые крапины».

Попытался разглядеть птицу, опустившуюся на приземистую сосну, но отсюда ее не было видно.

И тут снова случилось непредвиденное. Над тихой прогалиной пронеслось призывное, страстное «ку-ку».

Раз пять прокуковала кукушка, поразив меня своим сочным, мелодичным голосом. Тотчас в ответ из дальнего ельничка послышалась верестяще картавая трель: «Кли-кли-кли».

Сорвавшись с ветки, самец устремился к чащобе за прогалиной, мерно махая серыми, как бы слегка выгоревшими крыльями.

Я же свернул с торной тропы и пошел в другую сторону, Мне не хотелось мешать свиданию.

Душегубец

Между липок, пока еще голых, высился гладкий шест с потемневшим от дождей скворечником. В раз-вилке сухой ветки, прикрепленной к домику, вижу моргающего крыльями скворушку-свистуна.

«Прилетели! — говорю себе. — Не забыли родной кров!»

Весна в том году была хмурой и капризной. Поселившаяся в скворечнике пара озабоченно бродила по саду, да разные там букашки и червяки попадались редко — еще не оттаяла земля, ночами же ее прихватывали заморозки.

И жена стала подкармливать пернатую братию. На деревянный лоток у кухоньки то насыплет пшена, то подсолнечных семян, то хлебных крошек.

Скворцы первыми заметили кормушку. Вначале прилетел самец. Посидел, посидел на кусте шиповника, настороженно оглядываясь по сторонам. А чуть погодя решительно опустился на край подноса. Схватив самый большой мякиш, тотчас взвился к скворечнику.

Вскоре кормушку начали навещать трясогузки, синицы, зяблики. Прилетали и скворцы с соседних дачных участков.

В мае чаще появлялось солнце, теплые деньки чередовались с пасмурными, дождливыми, и веселее запел зяблик, резвее забегали по зазеленевшим тропинкам легкие, свиристящие трясогузки. Теперь эти лакомки смело заходили на кухню, вспархивали на чайное блюдце, стоящее на полу у подтопка, и не спеша, церемонно щипали творог. Стремительные же синицы не осторожничали — молниеносно впорхнув в дверь кухни, проворно хватали с блюдца кусочки творога или сыра и так же молниеносно, фыркая крылышками, уносились куда-то, ныряя между яблоневыми ветками.

В третьей декаде мая у наших скворцов появилось потомство. Когда мать или отец подлетали к шесту с полным клювом корма, в домике поднимался отчаянный писк. Через неделю же из летка скворечника стали высовываться серовато-коричневые головки прожорливых детенышей. Однажды после завтрака, когда я уже работал, в раскрытое окно заглянула жена, с тревогой в голосе сказав:

— Иди скорее сюда!

Выйдя на крыльцо, я услышал сильные, частые удары. Казалось, где-то рядом рассыпалась барабанная дробь.

Махая рукой, жена звала меня к липам. Зайдя за дом, я увидел такую картину: над шестом метались в тревоге скворцы, а на скворечнике, у самого летка, примостился большой серый дятел. Он долбил доску, стремясь расширить леток. Долбил что есть силы — вниз летели, точно вязальные спицы, щепочки.

— Посмотри, что он делает, душегубец! — сказала жена.

Схватив из-под ног ссохшийся комок земли, я запустил его в сторону скворечника. И закричал, хлопая в ладоши:

— Кыш, кыш, разбойник!

Дятел улетел. Взволнованные, взъерошенные скворцы один за другим скрылись в домике. Надо ж было проведать беспомощных детей, которым грозила такая опасность!

В этот день дятел прилетал еще два раза. Появлялся он — нарядный щеголь в малиновых рейтузах, проявляя поразительное упрямство, и в следующие дни. Не в меньшей мере, чем родители, охваченные тревогой за скворчат, были все время начеку и мы. И едва от лип доносились первые дробные удары, бежали в сад и прогоняли нахала.

— Я ни от кого не слышала, что дятлы способны на такой разбой! — говорила удивленно жена, держа теперь под рукой медный поднос и увесистую палку вместо колотушки.

— Я тоже, — отвечал ей, прислушиваясь к суматошному писку в домике на шесте.

В бинокль отчетливо видна была щель, пробитая дятлом, стремившимся расширить отверстие, чтобы проникнуть в скворечник за добычей.

Как-то под вечер, возвращаясь из продовольственного ларька, повстречал лесника Скалкова. Остановив неспешно трусившую Ласку — низкорослую каурую кобылку, — он поздоровался, спросил, нет ли у меня с собой свежей газеты. Тут я и рассказал Скалкову о проделках дятла.

— У меня в квартале пестрый дятел несколько дуплянок разорил, — скрипуче проговорил лесник, кнутовищем сбивая на ухо форменную фуражку с кокардой. — Истый душегубец!

К концу июня шумное семейство покинуло свой домик. Видимо, улетели скворцы в лес на рассвете, когда мы еще спали. И как ни грустно было расставаться с черномазыми, я вздохнул с радостным облегчением: сберегли-таки скворчиное потомство от душегубца-дятла!

Осенью снял с шеста старый скворечник и заменил его новым. Но что-то с тех пор вот уже третий год сиротливо пустует новый домик, не поселяются в нем по весне милые моему сердцу хлопотливые свистуны-скворушки.

Перо жар-птицы

Подумать только: на пороге третья декада мая, а за окном дождь и снег, снег и дождь!

И дождь и хлопья снега летели косо, подгоняемые злющим ветром — ну совсем осенним. Непривычно было смотреть на сочно сверкающие чернотой голые яблони с только что лопнувшими почками, на озябшую травку, запушенную белой крупой, на железную крышу кухни, будто только что покрашенную суриком и уже зачем-то старательно замазываемую белилами.

Попрятались птицы (их и так что-то мало было в эту непогожую, неласковую весну). Лишь сорока непонятно чему радовалась, стрекоча без умолку. Она бестолково носилась над садом, не боясь ветра, задиравшего ей длинный хвост.

Под вечер дождь перешел в сплошной снег. Он лепил и лепил, не переставая ни на миг, и через какие-то полчаса все вокруг забелело: и земля, и крыши построек, и крылечко дома, и жерди забора. И я спрашивал себя: уж не вернулась ли зима? В мае-то!

Ночной морозец подсушил землю, снежок затвердел, похрустывая под ногами. В железной бочке под стоком у дома образовалась ледяная корка. Ее нельзя было пробить даже кулаком. Зеркальная поверхность лишь слегка потрескалась под ударом кулака, пустив во все стороны паутинки трещин.

После обеда, когда чуть обогрело, я пошел в лес. Непривычно глухо и черно было вокруг. Хмурые ели до земли опустили отяжелевшие от влаги лапы. Под ногами хлюпало. Всюду разлились лужи.

Прыгая с кочки на кочку, я добрался до рыжей полянки с березкой, только-только что задымившейся клейкой листвой.

И в это время в образовавшуюся между облаками промоину выглянуло солнце — такое обжигающе жаркое, такое желанное!

На неприметном до этого голом кусте орешника, росшем под боком у березки, и увидел я поразившее меня своей необычностью птичье перышко. Оно зацепилось за веточку кустарника с лопнувшей почкой и сверкало, сверкало в лучах майского солнца всеми цветами радуги.

«Уж не сама ли жар-птица только что сидела на этом кусте?» — спросил я себя, радуясь диковинной находке. И хотел было снять с ветки легкое, чуть ли не прозрачное перышко, да постеснялся. Пусть и другие люди, придя в этот пока еще хмуроватый лес, порадуются перу жар-птицы!

«Чечевицу видите?»

Раз поутру, во второй половине мая, вышел на крыльцо, а меня кто-то спрашивает:

— Чечевицу видел?

Чуть погодя настойчивый вопрос повторился:

— Чечевицу видел?

«Ну, ну, — подумал я, глядя на деревья. — Вот и чечевица к нам в Подмосковье пожаловала!»

Среди птичьей веселой разноголосицы голос чечевицы — громкий, несколько отрывистый — разносился далеко окрест. Казалось, пичуга сидит где-то рядом — не то на кусте сирени, не то на молодом клене и, не уставая, то и дело спрашивает:

— Чечевицу видел?

В начале июня у птицы как будто изменился несколько голос, и она вопрошала более мягко, чуть-чуть в растяжечку:

— Чечевицу ви-идите? Чечевицу ви-идите?

Возможно, пел другой самец, не тот, первый, возвестивший о прилете чечевицы из далекой Индии.

В одной солидной книге — определите птиц нашей страны — было написано: оперение чечевицы-самца сплошь ярко-красное, зоб имеет карминный оттенок, крылья — бархатисто-малиновые.

Много раз, заслышав пение чечевицы, осторожно крался к кусту, на котором, по моему предположению, пряталась красивая пичуга, чтобы хоть одним глазом глянуть на нее. Но стоило мне приблизиться к шиповнику или сирени, как чечевица замолкала, а чуть погодя ее звучный голос раздавался в другом месте.

Так до сих пор мне ни разу не удалось увидеть таинственную чечевицу. И теперь, заслышав где-то рядом: «Чечевицу видите?» — мне уже чудится в голосе птицы добродушная насмешка.

Брандахлыст

Все лето Москва изнывала от жары. Спасенье было лишь за городом. Каждый день после работы отправлялся я в дачный поселок под Клином, затерявшийся среди холмов и перелесков.

Вечерами — длинными и светлыми чуть ли не до полуночи — сиживал в конце небольшого сада, отдыхая от городской сутолоки. Тут было тихо и по-деревенски уютно.

Неподалеку от меня, чуть накренившись в сторону совсем крошечного озерка, по берегам заросшего сочной осокой, отливающей синевой, красовалась задумчивая яблоня. На большом сучкастом этом дереве лишь у самой маковки бледно пунцовели три яблочка. Всего-то-навсего! Но меня это нисколько не огорчало. Может, вот за эти-то три зеленых яблочка, запунцовевшие с бочков, обращенных к солнцу, я и полюбил ее, молчаливую, задумчивую, чуть-чуть грустную.

Готовя на кухне ужин, старая моя тетушка, приехавшая на лето в гости, изредка бросала под яблоню горстку риса или гречихи.

— Пусть пташки-канареечки поклюют! Пусть! — говорила она, весело улыбаясь. — А то червячки да букашки разные там и надоели, поди, им!

И вправду, скоро под тихую яблоньку стали слетаться разные птахи.

То серая мухоловка сядет на самую нижнюю ветку. Сядет и замрет на миг-другой. А потом, осмелев, опустится на землю и, поводя хвостиком с продольными пестринками, скакнет к бисеринам риса, так отчетливо белевшим на лиловато-жуковом черноземе. А то и юркая садовая славка, сверкая белесой грудкой, точно накрахмаленным передником, прилетит полакомиться даровым обедом.

Но чаще других птиц у яблоньки увивались горихвостки.

Вначале прилетал самец. Звонко посвистывая, как бы обращаясь к самочке с позывными, этот щеголь, перепархивая с ветки на ветку, все ниже и ниже спускался к земле. На последней, рогульчатой, ветке самец сидел с минуту, забавно подергивая ярким ржаво-рыжим хвостом. Вначале хвостик покачивался сильно вверх и вниз, вверх и вниз, затем эти покачивания становились слабее и слабее… Тут, убедившись, что никакая опасность его не подстерегает, самец свистел еще громче, призывая подружку. А когда прилетала и она — как-то совершенно незаметно, темно-бурая, скромная, самец прыгал на землю. Не теряя зря времени, он сразу же принимался клевать рис. Вслед за ним слетала под яблоньку и самочка. Но не успеет она и трех зерен склевать, а на нижнюю ветку с шумом опускается новая горихвостка — по оперенью явно самец. И тотчас принимается истошно кричать: «Чу-уит! Чу-уит! Чу-уит!»

— Ну, что ты орешь? — спрашивал я с досадой горлопана. — Опускайся на землю да и клюй себе на здоровье!

Но птенец и не думал следовать доброму совету. Он настойчиво орал до тех пор, пока самочка, захватив в клюв зерно, не вспархивала к птенцу на ветку. Сунув в широко открытый клюв своего выкормыша зернышко, мать поспешно опускалась на землю. А тот уже опять нагло требовал: «Чу-уит! Чу-уит!»

И маленькая мать, схватив поспешно новое зерно, летела к прожорливому детенышу.

Однажды тетушка высунулась в окно — верно, собиралась что-то сказать мне, — да так и замерла, подбоченясь. С детским удивлением взирала она на разжиревшего пташкиного дитятку, уже превосходно научившегося летать, но все еще не желающего добывать себе пропитание. Его все по-прежнему кормила из клюва худенькая безропотная мать, подбирая с земли зерна риса.

— Ну, ну! Ну и тунеядец! — сердито, в сердцах сказала тетушка. — И как ему, захребетнику, не совестно?.. Да и она тоже… эта самая горихвосточка. Ну, зачем, неразумная, на свою шею воспитала такого брандахлыста?

А «брандахлыст», сидя в это время на нижней рогульчатой ветке задумчивой яблони, все так же нахально кричал: «Чу-уит! Чу-уит!»

Проделки Туули

Гостил как-то летом в Карелии. Деревушка лепилась по берегу озера, расхлестнувшегося на добрых километров десять в длину.

Изба моей хозяйки, бабушки Марфы, стояла среди берез на мысу, окнами на озеро — что тебе васильковое поле, глазам даже больно становилось на него смотреть. Вода в озере была теплая, ласковая. Ну, прямо-таки как на моей родине — в Ставрополе на Волге.

Просыпался я рано, хотя и ложился поздно. И спал крепко, так крепко, что не слышал ночной грозы, разыгравшейся раз над озером.

Вышел однажды поутру из летней своей боковушки, а бабушка Марфа — сутулая, большеносая, вся какая-то нескладная — стояла на крыльце, размахивая длинными костлявыми руками, и кричала на весь двор:

— Туули, негодник непутевый! Куда уволок плошку?

Пес Туули вертелся у крыльца, виляя туда-сюда облепленным репьями хвостом, ожидая завтрака.

— Отбился от рук Туули! — сказала мне бабушка Марфа. — Чуть ли не каждый божий день шальная собака уволакивает невесть куда посуду. На что же это похоже, люди добрые?

А Туули, смирный ленивый пес, совсем не оправдывающий свое имя («туули» по-карельски «ветер»), смотрел с недоумением на хозяйку, не чувствуя за собой никакой вины.

Из кухни выглянула Катя, внучка ворчливой бабки, и поставила на крыльцо жестянку из-под свиной тушенки. Сказала примирительно:

— Сюда можно, бабушка.

— Нет и нет! — вскричала Марфа и притопнула ногой. — Не буду… не буду я кормить Туули!

И ушла в избу. Тихая, добрая Катя принесла чугунок, налила в жестянку мясной похлебки. Облизываясь, Туули нетерпеливо гавкнул.

— Видел: бабушка на тебя осерчала, — сказала девочка, гладя пса по густошерстному загривку с черно-жуковым ремешком, протянувшимся по спине до самого хвоста. — Будь умником, Туули. Не воруй больше посуду.

Наскоро позавтракав, я забрал удочки, банку с червями и ушел под обрыв ловить рыбу.

Вернулся с рыбалки часа через три, когда кончился клев. Во дворе меня встретила веселая ясноглазая Катя.

— Гляньте-ка, — сказала девочка. — Какой клад я только что обнаружила под крыльцом.

На нижней широкой ступеньке старинного крыльца с узорчатым навесом в ряд стояли всевозможные — ненужные теперь в хозяйстве — миски, плошки, консервные банки, которые утащил Туули в последнюю неделю.

Позвали с кухни бабушку Марфу. От изумления старая не могла вымолвить даже слова.

Виновник же всей этой истории Туули лежал на траве в сторонке, свернувшись в клубок, и старался не глядеть на свою хозяйку.

«В путь! В путь! В путь!»

Виктору Московкину

В конце августа у нас на Волге природа все чаще и чаще начинает задумываться. Вот и нынче выдалось утро серое, безветренное, как бы о чем-то взгрустнувшее.

Я покидал Подстепки с надеждой к обеду прийти домой в город.

«Только бы не было дождя», — думал я.

Проезжая дорога, разбитая грузовиками, бежала вдоль опушки бора, огибая его с юга, но я не пошел по ней, а свернул на еле приметную в осоке тропку.

С детства люблю малохоженые лесные тропы. Эта же продиралась через самую чащобу сосняка и казалась особенно одичалой.

Не все, видно, знали притаившуюся в густущей полегшей траве лесную тропку. А она была самой близкой от села до города.

В старом бору тихо и сумрачно. Шел скорым шагом, беззаботно помахивая вязовым прутиком. Через час тропа уперлась в заросшее ряской болотце — совсем мне незнакомое. Тут-то я и понял, что заблудился.

Стоял на краю болота с прочерневшей тяжелой водой, глядел на такие же прочерневшие сосны, высоким частоколом подступившие вплотную к воде, и думал: «Куда же это ты, милок, забрел? В гости к лешему, что ли?»

Вдруг в набрякшей тревогой тишине послышался за моей спиной птичий голос — отрывистый, негромкий. Пискнула птаха раз, другой и смолкла. И долго-долго не подавала голоса. А потом как затвердит настойчиво и призывно:

«Ву-путь! Ву-путь! Ву-путь!»

«А ведь пичуга зовет меня в путь», — подумалось тут мне. И на душе сразу посветлело.

Прошелся я вокруг могучей сосны, рассматривая серебристые комки лишайника, облепившие ее ствол с северной стороны, и тронулся в путь.

А когда обогнул справа болотце, закурившееся лиловым туманцем, еще раз определил по деревьям север.

«Сюда и пойду! — сказал я себе. — Непременно выйду к «Калмыцкому бикету».

Невидимая пичуга снова подала голос: «Ву-путь! Ву-путь! Ву-путь!»

Казалось, теперь она была уже не позади, а впереди меня.

Скоро я снова вышел на знакомую мне с детства тропу. И еще до секучего проливного дождя добрался домой.

— Ты чему улыбаешься? — спросила жена, когда мы садились обедать.

— Просто так, — уклончиво ответил я. И поглядел на окно в мутных бегучих потоках. В эту минуту я не слышал шума дождя за окном. В ушах все еще звучал слабый, но такой настойчивый голосок лесной птахи: «В путь! В путь! В путь!»

Счастливая полянка

Этим летом у нас на Волге ягод уродилось видимо-невидимо. Каждый день в сосновый бор отправлялись в одиночку и целыми ватагами смешливые девчурки и степенные старухи, крикливые мальчишки и древние старцы. У одного в руках березовый туесок, у другого — корзинка, у третьего — алюминиевый бидон с тренькающей крышкой.

Ягодные места начинались сразу же на опушке и тянулись далеко-далеко в глубь старого бора.

Каждое утро и я отправлялся в лес. Отыскивал полянку, окруженную соснами — прямыми, точно бронзовые столбы, и сразу же «приземлялся». Доставал из вещевого мешка фляжку с колодезной водой, книгу и свежую газету. Так я проводил в этом году свой отпуск.

А часа через два или три, когда начинали уставать глаза, делал перерыв. Расхаживал по зеленой полянке в солнечных трепещущих бликах, собирая душистую землянику — маленькие рябенькие ягодки, похожие на круглые, словно бы обкатанные, угольки.

Слаще и душистее нашей лесной земляники я еще не встречал на белом свете ягод.

Мимо меня то и дело проходили люди. Одни уже возвращались домой с полными корзинами, другие все еще продолжали собирать землянику.

Как-то облюбовал я крошечную, но такую уютную полянку. Здесь-то и проводил целые дни.

И полянка эта оказалась поразительно счастливой. Ко мне все время кто-нибудь да наведывался. То голенастая девчурка с голопузым сопливым братиком, то молчаливая, сосредоточенная бабка с огромной корзинищей, согнувшаяся в три погибели, то веселые говорливые мальчишки. У пострелов на троих одна обливная крынка, и они не столько ищут ягодки, сколько рассуждают о постройке межпланетной ракеты, на которой можно было бы слетать на Венеру и вернуться обратно домой.

И так весь день вокруг моей полянки снуют люди. И часто я слышу вздохи и ахи:

— Ну и ягоды здесь, бабыньки! Урево!

Пройдет еще часа два, и снова я откладываю в сторону книгу. Встану, подумаю: «Уж теперь, наверно, ни одной землянички не найти».

Но лишь отойду на несколько шагов в сторону, и вот они — уже светятся алыми искорками спелые ягодки. А ведь всего каких-нибудь полчаса назад здесь гнула спину сухопарая глазастая молодка.

Набираю полную горсть огнистых ягод. Улыбаюсь: на диво счастливую полянку отыскал я в старом бору!

Аксиньины жарки

Весь май был холодным, взбалмошным. Таким же пришел на землю и батюшка июнь — начальный месяц лета.

Что ни день, то дожди да злые, порывистые ветры. Из гнилого угла вставали — одно за другим — смоляные облака, клубящиеся белой пеной. И часто случалось, за весь длиннущий день и синего глазка на небе не узришь. Это в июне-то, когда вечерняя заря с утренней целуются!

Ну, а если налетал коршуном ветер, то гулял, шалопутный, по нескольку суток кряду, мотая из стороны в сторону непокорные ели, высоченные березы, за которые, порой, становилось даже страшновато: вот-вот, мнилось, рухнет сию минуту стройная, гибкая красавица.

Стоял как-то в светелке у окна. Ветер рвал и рвал во все стороны сочную, клокочущую листву, и на миг мне показалось, что нахожусь я в штормовом, ревущем океане и пол, точно палуба судна, уходит у меня из-под ног.

Скворцов в эту суровую, неулыбчивую весну прилетело мало, да и тем кормиться было нечем: всякие там букашки и жучки редко показывались на свет божий, черви тоже не выползали на поверхность не отогретой солнцем земли. (Почти весь май ночи выдавались прохладные, иной же раз под утро трава покрывалась зернистым инеем.)

И нам, ранним дачникам, любителям природы, пришлось срочно мастерить птицам столовую.

Прилетали покормиться не только свои скворцы, но и с соседних участков. Целыми днями увивались у кормушки зяблики, трясогузки, поползли. Наведывался, вызывающе «к-экая», и пестрый дятел. Нахватав полный клюв хлебных мякишей, форсистый красавец устремлялся в сторону близкой от нас опушки.

Но вот покинули скворешни со своими прожорливыми птенцами скворушки, появилось потомство у синиц и трясогузок, зацвела единственная ветка на сожженной зимними морозами сирени, на яблонях распустились бутоны, а доброго летнего тепла все не было и не было.

Всего-то денька три, не больше, покрасовались совестливые яблони в своем подвенечном наряде. Вновь налетевший северяк не пощадил и яблони, безжалостно обрывая с них нежнейшие лепестки и даже целые ветки.

Поднял раз из-под ног веточку с двумя бутонами. Один из них еще не совсем распустил свои безгрешные, мелко дрожащие лепестки, как бы вопрошающие: «За что нам такая казнь? В чем мы провинились?»

Кукушка в эту весну куковала редко, неохотно. Зато надсадно орали вороны. Никогда раньше не слышал я такого оголтело-пронзительного, дружного карканья с утра и до ночи.

Однажды под вечер, застигнутая ливнем, попросилась к нам переночевать знакомая старушка Аксинья Тихоновна из соседней — не существующей с осени — деревеньки. В Холмах теперь жила лишь эта упрямая бабка, наотрез отказавшаяся переезжать на новое место. Про таких костлявых да худущих в русском народе обычно говаривали: «И в чем душа только держится?»

Пожаловался за чаем Аксинье Тихоновне на плохую погоду и обнаглевших ворон с их надсадным карканьем.

Степенно опустив на стол глубокое блюдце, бабка в раздумье произнесла:

— Почитай, два десятка селений порушили… И старого, и малого в птичий совхоз переселили. Одни с радостью, другие со слезами уезжали с насиженных прадедами родных мест. В деревнях в данную пору хоть шаром покати. Ни единственной живой души. Избы — и те на слом. Разве в каком сельце развалюха гнилушная еще горбится. Оттого и загрустили вороны: где им теперь кормиться? Где гнезда вить?

Жена спросила:

— А вам, Аксинья Тихоновна, не страшно было в эту зиму одной жить в Холмах?

Сцепив на коленях мосластые, как бы до черноты продубленные пальцы, старуха кротко сказала:

— Да ведь я не одна… со мной козочка Зойка, кот Мурзик… Да и бог, он еще не сбросил меня, грешную, со своих рук.

Помолчав, Аксинья Тихоновна вскинула на меня по-молодому еще задорные, светлые глаза, не затуманенные ненастьем жизненных невзгод:

— Ты вот, сын божий, на ве́снушку нонешнюю ропщешь: и холодна-де, и слякотна-де. И лето, мол, не в лето, а сентябрь ненастный. А я, скажу тебе по душе: за свои-то девяносто годков… и-и, чего только не видела на белом свете! И бесснежные зимы и мокреть, от которой, случалось, не было спасенья с Прасковьи-грязнихи до самого Егория! А бывало и такое: метель застигала на прополке!.. Да чего и калякать: в непостижимом для нас мире жизнь прожить не поле перейти.

Аксинья Тихоновна опорожнила еще пару чашек горячего чаю.

— Спасибочко превеликое за хлеб-соль, — поблагодарила она, кланяясь в передний угол, где мерно журчал электросчетчик. Отодвинулась от стола, спрятала под табурет ноги. — От станции плелась, жарки на бугре у выгона приметила. Ветер их терзает, а они знай себе золотом горят. Не поддаются злодею, ввысь тянутся.

Вытерла сухоньким кулачком губы, наставительно прибавила:

— А коли жарки зацвели, знайте, люди добрые: до тепла — рукой подать!

Долго не спал этой ночью. Думал все об Аксиньиных жарках.

Златоголовые жарки повстречались мне на опушке леса еще неделю назад, а ненастье все продолжалось и продолжалось. Не сразу догадался, какой смысл вложила в свои слова умудренная долгой жизнью женщина, рассказывая о весенних цветах. А она как бы в рот мне вложила: никогда не теряй надежды, всегда жди свои жарки!

Милое семейство

Озерцо. Крошечное, в конце садового участка. Лет пятнадцать назад не было в хозяйстве водопровода, а для полива саженцев яблонь, черной смородины и цветов требовалась позарез вода, вот и пришлось по нужде рыть яму, куда после дождей собиралась бы драгоценная влага.

Со временем озерцо округлилось, берега его заросли осокой, купальницами. В летнюю пору в голубеющее небесной чистотой зеркальце любят засматриваться лиловые метелки иван-чая, а стоящие неподалеку осанистая березка бросает в воду по осени золотые кругляши.

Весной, после таяния снега, озерцо становится полноводным. Постепенно оно входит в берега, показывается первая ступенька лесенки, а спустя какое-то время и вторая. Если лето придет знойное, с редко перепадающими дождями, то в августе просыхает и последняя — третья — вся замшевелая ступенька.

С этих ступенек любят пить озерную водицу живущие в саду трясогузки, синицы, воробьи, зяблики. Не раз видел, как в крошечном озере купались дрозды — любители красной и черноплодной рябины.

В погожие дни на ступеньках лесенки часами нежатся лягушки. Порой думаешь: живы ли они? Приглядишься повнимательней и заметишь, как на бугорчатой спине ближайшей к тебе лягушки токает жилка.

В середине июня этого года, под вечер как-то, разразилась неистовая гроза с ураганным ветром. Гудели басовито над крышей нашего дачного домика клены и липы, а по окнам бежали потоки обломного ливня, и при вспышках молний казалось — вместо стекол в рамы вставлена мутная слюда.

Утро наступило кроткое, совестливое. И если б не прибитые к земле головки маков с алыми петушиными гребешками, жалкие, истерзанные ливнем маргаритки и анютины глазки, сломанная яблоневая ветка да озеро, наполненное до верхней ступеньки водой — желтой, густой, что тебе квасное сусло, можно б и усомниться: а была ли, в самом деле, накануне гроза?

На верхней ступеньке лесенки я и увидел в этот раз, впервые за много лет, большое семейство лягушек. Крупные, серые кваквы с темными, в прозелень, полосками сидели рядышком, как и положено почтенным родичам, а малыши — трое рыжих и один угольно-черный — прижимались доверчиво к матери.

Несколько минут смотрел я на счастливое семейство, стоя возле березки — дивно стройной, кокетливой. В течение дня подходил не раз к озерцу. Милое семейство продолжало нежиться в жарких солнечных лучах.

Что-то удивительно трогательное, прямо-таки человеческое, было в этом добром, разумном поведении взрослых и молодых лягушек.

Позвонушка

Забросила меня судьба летом на пару дней в далекое от больших дорог сибирское село, где жил поразительного трудолюбия человек, мастер на все руки: тракторист, комбайнер, механик. Вот о нем-то, Иване Лукиче, мне и надо было написать корреспонденцию в центральную газету.

Выйдя из пропыленного газика у полевого стана отделения совхоза, где убирал пшеницу старательный хлебороб, я увидел невдалеке голопузого мальчонку с огненной головой, даже не покосившегося в сторону машины.

Улыбаясь каким-то своим мыслям, малец то и дело подносил к уху незнакомое мне растеньице с мелкими буроватыми листиками и еле приметными цветочками — голубоватенькими пупырышками. Тряхнет стебельком и внимательно прислушивается.

«Чем заворожил мальчишку неказистый этот кустик?» — хотелось спросить мне директора совхоза, но тут из-под навеса от большого дощатого стола направился к нам крупный детина с рыжеватой вьющейся бородкой.

— Везет вам: вот и сам Иван-воин!.. Видать, отобедался, — бросил через плечо директор. — Подброшу сейчас вас обоих на его загонку. И пытайте нашего богатыря сколько душе угодно.

До позднего вечера — на диво сладостно-светлого в эту пору года — пробыл я с Иваном Лукичом на его степном корабле.

А при возвращении на полевой стан ненароком заметил в руке комбайнера только что сорванный с обочины дороги махонький кустик — точь-в-точь такой же, какой видел днем у голопузого мальца с огненно-рыжей головой.

— Что за растение? — спросил я. — Давеча, едва вышел из «газика», увидел малыша с таким же кустиком. Он зачем-то подносил его к уху…

— Да это вы моего шустряка Гришуню повстречали, — устало усмехнулся Иван Лукич — совсем еще молодой мужик, стесняющийся, когда его величали «Лукичом». — Растеньице с виду невзрачное, но имеет свой секретец. Многим равнодушным к природе людям тот секрет и невдомек… Поднесите-ка стебелек к уху и тряхните слегка. Послушайте.

Поднес я к уху жесткий стебелек с жесткими листиками. Тряхнул. И поражен был малиновым перезвоном. Почудилось: в руках у меня не кустик неведомого растения с пуговками-точками непахучих цветочков, а десяток-другой невидимых для глаз серебряных бубенчиков.

— Как называется удивительный цветок? — немного погодя спросил я комбайнера.

— Ласковым именем окрестил народ этот злак: «Позвонушкой», — ответил Иван Лукич, видимо, добродушно улыбаясь. Короткая летняя ночь уже обволакивала землю призрачной мглой, тревожа засыпающий мир далекими глухими зарницами, и я не видел отчетливо лица моего спутника, но душевная улыбка улавливалась в интонациях его грудного голоса. — Много радости приносит наша позвонушка детишкам.

Улетая через день самолетом в Москву, я увозил с собой букетик чудодейной позвонушки.

Живой вентилятор

В июне дружно цветет клевер. Трепетно-алыми бусинами горят его головки, обласканные благодатным солнцем. От клеверного поля в эту пору трудно оторвать взгляд. Густой опьяняюще медвяный воздух распирает грудь.

Отправился как-то перед обедом в соседнюю деревушку. Шагал не спеша через клеверное поле, радуясь погожему деньку с высоким небом неизъяснимо сочной морской синевы.

Над полем как бы нависало ровное приглушенное гудение. Пригляделся повнимательнее и чуть не ахнул. Над головками клевера, рдеющими угольками, увивались тучами шмели. Откуда взялось это гудящее крылатое полчище? Тут встречались и черные шмели с золотыми оплечьями, и седовато-дымчатые, и янтарно-желтые, и полосато-пестрые. Мелькали и шмели с оранжевыми брюшками.

Где-то читал раньше, что шмель — отличный опылитель клевера. Так, видимо, и есть. Подивившись на дружную шмелиную армию, я тронулся дальше по призабытой проселочной дороге с чахлым полынком. Чуть погодя из-под ног моих порскнула зазевавшаяся горлинка, круто взмыв в голубую высь.

В этот миг и привлекло мое внимание басовитое, прямо-таки угрожающе сердитое гудение. Оглядевшись, увидел по ту сторону обочины дороги поросший мхом пень. Под старым пнем оказалось гнездо земляных шмелей.

Присел на корточки. Из гнезда вылетали мохнатые его обитатели. Вскоре возле лаза, расположенного у корневища пенька, остался лишь один большой шмель. Он-то басовито и гудел, быстро-быстро махая крылышками.

«Почему он не улетает? — спросил я себя, недоумевая. А шмель все так же сидел перед лазом в гнездо, беспрерывно махая крыльями. — Быть может, своим сердитым жужжанием он будит нерадивых собратьев? Да нет, пожалуй. Время к обеду приближается, даже лентяи — и те давно поднялись».

Не сразу догадался, каким важным делом занят шмель-трубач. Он выполнял, видимо, обязанности вентилятора. Махая крыльями, шмель гнал в подземное жилище струи свежего воздуха. Погода стояла на редкость теплая после недавнего дождя — тоже теплого, доброго, — и в гнезде было душно и сыро.

«Ну, ты и усерден!» — подумал я весело о шмеле-трубаче и зашагал дальше.

Не раз вспоминал потом трудолюбивого шмеля, махавшего старательно крылышками, точно электрический вентилятор лопастями.

Загадочные браконьеры

В одной деревне на Рязанщине у меня есть знакомый, дед Фома. Он помнил местного помещика, сражался с немцами в четырнадцатом и за один бой, в котором был ранен в ногу, получил «Георгия». Фома видел и первый в их местах трактор «фордзон», купленный у американцев в двадцать пятом году разбогатевшим во время нэпа Хрумкиным. А в годы Отечественной войны этот самый Фома, по причине хромоты не попавший на фронт, возглавлял Редькинский колхоз, состоящий из одних баб и подростков.

В последние годы Фома — а его всю жизнь односельчане по-другому и не звали — жил на пенсии. Пенсия, правда, была до обидного мала, но старика не забывали сыновья, жившие в городе, и он не бедствовал. Летом же Фома сторожил колхозное озеро, в котором разводили для продажи городским жителям зеркального карпа.

В это лето карпа расплодилось в озере тьма-тьмущая, и Фома, обычно каждый год приглашавший меня в гости полакомиться сладкой, наваристой ушицей, сейчас зазывал в свое Редькино с напористой настойчивостью.

И я не устоял перед просьбой добрейшего, сердобольного старика, всю жизнь делавшего ближнему одно лишь добро, и как-то в пятницу махнул на электричке до Рязани. А там пересел на автобус и так часа через полтора уже сидел у дедова шалашика, подбрасывая в костер валежины, и слушал неистребимого временем, плечистого, все еще не горбившегося Фому с огненно-алой бородищей в отсветах беспокойно-тревожного пламени.

— Все, мил-душа, до последнего времени шло как по графику, — зычно гудел Фома, стоя на коленях и очищая ножом головку лука от нежной слюдяной шелухи. — Тут уж я не хвастаю: карп пошел на загляденье — один тяжелее другого, да вот, поясню тебе, ни с того ни с сего напасть приключилась, ядрена ее маковка! Объявились на мою головушку лихие люди, кажинную ночь тягают и тягают из озера рыбу. Иной раз в спешке даже обронят, живоглоты… Последние ночи напролет не сплю. Все гляделки проглядел, а нате — не уловлю, да и только!

Фома потряс над кудлатой головой, тоже огненно-рыжей, деревянным половником.

— У-ух, если б я столкнулся с одним хотя бы басурманам нос к носу… Я бы с ним побазарил!

После наваристой ухи, слегка попахивающей дымком, всегда необычайно вкусной, если ее варишь на костре, и жареных смолисто-черных карпов я забрался в шалаш, благоухающий душистой мятой, и сразу мертвецки заснул.

Неутомимый же Фома, оказалось, снова до утра хромал по ощетинившимся камышом берегам глухого озера и снова, как и в прошлые ночи, не накрыл ни одного из увертливых браконьеров.

Едва на рассвете я вылез из шалаша, как ко мне подошел дед, сильно припадая на левую ногу. Поздравив с добрым утром, он показал тяжелого, словно бронзовый слиток, карпа.

— Глянь, поди… ни единой души за всю ночь не уследил, а рыбу сызнова кто-то обронил на тропе!

Еще не улеглось возмущение на душе у расстроенного Фомы, когда к нам подскакал на бойком Воронке председатель колхоза Кошелкин — молодой человек, года три назад окончивший Рязанский сельхозинститут.

— Ни пуху вам, ни пера, а чтоб одни рыбьи косточки! — шутливо поприветствовал нас председатель. Добродушно-открытое лицо его, казалось, было вытесано из жженого кирпича. — Ну, сказывай, дед, чем потчевать будешь?

— Списывать этого деда в утиль пора, Егорий батькович! — проворчал Фома. — Цельную неделю ктой-то надо мной шутки шуткует, а я дознаться не могу!.. Тягают и тягают, хапуги, из озера карпа. Вроде сам леший наведывается. А лешего разве простой смертный схватит за хвост? — И старик показал найденного им поутру карпа.

Подтянутый, стройный Кошелкин легко спрыгнул с вороного своего меринка, пустил его попастись на росный в низинке луг, а сам присел в тени шалаша: уж с рани начинало печь знойно июньское солнце.

Лукаво щуря желтые, что твой молодой медок, глаза, Кошелкин достал из объемистой полевой сумки две увесистых рыбины.

— В Дунькиной лощине подобрал, — пояснил председатель очумевшему вконец Фоме. — Ну, а в Дунькиной лощине, даже мальцам бесштанным известно, отродясь капли воды не бывало. Разве что в ростополь снежница день-другой поиграет, а потом скатится в овраг.

Мы все трое долго молчали. Но вот Кошелкин, все так же хитровато щурясь, сказал повесившему нос деду:

— Скипятил бы ты чай, что ли… Ни студня, ни жарехи не хочу, а чайком… чайком побалуюсь. У тебя он из брусничного листа, больно с охотой пьется.

Пока угрюмый Фома разжигал кострище, вешал на рогульку прокопченный чайник, председатель и решил наконец-то «разоблачить» неуловимых браконьеров.

— Две лисьи норы обнаружил в Дунькиной лощине. С выводками. Заботливые родители и таскают из нашего озера карпиков. Такие, мать их за ногу, пройдохи!

Фома вначале даже усомнился в справедливости слов Кошелкина. Ну, как, скажите на милость, могли плутовки лисы ловить из озера рыбу? Но председатель привел веские доказательства:

— Вернулся вчера Антошка, мой меньшой, с озера — купаться, пострел, бегал — и рассказывает взахлеб: «Папка, папка! А я чего видел!» — «Чего же, — спрашиваю, — ты, бегунок, увидел?» — «Стою, — сказывает Антошка, — в кустах у самого озера — иволгу выслеживал, а на берегу, в траве, лисища затаилась. Что, думаю, кумушке тут надо? А в это время ветер как дунет, и на воду, у самого берега, бабочка-крапивница упала. Тут, откуда не возьмись, карп. Только прицелился схватить бабочку, а его самого лиса цап-царап! И бежать!»

Богатырша старого бора

Каждое лето, приезжая на родину, я тотчас спешу в сосновый бор — старый, весь пронизанный золотыми солнечными стрелами. Этот бор тянется по-над Волгой чуть ли не до Подстепок — дальнего села в нашем районе.

Я помню этот бор с детских лет. Еще мальцом бегал сюда с приятелями, бегал по ягоды и грибы, бегал и просто так — поваляться на земле, прикрытой пластами пружинисто-сухой хвои, пахнущей скипидаром и земляникой.

Так было и этим летом. На рассвете я сошел с теплохода, следовавшего из Москвы до Ростова, а уже в полдень был в старом бору — будто заявился в гости к закадычному другу.

Родные говорили: до моего приезда чуть ли не две недели шпарили дожди. И лишь с позавчерашнего дня установилось наконец-то вёдро. Мне советовали надеть видавшие виды кирзовые сапоги. Но я только улыбнулся. И отправился в лес в легких сандалиях.

Шел напрямки — с поляны на поляну, из лощинки в лощинку — и нигде не замочил ноги. Кругом было сухо. И воздух был сухой и легкий, насквозь пропитанный солнцем и смолкой.

Прямоствольные вековые сосны, как бы стремясь обогнать друг друга, тянулись до самого неба — у нас на средней Волге особенно высокого-высокого и густо-синего.

Здесь, внизу, не шелохнет былинка, но там — в вышине — зелено-кудлатые недосягаемые вершины зыбко раскачиваются из стороны в сторону, то и дело сталкиваясь друг с другом. И протяжно и глухо — и неумолчно — гудят. Это в поднебесье гуляет ветер, шерстя маковки исполинов, точно вихрастых малышей гладит по головенкам.

Иду все дальше и дальше. Иду к кургану, полюбившемуся еще с детства. На кургане высится, ровно маяк, сказочной высоты сосна-богатырша. Даже в самый тишайший полдень, когда воздух, кажется, совсем улетучился с планеты и все в лесу омертвело, даже тогда басовито гудит сосна-богатырша.

И вот я у заветного кургана. В косых голубовато-дымных лучах склонившегося к западу солнца горит золотым ясным столбцом царица леса.

По небу с ленцой, вперевалочку, плывут, будто сахарные, облака. И мнится — своими лебяжье-пуховыми животами облака задевают за щетинисто игольчатую макушку богатырши.

Закинув голову, я все смотрю и смотрю, не мигая, на раскачивающуюся, подобно маятнику, вершину древнего дерева, на проплывающие над ним облака.

Тут мне начинает казаться, что я уж видел однажды чудо — такое же вот первобытно-мощное и в то же время потрясающе красивое. Но когда, где это было?

И вдруг вспоминаю. Несколько лет назад мне довелось побывать в Стамбула. Вот там-то я и видел другое поразившее меня чудо — чудо византийского зодчества собор Ая-София.

Купол-полушар, венчающий собор, удивляет не только исполинским размером. Он поражает еще до сих пор умы человечества и своей земной, первобытной простотой, и необычайной, нерукотворной воздушностью, как бы паря в поднебесье.

Собор Ая-София и вспомнился мне у подножия величавой волжской красавицы, тоже как бы рвущейся ввысь, в заоблачные дали.

Ванюшка и вежливые кулички

Прошлым летом жил я на Усе. Есть такая речушка у меня на родине в Жигулях. По мне, скажу вам, места эти лучше всякого Крыма.

Вода в Усе тепла и прозрачна. Белые песочки будто просеяны сквозь сито. По обоим берегам лесистые великаны. Гора с горой спорит: кто из нас выше, кто краше? В четверти же километра от моей палатки расхлестнулось волжское море: широкое-широкое, синее-синее.

Под выходной ко мне в гости из Ставрополя приплывал на моторке приятель — инженер-химик. Частенько за приятелем увязывался его десятилетний сынишка — долговязый Ванюшка, у которого, как и у моря, были бездонно синие глаза.

Я всегда радовался приезду Ванюшки. Этот смышленый малец был на все руки мастер.

Надо разжечь костер в непогодицу — попросите Ванюшку. Не успеете пару картофелин очистить для ухи, как горка сырого валежника будет весело потрескивать, охваченная языкастым пламенем. Захотели молочка — Ванюшка мигом сбегает с бидоном в соседнее село. И принесет непременно утреннее, да такое холодное — пьешь, пьешь и еще пить хочется.

И рыбачил Ванюшка всегда удачливее нас, взрослых. За какой-то там час мог натаскать на удочку с блесной килограмма два щурят. Знал малец и ягодные места в горах.

— Дядя Витя, а куда корзиночка у вас запропастилась? — спросит Ванюшка, накупавшись в Усе до гусиных мурашек на спине.

Отыщу я плетушку. Схватит ее Ванюшка, легкую, узорчатую, подкинет раз-другой выше смолянисто-черной головы с залихватским чубом. А потом крикнет отцу, занятому починкой навесного мотора:

— Пап, я по ягоды!

— Смотри не заблудись, — предупредит отец сынишку.

— Чай, я не впервой! — улыбнется Ванюшка во всю свою круглую рожицу, обгоревшую на жарком солнце. И побежит вприпрыжку по песчаной тропке в сторону зарослей ивняка, подступающих к горному отрогу.

А к обеду наш непоседа вернется с полной плетушкой душистой земляники.

— Пап! Дядя Витя! — закричит, не доходя еще до палатки, сияющий Ванюшка. — Эх, чего и видел я в горах! Вы даже поразитесь! — Тут Ванюшка переведет дух, смахнет со лба крапины пота. — Гляжу, а на вершине скалы… ну, совсем неприступной скалы… беркут. Большой и лохматый такой. Сидит и птицу какую-то терзает. Кидал, кидал я в кровожадину камешками, да разве до него докинешь!

И мальчишка долго еще рассказывает нам о разных «чудо-чудесах», которые довелось ему, востроглазому, увидеть в Жигулях.

Однажды в ночь на воскресенье я проснулся от яростного гула. Не сразу догадался, что гудели басовито полотнища палатки под напором ливня.

«Эх ты, и откуда он взялся? — подумал я. — Когда ложились, на небе звезды перемигивались».

Приподнявшись, просунул руку за спину Ванюшки, любившего спать у самой стенки. Нет, вода не подтекала ему под бок. Укрыв мальца понадежнее байковым одеялом, я скоро опять заснул.

А на рассвете меня разбудил Ванюшка.

— Дядя Витя, — шептал он мне в самое ухо, — проснитесь, солнышко восходит.

— Солнышко? — недоверчиво переспросил я, не открывая глаза.

— Ага, солнышко! Да вы поднимитесь-ка… я вам сейчас чего-то покажу.

По настоянию Ванюшки я осторожненько подполз к выходу из палатки. И посмотрел в щелку между тяжелыми, набрякшими сыростью брезентовыми полотнищами.

Небо было чистое, прозрачное, без единого пятнышка. Из-за старого бора медленно поднималось огромное, но такое пока еще заспанное солнце.

В двадцати же шагах от палатки глухо багровела Уса. На стрежне она курилась теплым парком. А по прибитой ночным ливнем береговой полоске проворно бегали, быстро-быстро перебирая тонкими ножками, крупные кулички. Ленивая волна, набегая на берег, думалось, вот-вот их смоет.

— Потешные они! — шептал Ванюшка у меня за спиной. — Видите, как кулички кланяются?

Пригляделся я, и точно: чуть ли не на каждом шагу кулички отвешивали кому-то низкие поклоны.

— До чего же вежливые, верно, дядя Витя, — не унимался Ванюшка. — Это они солнышку кланяются, с ним здоровкаются.

Похоже, правду говорил догадливый Ванюшка. Солнцу кланялись вежливые кулички, его, великое наше светило, поздравляли с добрым утром.

Неблагодарная нахлебница

К нам в сад повадилась летать ворона. Опустится на рябину вблизи летней кухни и с любопытством смотрит на птичью кормушку. А возле деревянного лотка всегда увивались малые птахи. То стайка бесцеремонно-трескучих воробьишек налетит на пшено, то красавец зяблик степенно опустится на край кормушки и долго будет оглядываться по сторонам, прежде чем приняться за корм. Не забывали прилетать и стремительные трясогузки. Лакомки-трясогузки были особенно неравнодушны к творогу.

— У нас новая нахлебница появилась, — сказала как-то жена, глядя с крыльца на ворону. — Надо ее чем-то угостить, — и бросила под рябину корку хлеба.

Ворона тотчас опустилась на землю, схватила угощение и улетела к березам в проулок.

Появилась ворона и на другой день, и на третий. И почти каждый раз наведывалась под обед. Видно, знала, хитрущая, что не обнесут. Угощали ее и кашей, и тюрей с молоком, а когда и кусочком мяса.

Уехала как-то жена в город. Остался я один на даче. Позавтракал, запер кухонную дверь, а ключ на косяк повесил. И ушел к себе в светелку работать. А в обеденный час не обнаружил на косяке ключа.

«Куда же он делся?» — подумал с недоумением. Оглядел завалинку, крылечко, а ключа так и не нашел. Ну будто он к небу взвился!

Что теперь делать? Ломать дверь? И тут я вспомнил, что в сарае для дров стоял у меня прадедовский сундучок с разным садовым инструментом. Не отыщу ли там запасного ключа? В сундуке наткнулся на жестяную банку из-под зубного порошка, а в банке той, на мое счастье, и лежал нужный ключ.

Открыл я кухню, а поржавевший слегка ключ нарочно вынул из двери и повесил на тот же самый гвоздь, на котором висел и первый ключ.

Разогревая на керосинке обед, нет-нет да и поглядывал на дверной косяк. Вдруг подлетела к двери наша нахлебница-ворона, сняла клювом ключ с гвоздя и устремилась к цветущему пунцовыми розами кусту шиповника. Куст этот посреди сада рос.

«Вот тебе и на́!» — ахнул я, осторожно выглядывая из двери.

Ворона тем временем грузно опустилась на землю и, не думая долго, старательно закопала ключ у подножья шиповника. А потом, ликующе каркая, взвилась вверх.

— Ах ты, неблагодарное создание! — придя в себя от изумления, сказал я вслух, направляясь к шиповнику. — Оказывается, не одни сороки, но и вороны воровки!

В ямке под кустом обнаружил вороний клад: медную пуговицу, чайную серебряную ложку, пропавшую неделю назад, и оба кухонных ключа.

Лужи

Этим летом пятилетний Андрейка гостил у бабушки в глухом лесном поселке. А лето выдалось несуразное — мокрое, холодное.

Что ни день, то или мелкий секучий дождишко, или гроза с ливнем. Пугающе-белые молнии рассекали из конца в конец клубившееся черными облаками небо. И тотчас на забытый всем миром несчастный поселок обрушивался грохочущий гром. Андрейке в такие минуты думалось: не видать ему больше ни папки, ни мамки, ни белого света. Черные каменные глыбы разнесут сейчас в щепки бабушкину избу.

Но смолкали страшные раскаты, и землю начинали хлестать мутные струи воды.

Сядет Андрейка у рябого от дождинок окна и горестно вздыхает, поводя пальчиком по холодному подоконнику в морщинках трещин.

«Покажется ли нынче красно солнышко? — думает он. — Пустит ли бабушка на волю кораблики пускать?»

Одна Андрейке отрада — лужи и кораблики. В этом глухоманном поселке, окруженном высокими хмурыми елями, даже товарища не найти.

И когда смолкает брызгун дождь и небо чуть светлеет, он слезает с тяжелого табурета, идет к жарко натопленной печке и тянет бабку за пышную, в мелких складках юбку.

— Ба, а ба, — скулит Андрейка. — Мне можно на улицу, ба?

— На улицу? — переспрашивает ворчливо старуха. — А чего ты не видел на улице? Там мокреть сплошная.

— Я кораблики в луже буду пускать, — все так же плаксиво тянет Андрейка.

— Кораблики?.. Знаю я эти кораблики твои! — снова ворчит старая. — Вчерась вон тоже… отпросился пускать кораблики, а сам по уши выкупался!

Она долго еще ворчит, вздыхает и охает. А потом так же долго обряжает щуплого Андрейку, точно на Северный полюс собирается его отправлять. И мохнатый лыжный костюм напялит, и матросскую курточку с серебряными якорями на рукавах, и кусачие шерстяные чулки, и красные резиновые сапожки. А напоследок не забудет обмотать тонкую гусиную шею внука полосатым шарфом.

Андрейка мужественно переносит бабкину опеку: сопит да молчит, плотно сжав губы.

А едва бабка выпустит его из своих терпеливых ласковых рук, как он проворно хватает с лавки у двери заветные свои кораблики с парусами и птахой выпархивает на крыльцо. И бежит к самой большой в поселке луже. Андрейка даже не слышит бабкины напутствия:

— Смотри у меня! Только попробуй выкупайся, я тогда ремнем исполосую!

В субботу из города приезжают отец с матерью. Они привозят много всяких гостинцев: и колбасу, и баранки, и любимые Андрейкой конфеты «му-му».

— Ну, сынище, рассказывай, как у вас тут жизнь протекает? — спрашивает отец Андрейку, посадив сына к себе на колени. — Бабушку слушаешься?

Андрейка сопит, жует конфетку.

— Как же, как же, он у меня сговорчивый малый, — поет весело бабушка, хлопоча с матерью вокруг хлебосольного стола. — Только что-то ночами беспокойный шибко стал. Все вертится, ворочается да вскрикивает так, будто его режут.

Отец заглядывает Андрейке в глаза, добродушно, с ленцой улыбаясь.

— Тебе, Андрей, может, сны страшные снятся? А?

Опять молчит Андрейка. Он уж другую конфету засунул за щеку.

— Я кого спрашиваю?

— Сны, — кивает Андрейка.

— И что же тебе снится? — допытывается отец.

Прижимаясь щекой к широкой теплой отцовой груди, Андрейка со вздохом говорит:

— Лужи. Ба-альшие-разбальшие. Как море!

Отец и мать смеются. Не смеется лишь бабушка.

— Лужи, — ворчит она себе под нос. — От этих луж одно сплошное наказанье!

Мужчина

Целых два месяца люди не видели солнца. Над раскисшей от дождей унылой землей клубились зловеще мутно-фиолетовые облака. А в начале августа сильные ветры изорвали в клочья угрюмые тучи. И хлынуло на поселок солнце.

Правда, из-за повеселевших в последние дни елей нет-нет да и выглядывали таинственно-белые облачка, но они уж никого не страшили, К нестерпимо жгучему солнцу эти воздушные облачка не решались даже приблизиться, а лишь кружили и кружили над лесом, будто стайка диковинных птиц.

Выбегая после завтрака на крыльцо, Андрейка прыгал на зеленую лужайку и припускался бегом к новому бревенчатому дому лесника Нилыча. У рыжебородого лесника, кроме пресерьезного волкодава Султана, сидевшего на цепи, была еще шустрая дворняга Муха. С ней-то — черно-жуковой, в белых тапочках — и любил Андрейка поиграть.

А что же еще делать? Кораблики Андрейке надоели, да и лужи все до одной высохли. Вот и бегал смуглеющий день ото дня Андрейка в гости к общительной Мухе. С ней и на опушку леса не страшно пойти, и на ромашковой поляне весело поваляться. Как-то под выходной мама явилась из города без папы. Папа, оказалось, в командировке. Но приехала мама не одна.

— Андре-ей! — позвала мама с улицы. — Иди-ка гостей встречай!

Андрейка вылетел стремглав на крыльцо да так и замер на месте. У крыльца стояли три худенькие стеснительные девочки в новых цветастых платьях.

— Ну, что же ты? — засмеялась мама, опуская к ногам большой увесистый рюкзак. Она тоже была нарядная. — Или не узнал своих двоюродных сестриц?

— Узнал, — прошептал Андрейка, тоже вдруг застеснявшись.

— Теперь у вас веселее жизнь пойдет, — продолжала мама. — Погода наконец-то установилась, будете в лес по грибы ходить.

Из сеней выглянула бабушка. И-запела, запела ласково:

— А батюшка, а матушка… гости-то какие к нам пожаловали! Красавицы мои, что же вы у порога стоите? Ниночка, Сонечка, Зоенька… цветики пунцовые, пожалуйте в горницу!

Оглянулась бабушка на Андрейку, ткнула его в спину кулачком:

— А ты, хозяин, чего оробел? Забирай у девочек поклажу, а то они с дороги притомились!

Андрейка спустился на лужок, подошел к девочке с розовым бантом на самой макушке.

— Нин, — сказал он тихо, — давай мне свою авоську.

Нина отступила на шаг и показала Андрейке язык.

— Ишь какой прыткий! Так я тебе и отдам… тут зефир в шоколаде да печенье!

Засмеялись и мама, и бабушка, и сестры Нины. И неловкости как не было. Громко переговариваясь, гурьбой пошли в избу.

Наутро раньше всех встала бабушка. Она заботливо прикрыла лоскутным одеялом Андрейку, спавшего вместе с ней на топчане у печки, и куда-то ушла.

Домой бабушка вернулась с крынкой молока. Доставая с посудной полки граненые стаканы, она уронила на пол железную банку из-под леденцов. И чуткий Андрейка тотчас проснулся.

«К лесничихе тетке Анисье ходила, — подумал Андрейка, наблюдая за бабушкой в узенькие щелочки прищуренных глаз. — Парного молока принесла. У лесничихи молоко прямо как мед сладкое. Такого у нас в городе никогда не бывает».

А бабушка, разливая по стаканам молоко, шептала себе под нос, словно колдовала:

— Этот стакашек Андрейке, а эти три — девочкам… пусть их поправляются. Оно, утрошнее, знай какое целебное. Ну и мамке Андрея… ей тоже надо.

Бабушка вздохнула, подумала о чем-то и снова заколдовала:

— На кашу манную надо бы еще выгадать. Просила Анисью: дай две крынки, у меня гости из города. А она наотрез: у других тоже гости! Себе, говорит, капли не остается, последнюю крынку отдаю тебе. Поди, хвастает… ох уж мне эта Анисья, чугунная голова!

Приподнявшись с подушки, Андрейка капризно протянул:

— Ба, а ба!

Оглянулась бабушка, и темное морщинистое лицо ее так все и посветлело.

— Сверчок мой запечный, ты чего рано пробудился?

— Выспался.

Андрейка сбросил с себя тяжелое одеяло, сполз на пол. И, ежась от утренней прохлады, струившейся из сеней, зашлепал босыми ногами по крашеному полу.

Бабушка прижала к себе щуплого внука, голенького, в сползших до колен полосатых трусиках, такого пока еще безгрешного, беззащитного. От Андрейки пахло уютом теплой постели и парным молоком.

Освобождаясь от бабушкиных объятий, он сказал как можно солиднее, видимо стараясь подражать отцу:

— Ты, ба, наливай женщинам стаканы полнее. А я это молоко и так каждый день… Обойдусь и без него. Я ведь мужчина!

Петушки

Томительная полдневная духота. Кажется, от нестерпимого зноя вот-вот закипит вода в озерке посреди села — густая и зеленая от «лягушиного шелка». А большое село это, раскинувшееся среди веселых березовых колков, будто вымерло. Даже куры попрятались в тень.

По пыльной дороге, похоже присыпанной горячим пеплом, шлепает босоногий вихрастый малец. Даже мальчишку пронял полдневный зной: малиновая рубашка нараспашку, синие штаны закатаны выше обуглившихся от загара колен.

Глазам тоже невмочь: слепит белизна воздушных облачков, пронизанных насквозь солнечными лучами, резкая, пронзительная зелень лужаек, соломенно-жаркая желтизна новых, добротных изб. И мальчишка то и дело щурится, с наслаждением обсасывая леденцового петушка на палочке.

Вот он сворачивает с пыльной дороги в заросший незабудками проулок. В дверях завалившейся на бок, прочерневшей от старости избенки с телевизионной антенной над дранковой крышей вдруг появляется худущая бабка. Она с минуту смотрит из-под костлявой, немощной руки на лопоухого мальца, чмокающего губами, а потом кричит:

— Митька, откуда тебя нелегкая несет?

— Из магазина, бабынька Фрося.

— А там… в магазине-то этой, что-нибудь есть?

Мальчишка вынимает изо рта розовато-прозрачного петушка, щурит большие глазищи, отражающие в себе незабудковую голубизну проулка, и с восторгом произносит:

— Ага, есть! Петушки есть!

Синичонок

Тянулись чередой знойные июльские дни. Не тешил прохладой даже лес, окружавший поселок с трех сторон. От лесной опушки ленивый испекшийся ветерок доносил лишь пряный запах копешек сена.

Умолкли птицы, так резво и беспечно щебетавшие в мае и первой половине июня. Теперь подавал голос только перепел на урожайном поле. Да иногда тосковала горлинка, прятавшаяся в чащобе.

Как-то поутру, до наступления палящей духотищи, я поливал цветы. Поливать цветы приходилось утром и вечером. С улыбкой смотрел я на светлые журчащие струйки, такие упругие и стремительные, веселым дождем кропившие землю. Сухая земля жадно впитывала в себя целительную влагу. И, чудилось, блаженно вздыхала.

Вдруг меня кто-то окликнул. Поднял голову, а у решетчатой калитки Маша стоит. Внучка соседки Спиридоновны. Маша и Спиридоновна жили прямо, напротив.

— Здравствуй! — сказала Маша и просунула между деревянными рейками свой любопытный обгоревший нос. — Ты чего-то делаешь?

— Здравствуй, — кивнул я. — Как видишь — цветы поливаю.

— А к тебе можно? Или потом прийти?

— Почему же потом? Сейчас заходи!

Чуть помешкав, Маша огорченно протянула:

— Ну, как же я зайду… у меня все руки заняты.

Выключив воду, я пошел открывать калитку.

— Меня бабушка прислала, — скороговоркой зачастила девочка. — У нас по саду милиционеровы кошки рыщут. Бабушка говорит… — Входя в калитку, Маша споткнулась о порожек. — Ой!.. Я всегда у тебя на этом месте совсем чуть не падаю!.. Бабушка говорит: в один момент сцапают!

Я ничего не понимал.

— Машенька, про кого это ты говоришь?

— Какой же ты бестолко-овый!.. Он, глянь-ка, глупышка-разглупышка! Такого любая кошка сцапает.

И Маша протянула ко мне свои руки. В горячих пригоршнях у нее лежал пушистый зеленовато-серый комок.

— Бабушка говорит: он из гнезда выпал или с ветки шлепнулся. К нему милиционерова Тигруша кралась, да я ее палкой!

Осторожно взял из теплых Машиных ладоней птенца — желторотого, кургузого, с куцым, словно бы обрубленным, хвостом. На макушке у него непослушно топорщился, как у мальчишек, задорный вихор. Но птенец до того ослаб, что даже не вырывался из рук.

— Синицын сын, — сказал я. — Вот только щечки того… будто зеленкой вымазаны. Подрастет, и они побелеют… будут точь-в-точь как у мамки.

Большие, цвета спелого ореха глаза девочки смотрели на меня внимательно, не мигая.

— Ты чего сегодня с ним будешь делать? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Даже не знаю. Хотя птенец и слетыш, а самостоятельно кормиться он еще не научился. Ему мамка нужна.

— Уж придумай чего-нибудь, — вздохнула Маша. — А то мне его жалко. А теперь я пойду к бабушке.

Проводив девочку, направился я на кухню. Шагал по тропинке и думал: «Ну, задала же мне Маша задачу!»

Синичонка я посадил на высокое крыльцо. Отсюда хорошо просматривался сад. А потом меленько накрошил перед птенцом творогу. Не забыл поставить и низенькую баночку с водой. Но синичонок, как я и предполагал, не притронулся к пище. Равнодушно осмотревшись вокруг, он нахохлился, притих. И вскоре, пригретый солнцем, задремал.

Сон этот был чуток. Когда полчаса спустя в кустах смородины наискосок кухонного крыльца призывно засвистела синица, птенец вздрогнул и открыл глаза.

«Мать нашлась?» — подумал я с надеждой, стараясь не шевелиться.

«Цви-инь! Цви-инь!» — снова пропела в кустах синица.

Синичонок насторожился. Потом несмело скакнул к самому краю ступеньки. Когда же вновь раздался настойчивый посвист матери, он взмахнул крыльями и храбро полетел. Около ветвистого куста смородины синичонок упал, обессилев. Но тотчас встрепенулся и затрещал по-воробьиному, широко разевая клюв.

В этот миг я и увидел мать синичонка. Она стремительно выпорхнула из чащи, сунула в клюв птенцу какую-то букашку и так же проворно куда-то скрылась. Немного погодя она появилась снова. Опустилась на нижнюю ветку яблони и пропела: «Цви-инь! Цви-инь!»

Наверное, на птичьем языке это означало: «Ну, что же ты? Лети сюда, здесь безопаснее!»

Синичонок повертел туда-сюда маслянисто-черной головкой и, слушаясь мать, устремился к яблоне. Опустился на ветку и чуть не сорвался с нее, но вовремя справился. И опять смешно, по-воробьиному, затрещал, требуя корму.

Синица, как бы дразня своего малыша зажатым в клюве червяком, перепорхнула на крепкий сук, нависавший над нижней веткой. Неуклюжему синичонку ничего другого не оставалось, как последовать за матерью.

Через пару минут я потерял из виду и синичонка, и его заботливую мамку.

«Теперь самое время сходить к соседям, — подумал я с облегчением. — Надо их успокоить, пусть не тревожатся о глупом птенце».

Нежаркое в этот час солнышко так хорошо пригревало, что я еще некоторое время предавался покою и радости. Радовался я и за синичонка, радовался и за добрых людей — милую девочку Машу и ее жалостливую бабушку Спиридоновну, не бросивших беспомощного птенца на произвол судьбы.

Колючее объятие

Ходил в Покровский лес по грибы. Бреду себе по шафранно-коричневой тропинке, словно густо присыпанной спитым чаем, бреду между хмуроватыми елями и думаю от нечего делать. Думаю о том, чьи леса лучше: наши, поволжские, или здешние, подмосковные?

Вот, думаю, три дня назад здесь прошумел дождь, а тропинка все еще не просохла, будто дождь барабанил нынче поутру. А ведь и вчера, и позавчера то и дело выныривало солнце между косяками легчайших перламутровых облачков, плывущих куда-то на юг. На Волге же у нас даже после ливня — пусть шпарящего сутки — в сосновом бору наутро светло и сухо. Люблю я свои звонкие, смоляные, солнечные поволжские боры!

Но и эти — подмосковные — по-своему хороши. Чудо-ели поражают на каждом шагу. Иссиня-зеленые мохнатые лапы вначале расстилаются по земле, потом ярус за ярусом поднимаются все выше и выше до самой высоченной — пикообразной — маковки. А какой неописуемой красоты ершисто-колючие, вытянувшиеся в струнку малышки. Ну, а березы, тут и там белеющие среди елей? Особенно их много на светлых пятачках-полянках, поросших малахитовым ворсистым мошком. Здесь, в Подмосковье, стволы березок белее, просветленнее на фоне густо синеющей хвои.

Так-то вот и брел я по шафранно-коричневой бегучей тропке, любуясь неброской красотой Покровского бора, в то же время не забывая и свои родные волжские леса.

Вдруг тропка раздвоилась. Одна рогулька побежала влево, под ромашковый откос, а другая вправо — в черноту загустевшего бора. Туда, похоже, не часто заглядывает августовское солнышко: теперь оно уже «ходит» ниже.

На самой же развилке остановились в раздумье береза и ель. Они стояли близко-близко друг к другу — словно сводные сестры. Так близко, что острые чугунно-ржавые сучья строгой ели касались нежной белизны березкиного ствола. Походил я вокруг столь разных сестриц, подивился и свернул влево, к ромашковому откосу.

Домой возвращался часа через три, а может, и позже. В моей легкой небольшой корзиночке лежало штук семь сыроежек. Я торопился. По всему чувствовалось: собирается гроза. А тут еще из гнилого угла подул ветер. И зашумели ели и березы, туда-сюда раскачивая вершинами.

Совершенно случайно я вышел на рогульчатую тропку, на ту самую, в развилке которой стояли в обнимку береза и ель. Порывистый, упруго-сырой ветер нещадно мотал их из стороны в сторону. Чугунно-ржавые сучья принахмурившейся ели впивались острыми концами в белую кору березки, и она стонала.

Долго, пораженный, смотрел я на стонущую березу, не в силах ей ничем помочь.

Порой казалось: вот-вот вырвется береза из этого страшного, колючего объятия безжалостной ели. Упруго изгибаясь, она, белотелая, клонилась под напором ветра в противоположную от ели сторону, и колючие иглы-сучья, мнилось, еще миг и оставят ее в покое… Но сводная сестра не хотела расставаться с красавицей березкой и тоже поспешно тянулась вслед за ней, глубже вонзая в ее ствол цепкие когти.

Варвары

Все лето провел в городе. На мое счастье, гнетущей жары не было. Небо то и дело хмурилось, часто перепадали дожди — веселые брызгуны-торопыги.

Обычно с утра сияло солнце, но уже часам к одиннадцати в безмятежно лазурной синеве неба начинали показываться, невесть откуда взявшись, легкие, кисейно-белые облачка, поражающие своей правильной округлостью. А чуть погодя над городом — из конца в конец — уже перекатывался гром, оглушая устрашающими громыханиями все живое. И только что прикрытые створки окна уже кропил светлый дождь, блестя на солнце янтарными бусинами.

Иногда этот озорной дождичек вскоре переставал, чтобы, набравшись силы, под вечер разразиться ливнем, а в другой раз так и сорил с ленцой до заката.

В такое время работалось споро. И все же к концу недели я смертельно уставал. Тогда в субботу — если не было дождя — отправлялся в Малинино. В этом дачном подмосковном поселке жил давний мой знакомый инженер. У него-то всегда находилась для меня свободная комнатуха.

Случалось, я приезжал в Малинино поздно. Из душных вагонов электропоезда на сырую платформу высыпало много людей с рюкзаками за спиной, толкаясь и пересмеиваясь. И все как-то мгновенно разбегались, кто куда.

А я, дождавшись ухода электрички, с минуту-другую стоял, оглядываясь по сторонам.

Несмотря на поздний час, было странно светло, странно тихо, неправдоподобно тихо после безмерно шумной, суетной Москвы. И все вокруг было мокро: и высокая сочная трава, отягченная тяжелыми зернистыми каплями недавно прошумевшего здесь ливня, и жирная, серовато-фиолетовая скользкая дорожка, и сизые, заснувшие ели, растопырившие во все стороны добрые свои лапы, и крыши дач, и прочерневшие заборы.

Спустившись с платформы, я шел не торопясь через негустой лесок, пахнущий хвоей и полевыми цветами, в сторону поселка.

Неподалеку от дома моего знакомого, на соседней улице, по которой мне приходилось ходить и со станции и на станцию, стояла голубенькая дачка за невысоким решетчатым заборчиком, тоже голубеньким. Дачка как дачка, ничем решительно не приметная, но я всегда останавливался возле нее и любовался росшими посередине полупыстынного участка березками.

Их было пять. Пять стройных дружных сестричек, тесно прижавшихся друг к другу. Они всегда были пригожи, эти бесхитростные березки: и в тихий безветренный день, и лунным призрачным вечером, и в ненастную дождливую пору. В любое время года березки украшали землю, радовали людей неброской, скромной своей красотой. И на тихих дружных сестриц засматривался не я один.

В поселке росло много и берез, и елей, и кленов, но почему-то вот это милое семейство трогало прохожих, заставляло чуть ли не каждого умерять шаг.

Не часто наведывался я в Малинино. В августе же и совсем не ездил. Лишь в конце сентября выбрался за город.

Приехал в Малинино днем. Светило солнце, и было на диво тепло и тихо. В багровых зипунах стояли клены. Побронзовели и жесткие кругляши на многих березах.

«А как сестрицы поживают? — спросил я себя, приближаясь к ничем не приметной голубой дачке. — Наверно, тоже в золото убрались».

Дойдя до перекрестка, я остановился в недоумении. Дачки с березками-сестричками не было в этом квартале.

«Уж не ошибся ли улицей? — подумал я. — Нет, не ошибся. Это та же улочка, по которой всегда ходил со станции и на станцию».

Навстречу мне медленно двигался, с трудом переставляя отекшие ноги, сгорбленный старик.

— Вы не скажете, где здесь дача с березками? — спросил я встречного. — Приметные такие березки.

— А тут вот они стояли. — Старик жестко ткнул коротким узловатым пальцем в сторону дачки с уныло покосившимся крыльцом. Почему-то раньше я не замечал этого накренившегося набок крылечка с замшевелой дранковой крышей. — Срубили березы. В один час порешили.

С недоумением смотрел я в смертельно усталые, глубоко запавшие глаза старого и, по всему видно, тяжелобольного человека, решительно ничего не понимая.

А он, пользуясь непредвиденной остановкой, не спеша достал из кармана заношенного пиджака дешевую папироску. И так же не спеша закурил.

— До недавнего времени здесь учительница-пенсионерка проживала. Теперь померла. А дачу племяннику завещала… циркачу какому-то. — Старик помахал рукой, отгоняя тянувшийся в мою сторону ядовито-сизый дымок. — Ну и помешали племянничку с жинкой эти березки. Прямо-таки поперек горла встали: места, видишь ли, много занимали. Теперь клубнику тут посадят. — Передохнув, старик отрубил твердо: — Одним словом — варвары! Разве от таких добра дождешься?

Смачно плюнул в сторону и поплелся по чугунно-бесчувственной тропке куда-то дальше по своим делам.

Воробьиная ночь

Предвечернее небо было на редкость прозрачно. А в вышине сквозила нежная бирюза. Теплый, тишайший этот вечер так и располагал к прогулке. И мы с женой решили пройтись в соседнюю деревушку Замятино — навестить нашего старого приятеля, учителя. У Никифора Ивановича изрядно долго засиделись за чаем и домой собрались уже поздненько. Когда же вышли за околицу в поле, то вдруг заметили довольно странное явление. На обширное это поле с доспевающей рожью со всех сторон надвигались плотным кольцом купоросно-синие, с чернинкой, облака.

— Пойдем побыстрее, дождь собирается, — забеспокоилась жена, прибавляя шаг.

Я ее урезонил:

— Если уж дождю не миновать, мы все равно от него не спасемся. До нашего поселка три километра с гаком.

А тучи все надвигались и надвигались, и кое-где их потемневшую массу стали уже взрывать изнутри огненные сполохи.

Вскоре над полем прокатился первый — и самый страшный — раскатистый удар. Кромешная мгла — ей-ей, осязаемая — окутала землю, и уж в двух шагах вокруг ничего не было видно.

— Давай вернемся в Замятино, — попросила жена, прижимаясь ко мне дрожащим плечом. — Я… я умру сейчас от этого ужаса.

Тут что-то снова рвануло над нашими головами — не то пролетел многопудовый снаряд, не то разорвалась сама атомная бомба, и во все концы неба брызнули слепяще-огненные ошметки.

Жена уж больше не пыталась говорить, она лишь судорожно цеплялась пальцами за мою руку, и мы брели с ней как слепые среди полыхающего огня и шипящего, шквалистого грохота, брели, куда выведут ноги.

Чугунно-черное небо ежесекундно охватывали то малиново-алые сполохи, то ядовито-зеленые дьявольские сияния, и тогда вырисовывались перед нами на какой-то разъединственный миг с первозданной, неестественной яркостью не только пыльная, укатанная машинами дорога, убегавшая к обуглившимся вдали березкам, но и желтые, выжженные жарой пригорки, и крест на высоком холме, на холме с покорно клонившимися от страха ромашками. При таких яростно-бешеных вспышках, когда, мнилось, воспламенялась вся планета, глазам открывалось такое, чего не суждено никому увидеть даже в самый солнечный день.

Мы уже миновали дрожащий ознобно редкий осинник и вышли на опушку. Прямо перед нами при сверкании фосфорически-белых змеившихся молний видны уже были шиферные крыши дачных домиков (на одной из них я заметил покосившуюся трубу с петухом-флюгером), когда жена вдруг прошептала мне на ухо:

— Тебе не кажется странным… дождя-то все нет и нет. На меня ни одной капли не упало.

— И на меня тоже, — ответил я.

Вскоре мы добрались до своего дома. Всю ночь окрест громыхал гром, бесноватые молнии полосовали полыхающее огнем небо. Но дождь на землю так и не пролился.

Наутро к нам прикатил из Замятина на велосипеде Никифор Иванович.

— Что, натерпелись вечор страху? — спросил он почему-то весело. И, потирая большие свои руки, руки бывалого рабочего, так же весело добавил: — Редкое, други, наблюдалось явление. Крайне редкое в природе. Наши деды такие ночи с громом и сполохами, но без дождя, называли, бывало, воробьиными.

Чудодей из Дьяковки

Павлу Федоровичу Судакову

После капризного, такого дождливого и такого ветреного июня наконец-то наступила желанная теплынь. Солнце старательно обогревало землю с самой ранней тишайшей зорьки и до тревожаще-огнистого, полыхающего в полнеба, заката. И все живое радовалось солнцу. А утопающие в зелени садов деревеньки и села этой приречной полосы Рязанщины показались мне после Москвы, ей-ей, земным раем.

Прикончив в то утро все командировочные дела в приокском совхозе, я не спеша зашагал в село Дьяковку, откуда намеревался автобусом направиться до ближайшей железнодорожной станции.

Под вечер появился в Дьяковке. Позади осталось километров пятнадцать извилистых проселочных дорог, поросших по обочинам сурепкой и васильками. Признаюсь, сморенный жарой, изрядно притомился.

«Эх, молочка бы сейчас, да непременно из погреба!» — думал я, уж не так бодро, как поутру, шагая вдоль тенистых душных палисадников, совсем не дающих прохлады.

Все еще пышущая изнурительным зноем улица была пустынной, во дворах тоже не было ни одной живой души.

Лишь в самом начале села встретилась мне миловидная разнаряженная молодайка. Она сидела на уютном крылечке добротного дома, обшитого новым тесом, держа на руках закутанного в простынки младенца.

Когда же я спросил круглолицую молодайку, не найдется ли у нее холодного молока, и сказал, что я заплачу за него, она так ядовито, так озлобленно на меня зашипела, бормоча проклятья шляющимся тут без дела всяким прощелыгам-свистунам, что уж пропала всякая охота стучаться в другие ворота.

И я брел и брел, думая лишь о том, как бы поскорее доплестись до площади, где непременно всласть напьюсь студеной колодезной воды.

Вскоре между высоких тополей по ту сторону улицы блеснула на миг полуободранная от железа луковка древней, заброшенной церквушки, высившейся над площадью, где и находилась стоянка нужного мне автобуса.

Вот тут-то, не успев даже порадоваться близкому концу моего утомительного путешествия, я и заметил в одном из дворов, опоясанном плетешком, сухолядого старика. Старик стоял ко мне чуть боком, вытянув вперед руку — ладонью вверх, и кого-то звал трогательно-ласково:

— Ци-ика! Ци-ика!

Я с недоумением приостановился. И тут, откуда ни возьмись, появилась махонькая верткая птаха. Безбоязненно сев на широкую бугристую ладонь старика, она схватила из ложбинки подсолнечное семечко. Схватила, взмахнула крылышками и скрылась в ветвях яблони, красовавшейся возле неказистой, прочерневшей избенки, смахивающей больше на баню.

Сухолядый старикан засмеялся глуховато, еле слышно. Или это мне померещилось? И, достав не спеша из кармашка новой клетчатой рубашки еще одно полосатое семечко, положил его на ладонь и снова певуче протянул:

— Ци-ика! Ци-ика!

И что вы думаете? Припорхнула-таки опять синевато-серая крохуля с белесыми щечками. Про себя я отметил: синица-московка. Опять она смело опустилась на большую старикову ладонь, опять проворно взяла в клюв продолговатое семечко. Я даже не увидел, когда птаха скрылась из глаз — такая она была стремительная, такая проворная.

Видимо, незаметно даже для себя, я сделал шаг-другой в сторону плетня, и старик услышал мои шаги, оглянулся, и наши взгляды встретились.

— Здравствуйте, — не сразу сказал я. Помолчав, прибавил: — Иду, знаете ли, к автобусу… и невольным свидетелем стал…

Кивнув, старик нервно защипал длинными тонкими пальцами топорщащиеся туда-сюда усы.

— Синица у вас ручная? — спросил я, главным образом для того, чтобы нарушить неловкое молчание.

И тут старикан вдруг преобразился: маленькое, сухонькое личико его, словно бы прокопченное на тагане, все так и распустилось в доброй, по-детски доброй ухмылке.

— Не-е… вольная пичугашка, — сказал он и, чуть подавшись всем туловищем вперед, шагнул к такой же плетеной, как и забор, калиточке, не сгибая в колене правую, деревянную ногу. — Захаживайте!

Вошел я во двор, протянул старику руку. Тот охотно подал свою. Да, не ошибся я: крупна была старикова рука — твердая, мозолистая.

Через минуту-другую мы уже непринужденно разговаривали. Показывая мне антоновки, Гавриил Сидорович — так звали старика — с добродушной ухмылкой говорил:

— Теперичко что ни агроном, что ни ученый, пусть никудышный, но непременно свой сорт выводит. А я вот дедовский — забытый всеми — восстанавливаю… Они, антоновские-то яблочки, самые лучшие на Руси!

Как бы невзначай он остановился возле погребицы, окруженной молодыми, радостно-веселыми березками.

— Не спрыгнешь ли, мил человек, в погреб? — мягко спросил Гавриил Сидорович. — За студеным молоком? Что-то, шут подери, жажда одолела.

А когда я стал спускаться по лесенке в глубокий погреб, обдавший меня ледяной, такой желанной сейчас стужей, старик сверху добавил, ободряюще посмеиваясь:

— Не фасонь, выбирай крынку покрупнее. Там, у дочки, их штук пять, поди!

Молоко было густое, жирное, отменно прохладное. Граненые стаканы, в которые хозяин налил молоко, сразу же запотели. Расположились мы тут же, под березками, на невысокой ладной скамье. К стволам деревьев были подвешены кормушки.

— Для птичьего люда? — поинтересовался я. Всю усталость с меня как рукой сняло.

— В теперешню пору я мало их подкармливаю: подножного корма хоть отбавляй. А так у меня их много — едочков-то. По весне скворцы детенышей выводили, а во-он на той осинке соловей квартировал. Ох и заливался же, шельмец! Иной раз я до рассвета засиживался у раскрытого окошка. Пра, до рассвета! Ну, а потом малиновки гнездышко свили, славки поселились… Теперь зяблик заместо соловья на певческий пост заступил. Ну, а зимой… в зимнюю пору тут целая птичья колония кормится. Особливо синиц много слетается. Навещают и снегири со щеглами. Бедуют они все в морозы да метели от бескормицы. Обмороженных да хворых в избе отхаживаю. К весне все воскресают.

Гавриил Сидорович вздохнул и снова наполнил молоком стаканы.

— Я не здешний сам-то, не рязанский. Из-под Перми я. На войне с будущей супругой своей свел знакомство. А когда в сорок четвертом жамкнуло меня, когда остался без ноги, она, Машура-то, и утянула меня в свои края. Жена и привила мне эту чудинку. Меня тут за нее иные блажным прозывают. Сама-то Машура без птиц, без цветов и жизни не мыслила. Махонький кленик встретит на дороге и его обласкает, как с человеком разумным наговорится.

Вдруг старик оперся сильными своими руками о скамью. Встал.

— Извиняйте меня… свежая она еще, моя рана… все еще кровоточит. По весне схоронил Машуру. От других смерть отводила, а сама… сама в одночасье скончалась.

Поблагодарив Гавриила Сидоровича за угощенье, я стал прощаться. С понурой головой проводил он меня до калитки.

Я уж взялся было за веревочную ручку послушной калиточки, когда старик осторожно коснулся рукой моего локтя.

— Ну-тко, покличьте-ка. Она молоньей припорхнет, — сказал он и положил мне на ладонь три подсолнечных семечка.

— Кто прилетит? — с недоумением переспросил я, в эту минуту весь отдавшись раздумьям о трудной судьбе человеческой.

— Синица… кто ж еще! — Гавриил Сидорович чуть-чуть улыбнулся.

— А не забоится? — усомнился я. — К вам она привыкла, а я…

И снова он весь преобразился: разгладились морщины на смуглом, как бы прокопченном, лице, залучились искристо глубоко запавшие глаза.

— Не-е, со мной не заробит!

Неуверенно вытянув руку, я довольно-таки робко позвал:

— Цика! Ци-ика!

Чуть погодя, невесть откуда взявшись, на мою ладонь опустилась синица. Легко так, еле касаясь кожи тонюсенькими лапками. Взяла семечко — которое покрупнее — и улетела.

— А вы сомневались, — сказал Гавриил Сидорович. — Не-е, птица или, к примеру, зверек… белочка, скажем, здорово все как понимают! Ежели к ним с добром, то и они тоже… с полным доверием! Который раз я даже такое проделываю: приклею семечко к губе и кличу синицу-вертихвостку. Припорхнет и прямехонько с губы… деликатно так склюнет.

Он, видимо, хотел что-то еще рассказать, но сдержался, махнул рукой:

— Разбалясничался я. Да и вам уж пора топать. А то опоздаете, кой грех, к вечернему автобусу. Ну, ну, бывайте! Здоровьичка вам и счастья!

Выйдя на улицу, я оглянулся на плетеную калиточку. Но старика-чудодея возле нее уже не было.

Шагающие деревья

Как-то летом я гостил у друга на Оке под Касимовом. Стоял знойный июль — от солнца некуда было спрятаться. Да мы от него и не прятались, проводя целые дни на реке.

На зорьке рыбачили, потом варили ушицу из всякой мелочи. Жарили на сковороде подлещиков и сазанчиков — когда они попадались на крючок. А потом до седьмого пота пили чай. В полдень же, сморенные духотой, залезали в шалаш, пропахший горьковатым ароматом увядающих тальниковых веток, и спали до вечера как убитые.

Но вот подоспело время отправляться в соседнее село Ольговку за продуктами. Утром мы доели последнюю краюху, разрубив ее на куски топором. Кончился у нас и сахар, а пшена осталась всего-навсего горсточка. Короче — предстояли крупные закупки на целую неделю.

Вход в шалаш догадливый мой друг завесил гремящим брезентом, прикрепив к нему булавкой записку: «Хозяева дворца скоро вернутся. Подождите!»

Из тишайшего заливчика вывели на быстряк нашу лодку с навесным мотором. Течение подхватило ее и понесло, понесло вниз в сторону Ольговки.

Стоя на носу, я из-под руки глядел на онемевший от жары вольно расхлестнувшийся плес. Выцвело небо, выцвела речная гладь. И уж трудно было предположить, где кончается в недосягаемой дали вода и где начинается небесная безбрежная высь.

— Петро, — сказал я, не оборачиваясь, другу, копошившемуся на корме у беспрерывно чихающего мотора, — заткни глотку своему зверю! Куда спешить? Течение приличное, и через час мы так и так будем в Ольговке.

— Ладно, — буркнул сердито Петро. И заглушил капризный мотор.

Тотчас на легкую нашу лодочку опустилась убаюкивающая тишина.

Поудобнее усевшись, я обхватил руками колени и смотрел не отрываясь то на лесистые отроги правого берега, то на пологий — луговой. Кое-где вдоль левого берега уже протянулись знойные отмели, маня к себе первозданной чистотой.

Где-то за спиной все еще звякал железками неугомонный Петро. Но вскоре и он перестал суетиться, предавшись созерцанию.

То и дело над нами проплывали лениво чайки. Сморенные жарой, они даже не кричали. Раз мне на руку села большая стрекоза. Слюдяные ее крылышки мерцающе переливались радугой.

Не знаю, сколько прошло времени, когда мы поравнялись с тем местом, где Ока делала крутой изгиб. Тут по склону высоко дыбившегося правого берега стояли могучие сосны.

Вначале я ничего особенного не заметил, любуясь столетними богатырями в пышной густущей хвое. В их вершинах, мнилось, могли запутаться неосторожные облачка, низко проплывавшие над землей. Вдруг мой взгляд скользнул по песчаному склону, и я вздрогнул, пораженный необычностью увиденного.

Великаны натужно шагали, упираясь неуклюжими, перекрученными корнями-ногами в красноватый песок. Иные из сосен, казалось, даже приподнялись от нетерпения на цыпочки, чтобы увидеть тот, левый, берег. Были среди великанов и уроды. Они ковыляли раскорякой на своих искалеченных коротышках-культяпках или ползли, таща за собой перебитые ноги-плети…

Я прикрыл ладонью глаза, думая, что мне все это померещилось. Когда же спустя некоторое время отнял от лица руку, сосны все так же напористо, гурьбой, шагали по склону, намереваясь, видно, вброд перейти Оку.

— Удивлен? Поражен? Восхищен? — чуть насмешливо заговорил неожиданно за моей спиной Петро. — Как видишь, природа способна и на разные шутки. — Помолчав, он добавил уже без язвительности в голосе: — Ураганные ветры, весенние потоки, летние ливни — ливни у нас на Оке эх и сильнущие бывают! — они-то и размывали из года в год ненадежный песчаный склон. Можно подумать: какое-то чудовище вылизало из-под корней деревьев грунт. Ночью тут страховито, скажу тебе, бывает. Сам знаешь — я не из робкого десятка, а вот в прошлом году по осени припозднился… С ружьишком шатался в этих местах, ну и набрел на шагающие сосны…

Друг принужденно как-то засмеялся, похлопывая меня по горячему плечу. И не проронил больше ни слова до самой Ольговки.

А я все смотрел на удаляющиеся от нас сосны. Грозная эта ватага все шагала и шагала, распустив по сторонам зеленые бородищи. Любую силу, думалось, сокрушат на своем трудном далеком пути шагающие деревья.

Упрямая березка

Как-то палящим летним днем, в самом конце июля, бродил я по лесу, насквозь пропитанному крепким настоем смолкой хвои. Бродил-бродил, да и заблудился.

И кто знает, сколько бы пришлось бесцельно попетлять по незнакомым местам, пока не выбрался бы на какую-то тропку. Да случай помог.

В самой чащобе молодого ельничка наткнулся я на бритоголового ушастого подростка.

Прислонившись плечом к угольно-буроватому стволу голенастой елки в ноздреватых белесых крапинах лишайника, он что-то писал проворно, не отрываясь, в самодельной записной книжечке. Глубокая сосредоточенность помешала ему услышать мои шаги. И я совсем близко подошел к пареньку в выгоревшей, соломенного цвета старенькой майке и синеватых спортивных брюках, тоже повидавших виды на своем веку.

Вскинул паренек голову лишь в тот момент, когда на страничку его книжицы упала тень. Поначалу он вроде бы растерялся от внезапной встречи с незнакомым человеком в таком глухом месте. А потом, оправившись, опустил руку с карандашом, глянул на меня настороженно и строго. Нервное, замкнутое лицо. Плотно сжатые бескровные губы.

— Здравствуй! — сказал я, вытирая испарину со лба.

Еле приметно кивнув, парнишка отстранился от дерева — поджарый, подтянутый, по всему видно, легкий на ногу.

— Ты, случайно, не заблудился? Вроде меня? — улыбаясь, спросил я. Как-никак, подумалось мне, а вдвоем все же веселее, если этот молчун тоже сбился с дороги.

Снова не проронив ни словечка, он отрицательно покачал головой. Потом склонился над своей книжкой и принялся что-то писать, словно давая понять, чтобы ему больше не докучали.

«Ну и ну! Странный мальчишка!» — отметил я про себя и уж собрался было рассердиться, отчитать его за невежливость, когда увидел протянутую в мою сторону потрепанную книжечку.

«Извините, я глухонемой», — прочел я в самом верху странички.

Не сразу я справился со своим смущением, не сразу поднял глаза на паренька. А он смотрел на меня все так же выжидательно и, кажется, еще строже. Видимо, он боялся, как бы я не стал говорить какие-то безликие сочувственные слова, так всегда ранящие душу.

Выхватив из кармана огрызок карандаша, я проворно написал: «Объясни, пожалуйста, как мне выйти на дорогу к Покровке». Прочитав, паренек повернулся спиной к солнцу. Взмахнул длинной, оголенной до локтя рукой. И тут же склонился над записной книжкой.

«Так прямо идите до поляны. На поляне стоит приметная ель. От нее тянется тропка. Тропа выведет вас к дороге на Покровку», — написал он все так же четко и ясно, как и в первый раз.

Помешкав, прежде чем вернуть книжку ее хозяину, я не удержался еще от одного вопроса: «А что ты тут делаешь, если не секрет?» И вот какой был ответ: «Я член школьного кружка любителей природы. Намечаю в этом квартале места для устройства птичьих кормушек к зиме».

— Молодчина! — сказал я, совсем забыв про записную книжку. Паренек, кажется, понял меня и так. В его непреклонно-строгих светло-серых, с сининочкой глазах затеплился еле приметный добрый огонек.

На прощание я пожал его по-мужски крепкую смуглую руку. И опять повторил:

— Молодчина!

И тут плотно сжатые бескровные губы дрогнули, разомкнулись, как бы намереваясь что-то произнести… Но они лишь расплылись в трогательно смущенной улыбке, обнажая на диво белые красивые зубы.

Раза три оглядывался я, пока ельник не скрыл от меня поджарого сероглазого паренька. Оглядывался и махал ему приветливо рукой. Он тоже отвечал взмахом руки.

Выбравшись на васильковую поляну, я чуть не ахнул. На самой ее небесно голубеющей середине возвышалась могучая, величавая ель, точно колокольня Ивана Великого. Этот исполинский рост не мешал дереву оставаться поразительно грациозным, осанистым.

Но удивительно было другое. Широкие мохнатые лапы могучей ели опускались к земле с высоты трех-четырех метров, стелясь по траве. А под этими густущими ветвями образовался вместительный шатер. В непогодицу тут вполне могут укрыться человек двадцать. А может, и больше.

Я зашел в расчудесный зеленый шатер, походил по его упругому игольчатому ложу. Ни травинки, ни кустика не росло под елью.

Но что это? В противоположной от «входа» стороне я вдруг заметил тянувшийся вверх лиловато-шоколадный ствол-ниточку. Упрямая ниточка эта, достигнув мохнатой еловой лапы, преграждавшей ей путь к солнцу, выбросила в сторону ветку. И ветка устремилась в просвет между иссиня-черными широкими лапищами.

Охваченный любопытством, я бросился вон из шатра. И что, вы думаете, увидел? Над еловыми ветвями, сверкая на солнце светлой кудрявой головкой, праздновала свою победу тонюсенькая березка.

Стоял я и думал с волнением: «Откуда, откуда у хилой, крошечной березки нашлось столько силы и упрямства, чтобы пробиться к свету?»

И тут на ум пришел сероглазый замкнутый паренек, каких-то полчаса назад указавший мне дорогу в Покровку. Он, русский парнишка, чем-то напомнил мне это упрямое деревцо. И посветлело у меня на душе, и крепко я поверил: не пропадет, не затеряется в жизни нелюдимый с виду мальчишка!

Скворчата

В мае было по-летнему тепло и солнечно. Покровские мальцы с отчаянной лихостью бултыхались в Шоколадном озере — шафранно-бурой луже с глинистыми берегами.

Пчелы возвращались в ульи отяжелевшими от доброго взятка. Осмелевшие скворцы залетали даже в сени в поисках корма для своих прожорливых птенцов. (В нашем глухом проулке в каждом дворе было по два-три скворечника.)

Но вот пожаловал июнь, и погоду как подменили. Зачастили дожди — нудные, осенние. Иной день вперемешку с моросящей пылью сыпала с оловянного неба колючая крупа. А в другой — мощный ливень проносился над поселком, будто потоп обрушивался на несчастную землю.

Случалось, целую ночь баламутил северяк-сорвиголова, то громыхая листом железа на крыше беспечного соседа, то нахально ломясь в сенную дверь, то зло, наотмашь, бросая в окна пригоршни крупных, точно речные камушки, дождинок.

Птицы и те попрятались от такой ералашной непогодицы. Думалось: уж не разучились ли они петь?

Как есть полмесяца никому не было радости. Пятнадцатого же числа словно обрезало: перестал моросить зануда дождь, небо под вечер все очистилось от туч — тяжелых, иссиня-пепельных. И закат был непривычно и радостно ясен, щедр на золото и пурпур.

На рассвете в осиннике через дорогу объявился соловей — мой старый знакомый. Пощелкал-пощелкал соловушко, прочищая горло, да как пустит переливчатую трель! Да такую, что и мертвый в могиле не улежал бы!

«К вёдру разошелся наш заглавный запевала леса, — подумал я. — Быть теперь устойчивому теплу».

Утро наступило солнечное, благодатно тихое. Уж ничто не напоминало о затянувшейся непогоде.

Наперегонки друг с другом пели зяблики. Из леса то и дело подавала голос кукушка. Напропалую барабанил дятел.

Особенно же в этот первый погожий денек резвились молодые скворцы-слетки. Они стайками летали над домами — озорные, крикливые, как дети.

«Надо же! — дивился я, приглядываясь к резвым скворчатам. — Ведь еще неделю назад они лишь носы высовывали из скворечен, встречая родителей оголтелым писком. А нынче — нате вам — вон как носятся!»

Скворчата на лету ловили мух и букашек, бегали вперевалку по клубничным грядкам и тропинкам в поисках пропитания. А завидев папку или мамку, устремлялись навстречу с разинутыми клювами.

Под вечер скворчата притомились. Они не полетели в свои скворечники, где им было уже тесно, а уселись на провисавшие провода. Один скворчонок даже взгромоздился на белую головку изолятора.

Оперенье у скворчат пока было «детское» — дымчато-серое, лишь по спинкам протянулись черно-жуковые ремешки. Носы не желтые, как у взрослых скворцов, а темные, ровно бы в печной саже вымазанные.

Пошевелился во сне скворчонок — тот, что сидел на проводе ближе к нашему дому, — и чуть не упал. Встрепенулся с перепугу, подозрительно повел головой туда-сюда, качаясь из стороны в сторону на не окрепших еще лапках, и снова задремал.

Я долго смотрел на потешных скворчат. Ведь через пару-тройку дней они вместе с родителями откочуют на поля, в перелески. И до самого отлета в теплые страны их не увидишь.

Васильки

Все прошлое лето мы прожили с женой на Волге. И чуть ли не каждый день ходили в сосновый бор. Там-то вот, переходя с поляны на полянку, и собирали в букеты глазастую ромашку, лиловые колокольцы, пахучую душицу… Да разве их все перечислишь — эти наши любимые цветы-цветики? Для меня они милее садовых — даже самых красивых, самых изысканных цветов.

Но как-то в средине августа у меня появилась срочная работа. И целую неделю я просидел дома. А чтобы мне хорошо работалось, жена принесла с прогулки букетик синих-синих васильков.

Два дня любовался я цветами. Они стояли в обливном горшочке на круглом столе и своей трогательной синевой напоминали безбрежную синеву небесной выси.

На третье утро лепестки у васильков слегка поблекли, как бы выцвели в сиянии пылкого августовского солнца, а их тонкие лиловые тычинки словно кто-то обмакнул в сметану.

В полдень я снова подошел к горшочку с цветами. Вся темная, отливающая зеркальной гладью поверхность стола была припудрена белой пыльцой. Точно с потолка мел осыпался.

Наклонился над поблекшим букетиком, вздохнул. А потом улыбнулся. Это они — отцветающие васильки — разбросали по столу семена. Умирая, они заботились о потомстве.

Наперегонки

Хорош поутру лес в начале июня. Весна как бы и не собирается отступать: еще в цвету рябина, черемуха, бузина. На красавицах елках с тугими острыми иголками зажглись красные свечи.

Кусты калины скромно жались вдоль солнечных опушек, по окрайкам полян, усыпанные сверху донизу кипенно-белыми зонтиками цветов. Даже в безветренную погоду тонкий аромат издревле любимой русским народом калины благоухал окрест, как бы главенствуя над другими чародейными запахами леса.

Трудно бывает оторвать взгляд от кустов калины и под осень: пунцово-огненные резные листики, кроваво-алые бусины соблазнительно сочных ягод… Неукротимыми кострами полыхает калина в осеннюю пору, веселя душу.

Возвращаясь раз поутру с прогулки из Покровского леса в поселок, я забрел на дивную полянку, всю-то всю, точно по заказу, обрамленную белыми кустами пахучей калины. Тут было царство пчел и шмелей. Неугомонно гудя, они перелетали с цветка на цветок, с куста на куст.

Середина же поляны утопала в цветах. Они расположились островками — разные там купальницы-жарки, дрема-трава, лютики, фиалки. А вот затейливо пестрели анютины глазки. Такой, кажется, простенький, но до чего же приятный цветок!

Стоял ошеломленный, думая: уж не сон ли это? Что-то раньше я ни разу не забредал на солнечную цветастую поляну. Ей-ей, не забредал. А ведь знал свой лес как будто бы неплохо.

Каждый раз, отправляясь в гости к лесу, я непременно делал для себя какое-нибудь новое открытие. Лес как бы одарял меня щедрыми подарками. То где-то в чаще обнаруживал внушительного вида дворец трудолюбивых муравьев — точно литой из бронзы конус, потемневший от времени, то в глухой низине, заросшей колючим кустарником, открывал не ведомое никому озеро с черной тяжелой водой, при виде которого душу охватывала тревожная оторопь. А дикие буйные заросли папоротника? Присядешь на корточки, и кажется тебе, что перенесся ты каким-то чудом в девственные тропические джунгли, покрывавшие нашу планету миллионы лет назад.

После очередной прогулки в лес я возвращался домой всегда бодрым и сильным. И мне тогда думалось, что душевно я стал значительно богаче. Как будто древний русский лес поделился со мной своей многовековой мудростью.

Вот так стоял я, приглядываясь к веселой полянке, поразившей меня и своим буйным разноцветьем, и белыми кустами калины, как вдруг взгляд задержался на тонюсенькой березке и такой же стройной осинке. Будто они, любопытницы, прибежали с опушки посмотреть на затейливый узор ковра, расстилавшийся по светлой праздничной прогалине, да так навсегда и загостились.

Смотрел на хрупкие деревца и все не мог наглядеться. Мне никто не мешал. В эту пору не часто заглядывают в лес люди. Ни земляника, ни малина еще не созрели. Не скоро наступит и грибная пора. А так просто шататься от дерева к дереву какой смысл? — рассуждают многие.

Вольготно жилось осинке и березке на просторе, обласканным со всех сторон солнцем, защищенным от промозглых осенних и свирепо-лютых зимних ветров высокими елями, окружавшими поляну.

Но у мужающих из месяца в месяц березки и осинки была и своя забота: изо всех сил тянулись они к высокому небу чистейшей бирюзы. Ни та, ни другая не хотела уступать сестре первенства в росте. Потому-то они и были такие тонкие, такие хрупкие. В эту весну березка чуть-чуть переросла осинку. Ее задорно кудрявая вершинка на сколько-то сантиметров возвышалась над привставшей на цыпочки осинкой. И березка, мнилось, торжествовала.

Но кто знает, что ждет ее в следующем году? А вдруг за лето осинка поднакопит силы да будущей весной поднимется выше ликующей сейчас сестры? Может ведь и такое случиться!

Так вот растут и в семье двойняшки. Один год одна сестра перегонит в росте, другой — вторая.

Белочка

Шагал без дороги по августовскому просветленно-просторному лесу. На знойных полянках стрекотали сухо, наперегонки, неутомимые кузнечики.

Птицы не пели, лишь стайки жирных дроздов, квохча по-куриному, перелетали тяжело с рябины на рябину.

Изредка поверху лениво задувал ветер, снулые деревья ненадолго оживали, шелестя метелками, а по колкой, перестоявшейся траве перебегали пестрые солнечные зайчики.

Часто на полянках, а то и между елей или берез, попадались кострища — выгоревшие до перегноя пятачки с едко вонючими головешками, консервными банками, расколотыми бутылками и прочим мусором беспечных туристов, которым почему-то так легко сходит их варварское отношение к природе.

Дачный поселок, еще не видимый за деревьями, уже давал о себе знать стуком ретивых молотков и гавканьем собак, когда я спустился в узкую ложбинку. Здесь пахло отволглой землей и грибами.

Гнедой стригунок, хрумкая прилежно сочную траву, даже не поднял головы, лишь покосился на меня темным, лиловеющим мягко глазом. В начале мая он был по-мальчишески длинноногим, беззащитным жеребенком, ни на шаг не отходившим от матери, покорной, выносливой кобылки местного, равнодушного к своим делам лесника.

— Ну, и вырос же ты, Шустрый! — сказал я. Погладил ласково стригуна по жесткой гриве, поднялся на увал. Деревья разбрелись в разные стороны, и замелькали впереди шиферные крыши дачных домиков.

Вдруг у меня из-под ног кто-то метнулся в сторону и, пробежав по траве, прыгнул на стоящий поблизости орешник.

Оглянулся, а это огненная белочка с пушистым, дымчато струившимся хвостом.

Поцокал языком, а она, как бы желая похвастаться своей ловкостью и сноровкой, пробежала несколько раз вниз и вверх по кусту орешника, а потом маханула на молоденькую осину. Глянула на меня с вершины, как бы вопрошая: «А ты так умеешь?», — и сызнова прыгнула с поразительной отчаянностью, пролетев по воздуху не знаю уж сколько метров.

Повисла белочка на еловой ветке, покачалась на ней, точно на качелях, а потом по бронзовеющему стволу старой ели устремилась вверх, все выше и выше, пока совсем не скрылась в густой хвое.

Еще поцокал, ожидая: не появится ли опять красавица шалунья, но ей, видимо, было уже не до меня.

Подумал, направляясь к поселку: «Спасибо, веселая, даже за эту мимолетную радость!»

В гости к солнцу

Весь день моросило. Ну прямо как в октябре. Выйти во двор даже не хотелось. А время стояло еще летнее — августа середка. Но под вечер потянуло ветерком, и дождишко перестал.

Выглянул я в окно и присвистнул. Ну-ну! Ветерок-то вроде и не сильно дул, а прескучно-серую кошму на небе всю-то всю разодрал в клочья. И гнал, и гнал эти лохматые клочья за лес, на север куда-то.

— Мишка, пойдем гулять, — сказал я гостившему у нас сынишке товарища. — Дождь перестал.

Мишка весь день валялся на тахте, уткнувшись облупившимся носом в какую-то книгу. Он, похоже, даже и не слышал моих слов.

— Вставай, Миш, — снова окликнул я мальчишку. — Вредно так долго читать.

— Я сейчас… до точки только, — пробормотал Мишка, не поднимая от книги головы — черной, всклокоченной.

«Сейчас, до точки» у него могло продолжаться и час, и три часа. Я уж собрался подойти к тахте и отобрать у мальчишки увлекательную книгу, но в это время по окну как резанул солнечный луч — такой огнистый, такой ослепительный, что мой неслушник Мишка от испуга чуть ли не подпрыгнул до потолка.

— Ой, что это… пожар? — вскричал он, прикрывая ладонью глаза.

Засмеялся я.

— Какой там пожар… солнышко в гости просится! А хочешь, сами к нему в гости пойдем? Только надо поторапливаться.

— К солнышку в гости? — удивился Мишка, спуская на пол длиннущие свои ноги.

— Да, к солнышку.

Недоверчиво так покосился на меня мальчишка серыми притомившимися глазами. Но промолчал. Насунул на ноги сандалеты, встал.

— Я готов, дядя Витя!

По сочной зеленой травке с бисеринами дождинок мы дошли до песчаной дороги — темной и влажной.

Над бором курчавился розовый парок. Откуда-то издалека — наверно, от лесного кордона — доносилось ликующее петушиное пение.

— Давай на Пушкинскую улицу свернем, — сказал я Мишке, когда поравнялись с флигелем киномеханика Гены Трошина. — Сюда вот, налево.

Мальчишка прибавил шагу и первым свернул за угол на Пушкинскую, некруто поднимавшуюся в гору. Вдруг мой торопыга Мишка остановился, будто о что-то споткнулся.

Там, в конце улицы, между стеснившими его слегка березами, висело слепяще-оранжевое солнце — огромное-преогромное. Нижним раскаленным краем оно касалось земли.

В этот счастливый миг мне показалось: если ускорить шаг да успеть дойти до конца улицы, то непременно встретишься с солнцем.

— Ну, что молчишь, Мишка? — негромко спросил я пораженного не меньше меня черноголового мальчишку. — Пойдем в гости к солнышку? Дорога-то совсем прямая!

Засмеялся Мишка. Весело так засмеялся. А потом со всех ног помчался догонять солнце.

Трясогузка-резвушка

Дня четыре назад прошумел сердитый, холодный дождище. И погода после что-то все не налаживалась.

Только-только проглянет между рыхлыми тучами — беспокойными, несущимися куда-то на запад — желанное солнце да сразу и скроется. Из леса подует прохватывающий ветер, над поселком желтыми бабочками взметнутся сорванные с берез листики.

И защемит сердце, и так тут грустно и жалостливо станет на душе… Да ничего не поделаешь — ведь уже сентябрь. Неслышной поступью крадется осень.

Но нынче вот к обеду день разгулялся на славу. Ветер стих, графитно-алебастровые тучки, с утра еще тут и там пятнавшие приголубевшую высь, безвозвратно испарились. Чистое-чистое небо налилось сочной летней синевой.

И так всем стало хорошо и радостно: и людям, и птицам, и деревьям. Соседский петух победно горланил каждую минуту. Резво посвистывали юркие пичуги, перепархивая с дерева на дерево. Стоявшие под окном светелки прямоствольные липы, истерзанные ветром, спокойно грелись в лучах доброго солнца. А живший через дорогу печник-пенсионер Мокей Мокеич, человек вздорный и желчный, с увлечением копаясь в саду, даже что-то мурлыкал себе под нос.

Ближе к вечеру вышел я в сад поразмять ноги. Шагал по тропке, а где-то совсем рядом, над головой: «Циви-ви! Циви-ви! Циви-ви!»

Легко и задорно распевала свою незатейливую песенку веселая птаха. Огляделся вокруг, а на коньке дома резвится трясогузка — хрупкая, изящная, с черным строгим воротничком на снежно-белой грудке.

То вспорхнет трясогузка и тотчас опустится на конек, острый клюв свой почистит о доску. А то к солнышку, клонившемуся к палевому небосклону, головкой повернется и хвалу ему воздаст: «Циви-ви! Циви-ви! Циви-ви!»

А потом снова вспорхнет, трепеща острыми крылышками. Полетает, полетает над крышей, да и опять на прежнее место сядет.

Похоже, недавно отменно пообедала верткая трясогузочка, а теперь вот резвится в свое удовольствие, радуется не нарадуется на редкость расчудесному денечку. Нечасто в Подмосковье во второй половине сентября выдаются эдакие деньки.

И у меня на душе тоже становится радостно и весело. Это трясогузка-резвушка — милая, безобидная птаха — развеселила.

Отчаянный воробей

С октября начались заморозки. Выйдешь поутру в парк, а поседевшие от инея палые листья шуршат под ногами, как железные.

Нынче тоже холодно и ветрено в голом опустевшем парке. Бродил полчаса по извилистым аллеям, и хоть бы одна живая душа повстречалась.

Вдруг откуда ни возьмись мальчишка. Розовощекий, в распахнутой вельветовой тужурке. В одной руке новый скрипучий портфель, в другой — булка. Несется мне навстречу что есть духу и жует. Торопится, пострел, в школу боится опоздать на первый урок.

На кусте сирени с буро-зелеными обмякшими листьями сидели нахохлившиеся воробьи. Пробегая мимо, мальчишка бросил воробьям недоеденную горбушку.

Обрадовались воробушки. Зачирикали, залопотали и всей крикливой стайкой слетели с дерева, облепили лакомый кусок. Но не удалось беднягам попировать.

В конце аллеи показался лопоухий щенок. Спустил хозяин щенка со сворки, и он, глупый, голову потерял от радости. Летел, отрывисто лая, прямо на драчливую воробьиную стайку.

И стайки как не было: разлетелись воробушки — кто куда. Лишь один из них — невзрачный, общипанный — не струсил.

Вонзил клюв в большую горбушку и чуть ли не перед самым носом ошалело повизгивающего щенка тяжело взлетел, отчаянно махая крылышками.

Страшно было перепуганному до крайности взъерошенному воробью, тяжела была ноша, но он поднимался все выше и выше, пока не достиг толстого сука стоявшего неподалеку вяза.

А когда опустился на сук, победно чирикнул и принялся остервенело расправляться с добычей.

Марсианские монеты

Собрался поутру на прогулку. Дня четыре не был в лесу. Признаюсь, соскучился: и по звонкой осенней тишине, и по рябинкам с тяжелыми рдеющими гроздями, и по разлапистым елочкам, осыпанным опавшими листьями.

Шагаю к опушке, обходя лужи и лужицы с засмотревшимися в них мучнистыми облаками в синюшных подтеках, а навстречу мне — ребячья стайка.

— Доброе утро, дядя Витя! — первым загорланил Валентин, сын сторожа дачного поселка, не по летам резвый, смышленый мальчишка.

— Здравствуйте, молодчики! — отвечаю на приветствие. — С полными лукошками возвращаетесь?

Валентин трясет своей круглой татарской головой. Вздыхает:

— Не-е… зря мы нынче взбулгачились. Вчера в выходной столько народищу из города понахлынуло!.. Где тут успеть новым, грибам подрасти?

— Завтра, Валек, завтра уж будут! — говорит другой мальчишка. — Эту неделю у нас занятия в школе во вторую смену… Каждое утро можно по грибы бегать.

Валентин пожимает худенькими плечами, обтянутыми плотно стареньким трикотажным свитером. Над левым сосцом на черном свитере дырочка, возможно от какого-то значка. В эту дырочку видно тело — загорелое, ну, ей-ей, кофейного цвета.

Вдруг парнишка оживляется, обдавая меня светом весело заблестевших глаз.

— Зато, дядя Витя, чего мы в лесу видели!

— Ну-ну? — говорю поощрительно.

Подойдя ко мне вплотную и задирая вверх голову, Валентин шепчет с видом заправского заговорщика:

— Ночью, видать, марсиане на лесной поляне приземлялись. Следов, правда, нет, но вот монеты… марсианскими монетами весь осинник закидали! Честно!

Уже второй год знаю этого парнишку. Выдумщик из выдумщиков! Говорю тоже серьезно и тоже шепотом:

— А где? Может, покажешь?

Валентин передает свою легкую корзиночку одному из ребят. И командует:

— Дуйте, я скоро!

Самый низкорослый, лет шести мальчонка обиженно засопел, собираясь захныкать: «И я с вами пойду!» Стоило же Валентину метнуть в его сторону строгий взгляд, и тот сразу затихает, прикусив нижнюю губу.

До полянки, «где приземлились ночью марсиане», рукой подать, но мы с Валентином добирались чуть ли не целый час.

То мальчишка внезапно остановится и дернет меня за рукав, глазами показывая на стоящих в стороне от нашей тропы двух сестричек-березок, взявшихся за руки.

Замираю и я как вкопанный. И долго смотрим мы оба на глупого пока еще зайчонка-листопадника, с аппетитом уплетающего зеленый стебелек, пока его не спугивают подозрительные шорохи. Сверкнув забелевшим пушистым бочком, зайчонок пропадает в старой ломкой траве.

Молча переглянувшись друг с другом, идем дальше. А пройдя сколько-то там шагов, вдруг я кладу на плечо Валентина руку, и мы опять останавливаемся и опять долго глядим на полыхающий печным жаром кленовый аист, один-разъединственный на стройном деревце. А листик — это при полном-то безветрии! — крутится и крутится без устали. Можно подумать: уж не запрятан ли в ветке микроскопических размеров моторчик, незаметный для человеческого глаза? Он-то, возможно, и крутит бешено полыхающий печным жаром кленовый лист?

Но вот наконец-то мы добираемся до поляны — грустновато-задумчивой, с тяжелой от обильной росы травой.

— Ну? — спрашиваю я нетерпеливо Валентина.

Парнишка хитровато подмигивает и осторожно, чуть ли не на цыпочках, направляется к голым осинам, стоявшим по ту сторону поляны, оставляя после себя на траве жемчужно-седой след. Осины в эту осень раньше берез расстались со своей листвой.

— Глядите, — негромко говорит Валентин, когда мы пересекаем поляну. — Вот они… марсианские монеты!

Вся земля между засиневшими, в мурашках, стволами осин усыпана крупными тяжелыми кругляшами — блестяще черными, с проступившими кое-где по ним пятнами цвета старой бронзы.

Зачарованно смотрю на дары «щедрых марсиан». А потом, нагнувшись, поднимаю одну из «монет». Осиновый лист. Отчего он так прочернел?

— Наверно, дядя Витя, от мороза это, — почесав переносицу, задумчиво тянет Валентин, ровно предугадав моя мысли. — Помните, в ночь на пятницу какие заморозки были? Все лужи ледком тогда покрылись. Ну а это самое… Морозом этим, что кипятком, ошпарило осиновые листья.

— Может, и так, а может, и не так, Валентин, — отвечаю. Теперь уж я хитровато гляжу на умного паренька. — Что тут ни гадай, а нам с тобой все же не мешает взять на память несколько «марсианских монет»… Не часто ведь марсиане заглядывают к нам на Землю!

Валентин улыбается.

— Берите! Я вот за пазуху… целый десяток спрятал!

Журавушки

Шагаю пустыми полями, такими грустными, безропотно ожидавшими скорого ненастья. Почти совсем не слышно птиц. Настороженно-чуткая тишина лишь изредка нарушается тарахтеньем трактора на дальнем пригорке.

Пустынна и дорога из Замятина, поредевшей за последнее время деревеньки, откуда я иду от знакомого учителя-пенсионера, решившего не покидать полюбившихся, ему мест, которым он отдал без малого сорок лет жизни.

Подхожу к лесу, тоже грустно-задумчивому, когда из него с гиканьем вылетают, один за другим, трое мальчишек на велосипедах.

У одного из них сбоку болтается затрепанная полевая сумка, возможно доставшаяся ему от деда-воина, у двоих других за спинами топорщатся ранцы, поблескивающие зеркально в косых лучах жаркого нынче солнца. Пострелы возвращаются из Покровской школы.

— Здр-расте! — отрывисто бросает первый мальчишка — сивоголовый, круглощекий, обдавая меня пылью и молодым горячим своим дыханием.

За ним так же во весь дух проносятся мимо двое, других шустряков. Последний, в фуражке, заломленной набекрень, кричит товарищам, с отчаянной лихостью взлетая на горбатый бревенчатый мостик через заросший камышом ручей:

— А я его зна-аю! Он к нашему Никифор Иванычу ходил!

Ребят как не было. Они уже пылили по взгорку, поднимаясь к первой, с провалившейся крышей, бесприютной избе тихого Замятина.

Снова я один. Скоро опушка. В лесу сейчас тоже пусто. Редко пропорхнет какая-либо пичуга, ныряя между ветвями желтеющих берез, встречающих тебя знобкой прохладой. Лишь в полдень на лесных полянах, если светит солнце, бывает приятно, по-летнему тепло.

Но чу!.. Слышу вдруг какие-то неясные трубные звуки. Замираю на месте. И вот из-за сосен — могучих, прямоствольных — появляется волнистый, точка за точкой косяк журавлей. Девятнадцатое сентября сегодня, а журавли уже отправляются на юг. Неужто ранняя будет зима?

Пристально, не мигая, смотрю на высокое, по-осеннему блеклое небо. А косяк все тянется и тянется из-за сосен. Курлычат тоскливо журавушки, прощаясь с матерью-родиной до будущей весны.

Вот одна лента угольника обрывается почему-то. Замешкались журавли, закурлыкали громче, тревожнее… Что с вами, родные?

Через миг-другой снова выравнивается ряд, и снова стройно тянется в недосягаемой выси волнующе-величавый журавлиный косяк.

Все дальше и дальше удаляются от меня журавли, все глуше доносится их прощальное курлыканье.

Машу рукой:

— Счастливого вам пути, журавушки!

И ничего уж не вижу — слезы обильно катятся из глаз. Щемит сердце невыносимо, будто с братьями родными прощаюсь.

Настроение

В двадцатых числах сентября совсем испортилась погода. Косматые, рваные облака, налитые устрашающей синевой, уже с утра наползали на небо, закрывая солнце.

Думалось: за дрожащим на ветру осиновым колком на бугре, таким беззаботно веселым в июне, не начиналась ли бездонная прорва, из которой и лезли и лезли на небо эти нескончаемые легионы хмурых, чернеющих прямо-таки на глазах туч?

А к середине дня весь небосвод заволакивало сплошной непроглядной кошмой, и на землю опускался дождь — монотонно-нудный, привязчивый.

Случалось, дождь и к ночи не смолкал. Тогда слышно было, как за окнами в глухих, рано наступивших сумерках хлюпала раскисшая земля, а в палисаднике жалобно переговаривались между собой липы и клены.

Однажды вечером — дождя в этот день не было, хотя небо и не прояснилось, — я пошел прогуляться в соседний с поселком лес.

Тихо и сыро было вокруг. В колеях проселочной дороги пузырилась загустевшая жижа, в низинках и справа и слева образовались калужины.

Печальные осины нехотя роняли поблекшие листья. Даже папоротник и тот покрылся ржавчиной. Видно, как-то под утро прихватил его заморозок. Из зарослей бересклета невидимая пичуга с дотошной настойчивостью вопрошала: «И что же? И что же?»

За редким орешником вдруг прорезалась, трепетно пламенея, узенькая полоска заката. Косой, недолговечный луч выхватывал то чугунно-литой ствол коренастой ели, и он на миг-другой отливал старинной бронзой, то легким румянцем окрашивал тонюсенькую, вздрогнувшую от радости березку, то пробегал по траве — эдакой еще сочно-зеленой, осыпанной крупными жемчужинами. И на душе стало так хорошо, так покойно: есть еще на земле лес, есть еще тишина, есть еще птицы, есть еще радующие взгляд золотые закаты?

Неугасимый костер

Всего лишь на минуту остановилась электричка у безлюдно-скучной платформы. И тут вдруг глянуло исподлобья солнце, и сырые щелявые доски с приклеившимися к ним листьями показались мне осыпанными щедро жемчугами и рубинами.

Поезд скрылся за стеной чапыжника, а я все стоял и стоял на пустынной платформе, боясь сделать шаг, чтобы не наступить на драгоценные каменья. Но они исчезли так же внезапно, как и появились.

Оглянулся, а низкое неприветливое солнце уже снова скрылось за тяжелыми облаками. И снова помрачнел мир, хотя часы над платформой и показывали полдень. В октябре всегда так — рассвет с сумерками посреди дня встречаются.

«Пойду-ка в поселок напрямик через лес, — подумал я, спускаясь по приступочку на землю. — А то как бы опять не задождило».

Стыдливо-грустными стояли раздетые осенними ветрами деревья, зато наряднее выглядел подлесок.

Слева вон кто-то украсил леденцами приземистый куст. Не поленился подойти: так и есть — барбарис. Тонюсенькие веточки были усыпаны пунцовыми бусинами.

Немного же погодя повстречалась в низинке колония кирпично-рыжих папоротников. Отсюда дружно вспорхнула, устремляясь к осине, стайка поползней. А еще через какое-то время увидел волчьи ягоды. Багровые капельки призывно манили к себе: «Разве мы не пригожи? Подойди, отведай!»

Поднимался по изволоку к вырубкам, когда настиг меня дождь — мелкий, частый, подгоняемый шалым ветром. Прямо-таки на глазах наполнились водой глубокие следы, оставленные лосем, бродившим здесь, возможно, этой ночью.

Вначале упружистый этот зануда сек и сек мне спину, потом переменился ветер, и колючая пыль принялась кропить лицо. Летели навстречу и последние листья, безжалостно срываемые с деревьев злым северяком. Два золотых березовых кругляша приклеились накрепко к телогрейке, словно бы медалями наградила меня осень.

Под ногами хлюпало. Зябли намокшие колени. Сырость пробиралась и за ворот, леденя спину. И уж тяжелой стала казаться перекинутая через плечо сумка с книгами для больного друга.

Думалось о мурлыкающем уютно самоваре, о стакане крепкого горячего чая, о подтопке с потрескивающими сучьями.

Внезапно разбежались в стороны сизые от дождинок ели, и в образовавшемся прогале заполыхал кучно костер.

Прибавил шаг. И вот стою у калины. Румяно засочнели тяжелые аппетитные гроздья. Что ни кисть — то пригоршня горящих, мнилось, угольков. Так и хотелось протянуть руки к ярко пламенеющему, неугасимому костру.

«Надо шагать, до поселка еще километра три, а уж смеркается», — поторопил я себя.

Дождь частил и частил с прежним усердием, под ногами не переставало хлюпать, а перед глазами все пламенела радостно щедрая калина.

Заметно прибодрился. Точно и в самом деле согрелся немного у жаркого костра.

Дорогая цена

Глянул утром в окно и ахнул: зима! Все вокруг белым-бело: и крыша стоящего напротив дома, и уютный наш дворик. Даже на подоконник заботливая зима насыпала не знай там сколько пригоршней горящего синими искринками снежка.

Не стал я ждать завтрака, оделся на скорую руку и — на волю. Остановился на крыльце и никак не мог надышаться свежим воздухом, прохваченным ядрено морозцем. А потом нагнулся, зачерпнул в ладони из-под ног невесомых пушинок и умылся.

Он всегда меня радует — этот первый, необыкновенно белый, точно подсиненный снежок, так слепящий глаза. У него и запах необыкновенный. Иногда мне кажется, первый снег пахнет тестом — да, да, тестом, дружно взошедшим в квашне на хмельной опаре. А в другой раз — прихваченными морозцем анисовыми яблоками.

В сквере, куда я пошел погулять, тоже все старательно было запорошено первым снежком: я аллеи, и пеньки, и скамейки. Глаза даже заслезились с непривычки от этого белого, без единого пятнышка, нерукотворного покрова.

На развилке трех аллей стояла березка. Еще вчера она была увешана горящими жаром монетами. А этой ночью все свое золото разбросала по снегу красавица.

Уж не хотела ли молодая березка такой дорогой ценой отсрочить приближение суровой в долгой зимы?

Напоминание о зиме

Первый — октябрьский — снежок давным-давно растаял. И хотя ночами подмораживало, но дни стояли на редкость сухие, звонкие.

Вот-вот должен был пришагать ноябрь, а тихим солнечным денькам, думалось, не будет конца.

Я часто в эти дни бродил по нашему светлому, просматриваемому из края в край леску, кроткому, немного задумчивому. От земли тянуло горчащим запахом тлеющих листьев и на диво вкусным, щекочущим ноздри грибным духом. Канавы и овражки пахли по-своему: банной прелью. От застоявшихся лужиц с ртутно-свинцовой водой обдавало знобящей пещерной стужей.

Люблю, несказанно люблю я наши русские леса в пору поздней осени! Бредешь не спеша, бывало, по Ставропольскому бору, просторному, подпирающему вершинами высоченное небо, и сердце стесненно и трепетно замирает в груди, точно ты идешь на свидание с милой.

Где-то в стороне дробно постукивает невидимый работяга дятел, как бы посылая в тьму неведомых веков таинственные позывные. А вот впереди опустилась на елочку-малютку с розовыми свечками взбалмошная сорока и ну давай стрекотать неуемно! И будто по сигналу лесной сплетницы, над леском взметнулось черной тучей воронье и закружилось, закружилось, пронзительно каркая.

Не знаю почему, но только иной раз, шагая безлюдной лесной тропой, я мыслями уношусь к былинному прошлому наших пращуров-богатырей.

Однажды как-то остановился я у небольшого изумрудно-зеленого бугорка с приземистым дубом. Уж больно соблазнительна была молодая игольчатая травка. Молодая травка в октябре.

«Почему бы тебе не посидеть на этом роскошном ковре?» — спросил я себя.

Подошел ближе к старому дубу, а в лицо как пахнет погребной сыростью. Еще шагнул и вот что увидел: за деревом, с северной стороны, темнел глубокий овражек. А на самом дне овражка притаился ком сырого, дышащего на ладан, снега.

Вот тебе и на! В эмалевой блеклой вышине светило тихое солнце, пригревающее спину, рядом в кустарнике резво цвинькала какая-то пичуга, а я стоял над овражком, смотрел на жалкий ноздреватый комок снега и думал о близких уже теперь метельных снегопадах и трескучих морозах.

Синица

Октябрь. Минула всего лишь неделя нового месяца, а деревья в парке оголились чуть ли не все. Изо дня в день дуют северные прохватывающие ветры да секут косые, недобрые дожди.

Неуютно в парке, а нынче — особенно. И хотя вокруг тихо, не шелохнет багряный, в лиловых прожилках листик на клене и с неба не моросит, а вот не радуется сердце, да и только.

Над притихшим — немотно-глухим — парком плывут тяжелые, аспидно-вороненые облака. Вот-вот, кажется, посыплется на неуютную землю сухой колючий снег. А облака все плывут и плывут, одно мрачнее другого.

Начинают зябнуть ноги, и я уж подумываю: не пора ли отправляться домой?

Вдруг на тропинку, припорошенную палым жухлым листом, опустилась синица. Веселая, резвая… вся какая-то чистая, опрятная, будто она только что в бане помылась. Повела синица хвостиком и бойко поскакала к лужице, тускло серебрившейся неподалеку от клена, словно собиралась полюбоваться на себя в зеркальце. Но на полдороге передумала: «Я и так знаю, что хороша!» Радостно цвинькнув, вспорхнула на ветку дерева. И снова звонко цвинькнула.

— Чему ты радуешься, птаха? — спросил я синицу.

Спрыгнула веселая птаха на самую нижнюю ветку, повертела жуковой головкой с белыми щечками, глядя на меня то одной черной бусинкой, то другой.

И я сразу все понял. Наступающей зиме радуется храбрая синица. Это к встрече зимушки-зимы так она расфуфырилась.

О муравьях

Ранним утром шагал по тихому, призадумавшемуся бору. Наверно, перед дождем не пели птицы, не тукал непоседа дятел.

Глухо в бору. Лишь потемневшие, будто в туманце, макушки поразительно стройных в этой чащобе сосен раскачивались еле-еле, раскачивались бесшумно.

И все же было упоительно отрадно шагать по безмолвному, как бы окаменевшему, лесу. В век атомной энергии все реже и реже встречаются на земле нетронутые, первобытно-тишайшие уголки. А побыть иной раз в тиши, наедине со своими мыслями, мне кажется, совсем не грешно даже тем, которые оснащают нашу и без того шумную жизнь грохочущей техникой.

Притомившись, я решил посидеть на грифельно-черном от дождей и времени пне, все еще крепком, не трухлявом.

Рядом с пеньком стоял папоротник — стройный, точно крошечная пальма. От прямого стебля на высоте приперто полметра расходились в стороны три широких упругих листа с длинными, в стрелочку, узорчатыми усиками. Кому хоть раз в жизни довелось видеть необычный по своей красоте куст папоротника, никогда уж потом его не забудет.

Я не сразу заметил в развилке, между расходившимися в стороны листьями папоротника еловую шишку. Наверно, во время ветра, падая с дерева, угодила шишка в эту развилку. Тут она и осталась, зажатая точно в клещи.

Но не папоротник, не шишка поразили меня. Поразило меня другое. Большую ощерившуюся шишку предприимчивые муравьи превратили в свое жилье.

Они без передышки сновали вверх и вниз по жесткому порыжелому стеблю папоротника. Вниз спускались без поклажи, а вверх тащили букашек, сухие, хвойные иглы и всякую другую добычу. Шишка уже обросла всевозможными пристройками, ходами и переходами.

— Неужели вы надеетесь на прочность своего жилища? — спросил я трудолюбивых муравьев. — Стоит пробежать мимо зверю, наступить на папоротник человеку, и конец вашим стараниям! Несдобровать вам здесь и осенью, когда польют холодные дожди.

Но муравьи все с тем же рвением продолжали свою работу.

Не правда ли, случается такое и с нами?

Дубок

Когда буря с корнем вырывает дубы, робкие травы кланяются, может, потому и выживают. Но дубы, падая сраженными насмерть, роняют на землю желуди, и неистребимое племя могучих продолжает жить…

М. Обухов

Этот дубок я впервые увидел года три назад. Он как бы только что выбежал впопыхах из мрачноватого, нелюдимого бора. Выбежал на сырую от хлюпающего под ногами снега голую пустошь и, растерявшись, замер на месте.

Чуть ли не целую неделю перед этим ералашила природа. То крутила-вертела шальная огнистая метелица, безжалостно обрывая с деревьев листву, то частил косой злющий дождь, мутными потоками сбегая по стеклам окон, то преждевременно лепили напропалую сырые хлопья, без разбору крася в белый цвет все подряд…

Наконец как-то поутру все стихло, и когда наступил неохотно унылый слепой рассвет, я отправился в лес.

Вот тогда-то, подходя к опушке, я и заметил впервые этот тонюсенький дубок, весело и дерзко махавший мне своими узорчатыми ладошками. Он как бы манил случайного путника, призывая полюбоваться нм, смельчаком, не забоявшимся выйти из леса на открытую всем ветрам и буранам пустошь.

Угрюмо смотрели старые ели на дубок-малышку, словно бы осуждая его. Мне стало жалко крошечный этот дубок. Подумать только — один-одинешенек стоял он на краю опушки, намереваясь первым обосноваться на неуютной и голой земле. Хватит ли у дубка сил выдюжить? Побороть метели и морозы, выстоять под палящим солнцем в изнуряющую жару?

В начале ноября перед отъездом на зиму в город отправился я на опушку попрощаться до весны с молоденьким дубком.

Признаюсь честно — не сразу отыскал его среди полегшей бурой травы, осыпанной крупчатой морозной солькой. Узорчатые листики-ладошки опали, и дубок, недавно еще такой веселый и задорный, стоял поникший.

— До свиданья! — сказал я дубку как можно бодрее, хотя на душе у меня и было грустно. — Весной сноса встретимся, слышишь, малыш?

Зима в том году выдалась суровая. Что ни день — то мороз, что ни день — то метель. И в эти куда как длиннущие зимние месяцы я не раз вспоминал и железнодорожный поселок вблизи старого бора, где живал летом, и голую пустошь…

«Как ты там? — обращался я мысленно к тонюсенькому дубку. — Не вырвали тебя с корнем метельные ветры? Не сломали тебя тяжелые сугробы?»

В марте мне нездоровилось, а в начале апреля, едва оправившись от болезни, я засобирался в знакомые места.

Встреча с дубком произошла в солнечный тишайший полдень, на редкость тишайший для этой шальной, будоражащей все живое поры года — самой молодой и самой радостной.

Земля, начавшая оттаивать, курилась, пропитывая воздух теплой, духовитой сыростью, так некстати затуманившей влекущие к себе райской синевы дали.

Дубок выдюжил. Прямой и гибкий, он смело тянулся к благодатному ясному солнышку, расправив свои веточки-прутики. С одной такой ветки только что вспорхнула, пронзительно пискнув, пестренькая пичужка.

Казалось, дуб все-то все радовало: и пробивавшиеся сквозь полуистлевшую листву упругие усики-шильца, и сверкающая опаляющими искрами лужа талой воды, и умытые первым дождем сосенки и ели. Думалось, дубок не серчал даже на одряхлевшую березу с засохшими корявыми сучьями, неодобрительно взиравшую на него, молодца, одолевшего и зимнюю стужу, и затяжные бураны.

В конце октября этого вот года, заявившись на пустошь попрощаться с другом до будущей весны, я был поражен. Дубок мой, недавно такой одинокий, был окружен целым хороводом. Тут стояли и елочки, и березки, и дубки. Две елки и дубок посадил весной здесь я, выкопав их со дна болотистого овражка в бору, где они совсем было зачахли, но, скажите на милость, откуда взялся еще десяток ершистых карапузов?

Стоял, потирая руки, и уже зримо видел молодой дубок стройным, сильным деревом, отбрасывающим на землю живительно-прохладную тень. Рядом же с дубом тянулись к нему его молодые братья и сестры.

Я понимал — не скоро этому быть, но ведь и те вон могучие ели и березы тоже не сразу стали большими.

Пройдут годы. И на голой, кочкастой пустоши вблизи ничем не приметного железнодорожного поселка под Клином беззаботно и радостно залопочет молодой курчавый лесок.

Синяя птица

Однажды утром — уныло-пасмурным — я долго ждал на глухом подмосковном разъезде электричку.

Начиналась вторая половина августа, но беспризорные пристанционные осины шумели уже по-стариковски ворчливо, предчувствуя близкие холода. А из гиблого ельника, начинавшегося за кочкастым болотцем с плешинами заплесневелого мха, нет-нет да и задувал промозглый стылый ветер.

Немногочисленные пассажиры, ожидавшие электричку, кутались кто во что: в шуршащие негреющие плащики, ватные телогрейки, демисезонные пальто. Один же старец, которому, должно быть, перевалило за девяносто, бодро восседал на скамейке в новом, черной ду́бки, шубняке.

Приплелась из леса нестарая женщина с бледным, печальным лицом, просвечивающимся какой-то незабудковой синевой, всем своим видом напоминая хрупкую, поблекшую травинку.

В ее небольшой корзинке, еле прикрывая дно, виднелось несколько озябших сыроежек и пара крепеньких подосиновиков.

Видно, не мало поколесила женщина по холодно-промозглому ельнику: резиновые боты ее были в глине по самые голенища, а коричневые потемневшие брюки прилипли к ногам. И все же, как показалось мне, не грибы заставили одинокую женщину совершить раннюю прогулку по неприветливому ельничку в эту неприветливую пасмурную рань, а что-то другое.

Купив в кассе билет, она остановилась с ненужной ей корзинкой у края платформы и от нечего делать со скучающим видом смотрела на рельсы, тоже тусклые, как это серенькое, не предвещающее ничего хорошего утро.

И тут на моих глазах женщина внезапно вся преобразилась, забыв и о своих гнетущих заботах, и о смертельной усталости. Взгляд карих глаз заметно оживился, а впалые щеки слегка посмуглели, точно налились внутренним жаром.

— Ба-а… да откуда же ты взялась, такая забавница? — тихим бархатисто-грудным голосом с оттенком радостного изумления сказала женщина, ни к кому особо не обращаясь.

Между шпалами царственно разгуливала небольшая, изящно-легкая птаха пронзительной, неземной синевы. Диковинная эта птица, ни на кого не обращая внимания, что-то сосредоточенно клевала, изредка перепархивая со шпалы на шпалу. На почтительном расстоянии от синей птицы, как бы зачарованные ее красотой, прыгали серыми шариками притихшие воробьи.

Скучающие пассажиры, забыв про опаздывающий поезд, тоже заинтересовались редкостной в наших местах птицей. Теперь на краю платформы стояло около десятка любопытных. Даже дед в новом шубняке приковылял, опираясь на кривой свой посошок. Все молчали, боясь спугнуть величаво-царственную птаху.

Заговорил первым плотный белобрысый парнишка в школьной форме. Презрительно ухмыляясь, он процедил сквозь зубы:

— Невидаль какую нашли. Обычный попугайчик, и все тут! Яснее ясного: из клетки у разини сбежал.

И, помолчав для солидности, добавил:

— Вроде генерала со своей свитой разгуливает. Вот умора!

Вскоре показалась вдали наша электричка, и птичья стайка шумно разлетелась. Я даже не заметил, в какую сторону упорхнул попугайчик — синий-синий, как пронзительно глубокое африканское небо.

Но зато вплоть до Москвы я наблюдал за тонкой, точно былинка, женщиной-грибницей, сидевшей смирно на лавке напротив меня. Она сейчас уж не казалась чересчур грустно-задумчивой, усталой и поблекшей…

Прощание

Последние дни сентября. Что ни рассвет — то зазимок. Вышел поутру во двор и не узнал сада. Яблони, вишенник, колючие кусты крыжовника расточительно посеребрил инеем ранний морозец. По хрусткой, присыпанной солькой траве ноги скользили будто по льду.

Глухо. От начинавшегося через дорогу перелеска воровато крался туман. Прямо-таки на глазах смыло серой волной придорожные осинки, а щеголевато-кокетливая дачка, стоявшая напротив, уже вырисовывалась расплывчатым силуэтом.

Поеживаясь, я прошел в конец сада к такому крошечному озерку-пятачку. Над водоемом клубился пар. Уж не грел ли воду темной ночью домовой, чтобы всласть помыться? Да вот замешкался, старый, проклюнулся грустный рассвет, и ему пришлось удирать восвояси.

Присев на корточки, опустил в озерко зябнущие руки, да тотчас обратно их отдернул. Обожгла вода, обожгла ломотным холодом. По тусклой стылой поверхности озерка кружились медленно ржавые листья.

Где-то высоко над головой проплыл невидимый самолет. Ноюще-басовитый, натужный гул его мощных моторов еще долго слышался в одичало-глухой тишине наступающего дня, точно позывные с неведомой планеты.

И снова ни звука. Но чу… Откуда-то донесся до меня неуверенный, какой-то робкий свист. Оглянулся — никого. А через миг снова: «Тьюить, тьюить… Тью-ю-юить!»

«Неужто скворушка?» — спросил я себя, задирая вверх голову. Вершина стоящей у озерка березы с голубоватым скворечником тоже растаяла в тумане.

Когда родители научили скворчат летать и кормиться, шумливое птичье семейство покинуло свой домик на березе, отправившись в начинавшееся за колком поле. И с тех пор скворцы ни разу не навестили отчий дом.

И вот опять: «Тью-и… Тьюить…»

Свист не звонкий и задорный, какой обычно раздавался по весне, а задумчивый, с грустинкой.

«Ну конечно, молодой скворушка прилетел, — подумал я, осторожно разминая пересиженные ноги. — А иначе и быть не могло. Перед отлетом на чужбину птицы всегда прилетают к своему гнездовью попрощаться до будущей весны».

Не скоро ушел я от озерка. Все слушал и слушал грустную, не слаженную еще песенку молодого скворца, в душе досадуя на туман, липкими космами опутавший вершинку березы.

На другое утро моросил дождь, Но, едва проснувшись, я тотчас принялся потеплее одеваться. А выйдя на крыльцо, сразу же услышал скворчиный посвист.

Гибкие ветви березы облепила стайка скворцов. Похоже, всем выводком прилетели. Трепеща крылышками, скворцы свистели, перебивая друг друга, будто спешили куда-то. На коньке скворечника сидел, нахохлившись, отец семейства. Видно, невеселые мысли одолевали его.

Дождь усиливался, барабаня по крыше все хлестче и хлестче. Подгоняемый ветром, он уже нахально стучался в окно.

Внезапно скворцы сорвались с березы, как бы по команде, и полетели к гудевшему ворчливо мрачноватому лесу. Опаленные осенним жаром березки, стоявшие на опушке, впереди вымахавших ввысь елей, за одну ночь потеряли весь свой червонный наряд, и теперь уж ничто не веселило принахмурившийся бор.

«До свиданья, скворушки! — помахал я рукой дружному семейству. — Прилетайте завтра!»

Но скворцы не появились ни на другой день, ни на следующий. Наверно, в то дождливое ветреное утро они прощались с отчим домом перед долгой разлукой. Наступали холода, и птицы устремились на юг. В теплых краях они переждут морозы и вьюги, а по весне вернутся на родину. Непременно вернутся. Ведь без родины ни человеку, ни птице не прожить.

Ночные вздохи

С утра моросил мелкий нудный дождишко. Ветер трепал березы на просеке. Ему, непутевому, хотелось оборвать с красавиц все золото. Но шуршащие листья пока еще крепко держались на ветках, не поддавались буяну.

Под окнами у меня стояли три яблони. Они тоже, казалось, не собирались расставаться с летним своим нарядом, будто не стучался в двери октябрь.

День был серый, как сумерки. И совсем не тянуло на улицу. Но под вечер, когда зануда дождь перестал, я пошел к ручью за ключевой водой. Пестрая от листвы тропинка петляла между кленами вперемежку с осинками. Заденешь плечом за низко опустившуюся ветку, отягощенную крупными жемчужинами, и тебя всего окатит холодным душем.

Возвращался от говорливого ручья с двумя полными ведрами воды. В одном из них плавал большой кленовый лист — весь-то огненный-огненный. Лишь набухшие прожилки отливали вороненой сталью.

Вышел на опушку и чуть не ахнул от изумления. Поселок был залит мягким оранжевым светом. Сверкали деревья, скворечники, коньки крыш, лужи. А в голубеющую промоину заглядывало низкое нежаркое солнце.

Стрелочник Отекин — сутулый, неопределенных лет человек, направляющийся на станцию, — поздоровался и сказал:

— К ночи как есть вызвездит.

Немного погодя Отекин оглянулся и прибавил веско:

— Ждите под утро заморозка.

Посмотрев на курчавый дымок над крышей дома врача-пенсионера, я подумал: «А Отекин, пожалуй, не врет. Вполне может ночью морозец тяпнуть».

Вскоре солнце заслонила дегтярно-черная тучка, но серая ветошь, нависшая над поселком, расползлась уже в разных местах, и в рваные промоины полились новые потоки света.

Взяв в руки ведра, я бодро зашагал домой. В этот вечер я допоздна засиделся и лишь часов эдак в двенадцать, перед сном, вышел во двор. Когда взялся за перила, ладонь обожгло холодом. Пригляделся, а перила, ступени, деревья перед домом были покрыты густым слоем инея.

«Ну и Отекин, ну и провидец!» — усмехнулся я про себя.

Дышалось легко. Ядреный, звонкий воздух, имевший привкус антоновских яблок, бодрил и волновал.

Над головой, в непроглядной черноте ночи перемигивались загадочно звезды. Но… откуда эти вороватые звуки? Прислушался чутко. А они — осторожные шорохи — раздавались и справа и слева.

Щелк, щелк… О, да это листья с деревьев падали. Не могли выдержать осенние листья тяжести обильного инея и, надламываясь в черешке, падали и падали на землю. На моих глазах яблонька, стоявшая у крыльца, за какие-то считанные минуты сбросила с себя дорогое серебряное убранство.

Щелк, шелк… Мнилось, каждый листик огорченно вздыхал, навсегда прощаясь с деревом.

Набрав целую пригоршню тяжелых искрящихся листьев, я поспешил в дом. И осторожно высыпал их, дышащих стужей, на стол.

Одна сентябрьская ночка

Еще вчера клены и липы под окнами были по-летнему зелеными. Погода баловала; солнце светило с утра до вечера, и приятному теплу, не столь частому в Подмосковье в конце сентября, казалось, и конца не будет.

Вчера же бродил я по тихому, празднично пестрому Покровскому лесу. Чуть ли не на каждой полянке бросал на траву куртку и, вытянувшись во весь рост, смотрел подолгу вверх. Небо было просторное, голубизны прозрачной. И дышало оно, мнилось, свежестью непорочной.

Хотя все-то все радовало: и теплынь благодатная, и форсисто нарядные березки, и лесные пичуги, с писком порхавшие с куста на куст, а душу нет-нет да и схватывала клещами щемящая грусть.

«Наверно, это потому… потому, наверно, душа омрачается, что не за горами уж и дожди секучие, и ветры буйные, — подумал я, собираясь домой. — Она, осень, от своего не отступится. Приглядись-ка повнимательнее: вон и осока в ложке полиняла, а от лужи придорожной стылой сыростью тянет».

Когда же подходил к дому, то снова залюбовался своими кленами и липами — такими завидно молодыми, такими беззаботно веселыми.

— Похоже, продержится еще вёдро, — сказал я жене, садясь обедать. — Деревья под окнами, как в июне, — листика желтого не сыщешь.

В сумерках пала на землю обильная, тяжелая роса, а из леса воровато пополз сырой туман. Ночью в нетопленых комнатах стало прохладно.

Поутру, едва встав с постели, я подошел к окну, выходившему на тихую улочку. Окно за ночь все запотело.

Вытер ладонью студеные капли со стекла, глянул на липы и клены и не узнал их.

Увешаны были липы высветленными, с ладонь, медалями, словно бы только-только отчеканенными. Такие же жаркие медали нароняли липы и на поседевшую траву. А клены… клены багряно пламенели.

Вот что наделала одна лишь ночка в последних числах сентября. Ночка студеная, окропившая землю обжигающе едучей, точно соляная кислота, росой.

Улыбка лета

Были ранние заморозки. И чуть ли не в пятнадцатых числах сентября стали опадать с деревьев листья.

Едва подует ветерок, и над парком поднимается косматая рыжая вьюга. Летят багровеющие, лапчатые листья, иные чуть ли не с тарелку, летят вперемешку с ними круглые, лимонные, все, как один, похожие друг на друга. Кружатся листики стрельчатые, узорчатые, легкие и тяжелые…

Бредешь по аллее, а листья так и стелются, так и стелются тебе под ноги, как бы прося защиты от неумолимо жестокой судьбы. И меня каждый раз охватывают неловкость и смущение, когда я ступаю на только что распластавшийся на земле лист — такой беспомощный и такой все еще поразительно прекрасный. Всего лишь минуту назад он, этот лист, еще жил, трепетал на вершине дерева, а сейчас вот… Не правда ли, грустный конец?

В октябре опустевший парк стоял весь-то весь голый. Думалось, он даже стыдится этой своей беззащитной наготы. И только на одной осине, тоже голой, сквозившей до самой вершины спутанными ветвями, трепетали мелкой дрожью на сыром, промозглом ветру два зеленых листика, два сочных, клейких листика… Такими они обычно бывают в июне.

Я долго не мог оторвать взгляда от трепещущих листочков. Казалось, это само щедрое лето улыбается мне.

Предзимье

Осенью меня всегда тянет в деревню. Здесь прощаешься с летом, здесь встречаешь предзимье.

Выйдешь поздним студеным вечером за околицу, а над тобой в недосягаемой кромешно-черной бездне перемигиваются с таинственной насмешливостью пучеглазые звезды, равнодушные и глухие к земным нашим радостям и потрясениям.

Опустошенные поля. На удивленье явственно проступающие в просветленной до синевы полоске горизонта перелески. И поля и перелески чутко, вполуха, дремлют, к чему-то прислушиваясь. Не к этой ли вот безысходно-тоскливой перекличке отлетающих в теплые страны журавлей? Косяка журавлей я не вижу, хотя и всматриваюсь в небесную высь с отчаянной надеждой. Но трубные прощальные крики благородных, нелюдимых птиц долго еще бередят мою душу.

— До свиданья! — шепчу я непослушными губами. — До будущей весны, журавушки!

Вернувшись в деревню — во временное мое жилище, долго стою у подтопка, прижавшись нахолодавшей спиной к горячим кирпичам.

В избе сейчас тихо, но тишина эта не удручающе-сонная, будто тяжелый дурман, а светлая и легкая, располагающая к размышлениям. Правда, очень и очень тихо: слышу даже, как за стеной, в сарайчике, вздыхает соседская Милка, уставшая пережевывать жвачку.

В окно нежданно-негаданно заглядывает любопытница звезда, и росинки, бисеринами покрывавшие стекла, вспыхивают вдруг неисчислимыми россыпями драгоценных камней. Я бреду, спотыкаясь, к скрипучему топчану, потирая рукой слипающиеся глаза.

А наутро, бодрый и свежий, досыта наплескавшись из рукомойника целебной ключевой водицей, отправляюсь в одичавший от дум лес, бесповоротно распростившийся с летом.

Ознобно-зыбкий ночной туман все еще держится не только в низинках, и без того сырых и топких, но и на полянах и на пригорках. И позднему, уж не греющему солнцу не легко будет растопить эти молочно-вязкие «реки». Теперь туман держится чуть ли не до полудня.

В лесу тихо, как в глухую полночь. Не дрожит даже блеклый осиновый листик, чудом уцелевший на самой макушке тоненького деревца. Изредка мне за ворот ватника падают тяжелые свинцовые капли, обжигая шею ледяным кипятком.

Пройдет еще сколько-то дней, думаю я, и зима подступит к самому порогу. Заявишься в лес и не узнаешь знакомых мест. Вся земля окажется щедро посыпанной искристо-морозной солью. Затянет прозрачным ледком лужи в низинках. Бросишь желудь, и он гулко подпрыгнет раз-другой, а потом волчком завертится на сверкающем льду, словно на вощеном паркете. И голый перелесок будет просматриваться из конца в конец, до того прозрачен в эдакие звонкие денечки ядреный — ну, ей-ей, горный — воздух!

А сегодня вот глухо и сыро в лесу. Ни хлопотливого птичьего щебета, ни сторожкого шороха пугливых зверьков. Неужели еще дремлют на деревьях пичуги, а четвероногие обитатели уже попрятались в свои норы и дупла?

Стараюсь идти бесшумно, но опавшие листья нет-нет да и подведут… Чу! Кажись, слышу еле уловимый скрежет. Замедляю шаг, а потом и совсем останавливаюсь, прижавшись плечом к крепкому дубку.

Перевожу дыхание и воровато выглядываю из-за ствола. Ба, да это же белочка копошится… вон у той березы в кустах. Подаюсь слегка вперед, но чуткий зверек замечает непрошеного гостя. Цокая громко, сердито, белка стремглав взлетает на дерево. И, махнув на прощанье распушившимся хвостом, скрывается где-то у самой вершины.

И тотчас над березой начинает виться стайка крикливых соек, таких же болтливых, как и сороки. Видимо, шустрая белка потревожила их.

А минутой позже совсем рядом — или так показалось? — жалобно и надрывно простонала незнакомая птица.

Нет, не вымер лес, и постоянные его обитатели усиленно готовятся к суровым, затяжным холодам.

В деревню я возвращаюсь под вечер, еле волоча ноги, но донельзя довольный своей прогулкой. Ведь сколько других лесных обитателей повидал я за этот короткий октябрьский день!

Встретил на вырубке стаю прожорливых дроздов, облепивших красавицу рябину, всю-то увешанную гроздьями спелых ягод. Слышал дробную стукотню неунывающего лесного лекаря дятла, веселое посвистывание порхающих тут и там подросших синичат. Издали, в бинокль, наблюдал за спокойным, нагуливающим жир лосем, щипавшим перестоявшуюся траву.

Возвращаюсь с лесными дарами: в руках охапка рябиновых веток, унизанных алыми, кровавыми горошинами, а карманы отягощены крепкими кофейно-коричневыми желудями. Эти дары природы я повезу в Москву, хозяину уютного домика-мастерской, прикованному к постели тяжелым недугом.

Но и тут — в небольшом дворике с голыми печальными березками — меня поджидал сюрприз.

Едва захлопываю за собой легкую калиточку, как сразу же останавливаюсь в недоумении.

По песчаной белесо-желтой дорожке неторопливо — один за другим — скользят препотешные шары. Словно шары эти скатал из опавших листьев какой-то забавник.

Сбив на затылок кепку, смотрю во все глаза на странно-загадочных путешественников. О, да ведь это… ежи! Сквозь побурелые листья торчат в разные стороны острые иголки.

Первой по дорожке катится мать-ежиха, а за ней малыши — совсем крошечные «колобки». Малышей четверо.

Стою и жду, что будет дальше. Интересно же знать, куда держит путь колючая семейка. Но вот — откуда ни возьмись — появляется Влас, соседский кот-разбойник. Лохматый, черный, будто дьявол, Влас бросается, не раздумывая, на ежиху. В ту же секунду он пружинисто отпрыгивает в сторону. И смешно машет лапами, точно обжег их о раскаленную сковородку.

«Так тебе и надо, злодей!» — думаю я мстительно, припоминая не один случай из набегов Власа на мою кладовку.

Свернулись клубочком ежи. Не шевелятся. А кот-разбойник, полизав наколотые лапы, теперь уж осторожненько, шаг за шагом, приближается к самому маленькому ежику, волоча по земле унизанный репьями хвостище.

Ежик, наверно, даже дышать перестал. Представьте-ка на миг себя в его шкуре! Все так же осторожно Влас начинает свой обход вокруг крошечного «колобка». Восемь раз «протанцевал» хитрюга Влас вокруг онемевшего от страха ежика. И лишь после этого решает легонько толкнуть его лапой. Ежик шариком катится к обочине дороги. Тогда Влас принимается катать беспомощного ежика туда-сюда, ровно надумал поиграть в футбол.

Старая ежиха, чуть приподняв голову, с тревогой глядит на проделки кота-разбойника. Улучив удобный момент, она бесшумно подкатывается к своему беззащитному малышу. Когда же Влас, на какой-то миг отвлеченный от ежика пролетавшей совсем низко пройдохистой сорокой, снова намеревается возобновить «игру», смелая ежиха, устрашающе фыркая, с отчаянной решимостью бросается на кота. И разбойник Влас, не ожидавший такого дерзкого отпора, в смятении прыгает на забор.

Выждав минуту-другую, колючая семейка возобновляет свой путь. Поравнявшись с крыльцом, ежи сворачивают в сторону и скрываются под верандой.

Немного погодя я тоже направляюсь к невысокому крылечку с причудливыми узорчатыми балясинами. Положив на ступеньку ветки рябины, сажусь на корточки. И заглядываю под веранду. Ежей и след простыл. Куда же они делись? Не сразу замечаю рядом с ворохом сухой листвы отверстие в завалинке. Терпеливо и чутко прислушиваюсь. Ни звука, ни шороха.

Думаю: «Должно быть, у ежей в завалинке нора. Зимняя нора. Они так спешили… Неужели зиму почуяли?»

В ночь ударил мороз. Подхожу утром к окну, а трава во дворике вся инеем покрыта. Хватаю ватник я выбегаю на крыльцо, тоже все в крупном зернистом инее.

На крыльце стоит ведро с водой. Вечером я забыл внести его на кухню. Вода в ведерке замерзла. Стучу кулаком по толстому кружку, а лед не ломается. Вот это морозец! Не зря спешили вчера в свою теплую нору ежи.

Дышу полной грудью. Воздух ядрен, заборист.

На стоящую у крыльца березу опускается снегирь. Киваю ему, улыбаясь:

— С наступающей зимой, красногрудый!

Вот почему меня всегда тянет осенью в деревню. Здесь прощаешься с летом, здесь раньше, чем в городе, встречаешь зиму.

Апрель в декабре

Как-то в начале ноября вдруг повалил густущий снег. Целый день с неба падали и падали пушистые хлопья — словно белые бабочки.

В ночь ударил мороз. Снег не растаял. А потом в течение недели раза три еще перепадал снежок. И уж думалось: неужто затвердевший сахаристой корочкой снег этот так и не растает? Неужто так прочно, по-хозяйски, водворилась в наших краях зима?

Совсем незаметно подкрался декабрь. Как-то поздним вечером перевертываю листик календаря и слышу: в окно кто-то с яростью бросил горсть дробин. Заглянул за полушторку, а стекла в уличной раме все рябые от прозрачных слезинок. И в каждой слезинке крошечный золотой бусиной отражается уличный фонарь.

Все сильнее и сильнее барабанил в окно дождь. В желточного цвета кругу от уличного фонаря осевший снег уже плавился, словно воск.

Наутро пошел я погулять в стоявший за домом лесок. Под ногами чавкала жирная вязкая грязь. Глядел на раскисшуюся по-весеннему дорогу и недоумевал: а был ли снег в самом деле? Всюду вокруг порыжелые поляны, весело зеленеющие сочной травкой бугры и фиолетово-коричневые пласты чернозема.

И лишь в лесочке под деревьями таились рваные грязно-серые лоскутки еще не истаявшего снега. И уж как-то не хотелось смотреть на эти неопрятные лоскуты-ветошки.

Вдруг сквозь перепутанные голые ветки засквозило синее-синее — апрельское — небушко. А когда я вышел на полянку, проглянуло и улыбчивое, прямо-таки знойное, солнце.

Ледяная борода

В последнюю неделю марта солнце совсем не показывалось. Но теплые южные ветры чуть ли не весь снег растопили в городе. Проказливые мальчишки бегали в школу без пальто, с открытыми головами.

А когда пришагал апрель, нежданно-негаданно нагрянули крутые ночные заморозки.

С нетерпением ждал выходного, чтобы с первой электричкой отправиться за город. Тянуло побродить по весеннему лесу, навестить безымянную капризную речку, вилявшую по опушке березового колка.

Еще не было и восьми, когда сошел я на знакомой станции — совсем пустынной в это бодряще-морозное утро. Скрылся вдали за рыжим увалом громыхающий поезд. Опустилась на землю благодатная тишина. И услышал я радостно звонкую песенку зяблика. Крошечная пичуга с блекло-кирпичной грудкой сидела на телеграфном столбе и с упоением славила восходящее светило.

Березовая роща начиналась в нескольких метрах от железнодорожной линии.

Шагал по ноздреватому, скованному морозцем снегу с глазурованными ковригами, обходя затянутые слюдяным ледком лужи. Между молодыми березками — такими по-весеннему праздничными, как бы старательно умытыми, тянулись серебряные, точно в январе, лыжни.

Вскоре я вышел к вертлявой речке, пока еще не набравшей силы, больше похожей сейчас на ручей.

Глинистые берега были обрывисты. Тот — правый откос находился в тени, опоясанный у самой воды ледяным сверкающим припаем.

Не спеша пробирался над обрывом, то и дело глядя на омываемые бурным потоком валежины-удавы, лобастые валуны, неведомо откуда здесь появившиеся. Радовался первой травке, возможно, лишь накануне проклюнувшейся на пригорке у старой березы.

А спустя какое-то время увидел чудо: ледяную бородищу. Она свисала с обрывистого мыса над говорливым потоком. В этом месте еще вчера сбегали обильные ручьи. Когда же под утро окреп ночной морозец, эти хрустальные струи заледенели, превратясь в широкую — лопатой — бороду сказочного великана.

Пройдет час, другой, повернет на юг апрельское солнце, и в его прожигающих насквозь лучах истает сказочная борода.

Костина вишенка

Весь сад вкось пронизан золотыми копьями. Брел Костик по фиолетовой тропинке и все закрывался рукой от солнца, стремившегося заглянуть ему в глаза. Большое, ясное, оно все ниже и ниже склонялось к забору.

Вдруг Костик остановился. Дорогу ему преграждала низко свисавшая над тропой тяжелая вишневая ветка с крупными ягодами. Одну из вишенок, заглядевшуюся на Костика, насквозь пронзило острое солнечное копье. И ягодка вся огненно пылала. Посмотрел Костик на вишенку пристально, чуть щурясь, и рот разинул. «Что я вижу! — подумал Костик. — И почему я раньше… я никогда в жизни еще не видел такое!»

Ягодка прозрачно сверкала, как бесценная рубиновая горошина. Костик отчетливо видел внутри ее багряное зернышко, видел он и пунцовеющие пузырьки, словно плавающие в горячем сиропе. Нет, это не пузырьки, а тонюсенькие жилки, перепутанные между собой как нитки.

Долго еще всматривался Костик в затаенную жизнь зреющей вишенки. И вместо пунцовеющих пузырьков, вместо тонюсеньких жилок, перепутанных как нитки, он уже видел внутри ягодки танцующие живые существа. Но вот у него заслезились глаза. Побрел Костик дальше. Прошел несколько шагов, оглянулся на вишневую ветку. Но где же она — его рубиновая ягодка? А ее как не было. Все ягоды на ветке были похожи друг на друга, точно родные сестры. Тогда Костик бросился назад, встал на прежнее место.

Солнышко опустилось за высокий забор, и золотое копье не пронзало приглянувшуюся ему вишенку. И Костик ее не узнал. Которая из этих десяти горошин на миг открыла перед ним свою загадочную жизнь? Вот эта — с чуть вдавленным бочком? Или эта — круглая-круглая? Или, возможно, вот эта — с розоватой, еще не загустевшей маковкой? Нет, нет и нет! Ни та, ни другая, ни третья. Которая же из них была его ягодкой — Костик теперь никогда не узнает. И ему стало чуть-чуть грустно.

Content

Ранняя осень

Ранняя осень Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Неравный брак Повесть

Наташа

Сычковы

В гостях у дяди

Наташина тюрьма

Штормовая ночь

Старый кордон Повесть

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Этюды о природе

Ночная пальба

Узоры на снегу

Нежданные заступницы

Памятливая ворона

Желанная квартирантка

Кротова вылазка

Сиамские близнецы

Чудо ранней весны

Следы невиданных птиц

Хрустальная чаша

Храбрый ручей

Снежная ванна

Гераськино займище

Хитрая пичуга

Борьба за гнездо

Мартовский клей

Бесстрашная оляпка

Прутик

Весенняя песенка

Необычный улов

Слезы зимы

Заботливый скворушка

Воин

Весенний душ

Хозяин

Сказание о древнем тереме и Луке Бескорыстном

Сирень и девушки

Мимолетная встреча

Душегубец

Перо жар-птицы

«Чечевицу видите?»

Брандахлыст

Проделки Туули

«В путь! В путь! В путь!»

Счастливая полянка

Аксиньины жарки

Милое семейство

Позвонушка

Живой вентилятор

Загадочные браконьеры

Богатырша старого бора

Ванюшка и вежливые кулички

Неблагодарная нахлебница

Лужи

Мужчина

Петушки

Синичонок

Колючее объятие

Варвары

Воробьиная ночь

Чудодей из Дьяковки

Шагающие деревья

Упрямая березка

Скворчата

Васильки

Наперегонки

Белочка

В гости к солнцу

Трясогузка-резвушка

Отчаянный воробей

Марсианские монеты

Журавушки

Настроение

Неугасимый костер

Дорогая цена

Напоминание о зиме

Синица

О муравьях

Дубок

Синяя птица

Прощание

Ночные вздохи

Одна сентябрьская ночка

Улыбка лета

Предзимье

Апрель в декабре

Ледяная борода

Костина вишенка