Деревянная пушка

ДВЕНАДЦАТЬ ОТРОКОВ

Рассказ

С минуты на минуту должна появиться новая учительница. Вчера сообщили, что прибудет она сегодня, и дорога, ведущая в село, уже звенит от ее легкой поступи.

Ребята качаются на подвесном мосту. Солнце жжет их стриженые макушки, по отмели скачут тысячи солнечных зайчиков, речка журчит, мост качается, дети грезят наперебой, свесив ноги в голубой воздух.

Первый:

— Я буду катать ее на велосипеде. Утром в школу, вечером обратно. И в город тоже. За черешнями — на велике, купаться — на велике. В клуб, на вечерний сеанс, — тоже на велике. А если скажет, что ей неудобно сидеть на раме, я заставлю ее бежать рядом, как собачку: я — на велосипеде, она — у переднего колеса. А может случиться и наоборот: я — бегом, а она — на велосипеде. Все зависит от ее глаз. Мой старший брат выбирает девушек по глазам. Прищурится, посмотрит как умеет — и пальчиком: цып-цып-цып, моя крошка! Я тоже так могу. Запросто. Она подойдет, а я ей пальчиком: цып-цып-цып!..

Второй:

— Если окажется, что она замужем, я схвачу кол и прогоню ее мужа обратно в город. Увижу, что муж, — все, конец! Он — от меня, а я — за ним: стой, зарежу!.. А если он не захочет бежать, я его вскину на спину и поволоку. Вывалю там, где они жили раньше, запру на замок, а ключ дам проглотить собаке. С куском хлеба. Как думаете, будет муж или нет?

Третий:

— Как только она взойдет на мост, я заставлю ее встать на колени и учить алфавит вместе со мной. И чтоб целовала меня после каждой буквы. Скажет «А» — и поцелует. Скажет «Б» — и поцелует. Скажет «В» — и так далее. Нет, лучше не так. Пусть она у меня конопатинки считает. И за каждую конопатинку я буду ее целовать до тех пор, пока мост под нами не провалится!..

Четвертый:

— Если она будет в короткой юбке, я сорву юбку, а взамен дам ей свою рубашку. Подпояшу ремешком и отведу к себе домой. Родители придут с поля, а она возится у плиты. Она возится, а я покрикиваю: как там, готова мамалыга, фа? что это за борщ, фа? иди подои корову, фа́!..

Пятый:

— А я велю братику, чтобы носил ей мои письма. Я уже штуки четыре написал. А если она откажется их брать, я скажу ему, чтобы читал вслух, при всех учениках. Я мастер письма писать: сам черт краснеет, когда их читает. Прочитал одно нашему Тарзану, так он цепь порвал, взвыл и пропал. А эта… услышит строчку — и бегом ко мне. Услышит слово — прямо в окно сиганет, все забудет — и класс, и уроки, прибежит и бросится на шею. И я буду носить ее на шее как галстук.

Шестой:

— Мне мамка не велела приводить ее домой, сказала — подожжет дом вместе с нами. А если мы в сарай — она и сарай подожжет. Мы к тетке — спалит и тетку. Что ж, придется жить с ней в школе. Школу мамка поджечь побоится. Так еще и лучше — на уроки буду с раскладушкой ходить…

Седьмой:

— А я и мост ей перейти не дам — пускай вброд идет. Прикажу оставить чемодан на берегу, поднять руки и идти вброд. Один раз повыше моста, другой — пониже. Повыше моста ей будет до колен, а пониже — повыше. Пусть переходит и смотрит на меня. А потом скажу, чтобы взяла чемодан и шагала за мной. Сам засвищу и пойду впереди, а она с чемоданом — сзади. И пусть кричит во весь голос: я — его жена! То есть моя.

Восьмой:

— У нее обязательно должна быть родинка. Под мышкой или на затылке. На затылке или на животе. На животе или на спине. На спине или еще где-нибудь. Небольшая — с маковое зернышко. С маковое зернышко или с муравьиные глазки. Золотистая…

Девятый:

— До зари я колол дрова. Всю школу набил дровами. Потом взял ведро и помыл полы. В постель, где она будет спать, я положил охапку чебреца. Под подушку — базилик и мяту. Рядом сколотил из простых досок еще одну кровать — для себя. Если вы будете обижаться, что я сплю слишком близко к ней, я лягу на дворе, под окном. Или у ворот. Или у колодца…

Десятый:

— Когда подойдет, я брошу ей под ноги шляпу. Потом подберу — и обгоню ее. Обгоню — брошу галстук. Еще раз обгоню — брошу белую рубашку. И так до тех пор, пока она не догадается бросить мне под ноги свой платок…

Одиннадцатый:

— Я загадал: если поздоровается — значит, девушка. Если нет — значит, уже знала мужчин…

Двенадцатый ничего не успел сказать. Он только сказал:

— Я… я… Вставайте, ребята! Атас!

Молодая учительница всходит на мост. Вся дюжина, как по команде, вскакивает, раскланивается, страусовые перья шляп метут перекладины солнечного моста.

— Здрасте, здрасте!.. — кричат они хором. — Дайте мы понесем чемодан!..

ЗАТМЕНИЕ

Повесть

Когда после войны прошло семь лет, человек, который хотел жениться на моей маме, остановил телегу у наших ворот, бросил вожжи на спину лошади и, прихрамывая, принялся носить из нашего дома вещи. Меня покачнуло, и я начал падать. Полдневное солнце остановилось в небе, трава словно оцепенела, и в ушах у меня раздался крик: вода спадает!

Вода спадает! Смотрите: вода спадает!

Мы, те, кто купались в реке, еще отчаянней заплескались в вареной воде полдня, а те, которые жарились на берегу, вскочили на ноги и стали бегать взад-вперед, сдуру перебрасываясь торжествующими воплями.

Спадает! Спадает! Спадает вода!

Баба, полоскавшая бельишко у моста, вдруг обнаружила, что треплет мужнину сорочку о песок, изумленно выпустила ее из рук и с воем бросилась в село.

Вода! Вода! Вода спадает!

На радостях, что наше открытие подтвердилось, мы заорали еще громче и кинулись вверх по реке, гикая и вздымая гребни влажного песка, хлюпавшего у нас под ногами.

Спадает! Спадает! Спадает вода! Смотрите, вода спадает!

Мы бежали вверх по обнажавшемуся руслу, шарахаясь, брызгаясь и подпрыгивая, как жеребята, и успели уйти довольно далеко, пока сообразили, что бежим по дну, по слизистым, скользким камням, по мягким, быстро сохнущим подводным травам. Середина русла оказалась обрывистой, изломанной черной канавой, грунт в ней был страшный — бархатный, шевелящийся, и мы на всякий случай держались ближе к берегу. Вдруг один из нас остановился как вкопанный.

Ребята! А ведь под мостом сейчас рыбы видимо-невидимо!

Мы переглянулись.

Назад!

Назад! Назад! Назад!

Солнце стояло в полдневном небе, на берегах над нами желтела оцепенелая трава. Перемазанные илом с головы до ног, мы летели назад, и жаркий ветер трепал наши взопревшие чубчики.

Назад! Назад! Назад!

Люди в селе бросились к воротам.

Посмотрите на солнце! Посмотрите на траву! Мир перевернулся! Солнце кружится, а с места не сходит! Трава на глазах вянет!.. Река! Река! Река! Люди добрые! На реку! На реку бегите!.. Со святой водой! Базилик захвати! Батюшку сюда! Выносите иконы! Хоругви тоже надо?.. Надо! Отворяйте церковь! Бейте в колокола! В колокола? В колокола! Почему не бьют в колокола? Пусть сейчас же бьют в колокола! Нет попа! Нет попа! Нет попа! Нет попа, а ключи у попа! Нет попа, а ключи у попа! Нет попа, а ключи у попа! Как же нет попа, люди добрые? Как же нет попа, люди добрые! Он напился, напился, напился! Как напился? Слыхали, напился! За попом, за попом, за попом! Кто-нибудь, поскорей за попом! Пусть бы отдал ключи! Пусть бы отдал ключи? А зачем нам ключи? Нужен поп!.. Нужен поп! Нужен поп! Нужен поп! А дьячок не годится? Годится! Годится! Не надо попа! Не надо!.. Так и дьячка, прости господи, черти носят! Где дьячок? Где дьячок? Где дьячок? Утром был! Утром был! Напился! Напился! Что за день сегодня такой, люди добрые? И правда, что за день? Если четверг, то худо. А с чего ты взял, что четверг? Что за день? Что за день? Вчера среда была! Если четверг, то худо. А если пятница, и того хуже. В святом писании говорится: если вода начнет спадать в четверг или в пятницу, быть беде — в поле камни вырастут! Ты сам, что ли, читал? Я не читал, я старославянского не знаю. А кто ж читал? Поп? Нет, поп у нас молодой, он тоже по-старому разбирать не может… и дьячок не волочёт. Нынче по-старому никто не разбирает… А как же ты говоришь?.. Я про то слышал от отца-покойника… Он, скажешь, умел по-старому? Нет, откуда, не умел и он! А как же? А он от своего отца слышал. Его отец, мой дед, умел разбирать по-старому…

Народ сбежался на берег, а река возьми да и оскалься голым уродливым руслом. Люди так и шарахнулись.

Батюшку! Батюшку! Идет, не идет? Не видать! Не видать! Не видать! А послали кого-нибудь? Послали, да колоколов не слышно! Ах, мать его, прости меня, господи! Слышь, парнишка, слетай к попу, скажи, народ ждет!

Бежит паренек.

Бежит паренек, а народу все прибывает, люди текут по дорогам, скатываются к реке…

Дайте базилик! Базилик дайте! Образа! Бросайте базилик и образа в русло! Бросайте базилик и образа в русло!.. Нет у меня базилика! Должен быть! Нет, не растет он в моем саду! Мог бы взять у кого-нибудь! Мог бы, только чужой базилик не действует — свой нужен. Откуда знаешь? Чужой базилик и чужие образа не годятся. Надо приходить со своими. И чем больше, тем лучше. Тогда бросай икону! Я уже бросил! Георгия Победоносца, пресвятую богородицу и еще одну, не знаю какую. Все три! Сколько было дома, столько и бросил! Мы с женой так и договорились, когда увидели, что у нас базилик расти не хочет. Как договорились? А так. Я ей говорю: жена! А она мне: муж! Раз у нас базилик расти не хочет, пусть хоть образов будет вдосталь. И все уравняется: три иконы в доме — это все равно что один образ с базиликом. Так что я все три бросил, теперь пускай другие… Молчи, уже бросают! Бросайте, люди добрые, бросайте! С образами сюда! Прогневался господь за грехи наши! Базилик несите! Иконы давайте! Каждый хозяин должен сам бросить свой образ и свой базилик! Правильно! Сам принес, сам и бросай, иначе толку не будет! Бросайте, люди добрые! Бросайте кто что принес!.. Постойте, обождите, не надо бросать, так не бросают! А как? Как же? Не бросайте! Стойте!.. Слыхали? Он говорит, не бросают так! А как же? Я не знаю, только знаю, что так, просто так не бросают: не дрова же, в самом деле! Поп знает, дьячок знает, давайте их подождем! Ах, мать их туда и сюда, прости меня, господи! И попову мать, и дьячкову, холера на нашу голову! А что ж они не телятся? Попа сюда, дьячка сюда! Сюда попа, сюда дьячка! Время уходит! А в святом писании говорится, что иконы, базилик и молебен — все сразу должно быть! Ах, мать его батюшкину, только в грех из-за него впадаю!.. А может, сами обойдемся, люди добрые? Батюшка, возможное дело, и не придет. Как — не придет? Не может он не прийти! А что ж делать с иконами, которые уже бросили? Собрать придется. И базилик тоже? И базилик. Да с какой же стати? А с той, что не туда бросили! Куда же надо было? Бросают туда, где впервые заметили сход воды. А где ж его заметили? Кто знает, люди добрые, где заметили сход воды? Люди добрые, кто первый заметил? Становы дети! Верно, Стан? Бреши, да оглядывайся! Они со мной были на кукурузе! Тогда Чоклины! Где Чокля? Где его пацаны? Вы, чертенята! Прости меня, господи, без воды остаемся, не ведаем, что язык болтает!.. Где же вы, дьяволы? Чокля, Чокля! Где Чокля? Чокля! Здесь я, люди добрые, что еще? Базилик я бросил, икону бросил!.. Это мы видели, а вот где твои пацаны? А что такое? Они первые заметили, что вода сходит. Пусть укажут место… Мэй, ребята, где вы? Дрикэ! Горе! Нет детей! А где дети? Люди добрые, где мои дети? Дети! Дети! Да вон они, у моста! Рыбу ловят!

Мелкий, до колена, черный ручей уходил в землю под мостом, и мы там ловили рыбу рубахами, штанами… кто-то успел сбегать за хваткой, а у меня в руках оказался бог весть откуда взявшийся багор, и я старательно тыкал им в черную воду.

Дрикэ! Горе! Мы здесь! Мы здесь! Вот они, люди добрые! А ну тихо, вы! Мэй, Дрикэ, мэй, Горе, покажите-ка нам, где вы в первый раз заметили, что вода сходит? Это не мы! Как — не вы? Мы только услышали, что кричат: вода! Вода сходит! А кто же заметил? Штяп! Нет, не Штяп — Попенча! Штяп! Попенча! Эй, вы! Кто первый заметил, что вода сходит? Вы? Да, да, мы! Тсс, люди добрые! Вот они — первые! Где же это место, а, ребятишки? Где вы увидели, что вода сходит? Вода? Ну да, вода! Мы увидели, что вода сходит… на берегу! На берегу? На берегу! Ах, чтоб вас… Послушай, где же им было стоять, как не на берегу?..

Солнце крутилось на месте, как огненное колесо, и казалось, оно спускается все ниже и ниже.

Почему не звонят колокола? Почему не звонят колокола? Почему не звонят колокола? Колокола! Колокола! Братцы, бегите кто-нибудь в село!

Человек десять побежали в село.

Батюшка! Батюшка!.. Дьячок нашелся! Где он? У Кассандры, вдовы Пеличикэ! Дьячок! Чок! Чок! Почтеннейший!.. Что случилось?.. Беда, беда!.. А беда, так идите к попу!.. Да нет его нигде! Он выпивши был!.. В конюшне церковной поищите! Он как выпьет, там отсыпается!..

Батюшка! Батюшка! Нет его! Здесь только лошади! Хорошенько посмотрите: может, в сено зарылся? Нет, не видно! Может, в церкви? Церковь заперта! А может, он дома? Да нет, я входил в дом! Значит, все-таки в церкви! Заперся, пес, прости меня, господи, ибо грешу языком! Заперся и спит в алтаре! В алтаре? В алтаре! Давай в колокола ударим, разбудим его! Как же ты ударишь, если ключи у него, а веревка высоко, на звоннице? Заперся, как прошлый год на пасху! Ах, мать его в батюшку! Ломай дверь! Нельзя… грех! Ох, братцы, ведь время уходит, без воды останемся!.. Смотрите, деревья! Что?! Горят деревья! Деревья! Деревья! Колодцы! Смотрите, деревья! Горят деревья! Колодцы! Заглянемте в колодцы!

В колодцах мерцала вода, тихая, темная, стальная.

Есть вода в колодцах? Пока еще есть. А через час не будет. Откуда знаешь? Знаю! Если сейчас же не начать молебен, иссякнут и колодцы! Батюшка! Батюшка! Да где ж этот чертов поп?!

Снова бросились к Кассандре — к дьячку.

Дьячок! Чок! Чок! Выходи, почтенный! Выходи, поговорить надо! Слышишь, нет?

Дьячок между тем со вдовою беседовал в доме.

О Кассандра!.. Что, миленький?.. Хорошо мне, Кассандра. Ну-ка еще разок!.. Не пойму я, про что речь… Все ты понимаешь, Кассандра!.. Ей-бо, не пойму!.. А с батюшкой-то как?.. А как с батюшкой? Вот как бог свят, не знаю!.. Ты его вот сюда целовала… Так? Так, что ли?.. Ох, еще разок!.. Так?.. Еще разочек!.. Хорошо тебе?.. Хорошо, хорошо, сделай со мной еще что-нибудь!..

Чок! Чок! Выходи, чокнутый, поговорить надо! Слышишь? Да что за сукин сын такой повадливый!

Опять они пришли, Кассандра!.. Кто? Мм… Да мужики эти!.. Кто?.. Мужики, говорю! Они нам покою не дадут!.. А мне что? Я у себя дома… Давай убежим, Кассандра, а то они выломают дверь! Если этим дубарям приспичит креститься или жениться, от них так просто не отвяжешься!.. А может, еще разочек, а?.. Да погоди, баба, разохотилась! Слышишь, двери трещат!.. Ну как хочешь, а я было думала ублажить тебя так, как ты и не слыхивал. Батюшка в Кишиневе был и меня научил… Ты в окно посмотри, Кассандра! Видишь, заглядывают!.. Пусть заглядывают!.. Они нас видят, Кассандра!.. Стало быть, не хочешь, чтобы я тебя ублажила?.. Хочу!.. Нет, вижу, не хочешь!.. Хочу, но нельзя же при них! Они нас не оставят в покое!.. Что ж, пойду к попу, он никого не боится… Стой, назад! Чтоб мне ослепнуть — хочу!.. Хочешь, точно?.. Хочу, чтобы ты была только моей!.. А до сих пор я чьей была?.. Была и попова!.. Тогда обними меня крепко, не хочу быть больше поповой, у попа брюхо свиное, сальное… А заднее окно у тебя открывается? Еще бы не открывалось, давеча батюшка из него вылазил… Ух, убью, если еще раз здесь застану! Запомни, Кассандра: и его убью, и тебя!..

Дьячок! Чок! Чок! Выходи, плохо будет! Выходи сам, а то с Кассандрой вытащим! Кассандра! Слышь, Кассандра! Скажи ему, пускай выйдет, а то вытащим в чем мать родила!.. Вот сволочи, молчат! Притаились! Боже, и как их земля носит? Прости меня, господи, весь день грешу языком!.. Выходите, один конец вам сделаем! Считаем до трех!.. Раз… два…

Нет их! Кровать есть, а их нет! Прикинулись! Прячутся! На чердаке они! Лестницу неси! А где у нее лестница? Люди добрые, поищите лестницу, должна быть лестница! Черт, на чердак за собой утащил! Выкурить их оттуда! Тах-тарарах дьячка и Кассандру! Вода ушла, а они милуются! Прости меня, господи, но я им конец сделаю! У кого спички есть? Не надо! Давай спички, кому говорю! И соломы охапку! Давай, давай, сейчас увидишь, как миленькие выскочат! Слышь, дьячок! Вылезай… зажигаю! И ты, курва, вылазь!.. Поджигай, чего уговаривать! Постойте, люди добрые, надо икону вынести… грех! Все! Бросай солому! Бежим!..

Люди, стоявшие над рекой, упали на колени. Увидели пламя — и упали!

Горит село! Пожар! Светопреставление! Конец света! Смотрите на солнце! Да нет, на село смотрите! А что же набат? Колокола! Колокола почему не звонят? Солнце все ниже спускается! Колокола почему?.. Как же оно спускается? Я, брат, не знаю, как оно спускается, про такое и в писании не пишется! Врешь, пишется! Разве не сказано там, что в день Страшного суда рухнет солнце и мир затмится? Так ведь не затмевается! Это иносказательно толковать надо, балда! Солнце остановилось — жди худшего!

Услыхав такие слова, завыли женщины. Упали ничком прямо в ил, распластались и давай рвать на себе волосы.

Отче наш! Отче наш, иже еси на небесех! Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое! Имя Твое! Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да будет воля Твоя. Воля Твоя! Да приидет царствие Твое! Царствие Твое! Господипомилуйгосподипомилуйгосподи-и-и! И прости нам грехи наши, смилуйся над нами, ибо дети у нас! Верни нам воды твои, и да минет дома наши пламя твое!

Потом они бросились к мужьям.

Почему колокола не звонят?! Что стоите, люди добрые?!

Еще человек пятнадцать побежали к селу.

Батюшка, батюшка! В богомать Христа душу, согрешу, если найду! Схлопочет, как на рождество, когда спьяна принялся ризы в алтаре стаскивать… Батюшка! Люди добрые, в окна загляните, может, опять в алтаре дрыхнет? Как же заглянешь — высоко! На меня залезай! Лучше ты — ты легче! Да лезь, лезь, чего там!.. Батюшка! Батюшка!.. Ну, что? Стой спокойно, ничего не вижу! Отчего ж ты не видишь? Оттого что не вижу! Ах, чтоб тебе… прыгай, слепород, зрячего найдем! Живо, живо, я сам залезу! Лезь, Симион! Лезь, ты помоложе! Я уж если залезу, попу несдобровать! Лезь!.. Ну что, что там, Симион? Эй, заснул? Да погодите, глаза не привыкли! Знаешь что, Симион, стань ты на землю, а я на тебя залезу: у меня сила не бычья такого кобла держать!.. Нет его в церкви, братцы, мы и с той стороны заглянули! А где же он? Да вон, люди добрые, в сарае! Постой, ради бога, дай слезу… Где, говоришь? В сарае! Вот анафема, на балку забрался и храпит! Мы его ищем, а он дрыхнуть наладился! Чего ты там ищешь, батюшка? Тихо, бре, нашел время с вопросами лезть!.. На колени, грешники!.. Батюшка! Батюшка!.. Вы как смели войти в храм божий?! Батюшка, мы же не в храме — в сарае!.. А я вас спрашиваю: какого хрена вы в алтарь вперлись?! Очнись, отче, здесь не алтарь! Мы все в сарае!.. А как вошли? Через дверь… Вот через дверь и дуйте обратно!.. В дымину пьян, люди добрые! С утра нажрался! Кукареку кричит! Батюшка, ваше священство, ты же всегда учил нас добру и молился за нас, рабов божиих. Что делать, отче, беда!.. Все беды от господа!.. Мы знаем, батюшка, грешны! Научи нас, что делать, как умалить гнев господень? Вода ушла! Река пересохла, как шкварки на сковородке! А не помолимся — и колодцы иссякнут! Зря вы с ним толкуете, люди добрые! Не видите: в стельку! Несите лестницу, стащим его оттуда! Прыгай, батюшка, мы тебя поймаем, надо молебен снарядить! Батюшка, слышишь? По-хорошему прыгай, ну!..

Весть грянула, как гром средь ясного неба.

Батюшка не хочет служить! Как — не хочет? Прыгает по балке и кричит кукареку! Как? Как? Кукареку! Прыгает по балке и кричит кукареку! Пляшет на балке и плюется сверху!..

Солнце крутится все быстрее, спускается все ниже, а толпа тронулась и потекла от реки обратно, вверх к церкви.

Христос спаситель!.. Деточки, где вы? Как же он не хочет служить? Грехи наши!.. Боже, не губи нас! Наш дом, господи, всегда был твоим убежищем и оплотом!.. Василе! Ион! Горе! Сыночки, вы туда не суйтесь!.. Как же не соваться, бабушка! Все должны молиться! Все!.. А солнце-то? Наземь садится, светопреставленье началось! Опомнитесь, люди добрые! А как же колокола трезвонят? Кто открыл церковь? Где дьячок? Чок! Чок! Дьячка куда подевали? Дьячка не будет! Как — не будет? Смотрите, Кассандра горит! Кассандра! Бабы, где Кассандра? Нет Кассандры! Как — нет? И на реке не было! Ни дьячка, ни Кассандры! Ох, как бы на нас не перекинулось! Попа сюда! Попа сюда! Попа сюда!

Народ бросился в село, а я остался под мостом. Затылок мне напекло, глаза слезились, в голове жужжало, как в улье, солнце палило все нестерпимее, и я все крепче сжимал в руках тяжелый багор, бессмысленно тыкая им в мутную воду и выволакивая на свет то заржавевшую железную банку, полную ила, то охапку вонючей подводной травы. Я ворошил крюком багра чмокающие камни, бороздил дно то справа, то слева… Зачем, почему — не знаю. Я ничего не слышал, а видел только мост над собой, черный ручей под мостом и багор…

Между тем толпа добралась до церкви: кто втиснулся в ворота, кто сиганул через ограду, кто уже теснился у сарая, кто посреди двора бухался на колени. Места хватило не всем, многие остались на улице.

Что там? Люди добрые, что там? Ой, да не топчите меня!.. Пусть перестанут звонить, ничего не слышно! Где поп?.. Люди добрые, что там? Батюшка повесился! Как — повесился? Люди добрые, батюшка повесился? На балке в сарае! На балке? Боже, боже мой! Что стоишь? На колени! Женщины, на колени! Сыночек, ляг рядом со мной, конец света пришел! Такого у нас в селе не бывало с тех пор, как церковь стоит! Такого у нас в земле не бывало с тех пор, как село стоит! Смерть пришла! Что я тебе сделала, господи, чем провинилась? Если он батюшку отнял, пусть и нас забирает! Исусе Христе! А я еще и мужчину не узнала!.. Боже святый, что говорит эта девушка?! Что болит, про то и говорит! Да скажите им там, пусть не звонят больше: ни хрена лысого не слышно! Эй, хватит звонить, слышишь! Колокола! Колокола! Ладно, дочка, не такую сласть потеряла, чтобы плакать! Мир гибнет, а она… Вам хорошо, дядя, а я обрученная… Остановите колокола! Так батюшка ведь скончался, пусть звонят. Какой батюшка скончался? Тьфу! Он в доску пьяный, на балке дрыхнет! Недовесился, значит? Ну и слава богу! Слышите, люди? Живой! Будет сегодня конец этому звону? Скиньте звонаря на землю к чертовой матери! Заберите у него веревки!.. Что случилось, люди добрые? Что там? О, проснулся! Мужики, кончай тесниться, сарай трещит! Назад сдайте! Ногу отдавил, гад! Ох, господи, с утра сегодня грешу… Да что ж он делает, клятый поп?! Эй, кто поближе, посмотрите, что он там делает! Ион! Пинтилие! Чего ты меня дергаешь, я и так ничего не вижу! Тихо, слушайте все! Молчите, люди добрые! Цыц, баба, хватит выть, распелась! Батюшка говорить будет!.. Кхгрмм!.. Тихо! Батюшка говорит! Батюшка говорит!.. Что он сказал, а? Замолчишь ты, наконец? Слушай ухом, а не брюхом! Да что слушать-то?! У-ху-ху, поп клепаный! Вы знаете, что он сказал? Он сказал, чтобы Кассандра поцеловала его в одно место!..

Батюшка скакал по балке как оглашенный, без конца харкал и хихикал и, считая, видно, что находится в исповедальне, манил к себе невидимую Кассандру. Он говорил: а ну! еще разочек! и еще! Люди, стоявшие внизу на коленях, с ужасом следили, как их молодой, но уже пузатый батюшка прыгал легко, словно горный олень, но узкой балке. Его лицо покрылось потом, волосы были всклочены, русая прядка прилипла ко лбу… Где он видел Кассандру? Ее нигде не было — ни на балке, ни в сарае, ни во дворе! И с чего он взял, что находится в исповедальне? Все онемели, и все поняли то, что само просилось на язык: батюшка встречался с Кассандрой в исповедальне. Подумать только — в исповедальне! Согрешили попы за наши грехи!..

А ты, Иляна, приходи завтра, я буду здесь, в исповедальне!.. Нет! Нет! Кто это визжит на дворе? Люди добрые, что там стряслось? Иляна Порумбаку визжит — муж ее за волосы таскает! Да неужели она? Поди знай… Нет! Нет! Это неправда! Батюшка, сжалься, смилуйся!.. Ты, Иляна, приходи завтра, я буду один!.. Молчи, батюшка! Муж, не бей меня! Отпусти мои волосы, муж!..

Раздался крик, острый, как лезвие ножа. Кричал ребенок.

Лягушки в колодце! Жабы!

Колодцы! Колодцы! Батюшка, в колодцах жабы! Отче, спаси нас!..

Тут батюшка затряс волосами и словно очухался.

А что я тебе говорил, Ион? А тебе, Симион? Сколько раз я толковал вам и всем остальным: не забывайте храм божий, люди! Господь долго терпит, да больно бьет! Говорил, нет? Что молчите?

Говорил, батюшка… золотые твои слова…

Сказывал я вам: помните страх божий? Вот ты, Калистрат, ты хоть раз подарил церкви рождественскую свинью? А ты, Панаинте, много ли принес овечек? На святую пасху, а? Думаете, вам помешало бы пожертвовать упитанного тельца во славу божию?.. А теперь прибежали, да? В святую церковь, да?..

Грешны, батюшка, грешны… Виноваты, святой отец! Прости и помолись за нас… Мы рабы твои… Скажи нам, что делать… Припадаем к стопам твоим… не оставь нас в бедствии, отче!

Ха-ха! Теперь поняли?

Поняли, батюшка! Говори, что делать!

Как — что?! Режьте овец и бросайте в реку!

Овец?

Овец, свиньи!

Всех?!

Всех!..

Наверное, мне следовало бросить багор, отыскать маму и вместе с ней побежать в церковь, помолиться на коленях господу богу, поклониться ему не раз и не семь, а седмижды семь раз, чтобы он вернул воду в реку. Надо было бросить к черту багор и пуститься вслед за толпой, кинуться на колени, как было когда-то, много лет назад, в тот день, когда мама получила с фронта казенное письмо и схватила нас, обоих своих сыновей, за руки и привела в церковь, и повалила перед алтарем. Господи, воскликнула она, воззри на этих невинных детей! Покарай меня, сотвори со мной все, чего твое милосердие пожелает, но их пожалей! Они-то чем виноваты перед тобой? За что ты их лишаешь отца?! Мама упала на колени, простерлась у алтаря, ударила лбом об пол, и мы сделали то же, испуганные и мало что понимавшие в ее мольбах и жалобах. Зачем она обращалась к пустому месту? Зачем показывала кому-то на нас? Почему вспомнила в церкви нашего отца, воевавшего с немцем?.. Мы лежали рядом с ней и делали то, что делала она. Мама завывала в голос — мы подхватывали, только тихо, едва слышно, почти беззвучно, чтобы можно было разобрать ее слова и повторить их… Что, Катерина, спросил, выйдя из царских врат, отец Яким, что случилось, женщина? Мама распрямилась, но с колен не встала, вытерла слезы и, проглотив комок в горле, сказала, что почтарка принесла похоронку. Тут и до нас дошло, что на нашу семью обрушилось великое горе, и мы заревели разом, как по команде, вцепившись обеими руками в худые мамины-руки. Отец Яким позвал дьячка, и они о чем-то долго шептались. Что ж, Катерина, сказал наконец отец Яким, господь всевышний все видит и слышит. Видно, согрешила ты перед ним. И то сказать, служб не посещаешь, даров не приносишь… гм. Теперь вот слезами ему докучаешь. Ступай… Мама снова рухнула на пол. Чем же я согрешила, господи? За что мне теперь всю жизнь маяться? И как я выращу вот их? Ведь они ничего еще не умеют, только есть просят. Господи, отнял кормильца — отними и жизнь мою! Я не хочу жить без него!.. Мы снова завопили: мама! не умирай, мама! И потянули ее прочь из церкви, домой… Ах, мама не верила ни похоронке, ни священнику, который внушал ей, что она грешна перед богом! Она не верила, но для верности, для успокоения повела нас в церковь и на другой день, и на третий, и мы вместе с ней припадали к престолу господню и молили бога о милости. Мы просили вернуть нам отца, которого ждали утром и вечером, днем и ночью, и дверь в нашем доме не запиралась, чтобы ему не волноваться, пока откроют… Вот и теперь, наверно, надо было бросить багор, найти маму и вместе с ней побежать в церковь. Господь не вернул нам отца, но, может быть, вернет реку… Я не двигался с места, не сводил глаз с мелеющего, уходящего куда-то в земную прорву ручья и все шарил, шарил по дну багром. Чего я искал там?..

Люди добрые, расступитесь! Туши надо бросить в русло так, чтобы они легли во всю длину берега против села! Стройтесь! Живо! Мы-то строимся, только овец надо было резать здесь, а не тащить зарезанными из дому. Чтобы кровь была свежая! А так выходит, что мы жертвуем падаль! Ладно, а как батюшка сказал? Он опять спит. Где? Да там же, в сарае! Спит?! Я и говорю, надо было здесь резать. Слушай, ты же видел, они не давались! Пока в овчарню не загнали… тоже сбесились, бедные! Как они толпились вокруг колодца, словно хотели достать воды! А оттуда жабы, жабы… брр! Господи, не приведи еще раз такое увидеть! Ладно, хватит разговоров, бросайте и — конец! Какой конец, бре? Надо же знать — куда! То есть как — куда? Если бы я знал, где впервые заметили сход воды, я бы не задумывался… Что ж теперь делать? Что люди делают, то и ты! Люди добрые, как быть с овцами?..

Люди рядились, переговаривались, спорили, наконец стали в ряд вдоль берега, держа зарезанных овец и ягнят на плечах и никак не решаясь свалить их в пересохшее русло. Вдруг снова поднялась паника: кто-то взглянул на солнце и дико закричал. Солнце затмевалось, на него наползала серповидная тень. Пронесся ветер, пригибая траву, русло реки зашевелилось в густеющем мраке. Люди в ужасе побросали овец кто куда и бросились прочь, уже не дожидаясь совета или приказа. Впрочем, тень с солнца скоро сошла.

Свиньи, только и сказал батюшка, узнав, что жертвенные овцы не вернули воду. Сказал — и снова уснул. Народ опять столпился на берегу.

Кто знает, чем бы все кончилось, если бы не я. Люди впопыхах побросали с берега не только овец, но и свиней. Вода не возвращалась. Дети визжали, женщины выли, мужчины в страхе переглядывались… И вдруг раздался мой голос.

Я нашел его! Я нашел его! Нашел!

Вода под мостом внезапно стала прозрачной, и я, словно в зеркале, увидел на дне Иона, моего давно утонувшего брата! Я еще крепче сжал багор и пронзительно закричал.

Нашел! Нашел!

Ох, донеслось оттуда, со дна, ох!

Ох, сказал мой брат Ион, и голос его затих. Со всех сторон набежали люди.

Чудо! Чудо! Чудо!

Что случилось? Кто утонул? Нашли! Нашли! Утопленник! Утопленник! Утопленник нашелся! Брат нашел его! Под мостом нашел! Багром зацепил!

Чудо! Чудо! Чудо!

Такого еще не бывало! О таком еще не слыхали!.. Не бывало, не слыхали, а вот случилось. Брат выловил утоплого брата! Пустите, дайте глянуть! Я тоже хочу посмотреть! Ой, наверно, сгнил давно! И мясо, и кости! И глаза! И волосы! Весь, поди, сгнил! Весь! Подумать только! Четыре года в воде! Четыре года под водой! Бедный!.. Тихо, люди, он живой! Как — живой? Живой! Вздыхает! Говорит что-то! Господи, боже святый! Да ну, не может он говорить! Четыре года в воде! Четыре года под водой! Живой! Люди добрые, сдайте назад, ему дышать нечем! Задушите! Задохнется!.. Задохнется? Значит, живой! Живой! Нет, такого еще не бывало! О таком еще не слыхали! Не бывало и не слыхали, а вот случилось! Мы думали, он мертвый! Мы думали, он давно сгнил! Мы думали, его вода унесла и рыбы съели!.. Рыбы мертвых не едят — раки едят! И сомы! А сом, что ли, не рыба?.. Его мост удержал! Камни его держали под мостом! Держали, а ведь мы его не нашли тогда! Плохо искали… Где Катерина? Да, люди добрые, где Катерина, его мама? Да, где его мама? Где она?.. Катерина замуж выходит! Как — замуж? Так — замуж. Приехал за ней один хромой… А брат его здесь. Он и нашел… Чего это бабка кричит? Она говорит: господь нас услышал и послал знамение… через утопленника. Верно, услышал бог молитвы наши! Значит, теперь и вода появится? И солнце сдвинется с места? Смотрите на солнце! Смотрите на реку! Вода должна появиться в том месте, где начала падать! Смотрите на реку! Смотрите на солнце! Как солнце сдвинется, так и вода начнет прибывать! А может, в колодцах уже появилась? Сперва должна в колодцах… Нет, сперва там, где начала падать. Так сказано в святом писании: где исчезла, там и появится… А ты читал? Я, брат, не читал, я по-старославянски не разбираю, а вот мой дедушка… Что ли, твой дедушка разбирал? Нет, он тоже не разбирал, он был такой же пахарь, как все, где уж пахарю разбирать древние книги!.. О, смотрите, песок снова хлюпает! Ну да? Здорово! А я, братцы, хочу сказать: зря мы скотину извели. И овец, и свиней — зря! Бог остановил солнце, чтобы оно высушило реку, чтобы река вернула бедной женщине сына! А овцы и свиньи тут без надобности, они ни при чем! Могли и коров перерезать, все равно бы не помогло! Ребенок — вот кто сотворил чудо! Господь наставил его во сне: ищи, сказал, ищи… вот он и тыкал багром. Теперь увидите — и солнце пойдет своим путем, и вода вернется. А овец и свиней зря погубили! Это вам и товарищ председатель сельсовета скажет! Председатель! Председатель! Люди добрые, расступитесь, дайте пройти председателю! На костылях все-таки человек! В районе был и вернулся!.. Что же вы натворили, люди добрые? Зачем послушали попа-пьяницу? Чем детей кормить будете? Как зимовать?.. Ох, мамочки, только и была одна овечка в доме! Что теперь делать, господи, скотины лишившись? Тихо! Председатель говорит!.. Я же вас предупреждал: выбросьте кровожадного бога из головы, не верьте попам и другим служителям культа! Религия — опиум для народа! Говорил? Один день меня не было, а вы уж… Ну, мог ли я думать, что вы такие безголовые?! Остались без овец, без свиней… чистое вредительство! Товарищ председатель, нельзя же, чтобы не было какого-нибудь выхода!.. Я вам говорил: крестьянин, садись за книгу! Осваивай новый инвентарь!.. Ладно, войну пережили, переживем и глупость. Только держитесь вместе, артелью…

Солнце стояло на месте. Вода не прибывала, но и не уходила. Я падал, падал куда-то, рушился в бездну…

Мой брат Ион утонул четыре года назад, в такой же ясный денек. Было много солнца, много света, окрестности тонули в голубой дымке, и мы, сельские мальчишки, как обычно, с утра побежали на реку. Ион был старше, и он никогда не хотел брать меня с собой, хоть мама и говорила: нехорошо, старший брат должен заботиться о младшем. Но он одно только слово знал — нет, нет и нет! Я все-таки везде таскался за ним, и это его ужасно злило, он кричал, что я ему мешаю, не даю играть. Я был мальчик слабенький, в воду сам лезть еще побаивался и цеплялся к Иону как репей, за что мне частенько перепадали подзатыльники. Отстань, кричал он, бывало, и убегал со своими друзьями на реку или в сады, откуда они опять-таки возвращались к воде. Мне деваться было некуда: мои сверстники меня не интересовали, и я все время придумывал какие-нибудь хитрости, чтобы склонить брата и его товарищей принять меня в свою компанию. Я говорил: я постерегу вашу одежду, пока вы купаетесь. Но брат сердился: никто ее не тронет, она и сама полежит на бережку! И потом, говорил он, мы купаться не собираемся, — и отворачивался от меня, а я опять надувал губы… Тогда, говорил я, если вы собрались за черешнями, я покараулю, чтобы вас хозяин не поймал. Вы на деревьях, из-за листьев ничего не видать… а я буду смотреть в оба!.. В конце концов брат сдавался, хотя, понятно, он предпочел бы, чтобы я остался дома: он боялся за меня. Случись со мной что-нибудь, ему влетело бы от мамы. Но он сдавался: сердце у него было доброе. Ладно, говорил он, только если что, имей в виду, ты сам за нами увязался…

И мы сломя голову бежали к реке, если собирались сперва на реку, а если задумывали сначала обобрать чей-нибудь сад, то налетали на него, как ласточки. Три-четыре минуты — и мы на вершине холма. Люди заняты кукурузой или пшеницей… попробуй усторожи свои черешни! Мы вскарабкивались на деревья, и там брат забывал обо мне, забывал, что я обещал стоять на стреме, да и я, по правде говоря, забывал тоже, все мы забывали, где находимся, и, как саранча, набивали пазухи крупными черешнями вперемешку с листвой. Потом мы состязались в изготовлении гроздьев из черешен с черенками. Это иногда отнимало по целому часу, и, случалось, хозяин сада, почуя недоброе, забегал-таки с поля и заставал нас на деревьях! Конечно, больше всех доставалось мне. Ребята постарше были ловчее, они отважно спрыгивали на землю и кидались врассыпную — поди поймай! А я, забытый на ветке, спускался не торопясь, зная, что ждет меня внизу. Получив свою порцию, я удирал, а когда приходил на реку, все уже были там. Ну что, обступали они меня, что он тебе сделал?

Я не плакал. Я знал, что если брат увидит мои слезы, он больше никуда и никогда меня не возьмет. Поэтому я крепился и отвечал: ничего не сделал! Сказал: бери черешен сколько хочешь, а эти оболтусы пусть только попробуют еще раз сунуться в сад! Уж не знаю, верили они мне или как, только брат глядел хмуро, и когда ребята затевали новый поход, мне приходилось начинать уговоры заново. А он знай твердит: нет, нет и нет!

Но в то утро брат сам разбудил меня. Я и удивился, и обрадовался. Он растолкал меня: идем купаться, солнце уже высоко, но я, то ли от радости, то ли еще по какой причине, ни за что не хотел вставать. Он меня тормошит, щекочет, а я ни в какую. Он кричит, пинается, а я только улыбаюсь и сплю дальше. Тогда он взял кружку воды и плеснул на меня. Я как вскочу, как брошусь ему на шею, как закричу, нет, нет, нет! Он стал хохотать и всю дорогу рассказывал потом ребятам, как я испугался воды. Они тоже покатывались со смеху и просили брата еще раз показать им, как я бросился к нему на шею и закричал: нет, нет, нет! Я был доволен, что они веселятся: это значило, что мне не надо выклянчивать разрешения идти с ними. Сначала мы решили совершить набег на какой-нибудь сад и нарвать черешен, но тут кто-то, и сегодня мне кажется, что это был мой брат Ион, сказал, что ему хочется слив. Они еще зеленые, возразил другой. А я уже видел красные, закричал третий, и мы перебрались через первый же забор, но, хоть убей, я не помню, где это случилось и чей был сад. Мы пригнули лиловые ветки к земле, набили пазухи и карманы розовыми, покрытыми сероватым налетом сливами и только после этого повернули к реке. Ура!

Не помню я и что было дальше, входил я в тот раз в воду или нет. Зато помню, что еще на холме кто-то из нас закричал: ну, кто первый? И мы устремились вниз, к воде. Ура!

Раздевались на ходу, на бегу. Иной ухитрялся стащить с себя, не останавливаясь, буквально все, другой запутывался в штанинах, падал и как был, хохоча, скатывался с высокого берега в теплую воду… Вспомнил бы еще что-нибудь, да не могу! А, да! Я стоял на песке, дрожа как былинка, на меня набросили какую-то одежку и сказали, чтобы я отошел от воды, а народ все сбегался к берегу, все размахивали руками и кричали, кричали… Здесь, кричали, здесь он прыгнул! И камнем, камнем на дно! Нет, вынырнул раз, а уж потом камнем!..

И вот прошло четыре года, и мой брат Ион лежит передо мной на травяном ложе, на берегу реки. Лицо у него желтое, точно вырезанное из осенней луны, руки и ноги тоже желтые, восковые. За ушами, между пальцами, из карманов пробивается водяной подорожник — лягушачья трава. Ох, вздыхает он, и его глаза, полные воды, смотрят в небесную синеву.

Над людским шумом и гомоном, нависшим вокруг, пронеслось одно слово — мама! Мама, мама, кричу я изо всех сил. Сейчас придет наша мама, кричу я брату, простертому у моих ног. Подожди, Ион!.. Но он словно не слышит. Лежа на травяном островке (уж не знаю, какой добрый человек торопливо нарвал травы, чтобы уложить на нее моего брата), он мотает головой из стороны в сторону и снова устремляет мутный взор в небесную высь.

Мама, кричу я снова, еще и еще раз, мама, где ты, мама?

Ох, опять раздается голос моего брата, что́ вы набросили на меня? Снимите, душно…

Мама, мама, ему душно, мама!

Мама! Где же их мама? Бедные дети! Найдите их маму!

Братик, нежно говорит мой брат, и его длинные, влажные, в речной ряске пальцы нащупывают край моей одежды. Братик… Дай попить! Я пить хочу! Я так долго не пил!..

И снова шум толпы заглушает его голос.

Вина с полынью! Святой воды! Вина с полынью! Мальчик должен выпить вина с полынью! И вином с полынью надо его растереть! Принесите вина с полынью!

Мой брат не слышит.

Ой, говорит он угасшим голосом, не прикасайся ко мне. Дай попить. Ну, слышишь? Слышишь меня? Я брат твой, неужели ты меня не узнаёшь?..

Я слышал и не слышал его. У меня в ушах словно водопады шумели. Я глаз не мог оторвать от простертого передо мной тела моего брата, повитого водяным подорожником и зеленой, с прочернью ряской. Мне хотелось кричать, но люди кричали за меня.

Вина с полынью! Вина с полынью! Вина с полынью!

И еще другие слова.

Что же вы стоите? Почему он лежит на солнце? Его нужно унести отсюда! Он сгорит! Что вы делаете? Не прикасайтесь! Пусть сначала попьет вина с полынью, тогда кровь побежит у него по жилам… Пусть попьет вина, а потом его надо растереть вином. Что же вы стоите? Вина с полынью! Вина с полынью! Вина с полынью!..

Голос председателя был слышнее других голосов. Где бессовестная мать их, кричал он, я из нее душу выну! Но председателя никто не слушал. Господь, говорили люди, вернул нам его, а значит, надо его забрать, унести в село, и тогда русло снова наполнится водой. Что вы стоите, кричали они. Взяли да понесли!

Нет! Нет, отзывался я, надрывая горло. Нет!.. И я бросался с багром на всякого, кто пытался притронуться к моему брату… Он еще не попил вина с полынью! Мама! Он еще не попил вина с полынью!

Солнце пылало над моей головой, народ гомонил вокруг, брат вздыхал у меня в ногах, лежа на влажной траве, и я никого не слышал, кроме моего брата Иона, который вдруг заговорил ясно и отчетливо, и все звал, звал меня куда-то…

Братик, уйдем отсюда…

Куда, Ионаш?

Куда-нибудь, только подальше… мне душно, люди кричат… Уйдем…

Куда, Ионаш?

Туда, где нет никого… где мы будем только вдвоем… помоги встать. Я не могу сам подняться: от воды тяжело, ил тянет к земле… Уйдем… есть же где-то место, где мы играли вдвоем, когда мама оставляла нас дома… Там была трава, трава на холме… я хочу снова увидеть тот холм…

И опять его голос.

Руки болят! Ноги ломит… С тех пор как я утонул, мои ноги не знали отдыха! С тех пор как я утонул, мои руки не знали покоя! Глаза мои не закрывались, брат мой… Теперь ты старше меня! Где ты был все эти годы? Уйдем отсюда… полежим вон там, на холме, на зеленой траве… Я хочу наконец поговорить с тобой… мы ведь никогда не разговаривали…

Мой брат Ион лежал на влажном берегу, изредка переводил дыхание и время от времени протягивал руку, чтобы убедиться, что я не оставил его.

О брат мой!.. Как хорошо, что ты здесь!.. Ты даже представить себе не можешь, как одиноко… как холодно мне было! А теперь мне тепло… Расскажи, что ты делал все эти годы? Или нет, не надо… лучше я расскажу… Я расскажу, а то они снова начнут шуметь… Как мы с тобой одиноки на свете! Ты и я! И отец… Ты, я и отец… ох, отец — ему хуже всех…

Он говорил о себе, обо мне и о нашем отце, погибшем на фронте.

Ионаш! Я снова упал на колени перед телом Иона. Мы не одиноки! Мама с нами!.. Мама! Где ты, мама?!

Но Ион словно не слышал моих призывов. Он вздыхал, время от времени поднимал глаза в небесную синь и щурился от жаркого солнца.

О брат мой, говорил он… брат мой, молчи… Давай побудем в тишине на этом зеленом холме… Ты и я… Я хочу отдохнуть немного… хочу молча подышать воздухом. У вас тут столько воздуха, а я… все это время ни капли, ни глотка…

О брат мой, бьюсь я над братом. Ах, брат мой, отныне будет и у тебя воздух, много воздуха! Весь воздух этого мира будет твоим! Ты меня слышишь, брат?!

И я закричал.

Расступитесь! Отойдите в сторону! Принесите вина с полынью! Мама!

И снова упал. Голоса. Голоса. Голоса.

Воды! Расстегните ему ворот! Порвите рубашку! Где же вода? Воды! Скорее воды! Бабы! Мужики! Люди добрые!..

Я падал… Я падал куда-то, и этому падению не было конца. Я раскидывал руки, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться, кричал, взывал о помощи. Я чувствовал, что погружаюсь в бездну, и чем ниже я падал, тем теплее становилось вокруг. Темнее и теплее! Я порвал на себе рубашку, потому что изнывал от жары, и вот мое падение замедлилось, и я уже плыл, скользил, соскальзывал в новые глубины, но мне становилось все жарче. И вдруг — словно тяжкое бремя свалилось с плеч. Мое тело превратилось в мешок костей, и они гулко грохотали внутри меня на этой чудовищной глубине, и так же неожиданно я побежал вверх по склону холма. Оглядевшись, я понял, что это холм над нашим селом и что моя дорога ведет к садам. Дорога вела к садам, и я бежал по ней, а впереди меня бежал мой брат.

Постой, кричал я ему. Постой, Ион, а то сторож меня поймает! Но брат бежал не оглядываясь, он не хотел остановиться. Постой, брат, обожди меня!.. Я падал, поднимался, снова падал и снова поднимался, и расстояние между мной и тем, кто преследовал нас, сокращалось с каждым шагом. Я слышал густое зловонное дыхание, настигавшее меня, и мои ноздри трепетали от запаха чужого пота. Мне ничего не оставалось, как, резко остановившись, броситься под ноги страшному великану. Но странно, он перепрыгнул через меня, легко, не глядя, и помчался дальше. Мой брат Ион удирал но косогору, спотыкаясь и жалобно взывая к маме, а может быть, и ко мне, я не мог разобрать толком, потому что смотрел только на того человека. Я как будто знал его, он был из тех, у кого мы не раз воровали черешни. Но я не мог понять, почему он гонит моего брата не в сторону села, как бывало всегда, а наоборот — вверх по холму, к садам и дальше, прочь, прочь! И еще больше поразил меня угрожающий крик этого человека: сливы! Я тебе задам слив! Я тебе пропишу сливы! Мой брат, быстро перебирая ногами, медленно поднимался к вершине холма, а за ним по пятам бежал человек-гора. Я увидел, как он оседлал моего брата и стал набивать ему рот сливами, розовыми сливами-близнятками с пепельным серым налетом. Ион пытался кричать, но не мог и только дико вращал глазами, все больше вылезавшими из орбит по мере того, как человек-гора набивал ему рот. Мама, мама!.. Я отчаянно бил кулаками по темени, по шее, по спине человека-горы, но он даже не замечал меня. Тогда я огляделся вокруг и увидел большой острый камень. Схватив его, я зажмурился и ударил изо всей силы. Тут же (я почувствовал это пальцами) откуда-то хлынул поток теплой воды, широкий, мощный, он залил мое лицо, потек по груди, по телу… эта вода словно вымывала меня из глубин пропасти, в которую я между тем продолжал погружаться. Я хотел пошевелить руками, открыть глаза, увидеть, куда несет меня благодатное течение, но глаза не открывались и тяжелые руки не слушались. А вода текла и текла, мягко выталкивая, вынося меня наверх, и я снова услышал слова, множество слов, звучавших вокруг.

Вода нужна, люди добрые, вода, а то и этот пропадет… Вода-то вода, а где ее взять?

Что же ты делал все это время, Ион, брат мой? Я хотел отвлечь его от его жажды.

О, ответил мой брат Ион, лучше не спрашивай. Я искал нашего отца.

Отца?

Да, отца.

И ты видел его?

Да, видел, но говорить не говорил… Он был слишком далеко. Он все время пытается пробиться к мосту, к нашему селу, но не может, не может…

Как, под водой? Под водой?

Да, брат мой… Отец уже много лет обретается вблизи нашего села, но он плывет против течения, как все мертвые, как все наши мертвые, как все павшие на войне, но не может, не может достичь моста. Все они доплывают до поворота реки, а дальше не могут…

Как же так, брат мой?..

О, не спрашивай! Я устал… я скажу тебе, но мне холодно, и я устал… Я скажу, я должен сказать.

Не спеши, брат мой, отдохни… отдышись…

Я уже отдохнул… слушай: отец не может приблизиться к селу. Я видел его неподалеку от моста, видел, как он пытается доплыть до него, как тянет руки, чтобы ухватиться за столб, но не может. Вода бьет ему в лицо, врывается в рот, в нос, в уши, толкает его, сносит вниз…

Ты хочешь сказать, что и сегодня, перед тем как вода ушла из реки, наш отец был здесь, неподалеку?

Да, брат мой… Павшие на войне… Как только я попал туда, в глубину, я увидел отца… он плыл под водой… но ему ни разу не удалось приблизиться к мосту.

А он, брат мой, он тебя видел?

Не знаю… думаю, что нет… Плывет, плывет… домой хочет, вот что!..

А что же ты, брат мой, что же ты не приблизился к нему, не рассказал о нас, не помог вернуться? Почему не сказал, что мы… что я, что мама…

Нет, брат мой, он никогда не вернется, и никто ему не может помочь… Я пытался… напрасно, все напрасно. Меня держал гвоздь на столбе под мостом… Но отец всегда здесь, всегда неподалеку. Он близко, но вода сносит его с каждым днем все дальше и дальше. Понемногу… но все дальше и дальше.

Как же, брат мой? Мама! Ты слышишь, мама? Отца сносит вода!

О, не кричи, брат мой… У меня болят уши, в них шумит вода, в них шуршит ил… До сих пор я слышал ваши голоса издали, и то редко, очень редко, когда вы купались или когда кто-нибудь проходил по мосту, но, не знаю почему, когда вы проходите по мосту, ваших голосов почти не слышно, а если слышно, то очень плохо, они звучат как эхо из бочки. Я слышу только шаги, вот так: бум-бум, бум-бум, точно где-то бьет барабан, и от этих звуков у меня болят уши. Я много раз пытался окликнуть вас, попросить, чтобы вы ступали полегче, но вы тоже не слышали меня. По правде говоря, я и не мог кричать громко, потому что с тех пор, как я ушел на дно, вода объяла меня и заполнила мое тело. Но я пробовал кричать. И я хотел вас слышать. Особенно зимой, когда тяжкий лед сковывал меня в песке и травах… О, я уже не надеялся когда-нибудь снова встретиться с тобой, рассказать об отце… я чувствовал, что и меня скоро унесет вниз! Но я держался, держался… Посмотри на мои руки, брат мой… они стали длинными, как жерди. Посмотри на мои ноги… они распухли, как бревна, потому что я хотел вкопаться ими в речное дно. О брат мой… мне нужно вздохнуть, вздохнуть…

Ах, брат мой, отдохни немного, отдохни… Не спеши, ты успеешь, ты еще расскажешь мне все…

Нет, брат мой, позволь мне говорить, только сначала дай перевести дух… глоток воздуха… ооо!

Что болит у тебя, брат мой? Что болит у тебя сильнее всего?

Голова, брат мой. Грудь, брат мой! Руки, брат мой! Ноги, брат мой. Плечи, брат мой. Спина, брат мой. О брат мой… Я уже не верил, что увижу тебя. Если бы ты знал, как я хотел тебя увидеть, прежде чем вода унесет меня вниз!.. Были минуты, когда отец оказывался совсем близко, и меня тянуло отдаться на волю течения и, проплывая мимо него, хоть раз крикнуть в полный голос, чтобы он повернул голову, чтобы понял, что это я, его сын… Я хотел рассказать ему о тебе, что ты жив и здоров, но только…

Что «только», брат мой, что «только»?

О брат мой, погоди, мне снова душно, солнце сжигает меня!

Солнце сжигает его! Мама, солнце его сжигает! Солнце!.. Не кричи, брат мой, умоляю тебя, не кричи. Кого ты зовешь?.. О, если бы ты знал, как одиноко мне там было, как одиноко! Брат мой, брат мой!..

Где же теперь отец? Где отец?

О брат мой, не знаю… Не знаю, где он теперь, но он был там, ниже, у поворота реки… последние полгода он был там. Он боролся с водой, он без конца боролся с водой и шевелил губами, но понять его я не мог. Наверное, он кричал, что хочет домой, как и все остальные, которые не вернулись с войны…

Добрые люди! Люди добрые! Вы слышите, что говорит этот мальчик?! Наши мертвые здесь, неподалеку от моста! Но кто они? Как они выглядят?! Люди добрые!

О, говорит мой брат Ион, скажи, чтобы они не кричали так громко… Кто кричит? И зачем?.. Ни один не вернется. Мужья, которых жены ждали, уже вернулись, все до единого, а те, которых не ждали, тех теперь и ждать не приходится.

И тогда послышался голос мамы.

Неправильно! Неправда! Я ждала его! Семь лет ждала! Ждала днем и ночью! Неправда!.. Мама хватает за руки меня, брата Иона, людей вокруг… Неправда!

Скажи ей, чтобы не кричала… ох, пусть не кричит… Может, она и ждала, но ждала не до конца… отец, как и остальные павшие, был далеко, на другом конце света, и всех их надо было ждать, ждать. Они плыли сюда через весь мир, через моря и океаны, косяками, как рыбы на нерест… они пробивались к нам подземными реками, родниками, ключами, нагие, голодные… и все против течения… им нужны были долгие годы, чтобы вернуться, долгие годы… ох! Я знаю! Так говорили те, кто проплывал мимо меня по реке… и чем безвозвратнее забывали их жены, дети, родные, земляки, тем дальше уносила их река, все дальше и дальше, все ниже и ниже, все ниже и ниже… Ох, где же теперь наш отец?!

Мой брат Ион хотел привстать и оглядеться, но голова его бессильно перекатилась по траве… и все.

Брат мой, брат мой! Почему же ты не передал через этих, кто проплывал мимо тебя, что ты там, под мостом? Пусть бы отец знал! Пусть бы они ему о тебе сказали! Может, он доплыл бы до тебя! Может, вы бы ему помогли!.. О брат мой!

Ты не думай, я пытался… я говорил проплывавшим: скажите ему, что я здесь… Но они молча скользили мимо, они пролетали… Все, что я знаю, я собрал по обрывку фразы, по случайному слову, оброненному их устами… Если б ты видел, как они борются, как машут руками, как пытаются удержаться, как надеются, что кто-то протянет им руку! Ах, Ион, брат мой, молчи, молчи!.. Не надо больше говорить, отдохни… Нет, надо, надо…

Про что он, люди добрые? О каких мужьях толкует? Кто из наших не вернулся с фронта? Ну-ка, тихо! Пусть будет тихо!.. Он что-то еще говорит!

Три-четыре женщины взвыли, но еще громче заплакали их дети. Вот Оанчя, у нее двое, она вышла замуж во второй раз. Вот Стэнкуляса, у нее один мальчик, муж погиб на фронте, она тоже не стала вдоветь. Плачет Штефана, плачут дети Ребеты, заводит плач еще одна женщина…

Сжимая в руках багор, я смотрел на моего брата Иона, простертого у моих ног, а в ушах у меня звучало одно: почему не приносят вина? Почему не приносят вина?! Вина с полынью!.. Кто пьет вино с полынью, вино с полынью, тот поправляется, тот выздоравливает. Только вино должно быть с полынью, вино с полынью. Выпить вина с полынью и растереть им тело, и тогда… кровь побежит по жилам, мой брат встанет, встанет… Мама! Мама, ты слышишь брата? Вина с полынью! Мама, почему не приносят вина?.. Почему стоит Катерина, люди добрые! Чего она ждет? Катерина, ты слышишь? Чего ты ждешь? Вино с полынью спасет его… Так что же вы стоите, люди добрые? Чего ждете? Не кричи, товарищ председатель, за вином уже пошли. Пошли-то пошли, а что толку? У Гани бочка пересохла. А у него и не было вина… никогда не водилось! Куда же он побежал? А ты чего не бежишь? Я? Ты! Куда же мне бежать, человече? Говорят, все бочки пусты, все пересохли… Что ж теперь делать, люди? Солнце как стояло, так и стоит! Смотрите, смотрите!..

Но я видел только моего брата, который не видел никого. Он смотрел в небо и никого не видел… он смотрел в небо мутными, пересыхающими глазами и не видел никого, никого. Только губы его тихо шевелились.

Нет, неправда, кричала мама. Я ждала семь лет!

Я плутал, я скитался между тихим шепотом Иона и отчаянным криком мамы. Почему она говорит, что не виновата? Почему кричит, что не виновата? Я опять соскальзывал вниз, в глубину, в глубину. Была ночь, и я внезапно почувствовал, что один, и проснулся. Я не могу, говорил я себе, быть один! Каждый вечер я ложился вместе с мамой, как же я буду один? Мама, позвал я, но темнота не откликнулась. Я потрогал подушку, постель и убедился, что мамы нет. Мама, закричал я снова. Где ты, мама? Мне показалось, что она в комнате, что она просто прячется поблизости, играет со мной, хочет меня напугать. И я стал кричать, отрывисто, раз за разом. Мама! Мама! Мама, если ты не выйдешь ко мне, я заплачу! В сенях что-то зашуршало (потом, много вечеров спустя, я сообразил, что шуршали куры, ночевавшие в сенях, на чердаке), и я в ужасе укрылся с головой, мое сердце бешено заколотилось. Я укрылся с головой, мое сердце бешено заколотилось и… больше я ничего не помню. Проснулся уже утром, и, когда проснулся, мама обняла меня. Что я мог ей сказать? Мне даже стыдно стало. Я не решился открыть ей свой сон: я думал, что это было сном — то, что случилось ночью. Я только теснее прижался к ней и поцеловал ее. Она удивилась: что с тобой? Я сказал: ничего. И может быть, так все и забылось бы, если бы через несколько ночей я не проснулся снова и не увидел, что я опять один. И тогда я сказал сам себе: ходит где-то! И спросил себя: где же она ходит? Я видел по вечерам, как она раздевается, как вешает кофту и юбку в изголовье кровати и ложится рядом со мной. В одну из ночей я проснулся оттого, что услышал, как мама встала, торопливо, без света оделась и, чуть скрипнув дверью, вышла… Мне одеваться было некогда: я упустил бы ее, а отстать боялся. На дворе стояла тьма египетская, только на краю неба сонно мерцала одинокая звездочка. Куда же идет моя мама? Она бегом сошла с крыльца, босая пересекла двор и углубилась в сад. Профир, негромко позвала она, Профир! Зашуршали тыквенные листья, волосы у меня на голове зашевелились, и я опрометью кинулся в дом… А утром мама опять была рядом. Но я ничего не забыл. В нашем селе жили три Профира. Я их всех выследил. Тоакэ Профир, отец троих детей, каждое утро проходил мимо наших ворот, но ни разу даже головы не повернул в мою сторону. Я как-то нарочно закричал ему на улице: добрый день! Он, видно, удивился, но ответил: здоро́во, парнишка, ты чей? Я сказал, и он удивился еще больше. А-а, я знал твоего отца, нас вместе мобилизовали, только, видишь, я вернулся, а он, бедняга… Тоакэ Профир погладил меня по голове и пошел своей дорогой. Словом, он отпал. Оставалось еще двое. Я долго вертелся у ворот Профира Жяндрэ, что жил на окраине. Его молодая жена возилась во дворе у плиты, а его самого нигде не было видно. Голос слышался, но как-то глухо, и я никак не мог догадаться откуда. Сливка, позвал он жену. Что, Профираш, отозвалась она и вроде побежала к дому, но когда я услышал ее снова, она была рядом, в двух шагах. Профираш, закричала она, тут к тебе вроде за сливами пришли… И сразу накинулась на меня: ты чего здесь шастаешь? В дверях погреба вырос Профир: за сливами? я таких слив задам!.. Я, конечно, дал стрекача и радовался, что все обошлось, потому что, рассуждая здраво, что я мог бы сказать ему, если б он меня зацапал? Я убежал, но недалеко и видел, как Профир грозит мне от ворот здоровенным костылем: постой, пацан, попадешься… я тебя знаю, ты Катеринин сынок… Он потерял ногу на фронте. Оставался третий — Профир Стягэ. Подойдя к его воротам, я смело закричал: дядя Профир, подите на минутку! Он вышел как был, в рубахе поверх штанов, с кукурузным початком в руке, — по всему видать, что человек лущит кукурузу. Что, мальчик, спросил он, держась за поясницу; зачем ты меня звал? Опять я промахнулся: несчастный старый человек. Надо было что-то ответить, и я соврал: в сельсовет вызывают! Он посмотрел с подозрением, но буркнул: ладно, приду…

Нет, кричит мама, обрывая на себе волосы, нет! Неправда! Я ждала его! Семь лет ждала! Днем и ночью! Бог свидетель! Ни письма, ни весточки не было! Господи, чем же я грешна?..

Пришлось мне снова подстерегать маму, чтобы выяснить, с кем она встречается по ночам в саду и что за Профир, которого я не знаю, объявился у нас… Я проснулся: мама одевалась, но на этот раз я не спешил, потому что помнил место. Когда я прокрался в сад, голос мамы доносился от сарая, вокруг которого весной мы сажали тыкву. Не приходи больше, Профир, сколько раз говорить тебе. И не бросай камешки в окно. Не приходи, Профир, ради него… ради его ребенка… И я понял: это был не наш Профир, это был Профир из другого села… Он тоже сражался на фронте, а потом, уже после войны, пришел к нам и рассказал, как погиб отец: я, мол, своими глазами видел, как он умер. Неправда, кричала мама, неправда! Мой муж жив!.. И если бы это даже была правда, чего ты хочешь от меня, Профир? Зачем приходишь в мой сад?..

Не будь дурой, отвечал Профир, осенью поженимся, мало тебе? Я тоже воевал… посмотри на мою ногу!..

Неправда, кричит мама точно с другого света. Нет! Нет! Люди добрые, скажите ему! Неправда! Я ждала! Все видели! Все знают! Ион, товарищ председатель, дорогой, скажите ему! Последнее дитя я теряю!..

И я сразу услышал множество голосов, хлынувших в мои уши, как вода.

Вода! Вода! Вода возвращается! Она по щиколотки! По колени! Вода вернулась! Лягушки прыгают в реку! В колодцы вернулась вода!

И другие голоса.

Солнце сдвинулось с места! Трава зазеленела!

И голос дяди Иона, председателя сельсовета.

Хватит, мальчик, отдай багор, будь умницей! Отдай! Ушел мамин жених, уехал!.. Сам посмотри и увидишь! Какой же ты… все говорят, а ты не веришь. Мама прогнала его. Посмотри же! Разве ты не узнаёшь этих людей во дворе? Это все наши, наши…

Я их узнал, я их всех узнал. Это наши. И прекрасная заплаканная женщина, которая обнимает и целует меня, — это моя мама. Ворота заперты, и на улице не видать ни коня, ни телеги. Я отдаю дяде Иону багор. Солнце склоняется на Закат, трава зеленеет. И только кричит кто-то издали: церковь горит!

Горит!

ЛОДКА ПРИДЕТ НА РАССВЕТЕ

Повесть

1

— И что? Он клевый чувак?

— Не говори так о нем.

— Я не сказал ничего плохого.

— Он мой муж.

— Фрайер?

— Он порядочный человек.

— Что ты так ощетинилась? Я не против… Когда вернется?

— Лодка придет на рассвете. А ты как добрался?

— Не поверишь… без всякого транспорта… где пешком, где вплавь…

— Я так и поняла. Грязный, мокрый… сперва даже не узнала.

— Увидела б раньше — просто испугалась бы: настоящий водяной. Полдня сушился…

— В камышах?

— Там… Это ж какие-то первобытные топи… ил, водоросли, грязь…

— Давай простирну твою одежду. Времени достаточно — высохнет.

— Я уже сам все сделал. Лучше не отстирается. Все равно, когда вернусь, придется выбросить. А жаль… хороший был костюм, белый, джинсовый, новенький…

— Тут у нас никто не носит новых костюмов.

— А на праздники?

— Одеваются почище, только и всего. Нет смысла франтить: комары, сырость, паводки, рыбья чешуя…

— Как я понимаю, ты сама выбрала.

— Если ты явился, чтобы сказать мне это… стоило ли труда?

— Сердиться-то зачем же?

— Я не сержусь, только прошу, не надо мне ничего говорить. Я рада тебя видеть.

— А я! Чтобы оценить мою радость, достаточно вообразить путь, который я проделал. Плюс два дня в плавнях… я даже не представлял себе… кочкарник, камышовые заросли… Настоящий лес! Вода — и водоросли по плечи. Венеция каменного века!

— Осенью здесь как на экваторе.

— Тут и сейчас джунгли.

— Да, но осенью улетают птицы… сотни тысяч птиц. Изумрудная ряска, лилии, кувшинки, паутина в воздухе, рыба играет на воде, солнце прохладное, ломкое… Все на свете забудешь!

— Так, говоришь, ты счастлива?

— Я так не говорила.

— Но вывод сам напрашивается. И ты изменилась. Раньше я от тебя таких слов не слышал. Даже простые слова ты произносишь не так, как прежде.

— А как я их произносила прежде?

— Равнодушно, нехотя… отчужденно.

— Может быть… Ну, раздевайся — я быстренько постираю, а то вид у тебя…

— Так ведь только что высушил. Я, честно, уже и не надеялся надеть сухое. Разложил на песке, но там и песок влажный.

— Надо было прийти так…

— Ну что ты! Неприлично… ведь мы столько времени не виделись. Да и встречаться с твоим маэстро — удовольствие ниже среднего.

— Повторяю: я не хочу, чтобы ты так говорил про него.

— Но я и на этот раз не сказал ничего плохого.

— Он мой муж.

— Маэстро — модное слово. В городе его можно услышать на каждом шагу: маэстро, маэстро, маэстро!

— Все равно не хочу. Он не маэстро. Он рыбак.

— Тогда извиняюсь… И подолгу он отсутствует, когда отсутствует?

— Как когда… больше трех дней не задерживается.

— А сейчас который день?

— Лодка придет на заре… Если им удается сразу напасть на большой косяк, они возвращаются и раньше. А если нет… приедет усталый, измученный.

— Ты что, влюблена в него?

— Так я пошла стирать… Еще есть будешь?

— Никогда в жизни не ел столько свежей рыбы…

— На дорогу я тебе дам вязку тараньки… к пиву очень хорошо.

— А здесь бывает пиво?

— Привозят… но редко. Его здесь нельзя хранить: сырость разъедает бочки, оно скисает. Наши мужчины ходят на моторках в приморский поселок… это в трех часах отсюда… там и буфет, и столовая, всегда есть пиво.

— Он тоже ездит?

— Тоже.

— Зашибает?

— Нет, почти совсем не пьет.

— Значит, по воскресеньям ты одна… и в остальные дни тоже, так?

— У меня полно дел. Стираю, глажу, сушу рыбу, заготавливаю камыш на зиму. Ты видел — вокруг нашего дома он весь срезан. Это моя работа. Но пройдет несколько недель, и он опять будет лезть в дом. Так что, сам понимаешь, скучать просто некогда.

— Кто бы из нашей компании мог подумать, что ты здесь застрянешь? Рассказать — не поверят. Хотя для отдыха место отличное… кругом вода, чистый воздух… И все же не верится, что ты здесь долго высидишь.

— Привыкла.

— Иду на спор, что в первые дни и недели ты выла на луну, хотела бросить все и бежать… Или я ошибаюсь?

— Было и такое… Но если б я и убежала, то не туда, куда ты думаешь.

— То есть не ко мне?

— Не знаю. Поначалу было тяжело, но теперь я не жалею.

— Ни о чем?

— Нет.

— А вот и луна показалась… Ну и лунища! Не луна, а девушка.

— Я вижу, ты как был бабником, так и остался.

— А не найдется ли у тебя чего-нибудь согревающего?

— Нет.

— А сама не хочешь меня согреть?.. Шучу. Это вот на этой кровати вы спите?

— Да.

— Эх, Глазунья! А ведь ты была девушка с запросами… Неужели он так плохо на тебя повлиял? Слушай, оставь в покое мою одежду. Я здесь не для того, чтобы ты меня обстирывала… да и не высохнет до утра.

— Если ночью подует сильный ветер, все высохнет за час… Без него тут было бы совсем тоскливо, загнивала бы даже трава на крыше… Высохнет… накинь пока этот плед. Хочешь крепкого чаю?

— Кофейку бы…

— Кофе у нас нет… а вот чай фирменный, из особых трав.

— Как, даже не грузинский?

— Понимаешь, здесь все пропитано влагой… Сегодня привезешь пачку, а назавтра она разбухает, как на дрожжах, вкус пропадает, зато чувствуются соль и йод. Мы тут завариваем корни особых водорослей… попробуй, это вкусно. Я, кстати, как раз перед твоим приходом собиралась побаловаться этим тоником. Ну, налить?

— Ты даже чай пьешь одна…

— Нравится?

— Вкус непривычный, но… согревает.

— Вот и хорошо. Ты пей, а я пойду вывешу стирку…

— Ну как? Подул степной ветер?

— Пока нет. Но если подует, высохнет все.

— А тебе здесь не страшно одной?

— Привыкла… Да и кого бояться? Рыб? Лягушек?.. А люди здесь хорошие.

— Ну еще бы… Послушай, может быть, ты наконец присядешь? Я так устал, что даже и на этой допотопной кровати буду спать, как младенец.

— Ты ляжешь здесь… Я еще кое-что постелю, и тебе будет удобно и мягко.

— Ты что, с ума сошла?.. Неужели я проделал несколько сот километров, чтобы в итоге спать на циновке? Неужели у тебя хватит совести уложить меня на пол?

— На кровати сплю я и мой муж.

— Но ты ведь сама сказала, что лодка придет на рассвете!

— Да.

— Так что ж ты дурака валяешь?

— Здесь спим мы с мужем.

— И ты даже не позволишь обнять тебя, а?

— Извини, мне больно… вот я постелила… укроешься пледом… Да больно же, пусти!

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я, как собака, лягу на рогожу. Это было бы уже слишком.

— Как хочешь… но на кровати сплю я и муж.

— К черту кровать и к черту мужа! Ты здесь совсем одичала, Глазунья. Очнись, ведь это я, я, Серый! Ну поцелуй меня… Тьфу, даже поцеловать не дает!

— Лучше расскажи, как поживает ваша компания.

— К черту компанию… Сядь ко мне на колени!

— Посмотреть, может, просохло…

— Ты свихнулась! Что просохло?.. Стой!.. Нет, она точно дернутая! Ополоумела баба! Ей про одно толкуешь, а она про другое! Или это я сошел с ума? Не тушуйся, Серый, все образуется… Ну как, просохло?

— Зря ты иронизируешь… потрогай сам. Видишь, шуршит, как бумага, даже пересушилось… теперь трудно будет гладить.

— Глазунья, уймись, а то я озверею! Какого дьявола?! Ты в самом деле или придуриваешься?.. Я здесь, перед тобой, я трое суток до тебя добирался, а ты… хватаешься за утюг! Брось, а то я его утоплю!.. Вот так!

— Напрасно ты это сделал. Придется мужу завтра доставать, а здесь глубоко… правда, у нас есть багор.

— Глазунья! Глазунья! Да сделай же ты со мной что-нибудь! Или ты хочешь, чтобы я… Так я могу, ты меня знаешь… Два раза так уже было… ты, надеюсь, помнишь?

— Перестань, мне больно.

— Ничего…

— Больно!

— Пускай… еще и знаки останутся!

— А ведь я тебя любила когда-то…

— Прости… сам не понимаю, что со мной делается… это здесь воздух такой.

— Смотри, как хорошо выстиралось. Пятен почти не видно.

— Глазунья, ей-богу, я чего-нибудь натворю! Вместо утюга на дно лягу… смотри, как луна высоко!

— Я заметила, что луна, когда добирается до этого места, долго не двигается дальше… словно стоит и смотрит.

— Хватит болтать! Луна, стирка, бог знает что еще… Ты лучше объясни, чем он тебя так очаровал? Что тебя здесь держит? Золото? Ароматы Аравии? Штамп в паспорте? Кто он, в конце концов, такой? Давай лучше я его утоплю!

— В последний раз прошу, не говори так о нем… он мой муж. Может быть, часа через три будет здесь… надо что-нибудь приготовить…

2

— Ты не ушел? Не уехал?

— Нет. Мне хотелось посмотреть на твоего прынца…

— Опять придется стирать.

— Ты сердишься, что я вернулся?

— У меня есть горячая вода. Раздевайся.

— О, я вижу, он уже достал утюг! А не спрашивал, каким образом ты его утопила?

— Голоден?

— Честно говоря, отдаю концы. Вчера ни крошки во рту не было, а ночью… сама понимаешь. Я весь день прятался там, за дюной… ты меня не приметила? Ну, по совести!

— Я думала, ты сразу убрался…

— Мда, словечки у тебя… опростилась: что на уме, то и на языке. Нет, мне хотелось посмотреть на твоего мужа со стороны. Сперва действительно думал, как ты выразилась, убраться, а потом решил еще погостить в окрестностях. Ну вот… забрался туда, за песчаный гребень, в камыши, и загорал целый день. Тобой любовался. Видел твоего мужа, видел, как вы возились на мостках… но я был на сто процентов уверен, что ты знаешь о моем присутствии.

— Вчера был тяжелый день. Солили рыбу, развешивали… потом я стирала его робу… она просолилась, промокла и была вся в чешуе. Они обрабатывали косяк скумбрии, гнали его по лиману до самого моря. Стирала вчера, стирала сегодня утром… теперь до вечера буду гладить.

— Так заодно и мое постираешь? А что мне пока накинуть? Дай-ка вон тот пиджак.

— Это его…

— Ах, миль пардон! Я забыл, что в этом курятнике, нет, в этой голубятне все принадлежит Ему!

— Можешь взять плед…

— Опять плед!

— Не кричи, пожалуйста.

— Извиняюсь… только и ты не дуйся.

— Я сейчас замочу стирку и приготовлю для тебя что-нибудь, потерпи.

— Не сердись, что я вернулся: мне действительно хотелось на него посмотреть.

— Он порядочный человек.

— Да, ты уже говорила. Но Филя, Джек, Дриг обязательно спросят меня, как он выглядит…

— Он уехал затемно. Их бригада взяла встречный план, а теперь едва справляется…

— Если бы Филя услышал, как ты говоришь про бригаду и встречный план, он бы лопнул со смеху… Кстати, я вижу, тебя совсем не интересует, что делают ребята. Хоть бы для виду спросила…

— Я спрашивала.

— Ах да… Ну так вот, у Фили большие неприятности. Нам как-то ночью захотелось промочить глотку, ну и… Ты помнишь тот продуктовый за углом? Словом, взяли пару ящиков, тихо-мирно… а тут этот легаш, черт его знает, откуда он вылез. Филя как раз из окна выбирался, а тот его за волосы: стой!.. Филя извернулся да как вмажет… Короче, мусор лег на асфальт и больше уже не разговаривал… Мда, хотели просто культурно выпить, а получилось…

— Умер?

— Кто? Филя? Живой!

— Я не про Филю спрашиваю.

— А ты кто, прокурор?.. Не знаю. Может, встал и домой пошел спать. Только мы этого не видели.

— Я с самого начала знала, почему ты здесь.

— Знала?!

— Подозревала. Так или иначе, ясно было, что ты где-то подзалетел. Иначе — что тебе здесь делать?

— Да нет, ты не думай… это уже давно было.

— Значит, и скрываешься давно… Ладно, не мое дело. Так, теперь, если часа два-три поварится, вся болотная грязь сойдет. Сейчас я что-нибудь приготовлю. Только не взыщи: мы почти ничего, кроме рыбы, не едим.

— Могла бы не предупреждать: от вашего дома на десять километров рыбой несет… как, впрочем, и от других домов. И женщины здесь пахнут рыбой.

— Ты успел побывать в других домах?

— Ишь как встрепенулась! Не бойся, я про тебя никому не рассказывал.

— Врешь. Нигде ты не был.

— Ты думаешь, я боюсь людей? Пустяки, во-первых, я ни в чем не виноват, а во-вторых, меня здесь не знают. Оттуда, с дюны, многое видно. И кроме того, у меня есть голова на плечах. Здесь должно быть много тоскующих женщин, и надо сказать, что у ваших рыбаков недурной вкус. Только удивляюсь, как эти красотки соглашаются жить в такой вони. Думаю, не все они так же упрямы, как ты, а? Просто вчера мужья были дома… А знаешь, ты меня навела на мысль! Что ж мужья? Им тоже будет интересно узнать кое-какие подробности твоего славного прошлого…

— У тебя нет лодки!

— Не беда… я отлично плаваю. До ближайшего свайного домика отсюда не больше восьмисот метров. И, заметь, не меньше.

— Даже опытные рыбаки не рискуют перебираться вплавь от дома к дому. Вода только кажется спокойной… течения, водовороты, омуты. Тут даже на лодке непросто… они знают фарватер.

— Да ты меня пугаешь, Глазунья?.. Мм, и правда знобит… А знаешь ли ты, что нынче ночью я чуть не искупался… хотел поплыть на первый огонек. А что такого? Постучал бы… люди — везде люди… сказал бы, что заблудился, попросился бы на ночлег…

— Не забывай, что граница рядом. Каждый рыбак — это, в сущности, пограничник. Случайных гостей тут не жалуют.

— Опять пугаешь?

— Зачем мне пугать тебя, когда ты и так напуганный? Кто тебя заставляет скрываться за дюной?

— Дура! Я ради тебя прятался! Не хотел попадаться на глаза твоему… тебе же было бы хуже.

— Дело не во мне. Мой муж, так же как и любой из наших, отвез бы тебя на заставу.

— Так я и дался!.. «Из наших»? Из каких это ваших? Моя твоя не понимай, Глазунья… Ладно. Дашь ты мне что-нибудь пожрать или нет? Ночью я дошел до того, что слопал живого рака.

— Да, в лунные ночи раки вылезают на берег. Иногда их так много, что ступить некуда.

— Неужто? А я и одного-то еле поймал… он уже пятился обратно в воду.

— Стало быть, они тебя почуяли. Если кто-то находится поблизости, они не выходят… то есть выходят, но тут же удирают назад. Лучше всего ловить их на рассвете: они с ночи зарываются в песок и спят. Берешь ведро и собираешь их, как грибы. Слушай, а как быть с твоими туфлями? Они насквозь прогнили…

— Выбрось… Слушай, неужели в этом доме нет ни глотка спиртного? У вас не гонят самогон из раков? Нет? Если бы Филя тут жил, он бы обязательно додумался, как это сделать…

— Нет, я же сказала. Здесь пьют только пиво, и то редко.

— Понимаешь, я промерз до костей… когда он вернется, твой-то?

— Зависит от улова.

— А признаться, интересно было наблюдать за вами: ну просто два голубка — за руки держитесь, обнимаетесь, целуетесь… Похоже, он тебя любит, вернее — дорожит тобой. Скажи, а он не глухонемой? За целые сутки я не слышал ни одного слова. Здесь все объясняются жестами?

— Как сказать… на воде не до разговоров… Нет, он здоров, у него все в порядке.

— Забавно… ты без конца болтаешь, на ухо ему что-то шепчешь, а он — ни гугу… Ну что ты ешь меня глазами? Да, я подслушивал ночью. Мне скучно было сидеть и дрожать в камышах! Еще скажи спасибо, что я не вышиб дверь и не завалился к вам!

— Мы не закрываем дверь… вышибать ничего не нужно. У нас никто не запирается.

— Ага, коммунизм… только первобытный! Но я-то не знал! Я всю ночь крутился вокруг… тебя жалеючи. И не надо лепить из меня куклу: ты знала, что я поблизости, ты не могла меня не заметить! Я заглядывал в окно… вместе с луной… у вас было теплее, чем снаружи… Что уставилась? Видел, все видел. Когда, говоришь, он вернется?

— Я стирку вынесу…

— Ну, а потом, когда вы уснули, уснул и я. Только мне никто не завидовал. Всю ночь то на дюне, то на мостках, то у окна… и потом, здесь же глубоко… трудно ему, что ли, мостки проложить? Ведь метров тридцать, не больше.

— У нас есть лодки… да и не к чему… мостки быстро гниют, а дерева не достанешь.

— Хотел увести лодку, так она, черт вас подери, на замке! Двери не запираете, а лодку запираете!

— Когда вода прибывает, ее может унести… а ключ всегда под стрехой.

— Да ведь замок не помеха, только вот плыть мне некуда… Знаешь что? Ешь сама эту рыбу! Что молчишь? Ты, помнится, была говорливее. Это другие тебя Глазуньей звали, а мы… помнишь? Алабала-растрепала! Филя придумал… Послушай, ведь не так уж плохо тебе с нами было! Чего ты вдруг смылась? Да еще без предупреждения!

— Рано или поздно надо было кончать с этой жизнью.

— Да? А то, что ты имеешь сейчас, это, по-твоему, жизнь? Стирать с утра до вечера за каким-то долболобом… пардон, я не конкретно, я в принципе… твой — мужик будь здоров, я сам видел… Вот он-то, кстати, прекрасно знает, чего хочет от жизни, и умеет получать удовольствие на всю катушку. А ты… ты все-таки не для этого была рождена!

— Рано или поздно надо было кончать…

— Дриг, Джек и Филя считают, что на тебя подействовал тот случай с родителями. И я готов с ними согласиться. Помнишь то утро, когда все мы еще спали, а твои кони стояли у нас в ногах — и старик, и старуха… Какой идиот оставил дверь открытой? Или ты им сама дала ключ? Хозяйка клялась, что не открывала… Признаться, даже мне стало как-то неловко, когда я их увидел: ребята храпят, ты лежишь раскрытая, а они смотрят… Конечно, жалко… потому я и выставил их силой. Да и ты была хороша — орешь, рыдаешь, подушками швыряешься… нечего сказать, порадовала предков… Они хоть знают, где ты теперь? Ах да, не могут знать: я и забыл, что пытался найти тебя через них. Но ты не волнуйся, они живы-здоровы. Старик оказался незлопамятный, принял меня душевно, даже кувшин вина выставил… только руки у него дрожат. Да что с них взять? Старики — народ чувствительный. Веришь, мамаша на коленях умоляла меня, чтобы я, если ты найдешься, известил их… просила не убивать… Хе-хе, кому ты нужна? Они, наверно, умрут скоро, как думаешь?.. Смотри-ка, луны сегодня нет. Небо вроде ясное, светлое, а где же луна? Она в этом окне показывается?

— Да… теперь ты не уйдешь.

— Глазунья, солнышко мое, я и не собирался с тобой сегодня расставаться.

— Я не о том… Сегодня ночью начнет подниматься вода, так что дня три-четыре отсюда никому не выбраться. Пойду уберу все с мостков.

— А он? Он-то как вернется? Маэстро!

— Он не вернется, пока вода не сойдет.

— Ура! Живем!

3

— Что так долго возилась?

— Смотрела, все ли в порядке.

— Послушай, а нас не снесет вместе с домом? Вода еще прибывает?

— Сваи бетонные… снести не снесет, а залить может. Бывает, мы всю ночь стоим на кровати…

— Черт меня сюда занес! Так и утонуть недолго… И сегодня, думаешь, зальет?

— Трудно сказать… Вода несет не только пучки травы, обломки веток и камыша огромные сучья, — целые деревья, бревна, секции плотов. Ночью ты услышишь, как все это шуршит, скрипит, ударяется, в стены. В такую пору муж, когда он дома, залезает с багром на крышу и отталкивает топляки, обводит их вокруг дома. Иногда я беру весло и помогаю ему.

— На меня не рассчитывай… Почему ты не зажигаешь свет?

— Когда вода поднимается, это опасно. Провода висят низко, может замкнуть. Случались пожары… Но это ничего, что темно: скоро вода подойдет к окнам и станет светлее. Ты ложись, а я все-таки возьму багор, — плохо будет, если врежется в стену какое-нибудь бревно.

— Значит, я сам себя загнал в клетку? Здо́рово!.. Даже есть захотелось. Дай мне хоть кусок хлеба… и рыбу давай, если уж нет ничего другого. Неужели он не мог вчера смотаться в поселок и привезти чего-нибудь посущественнее?

— Он устал… Я же тебе говорила: у них план, работы по горло… Когда путина кончится, мужчины соберутся и вместе поедут за продуктами. Впереди осенние дожди… надо запастись консервами и всем прочим, иначе зимой нам придется туго.

— Сумасшедший дом! Необитаемый остров!.. Послушай, Глазунья, я очень надеюсь, что за то время, пока я пробуду здесь, ты образумишься и вернешься к нам. Мы с парнями решили затаиться на месячишко, пока легаши не успокоятся, а там… Гаудеамус игитур… нас ждут университеты! Так, кажется, Горький назвал жизнь?.. Короче, я тебе без булды предлагаю: давай выбираться отсюда вместе… обещаю лично искупать тебя в шампанском. А если захочешь, мы это сделаем всем кодлом! Все соскучились по тебе… к тому же ты чертовски похорошела. Филя будет без ума… он и раньше из-за тебя с нами цапался, ух, ревнивец! Уж не знаю, позволит ли он теперь кому-нибудь из нас тряхнуть стариной… жадный стал, стареет, к порядочности его клонит… он с тобой будет носиться, как с лялечкой, слышишь? Я извиняюсь, но я все ж таки лягу на ваше, так сказать, семейное ложе, не возражаешь?.. Ты что, плачешь? Кончай разводить сырость, Глазунья! Ты же знаешь, я бабьим слезам не верю… А, ты, наверно, стариков вспомнила? Так нет проблем — можем вместе навестить их. Я же сказал: они здоровы, только скучают по тебе. Так это их стариковское дело — скучать. Люди сельские, ограниченные… мечтали сделать из тебя учительницу и никаких других перспектив не видели. А может быть, думали, что ты станешь этакой матерью-героиней с десятком сосунков на руках… Увы, увы! Ты меня слышишь, Глазунья? Интересно, а это имя кто тебе придумал? Когда мне впервые сказали, я думал, ты похожа на яичницу, а ты, оказывается, просто глазастая… Кто это там бьется головой в стенку? Ты? Ах, бревно! Как бы и впрямь не снесло нас в море… Сейчас я к тебе залезу… Дай весло!

— Не надо…

— Давай, говорю!

— Ты не умеешь… у тебя нет опыта… смотри, сам в воду не упади.

— Не упаду… если ты не столкнешь. А рада небось была бы! Фиг тебе… Ух, какой надвигается… настоящий бык! Толкай же, черт возьми! Так, так… проводим его за угол… привет!.. Слушай, а почему бы вам с маэстро не напихать под мостки весь этот мусор? Может, еще крепче стоял бы дом?

— Во-первых, вода все смывает, а во-вторых…

— Вы хоть пробовали?

— Этого нельзя делать: весной сверху идут льдины, и если под домом все будет забито — конец. Да и просто жить приятнее, когда знаешь, что под тобой чистая проточная вода.

— Черт с вами… ладно, пойду лягу… и имей в виду, никаких циновок! Пусть мои враги спят на циновках!.. Надо же, как я сам влип по своей дурости. В тюрьме, по крайней мере, знаешь, что у тебя есть железная кровать, которую никакой водой с места не стронет. А здесь? То, видите ли, на мужнину кровать не ложись, то плыви на ней в открытое море… Кстати, нет у вас второй лодки?

— Есть… одноместная плоскодонка. Я пользуюсь ею, когда остаюсь одна. Она в сенях, у стены… Ты разве не видел?

— Некогда мне было разглядывать. Я тут живу, как заяц в норе. То жду, пока маэстро уйдет, то — пока вернется, то любуюсь на ваши игры… Ты меня слушаешь, нет?

— Извини, я занята…

— Ух ты! Шпалы-то здесь откуда? Вроде до железной дороги далеко… А вот я ее отпихну… так!.. Глянь, целый забор плывет! И чего только вода не приносит!..

— Главное, чтобы стекла уцелели, иначе — хлынет в комнату… Вода только кажется спокойной, а на самом деле… не заметишь, как утащит на дно!

— Тогда пошевеливайся! Надоел этот стук в стены… у меня такое чувство, что мы вот-вот взлетим на воздух… Слушай, а что, если я лягу в эту твою лодочку? Было бы хоть светлее, а то даже не видно, куда тонуть… Зажги свет, авось ничего не случится.

— Попробуй сам, если ты так боишься темноты… Но я думаю, что нас отключили на станции… им ведь тоже передают сводку.

— На станции… Выходит, я так и буду всю ночь валяться на полу, а ты… Хоть бы сказки, что ли, рассказывала. Эй, Алабала! Расскажи, как ты нашла своего маэстро.

— Зачем тебе знать?

— Интересно. Чучело такое… притащился, наверно, в город продавать рыбу… Ты там его встретила, а? Серьезный мужик… Мне один кореш рассказывал — уже после того, как ты от нас смылась, — что пару раз видел тебя в центре. Правда, он не мог поручиться, что это была именно ты, но что-то в этом роде… А подойти он боялся — кругом легаши торчали… Ну, так как же?

— Такой воды, как в этот раз, никогда еще не было.

— Ты видишь или догадываешься?

— Все к тому идет… Тебе придется встать… вода зальет пол.

— Да уж и так встаю: мне все чудится, что я опять ловлю рака… тьфу! Но где же лечь? Знаешь что? Плевал я на ваш священный союз! Лег! Все! И гром небесный не грянул!

— Надо бы закрыть входную дверь…

— Не надо! В случае чего… если снесет или перевернет… Где, говоришь, твоя плоскодонка? Надо быть наготове, а то ведь кто знает, чем оно все обернется… Да, Глазунья, кроватка у вас люксовая! Сумел же твой рыбачок приспособиться… хоть всю ночь кувыркайся. Не хочешь со мной погреться, а? Брось корыто, куда ты его тащишь? О-ой, вода достала! Господи, ну что ты стоишь? Где мое барахло? Одежда где, спрашиваю! Давай сюда!.. Мерзость какая! Все мокрое, скользкое… как змею в руках держишь…

— Возьми себя в руки… ничего страшного не случится… два-три дня вода поднимается, потом сходит…

— Дура! Не видишь, мне уже почти до колен!

— Сойдет… рано или поздно.

— А сколько она еще будет подниматься? Кто знает? Ты? Пушкин? Господь бог?!

— Ложись и спи, а я буду выносить воду корытом.

— А что по радио говорят? У вас есть радио в доме? Хоть транзистор какой-нибудь!

— Нет. От сырости батарейки быстро садятся. А ламповый приемник без света не работает. Надо было днем послушать… они всегда передают гидрометеосводки, предсказывают уровень воды… А ты не хочешь мне помочь? Ты бы мне подавал корыто, а я выливала… Что уставился? Женских ног не видел? Я подобрала юбку, потому что надо собирать воду… Давай работай!

— Постой… кто-то заглянул в окно… морда какая-то… Что это, Глазунья?

— Да не может ничего такого быть… показалось!

— О, теперь снизу толкнул… Говорят, если сомы размером с корову… человека запросто проглотят… Слышишь, как стонет?

— Если снизу, это плохо… но я, кроме воды, ничего не слышу.

— Есть большие сомы в вашей дельте?

— Не валяй дурака… это пень!

— Ого… пол зашатался!

— Стой, не двигайся! Надо туда что-нибудь тяжелое! Кровать подтащим. Ну, берись!..

— Ну, пожалуйста… только все зря!

— Без паники! Залезай на кровать!

— Хм… прошло, не слышно. Глянь-ка в окно… Если это был пень, то его должно быть видно на воде.

— Большая коряга… разбила мостки… будем надеяться, что на этом все кончится. Можешь ложиться.

— А ты?

— Я… постерегу.

— Ха, «можешь ложиться»! Да я не усну от собственной глупости! Искал тебя, был уверен, что ты тоже отсиживаешься в теплом местечке, рассчитывал найти здесь тихое убежище… А что нашел?!

— Значит, не там искал.

— Да и… с тобой! Мне наплевать. Пусть только рассветет, я сразу смоюсь, только ты меня и видела… Если, конечно, буду жив.

— Мда… до утра надо еще дожить. Плохо то, что вода поднимается так быстро… это редко бывает.

— Господи, опять дом качается! Что сидишь?!

4

— Ну?! Не так страшен черт, как ты малевала!

— Я и сама удивляюсь, что вода так скоро пошла на убыль. Впервые на моей памяти.

— То-то! С Серым не пропадешь!.. Но, честно, я тоже перетрухал. Ничего, отсидимся…

— Серый, это ты убил милиционера?

— Ха, пальцем в небо! С чего ты взяла?

— Я тебя знаю: ты отчаянный трус. Если бы убил не ты, вряд ли бы здесь прятался. Значит, в городе тебе еще страшнее. Ты бы смылся, как только услышал, что вода поднимается. Ясно, что тебе некуда бежать. Но зачем все валить на Филю? Или, может быть, вы вдвоем?..

— А ты здорово шутишь. И раньше, бывало, шутила… только не так остроумно. Я прямо катаюсь от хохота, видишь? Смейся и ты, когда еще раз ляпнешь что-нибудь в этом роде. Или нет, я сам тебя насмешу. Хочешь, расскажу, как я узнал, что ты здесь?

— Мне это не интересно.

— Почему же? Думаешь, я бы сунулся сюда, не разнюхав, что и как?.. Помнишь, ты рассказывала о приморском местечке, куда ваши мужики ездят но воскресеньям? Так вот, мне тоже довелось там побывать. И от кого же, ты думаешь, я услышал про тебя? От маэстро, да-да! И нечего сверкать глазами: во-первых, если я кого и боюсь на свете, то это не тебя, а во-вторых… словом, я не стал ему рассказывать о твоем прошлом… пока. Если по правде, так мы вообще с ним не разговаривали… просто у меня всегда ушки на макушке. Их было человек шесть, они дули пиво, и тут один говорит: пора, меня Глазунья ждет. Представляешь? Я чуть кружку не выронил. Эге, думаю, да ведь это же она, моя голубка, Алабала! И так захотелось увидеть тебя. И я решил: хоть под землей, да найду!

— Лучше бы не нашел…

— Мда… слишком уж ты порядочная стала для этого грешного мира… Но постой, дай досказать. В глаза мне смотри!

— Оставь меня… вода уходит.

— Не вернется больше?

— Не думаю… надеюсь, что нет.

— Тогда продолжим. О чем, бишь, я?.. Ах да! Так вот, рыбачки ушли, а я остался. Мне нужно было еще кое-что выяснить, кое с кем поговорить… в частности с буфетчиком — он знает всех в окрестности… знает даже, какое кольцо купил тебе суженый. Ведь вы там играли свадьбу, моя незапятнанная, верно?

— Там… это был, можно сказать, первый счастливый день в моей жизни.

— Ну еще бы! Быть той, кем ты была, и вдруг подловить такого дурака рыболова, который с закрытыми глазами просит твоей руки!.. Буфетчик рассказывал, что ты очень веселилась в тот день. Небось радовалась, что расстаешься с нашей рисковой жизнью? Ты хоть меня вспоминала? Вспоминала, как мы с тобой резвились?

— Я была счастлива в тот день.

— Прекрати таскать это корыто! Не мельтеши, раздражаешь! Вода сама уйдет…

— Доски гниют… их надо протереть насухо.

— Черного кобеля не отмоешь добела. Вот я и думаю: нехорошо, что ты обманываешь мужа. Некрасиво. Он-то, наверно, девицей тебя считал, студенткой какой-нибудь, а? Давай откроем ему глаза! Давай расскажем, как ты валялась со мной, с Филей, с Дригом, Джеком, со всяким, кто попросит…

— Перестань, прошу тебя…

— Эх, Алабала, не видишь ты своей выгоды! Ведь я тебе же помочь хочу. Конечно, порядочную муж не отпустит, будет возражать. А мы его — мордой в грязь! И поедем!.. Я же говорил, Филя очень обрадуется…

— Прекрати!

— Зубки! Зубки показывает! Узнаю мою Глазунью! Только, пожалуйста, без слез. Ты ведь знаешь, я не выношу нытья. Прибереги нервы для маэстро. А я от бабьего скулежа слабею, мне это без радости… Куда?!

— Выйти хочу.

— Зачем?

— Посмотреть, как там мостки…

— Имей в виду… без глупостей! Ты меня знаешь! Надо же, не прикоснись к их кровати! Нет, меня на мякине не проведешь, я все эти штуки наперед знаю… Почему долго?

— Вода натворила бед.

— Это и дураку понятно, что без ущерба не могло обойтись. Подожди до рассвета, пока развиднеется, потом разберешься, что и как. Но я вижу, ты себе выдумываешь дела, лишь бы не оставаться наедине со мной, с голой, так сказать, правдой. А я так или иначе решил дождаться твоего мужа… Как полагаешь, скоро он приедет?

— На заре… вода сходит быстро, чего им задерживаться… рыба тоже отойдет от берегов.

— Так вот, моя радость, чтобы не скучать, придется тебе разделить со мной это великолепное ложе. Разумеется, я понимаю, что беру грех на душу, но, в конце концов, грехом больше, грехом меньше… иди сюда, Алабала. Приказываю!

— И не надейся.

— Иди!

— Я лучше повешусь.

— Смотри, как бы я сам тебя не повесил… ну!

— Ты еще ответишь за милиционера.

— Угрожаешь?

— Просто напоминаю.

— Не твоя печаль! Иди сюда… Неужели забыла ночи бессонные, ночи безумные?

— Забыла.

— А я напомню. Ты — мне, а я — тебе. Напомню, Алабала!.. Еще не вечер, жизнь еще не кончилась. Плыви, моя гондола, озарена луной! Пройдет месяц, максимум два, и я снова буду гулять, как прежде… и гад буду, если тебя не вытащу на свет… к жизни! Ну… иди же ко мне!

— Пусти руку!

— Тогда по-хорошему!

— Серый, хоть раз в жизни пожалей меня… Что было — прошло. Если ты ко мне прикоснешься, я убью себя. У меня есть муж!

— О да! У вас любовь! Он любит тебя, а ты его!

— Я — люблю…

— И на здоровье! А пока — прощальный бал! Иди ко мне!

— Ты плохо шутишь. Я на все способна, ты не смотри, что я стала тихая.

— Считаю до трех… я ведь тоже только на вид добрый.

— Хоть до тысячи! До миллиона!

— Смотри… я начинаю сердиться.

— О себе беспокойся!

— Раз… ты мне зубы не заговаривай, поняла? Два… Это значит — два раза! Три… три раза, ясно?.. Ага, попалась наконец!

— Не смей!

— Посмею, тебя не спрошу… А-а, ты кусаться! На тебе! На! На! На! И еще! На! На!.. Хватит или добавить? Ну, по-хорошему! И утри мурло… в крови вся!

— Нет!

— Нет?

— Нет!

— Ах, девка… нет, ты не вырывайся… Я вот что подумал: ты рассталась с прошлой жизнью, и это очень красиво… но память… надо тебе оставить знак… Где тут спички были? Ага, вот они!..

— Что… ты хочешь делать?

— Не бойся… глаза не трону… тем более что ты должна сама все увидеть… маленький костер. Интересно, кровать будет гореть или нет? А если ее керосинчиком… вот так? Смотри, Алабала! Так горят все святыни!

— Не будет гореть!..

— Ну почему же… горит понемножку… Ах, прекрасно — любовь на ложе, объятом пламенем… как в индийском кино… О-о…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

5

— Что же теперь будет?

— Не знаю… будем жить дальше.

— Как страшно… багром…

— Ты жалеешь его? Не рада, что я успел?

— Рада… только мне страшно.

— Чего только не уносит вода…

ЧЕЛОВЕК-БУХГАЛТЕРИЯ

Рассказ

Председатель Зглэвуцэ — человек твердохарактерный, но мягкотелый, смелый, но трусливый, упрямый, но уступчивый, или, как говорится в одном анекдоте, сильный, но легкий. За его плечами — многолетний опыт общения с начальством, за душой — немалые связи, он пользуется благорасположением районного руководства и так далее. Однако неизвестный товарищ, возникший перед ним сегодня, как черт из табакерки, почему-то вгоняет его в пот и трепет. Во-первых, тревожит само по себе его неожиданное появление, во-вторых, он как-то зловеще сдержан и молчалив. Ходит приезжий, при малом росте, быстро, но не семенисто, а как бы даже с размахом, взгляды бросает вокруг зоркие, все подмечающие, вопросы задает краткословные, но как будто с подвохцем, и председатель Зглэвуцэ никак не может вникнуть: то ли он держит в уме некую хорошо известную ему цель, то ли просто ищет, к чему бы прицепиться. Если бы председатель мог оставить его хоть на минутку, он бы живым духом смотался в правление, позвонил в район одному человечку (он уж знает какому) и моментально все выяснил бы. Но как оторвешься, если гость словно клещами держит его?

— Это что у вас там? — приезжий тычет пальцем куда-то за гребень холма.

— Где? — председатель пытается выиграть время. Чем дольше длится экскурсия, тем сильнее он волнуется. — Что вы сказали?

— Я спрашиваю, что у вас там такое? Остановите машину.

— Ах, это! Это кролиководческая ферма.

— Интересно… — Гость задумчиво созерцает ферму. — По-моему, в районе больше нет таких, а?

— Как вам сказать… собственная инициатива.

— Так-так… Что же, это ваша личная идея?

— Д-да. Я был за рубежом… то есть в Болгарии… вот и решили воспользоваться братским опытом.

— И сколько же у вас голов?

— У меня?.. А, понятно! Свыше двухсот тысяч шкурок. В правлении вам назовут точную цифру.

— Хорошо, — говорит приезжий и что-то помечает в блокноте.

Председатель облегченно переводит дух: а вдруг бы этот человек потребовал точную цифру немедленно? Да еще блокнот… у нас многие боятся людей с блокнотами.

Приезжий хмуро озирает окрестности, а Зглэвуцэ лихорадочно думает: что, если и связи не помогут? И почему не сработали обычные каналы предупреждения? Неужели его хотели застать врасплох? Снимать собираются?.. А с другой стороны, дрожать вроде бы нет причин. Хозяйство числится в передовых, хотя один Зглэвуцэ знает, чего ему лично это стоит, жалоб на него от колхозников не больше обычного… В чем же штука-то? Его немножко ободряет то, что гость без всяких возражений выслушивает приблизительные данные. Это, во-первых, дает председателю отсрочку, возможность собраться с мыслями. А во-вторых, с бумагами в руках обороняться все-таки легче. И к тому же там бухгалтерия на подхвате. В конце концов, пока ничего страшного не произошло. Приезжий задает вопросы, делает пометки и — вперед, вперед… Они уже побывали в парниках, на виноградниках, посетили колхозный склад, свиноферму и овцеферму, табачную тюковку…

— А это что?

— Школа.

— Новую не собираетесь строить?

— Как вам сказать… проект готов, документация тоже… словом, я вам в правлении покажу.

— Да разве можно в этом помещении учиться?

— Абсолютно с вами согласен… как только выделят средства… но я не виноват… в правлении.

— Хорошо, — говорит приезжий и захлопывает блокнот. — Едем в правление. Или у вас есть еще и другие объекты?

— Нет-нет, — торопится с ответом председатель, — мы уже везде были. Впрочем, если желаете осмотреть мост…

— Через речку, что ли?

— Это наша гордость… сами строили. Вряд ли где-нибудь есть еще такой.

— Да, красиво. А в какую сумму он вам обошелся?

— Э-э… в правлении…

— Ну что ж.

Подъезжают к правлению. Председатель выскакивает из машины, открывает перед гостем дверцу, провожает его в свой кабинет, а сам на мгновение задерживается в приемной и спрашивает у секретарши Ленуцы:

— Из района не звонили?

— Нет… то есть да!

— Одобеску?

— Нет.

— А кто?

— Не знаю, не назвались.

— И что? Ну, быстро!

— Приказали принять как следует… товарищ из Кишинева.

— Все?

— Все. Я приготовила закуску, вино, кофе.

— Угм… — И председатель, изобразив на лице радушную улыбку, входит в кабинет. — Простите, что оставил вас одного… дела, текучка, сами понимаете. Колхоз — это такой механизм, что если его все время не подпирать… Так. Кофейку не желаете?

— Нет, спасибо.

— А винца? Вино у нас в этом году редкостное, и потом, если не возражаете, пора, кажется, закусить.

— Благодарю еще раз. Давайте займемся делами. Начнем хотя бы с кролиководческой фермы. Как она развивалась? Сколько единиц было сначала? Сколько теперь? Сколько сдано государству? Каковы перспективы?

— Ясненько! — председатель зябко передергивает плечами и нажимает на кнопку.

Вопросы, заданные приезжим, его ничуть не смущают, а вот то, что он отказался выпить и закусить, хуже, гораздо хуже.

В дверях появляется худощавый молодой человек с испуганным лицом.

— Здравствуйте, — кланяется он приезжему.

— Помощник главбуха, — представляет его председатель. — Можно сказать, врио.

Приезжий поднимает бровь.

— Я имею в виду — временно исполняющий…

— Заочник? — благосклонно спрашивает приезжий.

— Да нет, он уже окончил… Просто прежний главбух уволился на прошлой неделе, а этот еще не утвержден. Но работник дельный, толковый.

— Примите мои поздравления, — приезжий протягивает будущему главбуху руку, и тот бросается ее пожимать.

— Товарищ Захария, — просит председатель, — наш дорогой гость хотел бы ознакомиться с документацией кролиководческой фермы… и желательно поскорее!

— Будет сделано, — коротко отвечает молодой человек и исчезает.

Чтобы гость не скучал, Зглэвуцэ начинает развлекать его светской беседой, спрашивает, не трудна ли была дорога, идут ли дожди в Кишиневе, нравится ли ему сельский воздух и так далее. Гость отвечает отрывисто, коротко… а Захарии все нет.

Председатель опять нажимает кнопку, вызывает секретаршу.

— Слушаю! Кофеек?

— Обожди, — морщится председатель. — Где там Захария? Скажи ему, чтобы поторопился.

— Момент!

Председатель вертится в кресле, пытается поймать нить беседы… Про что, бишь, там шел разговор? Ах да, про сельский воздух!.. Он в третий раз нажимает на кнопку. Гость щеголяет невозмутимой выдержкой.

Долгая пауза. За дверью подозрительная суета. Наконец входит секретарша.

— Что там случилось? — нервничает председатель. — Почему возитесь?

Вместо ответа девушка пересекает кабинет, подходит к Зглэвуцэ и что-то шепчет ему на ухо, но он то ли не понимает, то ли не хочет понимать.

— Захарию ко мне!

Захария появляется в полном расстройстве чувств. Он кажется еще более худым и испуганным.

— Что происходит, товарищ Захария? Я просил принести документы по кроликам. Где они?

— Н-нет, — лепечет врио главбуха.

— Что — нет? — вскидывается председатель. — Вы отказываетесь выполнять мои распоряжения?

— Я не отказываюсь…

— А в чем же дело?

— Документов нет.

— Как — нет?

— Нет, и все.

Председатель растерянно оглядывается на гостя, но тот великодушен:

— Не беда, завалились куда-нибудь. Найдутся… Меня интересуют также продукты овцеводства… Есть у вас конкретные данные?

— Слышишь? — председатель пронзает Захарию взглядом. — Немедленно представьте все, что у нас есть по овцам!

— Н-нет, — Захария вздыхает глубоко, как усталая лошадь, и отступает к дверям. — Никаких документов нет, Илларион Илларионович.

— Да как же так?! — председатель хватается за голову. Он ведь был совершенно уверен, что тыл у него прочен.

Пускай товарищ из Кишинева не пожелал выпить и закусить, но документы в любом случае должны быть в порядке.

— Где они, я спрашиваю! — Зглэвуцэ хлопает ладонью по столу.

— В бухгалтерии нет ни одной бумажки. Ни одной. Фэнаке уволился, а у нас ничего не осталось. Вы должны были знать…

— Как же не осталось? — Зглэвуцэ теперь всерьез напуган. — Что ж он, с собой их взял? А квитанции, балансы, отчеты? Вы спятили, да? Что с вами сегодня?

Захария переминается с ноги на ногу и безнадежно разводит руками.

— Какие отчеты, какие балансы, Илларион Илларионович? Фэнаке терпеть не мог бюрократизма и никогда ничего не писал… Неужели вы в самом деле на знали?

— То есть как — не писал? Как — не писал? Как мог бухгалтер ничего не писать? Чушь собачья!

— Да, странно, странно, — качает головой приезжий, и председатель, оглянувшись, ловит в его взгляде искру насмешки.

Зглэвуцэ предпочитает ее не заметить.

— Вот именно! — с пафосом восклицает он. — Я ежедневно отдавал ему распоряжения, требовал данные… и он всегда сразу, без малейшей задержки…

— Так на то он и был Фэнаке, — снова вздыхает Захария.

— Вы себе отдаете отчет в своих словах?! Товарищ Фэнаке работал у нас со дня основания колхоза! Не может быть, чтобы не было никаких бумаг!

Захария уже оправился от испуга и спокойно разъясняет:

— Илларион Илларионович, я говорю правду. Все данные, все цифры он держал в голове. А если вы требовали в письменной форме, он нам диктовал, а мы писали. Он помнил все до последней запятой. У нас так его и звали: человек-бухгалтерия… А теперь он уволился, и мы остались ни с чем.

Зглэвуцэ потрясен и не верит своим ушам.

— Вы хотите сказать, что он вам ничего не передал?

— А что он мне мог передать? Я, во-первых, еще не утвержден, а во-вторых… он, простите, был сердит на вас. Вы подписали приказ, он сунул руки в карманы и пошел. Я был уверен, что вы знаете!

— Вызвать его сюда немедленно!

— Как же вызовешь, если он уехал?

— Куда?

— Откуда мне знать, товарищ председатель? Вы же тогда на него накричали, он и уехал. Бросил ключи на стол — и привет!

— Ленуца!

— Слушаю, Илларион Илларионович!

— Адрес Фэнаке!

— Он не оставил, товарищ председатель. Он даже ни с кем не попрощался…

Председатель бессильно опускается в кресло.

— Никто не знает, — говорит Захария утешающим тоном. — Я интересовался…

— Убирайтесь! — страшным голосом кричит Зглэвуцэ, и трудно понять, на кого он кричит — на своих работников или на приезжего товарища.

Самое странное, что гость исчез. Исчез — а Зглэвуцэ даже не заметил.

Как уже сказано, Зглэвуцэ — человек мягкотелый, но с характером. Другой, случись с ним такое несчастье, провалился бы, пожалуй, сквозь землю. А он — нет. Придя в себя, он первым делом бросается в район, туда, где, как он надеется, ему протянут руку помощи.

— У себя? — спрашивает он на ходу, берясь за ручку двери товарища Одобеску.

Секретарша, однако, останавливает его решительным жестом: она, конечно, уже в курсе всех событий.

— Кто у себя? — холодно уточняет она.

— Одобеску, кто же еще! — Зглэвуцэ взбешен, но сдерживается. Между нами говоря, ни один из его прежних друзей не пожелал принять его. Так что теперь все надежды Зглэвуцэ на последний визит.

— Товарища Одобеску нет, — секретарша возвращается к прерванной работе, стучит на машинке.

— То есть как — нет? — теряется Зглэвуцэ. — Доложите ему, что я здесь.

— Как же я доложу, если его нет?

— А где он?

— Срочно вызвали в Кишинев.

С ума сойти! Зглэвуцэ не знает, что делать. Впору кричать, лезть на стены. Вся его жизнь, вся карьера висит на волоске. Пока за дело не взялась прокуратура, еще можно на что-то надеяться, но потом будет поздно: колесо завертится — и…

— Я пять минут назад говорил с ним по телефону! — врет Зглэвуцэ.

— А он две минуты как уехал!

Хитрость удалась! Глаза у секретарши забегали, и опытный Зглэвуцэ все понял по мгновенному взгляду, который она бросила на дверь товарища Одобеску.

— Значит, нет его?

— Нет!

— Отлично!

Зглэвуцэ уходит.

Но товарищ Одобеску тоже не вчера родился. Он догадывается, что Зглэвуцэ сейчас обойдет здание и постучит к нему в окно. Поэтому товарищ Одобеску хватает шляпу, бросается к двери и торопливо пересекает улицу.

А Зглэвуцэ уже поджидает его на противоположной стороне.

— Постой, ради бога! Мы же все-таки люди…

— Но ведь не на улице разговаривать!..

Товарищ Одобеску нервно озирается, словно ищет, куда бы нырнуть.

— Ион Петрович, умоляю! Хочешь — ноги тебе целовать буду! Не пропадать же мне совсем!

Делать нечего. Одобеску вместе со Зглэвуцэ возвращается в кабинет, бросив на ходу верной секретарше:

— Меня нет!

Он запирает за собой дверь и поворачивается к Зглэвуцэ:

— Вот что: давай сразу определимся. Я ничего не знаю, и ты меня в эту историю не впутывай.

— Но…

— Что — но? Не ожидал я от тебя такого идиотизма!

— Но кто ж мог знать, что явится этот ревизор?

— Какой ревизор?

— Ну, этот… из Кишинева!

— Ничего не понимаю! Первый раз слышу! Не было никакого ревизора!

— А…

— Что?

— Откуда ты знаешь?

— О чем?

— Про эту историю с бухгалтерией…

— По должности. Я все знаю!

— Но как?

— А так! Неужели ты за все эти годы ни разу не заглянул в отчеты?

— Ну, понимаешь… все шло гладко. Этот Фэнаке работал как часы. Я доверял ему, ты мне…

— Я? Ты на меня не вали! Сам заварил кашу, сам и расхлебывай! Все… я вас не задерживаю.

— Товарищ Одобеску! Одна просьба…

— Хватит! Доверие тоже должно иметь границы.

— Но у меня дети!

— У всех дети.

— Хорошо, я уже ни о чем не прошу. Скажите только, что меня ждет!

— Спросить у прокурора.

— Неужели никакого выхода нет? Я же не вор, не убийца! Мы всегда сдавали сводки вовремя!

— Да… липовые.

— Честное слово, это недоразумение.

— У тебя только один выход — восстановить документацию.

— Но как? Как?

— Найди Фэнаке!

— Погиб! Совсем погиб! — Зглэвуцэ, шатаясь, выходит из кабинета.

И еще кое-что подспудно мучает его: кто же был этот загадочный приезжий, с которого, собственно, все и началось? Откуда он взялся и куда исчез?

Как уже сказано, товарищ Зглэвуцэ — человек легкий, но сильный.

Вернувшись в колхоз, он собирает всех работников правления: Захарию, Ленуцу, агронома, инженера, сторожа, уборщицу — всех!

— Куда он мог уехать?

— Откуда же нам знать, Илларион Илларионович?

— А вы? Вы же дружили с ним.

— Я? Никогда! С ним знаете кто дружил? Выздаогэ, бригадир овощеводов.

— Подать сюда Выздаогэ!

Зовут Выздаогэ.

— Знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Ни куда он мог уехать, ни откуда он родом. Я еще не родился, когда он уже работал в нашем селе… Да, мы встречались, но это так… за стаканом.

— И что же, никогда не разговаривали?

— А о чем нам разговаривать? Я только знаю, что семьи у него не было.

— Это и без тебя всем известно. А еще?

— Все. По стаканчику, бывало, выпивали, что правда, то правда…

— Убирайся!

— Что?

— Все убирайтесь! Марш отсюда!

Он вспоминает о старушке, у которой Фэнаке много лет снимал комнату.

— Где его искать, тетушка?

— А бог его знает, сынок… жил-жил, а потом взял да и уехал. Если б он был женат, можно было бы жену спросить, а так… Да разве у вас не записано?

— …!

— Тьфу, тьфу! Типун тебе на язык! Ух, какой злой сделался!

Гнев товарища Зглэвуцэ обрушивается, как это часто бывает, на его лучшую половину — на жену. Она, однако, успешно держит оборону:

— Зачем же ты его выгонял?

— Так ведь он напиваться стал, дура!

— Будто бы раньше не пил! Будто вы вместе не пили!

— Пили, но не так!

— Не делай из меня идиотку! Ты его уволил, потому что он у тебя выиграл в шашки, я все прекрасно понимаю! Теперь — ищи!

— Стой, куда?

— Не желаю с тобой разговаривать. Пусть у тебя болит голова, а не у меня.

— Ты что, хочешь, чтобы я в тюрьму сел?

— Без меня сядешь!

— Чемодан приготовь!

Услышав про чемодан, лучшая половина товарища Зглэвуцэ несколько смягчается:

— И куда же ты собрался, нельзя ли узнать?

— Искать его!

— Да где же ты будешь его искать?

— Везде! Из-под земли достану!

У нее на глазах выступают слезы:

— А обо мне ты подумал?

— Не забудь положить ушанку… скоро холода!

…Поиски он ведет планомерно: прочесывает села, поселки, города.

На вокзале в Бельцах ему кажется, что он видит беглого главбуха в окне вагона уходящего поезда. Зглэвуцэ успевает вскочить на подножку… Увы, это не Фэнаке.

В Кишиневском аэропорту он замечает беглеца среди пассажиров, улетающих в Новосибирск. Следующий самолет — через день. Зглэвуцэ летит в Новосибирск, но в связи с плохой погодой оказывается в Норильске. И так далее.

Как уже сказано, товарищ Зглэвуцэ — человек трусливый, но смелый. Другой, может, и растерялся бы на его месте, а он — хоть бы что. Не проходит и трех лет, как он снова появляется в наших краях.

А тот приезжий — кто он все-таки был?

В районной милиции шумно — готовятся к новогоднему карнавалу. Зглэвуцэ расталкивает всех и швыряет на стул перед дежурным связанного Фэнаке.

— Доставил! — объявляет он, усаживаясь на другой стул.

— Минуточку, — говорит молодой лейтенант, стаскивая надетое прямо на мундир белое с блестками платье Снегурочки. — Вы, собственно, кто такой будете?

— Хм… не узнаете?

— Нет.

Узнать Зглэвуцэ мудрено — он зарос, как медведь.

— Я — Зглэвуцэ.

Это производит не меньше впечатления, чем если бы он объявил: «Я — Эйнштейн!»

— Ну и… что вы хотите?

— Да как же? — теряется Зглэвуцэ. — Вот… колхозную бухгалтерию доставил. Принимайте!

— А-а… — соображает лейтенант. — Прекрасно… но вас я тоже попрошу задержаться.

По старому, так сказать, знакомству дело проходит через прокуратуру с быстротой необычайной.

Среди прочих обвинений следствие вменяет гражданину Зглэвуцэ бегство от правосудия.

— Неправда! — защищается он. — Я искал бухгалтера!

— Это дело не ваше, а милиции. А вы представьте-ка нам отчетные документы по бухгалтерии.

— Вот его потрясите! — обвиняемый указывает на Фэнаке. — Все данные у него в голове!

Увы и еще раз увы! Фэнаке давно уж не тот. Он спился и ничего не помнит. А следовательно…

— На основании вышеизложенного суд приговаривает…

Утешительно, может быть, то, что оба получают одинаковый срок.

Как уже сказано, бывший председатель Зглэвуцэ — человек уступчивый, но упрямый. Он обжалует приговор. Не опровергая обвинения по существу, он выдвигает две просьбы, которые, с учетом его прошлых заслуг, высшая судебная инстанция удовлетворяет.

1) Поместить гр. Зглэвуцэ в тот же лагерь и даже в тот же барак, где отбывает срок заключения гр. Фэнаке.

2) Предоставить в распоряжение вышеназванных заключенных чистые бланки бухгалтерской отчетности.

Авось вспомнят!

А что касается загадочного приезжего, который так настойчиво требовал точных цифр, то автор этой правдивой истории сам теряется в догадках и, к сожалению, ничего более определенного сообщить о нем не может.

ЖЕНЩИНА НА ВСЕ ВРЕМЕНА

Рассказ

В голове у Шуры шум стоит, как на мельнице. Галдят в своей комнате дети, грохочут в раковине тарелки, но ни того ни другого она не слышит. Мысли ее разбегаются в разные стороны, мысли обо всем и ни о чем. Может быть, именно поэтому она еще ожесточеннее трет тарелки, тщетно пытаясь сосредоточиться на своем занятии, бросает их, вытирает руки полотенцем и вдруг кричит на всю квартиру:

— Ти-хо! Тихо, кому сказано?! Или вы не знаете, что папа опять влюбился?!

Тишина, воцарившаяся в комнатах после этой фразы, кажется такой гнетущей, что уж лучше бы дети продолжали шуметь.

Но нет, они замолкли.

Шура снова берется за посуду. Она больше ни о чем не хочет думать, старается работать машинально, безотчетно и действительно не замечает, как осторожно, по одному дети появляются на кухне. Старший садится на подоконник и болтает ногами, девочка помогает матери вытирать тарелки, а малыш открывает холодильник и пытается высмотреть там что-нибудь лакомое.

— Мама, — спрашивает девочка таким тоном, как если бы говорила о совершенных пустяках, — скажи, мама, папа снова уйдет от нас?

— Откуда мне знать, доченька? — отвечает Шура с нарочитой беззаботностью: ничего, мол, страшного не происходит. — Поживем — увидим.

— А он не сказал тебе?

— Захочет — скажет, захочет — уйдет…

На глазах у Шуры против ее воли выступают слезы, и она утирает их уголком фартука.

— А когда он захочет?

— Когда она согласится, — отвечает Шура печально. — Но я вас прошу об одном: пока он дома, не шумите. У него страшно болит голова.

Старший находит нужным вставить слово:

— Дедушка сказал, чтобы ты взяла палку и прогнала его!

Шура на мгновение замирает, потом взрывается:

— Ты о родном отце так?! Этому тебя учит дедушка, да? Я затем тебя к нему отпускаю, чтобы ты потом болтал всякую чушь?! Замолчи сейчас же!

— Мамочка, но ведь он издевается над тобой! Над тобой и над нами!

— Кто это выдумал? Дедушка?

— Я тоже так думаю.

— Ах, ты, значит, думаешь? У тебя уже свое мнение появилось!.. Марш в комнату и немедленно за уроки!

Мальчик и не думает сдвинуться с места, но Шура не настаивает. Она часто кричит, однако без малейшей злобы. Моет посуду и говорит, скорее для себя, чем для детей:

— Вы все слушайте, да не все повторяйте. Ваш отец — очень-очень добрый человек. Добрый и несчастный. Беда в том, что он слишком легко влюбляется, да. Но любовь, к вашему сведению, это не горе, а счастье. И не всем на земле дано познать его, слышите? Другие живут десятки лет и до самой смерти так и не узна́ют, что такое любовь. А ваш отец, как видите…

— …снова втюрился! — не удерживается старший.

Это кощунственное замечание не так уж сильно сердит Шуру, как можно было бы ожидать, если судить по ее словам.

— Да, можно назвать и так. А что плохого? Влюбленному можно только позавидовать. Он вне земного суда, он выше людских мнений…

— Он сам научил тебя так говорить?

— Во-первых, не смей называть отца «он». Отец — не «он»! Отец — это отец, папа. Он дал вам жизнь и хотя бы потому достоин уважения. А во-вторых, не тебе судить его: яйца курицу не учат.

Мальчик краснеет от обиды.

— Хорошо, мама, но я своими ушами слышал, как он обещал тебе, что больше не будет влюбляться. Помнишь, когда он вернулся в последний раз, ну, от блондинки!

Лицо Шуры тоже пылает, и она не поднимает головы от посуды.

— Стыдно подслушивать!

— Да ну при чем тут подслушивать, мам! Из моей комнаты слышно даже, когда вы целуетесь, а не ругаетесь. А когда он упал перед тобой на колени, так даже пол задрожал. Потом он еще плакал и клялся, что никого на свете не любит так, как тебя. И так далее и тому подобное.

— Да, — с достоинством говорит Шура, — это было. Но и я, и вы должны верить отцу, какую бы чепуху он ни городил. Он и сам себе верит. А почему? Потому что добрый, потому что и правда любит нас больше жизни. А слабости надо прощать. Вон у соседки муж — запойный пьяница, и то она бьет его через раз. Поймите наконец: человек не может жить без любви. Он обойдется безо всего: без еды, без тепла, без крыши над головой. А вот без любви — не может…

— И эти глупости тоже он тебе наболтал?

— Опять — «он»?!

— Пусть будет «отец», пусть будет «его величество»! Чушь все это! Нам в школе наоборот говорят: для поддержания жизни человеку нужны вода, пища и свет. А про любовь ни слова… Дедушка сказал, что, будь он помоложе, он бы не посмотрел, что папа его сын, а взял бы палку и отколотил бы! Так, говорит, как ваш отец, еще ни один мужчина ни над одной женщиной не измывался!

— Так и говорит?

— И бабушка тоже. Если б, говорит, мы были молодые, не посмотрели бы, что он наш сын. Они говорят, что он сволочь.

— Так-так… — Шура поворачивается к мальчику и упирает руки в боки. — Ну, пусть они еще раз попробуют прийти сюда! И не дай бог я услышу, что вы к ним ходите, — убью! Ясно?!

— Да, мама, — отвечает девочка.

— А я к бабуне пойду, — тянет малыш и снова открывает холодильник. — Бабуня говорит, что я вылитый папа, и всегда дает мне орешки… Что, мороженого больше нет?

— А ты чего лазишь по холодильнику? — напускается на малыша Шура. — Опять простудиться хочешь? С твоими гландами… И потом, разве это руки? Снова размазывал пластилин по стенам! Бегом умываться!.. И вы — марш отсюда! Кто вам позволил околачиваться на кухне? Уроки сделали?.. А ты, Иляна! Я не просила мне помогать!..

Шура кричит, но, как уже сказано, никто ее гнева не принимает всерьез. Дети по-прежнему путаются у нее под ногами, по-хозяйски исследуют содержимое буфета в поисках сладостей… словом, жизнь идет своим чередом.

— Мама, а кто она? — спрашивает вдруг дочка.

— Ты о ком? — Шура притворяется непонимающей.

— Ну… она.

— Новая папина любовь?

— Ага.

— Есть такая…

— А папа что делает?

— Лежит и молчит.

— Почему?

— Потому что она не хочет с ним разговаривать.

— А ты?

— Что я?

— Ты с ним разговариваешь?

— Куда я денусь…

— А он тебе еще не показывал ее фотографию?

— Тебе что за дело? — Шура словно просыпается от глубокого сна. — Ну-ка пошли отсюда!.. Надо же, чем интересуются! Живо за уроки! И чтоб я вас больше не слышала!..

Дети неохотно удаляются. Шура вытирает руки полотенцем, снимает фартук, одергивает платье и входит в спальню. Муж действительно лежит и молчит. Она делает несколько шагов к нему.

— Ну что ты так мучаешься? — искренне спрашивает она. — Любовь любовью, но нельзя же так терзать себя.

Муж не отвечает.

— Можно я посижу с тобой?

— Сиди, — безразлично говорит он, но даже не шевелится.

Шура осторожно усаживается на самый краешек постели.

— Голова не болит?

— Болит.

— Может, дать пятерчатки?

— Не надо.

— Может, ты есть хочешь?

— Не хочу.

— Ты уже два часа как ничего не ешь… давай я все-таки принесу что-нибудь.

— Нет.

— А хочешь — сделаю на обед токану с грибами? Ты же любишь грибы…

— Не хочу.

— Ты обращаешься со мной так, словно я в чем-то виновата. — Шура говорит это извиняющимся тоном, но нервы ее на пределе.

— Ты? — муж по-прежнему неподвижен. — Разве я что-нибудь говорю?..

У Шуры загораются глаза.

— Ха! А что ты можешь про меня сказать? Разве есть еще на свете такая дура, которая терпела бы все твои капризы? Другая на моем месте давно облила бы тебя бензином и подожгла, а я… нянчусь с тобой!

Муж резко отворачивается к стенке и… молчит.

— Ну вот! Ты же еще и сердишься.

Молчание.

— Уж не на меня бы тебе сердиться. — Шура смягчает голос — Ты ведь сам знаешь, что я для тебя на все готова. Если нужно, могу умереть, слышишь? Не молчи. Ты мне веришь?.. Разве я виновата, что она не хочет и слышать о тебе? Может, попробуешь прямо поговорить с ней?

— Сам? — словно не веря услышанному, спрашивает муж. — Я сам?

— Да, ты сам. Ведь это любовь, а не какие-нибудь там… гадости. По крайней мере, зайди и представься. Письма — это одно, а личный контакт — совсем другое. И хоть бы твоим почерком были написаны, а то ведь она понимает, что я под диктовку… Меня она даже не удостоила ответом, хоть я и писала ей дважды.

— Надо было пойти.

— Я ходила…

— И что же?

— Ничего.

— Да я сам знаю, что ничего! Я не о том… Как она, как выглядит?

— На вид эффектная, ничего не скажешь, но… грубовата. Я позвонила, а она захлопнула дверь у меня перед носом. Я опять. Она открыла, вытаращилась и спрашивает: вы, собственно, кто такая? Я говорю: жена. Она: как, как? Жена. Чья? Его, говорю я, еле сдерживаясь от возмущения. В конце концов, она могла бы меня хоть в прихожую впустить, предложить стул.

— А она?

— Да что она? Я думала, спустит меня с лестницы или просто наплюет в глаза. У нее даже цвет лица изменился…

— Видишь, ты ее разволновала…

— Да, но пойми и меня. Не понимаю, говорю, что вас удивляет. А вот мне и правда удивительно, почему вы не отвечаете на его любовь. Как вы можете быть такой жестокой? Я говорю: в мире нет другого такого доброго, мягкого, интеллигентного человека. А пользоваться его слабостями… ух, взяла бы я эту книжку да как ахнула тебя по башке!

— Это ты ей?

— Нет, это уже тебе…

Муж вскакивает как ужаленный, нервно расхаживает по комнате, вынимает из кармана пиджака сигареты, закуривает.

Шура смотрит на него с изумлением:

— Ты куришь?

— Как видишь, — раздраженно отвечает он.

— Помнится, от блондинки ты поседел, но до курения она тебя все-таки не довела.

— Сколько раз я просил: не напоминай мне о блондинке!

— Да успокойся ты, я не напоминаю. Я вообще о ней ничего плохого сказать не могу. Женщина как женщина. Я ей даже завидовала…

— Ты — ей?!

— Ты так страдал из-за нее…

Муж лихорадочно затягивается дымом, смотрит на Шуру, словно что-то соображая, и вдруг падает на колени, обнимает ноги жены, зарывается головой в подол ее платья.

— Я подлец, Шура! Убей меня! Прогони меня! Зачем я тебе нужен такой? Хочешь, я повешусь?!

— Ударь себя по губам, и чтобы я больше этих слов не слышала! Глупости какие!

— Но, Шура, я ничтожество, негодяй! Чего только ты из-за меня не натерпелась! А зачем?.. Знаешь, когда я уходил к той, как ты ее называешь, блондинке, я поклялся себе: будь что будет, а к Шуре не вернусь! Шура слишком благородна и добра, чтобы ее можно было так унижать! Не вернусь!

— Так и сказал?

— Да.

— Но ведь вернулся!

— Потому что подлец, Шура…

Она тоже опускается на колени, обхватывает его голову теплыми ладонями, целует в темя.

— И хорошо сделал, что вернулся. Знай: я всегда тебя жду! Даже если ты уйдешь насовсем, все равно буду ждать! Бедный ты мой! Смотри-ка, лысеть начал… с макушки. Это, как говорится, от чужих подушек.

— Лысеть? Врешь! Сильно?

— Как тебе сказать…

Муж бросается к зеркалу, пытается разглядеть свою макушку, торопливо причесывается то так, то этак, стараясь прикрыть волосами новорожденную плешь. Шура смотрит на него сначала сочувственно, потом раздраженно, потом гневно.

— Ничего, скоро голова у тебя станет как задница у павиана… тогда ты навсегда вернешься ко мне.

— Не волнуйся, не вернусь, — огрызается он, возясь у зеркала.

— А я и не волнуюсь. Я подожду, пока тебе везде дадут коленкой и ты сам прибежишь ко мне… Но я уже не буду такой дурой, как сейчас. Вот ей-богу, оболью тебя бензином и подожгу…

— Не сомневаюсь, что ты на это способна, — ворчит муж, продолжая камуфлировать лысину.

— Интересно, какие у тебя основания? — возмущается Шура.

Видя, что разговор принимает серьезный оборот, муж отступает.

— Ну ладно, ладно, — говорит он. — Я всегда утверждал, что ты феноменальная женщина! Я недостоин того, чтобы ты ноги об меня вытирала! Конечно, бывает, что сгоряча наговоришь лишнего, но истина все-таки в том, что ты — женщина на все времена. Сядь, отдохни, ты выглядишь усталой…

Шура садится.

— Странно, что ты это замечаешь.

— Да уж как не заметишь! Вид у тебя того…

— Да нет! Я не о том, что я плохо выгляжу, а о том, что феноменальная. Странно, что ты это еще замечаешь.

— Так ведь я столько лет живу с тобой рядом!

— Да, правда, — вздыхает Шура. — Я феноменальная идиотка. Где ты еще найдешь такую жену, чтобы родила тебе троих замечательных детей и ничего не требовала взамен?

— С последней зарплаты я оставил тебе одну десятку. Я свинья.

— О-ох… я даже не про деньги, хотя — что такое десять рублей на четыре рта? К тому же мне помогают твои родители, они удивительные люди. А вот ты…

— Да, я скотина, а может быть, еще и хуже… Но, Шура, сама посуди, что мне делать, если я так легко влюбляюсь? Раз — и втрескался!

— Молчи, ни слова больше! Я так тебя понимаю!

— Нет, ты не понимаешь! Я и сам не понимаю, и это понять невозможно. Я, наверное, болен… Разве можно влюбляться на каждом шагу? Форменное безобразие!.. А с другой стороны, Шура, если честно: что в этом плохого? Любовь, если хочешь знать…

— Да-да, ты мне уже говорил: любовь, как и талант, дается не всем.

— Вот именно! Уже говорил, да?.. Так вот, если я, вернее, коль скоро я являюсь одним из немногих избранных…

— …то никто не вправе профанировать этот священный дар. Знаю и согласна. А все-таки должна предупредить: в один прекрасный день я выцарапаю тебе глаза.

— Мне?!

— Да! Вот этими самыми руками! Тебе и твоим любовницам!

— Шура, что за вульгарность!

— Ах да, извини: это не любовницы, а возлюбленные. Твои Лауры и Беатриче! Твои Элоизы и Аэлиты! И тем не менее!

— Вот видишь, Шура, как твое мещанское нутро прет наружу! И суди сама, могу ли я после всего этого жить с тобой. Любовь! Человек полюбил! Это самое священное, самое чистое чувство в мире, а ты мне его омрачаешь… Да понимаешь ли ты, что значит быть влюбленным?

Шура впечатлена и раскаивается.

— Прости, прости меня, — смиренно просит она.

— Не прощу! Ты выдала себя с головой. Что сказано — то сказано. Все. Прощай! Ухожу!

— Дорогой мой, любимый!.. — Шура пытается схватить мужа за руку и поцеловать ее.

— Любимый? Ха-ха! Не оскверняй этого слова! — он мечется по комнате в поисках костюма, чемодана и прочего.

Шура в отчаянии прижимает руку к сердцу:

— Я дура! Я глупая баба! Я самка! Я собственница! Конечно же ты прав! И всегда был прав! Любовь… любовь… что может быть выше?!

Муж непреклонен:

— Не надо! Не надо притворяться! Я отлично знаю, что себя, например, ты ставишь выше моих чувств! Эгоистка! Только о себе думаешь!

— Я ошиблась! Я больше не буду! Я старалась, ты же знаешь! Я как раз тебе начала рассказывать: она как услышала, что я твоя жена, у нее глаза на лоб полезли. Там как раз гости были, а она кричит: эй, идите все сюда! Посмотрите на восьмое чудо света! Ну, выходят… две женщины и четверо мужчин, хмельные, со стаканами в руках. Она им рассказывает: так и так… они чуть со смеха не попадали. А один из мужиков как схватит меня за руку: повтори, говорит! Я хочу слышать собственными ушами! Ты, значит, его жена и пришла… просить за него? Да, говорю я, и ведь это же правда, милый? Нет, говорит он, повтори еще раз! Ты — его жена и пришла просить за него же… у другой! Да, говорю… Тут он как обхватит меня, как прижмет к груди! Ты, говорит, святая! Ты — сокровище! Зачем, говорит, тебе губить свою жизнь с человеком, который тебя не ценит! Ты, говорит, феноменальная женщина и к тому же просто красавица сахарная… И тянет меня за собой, представляешь?

— Представляю, — хмуро цедит муж.

— Ну вот… Но я не пошла, хоть и могла пойти! Я не таковская!

— Распутница, — говорит муж не очень уверенно.

— Это я-то?!

— А что? Может, скажешь, что это любовь? Любовь, заметь себе, чувство редкостное и…

— …и дано далеко не всем! — подхватывает Шура. — Да-да, я именно об этом и подумала. Понимаешь, я не могла быть уверена, что он меня действительно любит. Это — во-первых. А во-вторых… я вспомнила о детях, о нас, о тебе… Ведь ты… только не обижайся… тоже идиот. Куда ты будешь возвращаться, когда очередная любовь даст тебе отставку, если меня у тебя не будет! И еще хочу спросить: о ком думаешь ты, влюбляясь вот так, без оглядки? Обо мне? О детях? О будущем? О том, что станется с нашей семьей, если ты и дальше будешь так жить?

— Я же сказал: убей меня!

— Да?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Один конец… Чем жить без нее…

Шура пристально смотрит в глаза мужа, и гнев на ее лице сменяется нежностью, нежность — жалостью и презрением, а презрение — снова любовью.

— Нет, дорогой, — говорит она наконец, устало проведя рукой по его щеке. Щека небритая, колкая. — Не могу я тебя убивать. Ладно, попробую сходить к ней еще разочек… может быть, она согласится. Но, знаешь, тут нужна тонкая дипломатия. Найди-ка свою фотографию, ту, где ты в шляпе и с сигаретой. Ту самую, помнишь, из-за которой я тебя полю… словом, из-за которой я стала тем, кто я есть. Я покажу ей этот снимок… и пусть она только попробует отвергнуть тебя!

ЖЕНИХ И НЕВЕСТЫ

Рассказ

Сегодня воскресенье, и Оня принаряжается прямо с утра. Надевает белую рубашку, повязывает галстук, причесывается перед зеркалом, а где не справляется гребень — поплевывает на ладонь и упрямо приглаживает непокорные, как водится, кудри. Солнце над воротами — Оня у ворот.

— Гляди, галстуком не удавись, — напутствует его соседский парень. — Куда собрался так рано?

— Жениться иду, — отвечает Оня, аккуратно прикрывая за собой калитку.

— Держите меня — упаду! — глумится сосед.

— Не падай, тебе еще плясать на моей свадьбе, — бросает Оня через плечо и отправляется в путь. Нет, постойте… он срывает из-за плетня цветок и прикрепляет его к шляпе.

Само собой понятно, что соседский парень не принимает всерьез ни первые, ни последние слова Они. Дурак был бы тот, кто ему поверил. Оня — и женитьба! Сколько раз он женился! Сколько раз вот так выходил со двора! А известно: единожды солгавши… Нет, если уж ему пришла охота поврать, пусть перейдет через речку, за мост, туда, где его еще не все знают, и, глядишь, кто-нибудь подумает, что он и вправду женится. А с другой стороны, если он вздумал жениться так, как несколько месяцев назад, — тогда да, тогда может быть! Только опять-таки неизвестно, кто пустит его на порог. Таких лопухов, как Петраке, поди поищи! И дурех таких, как его Аурика, нынче днем с огнем не найдешь. Это ж неслыханно! Ни тебе свадьбы, ни обрученья, ни сговора — приходит Оня, объявляет, что женится, и — хлоп! — я твоя, мой друг, навеки! Да и родители хороши! Что сделал бы нормальный отец? Выломал бы кол из ограды да спросил ласково: до каких пор, Оня, ты будешь нам девок портить?.. С дочкой Карася дошло уже до сельсовета, но только девка через порог, Оня сделал поворот кругом и — поминай как звали! Раздумал, видите ли! Он, дескать, не желает иметь ничего общего с Карасиным родом… жадюги все до одного и рвачи!.. А что говорить о сестрах Полобок, которые из-за ни даже передрались? Он как-то явился к ним при полном параде, люди, конечно, решили, что свадьбы не миновать, но нет, как пришел, подлец, так и ушел. Посидел пару часиков, поглядел на одну стену, на другую, покалякал с одной сестрой, потом с другой, приподнял шляпу — привет! А они, естественно, сцепились: каждая считает, что Оня сделал бы ей предложение, если бы не сестра… Визгу было!

Что тут кривить душой, Оня — красавец парень, такие на дороге не валяются. Какие родители не пожелали бы себе такого зятя! Какая девушка не мечтала бы о таком муже! Но если уж совсем откровенно, то все это в прошлом, теперь никто даже слышать о нем не хочет! Повторим: единожды солгавши… Тем не менее весть о том, что Оня в очередной раз собрался жениться, мгновенно облетает все село.

— Слыхал? — кричит соседский парень соседу с другой стороны.

— Что случилось?

— Оня женится!

— Опять?

— Опять.

— И кого ж он снова дурачить собирается?

— Вот не спросил!

— Так спроси.

— Не видать уже…

Оня неторопливо шагает по главной улице села, а так как новость намного опередила его, то за одной, то за другой оградой вырастают люди.

— Что слышат наши уши, Оня? — посмеиваются холостые парни. — Неужто покидаешь нас?

— Покидаю.

— Навсегда?

— На веки вечные.

Они остаются позади — на завалинках, у ворот, посреди улицы… Оня идет дальше. Проходя у дома Полобока, он не сбавляет шаг, но Полобок сам заступает ему дорогу: еще, видать, теплится в человеке огонек несбыточной надежды, еще рассчитывает он выдать за Оню одну из дочерей.

— Входи, входи, — говорит он, распахивая калитку, но Оня только прислоняется к воротам. — Я знал твою маму, мы, как бы сказать, росли вместе… хорошая была женщина, что уж!.. А вот с отцом как-то не доводилось… он был чужак, людей сторонился… но, конечно, если бы не война, мы бы подружились… мда… — Полобок для приличия хотел бы еще поговорить о чем-нибудь постороннем, но не удерживается и спрашивает напрямик: — Слышал, ты жениться собрался, верно, Оня?

— Верно, дядя.

— Так что ж стоишь у ворот? Входи! Дело хорошее… настоящий мужчина… — Полобок незаметно делает дочерям знак, чтобы вышли на крыльцо. — Будь как дома, Оня!

Девушки уже ссорятся на пороге.

— Ты чего выскочила, бесстыдница? — толкает локтем старшая младшую.

— А сама-то! — огрызается младшая.

— Вот, кстати, и дочки… — вздыхает Полобок.

— Вижу… Но мне надо идти, дядя.

— Как — идти? — чуть не плачет Полобок. — Куда?

— Жениться иду, дядя. Пора.

— А что ж — разве мои не хороши?!

— Может, кому и хороши… — Оня пожимает плечами и удаляется.

— Козел, вот ты кто! — в сердцах кричит Полобок.

Оня как будто не слышит, шагает дальше.

— А почему б ему не жениться? — размышляют вслух женщины у колодца. — Парень работящий… И самому надоело, наверное, болтаться по задворкам. Не бугай же — человек!

— Если б он задумал жениться по-настоящему, так шел бы не один, а со сватами, как люди… Видишь, как выкаблучивается!

— И, кто теперь соблюдает обычаи? У родителей не спрашиваются. Пойдет девка по воду — обратно мужа ведет. И хорошо еще, если мужа, а то просто с брюхом… Разве не так вышло с дочкой Стога?

— Так-так… А к кому ж это он собрался?

— …брр… утро! — здоровается Оня, приподнимая шляпу.

— …брр! — отвечает первая женщина.

— …трр! — вторая.

И долго они еще оглядываются.

А вот и дом Карася. Карасева дочка поджидает Оню у ворот, подобострастно улыбаясь.

— Ко мне, Оня?

— А лепешки испекла?

— Ты мне снился нынче.

— А ты мне — нет! — режет он, порываясь идти дальше.

— Значит, не ко мне?

— Значит так, Еуджения.

— А я как же?

— Как была, так и будешь.

— Да ведь я уж не та, что была… И моя ли вина, что родня у меня такая? Тебе ведь не с родней жить! Не ты ли мне шептал… — она говорит и плачет, а Оня уже далеко.

— Интересно все ж таки, к кому он теперь подъедет? — Мужики, собравшиеся покурить на бревнах, провожают Оню долгими взглядами.

— С Карасем-то не стал родниться!

— И правильно! — говорит вдруг один из мужиков, обычно самый молчаливый. — Я вам скажу: будь моя дочка постарше, я бы ее с легким сердцем отдал за Оню. Парень гвоздь, мне такие по душе. А что дурака валяет… на то и парень! На себя оглянитесь, вспомните: село на село стенкой ходили… А чего ради? Так, из-за девок. И еще скажу: парень не должен брать первую попавшуюся… Выбирать надо!

— Разговорился! — возражают ему. — Никто и не против, но пусть бы женился уже, хватит шляться… И куда ж он, юбочник ползучий, нацелился?

А Оня свое знает. Шагает себе вальяжно, не торопясь, и вдруг — раз! — прямо в ворота Фрэсыну.

— Тебе чего? — останавливает его младшая дочь хозяина, развешивая на веревке наволочки и простыни.

— Женюсь! — посмеивается он.

— Что-о?!

— Обручиться с тобой пришел!

Девушка прищурясь смотрит на него несколько мгновений и возвращается к прерванному занятию.

— Глаза тебе выцарапать некому, вот что скажу, — холодно замечает она, привставая на цыпочки, чтобы дотянуться до веревки.

Оня добродушно скалится в ответ. Его такие угрозы не пугают. Наоборот, вдохновляют. Он снимает шляпу, обдувает ее, смахивает пыль с завалинки, садится, кладет шляпу на колени и заводит такую речь:

— Вон там — новый забор поставим. Там — посадим сливу… Там — повесим качели. Придешь с работы — качайся на здоровье. Я тебя всю ночь качать буду…

— А-а! — взрывается вдруг девушка и бросается к Оне с мокрой наволочкой. — Я тебе покажу качели! Ты меня дурой считаешь, да? Думаешь, я — как другие?! На! На!..

— Ишь какая… — одобрительно осклабляется он, поднимая с земли свалившуюся шляпу. Отряхивает ее, надевает, выходит из ворот.

Мимо едет телега.

— Как поживаешь, Оня? — ухмыляется приметивший предыдущую сцену возчик.

— Здоро́во! — приветствует его Оня и хочет идти дальше, но неожиданно останавливается: — Что, дядя, не подросла еще твоя семиклассница? До чего ж у нее губки сладкие!..

— Губки? — таращится возчик. — Ах, ты!.. Да лучше она в девках состарится, чем за такого пойдет… Н-но! — и нахлестывает коней.

Шагает Оня, насвистывает.

Кто-то обливает его из-за ограды водой, но он словно не замечает обиды. Отряхивается, идет дальше.

— Дед, а дед, сколько ты мне дашь, если я женюсь на твоей вороне? Машину купишь?

Старик, дремлющий на крылечке своего дома, вмиг просыпается.

— Жена! Дочка! — кричит он. — Выходите поскорее, Оня свататься пришел! — И хитро подмигивает. — Мотоцикл куплю, Оня! С коляской!

Оня отрицательно качает головой:

— Сам и катайся в своей коляске!

Идет дальше. То вроде споткнется у какой-то калитки, то — у другой — завяжет распустившийся шнурок. А люди смотрят.

— Вот кобель! — возмущается какая-то женщина. — Третий раз вдоль и поперек село мерит! У меня вчерашняя норма не сделана, а я из-за него в поле не могу выйти.

— Иди, мама, иди, — советует дочка, стоящая рядом. — Я и одна побуду.

— Да? Одна? А этот гайдамак будет вокруг шастать!.. Не подходи, Оня, к воротам, убью! — женщина бросается к ограде с тяпкой.

Оня даже взглядом ее не удостаивает.

— Эй, Оня! — зовут его с соседнего двора. — Иди сюда, пропусти стаканчик… Хорошее вино у меня в этом году, а? Дочка помогала.

— Хорошее, дядя. Гляди все не выпей… — Оня вытряхивает на землю последние капли и идет дальше.

Хлоп! разбился стакан с досады.

Фюить! исчезают из окна лица жены и дочери хитрого винодела.

— Жених! Жених! — человек шесть пацанов крутятся вокруг. Они на велосипедах.

Оня добродушно улыбается, вроде не слышит, и вдруг с хохотом оседлывает багажник одного из великое.

— Жми! — кричит он веснушчатому пацану, но тут же спрыгивает на землю.

— Дядя Оня, ты правда женишься?

— Обязательно! — Оня достает из карманов конфеты, раздает детворе.

— До чего же мне любопытно, какую штуку ты сегодня выкинешь? — говорит ему милиционер, местный участковый.

— Думаешь, выкину? — серьезно спрашивает Оня.

— Обязательно. Иначе б ты не был Оней…

Смеется милиционер.

Смеется Оня.

— Женюсь.

— Бери меня в посаженые!

— А пистолет у тебя есть?

— Есть, а как же! Шестизарядный.

Оня как будто задумывается:

— Не потеряй. Может пригодиться.

Идет дальше.

Завидев его, истово крестится старая бабка:

— Не к добру он зубы скалит, не к добру…

Но Оня ее просто не замечает. Достает яблоко с яблони и нацеливается откусить, но тут замечает девушку, глядящую на него из-за плетня. Бросает яблоко ей.

Она ловит яблоко и бросает Оне.

Он ловит яблоко и бросает ей.

Так — три-четыре раза.

А на пятый — Оня вонзает в яблоко свои великолепные зубы и идет своей дорогой. Одним кланяется, с другими здоровается за руку, у кого-то и за стол садится. Ест, благодарит, идет дальше. Закуривает, затягивается, бросает…

— У-ху-ху-ху! — внезапно и страшно гикает он, перешагивая через поваленные ворота стоящего на отшибе двора.

Дом чуть не вспыхивает от такого гиканья. Народ валит со всех сторон.

— Оставь мальчишку! — бабенка с высоко подоткнутой юбкой хватает вилы. — Оставь, кому говорят!

Оня на бабенку не смотрит, вилы игнорирует, людей у ворот не замечает.

— Не оставим, не оставим, — шепчет он мальчугану, качая его на колене. — Не оставим, верно?

Женщина бросает вилы и хватает полено.

— Голову проломлю! — кричит она истошно. — Брось ребенка!

Оня не видит и не слышит.

— Скажи: папа, — уговаривает он мальца. — Ну, скажи…

— Искалечу! — женщина бросает полено, хватает хворостину, но Оня встречает ее важно поднятым указательным пальцем.

— Ну-ка скажи папе, — щекочет он мальчонку, — кто эта злая тетя?

Женщина столбенеет.

— Мама… — лепечет дитя.

— Слышала? — на этот раз Оня обращается прямо к женщине. — Посиди немножко с нами, вот здесь, между мужем и сыном. Садись, говорю!..

Женщина растеряна. Она что-то невнятно бормочет, поправляет волосы, одергивает подол юбки и торопливо усаживается на место, указанное Оней.

— Вот так… — говорит Оня и обнимает ее. — А вы, люди, что рты разинули? И ты… — он манит запыхавшегося милиционера. — Ты же сказал, у тебя есть пистолет… Стрельни в воздух, а! Не видишь, я женился?!

Выстрелы отдаются в окрестных холмах.

Бах-бах-бах! Бах! Ба-бах!..

АПОЛЛОН

Рассказ

До начала сельского парада физкультурников по случаю открытия спортивного сезона остается десять минут.

Звучат последние команды. Спортметодист напоминает:

— Во главе колонны пойдут гимнасты, за гимнастами — футболисты, за футболистами — баскетболисты и волейболисты, а замкнет шествие тяжелая атлетика и большой теннис…

Возникают неизбежные недоразумения. Большой теннис, представленный в единственном лице, выражает протест:

— А почему меня в хвост?

— Потому что ты один!

— Тем более я должен идти впереди.

Ропщут и футболисты. Впрочем, все футболисты мира всегда и всем недовольны.

— Три года подряд мы удерживаем кубок района, а ваши гимнасты висят на турнике, как мешки.

Гимнасты, напротив, народ выдержанный, они только снисходительно усмехаются:

— Нашли чем хвалиться — районным кубком… Вы сперва Золотую богиню возьмите, а потом открывайте парад.

Так или иначе, времени мало, а проблем много, и все нужно решать на месте: два футболиста обуты в ботинки, один — в отцовских трусах, а гимнастка Финита, по слухам, набила лифчик ватой, чем вызвала зависть подруг.

— У нее все ненастоящее! — кричит одна из соперниц.

Мать подозреваемой возмущается в толпе зрителей:

— Слыхали?! Да у нее такие яблочки…

Кто-то из футболистов подначивает:

— Не верю! Пусть покажет!

Проблемы…

— К черту! Все к черту! — взрывается методист. — Чтобы через минуту у всех были бутсы и личные трусы. А ты, Финита, приведи это… бюст… в порядок, иначе я сам тобой займусь, ясно?

Глаза Финиты наполняются слезами.

Проблемы растут, как снежный ком: некому нести транспарант с надписью «Спорт, спорт, спорт!», флаги спортивных обществ помяты; непонятно, где их держал сторож всю зиму, но говорят, что в морозы баба Иоанна укрывала ими корову. Правда это или нет, станет известно со временем, а оно уходит, уходит…

Вдобавок ко всему в ткани предстоящих торжеств открывается еще одна прореха.

И довольно серьезная.

Можно сказать — всем дырам дыра.

Отсутствует Аполлон, в миру Сусай, символ силы и красоты. Это действительно на редкость красивый и ладный парень, но — лодырь беспримерный. Природа явно по ошибке наградила его изумительными физическими данными, однако ничего не попишешь — стройнее и мощнее Сусая в селе нет никого. Он является живой принадлежностью всех ежегодных празднеств, а сегодня нужен просто позарез. Из района приехал инспектор по спорту, товарищ Раку, и, понятно, желательно показать ему товар лицом.

Методист хватается за голову.

— Может, замену найдем? — нерешительно предлагает кто-то.

— С ума вы сошли! Посмотрите на себя, а потом на него! Где эти десять парней, которые должны нести Аполлона?

— Они-то здесь, а сам он куда-то делся.

— Убью! — зверским шепотом восклицает методист. — Аполлон! Отыскать немедленно! Только тихо, чтобы инспектор не пронюхал… — На всякий случай он подхалимски улыбается инспектору. — Ну, что стоите?

Десятеро парней, которым предстоит на руках пронести Аполлона через все село, разлеглись на свежей травке и, судя по их виду, отнюдь не собираются принимать участие в поисках своей ноши.

Методист сдерживается из последних сил:

— Вы бы пока построились, что ли…

— Не буду я носить этого паразита! — мутит воду один из носильщиков. — У него за весь год ни одного трудодня, тьфу!

Методист грозит забастовщику здоровенным кулаком:

— Понесешь!

— Не буду!

— А я и не хочу, чтоб они меня носили… — внезапно доносится голос из-под штакетника.

— Ах, он здесь!.. — Методист утирает выступивший на лбу пот и спешит к Сусаю: — Как себя чувствуешь, дорогой?

Он обнимает Аполлона, щупает его стальные мышцы, даже рубашку на нем начинает расстегивать.

— Здоров? Готов? О, да ты уже загорел! Раздевайся, начинаем. И не забудь, у нас представитель из района…

Сусай зевает и машет рукой в сторону великолепной десятки:

— Избавь меня от этих доходяг!

— Они что, дурака валяют? Не хотят тебя нести? Пусть только пикнут, я их…

И тут глаза у методиста лезут на лоб.

Финита, доведенная до слез насмешками подруг, забывает стыд и в отчаянии задирает майку:

— Вот вам!

Все теряются, особенно мужчины. Даже взгляд Сусая становится более осмысленным.

Что касается Финиты, то у нее все на месте. Славная девушка!

— Слушай, шеф… — Сусай тянет остолбеневшего методиста за рукав. — Я давно хочу спросить: разве нет в этом селе более приличных людей, чтобы несли меня?

— Но это же цвет колхоза, — возражает методист, медленно приходя в себя. — Самые передовые ребята… комсомольцы… лично председатель отбирал.

— Передовые… разве у нас бригадиров мало?

— Ты хочешь, чтобы тебя несли бригадиры?! — шалеет методист.

— А почему бы и нет? Пусть уважаемого человека несут уважаемые люди.

— Ёкнулся, а, Сусай? Сейчас не до шуток!

— Если так, шеф… — Сусай снова растягивается по траве, — …если так, ищи себе другой торс… а я на вас посмотрю!

Методист вскакивает:

— Где председатель? Пусть сам выпутывается!.. Послушай, Сусай, а звеньевые тебя не устроят?

— Нет, шеф, — Сусай пренебрежительно цыкает зубом. — Только бригадиры. Такого торса ты даже в Греции не найдешь.

— Полторы минуты, — шепчет про себя методист. — Полторы минуты до начала…

Он бросается на трибуну, к председателю.

…Парад в разгаре.

Поют трубы, развеваются знамена.

Во главе колонны — гимназисты, за ними — футболисты, за футболистами — волейболисты и баскетболисты и так далее. Но главным украшением колонны является, как и в прошлом и позапрошлом году, местный символ силы и красоты — Сусай-Аполлон, стоящий в позе микеланджеловского Давида на обшитом красной материей круге. Круг несут десять бригадиров. Десять самых красивых в селе девушек маршируют по бокам и машут Сусаю десятью веточками сирени.

На лице у Сусая не дрогнет ни один мускул, но внутренне он торжествует.

Зрители дружно аплодируют.

— Слава мужеству, силе, красоте! — выкликает здравицу кто-то на трибуне.

— Урррааа! — подхватывает колонна.

— Ура! — коротко отвечает Сусай и еще живописнее напрягает мускулы.

Ура!

АМАРА

Рассказ

Амара опешила.

— Не слышишь? Кому говорят! — сердитый голос рыночного контролера звучит уже совсем рядом. — Собирай, женщина, свои манатки, кончен базар… Закрываю ворота!

Амара испуганно озирается.

Неужели никого из односельчанок?

Еще раз бросает взгляд на соседние столы.

Так-таки никого?

Видит несколько человек, суетящихся у опустевших прилавков, — все друг на друга похожи, и все незнакомые.

«Господи! — Амара невольно прижимает пальцы к губам. — Как же я одна-то?..»

Она приехала на рынок рано, часов так в пять. Митру разбудил ее в темноте:

— Вставай, фа! Рассвет на дворе.

Но до рассвета было далеко. Еще и ночь не перевалила за середину. Амара, однако, послушно поднялась, знала, что Митру не оставит ее в постели. Такой уж он человек, жесткий, беспокойный. Живее, фа, день на улице! Быстрее, фа, ночь на носу! Вставай и давай!.. Но есть у Амары волшебное словечко… она произносит его негромко, с видом не то растерянным, не то разнеженным:

— Митру, да ведь я уже…

И нечего ему сказать на это.

Она опустила босые ноги на пол, достала платье со спинки стула и, позевывая, стала натягивать его. Да, до рассвета было еще далеко, но она как будто выспалась: легли раньше обычного. Завтра у тебя трудный день, сказал вечером Митру. Хорошо, решила Амара, что я его послушалась, — он всегда такой предусмотрительный…

На дворе заржали кони. Похоже, надо было и впрямь торопиться. Амара вспомнила, куда едет, и почему-то заволновалась, движения ее стали более резкими.

— Давай, Митру, мешки вязать…

Она жила с Митру шестой год, но в городе, представьте, ей еще бывать не доводилось. Как же так? Да так, нечего ей было там делать. Когда дома все есть, на стороне ничего и не надо. А у них, слава богу, полная чаша. Она бы и в этом году не выбралась, не появись на селе новинка — телевизоры. То один колхозник обзаведется телевизором, то другой, а Митру что — хуже людей? Или позволить себе не может? Еще как! Была у него к тому же честолюбивая задумка: купить что-нибудь особенное, такое, что в селе не продается, а только в Кишиневе!

Разговор он завел еще зимой:

— Надо бы, Амара, деньжат поднакопить.

Вообще-то деньги у них водились, но какой хозяин станет тратить то, что заработал, за что пот проливал? Нет, тут нужна живая копейка…

Прикинула так и сяк и, наконец, нашли выход.

Решили весной посадить чеснок.

— Чеснок на базаре всегда дорог, — рассудил Митру. — Если год будет удачный, осенью купим телевизор. А что еще посадишь? Опять помидоры? Сколько мы их съедим? Ящик, ну, полтора. А остальные? Опять сгниют на корню… Огурцы? Так в колхозной лавке их навалом, бери по себестоимости!..

Сказано — сделано. Весной засадили половину огорода чесноком. Лето выдалось щедрое, долгое, с теплыми дождями, так что чеснок уродился отличный, лучше не бывает.

Когда головки выросли с кулак, Амара и Митру повыдергивали их с грядок, высушили на солнце, а потом набили мешки.

Решено было, что продавать урожай поедет Амара. Митру работал ездовым на ферме — подвозил корма, забирал молоко, свободных дней не выдавалось. И потом, неизвестно, сказал он, хватит ли одного дня, чтобы управиться, — может понадобиться и три.

Амара никогда не ездила дальше райцентра, и предстоящее путешествие в Кишинев немного пугало ее. Сумеет ли она сделать что нужно? Не заблудится ли?

— Три дня?! Неужели целых три?

— Замолчи, — остановил ее муж. — Не знаешь — не охай. Во-первых, может случиться так, что чеснок пойдет плохо… а во-вторых — присмотришь телевизор.

— Да разве в сельмаге мало телевизоров? Полный магазин!

— Другой нужен! — обрезал Митру, но больше объяснять ничего не стал, и Амара вконец запуталась.

Но дни шли, и эта боязнь постепенно превратилась в страстное желание поехать как можно скорее и увидеть своими глазами то, о чем она до тех пор только слышала, — город, где, говорят, сотни каменных улиц, а в магазинах — ткани всех расцветок… глаза разбегаются! Брошки и серьги на любой вкус!

И вот долгожданный час настал.

Амара помогла Митру завязать мешки и погрузить их на подводу. Она была возбуждена и весела, словно ехала не за тридевять земель, а в гости к родственнице из соседнего села. Это ее настроение не очень понравилось Митру, и он насупился.

— Ступай оденься да поесть не забудь. Вечно я напоминать должен!

— А то не найдется кому покормить меня! — шуткой ответила Амара и, сверкнув глазами, убежала в дом.

Причесываясь перед зеркалом, она слышала, как Митру клянет и бранит неповинных коней. Похоже, что шутка Амары его задела.

Через минуту от вырос на пороге с кнутом в руке. Лицо его было красно.

— Фа, долго еще будешь возиться?

Она вздрогнула, но овладела собой. Митру только пугает, он еще ни разу не бил ее. В зеркале он отражался весь, с широко расставленными ногами, хмурый, озабоченный. Поправляя волосы, она поймала его взгляд и улыбнулась ему. Улыбка была похожа на росистый цветок.

Митру растерялся, хотел сказать что-то, но не нашел слов, выразительно сплюнул себе под ноги — баба! — и вышел…

Всю дорогу Амару переполняла тайная волнующая радость, и она даже не заметила, как подвода выехала на шоссе, как мешки были перегружены в грузовик и как грузовик, прикатив в город, оставил ее у ворот рынка. Все произошло так быстро, новых впечатлений было так много, что ей казалось, будто она покинула дом год назад. Но раздумывать над этим было некогда: ворота открылись, и собравшиеся торговцы — крестьяне со всей республики — рекой хлынули в широкий проем. Крик, визг, мешки, корзины, сумки…

Амара, себе на удивление, быстро нашла носильщика с тележкой, раздобыла весы и стала за прилавок. Ее мгновенно окружили горожане. Чеснок и правда был хорош. Один требовал полкило, другой — десять. Кто-то закричал, чтобы давала по килограмму, иначе, мол, всем не хватит.

Амара от этого гама растерялась, она не привыкла к шуму и толкотне. А еще цена… Они с мужем не раз обсуждали, почем продавать чеснок, но сейчас у нее все вылетело из головы. Так почем же? Амара отчаянно махнула рукой и брякнула:

— Три пятьдесят!

Эта цена заставила многих покупателей отступиться. Подумать только — три пятьдесят! Амара в какой-то момент даже пожалела, что не запросила меньше: вдруг не станут брать? Тем не менее к обеду четыре мешка были пусты. Кое-кто пытался ее усовестить: спекулянтка! — но Амаре некогда было пререкаться. Хотите — берите, нет — скатертью дорожка! Чеснок не краденый, своими руками выращенный, из своего огорода.

Когда осталось три мешка, торговля сошла на нет. Люди подходили поодиночке, пробовали головки ногтем, но Амара видела, что покупать они не собираются, а просто им делать нечего. Подъехали на «Запорожце» два подозрительных типа и предложили забрать все три мешка по два рубля за кило. Амара, прикинув было, что больше никто не даст, чуть не согласилась, но тетка, стоявшая по соседству, остерегла ее:

— Не будь дурочкой, подожди. К вечеру набегут, а сейчас все по канцеляриям сидят. Дай им проголодаться…

Действительно, к концу дня народ снова зашевелился, и опять у весов Амары выстроилась очередь. Снова крик, снова ругня, но Амара, довольная, что послушалась старуху, торговала теперь весело и ловко, удовольствуй смирных и успокаивая скандалистов. Руки ее так и летали.

Жаден человек, особенно когда везет ему… Только голос контролера, изгонявшего с базара торгашей-мешочников, заставил Амару очнуться.

Смеркалось. И не то что смеркалось, а просто быстро темнело. Амара поспешила собрать пустые мешки, шесть — в седьмой. Только очутившись за воротами рынка, она почувствовала голод, усталость и одиночество. Жаден человек, подумала она, вцепится в удачу — не оторвешь…

С чесноком было покончено, но что делать дальше? Где переночевать? Спросила бы Амара, да некого. Завтрак, обед и ужин были при ней: она захватила из дому кусок брынзы и большой ломоть хлеба. А вот где приклонить голову — не на улице же спать! Она слышала, что в городе есть гостиницы, и Митру предупреждал, чтобы не сглупила, не вздумала спать у рыночных ворот, как делают многие крестьяне. Да, хорошо бы попасть в гостиницу, и не так уж там, наверное, дорого, но кто покажет дорогу? Город не село, все торопятся: пока откроешь рот, человек уже спину показал.

— Вы не скажете… — останавливает Амара пробегающего мимо толстяка.

— Не знаю, отмахивается он, не дослушав, — не здешний!

И опять стоит Амара в растерянности.

Митру говорил, что можно обратиться к милиционеру, но они тут почему-то ходят парами, надвинув фуражки на лбы и глядя из-под козырьков как-то уж слишком подозрительно. А вдруг, упаси бог, вместо ответа они сами начнут допрашивать ее: где она живет да что делает на улице с пустыми мешками? Спекулянтка?! Что она скажет? И даже если в конце концов они поймут, что она ни в чем не виновата, поволноваться придется больше, чем стоит весь чеснок… Себе дороже.

Господи, если б не нужно было наутро идти по магазинам, высматривать телевизор! Она бы продала чеснок — и домой… уж как-нибудь добралась бы. А теперь — что делать? Может, подскажет давешняя тетка, что устроилась у рыночной ограды?

— Откуда мне, дочка, знать? Я в жизни по ихним гостиницам не ходила… А здесь чем плохо?

Действительно, почему бы не остаться здесь? До утра, рядом с теткой, что ей сделается? А пока можно и поесть.

Амара раскладывает под оградой два мешка, мостится на них. Горожане текут мимо, как вода. Сидя на земле, Амара провожает глазами их ноги. Все бегут, бегут… Мужчины обгоняют женщин, женщины — мужчин. Видать, им делать нечего, размышляет Амара. Словно от турок удирают… А взять крестьянина? Никто на свете не работает больше него, но бегать его не заставишь…

Еще несколько минут Амара с интересом разглядывает спешащих людей — хотелось бы все же понять, куда они так торопятся. С муравьями, скажем, все понятно, а эти… И, как ни странно, никто не кричит «пожар» или «караул».

Амара деликатно откусывает кусочек брынзы и, почувствовав, как она суха и солона, тут же забывает о странностях горожан: свои заботы всякому ближе. Не удалась брынза в этом году… надо было раньше попробовать. Добавила бы молока, смешала бы с другой, несоленой брынзой. А теперь… не дай бог, Митру узнает.

Испорченная брынза отбивает у Амары всякий аппетит, да и кто бы не расстроился на ее месте? Она думает о том, что, вернувшись домой, попробует все же что-нибудь сделать с брынзой, зальет, скажем, свежевскипяченным молоком и подержит в нем, чтобы она не была, по крайней мере, такой соленой и горькой. Прошлогоднюю брынзу продали, а с этой как? Трава нынешним летом была, чтоб не сглазить, сочная, сытная, молока — хоть залейся. В селе, стало быть, никто дрянную брынзу не купит, того гляди, придется опять в город ехать. Здесь… Амара вспоминает минувший день… здесь хоть черта продавай — купят! Хоть прямо за рога приведи его на базар, еще и в очередь выстроятся, привычные. А если не дорожиться… ведь черта можно продать и подешевле, за пятерку-другую, и то барыш будет.

Амара невольно улыбается и снова чувствует голод. Как немного нужно человеку! Брынза уже не кажется ей такой соленой. Да, не особенно вкусно, однако же не выбрасывать! Посмотреть на Амару со стороны, так она просто удовольствие от еды получает.

Между тем на улице совсем стемнело. В домах зажглись окна, ярче стали на перекрестке огни светофора. Фонарь у рыночных ворот был разбит, и Амара чувствовала себя уютно, как в гнездышке, как в берлоге. Еда, какая-никакая, согрела ее, усталость теплыми струями разливалась по телу.

Она хотела пошевелить замлевшей ногой, но сил уже не было.

Хотела потереть ее ладонями, но и руки бессильно упали.

Накануне весь день убирала картошку. Ночью Амара спала, но Митру несколько раз тормошил ее, сладко тревожил неутомимыми своими объятьями. Но хоть ничего и нет слаще на свете, а все же и утомительно… Сегодня — чеснок. Насыпай, взвешивай, насыпай, взвешивай… одному дай покрупнее, другому помельче, тому недовесила, тому не сдала семь копеек. Пока работаешь, усталости не замечаешь, время проходит мимо, не касаясь тебя. Радуешься, что работа спорится, что цель все ближе, а мысли твои витают где-то во вчерашнем дне или в завтрашнем, полнятся то горечью, то весельем, то тревогой. Печалишься, радуешься, удивляешься. А когда работа вдруг кончается, кончается что-то и в тебе, усталость обрушивается на тело, как топор на трухлявое дерево… даже странно, что оно столько лет держалось на корню… и ты пускаешься в долгое прекрасное странствие по царству сна. Счастлив человек, достигший этого мгновения, — все деяния дня теряют свою значительность, все тревоги уходят куда-то. Так и Амара уже не беспокоилась о том, что ей негде спать, — она просто спала. Волнения дня рассыпались у ее ног, как волны, как песчинки, как осенние листья, и он напоминал о себе только редкими толчками крови, каждый из которых казался последним. Такой покой, наверно, чувствуют роженицы после родов.

Амара еще заставила себя поднять голову, посмотреть направо, налево, после чего, увидев поодаль несколько спящих крестьянок, то есть убедившись, что она не одна здесь, у этих ворот, в этом мире, Амара заснула по-настоящему…

Разбудили ее упавшие на лицо крупные капли. Сквозь сон почудилось: опять Митру балуется. Была у него такая привычка — вроде шутя обрызгивать ее водой… Но нет, Митру не мог! Амара открыла глаза и слизнула с губ прохладную капельку.

— Ой!

Начинался дождь.

Собрав мешки, она бросилась к стоявшему неподалеку киоску (или палатке, как это у них называется?), прижалась к стеночке под узеньким козырьком.

А где же та тетка? Где женщины, что спали у стены?

Темно.

Пусто.

Никого.

Только дождь со звоном падает на почерневший асфальт. Булькают пузыри в лужицах, невидимые, мгновенные.

Капли дождя стучат сверху в крышу киоска, словно детские кулачки: ну-ка, ну-ка, ну-ка… Но это не беда, хуже другое: сверху по склону улицы понеслись ручьи, они набухают, бегут все быстрее, начинают выплескиваться с дороги на тротуар. Вот уже и по ногам мчатся, щекоча щиколотки…

Делать нечего — Амара разувается.

Вода здесь, в городе, неродная — холодная, грязная. Ее не видно в темноте, только проносятся мимо, цепляя пальцы ног, обрывки бумаги, мелкие щепочки, еще какой-то мусор. Амара по-крестьянски боится болезней, и сейчас она со страхом думает, что если придется так стоять до утра — простуды не миновать.

И тут дождь перестает так же неожиданно, как начался. Остается шорох и плеск стихающих ручьев, переходящий в выжидательную, тревожную тишину.

Вокруг по-прежнему никого. Не слышно машин, не видно бегущих людей. Амара легко дрожит, не то от холода, не то от страха. Платье на ней все-таки промокло, комбинация липнет к телу. Куда же подевались все эти женщины? Вот народ! Неужели трудно было разбудить, взять с собой? Ее односельчанки никогда так не поступили бы.

Амара — молодая, здоровая женщина, ее тело цветет, но, как всякий нормальный цветок, оно не терпит холода. А тут, видимо от сырости, ее пробирает озноб, да так, что она начинает стучать зубами.

Амара обувается и решает пойти куда-нибудь в такое место, где хотя бы светло, — даже под фонарем, кажется ей, будет теплее.

И тут за киоском слышится какой-то шум.

Шаги?

Амара цепенеет. Что это?

Безмолвие. Тишина.

Господи, да что ж это может быть?

Она машинально крестится и так же машинально прижимает руки к груди, где у нее спрятаны деньги: неужели грабитель? Волосы у нее встают дыбом и чуть ли не потрескивают: больше всего человек боится тогда, когда опасность не видна. А если за ней следят? А если неизвестный просто выжидает? Пропала, совсем пропала! Сейчас протянется из-за угла страшная волосатая рука, схватит ее, затащит за киоск, зажмет рот, чтобы не кричала, сдавит горло…

Амара вдавливается спиной в стенку. Зубы у нее стучат, губы мертвеют. «Ох, хоть бы те милиционеры появились!»

Снова шорох за киоском. Сердце едва не вылетает из уст Амары. Сердце — пугливая птица. Только не закричать. Может быть, тот человек и не подозревает об ее присутствии, не знает, что она рядом… Только не выдать себя.

Остается дрожать и ждать. Лишь теперь она понимает, в какую жуткую историю влипла. Проклятый чеснок! Разве для нее, двадцатичетырехлетней неопытной крестьянки, этот город, рынок, мусор, щекочущий ноги? Этот телевизор! Разве для нее эта ночь? Чего бы она не отдала сейчас, чтобы каким-нибудь чудом оказаться дома, рядом с Митру! Зарыться в теплые подушки, прижаться к мощному плечу мужа — и спать, спать без страха!

А вдруг за киоском та старуха, и тогда нечего бояться?

А если нет?

Ей становится все холоднее. Хоть бы кто-нибудь прошел мимо. Она бы бросилась к нему, схватила за край одежды, — и ни вот столечки не было бы стыдно, — глядишь, грабитель испугался бы и убежал!

Но тишина вокруг. Ни звука. Тихо и за киоском. Так тихо, словно Амара не в городе, а в поле.

Долго еще будет капать?

И который час?

Может, уже скоро рассвет? Кто знает, сколько она спала?

А что, если нет и двенадцати?

Как же она сглупила — сама приехала в город!

— Ты что, спишь там? — внезапно слышит она, и сердце ее обрывается — грабитель!

В нескольких шагах от Амары, засунув руки в карманы — от холода или с угрозой? — переминается с ноги на ногу незнакомый парень.

— Ты кого ждешь? — задает он второй вопрос. И тут же, с насмешкой: — Не хочешь отвечать?

Амара лихорадочно соображает: нет, это не грабитель. Он шел откуда-то снизу, она давно заметила его, но от напряжения, от страха встретиться с тем, кто за киоском… А ведь это даже хорошо, что парень заговорил с ней. Не отпускать его!

— Почему же! Я отвечаю! — торопится она.

Он делает два скачка на одной ножке и останавливается в шаге от Амары.

— А-а… крестьяночка! — парень, как щенок, наклоняет голову набок, словно предвкушая удовольствие от предстоящей беседы. — Спать негде? Понимаю… Ва-вай, да еще и молоденькая!

Парень не подарочек, это ясно. Как-никак Амара старше его, а он позволяет себе говорить вольно, даже развязно, без всякой робости. Но для Амары сейчас не это важно. Пускай себе прыгает, пускай болтает, лишь бы не уходил. Хочет — пусть ходит на руках — есть и в селе у них один такой, — был бы только рядом… И Амара подбрасывает щепки в огонь:

— А что, бедолажка, тебе крестьянки не нравятся? — Она сама пугается своего тона, но тут же думает: как бы заставить его заглянуть за киоск. А уж если он спугнет грабителя, то с ним самим она как-нибудь разберется. — Глянь-ка лучше, кто там прячется…

Он весело хмыкает и, как есть, на одной ножке, напоминая чем-то петуха, отправляется в обход — нет, в обскок! — киоска. Веселый парень! Еще и рукой машет на прощанье.

— Мадам, до ног пада́м!

Ой, ну и скажет же — мадам! Амара невольно прыскает в ладошку. Скачи, скачи, петушок…

Вообще-то ей немного совестно. Она вся напрягается, ожидая услышать за киоском крики, удары, брань, но вот парень уже возвращается с другой стороны, повторяя в такт прыжкам:

— Нико-го! Нико-го!..

И, снова остановившись перед ней, делает великое открытие:

— Послушай, а ты красавица!

До Амары доносится его дыхание, и она тут же определяет: он выпивши.

Надо его унять, и она меняет тему:

— Ты откуда взялся такой?

Ее голос звучит теперь звонко, даже чуть кокетливо. В сущности, она испытывает огромное облегчение. За киоском, стало быть, никого: пустые страхи. Все правильнее, все ровнее бьется сердце. Так, теперь надо спровадить этого. Но он, похоже, не торопится: прыг-прыг, прыг-прыг.

— Ну… а теперь что?

Амара прижимает мешки к груди. Парень постепенно оттесняет ее своими прыжками все ближе к киоску. Что ты с ним будешь делать? Не было печали — черти накачали.

Он нахал, он выпил. Мамочки, только этого не хватало — сейчас привяжется!

Она беспомощно смотрит по сторонам.

Проклятый город — никого!

— Так что? — он все прыгает. Вперед, назад, вправо, влево.

— Тише! — Амара придумала новую хитрость. — Тише, муж услышит!

— Муж? — парень останавливается.

— Муж! — кивает Амара и, чувствуя, что она на верном пути, добавляет, мотнув головой: — Разве он не там?

— Где? За киоском?

— Ну да… пошел прикурить.

Несколько мгновений парень испытующе смотрит на нее. Верит или не верит? Верит или не верит?

— Муж, значит? — переспрашивает он.

— Муж, муж, — торопливо отвечает Амара.

— Тогда привет! — странно хихикает парень и — прыг-прыг! — скачет по улице прочь.

Поверил?

Поверил?!

Остановился.

— Как хочешь, — говорит он равнодушно. — А я было нацелился пригласить тебя к себе, в тепло.

Выходит, не поверил?

У-у-ууу! — доносится вдруг откуда-то издалека.

«А-ах!» — коротко отзывается страшный звук в сердце Амары.

Парень усмехается.

— Не бойся, это поезд… Ну что, пошли? Давай, я тут рядом живу…

Господи, да что ж он такое говорит?! Куда она пойдет? В чужой дом? К чужому человеку!.. Он машет рукой и уходит… А ей что делать? Ох, легко ему: сбрехнул да пошел!

У-ууу! — завывает далекий поезд, словно тоже зовет ее куда-то, зовет угрожающе, страстно.

Хлюпают капли. С ревом падает вода сквозь ливневую решетку.

— Будь осторожна! — кричит на прощанье парень. — Там, за киоском…

И Амара не выдерживает. Сердце бешено колотится. Он же вроде сказал, что там никого нет?! Чего он хочет от нее? Зачем пугает?.. Ой, и вправду там что-то снова зашевелилось…

Она отрывается от стены и делает шаг вперед.

Парень отошел уже на порядочное расстояние. Он больше не прыгает и не свистит. Уходит ровно, задумчиво, словно и забыл о ней. Неужели так и уйдет? И она опять останется одна, с нелепыми этими деньгами?..

Хлюпают капли, ревет вода.

Ладно-ладно, Амара тоже не лыком шита. Она пойдет не с ним, а за ним, не давая ему приблизиться. Мешки, деньги — все при ней. Он — пять шагов, она — шаг. Он — десять, она — два. Со стороны поглядеть — так дети играют… Хорошо бы он жил далеко! Так она и шла бы до рассвета, а на заре свернула бы в первый переулок, спросила бы у кого-нибудь дорогу и вернулась в центр… Интересно, догадывается ли он? Лучше, чтобы не догадался. Тогда можно было бы проводить его до ворот, он бы вошел в дом, а она осталась бы на дворе. И не страшно, и время идет быстрее…

Если бы не этот холод! До костей достал ее дождь, совсем продрогла. Эх, дуреха! При семи мешках могла бы догадаться и хоть одним прикрыть голову!

— А вот и мое солнечное гнездышко!

«Что он сказал? Неужели пришли? Где я, господи, что со мною?!»

Они стоят перед одноэтажным беленым домиком — такие бывают и в селе. Дверь — прямо на улицу. А она, боже, она, которая клялась себе, что ни за что не войдет… Но что делать? Торчать посреди улицы еще глупее.

Может быть, вернуться назад, к воротам рынка?

Между тем парень отпирает дверь и широко распахивает ее:

— Прошу!..

Дождь.

Снова дождь.

Изнутри на нее веет теплым воздухом, чуть кисловатым, соблазнительным. Это запах жилья, запах человека.

— Ты не вздумай, что я пришла, чтобы… Я только…

— Проходи, проходи в комнату! — Парень потирает руки, не то с холода, не то от удовольствия: вот, дескать, мы и дома. Щелкает выключателем… Свет!

— Нет-нет, я здесь побуду! — Амара торопливо усаживается на единственный стул, стоящий в прихожей. Ей все еще не верится, что она вошла. Кладет мешки на колени, сложенные руки — на мешки.

Парень словно и не слышит ее слов. Щелкает другим выключателем, открывает еще одну дверь, проходит в комнату… Надо же! Он не так молод, как ей показалось. Он, пожалуй, ровесник Митру. Только неизвестно, радоваться этому или как? На всякий случай надо держать ухо востро. Мужчины в этом возрасте… Он бы должен быть женат, а, судя по обстановке, сдается, что нет. Там, в темноте, прыгал этаким жеребенком… Она даже спрашивала себя, что может сделать ей подвыпивший молокосос ей, взрослой женщине… Но, смотри-ка, он совсем не такой, каким казался!

— Так как, говоришь, зовут тебя? — Он стаскивает с кушетки простыню, небрежно бросает ее в шкаф и достает оттуда же другую, чистую…

Что это он задумал? Амара виду не подает, а сама отчаянно волнуется. Что она натворила? Зачем пришла сюда? О чем думала, когда шагнула через порог?! Митру убьет ее!

— Можешь называть меня Джикэ, — представляется хозяин. Он теперь совсем не похож на давешнего парня. Мужик в самом соку.

Удрать, а? За дверь — и до свиданья! Но дождь на улице так и хлещет! И куда, прости господи, она пойдет? Здесь так тепло… Не снится ли ей все это?

— Теперь в душ, — слышит она категорический приказ и от страха закрывает глаза. Зря он себе позволяет такой тон. Он ее не так понял! И пусть не воображает, что она собирается вот хоть настолько повиноваться ему. Если с другими у него это проходило, с ней — не пройдет. Что он себе позволяет?!

Амара поднимается на ноги.

— А как же, — бормочет он, легонько подталкивая ее к двери ванной, — После рабочего дня надо непременно умыться, поесть… Да брось ты наконец свои мешки!

…А вдруг он и есть настоящий грабитель? Еще днем взял ее на заметку, выследил, подкараулил, заманил… Теперь затащит в ванную и…

Первым делом она накидывает на дверь крючок. Вот так. Поскорее бы что-то придумать с деньгами! В туфли? Они насквозь мокрые! В лифчике оставить? Ни за что, и понятно почему! А если… Да-да! Ему и в голову не придет копаться в тяжелых грязных мешках, не совсем же он сумасшедший!

Она прячет деньги в мешок, мешок — в другой мешок и так далее.

Теперь надо бы продумать план защиты собственной безопасности, но Амару охватывает непонятная томная лень. В крайнем случае он найдет в карманах ее платья несколько рублей с копейками, и, если они нужны ему, если он на них польстится, пожалуйста, она сама отдаст, но пусть он знает, что она остается без гроша и, коли он такой бесстыжий, ей даже нечем будет заплатить за обратную дорогу. Только поверит ли? Поверит. Она заплачет и скажет ему, что да, деньги у нее действительно были, она продала чеснок, но с ней был деверь, который потом где-то заблудился, а деньги, разумеется, при нем, потому что он мужчина, а она женщина и… Он поверит. Амара еще скажет ему, что она впервые в городе, а ведь трудно допустить, чтобы молодая женщина, впервые в городе, вот так, ни с того ни с сего, осталась на улице одна. Поверит. Обязательно. Тем более, скажет она, что, будь деньги у нее, она была бы полной дурой, если бы не пошла в гостиницу. С деньгами, как говорится, человеку сам черт не брат.

И еще одна тайная мысль ее успокаивает: она надеется, — что только не придет в голову среди ночи! — что он все же никакой не грабитель, а обыкновенный юбочник и хочет только…

Чего он там шебаршится за дверью?

— Жареную картошку любишь?

Картошку? Он картошку, что ли, чистит?

Амара осматривается: ванная хорошая, большая, но не слишком чистая. На полу жженые спички, окурки, в углу набросаны кучей спортивные штаны, майка, пара рваных туфель, ремень, мятая книжка… Хозяин явно одинок и живет но принципу «авось да небось».

Она переводит взгляд на стены, на бельевую веревку… Делать ей все равно нечего — не купаться же, в самом деле. Она здесь посидит еще с часок, а там, может, и выйдет: все, мол, помылась… Нашел себе дуру… Ну ничего, потихоньку да полегоньку… Он же сам предложил ей искупаться…

— Что, воды нет? — настигает ее удивленный вопрос.

Воды?

— Или ты с кранами не умеешь обращаться? Тогда открой, я покажу…

— Есть, есть вода!

Амара начинает бешено крутить первый же кран, попавшийся ей под руку.

— Ох! — издает она легкий крик: сверху неожиданно обрушиваются ей на голову теплые струи. Вот теперь промокла так промокла… Она отшатывается от ванны и растерянно смотрит, как набегает к ее ногам дурацкая лужица. Горячие струи душа, ударившись о белое дно ванны, превращаются в пар. Становится тепло, уютно… Тело Амары не может устоять перед искушением…

— Наденешь мой халат! — слышится сквозь шум воды голос хозяина. — Он там, на гвозде!

Да, если она не искупается, это еще больше осложнит положение: лишние вопросы, лишние уговоры. Так и быть, вреда от этого не будет, тем более что она так устала. И это называется лето! Замерзла как цуцик… Да, и как же теперь быть с платьем? А очень просто! Она выстирает его и просушит на веревке, а дверь не откроет до утра. Потом можно будет и соснуть на мешках, почему бы и нет?

Вода шумит, плещет, и Амара постепенно забывает о своих опасениях. Она моется долго, старательно. Никогда она не купалась в настоящей ванной, а оказывается, это почти так же приятно, как баня. Дома, правда, Митру устроил душ во дворе, но пользоваться им можно только летом, когда солнце хорошенько прогреет бочку. А здесь — что хочешь: и холодная вода, и горячая — зимой и летом!

Ох, спохватывается Амара, увидел бы меня сейчас Митру, что было бы?.. Она выключает воду, но вспоминает о платье. Оно мокрое и в песке… Откуда на нем песок?

— Так как тебя зовут? — спрашивает хозяин из-за двери. Он, наверное, все время что-то говорит, но, во-первых, из-за воды не слышно, а во-вторых, она не слишком обращает на него внимание.

Голос у него, в общем-то, приятный, добрый, веселый. Во всяком случае, жестокости в нем нет, даже не подумаешь, что проходимец. И, по совести, кто бы ему помешал, если бы он всерьез захотел войти? Не крючок же… Ах, бабник! Пусть не надеется, Амара не откроет ему, нечего и уговаривать.

— Амара… Меня зовут Амара, — говорит Амара, и вдруг до ее ноздрей доходит запах жареной картошки. Сами понимаете, она ее, может быть, тысячу раз ела, но никогда этот запах не был таким аппетитным, таким притягательным. Ух, как есть хочется!.. Но который час?

— Амара? — как-то удивленно тянет он. — Это городское имя.

Городское? Да она крестьянка из крестьянок!

— Может, Тамара? — переспрашивает хозяин.

Откуда ей знать? Сроду звали Амарой. Может, и Тамара.

— Халат надела?

Господи, неужели подглядывает?!

Амара отскакивает от двери, испуганно оглядывается… Платье мокрое. Протягивает руку к халату, тесно запахивает полы.

— Очень хорошо, Амара, — говорит хозяин, — а теперь позволь и мне принять душ, я тоже хочу освежиться. Будь добра, присмотри за картошкой — не пригорела бы…

Такого варианта Амара не предусмотрела. Он тоже хочет принять душ? Прекрасно! Это очень удачный момент, чтобы смыться! Он войдет в ванную, а она… ищи-свищи! Будьте спокойны, Амара не растеряется!

Она скидывает халат, хватает платье, с трудом натягивает на себя: оно неприятно липнет к телу, руки вязнут в рукавах. Но ничего, сейчас это не важно. Главное — вырваться на волю! Только нужно, чтобы он ничего не заподозрил. Она надевает халат поверх платья и толкает дверь.

— Ух ты! — хозяин разводит руками. — Я и не подозревал, какую красавицу привел!

Она не чувствует ног под собою.

Господи, мешки остались в ванной!

А он уже вошел туда!

И деньги в мешке!

О чем она думала, дура! Как могла забыть!

Постучать, попросить мешки!..

— Что, Амара, что случилось? — удивленно, но не без ехидства отзывается Джикэ. — Ха-ха-ха!..

Она отпрыгивает от двери. Плещет вода.

Может, он не заметит? А может, наоборот, пустил воду, а сам роется в мешках, ищет деньги!

— Я не расслышала, как тебя зовут! — Амаре не до любезностей, но она хочет отвлечь его.

— Что ты сказала? Громче!

— Спрашиваю: как тебя зовут?

— Я уже сказал… Можешь называть меня Джикэ, и я буду доволен.

— Что мне делать?

— Присмотри за картошкой! Пригорит!

Амара не знает, куда девать себя.

А что будет, когда он выйдет из ванной… Надо, не теряя ни минуты, схватить мешки и… Дождь еще идет? Идет… но не очень сильный.

— А где твоя жена? — спрашивает Амара, чтобы не молчать. — Ты ведь женат?

— Это целая история! — отзывается хозяин.

Он откашливается и начинает рассказывать. Вода шумит, плещет, его голос то приближается, то удаляется. Амара не слышит, ее ничего не интересует. Она думает о деньгах и о Митру. Как же она допустила все это? Должен был ехать Митру, а не она. Чеснок? Пусть бы сам и продавал! Телевизор? Пусть бы сам и присматривал! А она, женщина… одна, в чужом городе… И как она позволила привести себя сюда? Как теперь выпутываться? Вот провалиться ей, если она разрешит этому человеку хоть одним пальцем дотронуться до себя!.. Чем-то пахнет… что-то горит! Ах да, картошка! Черт с ней!.. А если он все-таки начнет приставать?.. Митру?! Так ему и надо, раз не сумел меня уберечь! И, в конце концов, откуда он узнает?.. Если она привезет деньги в целости и сохранности… или даже купит телевизор. Интересно, Джикэ разбирается в телевизорах?.. Боже, о чем она думает?!

— А вот и я! — Джикэ неожиданно выходит из ванной. Выходит — и вдруг озадаченно свистит: — Опаздываю…

Только теперь Амара замечает часы на стене. Ровно два. А кажется — вечность пролетела…

Но что это он сказал? Опаздывает? Куда? На завод? Он работает в третью смену?.. Может, он что-то другое имеет в виду? Джикэ бросается к шкафу, просит ее отвернуться и торопливо переодевается.

Что он сказал? Не будет есть? Не успевает? Пусть ест сама и не обижается на него… Он хватает кусок хлеба, откусывает уже на ходу…

Что он сказал? Чтобы она не беспокоилась? Кровать застелена… А если ей станет холодно, пусть возьмет из нижнего ящика еще одно одеяло. Дверь? Что делать с дверью? Крепко прижать, и замок сам защелкнется. А как он потом войдет? Очень просто — у него есть ключ… Что еще? Ах да, спокойной ночи. Спокойной ночи, а дождь пройдет до утра.

И что теперь прикажете думать? Привел чуть не силой, затащил в дом, заставил принять душ и… Нет, зря он считает ее такой дурочкой. С другими у него, может, и проходило, а с ней не пройдет! Амару сладеньким не приманишь! Пусть не воображает, что если она простая крестьянка, то… То что? Сделал вид, что торопится на смену, а сам наверняка притаился где-то поблизости и ждет, пока ее свалит сон. Тут он появится и… куда ему лечь? Разумеется, в собственную постель! Нетушки, Амара не дура. Слыхала и про таких: в одну дверь выходят, в другую входят. Не выйдет! Да она даже не посмотрит на эту жалкую кровать! На чем она сидит? На стуле? Так и будет сидеть! Одета она? Одета. Так и будет одета! Еще посмотрим, чья возьмет!..

Уговаривает себя Амара, а сердце у нее в груди трепещет как воробышек. Одна, в чужом доме, среди ночи… скоро три часа…

Она уйдет — вот как она поступит! Еще капельку посидит — и уйдет! А если он стоит за дверью? Плевать! А если он сейчас вернется? Нет, надо немного подождать… может, он все-таки ушел… Скоро дождь перестанет, сказал он, а там и рассветет. И, признаться, ноги как ватные… Что это скрипнуло? Дверь? Нет, часы тикают. Сколько же времени прошло?.. Ушел. Вот дурачок! Нет, не может он стоять так долго под дверью, тем более что она и не думает ложиться… Который час? Скорее бы рассветало! Или уж дождь бы перестал… или уж пусть он шел бы с богом на свой завод, если она ему так противна… Надо же, платье высохло прямо на теле… как бы не простудиться… но ничего, в комнате тепло… Кто это? А, часы… нико-го, нико-го… тик-так, кап-кап… Дождь?.. Часы… она, кажется, спит… нельзя… нельзя… нельзя ни в коем случае спать… или нельзя не спать?.. спать… спать…

Дождь утих, а потом припустил снова. Это был первый дождь осени. Он срывал с деревьев проржавевшие листья и бросал их на асфальт, как листки календаря. Амара спала. Рассыпавшиеся волосы упали ей на плечи, халат приоткрылся, алые губы чему-то улыбались. Ее дыхание было похоже на прерывистый полет бабочки: вот снимается, порхает в воздухе, то и дело меняя направление, взлетая то выше, то ниже, планирует, падает, садится на цветок, складывает крылышки и, расправив хоботок, вонзает его в нежную мякоть…

— Нет! — внезапно вскрикивает Амара в смертельном ужасе. — Нет! — яростно. И вдруг — примиренно, упоенно, счастливо: — Нет, нет…

Она открывает глаза. Вскакивает.

С грохотом падает стул.

Нетронутая постель.

Тишина.

Никого.

Дождя не слышно.

— Господи, а ведь день на дворе!

ЛЮСТРЫ

Рассказ

Что происходит?!

Дом — ходуном! Кровать качается, стены тоже!

Все скрипит и скрежещет.

— Боюсь! — визжит жена, повисая у меня на шее.

— Землетрясение! — кричу я. — Стихия!

— Дети! — вопит она. — Дети!

— Туфли! — ору я, пытаясь удержаться на ногах.

Нас ударяет об стену и тут же несет к другой стене.

— Боюсь! Боюсь!.. — жена кричит еще что-то, но я не могу разобрать ее слов из-за чудовищного подземного грохота.

— Туфли! — я отрываю, отдираю от себя руки жены, хотя, честно говоря, не знаю, зачем мне в тот миг понадобились туфли.

Туфель нигде нет. Я отлично помню, что они должны быть в нише, рядом с мешком: вчера я велел жене выбросить ненужную обувь. Дом шатается, его трясет, как яблоню, а я ищу туфли.

— Туфли! — кричу я, заглядывая под кровать и зачем-то в шкаф. — Туфли!

— Какие туфли?! — вопит жена, заливаясь слезами. — Дети! Бежим!

«После того, как буря принесла дожди,

После того, как все постройки были разрушены,

После того, как яростная буря принесла дожди,

После того, как люди поднялись, как враги, друг на друга,

После того, как семя было насаждено, — да, насаждено,

После того, как зерно было порождено, — да, порождено,

После бури он сказал: «Я принесу дожди»,

После бури он сказал: «Я пролью в них дожди»,

После потопа он сказал: «Я сотру с лица земли все».

Небеса повелевают, Земля дает рождение растению «нумун»,

Земля дает рождение, небеса повелевают, дают рождение растению «нумун».

(Шумерский поэтическо-религиозный текст. Цит. по: А. Кондратов. Великий потоп. Мифы и реальность. Л., 1984, с. 32)

Держа младшего на руках, я лечу по лестнице вниз. Жена и старшие дети, шумно дыша, поспевают за мной. Двери на площадках распахнуты. Свет мигает. Успеваю на бегу заглянуть в одну из квартир — пустота, битые стекла, неестественно перекосившийся буфет. Люди обгоняют меня, я обгоняю людей. Не узнаю никого. Не знаю даже: может быть, дети и жена меня обогнали. «Землетрясение!» Да, землетрясение, — но на каком я этаже? Сколько можно спускаться с девятого? Год? Век? И вообще — спускаюсь я или поднимаюсь? Что со мной?! Нашлись туфли или нет?

— Я голый! Голый! — жалуется кто-то на одной из площадок.

Ну и что, если голый? И почему — голый?!

Бегу. А в голове — туфли!

Живешь, ни о чем таком на думаешь, и вдруг — на́ тебе! — землетрясение! Интересно, что пишут в учебниках про землетрясения? Ага, вспомнил: нельзя держаться за перила! Ох, как бы не уронить ребенка. Господи, а где он? Бежит передо мной?! Этого не может быть — он еще не ходит!.. Нет, все-таки на руках! А кто же бежит? Нашел я туфли или не нашел?

— Не держитесь за перила! Не прижимайтесь к стенам!

Это я сам, что ли, кричу? Вокруг никого. Когда же кончится лестница? Черт побери, сто лет живу в этом доме, а сколько пролетов — не знаю.

— Я голый! Голый! — кто-то обгоняет меня, мешает бежать. Это человек, завернутый в одну простыню. Он то исчезает в проеме двери, то снова появляется. Позвольте, но, значит, я не бегу! Я стою на месте. Стою на месте и смотрю на полуголого мужика, который то убегает в квартиру, то возвращается… Один и тот же? Ну и что?

«24-го августа около часа дня в стороне Везувия показалось облако необычайной величины… по своей форме оно напоминало дерево, именно сосну, ибо оно равномерно вытянулось вверх очень высоким стволом и затем расширилось на несколько ветвей… Спустя некоторое время на землю стал падать дождь из пепла и куски пемзы, обожженные и растрескавшиеся от жары; море сильно обмелело. Между тем из Везувия в некоторых местах вырывались широкие языки пламени и поднимался огромный столб огня, блеск и яркость которых увеличивались вследствие окружающей темноты… Эту тьму нельзя было сравнить с темнотой безлунной облачной ночи; она скорее походила на тьму, которая наступает в комнате, когда погасят свет».

(Плиний Младший. Цит. по: Э. Реклю. Земля, т. 5, М., 1914, с. 9)

На улице — толпа. Негде… дому упасть.

— Ах, — говорит сосед, увидев меня, — вы тоже здесь? Как раз хотел вам постучать…

Я не могу заставить себя слушать его! Обнаруживаю за спиной жену и детей.

— Скорее! — кричу. — И не держитесь за перила!

Жена смотрит на меня расширенными глазами. Я босой, с соской во рту. Соску надо было дать малышу, но я промахнулся. Жена смотрит на меня, я — на жену.

— Живо! — кричу я. — Туфли!

— Но мы ведь уже на улице… — Она не знает, что и думать. — И перестань кричать…

— Не имеет значения! — не сдаюсь я. — Назад, подальше от дома! Все рушится!

Мы отступаем, не сводя глаз со стен, и вдруг меня прошибает пот — землетрясение кончилось… Я забываю про туфли, словно и не вспоминал о них никогда.

«После того как около Авачи, также на Курильской Лопатке и на островах было страшное землетрясение с чрезвычайным наводнением, которое следующим образом происходило: октября 6 числа помянутого 1737 году пополуночи в третьем часу началось трясение, и с четверть часа продолжалось волнами так сильно, что многие камчатские юрты обвалились и балаганы попадали. Между тем учинился на море ужасный шум и волнение, и вдруг взлилось на берега воды в вышину сажени на три, которая, нимало не стояв, сбежала в море и удалилась от берегов на знатное расстояние. Потом вторично земля всколебалась, воды прибыло против прежнего, но при отлитии столь далеко она сбежала, что моря видеть невозможно было. В то время усмотрены в проливе на дне морском между первым и вторым Курильским островом каменные горы, которые до того никогда не виданы, хотя трясение и наводнение случалось и прежде…»

(С. Крашенинников. Описание земли Камчатки, т. I, СПб., 1755, с. 171—172)

Мы озираемся вокруг и видим, что, к счастью, ни один дом не рухнул. Многоэтажные громады, опустевшие, лишенные света, стоят в ночи, как чучела, высокие, угрожающие. Устоял и наш дом. Устоял? Высокий, пустой, черный. Устоял. Молчаливое чудовище. У меня такое чувство, что между нами и домом нет ничего общего. Мы как будто всегда жили во дворе. И все же это наши дома.

— Сейчас начнется вторая фаза, — говорит кто-то.

— Что такое фаза? — спрашивает меня старший сын.

— Фраза? — переспрашивает средний.

— Фаза! — говорю я раздраженно и замечаю женщину в белом, одиноко стоящую среди всей этой суеты.

— Второе землетрясение! — поясняет один мужчина другому. — Землетрясение — это волны. Первая волна прошла. Надо ждать вторую.

— А потом? — спрашиваю я, но никто меня не слушает.

— Я как раз хотел к вам постучать… — пристает сосед, но я его почти не слышу.

Я напрягаю все силы, чтобы сосредоточиться и вспомнить, где и что я читал о второй фазе. И вообще — пишут в учебниках про землетрясения или нет?

— Вторая фаза обычно более сильная… — слышится чей-то голос.

Ага, вторая, значит, более сильная! Чем какая? Чем первая. При первой здание устояло, а при второй?..

Дом кажется мне все более угрожающим, он как будто падает, падает… Лишь теперь люди начинают различать и узнавать друг друга. Говорят все сразу. Наш дом устоял, но, по слухам, в старой части города положение другое.

— Троллейбусы не ходят…

— В центре появилась вода…

— В каком смысле?

— Из почвы выступила…

— На девятом этаже осталась старушка…

— Кто видел сегодня луну?

— А была луна?

— Говорят, перед землетрясением луна исчезает…

— Ох, кто мне скажет, который час?

— Двадцать семь минут одиннадцатого.

— Если первая фаза — семь баллов, то вторая — не меньше десяти!

— Пережить бы эту ночь…

— Поживем — переживем!

Да, да, вторая фаза! Я совсем забыл о второй фазе! А почему она так называется — вторая, вторая? Вторая! Слово-то какое странное!

— Смотрите, поседел! Сегодня поседел! — громко шепчет кто-то, но мои мысли работают в другом направлении: если первая фаза — семь баллов, то вторая… семь плюс два… это сколько?

— Девять баллов было! Девять! — жужжит мне на ухо сосед. — Я к вам хотел постучать… вы не слышали? То есть я не постучал, но хотел…

Жена тихо плачет.

— Что с тобой?! — внезапно вскрикивает она и пытается вырвать соску у меня изо рта.

— Не мешай, — бормочу я сердито. — Девять плюс два… Никак не вспомню, что пишут в учебниках про землетрясения.

— В каких учебниках? О чем ты думаешь?

— Об учебниках думаю!

— В моих учебниках об этом ничего не пишется, — сообщает мой второклассник.

— И в моих тоже… — это четвероклассник.

— И в моих… — подает голос малыш.

— Тебя никто не спрашивает! — я затыкаю ему рот соской. — Оставьте меня в покое! Я хочу вспомнить, что пишут в учебниках про землетрясения. Про землетрясения и как с ними бороться.

Говорю — и вдруг вижу, что старшего сына поблизости нет.

— Где он?! — кричу я на жену.

— Тут с ребятами стоял…

— Где он, если стоял? — Я не нахожу себе места от волнения. — Диан!

Он возникает как из-под земли:

— Да, папа!

— Ни шагу от меня! Убью!.. Куришь, да?

— Радио! — вопит кто-то. — Тише, радио заговорило!

Тьфу, чертовщина! А разве оно молчало?

Бросаюсь в толпу, сгрудившуюся вокруг человека с транзистором.

— Покрути на коротких! — советует кто-то.

— Короткие молчат…

Толпа, давка. Кто-то налегает мне на спину.

— И вправо кручу, и влево… — оправдывается хозяин транзистора. — Ничего! Длинные волны молчат, средние тоже… Только свист и шорох. Земля свистит!

— Значит, и телевышка упала! — пугается кто-то, и тут я вижу человека, про которого говорили, что он поседел. Действительно, голова у него такая белая, что даже светится. Но мои мысли на нем не задерживаются. Они вертятся в другую сторону: что пишут в учебниках про землетрясения? Если начнется вторая фаза… И где туфли?!

«Берега Суматры и Явы изменились до неузнаваемости. Знакомые места можно было найти разве только по положению, но никак не по внешнему виду. Богатая тропическая растительность исчезла бесследно везде, где только появлялись морские волны. Земля была совершенно голой; серая грязь и продукты извержений, вырванные с корнями деревья, остатки зданий, трупы людей и животных усеяли ее. На поверхность Зондского пролива всплывали массы пемзы. По официальным данным, число погибших равнялось приблизительно 40 тыс. человек. На месте острова Кракатау разлилось море, и из воды выходил на поверхность лишь старый конус вулкана, который треснул пополам, одна его половина упала в море, а другая открыла поразительную картину страшной лаборатории подземных сил».

(И. Резанов. Великие катастрофы в истории Земли. М., 1980, с. 70)

Сказали, что вторая фаза наступит через пять минут, потом — через десять и так далее… Прошло уже более получаса — ничего. Люди немного успокоились, разбились на группы. Теперь видно, кто в чем выскочил из дома. Вот женщина в ночной рубашке, вот мужчина в майке и спортивных штанах… а на том почему-то сразу два галстука. Мы — выбежали босые. На дворе март, самое начало, но никому как будто и не холодно.

— Лови! — кричит кто-то с балкона пятого этажа.

— С ума сошел! — комментируют внизу. — Смерти ищет!

Я знаю, кто кричит? Это молодой парень, живет четырьмя этажами ниже нас. С мамой.

— Я хотел к вам постучать… — нудит мне на ухо сосед, но я его не слушаю.

Что там парень с пятого?

— Мама, поймала платок? Теперь пальто лови!.. Что еще нужно?

— Ионикэ, сынок, — слабым голосом умоляет мама, — брось все, спускайся. Мне тепло! Заклинаю! Вдруг опять начнется…

Паренек не слушается, стоит.

— Эй, наверху! — кричит кто-то. — Как там?

— Темно, — отвечает паренек.

— Провалы есть?

— Ничего не видно.

— Загляни в мою квартиру, а…

— Мама, — зовет паренек, — я не могу найти твои шлепанцы!

— Сынок, — она заливается слезами, — спускайся! Я ничего не хочу…

Мы слушаем этот любовный диалог, эту сцену на балконе, но ловим и другие слухи.

— Центр в развалинах… Вода… Ил!

— Троллейбусы на ходу проваливались под землю…

— Тихо!.. Там как будто волны плещутся…

— Мама! Мама! — надсаживается чей-то уже охрипший ребенок.

— Почему радио молчит?

— А где тот мужик с транзистором?

— Люди добрые, у кого еще есть транзистор? Если в центре появилась вода, то… Где мои дети?!

— Я здесь, папа!

— Где — здесь?

— Здесь, возле тебя.

— А я где говорил быть?

— Мы играли с ребятами…

Подумать только, они играют!

— Меня не интересуют никакие ребята! — ору я изо всех сил. — Стоять здесь! Не отлучаться! Держаться за меня! Где мама?

Моя жена — в группе женщин, окруживших ту самую, одинокую, в белом. Та оживленно рассказывает что-то, одной рукой жестикулируя, а другой поддерживая сползающую простыню. Услышав мой крик, жена подходит к нам.

— Ну? — спрашиваю я.

— Что?

— Что слышно? Что рассказывает та женщина?

— Так… ничего особенного. Давайте отойдем подальше.

— Зачем? — удивляюсь я и смотрю на женщину в белом.

— Я сказала, отойдем! — сердится жена. — Нечего тебе тут околачиваться.

— Да что с ней?

— Ничего! Идем…

«В 10 минут первого слышу крики. Бьют тревогу. Люди бегут мимо моего дома и в ужасе кричат: «Гора идет!» И я слышу шум, который нельзя ни с чем сравнить, шум страшный, ну, просто дьявол на земле… и я выхожу, смотрю на гору… Над белыми облачками пара с горы спускается с треском черная лавина более десяти метров высотою и в 150 метров шириною… Все изломано, потоплено… Мой сын, его жена, 30 человек, большое здание — все унесено лавиной. Они надвигаются бешеным натиском, эти черные волны, они надвигаются, как гром, и перед ними отступает море».

(А. Павлов. Вулканы, землетрясения, моря и реки. М. 1948, с. 53)

Вот и родная милиция появилась — подтянутый аккуратный лейтенант лет двадцати трех.

Все бросаются к нему, словно он не человек, а якорь спасения.

— Без паники, товарищи! — Он предупредительно поднимает руку и тут же спрашивает: — Что слышно?

— А вы-то что скажете? — волнуется кто-то. — Вы же милиция!

— Я из командировки, — говорит лейтенант, словно извиняясь. — У меня тут жена и маленький сын.

Все молчат. Можно понять его состояние.

— Республика в руинах? — спрашивает кто-то уже помягче.

— Не знаю. По дороге ничего такого не видел…

Он уходит, а мы остаемся.

— Был кто-нибудь в центре?

Начинается дискуссия.

— Кто хочет сходить, товарищи?

— Вот ты и сходи!

— А такой-то не был?

Переглядываемся, бродим по двору. Ждем вторую фазу.

— Если не в два часа ночи, значит, в четыре, — объясняет один человек другому. — Самые разрушительные удары бывают перед рассветом.

— А я вчера видел вот такую крысу, — вспоминает кто-то, — но про землетрясение и не подумал.

Да, да, крысы перед землетрясением покидают норы. Значит, люди видели крыс!

— Будь наши дети поумнее… — со вздохом говорю я жене.

— На что ты намекаешь? — ощетинивается она.

— Я тоже видел крысу, — объявляет мой второклассник, — но я же не знал, что землетрясения бывают от крыс.

— А в учебнике у тебя не пишется?

— У меня в учебнике ничего не пишется.

— Последнее крупное землетрясение было в сороковом, ровно тридцать семь лет назад…

— . . . .ская ситуация! — восклицает кто-то.

И еще один голос из тьмы:

— Зачем же мы тогда держим всех этих академиков вместо одного ящика с крысами? Землю трясет, как яблоню, и хоть бы кто предупредил!..

«Огромная бетонная масса причала ходила ходуном из стороны в сторону. Откуда-то дул сильный ветер. На западе над сопками висел диск луны, заливавший все вокруг ровным светом. Казалось, что не только причал, но и сами сопки скачут в каком-то диком танце, хотя, вероятнее всего, это было результатом тряски под нашими ногами. Все это сопровождалось сильным гулом из-под земли и страшным грохотом, вызванным мощнейшими камнепадами со склонов сопок и скал. Тысячи тонн камня, сталкиваясь и высекая друг из друга искры, превратили эти склоны в сплошные стены огня. Даже скала, загораживающая порт-ковш от действия штормовых волн с востока, превратилась в огненный барьер высотой с четырехэтажный дом. Впечатление было такое, что мы попали в гигантский огненный мешок».

(Репортаж с острова Монерон. Газ. «Коммунист», гор. Холмск. Цит. по: Н. Щетников. Цунами. М., 1981, с. 38)

Хотя в воздухе еще витает грозный запах бедствия, кое-кто уже находит смелость смеяться. Человек пятьдесят собралось вокруг поседевшего от ужаса мужчины, и все дружно хохочут. Мне кажется, и сам он улыбается. А ведь ни одного седого волоска не было! Побелел как лунь. Он сидел в ванне, когда началось. Народ хохочет. Новый взрыв хохота раздается в тот момент, когда узнаю́т, что это именно он бегал из квартиры и назад с криком: «Я голый! Голый!..»

— Идите спать! — раздается внезапно голос сверху.

Боже мой! Это женщина, и кричит она с восьмого этажа.

Все глаза устремляются к ней. Ее прозвище — Сова. Так зовет ее весь дом. Она старая, одинокая — ни детей, ни мужа. Целыми днями сидит на балконе и лузгает семечки.

— Ничего больше не будет! — кричит она. — Сказали!..

Кто сказал? Когда?

— По радио сказали, — объясняет Сова. — Местная сеть работает. И в центре все в порядке. Вот опять передают. Идите и сами послушайте…

«Но все это пустяки по сравнению с тем, что произошло в самом заливе Литуйя… Затаив дыхание от страха и удивления, супруги Суонсон наблюдали, как танцевали горы в сгущающихся вечерних сумерках. На их глазах гигантские оползни, поднимавшие тучи пыли и снега на своем пути, начинали бег по склонам гор. Вскоре их внимание привлекло совершенно фантастическое зрелище: масса льда ледника Литуйи, находящегося далеко к северу и обычно скрытого от взоров пиком, который высится у входа в залив, как бы поднялась выше гор и затем величественно обрушилась в воды внутреннего залива. Все это походило на какой-то кошмар!..

Несмотря на то что катастрофа происходила в девяти километрах от места стоянки кораблей, все выглядело ужасно. На глазах потрясенных людей вверх поднялась огромная волна, которая поглотила подножие северной горы. После этого она покатилась по заливу, сдирая деревья со склонов гор, разрушая недавно покинутую стоянку альпинистов; обрушившись водяной горой на остров Кенотафия, она поглотила старую хижину Хускрофта и наконец перекатилась через высшую точку острова, возвышавшуюся на 50 метров над уровнем моря…

Голые склоны гор по берегам залива свидетельствуют о высоте волны — местами она достигала 165 метров!»

(Э. Робертс. Когда сотрясается Земля. М., 1966, с. 158—163)

Люди постепенно расходятся. Поднимаются по лестницам. С детьми и без… Кто шутит, кто угрюмо молчит, но, кажется, что было — прошло.

— Ну? — льнет ко мне сосед. — Поднимемся?

Мы живем дверь в дверь. Теперь я его лучше слышу.

— Ни за что! — заявляет моя жена. — Ни за какие коврижки! Ни сегодня и ни завтра. Никогда!

— Ты что, спятила? — спрашиваю я.

— Ты соглашался взять эту квартиру, ты и живи на девятом!

Люди поднимаются. В доме внезапно вспыхивает свет, но многие окна пока остаются темными. Вот кто-то вышел на балкон с гармонью. Поет, топает с подсвистом… Гвозди бы делать из этих людей!

— Трещин нет? — интересуется кто-то снизу.

— Не видать… только штукатурка осыпалась. Живем!

— А у нас как? Пойди посмотри, как у нас.

Люди расходятся, но кое-кто медлит.

Интересно, что́ это до сих пор рассказывает женщина, завернутая в простыню? Раньше вокруг нее толпились женщины, теперь — мужчины.

— Не подходи, — коротко предупреждает жена.

— А что такое?

— Сказано: не подходи!.. Она голая!

Я усмехаюсь. Высокого мнения обо мне моя жена. Усмехаюсь. Та женщина все еще размахивает рукой. Муж стоит рядом и пытается накинуть на нее шубу, но она отталкивает его.

— Отойди! — вдруг кричит она диким голосом. — Отойди, скотина, подонок!

Он полураздет. Держит женину шубу и дрожит.

— Ну что, поднимемся? — вертится вокруг меня сосед с двумя огромными чемоданами.

— Мы взяли люстры, — объясняет его жена моей жене. — Еле успели засунуть их в чемоданы.

Боже мой, господи боже! Люстры в чемоданах! Я поворачиваюсь к соседу и пытаюсь заглянуть в его глаза, но это невозможно, он все время вертится.

Нет, не хочу я подниматься наверх. По крайней мере, с ним — не хочу.

Солнце померкло,

земля тонет в море,

срываются с неба

светлые звезды,

пламя бушует

питателя жизни,

жар нестерпимый

до неба доходит.

Видит она:

вздымается снова

из моря земля,

зеленея, как прежде;

падают воды,

орел пролетает,

рыбу из волн

хочет выловить.

(«Старшая Эдда»

«Прорицание вёльвы»)

Двор опустел. Женщина, завернутая в простыню, смотрит на меня в упор. Муж еще раз пытается накинуть на нее шубу, но она отпихивает его локтем. И смотрит, смотрит на меня. Похоже, она и мне хочет рассказать свою историю.

Моя жена замечает ее взгляд и моментально сажает мне на руки малыша.

— Держи… куда смотришь?!

Что-то происходит между всеми нами. Души пусты, как будто напряжение в сети упало.

— Не стой как баран! — слышу я голос женщины в белом. — Дай мне наконец шубу!

— Пойдем, — говорю я жене и делаю первый шаг.

— Куда? — она поднимает на меня испуганные глаза.

Я смотрю на нее в упор. Лицо осунулось, щеки запали… какая красивая!..

— Наверх! — говорю я ей тихо и внятно, как ребенку. — Наверх! Жить! Мы еще поживем!.. Пошли.

«Ночью 31 августа жители европейской части СССР испытали сильные подземные толчки… Наиболее мощный удар стихии пришелся на Молдавию…

Что касается Москвы, то здесь землетрясение ощущалось в разных районах столицы по-разному… У кого-то открылись двери и пришла в движение мебель, а где-то даже люстра не качнулась… Аналогичное землетрясение в Москве было 4 марта 1977 года».

(«Правда», 1 сентября 1986 г.)

КАРУЦА ДЕДА КОТРУЦА

Рассказ

Дед Котруц перевешивает кнут с левого плеча на правое, берет его в одну руку, потом в другую и, не зная, что бы еще такое сделать, старательно вытирает ноги о сухую тряпку, лежащую у двери кабинета. Входит.

Председатель, Игнат Исидорович, занят какими-то важными бумагами, поэтому дед Котруц нерешительно переступает с левой ноги на правую и обратно, опять перекладывает кнут из руки в руку, чешет в затылке, чешет под мышкой и наконец вежливо покашливает.

— Вызывали, товарищ председатель?

— А, это ты? — Игнат Исидорович удостаивает старика рассеянным взглядом. — Зачем пожаловал?

— Так вызывали же…

— Я? Ах да… — Председатель задумчиво постукивает карандашом по столу и вдруг обрушивается на деда: — Когда же работать будем, достопочтенный?

— Я, товарищ председатель, работаю…

— Не вижу, дорогой, не вижу работы. Если и дальше будете так телиться, у меня скоро провалится потолок! — Игнат Исидорович устремляет вверх указательный палец и несколько раз сгибает его, как будто палец уже не в силах вынести тяжесть потолка.

— Да я только пообедать поехал… и то домой не добрался — сторож догнал.

— За работу, товарищ Котруц, за работу! Весь народ трудится как один человек, а мы с вами обедами прикрываемся…

— Ладно, — бормочет Котруц, — тогда я пошел… пошел.

И не движется с места.

— Смотри у меня! Чтобы все было развешено как следует… ясно?

— Ясно… Так я пошел?

— Давай!

Котруц опять перекладывает кнут из руки в руку, топчется на месте, потом поворачивается и выходит. Оказавшись в коридоре, он снова вытирает ноги о тряпку, вешает кнут на плечо, неторопливо сходит с крыльца, делает несколько шагов вперед, разворачивается лицом к правлению и кричит, задрав к небу куцую бороденку:

— Ки-сти-тин!

— Ау! — доносится с крыши.

— Давай, что ли!..

Парень лет тридцати с роскошной рыжей бородищей и длинными, до плеч, волосами, услышав голос старика, лениво поднимается из тени дымоходной трубы, где он укрывался от немилосердно палящего солнца. В руке у него кисть. Это Константин — столичный художник. В соответствии с заказом Игната Исидоровича и согласно его руководящим указаниям он изготавливает поточным методом портреты передовиков сельскохозяйственного производства и многочисленные — по трафарету — транспаранты с призывами, обращенными ко всему местному населению. Сейчас он окидывает полусонным взором свою нехитрую продукцию, разложенную на просушку под жгучими лучами дневного светила.

— Что, дед, намылил тебе холку председатель?

— Давай-давай, не разговаривай…

Константин усмехается и начинает по одному спускать транспаранты с крыши. Котруц принимает их и не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой носит в каруцу — телегу с высокими бортами, запряженную подслеповатым коньком. Уложив очередной транспарант, он подходит к коньку, поправляет торбу с сеном, надетую ему на морду, поощрительно треплет по шее и снова принимается за работу. Все транспаранты — разных размеров, и надписи на них разные: «Увидел муху — прихлопни!», «Помни, хозяйка: одежда мужа — твое лицо!», «Внимание! В нашем селе лай собак с 23 до 7 часов запрещается!» И так далее. Кроме того, Константин подает старику несколько портретов бригадиров и звеньевых, а также два пейзажа с комбайнами.

— Еще есть? — спрашивает Котруц, с отвращением поглядывая на живописца.

— Три штуки.

— Хватит! — машет рукой дед. — Все равно больше не лезет.

— Нет-нет, забирай — мешают. А к вечеру приезжай за новыми: в такую погоду они сохнут быстро. И у меня после обеда вдохновение.

Котруц молчит… обходит каруцу кругом, примериваясь то с одного, то с другого борта… Не лезут транспаранты. Один наконец устроен, а остальные два?..

Старик прислоняет их к стене правления, пробует, хорошо ли стоят, не упадут ли. Стоят хорошо, не упадут. Он удовлетворенно крякает, потирает руки и возвращается к каруце. Забирает у слепого конька торбу с сеном, завязывает горловину узлом, забирается в телегу, садится на поперечную доску, сдвигает большим пальцем соломенную шляпу со лба, взмахивает кнутом и говорит:

— Поехали…

Но не едет.

Кладет кнут на колени, лезет в карман и достает оттуда кисет с табаком и пол-листа газеты, после чего начинает с удручающей медлительностью сворачивать чудовищных размеров цигарку. Все это длится минут десять, если не больше, в зависимости от того, в каком расположении духа находится художник Константин. Если он вовремя подаст свою реплику, конек тронется скорее. Если замедлит, все пойдет в темпе, привычном для деда Котруца. «Не курить, не сорить!» — таков пароль, такова сакраментальная фраза. Но Константин уже склонился над новым транспарантом, и Котруц может спокойно возиться со своей знаменитой «сигарой» длиной в три пяди. Если бы Котруц не сидел так высоко, его конек, отмахиваясь от мух хвостом, непременно задел бы ее. Дед зажимает «сигару» в зубах, достает коробок, долго вытаскивает толстыми корявыми пальцами спичку, зажигает ее, прикуривает и с наслаждением выпускает клуб дыма.

— Не курить, не сорить! — раздается сверху.

— Поехали! — отзывается дед Котруц и бьет конька кнутом по круглому заду.

Едет.

Все село — в транспарантах и лозунгах. Слева и справа, на домах, на столбах и заборах красуются призывные надписи: «Мужья! Любите жен!», «Жены! Не забывайте, что мужья — отцы ваших детей!» И еще: «Баба с возу — кобыле легче!» Плюс ко всему — портреты, семейные и одиночные, погрудные, поясные и в полный рост, анфас и в профиль. Правду сказал Константин: вдохновение у него щедрое.

Дед Котруц останавливает конька напротив ворот с вырезом в форме сердца, наматывает вожжи на люшню и кряхтя слезает наземь. Подойдя к воротам, он чуть пригибается и заглядывает в «сердце», потом распрямляет плечи и трижды стучит кнутовищем: стук-стук-стук. Стучит не слишком громко и не слишком тихо, а в самый раз, чтобы быть услышанным.

— Кто там? — из открытого окна выглядывает женщина, прикрывая голые плечи занавеской.

— Кто там? — вторит из-за ее обширной спины тонкий мужской голос.

— Это я, Котруц, — отвечает Котруц, не отлипая от дыры в воротах.

Хозяева долго шепчутся, потом женщина спрашивает:

— Что привез?

— Что привез? — повторяет муж.

— Известно что, — ворчит старик.

— Две штуки давай! Самые большие!

— Если большие, то можно взять и три, — советует муж.

— Три? Думаешь, можно?

— Как раз будет навес над плитой…

— Ладно, три… Слышишь, дед Котруц? Три давай!

Хозяйка, натянув платье, выходит на крыльцо и больно сталкивается с дедом, который с натугой волочет под мышками два здоровенных транспаранта. На одном написано: «Не зевай — комара проглотишь!» — а на другом — что-то совсем уж непонятное: «Карачун табаку!»

Хозяйка потирает ушибленный лоб и недовольно разглядывает приношение.

— А побольше нет?

— Эти — самые большие. Может, завтра еще будут.

— Что скажешь? — обращается хозяйка к пустому окну, но оттуда вдруг доносится такой мощный, такой густой и басистый храп, что она невольно крестится и машет рукой:

— Нет, эти не подойдут. Привози знаешь какие… квадратные…

И исчезает.

Дед озадаченно смотрит ей вслед, сплевывает, поправляет шляпу и тащит транспаранты обратно. Тошно ему: ведь куда-то же надо все это девать, всучить кому-нибудь.

Он снова забирается в каруцу, еще раз вздыхает, поднимает кнут:

— Поехали…

Но не едет.

Кладет кнут на колени, достает кисет, разворачивает газету и снова начинает мастерить свою исполинскую «сигару». Поплевал, заклеил, вставил в рот, задымил, взял кнут:

— Поехали…

Едет.

Кругом, куда ни глянь, впереди, позади, на оградах и деревьях — транспаранты и призывы: «Сегодня ар, а завтра гектар!», «Как потопаешь, так и полопаешь!», «Красть — грешно!» И портреты, портреты… сидячие, стоячие, лежачие, групповые, парные…

Подъехав к другим воротам, со шляпой наверху, Котруц решает на этот раз не покидать телегу. Он привстает и, с трудом дотянувшись кончиком кнута до шляпы, несколько раз сильно стучит по ней. Ах, какая незадача: под шляпой оказывается ее хозяин. С искаженным от гнева лицом он выглядывает из-за ворот:

— Спятил?!

— Я думал…

— В другой раз не думай… старый дурак! Кати отсюда!

Оскорбленный хозяин снимает шляпу и начинает тщательно разглядывать ее на свет: нет ли дыры? А дед Котруц торопливо уезжает — от греха подальше.

Третья остановка — по требованию: из-за покосившейся ограды деда окликает человек чрезвычайно интеллигентного вида. Он аккуратно, даже щегольски подстрижен, франтовато одет, надушен и держит сигарету по-городскому — не в кулаке, а между средним и указательным пальцами. Дед Котруц недоверчиво натягивает вожжи.

Человек поднимает один палец, и это должно значить, что он готов взять один транспарант. Один.

Дед поднимает два пальца, пытаясь поторговаться.

Нет. Все-таки один. Примерно такой…

Ага, соображает Котруц, этому нужен не транспарант, а портрет, величиной с большую книжку… Старик выбирает, находит что-то подходящее, вертит в руках. Это даже не портрет, а какая-то нравоучительная картинка. На ней изображена мышь, гоняющаяся за кошкой. И кошка улепетывает вовсю. Так… а где же заказчик?

Заказчик исчез.

— Вот напасть, еще и сам разноси…

Дед ворчит, но не очень громко, опасаясь рассердить заказчика, тем более что тот сам его окликнул, без уговоров… Но что делать с остальным грузом?

Котруц за повод подводит конька к воротам, входит во двор. Поднимается на крыльцо, вытирает ноги, заглядывает в комнату.

— Нравится?

— Гмм… а тех нету?

— Каких?

— Тех… с русалками…

— А, я спрошу художника. А эту возьмете?

Заказчик смотрит исподлобья, берет картинку в руки, прикидывает, куда бы ее пристроить. Примеряет к одной стене… нет, не очень… к другой… и здесь нехорошо.

Котруц, избавившись от картинки, уходит очень довольный. А хозяин никак не найдет для нее места. Прикладывает ее к третьей стене, вертится на каблуках посреди комнаты, пробует приложить к печи, даже к трубе, к изголовью кровати и, наконец, наскучив этим бесплодным занятием, выбрасывает картинку в окно… фррр!

Она сбивает с деда шляпу и падает в траву.

Дед Котруц даже не удивляется: он уже привык. Поднимает шляпу и водружает ее на голову. Поднимает картинку, вытирает рукавом и по инерции сам начинает искать ей место во дворе. Видит дыру в ограде… примеряет… в самый раз!

— Вот так! И ограду починил, и живо́пись пристроил! — старик не без оснований гордится собой.

Он забирается в каруцу, садится на поперечную доску, взмахивает кнутом и говорит коньку:

— Поехали…

Но не едет.

Кладет кнут на колени, достает кисет, газету, спички, сворачивает «сигару», закуривает и снова машет кнутом:

— Поехали!..

Это какие-то мальчишки дразнятся.

Конек привычно трогает.

А вот и еще какой-то старик идет навстречу… Он, кажется, подвыпил… останавливается, обмахивается шляпой. Дед Котруц натягивает вожжи, и прохожий заводит с проезжим неспешную, как на завалинке, беседу.

— Будь я на месте председателя, — говорит он, тыча пальцем в произведения Константина, — я выдавал бы их вместо денег. Или, скажем, вместо двух килограммов пшеницы на трудодень получай два транспаранта… вот, например, этот… Что здесь написано? — Он достает из кармана огромные очки. — Ага! «Тот, кто утром не вставает, никуда не поспевает!» А что! По существу правильно… Я бы у тебя, по блату, самому себе взял, только, во-первых, у меня уже есть такой, а во-вторых — моя баба встает раньше меня.

— Выбери что-нибудь другое…

— А куды мне их? Молиться — не годится, а горшки покрывать — велики. Разве что… заместо калитки. Нет, Котруц, ищи кого-нибудь другого. Хоть к Фетеску поезжай… они новый дом построили, там твой товар пригодится.

— Позавчера взяли.

— Так ведь не все, правда?

— Откуда…

— Ну вот видишь… Потом еще в школу: забор там длинный, можно еще что-нибудь сбагрить.

— Не получится. Директор не разрешает.

— Ишь ты, интеллигент! А кто он такой, чтобы не разрешать?

— Рвет, ломает, выбрасывает… Говорит, что его не интересуют художества Игната Исидоровича. Говорит, что у них есть свои художники, и пусть товарищ председатель не беспокоится… Говорит — пусть ваш председатель у себя дома развешивает халтуру, а нам, дескать, самим лучше знать, какие лозунги нужны школе.

— Ты считаешь, директор больше председателя?

— Больше или не больше, а в школе он хозяин.

— Мда… На пенсию тебе скоро?

— Есть еще…

— Но ведь ты только на два года младше меня.

— Это — если по правде. А по документам — на шесть.

— Как же так выходит?

— Да так… молод был и глуп. Хотел, чтобы невеста… это моя-то баба… думала, что я такой же молодой, как и она. Ну, взял и подчистил в метрике год рождения, представляешь? А теперь отдуваюсь — вожу эти клятые иконы…

— Фью-у! — свистит старик. — Ну что ж, поделом тебе. Согрешил — кайся.

Он надевает шляпу и идет своей дорогой.

А Котруц едет дальше… где у колодца в тени постоит… где приметит на заборе полуоторванный или выцветший от дождя призыв и тут же заменит его новым: «Если мамалыгу ешь — кукурузу выдь прорежь!» Таким манером он выезжает на окраину села, дальше — неоглядное чистое поле. Ничего не попишешь, придется поворачивать оглобли. Будь на дворе весна, можно было бы использовать транспаранты, скажем, как щиты для снегозадержания. Но сейчас лето… Постой, постой… а что это за машина у забора? И водителя в кабине не видать… Вот прекрасный случай избавиться разом от всего груза!

— Машина не наша, — вслух рассуждает дед, — пускай увозит эту агитацию в другое село…

Он сгребает несколько транспарантов и, поднатужившись, перебрасывает их в кузов машины… Вот так!

— Ах, туда-сюда, в хвост и в гриву!.. — из кузова сердито поднимается во весь рост разбуженный шофер и мощным броском переправляет транспаранты обратно. — Я тебе задам, старый хрыч! — и грозит кулаком. А кулачище у него — врагу не пожелаешь!

Делать нечего. Пристыженный и приунывший Котруц, потирая ушибленные места, кое-как складывает свой товар, хватает вожжи и, оглянувшись на машину, чмокает губами:

— Н-но, волчья сыть!..

— Обождать! — говорит Игнат Исидорович, не поднимая глаза, когда стук в дверь становится слишком настойчивым.

Он весь — в муках творчества. Сидит и кусает карандаш. Рядом склонился над столом долгогривый художник Константин. От него сильно несет перегаром.

— А? — председатель вопросительно оглядывается на живописца.

— Бэ! — дерзит Константин. — Я жду текстов! Вот на это место. Или вы мне даете тексты, или я немедленно возвращаюсь в Кишинев.

— Ну, не горячись, — мирно увещевает его председатель. — Этот подойдет? — И он читает по бумажке: — «Здравствуй, здравствуй, дед Ион!»

— А что за птица ваш дед Ион? — интересуется Константин. — И кто его так приветствует?

— Да кто бы ни был!.. Повесим это на забор, и дед Ион, проходя мимо, будет всякий раз отвечать на приветствие. Так мы постепенно внедрим вежливость среди населения… Допустим, с ним все правление здоровается, весь коллектив, я лично. Что он ответит, а?

— Здоров, здоров! — отвечает художник как бы за деда Иона.

— Ты давай без фамильярностей, — обижается наконец председатель.

В дверь опять стучат.

— Обождать!

— Дело стоит, Игнат Исидорович!

— Обождать, я сказал!.. Так что? — он снова оборачивается к художнику. — Подойдет?

— Пойдет… куда подальше! Извините, но я не понимаю, кому нужны эти ваши призывы? Давайте нормальные тексты! Что-нибудь про сберегательные кассы или правила движения. А если нет — я еду в Кишинев!

Игнат Исидорович начинает сердиться:

— Ты, парень, сначала оправдай те деньги, которые я тебе плачу. Подрядился писать — пиши!

— Правильно! Так писать же, а не сочинять!

— Ты кончил с книгой пословиц?

— Еще на прошлой неделе!

— На! Жри! — председатель швыряет Константину несколько листов бумаги с очередными, видимо, текстами. — На день тебе хватит. А к вечеру третья бригада принесет еще что-нибудь. Я их нарочно освободил от работы, чтобы думали! Бригадир обещал дать что-нибудь необыкновенное. Говорит: сядем с коллективом и такое выдумаем!..

— Да они все смеются над вами! Я сам видел с крыши, как бригадир отплевывался, когда вышел на крыльцо. Тьфу, говорит, тьфу!

— Смотри, художник! Ты играешь с огнем!

— Мне все надоело!

— Тебе просто жарко. А ты рисуй при луне!

— Я и рисую. Вчера, например, до трех часов ночи работал.

— Ага, с Лулуцей… я слышал, как вы шептались.

— Вы же сами велели мне изобразить обнаженную натуру!

— Вот подожди, ее отец пронюхает… он с тебя шкуру спустит! А портрет молодой учительницы когда напишешь?

— Она отказывается… Я, говорит, признаю только импрессионистов… Знаете что, Игнат Исидорович, вы мне либо давайте конкретный заказ, либо я поеду. Нет передовика, которого я не нарисовал бы уже раз десять! Доярки с фермы видеть меня не могут… У них удои снижаются из-за моего колорита! Грозились побить… не хотим, говорят, висеть на всех заборах!

— Ты что, угрожаешь мне? Так у нас договор на два месяца! Я плачу — ты работаешь. Давай! Еще две недели впереди…

Дед Котруц перевешивает кнут с левого плеча на правое, берет его в одну руку, потом в другую, старательно вытирает ноги о сухую тряпку, лежащую у двери кабинета.

Входит.

— Опять явился? Давай грузись! Там еще штук сорок…

— Да я еще старые не распределил, — переминается дед Котруц с ноги на ногу. — Некуда…

— Что-о? — председатель встает. — Я среди вас, дураков, провожу наглядную агитацию, тысячи вкладываю, а вы… За работу, старик!

Дом деда Котруца сверху донизу увешан транспарантами. Они на стенах, на крыше, на деревьях, на летней кухне, на заборе. «Не болтай — молоко сбежит!», «Посоли борщ, а то я забыла!» Старуха разгружает каруцу, носит транспаранты под навес и складывает их штабелем… Дед обедает посреди двора, надзирая за ходом работ. Вот поел… вытаскивает свой эпохальный кисет, скручивает «сигару», закуривает… поднимается в каруцу, берет вожжи, снимает кнут с плеча:

— Поехали…

И — не движется места.

ТРЕБУЕТСЯ РАЗБОЙНИК!

Рассказ

После ужина Мирабела чувствует неодолимую потребность поговорить с кем-нибудь. Нет, не подумайте, что посплетничать, — просто пообщаться. Тем более что есть и повод.

Она набирается духу и врывается к соседке напротив.

Двери в общежитии для малосемейных запираются редко.

Соседка, Санда, как раз собралась принимать ванну. Захваченная врасплох, она взвизгивает со страху. Из комнаты выглядывает ее муж, поддерживая рукой подштанники:

— Что случилось?!

Мирабела несколько смущена.

— У меня чуть разрыв сердца не сделался, — жалуется Санда. — А ты, Мирабела, просто невоспитанный человек! Сколько повторять, чтобы стучала, прежде чем войти!

— Мне кажется, я стучала.

— В следующий раз я тебя просто выставлю за дверь!

Муж фыркает и скрывается.

— Вот и Михая разбудила! А ему в ночную смену…

— Ну ладно, ну извини, — говорит Мирабела. — Мне сегодня такое рассказали…

— Что? Цены повышают?

— Да при чем тут цены? Из мира преступности… к нашей чертежнице сестра приходила…

— Опять спекулянта поймали?

— Если бы! Знаешь, я иной раз про спекулянтов читаю и так завидую, так завидую!

— Чему?

— Нет, их, конечно, надо сажать, но мне жаль, что я их не встретила до суда. Глядишь, купила бы что-нибудь особенное.

— А что тебе нужно?

— Да в общем-то ничего. Но ты послушай! Она рассказывала…

— Кто — она-то?

— Я же говорю: сестра нашей чертежницы! Так вот, она рассказывала, что в городе появился разбойник!

— В каком смысле?

— Ну, в обыкновенном! По ночам пробирается в женские общежития, в основном к студенткам… лезет по водосточным трубам — и в комнату, представляешь. Ей говорили, что…

— Кому говорили?

— Так сестре же чертежницы!

— А-а… И что?

— Ей говорили, что он залез на второй этаж, часа в четыре утра, и стал с ножом приставать к девушкам.

— А они?

— Что они могли? Издевался ужасно! Заставил приготовить ему чай с вареньем, потом буянить начал, танцевать… Представляешь?

— Ну?

— Одна так испугалась, что выбросилась с третьего этажа. Теперь в реанимации…

— Как же с третьего, если он на второй залез?

— Ну, не знаю. Значит, она не из той комнаты, а над ними!

— А ей-то чего бояться было?

— Ну как же, страшно!..

— Ты извини, Мирабела, я пойду мыться…

— Да-да, конечно, иди!

Санда исчезает за дверью ванной. Мирабела, однако, не торопится уходить.

— Тебе хорошо, — рассуждает она вслух, — у тебя муж… А я всегда одна. Как представлю, что проснусь ночью, а он с ножом уже в комнате, ой!

— Это на шестом-то этаже?

— А что, запросто! Такой и на десятый заберется…

Вода в ванной шумит, и Мирабеле становится скучно. С кем бы еще поговорить?

Она идет к другой приятельнице, живущей на седьмом.

Дверь не открывается. То ли хозяйки нет дома, то ли ей просто неохота вставать: сегодня муж вернулся из командировки.

Приходится спуститься на пятый. Мирабеле даже и думать неприятно о том, что будет, если и здесь ей не откроют.

Звонит.

Для верности стучит: звонок слишком тихий.

Ей открывают.

Но лучше б не открывали.

Надо признаться, что мужья подруг не любят Мирабелу. В принципе. То есть они не любят ее как одинокую женщину, которая может (считают они) сбить их жен с пути праведного. Эта ваша Мирабела не то девка, не то вдова, а у вас, слава богу, семья, дети…

— Здравствуйте. Смирна дома?

— Привет… А что?

— А то, что я ей хотела кое-что сообщить.

— Опять ля-ля-ля?

Вот хам, думает Мирабела, но старается сохранить светский тон.

— Важное известие… в городе преступник… может проникнуть и к вам!

— Пусть попробует! — усмехается этот наглец и щелкает замком перед самым носом у Мирабелы.

Она грустно переминается с ноги на ногу и понурившись идет прочь.

Во дворе общежития несколько молодых мам с колясками катают перед сном малышей. Мирабела получает прекрасную возможность поговорить с каждой в отдельности, а затем и со всеми вместе. Разговор получается волнующий. Она комментирует, строит предположения, предлагает хитроумные способы поимки преступника, уговаривает всех сейчас же пойти в управление милиции и потребовать, чтобы в городе провели облаву. Наконец, зарвавшись, она обвиняет собеседниц в том, что их мужья слишком ленивы и пассивны (между нами говоря, это чистая правда), а если б они такими не были, давно можно было бы очистить республику от воров и хулиганья, так чтобы порядочные люди могли спать спокойно. Тут предмет беседы размывается, и уже звучат реплики вроде «А у тебя и такого нет!» или просто «Дура несчастная!». Короче, молодые мамы обижаются за своих мужей (каждая за своего), и Мирабеле остается только гордо развернуться кормой к обидчицам. Вернувшись в свою комнатушку, она первым делом плотно закрывает окно, проверяет шпингалеты, задергивает шторы, гасит свет и, раздевшись, боязливо ныряет под одеяло.

Нервы ее разыгрались.

Надо бы уснуть, но ей не спится. Она одинокая слабая женщина, а в городе хозяйничает хулиган. Преступник. Может быть, даже рецидивист.

У нее начинает болеть голова. Сна ни в одном глазу.

А что, если он действительно явится? Возьмет и высадит стекло! Сунет ей кляп в рот или одурманит хлорофосом… нет, хлороформом! Или, скажем, ей все-таки удастся закричать, но никто, никто не придет на помощь…

Ужас, ужас!

И еще другие мысли одолевают ее. Что это за жизнь, когда рядом нет друга, защитника, мужчины? Вроде не уродина, и зарплата у нее неплохая. Не везет…

И страшно, страшно. Страшно даже прислушиваться: он уже, наверно, лезет по водосточной трубе. Но не прислушиваться еще страшнее.

Мирабела ворочается с боку на бок, и ей кажется, что она явственно различает скрип и шорох за окном, тяжелое дыхание незнакомца… Да-да, это он! Сердце замирает, она зажмуривает глаза и ждет, что вот-вот зазвенит стекло и кто-то перевалится через подоконник… еще мгновение, и он безжалостно рванет одеяло… он дерзко обнимет ее, бесстыдно приникнет губами к ее губам… Она не выдерживает, отбрасывает одеяло в сторону.

Нет, в комнате пусто. Никого. Ничего.

И так тихо, что становится нечем дышать.

Она отдергивает штору, распахивает створки окна.

Снова ложится в постель, но, несмотря на хлынувшую в комнату прохладу, одеялом не укрывается.

С неба заглядывают к ней яркие звезды, подернутые освещенными луной перистыми облачками. По щекам текут слезы.

— Господи боже! — молится она беззвучно. — Со всеми, ну буквально со всеми что-нибудь случается, и только я… только со мной…

Мирабела спит.

БРАТ ИОН И БРАТ ВАСИЛЕ

Рассказ

Должен сразу предуведомить тех, кому это будет интересно, что речь пойдет не о родных, а о двоюродных братьях, но только называть их так всякий раз слишком длинно, а именовать на французский манер кузенами — как-то неуместно. Можно еще было бы, в духе модных квасных изысков, обзывать их двойками или даже двоичами, но остановлюсь все-таки на общепринятом и бесхитростном варианте: брат Ион и брат Василе.

Так вот, брат Ион, приехавший вчера из деревни, услышав от брата Василе, который живет в городе уже года полтора, что им предстоит на следующий день ходить по домам или, как говорилось встарь, по дворам, а в сущности — по дверям, чувствует, что его прошибает испарина, и первая мысль, которая приходит ему в голову, — это удрать, унести ноги подобру-поздорову, вернуться в колхоз, из которого он с немалым трудом вырвался, наобещав жене и детям, что через год устроит им в городе райскую жизнь, молочные реки с кисельными берегами.

Они пока что остались в селе, а он — вот он.

И впереди — странная карьера городского шабашника.

— А иначе как-нибудь нельзя? — спрашивает он робко.

— Что — иначе? — недоумевает брат Василе.

— Ну… непременно нужно ходить по дверям?

— Хм, — ухмыляется брат Василе. — Понимаю и отвечаю: нужно. Если, конечно, ты тоже хочешь, как я, работать не пыльно, а зарабатывать сильно.

Простодушная эта поговорка (Василе сам ее придумал) звучит не слишком складно, но довольно убедительно. Конечно, Ион хочет. Вчера Василе, едва открыв ему дверь, точно оценил ситуацию и там же, на пороге, сказал: правильно ты сделал, что смылся из колхоза. Раньше надо было. Я тебя давно звал. И хорошо, что ты взялся за ум. Тяпкой сегодня машут только те, кто ни на что другое не способен. А мы с тобой прямо с утра возьмемся за настоящее дело. Через год ты сам себя не узнаешь. Кто ты есть сегодня, на текущий момент? Обыкновенный мужик. А кем станешь? Ого-го! Здесь, в городе, нужно только не зевать — деньги будет некуда девать… (Как видим, у брата Василе явно просматриваются определенные творческие позывы.) Замечательно, сказал брат Ион, но где же я буду работать? Ха-ха, ответил Василе, молодым везде у нас дорога! Можешь пойти на завод рабочим, можешь пойти на строительство строителем, можешь пойти на улицу дворником или в милицию — милиционером. Если сильно постараться, то можно даже устроиться кандидатом наук в каком-нибудь институте. Но запинка в том, что и на стройке, и на заводе, и в жэке, и в институте, даже в научно-исследовательском, не говоря уже о милиции, надо трудиться, вкалывать, ишачить, а для этого, пожалуй, не стоило покидать село. Ты спросишь меня: что же делать? Понимаю и отвечаю: делай, как я. Ты спросишь, а что же делаю я? Понимаю и отвечаю: работаю не пыльно, а зарабатываю сильно. Усвоил?

И брат Ион, приехавший вчера из деревни, до рассвета не сомкнул глаз, обдумывая урок, преподанный ему городским братом Василе. Из рассказанного им вытекало следующее: народ в городе только с виду кажется высокоцивилизованным, а на самом деле все беспомощны как дети, и делать ни черта не умеют. Забить гвоздь — для горожанина проблема. Необходимость поправить соскочившую с петель дверь ставит его в тупик, а перспектива взяться за ножовку и порезать обыкновенную доску заставляет его горько плакать и кусать подушку. Естественно, объяснял брат Василе, что те, у кого руки приделаны по-человечески и для кого все эти мелочи не представляют затруднений, являются в каждой квартире желанными гостями, а потому и карманы у них всегда туго набиты. Лично он, брат Василе, мог бы оклеить двадцатипятирублевками стены, и если он до сих пор не купил машину, то только по скромности.

Все это глубоко впечатлило легковерного брата Иона, но все же, все же… Неужели они вот так просто пойдут и будут стучаться в каждую дверь?

— И нет никакого другого выхода?

— Не робей, — говорит брат Василе, выбираясь вместе с Ионом из битком набитого троллейбуса на конечной остановке в районе новостроек. — Вдвоем нам будет и веселей, и легче… Так… начнем прямо с этого дома.

— А почему с этого? Тебя здесь кто-нибудь знает?

— Пока нет, но узнают! Вообще-то я в этой части города еще не был. Но работы везде навалом. До сих пор мне хватало заказов в моем районе, а теперь, с твоим приездом, мы, как говорится, расширим сферу влияния… Ну-ка повернись ко мне.

— Чего ты так на меня смотришь?

— Любуюсь!.. Поправь галстук… хорошо… и приподними немного шляпу. Не забывай, что ты в городе, а не на свиноферме. Человек без галстука или со шляпой, надвинутой на глаза, отпугивает клиентуру. Таким предпочитают не открывать: народец-то разный. И еще одно: у тебя всегда должен быть жизнерадостный, веселый вид. Улыбнись, ну… Нет, это еще не кондиционная улыбка, но для первого раза сойдет!

Они входят в ближайший подъезд, поднимаются на последний этаж, и брат Василе бодро говорит:

— В добрый час! Нача́ли-постучали!

Здорово он все-таки держится, этот Василе. А у Иона, честно говоря, дрожит палец, повисший в воздухе перед дверью.

— Ты что, в самом деле стучать думаешь?

— Но ты же сказал…

— Я сказал так, для рифмы… Лучше постучи головой в стену. А в городе у каждого есть звонок. Нажимай!

— Вот на эту кнопку?

— Да! С богом!.. Э, брат, ты, я вижу, копуша…

И брат Василе с легким раздражением сам нажимает на звонок.

У Иона прерывается дыхание. Что-то будет?

Открывать им не торопятся.

Это даже радует деревенского брата.

— Давай уйдем, пока не поздно, — просит он. — Видишь, никто не открывает!

— Откроют! — злится Василе и звонит снова, долго не отнимая палец от кнопки. — Сегодня воскресенье, все дома, только больших бояр из себя корчат — спят допоздна. Ничего, мы их разбудим!

И действительно, за дверью слышатся чьи-то шаги. Дверь приоткрывается, но не совсем: ее держит цепочка. В щелку выглядывает конопатенькая девчушка.

Брат Василе тут же присаживается на корточки.

— Ах ты, миленькая, — медовым голосом начинает он, — а скажи дяде: папочка или мамочка дома?

— Мамы нет, а папа спит.

— Хм, — брат Василе подмигивает брату Иону, — что я тебе говорил! Дрыхнут весь выходной!.. А скажи, деточка, ты не могла бы разбудить папу? У нас к нему важное дело.

— Нельзя. Мама сказала, чтобы я его не трогала: он ночью пришел весь пьяный.

— Пьяный? — брат Василе озадаченно чешет в затылке, забыв свои городские манеры. — Имей в виду, Ион, с пьяными лучше не связываться. Среди них всякие бывают: иной с ходу в драку лезет, а другому не терпится за компанию напоить тебя до свинячьего визгу. Но в нашем деле пить нельзя… Будь здорова, детка, а мы пошли дальше. Чао!

— Чао, — серьезно отвечает девочка и защелкивает дверь.

— Звони, — приказывает брат Василе, развернувшись на сто восемьдесят градусов.

Брату Иону уже не так страшно, как в первый раз, но, нажимая на кнопку звонка, он чувствует во рту неприятную сухость. А вдруг выйдет милиционер? Или просто дадут по морде: чего, мол, беспокоишь с утра?

— Вы с агитпункта? — сонно спрашивает мужчина в мятой полосатой пижаме.

Василе мгновенно отодвигает Иона в сторону и тараторит:

— Гвозди забивать, замки врезать, двери обивать, полы циклевать… пожалуйста! Мы мастера.

Не произнеся ни слова, хозяин удаляется по коридорчику, маяча среди нагроможденных ящиков своей просторной пижамой. Через полминуты он появляется снова.

— Я посмотрел… ничего такого пока нет. Если хотите, можете вынести мусор.

— Ясно, хотим! — радостно восклицает брат Василе. — Как же не хотеть!

Он подталкивает Иона вперед, и братья проходят в кухню. Василе чувствует себя свободно, как дома.

В кухне стоят три ведра. Одно с арбузными корками, другое с винными бутылками, а в третьем намешано всего понемножку.

— Новоселье отмечали, — объясняет хозяин, потирая виски.

— Ты бери эти два, а я возьму это, — приказывает брат Василе и спрашивает хозяина: — Еще есть?

— Посмотрите в туалете, в ванной.

Братья вываливают содержимое ведер в мусорный контейнер, стоящий во дворе, и идут обратно. В лифте брат Василе подбадривает брата Иона, который смотрит в одну точку и, по всему видать, сгорает со стыда.

— Видел? Из двух шансов — один наш. Фифти-фифти, как говорят французы. Эге-ге, брат, через год, если не меньше, ты станешь заправским горожанином.

Второй рейс Ион совершает в одиночестве с ведром грязных бумаг из клозета, а Василе между тем осматривает квартиру: действительно ли нечего больше делать?

— Спасибо… — хозяин роется в кармане пижамы, но ничего там не находит и отправляется искать брюки. — Сколько я вам должен? — спрашивает он из соседней комнаты.

— А это уж как вам сердце подскажет, — сразу веселеет Василе. — Тысчонку дадите — накладно для вас, а две — для нас в самый раз.

Хозяин хмыкает и, перебирая на ладони мелочь, обнаруживает засаленную рублевку.

— Тьфу-тьфу! — брат Василе, выйдя из квартиры, довольно поплевывает на денежку. — Для почина неплохо. Живем. Стучи дальше!

— Что же, мы теперь все время мусор таскать будем? — Ион, кажется, только сейчас начинает понимать, что с ним происходит.

— Ха! — брат Василе поднимает палец. — Понимаю и отвечаю: будем таскать мусор.

— Это, выходит, я в дерьмовозы пошел?!

Брат Василе смотрит с невыразимым презрением и качает головой:

— Ишь ты, цаца! А навоз на поля возить — в этом, по-твоему, больше чести?

Брат Ион опускает голову.

— Что молчишь? Давай катись обратно в деревню — тяпка по тебе плачет…

Дверь открывается мгновенно, так что братья даже вздрагивают.

Крепко сбитая, с косынкой поверх бигудей, женщина подозрительно смотрит на них.

— Гвозди забивать, замки врезать… — начинает Василе и осекается под ее взглядом.

— А муж у меня на что?!

— Может, ковры потрусить? — сбавляет градус Василе.

— Жене своей потруси, а я без незваных помощников управлюсь!

Бах! Дверь захлопывается.

— Я, брат, знаю, что про меня в селе болтают, — говорит Василе, спускаясь на следующий этаж. — Будто бы меня асфальт сожрал, будто бы я уже не человек, а машина для делания денег. Но я — живой, я — налицо! Можешь пощупать меня, если хочешь. Я есть и буду!

Они звонят, но на них без лишних слов напускают громадного мраморного дога, и братья с трудом уберегают в целости свои брюки.

Вообще нужно сказать, что на второй площадке им не везет. Некто в майке и спортивных штанах хватает Василе за ворот и пытается спустить с лестницы.

— Не имеете права! — отбивается Василе, — Мы мастера!

— Я тебе покажу права, паразит! — раздается категорический ответ. — Такие мастера на прошлой неделе целый дом обчистили!

Ион, не в силах выносить дальнейших унижений, бросается вниз, на выход. Брат Василе догоняет его и хватает за плечо:

— Постой, куда ты?! Не так страшен черт… В нашем деле главное — не видеть и не слышать того, с кем разговариваешь. Все это чужие люди, и не надо принимать их близко к сердцу. Есть работа — хорошо, нет — не надо, тоже не беда. Конечно, случаются издержки, но, в общем, заработок не хуже других. Ты вольная птица, понимаешь, а птице иной раз и камнем попадает. Ну скажи, разве помешает тебе лишняя денежка? Один рубчик уже есть, и еще будет! Пошли, не упирайся…

И сразу — удача: им предлагают покрасить полы.

Ион берется за дело с жаром. Он когда-то служил на флоте и ведет себя так, словно собирается драить палубу: выливает краску из банки на пол и развозит ее кистью во все стороны.

— Вы, молодой человек, когда-нибудь красили? — робко спрашивает пожилая хозяйка.

— Мы мастера! — спешит ответить Василе. — Мы сотни гектаров полов выкрасили! Вот поглядите… — он вынимает из нагрудного кармана пиджака несколько фотографий. — Это наша работа. Нравится?

На фотографиях — блестящие апартаменты со статуями и картинами на стенах. Хозяйке возразить нечего. Ион густо краснеет.

С грехом пополам, через пень-колоду они выполняют заказ, хотя от энтузиазма начинают с прихожей, а потом переходят в комнату, и прихожую приходится красить вторично.

— Ты и правда красил те полы? — спрашивает Ион, когда они оказываются на улице.

— Какие?

— Те… на фотографиях.

— С ума ты сошел? Это Эрмитаж!

Ион не понимает.

— Эрмитаж — дворец в Ленинграде, — терпеливо объясняет Василе. — Я просто купил в киоске открытки и пользуюсь. Но люди, как видишь, ловятся. Одним показываю потолки, другим — подоконники, и каждому хочется, чтобы у него было точно так же. Конечно, совсем так не получается, — признает он скромно, — но все-таки, психология себя оказывает!.. Ну что, двинули дальше? Только погоди — тебе надо отмыться, все руки в краске! С такими руками тебя никуда не пустят. Вон детская площадка… потри о песочек… так… Теперь пусть эта женщина войдет, а мы за ней. Интересно, почему не открывает? Постучи сильнее.

— А может, нам только показалось, что она сюда вошла?

— Думаешь? Тогда попробуй рядом.

У хозяина следующей квартиры при виде братьев вспыхивают глаза.

— Сам бог вас послал! Вселились, а здесь такие стены, что ни один гвоздь не влазит. Я четвертый день мучаюсь… Проходите! Видите, во что я превратил этот дом?

— Мда, — Василе сочувственно кивает. — Никуда не денешься, такие у нас строители.

— Так что же, — поникает хозяин, — ничего не выйдет?

— А мы, папаша, на что? Все будет ол райт, как говорят французы. Тащите большой молоток или, еще лучше, кувалду.

— А у вас разве дрели нет?

— Хм… нет. Но мы и так все сделаем, по-простому, по-народному.

Забить нужно всего три гвоздя: один в кухне, один в туалете и один в ванной.

И всюду — армированный бетон.

Бьет Ион, бьет Василе, опять Ион, и опять Василе. Десятки раз они сменяют друг друга, скидывают пиджаки, потом рубахи. В передышках берет молоток хозяин, и даже хозяйка, вошедшая в азарт, пробует постучать по гвоздю дуршлагом. Наконец дело сделано, но три рубля, которые протягивает братьям хозяин, явно не окупают затраченных усилий.

— Жадничаете, гражданин, — хмуро замечает Василе, надевая пиджак.

— Но вы же только три гвоздя забили!

— А в какие стены — это вы не считаете?

Аргумент весомый.

— Ну, добавь им что-нибудь, — машет рукой хозяин.

Хозяйка неохотно выносит еще трешку.

— Счастливо оставаться, и пусть ваша жизнь будет как эти стены, — двусмысленно прощается Василе. — Пошли, брат…

Выйдя на лестничную площадку, он вздыхает:

— Дорого обошлись нам шесть рублей. Времени ушло много, а сил — еще больше. У меня лично ноги трясутся. Все, гвоздей на сегодня хватит! Ну, звони дальше! В эту, что ли?

— Мы вот здесь еще не были, — говорит Ион.

— О, точно! Я вижу, ты начинаешь входить во вкус. Молодец!

Им открывает мужчина средних лет и, выслушав список возможных благодеяний, неожиданно спрашивает:

— А мамалыгу сварить можете?

— Мамалыгу? — Василе от восторга даже руки потирает. — Это же наше фирменное блюдо! А шкварки или брынза имеется?

— Шкварок нет, а брынза есть. Мне родственники из деревни прислали вместе с кукурузной мукой. Я бы сам сварил, да забыл, как это делается. А честно сказать, до того мамалыги хочется, что слюнки текут!

— Котелок найдется? — Василе, не теряя времени, снимает пиджак и приступает к решительным действиям.

После недолгих поисков обнаруживается и котелок. Вот только веселки нет в холостяцкой квартире — нечем мешать мамалыгу.

Василе недолго думая отвинчивает ножку от кухонной табуретки — знай наших!

Один брат подсыпает в котелок муку, второй — мешает.

— Ты хоть когда-нибудь варил мамалыгу? — шепотом спрашивает Ион, когда хозяин на минутку выходит.

— Ни разу. А ты?

— Если бы!

— А что ж будем делать?

— Мамалыгу, само собой!

— Долго еще? — не терпится хозяину.

— Как вам сказать… — Василе для вида что-то считает на пальцах. — Через двадцать семь минут мамалыга будет на столе — пальчики оближете! Кстати, вы брынзу накрошили?

— А ее надо накрошить?

— Обязательно! Впрочем, давайте сюда. В этом деле тоже нужна сноровка…

Хозяин приносит брынзу, и братья начинают ее крошить. Проголодались — крошат и пробуют, крошат и пробуют.

К тому времени, когда пригоревшую комковатую сырую мамалыгу вываливают на стол, хозяин вдруг обнаруживает, что брынзы не осталось ни крошки.

— А где она, ох, люди добрые? — спрашивает он, не догадавшись.

Братья растерянно переглядываются.

— Где брынза, вы? — спрашивает хозяин уже совсем другим тоном.

— Мы только попробовали…

— Ах, мазурики!

Только незапертая дверь спасает самодеятельных кулинаров от его праведного гнева.

— Мда… ну что ж, считай, что мы пообедали, — говорит Василе, входя в следующее здание. — Слушай, ты уже набил руку. Давай, если что, разделимся. Ты стучи туда, а я сюда…

Дверь перед ним гостеприимно распахивается, но, прежде чем войти, Василе еще раз напоминает Иону, чтобы тот не стеснялся и, если его тоже впустят, занялся делом.

Иону открывает маленькая старушка и жалостливо оглядывает его с головы до ног:

— А что же ты, сынок, умеешь делать?

— Н-не знаю, — бормочет он. — Может, полы помыть или замок починить?

— Замок у меня хороший, а полы лакированные… уж не знаю, чем тебе, милый, помочь. Ты здешний или из других краев приехал?

— Я, бабушка, из деревни.

— Надо же! Я тоже когда-то в деревне жила… Ну как бы мне тебя выручить: как нарочно все дела сама переделала!

— Что ж, сами так сами, — он подается к лестнице. — До свидания, бабушка.

— Неужели так и уйдешь, болезный? Из какой, говоришь, организации тебя прислали?

— Я, бабушка, не от организации, я сам от себя… Будьте здоровы.

— Ну, если не от организации, так, может, почистишь картошку? — предлагает старушка.

Иону вчуже становится смешно. Такого он еще не слыхал, чтобы картошку чистили за деньги. Эх, увидели бы его земляки или, не дай бог, жена и дети!..

Он справляется довольно быстро и выжидательно смотрит на бабку.

— Ты уж извини, милый, — говорит она, — водки не держу. Вот тебе хлебушек с салом… поправься маленько.

— Это вы что же, бабушка, милостыню мне подаете?

— Кушай на здоровье, сынок…

Вконец уничтоженный Ион идет в соседнюю квартиру поглядеть, чем занимается там брат Василе. Тот — стирает белье. Когда Ион заглядывает к нему в ванную, Василе как раз выжимает дамскую комбинацию.

— Освободился? — спрашивает он. — Очень хорошо! Хозяйка сказала, что, когда вернется, найдет для нас и другую работу. Становись рядом! Сегодня, скажу тебе честно, нам везет. Куда ни зайдешь, везде что-нибудь дают.

— И сколько же ты собираешься хапать?

— Понимаю и отвечаю: сколько дадут. Ведь это все денежки, живая копейка… Ты, кстати, сколько заработал?

— Вот… — Ион протягивает ему хлеб с куском сала.

— И все?

— Все.

— А что ты там делал?

— Картошку чистил… она меня за нищего приняла.

— Не за нищего, а за алкоголика, — поучительно говорит брат Василе. — Нынче нищих нет. Ладно, не беда — ты, брат, не бойся труда! Мыло — великая сила! Навались!

Брат Василе стирает ночную сорочку, или, в просторечье, ночнушку, брат Ион — мужские подштанники. Сноровки ему не хватает, он вертит и так и сяк, трет, намыливает, снова трет, полощет и вдруг роняет мыло в ванну.

— Эй, полегче! Забрызгал, — сердится Василе, но Ион даже не слушает его, а пристально разглядывает подштанники, вернее — метку на них.

— На, сам возись! Я еще не дожил до того, чтобы стирать кальсоны Форже!

— Успокойся, что с тобой? Какой еще Форже?

— Не какой, а какому! Вот читай, здесь написано: И. Форжа! Да я их и так узнал! Весь их род в нашей деревне носит такие кальсоны!

— Ну и что?

— Как — что? Я все понял: здесь живет сын старика Форжи, тот самый, который удрал в город… Да вот он в коридоре — с портрета лыбится!

— Ну, допустим даже, что это он. А дальше?

— Так и кальсоны его!

— Его. И что же?

— Да разве ты не знаешь, что весь наш род уже сто лет враждует с ихним родом?! Неужели я дезертировал из деревни в город, чтобы стирать Форже подштанники?

— Стоп! Понимаю и отвечаю…

А с фотографии скалится И. Форжа!

СМЕЛЕЕ!

Рассказ

Собрание в НИИ подходит к концу.

Осталось только провести выборы на некий важный пост.

Метит на него сам товарищ Митителу (по-русски — Крошкин), ведущий собрание.

Хотя других кандидатур нет, душа его не вполне спокойна.

Он стучит карандашом по графину с водой.

— А теперь, товарищи, приступим, если не возражаете, к последнему пункту повестки.

Его прищуренные глазки буквально просверливают зал, выискивая возможных недоброжелателей.

Этот гипнотизирующий взгляд трудно выдержать. Одни опускают головы, другие делают вид, что рассматривают стенды, третьи, напротив, едят товарища Митителу глазами.

Так или иначе, напряжение нарастает.

— Вы хотели что-то сказать? — спрашивает Митителу одного из потенциальных оппозиционеров.

— Еще скажу, — негромко отвечает тот и вызывающе усмехается.

— Да? — иронизирует Митителу.

— Да.

— Ну-ну… А может, сейчас скажете?

— Нет, не сейчас, а когда сочту нужным, — противник поудобнее устраивается в кресле, ожидая дальнейшего развития событий. — Что-нибудь не ясно?

— С вами-то все ясно, — цедит Митителу сквозь зубы и продолжает шарить взглядом по залу, давайте, дескать, выявляйтесь…

Дрымбэ ничего не видит и не слышит. Сердце в груди у него бешено колотится, и он пригибается, пытаясь спрятаться за спиной сидящего впереди сослуживца. Всю жизнь змеиный взор товарища Митителу преследовал его: «Вы, может быть, против, товарищ Дрымбэ?» И всю жизнь он, Дрымбэ, с содроганием спешил отозваться: «Я?» — «Да-да, лично вы!» — «Боже упаси!» Он всегда старался, если была возможность, обойти товарища Митителу сторонкой, а когда такой возможности не было, приветствовал его с максимальной дистанции. Он прямо-таки цепенел, попадая в магнитное поле начальника: «Слушаю, товарищ Митителу! Будет сделано, товарищ Митителу!» Усердие, как говорится, все превозмогает, но к данному случаю это изречение не годится. На лице товарища Митителу всегда было написано одно и то же: «Как, ничтожество, ты еще здесь? Еще существуешь? Еще дышишь?» Сослуживцы посмеивались над слабостью Дрымбэ, жена жалела и презирала его…

Сердце, бьется все чаще.

Брезгливый взгляд товарища Митителу подкрадывается, как прожектор, все ближе и ближе. Вот он уже скользит по ряду, где корчится в своем кресле Дрымбэ, и, чувствуя, что скрыться не удастся, Дрымбэ с отвагой отчаяния выпрямляет спину и смотрит прямо в лицо Митителу, взывая к милосердию, моля о пощаде. Пусть делает что хочет, лишь бы не поднимал на ноги, не задавал вопросов!

— Кто за… — слова товарища Митителу падают на шею Дрымбэ, как секира палача.

— Я! Я! — он безотчетно вскакивает, тянет руку вперед и вверх, словно желая выколоть ею глаза ведущему. — Я!

Зря он вжимался в кресло, прятался за спины, зря рассчитывал остаться незамеченным. Сам же и выскочил, как чертик из шкатулки: я, я!

Зал хохочет, но Дрымбэ уже все равно, он потерял голову, потерял самообладание. Знай тянет руку:

— Я! Я!

Даже сам товарищ Митителу несколько теряется.

— Что — я? — недоуменно спрашивает он.

Дрымбэ невменяем:

— Я!

— Он — «за»! — объясняет кто-то за него. — Он на всю жизнь и безусловно «за».

Зал неистовствует. Товарищ Митителу багровеет, но справляется с собой.

— Очень приятно, что вы «за», товарищ Дрымбэ. Человека, преданного делу, видно издалека. Но все же разрешите нам сперва поставить вопрос на голосование… — Он снова овладевает вниманием зала. — Итак, кто за то, чтобы…

— Я! Я! — надрывается Дрымбэ и тянет руку так, словно хочет забросить мяч в баскетбольную корзину.

— Сядьте и опустите руку! — сердится наконец товарищ Митителу. — Опустите, вам говорят!

— Он не может! — вдруг замечает кто-то, и целые ряды валятся от хохота.

А ведь тут не до смеха. Дрымбэ и в самом деле не может опустить руку.

— То есть как? — товарищ Митителу слегка удивлен.

Не может. Сесть-то он сел, а вот рука не опускается. Он ее гнет и так и этак — торчит колом. Жуткое зрелище.

Собрание просто животики надрывает.

— Потолок подопри! — советует кто-то.

— Давай оторву! — предлагает другой.

— Наступи на нее! — не выдерживает третий.

Короче, дискуссия принимает нежелательное направление. И это как раз в тот момент, когда должна решиться на ближайшие несколько лет дальнейшая судьба товарища Митителу. Это именно тогда, когда уже казалось ему, что все на мази…

— Вон его из зала! — рявкает товарищ Митителу.

Из президиума выскакивают двое, хватают Дрымбэ под мышки и ведут к выходу. Рука его по-прежнему поднята, и он вопит не своим голосом:

— Да ведь я не «против»! Я — «за»! «За»!..

Только оказавшись за дверью, Дрымбэ приходит в себя и начинает осознавать, какое несчастье его постигло. Что выставили с собрания — это полбеды. А вот как быть с рукой? Она словно окаменела в неестественном положении. Он смотрит на руку и видит, как ее пальцы складываются в издевательский кукиш.

Дрымбэ пытается повиснуть на ней, но чуть не падает. Пробует выправить ее об угол оконной ниши — бесполезно.

А тут еще эта чертова бабка — уборщица. До всего ей дело, никакого беспорядка она не пропустит.

Останавливается старушка перед Дрымбэ и молча разглядывает его. Следит за тщетными попытками сделать с рукой хоть что-нибудь.

А Дрымбэ, обнаружив в себе способности индийского йога, закидывает за руку ногу и тянет ее свободной рукой. Не выходит…

Став на колени, он засовывает руку в батарею центрального отопления. Рука остается как была — батарея гнется.

Совсем ошалев, Дрымбэ сует руку в дверную щель и так стоит, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Пожалуй, он причинил бы себе увечье, но, к счастью, замечает уборщицу и, в испуге выпрямившись, гордо удаляется по коридору.

Бабка не скрывает своего любопытства. Она пускается за Дрымбэ, забегает то справа, то слева.

А коридор длинный.

Мозг Дрымбэ лихорадочно прокручивает варианты спасения: прикрикнуть на клятую бабку? Рухнуть на пол и притвориться мертвым? Выпрыгнуть в окно? Пойти на руках с таким видом, будто он делает гимнастику? Изобразить некий экзотический танец? Просто удрать?..

Из всех вариантов он выбирает самый правдоподобный.

— Ла-ла! Ла-ла!

Поет и, приплясывая, бежит по коридору, пытаясь с прыжка достать плафон на потолке, — этакий развеселый балбес!

Старуха, однако, чует, что дело нечисто, и припускает еще быстрее. Тем не менее она с подозрением поглядывает на плафоны: может, они в пыли?

У двери мужской уборной Дрымбэ, не выдержав темпа погони, делает обманный финт, как футболист, и ныряет в темное помещение, зацепившись рукой за притолоку. Торопливо накидывает крючок.

Настырная бабка не сдается. Она озирается вокруг, замечает неподалеку стул, усаживается на него и уставляет немигающий взор на дверь уборной.

Дрымбэ смотрит в щелочку.

Положение пиковое.

Старуха неподвижна, как египетский сфинкс.

Дрымбэ спускает воду. Раз, другой…

Третий…

Десятый.

Снова смотрит в щелку.

Сидит старуха.

Терпение Дрымбэ лопается. С душераздирающим воплем краснокожего, вступившего на тропу войны, он распахивает дверь и очертя голову мчится по коридору дальше. В руке у него швабра с мокрой тряпкой.

— Э-ге-ге-ге-гей!

— Э-ге-ге-гей! — подхватывает старушка, раскручивая над головой метелку, как томагавк.

Бегут…

Из здания Дрымбэ благополучно выбрался, но впереди новое препятствие — сводчатый проход на улицу, длинный, метров двадцать. С поднятой рукой там не пройдешь; приходится согнуться под прямым углом. Но на первом же шагу кто-то встречный дружески пожимает протянутую руку.

— Привет!

Еще один:

— Привет!

И снова:

— Привет!

Что делать?

Он опять пытается прорваться в туннель, но опять кто-то идет навстречу, и лучше посторониться. А там еще люди, и еще, и еще. Какие-то дети. Нет, надо решаться, не стоять же так, со вскинутой рукой, на посмешище всему миру. Будь что будет!

Закрыв глаза и набрав воздуху в грудь, Дрымбэ ныряет в туннель. Его рука бежит впереди.

Дети смеются. И ни один не упускает случая пожать эту странную руку.

— Здрасте, дядя!

— Здрасте, дядя!

— Здрасте!

А тут еще какой-то сорванец ухитрился въехать в туннель на мопеде, напустив сизую тучу выхлопных газов. Как разминешься?

Дым застилает все.

Улица залита солнцем.

Несколько мгновений Дрымбэ привыкает к свету, к гулу проносящихся машин, к самому себе в новом качестве. Он стоит на краю тротуара, а рука по-прежнему колом торчит над ним. Он чуть не плачет.

Скрип тормозов.

— Куда? — спрашивает таксист, легонько подтолкнув Дрымбэ бампером.

Тот растерянно пожимает плечами:

— Вы мне?

— Куда, спрашиваю!

— А, — догадывается Дрымбэ: он невольно остановил такси. — Спасибо, никуда!

— Какого же черта руку тянешь?!

Таксист сердито срывает «Волгу» с места, а Дрымбэ, ошарашенно глядя ему вслед, так и стоит с поднятой рукой. Тут же останавливается второе такси.

— Садись! — водитель распахивает дверцу.

— Я вас не звал! — раздражается Дрымбэ.

— Тьфу! — презрительно сплевывает шофер. — Пить надо меньше! — и тут же трогает, уступая место следующей машине.

Третий таксист выглядит самым интеллигентным. Он обходит машину спереди, открывает дверцу, берет Дрымбэ под локоток…

Дрымбэ краснеет и сопротивляется:

— Оставьте меня в покое!

— А зачем же вы, извиняюсь, руку подняли?

— Так! Имею право! — кричит Дрымбэ и, схватившись за нависающую над ним ветку липы, качается на ней. — Развлекаюсь… Вас не касается!

— А-а! — догадливо кивает шофер и ухмыляется. — На спор такси останавливаешь? Молодец! Только смотри — схлопочешь от кого-нибудь. Пока!..

— Стой! Стой! — Дрымбэ бросается вслед удаляющейся машине. Его осенило. Он только сейчас сообразил, что такси — это его спасение.

Он трусит по обочине с поднятой рукой, но теперь, как назло, ни одно такси не останавливается. И нет, кажется, в эту минуту человека, который был бы несчастней, чем Дрымбэ. В конце концов, так ли уж он виноват, что дожил до этого?!

— А?! — какой-то прохожий вдруг замечает его вытянутую руку и пристраивается в хвост Дрымбэ, тоже подняв руку как можно выше. Он, видать, того же поля ягода.

Теперь их двое.

К ним автоматически присоединяются еще несколько человек. Один на ходу листает книгу, другой читает газету. Все машинально занимают свое место в процессии, машинально поднимают руку, даже не задаваясь вопросом, куда движется эта странная очередь.

— Чокнулись, что ли? — ошарашенно смотрит на них продавец газировки, ввиду материальной ответственности не поддавшийся гипнозу.

Набегает толпа.

— Баскетболисты, — высказывает кто-то смутную догадку.

— Сектанты, — предполагает другой.

— Иностранцы напились и безобразничают, — утверждает всезнающая старушка.

Дрымбэ, виновник происходящего, не замечает ничего. Он всецело поглощен своим несчастьем и думает только о том, как бы поскорее оказаться дома.

— Что в повестке дня? — спрашивает один из идущих сзади, не поднимая, впрочем, глаз от книги. Спрашивает — и спотыкается.

— Что? — Дрымбэ резко оборачивается и с ужасом обнаруживает у себя за спиной человек восемь незнакомцев, вскинувших руку на его, Дрымбэ, манер. — Что происходит?!

Преследователи теряются и постепенно приходят в себя. Им неловко.

— Убью! — бросается на них Дрымбэ. Он и страшен и жалок в своем ничтожестве.

Процессия рассеивается, но, как известно, свято место пусто не бывает. Какой-то оболтус с ревущим транзистором, завидев Дрымбэ, вскидывает руку и спешит к нему.

— Держись, парень! Я с тобой! Кого надо отметелить?!

— Пошел вон, хулиган! — бросает ему Дрымбэ, повергая оболтуса в глубокую задумчивость. — Я милицию вызову!

Оболтус недоуменно оттопыривает губу.

— Милицию? Тебе же помочь хотел…

Поднятая рука Дрымбэ привлекает внимание регулировщика, стоящего на перекрестке, но слишком густ поток машин, и он только нервно манипулирует полосатым жезлом, не сводя с Дрымбэ глаз.

Дрымбэ, почувствовав этот взгляд, пускается бежать, но тут же натыкается на второго милиционера, идущего ему навстречу.

Надо срочно найти выход! Дрымбэ торопливо отламывает ветку ближайшего дерева и, зажав ее в окаменевшей руке, проходит мимо милиционера, торжественно возглашая:

— Берегите растения! Лес — легкие человечества!

Трудно сказать, свистит ли милиционер вслед пешеходу, нарушившему правила движения, или хочет остановить Дрымбэ, который продолжает свое идиотское шествие, выкрикивая лозунги вроде следующего:

— Граждане и гражданки! Сегодня начался месячник активной охраны природы! Все — в лес!..

Супруга Дрымбэ открывает дверь и ничего не может понять. Муж стоит перед ней со вскинутой над головой веткой и обессиленно хрипит:

— Природа — друг человека! Трехлетнее дерево очищает двести кубометров воздуха в сутки!

Он отодвигает жену в сторону и, пригнувшись, входит в прихожую.

— Три дерева очищают… — он скрывается в ванной, защелкивает шпингалет, и из-за двери начинают доноситься странные звуки, словно скрипит столетний дуб, вперемешку с криками: — Зеленый друг — любезный друг!..

— Открой! — волнуется жена у двери ванной. — Что ты там творишь, а?

Дрымбэ бесконечно несчастен. Он колотит окаменевшей рукой о край ванны, пытается, путаясь в стираном белье, сорвать с гвоздя бельевую веревку.

— Ты меня слышишь?! — волнуется за дверью жена, еще больше напуганная внезапной тишиной. — Тебе плохо? Ты напился? Тебя обидели?

— Нет, — резко отвечает Дрымбэ, — все в порядке…

— Тогда открой! — она заглядывает в скважину и, увидев в руках мужа веревку, падает на колени.

А он меж тем пытается одной рукой завязать петлю. Жена в ужасе.

— Люди добрые! Спасите! На помощь!

— Цыц, дура! — Дрымбэ вылетает из ванной. В одной руке веревка, другая по-прежнему вскинута над головой.

— Спасите! — потеряв голову, надрывается жена. — В ванной повесился!

Дрымбэ зажимает ей рот здоровой рукой.

— Это ты? — говорит она слабым голосом.

— Я… Чего орешь? Людей хочешь собрать? Свидетелей?

— А что ты там делал?

Дрымбэ яростно трясет окаменевшей рукой.

— Вот! Видишь, до чего я дошел! Нравится тебе? Довольна?

— Что это?! — она отступает на шаг и невольно подносит руки ко рту. — Ой-ой-ой…

Дрымбэ мрачно сидит на постели, уставясь в пустоту. Здоровая рука прижата к груди, окаменевшая — все в той же позиции, над головой.

На кухне разговаривают.

— Мам, а что с папой?

— Молчи, сынок!

— Отчего он не выходит из комнаты?

— Ты будешь есть или подождешь сестру?

— И то и другое.

— Не смей так разговаривать с матерью, грубиян! У меня и без того голова трещит!

— Но я ничего такого не сказал! Я сказал, что могу поесть, а могу и подождать.

— Тогда жди. Помоги мне накрыть на стол.

Дрымбэ горестно принюхивается к соблазнительным запахам с кухни. Колеблется, потом все-таки встает и идет к двери. И вдруг слышит звонок.

Дочь вернулась из школы.

— Мама, последний экзамен остался!

— Сколько тебе поставили? — спрашивает сын.

— Не твое дело!

— Мам, она грубит!

— Зачем ты его обижаешь?

— А что случилось, мама? Ты чего такая…

— Садись есть.

— А где папа?

Молчание. Звон тарелок.

— Мама, где папа?

— У себя, — неохотно отвечает жена.

— Заболел?

— Мм… вроде.

Дрымбэ вздрагивает — как предстать перед детьми в таком виде?

Он поспешно ложится, надеясь, что в горизонтальном положении его рука будет меньше бросаться в глаза.

— Папа! — дочь и сын появляются в дверях.

За ними вырастает жена.

— Сколько раз я говорила, — обращается она в пространство, поправляя подушки под головой мужа и постепенно разгораясь гневом, — сколько раз я говорила, что Митителу его заест! Сколько раз я ему твердила: Митителу — никто! Разве у него не такой же диплом, как у тебя… тьфу, наоборот! Разве не ты писал за него диссертацию? В конце концов уйди из этого отдела, запишись на прием к министру, а то и выше… Говорила? Говорила! А теперь… полюбуйтесь на него!

— Оставь меня в покое! — огрызается Дрымбэ.

— Нет, встань! Пусть дети увидят, какое ты ничтожество!

— Не встану.

— Встанешь!

Дочь не может удержаться от смеха.

Робко улыбается сын.

— Марш отсюда! — ощеривается Дрымбэ, снова бросаясь на постель.

— Не смей кричать на детей! — жена упирает руки в боки. — У себя в институте кричи! На Митителу кричи!.. Ступай к столу!

— Я не голоден, — Дрымбэ поворачивается к ней спиной.

— Иди ешь, я сказала!

Дочь спрашивает, отсмеявшись:

— Мама, а доктор был?

— Был… два раза.

— И что?

— Говорит, редкостный случай. Может пройти, а может — и нет. А если не пройдет… Это же значит всю жизнь мучиться с… — Она чуть не плачет. — Вставай, наконец!

— Теперь у нас в семье есть своя достопримечательность, — насмешливо и в то же время серьезно говорит сын. — Теперь и нам есть чем гордиться.

— Мама, — внезапно ахает дочь, уставясь на отцовскую руку. — Как же мы теперь поедем на море?

— Всем за стол! — командует, разозлившись, жена.

Садятся обедать.

Ест один Дрымбэ.

Остальные завороженно наблюдают за ним.

Ему приходится действовать одной рукой. Он подносит ко рту ломоть хлеба, откусывает, кладет хлеб на стол, берет ложку, погружает ее в борщ, подносит ко рту, откладывает ложку, берет хлеб, кусает, кладет на стол, берет щепоть соли…

— Господи! — Жена заливается слезами, но все же справляется с собой: — Доктор рекомендовал ему не волноваться, так что возьмите себя в руки… — Она прикусывает губу. — Извини, дорогой, я не хотела тебя обидеть… Берегите отца, дети. Вот поедем на море и…

— Никуда я не поеду! — взвивается Дрымбэ.

— Ничего, — успокоительно говорит она, словно не замечая его тона. — Завтра начнем гимнастику, прогулки и так далее… Доктор еще рекомендовал обтирания… Дайте отцу хлеба, черт вас возьми!

Мальчик хватает кусок хлеба и вставляет в окаменевшую руку Дрымбэ. Тот как будто по видит этого. Хлебает ложкой борщ, а хлеб остается наверху.

Несколько нелепых мгновений.

Мать взрывается:

— Как ты смеешь издеваться над больным отцом?!

Она вырывает хлеб из окаменевшей руки, забирает ложку из здоровой и вставляет вместо нее хлеб.

— Ешь, дорогой, не расстраивайся. Я уверена, что все кончится хорошо. Море тебя исцелит… Не зря же все стремятся туда…

Дрымбэ взбешен:

— Я же сказал, что не поеду на море!

Его рука внезапно опускается, и он бешено накидывается на еду. В одной руке хлеб, в другой ложка. Все застывают в изумлении, и только он сам ничего не замечает.

— Что?! — вдруг ахает он.

Хлеб летит в сторону. Рука вздергивается снова и снова каменеет.

Дети и жена переглядываются: в самом деле было это или почудилось? Нет, невероятно.

— Не спорь, — уговаривает жена. — Море лечит все. А если ты еще будешь регулярно заниматься гимнастикой…

— К черту! — взрывается Дрымбэ. — Дайте хлеба!

— Ты что? — удивляется жена. — Стесняешься? Хочешь, я тоже буду так ходить?

— Бедная я, — вздыхает дочь. — У всех отцы как отцы, а у меня… Имейте в виду, если мы не поедем на море, я убегу из дому!

— Не слушай никого, папка, — утешает сын. — Ты мне и такой нравишься. Дрымбэ — Железная Рука. Приходи к нам в школу — мы планируем встречи с интересными людьми. Такого отца ни у кого больше нет… Придешь, выступишь, а?

— Убегу! — грозит дочь. — Вот увидите!

— Ты меня не пугай! — сердится жена. — У твоего отца производственная травма. А виноваты, в сущности, вы сами. Он бы, может, давно ушел на творческую работу, если б… Джинсы тебе нужны? Сапоги требуешь? А на какие шиши… Доел, дорогой? Заканчивай, и пойдем на прогулку прямо сегодня. Я сейчас оденусь.

Дрымбэ только вздыхает.

— Э-хе-хе…

— «Э-хе-хе»! — передразнивает жена. — Я не Митителу, понял? Если я за тебя возьмусь… Что же, без моря оставаться из-за тебя? Вставай, хватит трескать! В твоем состоянии вредно полнеть… Ты готов?

— Я на все готов…

Дрымбэ стоит посреди двора с поднятой рукой, а жена чуть поодаль болтает с соседкой. Он их разговора не слышит, но догадывается, что речь идет о нем. Соседка соболезнующе кивает, время от времени поглядывая на Дрымбэ.

— …Только чудом я не осталась вдовой, — в который раз повторяет жена. — Его выдвинули к награждению… У них в институте четыреста ученых, но только моего мужа сочли достойным участвовать в опыте…

В каком еще опыте? Что она болтает? Дрымбэ не находит себе места от неловкости. Как можно нести такую ересь?

Приятельницы обмениваются наконец прощальным поцелуем, и жена, вдохновленная собственным враньем, возвращается к Дрымбэ с витающей на устах улыбкой. Она подхватывает его под здоровую руку и поднимает свою — в знак солидарности.

— Пойдем, дорогой…

— Не смей! — сердится Дрымбэ.

— О чем ты, мое сокровище? — она, кажется, действительно не понимает, почему он сердится.

— Опусти руку!

— Но я из солидарности… чтобы тебе не было так одиноко! — она обнимает его за талию и тянет, тянет руку вверх!

— Прекрати, повторяю! — глухо рычит Дрымбэ.

— Что с вами такое? — изнывает от любопытства встречная знакомая.

Жена охотно оставляет Дрымбэ и начинает рассказывать:

— Он буквально вытащил ребенка из-под колес! Если бы вы знали, как благодарили родители… Представляете, единственное дитя!

— Дитя? Девочка или мальчик?

— Девочка… Или нет, мальчик! На скрипке играет… Цветы нам принесли, деньги пытались всучить… Но вы же знаете — мы люди простые, скромные, не то что некоторые…

— А он?

— Кто?

— Ну, он!..

— Да кто же?

— Ну, который спас…

— А! Так это же мой муж и есть… Вот он!

— Где?

Действительно, Дрымбэ исчез. Сбежал. Он несется по улице, задрав руку, а за ним едет по дороге трехколесная инвалидная машина. Хозяин одной рукой держит руль, а другой — костыль и пытается, не вылезая из кабины, достать Дрымбэ костылем.

— «Хайль Гитлер», да? Держись, недобиток, держись, реваншист! Я тебе покажу «хайль»!

— Умоляю вас… — Дрымбэ не знает, куда и деваться. — Я в своем роде тоже инвалид.

— Врешь! Слишком молод!.. Стой, симулянт! Сейчас будешь настоящим инвалидом!

К счастью, появляется жена Дрымбэ.

— Знаешь, — говорит она, запыхавшись, когда им удается свернуть в проходной двор, — теперь-то уж поздно, а в принципе… чем брать машину из проката, лучше вытребовать для тебя такую же трехколесную… как для инвалида труда.

Супруги на стадионе.

— Раз-два, раз-два! — командует жена, заставляя Дрымбэ прыгать то на одной ножке, то на другой.

Дрымбэ старается, но с поднятой рукой особо не попрыгаешь.

— Все зря, — бормочет он.

Однако жена полна оптимизма:

— Давай веревку!

— Не поможет… — вздыхает Дрымбэ.

— Ложись, не болтай!

Дрымбэ ложится на газон.

Она привязывает конец веревки к его руке и, упираясь ногой в грудь мужа, тянет веревку рывками:

— Напряги живот, не расслабляйся!

— Да я не расслабляюсь!

— А я говорю, расслабляешься!

Тянет-потянет…

— Оторвешь! — молит о пощаде Дрымбэ. — Поломаешь!

— Оторву, так не поломаю, а поломаю, так не оторву, — пыхтит она.

Веревка лопается. Жена летит кувырком.

Дрымбэ с невольным уважением осматривает свою несгибаемую руку.

Дети носят вещи, а жена укладывает их в машину. Дрымбэ стоит рядом с поднятой рукой. Для виду она перевязана бинтами.

— Все будет хорошо, — говорит машинально жена, задумавшись над стопкой тарелок. — Море есть море…

Она явно устала от повторений и уговоров.

— Но я не доведу машину до моря!

— Доведешь, ничего… поедем потихоньку, с остановками. Не доедем за день — доедем за два. Детям нужно солнце, да и для твоей руки йод очень полезен. Море и мертвого поднимет на ноги, не то что…

— Не знаю, как вы, а я умру со стыда! — дочь с трудом подтаскивает к машине чемодан и идет за другим.

Сын не согласен с ней:

— А мне даже нравится! На нас все смотреть будут, внимание обращать…

— А почему ты должна стыдиться родного отца?! — взъедается жена. — Ну и что, если у него рука? Другие и вовсе…

— Баста! Не поеду! — объявляет вконец расстроенный Дрымбэ, усаживаясь на чемодан. Рука торчит.

— Знаешь что… — жена оборачивается к нему. — Всякому терпению есть пределы… Сынок, сбегай за папиными плавками, они на балконе!.. Пойми, дорогой, надо слушаться доктора: море творит чудеса… соль, солнце, лечебная грязь, чистый воздух… Митителу но узнает тебя, когда ты вернешься.

— Не смей напоминать мне о Митителу!

— А почему шепотом? Неужели ты еще боишься его? У тебя больничный!

— Если я утону в море, не говорите потом…

— Еще раз напоминаю тебе, что сказал доктор: надо беречь нервы, иначе ты никогда не поправишься. Твоя болезнь — от нервов, не забывай.

— Едем, наконец, или нет? — Дрымбэ вскакивает с чемодана и ныряет в машину, неся руку впереди, как реликвию. Руки, естественно, не видно, и вдруг — подумать только! — она возникает над крышей машины, скользнув в специально проделанную дыру. Расступись, народ, Дрымбэ едет!

— Может, флажок вставим, — предлагает сын. — Чего ей зря простаивать?..

Пляж.

Народ толпится вокруг несчастного Дрымбэ.

— Вы только гляньте, люди, что делается!

Хохот стоит немыслимый.

— Этот если утонет, искать недолго — рука снаружи останется!

— Нет, он море мерить приехал!

— Спорим, такой родился!..

Что делать? Дрымбэ угрюмо садится на песок. Неподалеку замечает прелестную девушку в бикини, неотрывно глядящую на него. Она поднимается, стряхивает песок и, неторопливо покачивая бедрами, уходит в море. Дрымбэ, хоть он и несчастен, не может глаз от нее отвести: до колена — две свирели, выше — две птицы, стан — словно сам господь его лепил! В былые бы годы Дрымбэ, пожалуй…

Купающаяся жена что-то кричит ему, машет руками, но он не слышит и не видит — он смотрит дальше, туда, где поплавком качается на волнах белая головка. Ее взгляд! Как она красноречиво смотрела!..

Но, может быть, думает он, эта фея только издевается надо мной? Она молода, красива, наконец, здорова, а я…

Возвращаются из моря жена, дочь и сын. Семья в полном составе.

Девушка выходит из воды, как Венера, но не та, Милосская, безрукая, а настоящая Венера Анадиомена. Пеннорожденная. Жемчужные капли катятся по ее загорелому телу, по животу, по ногам. Синие, как море, глаза устремлены на Дрымбэ. Она опускается на песок и, прикрыв голову рукой, словно крылом, снова смотрит на Дрымбэ из-под локтя.

— Ах, если б вы знали нашу историю… — обращается к ней супруга Дрымбэ. Ох, и нашла же кому жаловаться на свою долю!

Девушка внимательно слушает, кивает, а сама поглядывает на нашего героя: дескать, правду ли рассказывает твоя жена? Неужели все это могло случиться, и не в сказке, а в жизни?

А что он может ответить? Он помалкивает.

— …Добрый, как хлеб, смирный, безответный, а между тем редкостный специалист в своей области… такими дорожить надо, а не бросаться…

На пляже появляются двое «коллег» Дрымбэ. Их, видать, поразила та же таинственная болезнь — симптом голосования. Оба, как нарочно, подходят и усаживаются рядом, уставив одинокие руки в небо. Жена Дрымбэ не выдерживает.

— Убирайтесь вон! — визгливо кричит она. — И чтоб я вас не видела рядом с моим мужем! Зарубите себе на носу, он не такой, как вы! Он дерзкий, он смелый!

«Коллеги» смущенно удаляются, а жена Дрымбэ, проводив их презрительным взглядом, как ни в чем не бывало садится на песок и продолжает рассказ:

— Вы посмотрите на него… отзывчивый, чуткий, принципиальный… Простите, что я отнимаю у вас драгоценное время, но мне кажется, что вы, как никто, понимаете мои страдания…

Под этой фразой Дрымбэ подписался бы обеими руками… если бы мог.

Да, я все-все понимаю, говорят глаза девушки, устремленные прямо в его душу. Не сама ли она — душа его?

— …Вот только слабохарактерный… — вздыхает жена.

— Уезжаю! Не могу больше! — девушка неожиданно вскакивает, бросается к своей машине. — Не могу, не хочу и не буду!

Она накидывает халатик, садится за руль и срывает машину с места. Но какой взгляд, какой пламенный взгляд она посылает перед этим бедному Дрымбэ!

Уехала.

Семья ошеломлена.

Глаза у Дрымбэ загораются, и он медленно поднимается на ноги.

Дрымбэ гонит машину так, что временами она не едет, а летит. Ветер отгибает назад торчащую над кузовом руку. Но Дрымбэ и одной рукой вытворяет чудеса — чудеса вождения!

— Не понимаю, что с тобой случилось? — сетует жена. — Вот так, вдруг, ни с того ни с сего…

— Не-ет! — Дрымбэ яростно скрежещет зубами и только ахает, когда машина подскакивает на ухабе. — Не вдруг!.. Я ему все выскажу! Думаешь, я не знаю, как он называет меня за глаза?! Мамалыга — вот как!.. Подожди же, товарищ Митителу!

— Папа, а когда ты ему все выскажешь, мы вернемся на море? — интересуется расстроенная дочь.

— Молчи! — одергивает ее мать. — Он столько лет собирался с духом, чтобы бросить правду в лицо этому монстру Митителу… Мне очень интересно, что ты ему скажешь. Гони! И знай, что я верю в тебя!

— Верь! — Дрымбэ выжимает акселератор до предела.

К морю они ехали один день и одну ночь. Обратный путь совершается за несколько часов. Уже по одному этому обстоятельству можно судить, в каком градусе кипения находится Дрымбэ, в каких душевных глубинах совершаются катаклизмы, потрясающие его жалкую душу.

Он тормозит у парадного входа института. Выскакивает из машины.

— Может, мне все-таки пойти с тобой? — спрашивает, волнуясь, жена.

— Сам разберусь! — он оглушительно хлопает дверцей, вихрем взлетает на ступени и исчезает среди колонн.

— Вот такими и вы должны быть в жизни… — жена не теряет зря время, пользуясь случаем преподать детям урок. — Вы можете гордиться своим отцом. Он — Человек с большой буквы. Берите с него пример на каждом шагу!

Наверно, приятно было бы Дрымбэ слышать эти слова, но он уже далеко, уже штурмом взял лестницы и бежит по коридору, разбивая вытянутой рукой потолочные плафоны. Звон, дребезг! Вслед за ним с грохотом распахиваются двери, работники института потрясенно провожают его глазами… его — и его руку, грозно занесенную над головой. Она черна от дорожной пыли, от накопившейся в ней ярости. Ладонь сжата в кулак!

— Где он?! — ревет Дрымбэ, как разъяренный тур, врываясь в роскошный кабинет товарища Митителу.

Хозяин кабинета не успевает даже сообразить, что происходит, когда кулак Дрымбэ, словно пневматический молот, обрушивается на его стол. Потом становится тихо, так тихо, что товарищ Митителу поднимает наконец глаза…

Жена и дети уже тревожатся.

На их лицах — гордость и ожидание.

— Папа идет! — вскакивает сын.

— Ой!

Дрымбэ появляется на ступенях.

Лицо у него еще более несчастное, чем прежде.

Обе руки подняты.

Обе.

Единственная мысль, которая в этот миг бродит в голове его жены, проста, как мычание: придется пробить еще одну дырку в крыше машины.

ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

Рассказ

Увидев его впервые, я едва не воскликнул: вот идеальный интеллигент! Вот греза моей жизни! Вот совершенство!.. Мне трудно даже припомнить, что именно я делал в тот миг — двигался ли и остановился или, напротив, стоял и побежал. Точно так же не могу вам с уверенностью сказать, дышал ли я, и если да, то как — прерывисто или ровно, поверхностно или глубоко… Он шел прямо на меня, а вернее, плыл, витал в воздухе. Волосы у него были длинные, кудрявые, как у классика мировой литературы Михаила Эминеску; широкий галстук, сотканный, казалось, из червонного золота осени, изумительно гармонировал с великолепным костюмом цвета опавших листьев. Прежде чем я отдал себе отчет в происходившем, он плавно прошел мимо и исчез в густой толпе.

— Кто это? — спросил я слабым, как сквозь сон, голосом.

— Кто? — удивился мой приятель, земляк и коллега.

— Он!

— Да кто же?! Что ты остолбенел?.. Прибавь-ка лучше шагу: наш редактор любит пунктуальность.

Он еще что-то говорил, но я не слушал, хотя речь, видимо, шла о моих новых обязанностях — я уже два дня как числился штатным литсотрудником республиканской газеты. Рассказывал он, полагаю, о работниках редакции, о привычках и странностях шефа, с которым мне предстояло впредь сталкиваться по многу раз на дню, о его секретарше, которая носила лифчики только по праздникам, об удивительном завхозе, который продавал журналистам идеи по пятерке за штуку… повторяю, я не слушал. Как громом пораженный, стоял я посреди улицы, мешая прохожим и порываясь то догнать моего уходящего товарища, то кинуться вслед таинственному незнакомцу, прошедшему рядом и растаявшему вдали, как мечта…

К счастью, приятель вернулся и взял меня под руку.

— Да что с тобой?! — почти крикнул он, пристально вглядываясь в меня.

— Ты его не знаешь?

— Кого?

— Как же ты не видел? Он прошел мимо! Его нельзя было не заметить, такие навсегда врезаются в память.

— Брось… — усмехнулся он, — в Городе полно знаменитостей, с каждым не перезнакомишься. — И непоследовательно добавил: — Через месяц будешь знать всех… А теперь вперед, на Парнас! Журналист — это пуля: надо проскочить в дверь, прежде чем она захлопнется.

Именно с этой целью (не проскочить в дверь, а завоевать вершину Парнаса) я и приехал в Город. Первой моей задачей было влиться в ряды местных интеллектуалов, о чем, собственно, и толковал мой добрый друг: «Пойми, старик, если хочешь стать кем-то, главное — завязать связи с духовной элитой. А у тебя еще пятки зелены от травы — их надо оттереть пемзой культуры!..» Он проливал бальзам на мою душу, его слова совпадали с моими внутренними убеждениями. Еще по дороге в Город я решил: стану таким же, как они, буду смотреть и слушать. Я понимал, что выгляжу деревенщиной и что мне предстоит серьезная и длительная шлифовка. Но мои мечты устремлялись дальше, и — хотите верьте, хотите нет — я мысленно представлял себя как раз таким, каким увидел таинственного незнакомца. Уже в первые дни пребывания в Городе меня представили нескольким знаменитостям — поэту Такому-то, эссеисту Этакому, режиссеру известного театра Такому-Сякому и кинорежиссеру Растакому. Дальше знакомства пошли косяком — артисты и репортеры, ученые и спортсмены, архитекторы и издатели: у моего земляка было множество связей в самых различных кругах общества, и я не уставал благодарить судьбу за то, что она с первых шагов моей карьеры послала мне такого человека, как он, вытаскивавшего из кармана одну знаменитость за другой с непринужденностью циркового иллюзиониста… Вскоре на мне уже был другой костюм и новый галстук, я сменил мыло, электробритву и даже квартиру. Не удивляйтесь: великие планы требуют великих усилий, а я был полон самых честолюбивых устремлений. На кого мне хотелось походить? На поэтов, которые милостиво соглашались выпить за мой счет сто граммов коньяка? На режиссеров, которые радостно трясли мою руку, услышав, что я не намерен оставить камня на камне от мирового кино? Хотел ли я выглядеть так же, как они, или, наоборот, собирался стать ни на кого не похожим?.. Так или иначе, увидев таинственного незнакомца, я, извините за повторение, едва не закричал в полный голос: вот он, мой идеал! (То есть: вот каким я хочу выглядеть, когда стану таким, каким хочу быть!) Ах, молодость, молодость!

— Он был… я видел его своими глазами!

Приятель повлек меня вперед.

— Это мог быть кто угодно, — сказал он, снисходительно усмехаясь. — Не волнуйся, ты никого не упустишь. Хуже другое: ты в редакции уже два дня, а до сих пор не переговорил с редактором. Тебя оформил заместитель, но куда важнее понравиться шефу. Пошли!

Аудиенция состоялась, и редактор без долгих размышлений утвердил мою кандидатуру. Не слишком затрудняя свой мозг, я начал выжимать из себя по две, а то и по три архискверных статейки в день, но лучших в ту пору и не требовалось. До осознания качества как проблемы было еще далеко, зато чрезвычайно ценилось количество выдаваемых строк (так называемая «писучесть») и дисциплинированное присутствие на всех летучках, пятиминутках и т. п. Короче говоря, я легко усвоил себе новый образ жизни, включавший добросовестный, но поверхностный труд, встречи с действительно работящими людьми и модными хвастунами, бесконечные знакомства, кафе в обеденный перерыв, винные погребки к концу дня, рестораны по вечерам, похождения с легкомысленно-целеустремленными девушками… словом, жизнь на колесе фортуны, провинциальная богема! В общем, можно сказать, я добился, чего хотел — жил в Городе, общался или враждовал исключительно с интеллигентами первой руки, пописывал рассказы для будущей книги, о которых уже ходили разговоры среди моих знакомых; со временем мне удалось пробить довольно дерзкий киносценарий — короче, я катился в гору. И все же чувство, испытанное в тот день, когда я встретил таинственного незнакомца, не покидало меня. В часы самого беззаботного веселья, в минуты торопливого и суетного бумагомарания его образ внезапно вставал перед моим внутренним взором, и я мгновенно становился печальным, погруженным в давно забытые бездны чистоты, далеким от жалких соблазнов элитарного бытия. Меня огорчало главным образом то, что он так и оставался недостижимым идеалом, некой чарующей ирреальностью из мира видений. Я уже перестал надеяться на новую, хотя бы и случайную, встречу с ним, а значит, не мог и мечтать о личном знакомстве, о возможности постичь его астральную духовность и воплотить ее в своей жизни, в своем внешнем облике. Я более или менее успешно сравнялся с избранной публикой в Городе, но это меня не радовало: только став таким, как он, я стал бы кем-то и мог бы чувствовать себя на голову, а то и на две выше остальных; только на его уровне, казалось мне, я обрету настоящий покой и волю; было ощущение, что раз в жизни мне довелось коснуться святыни и… как же я его упустил?! Кто он? Писатель-отшельник? Художник, безвыходно создающий шедевры в уединенной мастерской? А может быть, мимолетный ангел, совершивший вынужденную посадку в Городе? Эта пышная волнистая грива… самопогруженный взгляд… величавая походка… Я мысленно примерял на него различные костюмы: белый, черный, благородно-серый с искрой, десятки сорочек, янтарные и серебряные запонки, сотни галстуков… Но его сущность сквозила в любом воображаемом облике — все та же плавная львиная поступь, те же волосы, развевающиеся на ветру, та же созерцательная сосредоточенность… Интересно, как бы он выглядел, если бы взял в руки зонт? Я продолжал писать сценарии, которые раз от разу пробивал все легче. Вышла первая книга, за ней вторая, потом — сборник стихотворений. Постепенно складывался и вырастал роман о маленьком муравье, занесенном в город на платье крестьянина, о его мужественных и безуспешных попытках покинуть каменный Вавилон и вернуться домой, в родной муравейник. Я ухитрился даже не потерять окончательно расположения моего земляка, которому был обязан своими первыми успехами. Я стал кем-то, но испытывал душевный разлад, ибо стал не тем, кем хотел. Иной раз я ловил на себе испытующий взгляд приятеля: он, кажется, считал меня слишком ненасытным, слишком тщеславным. Однажды в кафе я услышал краем уха (до сих пор предпочитаю думать, что мне почудилось) оскорбительные слова, сказанные в мой адрес: «Он неплохо пишет, но от него несет навозом». Смысл был тот, что по сути своей я остался мужиком. Так или иначе, мое положение перестало меня удовлетворять, я стал нетерпимым, резким. Даже девушки, которых я прежде завоевывал незамысловатыми, но экзотическими для них сельскими комплиментами, теперь были вынуждены сносить безобразные грубости с моей стороны. Честно говоря, я сам не знал, чего хочу от себя и от людей. Но иногда мне слышались глухие стоны и, оглядевшись вокруг, я с ужасом понимал, что это стонет моя несбывшаяся мечта.

В такие-то нескладные дни я и увидел его снова.

Мне позвонили с киностудии и попросили срочно явиться. Я был еще достаточно наивен, чтобы принимать такие просьбы всерьез. Впрочем, оказалось, что речь идет об озвучивании фильма, снятого по моему сценарию. Я не любил и сейчас не люблю, когда в мой текст вмешиваются посторонние, поэтому предпочитаю сам вносить вынужденные изменения.

Когда я вошел в студию, работа была в разгаре. Озвучивали эпизод, в котором гайдуки, лесные мстители, выпивали и закусывали под навесом придорожной харчевни, сопровождая трапезу выражениями, свойственными людям, обладающим избытком физической мощи при некотором недостатке словарного багажа. Актеры идеально соответствовали своим ролям, но притом это были талантливые ребята; я слушал и хохотал; официальный представитель дирекции хранил корректное молчание. Режиссер объявил перерыв, вспыхнул свет, все вышли в коридор покурить. Там-то я и увидел своего незнакомца во второй раз. Все во мне всколыхнулось. Так он актер, сказал я себе. Этого можно было ожидать. Актер! Блестящий костюм, волнистая грива, тот же непостижимо-глубокий взгляд…

— Кого он играет? — шепотом спросил я режиссера.

— Кто? — отозвался режиссер с чрезвычайной любезностью: он безнадежно искалечил несколько эпизодов, которые казались мне самыми удачными, и теперь опасался скандала. Но я и не думал с ним ссориться.

— Ну, как же… вон тот… — Мне было ужасно неловко, что я не удосужился раньше узнать имена всех актеров, снимавшихся в моем фильме… А ведь среди них был он!

— А-а, — протянул режиссер, — это… Вы помните то место в сценарии, где гайдуки едят в харчевне и обдумывают предстоящую засаду?

— Разумеется, помню.

— И вдруг из леса доносится жуткий вой…

— Ну да, волки!

— Вот он у нас и воет.

Что-то оборвалось во мне.

— И все? — спросил я упавшим голосом.

— Все, — кивнул режиссер и плевком погасил сигарету. — И, признаться, волк из него никудышный… я бы таких к искусству не подпускал. Хреновый шумовик! Третий раз долбим эпизод, и все из-за него!..

Если вы спросите, о чем я тогда думал, я с чистой совестью отвечу: ни о чем. Работа возобновилась, актеры звонко чавкали у микрофонов, делая вид, что расправляются с жареным бараном, а я слышал только волчий вой, бесконечный, мучительный, проникающий до самой глубины души.

Кто же это выл? Таинственный незнакомец? Или, быть может, я сам?

ДОЗНАНИЕ

Рассказ

Председатель сельсовета один в кабинете.

Из-за двери заглядывает Пэнэшел:

— Разрешите, товарищ председатель?

Председатель откладывает бумаги:

— А, Пэнэшел! Заходи, садись.

Пэнэшел переминается с ноги на ногу, мнет в руках шляпу. Наконец выпаливает:

— Вы, наверно, знаете, зачем я пришел!

У председателя хорошее настроение.

— Ко мне, дорогой, человек по сто в день приходит. Одному дай справку для рынка, другой вообще в город просится… Если бы я все помнил, давно поседел бы. Ну, выкладывай. Что у тебя стряслось?

— Я… насчет этой женщины…

— Ты про жену так?

— Ага, вы, значит, знаете! — багровеет Пэнэшел. — Прослышали уже?

Председатель почесывает в затылке:

— Сказать, что знаю… оно не совсем так. Сказать, что вовсе ничего не слышал… тоже неправда.

— Так вот… я подаю в суд на Фидуца!

— Мда… А тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?

Пэнэшел смотрит исподлобья.

— Не кажется.

— Понимаешь, — председатель покусывает карандаш, — до меня дошли какие-то разговоры… про нее и про него… но это все же не больше, чем болтовня. У тебя конкретные доказательства есть?

Пэнэшел вспыхивает.

— Я над ними фонаря не держал!.. Фидуц и так во всем признается.

— Неловко мне как-то с тобой говорить, Пэнэшел, про эти дела, но и промолчать я тоже не имею права. Скажу откровенно: или ты прикидываешься дураком, или в самом деле того… не слишком умен. Ну, подумай своей головой: а вдруг Фидуц отопрется — что тогда? Повторяю: сейчас в селе одни только слухи, бабы у колодцев шепчутся, но это ведь как… надо о чем-то говорить, вот они и говорят. Ты бы прикинул, прежде чем рубить сплеча. Я бы на твоем месте не торопился: поговорят — и забудут. Мне кажется, у тебя еще хорошая жена, а если и согрешила разок, то… Может, не стоит кашу заваривать?

Пэнэшел опускает голову, темнеет лицом, но, видать, есть у него еще какая-то задняя мысль. То и дело поглядывает он на председателя искоса, будто хочет что-то сказать, да не решается.

— Понимаешь, — снова начинает втолковывать председатель, — фонарь тут ни при чем. Вот будь у тебя юридические доказательства, то есть вещественные, — это другое дело…

Пэнэшел снова смотрит в упор. Упрямый, сукин сын!

— Вы, товарищ председатель, я извиняюсь, мелко плаваете. А проблему надо поставить ребром. Вас, я вижу, не слишком волнует, что происходит в моей семье. А речь идет о чести и личном достоинстве труженика полей, и вы как депутат обязаны вникать! Он мне семью разрушает, а у меня, между прочим, дочь почти взрослая, так-то!

Мда, председателю на этот раз явно не отвертеться. Он давно знает Пэнэшела: если человек вбил себе что-то в голову…

— Ты давай по существу, без лозунгов. Что предлагаешь?

Пэнэшел расстегивает ворот рубашки — душно.

— Вызовите его сюда, к себе. Если честно призна́ется и даст слово оставить мою жену в покое, я, может быть, его прощу. А если нет — в суд! Но сперва пусть он передо мной на колени станет, так-то!

Председатель шумно вздыхает:

— Боюсь, Пэнэшел, что Фидуц не захочет становиться перед тобой на колени…

— Ничего! — машет рукой Пэнэшел. — Сам не захочет — закон заставит. Поскольку все, о чем мы будем здесь говорить, вы, я надеюсь, дословно запротоколируете. Это и будут вещественные доказательства! Попомнит он меня!..

Делать нечего. Председатель зовет сторожа, который, как водится во всех юмористических рассказах, подслушивает за дверью.

— Дед Курмей, будь добр, приведи сюда Фидуца. Только живо, одна нога здесь, другая там!

Пока сторож ходит за Фидуцем, председатель рассеянно листает бумаги, а Пэнэшел нервно курит в коридоре.

Наконец, все действующие лица на сцене. Пэнэшел, в целях психологического давления, садится на стул поближе к председателю.

Председатель не поднимает головы от папок. Работает, а больше делает вид.

Фидуц остается стоять у дверей.

Выдержав двухминутную паузу, председатель захлопывает папку и спрашивает Пэнэшела:

— Ну, кто начнет — я или ты?

Пэнэшел распрямляется:

— Я сам, я все сам… вы только записывайте!

Фидуц безмятежно-хладнокровен. Поглядывает то на одного, то на другого, скрещивает руки на груди.

Пэнэшел откашливается: ему хотелось бы, чтобы его голос звучал грозно, как трубный глас на Страшном суде, но когда он задает первый вопрос, из горла его от волнения вырывается только пискливый храп.

— Фидуц, ты догадываешься, зачем тебя сюда позвали?

— Нет, — с простодушным видом отвечает Фидуц, — но если скажете, я догадаюсь.

Опять воцаряется длительное молчание.

— Когда нужно будет, тебе скажут!.. — Пэнэшел многозначительно стучит пальцем по краю стола. — Но имей в виду: за признание — полнаказания. Повинную голову меч не сечет, так-то!

— Вроде я не воровал, не пил, не дрался…

Фидуц делает удивленное лицо, хотя, похоже, он давно догадывается, о чем идет речь.

Пэнэшел, по крайней мере, в этом убежден.

Он поворачивается к председателю, призывая его в очевидцы:

— Святая невинность!.. А скажи-ка, Фидуц, что у тебя с моей женой? Ну! Мы тебя слушаем, и очень внимательно.

На сей раз Фидуц потрясен, и, кажется, непритворно:

— С твоей женой?

— С моей женой! — Пэнэшел снова стучит пальцем по столу: подожди, мол, еще и не то услышишь.

Фидуц с видом полнейшей искренности:

— Что у меня может быть с твоей женой? Ничего!

Председатель находит своевременным вмешаться:

— Ты, Фидуц, если виноват, признавайся сразу, не тяни кота за хвост — тебе же хуже. Расскажи, как у вас это черное дело сладилось, кто кого искал — ты ее или она тебя. Дело-то нешуточное — аморальный факт налицо…

Пэнэшел вскакивает:

— Она?! Да она в жизни на чужих мужчин не смотрела! Он, он ее испортил, так-то!

Ах, вот вы про что, написано на лице Фидуца. Он тоже усаживается с легкой усмешкой: что ж, мол, я не против с вами посмеяться…

Пэнэшелу такие усмешки — нож острый. Он бросается к председателю:

— Пишите! Все пишите! Пишите, что он издевается над нами! Вы ему вопрос — а он хиханьки строит! Семья рушится — а ему хоть бы хны!

Пэнэшел стискивает руки за спиной и начинает расхаживать по кабинету, словно меряя его длинными ногами.

— Мы ждем!

Фидуц долго смотрит на председателя и вдруг становится серьезным:

— Пишите: ни в каких отношениях с его женой я не состоял и не состою!

— Ха! Так-таки ни в каких? — саркастически бросает Пэнэшел и едва не расшибается об стул.

— Ни в каких.

— Может, ты еще скажешь, что она ни разу не была у тебя? — Пэнэшел пронзает Фидуца испепеляющим взглядом.

— Почему же… была.

Пэнэшел подпрыгивает чуть ли не до потолка:

— А! Так-то! Пишите, товарищ председатель! Ответчик признался! Значит, была?

— Была.

— А зачем была? Кто ее заставил прийти? Может, скажешь, что сама пришла и попросила…

Председатель кашляет в кулак:

— Пэнэшел, я бы попросил выбирать выражения… Не забывай, где ты находишься. Если каждый будет себе позволять… мог бы и другие слова найти.

— Ах, да оставьте меня в покое! Я знаю, что говорю!.. Умел напаскудить — пусть умеет и ответ держать! — Пэнэшел чуть не плачет. — Говори, Фидуц! Говори все как на духу! Чем ты прельстил ее, поганец? Жениться небось обещал? Жениться и увезти туда, где шабашничаешь, — на Алтай или еще куда-то?! И она тебе, шкоде, поверила! Поверила… А мне теперь жизни нет: всю ночь спим врозь, спиной друг к другу, как чужие. Она думает, что я ничего не знаю, а я… я… Слышишь, пакостник, выкладывай все, а то я… не знаю, что сделаю! Говори!

Председатель останавливает всхлипывания Пэнэшела и всерьез берется за «ответчика»:

— Видишь, Фидуц, нечего было прикидываться… все равно придется отвечать. Разрушил семью, так? Ячейку общества! А за это знаешь что полагается?

— Никаких ячеек я не разрушал, и пусть Пэнэшел ко мне не пристает. А что касается его жены, то это правда… была она у меня.

Пэнэшел горестно качает головой:

— А ты и обрадовался, что пришла к тебе глупая женщина…

Фидуц откидывается на спинку стула, вытягивает ноги.

— Еще что скажешь?

— Обрадовался, когда узнал, что она… что я… уже не тот, каким был раньше. Ну давай смейся, теперь можно, раз я сам тебе говорю!

— А кто тебя за язык тянул? Твое личное дело.

Пэнэшел утирает слезы. Он чувствует, как волной поднимается в нем темная ярость.

— Тогда я тебе еще кое-что скажу: ты у меня сядешь! И будешь долго сидеть! Я заставлю тебя признаться, что не она к тебе, а ты к ней пришел и силой, силой… Она-то молчит, но это понятно: женщина… боится… А ты… ты мне признаешься! И запомни: ты пропал! Так-то! И предупреждаю: у меня есть свидетель… Ты видел у входа Иона Рамэ?

Председатель несколько озадачен размахом, который принимает следствие:

— Ион Рамэ тоже здесь?

— Здесь! Я его привел!

— Ну и что? — Фидуц не вполне понимает, чего от него хотят.

— А ничего! Он свидетель, так-то! Он видел, как ты крутился вокруг моего дома… как свистел… как моя жена выходила к тебе и вы подолгу говорили, а потом… Меня тогда не было, ездил на мельницу… Но знай: если б я тебя, свистуна, поймал у своей калитки, живым бы ты не ушел! Я б тебя вилами… вилами! Говори! Я знаю все, но хочу слышать из твоих поганых уст! Ну, звать свидетеля или не надо?.. Что молчишь? Не хочешь по-хорошему? Значит, зовем!

Фидуц колеблется, потом машет рукой:

— Не надо…

— Признаёшь?

— Признаю.

Пэнэшел — председателю:

— Что я вам говорил! А вы не верили… Пожалуйста, он все признаёт. Пишите… — И снова поворачивается к Фидуцу:

— Свистел?

— Свистел.

— Говорил с моей женой у ограды?

— Говорил.

— Потом… вошел в дом?

— Вошел…

— На что же ты надеялся, человече, что бога не побоялся? Как мог издеваться надо мной?.. Или рассчитывал, что останешься безнаказанным, что я ничего не узнаю?.. Ион, Ион! Иди сюда, я хочу, чтобы ты тоже все слышал.

Ион Рамэ нерешительно входит в кабинет. Ему как-то не по себе.

Пэнэшел, торжествующе:

— Он в моих руках, Ион!.. Повтори, Фидуц, ты признаёшь все, о чем до сих пор говорилось, или нет?

— Все признаю.

— И признаёшь, что встречался с моей женой не только у меня в доме, но и у себя?

— Было такое.

Пэнэшел в упор смотрит на врага и, заскрежетав зубами, обращается к председателю:

— Товарищ председатель! Я передумал! Беру свои слова обратно. Я говорил, что, может быть, прощу его, если признается… Нет! Не могу! Сердце горит! Даже если он мне ноги целовать будет! В суд, только в суд! Пусть закон скажет свое слово! Все, Фидуц, считай, что ты уже за решеткой!

Председатель, который рассчитывал на другой исход дела:

— Знаешь, Пэнэшел, я не уверен, что есть такая статья…

— Ничего! Нет такой — найдем другую! Вы спрашивали про вещественные доказательства… Так вот, с тех пор как он морочит голову моей жене, из дома стали пропадать кое-какие вещи. Как вы думаете, чья это работа? Его, только его! На дорогу запасы готовят… Ты, Фидуц, с ума ее свел, наобещал золотые горы. Ладно, теперь за все ответишь!.. Что ты на меня так смотришь? Хочешь еще что-нибудь сказать? — Пэнэшел опускается на стул.

Фидуц, похоже, рассердился не на шутку. Но виду не показывает. Говорит спокойно, отчетливо, так, чтобы все слышали:

— Пэнэшел, поцелуй ты меня… — и договаривает куда.

У председателя волосы встают дыбом:

— Фидуц, ты того… не забывайся… а то ведь я и тебя…

Но Фидуц не дает ему договорить:

— Хватит! Что я сделал? Пусть ваш Пэнэшел заткнет пасть! Я ему не сын и не зять… Как дам раза́!..

Потрясенный Пэнэшел обводит присутствующих красноречивым взглядом: дескать, все слышали? И — бросается в атаку:

— Пишите, товарищ председатель! И эти слова тоже занесите в протокол! Без сокращений! Вы слышали — он мне угрожал! У меня свидетель! Ион, скажи, ведь я не ослышался?! Пишите, товарищ председатель! Это ему тоже зачтется!..

Фидуц с нескрываемым презрением:

— Дела идут — контора пишет! Да хоть сорок свидетелей приведи, а все равно ты меня поцелуешь… — и он опять внятно договаривает куда.

Председатель хлопает ладонью по столу:

— Фидуц, я тебя лишаю слова!

— А чего он меня пугает, пугало?! В гробу я видел таких судей!

— Если все подтвердится, плохо твое дело, это я тебе говорю как должностное лицо. Вещи у человека пропали — будешь отвечать…

Пэнэшел:

— Ковер! Две дорожки! Я уже не говорю о деньгах, о…

Фидуц смеется ему в лицо:

— А хочешь, Пэнэшел, знать правду?

— Что ты еще можешь мне сказать? И так все ясно… Или… — от ужаса Пэнэшел начинает заикаться, — вы меня у-у-убить хотели?

Фидуц отмахивается, как от мухи.

— Еще раз спрашиваю: ты хочешь знать правду? — Он поворачивается к председателю: — А вы — хотите? Если уж на то пошло, я скажу… Ну, хочешь, Пэнэшел, или нет?

Дело, кажется, принимает новый оборот.

— Слышишь, Пэнэшел! — председатель хлопает оскорбленного мужа по плечу. — Фидуц спрашивает, хочешь ли ты знать правду.

— Да какую еще правду? Он во всем признался. Вы внесли в протокол. Что еще?

— Действительно, Фидуц, по существу все ясно. А если ты хочешь рассказать нам подробности, то они, наверно, не для протокола. Или… удалить свидетеля?

— Мне он не мешает. В последний раз спрашиваю, Пэнэшел! Ты только скажи — да или нет, а уж я тебя огорошу!

— Давай ври… — Пэнэшела ничто больше не может поразить. — Послушаем, как ты будешь изворачиваться.

Фидуц смотрит на него, на председателя, на Иона Рамэ:

— Я был у твоей дочери!

Пэнэшел встает, садится, снова встает.

— Ложь! Гнусная клевета, товарищ председатель! Моя дочь — еще ребенок. Она только в этом году кончила десять классов!.. Товарищ председатель, он дополнительно оскорбляет! Запишите! Ион, ты свидетель!..

— Нет, Пэнэшел, это правда. Ты спрашивал: свистел ли я у твоих окон? Да, свистел. Ты хотел знать: входил ли я в твой дом? Да, входил. Я входил, потому что твоя жена, услышав мой свист, всякий раз говорила мне, что дочки нет дома, но я могу ее подождать!.. Да, я знаю, что я намного старше твоей девчонки, но потому-то мне до поры и не хотелось, чтобы ты пронюхал о наших встречах. Мы встречались тайно! И твоя жена помогала нам в этом.

Пэнэшел, затыкая уши:

— Брехня, товарищ председатель! Чистой воды брехня! Я его знаю, он жулик, он шабашник. Ему бы только опозорить честных людей! Тюрьма по нем плачет!

— Никого я, Пэнэшел, до сего дня не позорил. А вот ты на меня зря клепаешь…

Пэнэшел в озарении:

— Стоп! Ион, ты видел, как моя жена входила в его дом?

— Видел…

— Когда? Как? Расскажи.

— Два или три раза видел. В последний раз недавно… в прошлом месяце. Я как раз до кума собрался, вдруг вижу — она шасть к нему в дверь. Я стою и думаю: зачем бы жене Пэнэшела приходить к Фидуцу? Сперва даже решил, что почудилось. Дай, думаю, постою погляжу. И постоял. Это была она, твоя жена, Пэнэшел. Она вошла к Фидуцу и вышла от Фидуца. Полчаса была, не больше. Но вышла красная как рак. Знаешь, если его в кипятке подержать…

— Стоп! Без подробностей! — останавливает его Пэнэшел и поворачивается к Фидуцу: — Ну, что теперь придумаешь? Ты сам признавался, а теперь и свидетель подтвердил! Ты знаешь, что такое свидетель?

Фидуц, кажется, с удовольствием дал бы волю рукам. Но сдерживается:

— Нечего придумывать, а правду могу тебе, Пэнэшел, открыть, если, конечно, желаешь. То есть больше правды, чем ты знаешь.

— Ты сказал все.

— Нет, кое-что приберег.

— Ну давай! Жду… ждем!

— Что ж, я скажу, хоть и не собирался. Тут и так много лишнего говорилось. Жаль мне тебя, Пэнэшел.

— Себя жалеть не пришлось бы! Говори!

— Да, твоя жена несколько раз была у меня. А знаешь зачем? Хотела навесить на меня твою дочку… беременную!

Пэнэшел хватается за край стола.

Фидуц продолжает:

— Даже слепому видно, что она беременна, и только ты ничего не замечаешь, так-то! Вот о чем тебе нужно печалиться, Пэнэшел. Ты говорил про ковер, про деньги. Так твоя жена сама принесла мне все это. Она надеялась, что я женюсь. Так вот знай же, что этого не будет, хотя девчонка мне нравится.

— Подлец ты, ох подлец!

— Нет, я не подлец, а просто чужой грех покрывать не желаю! И чужого ребенка воспитывать — тоже! Я хотел на ней жениться, но она мне строила глазки, а сама гуляла с другим. Вот и нагуляла!

— С кем?!

— А ты ее спроси! Ты отец, тебе она скажет. Мне не говорит: молчит и плачет… Ну, пока!

Пэнэшел своим глазам не верит: Фидуц ушел, да еще дверью хлопнул. Из рук, можно сказать, ушел!

Ион Рамэ поглядывает то на дверь, то на Пэнэшела, то на председателя. И тоже уходит. Тихо-тихо, стараясь не скрипнуть.

Ушел бы и председатель, да некуда. Он растерянно смотрит в протокол и не находит ничего лучшего, как спросить:

— Ну, Пэнэшел, что прикажешь делать с этими бумажками? Будем вести дознание дальше или остановимся?

— Остановимся… — шепчет Пэнэшел помертвелыми губами. — Товарищ председатель, на коленях прошу, не говорите никому. Считайте, что я у вас не был, что разговор не состоялся. Умоляю!

— Ладно, Пэнэшел… А с дочкой ты уж сам разберись. Но если что — примем меры!

— Нет! Никаких мер, товарищ председатель! — Пэнэшел хватает его за руку. — У меня ни к кому никаких претензий! Все! Я ушел! Меня нет!

Пэнэшел сходит с крыльца, оглядывается на сельсовет и вдруг пускается бегом.

Председатель утирает вспотевший лоб, качает головой и принимается за прерванную работу.

Прошло полчаса. Пэнэшел снова входит в кабинет и тяжело опускается на стул, вконец убитый, уничтоженный.

— Ну, что еще? — хмурится председатель. — Призналась девчонка…

— У тебя, я вижу, кто хочешь признается… Давай говори, кого теперь на ковер вызывать?

— Я извиняюсь… но ваш младший сын…

— Думитраш?! — Теперь настала очередь председателя хвататься за голову. — Так вот почему он все пристает, чтобы я его в город отправил!.. Знаешь что, Пэнэшел: иди домой и готовься к свадьбе, а то мы так бог знает до кого дойдем… А Думитрашу я такой город пропишу — своих не узнает!..

ДЕРЕВО НАШЕЙ ЖИЗНИ

Повесть

1

По селу носят фотографию брата. Вчера он умер. Ночью его фотографию привезли в село. Завтра привезут самого.

— Знаете его?

Фотографию носит девочка. Чья она, неизвестно. Неизвестно и то, кто доставил в село этот снимок. Но она носит его с утра, от ворот к воротам.

Она уже была у ворот Кукутэ, теперь остановилась у ворот Цангэ. У Кукутэ никого дома не было, а у Цангэ, как всегда, вдова с детьми. Дети играют где-то за домом, а сама вдова испуганно спешит к воротам. Уже издали начинает плакать. Слезы так и льются по ее щекам. Она их не утирает — привыкла.

— Чьих же он был, этот красавец?

— Таких-то, — спокойно отвечает девочка.

— Ион?

— Нет, — девочка качает головой.

— Андрей?

— Нет.

— Младший, что ли? Уж не помню, как его зовут…

— Нет.

— Господи! — вдова начинает рыдать в голос. Она рыдает и зовет детей: — Идите сюда, милые, ничего не вижу, совсем ослепла…

Дети приближаются неохотно, робея. Две девочки и мальчуган. Им лет по десять — двенадцать, ему — примерно семь. Все трое смотрят на фотографию и молчат.

— Что же вы, милые? Знаете его?

Они молчат. Слишком малы, чтобы знать моего брата.

— Ничего не поделаешь, — вздыхает вдова, продолжая лить слезы. — Не знаем. Вроде всех помню, а этого не узнаю… Чьих он, говоришь, был?

— Таких-то, — повторяет девочка.

— Ох, и как же теперь его мама!..

— Не забывайте его, — говорит девочка и идет с фотографией дальше.

— Не забудем, милая, не забудем, — плачет вдова, прижимая к себе детей. — Ни я не забуду, ни детки мои, сколько им жить отпущено… Пусть почивает в мире!..

Девочка останавливается у ворот Бакю. У Бакю свое горе. Месяц назад погиб его сын. Единственный. Перевернулся на тракторе. Поехал, говорят, на мельницу за мукой. Загрузил в прицеп сколько-то мешков, а потом, когда уже один только мешок и оставалось бросить сверху, он вдруг прыг в кабину да как рванет с места.

Люди — в крик:

— Сырги, еще мешок остался.

— Пускай!

— Да это же Шыпушора, земляка нашего!

— Хоть бы и Шыпушора… почему не завязал?

— Сейчас завяжем… Да постой, у него же дети!

Но Сырги не стал ждать. Газанул и покатил. Люди даже сесть не успели. Так и слонялись по райцентру, дожидаясь автобуса. Сердиться они и не думали. А когда приехали в село, узнали о несчастье. Где-то на повороте вздумал удалец обогнать грузовик — и обогнал-таки, но тут же и перевернулся. Трактор пошел кувыркаться через кабину, и, говорят, парень жутко кричал и лишь на четвертом кувырке замолк — раздавило. И теперь у Бакю горе. Даже двойное. Через неделю после похорон сына попала в больницу жена Бакю. Она при смерти. Тому, что произошло, трудно поверить. Миновала, значит, неделя, как закопали парня, и бедные родители уже начали свыкаться с одиночеством: что ушло, того не вернешь, и тут случилось женщине заглянуть зачем-то в сарай. Заглянула — и едва богу душу не отдала. Перед ней стоял ее сын, как есть живой, одетый в то, в чем его хоронили: черный костюм, черные туфли; волосы на голове приглажены. Только стоял он спиной к матери и что-то такое делал, склонясь над одним из четырех мешков муки, которые они держали открытыми, чтобы мука не затлела. Увидев сына, мама, как сказано, чуть не умерла, но овладела собой и голосом самой безмятежной на свете матери спросила:

— Сырги, это ты?

— Я, — будто бы ответил он, но лицом к ней не повернулся.

— Что ж ты там делаешь, Сырги?

— Мешок завязываю.

— А зачем ты его завязываешь, сынок?

— В прицеп погрузить.

— А в прицеп-то зачем же?

— Отвезу Шыпушору, мама.

— Да какому Шыпушору, кровиночка моя?! — сорвалась наконец несчастная женщина и закричала так, что в один миг половина села сбежалась к ее воротам. — Бакю! Сырги!..

Когда в двери сарая влетел ее муж с искаженным от ужаса лицом, он, конечно, не застал там никого, кроме жены. Она ничком лежала на земле и что-то неразборчиво бормотала… Так и отвезли ее в больницу. И все же есть в этой истории что-то, что заставляет задуматься. Рассказывают, что, вернувшись из района, Бакю тотчас кинулся в сарай, и каково же было его удивление, когда он увидел, что один из мешков завязан. По крайней мере, так говорят, а как было на самом деле, никто не знает. Словом, Бакю сейчас невесело.

— Знаете его? — девочка поднимает фотографию над оградой.

Бакю оставляет работу — он окучивал картошку в огороде, — оставляет работу, подходит к воротам, снимает шляпу, целует фотографию, надевает шляпу и возвращается на огород. Прежде чем поднять с земли тяпку, он вытирает глаза.

У Окянэ девочка с фотографией не находит ни души. Все в поле. Она перелезает через ограду, поднимается на веранду, держит снимок перед одним окном, перед другим, прижимает его к стеклам, не пропуская ни одного окна, потом снова выбирается на дорогу и идет к следующему двору.

У ворот Сырбу ее ждут три женщины: Сырбоайка-бабушка, Сырбоайка — жена Сырбу, и Сырбоайка-невестка. Девочка идет к ним, а они тихо разговаривают между собой. Говорят про моего брата Володю.

— Так чьих, говорите, помер? — спрашивает в который раз Сырбоайка-бабушка.

— Ох, мама, вам же сказано, — торопливо отвечает Сырбоайка — жена Сырбу. — Таких-то… и говорите тише: она подходит.

— Да… а он, бедный, уже не подойдет… — старуха поудобнее устраивается на приворотном камне.

— Он-то не подойдет, но вот несут его фотографию, а это все равно как если б он сам подошел.

Сырбоайка-невестка, похоже, знает кое-что о том, как именно умер мой брат Володя. Пока ее свекровь увещевает старуху, она снова повторяет то, что говорила сегодня, может быть, уже сто раз и свекрови, и старухе, и соседкам у колодца, и знакомым в магазине, и свекру, и еще раз свекрови, и опять старухе:

— Он умер на бегу, на улице. Бежал куда-то, не знаю куда, и вдруг остановился да как вскрикнет: «Андрей, Ион, Николай, Александр — умираю!» Упал и умер.

— А разве Александр тоже в Кишиневе?

— Они все в Кишиневе. Здесь только старики — отец и мать.

— Тех я не очень знала — давно уехали. А вот его, Володю, как сейчас помню.

— Ну да, он часто приезжал. И все бегом, все бегом. То дрова привезет им, то уголь…

— Ох, и как же теперь его мама? Бедная, бедная…

— Помогать-то ей и другие помогут…

— Помогут, только ведь без Володи уже не то. Володя — он и был Володя… Когда, говоришь, умер?..

— Когда, говоришь, умер? — повторяет вопрос старуха, но ответ расслышать не успевает, потому что снова вмешивается средняя Сырбоайка:

— Ох, мама, сколько раз вам говорить!.. И тише, ради бога… — Она первая заговаривает с девочкой, которая носит фотографию по селу. — Что, детка, что случилось? — Спрашивает довольно спокойно, хотя при взгляде на снимок лицо ее выражает растерянность и испуг.

— Знаете его?

— Как же не знать, детка, как же не знать! — мигом отзывается средняя Сырбоайка.

— Как же не знать! — повторяет младшая.

— А теперь-то никто его знать не будет, — гнет свое старуха.

— Ох, мама, — вскидывается средняя, — вы уж сморозите!.. Лучше бы, прости господи, вы сами глаза закрыли — восемьдесят лет как-никак.

— Не надо, — вмешивается младшая, — стыдно сейчас ссориться! — У нее увлажняются глаза. Она неотрывно глядит на фотографию и прикрывает рот уголком платка. — На бегу умер, — говорит она, — на улице. Бежал не знаю куда и вдруг как закинет голову, как закричит: «Андрей, Ион, Николай, Александр — умираю!»

— А они разве не с ним были? — в десятый раз спрашивает средняя.

— Нет, конечно. Он был на улице один и вдруг… Умер, бедный, так и не повидав их…

— Говорите, — просит девочка и поднимает фотографию чуть выше, чтобы она была хорошо видна.

— Да что ж мы скажем? — вздыхает средняя Сырбоайка. — Что мы можем сказать? Никакого зла он нам не сделал. Встретишь, бывало: здрасте — здрасте. Говорят, в последний раз он был здесь месяц назад.

— Полгода назад все вместе приезжали, — сообщает младшая, хотя и эта новость давно стара.

— Вот не знала! — охает средняя. — И как же, наверно, их мама радовалась! Все вместе, это ж подумать…

— Ничего, теперь опять все вместе приедут, — снова встревает старуха, — только один уже мертвый…

— Ох, мама, лучше б вы вместо него умерли…

Девочка с фотографией идет дальше, а Сырбоайки все еще ссорятся: средняя, жена Сырбу, кажется, всерьез разозлилась на старуху:

— И не надоест вам протирать этот камень? Глупости только болтаете… Когда вы наконец вытащите ведро из колодца?

— У тебя одно ведро в голове, а совести — ни капли, — бормочет старуха, подслеповато глядя вслед девочке. — Люди-то не так себя ведут…

— Вот именно! Каждый должен знать свое дело. А вы с этим ведром еще год будете возиться!

— Ничего, я помогу, — вступается за старуху младшая, но ее заступничество еще больше бесит свекровь:

— Ты поможешь, как же! Лучше бы с побелкой заканчивала. Видишь, где солнце? Вот придет муж, опять скулить будешь, что он тебя зря колотит… Иди работай!..

2

По селу носят фотографию брата. Вчера он умер. Ночью его фотографию привезли в село. Завтра привезут самого. А мама еще ничего не знает. Заговариваем об одном, хватаемся за другое, болтаем скрепя сердце о пустяках, а что делать — не ведаем. Наш брат Володя мертв. Он умер вчера. В два часа ночи мы примчались в село, сейчас уже восемь, а мы все еще не решаемся сказать маме правду. Ночью, в машине, было как-то легче, казалось, что и слова найдутся — рассказать о постигшем маму несчастье. Маму? Всех нас. Хотя, если вспомнить дорогу…

— Как она вынесет? — без конца спрашивает Андрей. — Она так постарела! Отцу все же легче: он мужчина, он был на фронте, а мама…

— Мама… — Ион, легко поведя рулем, обходит какой-то «Москвич», и снова перед нами расстилается пустынное шоссе. Он гонит. Мы торопимся, но каждый из нас понимает,-что он слишком гонит.

Я бы сказал ему, чтобы чуть сбавил скорость, но что-то мешает мне. Комок, стоящий в горле. Может, Андрей… но Андрей тоже молчит. Я жду, что кто-нибудь из них заплачет, тогда и я дам волю слезам. Комок в горле не дает мне дышать. Ни один из нас до сих пор не плакал. Только моя жена разревелась, когда прибежал Андрей с ужасной вестью. Я ожидал чего угодно, только не этого, и, кажется, до сих пор не вполне отдаю себе отчет в том, что произошло. Я знаю, что буду плакать, но потом, потом. В сущности, я и сейчас уже плачу.

— Как мама вынесет? — вздыхает Андрей на переднем сиденье.

Как все мы вынесем? Всю жизнь нас было пятеро, а теперь сколько?

Там, в машине, спокойнее всех выглядел Ион. Он даже рассказал несколько анекдотов. В какой-то миг я почувствовал, что ненавижу его. Хотел прикрикнуть, чтобы замолчал, но его очки, когда он оглядывался, отбрасывали на заднее сиденье странный влажный отблеск, и я вдруг понял, что ему тоже тяжело, может быть, тяжелее, чем нам, но он пытается шутить, чтобы развлечь нас… Старший среди братьев Андрей, но Ион, сколько я его помню, всегда был самым сильным и трезвым. Он шутит, сказал я себе, чтобы мы не так страдали, и больше всех, наверное, жалеет меня: ведь я в машине самый младший. Но мне не становится легче, я задыхаюсь, я готов выброситься из машины. Вот так же, говорю я себе, однажды умру и я, и они, мои братья, так же поедут на машине в село, хладнокровно рассказывая друг другу анекдоты.

Словно услышав мои мысли, Ион оглядывается:

— Как ты, Колян?

От этого вопроса мне делается вдруг необыкновенно легко. Я чувствую, что безумно люблю и брата Иона, и брата Андрея, и брата Александра, и всю нашу родню, даже все человечество, и если бы кто-нибудь сейчас попросил у меня мою жизнь, я отдал бы ее не задумываясь.

Откидываюсь на сиденье и плачу, плачу. Слова Иона и Андрея доходят до меня словно с того света. Я оплакиваю кончину нашего брата Володи, и никто не может помешать мне. Да никто и не мешает. Но вот железная рука, сжимавшая мое горло, слабеет, и я невольно начинаю снова прислушиваться к тихому разговору братьев.

— Похороним там, где укажет мама…

— Нет, Андрей! — я вскакиваю и трясу братьев за плечи. — Нет, вы слышите?! Дома похороним, в селе!

— А я что говорю? — Андрей оборачивается и делает такое движение, точно хочет погладить меня по голове. — Как мама скажет, так и сделаем. Скажет — в городе, значит, в городе. Скажет…

— Нет! — опять кричу я. — Мама скажет — в селе. Я уверен. Мама захочет, чтобы он был рядом с ней, там, где все мы родились, там, где… — Я снова бросаюсь на сиденье, И слезы текут из моих глаз еще сильнее, чем прежде. Но если бы братья сейчас оглянулись на меня, я бы не стал стыдиться. Выходит, думаю я, мы едем в село, чтобы услышать волю мамы. Как она скажет, так и будет… Володька, что ж ты натворил, Володенька?!

— Я тоже считаю, что мама захочет похоронить его в селе, — звучит словно из-за стены ровный голос Иона, и я благодарен ему за эти слова.

Успокаиваюсь и возвращаюсь мыслью к братьям. Они передо мной. В машине нас трое. Отсутствует четвертый, Александр.

— А Александр знает? Сестры знают? — еще и еще раз проверяет Ион.

Первым о смерти Володи узнал старший брат, Андрей. Он бросился ко мне. Чем я тогда занимался? Услышал звонок, резкий, длинный, настойчивый, потом голос жены — она открыла дверь:

— Андрей?

И сразу, испуганно:

— Что с тобой? Что случилось?

— Даже не знаю, как сказать, — ответил он. Голос у него был странный, севший.

Я бросил книгу, которую читал, и поспешил в прихожую.

— Володя умер, — сказал Андрей, глядя как-то неуверенно, словно надеялся, что я тут же опровергну его.

В ту минуту оба мы, кажется, испытывали одно чувство: всем нам, живущим в Кишиневе, четырем братьям и двум сестрам, надо как можно скорей собраться вместе. Брату Иону, брату Александру, сестре Вере, сестре Марии, Андрею и мне.

— Но я не знаю, где живет Александр! — внезапно сообразил я.

— Как не знаешь?!

— Так. Я ни разу у него не был…

Нас вывел из оцепенения голос моей жены:

— Ну что вы уставились друг на друга? Не вздумайте ссориться. Бегите к Иону, у него машина, а я скажу сыну, чтобы известил остальных. Поезжайте сразу к родителям… Бедные старики!..

Дальше уже ничего не помню. Андрей привел меня к Иону, сели, поехали…

— Александр и сестры уже, наверно, в селе, — говорю я.

— Не может быть, — Ион нажимает на газ. — Мы должны быть первыми!

— Да, мы должны быть первыми, — повторяет Андрей.

— Теперь главное, чтобы мы были первыми, — говорит Ион, и стрелку спидометра бросает вправо. Но Ион тут же сбрасывает скорость, подает ближе к обочине, и мы медленно едем вперед. Ни Андрей, ни я не смеем сказать ему, чтобы ехал быстрее.

И все же мы прибыли первыми, в два часа ночи. Село крепко спало. Ион поставил машину неподалеку от дома, у соседской ограды. Он погасил фары, но мы остались в машине. Было темно. Никто не хотел выходить… И вот мы сидим за столом вокруг нашей мамы и переглядываемся, и не знаем, что делать. Настало утро, по селу носят фотографию брата, а мама еще ничего не знает. Она радуется, ставит на стол все новые блюда, уговаривает нас есть досыта, рассказывает, что отец слышит все хуже и хуже, скоро совсем оглохнет, видите, спит и не чает, какая радость его ждет.

— Вставай, мэй! — кричит мама и, выйдя на веранду, пытается растолкать отца.

Она пытается растолкать отца, а сама все просит нас съесть еще что-нибудь, только нам кусок в рот не лезет. Мы заговариваем об одном, невпопад перескакиваем на другое и украдкой переглядываемся. Брат Ион сидит прямо перед мамой, брат Андрей справа, а я — левее, так что маме не очень складно смотреть на меня. Мы заговариваем об одном, перескакиваем на другое, теряем нить беседы, судорожно ловим ее, снова теряем, цепляемся за новую… Солнце поднимается над селом, оно уже высоко, мы опять переглядываемся. Может быть, ты начнешь, Ион? Может быть, ты, Андрей? В глазах Иона — тот же вопрос: может быть, ты, Николай?! А может быть, все-таки Андрей? Нет, и в глазах Андрея, самого старшего, написано то же: может быть, ты, Ион? Может быть, ты, Николай?!

Ночью мы несколько раз выходили из дома — то Ион со мной, то Андрей с Ионом, то я с Андреем.

— Подождем, пока рассветет, — договорились они, и Андрей передал мне это решение. — Она слишком стара, ночью организм может не выдержать. Сердце, понимаешь?..

— Авось и остальные к утру доберутся, — договорились мы с Андреем, и Андрей передал наше решение Иону.

— К тому же, — сказал Ион, — у меня устали глаза, я не могу сейчас вести машину обратно. Подождем до утра.

Между тем фотография брата пустилась в путешествие по селу. То ли какой-нибудь односельчанин привез ее из города следом за нами, а возможно и до нас, то ли она здесь нашлась у кого-то… Так или иначе, фотографию Володи носят в эти минуты от ворот к воротам, из дома в дом.

— Кто ж это умер? — удивляется мама, заслышав вдали крики и плач.

Переглядываемся.

— Откуда нам знать, мама…

— И то верно, откуда вам знать, вы в Кишиневе живете… А теперь дальше завыли, слышите?

— Слышим, — отвечаем мы и опять переглядываемся: может быть, ты начнешь, Ион? Может быть, ты, Андрей? Может быть, ты, Николай?!

— Вот и отец встал, — радуется мама и бежит на веранду собирать постель.

Отец проснулся, увидел нас и входит в комнату, небритый, широко улыбаясь щербатым ртом. Я не выдерживаю:

— Мама, Володька умер!..

3

По селу носят фотографию брата. Вчера он умер. Ночью его фотографию привезли в село. Завтра привезут самого.

Сейчас фотография у ворот Фелиоарэ.

— Знаете его?

О смерти нашего брата наслышано уже все село. Девочке с фотографией еще предстоит, однако, долгий путь. Она должна подойти ко всем воротам, чтобы каждый мог оплакать Володю или проклясть его. Те, кому он не причинил зла, прольют о нем слезу. Те, с кем он успел столкнуться на земле, — помянут лихом.

— Говорите, — просит девочка, поднимая снимок.

— Будь он жив, я б уж нашел что сказать.

— Скажите сейчас…

— Это к чему же?

— Таков обычай — каждый должен высказать то, что у него на душе. Теперь ваша очередь.

Мы никогда не узнаем, что мог бы сказать Фелиоарэ нашему брату. Фелиоарэ живет на противоположном конце села, и я не могу припомнить, чтобы у Володи были с ним или его женой нелады. Но если человек говорит, что, будь покойник жив, он нашел бы что сказать ему, значит так и есть.

Фелиоарэ появились в нашем селе давно, они приехали с юга республики, а чужаков у нас принимают не слишком приветливо. Парней наши парни обычно берут в тычки, чтобы, как говорится, выбить из них дурь. Девушек долго обходят — не приглашают на хору, а иные озорники, бывает, и дегтем ворота вымажут. Но в конце концов наши же на них и женятся. Чем, спрашиваю я себя, мой брат мог досадить семейству Фелиоарэ? Они бездетны, приехали вдвоем, муж и жена, когда-то, много лет назад, поздней осенью. Жили первое время в какой-то халупе на краю села, потом построились… Нет, если уж Фелиоарэ считает, что нашел бы что сказать моему брату, так пусть говорит.

— Я бы сказал ему, чтобы жил сто лет!.. — внезапно выпаливает Фелиоарэ.

— Тогда я пойду дальше, — кивает девочка и медленно уходит прочь.

Все же он что-то другое хотел сказать. Но эти слова уже никогда не прозвучат.

У ворот Депешу девочке с фотографией приходится ждать долго. Семь невесток Депешу ссорятся. Ссора началась три дня назад и никак не кончится. Что-то там такое случилось, завязалось в узел, а развязать некому. Говорят, если бы дать слово младшей невестке, дело бы скоро кончилось, но она-то и ни гугу. Хлопочет по дому, возится в огороде, а остальные ходят за ней по пятам и грызут, грызут ее, но она словно не замечает — работает, опустив глаза.

— Что он тебе сказал? — донимает младшую старшая. — Говори, паскуда! Все равно, пока не расколешься, не отстанем! — и она злобно дергает ее за волосы.

— Ай!

— Больно? Нам тоже. Говори!

— Было бы что — я бы сказала…

— Мы и сами все знаем, но хотим от тебя услышать… шалава!

Три дня назад дождь лил как из ведра. Лил днем, лил ночью, а к утру вроде попритихло, и тут в ворота Депешу постучали.

— Кто там? — старый Депешу завозился на печи.

— Хороший человек! — донеслось из-за ворот.

— Откройте, — приказал дед и, пока еще не рассвело окончательно, снова уснул.

В доме Депешу трудятся только невестки. Они ложатся и встают с курами. Семь их мужей спят отдельно в одной большой комнате, как спали в детстве. Невестки спят в другой большой комнате, тоже вместе. Редко меняется этот порядок, раз, от силы два раза в месяц, когда, скажем, один из мужиков вспоминает, что женат, и, встав среди ночи, пробирается в соседнюю комнату, нащупывает в темноте спящую жену и делает ей знак подняться. Она встает без единого слова, и оба выходят во двор и устраиваются на огромной кровати, стоящей под деревьями за домом. Вот и все. В остальные ночи женщины спят. Мужчины тоже. Но тогда, дождливой зарей, услышав голос свекра, все невестки проснулись разом. Вскочили, шатаясь спросонок, натянули робы, и сегодня уже никто не помнит, которая из них открыла ворота гостю. Но это, говорят они теперь, не имеет значения. Было приказано — открыли. Точнее — открыла одна и оказалась лицом к лицу с мужчиной, вымокшим с головы до ног. Он был весь мокрый, точно вышел прямо из реки, дрожал всем телом, с трудом ворочал языком и насилу объяснил, что заблудился в окрестных холмах и просит позволения согреться. Мужчины в доме, как уже сказано, дрыхли без задних ног, захрапел и старик свекор, и женщинам ничего не оставалось, как самим позаботиться о незнакомце.

— Что там еще? — в темные сени выглянул один из мужей.

— Тсс… странник явился, — ответила одна невестка, сейчас уже забылось какая.

— Накормите… — последовал новый приказ, и, шумно зевнув, спрашивавший снова скрылся в комнате. Было не так светло, как показалось сначала, просто дождь перестал и ветер разогнал тучи.

Итак, невестки занялись гостем, для начала пригласив его в дом.

— Если бы мне дали чем-нибудь укрыться… хоть мешком… — простучал зубами пришелец.

— Найдем, входи, — сказали женщины, ввели его в свою комнату и зажгли свет.

Гость оказался высоким, статным парнем, только небритым.

— Глазам больно, — пожаловался он, заслоняясь рукой от лампы, что заставило одну из женщин снова погасить свет.

— Надо ему дать переодеться, — решили они, и каждая кинулась рыться в вещичках своего мужа.

Через минуту к ногам пришельца полетели брюки, исподняя рубаха, сорочка, подштанники, полотенце, гребень.

— Ты голоден? — раздался вопрос, когда гость переоделся и прибрался.

Пришелец, только что осознавший, что находится один среди семи женщин, растерялся и что-то такое проговорил, но хозяйки не разобрали его бормотанья.

— Если голоден, накормим…

— Нет-нет, — смущенно ответил незнакомец, — а вот поспать бы малость…

Ныне, когда невестки пересказывают эту историю друг дружке, каждая утверждает, что последние слова были услышаны ею уже во сне.

Да, они говорят, что последние слова расслышали как сквозь сон. И старшая невестка, и остальные, за исключением младшей, все в один голос утверждают, что, произнеся косным языком эти слова, незваный гость внезапно сделал несколько шагов вперед и, наклонясь, шепнул что-то на ухо младшей.

И вот уже третий день шесть невесток донимают седьмую, разумеется не при мужьях, пытаясь дознаться, что именно сказал ей незнакомец.

— Не помню, — упрямо отвечает младшая.

— Ты с ним знакома?

— В первый раз видела…

— Шлюха, все расскажем мужу, — грозит старшая. — По-хорошему признавайся!

Но вот одна из женщин заметила у ворот девочку с фотографией и пытается привести товарок в чувство:

— Тише, сестры… умер кто-то.

— Пускай! — огрызается старшая и еще крепче вцепляется в волосы младшей. — Говори, не то… головой об стенку!

— Нет, я не знала его до той ночи, — вздыхает младшая.

— Что же он шептал тебе на ухо?

— А вы не слышали?

— Говори, потаскуха!

— Он сказал, что голоден…

— И все?

— Все. Сами же видели: наклонился и шепнул, что голоден как волк.

— Мы все слышали! — рычит старшая. — Но дело не в этом. Почему именно тебе он признался, что голоден? И почему на ухо?

— А разве на ухо? Я сидела так же, как вы, и вдруг слышу: голоден… На ухо он это сказал, да?

— На ухо! — кричат шесть невесток. — Но почему тебе? Почему именно тебя он выбрал среди нас?

— Откуда я знаю? — Младшая осторожно пытается высвободить волосы, по старшая бдительно следит за ней и не ослабляет хватки. — Ну откуда мне знать, почему меня? Я-то в чем виновата?

— А дальше что было?

— Что могло быть… Вы разве не помните?

— Мы-то помним, но хотим, чтобы ты сама призналась!

— Вы велели мне накормить его…

— Мы?!

— Да, вы. Я не хотела, спрашивала, почему я, но вы все быстро попрыгали в постели, а мне приказали его накормить. Ну, я и отвела его на кухню…

— Все?

— Все.

— Почему же утром он спал на кровати за домом?

— А где я должна была его положить?.. Впрочем, не помню. Он правда там спал?

— Ну погоди, мы еще поговорим, — грозит кулаком старшая и отпускает жертву.

Она отпускает жертву и поворачивается к воротам, где стоит девочка с фотографией моего брата. Она поворачивается к воротам и начинает негромко завывать. Остальные подхватывают. Младшая просто плачет. Но не успевает девочка с фотографией отойти от ворот, как все невестки снова поворачиваются к младшей, оттесняют ее в дом и, загнав в комнату, возобновляют допрос:

— Или ты во всем признаешься, или мы отдадим тебя в руки мужа…

Семья Скридонуц состоит в родстве с нашей семьей, хотя и в довольно дальнем. Поэтому девочка с фотографией у их ворот не задерживается.

— Ступай, ступай к другим, — советует ей Александра Скридонуц и спешит к нашему дому, крича на бегу так, что дома шатаются: — Ох, Володя, Володя, родной ты наш! На кого же ты нас покидаешь?!

Добежав, она хватается за колья ограды и, надсаживаясь, вопит еще громче, хотя громче, кажется, нельзя, но, видя, что никто ее криков не слушает, утирает слезы, спокойно входит во двор и разглядывает собравшихся: кто пришел, а кого еще нет.

— Кишиневские-то явились?

— Братья?

— Ясно, что не чужие!

— Они и сообщили… А теперь обратно поехали, за телом. Только Николай остался здесь.

Выяснив диспозицию, Александра снова начинает вопить:

— Что же ты наделал, Володенька, родненький ты наш?!

Рядом с мамой сидит и тщетно пытается успокоить ее наша соседка, которой два года назад пришлось схоронить сразу четырех сыновей. Она обнимает маму за плечи и плачет-надрывается вместе с ней:

— О женщина, коснулся и тебя пламень…

Матери крепко прижимаются друг к дружке и голосят, голосят:

— Во-ло-день-ка-а!..

4

Я не узнаю родного села. Я почти забыл его. Мама сквозь слезы сказала, что могилу копать должны наши родственники… Но где они живут? Знать бы. Бабушка и дедушка давно умерли. С тех пор как я уехал из села, прошло девятнадцать лет. Я приезжал только повидаться с родителями, и редко больше чем на день, обычно на несколько часов. Забыл я село. Ведь были у нас и другие родственники, мамины племянники. Теперь они, должно быть, обзавелись семьями, заматерели… Где их искать?

— Беги к Тэбурчану! — подсказывает соседка, живущая за нашим домом. С самого утра она снует взад-вперед, таская какие-то горшки, кастрюли, блюда… — У нас мертвец!

— К какому Тэбурчану? — беспомощно спрашиваю я и отворачиваюсь, чтобы она не видела моих слез.

Мама во дворе взывает все громче:

— Володя! Володечка мой!..

— Ох! — соседка всплескивает руками. — Как можно родных забывать?.. Владимир Тэбурчану! Возле шоссейки живет!

Действительно… Как же я забыл? И его знаю, и где живет — знаю тоже. Это двоюродный брат, самый старший из всех двоюродных. Он воевал, вернулся без руки и — в звании сержанта; он первый фронтовик со званием в нашем селе. На войне поднабрался грамоты и с тех пор держится как культурный человек. Сколько помню, он ходит всегда в чистом, вымыт, подстрижен, побрит, даже надушен. Другие, вернувшись с фронта, скинули казенную форму, снова взялись за тяпки, за плуги — какими до войны были, такими и остались. А на Владимира война подействовала иначе, словно ушел на фронт один человек, а пришел другой. Сколько же я его не видел? Давно, очень давно. Он, конечно, женился, и дети наверняка есть, даже, помнится, много.

Мне не по себе. За все эти годы я ни разу не удосужился побывать у Владимира, родного, в сущности, человека, а теперь иду к нему… но по какому поводу! Узнает ли он меня? Интересно, кто у него — мальчики или девочки!

— Три девки и два парня, — говорит он. — Старший в Сибири живет, женился уже… Ты садись и толком расскажи мне, что случилось.

Он совершенно не изменился. Все прежнее — и лицо, и осанка. Тот же интеллигентный вид, какой мне помнится с детства. Я еще раз прошу прощения, что до сих пор не бывал у него, но он, даже не поведя бровью, говорит, что это ничего. Дочь его, говорит он, замужем здесь же, в селе, и тоже не приходит, а он ей родной отец, так что…

— Ничего не попишешь, у нее свои дети… такова жизнь.

Он бреется, извинившись, что делает это при мне. Ни ребенком, ни подростком я не видел — случая не было, а может, и случай был, да я запамятовал, — как бреется мой двоюродный брат. У него ведь одна рука. Если бы кто-нибудь спросил меня, как он бреется одной рукой, я сказал бы, что ему, наверно, помогает жена. Но нет, она занята работой по дому, спросила только, не принести ли вина, а Владимир сказал, что принесет сам, что хочет показать мне погреб, и она снова вернулась к домашним делам. Сейчас, кажется, режет хлеб. Владимир бреется. Он бреется одной рукой, но я не замечаю в его движениях ни малейшей стесненности. Взбивает пену, набирает на помазок, отставляет помазок, берет бритву и начинает править ее о ремень, один конец которого прибит к стене, а другой он зажимает между коленями. Правит бритву, откладывает ее, бросает ремень, намыливает лицо помазком, отставляет помазок, берет бритву, водит ее по щекам, и все это ловко, четко, сноровисто.

— Владимир Михайлович… — говорю я, потому что обращаться по-другому язык не поворачивается: он старше меня лет на двадцать, а называть его просто братом как-то нескладно.

И я рассказываю, почему и зачем пришел.

— Вот так так! — Он аккуратно кладет бритву на край стола и поворачивается к жене: — Слыхала, Ирина? Мы с прибылью! — И тут же объясняет мне: — Так в последнее время выражаются у нас, когда прибавляется покойник из родни. Я давно слышу, кто-то вопит, но мне и в голову не могло прийти, что мы с прибылью… А Ион, Андрей — где они?

— Были, — говорю я, — были, узнали, где мама хочет его похоронить, и поехали за телом.

— Мда… А мама что?

— Что ж мама… Плачет, кричит… Сказала, пусть лежит здесь, возле нее.

— Да, рано или поздно все наши здесь соберутся, — заключает Владимир и, нахмурясь, задумывается. — Так где, говоришь, братья?

— Поехали за ним. Когда мама решила, что хоронить будем здесь, мы разделились. Они достанут в городе гроб, обелиск, купят все, что нужно для похорон… а я тут остался — помогать чем смогу. Вот только не знаю чем: я еще никогда никого не хоронил.

— А мы тут многих… бабку, деда, их дочку… мда.

— Говорят, первым делом нужно договориться с могильщиками.

— Знаешь что, — говорит Владимир, торопливо добриваясь, — вот я уже кончил, кладу бритву, жена потом все помоет… Так, Ирина? А мы пойдем к моему брату Иону, авось застанем… он ночью на крестинах был. Ну, а погреб… в другой раз, согласен?

— Я бы Иона никогда не нашел, — говорю я Владимиру по дороге. — Мне казалось, что село кончается где-то здесь.

— Э-ге-ге, когда оно здесь кончалось! Ты, наверно, имел в виду дом…

— Гузуна, что ли, так его звали?

— Давно мы прошли этот дом…

А конца селу все не видно. Новые дома, как новые лица, выглядывают из-за каждых ворот, из-за каждой ограды. Но, видно, фотография уже побывала здесь. То и дело слышится шепот:

— Это который — средний или младший?

Одни отвечают, что средний, других я не успеваю расслышать. Не узнают меня земляки. Да и я их тоже почти не узнаю. Давно уехал, забыл село. Потерял село, а приобрел… что? Я прогоняю эти мысли и стараюсь внимательнее прислушиваться к вопросам Владимира, рассказываю, как и что говорила мама насчет похорон.

— Мама просит, чтобы хоронили с калачами, с попом. Да, с попом и с музыкантами.

— Насчет попа — сложнее, — замечает Владимир.

— Она плачет и говорит, что все отдаст, лишь бы его погребли как следует. Только кому нужны ее деньги? Был бы Володька жив… — Я чувствую, как у меня в горле опять набухает комок. — Слышишь, Михайлович, нет больше нашего Володьки!

Мой двоюродный брат Владимир побывал на фронте, прошел сквозь огонь и воду, и я благодарен ему за его молчание. Он словно не замечает моих слез и, только когда мы подходим к большим резным воротам, поворачивается ко мне:

— Вот здесь живет Ион… А до конца села еще идти и идти… Хоть бы застать его! — и стучит в ворота.

Да, теперь я вижу, что и этот невысокий человек — тоже из нашей родни. Он очень похож на Владимира, только одет попроще, по-крестьянски и вид у него малость обшарпанный.

— У нас прибыль, — говорит Владимир, и Ион, который, открыв ворота, приветливо улыбнулся нам, удивленно смотрит на меня.

— Когда это случилось?

— Когда случилось, тогда и случилось, — вздыхает Владимир. — А от тебя вот что нужно: будешь одним из могильщиков. И подбери еще троих.

— Мама сказала, чтобы восемь было, — вмешиваюсь я.

— Ага, — кивает Владимир, — тогда восемь, слышишь, Ион? Николай здесь людей не знает, так что… сам собери родственников. Похороны завтра, стало быть, начать работу надо сегодня. А я позабочусь о музыкантах.

Ион уходит в дом, Владимир поворачивает к правлению — договориться с руководством насчет оркестра, а я иду обратно. Иду и думаю, что не надо было мне оставаться в селе — пусть бы Андрей остался. Я действительно почти никого не знаю здесь, а главное — не могу слышать, как кричит мама.

— Володенька! — Мама бьется в руках родственников и вдруг, завидев меня в воротах, бросается вперед: — Сыночек, где наш Володя? Как же вы потеряли его, сынок?!

5

По селу носят фотографию брата. Вчера он умер. Ночью его фотографию привезли в село. Завтра привезут его тело.

— Знаете его?

— Знаем.

На вопрос отвечают дети, дети Амуша. Их четверо, мал мала меньше. Отец и мать с утра ушли в поле, а дети остались дома.

— Говорите.

— Мама велела нам плакать.

— Тогда плачьте.

Дети переглядываются, подталкивают друг дружку локтями, подходят ближе, молчат…

— Мама сказала, чтобы начала ты, Вероника, — шепчут братишки сестре.

— Я? Мама сказала, чтобы я вам сказала, что петь должны все и плакать — тоже все. Начинайте!

— А конфет нам дадут?

«Под мертвеца» детям раздают конфеты и другие сладости. Если осень, то и виноград. Братья оставили мне список покупок, которые я должен сделать в их отсутствие. Конфет — десять кило, печенья — десять кило. Яблоки у нас есть с прошлого года. Виноград еще не созрел.

— Дадут вам конфет.

— И печенья?

— И печенья.

— Тогда плачем, — решает мальчуган, который задавал эти вопросы, и начинает, не дожидаясь, пока другие подхватят, высоким голоском оплакивать моего безвременно скончавшегося брата Володю. Ему вторит Вероника, вступают и остальные.

Когда девочка с фотографией подходит к воротам Ардея, солнце уже почти в зените. Однако все семейство дома. Жена и две взрослые дочери, девушки на выданье, спят на крыше. Спят нахохлившись, словно куры на насесте. Люди смотрят, но никто не смеется. Раньше смеялись, а теперь привыкли: кто не знает Ардея, кто не слышал о его беспробудном пьянстве? Если все, что выпил Ардей до сегодняшнего дня, вылить в одном месте, получится озеро, да нет — море, даже океан спиртного. Несколько раз его забирали на лечение, штрафовали, сажали на пятнадцать суток — как с гуся вода. Когда он напьется — к дому не подойди, кидается на жену и дочерей, они, бедные, не зная, куда скрыться, в конце концов залезают на крышу. Конечно, утром Ардей обнаруживает их там, но к этому времени он уже не расположен скандалить и только хмуро приказывает им слезть, пытается достать длинной жердью, но это занятие скоро надоедает ему, и он, поникнув головой, уходит со двора, то ли прямо в буфет, то ли к кому-нибудь из дружков, у кого осталось прошлогоднее вино.

Но пока — он еще спит, прямо посреди двора, раскинув руки, спит как убитый под жарким солнцем.

— Знаете его?

Девочка с фотографией кричит и бросает в спящих женщин комки высохшей земли. Наконец она попадает в старшую дочку, но просыпается мать. Она ошалело озирается вокруг и внезапно, даже не заметив фотографии у ворот, начинает истошно голосить. Она о своей беде плачет.

— Доченьки мои бедные, как же вы жить будете?! Кто вас возьмет замуж с таким-то отцом?

Ардей остается недвижим. Бывает, он так по двое суток дрыхнет посреди двора.

— Скажете что-нибудь?..

«Говорите», — фотография моего брата останавливается у одних ворот. «Говорите», — останавливается у других. И так далее.

У ворот Опроя фотография задерживается надолго. Опрой — бывший друг моего дедушки. Дедушка умер много лет назад, а Опрой все живет. Он очень стар и встает с завалинки только по нужде, но разговаривать любит по-прежнему.

— …Таков человек. Живет, пока ему петух не прокукарекает. Мой петух охрип, а я его все равно держу. Чувствую, скоро придет и его час, и опять я останусь один-одинешенек. Так чей, говоришь, был сын?

Девочка отвечает, но Опрой не слушает: он все равно вряд ли вспомнит того, о ком речь.

— …Вот нынешние ученые докапываются, есть ли еще другая жизнь, кроме нашей, — невнятно бормочет он и вдруг вскрикивает: — Есть! Люди тысячи лет не верили этому, но я тебе сейчас расскажу, что открыли американские космонавты. Об этом даже по радио передавали…

Он замолкает, жует мягкие губы, потом снова кричит:

— Да, да, да! Рядом с нашим селом есть еще одно, такое же, но не все его видят. Те, кто умирают, переходят жить туда, а те, которые рождаются, поселяются у нас… — Старик привстает и простирает руку в сторону ближнего холма. — Вот он! Вот! Смеется!.. Не трусь, Володька! Твой дедушка тоже там, вы теперь будете вместе… — Опрой бессильно оседает на завалинку. — Дурачок! Я его зову, а он смеется… Так и будет ждать, пока весь их род туда не переселится… Чей, ты говоришь, был парнишка?!

6

Я мотаюсь то в дом, то из дома, слоняюсь по двору, ничего толком не видя, не слыша, не различая. Один вопрос терзает меня, дурацкий, но неотступный: встретимся ли мы когда-нибудь, Володька?

Меня отвлекает Ирина, жена Владимира. Я даже не заметил, когда она пришла к нам и привела с собой целую команду слобожанок.

— Ты что вертишься без толку? — кричит она сердито. — Могильщиков надо покормить!

— Могильщиков? — Я останавливаюсь, растерянно смотрю на нее и вдруг обнаруживаю восемь человек мужиков, чинно сидящих на завалинке. Семерых я, кажется, узнаю, восьмого — нет.

— Это могильщики, — объясняет Ирина. — Их надо угостить, время позднее.

— А разве они уже выкопали яму? — удивляюсь я.

— О господи! — вздыхает Ирина, которая и сама успела ошалеть от множества погребальных хлопот. В руках она вертит глиняный горшок. — Хотела что-то сделать, а что — не вспомню, хоть убей…

На помощь ей приходит другая женщина:

— Помыла?

— Ох, совсем голову потеряла! — оживляется Ирина, но в покое меня не оставляет: — Откуда же быть яме, если могильщики не кормлены? — И толкует дальше: — Вы там, в городе, и хоронить толком разучились… Прежде чем копать, могильщики приходят в дом усопшего, выпивают и закусывают, а уж потом идут на кладбище… Давай, скоро вечер!

— Но почему именно я? — слышу я собственный вопрос.

Ирина начинает сердиться:

— Прости господи, ну ничего толком не умеют!.. Видишь, под деревом накрыт стол, но угощать может только самый близкий родственник покойного. А кто здесь ближе ему, чем ты?

В разговор вмешивается Ион, мой двоюродный брат, который до сих пор спокойно сидел на завалинке с остальными могильщиками:

— Давай, Николай, а то совсем опоздаем. Начинать надо сегодня…

Я вспоминаю об отце. Где он? Пусть бы он их угощал. Эта мысль приходит мне в голову только на мгновение, потом я смиряюсь. Отец принес от колодца пару ведер воды, сел на завалинку и, добродушно и как-то виновато усмехаясь, скручивает цигарку. Он, кажется, до сих пор не понял толком, что случилось. Он почти ничего не слышит и потому уже много раз спрашивал, зачем собралось столько народу и отчего кричит мама. Ему отвечают на бегу, а то и попросту отмахиваются, но он только терпеливо улыбается. Время от времени он поглядывает на меня, и я думаю, что он радуется моему приезду и приезду остальных сыновей, которых, правда, пока не видно, но раз готовят столько еды, значит, они непременно появятся, и будет большой праздник… Я трясу головой и приглашаю могильщиков к столу:

— Прошу садиться…

— Да мы уж сели, — смеется один из них, которого я не узнаю.

А остальные вот кто: двоюродные братья Ион, Петря, Савуня, соседи Думитраке, Ионикэ, Скридон, Антон…

— Что я должен делать? — спрашиваю я. Садиться с ними за стол как-то неловко, а без дела стоять тоже глупо.

— Если нальешь нам по стакану, мы с удовольствием выпьем, — говорит все тот же могильщик. — Что, не узнал?

— Простите, нет.

— И не стыдно тебе? — подскакивает женщина, которая давеча спрашивала у Ирины, помыла ли она горшок. — Это же мой муж!

Да, мне стыдно, но я не узнаю ни его, ни ее. Я разливаю вино в стаканы, а Ирина, которая, видно, внимательно следит, что делается за столом могильщиков, кричит издали:

— Ох, парень! Так нельзя! Все должны пить из одного… — И накидывается на сидящих: — Вы-то знаете, а молчите. Вам хоть бочку налей каждому — вы радоваться будете. А тут не свадьба все-таки…

Никто не сердится, даже наоборот. Могильщики смеются, садятся свободнее, придвигают к себе тарелки, едят, однако и про вино не забывают — каждый краем глаза поглядывает, где находится стакан. Первым пьет Антон, потом я протягиваю вино Ионикэ, нашему соседу:

— Помяни, Ионикэ, моего брата…

— Вечная память, — отзывается он, без лишних церемоний несет стакан ко рту и залпом выпивает.

— Полегче, — смеется незнакомый могильщик, — нам сегодня еще работать.

Ионикэ краснеет, остальные хохочут, словно не о похоронах идет речь. Я понимаю, что это не со зла, — живые люди. Смеются, едят, но и о деле помнят.

— Если сегодня по колено выкопаем, и то хорошо, — говорит мой двоюродный брат Ион.

— Можно и по локоть, — замечает незнакомый могильщик, копаясь вилкой в тарелке со студнем.

— Сегодня, по обычаю, начнем, а заканчивать можно и завтра. Пока привезут тело… Кстати, когда его привезут?

Я не знаю, что сказать.

— А я говорю, — незнакомый могильщик кладет вилку и берет стакан: пришла его очередь, — а я говорю, можно хоть на ладонь выкопать, ей-богу. Я в нынешнем году уже девятерых схоронил, и, верьте слову, ни один пока не встал…

Могильщики опять невольно ухмыляются, но потом вспоминают о моем присутствии и становятся серьезными:

— Ладно, пей, пора идти…

Я наливаю двоюродному брату Петре:

— Помяни…

— Да будет ему земля пухом, — вздыхает он. — Не думал я, что судьба приведет копать могилу Володьке.

Слезы опять подступают к моим глазам, и вдруг я снова слышу крик мамы. Она было затихла на какое-то время, а теперь кричит еще сильнее, чем раньше.

— О господи! — вездесущая Ирина бросается куда-то в глубь двора. — Говорила же, чтобы смотрели за ней…

Другие женщины, бросив хлопоты и сбившись у дома, как цыплята, завидевшие коршуна, объясняют мне:

— Твою маму отвели к соседке Зиновии отдохнуть немного, а тут дочери приехали, она почуяла и вырвалась… не доглядели!

— Сестры? — вскидываюсь я. — Где они?!

От колодца идут, рыдая в голос, мои сестры Вера и Мария, а за ними — младший брат Александр. Выходит, только сейчас добрались!

Маму никто не может удержать. Женщины отступаются, сестры бегут к ней, и она падает им на руки.

— Володька, Володенька! — причитают сестры.

— Нет, нет! Не может быть! — кричит мама, и я, чтобы не видеть всего этого, удираю в сад, но меня настигает голос Ирины.

Что бы ни происходило вокруг, она чувствует себя единственной трезвой хранительницей раз навсегда заведенного порядка:

— Куда, парень? Могильщиков надо проводить на кладбище.

— Опять я?! — У меня уже нет сил следовать ее наставлениям, но я соображаю, что если послушаюсь, то не буду слышать маминых криков.

— Могильщики и сами знают, где кладбище, — втолковывает мне Ирина, — но место для могилы должен указать кто-нибудь из родных… Они уже ушли — догоняй… Постой, захвати бутылку, нет, пару. Прежде чем начнут копать, нальешь им опять по стакану. Таков обычай.

Я иду за вином и снова встречаюсь с отцом глазами. До него, похоже, что-то дошло, он бросил так и не закуренную цигарку, встал с завалинки и во все глаза смотрит на маму в окружении рыдающих сестер. На его лице написано мучительное усилие.

— Володя умер! — кричу я ему в самое ухо и бегу на кладбище.

Вхожу в ворота, и сердце мое сразу сжимается. Я не был здесь с детства. Первое, что бросается мне в глаза, — это дерево, словно охраняющее могилы нашего рода. На кладбище много деревьев, но наша груша самая высокая, ее видно издалека. Что-то как будто просветляется во мне. Может быть, думаю я, это дерево не даст всем нам бесследно сгинуть, потонуть в черной бездне времени? Могильщики ждут, но я их не замечаю, подхожу к дереву, и мне хочется его обнять. Здесь похоронены мои прабабка и прадед, бабушка и дедушка, дядья и тетки, старые и молодые, юноши и девушки, малые дети, младенцы, которые не умели еще произнести слово «мама», и здесь мы похороним завтра брата Володю.

— Начинаем? — спрашивает один из могильщиков.

Я не знаю, кто где лежит. Могилы почти сровнялись с землей, только одна из них кажется недавней.

— Моя дочь, — говорит двоюродный брат Ион, обнажая голову.

— Двадцать два года ей было, — поясняет кто-то, и я чувствую нутром, что мы и впрямь родня с Ионом.

Мне становится невыразимо жаль его:

— Но… как же?

— Да так же… — отмахивается он. — Ну что? Положим Володю рядом с ней? Здесь все наши…

Неожиданно приходит Владимир. Еще издали он сообщает мне, что с музыкантами все устроено, они будут завтра к двенадцати. Я наливаю и ему стакан, он пьет, его пустой рукав трепещет на ветру, он ловит мой взгляд, направленный на дерево. Мои мысли, кажется, понятны ему.

— Никто не знает, сколько лет этой груше, но мы десятки лет хороним вокруг нее родных. Дедушка говорил, что его отец, наш прадед, уже застал здесь эту грушу, но когда она была посажена, и он не знал. Где бы ни находила смерть людей из нашего рода, их привозили сюда на вечный покой. У дедушки был старший брат, Штефан. Знаешь, как он погиб? Турки зарубили на возу где-то у Подул Маре. Прадед, говорят, недели две искал этот воз по лесам и все-таки нашел, и похоронил сына тут… А теперь и Володю положим рядом!

Слышишь, Володя?!

Приближается отец, а за ним брат Александр. Лицо у него испуганное. Александр рассказывает, что мой сын Дан сразу известил его о несчастье, но он не смог приехать немедленно: Веруца отыскалась без большого труда, зато Мария была где-то в гостях, и ее пришлось долго ждать. Пока собирались, была уже поздняя ночь — где взять машину? Пустились пешком, хотя это, конечно, сущее безумие. Но не могли же мы сидеть дома, говорит Александр. К тому же ночью попутку так просто не поймаешь, стало быть, надо ехать автобусом, а первый автобус отправляется только в пять утра. Словом, пошли пешком. Три-четыре частника обогнали их, но остановиться побоялись. Может быть, если бы удалось их задержать, объяснить дело, Александр и сестры приехали бы раньше, а так… Короче говоря, шли до рассвета, уже и автобусы начали циркулировать. Тут новая беда: с нынешними строгостями водители не имеют права подбирать пассажиров в пути. На одной автостанции сажают, на другой — высаживают. Даже если в салоне три-четыре пассажира и выручки нет. Часам к шести машины шли по шоссе потоком, но поскольку все это было еще неподалеку от Кишинева, где гаишники на каждом шагу подстерегают нарушителей, терять права никто не хотел. Наконец, брат и сестры, отчаявшись, вышли прямо на шоссе, взявшись за руки. Их подобрал какой-то тяжелогруз: то ли водитель разглядел заплаканные лица сестер, то ли… Потом что-то забарахлило в двигателе, стояли чуть не два часа. Добрались до Оргеева — новая напасть: милиционер привязался. Я ему втолковываю: так и так, это мы виноваты, но поймите наше горе, а шофер ни при чем. Сестры плачут, умоляют пожалеть нас, а он говорит: вы, граждане, примите мои глубокие соболезнования, но водителя я обязан наказать. Опять пошли пешком — к автовокзалу. Здесь еще час ждали, пока не сели в теленештский автобус. Вылезли на перекрестке, и тут прямо из-под носа ушел автобус, идущий к нам в село. Двенадцатичасовой упустили, а того, что на полвторого, и вовсе не было. Люди говорят, на этот рейс мало пассажиров, и его частенько отменяют. Стали ждать четырехчасового, но он как доехал до перекрестка, так и поломался. В конце концов выручил частник. Народу собралось много, все кинулись к нему, но повезло: он все-таки взял сестер и Александра. Похоже, знал о смерти Володи.

Я смотрю на дерево нашей жизни и думаю о брате Александре. Когда я видел его в последний раз? Мы живем в одном городе, толпимся на одних улицах, а времени друг для друга не находим. Или взять Андрея. Вчера он рассердился на меня за то, что я не знал, где живет Александр. А сам-то? С ним-то мы разве чаще встречаемся? А с Ионом?.. Наконец, с Володей, с братом моим, которого больше нет на свете, когда мы виделись в последний раз? Полгода назад. Да и то благодаря ему. Это он сотни и тысячи раз настаивал, чтобы мы почаще собирались все вместе в доме родителей. Не получалось. То один не может бросить службу, то у другого жена в роддоме, и так далее. Бывало и так, что мы случайно сталкивались в селе, но всегда кого-нибудь не хватало. Володя ездил к родителям чаще всех. С нами и в одиночку. Приедет к старикам, расскажет, как у нас дела в Кишиневе. Вернется в Кишинев — расскажет нам, как живут старики, то есть… если найдется кому рассказать. Обычно я все новости узнавал от жены и сыновей, потому что меня самого Володя дома не заставал. Он не сердился и исчезал, чтобы через некоторое время появиться снова. Он приходил к нам, а меня, конечно, черт где-то носил, но он был упрям, требовал, передавал через мою жену, что нам надо встретиться. В конце концов добился своего, я пришел. Он еще издали протянул мне руку со своей прекрасной улыбкой… Господи, какая у него была улыбка!

— Николай, в субботу поедем к родителям! Знаю, знаю, тебе некогда, но в этот раз надо, мы все поедем, я со всеми договорился! Уже и маме сообщил, чтобы ждала!

Володя был, надо признаться, наименее образованным из нас, но, быть может, именно это и привязывало его так сильно к родному селу, к маме и отцу. У нас, остальных, с нашими дипломами, были другие интересы, а он успевал волноваться только об одном: как бы навестить родителей, как бы заставить нас съездить к ним, как бы не дать порваться все более утончавшейся ниточке, связывавшей нас с родителями. Я понимаю теперь, что он был невыносимо одинок.

— Володя, — сказал я тогда, — правда не могу, ну никак.

— Можешь. Я был у тебя на работе, интересовался. Ничего срочного не предвидится. Говорил с твоим начальником, и он сказал, что ты можешь ехать, тем более к родителям. Даже в пятницу можно отправиться… прошу, Колян!

Просительная улыбка не сходила с его лица, и вопрос в глазах не исчезал.

— Ладно, — согласился я, — но с условием: поедем все.

Он просиял:

— Ну разумеется! Я уже всем сказал, что ты едешь. Ты прости, но я был уверен… А как мама и отец обрадуются!

Но, конечно, и на этот раз всех собрать ему не удалось: приехали только четыре брата — я, Ион, Андрей и Володя. И все же он радовался, потому, во-первых, что в таком составе мы еще родителей не навещали, а во-вторых, потому что радовались родители. Он суетился, как молодой петушок. Мы приехали поздно и, поев, улеглись спать. А он всю ночь не спал, сбегал на реку, нарубил дров, помог маме с готовкой, и когда мы проснулись, нас уже ждал царский стол. И снова он, неутомимый Володя, от души старался угодить всем, метался от нас к родителям и от родителей к нам. У него была заготовлена целая программа. После завтрака всем вместе, семьей, предстояло отправиться на реку: он с ночи забросил донки и обещал поймать невиданную рыбу. А вода! Он говорил, что никакие курортные моря не идут в сравнение с нашей рекой. Затем он собирался отвести нас на виноградники, показать новую школу и стадион. Далее следовала очередная изобильная трапеза, встречи со старыми друзьями-приятелями, которых я, например, едва помнил. Само собой, мы позволили отвести себя на реку, в школу, на стадион. Володя торжествовал. Его голубые глаза сияли, на губах трепетала улыбка. Это и правда были два чудесных дня. Мы смеялись, шутили, соревновались в силе и ловкости, бездельничали, купались в реке. Мне было хорошо как никогда. Но теперь, мысленно возвращаясь в те дни, я вспоминаю, что и в глазах и в улыбке Володи было что-то печальное. Он делил с нами радости, а какую-то невысказанную грусть таил про себя. Что он хотел сказать нам тогда? Чтобы мы, если он умрет, похоронили его здесь, неподалеку от реки, от виноградников, как можно ближе к родному дому? Может быть, именно поэтому и настаивал, чтобы мы непременно поехали все? Я ведь помню, как он загрустил, узнав, что Александра и сестер не будет… Володька, что ты натворил, Володька?!

7

— Знаете его?

— Как не знать!

— Говорите.

— А правда, что приехали его сестры?

— Должны были приехать.

— Говорят, к его маме вызвали доктора… бедная!..

— Что еще скажете?

— Что тут скажешь…

Я слоняюсь по двору, в голове у меня сумбур и кавардак — слова, крики, вздохи, опять слова.

— Конфет и печенья до сих пор не купили!

— Купили!

— Кто купил?

— Николай ходил в магазин.

— Да нет, он на кладбище, с могильщиками.

— Вернулся уже, вон стоит.

— Ладно, купили и купили… А со стульями как?

— С какими стульями?

— Господи, словно и не хоронили никогда! Стулья… для поминального стола!

— Надо спросить тетушку Екатерину, она все знает.

— Оставьте ее хоть сейчас в покое… ох, она же нас слышит!

— Берите столы, берите стулья… все берите… Володенька, сыночек, что же ты натворил?! Когда ж мы теперь свидимся, Володенька?!

Мама — в слезы, за ней еще кто-то.

— Володька, братец милый!..

— Слышь, а кто это там завывает в доме? По голосу что-то не признаю…

— Это Аника, Мирона дочь… тетушки племянница.

— Володя, ягодка мамина…

— Володя, братец ненаглядный…

— Выведите оттуда Анику! Или велите замолчать… от ее воя и тетушке худо…

— Аника!

— Нет, ты не кричи, а ступай туда и тихонечко ее выведи.

— Аника, перестань, бога ради, дура несчастная! Делать тебе нечего? Займись пирожками.

— А чем я, по-вашему, занимаюсь?

— Вот уж не знаю… только рот закрой, поняла?

— Бабы, а начинка для голубцов готова?

— Боже мой, ведь рису не взяли!

— Взяли, взяли… взяли конфеты, печенье и рис. Николай принес.

— Да ведь Николай на кладбище с могильщиками… Нет я совсем запуталась, здесь он…

— Веруца, Мария, присматривайте за мамой!

— Володя, что же ты наделал, Володенька?!

— Аника, сказано тебе — молчи…

— Валерьянки, валерьянки дайте!

— Мама, мама!

Рыдает Веруца, рыдает Мария… Пришел доктор из больницы, склонился над мамой, велел всем отойти и сказал, что ничего страшного: обыкновенное горе. Он дал маме понюхать нашатыря и посоветовал уложить ее, Я бросаюсь на помощь, но женщины отстраняют меня. Отец снова несет воду от колодца. Он сегодня весь день носит воду. Притащит пару ведер, женщины разольют их по горшкам и кувшинам, и он опять плетется к журавлю. Идет и пошатывается. Увидев меня, вздрагивает. Он принимает меня за Володю, он растерян. Смотрит налево, смотрит направо, словно ищет, куда бы скрыться от призрака, роняет ведра, поднимает их и спешит дальше. Мне хочется уйти за дом, в сад, но Ирина хватает меня за рукав:

— Калачи! Что слышно с калачами?

— Еще утром заказал, — отвечаю я, потому что вроде помню, что заказывал. И вдруг начинаю сомневаться. Заказал или только хотел заказать? У нас в пекарне калачи не пекут, только хлеб. Калачи нужно заказывать в Негуренах, за рекой. Калачей надо больше сотни, а испечь их — нелегко. Мама сказала, чтобы я делал что хочу, она уже больше ничего не может, а родственницы и соседки вроде бы готовы были взяться, но решили, что все же лучше будет заказать калачи в Негуренах. Так чем же кончилось?.. Ах да, помню, точно заказал, опять благодаря Владимиру. Он еще на кладбище спросил, как с калачами, и мы вместе отправились за реку. Господи, кажется, целый год прошел! И что же нам ответили в Негуренах?..

— Смотри, сынок, за калачи отвечаешь ты, нам, женщинам, некогда…

— Я заказал, все будет в порядке. Завтра утром надо съездить забрать.

— Как это — съездить? Они сами должны привезти! У них есть машина. Когда у Бакю сын погиб…

— Да они привезут, только надо поехать заплатить…

— Еще не заплачено?! Я знаю, что платят, когда заказывают.

Память возвращается.

Нас остановили в дверях пекарни. Какой-то старикашка показал на объявление:

— Вам чего? Если калачи, так их больше не делают.

— Нам заведующую нужно, — отрезал Владимир. — С чего вы взяли, что мы за калачами? Где она?

— Район запретил, — смягчился старик. — И вы не кричите. Мы хлеб для косарей не успеваем печь, и было сказано: без личной подписи из района заказы на калачи не брать… А заведующая есть, проходите.

— Слышала, слышала о вашей беде… — заведующая сочувственно поглядела на меня, на Владимира и опять на меня. Я ее не знал. Наши села разделяет только река, но я не знал ее. Зато она объяснила, что знала Володю, помнила его еще с тех пор, когда он в составе сельской футбольной команды приезжал в район, в Теленешты. — Ваша команда заняла первое место, а Володя был вратарем, прыгал, как кузнечик. А потом встанет с земли, отряхнется — да как заулыбается!

Подумать только: седеющая тучная женщина лет пятидесяти рассказывает мне про футбол… Короче, мы договорились.

— Нам строго запрещено печь калачи, — сказала она, — но для Володи… Нет, платить сейчас не надо. Пусть кто-нибудь из вас приедет завтра пораньше, и тогда заплатите. А машина вам отвезет…

— Все будет в порядке, — еще раз говорю я Ирине.

Она продолжает что-то объяснять, но я не слышу ее: мама снова кричит во дворе:

— Володя, сыночек!..

— Видишь, детки-то ученые, а Елене телеграфировать забыли. Тетушка Екатерина вспомнила о ней, и вот…

— А кто такая Елена?

— Да ты что, с луны свалилась? Дочь — она в Сибири замужем… старшая.

— Ох, не нашла поближе где замуж идти… Как же они забыли ей сообщить?

— Да замолчите уже! Сообщили! Веруца телеграфировала, еще вчера…

Умница Веруца. А я ведь напрочь запамятовал о нашей сибирской сестре. На всякий случай отыскиваю Веруцу в доме и переспрашиваю: послала телеграмму?

— Послала, Колян, — плачет она. — Послала, только ни к чему все — не успеет Елена до завтра. Поездом пять суток, а самолетом не получится, сейчас лето, аэропорты забиты туристами… Володенька, братик мой дорогой!..

Я снова выхожу на воздух. Уже темнеет. Кто-то зовет меня, но я не отзываюсь.

— Люди добрые, накормите кто-нибудь могильщиков они уже больше часа ждут.

Я вглядываюсь: действительно, все восемь могильщиков опять сидят на завалинке. Странно, как быстро они вернулись: мне кажется, что прошло не больше пятнадцати минут с тех пор как мы расстались на кладбище.

— Выкопали, — говорит кто-то из них, — на завтра две лопаты вглубь оставили… С утра возьмемся и, пока его привезут, закончим… Часам к десяти — нормально будет?

— Наверно, — бормочу я, — наверно, будет нормально. Выпейте за помин души моего брата Володи.

— Вечная память…

— Вечная…

— Выпейте за помин души моего брата Володи…

— Вечная память…

— Выпейте… — Я не заканчиваю фразы, потому что вспоминаю, как ушел из дому с Андреем, оставив плачущую жену и детей.

Завтра похороны… Как они доберутся? На чем? Все они любили Володю — его нельзя было не любить. Я передаю бутылку и стакан в руки двоюродного брата Иона, а сам бегу к воротам, но тут же возвращаюсь.

— Веруца, Мария, — тихо, чтобы не услышали посторонние, говорю я, — мне надо в Кишинев.

— Как — в Кишинев?

— Привезу своих… жена не простит, если завтра ее здесь не будет. Я даже не помню, оставил ли им деньги на дорогу.

— И что же ты хочешь от нас? — сестры смотрят с укоризной.

— Ничего. Просто говорю, чтобы вы знали. Все вроде бы на мази… — Я вынимаю блокнот, в котором записаны поручения братьев, и читаю: — Музыканты — будут, калачи — будут, могила готова… почти. Стоп — завтра утром кто-нибудь должен поехать в Негурены за калачами.

— Все это скажи Александру, — советуют сестры, — а мы — с мамой.

— Погодите. Маме про меня говорить не надо. Я часам к десяти утра постараюсь вернуться… А где Александр?

— Нам-то откуда знать?

Действительно, откуда им знать? Им не до того. Увидев маму, они бросаются к ней, и вот голосят все три, и кто их остановит?

— Володя, что ты наделал, Володенька?!

— Александр! Кто знает, где Александр?

— Столы носит от соседей.

— Зачем столы?

— А на завтра. Людям же где-то сидеть надо…

Только теперь я замечаю два ряда выстроившихся под деревьями сада столов, и еще один ряд не закончен. Ага, вот и Александр, он с каким-то незнакомым человеком тащит новый стол. Я отвожу его в сторонку и напоминаю про калачи.

— Господи, — вздыхает брат, — еще и этим я должен заниматься. Мне целую ночь не спать… Может, не поедешь? Авось Ион и Андрей их захватят!

— Во-первых, все в машине не поместятся, во-вторых, у Иона и Андрея своих забот хватит. К тому же и у них есть семьи.

— Хоть бы догадались нанять автобус!

— А если не догадаются? Откуда нам знать, что там делается? Я как вышел вчера из дому, так и забыл про своих. Им, наверно, даже не сообщили, когда похороны.

— О чем спор? — вмешивается невесть откуда взявшийся Владимир. — Бросьте, я завтра съезжу за калачами…

8

Моя жена расстроена донельзя:

— Как же ты мог оставить меня одну? Я здесь сижу как дура, ничего не знаю… Когда похороны?

— Завтра… то есть сегодня. Который час?

— Не знаю. Вчера я глаз не сомкнула, ждала тебя. Никто не приходит, никто ничего не говорит… а я одна с четырьмя детьми… один грудной на руках… Три часа ночи!

— Похороны сегодня, а я приехал за вами…

— Что ж ты, папа, два дня не показывался? — упрекает меня старший сын. — Мы тоже хотим посмотреть на дядю Володю.

Жена обрывает его:

— Не слышал, что ли? Отец затем и приехал, чтобы нас взять! — Она поворачивается ко мне: — Хорошо, что приехал, уж не знаю, как бы мы управились. Понимаешь, тебе на работе выделили машину, маленькую «Латвию». Приходили, сказали, что завтра, то есть сегодня, машина пойдет за тобой в село!

Она явно что-то путает.

— В село — за мной?!

— Удивляешься? Я сама удивилась, когда услышала, но товарищ, который приходил, сказал, что знать ничего не знает. Явился вечером: так и так, все, говорит, организовано. Понимаешь, они решили, что машина нужна, чтобы вывезти тебя из села… Это ты им сказал?

— Я?! — И вдруг вспоминаю: — Ах да, только я не говорил, чтобы в село. Когда Андрей и Ион решили вернуться, я просил их позвонить ко мне на работу…

— Он и сказал, что звонил кто-то, будто бы ты просишь прислать за тобой машину… шофер уже в курсе.

— А вы?

— Что — мы?

— Где его теперь искать?

— Об этом-то я и думаю весь вечер! На работу тебе звонить поздно, а домашнего адреса водителя тот товарищ не знал.

— Стой, я знаю!

— Погоди, куда? Скажи мне: как мама?..

Наконец мы едем, вернее, сели в машину и отправляемся. Как я искал водителя, как нашел, как будил, как мы вместе искали сторожа в гараже, как он отыскался, вдрызг пьяный и без ключей, потому что он, когда напивается, прячет ключи от греха подальше, зато когда протрезвеет, не может их найти дня три кряду… словом, обо всем этом излишне рассказывать. Так или иначе — едем.

— Постой, — вспоминает жена, — а как быть с Ионом и Андреем?

— Что делать, уже светает.

— То есть как — что делать? Узнать, где они и что с ними, может, им надо помочь, может, они сейчас в морге…

— Не знаю, не знаю… голова раскалывается. Который час? Как, уже восемь?

— Ладно, только не опоздать бы. И потом… я ведь не помню, где живет Ион.

— Дан помнит.

— Папа, я помню! Я же помогал им переезжать в новую квартиру.

— Вот это здорово! Он знает, а я — нет!

— Не ссорьтесь, — слышится умиротворяющий голос водителя. В другой ситуации он бы жутко ворчал: как же, разбудили среди ночи, но сейчас ворчать неловко. Он смотрит на нас с сочувствием. — Постараемся успеть. А сейчас — куда ехать?

Едем к Иону — дверь заперта, на стук никто не отзывается. Мчимся к Андрею, а конец не близкий, город вырос, туда и обратно — это еще один потерянный час. Тем не менее — едем.

— Они уже час как отправились, — сообщает соседка по квартире.

Я кладу руку на плечо водителя:

— Гони, браток! Теперь мне только и не хватает — опоздать на похороны брата!

— Но, может, они еще не выехали из города?

— Думаешь, в морге? Снова, значит, возвращаться в центр? И что мы там узнаем?.. Нет, поехали. Давай жми!

Водитель «жмет», деревья на обочинах летят назад, жена задумчиво сидит на заднем сиденье, обняв детей, тоже примолкших, а мои мысли устремляются к Володе. Где-то на другой дороге, а может, и на этой же, впереди нас, а может, и сзади едет другая машина, и в ней трясется он, мертвый. Я еду в село, чтобы потом вернуться в город; он едет туда же, но уже не вернется.

Оглядываюсь на жену. По ее щекам текут слезы.

— Если бы вы не оставили его… — бормочет она и горестно качает головой.

Я уже слышал эти слова. Кажется, мама, а может, одна из сестер произнесла их вчера там, в селе:

— Если бы вы его не оставили…

Нет, это говорили женщины, которые готовили голубцы. Одна сказала другой:

— Они все ученые, а он нет… вот и отбился от братьев…

Кусаю губы.

Глупости, глупости! Какое отношение имеет диплом к смерти? Разве смерть спрашивает об образовании?!

— Еще бы! Они были заняты своими учеными делами, за братом не смотрели… Что же ему оставалось? Начал прикладываться к стаканчику…

— Да разве он от пьянства?

— Нет, от сердца, но это, считай, одно и то же: свободно мог помереть и от пьянства. А вот если б они его берегли…

Да, правда, Володя искал нас. Но что выходило? Придет к Андрею — Андрей на лекциях. Прибежит к Иону — Ион на совещании, ко мне — я в городе. А сколько раз мы с ним говорили по-человечески, без спешки и раздражения? На пальцах можно пересчитать. Да что на пальцах! Если по совести, то я могу точно припомнить только один случай. Это было в ту пору, когда я решил жениться. Шел с женой, тогда невестой, и мы встретили его на улице. Он подошел, протянул руку.

— Колян, это верно — то, что я слышал?

— Верно… — я представил ему свою будущую жену.

Он улыбнулся и ей. Боже, какая у него была улыбка!

— Только не ерундите, — сказал он нам обоим и добавил отдельно для меня: — Как Ион…

Ион уже был однажды женат, потом развелся. Именно это имел в виду Володя.

Водитель «жмет», а я твержу про себя одно и то же: Володя просто устал бегать от одного брата к другому. Он казался неутомимым в своем упрямом стремлении собрать нас, противостоять центробежным силам быта, и вот — устал, надорвался…

— Если бы вы хоть чаще встречались… — бормочет сзади моя жена.

— Если бы вы хоть чаще встречались… — слышу я голос женщин во дворе.

— Сыночки мои милые, как же вы его потеряли?!

«Андрей, Ион, Александр, братья и сестры, ведь это мы с вами потеряли Володьку, слышите?!»

— Приехали, — водитель плавно тормозит у колодца, и я вдруг вижу полный двор людей. Чуть не половина села собралась вокруг нашего дома. Все поднимаются и медленно идут к нам. Лицо водителя внезапно покрывается крупными каплями пота. Они думают, что мы привезли тело…

Но нет, люди минуют нас и идут дальше. Я выскакиваю, прикрываю за собой дверцу.

Прямо позади нашей «Латвии» остановилась другая машина. Володя догнал нас. Володя, ты собрал нас наконец вместе.

9

Много лет мама ждала минуты, когда мы, все пятеро ее сыновей, вместе войдем в ворота. Дождалась — мы, четверо живых, вносим во двор пятого. На плечах, в гробу.

Я не вижу, куда ставлю ноги, не слышу ничего, только обрывки слов, чьи-то вопли — это рыдает одна из сестер, но которая именно — не знаю. Все смешалось в моей голове, все скользит мимо, одна фраза сверлит мой мозг. Я вдруг обнаруживаю, что сижу на какой-то доске в глубине огорода, во дворе гремит оркестр, медленно гремит, тягуче, а фраза эта стучит в моей башке как молоток. Кто произнес ее? Может быть, никто? Я пытаюсь прогнать ее — не получается. Нет, кто-то все-таки произнес, кто-то из тех, кто стоял у ограды, какая-то женщина. Мы как раз вносили гроб в ворота, и тут она сказала… Как бы забыть это? Хочу — и не могу, пробую — и не выходит. Мне даже совестно: в доме такое несчастье, а я вожусь с этой навязчивой фразой, брошенной бог знает кем.

Надо бы чем-то заняться, каким-нибудь делом, но мне вдруг отказывают ноги, и я вновь опускаюсь на доску. Александр, младший брат, подходит и говорит, что все в порядке, все устроено, что он должен был сделать в мое отсутствие, то сделал. Все готово к похоронам.

— Калачи привезли, могильщики покормлены, сейчас они на кладбище. Скоро придут… они сказали, что должны быть здесь, когда привезут тело.

Проклятая фраза не идет у меня из головы. Она не имеет никакого отношения к происходящему, но я не могу прогнать ее. Подходят остальные братья. После того как гроб был установлен в доме, они разбрелись кто куда. Вышли во двор, но всюду как-то тесно, нескладно. Родственники и соседи толпой сгрудились у тела Володи, а мои братья так же, как я, не знают, что делать. Ион и Андрей рассказывают Александру о том, как ехали сюда. Они потому так сильно задержались, что морг — поди знай! — открывается ровно в девять, и ни минутой раньше. Они-то надеялись забрать тело на рассвете, а вдруг оказалось… словом, до девяти они с бессильными проклятиями слонялись вокруг этого жуткого учреждения. Ведь все было готово: документы, одежда, гроб — и вот на тебе! А как трудно было выцарапать эти документы! Целый день вчера бегали то за одной подписью, то за другой. Только подумать, какие сложности создает смерть одного-единственного человека! Бумаги, бумаги, бумаги…

Братья рассказывают, а я мучаюсь с этой неистребимой фразой. Андрей о чем-то спрашивает, я не слышу. Он, кажется, интересуется, все ли сделано как следует. Александр отвечает за меня, говорит, что ночью я был в Кишиневе, что приехал ровно на одну минуту раньше, чем они, ездил за семьей, за женой и детьми, но волноваться не надо: все готово — еда, могила, калачи, столы. Оркестр, сами слышите, играет… все чин чином.

У меня такое чувство, что, если я не перестану мысленно повторять эту фразу, голова расколется надвое.

Поднимаюсь с доски и врезаюсь в толпу, собравшуюся перед домом. Люди дают мне дорогу, шепчутся за моей спиной, одни говорят, что я такой-то брат, другие — что такой-то. Мы редко бываем в селе, и нас путают. Подхожу к крыльцу, но передумываю, шарахаюсь в сторону и вдруг снова слышу эту фразу, слышу наяву, из уст соседки:

— О господи, и надо же было директору явиться именно сейчас!

Вот-вот, именно эти слова и не дают мне покоя, хотя в них нет как будто ничего особенного, слова как слова. Но почему они так врезались в мой мозг? Неужели схожу с ума? Я не выдерживаю, хватаю соседку за рукав, наклоняюсь к ней и шепотом спрашиваю:

— Простите, ради бога, если что не так, но почему вам не нравится, что директор пришел на похороны?

— Только его здесь не хватало! Видишь, ребятишки собрались вокруг и хихикают!

— А почему? — Я ищу глазами директора школы. Я не знаком с ним, он не из местных, и потом как это понять? С чего бы им хихикать?

— Так ведь всем известно — парик!

— В каком смысле? Это не его волосы?

— Ну да. Мы и сами сначала удивлялись, но когда стало ясно, что… ты ведь знаешь, он не из наших?

— Слыхал.

— Так вот… будь он человек как человек, не стал бы заниматься с детьми гимнастикой по утрам. Разные директора перебывали у нас, но ведь не они же зарядку проводили — на то есть учитель физкультуры. А этот, видишь, хитрец какой, сам решил. Завел себе такую воронку, хоть цветы из нее поливай, и орет по утрам. Но, думаю, теперь с этим кончено.

— Почему?

— Ну как же! Ребятишки его чуть с ума не свели… из-за парика. Мы ведь тоже думали, что у него волос свой, натуральный, но дня три назад, только он начал орать в свою лейку, ветер как дунет… парик так и слетел. Ребята едва со смеху не полопались. То есть сперва испугались, решили, что это черт — хоть бы один волосок на лысине! — а потом опомнились, вернулись да как начали хохотать… Фантомас — так они его теперь называют… И зачем только пришел?!

В голове у меня наконец-то светлеет, становится легче, я начинаю различать лица людей, явственнее слышу их голоса. Все ходят без толку, никто не знает, куда себя деть. Соседка выводит меня из оцепенения, укоризненно качая головой:

— Что ж вы тянете, ребята? Знаете, который час? И так запоздали. И еще за то благодарите бога, что народ собрался, а то ведь могло бы случиться, что — ни души…

У меня опять путаются мысли. Брат умер, а я стою и слушаю бог знает какие глупости.

— Почему же, извиняюсь, ни души?

— Ты не слыхал? Ведь снова явился памятник в пруду!

— В каком пруду? Какой памятник?

— И сами бы рады знать — какой? Помнишь Бэлтенский пруд?

— Ясное дело.

— Так вот… с некоторых пор там все время выглядывает из воды памятник.

Я тру ладонью виски. Александр, который провел эту ночь в селе, пускается в объяснения.

— Здесь черт знает что происходит. Говорят, в этом самом Бэлтенском пруду, когда падает уровень воды, появляется памятник. И вот на рассвете кто-то сообщил, что вода сходит, и все бросились туда…

— Да чей же памятник?!

— Бог его ведает…

— Что ж, никто не видел?

— Видеть видели, но как… со страху сами не разберут, видели или не видели. Ты попробуй представь: сидишь на бережку, а из воды — голова, да еще в кепке!

— Голова — в кепке?!

— Так говорят… Те, которые первыми увидели, кинулись, естественно, бежать… а другие и вовсе не верят.

— Нет, — убежденно вмешивается соседка, — он точно там. Говорят, кто-то его кинул, а потом пруд мелеть начал… Но сегодня утром просто пушку пустили: не падает вода. Даже наоборот. Видно, где-то дожди прошли, а кому-то почудилось… словом, все вернулись.

— Ребята, берите стаканы, наливайте людям. Вас четыре брата, а хоть бы один делом занялся… — это опять Ирина.

— Опять мы? — удивляется Александр.

— А то кто же? Всем, кто пришел, надо поднести по стакану… Поторапливайтесь — пора выносить тело… Могильщиков не видно?

10

Как только мертвого привозят в село, фотография исчезает. Исчезает вместе с девочкой. Теперь людям не до них. Никто не знает, куда они делись. Словно и не было их никогда.

Все село собралось у нас во дворе. Даже Опрой притащился. Наверно, его кто-нибудь привел. Когда оркестр смолкает, слышен только голос Опроя:

— …Материя — это все. Пока есть материя — будем и мы. В природе ничего не пропадает… Взять вот это яблоко — видите, я его ем… съел. Где же оно? Нет, скажете? Есть. Оно во мне. Есть его сок, его мякоть. И пока есть я — есть яблоко. Я умру — яблоко останется. Где? В энергии, которая высвободится после моей смерти. А что это за энергия, спросите вы? Энергия, которой обладают все живые существа. Ты, ты и ты — мы полны сил, и эти силы не погибнут! Кто, говорите, умер? Внучек моего фронтового друга? Не надо плакать о нем…

— Ох, заткнулся бы старикашка, — вздыхает кто-то. — Люди работают, а он с утра до вечера слушает радио.

Опрой так и вскидывается:

— Это чтобы я заткнулся?! Дура! Мертвые не умирают! Я знаю, что говорю. Село, которое вы сейчас видите вокруг себя, — это еще не весь мир! Есть еще одно село, точь-в-точь как это, только вам его не видать. Это село усопших, и еще надо разобраться, кто по-настоящему мертвый — они или вы… — Старик снова простирает руку в сторону холма, и люди невольно начинают улыбаться. Но это не останавливает Опроя: — Вот он! Вот он! Эй, парень… Видите, я зову, а он улыбается. Смотрит на вас — и улыбается. Вы плачете — а он улыбается… Я его узнал! Это Володя! Как, вы говорите, звали умершего?

Я хохочу сквозь слезы, хватаю кувшин вина и спешу в дом — надо всем налить по стакану. У гроба толпятся люди. Они входят, смотрят на моего брата, которого никогда больше не увидят, потом исчезают. Андрей останавливает меня:

— Я тут сам справлюсь, а ты ступай во двор…

— Позволь мне остаться, — прошу я.

Он старше меня. Он понимает. Забирает свой кувшин и выходит. Я наполняю стакан и обращаюсь к входящим:

— Помяните брата моего…

— Вечная память…

— Вечная…

— Помяните…

— Вечная память…

— …брата моего…

— Вечная…

В гуле голосов вдруг различаю высокий внятный голос священника. Я и не знал, что пришел священник. Он седенький, аккуратно подстриженный, примерно ровесник моего отца. Он почему-то без рясы. Сидит у стола и читает псалтырь. Я пытаюсь его слушать. Подаю стакан какой-то женщине и прислушиваюсь. Нет, не могу поймать нить. Во-первых, он читает негромко, а во-вторых, все время прерывается. Увидев каждого нового входящего, он отрывается от книги и спрашивает:

— Ты чей, сын мой?

Или:

— Ты чья, дочь моя?

И:

— Пенсию получаешь?

Ему отвечают, потом склоняют голову над гробом моего умершего брата и, отойдя в сторонку, принимают стакан из моих рук.

— Помяните…

— Вечная память…

— Ты чей, сын мой? — спрашивает поп.

— Не узнаешь меня, Илие?

— Скридонуц?

— Я самый.

— Пенсию получаешь?..

Я снова невольно поглядываю на батюшку. Лицо у него бледное, глаза запавшие. Откуда он взялся?

Владимир, поймав мой недоуменный взгляд, наклоняется к моему уху и шепчет:

— Священник болеет… Но ничего — старый Илие знает свое дело.

— А откуда он?

— Из Негурен.

— Дьячок, что ли?

— Да нет, штатский мирянин… с детства знает псалтырь, и когда попа нет, люди приглашают его.

— Володенька, сынок…

Мама снова прорвалась сюда. Сестры, причитавшие до этой минуты над гробом брата, обнимают ее.

— Мама, нет больше нашего Володьки…

Я подаюсь к двери, но со двора доносится нескончаемый монолог Опроя:

— …И знайте — всегда умирают лучшие. А почему? Потому что и там надо трудиться, пахать, строить. Умирают лучшие, потому что им предначертано приготовить место для остальных, идущих следом. Возьмите, например, хоть этих несчастных людей. Отец и мать уже стары, но разве могли они умереть первыми? А кто бы построил им дом там, в другом селе? Где бы они смогли жить, если бы умерли первыми?! Нет, природа знает, что делает, она забирает самых лучших, самых душевных и трудолюбивых. А кто был лучшим из детей Екатерины? Вот этот умерший парень. И, повторяю вам глупые: он не умер — он ушел, чтобы все приготовить для них… Вон он улыбается на холме. Ждет. Тебя ждет, Катерина, и тебя, Гаврил!..

Не хочу больше ничего слышать. Кувшин пуст, и я направляюсь к погребу. Люди расступаются, кто-то похлопывает меня по плечу, кто-то говорит слова сочувствия, — это, наверно, мои бывшие товарищи, друзья детства. Молча подхожу к дверям погреба и в тупом недоумении останавливаюсь — они заперты.

Иду обратно, поднимаюсь на крыльцо, но в дом войти не решаюсь: там Володя. И оглянуться не смею — десятки глаз смотрят мне в спину, задавая один и тот же безмолвный вопрос:

«Как же так вы его потеряли?»

Я опускаю голову и стою с пустым кувшином в руке.

Мимо проходит Владимир, бросает на ходу:

— Еще вина…

— Да, да, — отзываюсь я, благодарный ему за то, что он заставляет меня двигаться.

Снова прохожу через толпу, но теперь все вижу и все слышу:

— Бедные братья…

— Все село гордилось этой семьей…

— Отец у соседей сидит, плачет… Говорят, только сейчас понял. Да какой с него спрос… старик.

— Николай…

Поднимаю глаза. Передо мной стоит Алексей, друг детства и юности моего умершего брата. Я хочу что-нибудь сказать ему, но комок в горле не дает:

— Алексей…

Отпираю дверь погреба — откуда я взял ключ? — делаю первый шаг по лестнице и… замираю. Хочу закричать, позвать маму — и только прикусываю губу. Не может быть, говорю я себе, он мертвый, он в доме, в гробу. Володя стоит спиной ко мне, цедит вино из бочки.

— Это ты? — спрашиваю я чуть слышно.

— Я, — отвечает он, но головы не поворачивает.

— Что ты здесь делаешь, брат?

— Алексей пришел, ты же видел… хочу налить ему стакан вина.

Не может быть. Я тру лоб, трясу головой. Дверь ведь была заперта, я сам только что снял замок, как же он вошел? Поворачиваю голову к выходу, и за моей спиной тут же раздается негромкий звук, словно что-то пролилось наземь. Стремительно оглядываюсь — так и есть, никого! Но ведь был он, был мой брат Володька!

Чтобы не закричать, я прикусываю край пустого кувшина и чувствую, как по моему подбородку стекает струйка крови. От нее щекотно и горячо.

— Могильщики! Могильщики пришли за телом!..

Машина бежит, мы молча оглядываемся назад — туда, где осталось наше село, зеленый склон соседнего холма, кладбище и дерево, которое отныне и всегда будет собирать нас под своей кроной.

СПЕЦПРОПУСК

Рассказ

Попутный водитель высадил его в нескольких десятках метров от развилки и тут же уехал, а Белу, заметив односельчан, замешкался и стал рыться в карманах как бы в поисках сигарет. Земляки тоже узнали его и, хотя вслух ничего не сказали, чуть было не рванулись ему навстречу. По правде говоря, каждый из них хотел бы поздороваться, пожать ему руку, расспросить, как живется-можется в городе и что там слышно новенького. Белу родился и вырос в их селе, он был их плоть от плоти и кровь от крови, и, понятно, им хотелось знать о нем все, тем более что, по слухам, он занимал в Кишиневе какой-то солидный и, может быть даже секретный пост. Короче, они едва не побежали к нему, но тут на склоне холма показался автобус, и вместо Белу все кинулись к своим мешкам и корзинам: народ возвращался с базара в районном поселке.

После минутной толкотни разместились все, и тут опять-таки многие могли бы пробиться поближе к Белу, но, как ни странно, никто не решился заговорить с ним или хотя бы стать рядом. И не то чтобы между ним и его земляками пробежала черная кошка — просто от него веяло каким-то холодком: то ли он был, в их представлении, на голову выше, то ли они казались ему меньше ростом, чем когда-то. Он успел плюхнуться на одно из задних сидений, они гуртом сбились впереди. Так или иначе, молчание длилось, и, пожалуй, никто не нарушил бы его, если бы не вставший на обочине контролер.

Водитель впустил его и сказал:

— У всех есть билеты, кроме одного товарища, — и он кивнул назад, в сторону Белу, а у него — спецпропуск.

Ага, так вот оно что! Только теперь земляки Белу поняли, что останавливало их, что смущало их души: спецпропуск. Когда водитель стал обилечивать их, все полезли за мелочью, а Белу только и сказал: «Спецпропуск». Он сказал это волшебное слово, похожее на «Сезам, отворись!», и водитель тут же оставил его в покое. Вот именно спецпропуск и заставил всех онеметь. Каждый подумал про себя: да, Белу — это вам не фунт изюму.

И вот они опять услышали про спецпропуск и оживились.

— Спецпропуск? — робко спросил кто-то, стараясь, чтобы Белу его не услышал. — А что это такое?

Вопрос, как видим, был поставлен ребром. Но тот, перед кем он был поставлен, пожал плечами. И почему-то оглянулся на Белу.

— А кто его знает, — туманно ответил он. — Как он сказал?

— Спецпропуск!

— Спецпропуск… — с почтением повторяли и другие пассажиры.

— А я вам скажу, что такое спецпропуск, — завертелся на сиденье старик, про которого в селе говорили, что он прошел огонь, воду и медные трубы. — Спецпропуск — это… спецпропуск. Это значит — человек занимает такой пост, который позволяет ему свободно ездить по всем дорогам, в автобусах и поездах, без денег, без ничего. Покажи спецпропуск — и кати куда душа желает, хоть на Рижское взморье, хоть на Черноморское побережье. А можно и самолетом, вот как!

— Вот как! — повторил тот, кто задал вопрос, и, обернувшись назад, вдруг громко крикнул: — Здравствуй, Белу!

— Здравствуй, Белу! День добрый! Здорово! Как поживаешь? — заговорили разом и остальные. Кое-кто приподнял шляпы, а иные даже обнажили головы.

— Привет, — сдержанно ответил Белу. — Все в порядке.

Языки развязались, словно и не было перед этим никакой неловкости.

— На родину едешь, Белу?

— Да, навестить кое-кого хочу…

— Так, так… Ну, что скажете? Настоящий горожанин! Это вам не тяпкой махать, — проговорил кто-то пониженным голосом, в котором безусловно слышна была гордость за земляка, правда, с легкой примесью так называемой белой зависти.

Между тем контролер проверил у пассажиров билеты, двумя пальцами козырнул Белу и вышел из автобуса.

После его ухода мужики разговорились совсем уж вольно:

— Да, братцы, вот что такое город!..

— Еще бы! Достаточно взглянуть на него: и одет по-городскому, и слова этакие, если ты заметил, городские… Вот увидите, он жену тоже туда заберет! Ей, бедной, скучно сидеть в селе.

— Жене-то? А чего скучать? Я слышал, к ней Семибрат ходит…

— Тсс! Не наше дело!.. Когда Белу уезжал в город, про него тоже злословили, а теперь он, видишь, большим человеком стал, всех нас продаст и купит… Что хорошего слышно в городе, Белу?

— Город есть город, Ион…

Люди подтверждающе закивали: да, город есть город.

— Вы вспомните… когда он жил с нами, тоже болтуном был, как мы. А теперь как отвечает? Коротко, четко… настоящий горожанин. Интересно все-таки, что у него за служба? Только милиционерам выдают такой документ.

— Милиционерам? Ха! Бери выше! Если милиционеры не в командировке, они тоже платят за дорогу. У меня брата зять…

Тихонько переговариваются мужики и время от времени с восхищением поглядывают на Белу: как-никак их односельчанин — и вот в какие люди вышел.

— А я все-таки думаю, он в милиции.

— Нет, тогда бы он был в мундире. И вообще не стоит делать из мухи слона. У меня, в конце концов, тоже восемь классов…

— Давайте попросим его, чтобы показал нам спецпропуск. Я лично никогда таких документов не видел. Или… рассердится?

— Запросто может рассердиться. Кто ты такой, чтобы у него документы требовать?.. Давайте лучше подумаем, как бы к нему подходец найти… Может, он кого-нибудь из нас тоже возьмет в город… Сколько можно коровам хвосты мыть?..

Ехать оставалось еще долго, дискуссия разрасталась и разветвлялась, но уже никого не приходилось убеждать в том, что этим человеком село может всерьез и основательно гордиться. Теперь все разглядывали Белу без малейшего стеснения, нежно, как брата или даже сына. И можно понять общее потрясение и возмущение, когда автобус осадил перед вторым контролером и тот, мгновенно проверив у всех билеты, остановился перед Белу.

— У него же спецпропуск! — закричали все в один голос — Чего пристал к человеку?!

Как ни странно, эти крики не произвели на контролера ни малейшего впечатления. Он был противный, злой, малорослый, но дело свое, как говорится, знал туго.

— Вы, адвокаты! — хладнокровно сказал он. — Закройте рот, вас не спрашивают.

Кое-кто тут же и замолчал, но отдельные смельчаки и не подумали сдаваться:

— Это зачем же нам рот закрывать?

— А затем! Иначе я всех повысаживаю к черту… — И он требовательно протянул руку к Белу: — Видал я всяких со спецпропусками. Давайте проездной документ, гражданин! Да поживее: сами себя задерживаете!

Теперь уже замолкли все, кроме двух отчаянных голов, которые, фигурально говоря, начали засучивать рукава и, возможно, дошли бы в своем патриотизме до членовредительства, если бы один из пассажиров — натурально бес-искуситель, какие встречаются в любом автобусе, — не прошептал:

— Спокойно, братцы! Пускай проверяет… Сейчас нарвется! Вот увидите, как он сядет в… Покажи, покажи ему, Белу!

Хорошо еще, что этот хитрец не договорил, во что сядет контролер.

Тем более что тот ни во что садиться не собирался.

— Что за филькина грамота? — брезгливо спросил он, держа документ как-то на отлете.

— Спецпропуск, — тихо сказал Белу.

— Я вас спрашиваю: где вы работаете?

— Там все написано, — еще тише ответил Белу.

— Здесь написано, что вы подметальщик на заводе! И это не дает вам никакого права бесплатно разъезжать в междугородных автобусах. Ваш спецпропуск — это пропуск на территорию завода и обратно… — Голос контролера становился все более резким и пронзительным. — Ясно вам? А теперь будьте добры уплатите штраф. Не хотите? Тогда попрошу пройти со мной…

Все случилось так быстро, что пассажиры, можно сказать, потеряли дар речи. Они вытаращили глаза и раскрыли рты. Только когда автобус снова тронулся и Белу с контролером остались далеко-далеко позади, кто-то промычал:

— Мда-а… наваждение, верно?

И больше до самого села никто не проронил ни слова.

А те, которые сняли шляпы, опять надели их.

НЮ

Рассказ

Да, сомнений почти нет — везде явно действовала одна и та же рука, а это значит, что преступник наверняка будет схвачен. Майор не торопился, он еще и еще раз уточняет детали:

— Вы уверены, капитан, что ничего не похищено?

— Лучше бы он похищал, товарищ майор, тогда были бы следы. А так… Просто нечистая сила. Разбивает витрину — и исчезает.

— Отвлекающий маневр?

— Допускаю. Но в сводках — тишь да гладь.

— Ничего себе тишь… грохот, наверно, стоит страшный. А он уходит?

— Как вода сквозь пальцы.

— Мда… Я предупреждал на летучке: приближается лето, подростки выходят из-под контроля школы и родителей. Надо бы укрепить кадры дружинников.

— Укрепили, товарищ майор. На предприятиях проведен соответствующий инструктаж. Уточнены зоны патрулирования.

— А преступник бьет стекла!

— Товарищ майор, дружинники выходят на дежурство после рабочего дня… они и так помогают чем могут. Решительно все меры приняты.

— Значит, не все.

— Мы тщательно анализируем каждое происшествие…

— Хорошо, капитан, вернее — плохо. Давайте-ка еще раз пройдемся по последнему случаю.

Капитан листает синюю, довольно тощенькую папку.

— Вот. Магазин номер восемь. Как только зарегистрировали звонок, я немедленно выехал с опергруппой и приказал окружить магазин. Народу собралось — словно дефицит выбросили. Мы с сержантом еле пробились в помещение. И к тому же директор орал как зарезанный.

— Преступник нанес ему увечья?

— Нет. Директор утверждал, что магазину нанесли материальный ущерб.

— Проверили?

— Проверили. Врет. Мы сняли кассу — все в порядке. Я же говорю. Исключительно бескорыстный преступник.

— А директор?

— Вот им бы стоило заняться вплотную. Он, по-моему, сам намеревался кое-что унести под шумок.

— Ладно, разберемся… — майор делает пометку в блокноте. — Не отвлекайтесь, капитан. На нас висят шесть разбитых витрин, это не может так продолжаться.

— Люди землю носами роют, товарищ майор!

— И до чего докопались?

— Простите, но ведь не можем мы ставить по милиционеру У каждого магазина.

— Хотя бы у центральных… временно.

— Население нас не поймет, товарищ майор. И к тому же номер восемь — не центральный.

— Что же вы предлагаете? Ждать у моря погоды? Этак скоро у нас в отделениях стекла полетят. Подумать только… Может, в самом деле пацаны?

— Сомнительно.

— Рассказывайте дальше. Итак, вы окружили магазин и…

— И ничего. Преступника никто не видел.

— Мда… попробуем с другого конца. Что было в витрине?

— Номер восемь — «Фрукты-овощи». Что там может быть — помидоры, капуста, баклажаны. Профессионал на это не польстится. Наверно, вы правы: он действительно отвлекает наше внимание, а сообщники тем временем действуют в других местах. Но где?

— Вот это и надо выяснить… Вы что-то хотели добавить, сержант?

Пожилой усатый сержант, который до этой минуты хранил дисциплинированное молчание, оправляет китель:

— Так точно. Разрешите, товарищ майор?

— Валяйте, говорите, — кивает майор и невесело шутит: — Похоже, только за разговоры мы и получаем зарплату.

— Товарищ майор, витрины везде как витрины: в одних — овощи, — в других — консервы, в третьих — трикотаж. Но есть одна общая деталь…

— Любопытно.

— Все разбитые витрины были украшены большой фотографией одной и той же девушки. И, надо сказать, девушка симпатичная.

— Не вижу связи, — пожимает плечами капитан.

— Так и я не вижу… но тут надо покумекать. Молодежь нынче какая? На афишах усы рисуют, к оперным артисткам ушанки приделывают. Иной раз и вырезают…

— Капитан, — поднимает палец майор, — в этом что-то есть. Ох, мало мы работаем с подростками, мало… Опишите девушку, сержант.

Сержант неожиданно краснеет. Капитан ухмыляется.

— Позвольте мне, товарищ майор. Вы, наверно, и сами не раз ее видели, только внимания не обращали. Такая, знаете, фигуристая красоточка — волосы распущены, платье короткое, вот по сих пор, одна нога поставлена на камень, декольте — чуть не до колена. Она во многих витринах висит… я имею в виду фотографию. И тем не менее я что-то не представляю себе, каким боком это может быть связано с мотивами преступления. В городе за последнее время вошли в моду рекламы с более или менее одетыми девушками, и никто их не трогает. Полагаю, сержант идет по неверному пути.

Майор хмуро почесывает в затылке и вдруг делает неожиданный вывод:

— Капитан, сержанта мы поощрим, а вам, пожалуй, влепим выговор по служебной линии. Я хочу знать, что это за девица! Сколько раз было сказано — пресекать фотошабашников?! Кого мы рекламируем? Кого выставляем в витринах? Она кто — комсомолка? Передовик производства? А не приходит вам в голову, что этот снимок может быть условным сигналом для целой банды? Или представим другую ситуацию: девушка, например, порвала с компанией малолетних правонарушителей и теперь живет исключительно трудовыми доходами. А они угрожают ей…

— Извините, товарищ майор, — опять подает голос сержант, — я на всякий случай задержал фотографа, который делал снимки для этих витрин. Он, кстати, проходит у нас по картотеке…

— Молодец! Сюда его немедленно!

Парень, появившийся в дверях, сильно напуган, но старается улыбаться и без конца поглаживает стриженную под машинку голову. Не успев войти, он начинает тараторить:

— Гражданин майор, я не виноват, век свободы не видать! Знать не знаю эту маруху. Гулял в парке, смотрю — болтается. Я ей — давай! Она — пожалуйста!.. Вот и сфотографировал. А что с ней случилось, товарищи дорогие? Если по сто второй, так я ее пальцем не тронул, тем более с пацанками дел не имею — нема дурных! И вообще я давно завязал, у меня семья, дети. Вот — шесть штук, сами посмотрите. А это — та фотография…

— Все ваши? — удивляется майор. Есть, видно, чему удивляться.

— Мои! — бьет себя в грудь фотограф. — Все! Могу метрики показать!

Но майор уже углубился в изучение второй фотографии. Он вертит ее так и этак, вздыхает, опять почесывает в затылке, даже цокает языком.

— Мда… все при ней. А скажите, капитан, когда вы видите такую в витрине, в натуральную величину, — вам не хочется одеть ее?

— Одеть? — серьезно переспрашивает капитан и задумывается. Потом честно отвечает: — Н-нет, не сказал бы.

Фотографа с миром отпускают, и тут же, постучав, входит дежурный:

— Товарищ майор! Разбита витрина магазина номер тринадцать. Нарушитель задержан.

Следует немая сцена.

— Вот так так! — восклицает, очнувшись, майор. — А мы тут дискутируем… Где он?

— Пока что там, на месте происшествия.

— Едем!

Через несколько минут майор, капитан и сержант локтями прокладывают себе дорогу в толпе, окружившей какого-то шумного старика. То есть преступника? Да не может быть! Судя по внешнему виду, по ухваткам, по жестам, это обыкновенный крестьянин, а никак не злостный хулиган. Он пытается вырваться из рук доброхотов, но его держат крепко.

— Пустите! Не имеете права! — вопит он.

И так далее — все насчет прав.

— Что случилось, папаша? — спрашивает сержант, мирно похлопывая старика по плечу. — Уймись…

Старик, однако, расходится еще больше, не обращая внимания на милицию:

— Я ей покажу! Я ее научу, как убегать из дому! Она у меня будет знать, как позорить отца!.. Ню?! Я ей такую ню задам — неделю не сядет!..

— Ню? — удивляется майор. — Кличка?

Сержант смущенно покашливает.

— Ню, товарищ майор, — это изображение обнаженного тела в живописи и фотоискусстве.

— Гм… Послушай, отец… — майор пытается успокоить старика, все еще не веря, что он, этот почтенный колхозник с десагами — перекидными сумками на плече, может быть тем самым неуловимым преступником, поставившим в тупик всю кишиневскую милицию.

— Не желаю слушать! — отмахивается преступник. — Я никого не боюсь. Вот именно что отец!

— Гражданин, — начинает сердиться и капитан. — Это вы разбили стекло?

— Я, а то кто же, — просто отвечает старик.

— Тогда пройдите в машину…

— Сам пройди… пройдоха! И нечего толкать меня… все равно я все витрины перебью. А ее встречу — зарежу! Я ее родил, кормил, поил — я и зарежу!.. Она меня будет позорить, соплячка. Голая, понимаешь ты! Ню!..

СКАЗКА ПРО ДЕДА ГРИГОРЕ, БРИГАДИРА И ЗАОВРАЖНУЮ ДЕЛЯНКУ

Рассказ

Спит-поспит старый Григоре, а бригадир уже барабанит палкой в ворота.

— Де-ду-шка! Проснись!

— Ааа, аа, аааа! — Старик мечется в постели, и, должно полагать, снится ему что-нибудь ужасное, например, тот же вчерашний день, и он бормочет, умоляет, заклинает: — Нет! Не могу больше! Не могууу!..

— Григоре! — доносится до него вкрадчивый голос бригадира. — Батя, слышишь меня? Вставай!

— Счас, счас! — Дед ошалело вскакивает и не знает, за что раньше схватиться, одеться ли или выйти как есть, в подштанниках. Пометавшись по горнице, он сгребает в охапку штаны и сорочку и выскакивает на порог. — Га!

— Ты чем там занимался? — подозрительно спрашивает бригадир. — Ширинку бы прикрыл, что ли.

— Ничем я не занимался, — оправдывается старик. — Вот хотел одеться — и в поле!

— В поле, говоришь?

— В поле, товарищ бригадир!

— Ты бы еще к вечеру проснулся.

— Дак…

— Сам ты дак! За сколько дней мы обязывались провести уборку?

— За декаду.

— За декаду, точно?

— Дак…

— Дак вот знай: директива пришла — за три дня справиться. Что скажешь?

— Ойюууу!.. — Издав этот нечленораздельный звук, дед бросается натягивать штаны, унизительно подпрыгивая на одной ножке.

— Постой, не суетись! Признайся лучше: ты хоть изредка думаешь о судьбе бригады? О чести ее и доблести?

— Товарищ бригадир! — Григоре бросает штаны и падает на колени. — Смилосердствуйтесь! Не могу больше! Поглядите на мои руки — видите, сплошь пузыри! Мамалыгу до рта не донесу!.. Когда вчера домой приплелся, старуха меня от ворот на спине тащила.

— Нет, старик! — бригадир грустно чешет концом палки в затылке. — Ни хрена ты о судьбе бригады не тревожишься. Все о себе да о себе…

— Зачем же вы так, товарищ бригадир? Я ли не стараюсь, я ли не работаю? Одно только: не допекайте вы меня, не зудите, а уж я… христом-богом!

— Стыдно, старик, такие слова в век космоса… Не спорю, ты работаешь. Но где производительность, где интенсивность? Если и дальше будешь так ковыряться, мы как раз к Новому году поспеем. Курам на смех твоя работа.

— Так ведь делянка-то трудная — крутая да бугристая! Вы бы мне подбросили пару человек, а? Мы бы живо справились… Там не так много, как несподручно: я две косы сломал!

— Нет у меня людей, ясно? Все заняты! Ни людей, ни машин, ни жаток, ни жнеек, а комбайны, сам знаешь, туда не пройдут. Кочкарник — только вручную!

— Ах ты, господи! Да будь она проклята, эта балка!..

— Уж насчет балки не знаю, скажу только так: вся бригада на полях успешно борется за что положено, а ты на своем малом массиве тянешь ее назад, пятнаешь лицо коллектива!

— Да что ж я могу, товарищ бригадир? Работаю сверх возможности! Неужели, кроме меня, в целом селе никто не может управляться с косой?

— За село не отвечаю, а в бригаде таких людей больше нет. Из других же бригад мне людей не дадут.

— Что ж тогда делать?

— А вот это скажу. На то я и бригадир, а ты рядовой колхозник. У меня, может, всю ночь душа за тебя болела. Но я допер! Ты, дед, массу времени теряешь зря, вот какая фиговина! Вместо того чтобы в минимум времени давать максимум продукции, ты в максимум времени даешь… что?

— Что?

— Минимум продукции — вот что! Ишь разморгался! Скажешь, я неправду говорю? Скажешь, бригадир врет?

— Упаси боже! Только я не шибко грамотный, не все понимаю. Но вы мне только скажите, что делать, а я уж постараюсь!

— Скажу, старик, скажу, только не торопи, не лезь поперед батьки в пекло. Главное — это чтобы ты не терял ни одной минуточки, ни вот столечко… — и бригадир показывает старику свой корявый ноготь. — Все твои мысли должны быть устремлены исключительно на уборку порученного тебе участка. Вот скажи, к примеру: что ты сейчас собираешься делать?

— В эту минуту?

— В эту самую!

— Ну… — старик опасливо поглядывает то на бригадира, то на штаны, которые он так и не успел надеть. — Если позволите, оденусь…

— Я-то позволю, но как ты оденешься, вот в чем вопрос! Начинай, а я прохронометрирую! Сейчас сам убедишься, сколько у тебя времени уходит впустую, — бригадир смотрит на часы. — Ну, поехали! Люди уже давно в поле! Слышишь, комбайны запели свою утреннюю песню: у-у-у!.. Начали!

Старик ничегошеньки не понимает.

— Давай, давай облачайся, а я засеку, сколько ты тратишь на одно одевание!

— Прямо сейчас?

— Ну да!

— Здесь, перед вами?

— А кого стесняться?.. Начинай, я считаю до трех. Раз…

— Вот горе-то…

Глаза старика косятся на бригадировы часы, а ноги никак не пролезут в брюки, и это понятно: он сунул в одну штанину сразу две ноги. Шатается старик, падает.

— Давай-давай! — подгоняет бригадир.

— Счас-счас… вот горе-то!.. — Старик барахтается, пытается встать, но ничего не получается. Тогда он ложится на спину и стаскивает-таки брючину с ног, но выворачивает ее при этом наизнанку. Теперь приходится трясущимися руками возвращать ее в прежнее положение, а часы, чертовы часы на руке бригадира, стучат все быстрее: тик-так, тик-так, тик-так… — Счас! Я мигом! — волнуется старик и встает наконец на ноги, но от волнения запутывается еще больше: вместо брюк начинает совать ногу в рукав рубахи… Что-то не так, он предпринимает еще несколько тщетных попыток, потом вдруг сознает свое неразумие, все начинается заново… И вот он, вопреки стихиям, одет. — Готово, товарищ бригадир!

— Хм, готово… — Бригадир отрывает взгляд от циферблата часов. — А знаешь, сколько все это продолжалось? Четыре минуты тридцать пять секунд! Четыре минуты тридцать пять секунд на одно только одевание ежедневно! А в месяц это выходит… постой… короче говоря, жуть сколько! А в год? Еще в двенадцать раз больше! А если високосный?! Между прочим, в страду каждая секунда дорога! За четыре минуты тридцать пять секунд ты бы уже из села вышел, уже половину рядка бы снял, вот как! За четыре минуты тридцать пять секунд люди в наше время до Луны долетают!.. А ты?

Старый Григоре совсем растерялся. Он бы и рад, чтобы все было по-хорошему, да не знает, как потрафить бригадиру.

— Так что же мне теперь делать?

— И это скажу, только не торопи. На то я и бригадир, а ты — рядовой колхозник… — Бригадир задумывается, потом испытующе смотрит на старика. — Скажи, ты хочешь, чтобы наша бригада была первой в колхозе?

— Ясно, хочу!

— А чтобы колхоз был первым в районе?

— Хочу, товарищ бригадир!

— А чтобы район был первым в республике?

— Само собой!

— То-то же! Если и правда хочешь, тогда слушай: заовражную делянку обязательно надо убрать в два дня. Берешься?

— Но как же, сынок? Ты дашь мне еще кого-нибудь в помощь?

— Нет. Я уже сказал: ты должен обойтись собственными силами. И собственными силами вывести район на первое место! Ведь кроме тебя, у нас никто косить не умеет.

— Это да…

— Ты — старик в своем роде уникальный.

— И что?

— А то, что учись делать все организованно, на ходу. На ходу одеваться, на ходу умываться. Или, еще лучше, бегом!

— Господи, господи! — вздыхает Григоре. — Бегом?

— Бегом!.. Или, может быть, честь бригады дорога тебе только на словах?

— Дак…

— Начинай! На месте!

Старик стыдливо и нерешительно топает оземь то одной, то другой ногой — бежит.

— Веселей! — командует бригадир. — Дыши ровнее! Вот так! Где коса?

— Какая коса?

— Которой косят!

— Там! — старик пыхтя указывает куда-то в небо. На ветке дерева, раскинувшего над домом свою пышную крону, висит его старая испытанная коса. — Взять, что ли?

— К дереву — бегом марш! — командует бригадир. — Раз-два, раз-два!.. Заточена?

— Заточена? Да! Со вчера еще! — старик хватает косу, продолжая бежать на месте.

— О чем же ты думаешь? — подгоняет его бригадир. — Вперед!

— Куда? — дед уже закинул косу на спину.

— В поле! На делянку!

— Но я еще не поел!

— Что? — бригадир не расслышал.

— Не жрамши он, вот что! — впервые подает голос старикова жена, возящаяся у летней плиты.

— Не позавтракал, — повторяет старик. — Надо бы хоть червячка заморить…

— А-а! — бригадир укоризненно качает головой. — Да, дед, я вижу, ты больше демагогию разводишь, а на самом деле честь района тебе до лампочки. Я горю, бригада горит, а тебе бы только брюхо набить… Знаешь что? Поешь на ходу!

— Как — на ходу? — крестится старуха. — Что-то на моей памяти такого не бывало!

— Да? А спутники на твоей памяти бывали? А луноходы? А Большой театр в Париже? А аэробика? Нет, бабка, ретроградству — бой! Что там у тебя в горшке?

— Борщ…

— Борщ?

— Борщ!

— Так. Наливай миску, да поживее!.. Есть! — бригадир выхватывает миску у старухи и сует ее в свободную руку старика. — Не обожгись, держи! Не останавливайся! А ложка где? Бабка, где ложка?

— Забыла, — бормочет она, смущенная столь энергичным натиском.

— Забыла?! Бегом к плите! Да пошевеливайся! Ты тоже должна внести свой вклад!..

— Внесу, как же не внести! — она переваливаясь бежит к плите и возвращается с ложкой.

Старик топает на месте.

Бабка отдает ложку бригадиру, тот бросает ее в миску с борщом.

— Вперед! — командует он. — Дуй до горы, старик! Все в порядке! К победе!

— Хлебушка бы! — кричит впопыхах дед Григоре и мелкими шажками бежит к воротам. Одной рукой он придерживает косу на плече, другой — миску с борщом, в которой прыгает ложка. — Хлебушка не забудьте, люди добрые!

— Чего-чего? — опять не понимает бригадир.

— Хлеба!

— Ах, хлеба! Хлеб сперва скосить надо, смолотить, на муку перемолоть и в печи испечь! Ха-ха! Шучу! Бабка, неси хлеб!

Бабка вихрем несется к плите, отрезает здоровенную краюху, доставляет ее к воротам, но у старика заняты руки. В одной — коса, в другой — миска и ложка. Он бежит-бежит, а сам жалостно поглядывает на хлеб, который протягивает ему старуха, семенящая рядом.

— Эх, голова садовая! Бабке косу отдай, пока поешь! — кричит бригадир. — Ну, люди! Ничего сами не сообразят!.. И не останавливайтесь: солнце всходит!

— И верно, не догадались!.. — старик передает косу старухе.

— А с хлебом что же делать? — беспомощно спрашивает она.

Действительно, теперь у старика в одной руке миска, в другой — ложка. Хлеб держать опять нечем.

— Снова не слава богу! — бригадир возмущен бестолковостью стариков. — Ты, бабка, одной рукой держи косу, а другой — давай ему хлеб откусывать на ходу! И не отставай! Помни про честь бригады!

Бежит старый Григоре, кое-как хлебает борщ, кое-как откусывает хлеб… Они уже добрались до колодца, оставив позади добрый десяток домов.

— Перец! — вспоминает вдруг старик. Но не останавливается. Бежит дальше.

— Что ты сказал? — юбка мешает старухе, она едва поспевает за мужем.

— Перцу, говорю, дай! И соли!

Бабка, всплеснув руками, останавливается, смотрит назад, на бригадира, словно взывая к нему о помощи.

— Ничего, — утешает он старуху, — со временем привыкнешь! Сошьешь себе фартук с карманчиками: в одном — соль, в другом — перец, и так далее! А теперь пусть он себе бежит дальше, а ты смотайся за перцем и солью. Только, чур, догоняй!

Старуха поворачивает обратно, а дед бежит вперед, вперед. Дороги расходятся перед ним, как рельсы на стрелках. Он доедает последнюю ложку и машинально поворачивает голову за хлебом, но бабки рядом нет, и миска пуста… кончился борщ! С досады дед лихо швыряет миску через ограду в чей-то двор. Ложка летит в другую сторону Так! Нечего церемониться! Речь идет о чести бригады!

— Давай, бабка, давай! — подбадривает старик старуху, которая изо всех сил пытается его догнать. — Давай косу!

Он уже завидел конец дистанции и протягивает руку за орудием производства, но смешавшаяся бабка нечаянно по дает ему перечницу.

— Косу, я сказал!

Она отдает косу.

Как оглашенный летит старик по полям…

Добежал. Косит.

А по дороге снова идет к нему бригадир. Не спеша идет, ни шатко ни валко. Подходит смотрит, качает головой и вдруг кричит:

— Стой, дед! Так не пойдет! Ты что делаешь?

— То есть в каком смысле?.. Кошу.

— Разве так косят?

— А как же?

— Разве это рядок, разве это полоса? Здесь выступ, там впадина… За комбайном стерня тянется ровная, чистая а за тобой… смотреть противно! Видать не все твои помыслы и устремления направлены на уборку! Видать, о чем то еще думаешь, пока косишь!

— По правде говоря, пить хочется…

— А знаешь ли ты, что алкоголь — яд? Что капля никотина убивает лошадь?!

— Да я не в том смысле… я бы водички!

— Старик! Водички здесь нет, и мы не можем ждать милостей от природы. Попьешь вечером! Люди-то работают, а не пьют! Вон шумины кишат… тьфу! Я хотел сказать: машины шумят! Красота!

— Так ведь и я тоже с утра без перерыва кошу.

— Косишь… Но как? Зря только силы расходуешь! По максимуму! А толку минимум!

Старик обижается:

— Максимум там или минимум — это я не понимаю, товарищ бригадир. Кошу, как меня покойный отец учил, а его — дед, а деда — прадед!

— Вот именно! Дедовская технология! Допотопные методы! Неэффективное вложение физических ресурсов! И это именно сейчас, когда мы горим!

Бригадир заходит спереди и становится прямо перед дедом:

— Давай коси дальше, а я посмотрю и все объясню, что от тебя требуется на текущий момент. Если ты, конечно, и впрямь дорожишь честью бригады… Ну, поехали!

Старик ожесточенно замахивается косой. Бригадир испуганно подпрыгивает.

— Эй, полегче!.. Ну, теперь видишь? Пока ты ведешь косу справа налево, совершается полезная работа. А когда слева направо?.. Дошло, нет?

Не дошло. Старик озадаченно смотрит на косу, на свои руки, на бригадира, и движения у него вконец разлаживаются. Непонятно… справа налево, слева направо… Он ведь не левша, всю жизнь так косил!

— Добрый человек, ты скажи попросту: чего хочешь? — дед чуть не плачет.

— Ну-ка поднатужься! Когда ты ведешь косу справа налево, что происходит?

— А что происходит?

— Это я тебя спрашиваю!

— А-а… ничего. Пшеница падает.

— Точно. Когда ты ведешь косу справа налево, падает пшеница, то есть достигается конечная цель производственного процесса косьбы. А когда обратно — слева направо? Что происходит тогда?

— А ничего… Что должно происходить? Ничего.

— Вот именно! Когда коса идет обратно, не происходит ничего, не рождается ни одна единица продукции, и, следовательно, сила растрачивается впустую! И это сейчас, когда первое место почти у нас в руках! Такой человек, как ты, должен давать вдвое больше, чем даешь! Опыт, помноженный на знания, понятно? Срок уборки подходит к концу! Когда же ты наконец всерьез возьмешься за работу?

— Так а что еще я должен делать?

— Удвоить производительность своего косильного агрегата!

— Это как? — старик ошалело таращится на бригадира: он еще в жизни ничего подобного не слыхал. — Это как?

— Так!

— Я хочу спросить: как это сделать?

— А вот это я тебе скажу! На то я и бригадир, а ты — простой колхозник. Все очень просто. Надо привязать к твоей косе второе косовище. Для того-то я и пришел… Вот… это сюда, а это сюда… Готово! Смотри, теперь на косе два лезвия, направленные в противоположные стороны. С этой минуты ни одно твое движение не будет пропадать зря, ни справа налево, ни слева направо. При минимуме издержек — максимум продукции!.. Давай, дед, вперед! Смотри, куда бригада ушла!

— Не получается! — дед втыкает косу в землю. — Слишком тяжело. Плечи не держат.

— Верю, старик, верю! А мне, думаешь, было легко, пока я своим умом дошел до этой рационализации? Имей в виду, если мы сорвем сроки уборки, то исключительно из-за тебя. Или ты, может, не хочешь, чтобы наша бригада была первой в колхозе?

— Хочу…

— А колхоз — первым в районе?

— Хочу…

— А район — первым в республике?

— Хочу-у…

— Тогда вперед! Давай-давай! Не стой! Мне еще в бригаду бежать…

Машет косой старик. Запинается, но машет. Справа налево — рраз! Слева направо — рраз! Пылища за ним стоит, как за двумя комбайнами сразу… А бригадир снова с криком бежит через покос:

— Стой, старик, стой! Что делаешь, а?

— Опять не так? — удивляется Григоре, втайне радуясь передышке. — Кошу, как вы сказали — туды и сюды, и в хвост и в гриву…

— Это все правильно. Теперь можно надеяться, что со сроками ты нас не подведешь. Они там управятся на большом массиве, а ты — на малом. Но меня, старик, другое тревожит: колоски за тобой остаются.

— Колоски? — дед оглядывается.

И правда, кое-где на пожне виднеются одинокие колоски.

— Так их немножко!

— А если проверка нагрянет? Народные контролеры! Что они скажут? Убрать, скажут, убрали, а колоски остались… И не видать нам тогда первого места, как своих ушей! Чем же наша бригада перед тобой провинилась, а, старик? Без ножа ты меня режешь!

— Так, может быть, конные грабли пустим?

— Ты совсем из ума выжил, а? Откуда в колхозе кони, скажи на милость? Я и забыл, как они выглядят! Смутно помнится: что-то среднее между свиньей и коровой. Был, говорят, когда-то какой-то одер, да подарили его городским школьникам, чтоб и они знали, какие такие бывают кони.

Коль скоро зашла речь о школьниках, старика внезапно осеняет:

— А если ребятишек поставить, чтобы колоски собрали?

— Ребятишек? Во-первых, все они уже работают на большом массиве, а во-вторых, признайся: разве тебе не было бы стыдно торчать здесь с косой перед будущим поколением? Этакий, знаешь ли, символ проклятого прошлого. Ты ведь у нас как косарь ни по какой ведомости не проходишь — все техника да техника.

— Ну, тогда не знаю…

— Подумай, каким тебе видится оптимальный выход?

— Какой?

— Опти-маль-ный!

— И каким же?

— Не знаешь?

— Не знаю.

— Так я тебе скажу. На то я и бригадир, а ты — рядовой колхозник. Мы вот что сделаем: мы к тебе сзади припряжем грабли. Вот так — раз-два!

Смотрит Григоре себе на спину и просто-таки глазам не верит: не старик, а траулер!

— Во-от, — тянет бригадир, очень довольный своим изобретением. — Теперь совсем другое дело: сам косишь и сам за собой колоски сгребаешь. Можешь, старик, работать со спокойной душой — уборка будет завершена качественно и в срок. Комар носа не подточит! Вперед!

Косит старик справа налево и слева направо, сгребает за собой колоски, а бригадир, отойдя чуть в сторонку, вынимает из кармана портативное переговорное устройство и нажимает кнопку:

— Алло! Первый! Первый! Товарищ председатель, это вы?

— Слушаю! — отзывается председатель.

— Дмитрий Ионович, можете рапортовать в район.

— Кончили уборку?

— Считайте, что кончили!

— И за оврагом?

— И за оврагом.

— А как со вспашкой?

— Со вспашкой? С какой вспашкой?

— Что ж вы? Не знаете про новую директиву? Приказано сейчас же распахать стерню!

— Дмитрий Ионович! — бригадир сердито срывает шляпу с головы. — Не успеем! В поле, допустим, трактора справятся, а здесь, за балкой… Коней нет, людей нет! У меня тут один дед Григоре, так что…

Бригадир вдруг хлопает себя по лбу и бросается вслед старику:

— Стой! Стой!

…Теперь дед Григоре косит, граблюет и пашет одновременно. Спереди — коса с двумя лезвиями, позади — грабли и плуг. Небольшой — но все-таки плужок. Спотыкается старик, тяжко дышит, чуть не падает.

А от села опять летит к нему бригадир, и снова не с пустыми руками: еще чего-то несет, рационализатор!

Бросает старик косу, рвет постромки своей сбруи, на которых волок грабли и плуг, и бежит, бежит…

Бежит!

По буграм! Прямиком через балку!

Ломит кусты, как медведь!

Бежит!

Влетает в свои ворота и давай зарываться в копну сена!

— Что с тобой, Григоре? — старуха хватает его за ноги. — Куда ты?

— Пусти! — старик лягается из последних сил и все глубже, все глубже, как змея, уходит в сено. — Пусти! Нет меня!.. Ты знаешь, что он задумал?! Нацепить мне на голову шахтерскую лампочку! Это чтобы я и ночью работал! Ему рапортовать, а мне помирать! Пусти! Хочу на пенсию!

— И давно пора! Я тебя сколько раз уговаривала, а ты ни в какую: хочу помочь бригаде! Вот и допомогался!

— Уже не хочу! — ревет старик благим матом. — На пенсию! На пенсию!

А в ворота стучит бригадир:

— Дедушка, слышишь? Где ты? Де-душ-ка!..

СПАСАТЕЛЬНАЯ КОМАНДА

Рассказ

Лето. Раннее утро. Сладко спит на заре большое молдавское село.

— Раз-два… — на площади перед Домом культуры дирижер стучит палочкой по пюпитру.

Двадцать два музыканта, все как на подбор молодые, красивые, в ярких костюмах, поднесли к губам трубы, тромбоны, флейты.

— …три! — скомандовал дирижер.

И грянула над селом музыка.

Тут же на краю слободы — бах! — с грохотом распахнулась дверь, из дома пулей вылетел усач Илие со скрипкой под мышкой, сиганул через невысокую ограду и помчался прямиком по дороге…

На другом дворе барабанщик Кирикэ чуть не плачет: барабан застрял в калитке и — ни взад ни вперед. Кирикэ его и так и сяк — руками, коленками, задом… Ни в какую!

Кирикэ разбегается, набирает скорость… Ура, победа! Он лежит на земле, барабан — на нем. Барабанщик вскакивает, наскоро осматривает свой инструмент, хватает его и бежит, бежит.

На перекрестке он сталкивается со скрипачом Илие, и дальше они бегут вместе.

Но вот дорогу пересекает черная кошка.

Музыканты чертыхаются, плюются и бросаются по переулку в обход.

Дальше — хуже. Громадная, с теленка величиной, собака явно поджидает их впереди.

Музыканты колеблются, смотрят друг на друга, смотрят на собаку и принимают решение, может быть не слишком лестное для их репутации, зато исполненное здравого смысла.

Скрипач бежит налево, барабанщик — направо. Через несколько сот метров их пути воссоединяются. Опасность осталась далеко позади. Собака грустно смотрит им вслед.

Оба выбегают на площадь перед Домом культуры.

— Глядите, вот они! — показывает один из участников большого оркестра.

Дирижер хлопает в ладоши.

Илие и Кирикэ уже исчезли из виду.

— Дед Лисандру! — кричит дирижер во весь голос. — Дед Лисандру!

Из окна правления колхоза «Новая жизнь» выглядывает сонный сторож:

— Что, уже?

— Уже! — кивает дирижер.

— Так я пускаю?

— Пускай!

— Н-но! — командует дед Лисандру. — Н-но! Пошла!

Из-за угла правления появляется лошадь, запряженная в пустую телегу.

— Пошла-а! — дружно кричат музыканты большого оркестра.

Лошадь пускается вскачь.

Между тем маленький Кирикэ и усатый Илие уже выбежали за пределы села и спешат по полевой дороге, нагоняя, как писалось в старых романах, одинокого путника.

Но не будем усматривать тайну там, где ее нет. Это долговязый Аристел, тромбонист.

А перед ним — еще кто-то. С трубой.

Скрипка, тромбон, барабан, труба. Теперь их четверо.

А сзади поспешает пятый, вернее — пятая: женщина на велосипеде с волынкой за спиной.

Соединившись, музыканты бегут еще сколько-то и вдруг останавливаются, словно по команде, рассаживаются на траве и берут инструменты.

— Раз-два… отсчитывает такт босая ступня Аристела. — Три!

Жаворонком запевает скрипка.

Подхватывает волынка.

Звонко разливается труба.

Старается тромбон.

Бухает барабан.

И все вместе рождают буйную, яростную, светлую музыку — знаменитую молдавскую сырбу.

— Разыгрались? — Аристел опускает тромбон. — А теперь давайте…

— Едет! — маленький Кирикэ указывает колотушкой в сторону приближающейся телеги.

Музыканты вскакивают, переглядываются, бегут.

Телеги не видно.

На этот раз они усаживаются на лужайке, окруженной высокими кустами шиповника.

— Раз… два… три!

Звучит другая мелодия, нежная, томительная, протяжная. Это старинная дойна. Музыканты играют, закрыв глаза, позабыв обо всем на свете, и, конечно, не замечают, как приближается и останавливается в кустах лошадь с телегой.

«Хватит!» — раздается неожиданно чей-то властный голос.

Музыканты вздрагивают, но продолжают играть.

«Хватит, сказано вам! — настаивает голос — Возвращайтесь!» — Он доносится из рации, лежащей в телеге.

— Нет, Лисандру, — возражает Кирикэ, — у нас репетиция.

«Да?» — в голосе появляется ирония.

— Да! — решительно отвечает волынщица Каталина и, бросившись к рации, переключает какие-то кнопки.

Музыканты снова начинают играть.

Теперь голос им не мешает. Зато, как по волшебству, включаются все сельские динамики, и из них льется чарующий, властно овладевающий сердцами напев дойны.

Замер с поднятыми руками дирижер у Дома культуры.

— Они…

Оцепенела женщина, доившая корову во дворе.

— Они…

Застыла, как изваяние, юная девушка в окне.

— Они…

Окаменел парень, возившийся в моторе своего грузовика.

Заслушался у рации в правлении дед Лисандру.

— Красиво… — мечтательно говорит кто-то из музыкантов большого оркестра.

— Безобразие! — взрывается дирижер. — Работать не дают! Все, фестиваль провален!.. Лисандру!

Сторож выглядывает из окна:

— Включать?

— Включай!

Динамик в телеге разражается чудовищным грохотом, визгом, треском, шипением, криками, вавилонской смесью речей на чужих языках.

Суслики, столбиками стоявшие в поле, ныряют в норы.

Играть невозможно.

Трубач от возмущения бросает трубу и, не оглядываясь, шагает прочь. Товарищи бегут за ним вдогонку, умоляют вернуться. Но он неумолим.

«Достаточно? — спрашивает голос Лисандру. — Или еще добавить?»

Музыканты сникают, подбирают инструменты, Аристел захватывает и трубу ушедшего товарища.

«Вот так-то! — заключает голос — А теперь прослушайте сегодняшний наряд… Где тут у меня записано? Ага, есть! Итак, спасательная команда…»

— Слушай! — не выдерживает Кирикэ. — Ты уже завтракал?

«Завтракал», — озадаченно отвечает голос.

— А мы нет!.. Поехали, братцы…

Кирикэ, Аристел и Илие забираются в телегу. Волынщица Каталина остается верна велосипеду.

Лошадь трогает.

Двор Аристела.

Посреди двора — телега со злополучной рацией.

Лошадь «завтракает», деликатно обгрызая кукурузные початки. Долговязый Аристел сидит на пороге, как будто безучастно прислушиваясь к музыке, доносящейся из центра села. Но босая нога, отбивающая такт, выдаст его волнение.

— Что ж это такое?! Солнышко только взошло, а проклятая телега уже тут как тут! — сердится жена Аристела, появляющаяся на пороге с сонным мальчиком на руках. Она сажает его на завалинку рядом с двумя старшими братьями, спящими сидя. Исчезает в доме и выбегает оттуда со стопкой учебников, которые и сует без разбора детям: малышу — физику, а большому — букварь. — Аристел, ты слышишь, что я тебе говорю?!

Аристел не слышит.

Шлеп, шлеп, шлеп — стучит его босая ступня по ступеньке.

— Тьфу! — он неожиданно вскакивает. — Ты только послушай, как фальшивят!

— А как? — недоуменно спрашивает жена, мешая мамалыгу на летней плите под навесом.

— Ну разве это кларнет? — возмущается Аристел. — А тромбон… Где он? Пискля какая-то, а не тромбон!

— Нет, Аристел, — вздыхает жена, — ребята стараются. Это ты стал злой… сущий пес. Тебя завидки берут, вот что. Зависть грызет, потому что они на фестиваль едут, а вы… скоро и совсем играть перестанете!

Аристел опять не слышит — он весь в музыке.

— Видишь, опять соврал! — его ступня замирает. — При чем тут фестиваль?! Нет, играть так играть!

Он срывает травинку у себя под ногами, особым образом зажимает между пальцами, подносит к губам и…

Даже листья на деревьях пускаются в пляс!

Аристел еще пуще расходится — бросает травинку, хватает бутылочную пробку, валяющуюся на крыльце… Пошел, пошел, да как пошел!

Жена и та бросает скалку и запевает:

Закрутил милок девчонку,

Колесом пошла юбчонка…

— Понятно? — заключает Аристел.

— А что тут понимать, — упрямится жена, — когда они совсем другое играют!

— То-то и оно, что другое! Туш! Туш! Туш! С утра до вечера!.. Вот опять, э-эх! — Аристел не знает, куда себя девать от волнения, хватает ведро с водой и окатывает детей: — Подъем, гвардейцы!

Малыш трясет головой, бежит к рации и, мигом нацепив наушники, кричит:

— Штирлиц слушает!

— Ишь ты! — Аристела развеселила выходка его любимца.

— Молоко! — жена бросается к плите.

Рация оживает:

«Алло, алло! У кого телега? Уже позавтракали?»

— Опять привязываешься! — злится Аристел. — А мы, может быть, играем сегодня! Наняли нас!

«Да?» — в голосе Лисандру явственно слышится недоверие.

— Да! Представь себе! На свадьбе играем! А председатель обещал освобождать нас в такие дни! Понял?

Рация замолкает на минуту. Потом — с колебаниями:

«Тогда я так и доложу председателю…»

Теперь замолкает Аристел.

— Постой… — мямлит он наконец.

«А-а, хитрите! — вновь наступает голос — Так слушай! Первое: с нынешнего дня рация будет находиться при вас постоянно».

Аристел не слушает, ищет себе занятие. Поднимает с земли пустое ведро, ставит его вверх дном на завалинку, берет веник, бросает его…

«Второе, — продолжает голос из рации. — Сегодня направляем вас на пшеницу».

— Как — на пшеницу?! — вскидывается Аристел. — Зеленая ведь еще!

«Третье, — гнет свое голос. — Пшеница уже почти поспела. Через неделю пойдут комбайны, а вам надо будет спрямить уголки полей. Комбайн не человек, везде не пройдет…»

— Ты что, Лисандру, шутишь? От скуки люди чего не придумывают! Неужели нам серпы в руки брать?

«Четвертое. Это приказ председателя. Если хочешь, я его позову…»

Аристел, потеряв самообладание, заносит над рацией ведро, но тот же голос останавливает его:

«Пятое. Не вздумай сломать рацию. Кучу денег стоит…»

А тут еще во дворе появляется незваный гость — сосед Игнат.

— Вспомнил! Вспомнил! — кричит он. — Запиши поскорее!

И расхаживает взад-вперед, обхватив лоб ладонью.

— Что писать? — не понимает Аристел.

— Молчи, тащи тетрадь!.. Сейчас услышишь. Старую песню вспомнил!

— Не надо писать, — говорит Аристел, — я и так не забуду. Пой.

— Сейчас… — Игнат набирает воздуху в грудь, поднимает руку и…

— Что же ты?

— Забыл!.. Забыл, будь я проклят! Понимаешь, Аристел, из дома выхожу пою, со двора иду — пою. Как к колодцу… жену вспомню все, там и теряю песню! И так всегда… Ох и задам же я ей! Извини, пока!

Игнат исчезает.

Аристел сердит. Ногами открывает ворота, запрягает лошадь, снимает косу с ветки дерева, бросает ее в телегу Туда же летит труба, зато тромбон бережно, как ружье, закидывается за спину… кажется, все.

— Н-но, скотина!

Катится телега по сельской улице. Аристел с тромбоном за спиной идет рядом. Большой оркестр в центре наигрывает классическую «Рио-Риту».

— Чего скалишься? Жизнь моя нравится? — задиристо спрашивает Аристел односельчанина, выглянувшего из-за ограды.

— Что мне до твоей жизни? — пожимает плечами односельчанин. — И вообще при чем я?

— Ни при чем?

— Нет.

— Почему ж ты меня не пригласил на свадьбу к сыну? Или, думаешь, мы бы плохо играли?

— Я бы пригласил, но ты ведь знаешь теперешнюю молодежь… Им подавай эстраду, ансамбли.

— «Абба», липси-пипси, — кривляется Аристел, — «бабушка, бабушка!» Где ты видал, чтобы у нас на свадьбах танцевали чарльстон?

— Ну не понимают они старинных песен!

— Что же, выходит, пропадать добру? — Аристел достает из-за пазухи толстую потрепанную тетрадь. — Если бы ты знал, сколько песен здесь! И все наши! Деды и прадеды их пели! Это наша жизнь. Если хочешь знать, все село строено на этих песнях! Пели — и строили! Пели — и пахали! Пели — и погибали! А какие годы были! Кто, кроме песен, напомнит о них людям?! Но ведь их надо петь, понимаешь? Иначе они потускнеют в памяти, забудутся, умрут. Ты же сам слышишь, что играет ихний оркестр…

— К фестивалю готовятся… программа из трех номеров. Каждый коллектив должен исполнить туш, марш и еще какую-нибудь штучку…

— «Рио-Риту»! — негодует Аристел, — Просто до старых песен никому нет дела. Мы вот хотели с утра немного репетировать, да и то… — он кивает в сторону рации.

— Постой, Аристел, а то, что вы сегодня играли… тоже из твоей тетради?

— Понравилось?

— Красиво… ничего не скажешь.

— Это дойна. Наш, местный вариант. Бабушка Касандра напела незадолго до смерти и… Постой, — Аристел сам себя прерывает, — что там происходит?

А происходит вот что.

Верхом на грузе колодезного журавля сидит жена толстяка Грэкилэ, а сам отец семейства, весь мокрый, еле держится за ведро.

— Нашел ключ? — спокойно спрашивает жена.

— Нет, Тита. Там темно.

— Тогда еще поищи… — и она спрыгивает с противовеса.

Толстяк молниеносно проваливается в колодец.

Бух! Фонтаном вылетают брызги.

— Тпррр! — Аристел останавливает лошадь, заглядывает в колодец. — Эй, где ты там?

— А-а, Аристел! — раздается голос из подземелья. — Добрый день. Заходи, поговорим.

— Да уж ладно, — отвечает Аристел, — я лучше отсюда.

— Ходят слухи: трубач-то ваш — тю-тю…

— Не захлебнись, Грэкилэ, — мирно советует Аристел. — Ты-то еще раньше дезертировал. Но я тебя о другом хочу спросить: ты пригласишь нас на свадьбу дочери или тоже закажешь рок-ансамбль в Кишиневе?

— Мала она еще, — жалобно отзывается Грэкилэ. — Подрастет — увидим. Будь она твоя, ты бы небось тоже не спешил…

Аристел открывает рот для возражения, но в этот миг…

Мимо проносятся местные «черные ангелы» — четырнадцать подростков-мотоциклистов на мощных «Явах».

Пыль, вонь, грохот.

За ними — пятнадцатый — на старенькой отечественной «Вятке», с транзистором на шее. Он скорее бежит рядом с мотороллером, чем едет.

— Где он?! — из клубов пыли вырастает крестьянин с веревкой в руках.

— Кто? — спрашивает Аристел.

— Мой сын Филимон, — объясняет крестьянин. — Не проезжал он здесь?

— А-а. Туда укатил…

Крестьянин убегает.

— Папа, где ты? — доносится из рассеивающейся пыли нежный девичий голос.

Это дочь толстяка Грэкилэ, Ионица, та самая, о которой шла речь, пришла с ведром по воду. Она не такая уж маленькая, как утверждал ее отец, — нет, это прелестная юная девушка с матовым румянцем на щеках, длинноногая, стройная.

— Добрый день, дядя Аристел, — робко здоровается она.

— Дай бог тебе здоровья, Ионица, — отвечает Аристел, любовно оглядывая ее.

— Видишь, она совсем еще мала… — мокрый Грэкилэ с трудом выбирается из колодца.

Зардевшаяся Ионица от стеснительности здоровается снова:

— Добрый день, дядя Аристел.

— Здравствуй, здравствуй, красавица… Эх, ну как же не сыграть у нее на свадьбе?! — Аристел в азарте срывает шляпу с головы и хватает тромбон. — Постой, послушай: это еще твоей бабушке пели!..

Все кладут поклон невесте —

Братья с батюшкою вместе,

Вместе с батюшкою сестры,

И с цветами вместе — гости…

— Перестань, окаянный! — на пороге дома вырастает Тита, жена Грэкилэ. — Не забивай девчонке голову!.. А ты, Грэкилэ, нашел ключ?!

— Мм… — мнется Грэкилэ, не зная, что сказать.

— Тогда ныряй!

И снова шагает Аристел по улице, ведя в поводу лошадь с телегой.

Вдали — «Рио-Рита».

— А, вот ты где, — из-за угла выскакивает женщина в белом халате, медсестра. Впопыхах, раскинув руки, она становится посреди дороги. — Все село обегала!

— Тпррр! — Аристел останавливает лошадь. — Что случилось, Дада?

— Жена Потынгэ вот-вот родит!

— Пусть рожает на здоровье.

— Да, но она хочет свежей рыбки! Кричит: помру, если не поем!

— А почему ты мне говоришь? Скажи ее мужу.

— Так ведь он в этом… в Париже!

— В Париже?

— Ну да! Как передовик! Его вместе с трактором на выставку взяли.

— Допустим. А я при чем?

— Председатель сказал: найди фольклористов и пусть они наловят рыбки.

— Но он же послал нас спрямлять углы!

— Не знаю, ничего не знаю. Он сказал: у нас есть спасательная команда, вот пусть и спасают… И, кстати, он очень на вас сердит. Дирижер большого оркестра нажаловался, что вы мешаете ему готовиться к фестивалю…

— Да?.. — Аристел подходит к рации. — Товарищ председатель. Одно из двух: либо углы косить либо рыбку ловить…

В ответ — помехи.

— Поняла? — убедительно говорит Аристел. — Значит, будем косить. — Н-но!

Дада в растерянности…

Аристел подъезжает к воротам барабанщика Кирикэ. Жена Кирикэ выбивает ковры. Лицо ее раскраснелось, блузка расстегнута.

— Кха… — остановив лошадь, Аристел деликатно кашляет, но жена Кирикэ делает вид, что не замечает его.

Зато сам барабанщик моментально выглядывает из окна и тут же появляется на пороге.

— Привет! — невнятно говорит он, дожевывая бублик, и берет с завалинки барабан. — Куда едем?

— Нет, не выйдет! — внезапно взрывается его жена. Одной рукой она хватается за барабан, другой — достает с веревки форменный китель с орденами. — Не надейся смыться! Зря я, что ли, к отцу бегала?.. Надевай!

— Не надену! — сопротивляется Кирикэ. — Все знают, что я не воевал! Все! Куда я полезу без очереди?!

— Наденешь! — жена грозно надвигается на Кирикэ. — Уже все село запаслось помидорами на зиму…

— Не надену! — отбивается Кирикэ и, видя, что другого выхода не остается, применяет военную хитрость: бросается на шею жене и звонко целует ее прямо в губы.

Опешив от неожиданности, она роняет китель и невольно поднимает руки, чтобы обнять мужа, но он уже подхватил барабан и благополучно проскочил с ним через узкую калитку.

— Гони! — кричит он отчаянно, переваливаясь в телегу.

Аристел нахлестывает лошадь.

Отъехав на безопасное расстояние, Кирикэ облегченно вздыхает и неожиданно говорит, без всякой связи с предыдущими событиями:

— Я слышал, ему девяносто девять…

— Кому? — не понимает Аристел.

— Деду Хулудцу…

На лавочке у своих ворот дремлет старый-престарый дед Хулудец в ветхой бараньей шапке. Рядом с ним-узловатая палка, в руке — голубой воздушный шарик…

— На кой черт тебе сдался старик? — качает головой Аристел. — Ты знаешь, куда мы едем?

— Куда?

— Углы спрямлять!

— Углы? Мы ведь мостик еще не закончили. Ну, порядочки… — Кирикэ машет рукой и, тут же забыв, о чем говорил, кричит кому-то: — А ты, Григ, чего зенки вылупил?

Григ, их бывший приятель, стоит за оградой, смуглый, худенький — одни глаза… Внезапно он перепрыгивает через ограду, срывает с Аристела тромбон и дует, дует в него… Тромбон издает долгий тоскующий звук.

Аристел решительно отбирает инструмент у Грига.

— Ну дай, дай поиграть! — умоляет тот. — Душа горит! Не съем же я твой тромбон!

— Ага, пронюхал, что мы едем играть! — разыгрывает его Кирикэ. — А ведь не верил, что нас пригласят. А теперь — дудки! Без тебя обойдемся! Отойди, предатель!

Григ чуть не плачет. Кирикэ украдкой подмигивает Аристелу:

— Слушай, а может быть, все же возьмем его, а? Давай, Григ, беги за кларнетом!

— Сгорел его кларнет! — доносится со двора спокойный женский голос.

— Здравствуйте, дядя Аристел!..

Это Ионица, прелестная дочь толстяка Грэкилэ. Она идет в поле, на плече у нее тяпка. И платьице переменила — настоящий одуванчик!

От стеснительности она уже в третий раз здоровается сегодня с Аристелом.

— Добрый день, Ионица, — приветливо отзывается Аристел. — Скажи, а эту песню ты слыхала?

Тромбон выводит мелодию старинного молдавского романса, полную грусти и нежности. Тихо-тихо сопровождают ее легкие удары барабана. Григ хватает из телеги трубу и подхватывает мотив.

На глазах у него слезы.

— Ну как? — самодовольно спрашивает барабанщик девушку. — Слыхала ты что-нибудь подобное?

— Не слыхала, дядя Кирикэ, — краснеет Ионица.

— Ты вот что… — Кирикэ по-отечески обнимает ее за плечи, — Когда на тебя смотрит парень… ты не красней, хорошо?

— Хорошо, дядя Кирикэ.

— Ну, а если он тебя поманит пальцем… вот так… ты не робей, подойди к нему, ладно?

— Ладно, дядя Кирикэ.

— А если он уведет тебя в поле и пообещает подарить луну, ты не бойся, Ионица, договорились?

— Договорились, дядя Кирикэ, — отвечает она и смотрит на него своим чистым взором.

Кирикэ не выдерживает ее взгляда, кидается на Грига, выхватывает у него трубу и в ярости кричит Аристелу:

— А ты что смотришь? Где остальные? Где Илие? Где Каталина? Или они тоже дезертировали, как проклятый трубач?!

— По утрам они всегда ждали нас здесь… — Аристел показывает на большой камень у пруда, раскинувшегося невдалеке.

— Вот увидишь, мы одни останемся! — кричит Кирикэ и хочет сказать еще что-то, но…

С грохотом и воем несутся по берегу пруда «черные ангелы» — четырнадцать мотоциклистов в куртках и касках, с надвинутыми на глаза очками. Только на этот раз за спиной у каждого сидит по девушке — все как на подбор блондинки с развевающимися на ветру волосами.

А вот и пятнадцатый, уже знакомый нам, — на мотороллере. Он, как и прежде, помогает себе ногами, но и у него на сиденье девица — здоровенная, ширококостная, вся в веснушках. Это Маргиола.

Кирикэ хватает проезжающего мимо парня за ремешок транзистора. Мотороллер глохнет.

— А ты, сопляк, нашел с кого брать пример! Эти олухи целыми днями катают курортниц из дома отдыха, но ведь на то они и олухи! А у тебя отец…

— Ма-ма-а-а! — вдруг ревет парень совсем по-детски и, вырвавшись, удирает, бросив мотороллер с девушкой и оставив транзистор в руках Кирикэ.

— Ты зачем мальчика обижаешь? — Маргиола грозно поднимается во весь рост.

Кирикэ не успевает опомниться, как она сажает его на толстую ветку дерева.

— И не стыдно тебе, Маргиола? — отчитывает он ее сверху. — Ты же наша, сельская! Когда твоей маме было столько, сколько тебе, она уже шестерых родила… Почему замуж не выходишь?..

«Вы чем там занимаетесь?» — как всегда, неожиданно спрашивает голос из рации.

— На деревьях сидим, — отвечает за всех усатый Илие, выросший рядом как из-под земли.

— А ты где до сих пор был? — напускается на скрипача Аристел.

— Как бы тебе сказать… — мнется Илие и по привычке начинает крутить пуговицу на груди Аристела.

Тот испуганно отпрыгивает.

— Телевизор смотрел у Штефаны! — брякает с ветки барабанщик Кирикэ.

— Вы же знаете, я всегда по утрам слушаю последние известия, — оправдывается Илие и снова тянется к рубахе Аристела, но тот ловко уворачивается.

— Вот подожди, вернется ее муж, — предупреждает Аристел, — и это будут самые интересные последние известия. Ну, чего еще ждем?..

— Каталины нет, — напоминает Кирикэ.

— Мамы не будет! — сообщает появившийся невесть откуда мальчонка с волынкой в руках.

— Это почему же? — удивляются музыканты.

— Папа ей сказал: поговорю с аистом, принесет он тебе третьего сына, и ты забудешь о своей волынке… Вот, велел отдать…

— А дальше что? — спрашивает Аристел.

— Дальше… на работу ушел, в поле.

— А мама что делает?

— Стирает.

— И много у нее стирки?

…Двор Каталины. Стирка в полном разгаре.

Усатый Илие развешивает белье на веревках.

Маленький Кирикэ таскает ведрами из огромного котла горячую воду.

Долговязый Аристел и Каталина, стоя на коленях у большой лохани, усердно стирают.

— Илие, долго ты там будешь копаться? — сердится Аристел.

Стирают втроем. Плещется в лохани вода. Стирают — и поют старинную песню:

Уж ласточки летят на юг,

Под инеем белеет луг,

С ореха падают листы…

Но где же ты, но где же ты?

Вернись, любимая, приди,

Хочу прильнуть к твоей груди,

Замкнуть ладонями в кольцо

Твое лицо, твое лицо…

Аристел старательно выжимает длинные мужские трусы — те, что называют в народе «семейные».

— А помнишь, Каталина, когда ты в первый раз пела эту песню? На свадьбе у Симиона… много лет назад…

— Да нет, — возражает подоспевший с ведрами Кирикэ, — это было у Георге на свадьбе.

— Ерунда, — уверенно говорит Аристел. — Георге женился позже…

— А я говорю: у Георге! Как сейчас помню, я в тот день купил себе новую шляпу. Двадцать два рубля дал…

— Постой, сейчас посмотрим… у меня все записано: что пели, когда и где.

Аристел вытирает руки, достает из-за пазухи знакомую тетрадь, долго листает ее.

— Что-то не нахожу…

— Вот видишь! — волнуется вспыльчивый Кирикэ. — А говоришь, что все записываешь. Хорошо, что Каталина вспомнила… вдруг бы такая песня пропала!

— Такая не пропадет! — успокаивает приятеля усатый Илие, разглядывая на свет детскую распашонку. — Это сам Эминеску слова сочинил… Не пропадет!

— Все равно! — не сдается Кирикэ. — Записывать надо! А как она называется?

Каталина пожимает плечами.

— Вон дед Хулудец идет, — говорит она. — Может, он знает?

— Где ты видишь Хулудца?

— Вот там, за оградой.

Старика не видно. Над забором перемещается только голубой воздушный шарик.

— Дедушка! — зовет Кирикэ. — Дед Хулудец!

Шарик плывет дальше, не останавливается.

— Во старикан! На ходу спит! — Кирикэ заглядывает за ограду и… замирает. — Ну и чудеса! Идите все сюда!

Музыканты бросаются к забору. Действительно чудо: шарик плывет над дорогой сам по себе, а деда нигде не видно. Вся компания ошеломленно провожает шарик глазами.

И в это время оживает рация:

«Алло! Алло! Вы скоро косить кончите? Спасательная команда, отзовись!»

Музыканты только переглядываются.

Кабинет председателя колхоза.

— Все ясно? — для вящей убедительности председатель хлопает ладонью по столу.

Аристел, Кирикэ и Илие с инструментами в руках растерянно смотрят то на председателя, то на незнакомца в полувоенном костюме. Тот стоит у окна, заложив руки за спину, и спокойно разглядывает пейзаж.

— Что молчишь? — Кирикэ подталкивает Аристела локтем. — Ты же всегда твердишь, что ты старший. Давай выступай!

— Давай-давай! — подбадривает друга Илие.

Аристел, колеблясь, делает шаг вперед и нерешительно вздыхает.

— Товарищ председатель, ведь мы — всегда пожалуйста… Мостик чинить — пожалуйста, углы спрямлять — пожалуйста, рыбку ловить — тоже пожалуйста. Но ведь мы все-таки музыканты… Когда же играть будем?

— В промежутках — пожалуйста!

— Да не бывает промежутков! — срывается Кирикэ.

— Что же я могу сделать? — разводит руками председатель.

Вот то-то и оно, что вы ничего делать не хотите! А нас, между прочим, только три человека осталось В большой оркестр нас не берут музыкального образования, видите ли, не хватает. На свадьбах — одни рок-ансамбли или, еще хуже, магнитофоны!.. А ведь у нас… фольклор пропадает. Вы только послушайте, какая музыка гибнет!

Музыканты играют. В дверь заглядывают удивленные лица. Председатель подпирает голову кулаком — слушает…

Кончилась песня.

— Хорошо играете, братцы, ничего не скажешь. Только поймите и вы меня. Я разве против? Наоборот пожалуйста! Играйте сколько хотите, репетируйте, выступайте. Но в свободное время. А в остальном… вы — моя спасательная команда. Я ведь не загружаю вас тяжелой работой, а бросаю в прорывы…

— Так у вас все время прорывы, — бормочет себе под нос усатый Илие. — Такая система.

— Не перебивай, дай договорить! Нет у меня других свободных людей! Или прикажете снимать их с машин, комбайнов, тракторов?

Подумаешь, — ворчит Кирикэ.

— Вот и подумай! У меня — план, и я его обязан выполнять. А планировать для вас свадьбы, крестины и концерты — это, уж извините, не мое дело. Короче говоря, так. С сегодняшнего дня поступаете в полное распоряжение этого товарища…

И председатель указывает на незнакомца, по-прежнему стоящего у окна. Он даже не обернулся, когда музыканты играли.

Наши герои предчувствуют недоброе.

Наступает тягостное молчание.

Незнакомец как стоял, так и стоит.

И вдруг поворачивается на каблуках и вроде негромко, но очень властно и четко командует:

— Смирно!

Музыканты от неожиданности вытягиваются и, как говорится, едят его глазами.

Луг на краю села. Давешняя телега. В телеге — пожарный насос. Помпа.

Изо всех сил, пыхтя и задыхаясь, бегут по лугу Илие, Кирикэ, Аристел. На головах у них — пожарные каски, в руках — тяжеленные брандспойты. Музыкальные инструменты — на ремнях, за спинами.

Прыжок — взята яма с водой.

Прыжок — взята деревянная стенка…

— Отставить! — звучит металлический голос незнакомца. — Еще раз!

Музыканты, тяжело дыша, останавливаются. Им нехорошо.

— За что? — удивляется Кирикэ.

— Я же приказал снять музыкальные инструменты, а взять шанцевые.

— Так ведь мы музыканты, товарищ… как бишь вас?

— Разговоры в строю! Сейчас вы — пожарные!

Аристел снимает тромбон, Илие — скрипку, Кирикэ — барабан, складывают все в кучу.

— Еще немножко так побегаю — и лягу до Страшного суда, — вздыхает Илие, ища глазами место для своего погребения. — Схороните меня, братцы, вон под тем кустом: там, похоже, овцы не слишком нагадили.

— Ты еще можешь шутить, — качает головой Кирикэ. — И откуда взялся на нашу голову такой злой начальник? Старшина небось или прапорщик…

— Поднимай выше…

— Тяжело в учении — легко в бою, — зудит командир. — Ладно, отдышитесь… Можете сесть.

Вся троица садится. Командир закладывает руки за спину и орлом смотрит куда-то вдаль.

— Видите вон ту скирду на холме?

— Туда я не добегу! — пугается Кирикэ.

— Прикажут — добежите, — успокаивает его командир. — Отставить разговорчики… Все видят?

— Все, — отвечают хором музыканты.

— Теперь представьте себе, что она горит. Представили?

— И сгорит себе, куда денется… — Кирикэ ложится навзничь на траву: он даже сидеть не в силах.

Командир пронзает его взглядом.

— А теперь представьте, что это не скирда, а жилой дом. Что вы предпримете? Причем возгорание произошло на чердаке.

— Ясно, что тушить будем, — нерешительно говорит Аристел.

— А если у вас нет лестницы?

— Позовем кого-нибудь из села, — догадывается Кирикэ, — чтобы принесли…

— А если позвать некого?

Кирикэ испуганно садится:

— А что же делать?

— Ну, заберемся друг другу на плечи, — сердится Аристел, — что же тут непонятного?

— Заберемся друг другу на плечи, — повторяет Кирикэ и со страхом смотрит в рот суровому командиру: что тот еще придумает?

— Ладно, допустим, что забрались, а вот все равно не достаете до чердака, что тогда?

Кирикэ ошарашенно моргает.

Илие и Аристел переглядываются, пожимают плечами.

— Вот так, товарищи бойцы. Плохо соображаете, — заключает командир. — Придется вам еще побегать.

Бежит Кирикэ. Бежит Аристел. Бежит Илие.

Взят водный рубеж — та самая лужа.

Взята деревянная стенка.

Кирикэ спотыкается, летит наземь… медный шлем катится в сторону.

И вдруг они исчезают. Только что бежали — и разом исчезли. Как сквозь землю провалились.

— Ау-у! — кричит командир. — Где вы?

А они спрятались за деревянным щитом и обедают тем, что принесла им Каталина. Развернута скатерка, на ней — миска, вилки, стакан, кувшин с вином.

— Муж совсем взбеленился, — жалуется друзьям Каталина. — А что, если сейчас немножко перепроектировать?

— И не надейся!

— Запе-вай! — появляется из-за стенки командир.

Три танкиста, три веселых друга

Экипаж машины боевой…

По главной улице села строевым шагом, в полной выкладке, с командиром впереди, маршируют Кирикэ, Аристел и Илие. Сзади тащится телега с пожарной помпой.

Бравые наши герои поют:

Ты не плачь, не плачь, моя Маруся!

Я морскому делу научуся.

И не надо плакать и рыдать,

эх!

Меня часто вспоминать!

К воротам и заборам выходят люди. Рядом с пожарниками маршируют мальчишки. Вырвался шарик из рук деда Хулудца, посапывающего на лавке, и присоединился к славным пожарным. Только теперь он уже не голубой, а оранжевый.

Жена и дети Аристела догоняют процессию.

— Аристел! — волнуется жена. — Что с тобой? Куда тебя!

— В армию! — шутит кто-то.

Это еще больше пугает бедную женщину.

— А я?! А мы?!

— На месте — шагом марш! — командует главный пожарник.

Ты, моряк, уходишь в сине море,

Оставляешь меня в горе.

А я буду плакать и рыдать,

эх!

Тебя часто вспоминать!

Навстречу честно́й компании бежит уже знакомая нам женщина в белом халате — медсестра Дада.

…Сельский пруд.

«Алло, алло! — беспокоится рация. — Как там насчет рыбы?»

Илие стоит на берегу с двумя удочками.

Аристел то и дело ныряет, пытаясь поймать рыбу руками.

Кирикэ заплыл на середину пруда верхом на лошади и погружает в воду сеть на длинной жерди — так называемую «хватку».

Командир-пожарник расхаживает по берегу под руку с Дадой. Он — в плавках, она — в купальнике. Оба увлеченно беседуют.

— Да что вы говорите? — удивляется он.

— Представьте себе! — настаивает она. — В Париже! Вместе с трактором!

— Что ж он, так и ездит на нем по всем ихним авеню?

— Не знаю… говорят, там левостороннее движение.

— Левее, левее ныряй! — командир отвлекается от интересного разговора и дает указания Аристелу.

— Сам ныряй! — огрызается шепотом Аристел. — Поймал что-нибудь, Кирикэ?

— А ты?

— Ничего, до вечера еще есть время, — утешает обоих Илие.

— И что за женщина! — возмущается Кирикэ, вытягивая из воды пустую «хватку». — Двенадцать детей родила, а тринадцатого без рыбы не может…

— Откуда здесь взяться рыбе! — жалуется Аристел, отдуваясь. — Здесь по вечерам больше тракторов купается, чем людей… Слушайте, у меня идея! Что, если взять селедку да отмочить ее хорошенько?..

— Идея прекрасная, — саркастически замечает Кирикэ, — только где ты возьмешь селедку?

— И то правда…

— Постойте, не она ли это орет? — Кирикэ поднимает голову.

— Это ее муж орет, — сообщает Илие. — Вон он, бежит сюда! Прямо из Парижа…

И верно: по дороге очертя голову несется мужик в ярком полосатом костюме. Типичный парижанин.

— Девка! Опять девка! — в отчаянии кричит мужик и, не останавливаясь, бросается в пруд.

— Утопиться хочет, дурак! — комментирует Илие.

— Ничего, сейчас я его подцеплю… — Кирикэ направляет лошадь к тому месту, где исчез под водой несчастный отец тринадцати девочек.

— Аристел! — командует пожарник с берега. — Чему я вас учил! Ныряйте!

— Се ля ви! — шепчет Дада.

К счастью, «утопленник» появляется на поверхности воды и торжествующе кричит что-то неразборчивое. В руках у него — огромный зеркальный карп килограммов этак на шесть.

Дада восхищенно всплескивает руками:

— Вот что такое настоящая любовь!..

Большой оркестр перед Домом культуры блещет медью начищенных труб. Двадцать два музыканта в шикарных костюмах под управлением гордого дирижера наяривают туш. Опять и опять.

Управления стоит телега. Рядом с ней — насквозь мокрые Кирикэ, Аристел и Илие. С нескрываемой завистью смотрят они на оркестрантов.

— Нет, так не пойдет! — взрывается Кирикэ.

Он яростно стучит барабанной колотушкой в створ ближайших ворот.

В калитке появляется хозяин:

— Что случилось?

Аристел отодвигает Кирикэ в сторону.

— Здравствуй, Григоре, как поживаешь? — И не дожидаясь ответа: — Скажи, у тебя ничего не намечается в ближайшие дни? Крестины или, скажем, другая какая радость?

— А что, опять вас на работу гонят?

— Да разве мы против работы? Пожалуйста!.. Но хоть бы раз в неделю, раз в месяц поиграть! Нельзя, чтобы песни не звучали! Они умирают, когда их не поют… Мы уже не молоды, скоро конец, но вот песни… душу отвести бы!

— Ну, если душу… — задумывается Григоре. — Тогда собирайтесь и играйте по ночам.

— «По ночам»! — сердится Илие. — Да ты же первый пойдешь жаловаться в сельсовет, что тебе спать не дают! Не понимаешь ты нас…

— И не поймет, — заключает Аристел. — Нет, по ночам, тайком — это не выход. Песне нужен праздник — вот что я вам скажу!

А Кирикэ уже стучит в другие ворота, заглядывает внутрь и тут же испуганно бежит прочь. Из калитки с лаем выскакивает огромная собака, та самая, с которой он и Илие утром так благополучно избежали встречи.

Музыкантов как ветром сдувает.

Но Кирикэ упрям. Вот он опять поднял колотушку…

— Погоди! — останавливает его Аристел. — Это же твой собственный дом.

— Ну и что? — звереет барабанщик. — Уже и постучать нельзя?!

И стучит.

Ему на голову тут же сваливается кирпич с привязанной к нему запиской:

ПОПРОБУЙ ВОЙТИ — ЕЩЕ НЕ ТО БУДЕТ!

— Ишь ты! — удивляется Илие.

Кирикэ, ощупывая шишку, осторожно открывает калитку и входит, выставив перед собой барабан.

Барабан, конечно, застревает.

Совместными усилиями друзья заталкивают Кирикэ во двор.

Там, между двумя деревьями, вывешен огромный транспарант с надписью:

ПРОВАЛИВАЙТЕ! ВАС ЗДЕСЬ НИКТО НЕ ЖДЕТ!

— Э-хе-хе, — говорит Аристел, пятясь к воротам, — а я и не знал, Кирикэ, что у тебя жена такая художница.

Он тянет Илие за рукав, подмигивает ему, и оба испаряются.

Кирикэ подходит к крыльцу.

Над дверью — новая надпись:

БЕГИ К СВОЕЙ МАРУСЕ!

УЖЕ НЕ ТВОЯ — ДУСЯ.

Барабанщик, маленький барабанщик грустно опускает голову.

Вечереет.

Аристел сидит на пороге.

Скрипит калитка, и во дворе появляется смуглый большеглазый Григ.

— Аристел, — просит он робко, — дай дунуть пару раз в твой тромбон… душа горит!

Аристел не отвечает.

Молчание затягивается.

Григ садится рядом с Аристелом.

— Вот, — говорит он, вытаскивая из кармана шесть конвертов и раскладывая их, как карты. — Еще шесть адресов осталось.

— Что это? — безучастно спрашивает Аристел.

— Понимаешь, я взял список всех молдавских сел… и всем разослал… может, кто-нибудь откликнется…

— Да что разослал-то?

Григ молча извлекает из другого кармана старый снимок. На потрепанной фотографии — все наши знакомые: Аристел, Кирикэ, Илие, Грэкилэ, Григ, беглый трубач и волынщица Каталина. Все молодые, красивые, с инструментами в руках.

Оживает фотография. Льется мелодия… старинный «хангул».

— Может, пригласят нас… хоть кто-нибудь.

Григ умоляюще смотрит на Аристела.

— Ладно, — сдается тот. — Бери тромбон, играй.

Но только Григ успевает прижать губы к мундштуку, во двор врывается сосед Аристела — Игнат, тот самый, что все время забывает мелодию песни.

— Пиши! — кричит он. — Пиши скорее! Тащи тетрадь!..

Григ заливается соловьем.

— Замолчи, убью! — накидывается на него Игнат. — Если собьешь меня — все!

— Давай, — говорит Аристел, — пишу.

Григ выводит совершенно невероятный пассаж.

— Забыл, — просто говорит Игнат. — Опять забыл. Вот из-за него… — он показывает на Грига и начинает засучивать рукава.

Аристел невесело усмехается.

Григ, чувствуя, что дело может кончиться для него плохо, осторожно кладет тромбон на крыльцо и отступает во тьму.

Игнат молча устремляется за ним.

Аристел снова один.

— Пойдешь ты сегодня спать или нет? — это жена.

Аристел молчит, и только ему одному слышна сейчас трепетная мелодия «хангула».

И снова раннее утро.

— Раз-два… — на площади перед Домом культуры дирижер стучит палочкой по пюпитру.

Двадцать два музыканта, все как на подбор молодые, красивые, в ярких костюмах, поднесли к губам трубы, тромбоны, флейты.

— …три! — скомандовал дирижер.

Через площадь шествуют в колонне по одному двенадцать девочек — сестер-погодков. Все они празднично одеты, с бантами на головах и в красивых туфельках (право, я не знаю, как описать нарядно одетую девочку, а здесь их целая дюжина). У каждой в руках — по блюду, а на каждом блюде — жареная рыбешка, от крошечного пескаря до огромного карпа. Медленно, как в сказке, движется этот необыкновенный кортеж.

Сопровождают его Каталина с волынкой и маленький барабанщик Кирикэ с большим фингалом под глазом.

Бум! бум! бум!

Пулей вылетает из своих ворот Аристел с тромбоном, пристраивается к друзьям.

Играют…

Дирижер большого оркестра «впадает в пассию»:

— Все! Не дают работать! Провален фестиваль!.. Дед Лисандру! Дед Лисандру! Да где ж его черти носят!..

А девочки уже возвращаются назад, только теперь вместо рыбок на блюде у каждой — цветок!

Позади идут счастливые отец и мать. Отец несет новорожденную — тринадцатую дочку. Следом за ними — наши музыканты, в тем числе и Илие. Он опять опоздал: слушал, видать, последние известия — и заслушался!..

Вид у музыкантов счастливый — им, кажется, наконец повезло. Они играют! Играют!

Кирикэ, изнывая от блаженства, подбегает к рации:

— Алло! Лисандру! Передай председателю, что мы играем. Человек родился! Праздник! Неделю будем играть! Нас наняли!..

— Постой, Кирикэ, — мягко останавливает его счастливый отец. — Постой… мы ведь только из роддома. И… вы уж не взыщите, ребята, но это праздник особый — для узкого семейного круга…

— Что значит — для узкого круга? — Кирикэ берет «француза» за галстук. — Это тебя в Париже так научили — без музыки радоваться?!

Кто знает, чем бы закончился этот разговор, если бы в ход нашего правдивого повествования не вмешалось новое лицо. Это Аурел Сфынту, лучший местный бегун на длинные дистанции.

— Дядя Аристел! Дядя Аристел! Выручайте!

Долговязый Аристел недоверчиво оглядывает спортсмена в трусах и кедах, с платочком на голове.

— Чего тебе?

— Завтра решается моя судьба! Трехкилометровка! Финал! Я поклялся победить…

— Ну и побеждай!

— Понимаете, в районе появился новый бегун, и я опасаюсь… Короче, мне нужна поддержка!

— Допинг? — вмешивается усатый Илие.

— Допинг не допинг, но если вы увидите, что я начинаю сдавать, сыграйте «мэрунцику». Ту, вашу, помните… та-та-та… быструю-быструю!

— Тьфу! Это уже профанация искусства, — образованный Илие делает брезгливую гримасу.

— Погоди… — Аристел кусает губы. — Тут есть о чем подумать. Где проводятся соревнования, Аурел?

— Как всегда, на районном стадионе.

— А народ будет?

— Навалом!

— Так ведь это же здорово, братцы! — говорит Аристел. — Вот вам и счастливый случай: праздник, зрители… Раз народ к нам не идет, мы пойдем к народу. Согласны?

Конечно, они согласны.

— Только есть одна тонкость, — предупреждает Аурел. — Судьи не должны вас видеть, а то дисквалифицируют меня…

Райцентр.

Неподалеку от стадиона Сфынту рассаживает музыкантов в кустах.

— Вот отсюда и играйте!

— А как мы узнаем, когда начинать?

— Пацана на заборе видите?

— Видим.

— Вот он вам и подаст знак.

— Ладно… А много народу на стадионе?

— Есть… Так я побежал. Не выдайте, дядя Аристел…

— Будь спокоен.

…Поединок на беговой дорожке в полном разгаре. То один, то другой бегун вырывается вперед.

Наши музыканты играют быстрый танец. Мальчишка на заборе вдохновенно подбадривает их:

— Шпарьте! Шпарьте! Дядя Аурел отстает!

Яростно пляшет колотушка в руке маленького Кирикэ. Тромбон, скрипка и волынка еле поспевают за ним.

— Поменяемся! — Каталина передает Кирикэ волынку, а сама хватает колотушку. — Давно я не играла перед такой толпой!

— Шпарьте! Шпарьте! — подбадривает мальчишка.

Аурел Сфынту, идущий на втором месте, зубами вцепился в майку соперника. Тот отбивается.

— Последний круг! — кричит мальчишка. — Шпарьте!..

Быстрее, чем это можно вообразить, играют наши музыканты. И еще быстрее…

— Ура-а-а! — надрывается мальчишка. — Финиш! Новый мировой рекорд!

Видимо, прямо с гаревой дорожки выбегает к нашим музыкантам разгоряченный и счастливый Аурел Сфынту. Он обнимает и целует их:

— Спасибо вам! Спасибо, дядя Аристел!

— Что ты, сынок! Это мы тебе благодарны!.. Много там было болельщиков? Тысяч пять? — Аристел поднимается из кустов и, подтянувшись, заглядывает через забор.

И надо при этом видеть его лицо!

Стадион пуст. Только грустно переодевается у финиша побежденный бегун. И больше — ни души.

Крутится на магнитофоне лента. Ревут болельщики.

Побледневший Аристел поворачивается к Аурелу:

— Ты что же, обманул нас?

— Не сердитесь, дядя Аристел… сейчас люди не очень-то ходят на стадионы… вот я и…

— Ну погоди! — ожесточается Кирикэ и многозначительно взвешивает в руке колотушку. — Сейчас ты у меня еще один рекорд установишь…

Удирает Аурел.

Донельзя расстроенные, музыканты возвращаются на телеге домой.

— Прошло наше время, — вздыхает Аристел. — Прошло. Пора ставить точку.

— Еще бы раз сыграть, а там и помирать можно, — грустит Кирикэ.

— А что, если… — задумывается Каталина. — Что, если украсть какую-нибудь девушку? Вот вам и свадьба.

— Тьфу, голова садовая! — хлопает себя по лбу Илие. — Так ведь я уже украл!

— Бреши больше! — не верят музыканты. — Кого?

— Ионицу!

— Ты что, спятил?

— А что такого? — крутит ус Илие. — Еще вчера вечером украл. Зачем Грэкилэ врет, что она еще маленькая?!

— Всех нас в тюрьму посадят! — ахает Кирикэ.

— И где же она сейчас? — со стоном спрашивает Аристел, держась за голову.

— У меня дома, в мешке.

— Сумасшедший! — Аристел вскакивает, начинает нахлестывать лошадь. — Какой позор!..

— Ничего страшного, — успокаивает друзей Илие. — Выдадим ее замуж…

— За кого?

Илие открывает рот для ответа, но в этот момент мимо проносятся в очередной раз четырнадцать мотоциклистов. За спиной у каждого — по девушке, и все они как на подбор жгучие брюнетки.

— Перекрасились, что ли? — недоумевает простодушная Каталина.

— Просто в доме отдыха новый заезд, — догадывается Аристел.

— Не в том дело, — утверждает Кирикэ. — Это мода у молодежи изменилась. Вчера были блондинки в моде, а сегодня — брюнетки.

— А вот и жених! — Илие спрыгивает с телеги и бросается наперерез Филимону, как всегда отставшему со своим мотороллером от компании. — Иди сюда, Филимон!

— Это зачем еще? — подозрительно спрашивает парнишка.

— Женим тебя!

На лице Филимона изображается ужас. Он прибавляет газу, и, как ни странно, мотороллер уносит его с чудовищной скоростью.

И тут же появляется Маргиола с веревкой в руках.

— Где он? — спрашивает она музыкантов, бдительно озираясь по сторонам.

— Кто?

Из клубов пыли выныривает Скридонаш, отец Филимона, тоже с веревкой.

— Где он?!

— Укатил, — мрачно отвечает Илие.

— Куда?

— Туда… — Илие неопределенно машет рукой.

— За мной, папаша!

Маргиола и Скридонаш исчезают.

— Плохо дело! — резюмирует Илие. — Филимона, считайте, мы упустили. Уж Маргиола его скрутит. Что за народ — не хотят добром жениться, хоть ты тресни…

— А как же быть с Ионицей?

— Есть идея!..

Аристел, Кирикэ и Илие стучат в ворота какого-то дома, поминутно озираясь на телегу, в которой слабо ворочается большой завязанный мешок.

— Как ты думаешь, жива еще? — волнуется Аристел.

— Наверно… — неопределенно пожимает плечами Илие. — Главное сейчас — передать из рук в руки…

Появляется хозяин.

Илие что-то шепчет ему на ухо.

Тот кивает, уходит, а вместо него из калитки выглядывает старший сын.

Кирикэ толкует с парнем, размахивая руками. Тот исчезает, и появляется средний брат.

За дело берется Аристел.

Средний качает головой, уходит. И тут же кубарем скатывается со ступенек крыльца младший.

Его «обрабатывают» все три музыканта.

— Тащите в дом!

Хозяин и три его сына смотрят в окно.

Музыканты вносят в ворота мешок.

— Развязывайте поскорее! — волнуется младший.

Илие торопливо, ломая ногти, развязывает узел.

В мешке — мужик! Встрепанный, сонный, явно с похмелья.

Общее изумление. Больше всех поражен сам Илие.

— Братцы! — оправдывается он. — Клянусь!.. Вот этими руками тащил ее на горбу!

Кирикэ усмехается:

— Ты ее прямо домой отнес или к своей Штефане?

— Не понимаю, про кого ты говоришь, — теряется Илие.

— Про ту, у кого ты слушаешь последние известия.

— Ну… к ней.

— Все понятно. Не тот мешок взял…

Первым из дома вылетает мешок. За ним — поочередно — наши музыканты.

Похищенный идет, как говорится, своими ногами да еще и напевает что-то.

— Добрый день, дядя Илие! — мимо потрясенных музыкантов проходит Ионица с граблями на плече. И, ах, до чего же хороша!

Музыканты молча провожают ее глазами. Аристел, словно приняв трудное решение, подходит к рации:

— Алло! Лисандру!.. Почему задание не даете? Что нам делать сегодня?

«А до сих пор что делали?» — отзывается рация.

— Углы спрямляли…

«Вот и дальше спрямляйте!»

Пшеничное поле. Раздевшись до пояса, Аристел и Кирикэ с косами в руках «спрямляют углы». Илие возится у рации.

— Алло! Алло! — И вдруг кричит косарям: — Есть! Есть! — И снова склоняется над рацией: — Получили фотографию? Какую фотографию? Алло!..

— Нашу, нашу! — Аристел и Кирикэ что есть мочи бегут к телеге.

— Какую еще нашу? — не понимает Илие.

— Григ разослал по селам фотографию нашего оркестра!

— Ах, вот оно что!.. Алло, алло! Так это мы! Кто говорит? Откуда? Алло!..

— С кем ты говоришь? — нетерпеливо спрашивает Кирикэ.

— Старик какой-то из дальнего села… Парня женит!.. Алло!

— Держи связь!.. А когда свадьба?

— Сейчас выясним… Алло!

Телега трогается. В эфире — жуткий хаос, сплошные помехи. Кто-то передает метеосводку, кто-то молится на турецком или арабском, кто-то отбивает чечетку…

Лошадь тащит телегу напрямик через поле. Качаются воткнутые в кузов косы, на которых развешен провод антенны.

Илие лихорадочно крутит верньеры рации:

— Алло! Алло!

И снова прорывается к нашим героям далекий голос:

«Молодцы, ребята! Красавцы!»

— Алло, дед! Говори громче! Когда свадьба? Алло!..

Телега въезжает в село, но музыканты ничего не замечают.

— Если б ты знал, как мы играем!

«Послушаем», — отзывается рация.

— А больше у вас никто жениться не думает?

«Поищем…»

Увы, паши музыканты так увлечены этим диалогом, что потеряли бдительность и до них не доходит, что все происходящее — очередной розыгрыш шкодного деда Лисандру. Он сидит у окна возле правленческой рации и с нескрываемым удовольствием наблюдает, как телега с музыкантами подъезжает к самому правлению.

Нелепая ситуация. Собеседники находятся в двух шагах друг от друга, а разговаривают так, словно их разделяют сотни километров. Музыканты сторожа не видят.

— Эй, фольклористы! Громче! Вас плохо слышно! — измывается он.

— Алло, дедушка! Алло!

Лисандру отключает рацию и, не прерывая разговора, подходит прямо к окну:

— Все, ребята, только вас нанимаю, и никого другого!

— Да когда же свадьба, дед? — кричит совершенно издерганный Илие.

— Бешеные деньги вам заплачу… уж больно вы мне понравились!

— Да какие деньги, дедушка! Мы бесплатно… хоть целую неделю!

— А транспорт у вас есть? — Лисандру, перегнувшись из окна, обнимает музыкантов за плечи.

— Есть! У нас все есть!

— Тогда жду… Целую! Привет!

— Постой, а когда ехать? Куда? Алло! Где ты, дедушка?

— Тута… — Лисандру выключает рацию в телеге. — Тута я.

Друзья чуть не плачут, поняв дедову проделку.

— Это конец, — бросает Аристел. — Конец…

И уходит.

Жена Аристела в слезах, дети зареваны.

У ворот — Кирикэ и Илие.

Аристел готов отправиться в дальний путь. На нем фуфайка, за спиной — вещмешок.

— Опомнись, Аристел, — умоляет Кирикэ, — ты же у нас старший, как мы без тебя?

— Трубач нас бросил, — вздыхает Илие, — Каталина, можно сказать, тоже… Не уезжай!

— Нет, братцы, — решительно говорит Аристел. — Если уж колхозный сторож над нами смеется, это конец. Прошло наше время.

— И куда ж ты теперь?

— На лесоповал поеду, в Сибирь. Годика три повкалываю — забуду про музыку…

Скрипят тормоза, останавливается у ворот грузовик.

— Залезай, опоздаем к поезду! — кричит из кузова толстяк Грэкилэ. Он тоже снаряжен по-дорожному.

— Это он тебя сбил с пути, — говорит Кирикэ Аристелу. — Он во всем виноват, отступник!

— Никто не виноват, — отрицательно качает головой Аристел. — Время такое… Давайте лучше прощаться.

Жалобно заиграла скрипка Илие. Ударил барабан Кирикэ.

Аристел в кузове машины вскинул к небу тромбон. Удаляется машина.

Но звучит еще над селом старинный «хангул» — мелодия, неразрывно связанная в сознании друзей со старой фотографией.

Наконец и она смолкла.

— Ну, теперь куда? — Кирикэ печально смотрит в глаза Илие.

Тот не отвечает.

Большой оркестр перед Домом культуры играет туш…

Посреди дороги возится со своим мотороллером Филимон.

С двух сторон, прячась за деревьями, подкрадываются к нему с веревками Скридонаш и Маргиола.

Филимон, чуя опасность, озирается по сторонам.

— Вы что тут делаете? — негромко спрашивает Илие Скридонаша.

— Тсс…

— Ага, — соображает Кирикэ. — Все ясно. Хочешь, мы его сцапаем?

Скридонаш кивает.

— Но с условием… мы будем играть на свадьбе.

Скридонаш кивает трижды.

В воздух взвивается петля — это Маргиола улучила наконец подходящий момент. Веревка охватывает плечи Филимона.

— Не хочу! — плачет паренек. — Не хочу жениться!

Маргиола не обращает внимания на его крики, тянет на аркане к себе:

— Филимон, Филимончик, не бойся…

Веревка натянута — вот-вот лопнет.

— Не хочу, не хочу!

— Не бойся, — уговаривает Маргиола. — Все будет хорошо и совсем не больно…

Рраз! Кирикэ перерезает веревку.

Филимон падает, тут же вскакивает и удирает, удирает без оглядки.

— Что ты наделал? — кричит Илие. — Ведь нас уже пригласили!

— Нет, — Кирикэ складывает нож. — Не хочу я играть на такой свадьбе. Не хочу…

Друзья уныло бредут по дороге.

— Послушай, — говорит вдруг Илие, — а почему это Фрэсына дома сидит? Почему она не в поле?

— Может, заболела?

— Ну да, как же… на ней пахать можно. Вон… в погреб с кувшином полезла. Давай-ка споем ей…

— А что! — Кирикэ азартно стучит в барабан. — Давай! — И, лукаво поглядев в глаза Илие, добавляет: — Авось и нас за это от работы освободят…

Музыканты подходят к воротам Фрэсыны. Она, здоровенная бабища, сидит на завалинке и лузгает семечки.

Кирикэ запевает:

Ах, Фрэсына, ах, Фрэсына,

Богова коровушка,

На работу не выходит

До заката солнышка!

— Бесстыдники! Председателю на вас пожалуюсь! — вскакивает Фрэсына.

— Ах вот ты как заговорила! — отзывается Илие. — Получай!

Как у нас, у нас в колхозе

Лошадь лестницу грызет,

А корова с ридикюлем

К председателю идет!

— Боже мой, что делается! — Фрэсына убегает за дом, а через минуту с тяпкой на плечо уже мчится в поле.

— Здорово получается, — Кирикэ доволен. — Пошли дальше, хоть к Михалаке. Он тоже всегда дома сидит.

— Сегодня вроде поплелся на работу…

— А давай проверим! Вот, кстати, и Каталина бежит!..

Все трое — у ворот Михалаке.

Кирикэ и Илие играют, а Каталина поет:

Михалаке наш — теленок,

Кучерявый, как баран,

На работушку ленивый —

Только ходит по дворам.

Кирикэ подхватывает невпопад:

Был бы я гвоздем в стене,

Все бы вешались на мне…

Двери и окна дома остаются закрытыми.

— Никого, — говорит Илие.

— Давай-давай! — подбадривает Кирикэ.

— Да я про лодырей больше не знаю…

— Пой что знаешь!

Как мне милый изменил,

Я упала перед ним,

Я упала и сказала:

— Толстопузый ты налим! —

это Каталина.

Одно из окон внезапно распахивается, и оттуда вываливаются полуодетые мужчина и женщина. Прикрывая лица, убегают.

— Вы поняли? — радуется Илие. — Вот мы и при деле! Теперь каждый день играть будем. Прямо с утра начинать надо, председатель только спасибо скажет. Жалко, Аристел уехал — то-то бы повеселились… Ой, неужели Фрэсына таки нажаловалась?

Скрип-скрип-скрип! К музыкантам приближается участковый милиционер, а за ним…

— Филя… — просительно произносит Кирикэ.

— Я вам не Филя.

— А кто же?

— Товарищ лейтенант… младший.

— Товарищ лейтенант Филя! От нас же никакого вреда, кроме пользы! Председатель сам сказал: играйте на здоровье ваш фольклор, только без матюгов. Вот мы и выкуриваем лодырей в поле…

— Все?

— Все…

— А вот товарищ считает, что вы нарушаете.

— Да, они нарушают! — капризно выкрикивает дирижер большого оркестра. — Срывают мои репетиции, срывают подготовку к фестивалю! День, ночь — только их и слышно!

Все эти обвинения дирижер выкрикивает издали, боясь приблизиться. Поэтому милиционер вкратце переводит:

— Вот так-то.

— Да, но ведь мы тоже музыканты… народные!

— Да? — Милиционер поворачивается к дирижеру: — Они говорят, что они народные.

— Неправда! Народ их не хочет!

— Народ вас не хочет, — как эхо, повторяет милиционер.

— А мой оркестр защищает честь села! — давит дирижер.

— Честь села… да! — повторяет милиционер и поднимает руку к козырьку.

Нашим героям остается только апеллировать к высшей власти. Они включают рацию и взывают наперебой:

— Товарищ председатель!

— Товарищ председатель!

Помехи… помехи…

— Товарищ председатель! Мы же не птицы небесные!

Опять помехи… потом — неожиданно внятный голос:

«Птицы небесные тоже должны служить народу!»

Лесная поляна.

На ней расположились в позе охотников с картины художника Перова два гражданина с блокнотом и магнитофоном. Они записывают звуки, издаваемые местной орнитофауной, а по-простому — птичками.

Из кустов доносится настоящий птичий хор.

— Не понимаю, откуда здесь в лесу жаворонки?.. — задумчиво говорит один из граждан, делая пометки в блокноте.

— Расплодились! — равнодушно отвечает другой, которому, видно, давно осточертели все птички на свете.

— Пиши, пиши… Слышишь, перепелка!

— Нехай перепелка.

— А вот кукушка!

— Годы считает.

— Знаешь, если судить по кукушкам, я долго не протяну, — говорит гражданин с блокнотом. — Больше десяти раз никогда не насчитывал.

Илие в гуще кустов подталкивает Кирикэ локтем: слыхал? Тот кивает: дескать, понял. И кукует, кукует, кукует бесконечно:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!..

Перебегая от дерева к дереву, наши музыканты старательно изображают всевозможных птиц.

А гражданин с блокнотом, очень довольный, выключает магнитофон.

— Достаточно! Половину бы прожить!.. Ну что же, в этом хозяйстве дело охраны природы поставлено на широкую ногу. Смотри: жаворонков — триста пять, перепелок — сто семьдесят два, соловьев — двести четыре, ворон — несчетно, воробьев — как в Китае, а дятлов, правда, только шесть…

— Нехай…

Илие за кустами стучит смычком по скрипке.

— Седьмой!.. — новая галочка в блокноте.

— А-апчхи! — Кирикэ нечаянно чихнул.

— А это что за птица? — переглядываются ученые товарищи.

— Нет, — говорит в кустах Илие, — я хочу петь, а не куковать, играть, а не чирикать…

— Так ведь обнадежил председатель…

— Как?

— А так. Покончите, говорит, с орнитологами, будете играть кистями по заборам…

То одна, то другая кисть поочередно ныряет в ведро с известью, подвешенное к борту телеги, которая медленно движется вдоль сельской улицы.

Идет побелка заборов, деревьев, столбов.

Илие макает кисть в ведро, бежит к забору, попутно белит дерево. Но телега движется, приходится догонять ее, чтобы снова набрать извести. Обратно бежать — далеко, поэтому он мажет то, что поближе. Таким образом, его сторона улицы становится похожей на полосатую зебру.

По-другому обстоят дела у хитроумного Кирикэ. Он привязал кисть к концу длинной жерди и, сидя на борту телеги, мажет все подряд. Рационализация! Эффективность! Вот только макать неудобно…

— Фью-фью-фью! — дразнит их кто-то из-за ограды. — Привет райским птичкам!

— Как дам! — Илие сердито замахивается на шутника.

— Ты бы заглянул к бабке Сафте да покукарекал, — советует шутник. — У нее петуха нет!

— А помнишь, Кирикэ, старые свадьбы? — обращается к товарищу Илие. — Играешь три дня и три ночи, а все вокруг кричат: давай эту, давай ту…

— Постой, — прерывает его Кирикэ. — Где Каталина?

— У нее сегодня муж дома… Так о чем я? Ах да… Бывало, играют только скрипка и барабан, а всем весело. А теперь… с ума сойти можно! Музыкантов больше, чем гостей, а техники больше, чем музыкантов! Да еще затейников каких-то придумали!.. «Повеселимся, товарищи!», «Поцелуемся, товарищи!», «Будем счастливы, товарищи!» Тьфу! Если хочешь знать, у моих родителей на свадьбе играла одна скрипка, да и та — в руках у отца. Это мать его попросила. А потом — жизнь вместе прожили, кучу детей вырастили, в том числе и меня, дурака… И, заметь, никаких разводов… Вот тебе качество! Между прочим, на серебряной свадьбе опять же отец играл…

— Эврика! — восклицает внезапно Кирикэ, когда конец его кисти замирает перед носом деда Хулудца, который по-прежнему дремлет на лавочке у своих ворот и по-прежнему с шариком в руке, только теперь уже желтым.

Дед Хулудец в праздничном наряде (шляпа, бабочка, черный костюм) прямо, словно аршин проглотил, сидит в телеге.

Телега разубрана цветами, в гриву лошади вплетены яркие ленты, на ушах у нее — венок.

Илие и Кирикэ со скрипкой и барабаном прокладывают дорогу в толпе любопытных.

— Держи, упадет! — кричит, волнуясь, Илие, когда колесо попадает в рытвину.

«А ну-ка несите деда домой!» — неожиданно приказывает рация.

— Так он нас сам попросил! Пожалуйста, поговорите с ним… Дед, правда ведь, что ты жениться хочешь?

— Да, — сонно бормочет дед, придерживая шарик, — жениться… хочу.

Дом бабки Сафты.

На пороге — сама хозяйка, похожая на высохший кукурузный початок.

Рядом с ней — Каталина, держащая в руках белое свадебное платье.

Услышав за воротами шум, старуха оживляется.

— Кто там? — кричит она.

— Купца привезли! — весело отвечает голос Кирикэ.

— Какого еще там купца? — сурово спрашивает старуха.

— Жениха!

Как ни странно, бабка Сафта начинает волноваться. Не знает, то ли бежать навстречу гостям, то ли удрать в дом. Молодая невеста, да и только!

Телега въезжает во двор.

— Который тут жених? — спрашивает бабка, близоруко разглядывая гостей из-под руки.

— Вставай, старик, приехали! — Илие тормошит спящего деда.

— Нет! — в ужасе вскрикивает Хулудец, увидев бабку Сафту. — Она уже три раза мне отказывала! Так я и не женился из-за нее. А сама, между прочим, до сих пор в девках сидит.

— Уймись, — шепчет ему Кирикэ, — Каталина с ней обо всем договорилась.

— Ты уверен?

— Как в самом себе.

— Ну, тогда…

— Вот жених! — Кирикэ подталкивает Хулудца к Сафте, рассчитывая быстро покончить с делом.

— Ах! — старуха всплеснула руками. — А я и приготовиться толком не успела!

Она устремляется в дом. Каталина, подхватив платье, поспешает за ней.

С улицы во двор заглядывает милиционер.

— Вы что тут затеяли? — подозрительно спрашивает он.

— Мы, Филя, это самое… — Кирикэ пытается что-то придумать. — Старушке помогаем: дрова пилим, воду носим. Мы… эти, как их… тимуровцы!

И для убедительности он тут же начинает колоть дрова. Илие хватает метелку и шурует ею по двору. Работа закипает не на шутку.

— Что ж, молодцы, — одобряет милиционер.

— А вот и я! — на пороге появляется разряженная невеста. — Так который из вас жених?.. Я забыла…

— Чего это она опять придумала? — глуховатый старик подносит руку к уху.

— А расскажи, ясный сокол, как ты мой дом нашел? — торжественно спрашивает бабка.

— Чего? — не понимает старик.

Каталина вспыхивает.

— Я же предупреждала: надо подготовить его к обряду. Невеста хочет, чтобы все было по обычаю…

Каталина помогла бы сгладить назревающий конфликт, но тут как раз появляется в воротах ее муж с ребенком на руках, и Каталину как ветром сдувает.

— Я же тебя учил, — увещевает старика Кирикэ, — скажи, что долго ее искал… много дней и ночей… всю жизнь…

— А-а… — припоминает дед. — Искал я тебя, красна девица, на луне, среди звезд…

— И лишь я одна тебе по сердцу? — полуспрашивает-полуподсказывает бабка.

— Чего?

— Скажи, что много ты видал девушек, но такой — не видывал! — шепчет Кирикэ.

— Много их было, — бормочет дед и вдруг выпаливает: — Но такой змеи подколодной и на луне не найдете!

— Ты что, раздумал жениться? — пугается Илие.

— Я-то не против, но вы увидите, что она опять мне откажет!

Бабка довольно хихикает и продолжает донимать деда:

— А отслужил ли ты, молодец, службу государеву?

Тут с Хулудцом происходит неожиданная метаморфоза: он распрямляется, выкатывает грудь колесом, пытается щелкнуть каблуками и петушиным голосом выкрикивает:

— Третий лейб-гвардейский его императорского высочества великого князя Михаила полк!

— Орел! — наседает на Сафту Кирикэ. — Золотой мужик, я же тебе говорил, бабушка!

— Ты меня не торопи, а то ведь я и другого выбрать могу. Я еще… ух какая! Тебя вот, к примеру, как зовут, внучек?

— Что ты, бабушка! — поспешно ретируется Кирикэ. — Мы тебя не торопим ничуточки! Все будет по обычаю, как договорились.

— То-то, — удовлетворенно замечает старуха и поудобнее усаживается на крыльце. — Сейчас… загадки загадывать буду! Три! — она поднимает три пальца. — Отгадает — пойду за него на веки вечные.

Дед тихонько похрапывает.

— Тьфу! — недоволен Илие. — Сказок начиталась бабка от нечего делать, а ты тут волнуйся.

— Первая загадка! Из двух одинаковых красавиц которую выберешь, молодец?

— Отвечай, дедушка! — умоляет Кирикэ. — Отвечай, не спи! Которую выберешь из двух красавиц?

— Ну? — ждет ответа Сафта.

— Не знаю… — капризничает старик и вдруг бухает: — Обеих!

— Кобель ты, а не орел! — разочарованно говорит старуха. — Ну, давай вторую отгадывай. Сумеешь принести мне воды из колодца, только не в ведре, не в горсти, не во рту…

— Ну! — подталкивает старика Кирикэ.

— Н-не знаю, — колеблется дед. — Вы лучше ее спросите: сама-то она знает?

— А, бабка?

— Понятия не имею, — режет старуха, — но мне и не обязательно знать. Ведь не я на нем женюсь, а он на мне.

— Ладно, загадывай третью.

— Отвечай, молодец Хулудец, пойду я за тебя или нет?

— Пропади ты пропадом со своими загадками! — старик хватает шарик и семенит прочь. — Так в девках и помрешь!

— Видно, так и помру, — качает головой бабка. — Вот такие вы все, мужики! Трусы отчаянные… А ведь мог бы угадать…

— Постой, дед! — Кирикэ бросается вслед за Хулудцом.

— Постой! — за ним бежит Илие.

Они бы, конечно, догнали старика, но тут…

Один, второй, третий… девятый… четырнадцать мотоциклистов проносятся мимо. Но теперь они выглядят по-другому — все в черных жениховских костюмах, с белыми цветами в петлицах. И девушки у них за спиной — в свадебных платьях, красавицы писаные!

А вот и пятнадцатый… знакомый нам мотороллер. Только за рулем теперь сидит Маргиола, а сзади к ней накрепко привязан веревкой Филимон. Тем не менее и они в свадебных нарядах, и у них лица счастливые!.. Жених и невеста!

— Вот оно, наше счастье привалило! — Кирикэ швыряет шляпу оземь. Не удовлетворясь этим, он бросает на землю и шляпу Илие. — Ты понял, браток?!

— Нет, — ошарашенно смотрит на него Илие. — А что случилось?

— Ну как же! Четырнадцать свадеб! Не может быть, чтобы ни на одну нас не пригласили! Пришло и на нашу улицу счастье!

Радуется все село. Люди у ворот и заборов обмениваются мнениями.

— Вот молодцы! — говорит сосед соседу.

— Молодцы! — отвечает сосед. — Четырнадцать свадеб в один день, в одном клубе, да еще при одной музыке! Из самой Одессы ансамбль приезжает, знаменитый «Зигзаг»!

Дзынь! Дзынь! Звенят лопнувшие струны разбитой о дерево скрипки Илие.

— Все! Никогда в жизни больше не буду играть! Конец!

Правление колхоза.

Рация взрывается воплями:

«Алло! Алло! «Новая жизнь»?! Алло!»

— «Новая жизнь» слушает! — отзывается подоспевший дед Лисандру. — Алло!

«Где ты гуляешь, дед? Три часа вызываю! Алло!»

— Да свадьбы тут у нас… А вы кто будете?

«Да это же я, дед! Ваш дирижер! С фестиваля говорю!»

— А-а… Ну и что? Алло!

«Давай срочно председателя!»

— Да нет его… с утра нет!

«Горим! Проваливаемся! Ищи!»

Все село ищет председателя.

Носятся по улицам мотоциклисты.

— Есть он, есть! В тракторной бригаде!

Председатель сердито кричит в телефонную трубку:

— Как же мы можем гореть, если вы два года все репетировали?

«Кто мог знать, — отвечает дирижер, — что в последний момент в программу фестиваля включат фольклор села?!»

— Что же теперь делать?

«Срочно нужна книга спасательной команды!»

— Какая еще книга?

«У них есть тетрадь, где Аристел записывал песни, которые они пели, мелодии, которые играли. Если достать ее, мы спасены».

— У кого именно?

«У Аристела».

— У Аристела? Вы с Лисандру, черт вас побери, выжили его из села! Он в Сибири!

«Тетрадь, наверно, дома осталась… у жены его спросите!»

— А когда выступление?

«Завтра!»

…Председатель собственной персоной явился в дом Аристела.

— Зря ищете, — разводит руками жена музыканта, — он бы мне сказал. Она у него точно, наверняка с собой в Красноярск взял. Вчера письмо получила, с фотокарточкой… Хотите посмотреть?

На снимке — верьте не верьте — Аристел, Грэкилэ, Кирикэ, Илие. Все в ушанках и телогрейках, с пилами «Дружба» в руках, все улыбаются. Настоящие лесорубы!

У их ног, между прочим, сани с собаками.

— А это кто? — показывает председатель на Илие.

— Этот… Илие.

— Когда он уехал?

— Давно… уж третий месяц. Теперь почти все они там собрались, в Сибири…

— Немедленно связаться с ними! — командует председатель деду Лисандру. — Сейчас же!

В воздухе — настоящая телефонная война.

Гудят столбы. Голоса то удаляются от села, то снова возвращаются.

«Алло! Кишинев! Кишинев!»

«Кишинев слушает! Говорите!»

«Тула, Тула! Алло, кто там мешает?!»

«Какая Тула? Это Свердловск!»

«Девушка, я просил Красноярск, а не Свердловск! Сколько можно повторять?!»

«По срочному тарифу — в три раза дороже!»

«На дорогах гололедица, видимость — от пятидесяти до ста метров…»

«Маня, вышли деньги!»

«Красноярск на линии, говорите!»

«Вы что, смеетесь? Это Одесса, а не Красноярск! Чтоб вы мне так жили!»

«Вот потому и мила мне всегда Вологда-гда-гда-гда-гда-гда-гда-гда…»

«Тбилисо слушает!.. Пачему малчишь?»

«Скажи, дарагой, что там опять случилось у молдаван?»

«Панимаешь, один нехороший человек украл фалклор, теперь сидит в Сибири, спекулянт. А как им жить без фалклора?»

«Мы можем адалжить, маментално!»

«Нет фалклора — нет разговора!»

«Памаги товарищам, дай Ташкент!..»

…— Слушай, Лисандру! — вдруг вспоминает председатель. — Ведь у них еще женщина была, Каталина! Может быть, она что-нибудь знает?

Машина председателя — у ворот Каталины.

Возле машины — дети.

— Так где же ваша мама? — в который раз спрашивает председатель, обливаясь потом.

— Ушла, — отвечает старший.

— Куда?

— А можно еще побибикать?

— Бибикай!

Мальчик упоенно бибикает.

— Ну, а теперь говори!

— Что?

— Где мама?

— Ушла…

— Куда?

— Не знаю.

— Ушла, говоришь?

— А еще можно?..

Больше председатель не выдерживает, срывает машину с места.

— Там она, там!

Каталина сидит с удочкой на пруду, на маленьком островке у берега, заросшего камышом и осокой. Все село толпится по берегам.

— Не спугните ее! — председатель выскакивает из машины.

— Водолазы нужны, — советует кто-то.

— Ну-ка в сторону все!

Председатель выходит на берег и, сложив ладони рупором, кричит:

— Каталина, здравствуй, дорогая!

Женщина не отзывается.

— Послушай, серьезный разговор есть! Кончай рыбачить… надо посоветоваться.

Она даже головы не поднимает.

— Лодку нашли, товарищ председатель! — сообщает кто-то.

Председатель отталкивается шестом от берега, плывет к островку. Причаливает, садится рядом с Каталиной, которая словно и не замечает его присутствия.

— Ну прости… ну, виноват я перед вами… мало внимания уделял. Но, честное слово даю, после фестиваля…

— Вы зачем приехали?

— Тетрадь нужна.

— Какая? Эта? — с обезоруживающей простотой Каталина подает председателю завернутую в платок тетрадь.

Он не верит своим глазам. Открывает… листает и… еще больше темнеет лицом.

— Послушай, — с усилием говорит он, — здесь нет никаких нот — одни птички…

Каталина пожимает плечами.

— Я не знаю… это Аристел записывал… по своей системе. У нас музыкального образования нет. Но я и так все помню.

— Все?

— Все…

— Ураа! — народ бежит по селу, неся на плечах лодку, а в лодке — Каталина со своей удочкой и драгоценной тетрадью…

Осыпается золото осенней листвы. В молдавском селе — пора свадеб. Там и сям слышна музыка, играют оркестры.

На пороге — дед Хулудец и Сафта, жених и невеста. Алый шарик в руке у Сафты.

А во дворе сельский оркестр — двадцать два музыканта, все как на подбор молодые, красивые, в ярких костюмах. Не видно только дирижера. Вместо него тон задают наши друзья — Кирикэ, Илие, Аристел, Каталина, Григ, Грэкилэ. Они снова вместе.

Играют!

ДВА МЕШКА МОЛДАВАН

Рассказ

— Симион, слышишь?!

— Слышу… Кто там еще?

— Это я, Торня… Выйди на минутку!

— Постой, корову подою… Мать ее в христа бога… Надо же, в ведро навалила!..

— Да брось ее, дуру рогатую! Дело есть… выйди!

— Иду, чего орешь? Какое дело?

— Симион, бежим на майдан! Там один… залупается…

— Наш? Напился, что ли?.. Так пусть идет проспится.

— Во-первых, он тверезый, а во-вторых — не наш. Черт его знает, откуда он!

— А чего хочет?

— Сам не пойму… Пришел, понимаешь, остановился, поглядел вокруг да как плюнет! Вот так: тьфу! Прямо посреди села!.

— Это на кого же он?

— Я и говорю!

— Посреди села?

— Об чем речь! Так всякий плевать будет…

— Все ясно. Беги туда, я догоню. Подою корову и приду.

— Что тебе приспичило… Не упустить бы!

— Сказано: подою и приду. А ты бы зашел до Гаврила, пусть бы он тоже…

— Думаешь?

— Делай, что говорят! До Гаврила зайди, до Петри…

— Гаврил! Слышишь, Гаврил?!

— Что вам Гаврил дался!.. Спит он. Пришел с купанья и спит.

— Я не до вас, тетя Костандина, я до вашего зятя… Где он?

— Выйди, дочка, тут Гаврила зовут… Не знаю кто, мои глаза не видят, сама посмотри! Да накинь что-нибудь, бесстыдница, — вроде мужик у ворот…

— Здравствуй, Торня. Что ты шумишь в такую жару? Сегодня воскресенье, мы спим.

— Надо, Федуца, надо… Где Гаврил?

— Мама же сказала тебе — отдыхает. Помылся на речке и теперь лежит в холодке.

— Еще належится, разбуди… Дело срочное! Скажи, что я, Торня, зову… А, вот он сам! Гаврил!

— Раскричался… Чего тебе?

— Беда, Гаврил! Одевайся — речь идет о нашей чести! И не спрашивай ни о чем… Симион сказал, чтобы я зашел до тебя… Чужака надо проучить!

— Мда… а мы как раз задремали… Я искупался, лег в холодке… Так что там стряслось?

— Я рассказывал Симиону… Пришел неизвестно откуда, стал посреди майдана и плюется! Еще и ноги раскорячил! Огляделся вокруг и — тьфу! Прямо посреди села!

— Федуца, дай попить… Это кто же такой осмелился плевать посреди села?

— Вот и я говорю: кто он такой — плеваться? Тоже верблюд нашелся! Маленький такой, чернявый… не из наших краев. Плюнул и еще этак огляделся вокруг!

— И ничего не сказал, не спросил? Плюнул — и все?

— Все.

— А ты где был?

— Рядом.

— Что ж ты ему не врезал?

— Я за вами побежал… Бери что-нибудь тяжелое — и пошли!

— Знаешь, ты иди, а я догоню… одеться надо. Стой! Зайди за Обэзикой, пусть он тоже…

— А он, думаешь, дома?

— В воскресенье?.. Скажешь, я тебя прислал.

— Ладно, бегу!

— И к Астроному зайди!

— А к кому сперва — к Астроному или к Обэзике?

— Сам смотри, куда тебе ближе.

— К Астроному, пожалуй, ближе…

— Ага… Стой! Хорька не забудь. Он у нас самый шустрый. А если его еще разозлить — зверь!

— Точно! И он там рядом живет. А застану?

— Застанешь. Я перед обедом видел — он за своим пацаном бегал, отлупить хотел…

— Астроном! Эй, Астроном! Это я зову, Торня!

— Обожди, сейчас сын выйдет.

— Зачем мне твой сын? Сам выходи!

— Скажи ему, что тебе надо, а он передаст.

— Дяденька, папа спрашивает, что вам надо…

— Я его звал, а не тебя… Что он делает?

— Обедает. Он сказал, чтобы вы мне сказали…

— Слышал, не глухой. А долго он будет обедать?

— Долго, потому что медленно кушает. Все уже поели, а он еще нет. Он всегда последний, потому что ждет, пока остынет. Он говорит, кто ест горячее, тот зря кишки турбует…

— Диетчик несчастный… мда! Знаешь что, парень? Передай ему, чтобы ел поскорее — и на майдан!.. Нет, пусть сидит дома, я еще зайду. Забегу к Обэзике — и обратно сюда… понял?

— А дяди Обэзики нет дома.

— Как — нет?

— Он жену к теще повел… не хочет с ней жить.

— Нехорошо… Тогда скажи папе, чтобы, по крайней мере, ел поскорее. Стой, я сам скажу… Здоро́во, Астроном! Пока ты тут телишься, один плюется прямо посреди села!

— А что, негде ему больше?

— Вот ты и спроси!

— Сейчас… поем только.

— Какого черта…

— Знаешь, Торня, ты в моем доме не чертыхайся, а то…

— Уйдет ведь! Ты бы хоть детям велел дуть тебе в борщ! Если на то пошло, давай я подую! Опоздаем!..

— Ты не горячись… Ты пока зайди к Кырче. Если мы с Кырчей…

— А сам-то?!

— Вот поем и приду…

— Кырча! Кырча!

— Торня, не дери зря глотку… Ушел сосед!

— А ты, Ксенофонт, что стоишь? Хватай вилы и беги на майдан! Постой… Сыновья дома? У тебя ведь трое! Пускай тоже по колу захватят! И другого соседа позови, Параскива!.. Эй, Параскив, это я, Торня! Что вы рты раззявили? Нас оплевали, а вам хоть бы хны! Хватайте что кому под руку попадется и — на майдан! Что ты сказал? Догонишь? Очень хорошо! Чужака надо проучить! Будет знать, на кого плевать, а на кого — погодить. Только поживей, парни, да еще кого-нибудь прихватите… надо бы всех мужиков собрать! А я к председателю смотаюсь, введу в курс. Как-никак у нас триста семей, люди уважаемые, достойные, по всему району славятся. Поняли?.. Бегу!

— Беги, беги… мы догоним!

— Товарищ председатель! Товарищ председатель!

— Не кричи, нет его. Здесь только я, сторож.

— Что скажешь, товарищ сторож? Слыхано ли такое дело? На нас скоро черт знает кто плевать будет!

— Вот и я, Торня, так считаю! Дело неслыханное!

— Как же быть? Я все село известил, всех мужиков!

— И правильно. А я в район звоню: пусть пришлют милицию… Так ты его сам видел?

— Вот как тебя вижу… меньше меня ростом.

— И не мог его… Алло, алло!

— Я за председателем побежал, он должен знать, как и что, принять меры…

— Так ведь нет его, уехал… Алло! Девушка, соедини-ка меня с районом… да-да, жду! Сторож будет говорить!.. Так о чем я тебя спрашивал, Торня?

— Я же говорю: плюнул прямо посреди села. Пришел, огляделся и плюнул… вот так: тьфу! Извини, я не хотел на стол… сейчас сотру. Может, бросишь телефон, а? Побежим вместе. Он там один остался, как бы не натворил чего… Уж очень нахальный… плюнул, понимаешь, и шапку наземь! Прямо посреди села! Драки ищет, понимаешь?

— А одолеем?

— Так ведь я всех мужиков известил!

— Не помешает снова обойти их. Сделай еще один круг, а я все-таки дозвонюсь до района. Хоть бы одного милиционера прислали… Алло!.. И в школу зайди, Торня, там учитель физкультуры с ребятами в футбол играет. Пусть он тоже придет… чем больше народу, тем лучше! Он знаешь как подножки ставит! Дуй!..

— Все, Торня, с районом я связался… где остальные?

— Должны быть…

— Что-то никого не видать… А милиционера нам пришлют… Ты им где сказал собраться?

— Здесь, на майдане.

— А где же они?

— Не знаю…

— Ну, а тот, который плевал… он-то куда делся?

— Был… Вот ребят спросим, они тоже тут вертелись… Эй, байстрюки! Был тут кто-нибудь из наших мужиков?

— Были, дядя Торня!

— Слышишь, были! И много?

— Много… Человек восемь!

— Слышишь, восемь!

— Куда ж они делись, Торня? И того типа не видно… Может, ты все наврал?

— Эх, старик! Дети-то не обманывают… Ребятки, где же они все, если были?

— Их тот дядя в мешок поклал!

— Какой дядя?

— Который плюнул!

— В мешок?!

— Ну да… Отколотил, покидал в два мешка, а потом взвалил мешки на спину, еще раз плюнул и пошел…

Дети смеются.

ЧЕРНЫЙ КОФЕ

Рассказ

1

— Ой, да что ж он там делает?! Дим, ты меня слышишь?

— Что случилось? Я здесь.

— Где — здесь?

— В кухне.

— Сколько же можно звать!.. Что ты делаешь?

— Кофе мелю… Ты же выпьешь чашечку, верно? Чего ты волнуешься?

— Ты только одно знаешь: кофе да кофе… Я хотела что-то сказать тебе.

— Говори.

— Забыла. Тебя пока дозовешься, все на свете забудешь. Иногда мне кажется, хоть я и знаю, что это не так, но иногда кажется, что я одна в квартире… Чего ты вдруг схватился за кофе?

— Я думал, ты спишь.

— Ну и что? Давно уже проснулась… сон был какой-то такой, что я решила проснуться. И хотела тебе что-то сказать — иначе зачем бы звала?.. А теперь спрашиваю себя: что?

— Не расстраивайся, вспомнишь. Поспи еще — тебе станет лучше.

— Не болтай ерунду, я прекрасно себя чувствую. Просто досадно: было что-то в голове — и вылетело. Долго еще будешь возиться?

— Только что засыпал зерна. Знаешь, они совсем не пахнут.

— Из какого пакета взял?

— Как из какого? Из того.

— Из какого еще «того»? Если из того, что на буфете, то можешь молоть дальше, — я к нему не притронусь.

— Да какая разница, откуда взял? Разве есть другой?

— Я тебе говорила, и, насколько помню, говорила не раз: не трогай пакет на буфете. Его давно пора выбросить, но, пока я этого не сделаю, никто не сделает. Пакет порван, зерна впитали кухонные пары, запахи других блюд… естественно, из них не сваришь хороший кофе. В буфете, за вареньем, есть еще пакет.

— Ты права, кофе тут и не пахнет.

— А я о чем толкую?

— Так что же — выбросить?

— Что выбросить? Ох, опять ты сейчас глупость какую-нибудь…

— Ну, эти, из мельнички…

— А я думала — тот, что в буфете. Нет, не выбрасывай… ничего не выбрасывай. Я раздумала. Может случиться так, что в доме не будет ни зернышка, — тут-то и пригодится. Ссыпь все обратно в пакет да закрой его хорошенько… Закрыл?

— Да, но тот, что в буфете, тоже не очень пахнет.

— Не может быть! Я совсем недавно купила, последние деньги истратила. Может, тоже отсырел?

— Как же это могло быть, если купила недавно?

— Так… не знаешь? Воды налей совсем немножко, и пусть кипит на очень маленьком огне… Или вот что: оставь, я сейчас встану и сама все сделаю.

— Ты до сих пор не встала?

— Встала, конечно. Не могу же я полдня валяться в постели… Вот хотела тебе что-то сказать, но, как назло, никак не вспомню… Вода есть?

— В ванной или на кухне?

— Ты с ума меня сведешь своими вопросами! Его спрашивают, есть ли вода, а он — в ванной или на кухне? Какая разница? Ты мне ответь: вода идет из крана?

— Идет. И на кухне, и в ванной.

— Чокнулся, ей-богу… Я же не спрашиваю: где?

— Ну, поехала…

— Не я поехала — это ты меня поехал. Честное слово, голова лопается. Я хотела тебе что-то сказать, но ведь пока дозовешься… Дим, слышишь?

— Я тебе уже ответил: мелю кофе.

— Намели побольше, а то к обеду опять сядешь скрежетать своей мельницей… Так есть вода или нет?

— Есть. И горячая и холодная.

— Надо будет принять душ, чтобы косточки отошли.

— Я уже принял — холодный.

— Сколько я тебя помню, ты вечно хвалишься своим холодным душем, а все равно худой и противный.

— Противный или не противный, зато всегда в форме и продолжаю в ней оставаться.

— В форме змеи. Подумаешь, хвастун… Слушай, ты же сказал, что есть холодная вода!

— А что — нет? Нет или есть? Стема, ты меня слышишь? Есть или нет? Только что была!

— Я просто недостаточно открыла кран. Не кричи так, дай мне спокойно принять душ.

— Мойся хоть до вечера, у меня свои дела… Постой, а если тебя позовут к телефону?

— Выдумаешь тоже… Кто позовет?

— Ты уже в ванной?

— Нет, я в театре… Так кто может мне позвонить?

— Откуда я знаю? Грета, Мия…

— Мия сегодня не позвонит… мы вчера разговаривали.

— Да, она через день… дурацкая привычка. Если уж звонишь, так звони ежедневно.

— Она говорит, что за два дня собирается больше новостей.

— Ага, полный мешок! Знаешь, к чему сводятся ваши разговоры: «Что делаешь?» — «А что я могу делать?» — «Что новенького?» — «Вот кофе попили…» Может быть, Грета?

— Эта ненормальная могла бы наконец оставить меня в покое. Скажешь, чтобы позвонила ближе к обеду… или лучше после. Мы идем сегодня в кино?

— Про животных?

— Нет, от твоих вопросов хоть на стенку лезь! Ты же сказал, что взял билеты!

— Я?!

— Не заставляй меня вылезать из ванны… Разве ты вчера не ходил за билетами?

— А-а…

— А-а… Взял?

— Возьму… Понимаешь, этот фильм идет давно, и девушка в кассе сказала, что билеты всегда есть.

— У тебя все всегда есть, а когда нужно… Вот увидишь, сегодня билетов не будет. Как, по крайней мере, называется картина? Что-то насчет пустыни…

— «Песчаные каскады»?

— Пускай каскады… Так мы идем или нет?

— Идем… только нужно сперва позвонить. Эта девушка сказала, что будет лучше, если мы позвоним. Ты не знаешь номер?.. Стема! Стема, ты слышишь?

— Честное слово, голова раскалывается. Я что-то хотела сказать тебе — и вылетело. Ты не знаешь, что я хотела сказать?

— Мм… не знаю. Про фильм, нет?

— Оставь меня со своим фильмом… Что-то важное… я показать хотела…

— У тебя снова появилось то пятнышко на ухе?

— Ты меня нарочно раздражаешь? Зачем вечно напоминать о том, чего я не хочу помнить?! Принеси лучше полотенце — я уже по горло сыта твоим душем.

— Опять воды нет?

— Есть, но как бы и нету… Дашь ты наконец полотенце?

— Я его давно повесил на дверь… Ох, прости! Хотел повесить, да забыл… вот оно, на плече. С легким паром тебя!

— Иди и займись кофе — опять выкипит, как в прошлый раз. У меня что-то косточки ломит… Вот беда, никак не вспомню!..

— Может, ты хотела спросить, который час?

— Я еще не слепая — часы стоят у кровати.

— А что же ты хотела спросить?

— Во-первых, не спросить, а сказать. Во-вторых, я сама тебя спрашиваю: что?.. Балбес!

— Знаешь, дорогая, ты либо нездорова, либо не выспалась, либо еще что-нибудь… Извини, но ты еще никогда себе такого не позволяла…

— Просто ты меня плохо знаешь!

— Ну за что ты нападаешь на меня? Что я тебе сделал?

— Не хватало, чтобы ты мне что-нибудь сделал!

— Смешная… Не с той ноги встала, а валишь все на меня… Балбесом называешь.

— Я тебя назвала балбесом?

— Ну вот… теперь будешь делать вид, что…

— Милый мой, это исключено. Извини, солнышко, но с какой стати мне тебя так называть? И потом, ты ведь знаешь мои привычки, манеры, словарь… я и чужому такого слова не скажу.

— А мне сказала! Балбес, балбес…

— Все, молчи! Я подлая, я дрянь… Дим, постой там, я сейчас что-нибудь накину и упаду к твоим ногам. Прощаешь? Ну? Прощаешь?

— Хватит об этом…

— Ты у меня чудо из чудес, настоящий джентльмен. Все женщины, даже самые привередливые, должны валяться у тебя в ногах.

— Это было когда-то…

— Ладно, ладно, не скромничай!.. Так как, говоришь, я назвала тебя?

— Оставим это… никак. Мне показалось… я пошутил…

— Вот и я так думаю… я на такое не способна. Готов твой кофе? Я горячий люблю…

2

— Дим, Дим! Иди сюда! Скорее!

— Что с тобой!

— Вспомнила!

— Что ты вспомнила?

— То, что хотела сказать… Пожалуйста, иди и посмотри своими глазами!

— Обожди немножко.

— Чем ты занимаешься? Никогда тебя нет, когда ты нужен… Если забуду — все, до смерти не буду с тобой разговаривать. Идешь или нет?

— Иду.

— Считаю до трех… Раз… а, да ну тебя ко всем…

— Если сказал: иду, — значит, иду. Не можешь секунду подождать?.. Ну?

— Что — ну?

— Ты хотела что-то показать мне… Что случилось?

— Ничего.

— Но ты же сказала, что вспомнила!

— Ничего не вспомнила и ничего не хочу… Ты свободен! Можешь идти и возиться со своими книгами.

— Уже надулась… Я пришел, а ты опять сердишься. Ты неузнаваема с утра. Успокойся, пожалуйста. Не хочешь говорить — не надо. Возьми себя в руки и собирайся: пора в кино…

— Вот что я хотела показать!.. Ну, куда ты, прости господи, смотришь? В окно смотри!

— А что? Ничего там нет.

— Я отсюда, из постели, вижу, а ты говоришь: ничего нет. Присмотрись как следует… Что изменилось?

— Да как будто все по-прежнему… Промтоварный на учете?

— А когда он не на учете?

— Так что же ты от меня хочешь? Вон мальчишка на самокате, вон женщина с сумкой… А, там новые занавески, так?

— Опять ты меня злишь… и заставляешь вставать. Как, прости меня, можно не видеть, если это и слепому видно?

— Стема, не дави мне на психику. Хочешь сказать — скажи, нет — я займусь своими делами.

— Чудак! Посмотри и скажи, что изменилось в ландшафте, вернее — что меняется? Только внимательно… ну?

— Ничего не вижу… Извини, у меня голова болит…

— А не видишь, что новый дом строят?

— Где? Что ты выдумала?

— Посмотри-ка еще раз… Видишь?

— Знаешь что, Стема…

— Внимательно! Там, за магазином, на пустыре…

— Решительно ничего нового. С чего ты взяла?

— А колышек видишь?

— И все?

— Что ты так на меня смотришь? На стройплощадку смотри.

— Ты сегодня или не выспалась, или…

— Радость моя, я всегда всем говорила, что ты гений, что у тебя железная воля, что… но упрям ты, как сельская баба. Я тебя носом тычу, а ты не желаешь видеть. Мне, между прочим, уже с утра ясно, что там начинают строительство.

— Обыкновенный колышек.

— Вот именно. А с чего начинается стройка?

— Уж не знаю, что и сказать…

— Споришь ради спора. Я своими глазами видела, как его заколачивали…

— Но там нет ни души. А стройка — это люди, машины…

— Были люди, была машина. Вылезли, обмерили участок, забили колышек и уехали. Их было четверо, с папками, с длинной рулеткой.

— Ну и что?

— Как — что?

— Я говорю: ну и что, если там будут строить?

— Ага, значит, ты согласен?

— Я не согласен, но допустим… Дальше?

— Я хотела, чтобы ты увидел, как меняется вид из наших окон.

— Ну?

— Этого мало?

— Стоило с утра нервы тратить… у тебя криз.

— Скажешь тоже, типун тебе на язык!

— Может, и не криз. Но спектакль ты мне определенно устраиваешь.

— Дим, а у тебя нервы слабее, чем у меня.

— Я никогда и не утверждал, что сильнее.

— Да, верно… А я думала сделать тебе сюрприз…

— Если бы и правда за ночь дом вырос, тогда, пожалуй…

— А этот, думаешь, будет не взаправду?

— Пока ничего сказать не могу.

— Слушай, у тебя ни капельки воображения. Здание строится, а ты не видишь. Удивляюсь тебе, мой милый. Колышек есть?

— Есть.

— Чего тебе еще?

— Стема, ты меня не втягивай в дискуссию. Если на то пошло, я тебе как дважды два докажу, что ты ошибаешься.

— Попробуй.

— Машина была грузовая или легковая?

— «Волга».

— Значит, легковая. Почему же ты решила, что речь идет о стройке?

— Приехали, измерили, вбили колышек… Я сама видела.

— Когда речь идет о настоящем строительстве, одним колышком не обойдешься: приезжает целая бригада, самосвалы, бульдозеры, краны…

— Удивил! Без тебя знаю. Потом приедут. А это были инженеры или там прорабы. Не могут же они в одной «Волге» привезти всю машинерию. Или ты воображаешь, что…

— Ничего я не воображаю… И вообще мне непонятно, чего ты прицепилась к этому колышку. Может, и впрямь намечают построить что-нибудь… Почему бы и нет?

— Стало быть, ты признаешь?

— Место есть… давно могли застроить. Но ты-то с какой радости суетишься? С утра мне житья не даешь…

— Так строят ведь!

— Это еще будет видно. И давай решать: идем мы в кино или как?

— Идем… Но ты говорил, что сперва надо взять билеты.

— Уже позвонил. Билеты отложены.

— Какой ты милый! Если бы я вздумала снова выйти замуж и мне предложили выбирать из тысячи мужчин, я бы снова выбрала тебя… А ты?

— Спрашиваешь…

— Дай я поцелую тебя — и пойдем!

3

— Дим, знаешь, о чем я думаю?

— О чем думаешь ты, моя радость, я не знаю, а у меня только одна мечта — поскорее оказаться дома.

— Тебе плохо?

— Да нет, все в порядке: умираю от голода… Ты слышала, как у меня бурчало в животе?..

— Где?

— В кино.

— Вот автобус!

— Ничего, поймаем такси. Ей-богу, я уже не могу.

— Как маленький.

— Мне захотелось есть в первую же минуту, когда начался фильм.

— У тебя все не как у людей.

— Почему же… я смотрел с удовольствием. А тебе не понравилось?

— По-всякому… А в общем — восхитительно.

— Ладно, поговорим дома… Ах, хоть бы одно такси показалось. Иной раз прямо с тротуара подхватывают, а сейчас…

— Можно подумать, ты всю жизнь ездил только на такси.

— Положим, не всю. Но ты посмотри на таксистов в хорошую погоду, когда люди гуляют по улицам. Кажется, сейчас схватят тебя и сунут в машину.

— Да уж…

— Ты меня не слушаешь?

— Нет, я и в кино все время думала о другом.

— О чем же, господи?

— Да об этой стройке.

— Ты, извини меня, странный человек: думаешь обо всяких глупостях.

— Если бы это была глупость…

— Зацикливаться не надо. Допустим, даже и будет стройка, тебе-то что?

— Я весь фильм о ней думала.

— Стема, не серди меня. Я тебя в кино повел, а ты… Такси!

— А деньги у тебя на такси есть?

— Ты не взяла?

— Я думала, ты взял…

— Тогда сама и извиняйся перед человеком — зря остановили.

— Вот еще барин! Не буду я перед ним извиняться… Простите нас, пожалуйста, мы раздумали, не сердитесь… Все, дорогой, но в следующий раз сам вступай в переговоры: я как-никак дама.

— Я вижу, ты опять нервничаешь из-за своего бзика.

— Неважно. Не обращай внимания.

— Мне кажется, из кино ты вышла еще более раздраженной. Я надеялся тебя развлечь, а ты…

— У тебя уже не бурчит в животе?

— Ты меня довела до того, что я забыл о голоде.

— Я — тебя?!

— Стема, опомнись! Каким тоном ты разговариваешь со мной? Да еще на улице…

— Ах, прости… у меня жуткая мигрень. Два часа думала об этом здании.

— А я повторяю: забудь, нет никакого здания, а если и будет, то к нам оно не имеет никакого отношения.

— Правда… но я пытаюсь догадаться — это жилой дом или общежитие?

— Боже, чем ты забиваешь голову!

— А разве не интересно? Одно дело — обычный жилой дом, другое — общежитие для рабочих или студентов. Для студентов даже лучше. Они тоже шумят, зато пьяных меньше. А ты как считаешь?

— Стема, я хочу домой.

— Опять голоден?

— Да… нет.

— Вроде неплохо поел. И, кстати, мою половину омлета.

— Сейчас бы я стрескал и крокодила.

— Не будь вульгарным.

— Я сказал тебе: я голоден.

— Главное, меня не ешь… Чего мы ждем?

— Автобуса… Да вот он! Давай лезть первыми, не люблю стоять в тесноте… Проходи, садись… Товарищи, тут женщины среди нас… Благодарствую… Стема, иди сюда, здесь лучше! Посиди со мной!

— Ты так кричишь…

— Опять не слава богу! Что тебе не нравится?

— Ты забываешь, что мы не дети… Нынешние молодые только того и ждут — посмеяться над стариками. Видишь, полный салон молодежи.

— Ну и пусть!

— Умоляю, тише!

— Да я и так тихо… не забудь, мой голос поставлен для театра.

— Вот именно. В театре мы говорили громко, чтобы нас слышала галерка. А в жизни — какой смысл орать?.. пардон.

— Ничего дурного не вижу. Мы были артистами и артистами остаемся. Если хочешь знать, мне и здесь, в автобусе, все кажется, что я на сцене, перед зрителями. А тебе?

— Мне кажется… что ты собрался пролить слезу в честь нашего славного прошлого.

— Слезу не слезу, а нас все-таки рано выперли.

— Кто знает, мой дорогой, когда рано, а когда — в самый раз? Я еще ни в одних мемуарах не встречала признания, что вот, мол, человек почувствовал потребность освободить место на сцене. И я такая же: умру с мыслью, что могла еще приносить пользу театру, публике… Что молчишь — есть хочешь?

— Нет, я думаю об этих песчаных каскадах. Грандиозно все-таки. В Москве, в стереокино, я видел Ниагарский водопад. Мне тогда показалось, что поток унесет меня из зала, что я не справлюсь с этой ревущей водой… А оказывается, зыбучие пески страшнее.

— Неужели ты испугался?

— Это не страх — ужас. Я не знал, что пески могут так двигаться. Я чувствовал, что задыхаюсь: эта лавина текла прямо с небес на мои плечи, на голову… как в могиле.

— Так вот почему ты вздрагивал!

— А я вздрагивал?

— Ну, плечами передергивал. Я думала, тебе холодно.

— Не то что холодно, а просто мороз по коже: миллиарды тонн — кошмар! Как они ухитрились это снять, ума не приложу. В какой-то миг мне показалось, что артист гибнет по-настоящему, без дураков, что пески затянут его…

— Это когда он бросился спасать девушку?

— Нет! Когда он ее вытащил, а сам опять соскользнул в песчаную реку. Падение выглядело непритворным. Убежден, что при съемках были и жертвы… надо полистать журналы.

— Что ты сказал?

— Говорю, интересно, где это снимали?

— Ты что, в первый раз в кино? В павильоне, где же.

— В павильоне так не снимешь…

— Ты билеты взял?

— В кино без билетов не пускают.

— Да нет! Талончики, говорю, прокомпостировал?

— Конечно. Сразу при входе.

— Хорошо… Так что ты говорил?

— Когда?

— Ты что-то рассказывал… про Ниагару.

— А-а… я просто хотел сказать, что ни вода, ни песок, ни камень никогда не производили на меня такого сильного впечатления. Если на свете действительно бывает такое, то стоит жить хотя бы ради того, чтобы один раз это увидеть наяву. Потрясающе: ни берегов, ни… Мы не проехали?

— Я думала, ты следишь.

— А ты чем занята?

— Ах, оставь меня, Дим! Ты даже не представляешь, о чем я сейчас думаю…

4

— Грета?

— Это ты, Стема?

— Положи трубку, я еще раз наберу тебя… Ничего не слышно… Алло, Грета?

— Да-да, теперь хорошо?

— Нормально. Где ты ходишь?

— Я? Лучше скажи, где ходишь ты? Два часа без перерыва тебе звоню.

— А что, новости какие-нибудь?

— У вас телефон не в порядке? Никто не брал трубку…

— В кино ходили, черт бы его драл.

— Ты еще ходишь в кино?

— Дим потащил меня… но не об этом речь. Послушай, я тебе звонила минут пятнадцать назад — где ты была?

— На балконе.

— А я уже бог знает что вообразила. Чуть не бросилась к тебе.

— Что-то случилось?

— Случилось. И я хочу поскорее тебе рассказать, пока Дим в магазине. Если он услышит, что я опять про это…

— Про что — про это?

— Не перебивай меня.

— Я вся — внимание: кишиневские новости стоят дорого. Валяй, дорогая.

— Грета, ты знаешь мое окно, которое выходит на улицу?

— Еще бы!

— Так вот, прямо против моего окна строят новый дом.

— Не может быть! Там же магазин.

— Ты точь-в-точь как мой Дим. Прямо Фома неверующий. Я ему показываю, а он не верит, хоть убей. И ты такая же. Тебе говорят, строится дом, а ты: не может быть!

— Ну, дальше…

— Слушай, ты чирикнутая или только притворяешься? Почему ты мне не веришь, когда я говорю, что напротив нашего дома строится другой?

— Я верю… раз ты так настаиваешь.

— Собственно, он еще не строится — пока забили только один колышек, обозначили место, где будет строиться. А этот упрямый Дим утверждает, что никакой стройки не будет.

— Пусть будет. Дальше.

— Все. Я говорю, что строится. Приезжали инженеры, обмерили площадку, забили колышек…

— Стема, дорогая, зачем ты сама создаешь себе проблемы?

— Да как же не создавать, когда…

— В конце концов, если он будет заслонять тебе свет, обменяешь квартиру.

— Сказать легко! Столько лет здесь жили — и вдруг… Но я опять же не об этом. Понимаешь, не могу убедить Дима, что стройка будет. Он стоит насмерть…

— Знаешь, Стема, если ты себе втемяшила… Дай-ка я тебе расскажу кое-что поинтереснее. Представь, наш бесценный и многоуважаемый директор, будь ему земля пухом, почтенный и распрелюбимейший… короче, его поперли!

— Ври больше!

— Газеты надо читать, лапушка.

— Как, в сегодняшней газете?! Обожди минутку, я хочу Дима обрадовать… Дим! Дим!.. Ох, я и забыла, что он в магазине. Представляешь, что с ним будет! Кто-кто, а Дим мог еще работать. В нашем театре второго такого актера не было. И что? Просто взяли и выгнали? И в газете написали?

— Ну, сама понимаешь, в газете так не пишут. И приказа еще нет. Но тут критическая статья, а это кое-что да значит, а?

— Сколько раз я просила Дима, чтобы покупал свежие газеты! Но он же упрям как не знаю кто… Постой, а чья статья?

— Подписано: Оптимист.

— Ух ты!

— Ага. Черным по белому: пьеса уважаемого и почтенного такого-то, директора нашего театра, раньше называлась по-другому. Он не переделал ни одной реплики, только изменил имена персонажей… Представляешь?

— Так и написано?

— Чтоб мне провалиться!

— Грета, сколько я тебя помню, ты всю жизнь проваливалась, и ничего… Не обижайся, я тебе верю. Так, значит, не известно, кто автор этого фельетона?

— Я же тебе сказала: Оптимист.

— Выходит, нашего директора причесал его же дружок?

— А ты не знала, что всякая дружба кончается каким-нибудь свинством?

— Все понятно: у этого Оптимиста одна несчастная пьеса, и ту играют не чаще раза в месяц. Есть все же справедливость на свете, скажи!

— Само собой. А видела бы ты, что сегодня творилось в театре! Репетиции начинаются в десять, а народ собрался уже к девяти, у каждого газета под мышкой! Все по углам — читают, шушукаются, хихикают…

— Ты из театра звонишь?

— Из театра. Битых два часа.

— Ох, как бы мне сейчас хотелось там быть… Дим!.. Ты извини, Грета, но я должна сообщить новость Диму!

— Приходите вместе.

— Дим, ты еще не пришел?.. Ну, а он-то, Грета?

— Кто он?

— Ну, он-то как воспринял?

— Бес его ведает! Как пришел, сразу заперся в кабинете.

— Но он уже знает?

— Еще бы! Заперся и ждет решения сверху. С газетой, моя дорогая, не шутят!

— Ну и отлично… А что его секретарша и прочие лизоблюды?

— Сразу отступились от него — теперь к коллективу подлизываются. А эта гусыня… надо отдать ей должное, она неплохая баба, всякие пикантные штуки про него рассказала… Да, кстати, ты помнишь Годжу?

— А кто он такой?

— Как же… известный!

— Грета, я так давно не была в театре, что…

— Годжу ты должна знать: в твоем последнем спектакле он играл милиционера — вбегал, отдавал честь, выкручивал тому подлецу руки и уводил его… Вспомнила?

— Но он только милиционеров и играл. И еще барабанщиков.

— И тем не менее, поверь, талантливый парень. Просто при этом директоре ему ходу не было.

— И что?

— О чем ты?

— Ты начала про Годжу…

— Ах да! Так вот, сегодня он показал себя настоящим героем.

— Дал ему по морде?

— Директору — по морде?

— Вообще убить надо было!

— Да ну, это уж слишком… и потом, не думаю, что такой стиль…

— Так что же он совершил, ваш герой?

— Понимаешь, Стема, мы все хихикали по углам и гримерным, но только один посмел войти к директору и швырнуть ему газету.

— Годжа?

— Он. Мы сидим обсуждаем обстановку, вдруг прибегает костюмерша: «Годжа у директора!» Мы окаменели: ах, подлец, сочувствие полез выражать! Разозлились ужасно, собрались у двери кабинета, чтобы, когда он выйдет, высказать ему общее фэ. Стоим ждем… И что же слышим? «Вон!»

— Это директор ему?!

— В том-то и дело, что нет. Он — директору.

— В каком смысле?

— Ты слушай… Дверь распахивается, и мы видим Годжу, который показывает директору на выход, а тот сидит в кресле совершенно уничтоженный. «Вон! — повторяет Годжа и хладнокровно добавляет: — Кресло можете взять с собой, мы вам его дарим!» Представляешь? Мы его качать хотели, но он очень тяжелый…

— Да, Грета, новости потрясающие, и я не успокоюсь, пока не расскажу все Диму. Он будет на седьмом небе от радости. Дим! Дим!.. Ага, пришел наконец! Слушай…

5

— Дим, ты спишь?

— Нет. А ты?

— Можно я тебе что-то скажу?

— У меня из головы не идет история с директором.

— Здорово, а? Люди столько лет страдали из-за одного болвана, а кто его свалил? Первый друг.

— Боюсь, дело еще не кончено.

— Да ведь в газете написано!.. Воображаю, как они сейчас суетятся в министерстве культуры. Могу спорить, что и сам министр не спит.

— Думаешь?

— Больше чем уверена: с газетой шутки плохи.

— Молодец Годжа… Я лично никогда бы не осмелился…

— Почему? С тех пор как мы вышли на пенсию, можно себе позволить говорить правду кому угодно.

— Стараюсь уснуть — и не могу…

— Я тоже. Теперь директор насидится в приемных, так ему и надо… А вот это здание…

— Какое?

— Уже забыл? А я даже с Гретой о нем поговорила. Ты ушел в магазин, а я — шасть к телефону… И знаешь, она среагировала так же, как ты. А чего от нее ждать: она никогда не могла выучить ни одну роль и слушать собеседника тоже не научилась.

— А ты, собственно, на что рассчитывала?

— Ни на что. Но ты пойми: ей — одно, а она — другое… Ты сердишься, что я тебя разбудила?

— Я не спал, и я не сержусь. Просто мне не нравится, что ты зациклилась на этом идиотском здании.

— Все, больше ни слова.

— Не обижайся.

— Я же сказала: все.

— Ну вот, теперь я точно не смогу уснуть.

— А я сплю.

— Я бы тоже хотел, но вижу, ты все думаешь, думаешь… Боюсь, мне придется встать и заняться своими переплетами.

— А виновата буду я.

— Я этого не говорю, но больше не усну.

— А говорил, что не спал…

— Да, с одной стороны, я не спал, но с другой — голова не была забита твоими, прости, выдумками.

— Что ж, если это выдумки, то прощения прошу я. Пожалуйста, иди переплетай свои книги. Я давно поняла, что какие-то потрепанные брошюрки для тебя важнее родной жены. Не пойму только, чего ты так заводишься? Я женщина, я любопытна. Заметила что-то, обратила твое внимание… А ты из мухи слона делаешь.

— Я? Я делаю из мухи слона?!

— Неужели трудно проявить хоть видимость сочувствия? Я увидела этих людей с инструментами, увидела, как они забивают колышек… мне интересно, что будет дальше.

— Ты же сама сказала, что будет стройка.

— Вот именно.

— Отчего же ты не находишь себе места?

— Хочу знать, что́ именно они будут строить.

— Дом — устраивает тебя? И, хоть убей, не понимаю, зачем по этому поводу надо звонить Грете.

— Чего ты злишься? Я что — убила кого-нибудь?

— Я ничуточки не злюсь. Наоборот, рад, что и Грета не приняла твоих фантазий всерьез.

— Иди, иди переплетай свои книги.

— Ты не видела мою иглу с обломанным кончиком?

— Не видела.

— Снова дуешься?

— Я не видела твоей иглы.

— Она была в той книге…

— Наверно, упала на ковер. Теперь обязательно вонзится мне в ногу.

— Я вытряхну ковер.

— Только, будь любезен, не сейчас: я хочу спать, и вообще все отдыхают. Нормальные люди…

— Ты на что намекаешь?

— Ух, ощетинился… Я и не знала, что ты такой…

— Какой?

— Ну, как ежик… в конце концов, не я же тебя разбудила. И я спросила разрешения поговорить с тобой, а ты ответил, что не спишь, сам начал про директора… А я еще не решалась тебя разбудить…

— Чтобы поболтать про Грету?

— Я спросила, не спишь ли ты, только когда почувствовала, что ты не спишь… И пожалуйста, не зажигай здесь свет и в соседней комнате тоже. Если тебе приспичило среди ночи переплетать книги, иди на кухню.

— Ты же знаешь, я не терплю рваных книг.

— А зачем ты тогда позволял каждому обалдую из театра рыться в твоей библиотеке?

— Книги пишут для того, чтобы их читали.

— Не спорю. Но заметь: ни одна из потрепанных книг не связана с театром — все это романчики, в основном детективы.

— Что же ты хочешь сказать?

— То, что сказала. Если б они еще интересовались драматургией, мемуарами актеров, это было бы простительно.

— Фагур, по-твоему, тоже читал детективы?

— Фагур — нет. Фагур — актер универсальный, от бога, и он не позволяет себе отвлекаться на пустяки. И у него своя библиотека отличная… Слушай, ты уже встал… Не сваришь ли кофе?

— Не сварю.

— Благодарю, мосье, вы настоящий рыцарь.

— Не сварю, и могу сказать — почему.

— Почему же?

— Ты совсем не сможешь спать.

— Я и так из-за тебя не сплю… чашечка кофе меня успокоит.

— Даже не проси.

— Да я и не прошу… так, между прочим сказала.

— Тем лучше… спи.

— А вот это уж мое дело…

— Опять сердишься?

6

— Ну, сейчас я на тебя полюбуюсь… Где ты?

— Здесь, в кухне.

— Иди сюда поскорее. Ну?

— Что?

— Посмотри в окно… Что ты теперь скажешь?

— Мда… ты была права.

— Видишь, а ты не верил!

— Теперь верю.

— А я была уверена с самого начала, хотя, признаюсь, твоя и Греты реакция заставила меня засомневаться. А теперь все ясно. Знаешь, я уже два часа не свожу глаз с площадки.

— Стема…

— Перестань, мне так и так не спалось, я хотела убедиться, права я или нет. Вон, видишь, машина стоит чуть в сторонке… цвета кофе с молоком… это та самая. А за ней приехал и грузовик с котельцом, так что… прочь тревоги, прочь сомненья.

— Я уже не сомневаюсь.

— Вот увидишь, будут еще машины.

— Раз привезли камень, значит, будут. Зависит от того, какое здание собираются строить. Если большое…

— Какое бы ни было, главное — будут строить, вернее — уже строят. А ты упирался, прости меня, как осел.

— Хватит тебе… «упирался»… Я же еще не видел стройки.

— А теперь видишь?

— Вижу.

— Строят?

— Строят…

— Поцелуй меня.

— Могу и поцеловать. Пожалуйста.

— А если без «пожалуйста»?

— Пожалуйста без «пожалуйста».

— Кофе есть?

— Подогреем.

— Холодный?

— Так… тепленький.

— Слушай, если холодный, подогревать не надо. Я как раз выпила бы холодненького.

— Тогда я поставлю его в холодную воду.

— В воду долго. Поставь в морозилку, очень прошу.

— И просить не надо: я сам выпью холодненького.

— Странно. Ты никогда не любил холодный кофе. Что за новости?

— Помнишь день рождения Греты?

— Ну?

— Ты уснула…

— Не одна я… Согласись, это было ужасно утомительно: танцевать уже никто не хотел, анекдоты рассказывать — тоже.

— Словом, ты спала, а я проснулся… жажда мучила. Я чувствовал, что чашечка кофе привела бы меня в норму. Прошел на цыпочках в кухню, смотрю — кофейник. Хотел подогреть, а потом махнул рукой и выпил так. И с тех пор — восхищаюсь тобой.

— Не понимаю.

— Ты и раньше пила холодный кофе, а я даже не подозревал, что это так вкусно.

— Не надо было вертеть носом, когда я предлагала.

— Нет, я и сейчас предпочитаю горячий, но чашечка холодного кофе — тоже вещь.

— И мне больше нравится горячий, но иногда…

— Иногда холодный кофе творит чудеса. Мне сегодня с утра так хочется пить… еле дождался, пока ты проснешься.

— Дурачок, мог бы выпить и один.

— В одиночку пьют только пьяницы. Шутка.

— И к тому же я не спала.

— Я-то не знал, ходил тихо-тихо… словом, давай по кофейку. Может, все-таки подогреть?

— Нет, сегодня мне хочется холодного.

— Тогда прошу на кухню.

— А здесь нельзя?

— В постели?

— Почему бы и нет?

— А если опять уроним чашку? Ты же помнишь, как плохо это отстирывается.

— Не уроним.

— Ладно, сейчас принесу.

— Понимаешь, отсюда видна стройка, так что, если ты не против, можно вместе последить, что там будут делать дальше.

— Ничего особенного. Привезут еще камня, потом начнут выкладывать стены. А в общем, я согласен, мне тоже любопытно. Принести тебе и сухарик?

— Спасибо, не надо… Где поднос?

— Я не взял…

— Дай хоть блюдечко. Как бы в самом деле не накапать.

— Вот оно.

— Мерси.

— Так что, говоришь, делается на нашей стройке? Изменилось что-нибудь?

— Сначала попей немножко и еще раз убедись, что такое холодный кофе. Эликсир жизни!

— Эликсир бессмертия!

— Не пей большими глотками. По капельке… как птички… Ну?

— Ты всегда знала, чего хочешь.

— Признаешь?

— А куда я денусь? Сдаюсь…

— Отныне и впредь… А этот, который руками размахивает, он кто — бригадир?

— Не знаю. Может, прораб, а может, сам архитектор.

— Это не важно. Факт тот, что он над ними старший.

— Знаешь, Стема, я сомневаюсь, будут они строить или нет…

— Опять?

— Что — опять?

— Ты уже собственным глазам не веришь?

— Верю, но я не думаю, что это будет большое здание. Если бы они собирались строить многоэтажку, то сначала вырыли бы котлован, заложили фундамент…

— Все будет.

— Непохоже, чтобы они собирались копать. Нужен экскаватор, потом забивают такие здоровенные штуки… А там пока ничего, кроме колышка, нет.

— Сам же говоришь — пока.

— Это может быть и какое-нибудь пустячное строение, например, киоск.

— Киоск? За магазином? Не смеши меня. И посмотри, сколько там вокруг еще места.

— Мда, может быть, ты права, но я оговорился. Я имел в виду не киоск, а такую… конуру, знаешь, откуда провода лезут… А, вспомнил! Это называется трансформаторной будкой.

— Не думаю. Слишком много рабочих, не меньше двадцати человек. А если бы речь шла о трансформаторе, обошлись бы двумя-тремя… Смотри, еще одна машина едет.

— Ничего, скоро мы все узнаем… Ну, что будем делать сегодня? Подождешь звонка или пойдем погуляем?

— И то и другое.

— Как это?

— Подождем, пока она позвонит, а потом погуляем.

— Как бы книжный не закрылся… я бы хотел заглянуть.

— Заглянешь после обеда.

— И то верно… Еще кофе?

— А разве есть?

— Для тебя — да.

— Мерси еще раз.

— Хватит?

— А тебе?

— Пей, пей ты.

— Нет, дорогой. Держи чашку, я тебе отолью.

— Стема…

— Не спорь. Дай сюда чашку… вот так.

— Но тебе же ничего не осталось.

— Поровну.

— Хорошо. Впредь я буду иногда готовить холодный кофе.

— Знаешь, мне что-то есть захотелось.

— Я же предлагал тебе сухарик.

— После холодного кофе у меня всегда волчий аппетит.

— Я давно заметил. Вот и думал, что сухарик…

— Сухарик… дал бы лучше бутерброд.

— Свинина очень жирная.

— Ничего… нет, ты прав дай лучше печенюшку. Для мяса еще слишком рано… и я чувствую, что толстею.

— По тебе не скажешь.

— Ты-то не скажешь, но я чувствую.

— Это у тебя очередной идефикс.

— Вот что: мы в городе зайдем в кафе и поедим плотнее… Дотерпишь?

— Я-то — да, а вот ты…

— Надеюсь, Мия не заставит нас ждать уж слишком долго.

— Должен заметить, что эти ваши перезвоны мне смешны. Вы как на службу ходите.

— Ничего смешного не вижу.

— Я не в том смысле, но иногда мне кажется, что ты слишком зависишь от Мии и Греты.

— Грета звонит каждый день.

— Вот именно. Могла бы и пореже.

— Но они мои подруги.

— Еще бы, еще бы… А не зайти ли нам в театр?

— Узнаем, как там и что… Да?

— Вообще интересно, что у них делается после статьи.

— Вот послушаем, что скажут Мия и Грета. Грета еще не звонила.

— Это было бы слишком… сейчас только девять.

— Ах, вот как? Тогда встаю… возьми чашку… мерси.

7

— Стема, вынужден тебя огорчить.

— Что там стряслось?.. Где ты, Дим?

— В твоей комнате, у окна.

— Сейчас приду, только молоко поставлю на огонь… Ну, что у нас новенького?

— Я же сказал: придется тебя огорчить.

— А в чем дело?

— Не двигается работа на твоей стройке.

— Ага, значит, ты тоже туда посматриваешь… Любопытство заедает?

— Так… я случайно.

— Все на свете случайно. Случайно я заметила, что появилась машина, случайно увидела, как забили колышек, и так же случайно начала поглядывать туда все чаще.

— Но там ничего не изменилось, видишь?

— Вижу. С тех пор как привезли эти несколько машин котельца, никто больше не показывался ни вчера, ни позавчера.

— Вчера и позавчера я не смотрел, а сегодня… Вывалили камень — и все. На стройках так часто бывает: начнут и бросят.

— Надеюсь, здесь такого не случится. Раз уж привезли камень… Ты знаешь новый дом возле стадиона?

— Шестнадцатиэтажный?

— Остальные все старые.

— Ну?

— Можешь мне сказать, когда его построили?

— Вроде в прошлом году.

— Но сам ты там был?

— А чего мне там искать?

— Вот. А его возвели за одну зиму. Так и здесь будет. Если бы только знать, что́ именно они задумали строить…

— Не помешало бы столовую… кафе далеко.

— Ты тоже об этом подумал?

— Понимаешь, мы-то с тобой обедаем дома, но ведь есть люди, которым просто некогда готовить. А когда еще и поесть негде — это просто бедствие.

— А нам разве плохо было бы? Не всегда охота возиться с кастрюлями, а тут — перейди дорогу и ешь на здоровье. Но, может быть, это и не столовая: слишком далеко от центра, кто сюда пойдет обедать? Скорее — магазин.

— А как же наш промтоварный? Он, правда, маленький, но…

— Устарел. Приходится нагибаться, когда входишь. Ты там давно был?

— Уже не помню.

— Я — месяц назад. Боже, какое убожество! Темно, сыро, грязно… там даже новые вещи кажутся ношеными.

— Нет, не скажи, и от такого магазина есть польза. Раз в год зайдешь купить спичек, и то… Все-таки не в центр тащиться. А представь себе вместо магазина рабочее общежитие…

— Упаси боже… лучше уж магазин. Может, и товары появятся.

— Но мы увлеклись, моя радость. Пока что там просто пустырь, и зря я с тобой тут ошиваюсь…

— Мне не нравится это слово.

— Но оно же из пьесы…

— Прошу тебя… оно так вульгарно.

— Я, собственно, хотел сказать, что зря трачу время у окна. Не было никаких проблем, а теперь сразу сотня: будут ли строить? когда? что?

— Ничего, узнаем и успокоимся… да мы тут и не… ошиваемся.

— Прости, дорогая, но ты именно это и делаешь.

— Я мельком…

— Да и я хорош гусь… Ты два дня молчала, так я сам начал посматривать, что да как.

— Увы, ничего.

— Потому-то я тебя и позвал.

— А теперь придется мне тебя огорчить.

— Давай.

— Оденься, соберись, потом скажу.

— Говори что хочешь, я с места не сдвинусь. И имей в виду, что за фруктами стоять не буду: в такую жару очереди не для меня. К вечеру — пожалуйста.

— При чем тут фрукты! Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Горит что-нибудь?

— Дышать нельзя от этого запаха. Как ты полагаешь, сколько часов должна кипеть одна маленькая джезва?

— Кофе?! Что ж ты, не могла выключить?

— Ты хотел огорчить меня, а выходит — я тебя огорчаю…

— А без кофе один раз нельзя?

— Ни в коем случае.

— Стема, если я опять увижу, что ты уставилась в окно… Почему я должен из-за тебя ни свет ни заря топать куда-то?

— Купишь пару пирожных.

— А еще что? Подумай хорошенько, чтобы потом не ворчать.

— Если будешь тянуть, я обязательно еще что-нибудь вспомню… вот, кстати, подсолнечное масло кончается.

— Это значит, придется выстоять несколько очередей: отдельно за кофе, отдельно за пирожными, отдельно за маслом… А еще за чем?

— О господи! Еще — за молоком.

— Ага, и у тебя молоко сбежало!

— Долго ты будешь собираться?

— А деньги ты мне дала?

— Кошелек у тебя.

— Здравствуйте, я ваша тетя! А кто вчера считал деньги?

— Ах да, вот он, на холодильнике.

— Проветри здесь, пока я приду: этот букет запахов слишком ярок — молоко, кофе, газ…

— Еще издеваешься…

— Ну что ты! Я никогда не смешиваю свою глупость с чужой.

— Иди, иди… Вернешься — поцелую!

8

— Если бы они уже начали строить, у нас было бы одной заботой меньше…

— Стема, дорогая… с тех пор как забили этот колышек, ты ведешь себя как двадцать шесть лет назад, перед первой премьерой.

— А как я вела себя двадцать шесть лет назад?

— Не помнишь?

— Премьеру помню, а как вела себя — нет.

— Жаль…

— По-моему, ничего из ряда вон выходящего не было.

— Это тебе так кажется. Ты спроси тех, кто помнит.

— Не делай из меня дурочку: я ею не была и не буду. Мне просто интересно, что там собираются строить. Не понимаю, какую связь ты видишь…

— Это было очень смешно. Припомни тот день двадцать шесть лет назад. Вечером должна была состояться премьера, первая профессиональная премьера в твоей жизни…

— Кажется, что-то припоминаю.

— «Кажется»… А я помню как сейчас. Ты проснулась и говоришь мне…

— Позволь, что я могла тебе сказать? Мы ведь еще не жили вместе!

— Хочешь сказать, что мы еще не были записаны? Да, но что касается прочего, то… пардон…

— Ложь.

— Как — ложь?

— Ложь чистой воды.

— Да что ложь-то?

— Ничего прочего не было, пока мы не поженились!

— Стема…

— Что — Стема?

— Напомнить тебе?..

— Нечего мне напоминать! Все так, как я говорю. Я тебе вольностей не позволяла. И нечего прикидываться донжуаном.

— А когда я снимал чердак у Зибельмана?

— Это было после свадьбы!

— Нет, голубка. Мы тогда еще и заявления не подали.

— А я говорю, что мы уже были записаны — и когда жили у Зибельмана, и когда потом на год переселились в общежитие…

— Ты путаешь: сперва мы жили в общежитии, а потом у Зибельмана.

— У тебя склероз. А я никогда ничего не забываю. Заруби на носу: я ни разу не была близка с тобой до того дня, пока мы не сочетались законным браком… Дебил!

— Неправда, Стема…

— Правда! И хватит меня нервировать!

— Но… Хорошо, пусть будет так, как ты говоришь.

— Не пусть будет, а так и было!

— Если ты настаиваешь…

— Хватит! Не желаю больше обсуждать эту тему… Говори, что хотел сказать, и закончим. Мемуарщик несчастный, ты скоро мое имя забудешь… Так что там насчет премьеры?

— Забыл.

— Я и говорю, что ты ничего не помнишь. Ты начал про то, что утром…

— Ага… так вот, первое, что ты сделала, проснувшись…

— Ну же!

— Ты протянула мне указательный палец и сказала: укуси.

— Я?!

— Забыла? Кто же у нас склеротик?

— Не могла я такого сказать… И что? Укусил?

— Нет… ты его тут же отдернула и дала мне мизинец. Укуси, говоришь, лучше этот, да покрепче.

— Дай-ка гляну, нет ли рубца… ты ведь был зубастый, как жеребец.

— Не ищи. Я и его не укусил.

— Пожалел?

— Нет. Просто ты отдернула. Ты решила, что лучше всего будет, если я укушу тебя в нижнюю губу.

— Ну, это уж ты врешь… глупости какие!

— Так было. Ты сказала, что хочешь запомнить этот день навсегда, а значит, нужно, чтобы показалась кровь.

— Брось молоть ерунду!

— Так было, Стема.

— Не помню.

— Ты не можешь помнить, потому что я и в губу тебя не укусил.

— А знаешь, мне ведь и правда было бы приятно иметь какой-нибудь памятный знак, так сказать, свидетельство моего дебюта. И именно от тебя, дурачок.

— Он есть.

— Есть? Где?

— В одном месте…

— Дим, если тебе нечего делать, займись своими книгами, а меня оставь в покое.

— Он есть. Я укусил тебя… в затылок… под волосами…

— Ты вампир! Вурдалак! Разве нормальный мужчина станет кусать женщину в затылок?

— Ты так хотела.

— Я?!

— Ты. Я уже хотел прокусить тебе губу, а ты как отскочишь: нет, ни за что!

— Да, я была такая… чтобы какой-то мужчина ко мне прикасался… брр!

— Я не какой-то!

— Не важно.

— И потом, это было уже после того, как мы не одну ночь провели вместе…

— Ты глуп как мул. Я сказала и повторяю: до того дня как мы поженились, я не подпускала тебя ближе, чем на один поцелуй.

— Ты не потому отскочила. Ты испугалась, что если я укушу тебя так, как ты просила, то на премьере не сможешь выговорить ни слова.

— Разумно.

— Ну вот. Короче, ты сказала: кусай в затылок.

— А ты и рад стараться!

— Я не хотел…

— Ну да!

— Клянусь чем хочешь! Но ты была как сумасшедшая: кусай да кусай… Словом, мы сошлись на затылке.

— Тебя послушать, так…

— Клянусь… Ты мне еще влепила пощечину…

— Я?! За что?

— За то, что я не хотел тебя кусать.

— А знаешь, что-нибудь в этом роде не исключается. Я ведь была такая…

— Словом, ты мне врезала, и тогда я тебя укусил, причем укусил так, чтобы впредь ты не распускала руки.

— Кретин!

— Да ладно, что было — прошло… а шрам остался.

— Значит, первая премьера все-таки пометила меня! Он большой?

— Теперь уж совсем маленький… зарос. Случается, когда ты спишь спиной ко мне, я его тихонько трогаю.

— Хочу сейчас же посмотреть… дай зеркало.

— Пожалуйста. Стань перед большим, а смотри в это.

— Где же?.. Действительно… Теперь я вспомнила. Знаешь, как больно было? Но и я виду не подала… Дим, я что-то разволновалась, совсем как тогда.

— С чего я и начал…

— Молчи, не профанируй дорогие воспоминания… Поцелуй его… нет, укуси, только осторожно… Эх ты, недотепа!..

9

— Дорогая, что с тобой?!

— А что такое?

— В каком ты виде?!

— Ничего страшного… дай полотенце.

— Где ты была? Ты вся в грязи…

— Я же просила: дай полотенце. Или нет, не надо, я сразу пойду в душ.

— Посмотри на эти полы… Ничего себе!

— Можно подумать, что их моешь ты, а не я. Успокойся.

— Нет, Стема, в душ ты не пойдешь, пока не скажешь, где была. Я весь извелся! Ты же сказала, что идешь к…

— Приму душ, потом скажу.

— Я не знал, что и думать!..

— Может, разрешишь мне остаться одной? Я хочу раздеться.

— Что с тобой происходит в последнее время? То ты меня доводила с тем зданием, теперь…

— Теперь тоже.

— Как, ты не выбросила из головы эту дурь?

— А что тебя удивляет?

— Но ведь дождь! Ты сказала, что идешь к Грете. Уже не говоря о том, что мы решили поставить крест на этой чертовой стройке.

— Я и была у Греты.

— А вид такой, словно стадо пасла.

— Извини, но твои деревенские сравнения меня не впечатляют. Я никогда не жила в селе и ничего в этом не понимаю.

— А что понимать? Ты в грязи с головы до ног.

— Вполне естественно.

— В каком смысле?

— Кто ходит по земле, поневоле пачкается.

— А где ты нашла в городе землю? Асфальт взламывала?

— Я уже объяснила: я была там, на стройке.

— Клянусь, я однажды взорву ее к чертовой матери. Что ты там искала? Ведь и отсюда все прекрасно видно.

— Видно, но не все.

— О чем ты?

— Так… Если до сих пор мне кое-что было неясно, то теперь я просто ничего не понимаю.

— Извини, но ты сумасшедшая. Я, может быть, тоже иногда говорю глупости, но ты становишься просто невменяемой. Мало того, что ходишь бог знает где, пачкаешь платье, рвешь обувь… после всего приходишь и сообщаешь, что еще больше запуталась. Что все это значит?

— Если ты будешь кричать, я ничего не скажу.

— И не надо!

— Подумай…

— Меня такими штучками не проймешь.

— А разве ты не сгораешь от желания выяснить, что мне удалось разузнать?

— Повторяю: меня это не интересует.

— А попробуй все-таки спросить меня.

— Не имею ни малейшего желания.

— Дело твое… Выставь, пожалуйста, мои туфли посушиться.

— Не хочу.

— Что ж, я сама…

— Дай сюда!

— Ты так мил… и это платье, будь добр, повесь на балконе, а мне принеси голубое. Только не устраивай беспорядок в шкафу. Да, это оно… Но почему ты его швыряешь?

— Я с тобой не разговариваю.

— Ребенок, честное слово… Лучше признайся, что тебе не терпится расспросить меня…

— Я жду, жду, места себе не нахожу, Грета говорит, что ты давно ушла, автобусы проходят, один, другой, третий… Я то в дом, то из дома, бьюсь головой об стенку…

— Бедный мой! Надо было посмотреть в окно.

— Что?

— Надо было просто посмотреть через дорогу, и ты бы увидел меня…

— Прости господи, вроде взрослая женщина, если не сказать больше… Что ты там искала?

— Интересно…

— Ну что там может быть интересного? Не строят — ясно? Не строят! Сколько времени прошло?..

— Я хотела сама убедиться в одной вещи…

— Ну в чем же, в чем? Я прямо не знаю, что сейчас сделаю!

— Ты сейчас похож не на ежа, а на льва.

— Прекрати!

— Молчу, молчу…

— Нет, молчать я тебе не дам. И сам не буду. Отвечай: что ты там искала? В такой грязи, в такую погоду…

— Да мне самой не терпится рассказать, но ты не даешь вставить слова…

— Говори.

— Ты знаешь, в последние годы на каждой стройке устанавливают табличку: кто строит, что строит, когда сдадут…

— И ты полезла смотреть, что там написано?!

— А почему бы и нет? Только не полезла, а пошла.

— Довольна?

— Как сказать…

— Что же тебя еще не устраивает? Это не магазин и не столовая?

— Черт его знает, Дим, что это такое. Во-первых — никакой таблички. Камень лежит, как лежал, колышек на месте, но больше — ничего. Ах да, еще валяется лопата. И кирка.

— А ты кричала: стройка, стройка! Вот тебе!

— Пока нет, но будет.

— Ты нарочно меня заводишь? Я надеялся, что ты унялась, но вижу, опять заводишь шарманку.

— Какую шарманку? Я просто объясняю, что строить все-таки будут. Камень, колышек, кирка, лопата… да, еще молоток. Это ведь нужно зачем-то, а?

— Го-о-осподи! Я на эту тему больше не разговариваю! Можешь болтать сколько хочешь и с кем хочешь, но, умоляю, не со мной!

— Зря ты сердишься. У меня есть более печальная новость… Молчишь? А ведь ты по натуре страшно любопытен. Не бойся, со стройкой это не связано.

— Меня никакие новости не интересуют, ни печальные, ни веселые. Я готовлю еду, жду, волнуюсь… Подожди, я тебе тоже устрою что-нибудь в этом роде. Тогда ты поймешь, что значит ждать!

— В конце концов, я задержалась не больше чем на четверть часа. Я, если хочешь знать, для тебя старалась: мне невтерпеж было видеть, как ты целыми днями маешься у окна. И вот благодарность…

— Четверть часа — это вечность, когда ждешь!

— Ух, какой афоризм! Теперь я вижу, что ты меня по-настоящему любишь.

— А то ты раньше не знала.

— Я догадывалась, но чтобы настолько… дай поцелую.

— Отстань.

— Мм, ну не будь таким… Постой, еще разочек за печальную весть, которую я принесла…

— Что-нибудь ужасное? Я чувствую.

— Вот видишь, ты таки любопытен… Но сперва поцелую.

— Ты всегда целуешь меня так, будто мы на сцене.

— А клялся, что любишь… Изменщик!

— Речь не обо мне, а о тебе.

— Что ж, тогда считай, что этот поцелуй был последним. Я не кусачка какая-нибудь, я приличная дама… А новость, так и быть, расскажу.

— Еще бы ты не рассказала! Нет таких дам на свете. Ну, давай!

— Знаешь, что случилось в театре?

— Догадываюсь. Директора не выгнали.

— Хуже! Выгнали Годжу!

— Невероятно!

— Факт!

— Но ведь газета…

— В газету поступил официальный ответ, что данные, изложенные в статье Оптимиста, не подтвердились.

— Но может быть, еще не все потеряно?

— Повторяю тебе: Годжа вылетел! А пьесу Оптимиста вообще сняли с репертуара.

— Объективно говоря, это не такая уж большая потеря для театра.

— А субъективно?

— Я сто раз тебе говорил: о театре нужно забыть. Мы пенсионеры. Прошлого не вернешь. Впереди… ты сама знаешь что. И вообще — во всем виноваты Грета и Мия.

— Они-то при чем?

— При том! Носят на хвосте новости как сороки, будоражат нас… Не знаю, как ты, а для меня лично это кончится инфарктом. Только я смирюсь, только внушу себе, что все кончено, что грезить не о чем, как звонит какая-нибудь из них, — и все сначала… Не желаю! Хватит! Точка!

— Ты говорил, что приготовил еду…

— Да. Но я не хочу есть!

— А я… ну просто как волчица!

10

— Стема, это ты?

— Я, Мия.

— Почему у тебя такой голос?

— Какой?

— Словно ты больна… Или, не дай бог, Дим?

— Дим спит… Говори тише, а то у меня в ушах звенит.

— Держи трубку дальше от уха… Чего ты такая вареная? Правда ничего не случилось? Постой, мне Грета что-то такое рассказывала. Говорила, что Дим страшно сердит на нас.

— Не на вас.

— Как же не на нас, если Грета мне сама сказала, что ты ей сказала, что он кричал, чтобы мы больше не звонили и не тревожили вас театральными новостями?

— Нет, вы ни при чем… и говори, пожалуйста, тише…

— Да, но ты же со мной разговариваешь!

— А ты говори тише… Нехорошо, если мы его разбудим.

— Ага, ты боишься, как бы он не узнал, что я тебе звонила!

— Наконец-то дошло!

— Что?

— Наконец-то, я говорю, дошло… Дим невыносимо устал, его уже ничто не интересует. Новость насчет директора его доконала.

— А ты сказала ему?

— Еще на прошлой неделе.

— Видишь!.. А если б он еще узнал, что у нас сейчас творится! Обожаемый и бесценный разделывается со всеми вместе и с каждым в отдельности. Вызывает людей к себе и допрашивает, кто и что говорил, когда вышла статья.

— Ужасно… Но и естественно.

— То есть как?

— Можно было ожидать, что он начнет мстить.

— Да разве его кто-нибудь из коллектива трогал? Просто народ вздохнул полегче, когда узналось, что хоть кто-то его не боится. Вот и все.

— Именно этого он вам и не простит.

— Скажу тебе по секрету, что я подумываю перейти в другой театр… может быть, в Театр киноактера.

— Мия, не делай этого!

— Стема, не кричи так! Ты же сама сказала, что Дим…

— Да-да, спасибо… и все-таки я тебя настоятельно прошу: не делай этого, послушайся меня. Великие актеры всегда оставались артистами театра. Не забывай, театр — это лицо мира. Я за свою жизнь не достигла, может быть, бог весть каких вершин, но кое-что все же поняла. Все мои однокурсники, которые увлеклись кинематографом, профессионально деградировали, все! Возьми хоть Гогу. Какие надежды он вселял! А чем кончилось?!

— А Дада?

— И только ли Дада? Пальцев не хватит сосчитать их. Я не говорю, что я Комиссаржевская или Сара Бернар, но даже теперь, на пенсии, театр для меня — все.

— Да, ваш уход был большой ошибкой.

— Молчи, Мия, у меня сердце разрывается… А посмотри на Дима. Он еще сегодня стучал кулаком, в том смысле, что не желает слышать слова «театр». Днем и ночью переплетает книги, а иной раз начнет листать — и задумается. Ох, как же мне его жалко! А я еще морочила ему голову этим делом…

— Ты про… здание?

— Угу.

— А что, разве его не построили?

— Откуда…

— Да, Стема, тебя, как говорится, пороть некому. И что тебе втемяшилось? Словно не актриса, а бог знает кто… И от всего этого Дим слег?

— Слег? Типун тебе на язык! Он просто отдыхает… может быть, читает. Так или иначе, опять закрылся в библиотеке… Как поживаешь вообще?

— Да как… обыкновенно. Честно говоря, у меня волосы дыбом встали, когда Грета рассказала… Как вы могли, говорит, навсегда отрешиться от театра?

— Что конкретно она сказала тебе?

— Конкретно? А ты не знаешь?

— Говори.

— Во-первых, предупредила, чтобы я звонила вам пореже… потом — чтобы старалась не затрагивать театр… Стема, ты же сама все знаешь! И Дим тоже. Теперь и поболтать не с кем, отвести душу…

— Не расстраивайся, Мия. Дим просто раздражен. И его можно понять. Мы оба как-то не в себе. Я, видишь, заклинилась на этом идиотском здании: каждое утро просыпаюсь с мыслью, что сейчас открою глаза, а оно уже стоит. Иногда мне кажется, что так и есть. То магазин вижу, то столовую. Однажды — ателье мод… Что скажешь? Это было позавчера. Дим как заорет: «Прекрати!» Пригрозил, что вызовет «скорую» психическую… Представляешь, до чего мы дошли!

— Стема, надо взять себя в руки.

— А как, Мия? Раньше я хоть что-то читала, вязала…

— А кто тебе мешает вязать?.. Кстати, у меня есть прекрасный французский роман… Мишеля Бютора, слыхала?

— Осточертело мне все, Мия… Как ты думаешь, почему в то проклятое утро я глаз не сводила с этого колышка? Да потому, что уже не знала, куда смотреть!

— Еще бы, всю жизнь в театре. Хорошо еще, что вам дали приличную пенсию. И потом…

— Что — потом?

— И потом, Стема, разве…

— Да говори, наконец!

— Успокойся, пожалуйста… Стема, директор меня еще не вызывал, но я чувствую, что и мне недолго осталось работать до пенсии.

— Он не посмеет тебя уволить! Права не имеет!

— Как тебе сказать, дорогая… просто я не сумею так долго воевать с ним, как вы…

— Мия, не смей сдаваться! Коллектив тебя поддержит, слышишь, Мия?!

— Нет, я слишком горда, чтобы бороться. Так, может… пококетничаю немного — и сдамся… Ты прости меня, конечно, но мне не хотелось бы дойти до… не сердись, Стема.

— Мия, нам не так уж плохо, и к тому же…

— Знаю, Стема, но я не хочу. Я пришла к совершенно определенному выводу: артист должен умереть на сцене. Даже когда он уже ни на что не годен, все равно — из театра ни ногой… пусть идет вахтером, уборщицей… Скажешь, я не права?

— Молчи, Мия…

— Знаешь, что я сделаю, если он меня вызовет?

— Попросишь оставить тебя в театре?

— Что значит — попросишь? Просить бесполезно. Нет, я заговорю его раньше, чем он успеет сказать слово, прикинусь дурочкой, осыплю его комплиментами, а когда он размякнет — козырь на стол! А если и тогда откажет — пойду в совпроф. Пусть меня переведут в контролерши — этого довольно!

— Мия, сердце мое, но стыд!

— Ах, как бы я хотела, чтобы и директор так считал, иначе он не согласится! А вот если он будет думать, что это для меня унижение, что он веревки из меня вьет, — тогда я победила!.. А что касается стыда, то послушай меня, Стема, внимательно. Скажи, разве не стыдно держать контролеров, гардеробщиков, директоров, администраторов и прочих, которым просто плевать на искусство, которые просто отбывают в театре время, как в обыкновенной конторе, хозяйничают, как в хлеву, хлопают дверями, как в бане, и пьют за кулисами, как в пивнушке? Это стыдно. А вот если я, довольно известная в свое время артистка, должна буду подтирать полы за какой-нибудь, скажем, сопливой девчонкой, только что пришедшей в театр, — а ведь и мы с тобой были такими же! — если мне придется одевать или гримировать ее, носить за ней реквизит, — это, моя дорогая, не стыдно. Это почетно… Я не слишком тебя задерживаю?

— Боже упаси, ты прекрасно сделала, что позвонила. Ты ведь знаешь, Мия, что́ ты для меня значишь.

— Я и раньше звонила, но никто не брал трубку, и, признаться, я побаивалась, что к телефону подойдет Дим.

— Ну что ты! Дим — воспитанный человек.

— Мда… я так и сказала Грете, а она…

— Слушай ее больше! Она распишет…

— Ей, бедной, тоже невесело.

— А что случилось?

— Да все то же. Директор вызовет с минуты на минуту, а звездой ее не назовешь, так что…

— Ах, девушками мы бываем только раз, а звездами считаем себя всю жизнь… Все проходит, Мия, я убедилась.

— Все, все проходит, Стема.

— Но неужели ничего нельзя вернуть?

— Тебе не кажется, что мы впадаем в сентиментальность?

— Мне кажется, что Дим проснулся… Ну, звони, заходи…

— Непременно… Чао!

— Чао!.. Подожди, тут Дим тебе приветы передает…

11

— Дим! Дим!.. Дим!

— Что там еще?

— Оставь книги, открой скорее!

— Да, слушаю.

— Посмотри в окно!

— Ну?

— Не видишь? Да куда ты смотришь? На нашу стройку смотри! Ну?.. Иди поцелуй меня!

— Обыкновенный трактор.

— А что он делает?

— Ездит чего-то.

— Во-первых, это не трактор, а бульдозер. Во-вторых, не ездит, а ровняет площадку.

— И что?

— Как — что? Готовит место для стройки.

— Думаешь?.. Да, пожалуй.

— Не пожалуй, а так и есть. Я уже полчаса присматриваюсь, иначе не стала бы тебя звать. И вообще, пока я в чем-нибудь не убеждена, мне неловко тебя беспокоить. А все-таки, Дим, согласись, я кое-чего стою. Ждала, хотела тебе доказать… И вот, результаты налицо.

— Стема, ты радуешься так, словно для тебя строят персональный дворец.

— Не надо иронии. Была я права, когда говорила, что здесь будет стройка?

— Была.

— Теперь тебе все понятно?

— Нет…

— Что же именно?

— Почему все лето, пока было тепло и сухо, они ни черта не делали, а теперь зашевелились? Хоть бы стройматериалы привезли раньше, чтобы не пришлось их сваливать в грязь.

— Видимо, были заняты на других участках. Главное, что интуиция меня не подвела… Признаешь, Дим?

— Признаю.

— Как ты себя чувствуешь? Можно мне говорить с тобой дальше? У меня сегодня маленький праздник…

— Изволь.

— Я тебя не отвлекла? Чем ты занимался?

— Да так… листал кое-что.

— А настроение? Бодрое?

— Ничего… давай.

— Мерси, ежик… Знаешь, о чем я думала в последние дни? На стройке было затишье, а я думала, думала, только не решалась тебе сказать…

— Ничего, раз пригнали бульдозер, дело пойдет.

— Так и мне кажется. Завтра-послезавтра появятся люди, машины… Не зря же он там ездит!

— Конечно.

— Да, так вот… Я вспомнила наш давнишний спор… Ты не забыл?

— О том, что здесь будет магазин или столовая?

— Дим, это не магазин и не столовая, я и сама долго размышляла, и с людьми консультировалась… Побеседовала, между прочим, с продавцом из промтоварного. Он тоже не знает, что и как, но уверен, что это не магазин. И еще я слышала кое-какие разговоры во дворе: женщины такой народ — всегда в курсе. То есть как бы знают все, а по существу — ничего.

— Это моя фраза.

— Да, ты пользуешься ею, когда хочешь меня обидеть.

— Но ведь ты сама сказала…

— Я сказала, потому что она здесь кстати. Что именно здесь будет, они не знают, но что не столовая — это точно. Говорят, на этом месте когда-то собирались строить кинотеатр…

— Что ж, кинотеатр — тоже неплохо.

— Нет, они не уверены, что кинотеатр. Может быть, и стадион. Так им говорили, когда они вселялись сюда.

— Стоп, все правильно! Бульдозер ровняет площадку — значит, стадион.

— Но, Дим, если стадион, это для нас очень плохо.

— Почему же?

— Насколько я знаю, ты терпеть не можешь ни футбол, ни… как его?.. регби.

— Когда-то не терпел, а сейчас — кто знает? Тогда я был занят, а теперь…

— Тогда это катастрофа для меня.

— Не преувеличивай.

— Ты бросишь меня дома одну, а сам уйдешь «болеть».

— Если на то пошло, мы можем вместе выходить на балкон и наблюдать соревнования оттуда. С балкона вид как на ладони — никаких трибун не надо.

— Но это все равно как если бы ты уходил.

— Почему?

— Ты будешь смотреть на соревнования, а не на меня.

— Не рановато ли начала волноваться?

— А я вообще не волнуюсь. К твоему сведению, никакого стадиона здесь не будет, я точно знаю.

— Чего ж ты так расстроилась?

— Представила… Когда я впервые услышала про стадион, у меня сердце сжалось. Подумай сам: после театра — стадион! Но потом я решила, что придется и мне пристраститься к какому-нибудь спорту.

— К боксу!

— Не смейся.

— Я не смеюсь. Был бы у меня спарринг-партнер для тренировок.

— В твоем возрасте — тренировки?

— Я же сказал: пока у меня хорошее настроение, болтай что хочешь.

— Видишь, мои новости тебя греют! И тем не менее стадиона здесь не будет, а какое-то здание. Говорят, один из тех, кто забивал колышек, пил в тот день пиво в продуктовом, и при этом присутствовал один человек с нашего двора. И тот сказал, что он тоже не знает, что будут строить, на то есть инженер, который знает все, но что здание — наверняка.

— Я не совсем понял… пусть будет что будет.

— Нет, Дим, я тоже сперва так решила, а потом раздумала. Мы не можем быть равнодушны к тому, что делается вокруг нас. Правда, от нас не очень много зависит, но представь себе, например, что это будет Дворец культуры…

— В городе не бывает дворцов культуры.

— А у профсоюзов? А у железнодорожников?

— Резонно… тем более вокзал недалеко. Ну и что, если это Дворец культуры железнодорожников?

— Не так важно, чей он! Важно, что в таких учреждениях всегда бывают… Понимаешь? Неплохо было бы, а?

— Ты имеешь в виду самодеятельный театр?

— Да хоть и драмкружок! Ведь ты и я были как-никак уважаемыми людьми, а, Дим? Я слишком размечталась, да?..

— Боюсь, мы и вправду состарились.

— Не надо… не надо опускать руки. Пока человек мечтает, он молод, это тебе любой ребенок скажет. Давай лучше продумаем как следует этот вариант.

— Итак, ты утверждаешь, что здесь будет Дворец культуры железнодорожников?

— Не хотела признаваться, а теперь скажу: вчера, пока ты был в магазине, я позвонила на вокзал.

— Ты дитя, Стема… Ну ладно! И что ж ты узнала?

— Увы, не слишком много. Звонила, звонила, пока меня не соединили с кем-то по культуре, и он сказал, что не уверен, но может быть. Он сказал позвонить через недельку начальнику дороги. Вот бы нам повезло, Дим!

— Тьфу-тьфу! Стема, ты у меня такая… Стема! Вот увидишь, нам обязательно повезет!

— Тьфу-тьфу-тьфу! И еще раз!.. Сделаешь кофе? Включай свою тарахтелку!

— Стема, можно я куплю торт? Гулять так гулять!..

12

— Ха-ха-ха!.. А-ха-ха-ха!..

— Дим, что с тобой, Дим?

— А-ха-ха-ха-ха!..

— Дим, ты меня слышишь?! Перестань сейчас же!

— Не могу… А-ха-ха!.. Стема, не трогай меня… А-ха-ха!

— Я рассержусь!

— Про… прости, не могу остановиться… А-ха-ха-ха!

— Слушай, ты же не маленький! Выплюнь смешинку!

— Молчи… А-ха-ха-ха!..

— Прекрати истерику, иначе я сейчас же вызову «скорую»! И имей в виду: я не пугаю — я по-настоящему вызову!

— Да не будь… А-ха-ха-ха…

— Беру трубку — смотри!

— Не глупи, ради бога… А-ха-ха-ха…

— Постыдись! Перед тобой женщина!

— Прости, родная, сейчас успокоюсь… А-ха-ха… Дай мне глоток воды… Все. Пошли завтракать.

— А с чего ты взял, что завтрак готов?

— Разве ты с утра не возилась на кухне?.. А-ха-ха…

— Прекрати, сказано! Или я…

— Все, все… уже сажусь. Налей мне кофе.

— Пожалуйста… Что ты читал?

— В каком смысле?

— Что ты читал, когда на тебя напал этот дурацкий смех?

— А-ха-ха-ха!.. Стема, ну прости, не могу удержаться… Ничего не читал.

— А что ж тебя так развеселило?

— Ничего.

— Смех без причины… Знаешь?

— А-ха-ха… Ну что ты так на меня смотришь? Я же смеюсь, а не плачу. Не сдержался, больше не буду… А-ха…

— Может, тебе все-таки плохо?

— Да пойми ты, мне вдруг стало смешно… просто, ни от чего.

— Ни от чего не бывает.

— А у меня бывает!

— Тогда возьми себя в руки. Ты в этом доме не один, и тебе не шестнадцать лет, и даже не сорок.

— Да я уже не смеюсь… А-ха-ха… Тьфу! Сделай со мной что-нибудь?

— Что?

— Ударь меня по губам или… не знаю.

— Я все же вызову «неотложку».

— Не надо! Я призна́юсь тебе, отчего смеялся. Пойди и посмотри в окно!

— Это еще зачем?

— Ты смотрела сегодня через дорогу?

— А что там может случиться? Проснулась рано, а ты так сладко спал, что я решила сама приготовить завтрак.

— Большое спасибо, все очень вкусно, а теперь иди и посмотри в окно… Иди, иди… А-ха-ха!

— Прекрати! Что ты хотел мне показать?.. Ой, а где же все?

— Теперь поняла, почему я смеюсь?

— Но ведь было!

— Было да сплыло… А-ха-ха! Стема, честное слово, мне стыдно… А-ха-ха…

— Дим, умоляю! Что за шутки… Где же все? Ты же видел своими глазами…

— Стема, давай потихоньку, а то я опять расхохочусь. Начнем с того, что никакого здания не было. Так или не так?

— Но был камень!

— Теперь его нет.

— Был колышек!

— Колышек остался. Можем завести козу и привязывать ее к колышку.

— Позавчера был бульдозер…

— А-ха-ха-ха…

— Не смей!

— Но…

— Молчи!

— Видишь ли…

— Кому говорят!

— Да я молчу… Нет, разреши мне выйти… А-ха-ха-ха…

— Вернись!

— Я не могу удержаться…

— Ты мужчина!

— Да, но… я на балконе постою… авось пройдет…

— Попей воды.

— А-ха-ха-ха-ха-ха!.. А-ха-ха-ха!

— На, выпей! Держи стакан, тебе говорят! На голову вылью! Вот так!

— Стема… ты… не должна была этого делать.

— Я тебя просила успокоиться!

— Ты не должна была этого делать, Стема… И потом, я весь мокрый…

— Иди перемени рубашку. Можешь взять любую… Взял?

— И все-таки ты не должна была… посмотри на мои волосы. Мы не дети, чтобы обливать друг друга…

— Прости, Дим… я не хотела тебя обидеть.

— Стема, ты можешь больше не волноваться. Все очень просто: позавчерашний бульдозер прокладывал дорогу для машины, которая забрала камень и инструменты.

— Замолчи!

— Теперь уж тебе не о чем волноваться… и может быть, это даже к лучшему.

— Но почему?! Что там произошло?

— Ничего ровным счетом. Раздумали. Да и что им, собственно, было терять? Машину камня?

— Машину камня и колышек…

— Колышек остался.

— Колышек и машину камня…

— Машину камня, к которой проложил дорогу бульдозер…

— Не смей… И что было потом?

— Все увезли.

— Все. Кроме колышка.

— Кроме колышка…

— Дим, знаешь что? Давай споем…

— Давай.

— Давай… Риголетто!

БЕРЕГИТЕ ПРИРОДУ!

Рассказ

— Мы не можем оставаться в стороне! Надо предпринять!.. Надо сделать… Ну что вы сидите? Ей-богу, я вас не понимаю!

Радиодиктор все еще продолжает рассказывать вкрадчивым голосом о новом почине граждан города Энска, связанном с охраной окружающей среды, а Суспензия уже с полчаса не находит себе места от волнения. Вся бухгалтерия занята делом, только она носится из угла в угол и призывно размахивает руками.

— Мы тоже должны стать авторами какого-нибудь почина! И как можно скорее, а то нас опять опередят, вот увидите! Эти решили не вырубать в городе все деревья подряд — и пожалуйста, про них по радио рассказывают! А мы разве хуже?

— Завидно? — усмехается главбух, старый ехидный зануда, которого никак не выпроводят на пенсию. — А вы посадите лес на асфальте…

И он вонзает свои костлявые пальцы в калькулятор.

— Ах, у вас, извините, никогда не найдешь душевного отклика! Все вы шутите!.. В других организациях…

Главбух задет:

— Вас, Суспензия, трудно принимать всерьез. Вот за окном растет одно-единственное деревце. Вы его хоть раз полили? Нет. Зачем же столько шума?

— А вы поливали? — обижается Суспензия. — Вы по должности обязаны быть более инициативным. Да ладно… Главное теперь — дружно взяться… Что вы молчите, товарищи? Давайте выдвигайте идеи! Думайте головой! Ну, что мы соберемся сделать для родной природы, а?

— Понятия не имею, — признается одна из женщин.

— А почему ты смотришь лично на меня? — возмущается другая.

— Я смотрю на коллектив! — гордо возвещает Суспензия. — А тебя… век бы не видала!

Завязывается оживленная дискуссия, в разговор вмешиваются и остальные счетные работники. В конце концов одна из женщин не выдерживает.

— Ох, — вздыхает она, поднимаясь из-за стола, — с вами совсем озвереешь. Лучше я и вправду полью деревце… Каждый охраняет природу как может.

Она извлекает из-под умывальника ведро, наполняет его свежей водой и выходит.

— А ведь это идея, — задумчиво говорит другая женщина и тоже встает.

— Вы считаете? — загорается и Суспензия.

…Вокруг молодого деревца собралась толпа: на улицу высыпал весь трест. Здесь и управляющий, и оба зама. Радио слушают все, и каждому хочется внести свою лепту в благородное дело.

— Надо бы расширить яму…

— А потом сделаем бетонный поясок, чтобы вода не растекалась.

— Сколько ведер уже налили?

— Два… но сначала надо бы обрезать сухие веточки.

— Вы так считаете?

— Обрезали уже!

— Вы меньше разговаривайте, а больше воду носите… Раз уж бросили работу, так надо хоть дело сделать. Обрежем — и еще польем.

— А разве двух ведер недостаточно?

— Ай-я-яй, уже устали?.. Разбирайте ведра, люди, не стойте руки в боки! Надо же, какие лодыри пошли…

— Вода из крана не годится, она хлорированная!

— Ничего, земля все переработает… Нет, я просто удивляюсь на вас. Советовать — так все, а работать — так никто. Пошевеливайтесь немножко!..

— А я считаю, что ветки надо еще подрезать. Крона получается слишком густая, и солнце с трудом проникает к корням. Вам не кажется?

— Тоже Тимирязев нашелся! Солнце нужно листьям, а не корням. Фотосинтез!

— А вы не умничайте!

— Если ветки обрезать, что получится?

— Остановитесь! Вы уже все дерево обстригли! Вспомните, как оно выглядело раньше и на что похоже теперь.

— На что?

— На жареную ворону! Где ваши глаза, люди добрые? Разве орехи такие бывают?

— А что, это орех?

— Какой, к черту, орех?

— У меня есть знакомая в тресте озеленения, можно позвонить.

— Не надо никуда звонить — это клен! Вот народ: простого клена не различают!

— Скажешь тоже — клен! Это орех. На, понюхай листик…

— Да, но в таком случае мы зря сыпали сюда чернозем. Орех любит глину, вы что, не знаете?

— Лично я ничего не сыпал.

— С чего вы взяли, что он не любит чернозем? Чернозем все любят!

— Глину, песок — вот что любит орех!

— А что ж вы до сих пор молчали? И как быть теперь?

— Очень просто: выгрести чернозем и насыпать песку.

— А где его взять?

— Не догадываетесь? Детская площадка рядом!

— Нет, товарищи, такой песок не годится. Нужно землю смешать с песком и глиной в определенной пропорции. Вам любой крестьянин скажет!

— У меня есть знакомая в управлении сельского хозяйства, можно позвонить.

— Бросьте вы, я сам из деревни… Давайте воду!

— Слушайте, а если подсыпать удобрения?

— Работают сегодня магазины?

— Возле вокзала всегда открыто… Я там топор покупал!

— Кто сбегает?

— Я бы сбегал, но деньги…

— Деньги? А где главбух? У него должны быть фонды для таких случаев… Работает? Позовите его сюда, пусть не валяет дурака. Все — значит все!

— Скажите, еще копать или хватит?

— Стой, уже корни видно!

— Вот я и спрашиваю — копать или хватит?

— Ты не отлынивай! Сказано копать — копай!

— А корни?

— Ты же слышал — сюда засыплют другой грунт. И удобрения! Вкалывай, не болтай. Или вот что — дай сюда лопату!

— Не дай бог дождь — грязищи будет!

— Знаете, я слышал, что орех любит расти на камнях. Вроде когда сажают, подбрасывают немного щебенки. То есть не сплошь щебенку, а так, два-три камешка.

— Я думаю, надо взять один большой. Орех пустит корни и обхватит его. Тогда никакие ветры не страшны. Ветер дует, а он себе держится за камень… Как человек!

— Бетонный бы монолит сюда… даже с арматурой.

— Главбух на бетон не отпустит… он жуткий скряга.

— У меня есть знакомая на железобетонном заводе, можно позвонить.

— О! Есть выход! Надо заложить под корни большой кусок железа. Оно к тому же и полезно!..

Предложения сыплются одно за другим. У каждого находится что сказать. В конце концов все приходят к единому мнению: яму надо значительно углубить.

Суспензия держит деревце на плече, а двое мужчин остервенело копают. Сверху видны только их руки. Нашли обломок бетонной панели, принесли несколько ведер песка, утрамбовали, подсыпали немного земли, опять утрамбовали, добавили песка, залили все это водой… Теперь, кажется, можно вернуть деревце в его естественную среду, но тут Суспензия замечает новый непорядок:

— Кто же сажает деревья с такими грязными корнями? Смотрите, сколько земли на них налипло!

Народ безмолвствует.

— И правда, — пристыженно говорит кто-то. — Недоглядели…

— Пусть женщины моют корни, это не мужская работа.

Кое-кто считает, что корни тоже не мешало бы подстричь, особенно мелкие отростки.

— Оставьте три-четыре из тех, что потолще, — и хватит.

— А вы уверены, что их надо мыть?

Суспензия презрительно поднимает бровь.

— Теперь даже свиней на ферме моют!.. И мы свое дело тоже должны сделать на совесть: принесите-ка мыло. Нет, постойте, я готова отдать свой шампунь… югославский! Мне сегодня сестра принесла. Берите, не жалко… И вот что: тряпочку захватите — надо их потом протереть!

Наконец все кончено. Коллектив облегченно переводит дух. А что, неплохо потрудились!

— Вот теперь и о вас в газетах напишут, — ядовито встречает своих работниц главбух, так и не вставший из-за стола. Сам-то он и пальцем не шевельнул, а идея все-таки была его, не чья-нибудь.

— Правильно! — снова загорается Суспензия. — Давайте-ка я позвоню… для начала в «Вечерку». Алло, редакция? Записывайте экстренное сообщение! Диктую! Новый почин…

ОБЛАВА

Рассказ

Один милиционер дремлет в тени мотоцикла, укрытого на краю лесополосы, другой, лежа на животе, разглядывает в бинокль дорогу.

Как на ладони отсюда видна долина, одетая виноградниками, а за ней — новый холм.

— Наконец-то! — наблюдатель толкает под бок спящего. — Проснись, погляди!

— Чего глядеть-то? — его товарищ одурело трясет головой, привстает, озирается вокруг.

— Началось, говорю… Посмотри!

Тот берет бинокль, но, прежде чем приставить его к глазам, говорит ворчливо:

— Сколько раз повторять! Я старший по званию… Как надо обращаться?

— Посмотрите, пожалуйста, товарищ сержант!

— Вот именно!.. А бинокль у тебя какой-то допотопный… сплошной туман.

— Так ты фокус подкрути!

— Фокус?.. Я вот рапорт на тебя напишу за то, что обращаешься не по форме… — Сержант налаживает резкость и вдруг восхищенно восклицает: — Ай да девка!

Для верности он еще протирает линзы рукавом.

— Да куда ты смотришь? — рядовой выхватывает у сержанта бинокль и сам приглядывается.

Далекий пруд становится ближе. Из воды выходит на берег купальщица. Она и правда хороша. Вот бы… Но служба есть служба.

— Ты на дорогу, а не на девку смотри… уже без бинокля видно!

— Ах, дуй тебя горой! — Сержант наконец различает медленно приближающуюся фигуру. — Ничего, подпустим ближе!

— Дай-ка… — Младший снова приглядывается к путнику. — Похоже, с мешком. Ну народ! По центнеру за раз унести старается, а потом больничный берет! Ты посмотри, как плетется!.. И это теперь, когда кругом продовольственная программа!

— Ладно, сейчас поговорим с голубчиком! — Сержант встряхивается, поправляет фуражку, выходит на середину дороги и, расставив ноги и уперев руки в бока, ждет.

— Куда лезешь, Симион? — не может сдержаться младший, но тут же поправляется: — Я хотел сказать: вы поторопились, товарищ сержант.

— Ага, все-таки начинаешь меня признавать… И я даже догадываюсь, по какой причине. Рассчитываешь, что раз это твое село, то одних задержишь, а других отпустишь. Так вот, не надейся. Вопрос поставлен четко: продовольственная программа, дисциплина труда, общественный порядок! Стало быть, всякий, кто проедет или пройдет по этой дороге с фруктами или овощами, но без соответствующих документов, будет безусловно задержан и отправлен в районную милицию.

— А чего ты, собственно, надуваешься? — раздосадованно спрашивает младший. — Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! По мне, так хоть все село арестовывай!.. Я совсем другое имел в виду: тебя за десять километров видно, а приказ был — находиться в укрытии. Рано ты вылез: вор заметит, свернет с дороги.

— Ха! А мотоцикл на что? Можешь быть спокоен: от меня никто не уйдет. Хоть одного да возьмем…

«Сойка», «Сойка»! — оживает вдруг рация на мотоцикле. — Вызывает «Орел»! Прием!»

По знаку сержанта младший занимает его место на дороге, а сам сержант торопится к рации.

— «Сойка» слушает! — рявкает он во все горло и вытягивается в струнку. — Говорите!

«Какого хрена вы там бездельничаете?» — сердито осведомляется «Орел».

— Почему бездельничаем? — расстраивается сержант. — Ведем наблюдение!

«Ни одного донесения с вашего поста… а уж три часа сидите».

— Товарищ «Орел», чесслово, не о чем было докладывать! Но скоро, кажется, доложим.

«Ага! Значит, и у вас началось?»

— Так точно! Объект приближается…

«Напоминаю, «Сойка»: никакой пощады расхитителям социалистической собственности!»

— Будет исполнено!

«Действуйте! Отбой!»

Вдохновленный сержант возвращается на дорогу.

— Давно пора! Весь урожай к черту растаскивают!.. Знаешь, что мне «Орел» сказал?

— Слышал… — усмехается младший. — «Действуй, «Сойка»!»

— Да… А перед этим?

— Ну что?

— Никакой пощады — вот что! Так что можешь помахать ручкой твоим землячкам.

— Ух ты, испугал! — Младший снова смотрит в бинокль и неожиданно спрашивает: — А знаешь, кто это идет по дороге?

— Твой папаша мешок тащит!

— Слушай, Симион, ты же, наверно, и вредина… в личной жизни.

— Будь уверен, я бы и своего отца доставил в отдел. Никакого попустительства, ясно?

— Насчет отца я и не сомневаюсь. Ты такой… Но, к счастью, руки коротки. Это бадя Козма!

— Повторяю: я с твоими односельчанами не пил, а стало быть, и снисхождения никому оказывать не собираюсь, хоть и баде Козме!

— Да пойми же, это древний старик!

— И ворует!.. Все! Отныне — ни соломинки! Одно могу тебе сказать: если стесняешься с ним разговаривать, положись на меня!

— Да нет, не думаю, что он меня узнает… слишком стар. Да и я давно дома не был. А вот интересно: что он тащит?

— Виноград, что же еще?

— В мешке?

— И очень просто! Делают мешки из целлофана, набивают их виноградом — на вино же, а не к столу! — а потом все это суют в обыкновенный мешок. Да-а, хороши твои земляки, нечего сказать.

— Ты, Симион, не слишком важничай. Сегодня облава на наших полях, завтра — на ваших. Посмотрим, что ты тогда запоешь!

— Во! Сравнил нос с пальцем!.. Да ты хоть раз видел моих земляков на рынке?

— При чем тут рынок?

— При том! На рынке, я считаю, торгуют одни воры! А между прочим, из твоего села каждую неделю по пять-шесть грузовиков приезжает.

— Боюсь, что огорчу тебя, — язвительно вздыхает младший, снова приложив к глазам бинокль. — Это не бадя Козма. Обыкновенная женщина… и без мешка.

— А ты хвалился: оптика, оптика! Выбросить твой бинокль к едрене фене!

— Не трожь, сержант! Я у детей отнял… он игрушечный… свет не так преломляет. Теперь точно вижу — старушка!

Оба отходят в тень лесополосы, садятся на траву, расстегивают кителя.

— В конце концов, — говорит младший, — мы честно исполняем свой долг. Нам никто не приказывал задержать, скажем, двадцать человек, а послали разобраться, что и как. Если нет нарушителей — тем лучше. В принципе так и должно быть.

— Были сигналы, — не сдается сержант. — Сам председатель колхоза жаловался. Подумай, как это получается: на полях урожай есть, а сдавать государству нечего? Воруют. Зря бы не посылали. Кому охота попусту в этой духотище сидеть?

— Эх, Симион, азарта в тебе много, а все же, думаю, не поймать тебе нынче никого.

— Думаешь?

— Думаю.

— Тогда на́, полюбуйся в твой несчастный бинокль… Ну, что скажешь?

— «Козлик» едет, — неохотно признает младший. — «Газ-69».

— Вот именно! И уж не твои ли в нем земляки?

— Посмотрим, посмотрим… — бормочет младший. — Кто бы это мог быть, хм?

«Козлик» обгоняет медленно взбирающуюся на холм старушку и, подняв клубы пыли, резко тормозит у поста.

— Кха, кха! — кашляют милиционеры.

Пыль постепенно рассеивается, и они с удивлением обнаруживают перед собой машину своего непосредственного начальника — майора Русу из райотдела милиции.

— А, Рыжий, это ты! — сержант дружески хлопает по руке молодого шофера, выпрыгнувшего из кабины.

— А вы все по кустам шуруете? — посмеивается тот, здороваясь с младшим. — Закурить найдется?

— Кончились… А где сам?

— Дома сидит.

— И не стыдно тебе просить у нас сигареты? Мы здесь с утра загораем, а ты… — Сержант бьет носком сапога по колесу, разглядывает противотуманные фары. — И зачем ты болтаешься по дорогам, если он дома?

— Да винограду просил привезти… ящичек, — улыбается молодой водитель.

— Что? — Сержант оставляет фары в покое и идет к дверце машины, бросив на ходу многозначительный взгляд своему товарищу. — Так, значит, хочешь сказать, что у тебя тут лежит ящик винограда?

— И еще какого! Председатель лично собирал! Хотите попробовать? — Водитель извлекает из кабины громадную золотистую кисть. — Ничего, а?

— Ничего, — жестко говорит сержант, — только придется его конфисковать. Выгружай.

— Не валяй дурака, Симион, — спокойно советует младший, отойдя на всякий случай подальше. — Охота тебе с начальством заводиться…

— Выгружай! — коротко повторяет сержант, и лицо его багровеет. Он явно не расположен шутить.

— Постой, — вступает в объяснения водитель, — шеф сам меня послал! У него родственник из Хабаровска гостит, завтра уезжает, и виноград этот — для него. Шеф договаривался с председателем по телефону. При мне!

— Да хоть с чертом… Выгружай!

— Уймись, Симион, — опять советует младший, — сила солому ломит.

— Ты что, не слыхал про облаву?! — сержант с бешенством стучит по дверце машины. — Выгружай!

— Шутит? — спрашивает молодой водитель у второго милиционера.

— Он сержант, — отвечает тот.

— Выгружай! — долбит заупрямившийся сержант.

— И не подумаю! — дерзко отвечает Рыжий и пытается захлопнуть дверцу.

Сержант успевает схватить его за руку:

— Стой!

Но непонятно, кому он это кричит — шоферу ли майора Русу или старушке, которая насилу взобралась на холм.

Скорее всего, обоим сразу.

— Вы, мамаша, пройдите сюда и обождите! Что там у вас в узелке?

— Здравствуй, сынок, здравствуйте, сыночки! — Подслеповатая бабка присматривается к милиционерам, не понимая, что происходит. — А в узелке у меня яблочки, целых три. Хотите? Как раз каждому по яблочку…

— Взятку сует! — хмыкает сержант. — Нет, мамаша, ты уж постой, будь добра.

— Так я еду… — Рыжий включает зажигание.

— Без винограда!

— В третий раз предупреждаю тебя, Симион! — повторяет младший. — Иди-ка что-то скажу…

— Знаем, что ты можешь сказать!

— Нет, ты иди…

— Ну, иду… — сержант идет и оглядывается. — Чего тебе? Видишь, что творится? Сплошное расхитительство! Тебе известны постановления?

— А мне что делать? — терпеливо спрашивает старушка.

— Стой, мамаша, где сказано! — ярится сержант и снова поворачивается к младшему. — Ты думаешь, я дурак, да? А представь себе, что майор нарочно сговорился с председателем, чтобы проверить нашу бдительность! Что тогда? Перед кем оправдываться?

— Да, ребята, — качает головой Рыжий, — я вижу, вам обоим служба надоела. Потеряешь лычки, сержант!

— Слышишь? — говорит младший.

— Да пусть хоть и голову снимают! Проверять — так проверять всех! И потом, зря ты веришь Рыжему: он по всему району мотается, какие-то махинации проворачивает, и все от имени шефа. Вот я сейчас радирую майору!

— Да погоди ты! — удерживает его младший. — Хочешь хороший совет? Ну их к черту обоих! Если на то пошло, вызови председателя, а шефа — не стоит. Давай я сам…

— Ага! Вот они! — Сержант, не дослушав напарника, снова устремляется к дороге наперерез голубому микробусу, который едва не ускользает у него из-под носа: — Стой! Облава!

Он распахивает дверцу и вскакивает на подножку, бешено разглядывает водителя и трех пассажиров.

— Что случилось, товарищ сержант? — Один из них, на вид интеллигентный, лет сорока, в благородных сединах, снимает противосолнечные очки.

— Сейчас разберемся, что случилось! — Сержант быстро пробирается между сиденьями в хвост микробуса. — Что это? Кто разрешил брать сливы?

Пассажиры смотрят с искренним недоумением.

— Что происходит, товарищ? Мы из научно-исследовательского института…

— Я еще раз спрашиваю: кто вам позволил брать колхозные сливы?

— Да вы понимаете, о чем говорите? — возмущается седой. — Мы ученые, проводим опыты. У нас тут экспериментальный участок.

— Не знаю никаких ученых! — сержанта занесло. Он думает только о машине шефа: правильно сделал, что остановил ее, или нет? Ответа он не находит и в замешательстве окончательно перестает себя контролировать. — Я спрашиваю: где вы взяли сливы?! Кто разрешил?!

— Мы представляем… — снова начинает седой.

— В другом месте представлять будете! Выходите!

— Да как вы смеете? — седой тоже теряет терпение. — Вы отдаете себе отчет, с кем разговариваете?!

— Брось ты их! — зовет сержанта напарник. — Иди, будешь говорить с председателем…

Сержант выдергивает из панели ключ зажигания и бежит к рации, успевая кстати остановить еще несколько подкативших машин.

— Всем оставаться на местах! — предупреждает он. — «Сойка» слушает, товарищ председатель!

«Уважаемый, — слышится мягкий голос, — я прошу пропустить милицейскую машину… и микробус тоже».

— Но как же так, товарищ председатель? Вы же сами звонили нам, просили помощи, требовали безжалостно задерживать каждого правонарушителя! Я сам слышал, как вы говорили, что ежедневно раскрадываются тонны продуктов! Зачем же мы облаву проводим? Зачем расставили посты на всех дорогах вокруг вашего хозяйства?!

«Все верно, сержант, но надо быть и человечным… Представляете, как обрадуются дети, когда отец привезет им в Хабаровск гроздь винограда из нашей солнечной Молдавии!»

— Пусть в магазине покупает!

«Знаете что, сержант? — председателю надоело уговаривать. — Вы мне не указывайте! Я у себя в хозяйстве старший и сам знаю, что можно, а что нельзя. Пропустите обе машины!»

— Физкультпривет! — милицейский водитель срывает «козлика» с места, нахально скалясь в лицо окаменевшему сержанту.

Младший между тем тянет из руки сержанта ключ от микробуса.

— Поезжайте! — козыряет он ученым.

Микробус исчезает.

— Ну ничего! — Сержант хмуро направляется к первой из четырех машин, задержанных вместе с микробусом. — Уж эти от меня не уйдут! Не дай бог, одно зернышко найду… одну сливу!

Он машет водителю «Лады»: выходи!

Из «Лады» вылезает невысокий чернявый человечек лет пятидесяти. Он тоже в противосолнечных очках, и это еще больше настраивает против него сержанта. Жизнерадостно улыбаясь, человечек протягивает сержанту руку, но тот даже не смотрит на него, идет прямо к багажнику. Молниеносно поднимает крышку и, столь же молниеносно вытащив ящик с яблоками, швыряет его оземь так сильно, что планки лопаются и яблоки катятся во все стороны.

Чернявый только руками разводит.

— Же сюи… интурист! — пытается он объясниться. — Мне даль… мсье секретарь дю партком.

Сержант не слушает и не слышит.

— Документы! — требует он. — Водительские права! Накладную на груз!

С другой стороны «Лады» вырастает спутница француза, симпатичная, стройная женщина. Впрочем, она тоже в брюках и в очках.

— Атанде, мсье капораль! Послюшать! Ми есть гости из Франция… совершать тур на своя машина. Же на па… Этот ле пом… яблоки… нам подариль… — И с внезапным раздражением: — Понимать, ту, ля ваш?!

Последние слова, не столько смысл их, сколько звучание, заставляют сержанта схватиться за голову. Напарник приходит ему на помощь.

— Экс-ку-зе муа, — старательно произносит он, собирает раскатившиеся яблоки и, вытерев каждое о брюки, складывает в ящик. — То есть простите: ошибочка вышла.

— Уй, экскюзон… — Аши-пач-ка! — кивают француз и француженка. — Ви есть… отшень красиви и льюбезни популясьон… народ. И — богати!

— Ясное дело, — стонет сержант, — если они по нашей стране разъезжают в нашей же «Ладе»!

— Говорил я тебе: не связывайся! Хоть бы на этом все кончилось, а то ведь французы ябедники известные… нажалуются начальству! Или в газетах у себя черт-те что распишут!

— Ладно, — вздыхает сержант, — пойду проверю другие машины.

Французы уезжают и — на то они и французы — машут руками, показывают нос и кричат: «О-ля-ля!»

— Постой, Симион, — младший провожает их глазами, — ты сильно расстроен, давай уж я сам.

Сержант благодарно смотрит на него и садится прямо в траву на обочине.

Младший подходит к следующей машине, вежливо козыряет водителю:

— Попрошу документы.

— Пожалуйста.

— Мерси. Что вы делали в этом колхозе?

— Начальник послал, Александр Петрович.

— С какой целью?

— Привезти два ящика винограда, два — яблок и четыре — помидор.

— Зачем?

— Как — зачем? Для сборной района по футболу… Вы же знаете, предстоит первенство республики!

— А почему именно из этого хозяйства?

— Потому что в сборную включены и здешние футболисты. На прошлой неделе нас обеспечивал витаминами колхоз имени Чапаева, на позапрошлой — «Радуга», а сейчас вот… Спортсменам нужно хорошо питаться. А витамины особенно нужны!

— А документ на эти продукты у вас имеется?

— Какой же может быть документ? Я все свеженькое везу, прямо с поля! Бригадиры в курсе… Это же, в конце концов, общая наша команда, неужели не понимаете? Или вам не дорога спортивная честь района?

— Нет, почему же… дорога. Проезжайте.

— В чем дело? — дверца следующей машины уже открыта.

— Фрукты, овощи везете?

— Ящик персиков.

— Документ на него есть?

— Какой документ?! Жена главбуха в больнице! Врачам!..

— Пропусти их! Всех пропусти! — вскакивает внезапно сержант. — Проезжайте! Ну вас к черту! К чертовой матери! К едрене фене! Воры! Воры!

Водители испуганно поглядывают на него и спешат воспользоваться столь любезным предложением. Ревут разом включенные моторы. Клубы пыли затмевают все.

«Сойка», «Сойка»! — опять оживает рация. — Прием!»

Оба милиционера сидят на траве и безучастно разглядывают ползающих на ней букашек.

«Сойка», «Сойка»! Отзовись! Я — «Орел»!»

Младший не выдерживает.

— Да, — говорит он тихим голосом, — слушаю.

«Какого хрена бездельничаете? Где болтаетесь? Почему не отвечаете?»

— Мы здесь… на посту.

«Доложите обстановку! Задержали кого-нибудь?»

— Да кого тут задержишь?.. — взгляд младшего внезапно падает на старушку, которая так и стоит у обочины со своими тремя яблоками. — Вот… бабку одну.

«Одну бабку? Ну, служивые! Подождите, поговорим еще! Сворачивайтесь!»

— Эх-хе-хе! — Сержант встает, отряхивается от пыли и, не глядя, спрашивает: — Мамаша, вам кто разрешил яблочки рвать, а?

— Так они, сынок, на дороге валялись, под деревом…

Сержант поднимает глаза, смотрит на старушку в упор, багровеет и вдруг быстро застегивается.

— Валялись?! — рявкает он. — Пусть бы валялись! Пусть бы гнили! А ты не трожь, понятно! Не трожь!

— Да забирайте, если нельзя… — старуха протягивает ему узелок.

— Э, нет! Поздно! Садись в коляску!.. Ишь распустились! Ты три яблока, да другой три!..

— Мамаша, вы припомните, — со значением говорит младший, — может, их вам дал кто-нибудь?

— Да никто не давал, сынок. Кто мне даст?.. Проходила мимо сада, они лежали, вот я и подняла.

— Мда, — чешет в затылке младший. — Что ж, тогда сами на себя пеняйте. В район поедем.

— Если надо… давай, сынок, руку, а то мне не залезть… Вот так! Дожила — и меня на мотоцикле покатают, дай бог вам здоровья… Так куда, говоришь, едем, сынок?

СОБАКА НА КОСТЫЛЯХ

Рассказ

Дверной звонок надрывается. Хозяин слышит его, но открывать не спешит. Он лежит на диване с книжкой в руках и лениво почесывает живот под майкой.

Звонок надрывается. Хозяйка слышит его, но открывать не спешит. Она стоит перед зеркалом в ванной и легкими мазками втирает питательный крем в кожу лица.

Звонок надрывается.

— Аурелия, — негромко зовет хозяин, — Аурелия, слышишь, звонят!

Аурелия молчит. Хозяин бросает книжку на пол и отправляется в путешествие по квартире на поиски жены.

В соседней комнате ее нет, в третьей тоже, на кухне пусто.

Звонок надрывается.

Он и Аурелии прожужжал уши. Она осторожно кладет кисточку, которой накладывала тени на веки, и идет искать мужа.

Там, где он только что читал, его нет, на кухне его нет, во второй и третьей комнатах тоже.

— Куда подевался?..

Они сталкиваются перед ванной.

— Ты где ходишь? — мрачно спрашивает муж.

— А ты? — отвечает ехидным вопросом Аурелия. — Давно уже мог бы открыть.

Сказав это, она спокойно возвращается в ванную, становится перед зеркалом, опять берет кисточку…

Муж провожает ее глазами, открывает рот, чтобы что-то сказать, но… глохнет от неистовых трелей звонка.

— Ладно, — говорит он сам себе.

Подходит к двери, снимает цепочку, отодвигает щеколду, выглядывает, видит стоящего на площадке человека и в испуге отшатывается.

Он захлопывает дверь и испуганно оглядывается назад: не заметила ли чего-нибудь жена?

Аурелия, подставив язык под нижнюю губу, осторожно водит по ней вишневым стерженьком помады.

Хозяин, не поверив своим глазам, снова выглядывает наружу, снова видит стоящего на площадке человека, снова захлопывает дверь да еще прижимает ее спиной. Твердо решив не открывать, он подтверждает свою решимость поворотом ключа, потирает руки и на цыпочках идет к своему любимому дивану. Но звонок опять впадает в истерику, и хозяин с отчаянием на лице открывает.

Тот, кого он никак не хотел бы сейчас видеть, стоит перед ним.

Это пожилой крестьянин, за сутулой широкой спиной которого прячется хорошенькая девушка с потупленным взором.

Хозяин и гость в упор смотрят друг на друга.

— Ты?

— Ты?

Девушка скромно молчит.

— Кажется, все ясно! — бросает хозяин и снова защелкивает дверь. Для верности поворачивает ключ.

— Кто там, Штеф? — выглядывает из ванной жена.

— Никого.

— Как же никого, если ты с кем-то разговаривал?

— Ошиблись адресом.

— Врешь! Я сама слышала, как ты сказал: «Ты?» Аурелия бежит к двери, поворачивает ключ, открывает.

Те двое уже сходят по лестнице.

— Это вы звонили? — спрашивает она.

Крестьянин и девушка останавливаются.

— Не прогневайтесь, мы… — крестьянин вежливо снимает шляпу и кланяется. — Здравствуйте.

— Здрасте-здрасьте… А что вы хотели? — не понимает она. — Вам кого?

Штеф, стоя за спиной жены, отчаянно жестикулирует, что приводит гостя в некоторое затруднение.

— Что вам сказать… Я вижу, ваш муж уже оженился, а раз так, то не имеет смысла…

У Аурелии пресекается дыхание:

— Оженился?.. Что все это значит, Штеф?

Несчастный Штеф надеется еще, что недоразумение не обретет масштабов семейной катастрофы. Не моргнув глазом, но тем не менее густо краснея, он спрашивает:

— Ты о чем?

— Как понимать слова этого человека?

И, не дожидаясь, пока Штеф ответит, она властно приглашает странных гостей в дом:

— Зайдите-ка!

— Думаете, сто́ит? — сомневается крестьянин, чувствуя, что заваривается скверная история.

— Стоит, стоит! — Аурелия берет его за рукав, а девушку легонько подталкивает в спину. — Прошу!

Гости входят.

Не давая им оглядеться, она приступает к допросу:

— Кто вы такие?

— Я, как бы вам понятнее… я из села, — нерешительно говорит крестьянин. — А вот она — моя дочка…

— Так, допустим… А зачем пожаловали? Давно знаете моего мужа?

Гость отвечает неохотно, но правдиво:

— Месяцев шесть с лишним…

Аурелия зловеще усмехается и переводит взгляд на Штефа.

— Так, значит, дорогой мой, шесть месяцев назад ты еще не был женат? А? Объясни! Сейчас же объясни мне, в чем дело! В глаза мне смотри! И не врать, ты меня знаешь, ну!

Штеф долго втягивает в себя воздух, а выдохнуть забывает.

— Я… это самое… видишь ли…

— Ладно, с тобой я еще разберусь!.. А вы, уважаемый? Может быть, вы соблаговолите просветить меня? Как прикажете понимать ваши слова? Мой муж, с божьей помощью, женат уже десять с половиной лет. И, как ни странно, именно мне выпало неслыханное счастье быть его супругой. Что же вы имели в виду, а? Говорите! И не вздумайте хитрить: я вас насквозь вижу!

Штеф ослеп, онемел, оглох.

Гостя же грозные предупреждения не слишком пугают. Он задумчиво перебирает поля шляпы.

— Что ж, я объясню, мне скрывать нечего… Я, понимаете ли, из деревни.

— Это мы уже слышали. Дальше.

— А вот она — моя дочь, Сима… Правильно я говорю, Сима?

— Правильно, папа, — подтверждает девушка отчетливо, но негромко, с той скромностью, которая и подобает порядочной девушке, отвечающей на вопрос отца.

— Ну вот… — Крестьянин замолкает и выжидательно глядит на Аурелию: дескать, я все сказал.

Она разводит руками:

— Так что же из этого? Пускай Сима, пускай из деревни… А дальше?

Гость начинает соображать, что его объяснения не были исчерпывающими.

— Тут дело такое… — он с трудом подбирает слова. — Это моя дочь Сима… и я хочу ее выдать замуж.

— Ну и?..

— Вот хожу и ищу ей мужа… уже шесть месяцев.

Математику Аурелия основательно подзабыла. Она начинает расхаживать по прихожей и, не стесняясь присутствующих, загибает пальцы, беззвучно шевелит губами, закатывает глаза.

— Где же я была шесть месяцев назад… Где же?

Гнетущая тишина разражается внезапной бурей. Аурелия как тигрица бросается на Штефа.

— Подонок! Пока я у твоей мамочки сажала картошку, ты тут жениха разыгрывал, а?! — Она прижимает его к стене. — Отвечай: так или не так?

Штеф беспомощно лепечет:

— Да погоди, чего ты?! Я сейчас все объясню!

Но Аурелия уже не желает никаких объяснений. Она хватает с тумбочки полотенце и яростно, с остервенением хлещет мужа, не разбирая, куда и как бьет.

— Я тебе поженихаюсь, мерзавец! Ты у меня погуляешь налево! Я тебе устрою сладкую жизнь!.. На! На!

Безобразная сцена. Штефу приходится плохо. Крестьянин с некоторым смущением кладет руку на плечо Аурелии:

— Простите, не знаю, как вас называть… остановитесь. Все не совсем так, как вы думаете.

Аурелия разошлась. Придерживая мужа одной рукой, чтобы не убежал, она оборачивается к непрошеному заступнику и без лишних слов бьет его тем же полотенцем по плечам, по лицу… и вдруг, упав на стул, разражается рыданиями.

— А я-то, дура… ездила помогать его матери сажать картошку… Господи, ну почему я такая несчастная?! Как мне теперь жить? Лучше умереть!..

И так далее.

Штеф и рад бы успокоить ее, да боится приблизиться.

Гость оказывается смелее. Он осторожно покашливает и легонько гладит Аурелию по голове:

— Успокойтесь, дорогая, мы ведь все люди, верно? Не так уж все страшно, как вам показалось… Да, мы здесь были полгода назад… но всего две ночи спали…

— Вы… спали здесь?! — Аурелия пронзает девушку ненавидящим взглядом, презрительно смотрит на съежившегося мужа и снова роняет голову на руки. — Подлец, подлец…

Она плачет, она не желает ничего слышать, но крестьянин продолжает говорить, тихо, ласково, с болью в голосе:

— А нам, думаете, легко? Вы посмотрите на нее — взрослая девушка, красивая, работящая, хозяйка, умница… точь-в-точь моя покойная жена, будь ей земля пухом. Но что поделаешь, если нет женихов?.. Вот мы и приезжаем в город. Как выдастся свободный денек, садимся на автобус, и ходим, ходим здесь по улицам — авось найдется какой-нибудь жених… Удивительно это вам? Непонятно? Смешно? А кто ей найдет жениха, если не я, родной отец? Нет в селе парней, ясно вам это? Восемьсот дворов, а в колхозе сорок пять человек работает, все бабы да старики.

— Неужели совсем нет женихов? — все еще всхлипывая, спрашивает Аурелия.

— Есть несколько, но лучше б таких и не было: пьяницы и бездельники. Что же мне, добровольно отдавать дочку в каторгу? Ну, представьте сами: вот у вас одна дочка, одна звездочка, одна, как бог на небе, вы ее растили, берегли, радовались…

Аурелия вытирает полотенцем глаза. На ее лице остаются черные потеки косметических теней и жирного крема. Она снова смотрит на девушку, но уже по-другому.

Старик переводит дух.

— Хорошо, что вы такая умная женщина, — говорит он, помолчав. — Я хоть душу с вами отведу. Чистую ведь правду говорю. Бегут парни из села — в город, на стройки. Даже танцев у нас уже нету… Раньше как было? По воскресеньям устраивали хору, приходили парни, приглашали девчат… смотрели и видели… каждый выбирал по душе. Понравятся друг другу — играют свадьбу. А теперь? Где сельская девушка покажет себя? Где она может встретить хорошего парня? В клубе, что ли, на лекции по атеизму?.. Так и стареют девушки вместе с родителями, тут уж не до любви… хоть бы завалящего какого найти. Вот и хожу, потому что жалко. Может, это, по-вашему, бесстыдство? Так и по-моему тоже! Но кто поможет мне в старости, если я сейчас не помогу ей? А здесь, в городе, парней много, молодых и красивых. Должны же быть среди них и честные, а? Неужто ни одного не найдется?.. Правильно я говорю, Сима?

— Да, папа, — отвечает она тихо, но внятно, как и подобает отвечать порядочной девушке, если к ней обращается отец.

Крестьянин взглядом ласкает ее и продолжает говорить. Лицо его кажется как-то вдруг постаревшим.

— Вы не обижайтесь, мы к вам по ошибке второй раз пришли. Входим в каждый дом, стучимся в каждую дверь… не смотрите на меня так: нужда сильнее стыда… стучимся, входим, и я объясняю человеку, как и что, показываю невесту… Почему бы и нет, вы же сами видите, она чиста как слеза. Многие над нами смеются, говорят глупости, но есть и мудрые люди в этом городе, есть. Примут, расспросят, выслушают. У некоторых мы даже живем по нескольку дней… ничего страшного. Если, скажем, человек хочет познакомиться с девушкой поближе, я не против, пожалуйста: она остается, но и я с ней остаюсь. Потом уходим… И если мы найдем — а мы в конце концов найдем такого, кому она придется по сердцу, — я отдам ее. Но, поверьте, лучше бы отыскался жених, который согласится жить с нами, в селе. У нас все есть, и птица, и кабанчик, и овцы… а дом такой, что сердце слезами обливается, когда бросаешь его хоть на несколько дней. Я вот стою, разговариваю с вами, моя хорошая, а душа там, дома…

Аурелия словно пробуждается от сна, вскакивает, суетится:

— Гости дорогие, простите меня, ради бога! Проходите в комнаты, садитесь, поужинайте с нами… А ты, Штеф, что стоишь? Помоги людям раздеться, усади их… Я сейчас!

— Нет, — отказывается крестьянин, — спасибо вам на добром слове, только мы пойдем.

— Хоть немножко посидите… Я вас понимаю, я вас так понимаю! Сама выросла в деревне, и у нас тоже было маловато парней, но все-таки были… а вышла вот за него, из чужого села. Сядьте же, ради бога! Я сейчас приготовлю что-нибудь.

— Спасибо, нет. Вы — хорошая, вы на мою жену похожи, будь ей земля пухом… Нам пора, завтра надо быть дома… куры не кормлены.

— Штеф! — Аурелия не знает, как удержать гостей хоть ненадолго, хоть на минуту. — Скажи им ты… это же твои друзья… пусть побудут! Вина принеси!

— Нет-нет, — крестьянин твердо шагает к двери. — И простите нас за беспокойство… ошибка вышла… счастливо оставаться! Мы пошли.

— Очень жаль… — Аурелия беспомощно улыбается, и Штеф, видя это, улыбается тоже.

— И мне жаль.

— Будьте здоровы, — говорит крестьянин.

— Будьте здоровы, — прощается Сима, тихо, скромно, именно так, как подобает прощаться чистой крестьянской девушке.

— Счастья вам! — Аурелия выходит на лестничную площадку.

— И вам того же, — говорит крестьянин.

Выйдя из подъезда, он оглядывается:

— Так, Сима, какой это номер? Ага, сорок семь… надо запомнить и сюда больше не ходить. Некрасиво беспокоить людей…

Аурелия, заперев за гостями дверь, поворачивается к мужу и долго разглядывает его. Он уже ожил, стоит как ни в чем не бывало, чуть ли не подмигивает: видишь, мол, как все удачно сложилось!

Мощная пощечина отбрасывает его к стене.

— Каналья, — говорит Аурелия, проходя в ванную. — Низкий ты человек! Стыдно должно быть издеваться над несчастными…

Все лицо испорчено. Косметику придется накладывать заново.

ЗАТЕИ СЕЛЬСКОЙ ОСТРОТЫ

Рассказ

Фелу выключает зажигание и, даже не поставив машину на тормоз, хлопает дверцей и бежит куда-то вниз по косогору, без дороги, скача, как заяц, по кочкам и промоинам.

— Господи, что случилось?! — его теща испуганно прижимает руки к груди.

Тесть приникает к запотевшему стеклу, пытаясь разглядеть, куда это с такой резвостью кинулся зять.

Только Петала молчит.

— Может, авария? — говорит он неуверенно.

Нет, дорога пустынна, нигде никого, только с дальнего холма спускается ходом самосвал.

— Живот схватило! — догадывается тесть.

Петала молчит, а мать волнуется:

— Что ж он такого съел? Дочка, как думаешь, не шкварки ли виноваты?

Петала на родителей даже не оглядывается с переднего сиденья. Как застыла, так и сидит.

— Ты слышишь, Петала?

Не получив ответа, мать успокаивается.

— Красивые у вас места, — говорит она, озираясь.

— Мне тоже нравится, — поддерживает отец. — Зелень после дождя такая сочная, такая яркая, что… Или ты со мной не согласна?

Мать вздыхает:

— Если бы мы так не привыкли к нашему дому, честное слово, нашли бы покупателя и переселились бы к вам.

Петала молчит. Сидит — не шелохнется.

— Мда, — глубокомысленно замечает отец, — но, признаться, я бы не смог здесь прожить больше двух-трех дней. Как-то сыро… и вообще. Сказать по правде, меня уже тянет домой. Ночью проснулся и до рассвета не сомкнул глаз: все думал о курах, о кабанчике, о собаке. Вы не помните, отвязал я ее или нет?

— Ладно, — успокоительно говорит мать, — ничего с ней не сделается, пока вернемся.

— Ничего-то ничего, а все же надо было отвязать. Она бы тогда сама нашла себе и воду, и еду. И дом бы охраняла со всех сторон. А то ведь от огорода к нам всякий кому не лень забраться может…

— Мама! Мамочка!.. — Петала внезапно разражается слезами. Рыдает, да как отчаянно! Уронила голову на колени и плачет, плачет…

— Доченька, что с тобой?! — крестится мать и пытается заглянуть ей в лицо. — Ты беременна, что ли?

Петала только отмахивается.

— Послушай, в чем дело? — отец осторожно трогает ее за плечо. — Он что, по бабам ходит?

— Оставьте! Не троньте! — сквозь усиливающиеся рыдания с трудом пробиваются обрывки невнятных фраз. — Зачем ты меня родила, мама?! А ты, папа, ты же такой умный… ведь ты видел, за кого я выхожу!

Ужасная мысль приходит в голову матери:

— Ты хочешь сказать, что он нас бросил? Прямо так, посреди дороги?

— Ох, мама! — Петала рыдает все отчаянней, все громче. — Сердце рвется на части! Лучше б я умерла!..

— Ах, он подлец, ах, мерзавец! Да я его…

— Чепуха! — не верит отец. — Сам же пригласил нас на свадьбу к другу… нет, не может быть!

— Ох, папа! — слезы душат Петалу. — Не могу больше!

— А ну уймись, а то по губам получишь! — отец пытается ее урезонить.

— Только посмей! — некстати вступается мать. — Только попробуй к ней прикоснуться! Она, слава богу, не девчонка, а замужняя женщина. Больше года уже!..

— И ты замолкни! — цыкает отец и опять поворачивается к дочери: — Объясни, наконец, толком, чего ревешь? Я, что ли, гнал тебя замуж? Или ты забыла, что я сказал, когда познакомился с ним? Я сказал: торбохват какой-то, а впрочем — сойдет… Это мать его нахваливала. Да замолчите же обе, а то… Куда это он удрал, в конце концов?

— Ох, папа…

— Вы что, поссорились ночью? Или давно уже в ссоре?

— Да-да, — вмешивается мать, — я с утра чувствовала что-то неладное: он все молчит и молчит за рулем. А я себе думаю: что это зятек приумолк?

— Хватит, я сказал!

— Ты мне рот не затыкай! Я вот что думаю, Петала: должно быть, и ты хороша, если он сбежал от тебя прямо так, в чистом поле, бросил и нас, и машину…

— Мама, мама! — Петала наконец оборачивается к родителям, вся заплаканная, шмыгающая носом. — Он не сбежал… он… ищет, кто бы его побил!

— Что?! — мать снова невольно крестится.

— Как ты сказала? — не понимает отец.

— Так, как слышали! Он ищет, кто бы его побил!

Родители растерянно переглядываются, потом оба, как по команде, прилипают к окнам.

Пусто вокруг. Зелень, сырость, кочки.

— Послушай, — осторожно спрашивает отец, — ты, может, имела в виду другое? Может, он ищет, кого бы побить, а? Ей-бо, ничего не понимаю.

Петала громко и глубоко вздыхает:

— Ну как же объяснить, чтобы дошло до вас? Он сам по себе никогда не дерется, а вот именно ищет драки, на побои нарывается, понятно?.. Ох, мама и папа! Только я одна знаю, какую жизнь я веду…

Тикают часики на панели: тик-так, тик-так, тик-так… Отец никак не может осмыслить слова Петалы и от задурманенности снова взрывается:

— Ты что, с ума свести меня хочешь? Говори внятно, не то я вас… обеих! Ну!

Петала, все еще всхлипывая, поднимает голову и вытирает глаза надушенным и аккуратно разглаженным платочком.

— Понимаешь, папа, у него такой характер… Как бы тебе яснее… Он хозяйственный, незлой, любит меня, одевает, но… уж больно жаден до денег.

— Подумаешь! Деньги все любят! И я тоже! — отец разом успокаивается. — А кто не любит, у того их и нет. Ты еще не поняла этого?

— Все верно, папа. Так пусть бы и зарабатывал, пусть бы честно трудился! А он… Дело такое: года два назад, когда он еще был парнем, схватились ребята на танцах в клубе, а он сунулся их разнимать…

— Ну?

— Ему больше всех и досталось. У них — синяки и шашки, а у него — перелом ребра.

— Ну?

— Да что ж — ну? Ясное дело — суд. А тот парень, что ему ребро поломал, пришел и говорит: возьми за ущерб три сотни, только откажись от заявления…

— Ну?

— Он и взял. С тех пор и началось, словно бес попутал. Стоит ему увидеть драку, тут же ввязывается… так и лезет под кулаки. Понимаете, ведь за побои хорошо платят!.. Месяц назад приполз чуть живой, весь изорванный, а радуется — сил нет! Ничего, говорит, на мне как на собаке заживет. За побои, говорит, возьму отдельно, а за костюм — тоже отдельно… Конечно, не всегда у него эта махинация проходит, но он не унывает: это, говорит, издержки производства. Дураков на мой век хватит…

— Даже не верится, — вздыхает мать.

— Да? А на какие деньги, думаете, он машину купил? Вот и сейчас… Вы не обратили внимания, как двое пробежали перед нами в ту сторону? За ними и увязался! Наверняка тут поблизости драка… извозят его в грязи — будь здоров! А ведь он посаженый! Уж я его отмывала, чистила, гладила…

— За мной! — командует отец, и через минуту все трое стоят на обочине.

Внизу, в лощине, — драка. Человек шесть мужиков отчаянно тузят друг друга.

— Вот он! — Петала показывает на мужа, который все норовит нырнуть в самую гущу схватки, но, несмотря на все старания, это у него пока не выходит.

— Пошел вон! — орет, оглядываясь, один из бойцов.

Фелу не слушает его, лезет вперед.

Собственно говоря, именно по его вине драка принимает все более ожесточенный характер. Только один нацелится треснуть другого, как перед ним возникает незнакомое лицо чужака, и приходится предпринимать обходные маневры, а в драке зевать нельзя. Что ж, как говорится, разнимать с волосами не суйся — самого оттаскают. У кого-то из дерущихся наконец лопается терпение, и он хватает незваного миротворца за грудки.

— Ты что здесь потерял?! — И, не говоря худого слова, в рожу его, в рожу!

— Постой, — подбегает еще один. — Дай-ка и я добавлю!..

Словом, все дружно накидываются на Фелу, совершенно забыв о том, чего ради дрались между собой. Бьют жестоко.

Минута, другая… Снова пусто вокруг… только недвижимо лежит измочаленный Фелу.

— Убили! — всплескивает руками теща.

Нет, не убили. Вот он шевельнул ногой, рукой… осторожно, по складам, поднялся… шатаясь, идет к дороге, сплевывая кровь на каждом шагу. Он весь в грязи, воротника нет, рукава оторваны… Тем не менее — сияет!

— Ничего… всех разыщу… они местные. Если с каждого минимум по три сотни, это будет…

Донельзя довольный, он садится за руль, включает зажигание и трогает машину.

Тестю, однако, не терпится высказать свое мнение:

— Ну, зятек, давай-ка и я тебе пару сотен задолжаю…

И — хвать его по загривку!

Некоторое время машина едет на одном колесе.

А чуть позже, говорят, видели Фелу во всю прыть бегущим перед машиной!

ВСТРЕЧА

Рассказ

Заглядывает дед Кондур под кровать, но и под кроватью не видно протеза.

Ни под кроватью и ни в каком другом месте.

Уже не говоря о том, что протезом дед называет для важности обыкновенную деревянную ногу — деревяшку, стянутую в верхней части прочным стальным кольцом.

Вот ее, деревяшки-то, и не видно.

Дед, естественно, злится:

— Пионерия, туды ее растуды…

Его шумная возня, пыхтенье и проклятия достигают ушей жены — бабки Ольги, хлопочущей во дворе.

— Что еще не слава богу? — заглядывает она в окно.

— Где нога? Куда дела?

— А разве нет ее?

— Как же ей быть, ворона ты этакая, если кругом пионеры шастают? Опять, наверно, в металлолом сдавать понесли…

Бабкины ясные глаза затуманиваются:

— Когда ж они, сорванцы, успели? Я всю дорогу со двора не схожу…

Старик безнадежно машет рукой, надолго закашливается, потом задает новый вопрос:

— Чего сельсоветовский сторож искал?

— Сторож? — прикидывается бабка.

— Ты разве не с Никанором у ворот разговаривала?

— С ним… Сказал, чтобы ты сей же час шел в сельсовет.

— А что ж ты молчала?

— Вот… говорю.

Дед Кондур вздыхает и снова меняет тему. Нравится ему поддразнивать старуху: когда она сердится, ее взор становится молодым, быстрым, блестящим.

— Протез проворонила — костыль неси!

Кондур торопливо натягивает штаны, меж тем как бабка Ольга исчезает в сарае и через минуту снова возникает у окна:

— Этот?

— Что ж ты мне грабли притащила? Я с ними на люди не покажусь… Знаешь, какой давай? Тот, черный, лакированный, с разводами…

— Это который же? — бабка делает вид, что не помнит.

— Эх!.. Кишиневский!

— А-а…

Игра заканчивается ко взаимному удовольствию. Бабка отправляется в дальнюю комнату за прекрасно знакомым ей черным костылем.

На фронте, перед самой победой, Кондур потерял ногу, но, пережив печаль, скоро приноровился к деревяшке. Шло бы все ладно, если б не открылась и не потекла плохо зарубцевавшаяся рана. Его отвезли в Кишинев и лечили месяца три. Как говорил сам дед, гнилую кровь выпустили, а залили молодую, свежую. Опять запрыгал Кондур. А при выписке доктора подарили ему этот самый черный костыль — на добрую память. Потом ему довелось получить еще несколько таких подарков: от тестя, от правления колхоза — за добросовестную работу, да и у самого, слава богу, золотые руки, — но все же кишиневский дар так и остался самым любимым…

— Знаешь, — подает голос бабка Ольга из дальней комнаты, — сдается мне, эти пионеры и здесь шныряли… как сквозь пол провалился!

— Ищи, ищи…

— Есть, нашла!

Всякий раз, когда деда Кондура вызывают в сельсовет, это для него настоящий праздник. Первое — хороший случай людей увидеть: ведь не станет старый инвалид шататься по селу без дела. Второе — он знает, что если уж вызвали, то не зря, а на радость. Других как вызывают? У одного сын набезобразничал, у другого ворота который год не крашены, третьему втык делают, чтобы не скармливал колхозное сено персональной корове. А вот он, дед, всегда возвращается из сельсовета веселый. Как-то вручили ему там сразу две медали: одну — за Кенигсберг, а другую — за Вену. Все правильно: брал Кондур и Вену, и Кенигсберг, только под Веной был ранен и отправлен в тыл, и много, много лет искали его награды. Есть чем гордиться старику — пусть все видят, каким орлом он был в молодости!..

— Погладь мне, Ольгуца, белую сорочку, — просит старик.

— А галстук? — спрашивает она по привычке, хотя успела уже погладить и то и другое.

— Само собой!

Дед Кондур не торопясь бреется, стирает остатки пены влажным полотенцем, надевает белую сорочку, повязывает галстук, еще раз оглядывает себя в зеркале и, твердо опираясь на костыль, отправляется в путь.

Шкандыбает он по дороге с улыбкой на лице, великодушной и мужественной. С ним, понятное дело, все здороваются.

— Благодарствую, — отзывается он на робкое приветствие пятилетней девчушки.

— Вот не дают покоя! — делает он озабоченный вид в ответ на чей-то вопрос из-за ограды. — Опять в сельсовет вызвали! Нужно, стало быть…

— Еще одну медаль дадут! — предполагает кто-то.

— Дадут — значит, заслужил…

Дед Кондур все с той же улыбкой скачет дальше.

Погода дивная, встречные веселы и ласковы, и только одно отравляет радость старика: все реже выпадают ему такие удачные дни, все чаще напоминает о себе старая рана, годы берут свое, и кто знает, не так уж далек, наверно, тот час, когда у него уже не хватит сил выйти из дома… Но нет, если не поддаваться, он еще поживет!

Интересно, думает старый Кондур, неужели и впрямь еще одну медаль дадут? Или, может быть, опять поручат провести беседу со школьниками? Это бы тоже неплохо. Дети любят послушать всякие военные истории, а ему, деду, только того и надо: хлебом не корми — дай поговорить, вспомнить былое. Что ж, он кстати и приоделся. Кондур проверяет, все ли у него застегнуто, поправляет галстук — пусть знает пионерия, что и старые гвардейцы еще хоть куда!.. Тут лицо старика омрачается: он вспоминает, что опять пионеры стащили его ногу, хотя металла там на грош. В прошлый раз он с трудом отыскал свою деревяшку в груде железного лома, набросанной посреди школьного двора. А найдет ли теперь? Вдруг машина уже увезла утиль в район? Тогда пиши пропало! Кондур твердо решает: если его бросят на пятиклассников, он пожалуется учителю. Неужели, кроме его ноги, нет в колхозе бросового железа? Вон сеялка за гаражом который год ржавеет!..

Председатель слышит стук костыля на ступенях и выходит навстречу старику:

— Тяжело, дед Кондур?

— Тяжело, сынок… да ведь надо!

— А где твой протез? — удивляется председатель, протягивая ветерану крепкую руку.

— Дома остался… — Кондур не хочет беспокоить председателя пустяками. В конце концов, дети есть дети, они без баловства не могут.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, старик переводит дух и здоровается:

— Добрый день, товарищ председатель.

— Здравствуй, здравствуй…

— Погодка, я говорю, хороша.

— Погодка-то хороша, а душа неспокойна… Заходи! — председатель открывает перед ним дверь кабинета.

— Случилось что-то? — Сердце старика сжимается: никогда еще так его не встречали. Бывало, председатель с крыльца кричал, улыбаясь, о том, какая радость его ждет. А нынче хмурится, глядит в сторону…

— Случилось, дед! — председатель бросается в кресло, расстегивает ворот. — Садись, в ногах правды нету.

— Что ж такое?

— Гости к тебе едут.

— Гости?! — старик теряется: некому у него гостевать. Родных почитай что совсем не осталось, а знакомые все здесь, в селе. Живут, правда, за Байкалом племянники жены, но у них семьи, дети… вряд ли когда соберутся навестить тетку. А если б и собрались, то не стали бы извещать председателя.

— Гости? Какие гости?

— Зарубежные! — бухает председатель и в упор смотрит на деда.

— Зарубежные?

— А что, разве нет у тебя там никого?

— Откуда? — волнуется Кондур. Непонятно почему, но не нравится ему сегодняшний вызов.

— Сиди… Фамилия Штефырц ничего тебе не говорит?

— Штефырц? — старик хмурится, напрягает память, и вдруг лицо его светлеет: — Ионикэ?

— Вот именно. Ионикэ Штефырц. Знаешь такого?

— Ну как же! Друзья были…

— Вот он к тебе и едет в гости.

— Друзья были, — повторяет Кондур, — из одной миски суп хлебали, вместе к девушкам хаживали… Надо же! Подумать только — живой! А я-то его за упокой души поминал. Спасибо, товарищ председатель. Пойду старухе скажу, чтобы готовилась.

— Погоди…

— Так вроде все понял.

— Погоди, говорю! Обрадовался!.. Ты вот что… ты его хорошо знаешь?

— Так это же Ионикэ Штефырц, наш односельчанин! Он жил здесь, рядом со мной…

— Именно что жил… А теперь он гражданин другой страны, хотя и дружественной. Об этом ты подумал? С чего вдруг ему приспичило сюда приезжать?

Председатель ждет ответа, старик, однако, сидит разинув рот. Постой-постой… Кондур начинает понимать, что приезд друга детства — это если и радость, то какая-то ущербная. Действительно, Ионикэ Штефырц родился и вырос здесь, но с первого же дня войны он оказался по ту сторону Прута — за границей.

— Ты не торопись, — продолжает председатель, — надо все это обмозговать. Момент политический, ясно! Да, он твой земляк, но, с другой стороны, служил в армии Антонеску, воевал против нас. С третьей стороны, ты — советский подданный, а он какой-никакой, а иностранец. Значит, надо выдержать марку. Сумеешь?

— В каком смысле?

— Во всех смыслах.

— Что же, не принимать мне его?

— Как не примешь? — вздыхает председатель. — Он гость, он друг, только… словом, держи ушки на макушке. Может, вам переводчика дадут… тогда легче.

— Зачем переводчика?

— Ну как же… раз иностранец, положен переводчик.

— Так ведь он наш…

— Наш? Такой же наш, как я ихний… Вот что, дед: надо обдумать, как мы его примем. Ясно, стол выставишь, да не шаляй-валяй, а такой, чтобы у него слюнки потекли. Если что, колхоз поможет. Вино, конечно, обязательно, только немного. Водки ни-ни, а уж самогону — не дай бог! И, главное, без лишних разговоров. Черт его знает, может, он какую тайну выведывать приехал… Выпивайте, закусывайте, пойте… Нет, стой! Петь, пожалуй, не надо. Спьяна еще черт знает что запоешь! Скажи, ты хоть в лицо его помнишь?

— Вроде помню… да ведь столько лет прошло.

— Да, время, время… А давай закатим ему пир на весь мир! Пусть поймет, что потерял, пусть припомнит вкус нашего хлеба. Хлеб, надеюсь, будет?

— То есть как? — обижается старик. — Мы не нищие…

— Прости, оговорился. Я имею в виду домашний.

— Скажу Ольгуце — испечет.

— Отлично! Что там еще? Ветчины, брынзы… пару кур зажарите, огурцы, помидоры, само собой… чтобы все было чин чинарем!

— А он надолго? — спрашивает дед.

— Не знаю. Хлопоты только с ними. Моя бы воля, я б его встретил на околице с оркестром, да тут же и назад завернул. Нет, думаю, ненадолго. Он тут с делегацией, их куда-то на Урал возили, а на обратном пути он попросился заглянуть домой… то есть — тьфу! — не домой, а к нам в село. Конкретно — к тебе в гости.

— Так…

— Словом, дед, держи хвост морковкой, медали надень, но в подробности не вдавайся. И старуху предупреди, чтобы не болтала лишнего: бабы — народ языкатый, невыдержанный… Все! Понял, дед, что от тебя требуется? Тогда иди, а то еще раз повторять сил нет, я и так весь в поту…

Встречающие собрались у въезда в село, возбужденные, празднично одетые, и терпеливо ждут, что вот-вот вынырнет из бездны прожитых лет нежданно-негаданно воскресший Ионикэ Штефырц. Все почему-то стесняются говорить в полный голос, а предпочитают перешептываться, как на похоронах. Народу сошлось много: кому не любопытно посмотреть на Ионикэ, на того самого Ионикэ, который родился здесь, в этом селе, а теперь живет за Прутом, в другой державе. Кое-кто из стариков еще помнит его, а деду Кондуру он был в свое время самым близким человеком. Дружили — не разлей водой! Не все, конечно, знают, что они, Ионикэ с Кондуром, ухаживали за одной и той же девушкой… и та незапамятных лет девушка тоже присутствует здесь… это бабка Ольгуца, жена Кондура. Такая вот ситуация.

— Поправь платок! — ревниво шепчет старик и, не дожидаясь, пока бабка исполнит приказание, сам, зажав костыль под мышкой, начинает поправлять платок.

— Оставь, — стесняется Ольгуца, — люди смотрят… Я сама!

— «Сама»!.. Не могла взять шелковый, голубой?

— Ладно тебе… и этот хорош. Ты мне лучше скажи, на чем он приедет?

Дед растерянно пожимает плечами:

— Тебе не все равно?

— Интересно же…

— Товарищ председатель, на чем он приедет?

— Не знаю, не знаю, — бормочет председатель, сжимая в руке букет цветов и перекладывая его в другую руку. — Мне сказано: встретить на высоте, а насчет прочего указаний не было… Может, на «Волге», а может, и на «Чайке»… Постой, вдруг в самом деле на станцию надо было? Вот черт! Ион!

Ион — шофер председателя.

— Я здесь!

— А машина где?

— Туточки!

— Заводи!.. Беда с этими гостями! Вдруг он на станции ждет?

Председатель залезает в машину:

— Если что — я мигом!

Да, время, время… много воды утекло. И что всего поразительней, Ольгуца ни тогда не знала, ни сейчас толком не ведает, с которым из двоих должна была повязать ее судьба. Они приходили всегда вместе, оба звали ее на танцы, оба умели сплясать с ней так, что все замирали, глядя на кружащуюся пару. И только он, Кондур, помнит, что был — страшно представить! — равнодушен к Ольгуце и всюду сопровождал Ионикэ только ради компании. А Ионикэ был влюблен до безумия, только мучился от стеснительности и косноязычия, тогда как он, Кондур, считался парнем бойким, ухватистым, девичьей зазнобой. Отец Ольгуцы был одинаково приветлив с обоими, потому что знал, что хоть оба и бедняки, а трудиться будут на совесть… семья — дело серьезное. Короче, он со спокойной душой позволял им уводить Ольгуцу на танцы и допоздна с ней гулять… Знал, что время рассудит по-своему.

— Нет его на станции! — председатель, донельзя озабоченный, хлопает дверцей машины. Он растерян и как будто ждет совета.

— В район позвонить? — предлагает шофер.

Это предложение еще больше пугает председателя:

— Спятил? Как мы им скажем, что его до сих пор нет, если он давно должен быть здесь?..

— Здравствуйте, люди добрые! — перед собравшимися словно из-под земли вырастает невысокий чернявый человечек с маленьким саквояжем в руке. — Это я, Ионикэ Штефырц…

Он снимает шляпу и низко кланяется.

— Ионикэ! — подается вперед Кондур.

— Кондур?! — Ионикэ роняет в пыль свой щегольской саквояж и шляпу с перышком.

Кондур раскрывает ему объятья, но вдруг оглядывается на председателя и ковыляет дальше, чопорно сложив руку лодочкой. Оторопевший гость глядит на него во все глаза.

Кондур еще больше теряется. Он останавливается, что-то мешкает, возится с костылем.

Все растерянны, всем неловко. Председатель багровеет и бросается спасать ситуацию.

— Улыбайся! — свистящим шепотом приказывает он Кондуру. — Улыбайся же!..

Но старики стоят как оцепенелые.

Председатель подталкивает к гостю двух девушек в национальных костюмах:

— Цветы! Цветы вручайте!

Заминка длится, и председателю ничего не остается другого, как спросить Ионикэ самым радушным тоном:

— Вы, я извиняюсь, где были? Я машину посылал…

Гость поднимает саквояж, отряхивает шляпу.

— Что-то не так?.. Мне захотелось пройтись пешком.

— Да-да, воспоминания детства… — председатель старается сохранить на лице улыбку. — Но на дороге я вас не видел.

— Жарко, — объясняет Ионикэ, искоса поглядывая на деда Кондура. — Я подался через лесополосу, там тень. Но это ничего, правда?

Председатель разводит руками: что, мол, взять с иностранца, всегда у них какие-то причуды. Что ж, пора приступать к следующему пункту процедуры.

— Дедушка Кондур, тетушка Ольгуца! — он укоризненно качает головой. — Что же вы стоите? Может быть, пригласите нас к себе?..

— Ой, растерялась! — тетушка Ольгуца краснеет, как в молодости. — Конечно же! Пойдемте, гости дорогие!

Ионикэ Штефырц останавливается как вкопанный:

— Ольгуца! Ты тоже пришла! Ты жива!..

— Кха! — подает голос дед Кондур, получив от председателя легкий тычок. — Добро пожаловать, уважаемый… как тебя… товарищ Ионикэ!

Кто бы мог предполагать, что дед Кондур окажется столь искушенным в обращении с иностранцами? Он до того сдержан, а лучше сказать — заморожен, что председатель считает своим долгом внести в течение приема струйку неофициальности. Он расстегивает еще одну пуговицу на рубашке и молодецки машет рукой:

— Эх, гулять так гулять! Налей-ка и мне, дед Кондур! — Председатель залпом опорожняет стакан и зовет любопытных, толпящихся за дверью и окнами: — Входите, можно! Только, — он в шутку грозит пальцем, — чтобы все было на уровне!

— Да мы только посмотрим на него! — смеется какая-то молодуха. — Не съедим же!

Стол — не стол, а рог изобилия. Тем не менее бабка Ольгуца — видать, расстаралась накануне — приносит все новые и новые блюда. Народ смеется, шутит, один дед Кондур невесел, и не оттого, чтобы он был слишком напуган наставлениями бдительного председателя, а оттого, что ему как-то изнутри неспокойно: почему они, неразлучные друзья детства и юности, сидят и смотрят друг на друга как чужие? Нет, дед не куксится, он ведет себя прилично, подливает гостю вина, накладывает кушанья на тарелку, даже пытается шутить, потом надолго замолкает и вдруг спрашивает — громко и в упор:

— Скажи, Ионикэ, чего тебе не хватало? Зачем ты удрал тогда из нашего села? Погляди, как мы живем! Или хлеб у нас нехорош? Или вино горчит?

— Нет, вино хорошее, Кондур, — качает головой Ионикэ Штефырц.

— Хорошее?! Да такого просто нигде не найдешь!

— Но есть и у меня хорошее вино.

— К черту! — дед сердито стучит костылем об пол: то ли захмелел, то ли другая тому причина. — Зачем же сюда пожаловал? Пил бы свое…

— Я приехал с тобой повидаться, Кондур. Вспомнил и… затосковал.

— Затосковал?! — Кондур вскакивает. — Это с тоски ты стрелял в меня на войне?

— Кондур! — бабка Ольгуца кидается к мужу. Она тем более боится за него, что председатель некстати потерял дар речи и стоит весь побелевший в ожидании международного скандала.

— Шестьдесят пять лет Кондур! — отпихивает жену старик и, злобно щурясь, глядит на гостя. — Стрелял ведь, правда?

— Кондур, постыдись, нельзя так…

— Молчать, баба! — не находит себе места дед. — Стрелял?!

— Все тогда стреляли… — пытается разрядить обстановку кто-то из сидящих за столом, сосед или кум Кондура. — Время такое было, что нельзя не стрелять.

— А ты помалкивай! — обрушивается Кондур на непрошеного миротворца. — Стреляли… только в разные стороны! Это мой дом, и я желаю знать… Ну да ладно… — Он внезапно сникает и начинает разливать вино по стаканам. — Пей, Ионикэ, мне не жалко. Пейте, товарищ председатель: такого вина уже не делают ни у нас, ни у них…

Гость отодвигает стакан ребром ладони:

— Ты спрашивал, Кондур, зачем я бежал отсюда? Сказать тебе?

— А скажи!

— Да ведь я не бежал вовсе! Ты же знаешь, я к деду поехал… они жили на той стороне.

— Ну и что? — не сдается Кондур.

— А то… Граница закрылась, меня мобилизовали, а там и война началась. Но я не бежал.

— А кто бежал? Кто предал? Я?

— Каждый остался там, где его застало время. Я — на том берегу, ты…

— Но ведь ты здесь родился!

— Да, здесь. Разве это моя вина или заслуга?

— Скажи, Ионикэ, — вмешивается бабка Ольгуца, — у тебя жена, дети есть?

— У меня давно внуки, Ольгуца. А жена…

— Умерла?! — ахает какая-то из женщин.

— Что пристали к человеку? — возвышает голос Кондур и поднимает стакан. — Может, ему неохота вспоминать прошлое. Не говори им ничего, Ионикэ!

— Отчего же… могу сказать. Жена меня давно бросила. Но я не жалуюсь, живу один…

— Эх, друг! — на глазах у деда Кондура выступают слезы. — Если б ты тогда не бежал! Если бы…

— Я не бежал! — упрямо повторяет Ионикэ. — Сколько можно объяснять… Подвинься ближе, я расскажу…

— Не надо! — пробуждается от летаргии председатель. — Нечего вам, старикам, шептаться. Лучше пойте!

Все переглядываются. Кондур не верит своим ушам.

— А можно? — переспрашивает он на всякий случай.

— Можно! Песня сближает народы! Чем глупости болтать…

Неизвестно, кто завел песню, но вот уже поют все:

Тяжкая одежда — старость,

Старость — горесть, а не радость.

Мы уходим вместе с днями,

Дни уходят вместе с нами.

Юность — платье хоть куда,

Да сносилось — вот беда.

Дни уходят — не печаль,

Жизнь уходит — это жаль.

Поют все — и те, кому еще до старости далеко, и те, кому поближе, и заграничный гость. Сам председатель подпевает.

Вдруг дед Кондур обрывает песню:

— Но как, Ионикэ, мог ты в меня стрелять? Ведь первым другом был!.. С фрицами заодно, да?

— А у тебя, Кондур, за что медали? — вспыхивает Ионикэ. — Я-то был другом, а ты? Ольгуца…

— Молчать! — Кондур пытается подняться, но падает на стул.

Песня нарастает, песня заглушает его неправедный гнев:

Старость — ношеное платье

Вновь на юность обменять бы…

— Эх, Ионикэ! Остался я без ноги!.. — дед хлопает ладонью по культе. — Узнаёшь Ольгуцу?

Мы уходим вместе с днями,

Дни уходят вместе с нами…

— Узнаю, — кивает Ионикэ. — Она почти такая же, как была. Особенно глаза… Не сердитесь, Кондур, я рад за вас. Она тебя любит…

— Четырех гайдуков мне родила! — бахвалится захмелевший дед. — Четырех орлов!

Ионикэ обнимает его за плечи:

— И у меня четверо было бы…

За столом уже завели новую песню, кое-кто опять прикладывается к стаканчику, а бывшие друзья смотрят друг на друга и молчат.

Как я мечтал увидеть тебя, старик…

А я-то! Но я не знал, что ты жив…

— Пойте, не молчите! — кричит им давешняя молодуха. — От молчания сердце разрывается. Пойте!

Лес мой частый, лес густой,

Ты укрой меня листвой…

И снова собрался народ на околице, теперь — на проводы. Председатель мучится головной болью, к тому же накопилась куча текущих дел, и самое главное для него — поскорее завершить прием.

— Пионеры здесь? — оторопело спрашивает он, хотя прямо перед ним выстроился целый пионерский отряд в парадной форме, с цветами.

— Давно готовы! — отвечает вожатая. — Петь будем?

— Обязательно! Только… что-нибудь новое, без фольклора.

Людей еще больше, чем накануне. Пришли те, кто был вчера у Кондура, и все, кто не решился напроситься в гости. А вот показались и герои дня — Ионикэ Штефырц, Кондур, бабка Ольгуца с огромным букетом. Кондур держит в свободной руке полегчавший саквояж Ионикэ, но, завидев председателя, торопливо отдает его хозяину. Дед не слишком хорошо помнит вчерашний вечер и боится, не наговорил ли чего лишнего. Сначала вроде все было чин чинарем, а дальше?.. Он с тревожным вопросом в глазах посматривает на гостя, на Ольгуцу.

— От души благодарю! — Ионикэ жмет руку председателю и всем стоящим рядом — бывшим своим землякам.

Председатель делает знак вожатой.

— Приезжайте к нам еще! — хором кричат пионеры и запевают дружно, но нестройно.

Что-то не то было, мучится дед Кондур. Вчера было или сегодня, сейчас?

— Спасибо, Ольгуца… — Ионикэ принимает у бабки цветы, целует ее высохшую морщинистую руку и поворачивается наконец к Кондуру: — Ну… — Он обнимает и целует друга.

Сердце Кондура готово выскочить из груди. Он тоже прижимает к себе Ионикэ, а все косится глазом на председателя. Но тот, кажется, не замечает его, склонился к шоферу и дает указания.

— Не знаю, Кондур, свидимся ли еще… — вдруг жалким голосом говорит Ионикэ и кривит губы, чтобы удержаться от слез. Резко поворачивается и идет к машине.

Только теперь Кондур может как следует разглядеть своего гостя. Постарел, сильно сдал Ионикэ, хоть и старается держаться молодцом. Постарел и… как же Кондур не заметил раньше?! Ионикэ прихрамывает, с трудом забирается в машину… Да ведь он тоже с протезом! Война и его не пощадила!

До Кондура доходит, что они и впрямь больше никогда не увидятся. Он тянется вперед, хочет крикнуть вслед гостю что-нибудь хорошее, может быть, просто позвать по имени. Но губы вдруг спеклись, в горле стоит комок…

Машина уходит, скрывается за гребнем холма. Пионеры допевают песню, а Кондур, тяжело ударяя в землю костылем, надвигается прямо на них:

— Я вам покажу утильсырье! Куда дели мою ногу, а?!

СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ

Рассказ

Тук-тук! Это он, фронтовой товарищ нашего отца. Снова, стало быть, настала суббота.

— Кто там?.. Сырги? — спрашивает отец, отпирая в потемках дверь.

— Я, Гаврил… Ты дома?

— Дома, — бурчит отец.

— Так я того… пришел.

— Раз пришел, входи.

Мама, как всегда, недовольна.

— Явился ни свет ни заря! — громко говорит она в пространство. — Еще и собаки не пробудились!

Отец словно не слышит.

Мама мгновенно переключается на нас:

— А вы, лежебоки, до каких пор спать собираетесь? Люди уж давно на ногах! Вставать, живо!

И — отцу, который все еще что-то возится в темноте:

— Свет бы, что ли, зажег…

Пока мама покрикивает на нас, а отец нашаривает на стене выключатель, Сырги, его фронтовой друг, терпеливо вытирает ноги за дверями.

— Ладно тебе, — ворчит отец, — подметки протрешь… Входи.

И Сырги входит.

Мы, дети, поднялись мигом. Когда к отцу приходит Сырги, маме нет нужды браться за хворостину, чтобы добудиться нас. Растолкали друг дружку и, разинув рты и болтая голыми ногами, уже сидим на печи.

— Ага! Пристроились воробушки! — мама с досадой хлопает в ладоши. — А дрова кто принесет? А по воду кто сбегает? Лопать небось попросите!

Мама двигается проворно, говорит быстро, и под горячую руку ей лучше не попадаться. Мы разлетаемся в разные стороны — я хватаю ведро, братишка лезет на чердак за мукой. Сырги, фронтовой товарищ отца, все это время переминается в углу у двери и стеснительно покашливает в шапку, которую по обычаю снял и держит в правой руке. Бывает, маме понадобится, например, котелок, стоящий, как на грех, в том же углу, и она идет прямо к нему с таким видом, будто никакого Сырги и нет в доме, а есть просто некое механическое препятствие, которое путается под ногами. Сырги и не думает обижаться, а только чуть подается в сторону, вправо или влево, как, по его разумению, будет лучше, и снова начинает мяться и переступать с ноги на ногу, пока маме не затребуется еще что-нибудь, хотя бы и веселка, и он сделает полшага назад, чтобы она могла без помех взять то, что ей нужно, и, таким образом, окажется в том же углу у двери. Стоит он безмолвным столбом, и только когда мама, хорошенько накричав на нас, заливает в котелок воду для мамалыги, лишь тогда он во второй раз подает голос:

— Что скажешь, Гаврил? Начнем?..

— Начнем, пожалуй, — кивает отец и достает с запечка ножницы и бритву.

— Где сядем? — спрашивает Сырги, хотя прекрасно знает, что с тех пор как он и отец завели обычай подстригать друг друга, в нашем доме всегда приспосабливается для этого дела одна и та же скамеечка в одном и том же месте — чуть левее окна.

Отец, которому, разумеется, тоже нечего особо раздумывать над этим вопросом, тем не менее всякий раз отвечает так, словно ему пришлось долго и мучительно колебаться перед сложным выбором:

— Что скажешь, Сырги, если я посажу тебя здесь, чуть левее окна? Тут посвободнее, и мы никому не будем мешать.

— Как же, как же! — по-девчоночьи частит мама. — Вы бы еще прямо над котелком стриглись!

Однако с той минуты, как у отца в руках оказываются ножницы, маму уже никто не принимает в расчет.

Сырги устанавливает в указанном месте скамеечку и усаживается прочно, надолго.

Отец накидывает ему на плечи полотенце, затыкает концы за ворот, затачивает ножницы на бруске, разминает помазок, взбивает в алюминиевой мыльнице пену… Наконец, в тот самый момент, когда мама бросает в котелок щепоть голубоватой грубой соли, раздаются ритуальные слова:

— Сырги, я думаю, можно начинать.

— Если думаешь… — после внушительной паузы произносит Сырги, — начинай.

Щелкают ножницы.

Мама так занята своими хлопотами, что едва ли замечает происходящее. Она вся — гром и молния.

— Мог бы принести и побольше муки — не надорвался бы!

Или:

— Волоки еще пару поленьев, только без меня в плиту не закладывай!

Или:

— Вот не помню, посолила я мамалыгу или нет! С вами позабудешь, на каком свете живешь!.. Дай-ка мне еще соли, а там поглядим, что получится!

Варится в котелке мамалыга, булькает в горшке вчерашний борщ. Мамалыгу мама всегда ставит на ближнюю вьюшку, а борщ — на дальнюю и нас учит делать так же: во-первых, говорит она, под дальней вьюшкой огонь сильнее и вода там закипает слишком бурно, а во-вторых, мешать мамалыгу там куда труднее, аж пот прошибает, да и локти бьются о низкий свод печи. Установленный порядок мама соблюдает неукоснительно, однако это ничуть не мешает ей каждодневно проклинать свою злосчастную долю.

— Лучше с глухими разговаривать, чем с вами! — жалуется мама всякий раз, когда берет в руки веселку. — Не просила я тебя, Гаврил, купить другой котелок, поменьше? В таком, как у нас, только грешников варить! Дров не напасешься, а толку чуть! Вот пусть меня бог покарает, если я однажды не накормлю вас сырой мамалыгой! Тогда, может, вы и вспомните мои слова, а то ведь ни ты, муж, хоть и не маленький уже, слава богу, ни эти сорванцы слушать меня не хотят!..

В конце концов, с охами и ахами, с криками и оплеухами, с жалостными возгласами и перчеными словечками мамалыга все-таки доводится до упоительной своей кондиции и вываливается, как золотое солнце, на отскобленную до желтизны деревянную доску, борщ разливается по мискам, и приходит момент, когда все, что подлежит съедению, аппетитно размещается на столе и остается только приступить к трапезе.

— Ну, чего ждете? — упавшим голосом спрашивает мама.

— Гаврил, тебе еще долго? — сдавленным голосом осведомляется Сырги, фронтовой товарищ отца.

Говорить ему трудно: отец как раз обрабатывает его затылок, и подбородок Сырги плотно прижат к груди.

— Немножко осталось, — отвечает отец.

— Ладно, — пытается кивнуть Сырги. — Так вот, Гаврил, на чем я остановился…

— Я, кажется, тогда лежал в полевом лазарете?.. — Отец говорит таким тоном, словно проверяет надежность своей памяти, хотя, конечно, он доподлинно знает, что так все и было. И он, и Сырги помнят прошлое, можно сказать, назубок.

Правда, иногда они нарочно сбиваются, чтобы потом получить удовольствие от восстановления истины.

— Да, Гаврил, ты тогда лежал в полевом лазарете. Бахтияров вытащил тебя на спине. Я бы, конечно, и сам рад был тебе помочь, но ты не сердись: ты ведь помнишь, как мы все влипли!

— Еще бы не помнить!

Оба лежали на брюхе в глубоких бомбовых воронках, только в разных!

— Так лейтенант приказал, — вспоминает отец.

— Капитан, — скромно поправляет Сырги.

— Капитан? — удивляется отец.

— Капитан. Он сказал нам: «Башку не высовывать, кому жизнь дорога!» А потом еще добавил: «Действовать только по моему приказу!»

— Ты даже слова помнишь! — поражается отец.

— А как же! Залегли мы в этих воронках — ни взад, ни вперед: зажал проклятый немец. Надо было ждать темноты…

— Верно, — уточняет отец. — Так и было приказано: ждать темноты.

— «Ночью прорвемся, ребята!»

— Вы есть собираетесь?! — кричит на нас мама, видя, как мы застыли с разинутыми ртами, но не оттого, что собираемся набить их мамалыгой, а оттого, верно, что нам кажется, будто мы лучше услышим то, что рассказывает Сырги, хотя, если честно признаться, мы давно знаем все наизусть. — Или вы садитесь кушать, или я сейчас же все соберу со стола и выброшу собакам!

Эта перспектива всерьез пугает нас: с мамой шутки плохи.

Мы набрасываемся на борщ, обжигаемся горячими ломтями мамалыги. А что касается отца и его фронтового друга…

Сырги:

— …Получилось так, что нас было пятеро в яме, а вас, Гаврил, трое. Так ты мне потом сам рассказывал. У немцев все поле пристреляно, снайперы только и поджидают, чтобы кто-нибудь высунулся. Что оставалось делать? Перекрикиваться.

— Точно! — кивает отец. — Я сначала думал, что капут мне пришел. Ты только представь: один в этой воронке…

— Один? А ты же говорил…

— Правильно говорил. Сначала я был один, а потом еще двое приползли: Бахтияров и этот… как его. Двое.

— Да, ты мне так и объяснял потом. Еще бы не испугаться: кругом немцы, и вдруг кто-то ползет! Но, слава господу, это были наши. Они бы тоже пропали, если бы не воронка. А скажи, пожалуйста…

— Как ты себя чувствуешь? — неожиданно интересуется отец, отстраняясь от Сырги.

— В каком смысле? — удивляется тот. — Ты о чем, собственно, спрашиваешь?

— Ножницы не беспокоят?

— Да вроде бы нет… — Сырги с опаской косится на ножницы и тут же возвращается к своей ежесубботней повести: — А нас сразу было пятеро! Потом даже удивлялись, как это получилось. Вроде бы культурненько шли в атаку — и вот на́ тебе: лежим в воронке и ждем конца!

— Кто ж его знал, — оправдывает друга отец, — что они там сорокапятки подвезли? А когда еще минометы начали шпарить — либо живой ложись, либо мертвый падай. Но ты, Сырги, не терзайся — все равно мы их в конце концов доконали!

— Упорные, гады!

— Это точно, твердые орешки. А только и нам стыдиться нечего… Ну, дальше! Что было дальше?

— Да что ж дальше? — Сырги делает вид, будто вся история уже кончилась и говорить больше не о чем. Возникает пауза. Но он же первым прерывает ее: — Ну вот, лежим и молим бога, чтобы ночь скорее пришла. Радуемся, конечно, что живы, а печалимся…

— Печалимся оттого, что не ведаем: одни ли мы на свете или есть еще наши поблизости… И вдруг, — отец поднимает голос, охваченный неожиданным восторгом, от которого у нас с братишкой волосы встают дыбом, — вдруг я слышу тебя!

— «Гаврил! — кричу я. — Гаврил, отзовись!» — и прямо чуть не выскакиваю из воронки. Хорошо еще, что один из наших успел схватить меня за штаны, а то б некого тебе было стричь сегодня! «Что, говорит, молдаван, жить надоело?» — «Да нет!» — говорю я, а сам смеюсь от радости. Какое счастье, думаю, что Гаврил цел, что он здесь, хоть и не в той же воронке, а все же рядом! «Гаврил! — кричу. — Я тута!»

— «А я тута, Сырги!» — отзывается отец, заново переживая давно минувший день.

— Силы небесные! — крестится мама.

Но они не обращают на нее внимания.

— Правильно! Именно так ты и закричал! — подтверждает увлекшийся Сырги.

Между тем мы с братишкой наелись, как говорится, от пуза и потихоньку отваливаем в сторонку. Мама собирает тарелки, стряхивает в ладонь крошки со стола и отправляет их в рот. Отец и Сырги ничего этого не замечают.

— Я думаю, надо ножницы еще поточить, — задумчиво говорит отец.

— Твоя воля, Гаврил, — соглашается Сырги, — а только скажу откровенно: тебе тогда здорово повезло!

— Как посмотреть…

— Уж как ни смотри, а повезло.

— Ты, наверно, про мое ранение говоришь?

— Само собой. Ведь тебя тогда ранили?

— Ранили…

— Только вот какая закавыка, Гаврил: я что-то не припомню, как это было…

— Что — это?

— Ну вот, нашли мы один другого, а дальше? Ты услышал мой голос, я услышал твой голос и…

— Наоборот! Сначала я тебя позвал, а уж потом ты меня.

— Да?

— Ты снова путаешь! Я ведь в прошлый раз все тебе объяснял!

— Ладно-ладно, — говорит Сырги примирительным тоном, — в конце концов это сейчас не так уж важно… А вот что мы делали дальше?

— Ты закричал, чтобы я перебирался к тебе. То есть ползком — из моей ямы в твою.

— Да? И тут все на меня накинулись: «Ты что, хочешь нас обнаружить? Миной накроют — и конец!» Прижали меня к стенке, и тогда я закричал тебе, что не сто́ит.

— Нет, это были мои слова: «Не сто́ит, Сырги!»

— Вот уж извини! Ошибаешься! Я как сейчас помню! Я еще закричал, что, к сожалению, не могу перебраться к тебе.

— «И я не могу!» — кричит отец тем же голосом, каким, наверно, кричал тогда, из воронки, в пустынном, голом, насквозь простреливаемом поле.

Мне почему-то кажется, что где-нибудь на краю этого поля осыпала иглы от взрывных волн какая-нибудь одинокая искалеченная сосна.

— Да, это ты кричал! И тогда я окончательно понял, что у нас не остается другого выхода, кроме как ждать сумерек. Только ночь могла нас спасти!..

Как я уже сказал, мы знаем всю эту историю наизусть, но всякую субботу, к собственному нашему удивлению, ничем другим не занимаемся, как только слушаем затаив дыхание перебивающие друг друга слова и фразы отца и его фронтового товарища, неслышно повторяя их одними губами порой задолго до того, как они будут произнесены. Мы скользим по нити событий и нередко опережаем их, переживаем их раньше, чем они совершаются, и с досадой топчемся на месте, ожидая, пока отец и Сырги догонят нас. Но мама, как всегда, пробуждает нас от очарования.

— Я обед готовлю, а они!.. Вот я вам задам!.. Кто мне поможет?!

И снова начинается беготня.

Опять вода, опять мука и дрова!

— А котелок? — кричит мама. — Или вы думаете, что его можно не мыть? Увильнуть хотите?!

— Нечем! — это уже кто-то из нас, я или братишка.

— Кочерыжку возьмите кукурузную!

— А где она?

Черт ее знает, где она, и до чего же не хочется искать!

— Глазами смотреть надо! — мама сует кочерыжку нам под нос — Чтобы как луна все блестело!

Как луна — это у нас не получится, хоть старайся, хоть не старайся. Но оттереть котелок до такой степени, чтобы в нем можно было снова замешивать и варить мамалыгу, не так уж, в конце концов, трудно.

— Ну что, мужики, не наговорились? — устало спрашивает мама, накрыв, с охами и вздохами, с кнутом и пряником, не мытьем, так катаньем, стол к обеду, когда остается только сесть и взять в руки ложки.

— Есть еще, Гаврил? — вежливо спрашивает Сырги, но я думаю, что его не слишком интересует, скоро ли завершится стрижка. Нет, просто, услышав мамин голос, он задает свой вопрос для приличия, в знак того, что, в общем и целом, осознает ситуацию, в которую ставит всю нашу семью.

— Как будто есть, Сырги… А что, ножницы беспокоят? — удивляется отец.

— Нет, я так… — говорит Сырги, красноречиво взглянув на маму.

— Ты бы, Сырги, не такал, — советует отец, — а вспомнил бы, как я был ранен.

— Как же, помню! — восклицает Сырги. — Это очень просто! Вы решили все-таки отступить при свете и…

— Это я знаю… — отец досадливо машет рукой. — Я другое не могу вспомнить: почему мы решили отходить, а не стали дожидаться темноты! Дело ведь уже шло к вечеру, а там…

— Ха, в том-то вся и штука! Если бы вы так и сидели в воронке, теперь, Гаврил, некому было б меня стричь!.. Но раз ты забыл, я напомню!

Разумеется, мы с братишкой без всяких напоминаний знаем, по какой причине отец и два его товарища приняли в тот день решение отходить к своей передовой… Мы безусловно можем в любую минуту выпалить ту короткую фразу, даже слово, которое целиком объемлет тогдашнюю боевую обстановку, но… мы не смеем, потому что мама рядом, а она терпеть не может, когда дети болтают за столом! Зато думать и даже, в определенном смысле, вспоминать она нам, конечно, запретить не может… Так вот, мы лежали в воронке, ожидая сумерек, лежали несколько бесконечно долгих часов, когда услышали впереди, то слева, то справа, одиночные выстрелы и короткие автоматные очереди, и кто-то вдалеке прорыдал истошным голосом: «Убивают!»

— «Убивают!»

— И тогда, Гаврил, я снова услышал тебя! Ты кричал: «Беги, Сырги, беги, а то пропадешь!» — Сырги кричит эти слова и испуганно смотрит на отца.

Но в чем, собственно, было дело?

— А дело было в том, — объясняет Сырги, — что фрицы, увидев, что мы не высовываемся из воронок и ждем только темноты, решили нас все же выковырять и прикончить. Солнце спускалось и било в лицо нашим. Немцы, пользуясь этим, обнаглели, стали окружать воронки одну за другой и выколупывать наших оттуда, можно сказать, голыми руками. Кто не хотел сдаваться, тех расстреливали в упор или закалывали штыком! Одну из воронок они закидали гранатами. Теперь никто никогда не узнает, прятался ли в ней кто-нибудь или она была пуста. Эх, сорок первый!..

— И вот я закричал, Сырги, потому что понял, что беда! Надо было или бежать в слепой надежде, что пуля сжалится, или ждать дальше. Но ждать было нечего — фрицы совсем остервенели… Словом, я хотел тебя предупредить!

— Да, все так… я понимаю, Гаврил, ты хотел мне добра, и я этого по гроб жизни не забуду. Но, честно говоря, еще больше я благодарен судьбе за то, что тебя не послушался. Если б и я побежал в те минуты, наверняка остался бы в поле!

Мама поднимает голову и сочувственно глядит на Сырги, но это длится только одно мгновение.

А отец подхватывает:

— Пожалуй, ты и прав, Сырги… Ваша воронка была далеко в стороне… еще какие-то кусты вокруг, ты сам рассказывал… а наша — на открытом месте, и что ж нам было ждать неминуемой смерти? Немцы приближались… ветер уже доносил их разговоры. Рано или поздно, а скорее рано, хотя поле и было большое, они бы добрались и до нас! И вот мы решили: семи смертям не бывать. Бежим! Я даже перекрестился перед этим, но все равно уже на самой опушке сосняка вдруг почувствовал…

Теперь мама с невыразимой нежностью смотрит на отца.

— Дальше можешь не рассказывать, — говорит Сырги. — Дальше я знаю: Бахтияров на спине притащил тебя к нашим… А вот с нами вышло хуже. То есть не с нами, а со мной, потому что я до сих пор не знаю, остались ли в живых те четверо. Знаю одно…

Итак, трое — отец, Бахтияров и еще один боец — бросились бежать. Отца ранило, и Бахтияров вынес его в тыл. Третий был убит на месте и свалился обратно в воронку. Долго еще слышались позади одиночные выстрелы и короткие автоматные очереди. Кое-где немцы брали ваших в плен. В других местах наши отчаянно отбивались. Как страшно кричали раненые и стонали умирающие! Как стлался над полем вонючий пороховой дым!.. А с фронтовым товарищем отца, Сырги, приключилась совсем особая история…

— Мы, Гаврил, решили так: умрем, а из воронки не выйдем! Заняли круговую оборону… «Провокация», — так объяснил нам сержант. Я забыл сказать тебе, что с нами был и сержант. «Ребята, говорит, не поддавайтесь на провокацию! Ведь немец не знает, в которых воронках есть наши, а которые пусты. Надо сидеть тихо, авось и обойдется! Немцы хитрые, они, может, нарочно стреляют и кричат: хотят нас выманить. Но мы их перехитрим!» Этот мальчик, то есть сержант, он был совсем молоденький, но очень толковый. Он сказал так: «Поле большое, а вечер близко. Фрицы просто не успеют до темноты прочесать все воронки, вот они нарочно и сеют панику, надеются, что мы себя обнаружим…»

— И вы решили остаться? — удивляется отец.

— Да, решили. Что бы там ни было, думаем, а до вечера продержимся… — Здесь Сырги снова закатывает долгую-долгую паузу, вздыхает, утирает слезу, потом возобновляет рассказ: — Тут-то и случился со мной этот грех, из-за которого я до зимы сорок пятого погибал в плену… Да ты ведь все знаешь, Гаврил!

Отец знает, мы знаем, мама знает, и все село знает.

— Знаю, но ты рассказывай, — просит отец.

— Ну вот… решили мы, значит, остаться… убедил нас сержант.

Мы знаем, что сержант их убедил, мы не раз уже слышали всю историю от начала до конца и легко могли бы сейчас продолжить ее без участия несчастного Сырги, но вот незадача: именно в этом месте ни я, ни братишка никогда не смеем забегать мыслью вперед, а, напротив, совсем перестаем дышать и только слушаем, слушаем, боясь упустить малейшую подробность, и наконец наступает момент, который, по словам Сырги, сыграл в его жизни роковую и, как бы я теперь выразился, трагикомическую роль!

— …В общем, Гаврил, потянуло меня по этой самой нужде… ну, ты понимаешь!

По какой такой нужде? Мы с братишкой переглядываемся: что за нужда?

— …Верчусь я, верчусь, а один из наших смеется и говорит: «Ладно, ты тут делай!» Ну, слыхал ты, Гаврил, такое?! Бог свидетель, разве мог я, крещеный человек, усаживаться там, в этой гнусной яме, прямо перед своими товарищами?! Нет, говорю, не могу. И так не могу, и так не могу! Нет моей силушки! Я ведь понимал, что, если вылезу из воронки, меня снайпер накроет и немцы тут же засекут. А если останусь…

— Совестно же!

— Понятное дело: я же человек, а не скотина! Жмусь я, жмусь и чувствую, что все, не вытерплю… Как рванул наверх! Да еще хватило ума схитрить, сделать вид, что перехотелось, потому что наши бы точно меня связали, а то и пристрелили бы запросто. И были бы правы: раз уж оставаться, так оставаться всем, а я своим бегством выдавал их с головой… Беда! Словом, отбежал я от воронки метров на двадцать и залег. Вроде ничего, не стреляют. Тут я, как заяц, подпрыгнул и…

— Сейчас-то не прыгай, — говорит с хмурой усмешкой отец, — у меня ведь ножницы в руках…

— Люди добрые, — говорит мама, — вы хоть друг друга не зарежьте!

Но они ее не видят и не слышат.

— А дальше? — спрашивает отец.

— Да что ж… ты ведь знаешь… — Сырги надолго замолкает. — Совестно мне стало, даже охота прошла. Дай, думаю, я хоть фрицев от нашей воронки отвлеку… И будь что будет! И пустился вскачь по полю — ты же помнишь, как я быстро бегал! Бегу и еще руками размахиваю, чтобы немец меня лучше видел. И представляешь: хоть бы один выстрел! Тишина мертвая! Что ж попусту бегать? Повернул я к лесу, отдышался… Ну, думаю, теперь можно… и того… присел под сосенкой. Только, значит, присел, вдруг слышу: «Хенде хох!» Руки вверх!

Долго мы с братишкой ждали этой минуты!

— Хенде хох! — кричим мы в один голос — Сырги, подними штаны!

— Силы небесные! — мама хватается за голову. — Детей бы постыдился, Сырги, не говоря уж о святом хлебе! — И продолжает: — Все воевали, не вы одни, но люди уж и забыли, а у вас, видать, нет других забот!.. — И заканчивает: — Дострижетесь вы или нет? А то вон и ужин уже совсем остывает!

— Что скажешь, Гаврил? — с невозмутимым хладнокровием спрашивает Сырги, как клиент, не желающий неуместной спешкой обидеть мастера, то есть отца.

— Я скажу… — Отец осматривает его голову со всех сторон. — Я скажу, что… готово!

— Готово? — Сырги как будто даже не верится. — Ну, раз ты считаешь, что готово… Да и поздно уже, пора и честь знать.

— Да, пролетело времечко. Смотри, на дворе стемнело. Начали утром, а теперь уж ночь… Пора!

Сырги встает со скамеечки.

Сегодня суббота, а завтра воскресенье, и фронтовой товарищ отца снова придет к нам на рассвете, только теперь не отец будет стричь его, а он отца. Но мы ни о чем таком не думаем, мы сели ужинать, а вспомним все заново только утром, когда сквозь сон услышим: тук-тук!

И отец, отпирая спросонья дверь, спросит:

— Это ты, Сырги?

А тот ответит:

— Я, Гаврил… Ты дома?

— Дома, — скажет отец. — Входи, раз пришел…

ДЕРЕВЯННАЯ ПУШКА

Повесть

Внизу, в долине, почти касаясь брюхом воды, летит над речкой аэроплан. Будто огромное чудище, извиваясь, ползет к своей жертве. На крыльях и хвосте ясно видны фашистские опознавательные знаки.

Самолет повторяет все извивы реки. Поворот. Еще поворот. Вперед, вперед… и вдруг он с воем взмывает ввысь.

Теперь под ним долина как на ладони.

Самолет описывает круги над долиной, над речкой. Клонится то на одно крыло, то на другое.

Там, внизу, в самой глубине долины, среди каменистого поля, поблизости от речки, виден домик; вокруг домика — плетень, во дворе — несколько стогов, сарай, деревья.

По двору растерянно снуют старик с молодухой… И все смотрят в небо.

Старик нахлестывает корову, работая кулаками и коленями, пытается втолкнуть ее в сарай. Корова упирается. Старик бранится.

Молодуха тоже в отчаянии, почти плачет. Она пытается собрать овец в загоне, но они разбегаются во все стороны.

Самолет исчезает.

Нет, он снова ползет по дну долины и снова, почти касаясь воды, делает круг, но заходит уже с другой стороны — с верховьев речки.

Вперед, вперед, вперед… Самолет повторяет извивы реки, почти сливается с водой и опять взмывает в небо.

Он описывает большой круг, покачивает крыльями, поднимается еще выше и тут же с ревом падает в пике, устремляясь прямо к домику.

Во дворе старик что-то кричит женщине, та отвечает ему… Но поздно — они не слышат друг друга.

Грохот прижал их к земле.

Волна горячего воздуха… Короткий треск плетня, задетого крылом самолета. Блеяние овец, мычанье коровы. Лай собаки. Кудахтанье кур. Переполох!

Одна из кур с испугу взлетает на хвост аэроплана. Полная ужаса, кудахчет, широко расставив крылья, и срывается вниз…

Аэроплан исчезает в небе, описывает круг и опять пикирует на дом, только на сей раз из-под его крыльев неожиданно выступают какие-то крюки, будто когти, черные, страшные, наводящие ужас на все живое.

Собака сорвалась с цепи и убегает.

Старик бежит, бежит, бежит за самолетом, ударяет по нему палкой, спотыкается, падает, а самолет взмывает ввысь и с рокотом удаляется, унося на болтающихся крыльях последнего петуха, еще оставшегося в хозяйстве.

От души хохочут фашистские пилоты. И правда, ловко они все это проделали.

— Подожди, я тебя еще достану! — старик с трудом встает, отряхивает одежду, сплевывает грязь и кровь. — Что, Мария, только петухом обошлось?

Мария, сноха, встречает его у ворот.

— Забор, скирды, чугунок на плите опрокинули, — докладывает она.

— Мать их… — старик пытается поднять плетень.

— Смотрите, смотрите! — невестка вдруг показывает в небо. — Сбросили что-то…

— Докажи! — недоверчиво щурится старик.

— А что доказывать… падает, сами гляньте.

— Ложись! — командует старик и ничком валится на землю.

Лежат. Ждут смерти. А чего еще ждать от фрицев?

Лежат.

— Почему тихо? — шепчет старик, не поднимая головы.

Мария боязливо озирается.

— Это не бомба, — говорит она, вставая. — Это что-то легкое. Вон куда летит!..

Старик становится на четвереньки, осторожно распрямляет спину.

— Легкое?

С безоблачного неба падает кувыркаясь блестящий пакет.

— Увидишь, в один прекрасный день и впрямь бомбу кинут…

Пакет беззвучно падает, ударясь оземь у речки. Только качнулась и задрожала трава.

— Назад! — останавливает старик невестку. — Сам схожу.

Он идет со двора, спускается по каменистому полю к речке, к пакету. Приближается, трогает его концом палки, переворачивает, поднимает.

Кулек с карамельками… пара шелковых женских чулок… черный кружевной бюстгальтер.

Назначение последнего предмета не вполне понятно старику. Он вертит его так и этак, разглядывает на просвет, наконец прикладывает к груди и только тогда соображает. Брезгливо отбрасывает лифчик в сторону, потом, передумав, поднимает и торопливо запихивает в карман.

— Что там? — издали спрашивает Мария. Она снова ставит чугунок на плиту, наливает воды из ведра.

— Не твое дело, — ворчит себе под нос старик.

К «посылке» приложена фотография.

На ней — два пилота. Это долговязые симпатичные парни в авиашлемах, но без штанов. На обоих — одинаковые купальные трусы, оба жизнерадостно хохочут, стоя в обнимку на морском пляже.

Старик переворачивает снимок и читает надпись, выполненную аккуратными латинскими буквами, стоящими отдельно друг от дружки. Старик не шибко грамотен, но, если его не, торопить, помаленьку маракует.

«На вечный памят мужик от Макс и Мориц. Макс и Мориц хотеть любить твой жена. Мы хотеть видеть твой жена голый. Покажи!»

— Тьфу, поганцы! — старик грозит кулаком вслед давно улетевшему самолету и злобно орет на невестку: — Чего раззявилась? Делать нечего? Садись дописывать письмо!

Мария пишет, сидя за сколоченным из досок столом посреди двора, а старик стаскивает в скирды разбросанное сено и диктует:

— «Живем мы, сынок, хорошо…» Пиши!

— Что живем хорошо, я уже написала.

— Напиши еще раз! «Живем мы, сынок, хорошо, все у нас есть. Одна беда: повадился летать германский аэроплан и не дает покоя…» Что ты пишешь?! — старик хватает листок и недоверчиво вглядывается. — «Муже-не-чек…» — читает он по слогам. — Что за муженечек?

— Это мой муж, Андрей.

— А я что сказал писать?

— Не помню!

— Я сказал: сынок!

— Вам — сынок, а мне — муженек! Я тоже имею право!

— Да? — старик в упор смотрит на сноху, вытаскивает из кармана чулки и бросает их ей в лицо. Вдогонку, после мгновенного колебания, летит лифчик. — На! Можешь и об этом ему написать.

Мария растерянно смотрит на чулки и лифчик и вдруг заливается смехом. Видно, однако, что вещи ей очень нравятся, тем не менее она презрительно сметает их со стола:

— Очень нужно!

— Не нужно, так прибери, — успокаивается старик. — Тоже барыня… расшвырялась! Пиши дальше: «Живем мы, сынок, хорошо, все у нас есть, только аэроплан донимает. Летает не часто, два-три раза в неделю, но в какой день заявится, не угадаешь. Это такая крылатая гадина, фанерная, старая и ржавая, ходит низко, по-над рекой, а в руки не дается. Сперва летит в сторону фронта, потом обратно. Мы с Марией думаем, что это курьер-фельдъегерь, возит почту на передовую. И думаем еще, что плохи дела у фрица на фронте, раз он дошел до такого барахла! Я такие аэропланы только в первую мировую видел… Как появился он однажды утром, так не стало нам житья. Приземлиться, слава богу, не может, у нас, ты и сам знаешь, одни камни вокруг. Зато требуют фрицы, чтобы мы выставляли им на крышу жратву, а если не выставляем, берут сами. Сегодня по дороге на фронт они украли нашего белого петуха, и курочек теперь топтать некому…» Молчи! — внезапно вскрикивает старик, хотя Мария не произнесла ни слова. Он вскакивает и настороженно прислушивается.

— Почудилось, — машет рукой сноха.

— Докажи!

— Что тут доказывать… Ну, будем дальше писать или как?

— Я тебе дам «или как»! Пиши! «Мы думаем, он летает низко потому, что боится русских самолетов. Но, сказать по правде, мы их давно уже не видели, так что этот гад кувыркается как хочет. Сначала слышен только мотор, как вроде оса из дупла вылетает. Потом показывается и сам. Качается с крыла на крыло и стучит, словно телега с горы катится: так-так-так…» Ну, где же он, проклятый? — старик волнуется, смотрит в небо, приставив ладонь козырьком ко лбу.

— Откуда мне знать… — Мария бросает карандаш и бежит к плите: вода в котелке закипела. — Может, поедим, а потом допишем?

— Тебе бы только есть!

— Ох, папа, с вами в последнее время невозможно разговаривать! Прямо дикобраз какой-то…

— Ты хоть видела дикобраза? Докажи!

— Что тут доказывать… И собака со двора сбежала!

— Правда, — вспоминает старик и безнадежно зовет: — Шарик! Иси!

Не видать собаки. Старик хмурится.

— Так вот, слушай, — говорит он снохе, — выбрось свои бабьи задумки из головы. Мы отсюда не уйдем. Здесь нас Андрей оставил, здесь мы его и встретим. А потом, не забудь: я — лодочник! Кто будет перевозить людей через речку?

— Каких людей?! Здесь ни души с самого начала войны. Мы в тылу, понимаете? В тылу врага!

— А когда наши вернутся? Кто их перевезет?

— Все равно лодку самолет разбил.

— Ничего, я скоро новую доделаю, — обещает старик и тут же охает: — Ох, корову бы уберечь!

— Если бы мы ушли, — вздыхает Мария, — теперь были бы далеко.

— Куда? Я всю жизнь тут прожил. И дед, и прадед были лодочниками. Жену тут схоронил, понимаешь? Вот она — смотрит на меня из-под того дерева.

Мария невольно глядит в сторону небольшого деревца, что виднеется на бугорке.

Под деревом белеет маленький крест. Марии так и не довелось узнать свекровь, но сколько раз она видит крест, столько раз ее сердце сжимается. Мария чувствует, что была она хорошей женщиной, хорошей, но несчастной…

— Я понимаю вас, папа, но поймите и вы: нельзя все время жить в страхе — вот прилетит, вот нагрянет! Мы уже и спать перестали!

— Не знаю, кто тебе мешает спать. Ночью беспокоиться не о чем. Хоть бы пролетел уже назад!

— А вдруг сегодня не пролетит?

— Докажи!

— Может, его советские сбили?

— Услышал бы тебя господь! Только что-то не верится: чует сердце, что опять он задаст нам… Чего лыбишься?

— Ничего… вспомнила, как вы позавчера удирали от него по лощине. Смешно!

— Цыц! — старику такие воспоминания неприятны.

— Вы не цыкайте, я правду говорю. Просила же не выходить со двора…

— Заткнись, тресну! Не посмотрю, что невестка… Докажи!

— Что вам доказывать?

— Что нельзя было выходить.

— И доказывать нечего. Сидели бы дома — обошлось бы.

— Ну и дуреха! — старик разводит руками, как бы призывая в свидетели окрестность. — Как же я мог сидеть дома, если этот чертов аэроплан гнался за поросенком?!

— Подумаешь, поросенок…

— Что ты сказала? А ну повтори… — И вдруг: — Тихо! Бежим!

Старик петушком семенит по двору и, похоже, рад бы зарыть голову в песок. Зато невестка на диво спокойна и только прыскает в кулак, наблюдая за его прыжками.

Совсем он, бедный, растерялся.

— Что, не летит?

— Это пчела гудит: под письмо забилась, а выбраться не может…

Плечи старика поникают.

— Кто его знает, — бормочет он, — авось и правда русские собьют…

— Нет, папа, — серьезно говорит невестка, — я тоже чувствую, что вернется. Давайте хоть поедим… еда стынет.

— Да не лезет мне кусок в горло, как ты не понимаешь! Пойду лучше с лодкой повожусь…

Он спускается в долину, к речке, где стоит начатая лодка. Рубит, тешет, а сам все поглядывает на небо. Бросает работу, возвращается во двор.

— Мда… — ему неловко. Он опускает голову и садится за стол.

Мария ставит миски, кладет ложки, опрокидывает из чугунка мамалыгу.

— Соль есть?

— Вот… — Мария подвигает к нему солонку. — Последняя.

— У меня от этого аэроплана вкус к еде пропал, — жалуется старик и, обжигаясь, отламывает кусок мамалыги.

— Давайте порежу, — предлагает сноха. — Завтра-послезавтра и перец кончится. А главное — мука…

— Видишь, никак не могу выбраться на станцию. Послушай, как ты полагаешь, что они собираются сделать с нами?

— Кто?

— Да летуны эти!

— Ничего… Дурят, дурью маются.

— Не скажи! Гусей отняли, поросенка сетью изловили, петуха на крюк надели!

— Бог с ним, с петухом! Нас бы не тронули…

— Дурочка, они скоро на корову нацелятся! А когда нечего будет взять, швырнут бомбу — и капут!.. Ох, не идет мне кусок в горло! Все из рук валится. Смотри, что сделали с забором… Овец закрыла?

— Вы же видели.

— А кур? Почему куры гуляют?

— Ей-богу, папа, вас не поймешь: то велите разогнать их, то… Вчера заперла курятник, так вы битый час толковали, что если бомба — ни одного перышка не останется.

— А то нет? На воле хоть две-три уцелеют.

— Если бомба, все это уже не важно.

— Докажи!

— Сами говорили — бомба не выбирает. Рванет разок, а на том свете мы и без коровы обойдемся.

— Что ж ты тогда сидишь? — вскакивает старик. — Гони их со двора! И овец выпусти!.. Стой! Овец я сам, а ты погляди, как там Флорика.

Мария недовольно поднимается:

— Даже поесть нельзя по-человечески…

Она разгоняет кур и, пока свекор выталкивает из ворот упрямых овец, выводит корову.

— Вниз их, к речке, в кукурузу! — командует старик, возвращаясь во двор. — А Флорику привяжи!

Сноха загоняет овец и корову в кукурузу. Флорика негромко мычит и лижет молодую женщину в щеку.

— Пить хочешь? — догадывается Мария и ведет корову к речке.

— Я что велел! — раздается сверху, но Мария делает вид, что не слышит.

Она ведет корову к речке, а сама ворчит:

— Неугомонный какой… Хоть беги от него!

— Я кому сказал!

— Корова пить хочет!

— Ну не дура? А если сейчас аэроплан? Куда бежать будешь? Принеси ей воды в кукурузу!

Сноха делает еще несколько шагов, колеблется… поворачивает обратно.

Когда она входит во двор за ведром, старик уже занят новым делом: забор чинит. Немец свалил, теперь придется поправить. Где топором стучит старик, где клещами старается. Жарко.

Мария берет ведро, спускается к речке, ступает, поддернув подол, в серебрящуюся воду. Ах, искупаться бы!..

Макс и Мориц глядят из самолета на землю. Видят дом… двор… старика, который возится у ограды. А женщина где? Мориц берет бинокль и замечает на берегу платье Марии, ее рубаху… Да вот и она сама в воде плещется!

— Беги! Беги-и! — истошно кричит старик, не зная, за что прежде схватиться. Вцепляется в первую попавшуюся жердь, но самолет уже тут как тут, и старик каменеет с жердью в руках. — Беги, Мария!

Так-так-так! Фриц летит прямо на него.

Не чая спасения, старик бросает жердь и вонзается головой в плетень.

Жаркое брюхо чудовища проносится над ним, почти касаясь крыши дома. Старика обжигает волна горячей бензиновой вони. Нестерпимый грохот мечется по двору, как волны потопа.

Самолет удаляется.

Старик от ужаса пробил плетень насквозь: верхняя половина тела снаружи, другая — во дворе.

— Что стала?! — хрипло кричит он Марии, подбежавшей с речки.

— А что делать? — она оглушена грохотом самолета, ослеплена взметенной им пылью. — Вы где?

Старик ожесточенно выдирается из плетня.

— Зде… здесь! — сердито отвечает он.

Невестка наконец обнаруживает его:

— Ой, как вы туда залезли?

— Убью!

— А что я такого сказала?

— Посмотри-ка, я цел?

— А что вам сделается?

— Нечего в глаза мне заглядывать, дура! Туда посмотри… — старик показывает назад, на ту часть своего тела, которая осталась во дворе. — Не горю я?

Она перегибается через плетень:

— Вроде нет…

Невестка и рада бы сохранить почтительный тон, да невозможно. Она прыскает, заливается смехом, но вернувшийся пират снова набрасывается на них, и его гул повергает Марию на землю. Поток воздуха от винта переворачивает стол, клочья сена срываются со скирды.

Макс и Мориц уходят на новый разворот.

Старик вырвался наконец из плетня.

— Взяли что-нибудь? — спрашивает он, утираясь подолом рубахи.

— Как будто ничего… только рукой так сделали.

— Как?

— Ну как-то так… — она пытается показать. — Да вон они!

Самолет, как челнок, ходит метрах в сорока над домом. Немцы машут руками.

— Зовут, что ли? — не понимает старик.

— Выйдите на середину двора, — переводит сноха. — Выйдите, а то хуже будет… Папа, давайте отдадим им одну овечку! Пускайте! Пусть они ловят ее!

— А не жирно?

— Я к тому, чтобы они не разозлились…

— Чего тебе, проклятый?! — изо всех сил кричит старик фрицам, но с места не сдвигается.

Из кабины самолета, развивая змеиные кольца, вылетает длинная веревка с лукошком на конце.

— Яиц опять требуют! — Мария хочет бежать в курятник.

— Назад!

— Дадим гадам яйца, и пусть улетают к лешему!

— А белены не хотят! Ничего не дам!

С независимым видом он начинает наводить порядок во дворе: волочит стол на место, берется за вилы и собирает сено. Болтающаяся под самолетом веревка едва не сшибает старика с ног. Он не выдерживает:

— Нет у меня! Никс!

— Яйки, яйки! — кричат сверху немцы.

— Нет яиц… Мои берите!

Макс и Мориц хохочут, а он, улучив момент, когда веревка с лукошком опять проносится рядом, тигриным прыжком бросается вперед и в одно мгновение обкручивает конец веревки вокруг дерева. Видать, он хотел остановить самолет на лету.

Но немцы тут же отпускают веревку.

Она падает к ногам старика.

Немцы хохочут, улетают и тут же возвращаются. Старик держится за глаза — его хлестнуло концом веревки.

— Опять они вас зовут, — сообщает Мария.

— Докажи!

— Сами посмотрите…

— Чего надо? — разводит руками старик.

— Вперед! — орут немцы. — Форвертс!

— Ну, вперед… — он делает шаг.

— Нох айн шритт! Еще!

— Вот еще…

— Нох айн шритт! Еще! Еще!

— На, что ты хочешь! — старик сердито останавливается прямо посреди двора.

А из самолета струится на него желтая, блещущая на солнце жидкость.

Пилоты от смеха чуть не вываливаются из кабины.

Так-так-так!.. Самолет удаляется.

Старик ошарашен. Он недоуменно ощупывает себя: одежда мокрая, на лбу и щеках брызги…

— Что это? Бензином, что ли, облили? — старик вытирает щеку и принюхивается. Только теперь весь позор случившегося доходит до него. — В христа-богу душу!.. Обписали! Убью, Гитлер!

Потеряв рассудок от бешенства, он бросается за самолетом, который, ко всему прочему, уже успел утащить и новую лодку. Старик бежит по косогору, спотыкается, падает.

— Ха-ха-ха! — сноха и смеется и плачет. — Господи, как же можно так над стариком издеваться!..

Вздохнув, она идет к свекру, который сидит там, где упал, и хмуро курит.

— Вы, папа, как ребенок, — ласково говорит она, гладя его по плечу. — Надо было отдать им яйца. Что мы можем?

Старик качает головой:

— Гитлеру — не дам.

— Пойдемте домой, папа.

— Иди, я тут побуду…

Мария возвращается одна.

Бесцельно бродит по двору, берется подметать, и тут ее взгляд падает на письмо к мужу, которое они со свекром так и не дописали. Она поднимает листок, перечитывает, хочет окликнуть старика, но раздумывает. Идет в дом.

В каса маре, сложив листок, закладывает его за образа.

Там уже много писем.

С тех пор как наши с боями ушли на восток, от Андрея не было ни одной весточки. Жив ли он? Должен быть жив… не мертвому же они пишут каждую неделю. Вот придет с войны, Мария вынесет из-за киота всю эту пачку… и пусть он узнает, как ей жилось без него.

Старик на косогоре в последний раз затягивается, отбрасывает окурок; решительно встает и большими шагами направляется к дому. Исчезает в сарае, выходит оттуда с хомутом и веревками, спускается к речке: туда, где прячет корову. Появляется вместе с ней из кукурузы, ведет вверх по берегу реки.

— Опять за свое взялся… Смотрите, угробите скотину! — доносится до него голос невестки.

Свекор словно не слышит, продирается с Флорикой через кустарники, огибает могучие валуны, попадает в камыши, выходит на чистую воду и останавливается как раз там, где неподалеку от берега виден ствол затонувшего еще в начале войны танка.

Все, что делает старик дальше, он делает основательно, по-хозяйски. Кладет хомут и веревки на землю, привязывает корову к ветле, возвращается к сбруе и долго возится с ней.

Когда все готово, начинает раздеваться. Снимает одно, другое, остается голым. Берет концы веревок и тихонько входит в воду. Плывет к затопленному танку, вешает хомут на ствол орудия и ныряет. Через некоторое время выглядывает на поверхность и опять ныряет…

Корова с хомутом на шее и — рядом с ней — старик изо всех сил пытаются вытащить танк на берег.

— Ну, родная, давай… давай, тяни…

Танк не сдвинуть. Это старику почти ясно, но что-то заставляет его пробовать еще и еще раз.

— Давай, родная… что стоишь… не мычи ты. Я тебя понимаю, но и ты нас пойми… что-то надо делать, чтобы сдыхаться от проклятого фашиста. Давай, милая, еще попробуем… ах, веревка порвалась… ничего, сейчас починим… ты отдыхай пока. Ну, давай, родная…

Танк недвижим. Старик приходит в ярость.

— Давай, давай! — колотит он обезумевшую корову. — Давай, а то нам всем капут сделают! Ты что, стерва?!

Корова мычит, падает, барахтается у берега, опять падает. Хорошо, что вовремя подоспела невестка.

— Перестань, окаянный! Слышишь?! — Она с ходу бросается к корове, обнимает ее, распрягает, гладит. — Родненькая, обидели тебя… Это же зверь, а не человек!.. — Мария уводит корову к дому, не забыв пригрозить старику: — Только посмейте еще раз… ей-богу, поколочу!

— Докажи! — слышится голос старика из кустов, куда он забился, стесняясь своей наготы.

— Я докажу! — кидается к кустам невестка.

Кусты зашевелились. Старик отступает в чащу, кричит:

— Я все равно отсюда не уйду, пока… Ты принеси мне топор и кувалду, слышишь!

— Я принесла… на бережку бросила. Говорила же: не мучайте скотину, попробуйте лучше открыть танк… вдруг заведется.

— Если б я умел… — бормочет старик.

Убедившись, что Мария ушла, он выходит из-за кустов, прикрываясь на всякий случай листом лопуха.

— Как его откроешь, если не поддается… два топора сломал!

Старик берет кувалду и решительно входит в воду. Долго возится вокруг стальной машины, то исчезает под водой, то, задохнувшись, выныривает. Через какое-то время, отдохнув, берет топор и снова погружается. Теперь он исчезает надолго, а когда появляется на поверхности, то по его лицу видно: что-то ему удалось… Неожиданно, после очередного нырка, он с плеском выскакивает из воды и поспешно устремляется к берегу, словно увидел нечто страшное.

Выходит на берег, тяжело дыша, со страхом оглядывается, находит одежду, нащупывает в кармане бумагу и табак, достает их и дрожащими руками скручивает цигарку.

Долго сидит на берегу и курит. Потом решительно отбрасывает цигарку и снова входит в воду. Доплывает до затопленного танка, ныряет. Мучительно долго не появляется, и вдруг над водой возникает его рука с планшетом.

Выбравшись на берег, он колеблется несколько мгновений, потом открывает планшет.

— Милые мои… да вы никак братья!

С чудом сохранившейся фотографии смотрят на него два молодых советских танкиста. Они действительно братья и страшно, до боли молоды.

Ох, тошнехонько!

Туго приходится старику. Но делать нечего, надо самому придумать, как избавиться от проклятого самолета.

Старик с утра плетет веревку, хотя ее вернее было бы назвать канатом — она в руку толщиной. Плетет неторопливо, с умом и сноровкой. Один конец привязан к столбу веранды, другой — в руках.

Мария осторожно выглядывает из окна и, видя, что свекор не собирается входить в дом, бежит к сундуку, торопливо отпирает его и достает чулки, сброшенные немцами несколько дней назад. Она совсем забыла о них, а теперь вдруг вспомнила. Натягивает один чулок, другой, поднимает подол повыше, любуется своими стройными ногами. Снова бежит к окну… свекор на месте… достает лифчик, быстро скидывает платье, примеряет обновку перед зеркалом… Хороша, ничего не скажешь. Ах, скорее бы война кончилась!

— Эй! — вдруг слышит она. — Какой сегодня день?

Быстрее, чем здесь об этом говорится, молодая женщина натягивает платье, сбрасывает чулки и с самым невинным видом появляется на пороге.

— День? Вроде понедельник… — Она подходит к плите и начинает начищать чугунок песком.

— Понедельник, говоришь? — Старик отвязывает веревку от столбика на веранде, примеряет к руке, потом набрасывает на стреху, где уже висят штук семь других веревок, такой же длины и толщины.

— Несчастье будет, вот что говорю, — вздыхает Мария.

— Докажи! — привычно требует старик, берясь тем временем за новую веревку.

— Что доказывать… убьют они вас! Хоть скажите, зачем вам это?

— Не суй нос куда не надо! Пока они меня убьют, я прибью тебя! — ожесточается старик. — Глупая баба! Ведь самолет здесь не сядет: там — овраг, там — речка, тут — камни.

— А если один возьмет и с парашютом прыгнет?

— А назад?

Мария задумывается: действительно, как же немцу назад?

А старик еще подначивает:

— Молчишь?

Словно в ответ ему из кукурузы доносится жалобное мычанье коровы, и, сняв с дерева косу, старик выходит из ворот.

Спускается ближе к реке, выбирает место, где трава гуще, косит.

Косить косит, а еще и на небо косится.

— Слушай, — кричит он вдруг в сторону дома, — думаешь, сегодня прилетит?

Сноха у ворот безнадежно машет рукой:

— Третий день как нет! Откуда мне знать?

— Да, верно, — поникает старик.

— Идите есть, — зовет она. — Ведь с утра маковой росинки во рту не было!

Он не отвечает, косит.

Тонко посвистывает коса: циу-циу.

Опять мычит Флорика, и старик, отложив косу, набирает большую охапку травы и тащит к кукурузе.

Там страшная духота, тучи мух и слепней вьются над коровой. Старик бросает траву и ведет корову на край поля, к кустам, отбрасывающим жалкую тень. Он привязывает ее к кусту, приносит траву, долго смотрит на сбившихся в кучу овец, изнемогающих от зноя. Круто поворачивается и идет к дому.

Рыщет по двору, заглядывает в сарай, наконец подходит к ограде и начинает раскачивать колья.

— Зачем ломать? Забор-то и так пострадал, — удивляется сноха.

Он молча взваливает на плечо четыре кола, берет с завалинки топор.

— Есть будете или как? — кричит она.

Старик исчезает в кукурузе, выныривает оттуда, набирает охапку сухих ивовых прутьев из ограды, уносит в долину, и так несколько раз. И все — молча.

— Господи, упрямый какой! Весь в сына! — чуть не плачет Мария. — Разве я виновата, что фрицы повадились к нам?

Из кукурузы доносятся удары топора.

— Что он задумал? — удивляется сноха.

Берет черпак, наполняет кринку борщом, отрезает ломоть мамалыги.

— Совсем остыла…

Заворачивает мамалыгу в полотенце, прихватывает ложку и миску, выходит из ворот и спускается в кукурузу.

Старик уже вбил три кола вокруг овец и загоняет в землю четвертый.

— И что это будет? — спрашивает она.

А он уже выводит меж столбами плетень, устраивая таким образом обору — загон для скотины.

Мария, сообразив дело, начинает подсоблять ему, но не удерживается, чтобы не сказать:

— Думаете, немцы сверху не увидят, что мы здесь овец прячем?

Он и на этот раз не удостаивает ее ответом. Удовлетворенно обозревает дело рук своих и идет прочь. У речки поднимает косу, и тут невестка догоняет его.

— Или вы сядете поесть, или я разобью эту кринку о камень! Сколько можно ходить за вами? Исхудали, на черта, прости господи, похожи… хоть бы умылись!

Старик оставляет косу, делает шаг к воде, но опять останавливается перед рядком накошенной травы. Его крестьянское сердце не терпит беспорядка. Он берет охапку травы и несет овцам. Остается еще ходки на две, но Мария говорит решительно:

— Ступайте умойтесь… Я сама отнесу корове, слышите?!

Когда она выходит из кукурузы, старик уже сидит возле расстеленного рушника и жует, медленно, задумчиво, глядя куда-то в пустоту.

«Совсем худой стал, — думает Мария. — Умылся — словно смыл с себя тело. Может, побрить его? Так жалко, так жалко… проклятый самолет!..»

Она придвигает поближе к свекру перец, миску, мамалыгу.

— Покушаете — бриться будем.

— Если человек покидает место, где он родился и жил, — говорит вдруг старик, — это уже мертвец. Мы не можем уйти отсюда, если, конечно, ты хочешь дождаться Андрея. А нет… тогда иди на все четыре стороны. Я здесь и один перекантуюсь.

— Как вы смеете думать, что я могла бы бросить вас одного?!

— Ты видела веревки, которые я сплел?

— Видела.

— Вот они мне и помогут сбить фрица. Попробую заарканить его. Я все обдумал: один конец привяжу к сараю, а другой, с петлей, накину на самолет. Не выйдет с первого, со второго раза — получится с третьего, с четвертого.

— Погодите, — крестится сноха, — как это вы его привяжете к сараю?

— Не волнуйся… Об одном молю бога: пусть они только покажутся!

Насчет бога сказать затруднительно, а вот Макс и Мориц явно услышали мольбу старика: на бреющем полете над глухими, заросшими оврагами, над кронами лесов, поглощающих гул мотора, подкрался к хутору немецкий самолет — и уже словно гром небесный обрушивается на старика и невестку.

Старик вскакивает как ужаленный.

— Ах ты, мать честная! Аркан-то еще не готов!.. — Он хватает косу. — Явились, гады! Думаете, я вам барана на крышу поставлю, да? Думаете, испугался вас?.. А этого не хотите?

И тут же, на берегу речки, он показывает пролетающим фрицам то, что Мария считает неуместным показывать кому бы то ни было.

Но посмотрим теперь, как поведут себя немцы, обнаружившие, что старик опять не приготовил для них гостинца. Самолет уходит в сторону, разворачивается и, набрав скорость, устремляется обратно, только летит не к дому, стоящему поодаль, а прямо к старику и молодой женщине, оцепеневшим на дне лощины. Он несется к ним с воем и грохотом, как многометровая водяная стена, встающая все выше и выше и уже загибающая над жертвами свой стальной сияющий пенный гребень.

Старик стоит напрягшись, с косой в руках, точно надеется подрубить ею чудовищную волну у самого корня.

Но нет, слишком велика озверевшая машина, чтобы могла ее остановить простая крестьянская коса. Медленно и неотвратимо надвигается она по воздуху, и светлый идеальный круг пропеллера подобен вращающемуся мечу.

Приходится старику брать ноги в руки.

— Я к дому, за арканом! — кричит он.

Самолет настигает его и проносится так низко, что в однообразно зверином реве двигателя старик различает и другие звуки: всхлипы масляных насосов, бульканье бензина, переливающегося по медным кишочкам, даже скрип пружин на сиденьях под сухощавыми задами Макса и Морица.

Он падает, прижимается к земле, избежав соприкосновения с железным драконом, но тот возвращается невероятно быстро: десяти шагов не успел пробежать старик, а уже снова надо ему покорно, раскинув руки, падать в траву, в гости к безучастным божьим коровкам и мелким дрожащим ромашкам.

Еще несколько сантиметров — и конец: земля не расступится! Поэтому старик бросается в сторону, самолет проносится мимо, и он снова бежит по каменистому полю.

Вот он уже во дворе.

Вот уже и аркан у него в руках.

— Давай подходи, сволочь!

Начинается битва. Словно пастух решил заарканить разъярившегося быка.

Самолет надвигается со страшным ревом.

Старик, широко расставив ноги, с арканом наготове, непоколебимо ждет его.

Взмах — мимо!

Самолет возвращается.

— Папа! — кричит невестка. — Убьют!

— Не убьют! Привяжи свободный конец!

— К чему? — испуганно озирается Мария.

Самолет уже близко.

Взмах!

— Зацепил! Держи!

И смех и горе! Аркан действительно зацепился за крыло самолета, но тащит за собой и старика и невестку. Пыль невообразимая!

Конечно, самолет освобождается от аркана, чуть наклонив крыло. Снова устрашающе идет на старика, который пытается найти спасение в речке…

Как ни странно, старик все еще жив, а сил больше нет. Он барахтается, переворачивается на спину, выставляет голову из воды и кричит снохе:

— Отпусти им овцу!

— Что? — она не слышит.

— Овцу отдай, дура!

Она бежит в кукурузу.

Фрицы снова нацелились на старика, но в последний момент оставляют его в покое, делают круг, ложатся на крыло и — настоящие стервятники! — пикируют на овцу, выбежавшую из кукурузы.

Овца бежит, блеет.

Из самолета снова спускаются знакомые нам когти, чтобы подхватить овцу, как это делает орел. Но овца уклоняется. Бежит. Блеет.

Фрицы подхватывают ее у самой речки.

И еще кричат что-то. Что?

— Фиш!

— Чего им? — тяжело дыша, спрашивает старик.

— Фиш на послезавтра ловить! — велят немцы. — Макс хочет рыбу!

— Ох, господи, что же делать?

Невестка тоже в отчаянии:

— Что меня спрашивать? Вы мужчина — вы и думайте!

Старик решительно:

— Все, ухожу! Но вернусь, пока не найду человека, который поможет. Или хоть совет даст!

— Постойте, а я как же? Вы подумали, что будет со мной, если они прилетят?

— А как же быть? На сорок верст вокруг — ни души человеческой. Может, проклятого два-три дня не будет…

— Пана, ведь и там, на станции, тоже немцы. Кто поможет?

— Все равно пойду! На свою дорогу. Авось встречу кого… авось да найдется человек.

— До вечера вернетесь?

— Буду жив — вернусь…

«Своя» дорога, о которой говорил старик, это полузабытый проезжий тракт, который некогда кормил старика. Кончались, например, спички, подсолнечное масло, соль — он выходил на тракт со своим товаром. Народ ехал со станции, с базара — и выручал его. Эта же дорога, можно сказать, его и женила. В молодости вышел он как-то на дорогу со своим отцом и встретил там будущую жену: она ехала в телеге с мужем. То есть он тогда не знал, что крестьянин, погоняющий коней, и есть ее муж. Думал — брат. Помнится, путники остановились, поговорили с ними сердечно. Мужик отсыпал отцу в котомку слив-близняток, а он… смотрел как завороженный на девушку и не мог оторвать глаз. С того дня не было ему покоя, все представлялась по ночам улыбка красавицы. Стал он бегать на дорогу. Отец-то считал, что он рыбачить ходит, а он удирал в лес, надеясь на нечаянную встречу. Возвращался усталый, разбитый, но надежды не терял. Потом додумался: спросил разрешения у отца и стал продавать на дороге сушеную рыбку. Упорство его было вознаграждено. Они снова встретились. Это было ночью. Она ехала со станции с мужем и улыбалась, как в первый раз. Он шарахнулся в кусты, а потом пустился за телегой. Крестьянин дремал с вожжами в руках, прикорнула и суженая. Он осторожно тронул ее за мизинчик на ноге. Она не шелохнулась, только открыла глаза. Он тронул снова — она подняла голову. Когда он прикоснулся к ней в третий раз, она тихонько спрыгнула с телеги прямо к нему в объятия. Ее муж так и уехал не проснувшись. Она сказала старику — то есть он тогда был еще парнем, — что полюбила его с первого взгляда. Они женились, и она родила четырех детей, которые умерли в младенчестве, а до женитьбы пятого, Андрея, сама, бедная, не дожила. Спит теперь под маленьким крестом на холме. Вечная ей память.

Старик сидит на обочине лесной дороги, вскакивая при малейшем шуме.

Никого. Ни души.

Солнце заходит, старик клюет носом, и не понять, снится ему или нет, но только вроде кто-то переходит дорогу… женщины… тени, одна, другая, третья…

Старик встряхивает головой.

Старшая из женщин испуганно кидается в сторону, но узнаёт его и успокаивается.

— Ох, напугал… Что сидишь? Не избавился еще от самолета?

— Человека найти хочу…

— Откуда здесь людям взяться? Я одна с дочками который уж месяц скитаюсь. Подумать страшно, что с ними станет, если попадем к немцам в руки. А сколько можно прятаться в лесу? Беда…

— Мама… — слышится тихий голос одной из девушек.

Три девушки, прижавшись друг к другу, робко выглядывают из-за придорожных кустов. Страшные времена для красавиц!

А для дурнушек?

— Так мы пойдем, мил человек, — говорит женщина и кланяется старику.

— С богом! — спешит он сказать им вслед.

Что же это делается на свете, люди добрые?!

Старик сидит на табуретке посреди двора. Мария бреет его. Он молодеет на глазах, но обоим неспокойно, оба с опаской посматривают на небо. Сноха тихо плачет:

— Папа…

— Докажи!

— Что тут доказывать… Они и Флорику скоро утащат!

— Как! Это ведь не петух, не поросенок, не овца — корова!

— Не знаю как… да и не в том дело. Просто я чувствую, что все кончится плохо. Если б Андрей… Давайте уйдем, папа!

— А хозяйство на кого бросим?.. Дай бритву поточу.

Он снимает ремень, правит бритву.

— Мертвым хозяйство ни к чему. Уйдем, папа!

— Куда?.. Ты благодари бога, что живем далеко от шоссе и от железной дороги… фрицам здесь просто нечего делать. Вот что я думаю: как они появятся, мы спрячемся в погребе. Пусть вертятся, пусть кричат. Покружат и уйдут… Держи бритву. Берет?

— Правильно говорите, папа. Заколотим окна — и пусть думают, что нас нет… Как это раньше не пришло нам в голову!

— Все, — решительно встает старик, — сегодня их уже не будет.

— Но ведь еще не возвращались! Дайте добрею… мыло сохнет.

— Ну и что, если не возвращались! Солнце садится, значит, теперь не раньше завтрашнего утра. Так уже бывало: нынче туда, а обратно — завтра. Пошли скотину загонять.

— А может, оставим в кукурузе? — Мария утирает заплаканные глаза.

— Волкам на ужин? Нет уж, сейчас запрем, а с утра пораньше выведем в загон. Все, побрила?

— Тогда я кур покормлю… А вы приведите овец и корову.

— Без тебя знаю.

Старик отвязывает корову, выгоняет к речке овец. Одна из них прихрамывает… Он ее ловит, осматривает ногу. Ничего страшного: камешек забился в копыто. Он выковыривает камешек, хлопает овцу по спине — беги!

Смотрит вслед овце. «Ах, если бы не война, как бы здорово жилось мне сегодня с сыном, с невесткой, а может быть, и с внуками!»

— Пейте, пейте, дурочки, — ласково говорит он овцам, — жаль, сестрица ваша опростоволосилась. Не надо было выходить из кукурузы.

Он уже забыл, что, в сущности, сам отдал овцу фрицам. Но вот все наконец напились. Старик обнимает Флорику за шею и идет с ней к дому. Овцы бегут впереди.

Войдя во двор, кричит снохе:

— Я подою овец, а ты корову!

Марии два раза повторять одно и то же не надо. Она уже несет подойник.

Старик засучил рукава, тщательно помыл руки, ополоснул ведро, поймал за шерсть овцу, что поближе, подтащил ее к завалинке, зажал коленями, начал доить. Молока, видно, совсем мало. Старик бормочет:

— Не забыть бы им травы на ночь…

— Я принесу, — отзывается Мария. — Плохо дело: Флорика весь день на жаре стояла, и хорошо, если две кружки надою.

— Травы побольше принеси.

— Ладно. Обвяжу веревкой и принесу на спине… Ох, бегите, папа!

Самолет, конечно, еще далеко. Можно еще многое предпринять. Пока только звук слышен: так-так-так…

— В погреб! — кричит старик, а сам наспех заколачивает окна, дверь. — Мать честная, всегда они застают нас врасплох…

Самолет кружит над домом, а в погребе мертвая тишина. Слышно, как самолет делает один круг, другой, третий. Все это для старика и невестки тянется мучительно долго. Потом — мертвая тишина.

— Боюсь, — шепчет Мария.

— Чего?

— Вдруг бомбу бросит…

— Для чего им?

— А почему тихо?

Словно в ответ на этот вопрос снаружи раздается ужасный шум: мычанье коровы, блеянье овец.

— Что это?! — старик выбирается из погреба.

На дворе все белым-бело.

Овцы кашляют, корова ревет.

— Что это? — повторяет старик и закашливается сам. Весь он, с головы до ног, в чем-то белом. Отряхивается, кашляет, трет заслезившиеся глаза, ничего не может понять и вдруг соображает: — Сера!

Спотыкаясь, бежит к речке.

Мария — за ним.

Бух! Бух!

Брызги поднимаются двумя фонтанами.

— Ничего не вижу! — вопит старик, выныривая из воды. — Сделай что-нибудь!

— Дайте помою!

— С ума сошла? — Старик выскакивает на берег. — Беги к дому! Скот сначала надо спасти!..

Овцы лежат на земле, корчась в судорогах. Глаза у них вылезли из орбит и уже стекленеют, на черных тесемочных губах выступила пена.

Старик бросается на колени, обнимает их, трясет, обливает водой — все напрасно. Он падает рядом.

— Овечка-овечка, кудряшки в колечко…

— Папа!

— Молчи!.. Овечка-овечка, вещее сердечко…

— Папа…

— Молчи!.. Черненькие вы мои, беленькие… дорогие…

— Вставайте, папа… уже темно, а еще надо все отмыть.

Старик ни о чем не хочет слышать. Задыхается.

— Овечки мои… — плачет, гладит их и вдруг останавливается, перестает плакать. — Корова где?

Тяжко мычит Флорика, вся в белом порошке.

— Воды! — кричит старик, кидаясь к корове.

Хватает ведро, обливает Флорику водой, но белый порошок не смывается, а наоборот — схватывается.

— Цемент! — догадывается старик, торопливо общупывая себя.

Его волосы превратились в каменную шапку. То же — у Марии.

Они переглядываются.

Через час старик и Мария обриты наголо, корова — пострижена. Хоть плачь, хоть смейся, хоть волком вой…

Мария носит воду из колодца, старик тоже. Поливает все, что видит вокруг: сено, сарай, стол, летнюю печь, завалинку, окна, стены дома… И как бы невзначай обливает невестку.

— Хо! Что с вами? — она отскакивает.

— Знаешь, где у него слабое место?

— Вы о чем?

— Об аэроплане думаю… Так знаешь, где у него слабое место? Ветрянка.

— Что?

— Ну, мельница эта… что крутится всегда. Пропеллер!

— Я вижу, вы никак не угомонитесь.

— Ну, я же и говорю… Если эту штуку как-нибудь запутать, он ткнется в землю. И я придумал, что надо сделать. Сегодня же! Сейчас! Одного или даже двух арканов мало. Но ведь не может быть, чтобы эти вонючие фрицы были хитрее нас. Давай за дело!

— Поздно… спать хочется.

— Выспимся, когда немца собьем.

Луна взошла — старик и Мария рубят деревянные чурки.

Луна в зените — старик и Мария вяжут поленья к веревкам.

Луна совсем низко над горизонтом — старик и Мария тренируются.

— Теперь представь, что луна — это аэроплан. Так?

Держишь оба полена в руке, веревку подбираешь, чтобы не мешала, и, когда он подлетит, бросаешь!

— Куда?

— На луну, я же тебе толкую!

— Не докину… — Мария дрожит от холода и усталости.

— Докинешь! Если бросить правильно, ветрянка запутается… Ну-ка попробуй!

— А почему я?

— Потому что я буду ловить его арканом. Тут нужна твердая рука. А ты ляжешь в засаде за плетнем… вот здесь. Ты атакуешь отсюда, а я — от сарая. Спросишь — почему? Здесь — самая нижняя точка его полета. Ветрянка остановится, а я накину аркан ему на хвост. Ясно?

— Они убьют нас!

— Нет! Мы им живыми нужны, иначе кого они будут обирать? Ступай-ка проверь, крепко ли аркан привязан к сараю.

— А если сарай сломается?

— Тебе сарай дороже нашей жизни?

— Может, все-таки лучше к дереву?

— Давай к дереву… И надо еще побросать, набить руку.

— У меня руки и без того болят. Устала.

— Вот я и говорю: навык нужен… Давай!

— А если они посадят самолет за холм, где поле?

— Негде им приземляться, а то бы давно сели… Отчего Флорика мычит?

— Я уже отвела ее в обору.

— А травы дала? Сухой, не росной?

— Дала.

— Так чего ж ей мычать?

— Змея сосет ее! — вдруг догадывается Мария.

— Ах ты, мать честная…

Старик хватает топор и, не разбирая дороги, кубарем летит с косогора.

Ядовитая гадина обвилась вокруг ноги Флорики и вцепилась в ее вымя. Старик подбегает, гадюка соскальзывает наземь, он наносит сильный и точный удар, снова вскидывает топор… и вдруг цепенеет, услышав над самой головой яростное шипение. Осторожно поднимает глаза. К лезвию топора пристала отрубленная треугольная головка змеи — бесстрастно смотрят красноватые тупые глазки, зубастая пасть приоткрыта, взад-вперед скользит черный раздвоенный язычок. Старик в ужасе отбрасывает топор и тут же, спохватившись, наступает на него всей тяжестью. Раздается короткий противный хруст…

— Ах ты, Гитлер… Ну, а теперь спать! — решает старик.

Но сон не идет. Не идет сон.

Старик слышит и не слышит, спит и не знает, спит он или бодрствует. А видится ему пылающий родной дом и кружащий над ним немецкий курьер. С треском лопаются оконные стекла, а Макс и Мориц палят сверху из рогаток и кричат:

— Мужик, выходить! Если не слушаться, мы расстрелять мужик!

— Нет! Нет! — Старик ползет на коленях вперед, пытается объяснить, что он ни в чем не виноват перед ними… он все готов им отдать… лишь бы сжалились! — Найн! — кричит он им по-немецки. — Нихт шиссен! Дер бауэр ист гут! Мужик есть добрый! Не стреляйте!

Но Макс и Мориц не слушают его. Их глаза, подернутые матовой пленкой, наливаются красным светом, и кружит, кружит над пылающим домом ненавистный самолет.

— Мы сказать: мужик, дай курка! Мужик, дай яйки! Дай рыба-фиш!

— Я дам, дам! — умоляет старик. — Сейчас наловим — и дам!

— Эс ист шпэт! — безжалостно отвечают фрицы. — Позд-но!

И хохочут, разевая зубастые пасти. Макс садится на хвост самолета, Мориц — перед кабиной, и, болтая ногами, оба качаются, как дети, — вверх-вниз, вверх-вниз. Потом Макс отбрасывает рогатку и вынимает пистолет. Целится.

— Нет! Нет! — вопит старик.

Пуля ударяет его в лоб и отскакивает.

Это немецкая карамелька.

Фрицы хохочут.

Дом догорает.

— Не-ет!.. — кричит старик и падает с кровати.

Он лежит на полу весь мокрый.

Поднимает голову, видит спящую невестку.

Она сбросила с себя одеяло, разметалась по постели. Высокая грудь дышит ровно, стройные ноги согнуты в коленях. Ее изможденное лицо прекрасно. Словно почувствовав взгляд старика, она не просыпаясь одергивает сорочку.

Старик утирает лоб и выходит во двор.

На небе ни облачка. А вокруг раскинулся волшебный мир. Где-то в лощине подает голос перепелка, над холмом всплывает величавое алое солнце, просыпаются кузнечики, и высоко-высоко над головой тает в солнечном золоте черный крестик фашистского самолета.

— Ишь ты, как высоко сегодня летит!.. Мария, выйди-ка!

— Что там еще пропало? — Сонная Мария, оправляя юбку, появляется на пороге. Она еще не опомнилась после вчерашнего и, пожалуй, не очень бы удивилась, если бы узнала, что Макс и Мориц, пока они спали, похитили дом.

— Странное дело… пролетели и не тронули… — Старик задумывается. — Может, им русские всыпали на фронте? Хорошо бы…

— А вон опять что-то бросили!

— Докажи!

— Сами смотрите.

Зоркие глаза Марии приметили на траве за речкой пакет.

— Неси сюда! Не разворачивай.

У воды невестка приподнимает подол рубахи, переходит речку, подбирает пакет, возвращается…

«Мужик! У Макс и Мориц сегодня праздник! Сталин капут! Завтра Макс и Мориц себя фотографировать ам Красный площадь. Сказать спаси бог, мужик».

Старик чернеет.

— Что они еще хотят? — в испуге спрашивает Мария.

— Молчать! — орет он, вскакивая. — Только о себе думаешь! Разоспалась!.. — Он рвет письмо на мелкие клочки. — Посмотри, где солнце! Да и картофель давно пора копать!..

Он хватает топор и, словно ища успокоения в работе, начинает рубить дрова, яростно, с придыхом, как в молодости.

— Х-ха!.. Х-ха!.. Х-ха!..

Мария, пожав плечами, — опять, мол, не с той ноги встал! — берется за дело: приносит Флорике охапку свежей травы, ополаскивает подойник, моет руки, садится доить корову.

— Х-ха!.. Х-ха!.. — стервенеет старик.

— Папа! — невестка поворачивает к нему голову и локтем заслоняется от солнца. — Зачем нам сейчас дрова? Хлеб еще есть, печь скоро не будем. Картошку, сами говорили, надо копать…

— Цыц! — ударом ноги он отворяет дверь сарая и, отбросив топор, входит внутрь.

Бросается лицом вниз на солому, катается по земле, плачет глухим стариковским плачем.

— Все, значит, сыночек мой, кровиночка моя! Взяли гады Москву! Не увидим мы тебя больше, конец! Лучше б я умер, а ты жил!.. Господи, если он мертв…

И стонет.

Он почти забыл лицо своего сына Андрея. Зато хорошо помнит его маленьким, таким, каким о был, когда жила на свете жена старика, а сам старик стариком еще не был. И помнит еще день проводов, когда Андрей уезжал на фронт. Это было в конце июня сорок первого года. На станции. И все это он видит теперь заново.

Станция… Мария плачет… Андрей улыбается… А духовой оркестр все играет.

— Береги Марию, — говорит Андрей. — Мне она жена, а тебе дочь. И себя береги. Я хочу застать вас обоих, когда вернусь.

— Ни о чем не тревожься, — отвечает старик.

— Мы скоро…

А оркестр все играет.

— С хутора никуда не уходите! — кричит Андрей. — Даже если придут немцы, они у вас не задержатся: слишком далеко от шоссе и железной дороги. А мы скоро, скоро…

— Да-да… не уйдем, — отвечает старик.

Андрей говорил еще что-то, но последних слов уже нельзя было разобрать.

Стонет старик, до крови прикусывает руку.

— Папа, смотрите! — пронзительно кричит сноха у двери сарая и показывает в небо, куда-то на восток. — Смотрите!

Старик вскакивает, бросается к двери.

В небе — два самолета. Один, что пониже, удирает, другой, сверху, догоняет его.

— Смотрите, смотрите!

К рокоту моторов примешиваются короткие пулеметные очереди, словно отрывается, хрустя, древесная кора с гнилого ствола. И еще что-то напоминает старику этот звук, что-то совсем недавнее, но что — он не может вспомнить.

Через несколько секунд расстановка сил проясняется: удирают, прижимаясь к земле, чуть ли не петляя между деревьями, гороховые шуты Макс и Мориц, а преследует их истребитель с красными звездами на крыльях.

— Вот вам праздник! — старик подпрыгивает, как мальчишка. — Вот вам гулянье на Красной площади!

Советский самолет устремляется в пике, строча сразу из двух пулеметов, а немец, желая, видимо, облегчить свой вес, сбрасывает с борта какой-то блестящий тяжелый предмет и углубляется в хорошо знакомую ему лощину.

— Что он сбросил? — спрашивает старик, но ответа не слушает.

«Ястребок» буквально висит на хвосте у немца.

Тра-та-та-та-та-та! Тра-та! Тра-та-та!

— Дай ему! Дай! — чуть не плача умоляет старик, и Мария вторит:

— Дай!

Но то ли русский залетел слишком далеко за линию фронта, то ли у него кончились боеприпасы, так или иначе, он вдруг поворачивает обратно, а немецкий курьер продолжает улепетывать так стремительно, так потешно и так трусливо, что старик не удерживается, хватает топор и припускает за ним:

— Вот вам Сталин! Вот вам Москва!..

После этого Макс и Мориц три дня не появляются над хутором, и для Марии это настоящие именины сердца. Она побелила дом, перемыла полы, вытащила на перетруску подушки, дорожки, ковер, заодно выволокла и патефон, запустила пластинку, а сама трудится не покладая рук. Выносит застекленную фотографию — она и Андрей в день свадьбы. Над их неестественно пригнутыми друг к дружке головами — два целующихся голубка. Она протирает стекло, рамку, целует украдкой дорогой образ Андрея и начинает подпевать патефону:

Сильва,

Ты меня не любишь!

Сильва,

Ты меня погубишь!

Сильва,

Ты меня с ума све-дешь…

Есть и старику чем заняться после вынужденного безделья. Он перебирает перед домом картошку и тоже мурлычет себе под нос:

Лист зеленый, лист малины,

Полюбилась мне дивчина,

Но беда моя такая —

Она слишком молодая… —

А ты, Мария, хотела все бросить, все оставить гадам. Война-то, считай, кончилась!

— Так-таки?

— Ты меня слушай… Раз появились русские самолеты…

— Во-первых, это был только один, а прошло уже три дня!

— Зато фрицы сюда носа не кажут! Ха, в Москву захотели! Досталось свинье на небо взглянуть! Небось наши их в хвост и гриву гонят…

— Думаете, на станции уже наши?

— А что? Вот схожу да погляжу!

— Сходи́те, папа! Вдруг Андрей…

— Ты, Мария, вперед бога не забегай. Пушек-то не было слышно. Правда, и далеко… сорок верст. Давай лучше письмо ему напишем.

— Давайте!

— «А живем мы, сынок, хорошо…» — по обыкновению диктует старик, и Мария, кивая, пишет, тоже по обыкновению, свое: «Муженечек, свет мой ясный, истосковалась, изболелась я по тебе…» — «Картошка нынче удалась крупная…» — продолжает старик и, вдруг замолкнув, прислушивается к чему-то внутри себя. — Слушай, а что я ел сегодня?

— Почему вы спрашиваете?

— Да брюхо что-то крутит… — Старик поднимается и семенит к деревянному нужнику в глубине двора.

— Ох, если б и вправду война кончилась! — вздыхает Мария и переворачивает пластинку. — Сидим тут в глуши, ничего не знаем…

Она опускает иглу на пластинку, но вместо музыки двор заполняет знакомый грохот — нежданно-негаданно подкрался немец.

Пуф! — делает он и выпускает длинный, рвущийся на куски язык пламени.

Вспыхивает скирда за плетнем.

Пуф! — делает он снова, и огонь охватывает нужник.

Старик вылетает оттуда, придерживая руками штаны, мечется, не зная, куда бежать.

А самолет уже развернулся и снова набегает на них.

Пуф! Пуф! Пуф!

Пламя вырывается из воронки со шлангом, которую направляет вниз один из летчиков. Другой, подняв очки на лоб, хохочет.

Горит уже весь двор.

— Ха-ха! — кричит пилот в рупор. — Мужик думать: немец капут?!

Страшный сон старика сбывается наяву. Он раскидывает руки и прижимается к стене дома, словно надеется своим телом укрыть его от огня. Что у них останется, если дом сгорит?..

Штаны с него падают.

— Я не думал, не думал!.. Пожалейте!

Вспыхивает под струей огнемета вторая скирда.

— Не взять Москву — взять мужик! — вещает жестяной голос с неба, в третий раз проносясь над домом.

— Выкуси!

Старик подхватывает штаны и бросается к своим «болас» — к оружию, изготовленному три ночи назад, но огнемет опережает его — пуф! Старик отшатывается, а перед ним — пуф! — вырастает новый столб пламени из ноздрей дракона.

— Мы сказать: мужик, дай жена! — громыхает рупор при новом заходе. — Гут?

Пуф! Пуф! Пуф! Пламя со всех сторон окружает старика, и он скачет в огненном круге, словно красный петух.

— Гут! — машет он руками и снова хватается за штаны. — Дам жену!

— Мы сказать: пусть твой жена будет голый! Гут?

Пуф! Пуф! Чадный огонь стелется по траве.

Самолет удаляется.

Старик в ужасе.

— Разденься! — кричит он снохе.

— Что вы сказали?

Мария заползла под стол и, конечно, ничего не слышит оттуда.

— Разденься, дура!

— Не слышу! — показывает она.

Макс и Мориц возвращаются.

— Пусть твой жена голый купается в речка!

Пуф! Вспыхивают подушки, горкой сложенные на столе. Мария пулей выскакивает оттуда.

— Разденься — дом спалят! — воет старик.

Самолет проходит над ними так низко, что он невольно ощупывает себя: неужели еще жив, еще — человек?

Ошалело озираясь, он обнаруживает, что исчез мешок с картошкой.

Действительно, самолет улетает, а мешок болтается в когтях под крыльями. Старик снова загорается гневом, как бывает всякий раз, когда у него отнимают свое, кровное, нажитое трудом. Между тем двор горит, и пламя может перекинуться на дом.

— Мария! Воды!

Сноха тащит воду, а свекор борется с огнем, потом они меняются местами. Огонь постепенно стихает…

Позже слышен голос невестки:

— Папа, я не поняла: зачем вы кричали, чтобы я разделась?..

Последние плевки огня гаснут на догорающих подушках, перекатывается в ушах рев мотора, давно затихшего вдалеке, и страшный харкающий звук пламени, с шипением вырывающегося из воронки огнемета. Словом, старик не слышит вопросов невестки. Не слышит или не хочет слышать.

Она подходит ближе, берет его за рукав. Лица обоих измазаны жирной копотью, глаза возбужденно блестят.

— Зачем вы кричали, чтобы я разделась?

Хлоп! Старик с размаха отпечатывает свою пятерню на ее щеке.

И снова хватается за ведро.

— Не болтай во время работы! Само не погаснет!

Горит одна из акаций, растущих за домом, а ветер дует с той стороны. Старик хватает топор.

Х-ха!.. Х-ха!.. — доносится из-за дома.

Несколько мгновений Мария стоит с ведром в руке, не зная, за что раньше взяться: тушить ли остатки скирды, от которой валит едкий черный дым, или попытаться спасти ковер — от него тоже мало что осталось.

Оставляет ведро, ворошит почерневшие подушки, осыпанные золотыми искрами… поздно, поздно. Она бесцельно бродит по двору, выливает воду из ведра в растрескавшуюся лохань… приносит еще воды и еще… отбрасывает ведро… прислоняется лбом к столбику на веранде… снова бродит, спотыкается о ведро… и вдруг, как разъяренная орлица, мчится к свекру и набрасывается на него с кулаками:

— Ты, старая сволочь! Как ты смел помыслить об этом?! Ты за кого меня считаешь, а?!

— Хо-хо! Уймись! — старик растерянно отступает, прикрывая рукой лицо.

Но сноха разошлась не в шутку:

— Как у тебя язык повернулся, леший болотный?! Это чтобы я… перед Гитлером?! Лучше б ты сдох, чем такое сказать! Господи! Ненавижу! Ненавижу!.. Думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на меня по ночам? Да? Только посмей! Только попробуй!..

Старик осторожно трогает исцарапанные щеки и нос.

— А что такого? Подумаешь, сокровище!.. Неужели же дому из-за тебя пропадать?

— Да?

— Да! — стервенеет он. — Шлюха! Я-то знаю, как ты носишься с этими немецкими тряпками!

— А-ах… вы так! — она не глядя нащупывает топор.

Тут уж не до пререканий. Старик удирает во всю прыть.

— Брось топор! Брось, дура! Я… пошутил! Я не хотел…

Мария останавливается, словно споткнувшись о невидимое препятствие, недоуменно смотрит на топор, отбрасывает его, опускается на землю и плачет, по-детски размазывая слезы на грязных щеках.

— Боже, до чего я дожила!.. Чтобы свекор… да такие слова…

— Докажи! — опять куражится старик.

— Сейчас докажу! — слезы мгновенно высыхают на ее лице.

Теперь старик бежит так, как и от самолета не бегал.

Он всегда считал себя хорошим ходоком и, готовясь к походу на станцию, прикинул, что в три-четыре дня обернется. Им обоим нужно было отдохнуть друг от друга. Старик собирался разузнать, как обстоят дела на фронте, надеялся купить немножко соли и, может быть, кукурузной муки. Тайная же его мысль заключалась в том, что на станции встречаются всякие люди, в том числе и бывалые… авось, думал он, найдется и специалист по защите от аэропланов, и, глядишь, подскажет ему, как справиться с немецким самолетом.

В молодости старик, случалось, бегал за сутки туда и обратно: в конце концов, сорок верст — пустяки. Да и сейчас тяготила его не столько дальность пути, сколько собственная старость, жара и невольный страх.

Сперва он пошел по «своей» дороге, а потом решил срезать крюк и двинуть напрямик, через холмы, леса и поля. Места были знакомые с детства… не заблудишься. То там, то тут попадались ему следы войны: сгоревшая машина, воронки от снарядов… и все это давно заросло травой.

Когда стало жарко, он скинул телогрейку и вместе с шапкой сунул в котомку, где лежала собранная Марией еда.

Потом начали гореть ноги, особенно ступни, и он разулся.

Потом он почувствовал, что устало все тело, и, вынув нож, срезал себе крепкий посох.

Но вот у него засосало под ложечкой, все сильней и сильней, и на сей раз пришлось остановиться: есть на ходу старик не умел. Он выбрал у родника местечко поровнее, расстелил под кустом телогрейку, развернул рушник и стал «накрывать на стол».

Вчера Мария дулась на него целый день, но потом все же стала собирать в дорогу. Грех жаловаться, хорошая ему попалась невестка.

Старик вынимает и раскладывает на полотенце мамалыгу, полукруг брынзы, лук, несколько огурчиков, идет к роднику, ополаскивает лицо и руки, долго моет распухшие ноги, поудобнее усаживается на телогрейке, расстегивает ворот рубахи, крестится и начинает неторопливо есть. Медленно отламывает кусочек мамалыги и кусочек брынзы, собирает их в щепоть, кладет в рот, откусывает от луковицы, хрустит огурцом. Медленно жует и думает, думает…

— Хей, партизан! — зовет кто-то.

Старик поворачивает голову и, ни больше ни меньше, видит в нескольких шагах наставленный на него автомат. Автомат держит рыжий немец в пилотке и куртке с засученными рукавами — настоящий бандит.

— Ты меня? — старик на всякий случай озирается.

— Йа, йа! Ауф! Цур зайте! Лос! — немец сопровождает приказы выразительными жестами. — Встать!

— Докажи.

— Я тебе докажить! Встать!

— Ну, встал… — старик поднимается. — А дальше что?

— В сторону! Марш! — командует немец. — Хенде хох!

Старик поднимает руки.

— Керт ойх! Кругом!

Старик поворачивается спиной. Немец подходит к рушнику, берет мамалыгу, нюхает, отбрасывает в сторону. Нюхает брынзу, хочет выбросить, но передумывает, пробует. Ничего, понравилось. Годится и молдавская мамалыга: подбирает ее, усаживается, жадно ест.

Старик, оглянувшись через плечо на автомат, пытается опустить руки, но рыжий сразу берет его на прицел:

— Хенде!

Как он успевает жрать, держать старика на мушке и при этом рыться в котомке, нормальному человеку не понять. Только фашист такое может.

— Там больше ничего нет, — косится назад старик. — И хватит трескать: я тоже голоден.

— Хенде! — снова рычит немец, потом, видимо насытившись, встает и приказывает старику идти куда-то. — Лос! Лос!

— А это все так и останется? — ворчит старик, жалея свое бедное добро.

— Лос! — немец толкает его автоматом в спину.

Они спускаются по косогору к шоссе, где стоит на обочине немецкая легковушка с открытым верхом. В ней сидит человек со связанными за спиной руками и следами побоев на лице. Его рубаха разорвана. Рядом с ним — второй немец, тоже с автоматом.

Увидев старика, немцы с гоготом вылезают из машины, а тот, который его привел, что-то объясняет им. Оба, шофер и конвоир, бегут в лес — доедать объедки.

Рыжий закуривает.

Старик, помявшись, осторожно обращается к пленнику:

— Вы кто будете?

— Из Флорен, — отвечает тот, с трудом шевеля разбитыми губами.

— Флорены? А где это?

— Возле Окиты.

— А… знаю. За что они тебя?

— Как сказать… — Связанный делает глотательное движение. — Остановился у нас ихний генерал, а ночью — к моей бабе. Я и облил его кипятком из чугунка.

— Кипятком? — старика передергивает. — Лез, что ли?

— Как сказать…

— А она?

— Ну, сонная… тут я его и кипятком.

— И?

— Хенде! — напоминает рыжий немец, шевельнув автоматом.

Старик испуганно вздергивает руки.

— И что тебе теперь будет?

— Говорят, повесят.

— Повесят?.. — Старик с состраданием смотрит на пленника и пытается утешить его рассказом о своих невзгодах: — А я вот на станцию собрался. Беда у меня.

— Там немцы. Везде немцы.

— И что мне теперь, а? Как быть с проклятым аэропланом?

— С каким аэропланом?

— Понимаешь… — Старик начинает путанно объяснять, что за несчастье свалилось на его голову. Он машет руками, изображая самолет, «пикирует».

Рыжий немец с недоумением наблюдает за ним.

Из чащи спускаются шофер и конвойный, довольные, громко рыгающие. Один из них грызет огурец.

Немцы о чем-то советуются, потом связывают старику руки и заталкивают в машину.

— Партизан, пу-пу!

Шофер садится за руль, машина трогается.

— Куда они меня? — волнуется старик. — Приятель, скажи им, чтобы отпустили. Я же ничего не сделал… сноха одна дома… не управится!.. А если аэроплан опять прилетит?

— Дед, ты заговариваешься, что ли? — спрашивает пленник.

— Это почему же?

— Потому что нас рядом повесят.

Старик даже ахнуть не успевает: легковушка вдруг останавливается перед мостом, переброшенным через небольшую речку. Это, может быть, та же речка, что течет в лощине у дома старика. Немцы выходят из машины, осторожно приближаются к мосту, совещаются.

— Почему стали? — не понимает старик.

— Боятся, что мост заминирован.

— И как же теперь?

— Это их забота, — устало говорит пленник и откидывает голову на спинку сиденья. — Третий раз уже подъезжаем к этому мосту и никак не решатся переехать.

Немцы между тем пришли к какому-то решению. Поворачиваются к старику.

— Хей, партизан!

— Это они мне?

— Тебе, тебе.

— А что им надо?

— Ком! Ком хэр! — зовут немцы.

Старик неловко выбирается из машины, рыжий развязывает ему руки и толкает вперед, к мосту.

— Чего они хотят? — старик оглядывается на пленника. Тот давно уже все понял. Он долго смотрит в простодушные глаза старика и опускает голову.

— Иди, отец, выбирать нечего. Они хотят, чтобы ты первый прошел по мосту. Для того и подобрали тебя. Я им пока нужен живой.

— А если взорвусь?

Пленник горько усмехается.

Старик никогда не был героем. Он, правда, воевал в первую мировую, но после ранения его списали. Он глядит на немцев, потом переводит взгляд на мост, так просто и страшно раскинувшийся перед ним.

— Марш! Марш! — подгоняют немцы.

На лбу пленника, сидящего в машине, выступает испарина.

Старик делает первый шаг.

Немцы тоже замерли в напряжении… на всякий случай они отходят подальше.

Старик уже на середине моста. Он ступает как по иголкам. Бережно ставит носок, пробует им доску, переставляет его на другое место, потом медленно опускает пятку и, подтянув вторую ногу, тут же снова становится на цыпочки. Шаг… еще шаг… Рубаха на нем взмокла… Он срывает пуговицы и тихо, боясь покачнуться, снимает ее.

— Лос! — слышится сзади. — Лос! Идет дальше. Шаг… еще шаг…

С пригорка кидается в воду лягушка — бух! — и плеск, произведенный ее падением, заставляет всех ахнуть и отшатнуться, как от взрыва бомбы.

И снова тишина.

Старик собирается с духом, идет дальше, чувствуя спиной устремленные на него взгляды.

Когда он наконец ступает на другой берег, позади слышатся аплодисменты.

— Браво, партизан! Ма-ла-детс!

Старик тихо плачет. Он стоит на другом берегу и трясется от слез, сам почти не понимая, что с ним происходит. Его возвращают к жизни голоса немцев:

— Геен цурюк! Иди обратно! Давай, партизан!

Теперь они требуют, чтобы он вернулся к ним по другой стороне моста, уже по левой.

— Если хорошо проходить, партизан идти домой! — обещает рыжий. — Марш! Марш!

Как расскажешь про обратный переход через мост? Он идет назад со странной гримасой на лице, сам на себя не похожий, скорее мертвец, чем живой старик.

Немцы подхватывают его под руки, весело хлопают по плечам. Он их не видит, смотрит в пустоту. Они опять сажают его в машину и, переглянувшись, снова связывают руки.

Но он ничего не замечает.

Надо полагать, что он не слышит и не чувствует чудовищного взрыва, поднявшего мост на воздух в тот миг, когда легковушка уже приближается к другому берегу…

По гребню холма старик тащит пушку. Настоящую немецкую пушку.

Вид у него страшный. Пушка тяжелая. Старик тащит пушку, с тревогой посматривая в долину, где виден его домик.

В долине кружит над домиком настырный самолет, он гоняет Марию по полю, а та бежит от него и падает, встает и опять падает. А самолет все прижимает ее к земле.

Старик тащит пушку по гребню холма.

В долине самолет делает еще один круг, пилоты, видимо, замечают старика с пушкой и быстро удаляются.

Старик спешит к дому.

— Открывай ворота! — хрипит он.

Мария всплескивает руками:

— Папа! Что с вами?!

Старик и правда страшен. Он голый до пояса, без телогрейки и шапки, без котомки, все его тело в синяках и ссадинах, обгорелые штаны изорваны до невозможности.

— Давайте помогу!

— Не трожь! — кряхтит он, закатывая пушку в ворота. — Не бабье дело… Сам! — И тут же: — Что еще натворили?

— Издевались.

— Чего хотели?

— К себе в самолет звали.

— Да?! — с неподражаемой интонацией говорит он.

Разворачивает пушку и устанавливает ее во дворе.

— Ничего, теперь у нас есть чем их встретить. Неси лопату — окопаем. Или постой, лучше камнями огородим.

Невестка мешкает.

— Что раззявилась? Думала — не вернусь?

— Как вам не стыдно? — тихо говорит она.

— То-то! Я вернулся! Я им задам!

Идет тяжелая работа, ни тащат камни прямо поля, и во дворе вырастает каменная стена с амбразурой.

— Тут и установим пушку, — говорит ста к погодя.

— Да вы хоть умеете с ней обращаться?

Старик молча умывается, так же молча уходит в дом и появляется оттуда через некоторое время в кителе солдата времен первой мировой, с Георгиевским крестом на груди.

— Ты что-то спрашивала? — высокомерно осведомляется он.

— Я говорю: вы хоть умеете с ней обращаться?

— Хитрость невелика… — Он трогает прицельные приборы, крутит ручки управления, и ствол пушки то медленно задирается в небо, то опускается к земле.

— А? Здорово?

— А эти есть? Как их… патроны!

— Не патроны, а снаряды! Есть… правда, один. Вот в ящике. Но, я думаю, и одного им хватит!

Он крутит другую ручку. Ствол поворачивается по горизонтали.

— Как, а? Пусть только подойдет. Прямо в лоб трахну!

— Но вы хоть умеете стрелять? — спрашивает Мария, опасливо качая головой.

Старик звереет:

— Я-то? Да я же в первую мировую!.. Все очень просто.

— Докажите! — не удерживается она.

— Что тут доказывать! Берешь вот так снаряд, загоняешь в гнездо, вот сюда… запираешь затвор, вот так… целишься и нажимаешь на рычаг.

Нажимает.

Ба-бах!!!

Когда дым рассеивается и в ушах старика и Марии стихает звон, они поднимаются с земли и растерянно смотрят друг на друга, потом — оба — в сторону дома.

Огромная дыра зияет в стене. Вот такая!

Старик хватается за голову.

Подходит к стене, заглядывает в дыру.

Смотрит налево, направо — в комнате все вроде цело.

Но когда он смотрит вперед, то видит в пробитой противоположной стене летящий прямо на него знакомый аэроплан.

Опять фрицы!..

Он спит почти сутки. На следующее утро, проснувшись на лавке в комнате, встречается взглядом с невесткой.

— А… доброе утро. Что так смотришь?

— Голова не болит?

— А почему должна болеть? — он ощупывает голову. — Что это? Повязка? Я ранен?

— Больше не будете цепляться за самолет.

— Я? За самолет?.. И что с самолетом?

— Пушку увели.

— Кто?

— Немцы.

— Какие немцы?.. Да не тяни ты!

— Наши немцы… на аэроплане. Вы, папа, совсем соображать перестали. Лучше послушайте, что теперь я вам скажу… — В ее голосе появляются истерические нотки. — Я больше не могу так! Я жена Андрея, вашего сына! Или забыли?! Обещали защищать! Так защищайте! Берегите! Спасайте!

Падает на землю. Рыдает — и вдруг вскакивает:

— Хватит! Все! Ухожу!

Решительно исчезает в другой комнате и появляется оттуда собранная в дальнюю дорогу: на плече — десаги и т. д.

— Попытаюсь добраться до родного села, до мамы… Там буду ждать… Не обижайтесь, папа. Прощайте.

Уходит Мария.

Старик долго смотрит ей вслед через окно.

Потом берет с завалинки топор и начинает рубить обгорелую акацию у ограды.

Это немалый труд — свалить дерево. Затем старик обтесывает ствол, и это тоже тяжелая работа.

Через несколько часов во дворе стоят два крепких кола, вкопанных в землю на расстоянии трех шагов друг от друга. Старик становится между ними, что-то прикидывает в уме и, наконец, приказывает:

— Молоток!

Сноха — она только что вернулась и еще стоит застенчиво у ворот с десагами на плече — тут же бросается в дом.

Быстро переодевается, хватает молоток.

Протягивает старику.

А старик уже требует:

— Долото!

Она несет долото.

— Гвозди!

— Вот они.

— Ага… теперь доску неси.

— А где ее взять?

— С лавки сдери.

— С лавки? А на чем вы спать будете?

— Там еще три останется. Самую широкую неси. Да поскорее!..

Он работает с таким воодушевлением, что Марии становится совестно спорить с ним. Она уходит в дом и через пять минут возвращается с доской. Бросает ее к ногам свекра.

— Годится?

— Сойдет… А табачку не принесла мне?

Она идет за табаком.

— Сама сверни цигарку… пальцы замлели. Нет, так ты не сможешь, ветер все развеет. Иди в дом, а заодно и прикури.

Закашлявшись с непривычки, она приносит ему неловко склеенную и уже зажженную цигарку. Старик с удовольствием затягивается.

— Что это вы затеяли? — спрашивает она наконец.

Он выпускает длинную струю дыма.

— Что затеял, говоришь? Сейчас покажу.

Докурив, он притаптывает окурок и закрепляет между кольями брус на высоте примерно сорока сантиметров. Поперек бруса кладет доску, уравновешивает ее, прибивает гвоздями к брусу и опускает один конец на землю. Все это похоже на детскую качалку. Старик находит камень с кулак величиной, кладет его на нижний конец доски, обходит свое сооружение, примеривается и… прыгает на другой конец. Камень со свистом взлетает в воздух и — сноха даже не успевает проследить его падение — бьет старика по темени. Тот без единого звука валится навзничь.

— Убился! — потрясенно кричит Мария. — Папа, вы мертвый?

— Докажи! — стонет старик, не открывая глаз.

— Что тут доказывать! Вы — нарочно?

— Принеси воды… и полотенце.

Она бежит за водой, выливает ее на старика и закрывает его помертвевшее лицо полотенцем.

— Не так! — рычит он глухо, но, видно, ни рукой ни ногой пошевелить не может. — Намочи его в воде и обвяжи мне голову.

Шишка, надо сказать, выдающаяся. Тем не менее, едва Мария заканчивает перевязку, старик весело вскакивает на ноги.

— Поняла теперь?

— Что?

— Как пушка действует!

— Вы пушку делаете?

— Да… деревянную. А ты как думала? Я теперь жив не буду, а его собью. Вот сюда кладем камень, сюда прыгаем… Аэроплан подлетает, а мы его в брюхо — на! Не бойся, не промахнемся. Надо только не один камень класть, а штук пять.

Мария не знает, что и сказать. Все это похоже на детскую игру, но старик работает, объясняет, машет руками с таким жаром, что она невольно начинает верить в чудеса.

— Одного не пойму, папа, — говорит она внезапно, — что ж вы не доводите дело до конца?

— Докажи! — сердится он.

— Нечего и доказывать. Во-первых, я бы укрепила на брусе не одну, а четыре доски. Это сразу четыре камня, понимаете? И если прыгать с доски на доску, получается очередь: раз-раз-раз-раз!

Старик недоуменно моргает.

— Докажи!

— Четырехствольная пушка получается, вот что! Еще не поняли?

— Четырехствольная?! — Старик потрясен открывшейся перспективой, к тому же он не ожидал такого от Марии. — Но мы не успеем выпалить сразу из всех стволов — он слишком быстро пролетает.

— Пролетает и возвращается. Можно даже заманить чем-нибудь. Скажем, курицей. Он — с крюком, а мы его — раз-раз!

— Бах-бах! — глаза старика загораются. — Четырехствольная!

— Именно! Только надо крепко прибить доски, чтоб не скользили.

— А я что говорю!.. Что стоишь? Я спрашиваю: что ты стоишь?! Быстрее! Неси доски! Бегом!

Она приносит доски, правда, не сразу, а по одной. Он так и этак примеряет их.

— Как полагаешь, найдутся у нас четыре скобы?

— Можно бы вытащить из ножек лавки, но я не сумею…

— Еще бы! Куда тебе, бабе!

Они идут в дом, старик ложится на пол и начинает возиться со скобами. Скобы не поддаются.

— А что будет, — спрашивает Мария, — если самолет сейчас прилетит, а пушка не готова?

— Что будет? — Старик передает ей вырванную наконец скобу. — Ничего, успеем.

— А здорово вы придумали с этой пушкой…

— Что только не приходит в голову, когда остаешься один…

— Я вас больше не оставлю! — горячо говорит она.

Самолет летит сравнительно высоко.

— Может, обойдется? — чешет в затылке старик. — Пушка-то не готова.

Может, и обойдется. Без атаки, но не без чуда.

Самолет летит, как летел, и вдруг останавливается в воздухе. То есть ясно, что он не может остановиться, и все же старику и Марии кажется, что он останавливается.

Один из пилотов грозит им кулаком, орет что-то в рупор.

— Что он сказал?

— Я не разобрала.

— Что мужик делать? — злится пилот и тычет пальцем вниз.

— Ах, это! — Старик прижимает руки к груди и пускается в льстивые объяснения: — Это ничего… это игра! Игрушка!

— Мы тебе показать игра! Расстрелять!..

И самолет удаляется.

— Видела? — старик радостно потирает руки. — Чует кошка… Надо скорее заканчивать. Будем встречать!

— Так что же мы стоим?

— Нужно бы сперва Флорику спрятать. Ни в хлеву, ни в кукурузе мы ее теперь не убережем.

— Как же быть?

— Отведешь ее за речку на холм и там в перелеске привяжешь. Давай. А я пока тут поработаю…

С вершины холма, на который взошла Мария с коровой, открывается вид редкостной красоты. Небо кажется промытым, голубая даль бесконечна, солнце стоит высоко, и ширь вокруг такая, что хочется лететь. Мария словно попала в другой мир.

Она оглядывается назад, в долину, на свой дом, где возится во дворе старик.

«Странный народ, — думает Мария, улыбаясь неведомо чему, — странное это племя лодочников, среди которых я живу. Кто-то рассказывал, что и свекор, и отец его, и дед — все нашли себе жен на лесной дороге. Приходит, скажем, парню из этого рода пора жениться, — он идет туда, к лесному тракту, садится и ждет свою суженую. Берет ее, женится, она ему рожает детей, и если случится мальчик, то и он, когда вырастает, идет на ту же дорогу. Так и мой Андрей…»

Она шла с двумя подругами на станцию, на рынок, и вдруг из леса вышагнул к ним парень и закричал:

— Я — Андрей!

— Ну и что с того? — удивились девушки.

— Жениться хочу! — объявил Андрей, поочередно заглядывая каждой в глаза.

— Женись на здоровье! — они пошли дальше, но упрямый парень опять обогнал их и стал перед ними.

— Как же мне жениться без невесты?

Они остановились.

Смелый парень, красивый, ладный. И в глаза смотрит прямо, и улыбается открыто… Переглянулись девушки, опять посмотрели на парня и — рассмеялись тоже.

— Пойдешь за него, Мария?

— Пойду… — ответила она.

Когда ее мама узнала о таком замужестве, то, говорят, лишилась чувств, а потом все же смирилась, видя, что дочь счастлива…

Всем телом, всем своим существом Мария впивает прелесть летнего дня, а ей только двадцать лет, и как много таких дней еще будет впереди… Вот только война…

— Э-эй! — кричит она во всю мочь. — Андрей! Муж мой! Где ты?

— Я с тобой, — отвечает он ясным голосом, только слышится этот голос как будто издалека.

— Где же ты? Покажись!

— Я не могу, — говорит он. — Я далеко.

— Я тебя не вижу!

— Вижу… — повторяет он тихо.

— Ты жив, мой любимый? Я так соскучилась по тебе!

— Я тоже…

— Я пишу тебе письма! Мы вместе с твоим отцом пишем!

— Письма…

Она опускается на землю, ложится навзничь. Земля под ней теплая, ласковая.

— Не плачь, — просит он.

— Я не плачу.

— Все равно не плачь.

— Ладно, — говорит она. — Только расскажи мне что-нибудь.

— Я не сумею. Войну не расскажешь. Разлуку не расскажешь. Любовь не расскажешь. Смерть не расскажешь… Не обижает тебя мой старик?

— Нет. Он славный.

— Я же говорил тебе.

— Да.

— Ты дождешься меня? — спрашивает он.

— Дождусь ли? — повторяет она.

— Если меня не убьют.

— Если нас не убьют, — повторяет она и снова жалобно просит: — Показался бы мне хоть на минутку…

— Я и кажусь тебе. Ты иди, старик там один. Помоги ему… он там один с самолетом…

Мария вскакивает.

Только ветер пробежал по лугу, пригибая траву. День померк, поблекли зеленые травы. Тоскливо замычала Флорика.

Надо возвращаться.

Когда Мария вернулась, свекор собирал камни.

— Что так долго?

— Пока отвела, пока привязала…

— Может, не стоило привязывать, — сомневается он. — Волки… как началась война, так и волки снова появились.

— Но вы же сами сказали!

— А своей головы на плечах нет?

— Что ж, сбегать отвязать?

— Фрица надо сбить… Чего стала? За работу!

Они складывают камни в четыре кучи, по калибру, как выражается ученый старик. Большие, средние, поменьше и совсем маленькие, с куриное яйцо, — это шрапнель. Но Мария никак не успокоится: все бегает по полю до самой реки и ищет подходящие камни, набивает галькой мешок и, согнувшись под его тяжестью, взбирается к дому. Не женская это работа — камни таскать.

— А теперь давай проведем учения, — говорит он, переводя дух.

Мария потирает разболевшуюся поясницу, надевает зимний кожух. Старик протягивает ей чугунок.

— А это зачем?

— На голову наденешь вместо каски. Или тоже хочешь шишку заработать?

Он и сам переоблачается: отыскивает рваный зипунишко, натягивает на уши три шапки, одну поверх другой, а сверху всего водружает перевернутое ведро.

— Так, — говорит он удовлетворенно. — Боевое расписание не забыла?

— Когда покажется аэроплан, я уже должна стоять с камнем в руке. Вы стреляете — я заряжаю!

— Заряжай!

Мария срывается с места, и через несколько секунд на, опущенных концах четырех досок лежит по камню.

— Ложись! — командует старик.

Мария едва успевает броситься на землю. Старик, как кузнечик, прыгает на верхний конец первой доски, с него — на вторую доску, на третью, четвертую. И падает сам.

Описав в воздухе красивые траектории, камни исправно валятся на головы старика и Марии. Звенит чугунок, глухо звякает ведро.

Дзинь! Бом! Дзинь! Бом!

Но маневры еще только начинаются. Как только последний камень откатывается в сторону, снова звучит приказ:

— С другой стороны — заря-жай!

И смех и грех. В результате следующей серии залпов один из камней падает на ногу старику, другой надевает ведро ему на плечи, а еще два, вернувшись туда, откуда взлетели, разносят в щепы доску.

— Чего хохочешь, дура? — сердится старик. — Помоги снять ведро!

Перевязав ногу, старик начинает выправлять вдавленное дно ведра, а Мария собирает разбросанные камни, снова складывает их в кучи по калибрам… Пусть все будет под рукой, когда сунутся фрицы!

Конечно, это не та, настоящая, пушка, но ничего.

— Достаточно, чтобы вот такой камушек пробил ему бензобак или мотор, — разглагольствует старик, — и наш немец отдаст концы. Не может бог быть против нас!.. Чугунок-то цел?

Он уже кончил ремонтировать ведро, проверил целость чугунка и озирается вокруг, ища себе нового дела. Бросает беглый взгляд на него и вдруг чуть слышно выдыхает:

— Они!

Далеко-далеко слышится стрекот мотора.

— Они! — бледнея, повторяет Мария.

— Заря-жай! — командует старик страшным голосом и вдруг запинается: — Один ствол сломан!

Так-так-так!.. — нарастает звук мотора.

Самолет все ближе. Чинить пушку некогда, придется обойтись тремя стволами. Тем не менее сломанная доска мешает. Старик суетливо отрывает ее от бруса, старается и руками и ногами. Орет:

— Чего стоишь?

— Команды жду!

— Христа-бога жди!.. — Старик, прихрамывая, бросается к зипуну, швыряет Марии телогрейку, но одеваться уже поздно. Он отбрасывает зипун и сует голову в ведро, однако без шапочных прокладок ведро болтается. Старик сдирает его с головы и начинает возиться с шапками…

Всю их возню немцы преспокойно наблюдают сверху.

— Помоги же!..

Фашистский самолет безнаказанно проносится над ними всего метрах в трех от земли. Ах, если б они вовремя выстрелили!

Старик колотит себя кулаком по голове и чуть не плачет:

— Все из-за тебя! Ты видела, как низко?.. Запросто сбили бы!

— Почему из-за меня?

— Потому что копуша! Надо было заряжать…

— А каким калибром? — резонно возражает она. — Вы не сказали.

Он совсем обескуражен:

— Теперь хоть дерьмом заряжай… Ушел гад!

Но нет, звук удаляющегося мотора вдруг меняется. Фрицы, видимо, сделали круг и теперь возвращаются. Им, значит, спешить некуда.

— И эту пушку хотят утащить! — вопит старик, видя, как немцы выбрасывают из кабины веревку с петлей.

— Ой, не пушку! — дрожа шепчет Мария.

— Ты думаешь, немец дурак?! — грохочет с неба.

Петля летит прямо на них.

— Ложись! — ахает старик и, уже в падении, отбивает петлю палкой. — Ага! Холостой заход!

Фрицы, однако, упрямы. Они разворачиваются и снова прут вперед.

Но старик тоже вошел в азарт. Вскакивает, прищурясь оценивает расстояние до самолета и кидается к деревянной пушке, трясущимися руками накладывает камни.

— Высота — десять локтей! Дальнобойными — пли!

В самое последнее мгновение хохочущие Макс и Мориц, вернее — один из них, берут ручку на себя, и самолет свечой уходит вверх. Камни возвращаются на землю.

Старик совсем разошелся.

— У, гарпии… — бормочет он с тяжелой ненавистью. — Заряжай!

— Есть!

— Дальнобойными!

— Есть дальнобойными!

Новый камнепад, и новые команды. А пилоты, бравые пилоты фюрера, просто животики надрывают, доблестно сражаясь со стариком и женщиной.

— Мужик, пу-пу! — орут они, в очередной раз пролетая над деревянной пушкой. — Стрелять задница, мужик! Мы любить твой жена…

— Высота восемь локтей, — определяет старик. — Средними!

— Есть средними!

— Огонь!

— Не достает! — плачет Мария. По ее вдохновенному лицу текут слезы ярости. — Картечью надо!

— Валяй картечью!

— Пли!

И кто знает, чем бы завершился этот бой, если бы немцы вдруг не заметили на противоположном склоне холма непонятно как отвязавшуюся Флорику и не пустились за ней…

Старик беспомощно сидит на пороге.

Одна снежинка, другая, потом сразу несколько опустились на запрокинутое лицо старика, словно желая утешить его, сказать ему ласковое слово, но, видать, неуютно показалось им в его морщинах, и они сорвались, полетели дальше искать себе уголок для зимовки, вспорхнули и затерялись в голой лощине перед домом.

Только разве это дом?

Забора нет, ворот нет, сарая нет, полкрыши снесено, дымоход разбит.

— Теперь им осталось сжечь нас — и все… — безжизненным голосом говорит Мария.

— Проклятая жизнь… — вздыхает совсем уж состарившийся старик. — Я думал, хоть Флорика спасет нас… Как она отвязалась, ума не приложу.

— Ничего нас уже не спасет… Господи! Хоть бы они бросили бомбу — и конец всем мученьям!

— Грех так говорить, — машинально упрекает ее старик и тут же: — Как я забыл! Ах, старый дурак!

— Что вы такое забыли, папа?

— Ты помнишь тот день, когда русский истребитель гнал фрица?

— Помню.

— А помнишь, фриц бросил что-то блестящее?

— Да-да… на горе упало, за речкой.

— А не бомба ли это?

— Взорвалась бы.

— Ха, глупая баба… есть бомбы, которые не взрываются.

— Ну и что?

— Надо притащить ее и взорвать во дворе.

— Вы с ума сошли!

— Пускай. Я тоже взлечу на воздух, но и Гитлер не уцелеет. Или я, или он… Прямо здесь, в доме заложим. Фрицы подлетят, а мы их — ба-бах!

Старик и Мария спускаются к речке, переходят ее, с трудом карабкаются вверх по холму, по камням, через кусты. Старик часто останавливается перевести дух: силы у него уже не те.

А вот и цель похода: в красноватых бурьянах белеет что-то большое и круглое.

Старик осторожно приближается.

— Что это? — спрашивает Мария, не подходя.

— Цистерна.

— Что?

— Бочка с бензином, неужели не понятно? Но это еще лучше. Иди помоги…

— А если все-таки бомба? Вы осторожнее…

— На, понюхай! Чистый бензин.

— И что же мы будем с ним делать?

— Взорвем самолет!.. Давай!

Цистерна и сама по себе тяжела, а в ней — четверть тонны горючего. Старик и Мария насилу подкатывают ее к холму, привязывают веревками — наконец-то и веревки пригодились! — и долго не могут отдышаться.

— Покатили?

— Покатили!

Пять шагов прошли — нужен отдых Еще пять — привал. Трудно тащить непривычный груз. Веревки режут плечи. Речка блестит в долине.

— Ты держишь или нет? — злится старик.

— Держу.

— Надо не держать, а потихоньку пускать! Видишь, снег все сильнее.

— Не могу, скользко.

— Главное, до речки добраться, а там по воде…

— Ну давайте…

Катится бак, давит все на своем пути, трещат камни…

— А дальше?

— Водой.

И вот они уже, как бурлаки, тянут цистерну водой. В грязи у берега она застревает.

— Проклятая жизнь, — бормочет старик, задыхаясь. — Тпру не едет, ну не везет. А ведь как этот бензин кстати пришелся бы!.. — Он задумывается. — Сходи-ка принеси мне покурить.

— Взорвемся!

— Докажи!

— Вы же весь в бензине.

— И то правда… Ну, что будем делать? Уже все побелело вокруг. А снег идет и идет.

— Посидим еще.

— Сиди… У нас банок много?

Последний вопрос раздается как-то некстати, и Мария теряется:

— Зачем вам банки?

— Сколько?

Не дожидаясь ответа, старик сам поднимается к дому и приносит две стеклянные бутыли.

— Сходи за топором и клещами.

Они долго возятся с цистерной. Нарезная затычка никак не поддается, а ахнуть по ней топором старик все же опасается. Одна искра — и к богу в рай!

— Ты вот что — отойди подальше…

— Если топором открывать собираетесь — не отойду!

— Я кому сказал!

Невестка отходит, но недалеко.

— Ах, мать его, Гитлера! — облегченно вздыхает старик, когда затычка оказывается у него в руках. — Можешь подойти. Или нет! Тащи сюда всю стеклянную посуду! И кружку не забудь!

Мария возвращается с тремя пол-литровыми бутылками.

— Больше нет…

— Ладно, и этих хватит. Вот тебе и граната! Во имя отца, и сына, и святого духа — все три! Постараешься попасть ему прямо в лоб, туда, где фрицы сидят. А я… Где кружка?

— Вот она.

Старик наполняет бензином бутылки, закрывает их, берет под мышки бутылки и вместе с невесткой плетется к деревянной пушке.

Расставляет бутыли на досках, прикидывает, как они взлетят. Чуть-чуть нажимает ногой на доску, потом сильнее…

— Слишком тяжелы, — констатирует Мария. — Все зря. Они и на метр не подпрыгнут.

— Мда… А как же быть? — Старик потирает озябшие руки, озирается. — Как же быть? Вот что: бери оба ведра и иди за мной!

— Опять к цистерне?

— Опять.

Несколько часов они носят бензин ведрами и сливают его в бочку, стоящую возле бывшего сарая. Опустошив бак, они сравнительно легко вкатывают его наверх и пристраивают за разбитой стеной сарая, после чего снова переливают в него бензин из бочки.

Мария беспрекословно выполняет приказы старика, но когда он начинает приспосабливать к бензобаку старый ржавый насос, она не удерживается:

— Это еще зачем?

— Побрызгаем их бензинчиком.

— А бутылки уже не нужны?

— Какие?

— Ну те… гранаты!

— А-а, так бы и говорила. С них мы и начнем. А сейчас приготовь корзинку, в которой мы давали им яйца. Думаю, сегодня будет капут немцам.

— Как же приготовить, если яиц давно нет?

— А ты камней туда наложи и прикрой полотенцем. Фрицы подумают, что там бог знает что. Я им собственными руками подам. Вот отсюда, с крыши сарая… то есть со стены… лишь бы прилетели! Дай бог! Они снизятся, чтобы взять корзинку, а я им — банку с бензином! Ты стой наготове у насоса. Я банки брошу, схвачу шланг и подожгу бензин. Все поняла или повторить еще раз? Иди!

— Куда?

— За корзинкой. Да спички прихвати.

Когда она выходит из дому, старик уже сидит на стене сарая и слюнит ссадины, как мальчишка. Рядом с ним стоят «гранаты», а к ремню он привязал конец шланга, тянущегося от насоса.

— Держите, папа… — Мария подает ему корзинку.

— А спички? — спрашивает он хмуро.

— Там, в корзинке… Можно, я в дом пойду? Холодно…

— Иди… я тебя кликну.

Снегопад прекратился, небо просветлело, но самолета не видать. Старик начинает зябнуть, прыгает с ноги на ногу, поднимает воротник, надвигает поглубже шапку.

— Может, спуститесь погреться? — зовет Мария из дома.

— Нет. Лучше принеси мне сюда покурить.

— Только осторожно с бензином…

— Ладно.

Она приносит зажженную цигарку.

— Что, не видно?

— У тебя глаза лучше, погляди сама.

— А то не он? — она подносит ладонь к глазам.

— Где? — старик даже цигарку роняет.

— Да вон там, на горизонте… Или это ворона?

— Тьфу!.. — старик совсем домерзает. — Ты печку затопила?

— Что же ее топить, если окон нет?

— Ты топи… жизнь еще не кончилась.

Трещат-потрескивают дрова в разбитой печи. Жмутся возле нее старик и невестка, протягивая руки к огню.

— Сегодня или никогда, — говорит старик, отогревшись, и выходит из дома.

На дворе стало еще холоднее. Зима близится.

Он снова забирается на стену сарая, прохаживается взад-вперед со шлангом в руке и «гранатами» за поясом. Надвигает шапку на глаза, ежится от холода.

— Сегодня или никогда… — говорит он себе, распрямляясь.

Даль пуста. С неба сыплется невесомый снег.

Старик спускается на землю, входит в сарай, проверяет крепление шланга к баку, снова забирается наверх, садится, весь собравшись в комок. Ему словно становится теплее.

И не понять, что происходит. Перед глазами — огонь, огонь, огонь. Это пылает фашистский аэроплан. Макс и Мориц суетятся в кабине, перевешиваются через борт, пытаются выпрыгнуть, но пламя не дает. Так, объятый огнем, самолет и уносится вдаль и там, вдали, взрывается с чудовищным грохотом — бум!

Нет предела радости старика и невестки. Они обнимаются, плачут, смеются, танцуют от счастья и вдруг, бросив взгляд в долину, каменеют.

По-над водой и землей, через реку, через поле идут, приближаются к ним фашистские пилоты. Один прихрамывает, другой поддерживает его, свободной рукой снимая с плеча автомат.

— Беги! — кричит старик Марии и сам бросается наутек.

— Отец! — отчаянно восклицает она. — От пули не убежишь!

— В дом беги! Запрись… — он отступает, прижимается к стене.

Макс и Мориц зловеще скалятся.

— Мы хорошо любить твой жена, — бубнят они, привязывая старика его же веревками к обгорелому стволу акации.

Хромой фриц берет автомат и садится на крыльцо, а здоровый ударом ноги распахивает дверь, ведущую в дом.

— Хорошо любить… — повторяет он, на ходу снимая ремень.

— Нет! Не-е-ет! — доносится из дома отчаянный крик Марии.

Нечеловеческим усилием старик с корнями вырывает из земли ствол акации и как есть, привязанный, рвется в дом, спотыкается, падает…

…Он и впрямь ударился головой о стену — там, где сидел и уснул.

— Где этот, с автоматом?! — набрасывается он на сноху.

— Который? — не понимает Мария.

— Ну, тот, что на пороге сидел! Немец!

— Да проснитесь же вы, папа! Хватит бредить! Летят!

— Летят?!

Лишь теперь старик понимает, что происшедшее было сном, а явь… явь надвигается на него с небес.

— Он, Гитлер! — яростно кричит старик. — К насосу!

Курьер летит довольно низко, но к дому старика не сворачивает, словно чует неладное. Качает крыльями с черными крестами… приметил, значит… кружит…

— Неужели уйдет? — волнуется Мария.

— Ни за что! Фриц жаден… Должен же быть когда-нибудь конец!

— А вы их позовите.

— Думаешь?

— Корзину им покажите, яйца!

— Верно… — Старик встает на стене и кричит что есть сил: — Эй, фриц! Сюда! На, подавись!..

Самолет неожиданно взмывает в небо, делает круг, будто проверяет, нет ли какого подвоха, и наконец стервятником устремляется к сараю.

— Что, животы подвело? — шепчет старик, нащупывая «гранату». — Идите, угощу!..

Немцы, однако, целят на деревянную пушку.

Быстрая пулеметная очередь. Бутыли, стоящие на досках, взрываются огненными столбами. Взрыв так внезапен и силен, что старик кубарем летит со стены, набивая себе очередную шишку.

Воздушные шуты фюрера сегодня что-то невеселы: верно, достается им от Красной Армии. Похоже, что сегодня и они решили покончить с упрямым стариком: надоело им.

— Капут, мужик! — кричат они сверху.

— Насос! — истошным голосом вопит старик. — Качай!

Он подносит спичку к шлангу, и оттуда вырывается шестиметровая струя пламени. Настоящий огнемет. Жутко!

— Ну! Ближе! Ближе, сволочи!

Самолет уворачивается. Воздушный поток срывает клочья пламени с фюзеляжа. Фрицы выписывают в небе мертвую петлю и снова идут в атаку.

Очередная пулеметная очередь.

Они заметили цистерну и сейчас подожгут ее!

— Удирай! — кричит старик Марии.

Циу-циу-циу! — вонзаются пули в дерево рядом с цистерной.

Мария выскакивает из-за стены, бежит и падает, укрывая голову руками.

Пулеметная очередь прошивает цистерну.

Гул. Взрыв. Огонь.

Дождем сыплются на старика обломки камней, куски глины, черный пепел. А жив ли он сам?

Жив.

И, как ни странно, стоит на завалинке последняя, третья «граната».

— Давай, гад! Ты или я?!

Самолет приближается. Он все ниже, все страшнее.

Старик размахивается, но не успевает бросить «гранату».

Сухая резкая очередь фашистского пулемета…

— Папа! — кричит Мария. — Папа!!!

Кидается к свекру, хочет приподнять его окровавленную голову.

Но самолет идет в новую атаку, выпустив когти, словно хочет схватить ими Марию.

Она в отчаянии озирается.

Замечает валяющиеся на земле вилы.

Подхватывает их. И встает навстречу самолету.

Он совсем близко.

Миг — и вилы вонзаются в горло первого пилота.

Вдруг — тишина.

Словно поперхнулся мотор.

— Попала! — шепчет старик.

— Попала! — шепчет Мария.

Еще одно мгновение им видны побелевшие лица Макса и Морица.

Самолет по инерции пролетает еще несколько сотен метров и где-то за речкой втыкается носом в землю.

Раздается взрыв.

…Старик и невестка обессиленно сидят на земле друг против друга. Их лица страшны и прекрасны.

— Все… — говорит она. — Все, папа.

— Докажи! — требует он по привычке.

Ему не верится. Ему и правда не верится, что они сбили вражеский самолет.

Точно так же, как он не верил до последней минуты, что фрицы прилетают в чужую страну аж из самой Германии ради какой-то несчастной пары яиц.

ПИСЬМО

Рассказ

Многоуважаемый товарищ Маршал простите не знаю как Вас звать величать добрый вечер Я понимаю у Вас столько государственных дел что когда еще найдется свободная минутка почитать письмо такого как я Жизнь теперь трудная на земле столько бомб и столько Врагов что даже не смекнешь сразу в кого кидать бомбу Слов нет лучше всего было бы кинуть ее в самого злобного врага что бы не размениваться по мелочам и экономно расходовать Народное Добро но поди разбери какой, враг лучше а какой хуже если они одного поля ягода и все на одно лицо У Вас столько забот я сам каждый день слышу по радио то то то это Международная обстановка до того осложнилась куда простому человеку не говоря уже о Маршале Так что извините великодушно если отнимаю у Вас время на личные нужды Пишет Вам Ион Финанцэ инвалид второй группы человек сражавшийся на всех фронтах второй мировой войны И с самолета меня бросали и с поезда сталкивали и танки всех систем ездили по мне взад-вперед и палили в меня все кому не лень У меня в теле нет вот такусенького местечка где не сидела бы вражеская Пуля или Осколок А если Вы даже найдете клочок нетронутой кожи так и он обожжен порохом а это в своем роде тоже рана Я даже не знаю как Вам сказать словами что бы Вы представили кто Вам пишет радибога дочитайте до конца Нога у меня не сгинается рука ни разгинается тело скрючило в перед и в низ один глаз все время моргает одно ухо слышит не много а другое ни капельки и на полголове волосья расти не хотят Что говорить я вернулся домой в гроб кладут краше да я бы сам и не мог добраться если бы Добрые Однополчане ни подбросили меня на машине Жена и та меня не узнала а дети еще хуже потому что они меня ни видели ни когда Собрались все вокруг меня дети и жена Вы понимаете ни могут сказать ни слова стоят и смотрят Я уходил на фронт молодой и статный Вы не поверите какой я был когда я уходил на фронт все было при мне и вот пожалуйста такое страшное Существо перед ними нога ни сгинается рука ни разгинается один глаз все время моргает и так далее как Вы думаете Бедная женщина так и разрыдалась ручьем дети испугались схватились за подол и давай Короче говоря одним словом обнялись мы все стоим посреди села и плачем люди смотрят на нас а мы не можем унять слезы Я плачу жена воет дети ревут Но зачем вспоминать это суровое время испытаний не сердитесь товарищ Маршал само вспомнилось просто я хочу что бы до Вас дошло что и как и с чем его едят Война прошла и быльем поросла и если бы можно было забыть ее раз на всегда не подумайте только что я жалуюсь на свои страдания другим пришлось еще тяжелей А пишу я Вам на счет Вашего указа о дальнейшем облегчении благосостояния инвалидов и ветеранов что бы они больше не стояли за Луком за Мясом за Яйцами за Папиросами а до самой смерти имели уважение от окружающей среды Хороший указ ничего не скажешь против Когда я услышал по радио у меня встал комок в глотке Он встал у меня в глотке ни по тому на пример чтобы раньше нас так уж обижали а оттого вопервых что я обрадовался за нас доблестно сражавших с такой ядовитой гадиной как фрицы и теперь мы еще дороги как память это вопервых А вовторых вся проклятая Война встала перед моими внутренними глазами и я сказал себе Смерть фашистских захватчиков мать их за ногу Ах ты вонючий фриц сказал я сержант велел пустить его в расход по тому что он был Язык а говорить не хотел Я стал целить в него а он харкнул мне в морду с шести шагов и закричал стреляй рус тебе тоже не долго жить. И я вспомнил как он кричал тебе тоже ни долго жить и у меня втретьих встал комок в глотке. Ведь жизнь товарищ Маршал Вы сами знаете это Вам не танцульки по тому что фриц чуть было ни угадал в точку Только я хотел всадить ему красноармейскую Пулю в поганое сердце рядом бахнуло и когда я встал его ни видно Я вытряхнул землю из каски протер глаза а он говорит хенди хох и моего же винта на меня Что мне делать я говорю стреляй гад давай действуй и так не хорошо мне стало товарищ Маршал обороны что извиняюсь но мы оба мужчины и разговор между нами говоря одним словом меня вытошнило прямо на сапоги и тут обратно бахнуло и вот я пишу вам а от фрица осталась только пуговица и та ржавая Вот по чему вчетвертых у меня встал комок в глотке когда я слушал по радио Ваш благородный указ И он стоял у меня в глотке и я ни кого ни стыдился по тому что все равно дома ни кого не было и тогда я оделся и пошел искать Никанора ни находя себе места от Счастья Я пошел искать Никанора про которого могу доложить что он тоже воевал всю Войну и искалеченный ей в достаточной степени так что кто ни знает может подумать что у него всегда была одна рука а не две как у меня и у Вас но мы еще до войны дружили и во втором классе одну азбуку на цигарки извели И к тому же могу добавить что наши земляки фронтовики сколько их было все ушли из Жизни один за другим и только мы с Никанором со всего села двое остались живы как тут ни горевать Бывает мы с ним встречаемся под орехом что стоит на холме над селом это такое дерево и там мы встречаемся с Никанором и когда мы там встречаемся под орехом простите за откровенность оба садимся и начинаем вспоминать о земляках фронтовиках сколько их было каждого по имени и все все все ушли один за другим только мы я и он остались еще жить но тоже скоро уйдем туда так говорит Никанор крепись Ион Ион это я да мы тоже уйдем но надо быть мужественным Остается Ион говорит Никанор и когда он говорит остается Ион то протягивает над селом в перед свою остатнюю руку остается Ион говорит Никанор вся эта красота где мы с тобой жили и согласись что это не мало Само собой я соглашаюсь и набираюсь духу жить дальше с этой Жизнью и на утро когда проводим внуков в садик и в школу мы снова идем к нашему Ореху над селом и там он меня ждет или я его жду Надо Вам сказать раньше мы были молодые и у нас было столько забот что не приведи Господь а после войны снова начался Восстановительный период короче говоря одним словом мы сходились под орехом только по воскресеньям и то на часок но с тех пор как мы оба овдовели а дети на оборот выросли и даже что бы Вы знали появились внуки мы стали встречаться с Никанором каждый день или по вашему сказать ежедневно Сидим под орехом и радуемся на всю эту красоту которая останется после нас и вспоминаем погибших друзей и проклинаем фрицев которые хотели всех убить и покорить и так час за часом а еще иной раз к нам приходят ребята из школы и мы проводим воспитательную работу среди подрастающего Поколения всей окрестности за что мы сражались беспощадно что бы они были счастливее нас. Пусть они знают как мы били фашиста до самого логова зверя и тем более освобождали с Никанором Европу. Пусть они знают по тому что никто не может сказать что будет завтра со мной и с Никанором а мы уже век не расстанемся и если невестка допустим или зять просят пособить по хозяйству на приусадебном участке то мы вместе идем и пособляем в три руки а когда Никанору надо то я теми же ногами иду с ним а кончив дело мы смело гуляем к нашему Ореху потому что выбрали его еще когда уходили на Фронт бросив последний взор на родное село на наших жен и детей рыдавших в долине Увидим ли мы их когда-нибудь или уже не вернемся ни когда Но в каком смысле я рассказываю Вам все это товарищ Дорогой Маршал если Вы и сами прошли огонь воду и медные трубы иначе бы Вам не доверили Ваш высокий пост Товарищ Маршал пока не вышел Ваш Указ на счет нас с Никанором светлое дерево на холме была почти вся наша жизнь и в холод и в зной и в радости и вне удаче мы садились с верным другом Никанором в подножье ореха и заряжались светом и надеждой на всю оставшуюся жизнь Но это разрешите Вам доложить было при нас только до того рокового утра когда у меня в глотке встал комок услыша по радио Ваше решение что бы ветераны проходили в перед и покупали что почем а главное без хвостов И вот я оделся и пошел искать Никанора к нашему ореху на холме над селом где я думаю он меня уже задолго ждал изнывая рассказать эту волнующую историю И я пошкандыбал к нему в гору а он сбежал на полдороги и стал своей рукой толкать меня в спину что бы я не потерял Дружескую Опору и доковылял быстрее А когда мы оба отдышались он закричал слыхал Ион по тому что у меня одно ухо слышит не много а другое ни капельки какая радость Как же не слыхал слыхал сказал я и мы обнялись и расцеловались как на День Победы Никто не забыт ничто не забыто кричит Никанор мне в ухо и пусть все знают нам Цену это если хочешь знать воспитательный момент для Молодежи Верно фронтовой друг сказал я но что я вижу к нам под орех спешит твоя невестка Вот вы где прохлаждаетесь кричит она еще издали а в магазин Рыбу привезли Какую Рыбу спрашивает Никанор вроде и раньше в магазин привозили Рыбу но ведь ты не бегала за мной, а сама брала или мужа посылала Ха какую Рыбу все хитрожопые которые Пулю в глаза не видели накупили Рыбы а вы лясы точите для кого же в конце концов Указ вышел Смотрю я на Никанора а он обратно на меня и тихо молчим словно и не случилось ничего такого Если надо Никанор значит надо говорю я помнишь как в разведку ходили пойду и я прикрою тебя с тыла Нет говорит Никанор сиди я скоро вернусь и уходит с невесткой вниз Я посидел еще по душам с Орехом но чувствую что разговор не идет а печаль грызет мою душу как ржа железо Никогда еще не приходила невестка Никанора к нам на вершину холма и вот наконец пришла а зачем Как думаю я про себя как говорю я Ореху не ужели это все что она поняла из Вашего замечательного Указа Не ужели ей не легче было сходить в магазин самой рядом с ихним домом чем бежать к нам на вершину холма и срывать с места калеку Никанора И вот я встал и стал по тихоньку спускаться в низ Вот какое дело говорит мне старший сын у которого я живу мирно говорит по тому что надо Вам сказать он всегда был мирный и послушный мальчик до сегодняшнего дня Вы папаша отдыхали а теперь не в обиду будь сказано придется и Вам протянуть нам руку помощи Что еще надо сделать сынок спрашиваю я Он говорит теперь много будет дел Не успел я сказать ладно как вдруг слышу голос младшего сына он живет в своем доме со своими детьми и смотрите как прискакал Что же Вы батя ходите я уже три часа жду поспешим взять Рыбу без хвоста мне не когда тискаться под магазином Да говорит старший сын Вы папаша впредь из дому особо не отлучайтесь а пользуйтесь законом на всю катушку Сами знаете мы больше в поле а Вы себе гуляйте вокруг магазина и не стесняйтесь а то другие берут себе задним ходом все что пожелают по чему же Вам с Вашими правами не брать что положено во время и как говорится без потерь Это и по радио сказано и в газете написано чтобы инвалидам отпускали по щучьему велению так Вы пойдите умойтесь наденьте чистое и нацепите медали которые Вы кровью заслужили у Родины глядишь до вечера мы и раздобудем Цемент для курятника Да ну его к черту этот Цемент говорит младший сын старшему сыну мне Рыба нужна а Цемент никуда не убежит А я сказал Цемент говорит старший сын младшему сыну и я против своей воли начинаю улыбаться глядя на моих взрослых детей Ну хватит вам ссориться говорю я будет вам и Рыба и Цемент Умываюсь а сам думаю ведь мои сыновья ничего дурного не делают Ведь зачем Указ выпустили Чтобы его применять так Так отвечаю я сам себе а если так то Цемент нам и в самом деле не помешает потому что кругом всемирное строительство идет Надел я чистое нацепил все медали и звяк-бряк подался к магазину Иду и горжусь вот дескать нога не сгинается рука не разгинается а и я сыну пользу могу принести Смотрю народу собралось как на гулянье все кипит ни подойдешь А дядя Ион кричит издали один Сокиркэ седьмая вода на киселе идет прямо ко мне жмет мою руку я смотрю там пять рублей слышь дядя Ион возьми и мне килограмма четыре Рыбы а сдачу себе оставь Тут бабы к нему не лезь говорят к нашему куму он нам возьмет а ты своих ищи которые воевали Все меня тянут в разные стороны суют мне деньги в карман и тащат к прилавку А один молодой тракторист уж не помню чей он был говорит дед я тебя тресну только попробуй взять без очереди я тут с пяти утра ошиваюсь так что давай дуй Не буду врать нашлись люди что вступились за меня стыдись говорят бешеный заткни пасть бо дед Ион сражался А тракторист руки в боки и говорит да не ужели Что ж он за эту Рыбу сражался Ту Рыбу за которую он сражался давно уже съели Товарищ уважаемый Маршал может он и прав был и я уже не знал куда мне провалиться со стыда А продавщица кричит иди сюда дед Ион закон на твоей стороне сколько хочешь столько и дам Я стою как каменный а меня как истукана какого пихают в зад и в перед Тракторист кричит но пасаран а моя родня отвечает а в морду хочешь Тут мне кто-то прямо Толстолобика в рожу получай свою Рыбу и катись Толстолобик живой хвостом меня склизким по медалям рукава трещат медали катятся А младший сын снова к прилавку канальи кричит батя за меня воевал а не за вас Я смотрю Никанор последней рукой Белого Амура к пиджаку прижимает глянули мы друг на друга и отвернулись Ни знаю как домой попал сижу на колоде а старший сын чуть ни плачет где Цемент я его пою кормлю а что он для дома для семьи сделал Невестка говорит ни драться же старику с продавщицей она Рыбой торгует а не Цементом что ему дали то он и взял Я говорю да она Рыбой торгует А Вы хоть спросили она Вам даст Цемент или нет А тут еще одна запоздалая кума с кошелкой на двор дядя Ион мы тебя ни забудем возьми и нам Рыбки а старший сын как напустится на нее марш отсюдова тунеядка и кол из ограды выворачивает Прямо скажу я его ни когда таким ни видел я его видел другим я думал он ее искалечит Кума с ним схватилась а я что мне делать опустил голову и поплелся в магазин а он кричит без Цемента не возвращайтесь Вот я шкандыбаю по дороге и видит Бог истинный прикидываю на пальцах что такой-то моего сына не лучше а у него в сарае все восемь мешков Цемента а моему сыну где взять если Цемент только на Яйца продают а за Яйца опять стоять надо Что кричат люди опять тебя за Рыбой послали Два года воевал дед а теперь всю жизнь без очереди брать устроился пускай и нам отпускают как участникам третьей мировой Войны А одна молодая прямо сказала если б не этот старый хрен может и я бы для своих детей Фосфору достала Рано поутру еще не развиднялось старший сын взял стул сел к моей кровати и говорит Вы папаша на меня не серчайте и кто же виноват что так вышло только и о внуках подумайте чем они хуже других детей дом уже старый а новый из чего строить Доски дают на Мед Цемент на Яйца Камень на Кроликов а Вы в своем праве где же тут унижение Вот я списочек для Вас составил хотите не хотите сегодня на рынок ехать в район Поехали на рынок Господи я и не знал какой у меня жадный сын гвозди говорит нужны Ладно я к продавщице так и так А удостоверение у вас есть что вы инвалид или вы на арапа хотите проехаться Я говорю а по мне не видно так я еще кое что показать могу Она покраснела и говорит сколько вам Я говорю десять кило А сын кричит двадцать Продавщица смекнула что я ни себе беру ничего ни сказала а только предупредила закон для вас дедушка вы такое вынесли чего никто не выносил так не продавайте свою геройскую честь и будьте здоровы И мы пошли в другие магазины и в военкомат сходили и везде мне оказали привет и мой сын радовался а я еще больше и даже начал корить себя что из мухи слона делаю зря я вчера Цемент ни взял а только накричал на сына Домой добрались поздно я так одетый и уснул а наутро ни свет ни заря будит меня младший сын Эх батя у меня детишек ни меньше и дом ни новее а если Вы меня меньше любите то так и скажите что не навидите Я говорю с чего ты взял и чего тебе надо а он говорит Шиферу Я говорю всего-то а поди достань его только на Смушки купить можно Я говорю ладно только как же я снова в район покажусь А он говорит надо в Кишинев ехать там нас никто еще не знает Откуда не возьмись старший сын говорит ни куда он не поедет и смотрит на младшего сына злобно что меня аж пот прошиб Я говорю вы оба мои дети вчера я тебе помог а сегодня ему Я же ни краду ни спекулирую а все что возьму останется здесь на этой земле и если мой сын построит новый дом то и вся наша необъятная Родина станет еще немножко светлей и краше правильно я рассуждаю или нет если нет пусть меня поправят А старший сын говорит у папаши сегодня другая работа есть а младший кричит я нарочно у бригадира отпросился у меня день пропадет Знаете что говорю я если вы будете ругаться я ни кому ни чего ни куплю а пока что едем в Кишинев Тут старший плюнул и говорит если поедете с ним назад не возвращайтесь Я даже речи лишился мое детище и такие слова а младший отвечает и вери гуд батя и тре бьен живите у нас место есть и голодать не будете Тут старшая невестка она всегда была шалая стала выбрасывать на дорогу все мои пожитки и праздничные сапоги юхтевые и сундучок со всякой всячинкой что нажили мы с Женой покойницей и так далее Она швыряет и вопит старый пердун и еще другие слова я не хочу повторять перед Вами товарищ Маршал обороны Соседи сбежались что и как а что я им отвечу что меня родной сын из дому гонит я говорю нет я сам ухожу а она меня на оборот просит остаться А невестка кричит за оградой ха толкуй больной с подлекарем этот младший всю жизнь на старика сал в два пальца а теперь возлюбил Медали ему полюбились вот что Правду скажу даже и старший сын такие слова ни стерпел и дал по губам она сразу язык прикусила схватилась за рот бедная женщина а юшка все равно так и хлещет Боже я думаю до чего же я дожил а внуки словно только того и ждали облепили меня плачут сопли утирают дедушка не уходи а я их обнимаю и чуть ни плачу вместе с ними но ни возвращаюсь ни почем Дошли до середины села и кого я вижу я вижу в грузовике на шоссе Никанора моего верного друга У меня так и перехватило дыхание и я чувствую что у него то же но он только смотрит и молчит Я говорю ты чего туда забрался человече и только тут замечаю что и он одет в чистое и со всем иконостасом на грудях А говорю и тебя родня в город тащит а он молчит и ни говорит ни чего как рыба на песке и ни слова ни произносит а только рот разевает У меня сердце закаменело и я говорю а ну слезай Смотрю из кабины его невестка выглядывает кто это шум поднимает это ты дед Ион потерял приятеля не с кем под орехом языки чесать А я ноль внимания фунт презрения слезай сказано считаю до трех иначе ты мне не друг Видать я шибко распалился по тому что мой Никанор бочком бочком к борту лепится и ногу на скат закидывает Невестка его пустым мешком обратно в кузов загоняет а он все одно лезет И я ему плечо подставил и пошли мы солнцем палимы тихо в сторону нашего холма проклинаемые сзади моим младшим сыном и его невесткой до самого поздна под Орехом отсиживались слова не говоря хоть и думали по всему видно одно и то же Как темнеть стало ко мне внук пришел и кусок хлеба дал он его с утра припрятал я спрашиваю а родители знают куда ты делся он говорит нет они бы мне не разрешили отец сказал пусть он только сунется на двор кушай дедушка А какой там кушай я разломил хлеб на двое половину другу дал половину мальчишке Никанор прожевал и говорит какой стыд знаешь меня силой в правление затолкали чтобы выписать бесплатно овечьей Брынзы и Луку ты говорят у нас ешь нашу жизнь заедаешь так иди и пусть тебе выпишут за всех инвалидов которые уже померли А председатель что Ты ж его знаешь он добрый человек встал руку мне пожал и поздравил с новым Указом И Брынзы дал Дал и еще сказал приходите всегда как что понадобится Товарищ Маршал обороны Христом Богом клянусь я сразу вскочил как Никанор мы за Брынзу кровь проливали и по моим данным у вас есть овцы Правильно только мы ихнюю Брынзу продаем и эту колхозную продадим то же чувствую я Ион мне уже ни долго жить Молчи кричу я не сметь такие фрицевские слова а делать не чего надо домой и мы вернулись и что Вы думаете мне и поесть не дали невестка сказала если мне под деревом лучше то пусть я там и живу Ну я у них перепрашивать не стал а утром пустился обратно на холм я понимаю было еще рано но не смотреть же им в глаза и каков же был удар когда на том месте где был наш Орех над селом я увидел только моего друга Никанора с головой в коленях Я с первого взгляда все понял и мы два дня сидели рядом и не спускались в село хотя дождик шел и нас мочил и есть хотелось Приходили чужие люди звать нас к себе и стол и крышу но мы отказались поблагодарили но отказались а на другой день к вечеру пришел председатель не сам а с моими сыновьями и с сыном Никанора он их спросил Кто эти два убеленных старика Они так и сяк крутили носом а потом один все-таки признался понятно наши отцы Так вот что я вам скажу говорит председатель если это еще раз повторится пеняйте на себя и зарубите на носу воевали они а не вы и если им сейчас вышли большие льготы то это только для них персонально ясно Они говорят ясно а что делать если они не идут домой А председатель опять говорит ясно и пошел Сын Никанора говорит папаша в христа бога душу но оглянулся а председателя еще видно и он не стал ругать Никанора по матерному до конца Мы все постояли немножко на том месте где был Орех и поняли что наша жизнь срублена под корень вместе с ним А председатель еще кричит из дали всем троим завтра внести по двадцать пять рублей за незаконную порубку А младший сын кричит это ни я это они Как подошли к его воротам невестка на встречу выходит со всеми детьми смотрите на вашего дедушку это он вас обездолил крова над головой лишил а это правда ведь я свой дом оставил старшему сыну когда он женился а младший еще не думал а потом и он ее взял из соседнего села но где же я столько домов возьму что бы на всех хватило Она говорит разойдитесь все по сторонам я на него плюну и плюнула Врагу не пожелаю то пережить что я пережил лучше бы я погиб на Фронте лучше бы лег с моей Женой покойницей в одну могилу чем терпеть такой позор перед внуками Я поскорее вошел во двор что бы людей не собирать а ночью их старшенькая дочка пробралась ко мне в каморку и говорит знаешь дедушка в магазин оранжевые Шубки завезли из синтетики Я отвечаю понимаешь внученька это не по людски и права у меня такого нет и будь он в конце концов проклят тот день когда вышел этот Указ Вы меня извините товарищ Маршал Она ничего не сказала а только сказала дедушка я очень хочу оранжевую Шубку и у меня нет другого дедушки кого я попрошу И я опустил голову я опустил ее не на одну эту минуту а на всегда Нет я не могу сказать что невестка меня обижает на оборот она очень внимательная и заботливая но только я должен своей душой платить за все это И куда меня не посылали Хлеб и тот бери без очереди и Черный Перец то же и Сахар то же а вскоре дошло до того что меня как бы Вам понятней сказать стали брать в займы У моей невестки в соседнем селе магазин большой родни много а ветеранов как на грех почти нет и я иной раз на заре слышу как они шепчутся дай ты его мне хоть на полдня как будто я лопата или сито или там вилы дескать одолжи я справлю свою справу и верну Берут меня скажем так на день а держат всю неделю и передают из рук в руки Однажды ни так давно я в тамошнем магазине чуть ни помер дал дуба народу много а двери закрыты и я вдруг слышу голос над головой а кто говорит и с кем ни могу понять дайте ему воды бедняге Подняли меня а я стоять не могу два ветерана под руки прислонили к стенке эх говорят мать их за ногу К старшему сыну я не хожу по тому что младший сын меня не пускает Он построил себе новый дом я материалы достал через военкомат для внучки когда она за муж выйдет и машину я тоже им достал по тому что инвалидам вроде меня дают машины маленькие но все-таки без хвоста и без денег Теперь он с невесткой целый день катается и по этой причине я видать уже ни когда не помирюсь со старшим сыном хоть он и бил младшего в буфете уже не говоря о моей дочери про которую Вы еще не знаете ведь она давно вышла за муж в дальнем селе и мы и так редко виделись а когда до них дошло про машину она сказала знать нам так на роду написано что бы уже не видеться ни когда Муж ей сказал или я им то же машину возьму или они меня знать не знают. Я говорю молчи дочка а то я убью себя Короче говоря одним словом товарищ Маршал что я могу Вам еще сказать где только ни написано что ветеранам дают без очереди я первый Вы будете смеяться но нам ветеранам положено бесплатный Билет в любой конец так что мой сын сделал он собирался в Дубулты на отдых так нацепил мои медали и бороду отрастил и люди рассказывали даже на вокзале хромал как я звяк-бряк Он и правда на меня похож а давеча мы поехали сдавать Кроличьи Шкурки и вдруг на встречу похороны а я говорю кого это бог прибрал а сын говорит крепитесь батя это Ваш дружок Никанор Я так и охнул говорю стой а он говорит батя некогда завтра заготпункт выходной Тогда я рванул дверцу и больше ни чего ни помню что было а очнулся уже здесь в больнице Как я понимаю по глазам докторов дела мои аховые но наверно меня все ж таки опять поставят на ноги по тому что мой сын что-то все время шепчет докторам и приносит им подарки ведь скоро золотая осень сезон овощей и фруктов и кто же будет стоять в очереди если я сейчас помру Но чего ради я отнял у Вас Ваше драгоценное время дорогой товарищ Маршал обороны Вот я лежу перед Вами как сивка-бурка и прошу покорно если Вы согласны что бы я пожил еще годок другой и сходил на могилку славного сына Отечества Никанора остановите Ваш благородный Указ на счет военных ветеранов и дай Вам бог что бы Вы не дожили до моей доли

И о н  Ф и н а н у

БАРАБАН МИТАКЕ

Рассказ

В тот день Митаке проваландался, можно сказать, в районе почти что зря. Высадившись из автобуса, колхозники, не теряя драгоценного времени, рассыпались кто куда — на рынок, по магазинам и так далее, — только Митаке неторопливо пустился слоняться по оживленным улицам города. Для начала он с интересом понаблюдал, как ватага пацанов пыталась подоить крестьянскую козу, приведенную, видимо, на продажу; на другой улице столкнулся нос к носу с земляком Ионом Кэсоае, который высунув язык бегал в поисках киновари: жена, вторая по счету, не велела ему возвращаться домой без этого дефицитного красителя. В уютном тупичке, пройдя по росистым лопухам, Митаке полюбовался через распахнутое окно на стройную девушку, выполнявшую зарядку по команде телевизионного диктора. Потом он попил воды из колонки, помог сопливому мальцу взгромоздиться на высокий велосипед и довольно долго созерцал, заглядывая за ограду, живописное зрелище: вышедшая из себя женщина вправляла ремешком мозги великовозрастному двухметроворостому, чтобы не сглазить, дитяти. Оболтус, смущенно хихикая, увертывался от матери.

— Голову! Голову в коленях зажми! — душевно посоветовал Митаке, отнюдь не рассчитывая на благодарность, и, как увидим, просчитался.

Женщина прервала карательное мероприятие и, размахивая ремешком, бросилась к ограде.

— Это еще откуда доброхот?! — восклицала она возмущенно. — Тут уже был один такой… я сплоховала, пригрела его и — ищи ветра в поле!.. А ты мне что за советчик выискался!..

Митаке опустил голову и двинулся дальше. У хозяйственной лавки попробовал ногтем косу, у галантерейного киоска пощелкал подтяжками «Союз-Аполлон», но покупать их не стал, а приценился к синтетической сетчатой шляпе.

Тут опять налетел на него Ион Кэсоае.

— Тебе идет, Митаке! — закричал он впопыхах. — Почем? — И, не дожидаясь ответа, обратился к киоскерше, лениво лизавшей мороженое в стаканчике: — Киновари, случаем, не завезли?

Она вытаращила глаза.

— Всего сорок пакетиков… — Он отвел Митаке в сторонку. — Сейчас даст, вот увидишь…

— Эй, эй, шляпу верни! — забеспокоилась киоскерша и, только водрузив головной убор на место, удостоила ответом Иона: — Видали таких: один киноварь спрашивает, другой шляпы ворует…

— Тьфу! — в сердцах воскликнул Ион и побежал в сторону по переулку, а Митаке продолжил свой путь в невозмутимом одиночестве.

Да, определенно можно сказать, что он терял время без пользы. Часа через два-три, ближе к полудню, его земляки, словно по сигналу, заторопились в обратном направлении, к автостанции, как муравьи, спешащие в муравейник перед закатом солнца. И каждый, кто видел Митаке, считал своим долгом спросить:

— Чего ждешь?

Или:

— Домой пешком будешь топать?

Остановился перед ним и добряк Сырбу, прославившийся тем, что, приезжая на базар, покупал исключительно веники. Вот и сейчас с его плеча свисало штук десять веников.

— Не боишься, Митаке, опоздать на автобус?

Пронесся мимо, как скорый поезд, Ион Кэсоае.

— Митаке! — прокричал он в смятении. — Киновари нигде нет! Опять мне ночью спать с курами…

Митаке только вздохнул, и можно было бы сказать, что прекрасный этот день действительно прожит им понапрасну, если бы его взгляд не привлекла вдруг некая витрина.

— Ага… — хмыкнул он и указательным пальцем задумчиво сдвинул шляпу на затылок.

Народ между тем давно набился в автобус, все было готово к отправлению.

— Придурок! — громче всех кричала женщина с младенцем на руках. — Разве он не видел, что я приехала с грудничком? Да еще дома ждут одиннадцать душ!

— Кто там ближе к выходу, сбегайте позовите его, — послышался голос.

Водитель выглянул из кабинки в салон.

— Жду пять минут! — объявил он. — Потом пусть на своих двоих едет…

— Тогда я успею еще поискать киноварь! — решил Ион Кэсоае и мгновенно скрылся в одном из переулков, окружавших станцию.

— Плохо ему было с первой женой? — прокомментировал кто-то. — Бывало, она целый день бегает вокруг него, а он знай нежится. Теперь наоборот… и поделом ему!

Объявление о задержке автобуса разделило пассажиров на два враждующих стана: одни сочли, что успеют еще сделать кое-какие покупки, и стали продираться к дверям, другие, естественно, были против. Дискуссия разгоралась.

— Люди добрые, стойте где стоите. Митаке придет — где вас искать?

— Так ведь Кэсоае тоже убег!

— А если вернется?

— Ну, не сейчас же…

— В конце концов, его можно и оставить. Он у нас молодой — добежит… Куда на сервиз лезешь?!

— Да уймитесь вы! — прикрикнул кто-то. — Вон несется… заяц косой!

— Нашел! — Ион подпрыгивал и размахивал руками. — Есть киноварь! На десять лет хватит!.. — Он влез в автобус, перевел дыхание и вдруг удивленно спросил: — Кого ждем? Почему не едем?

— Я вот тебе заеду! — ожесточился тощий человечек, сидевший до тех пор смирно, с уставленным в пустоту взглядом. — Где же, наконец, Митаке? Кто его видел последним?

— Стай, доложи обществу! — позвал кто-то с заднего сиденья.

— Я?! — Стай испуганно прижал к груди вязку калачей, висевших у него на шее.

— А то кто же? Ты последним прибежал!

— А откуда я мог знать, что я последний?

— Да потому что после тебя опять начали разбегаться!

— А я при чем? Я за калачами стоял!

— Тебя не про это спрашивают, — объяснил кто-то третий. — Тебя спрашивают, не видал ли ты Митаке.

— А разве его нет? — удивился Стай. — Митаке, разве ты не здесь?

— Три минуты прошло, — напомнил водитель, но от него отмахнулись: гам поднялся страшный, все взялись за Стая.

— Видали?! С неба свалился! О чем ты думаешь? Битый час задыхаемся здесь, и все из-за твоего Митаке… Видел ты его или нет?

— Кого? — на всякий случай удивился Стай.

— Митаке!

— А разве…

— Я видел! — внезапно выкрикнул Ион Кэсоае и сам, кажется, растерялся от своих слов. Он как будто не слышал всего, что говорилось, вернее, кричалось раньше.

Общее раздражение обратилось на него.

— Что ж ты пришипился, киноварщик?!

— А что я…

Пошла ругня по второму кругу.

— Одна минута осталась! — возгласил водитель.

— И где же ты его видел?

— Перед «Вселенной»! — брякнул Ион.

— Что еще за вселенная? — удивился Стай.

— Универмаг, — растолковали знатоки. — Универсальный магазин.

— То есть как?! — возмутилось общество. — Мы тут давимся, а он…

— Оставить его к черту! Поехали!

— Жалко старика…

— Мало ли что старик!

— Знать бы, что так задержимся… у меня как раз очередь подходила!

— Тихо! — неожиданно мощным голосом рявкнул тощий человечек. — Где он, говоришь?

— Перед «Вселенной».

— И что делает?

— Сидит на камне и разглядывает витрину.

— Что, что? — опять заволновались пассажиры. — Сидит?!

— Цыц! — окрысился тощий и снова принялся допрашивать Иона: — Он что, купить что-нибудь хочет?

— Откуда мне знать?.. Я взял киновари и побежал, а он сидит и рассматривает витрину.

— Рехнулся! — уверенно заключил кто-то. — Пускай сидит… Семеро одного не ждут!

Дискуссия возобновилась. Одни предлагали немедленно ехать, другие, более человеколюбивые, советовали все же послать кого-нибудь за свихнувшимся стариком.

В этот самый момент виновник всех тревог появился на пристанционной площади, волоча на плече… Что бы вы думали? Барабан!

Автобус давно тронулся, а народ все не мог успокоиться:

— Зачем тебе эта штука, Митаке?

— У тебя же в роду ни одного музыканта не было!

— Не было, а теперь будет.

— Да ведь все равно играть не с кем! Оркестра-то нет!

— Может, он организует…

— А на трубе кто будет играть, Митаке?

— Старуху научит!

— Тогда надо было и трубу купить!..

Люди повеселели, смеются, подкалывают старика, а он и бровью не ведет. Везут домой — и ладно…

Однако все это предыстория. История началась чуть позже.

— Точно, с глузду съехал! — решило село, когда в ту же ночь во дворе Митаке загрохотал барабан. Да не на шутку: бум! бум! бум!

Послушали — рассердились.

Соседи приникли к окнам, бросились к заборам, один, особенно пылкий, попробовал даже вырвать у старика колотушку, но Митаке не дрогнул: сидит себе у двери на низеньком стульчике и стучит так, что впору оглохнуть, — бум! бум! бум!

У нас какой народ? Всему удивляется и ко всему привыкает. Это даже удивительно, к чему только не привыкает. Решили так: Митаке пробует покупку. И бог с ним, пусть пробует, скоро самому надоест. Решили — и пошли спать. Каково же было общее удивление, когда через три дня барабан Митаке снова загрохотал, и снова — в полночь! Бум! Бум! Бум! Прошло еще несколько дней, и опять из темноты донеслись яростные удары. И ведь это даже музыкой не назовешь! Спать нельзя — и слушать нечего!.. Люди к нему так и этак: нехорошо, Митаке, у всех дети, завтра нам на работу, постыдился бы… Все напрасно.

Пошли к председателю.

Председатель — к сторожу:

— Доставить его сей же час в сельсовет!

Поговорили как положено, строго, но с уважением к старости. Прошло еще сколько-то времени — опять грохот: бум! бум! Колотит Митаке в барабан что есть силы, потом, когда всех растормошит, забирает инструмент и исчезает в доме, чтобы через некоторое время опять поднять на ноги все село. Начал грохотать и среди бела дня, по утрам и вечерам: бум! бум! бум!.. Привычка привычкой, а иные от этого громыханья вскакивали с постелей. Псих, ясное дело! Одни сумасшедшие — сами себе сумасшедшие, другие — готовы мир на попа поставить. Надо искать выход. Но как его найдешь, если главного никто понять не может: зачем Митаке терзает барабан?

— Я, кажется, догадываюсь, — шепнул однажды жене учитель физики, который по призванию занимался частным сыском.

Женщина только рукой махнула:

— Знаю я твои догадки… Ну, выкладывай!

— Если ты не веришь…

— Давай, давай…

— Он делает это… для справедливости.

— Зачем?

— Для спра-вед-ли-во-сти! Да! — страстно воскликнул сельский детектив. — Я долго бился над этой загадкой, но наконец решил ее! Прикинь-ка: когда он грохотал в последний раз? В четверг ночью. А что произошло в четверг днем?

— Что?

— Припомни-ка! Напряги извилины! Ну?.. Да как же ничего, если произошло? Нет, школа тут ни при чем. В селе что случилось? Ничего? Это для тебя ничего, для меня ничего, а для Митаке — что-то. Бригадир Стегулеца по-матерному выругал! Поняла?

От искреннего желания понять у жены учителя даже голова разболелась.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, потирая виски платочком, смоченным в одеколоне «Белеет парус одинокий».

— Повторяю: бригадир обматерил Стегулеца. Это было днем. А Митаке когда грохнул? Ночью, правильно. Дошло до тебя? Видишь причинно-следственную связь?

— Постой, постой… голова болит, — пожаловалась женщина. — Как ты сказал? Днем бригадир выругал Стегулеца, а ночью Митаке бил в барабан. И это, по-твоему, причина?

— Именно!

— Нет, я не вижу связи… Ведь самого Митаке никто не оскорблял?

— Ну и что? Стегулец обижен зря. Это несправедливо. Вот Митаке и выразил свое возмущение.

— Ерунда! — вздохнула жена учителя, постанывая от все усиливающейся боли. — Вечные твои выдумки…

— Отнюдь! — возразил проницательный сыщик. — Я взвесил все факторы и уверен, что прав. Давай продолжим анализ. Когда Митаке бил в барабан в предпоследний раз? Не помнишь? Не помнишь, потому что не следила, а у меня все записано… в дневнике погодных наблюдений. В субботу! А что случилось в субботу? Ха! Не знаешь! В субботу Просоп перевернулся вместе с машиной. Сам, правда, уцелел, но в кузове было зерно, и его растаскали. При чем тут справедливость? А при том, что опять налицо ущерб обществу!..

Жена возмутилась:

— Так вот чем ты занимаешься по ночам! Я одна мучаюсь в постели, а ты… Это, по-твоему, справедливо?

— Это дело личное… Слушай дальше. Что было в позапрошлое воскресенье?

— Бригадир выругал Митаке?

— Жалкий у тебя юмор… Не выругал, а велел выйти на картошку.

— Иди ты туда и сюда! — закричала женщина. — Ты такой же чокнутый, как твой Митаке! Если на то пошло, он мог не выходить на уборку, но и не бумкать всю ночь в свою дьявольскую погремушку!

— Нет, дорогая! Митаке не из таких. Если все работают в воскресенье, как же он откажется? А ночью, правильно, бумкал! Ты спросишь: почему? Да потому, что картошку в этом году опять посадили некачественную, желтую… от нее даже скотина отказывается. Лишь бы отчитаться перед начальством… Но пойдем дальше. Я кропотливо проследил всю жизнь Митаке за последнее время. Ты помнишь тот случай, когда он барабанил четыре дня без передышки, словно и впрямь сошел с ума? Даже участковый милиционер не мог его остановить! Помнишь, как он кричал, чтобы не смели подходить к нему: он у себя во дворе! Неприкосновенность жилища!.. Так вот, я дознался, где собака зарыта. Четыре дня кряду наш сельмаг был закрыт — во-от такой замок висел! И это в самую страду!..

— Хватит! Я не могу больше тебя слушать! Хочешь совет? Сходи к доктору, пока не поздно. А я тем временем подумаю, как мне дальше жить с тобой.

— Да чтоб мне лопнуть, если я ошибаюсь!

— Если так, то скажи мне только одно: неужели он ради этого и купил барабан?

— Ясное дело! Я выяснил, я уверен. И знаешь, как я добрался до истины? Все очень просто, проще пареной репы. Однажды я решил проследить за Митаке от и до, с утра до утра. Сердце подсказывало мне, что в тот день его барабан не будет простаивать зря. Едва рассвело, я к нему отправился, конечно переодетый. Я прикинулся хромым стариком Николае и весь день ходил за ним следом. Он туда — и я туда, он сюда — и я тоже. И что бы он ни делал, с кем бы ни здоровался, кому бы что ни говорил — я все на ус мотал, все записывал. И знаешь, на первый взгляд ничего особенного как будто не произошло. А ночью барабан загремел снова. Я как знал, интуиция не подвела меня. Но в чем же, черт побери, причина? Давай-ка, думаю, еще раз вспомню весь день: так и сяк прикидываю — все обычно, все как всегда. Почтальон принес газету, он развернул ее, бегло просмотрел и положил рядом на завалинку. Сначала я не придал значения этому факту, и вдруг меня осенило, что дело именно в газете. А что же выписывает Митаке? «Сельскую жизнь», нашу, республиканскую. Так-так, говорю я себе… Наутро бегу в библиотеку, хватаю вчерашний номер. Читаю раз, читаю два… от передовой статьи до адреса редакции. Ни-че-го! Все хорошо, все прекрасно, все лучше и лучше. Газета как газета. Пишут об успехах одной доярки, о награждении одного тракториста, об агрокомплексах, о пионерах, которые вырастили две тысячи кроликов, и… о клубе с дырявой крышей. Как сейчас помню, заметка называлась: «Когда же покроют клуб?» Стой, думаю, а не связан ли вчерашний барабанный бой с этим самым делом? У нас ведь, ты знаешь, клуб тоже не очень…

— И ты спросил Митаке?!

— Ха! Митаке никогда не скажет, он человек замкнутый. Но он знает, что делает! Я сам догадался. С того дня я стал за ним поглядывать и, между прочим, внимательнее читать газеты. И пришел к простому выводу, простому, как закон сохранения энергии: если Митаке чем-то расстроен — жди барабана… Вот посмотри, у меня тут все записано, можно открыть на любой дате. Пожалуйста. Двадцать третьего марта. Барабан. Причина — двадцать второго, в день весеннего равноденствия, кто-то бросил ему во двор дохлую кошку. Едем дальше. Двадцать восьмого марта. Барабан. Причина — Фетеску выгнал старуху мать из дома и поселил ее в сарае. И так далее, и так далее, и так далее… А знаешь, почему он грохотал в ту ночь, когда только купил эту штуку? Не представляешь? А я знаю доподлинно. Он был сердит на водителя автобуса: заплатил, а тот не дал ему билета. Денежки, понятно, в карман… Вот так, моя дорогая. Он бумкает, грохочет, стучит в барабан, чтобы мы наконец поняли. Он до нас достучаться хочет… Но я теперь о другом думаю: ведь если обо всем стучать, так никакой жизни не хватит. Недавно он взялся уже за соседнее село. Представляешь, до чего так можно дойти?.. О, слышишь? Опять! И, кажется, не один? Нет, все еще один. И как грохочет! Что ж это опять в мире стряслось? Ты лично ты ничего сегодня не натворила, а?..

Content

Деревянная пушка

ДВЕНАДЦАТЬ ОТРОКОВ Рассказ

ЗАТМЕНИЕ Повесть

ЛОДКА ПРИДЕТ НА РАССВЕТЕ Повесть

ЧЕЛОВЕК-БУХГАЛТЕРИЯ Рассказ

ЖЕНЩИНА НА ВСЕ ВРЕМЕНА Рассказ

ЖЕНИХ И НЕВЕСТЫ Рассказ

АПОЛЛОН Рассказ

АМАРА Рассказ

ЛЮСТРЫ Рассказ

КАРУЦА ДЕДА КОТРУЦА Рассказ

ТРЕБУЕТСЯ РАЗБОЙНИК! Рассказ

БРАТ ИОН И БРАТ ВАСИЛЕ Рассказ

СМЕЛЕЕ! Рассказ

ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ Рассказ

ДОЗНАНИЕ Рассказ

ДЕРЕВО НАШЕЙ ЖИЗНИ Повесть

СПЕЦПРОПУСК Рассказ

НЮ Рассказ

СКАЗКА ПРО ДЕДА ГРИГОРЕ, БРИГАДИРА И ЗАОВРАЖНУЮ ДЕЛЯНКУ Рассказ

СПАСАТЕЛЬНАЯ КОМАНДА Рассказ

ДВА МЕШКА МОЛДАВАН Рассказ

ЧЕРНЫЙ КОФЕ Рассказ

БЕРЕГИТЕ ПРИРОДУ! Рассказ

ОБЛАВА Рассказ

СОБАКА НА КОСТЫЛЯХ Рассказ

ЗАТЕИ СЕЛЬСКОЙ ОСТРОТЫ Рассказ

ВСТРЕЧА Рассказ

СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ Рассказ

ДЕРЕВЯННАЯ ПУШКА Повесть

ПИСЬМО Рассказ

БАРАБАН МИТАКЕ Рассказ