Шургельцы

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Ванюш вернулся домой в самую страду, в молотьбу.

Изба перекосилась и стала совсем низенькой, словно от старости в землю вросла. Он пожалел ее, точно живую, открыл незапертую дверь, шагнул в дом.

Со света сначала ничего не различал, только вдохнул знакомый с детства запах печного дыма, остывшей золы да сухих трав, что висели пучками по стенам. И потом уж сквозь редеющую тьму проступило все знакомое с детства, нехитрое убранство.

Ничего здесь не изменилось, только обветшало все.

Ванюш снял пыльную гимнастерку, наспех умылся, переоделся, затянулся потуже ремнем, вышел. Не в силах удержать нетерпенья, он заспешил к току, все убыстряя, убыстряя шаги.

Он не оглядывался по сторонам, не смотрел и не слышал ничего. Только когда его обволокло облако пыли, заметил, что рядом едет машина.

Это был «козлик», «ГАЗ-69», обшарпанный, помятый, но еще бодрый.

Ванюш посторонился и стал на обочине. Но и машина остановилась.

Дверцу открыл незнакомый мужчина. Поманил Ванюша, приглашая сесть. Ванюш просить себя не заставил, проворно уселся рядом, разглядывая освещенное косыми лучами заходящего солнца лицо незнакомого мужчины.

Ему было примерно лет пятьдесят. Виски седые, от носа к углам рта легли глубокие морщины. Губы крупные, крепкие и обветренные. Глаза, кажется, голубые, не то серые. Если смотреть сбоку, не сразу разглядишь. Одет он был в кожаное пальто, восьмиклинную помятую кепку. Его, видно, слегка знобило, хоть погода стояла не холодная.

Незнакомец повернулся к Ванюшу, улыбнулся и, тоже не таясь, посмотрел долго и твердо ему в лицо. Протянул руку, крепко пожал, коротко назвался: «Ильин» — и опять сел удобно, стал смотреть на поля по сторонам дороги. Недалеко от тока он попросил остановить машину, вышел, поднял сноп ржаной соломы, лежавший на дороге, — видно, не раз его переезжали телеги. Обобрал в горсть зерна, завернул в газету, сунул в карман. Подсел к Ванюшу, положил широкую ладонь ему на плечо, внимательно оглядел.

Вскоре подъехали к закрытому току.

Ильин направился к колхозникам, — они и не оглянулись, молотили. Ильин бросил на ходу, обернувшись к Ванюшу и шоферу: «Не скучайте, идите вон к девушкам, я скоро приду». На дальнем конце тока девушки распевали песни, старательно крутили ручную веялку-сортировку.

Райкомовский шофер, видно, тоже недавно вернулся из армии: так же, как Ванюш, был одет в гимнастерку, поблескивал козырек фуражки, запачканной автолом.

Он не послушал Ильина, к девушкам не пошел, прислонился к машине. Они с Ванюшем разговорились. При встрече бывших солдат, известное дело, в первую очередь — где, в какой части, сколько служил. Шофер вытащил папиросы, Ванюшу предложил и сам закурил, да тут же вспомнил, что на току курить нельзя, и они отошли к кадушке с водой, стоявшей поодаль.

— Мой начальник, Степан Николаевич, в общем-то неплохой человек. Но все равно возить его откажусь, — сказал шофер и затянулся глубоко. — Понимаешь, Ваня, обидно — как только на этой зеленой саранче подъезжаем, все отворачиваются, недовольны вроде. Обидно это…

Ванюш не знал что ответить. Ему Ильин очень понравился, сам пригласил в машину, разговаривать, правда, некогда было, да ведь можно и молча глядеть хорошо. А Ильин и улыбался и глядел ясно, чисто.

— У него же план хлебопоставок, — сказал Ванюш.

Шофер рассердился:

— Какой там план, переплюнули уж этот план! Выйти на первое место в республике захотели, вот и жмут на всю катушку.

Он взглянул туда, где работали девушки, они громко смеялись и весело перекликались — должно быть, для гостей.

— Я его вожу, как со службы вернулся, примерно полгода. Сам-то хороший человек, это уж что говорить… Я и вашего председателя Шихранова знаю. Он дал обещание перевыполнить поставку втрое. Видел? Ильин все равно его не любит. Зато Митин, предрик наш, вашего Шихранова расцеловать готов. Только и знает: Сергей Семеныч, Сережа, друг мой.

— Я тоже знаю Митина, он давно председатель райисполкома, — заметил Ванюш. — А вот Ильина вижу в первый раз.

— Его же только этой весной прислали секретарем райкома.

— Как прислали? Избрали, что ли?

Но шофер только резко махнул рукой, снял картуз, бросил его в машину прямо на сиденье.

К машине уже подходил Ильин. Вид у него был не особенно довольный.

— Товарищ Ерусланов, — обратился он к Ванюшу, — не согласитесь ли проехать с нами до фермы, а затем доставим вас в деревню. — И он улыбнулся.

Ванюш растерялся, а Ильин, величая его теперь серьезно и уважительно Иваном Петровичем, рассказал, что видел в городе парторга Салмина и расспросил о Ванюше, узнал, что Ванюш до армии кончил три курса веттехникума.

Ферма, как называли ее кратко МТФ, стояла на окраине села, на берегу речки Тельцы. Постройки были старенькие, неоднотипные, собранные из разных конюшен да хлевов еще в первые годы коллективизации. Покрыты они были соломой, и потому крыша напоминала вершину невысокой горки и, будто вправду горка, поросла местами лебедой и полынью.

— Товарищ Ерусланов, — сказал Ильин, когда они обошли конюшни и вышли во двор фермы, — в народе нашем говорят: осень обильна, — а я что-то не вижу этого обилия на вашей ферме. — Он показал на тощую корову бурой масти, подошел к ней, ласково почесал между ушами, тяжело вздохнул.

— Еще бы, — сказал Ванюш, — она ведь сама не жалуется, бедная. Смотрите, глаза-то, глаза покорные, безответные…

— Любите вы их? — спросил Ильин.

— Люблю, Степан Николаевич, жалею и почитаю, — серьезно, почти торжественно ответил Ванюш.

Помолчали. Ильин сказал, протягивая руку:

— Можно считать, что мы с вами знакомы, Иван Петрович. Я буду ждать вас завтра утром в райкоме. Хорошо, если приедете пораньше, даже до девяти утра. Жду.

Он посмотрел на Ванюша испытующе, склонив голову к левому плечу.

Ванюш чуть было не козырнул по солдатской привычке, Ильин это заметил и усмехнулся:

— Значит, можно надеяться, раз вы по-солдатски приняли мою просьбу.

Утром Ванюш стал собираться в город.

— Сынок, зачем это тебя самый старший пригласил? — который уже раз с тревогой спрашивала мать.

— Товарищ Ильин не сказал прямо, но, думаю, работу хотят дать какую-то. Думаю, к добру зовут.

— Может, об отце что-нибудь… — голос матери дрогнул. — Я всю ночь глаз не сомкнула, думала: не успел приехать, не успел со мной словом обмолвиться, и уже в район вызывают.

— Не беспокойся, мама. Там, в городе, Салмин.

Спани — так звали мать Ванюша, — услышав фамилию Салмина, немного успокоилась. Она смотрела безотрывно вслед сыну, а он широкими солдатскими шагами уходил по большаку. Ветер раздувал полы шинели. Задумалась она, вспомнила детство сына, вспомнила, как растила его, сироту, и как трудно было ей в те годы. Заплакала мать и пошла. Шла она задами, чтобы никто не заметил ее слез. Вошла в конюшню, прислонилась к бревенчатой стенке.

Спани почти полгода работала на ферме дояркой. Тихая, добрая, робкая, не помнит она, чтоб в жизни с кем-нибудь поругалась. Не умела она мстить, сквернословить. Как спокойная лошадь, запряженная в тяжелый воз, работала она и работала безотказно, без жалоб. Нельзя сказать, что она со всеми соглашалась. Хотелось иногда возразить, да кто с ней посчитается… Эх, лучше уж не думать. Зачем, почему посадили мужа? Она не знает. Может, лишнее что сказал Педер? Да нет, быть не могло. Первым в колхоз записался. Откуда такая напасть пришла, кто его погубил? А ведь погубил же кто-то…

В народе говорят: злое слово голову сечет. Так кто же сказал это злое слово?

В тот тяжкий день, ближе к вечеру, Педер готовил месиво для лошадей. Его попросили выйти из конюшни. Он обомлел, увидев перед собой темную закрытую машину. Не успел опомниться, не успел слова сказать — толкнули и захлопнули железную дверку. Кто-то сердито буркнул: «Контра!»

С тех пор он исчез, словно сквозь землю провалился. Спани осталась с трехлетним сыном. К ней и ходить перестали, даже боялись встречаться, — летом травой зарастала тропа к дому, а зимой снегом ее засыпало. Только в сумерки, бывало, или ночью заглянет редкий человек. Жила Спани бедно, единственное утешение было — сын. Рос он некапризным, скоро стал помогать матери по дому и жаловался только, почему мальчишки с ним не играют. Спани успокаивала как могла. Не объяснишь ведь, да и что она сама понимала? Только драться строго-настрого запретила.

— А если они меня называют контрой? — спрашивал сын. — Мне их тоже можно назвать?

— Нельзя тебе. Ты еще маленький, не понимаешь. Они тоже маленькие. Подрастут — поймут и дразнить не будут. Это слово дурное.

— Сама не говоришь, что это за слово. Все одно, я побью, если кто мне еще раз скажет, и плакать не стану.

И видно, постоял за себя, перестали его дразнить. А скоро стал он самым видным, можно сказать, мальчишкой в деревне. Такой серьезный, аккуратный. И в школе его полюбили. Был пионером, потом стал комсомольцем. Никто ему про отца не поминал. Война началась. Письмо от мужа пришло. Оправдали его. Разрешили добровольцем на фронт пойти. А скоро пришла «синяя бумага» — похоронная.

Вот тебе и все. Вспоминала обо всем этом Спани, прислонившись к стене, часто и мелко вздрагивала, не успевая вытирать горькие слезы.

Лошади косили на нее умными глазами, фыркали. Тихая гнедая ласково, кротко заржала, потянулась к лицу Спани, стала собирать слезы мягкими губами. Слезы были соленые, вкусные, наверное. Спани немного успокоилась, погладила гнедую. Решила сходить в правление.

Председателя Шихранова встретила по дороге, он ехал куда-то на тарантасе. Не поздоровался, не успокоил, а пробубнил хриплым басом: «Еду, вызывают в райком». И весь ответ, не стал больше разговаривать, дернул вожжи. Выездная лошадь побежала резво, зацокали кованые копыта, так звонко, будто хорошие молотильщики вчетвером молотили цепами на открытом току.

Отряхнув пыль с сапог, Ванюш вошел в здание райкома.

— Раненько вы, — обрадовался Степан Николаевич, встретив Ванюша в приемной. — Здравствуйте, пойдемте ко мне.

Они поднялись быстро на второй этаж.

— Ну, как доехали?

— Да я пешком. — Ванюш потянулся к графину, не пролив ни капли, наполнил стакан до краев, медленно выпил. Ильин с удовольствием смотрел на его неспешные и точные движения. Парень нравился ему все больше. Он сел рядом, предложил закурить, вынул толстые пахучие папиросы. Ванюш сначала стеснялся курить, потом стал дымить основательно, но был задумчив, заметно волновался.

Ильин смотрел на Ванюша пристально и добро.

— Решились, товарищ Ерусланов?

— На что?

— Конечно, надо бы вам отдохнуть, да ведь людей-то нет, сами понимаете.

— Я работать готов, — сдержанно сказал Ванюш.

— Вот и хорошо. О вас я все знаю. Берите дело.

— Это какое?

— Да ферму же, — даже удивился Ильин. — По-моему, вчера договорились. Отвечать можно только за то, что любишь по-настоящему.

На оформление дела времени ушло куда больше.

Под вечер, усталый, возвращался Ванюш домой, пытаясь сдержать нараставшее беспокойство. Теперь он отвечал за эту ферму, похожую на поросшую пожухлую лебедой горку, и за всех этих тощих, слабых от бескормицы коров, овец со сбившейся колтуном шерстью, злых голодных свиней, разбитых на ноги лошадей…

Теперь он отвечал за весь этот «терем-теремок», за всю эту «животину», «живот», без которого крестьянское хозяйство не живет. И эта животина хотела есть. Уж кто-кто, а она заслужила честно свой корм! И надо ее кормить. Надо! А вот чем? И надо, чтобы чисто и тепло было зимой, да и светло тоже…

Все эти думы осаждали Ванюша, не отпускали ни на минуту. А дорога все развертывалась перед ним небеленым холстом.

Не встретил он ни попутной лошади, ни машины. Да в те года они редко попадались даже на большаке. Вот он уже больше половины пути прошагал, свернул с большака, решил идти прямиком, во что бы то ни стало допоздна быть дома, поужинать и, главное, побыстрее матери рассказать, чтобы успокоилась, ну а потом — пойти наконец к девушкам. Он и не повидал их по-настоящему — какие-то они стали?

Шагает, шагает солдат. Среднего роста, широк в плечах, туго подпоясан солдатским ремнем, так что еле-еле три пальца под ремень подсунешь. В одной руке у него фуражка, в другой шинель. Идет ровно, будто на прогулку вышел, хоть и устал, — путь не короткий, пятнадцать километров сюда да пятнадцать обратно, а виду не показывает, шагает ровно.

Тропинка, как нитка с клубка, разматывается, извивается, падает вниз. Еще один поворот, а за ним родное село — Шургелы.

И тут снизу, от болота, услышал он злобную брань:

— Увяз, не сдох, черт паршивый, провалиться б тебе с головой, — и хлесткие удары, тяжелый хриплый вздох не то всхлип.

Ванюш остановился, прислушался. Темно, ничего не видно. Визгливый голос не умолкал. Ванюш побежал на голос.

— Ты кто, что делаешь? — крикнул он на ходу.

— Ах, господи, напугал!

— Наверное, не из пугливых, очень ругаешься. — Парень подошел к женщине, встал перед ней. — Не бей!

— Нашелся начальник! На вот, веди сам на ферму!

Женщина бросила грязную веревку прямо на Ванюша и пошла прочь, в темноту.

— Не бросай его, волки съедят.

— Волкам тут есть нечего, волки не дураки, — все ворчала женщина. — Нашелся начальник — не бей, говорит. Масло-то, молоко небось любите. А вот попробуйте, помучайтесь, как я, тогда узнаете.

Женщина ушла, а Ванюш остался один около дрожавшего теленка. Мокрый, грязный, в темноте теленок показался ему меньше овцы. У него не было сил даже мычать, только дышал тяжко, со всхлипом. В лунном свете поблескивали испуганные фиолетовые глаза. Ванюш стал гладить малыша, он потянулся доверчиво, пошевелил коротким хвостом, шагнул, пошатнувшись. Мокрым носом стал тыкаться в гимнастерку.

— Обессилел ты, маленький, — Ванюш вытащил из кармана пресные лепешки, протянул теленку. Тот и не понюхал. — Молока бы…

Ванюш засучил рукава, начал растирать ему ноги. Малыш переминался, тихо шевелил ушами — нравилось ему.

— Идем домой, идем. Надо до села добраться…

…Ночь. Второй раз запели петухи. В большом селе тишина. Лишь в одной избе не гаснет огонь, открывается дверь, скрипит калитка…

Наконец-то перед домом послышались шаги. Он! Проворнее молодой Спани выбежала во двор.

— Сынок, что это?

— Теленок, мама, совсем ослаб. В болоте тонул.

— В теплый хлев поставим, — заспешила мать, — а овец во двор выпустим.

— Вот и хорошо, мама, — обрадовался Ванюш.

Теленка повели в хлев. Мать сделала теплое пойло, дала корм.

— Ванюш, зачем же вызывали тебя? — спросила Спани, подавая сыну умыться.

Ванюш только было начал рассказывать, да теленок замычал в хлеву, громко, радостно. Спани улыбнулась, вышла в хлев, а когда вернулась, сын крепко спал, лежа поверх одеяла. Спани осторожно стянула с него сапоги, уложила, укрыла своим одеялом, совсем как раньше, давно. Да так и просидела до рассвета, не спуская глаз. И радовалась и плакала. Больно уж на отца был похож.

Наступило утро. Она умылась, прибралась, стала готовить завтрак. Тут и Ванюш глаза открыл.

— Утро уже, мама? А я ведь только на минуту…

— На доброе здоровье, сынок, — засмеялась Спани. И не скажешь, что ночью не спала. Помолодела будто на десять лет. Радость все красит.

— Ванюш, а теленок-то колхозный! Я его теплой водой вымыла, ну и признала: наш это теленок, слышишь?

— Слышу, мама.

— Чего же молчишь?

— Жестокий человек хотел его в болоте бросить! Ведь его б засосало.

Потом сказал, негромко, осторожно:

— Мама, а я буду на ферме работать.

— Во-он зачем вызывали тебя в район… Не вместо ли Матви Капитуна? Эх, сынок… Сидоровы очень злые. Из ненависти могут не знай что сделать.

— Мама, в селе не только они. Много добрых людей. Так ведь?

— Так-то оно так, да только кто работал на ферме, добром никто не уходил.

Ванюш ничего не сказал, вышел в хлев навестить теленка. Подошла и мать.

— Поправится, есть стал, — сказала она.

— Если ухаживать, любая скотина поправится.

— Так-то оно так, да в колхозе-то их много, а кормов, сам знаешь, нет.

Рассвело.

— Какая погода хорошая, сынок, непохоже на осень, — радовалась Спани.

— Солнце меня в первый день работы встречает. Хорошо это, мама.

НА ФЕРМЕ

Длинная ночь прошла. Солнце взошло из-за осеннего яркого леса, осветило Шургелы. Лучи заиграли на воде реки Тельцы, разрезавшей село на две части. Недалеко от реки — ферма.

Во дворе у колодца с журавлем толкались телята. Видно, очень хотели пить — вытягивали шеи, поглядывали на растрескавшееся корытце.

В углу к забору примостился маленький бревенчатый дом, оттуда доносились женские голоса.

У дверей коровника, на подстилке из свеженакошенной травы, спал кто-то покрытый серым кафтаном. Три теленка старались выдернуть траву из-под неподвижного тела. Спящий невнятно пробормотал что-то, повернулся на другой бок: телята, тесня друг друга, попятились назад.

В ворота вошел Ванюш с матерью. Спани в фартуке несла свежую траву. Ванюш вел на веревке теленка.

— Где ветеринар? Разве скотина виновата? Стыдно бить такого маленького, — говорила Спани необычно для нее резко и громко.

Спавший около коровника вскочил, завернул в кафтан траву, на которой лежал, быстро забросил ее в хлев, скрылся за дверью.

— Чего раскудахтались? — закричала выскочившая невесть откуда сухопарая женщина. — Этот теленок — паршивец, весь в свою мать. Его с огорода недавно пригнали, чай, помнишь?

— Куда там ему на огород ходить, еле на ногах держится, — защищала Спани своего найденыша. — Ты, Елвен, на него напраслину несешь. Он очень смирный, не озорник.

Елвен с грохотом бросила пустую бадью на сруб колодца.

— Не напоишь их, волк бы их разодрал! Начальники нашлись. Сами поите. — Елвен подняла палку, лежавшую у колодца, и ударила ближнего теленка прямо по голове. Теленок замотал головой, спрятался за других.

Протерев отекшие от долгого сна глаза, Елвен широко зевнула, потянулась, посмотрела кругом. Тут-то она и заметила Ванюша. Глаза у нее расширились, тонкие губы растянулись в улыбке. Она перевела глаза на теленка, будто и не было о нем разговора. Всплеснула руками.

— Ой, Спани, где же нашли вы этого теленка? — Голос ее вдруг стал мягким, елейным.

— Ночью Ванюш притащил.

— Ай-ой, мальчик мой, Ванюш, разве ты вернулся? Как здоровье твое, как доехал? Хорошо?

— Да все хорошо, спасибо, тетя Елвен.

— А помнишь, когда были маленькими, с моим сыном Пруххой в лошадки играли. Помнишь? — Она вытерла фартуком глаза. — А теперь какой большой вырос! Вылитый отец. Как ты сказал? Хорошо доехал? Ну, ну… А наша Анись тоже большая стала…

Она стала было рассказывать о дочери, о ее нарядах, но тут быстро подбежал большой теленок, повертелся около Ванюша, потом стал своими короткими тупыми рогами толкать собравшихся телят. Те разбежались, как цыплята от коршуна. Теленок круглыми выпуклыми глазами посмотрел на Ванюша, потом, подпрыгивая, побежал к Елвен.

— Очень любит, когда его почешешь. Порезвиться захотел, мой хороший!.. Сами-то днем и ночью на ферме, как цепные собаки. Он один дома, соскучился, маленький мой. — Елвен, как ребенка, приласкала его.

Из домика вышли трое — мальчик лет тринадцати с темно-серыми умными глазами, рябая женщина, длиннолицая, остроносая, очень похожая на Елвен, — она пошла к амбару, — и мужчина с оборванным ухом: наверно, когда мальчишкой был, какая-нибудь дворняга откусила. В селе его звали «Безухий Матвей» или «Матвей Рваное Ухо». Ему уже было за пятьдесят, был он обрюзгший, толстый, с круглым выпяченным животом — ремень перепоясывал его, как прясло толстый пшеничный сноп.

— Матвей Капитоныч, что стоишь, иди сюда, — позвала Елвен своего мужа. — Не видишь, что ли? Ванюш вернулся, да как похорошел-то. Не узнать. — Голос ее тянулся патокой. Она подтащила мужа к Ванюшу. Матви вытер правую руку о фуфайку, подал ее осторожно Ванюшу и, не глядя ему в глаза, сказал с сожалением:

— Эх, вчера тебя не встретил, Иван Петрович, выпили бы.

— Отец, — Елвен сжала губы в ниточку, — Ванюш у нас большим гостем будет… Мы же ничего не покупаем, свое все, — добавила она со значением.

— Иван Петрович, слышишь? Жена у меня умница, Елвен у меня на все руки… Она того… А мы, мужички, цедим. И молчок. И что нам: день да ночь — сутки прочь. Так, что ли, солдат? — Матви глупо захохотал.

Крупный серый теленок подбежал к нему, боднул его прямо в зад. Сероглазый мальчик громко засмеялся.

— Ты, кочедык, чего смеешься? Гони телят в поле!

— Они ненапоенные-то на речку убегут. Да и покормить надо.

— Унисье, там посыпка есть, размешай с водой и дай телятам, — распорядился Матви, обращаясь к женщине, похожей на Елвен.

— Посыпки-то тут только для вашего Мишки, — сказал мальчик дерзко.

— Ты что болтаешь! — Матви погрозил мальчику пальцем, подмигнул жене: дескать, уведи теленка домой.

— Правда, когда и доест объедки за колхозными, да где же свое-то взять? — сказала Елвен, словно оправдываясь. — Вон заставил меня перед людьми покраснеть.

Ванюш понял, о чем разговор, спросил:

— Матвей Капитоныч, давно здесь работаете?

— Осенью полтора года будет. С нашим братом много не разговаривают, без спросу поставят, без спросу и выбросят. Сам знаешь, насчет кадров плохо после войны.

Они прошли по хлевам. На стропилах крыши росла лебеда. Почти всю солому скормили скоту, теперь над головой проглядывало голубое ясное небо.

Матви поманил Ванюша в угол потемнее, вытащил из кармана поллитровку с мутной жидкостью, ударил донцем о ладонь легонько, так, что вспенилось. Покраснел влюбленно:

— Эх, была не была, Иван Петрович, выпьем мировую. Выпьем и попляшем. Никто не увидит, не узнает. Только вот через крышу на нас смотрит, — показал он на солнце, — да и пусть смотрит, оно же греет и светит.

Ванюш пить отказался. Матви огорчился, да ненадолго, махнул рукой, вставил горлышко бутылки в рот и засосал, забулькал. Выпив больше половины, посмотрел на свет, неожиданно хрипло запел:

Одно солнце — ста солнцам не быть.

От выпивки богатства не избыть.

Эй, Матвей, не жалей лаптей,

До субботы доживем, новы лапти наживем…

«Надо бы отнять», — подумал Ванюш, но тут же решил подождать, посмотреть, как это у Сидоровых бывает. А то ведь и не узнаешь правды.

— Вот мы теперь как хорошо живем, — подмигнул Матви. — Извини, брат, не осуждай, прости. — И опять надолго запрокинул голову, допивая. Серая шляпа упала на пол и покатилась под колоду. Когда осталось не больше чем с рюмку, Капитун оторвался, посмотрел по сторонам красными выпученными глазами. Ванюша рядом с ним не было.

— Вкуса не знаете, зеленые еще.

Он икнул, выпил остаток, сказал: «Норма», тут же пошатнулся, упал, хотел подняться и совсем опрокинулся на спину. Лежал вверх круглым животом, плавно загребал руками, подрыгивал ногами, будто плыл по реке. И в раскрытую крышу смотрело на него чистое осеннее небо.

ОПАДАЮТ ЛИСТЬЯ КЛЕНА

Посередине села стоит большой, крытый железом дом.

Это — правление колхоза. Вокруг дома молодые ивы и березы. Сейчас они пожелтели — осень. Опавшие сухие листья нигде не могут найти покоя — ветер гонит их, гонит, — только забившись под изгородь, отдохнут. На улице трава тонкими медными проводами перевилась, перепуталась. Лишь возле заборов еще зеленеет пырей, но и он низкий, редкий.

Толстое стекло на председательском столе отбросило на потолок солнечные лучи. На стене старые часы тикали неровно, поскрипывали, вместо гирь висела консервная банка. Из нее выглядывали кривые зубья бороны.

Широко открылась дверь, вошла голубоглазая, стройная девушка. На ней городское платье, туфли на высоком каблуке, на шелковые чулки она натянула еще узорчатые гольфы, и ноги ее оттого стали похожи на дудочки с полосками, что раньше на ярмарках продавали. Волосы у нее белые как лен, кудри выпущены из-под высокой шапки. Нос вздернутый, губы пухлые. Вошла — так сразу и запахло духами.

Из-за печки вышел старик сторож, Савка Мгди.

— Никита Савельич, — девушка назвала старика на русский лад, — меня тут никто не спрашивал?

Старик потер ладонью поясницу:

— Наверно, к ненастью, что-то у меня все кости болят… Анись, доченька, ты что сказала?

— Я никому не нужна?

— Никто пока не спрашивал, доченька.

— А это что за бумага? — показала она на исписанный лист на столе.

— Эккей, старый дурак, забывать стал. Тебе эта бумага, бери, читай, доченька.

Анись стала читать — глаза ее расширились, подкрашенные тонкие брови, похожие на обгоревшие спички, сдвинулись.

— Где счетовод? — быстро спросила она.

— Куда-то вышел с новым завфермой.

— С кем?

— С новым заведующим, говорю. Вот, верно, на той бумаге все написано.

— Тут не про это. Тут написано, чтобы я нашла книгу учета поголовья на ферме.

Девушка испытующе глядела на старика.

— Почему моего отца снимают? Знает об этом председатель?

— Как не знать, наверно, знает.

Анись бросила бумагу и выбежала из правления.

— Человек не стручок гороховый, — поправляя бороду, сказал Мгди. — Эккей! Бросать его можно ли? То сюда, то туда…

Мгди стал тряпкой вытирать стол и заметил какой-то сверток. Хотел его положить в ящик, но сверток развернулся, оттуда выпали маленькое зеркальце и коротенький толстый карандаш с черным, как уголь, и красным, как кровь, концами.

— Ишь ты. Вон почему у нее губы как спелый стручок перца. А этим, вишь, брови красит. То-то они у нее как обломок черной свадебной дуги, какие в старину делали. Откуда это только все выдумали? Раньше татарочки на лицо бизев клали, черной краской, бывало, зубы мазали, а теперь вон и наши, чувашские девушки… То-то она не успевает трудодни записывать.

В сенях послышались шаги. Вошли две пожилые женщины.

Потоптались, откашлялись, заговорили:

— Когда Елвен ездила в гости, я ее заменяла неделю на ферме, а трудодни не начислили. Где Анись?

— А я коноплю трепала. Мне тоже ни одного трудодня не записали. Хотя просить неудобно, да вот решила со свахой Мархвой зайти, — заговорила вторая женщина, пряча в рукава жилистые руки. — Мгди, ты бы хоть по-стариковски уму-разуму поучил дочь Елвен.

Старик прижал палец к губам:

— Тише вы! Солдата-то, оказывается, вызвали в район и велели принять должность заведующего фермой, вместо Матви Капитуна. Она за отца-то и расстроилась…

Старухи подняли руки ко лбу, словно хотели перекреститься, разинули рты с редкими зубами, заговорили.

— Думали, этого никогда не услышим! Это правда? — недоверчиво спросили они.

— Эккей, как не правда?.. Все пошли на ферму, — Мгди показал на окно, откуда видна была худая крыша коровника.

— Пойдем к женщинам, что коноплю треплют, расскажем, пусть радуются. Ай, господи, дождались…

Облегченно вздохнув, женщины заторопились к двери.

— Разве вам можно правленческие секреты рассказывать? Никому не говорите!

Но те еще пуще зашумели:

— Сваха, слышишь, Безухий достукался.

— Да, теперь богу можно спасибо сказать.

В это время в соседней комнате кто-то как гусь зашипел, громко постучал в дощатую перегородку. Затем показался мужчина в очках, средних лет, с длинным лицом.

— Документ охформлять мешаете. — Он взглянул поверх очков на старух и Мгди. Под мышкой у него был большой, как печная заслонка, портфель-папка. — Время рабочее, нечего тут лясы точить. Сколько раз вам говорить о дисциплине? — строго отчеканил он. — Пора понять!..

— Еким Трофимыч, прости им, они сейчас уйдут, — заступился за старух Мгди.

— Кто они такие? — Еким Трофимович посмотрел на женщин с удивлением, прищурив глаза. — Аа-а… Сваха Мархва. В аккурат нужные люди. Сядьте, я сейчас!

Старухи сидели не шелохнувшись.

— Вот слушайте. — Человек в очках подошел к столу, положил папку на стол, раскрыл ее, что-то долго искал, потом вынул большой лист бумаги, поднес к самому носу и сиплым, словно простуженным голосом стал читать: — «Сентябрь этого года. Колхоз «Знамя коммунизма». Ветсанитар Е. Т. Трофимов» — это я, «заведующий фермой М. К. Сидоров, животноводы: Ефросинья Сидорова», — это тетя Елвен, значит, вы ее знаете…

— Знаем. Как не знать, в одном селе живем, — согласились старухи.

— Не шумите. Дальше читаю: «Также Марфа Петрова» — это ты, сваха Мархва. «О вышеизложенном подтверждаем. Во-первых…», я… а… сейчас… — Еким Трофимович остановился, вытянул губы, снял очки, подул на стекла, протер их носовым платком, почесал блестящую лысину. — Тут немного надо изменить. Вы не шумите, посидите, я сейчас.

Уселся за стол, долго возился с бумагой, так что даже пот выступил у него на лбу. А когда поднял голову, никого уже не было.

— Без разрешения куда ушли? Нельзя относиться так безразлично к документам!..

Он быстро собрал бумаги, выскочил на улицу, огляделся кругом и обнаружил старика, стоявшего за дверью. Взял его за руку и повел в правление.

— Давеча я рассказывал тебе о теленке, который увяз в болоте. Акт написал, надо расписаться. Ты, Микита Савельич, знаешь. Нет у нас водопоя, телята убегают на речку…

— Расписаться не могу, Еким Трофимыч, не настаивай. Тот раз ты меня чуть не подвел, когда вы с женой лошадь загнали. Помнишь, пировали в гостях… И ты меня расписаться заставил. Больше не распишусь, нет.

— Тсс… кто старое помянет, у того ворон глаз выклюет.

Ветсанитар хотел еще что-то сказать, но в комнату вошли мужчины — колхозный счетовод Никонов и Ванюш.

— Еким, этот стол нам нужен будет. Переходи на другое место.

Никонов вытащил из шкафа толстые папки.

— Иван Петрович, вот здесь весь скот нашей фермы.

Ванюш взял книгу, стал перелистывать. Вошел еще один мужчина, седой, с белым шрамом над бровями. Лицо крупное, и сам высокий, сильный на вид.

— Вы раньше меня пришли, — сказал он, поздоровавшись.

— Да, дело не шуточное, торопимся, — ответил счетовод. — Ефрем Васильич, вы, как парторг, должны быть в комиссии.

Не дожидаясь согласия, он написал: «Салмин Е. В. от парторганизации».

— Никита Савельич, пригласи этих людей. — Счетовод протянул бумагу со списком старику. — Сейчас же собери, пусть и Трофимов распишется.

Старик положил перед ветсанитаром бумажку.

— Не мешайте: видишь, охформляю, — отмахнулся тот. — Удивляюсь я, человек по горло занят, а тут у него под ногами путаются.

Тяжело ступая, он ушел в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собою дверь.

В правление вошла Анись, исподлобья посмотрела на всех и села на свое место под дощечкой с надписью: «Учетчица».

— Анись, мое задание выполнила?

— Нет, — резко ответила она счетоводу. — Безвинных людей с работы снимаете… — начала она возмущенно, но тут же увидела парня в зеленой гимнастерке, замолчала, прикусила губу, глаза ее смотрели холодно, поблескивали, словно осколки голубого стекла. — Понаехали тут, — прошептала она невнятно, — житья теперь не будет.

На нее никто не смотрел.

ШУРГЕЛЬСКИЕ ДЕВУШКИ

По утреннему небу облака пошли, словно белые овцы по горам. Шли-шли, пропали из виду, небо прояснилось, стало голубым. Осеннее солнце ласково освещало большое чувашское село, поле овса, на котором стояли невысокие копешки. Изредка и низко по жнивью, поднимая пыль, проносился ветер. Вот стали слышны приближающиеся голоса: «Давай, давай! Не отстанем от второго звена, покажем им силос!»

Люди шли по дороге, обсаженной с одной стороны молодыми деревцами, большей частью уже сбросившими листву. Послышалась песня. Свежий ветер унес ее далеко-далеко.

На горе вишня растет,

Наземь цвет роняет.

Горит мое сердце,

Он не замечает.

Между молодыми кленами и березками замелькали белые платки девушек. Подруги косили. Рядки скошенной травы ложились на поляну округло, будто волны неглубокого пруда, легкие и плавные.

— Дядя Матви плохо наладил мою косу, не берет… — сказала красавица Сухви и поправила свои толстые косы, завязанные на концах голубой лентой.

— Это какую же косу? — отозвалась ее бойкая подружка Прась. — Ленту, что ли, он тебе плохо завязал? Ты бы кого помоложе позвала, — засмеялась девушка. — Вон Хвёкла сумела же — гляди, как ходко косит.

— Все может быть… — сказала Сухви, взглянув на Хвеклу с завистью. — Я ее должна догнать. А то…

— А то что? — быстро спросила Прась.

— Я же с ней соревнуюсь, ты разве не знала?

— Первый раз слышу. Почему мне не сказала?

— К слову не пришлось, — опустила длинные ресницы Сухви.

— Ее косу, наверное, новый завфермой отбил, — сказала Прась.

— Неужели? — Сухви и руки опустила. — Выдумываешь ты, откуда молодому парню такое уметь, быть не может.

Прась, заметив беспокойство подружки, удивилась:

— Я сама видела. Он с малых лет все умеет делать. Разве ты не знала? У него же руки золотые.

Сухви промолчала. Глубоко вздохнула и пошла к стоящему под кленом кувшину. Налила целую кружку уйрана[1], выпила, спросила издали:

— А еще кому точил?

— Не видала я. Да это я так, может, и не Хвекле…

— Эх, подружка ты моя, без разбору он помогать не станет, — сказала Сухви печально, повесила кружку на сучок и вдруг подбежала к подруге. Глаза у нее были беспокойные, лицо вспыхнуло.

— Что с тобой? — удивилась Прась.

— Легок на помине, идет…

— Да ну?

— Вон погляди, — Сухви поправила платок, вытерла травой туфли. — Как стыдно-то будет. Мы отстали.

— Да что все-таки с тобой? — допытывалась Прась.

— Ой, знать бы тебе, — ответила непослушными губами Сухви. — Как увижу его, сама не своя. Пойми ты меня.

— Понимаю, — кивнула Прась.

Подруги стали косить быстро, старательно. Косы поблескивали, осенняя трава покорно ложилась на землю. Ванюш подошел к Хвекле.

— Твоя коса острая?

— Сегодня очень остра.

Ванюш взял косу и пошел ровно, лишь плечи да руки заходили. Девушка смотрела на него радостно, сказала:

— Ты, оказывается, не забыл косить. У тебя меж прокосами широко и чисто, как на току.

— И у тебя не узко, — похвалил Ванюш, оглядывая ее работу. — Не устала? — спросил он ласково.

— Нет, не жарко ведь. В такую погоду долго не устанешь.

— Значит, у нас кое-какой силос будет, — сказал Ванюш и, оглянувшись, спросил: — А ты почему одна?

— Не одна, тут недалеко Сухви и Прась. Я пришла пораньше. — Хвекла, заложив угол ситцевого фартука за пояс, осмотрелась кругом и весело сказала: — Вот этот ряд кончу и пойду им помогать.

— Пойду и я, — сказал Ванюш. — Приходи быстрее.

Парень передал косу девушке. Его добрые веселые глаза смотрели на нее улыбаясь. Хвекла осталась одна. «Даже спасибо не сказала. Ну и глупая же я», — подумала она, стараясь широко, как Ванюш, размахивать косой.

Ванюш подошел к подругам. Сначала взял косу у Прась, потом у Сухви.

— Сухви, у тебя ж коса совсем тупая. Вы отдохните, я сейчас… — Парень взял брусок, стал править косу.

— До обеда хотели этот участок кончить, — сказала Прась.

— Я помогу.

…Ванюш пошел легко. Ремень на полинявшей солдатской гимнастерке поскрипывает, пряжка едва слышно позвякивает. За парнем, не отставая, идет Прась.

Вдруг она остановилась, засмеялась громко.

— Что случилось? — быстро оглянулся парень.

— Не могу тебя догнать! Хоть бери косу под мышку да беги за тобой бегом!

— Вон что, — засмеялся Ванюш, вынул платок, вытер пот и опять стал косить не оглядываясь.

После передышки Ванюш подошел к Сухви, посмотрел прямо и пристально в ее лицо. Печаль и тревога бились в темных глазах. Сердце его дрогнуло, будто сдвинулось, и заколотилось сильно. К чему бы? Хотел спросить девушку, что с ней. Да чего-то не решился. Странная радость будто сковала его. Он простился неожиданно, неловко, зашагал прочь. Сердце так и не стало на место. «Что это со мной? Уж не болезнь ли какая? Да с ней-то что? Что же я не спросил ее? Что они теперь обо мне подумают?» — спрашивал себя Ванюш, шагая будто спутанными ногами, не смея оглянуться.

— Что он обо мне подумает? Вот, скажет, пустая-то, — смеялась тем временем Прась.

— А может, ничего не подумает? — коротко и резко ответила Сухви.

— Ну пусть простит меня, я ведь уж такая, бойкая. — Прась развязала платок, повесила его на сук.

Ветер заиграл платком, раздул русые пряди ее волос.

— Сейчас только смеяться, пока не замужем, а то попадется такой, что много не посмеешься.

— Не болтай зря. Нет сейчас Тахтаманов[2], — прервала ее Сухви. — Если не будет согласия — не больно связанные. Теперь не прежние времена.

Прась вздохнула:

— Смеюсь, а у самой сердце болит.

— Давай поговорим о другом. Я что-то очень волнуюсь, — тихо сказала Сухви. — И знаешь что: если каждая будет про себя вздыхать — хуже. Давай лучше, как всегда, все расскажем друг другу, согласна?

— Согласна, — обрадовалась Прась.

Сухви посмотрела вдаль, куда ушел Ванюш, и сказала:

— Как он приехал, мне и хорошо и страшно, покой я потеряла. Вот, подружка ты моя, сама не знаю, как и сказать, только тебе открываюсь.

— А для меня ты самая близкая, как родная сестра. Я тебе сама все могу открыть. Да я и вообще-то скрывать ничего не умею.

— Да, ты такая. А я вот только тебе говорю. Горит, горит мое сердце, знать бы тебе.

— Понимаю я, Сухви… Я только хочу спросить. Для человека что дороже — красота или ум? Я еще от бабушки слышала — красоту на тарелку не положишь. Как ты думаешь?

— И красота и ум нужны, в жизни все нужно, — решительно ответила Сухви.

— Это я понимаю. Иной парень красив, ну и одевается неплохо, а работой брезгает. Как ты на это смотришь?

— Я думаю, любимый человек для тебя должен быть всем хорош и весь для тебя, твой! — сильно, даже ожесточенно сказала Сухви, так что Прась даже рот приоткрыла, глядела на нее во все глаза:

— Я уж и Салмина спрашивала про это, не побоялась. «Брезгают работой подлецы. Мирские захребетники, их, говорит, как пырей вырывать с корнем надо». Знаешь, жутко так говорил.

— А ты не спросила его, можно любить такого парня?

— «Если, говорит, парень любит девушку, он, говорит, и работу полюбит. Он, говорит, каким хочешь хорошим станет. Любовь заставит». Я ему верю. Помню его еще, когда с войны вернулся. Ему тогда было всего тридцать шесть лет, а приехал совсем седой. Хороший он. Ты как про все это думаешь?

Сухви помолчала, ответила сдержанно:

— Его все слушаются, — значит, умный.

Девушки снова принялись косить.

К ним подошла Елвен. Под фартуком держала серп, а под мышкой мешок. Ее глаза цвета несвежей прудовой воды были неспокойны, воровато бегали. Она пробормотала неразборчиво:

— Это он велел тут косить? Нигде травы не оставляет, пропасть его забери! Силос да силос у них. Слушать тошно, уши от этого слова вянут.

Девушки молчали.

— Мешок травы не наберешь, вот беда. Ну ничего, много не проработает сын Спани. Колхозный скот не прокормишь силосом из осенней травы. — Елвен растопырила руки, как коршун когти, протянула их к валкам, стала набивать травой мешок.

Девушки все так же смущенно молчали. Старше их вдвое тетка Елвен… Она бы набрала полный мешок травы, но тут подъехали подводчики. Елвен попятилась, спряталась за деревьями. Возчики остановили лошадей и подкинули им корму. Сухви и Прась положили косы, взяли грабли с телеги, начали сгребать скошенную траву, кидать ее на воз.

— Ступай быстрее на телегу, укладывай, — окликнула Прась Стюпана.

Мальчик в фуражке, надетой козырьком назад, попросил Сухви:

— Тетя, спой ту песню, какую прошлый раз пела, а я тебе подтяну. Больно у тебя голос хорош.

— Потом, как воз нагрузим, согласен? — ласково ответила Сухви.

— Я сейчас хочу, — приставал Стюпан, — тетя Сухви, спой, спой же!

— Какая она тебе тетя, — засмеялся один из возчиков, — намного ли тебя старше?

— Когда кончим воз грузить, обязательно споем, — успокаивала мальчика Сухви, а сама все поглядывала на тропинку, по которой ушел Ванюш.

Стюпан стоял на возу, аккуратно укладывал траву. Вдруг он выпрямился, нахмурился, стал вглядываться пристально.

— Что там, Стюпан?

— Елвен нашу траву крадет. — Стюпан стал слезать с воза.

— Да ладно, один мешок, — успокоила его Сухви.

Но Прась на этот раз не промолчала, бросилась туда, где пряталась Елвен, вырвала из ее рук мешок, молча высыпала траву, мешок бросила, не глядя в сторону Елвен. А Стюпан сказал:

— Ну-ка, тетка Елвен, проваливай, пока не поздно.

Елвен не посмела на этот раз и слова сказать, смиренно повернулась, пошла тихо, стараясь быть незаметной.

— Скорее, дождь собирается! — крикнул Стюпан.

К вечеру пошел сильный дождь, земля быстро размокла, грязь, как густой клей, стала липнуть к колесам, к ногам.

Ванюш прибежал на ферму. Загнал телят под навес, хотя там мало было сухого места, — дождь капал через худую крышу. Телята собрались в кучу, дрожали от холода. На полу блестели лужи. Послышалось — кто-то пел в хлеву для телят, скреб пол железной лопатой. Ванюш заглянул, увидел Елвен.

— Тетя Елвен, не надо было телят сейчас выгонять, они же мокнут, холодно им. Зачем зло на бессловесных животных вымещать?

Елвен с грохотом отшвырнула железную лопату, задрала голову, вышла из конюшни.

— В хлеву держу — говорите, почему держу, не выпускаю; выпустила — говорите, почему выпустила. Второй год работаю, и выпускала и загоняла когда хотела. Никто меня на каждом шагу словом не упрекал. Вот беда навалилась, вот это беда! — Она еще долго кричала, но Ванюш ее уже не слушал, вошел в дом животноводов. За ним влетел Стюпан, мокрый с головы до ног. Скинул шапку, ладонью вытер лицо.

— Ванюш, сынок, что будем делать? Сильный дождь, скот выгонять в поле нельзя, — вздохнула тетка Плаги.

— Траву, что на конюшне лежит, надо дать, — сказала Унисье.

— Нет, та для молодняка, — не согласилась Плаги.

Ванюш молчал.

Плаги подошла к нему, теребя уголок платка, заговорила быстро:

— Там травы для телят на зиму не хватит. У зимы живот большой… Пока нет снега, пусть будут на подножном корму. В газетах вон пишут…

— Сами же ругаете, когда телята голодные стоят, — раздраженно сказала Унисье. — Пока надо дать, а там — живы будем, увидим.

— Мы-то живем, а скот пропадает. — Старуха отвернулась от Унисье, положила руку на сердце. — Грех-то какой мы на душу взяли, боже нас упаси. — Она горестно покачала головой, умоляюще взглянула на Ванюша, который стоял задумавшись, и отошла к двери.

— Плаги-ака права, — решил он. — Будем кормить картофельной ботвой, капустными листьями.

— В такую слякоть с ботвой возиться? Выдумали тоже, — зло отозвалась Унисье.

— Иди запрягай лошадь, — сказал Ванюш Стюпану. — Поедешь за ботвой. Плащ надень. Скоро и я подойду.

— Я тоже поеду, — заторопилась тетка Плаги, — хоть немного, да помогу.

— Ну и я, — краешком глаза взглянув на Ванюша, согласилась Унисье, решив, видно, пока не перечить.

Но Ванюш остановил ее:

— Тетя Унисье, ты подожди, мне с тобой поговорить надо.

Стюпан и старуха Плаги отправились в поле.

Ванюш пристально посмотрел на Унисье, она глаза отвела.

— Ты вчера всю траву, что мы скосили, к своей сестре Елвен отвезла… Так ведь?

— А что мне делать было, лошадь не тянула. Не посреди же улицы сваливать? Я думала, там хуже растащат. До сегодня нас никто травой не упрекал. Трава не больно хлеб…

— Для фермы трава тот же хлеб, — перебил ее Ванюш.

— Столько скота вашим силосом не накормите. Зять, бывало, когда его спросят, сколько заложили силоса, отвечал только: план выполнен. Никто к нему и не придирался. Кто докапываться будет? Кому охота силосные ямы разгребать да проверять?

— Траву, которую ты свезла к сестре, она себе на сеновал положила. А девушки и парни эту траву чуть не руками по оврагам да в лесу собирали. Разве это по-людски? Сама скажи, разве это по совести? — добивался от нее ответа Ванюш.

— С вами с ума сойдешь, — Унисье, так же не глядя, выбежала за дверь.

Ванюш вынул блокнот, записал: «На правлении сегодня: о силосе…» — и задумался: «А кто там меня поддержит? Салмин на курсах, Шишкина больна, разве что бригадиры… — Он спрятал блокнот и встал из-за стола. — Да, скоро морозы ударят, чем кормить скот, ума не приложу… Эх, товарищ Ерусланов, пропали мы…»

Через два-три дня дождь перестал, выглянуло солнце. На сырой траве заблестели дождевые капли, как янтарные бусы. На берегу Тельцы чернели свежие силосные ямы, две уже наполненные до краев, третья еще неполная. Около нее — холмы свежескошенной травы. Рядом с одним таким холмом, прямо на сырой земле, спит человек. Осенний холодный воздух дает себя чувствовать. Спящий то голову под фуфайку прячет, то ноги старается в траву засунуть.

К полднику Унисье приехала на возу с травой. Она хотела свалить траву, но не тут-то было — прискакала Елвен, стала ругаться.

— Зачем траву увезла?! — Она топнула, как овца, ногой. — Не разгружай воз! — Елвен дернула за вожжи, лошадь круто повернула, телега опрокинулась.

— Не подходи! — закричала Унисье, взмахнув кнутом.

— Ты же моложе меня, постесняйся, рябая! — вопила Елвен.

— Много тебе больно надо, полоротая! — кричала и Унисье. — Воровку из меня сделала.

— Не разевай рот, помело чертово!

Елвен кинулась на родную сестру, вцепилась в волосы ей, свалила на землю. Унисье закричала так страшно, что с фермы прибежали люди.

— Лошадь, что ли, кого лягнула?!

— Убивают кого?!

А сестры не слышали и не видели ничего вокруг.

— Без спроса почему траву увезла?!

— Много тебе надо, ненасытная!

— Если бога не боитесь, людей постесняйтесь, — пыталась остановить их Плаги.

— Людей же смешите, скажут: работники фермы подрались.

Прибежал и Стюпан. Быстро стал сгребать траву, смешал ее с заготовленной.

— Прекратите, а то обеих вас увезу в милицию, дяде Ване скажу, перестаньте, — приказал он строго.

Тем временем проснулся человек, спавший на траве. Это был Матви Капитун. Он посмотрел на жену и свояченицу, махнул рукой, широко зевнул, ощупал карман, что-то искал там, не нашел и стал приставать ко всем:

— Куда дели мою поллитровку? Ты взяла? Я тебе покажу, как водку пить! — Он схватил Елвен за плечи, приподнял ее, поставил на ноги.

Та показала мужу кукиш и плюнула ему в лицо. Матви Капитун вытер лицо, погрозил жене кулаком.

На шум прибежал Трофимов в шляпе, в сером плаще, с огромной папкой под мышкой.

— Еким Трофимович, говори! — Матви поклонился и чуть не упал. — Ты ведь взял?

— Чего я взял?

— Поллитровку светлого. Ты взял? Больше некому брать. Отдай!

— Не видал я твою поллитровку, не приставай.

— Больше некому, кроме тебя. Отдай, говорю. Закон без спроса не велит брать. Не отдашь — акт составлю.

— Э-э, это ты не умеешь. Акты ты не умеешь…

— Нашелся законник, — вмешалась Елвен. — Ну, отдай ему водку сейчас же!

— Чего вы оба ко мне пристаете? — рассвирепел Трофимов. — Это оскорбление, за это я под суд отдам. — И он вынул из папки чистую бумагу. — Составлю протокол. Женщины, не уходите, будьте свидетелями, распишитесь!

Но женщины уже ушли далеко.

Во дворе фермы собралась молодежь. Кроме Ванюша было еще двое парней. Один ростом ниже Ерусланова, плотный, острижен под бокс, — Ягур, гармонист и шутник, всегда веселый. Другой — тонкий, стройный, с длинной шеей и мелкими чертами лица, стеснительный как девушка, малоразговорчивый — Маркел, сын Мархвы.

— Не видели Матвея Капитоновича? — спросил Ванюш парней. Они не успели ответить, подбежала Елвен.

— Он у силосной ямы, — с готовностью откликнулась она. — Доченька, сбегай позови отца, скажи, Ванюш кличет, — обратилась она к Анись.

Анись в этот день пришла на ферму, зачем — неведомо. Сказать бы — для нового человека, так на Ванюша она ни разу не взглянула. Как будто затем только пришла, чтобы не смотреть на него. А он этого не заметил. Одета она была не к месту нарядно: красный плащ держала на руке, обута была в новые блестящие боты.

— Сейчас позову, — сказала она так сердито, как будто ее при всех оскорбили. Она быстро ушла, оставив запах крепких духов. Во двор вошла Унисье, придерживая порванный во время драки рукав, затараторила:

— Иван Петрович, траву привезла, свалила к силосной яме.

— Очень хорошо.

— Конечно, очень хорошо, — перебила Елвен, не в силах сдержать раздражение. — Молодой, да ранний, с чужого двора корм велишь забирать.

Ванюш не ответил. И откуда столько спокойствия у молодого, хоть бы выругался! Молчит и молчит. И откуда такой только взялся…

ЗВЕНИТ ПЕСНЯ

На берегу Тельцы девчата и парни шутили, пели — далеко было слышно.

— Маркел, ты же спортсмен, верти быстрее, — смеялась Прась, сунув охапку травы в силосорезку. — Крути, Маркел.

— Так нельзя, сил не хватит. Положи травы поменьше.

— Давай вдвоем, — взялась за ручку Сухви.

— Анись, иди сюда. Анись Матвеевна, пожалте. У тебя силы свежие!

Анись разговаривала с ветсанитаром, часто вытирала губы.

— Лишнего не болтайте, — поднял указательный палец ветсанитар.

— Еким Трофимыч, идите на помощь, ждем.

Но тот будто не слышал — снял шляпу, подул на нее, стряхнул приставшие остья, снова надел. Молодежь шутила:

— Откуда взяли эту машину! Скрипит как немазаная телега.

— Нам завещали ее наши далекие предки.

— Да уж наверно…

— Честное слово будущего солдата! По секрету вам, девушки, скажу: мы ее из кучи металлолома в селе Пимурзино выкопали. Это ценный военный трофей.

— Ну да!

— Истинное слово.

— Верно, товарищ механик.

— Я не механик, родные мои, я только масленщик. Выучусь вот, буду механиком.

Ягур взял масленку, стал смазывать силосорезку.

— Сами знаете: намаслишь — и худые лапти будут вкуснее.

— Чересчур маслишь. Мне бабушка говорила: лишнее масло положишь — ослепнешь, — засмеялась Прась. — Хватит!

— Хватит так хватит! Мое дело маленькое — помазал, вытер и в кусты. Верно, Анись Матвеевна?

— Ты что к ней пристал, — оборвали девушки Ягура. — Давай дальше крутить.

— Ну ладно. Начали!.. Только с песней веселее.

Ягур вытер руки широкими листьями лопуха и затянул:

Вот мчится тройка почтовая…

Никто не подхватил. Предложили спеть свою, новую.

Вышла я на берег Волги

Послушать песню о родине, —

звонко запела Сухви.

Молодые сильные голоса поддержали ее. Женщины вышли с фермы, заслушались.

— Как соловей заливается дочь Лизук! — повторяла Плаги-ака, вытирая глаза.

Подошел ветсанитар, взял в горсть нарезанную траву, стал рассматривать.

— Эта трава может повредить желудок жвачной животной.

— От нее желудок не заболит, вот без нее — обязательно, — возразил Ягур.

Ветсанитар присел на корточки и открыл папку. Парни и девушки перестали петь, насторожились. Трофимов, шевеля губами, что-то писал.

— Теперь идите распишитесь, я вам давеча говорил: режьте как можно короче. Актом отмечаю, на себя не беру. Пора, давно пора понять.

Трофимов прочитал акт, старательно выговаривая слова.

— Расписываться не будем, неправильно пишешь. Иди вон с Ванюшем поговори.

— Не о чем мне с ним разговаривать: он администратор, а я специалист.

— Да не мешай ты нам, — рассердились все. — Работаем ведь!

— Поймите вы, вам же хуже будет. Я вас не обвиняю, я силосорезку обвиняю. Я на людей не нападаю и не нападал сроду, я не такой специалист… Бывают такие, которые акты охформляют, а потом привлекают людей к суду, я не такой.

— Тогда зачем тебе акты эти?

— Человека защищать от судимости. Молодые вы еще, не понимаете… Ну не хотите расписываться — не надо. Закон не велит насиловать. У Екима Трофимыча, слава богу, голова работает, — хвастливо заявил он, тыча себе пальцем в лоб.

С его головы слетела шляпа, покатилась и упала прямо в силосную яму. Ветсанитар стал бегать вокруг ямы, заглядывать в нее.

— Теперь твоя шляпа в силос превратится, — дразнили его парни. — Яма-то глубокая. Как глянешь вниз — голова кружится. Смотри — упадешь, тоже там будешь. Коровы сжуют. Тетю Юлю оставишь вдовой. Мы уж тебя засыплем по знакомству.

Подошел Ванюш.

Нежное лицо Сухви покрылось легким румянцем. Она невольно схватила руку Прась. Ванюш одернул гимнастерку, оглядел всех радостно.

— На дальней меже травы как много! Пойдемте туда собирать, в ночь.

— Согласны! — в один голос закричали все.

— А поете вы здорово. Давайте знаете что? Как кончим с силосом, хор составим, песни выучим. Я песенник привез.

Ванюш домой так и не сумел сходить. Проверил все косы. Стал отбивать. Мерный стук молотка, звон стали далеким эхом отдавался в предвечерней тишине, стал слышен и в конце нагорной улицы Сюльдикас, где высокие березы окружили дом с тремя окнами на улицу. Ворота открылись, поспешно вышла Сухви с узелочком в руке.

«Не взять ли и для него поесть? — подумала она. — Нет, стыдно. А почему?» Так себе и не ответила.

Солнце садилось. Его длинные лучи, пересекая овраг, осветили дальний берег.

Ванюш спешил, хотел до темноты наметить участки для косьбы. Облюбовал небольшую площадку на косогоре, заросшую пыреем и клевером. Воткнул в землю белый колышек, пошел дальше. Но ничего больше не нашел. Трава местами была уже скошена, и вся эта равнина была похожа на линяющую корову. Всюду разрослась лебеда, полынь, розовый осот, и только кое-где виднелись уже засохшие стебельки люцерны. «Тьфу, даже на таком черноземе не смогли…» Ванюш наклонился, выдернул кустик люцерны, с досадой плюнул.

Исколесив бугры и овражки, он вернулся туда, где косили траву сельские девушки и парни. Подошел без улыбки — усталый, задумчивый.

— Девчата, командиру честь! Сколько вам говорить — пора понять! Ну-ка, встать в ряд и отрапортовать следом за мной!

Шутки Ягура не вызвали смеха. Девчата заметили печаль Ванюша. Лишь одна из них — самая молодая, круглолицая, зеленоглазая девушка — встала, выпрямившись как солдат, но помалкивала, только глазами озорно блестела.

— Манюк, это ты!

Ванюш заметил и Анись, одетую получше других, в блестящих резиновых ботах.

— О, и вы здесь, вот молодец! — похвалил он ее. — Как работается?

— Я еще плохо умею, — призналась Анись, несмело и будто неохотно улыбаясь.

Он оглянулся. Увидел Сухви, и слова у него пропали. Девушка стояла бледная, как беленый холст, даже губы побледнели. Темные брови сдвинулись в ровную черту. «Что с ней?» И Ванюш опять не решился спросить. Он взял не глядя косу из чьих-то рук, зашагал по косогору. Но его догнали, окружили, стали спрашивать, что случилось, почему хмур. Не только в люцерне было дело. Но о другом ведь не скажешь. Да и что, собственно, случилось-то? Разве он сам знал? Он снова оглянулся. Да нет тут никакой Сухви. Показалось, что ли? Ведь только что стояла, и узелок в руках. Может, действительно померещилось?

Маркел сказал раздраженно:

— Да наплюй ты! Мы ее, эту люцерну, раза два поливали даже, и то толку нет. Как к ней подойти, чтоб добра была, не знаем.

— Так ведь знать надо, — с досадой сказал Ванюш.

Уже стемнело. На небе выкатились звезды, будто горох рассыпался. Над горизонтом показался запоздалый бледновато-серебряный месяц и осветил нежно, ровно все, что лежало под ним.

Ванюш торопился домой. Кто-то шел впереди — легко и почти бесшумно. Ванюш зашагал шире, но догнать не мог, будто тот, впереди, не шел, а летел. Вот поднялся на холм, под луной засветился голубой платок, голубая лента в косе. Ванюш окликнул невольно: «Сухви!» Она замерла, не взглянула. Он побежал — и немного совсем пробежал, а задохнулся, будто бежал из последних сил: вот еще шаг — упадет и умрет. «Сухви!» Она стояла все так же неподвижно.

— Сухви, — едва выговорил он. «Ты куда, ты откуда?» — хотел он спросить. Была ли она только что там — рядом с Ягуром, с Маркелом, с Манюк?

И опять не спросил. И уйти боялся, вдруг растает, расточится, за облако зайдет. И так все странно и даже страшно, как в детстве, стало. Сухви или не Сухви? Он даже засмеялся тихо, как раньше, в детстве, чтобы не думали и чтобы самому не думать, как ему страшно.

— Ванюш, — сказала Сухви тихо и не оглядываясь, — Ванюш.

Он не сразу понял и вдруг увидел, что Сухви протягивает ему узелок.

— Ты ведь не ел, Ваня.

Безотчетно взял он узелок. И словно сковало его — ни слова не молвил и проводить не бросился.

Смотрел на узелочек. А когда опомнился, не было Сухви. Видно, в овраг спустилась. А может, и не была здесь. Он прижался лицом к этому белому узелку и засмеялся, теперь от счастья. Сел и развязал узелок, ел что-то, не чувствуя вкуса.

В ДОМЕ ЕЛВЕН

Как пройдешь околицу, в глаза бросается пятистенный, высокий, крытый железом дом, выкрашенный в кроваво-красный цвет. На улицу выходит парадное крыльцо на двух резных — словно огромные веретена — столбах. Ворота новые, гвозди заколочены не просто, а на ромбообразные латунные пластинки и блестят как золотые. За домом расположены надворные постройки: амбар из толстых сосновых бревен, покрытый новой тесовой крышей, за ним — конюшня, хлев, погребица. Между конюшней и погребицей виднеется свежая куча земли: вырыли новый погреб. На сеновале сушится пахучее свежее сено.

Время уже перевалило за полдень. Ворота то и дело открывались, из стада возвращался скот. Вот, боязливо оглядываясь, пробежали голов пятнадцать овец, прошла крупная, как лось, тучная корова. Об столб сарая чесался, мыча от удовольствия, бурый бычок, — видно, рога прорезались.

В дровянике гоготали гуси, голосистый петух прокричал беспокойно и отрывисто, и несколько кур капризно закудахтали.

Во двор ввалились трое: хозяин Матвей Капитонович, председатель колхоза Сергей Семенович Шихранов — высокий, тучный, со странной привычкой при разговоре тереть ладонью живот и часто позевывать. И Еким Трофимович — ветсанитар, щупленький, ниже других ростом, близорукий. Он держал Шихранова под руку, усердно приглашал в дом, словно хозяин.

— Сергей Семеныч, давай понаслаждаемся… Правду сказать, кум Матви умеет жить, от него и нам надо поучиться. — Он погладил Матви по плечу. — Товарищ Шихранов, колхозное хозяйство вести тоже надо учиться у Матвея Капитоныча.

Из избы важно выплыла Елвен.

— Я-то не умею, — она, моя жена, управляет. С ней живу, как ребенок в подоле.

— Ой господи, да у нас такие гости, — всплеснула руками Елвен. — Давненько вы у нас не были! Матви, приглашай же… Вот беда — недогадливый. — В сенях хозяйка призналась: — Очень кстати пришли, чего уж скрывать, пока я гнала, он все отведывал, совсем опьянел. Еле разбудила.

— Старуха, не болтай, — погрозил ей Матви пальцем. — Э-эх, языки у этих женщин. Правильно говорили в старину: как ворота скрипучие у вас языки-то…

— Чего от своих людей скрывать?

— Болтай тогда, болтай уж. — Матви плотно закрыл за гостями дверь.

Войдя в дом, Трофимов жадно принюхивался, раздувая ноздри, осмотрелся кругом, раскрыл папку, вынул мелко исписанный лист бумаги, поднес близко к глазам.

— Здесь вам расписаться надо. Я написал акт, что молодежь плохо хлевы и конюшни покрыла. Протекает. Кума, и тебе расписаться надо.

Елвен взяла у ветсанитара авторучку, повертела и вывела «Сидорова Елвен».

— Теперь, Матвей Капитоныч, вы.

— Э-э, потом. Что пристал?

— Зачем обижаешь? — недовольно сказал ветсанитар. — Ну, у меня срочные дела, пойду я. — Он взял папку под мышку.

— Посиди-ка, вместе пойдем, — остановил его Шихранов.

Трофимов сделал вид, что не решается.

— Ради вас, Сергей Семенович, — наконец согласился он.

Мужчины сели за стол, выпили по рюмочке. Хозяин, который уже до этого хлебнул порядком, вышел спотыкаясь на середину комнаты, запел:

Зачем нам дальний костер,

Если руки он нам не греет.

Зачем нам дальняя родня,

Коли нет ее, когда сердце болеет.

— Матвей Капитоныч, сейчас петь не время, — сказал Шихранов. — Кончим полевые работы, устроим праздник урожая, там уж запоем.

Вошла Елвен, держа в руках пол-литра.

— Это я от него все прятала, — кивнула она на мужа. — Угощай гостей, только в свое широкое горло, как в рукав, не лей. Вот беда…

Хозяин дома, не обращая на нее внимания, не чокаясь ни с кем, судорожно опрокинул стопку в рот, бормоча что-то, потом выпил еще одну.

— Говорю, гостям наливай. Дай сюда бутылку! — Елвен вырвала из рук мужа поллитровку, налила всем. — Добрые люди, здрасте! — Залпом выпила полстакана. — Э-эх, какой злой, крепкий, как и пьете только…

Гости от нее не отставали. Трофимов опьянел, плясал, натыкаясь на стол и опрокидывая стулья. Отдышавшись, схватил Шихранова за рукав:

— Ты прошлый раз в акте не расписался, товарищ начальник.

— За столом о работе не говорят, об этом в правлении потолкуем, — отмахнулся председатель.

— Еким Трофимыч, если на всех твоих актах расписываться — чернил не хватит. — Матви повел рукой в воздухе, будто писал.

— Матвей Капитоныч, не шути с ответственными работниками.

Ветсанитар поднес хозяину несколько листов.

— Тут немного — раз, два, три, и еще о Лыске. Помнишь? Ну, будете или нет? А то я вас всех выведу на чистую воду! — пригрозил он, складывая бумаги.

— Еким-кум, чего портишь компанию! На-ка, выпей еще рюмочку, — уговаривала его Елвен. — Вместе пришли, вместе пойдете. Я и сама как увижу сына Спани, так вся задрожу. В ложке воды бы утопила, кабы дали… — Она сжала пальцы, будто кошка когти. — Ненавижу его.

— Почему ненавидишь? — спросил муж.

— Ты молчи, тебя не спрашивают, — толкнула Елвен мужа на стул. Потом опять разлила водку. — Прошлый раз целый воз травы отнял у нас. Молодой, а управы на него нет.

Но председатель начал разговор совсем о другом:

— Матвей Капитоныч, из-за тебя мне выговор влепили. Говорят, на ферме беспорядок. — Шихранов вышел из-за стола, ладонью потер живот и сладко зевнул. — Почему вы на Ерусланова сердитесь? — вдруг спросил он.

Ему не сразу ответили. Елвен подошла, переваливаясь как утка, и что-то сказала тихо. Шихранов понимающе кивнул.

— Если так, надо меры принять.

Шихранов поклонился, поблагодарил за хорошее угощение и направился к двери.

— Подай подорожную, чего спишь! — крикнула Елвен мужу. Он уже храпел, сидя на стуле, поминутно клевал носом. От окрика вскинулся. Недовольно поморщился:

— Чего ты, чего? Не приставай!

— Подай, говорю, подорожную! Не спи, пока люди не ушли, стыдно!

— Ладно, ладно…

Шихранов ушел, Елвен поднесла рюмку Трофимову и себе налила. Выпили.

— Без меня пить? — вскочил на ноги хозяин. — Трофимов, чтоб твоего духа здесь не было! Ненавижу… — Он стал засучивать рукава. — Говорил ты мне или нет, что останусь заведующим? Обманщик, свистун. Ну! Чего молчишь? А то… — Матви схватил табуретку.

— Смотри, Капитоныч, я тебя выведу на чистую воду, — пригрозил ему Трофимов, — не помнишь, на каких актах расписался? Вот они тут все подшиты, пронумерованы. Где рука, там и голова. Так просто от меня не отделаешься… много раз еще угощать будешь.

— Вон отсюда, свистун, обманщик! — ругался Матви, размахивая табуреткой.

Елвен подбежала, выдернула из рук мужа табуретку, вытолкнула его в сени.

Он схватил железную лопату, рванулся обратно, но дверь уже была заперта. Со злостью Матви забарабанил, закричал:

— Разбойники! Трофимов меня убивать пришел, грабеж!

— Еким, не обращай внимания на него, он пьяный, — спокойно сказала Елвен. — Если бы не я, он бы давно пропал… Как нехорошо получилось. Ты нас извини.

— Дай еще рюмочку, и я пойду. — Трофимов выпил, закусил, поспешно взял шляпу, покачиваясь вышел из избы во двор. Там увидел Матви, сидящего на земляной завалинке. В ногах у него валялся сломанный черенок лопаты.

— Улепетывай, свистун! — невнятно бормотал он, пряча руки в рукава.

Настала ночь, заморосил дождь. Похолодало.

Анись возвращалась домой с дальнего поля. Войдя во двор, вдруг увидела лежащего на земле человека в одной рубашке.

Анись сейчас была такая добрая… Что она видела в родном доме? Скандалы между родителями, пьяные потасовки, грубость… И родная матушка обновы покупала, а ругала из земли в землю. И никогда-то никто в доме у них не радовался. Никто друг другу ласкового слова не сказал. Так тяжело ей было. А ребята все такие дружные и с ней хорошо говорили. Нынче в первый раз, кажется, было ей так легко, так весело.

— Мама! — крикнула она.

— Доченька, я это.

— Папа, что ты тут лежишь?

Матви что-то говорил, но понять было трудно. Он совсем окоченел, весь дрожал. Анись с трудом подняла отца и повела в избу. Мать встала с постели, подошла к ведру, выпила холодной воды.

— Зачем притащила его? С добрыми людьми поладить не может, вшивый! — плюнула она на мужа и, погасив свет, легла на перину.

— Пусть лежит у порога, положь его туда, — послышался ее злой голос. — Перед хорошими людьми за него пришлось мне краснеть, бродяга, бессовестный! — И пошла, пошла ругаться. Будто тяжелые жабы, падали грязные слова. Анись упала ничком на кровать, плакала, плакала от тяжелой обиды. Впервые по-настоящему почувствовала она всю страшную ложь родного дома. Родного!.. Нет, здесь жить нельзя. Бежать, завтра же бежать, бросить все и бежать…

С этим неожиданным и тяжелым решением она уснула.

ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ

Собрание проводили днем, в обед. Первым пришел Салмин. Перешагнув порог, посмотрел на свои старые кирзовые сапоги, не очень ли грязные, и быстро прошел в кабинет председателя. Шихранов сидел за столом и что-то писал.

— Сергей Семеныч, где будем собираться?

— В парткабинете.

— Не тесно ли будет?

— Да кто придет?

Шихранов бросил ручку на стол, выпрямился, потер ладонью живот. Салмин спросил:

— Что пишешь?

— Выступление. Все вопросы охватил, о животноводстве дописываю.

— Газеты внимательно читаешь?

— Какое там читать, дышать времени нет. До зимы уж погодить придется с чтением. — Шихранов важно замолчал.

Салмин спокойно посоветовал:

— Найди время.

— Сам знаю, — проворчал Шихранов, недобро покосившись на Салмина. Тот вышел.

Вошел Трофимов.

— Сергей Семеныч, мне тоже выступать на собрании?

— Конечно, ветработнику надо активно участвовать.

Обрадованный Трофимов, не закрыв дверь, выскочил из кабинета, закричал вслед Салмину:

— Ефрем Васильич, на собрании мне выступать? С вашей стороны какие указания будут?

— Никаких указаний. Выступай, как думаешь.

— Тезисы выступления хотел, чтобы вы утвердили. Мое выступление с критикой будет, это вам известно.

— А про самокритику не забыли, товарищ Трофимов?

— Ее в первую очередь разверну.

Все-таки, видно, он остался недоволен. Ворча что-то про себя, прошел обратно в правление. Тут он увидел Анись.

— Парторг от меня на сегодняшнем собрании ожидает критических выступлений, — сказал он ей. — Пора понять.

Анись, не поднимая покрасневших глаз, ответила с досадой:

— Уймись, постылый. Отец из-за тебя тяжело заболел.

— Почему из-за меня?.. Жаль, он не скотина, я бы его вылечил.

— Ты ягненка не вылечишь, лекарь! — Анись брезгливо отвернулась.

— Вы мне не указывайте. — Трофимов поманил пальцем девушку. — Мои акты его от тюрьмы оберегли. Не забудь.

— Слушать не хочу! Отца совсем запутал, — тихо и зло сказала Анись.

Народу собралось много, как никогда. За столом президиума был пока один Салмин. В первом ряду, среди других, сидела женщина лет тридцати пяти — Александра Егоровна Шишкина, председатель сельсовета. Некоторые ее еще называли девичьим именем — Санюк. Она была беременна, старое пальто едва сходилось на располневшей фигуре, лицо было худое, живое, умное. Карие глаза смотрели доверчиво и ясно. Рядом с ней сидела девушка в пуховом платке и новом синем пальто, круглолицая, со вздернутым носиком и смешливым маленьким ртом. Большие веселые глаза ее были темно-серые, редкие у чувашек. Это новая учительница Нина Петровна.

— Те, кто поехал в колхоз имени Ленина, не вернулись еще? — спросил Салмин.

— Нет, — ответил бригадир Шурбин. — Знают, что собрание. Сейчас будут.

В комнату вошли еще трое — конюх Кирка Элексей, за ним, опираясь на палку, — Кэргури, глубокий старик, под восемьдесят, добродушный, тихий, с большой, по грудь, белой бородой. Третий был пастух Кутр Кузьма, дед Ягура. Мать Ягура, как получила извещение о гибели мужа, заболела, умерла. Ягур остался сиротой, дед его взял к себе, купил ему гармошку, одел получше, чтоб он на сироту не походил. Когда были гости, Кузьма сажал внучонка на стул посредине комнаты, заставлял играть, как он говорил, «на тальянке».

Кузьма вежливо поклонился, сел на скамейку, снял кепку с измятым козырьком, положил на колени, пригладил волосы.

— Кузьма Спиридоныч, как здоровье? — спросил его Салмин.

— Не жалуюсь, — ответил он. — Думал, опоздаю, а собрания нет пока.

— Из колхоза Ленина не вернулись.

— Да, за умом к соседям нужно ездить, — легонько усмехнулся Кузьма.

Салмину его слова понравились, он улыбнулся.

Наконец приехали. Ванюш, бригадир второй бригады Сайкин, мужчина лет под сорок, с волосами густыми и черными как смола, и Маськин Иван — узкоглазый, в потертом коротком пиджаке, в начищенных ботинках и черных брюках-клеш. С ними была и бывшая жена Трофимова — Анна. Несчастливая это была женщина. В девушках славилась красотой по всей округе, незадолго до войны неожиданно для всех вышла замуж за Трофимова. Правда, Трофимов тогда прилично одевался, выпивал редко, приносил домой деньги — он работал в промартели. Когда началась война, мужчин осталось мало, он стал распутничать, и Анна ушла от него. Осталась одна с дочерью. Дочь ее теперь уже поступила учиться в Буинский ветеринарный техникум. По этому поводу Трофимов любил хвастаться: мол, дочь в него пошла.

Шишкина дельно и коротко рассказала о том, что сделали за год, что сделать следует.

Стало тихо.

Мужики расстегнули пиджаки, женщины развязали платки, девушки, как всегда, сидели прибранные, но раскраснелись, отчего их лица стали еще милей и нежней.

— Ну, задавайте вопросы, — сказала Шишкина. — Есть у вас вопросы?

— Пожалуйста, спрашивайте, выступайте, — предлагал председатель. — Кому слово?

Люди пошептались, повозились, снова утихли.

— Мужики, давайте. Упрашивать вас, что ли? — поднялась мать Ванюша, Спани. — Не бабам же начинать! — И вдруг, стыдясь, решилась, начала речь. — Об артельных животных хочу сказать я. Не думайте, не потому только, что о сыне печалюсь. Я бы могла и дома ему в уши пожужжать. Я не хотела, чтоб он на ферму шел. Знала, навалят работу и забудут, помогать не станут. Второй месяц парни и девушки за травой в полях пропадают. А травы в нашем поле и летом-то кот наплакал. Правленцам надо думать, чем кормить скот будем.

Спани вытерла платком вспотевший лоб и вдруг смутилась, огляделась.

— Я говорить не умею. Не серчайте. Но коли мужики молчат…

— Не все ли равно — баба ли, мужик ли, — успокоил ее кто-то. — Теперь все равные, говорится.

— Да, да, — согласился Шихранов. — Сказано же, женщина в колхозе — большая сила.

— В работе-то мы сила, а на собраниях вы нас не слышите. Чего греха таить… — послышались голоса женщин.

— Верно, — сказала Спани. — Я стара, а понимаю. Вы, мужики, все больше возле правленцев, а на ферму дорогу забыли. Зима у ворот, чем скот прокормите: актами Екимовыми?

— Что молчат правленцы? — зашумели собравшиеся. — Пусть скажут!

К столу вышел Шихранов. Расстегнул помятый пиджак, испытующе взглянул на людей, покряхтел.

— Мы тут, — сказал он, — не можем не говорить о хлебозаготовке. Почему? Потому что колхоз «Знамя коммунизма» по хлебозаготовкам с государством рассчитался. Итак, товарищи, члены правления не сидели сложа руки. — Шихранов разложил перед собой бумаги со сводками. — Мы ни на минуту не забывали первую заповедь — хлебозаготовку. Для нашего колхоза это честь и слава. — Шихранов сослался на многие цитаты, потом развернул газету, стал читать, запинаясь и неправильно ставя ударения. Несколько раз наливал в стакан воды из разбитого графина и громко глотал.

Собрание заволновалось.

— Сергей Семеныч, нам это известно.

— Про животноводство скажи.

Шихранов большими глотками выпил воду, нервно отодвинул стакан.

— Здесь хорошо сказано о хлебопоставках государству. Наш колхоз по сравнению с прошлыми годами намного раньше рассчитался. Итак, товарищи колхозники…

— Про это на прошлом собрании рассказывал!

— Вы чего, хотите рот мне заткнуть? — рассердился Шихранов. — Раз правление делает такие достижения, значит, оно и недостатки сможет ликвидировать, лишь бы работать не мешали. Так вот, товарищи…

— Сколько засыпали семян? — спросил Сайкин.

— Под руками у меня сведений нет… На этот вопрос отвечу в заключительном слове.

— Неужели только по бумаге работаете? — не выдержал Кирка Элексей.

— Сколько фуража оставили для лошадей?

— Не помню, под рукой нет данных.

Шихранов, недовольно морщась, повернулся к Салмину, ожидая помощи.

— Правильно спрашивают, отвечай, Сергей Семеныч, — не поддержал его Салмин.

— Регламент надо установить, этак мы до утра просидим, — предложил Кирка Элексей. — Записи у него длинные, как вожжи, читает, как поп. Спросишь — руками разводит. Ишь ты, сведений у него нет…

— Мы не дети, нам разжевывать не надо, — бросил один из мужиков, тоже конюх. — Снег не выпал, а чем лошадей кормим — одной соломой! Чего тут хвастать!

Шихранов сдвинул брови, собрал все бумаги, тяжело опустился на стул.

— Беспорядок, высказаться не дают. Безобразие, а не собрание! До сих пор такого у нас не было, — проворчал он. — О чем это говорит? У нас политическая недооценка, политслепота!

Председатель собрания Иван Маськин постукивал по разбитому колокольчику, напоминающему рваное ухо Матви Капитуна.

Стемнело. Зажгли лампы. Одну поставили на стол, другую на выступ печки, третью подвесили на проволоке под потолком.

— Сват Мгди, духота какая, даже лампы плохо горят.

— Эккей, сколько народу собралось — тьма-тьмущая. Поглядите, в коридоре сколько еще. Надобно было созвать в клубе.

Поднялся Салмин. Народ затих.

— Иван Петрович на животноводческой ферме работает около двух месяцев. Правда, мы его, не проверив, поставили, но, думается, не ошиблись. Немножко получше дела стали. — Он посмотрел на молодежь, сидевшую дружной стайкой.

Улыбнулся широко и ласково. И в ответ ему улыбались, кивали.

— Вы все видели, как они, наши дети, за хозяйство взялись — с песнями, со смехом, хоть дело и не веселое, трудное. Хлевы и конюшни перекрыли, стены штукатурят, во дворе порядок навели. Траву чуть не руками собирают, все, что в их силах, от души делают. Если бы все мы…

— Ефрем, прости, что перебиваю, хочу правду сказать, — сказал кто-то из полутьмы. — Ведь каждую осень телят у колхозников покупаем. Если бы они были живы, сколько бы у нас коров стало — несколько бы тысяч. Не так говорю? Может, молодежь порядок наведет.

— Давно следовало молодых собрать. Уж сколько лет на ферме одни старики. Теперь с Ванюшем и молодежь пришла.

— Я тоже не старая, дома не хочется сидеть, да детишек куда девать? Надо ясли, как в Бурундуках, сделать, — сказала круглолицая женщина, укачивая младенца.

— Верно, верно, — поддержали ее.

— Эх, дорогие, нам до яслей еще года три ждать, дети повырастут, — вмешалась Плаги-ака. — У нас хлевы не покрыты, стены ткни пальцем — провалятся.

Иван Маськин снова забренчал колокольчиком. На него, шикнули:

— Чать, мы тут не на свадьбе. Уши болят, не бренчи. Дай поговорить.

— У меня вопрос, — поднял руку бригадир Шурбин. — Я вот о чем хочу знать. Каждый год с участка у старого села мы сено скашивали. В этом году где оно? Кто скосил?

— Тебе незачем спрашивать, — сурово взглянул на него Шихранов. — Израсходовали по надобности.

— Сколько заготовили веток на корм?

— У меня нет сведений.

— Что заготовили — в лесу сгноили под дождем. Верно, товарищ председатель? Потом, как в насмешку, штраф заплатили за то, что лес не очистили от гнилых веток.

— Для свиней сколько намечено картофеля оставить? Ответите или нет?

Но Шихранов молчал.

— Кто должен знать, если не председатель колхоза? Или из колхоза Ленина пригласить для ответа?

— Хотите пригласить — приглашайте. Хлебозаготовки колхоз выполнил — теперь и Сергей Семеныча не надо, — обидчиво сказал Шихранов.

— Раньше больных чесоточных лошадей выхаживали в изоляторе, а теперь туда не войдешь: окна разбиты, потолок обвалился, крышу ветром сдуло, — заговорил Кирка Элексей, — дверь с петель упала. Чего смотрит ветсанитар?

— Я скоро в своем выступлении расскажу, — послышался голос Трофимова. — Одним словом, обстоятельно отвечу. Всем вам, мои родные, известно — на трибуну без подготовки нельзя всходить. Тогда дайте мне слово, — вдруг выпалил он и, не дождавшись разрешения, схватил папку обеими руками, согнувшись, подошел к столу и остановился рядом с Шихрановым. — Выступление требую запротоколировать! Оно будет ценное и пусть остается в протоколе. Пора понять, товарищи…

Для бумаг ему на трибуне не хватило места, часть из них он положил на стол, вытер красный, как свекла, нос, начал, размахивая рукой перед лицом:

— Мы не можем не говорить о животноводстве. Вам известно, мой участок работы самый большой и ответственный. Не хочу говорить, что у нас нет недостатков. Их у нас много. О них я своевременно сообщал куда следует. Вот вам некоторые документы. — У Трофимова радостно заблестели глаза. — Например, в прошлом году были некоторые недостатки на ферме. Акты составлены своевременно и аккуратно.

— Еким, актами скот кормить будешь?

— Акты ты как блины печешь, — послышались голоса.

Некоторые громко засмеялись.

— Скот надо лечить!

— Это верно, товарищи. Пора понять и другое: в ветеринарии самое главное — правильно ставить диагноз. Потом только, если сказать по-научному, начинается курс лечения. Вот так, товарищи колхозники, — повысил голос Трофимов. — Наука ветеринария пока что на все вопросы не может дать исчерпывающих ответов…

— Хватит пустое молоть!

— Еким Трофимыч, хватит, пожалуй… — сказал Трофимову и Салмин.

— Ну, товарищи, смотрите. Тут, кроме меня, о ветеринарии никто не сможет дать исчерпывающего ответа. — Трофимов собрал бумаги, старательно сложил их в папку. — Слишком низок у вас культурный уровень, поэтому не умеете ценить специалистов и уважать руководство.

Еким поднял голову, снял очки, с презрением посмотрел на тех, кто смеялся.

— Почему Ванюш молчит? Пусть выступит Ерусланов! — закричали колхозники. — Неужто и он на акты надеется?

— Даю слово Ерусланову, — объявил председатель.

Все смотрели, как нерешительно идет к трибуне Ванюш. Подойдя, он вынул блокнот, открыл его, снова закрыл.

— Ефрем Васильич о работе фермы неплохо отозвался. А мне кажется, на ферме дела идут хуже некуда. Я не умею работать. Образования не хватает, опыта никакого нет. — Ванюш говорил запинаясь, первый раз в жизни выступал перед односельчанами. Молодежь переживала за него — толпилась у дверей, присесть было негде. Только Сухви и Хвекла сидели рядом, не спускали глаз с Ванюша, особенно пристально смотрела Сухви.

— Чего он сегодня так волнуется? — тихо спросила у Сухви Хвекла. Та ничего не ответила.

— Мы были в колхозе имени Ленина. Посмотрели конюшни, коровники, где хранится корм. Везде у них порядок, чистота. Как будто ожидают гостей. — Ванюш глубоко вздохнул, вытер пот со лба неловко, ладонью, и продолжал увереннее: — В конюшне вода журчит по трубам. Коровы как лоси сытые, спокойно жуют, свиньи еле волочатся, такие жирные, круглые как скалки, телята упитанные, крупные, будто двухлетки. Мы и кур полный двор видели, гусей. Бурундуковцы не сдают, как мы, зерно вместо молока, шерсти, яиц, масла. Корм для скота у них давно заготовлен. А мы сейчас, когда зима на носу, пытаемся заложить силос, — в поле травы уже нет. Даже с грехом пополам собранную траву и ту нечем переработать.

— Нам МТС не выделила трактора, — прервал его Ягур.

— У нас лугов нет, и незачем было требовать трактор. Его за спасибо не дают, за него натуроплату гони. Понятно? — отбивался Шихранов.

— Сейчас откуда появилась трава? Четвертую яму силоса молодежь закладывает. Нашли ведь в такую пору, — сказал Шурбин громко, — нечего оправдываться. Постыдитесь хоть.

— Что мне стыдиться, я не украл, — махнул рукой Шихранов.

Ванюш, разгорячившись, сказал:

— Я требую завтра же обсудить вопрос о кормах на правлении. За два месяца с лишним из правленцев на ферму никто не приходил…

Ему захлопали.

К столу вышел Кутр Кузьма, погладил седую бородку.

— Я по-книжному красиво говорить не умею. А смотрю, смотрю и удивляюсь на здоровых мужиков и баб. На ярмарки или на акатуй ехать — вы лошадей бракуете, на конюхов сердитесь, а разве в будни лошадей кормить не надо? Сердце разрывается, когда в конюшню входишь. К рождеству ржаная солома останется ли? А правленцы выездных лошадей загоняют. Смотрите, мужики, бабы! Молодежь беспокоится, а вы молчите.

После Кузьмы встал Сайкин:

— Я свою вину признаю, ни наш председатель, ни бригадиры за ферму не старались. Тут один человек, ясно, ничего не сделает. Всем надо дело поднимать.

— Еще в прошлом году радио хотели провести, — послышался голос Манюк, — а где оно?

— Вместо радио у нас коровы мычат да голодные телята!

Собрание затянулось. Желавших высказаться оказалось слишком много. Животноводы и конюхи забеспокоились, — пора было кормить скот. Решили собраться через день. Расходились долго и шумно…

Ванюш никак не мог заснуть.

— Сынок, завтра будешь думать, а сейчас спи. — Спани пощупала лоб сына. — Ванюш, — сказала она, испугавшись, — твоя голова как огонь, очень горячая. — Она намочила полотенце холодной водой. — Давай-ка положим на лоб, может, полегчает… Вчера еще заметила, красный был, как уголек в подтопке. Целыми днями ничего не ел, так ходил… — вздыхала Спани. — Пойду позову фельдшера.

— Не надо, мама, ночью не беспокой людей.

Ванюш дышал с трудом. Мать убавила свет в лампе, посмотрела в окно. На улице занималась заря.

— Слава богу, светает.

— Что?

— Говорю, светает.

— А-а, — с трудом протянул Ванюш, тихонько спросил: — У кого-то ребенок плачет, мама?

Спани сидела у постели Ванюша.

— Молодые петухи поют, а мне послышалось — ребенок плачет, — слабо улыбнулся он.

— Это от головной боли у тебя в ушах звенит…

Ванюшу становилось все хуже, стал бредить, вскочил с постели:

— Ягур, Маркел, девушки, горит! Сухви, Сухви! Мама, Сухви, спасите! — кричал он, порываясь бежать.

— Сынок, о боже, что делать! — Спани заставила сына прилечь. — Бредить ведь стал, дитя мое.

Она прижала сырое холодное полотенце к его горячему лбу. Ванюш немного успокоился.

— Эх, сынок, разреши за фельдшером сходить.

Сын молчал. Не мог ответить.

ПОСЛЕ СОБРАНИЯ

На другой день, чуть свет, председатель колхоза пришел в правление.

— До девяти часов ко мне никого не пускай, — проходя в свой кабинет, сказал сторожу Шихранов. Он снял плащ, сел, взял ручку, повертел, швырнул ее на стол.

«Перед государством мы чисты, а это для них что? Ничто. В колхозе кто больше сил клал? Салмин или же я? Мою работу топчут ногами. Нет, не выйдет!» Вскочил, подошел к висящему на стене зеркалу, посмотрел на себя. Вокруг глаз были морщины. Одна щека показалась ему опухшей, обвисшей. «Думал, выполню план — отдохну. Да какой тут отдых, тут готовы из тебя кишки повыдернуть. Критика с низов! В колхозе сколько человек. Если все будут с низов критиковать, никаких верхов не хватит!»

Ему стало жарко. Снял пиджак, сел за стол и, наконец, стал писать: «Иван Гаврилыч, привет!» Подумал немного. «У нас в Шургелах обстановка все осложняется…» Остановился, снял очки, вздохнул. Написанные его рукой буквы показались ему неровными, корявыми.

Постучали в дверь. Вошел Салмин, поздоровался, сказал, что заболел Ванюш, надо отвезти его в больницу на тарантасе. Дорога жесткая, в телеге растрясет.

— Нету тарантаса, Трофимов на нем едет. Ничего, не умрет и на телеге, — сухо ответил Шихранов.

Он сидел, подперев припухшую щеку, глядел на Салмина искоса. Салмин ждал. Шихранов сказал осторожно:

— Не надо бы такой «критики». — Он встал из-за стола, прошелся по комнате. — В этом колхозе часто менялись председатели, больно здесь языки длинные. В колхозе Ленина один и тот же который год работает. Думаешь, он без недостатков, святой?

— Он не святой, меньше всего в нем святости, просто людей слушает, не обижается. Кстати, почему, думаешь, мы в этом году справились с хлебосдачей?

— Мы, руководители, чувствовали ответственность… — приосанился Шихранов.

— Ну, пошел, — махнул рукой Салмин. — Люди лучше работали. Хочется из провала вылезти. Война-то кончилась, стыдно ведь. Да и пора по-людски пожить. Хлеб, ясно, нужен, он основа, но пора и о животноводстве хлопотать. От молока и мяса никто не откажется, а кто их даст? Пока еще на одной чистой сознательности едем. А если бы материально заинтересовать? А то один в три дуги гнется, работает, другой и минимума не выполняет. А третьих мы сами раздуваем, как воздушные шары. Надо героев — и делаем. Это как в институтах благородных девиц, читал я, «любимки» были, им все давали и все грехи прощали.

— А по-твоему, им не помогать?

— Я не говорю — не помогать, помогать надо. Но нельзя забывать о других. Основная наша сила — это рядовые колхозники, а не два-три человека. Это они вырастили урожай, они его собрали, они план выполнили.

— Ишь ты, — ощетинился Шихранов, — рядовые! Если бы масса решала, зачем руководители? А то затвердили — животноводство! Хлебозаготовка — первая заповедь! Помни ее. Ты тоже, товарищ парторг, говори, да не заговаривайся, генеральную линию не ломай. Мы сами с усами. — Лицо его стало жестким, угрожающим.

Салмин так и застыл от удивления.

— Вон ты какой, — сказал он наконец сквозь зубы, — вон ты куда гнешь.

— Такой, — нагло ответил Шихранов. — Нас тоже голыми руками не возьмешь. Подбираешься, брат. А на вашу «массу» у нас своя сила. «Масса», — передразнил он. — Рядовой, так и стой в ряду, не вылезай. А мы поруководим. Заладили одно — животноводство. Оно для нашего колхоза ущербно. Корма, уход за скотом черт его знает как дороги, а продукцию с фермы сдаем почти за бесценок. Вот и летим с коровами в трубу. — Шихранов закурил и показал на голубой завиток дыма: — Вот так!..

— Ну что ж, теперь знать будем, откуда ветер, — сказал с ненавистью Салмин.

— Ну ладно, ладно… Слово не воробей, — Шихранов вдруг успокоился и положил руку на живот. — Там разберемся. Нам ссориться не стоит. Ты про Ванюша что-то говорил… заболел он? Ничего, подберем замену.

Салмин все еще всматривался в Шихранова, словно впервые увидел. Потом молча вышел, плотно закрыл дверь, будто навсегда. Шихранов забеспокоился: «Лишнего не сболтнул ли сгоряча? Да нет, вроде все правильно, по писаному. А все же…» Выпил воды, пошагал, сел — и строчки полетели:

«…Дела у нас перепутались, хлебосдачу Салмин и его единомышленники сочли за «пройденный этап». Вчерашнее собрание было полностью направлено против меня. По не зависящим от меня причинам более руководить колхозом «Знамя коммунизма» я не могу. Подрывают, слово сказать нельзя. И Шишкину эту… Об остальном расскажу самолично. Эту записку занесет мой ветеринар. С уважением к вам. С. Шихранов».

Тревога не улеглась. Мысли шли уже трусливые. «На кого же положиться можно? А ведь как неплохо было…»

В дверь постучали.

— Я занят, — крикнул Шихранов, — зайдите в девять.

Но дверь открылась, ввалился Трофимов. Он еле дышал, как петух, объевшийся полбы; моргал глазами, ковырял в зубах.

— Закуска была отличная — свежая рыба. А настроение ты мне испортил, то есть вы, — поправился он. — Тарантас-то отдали Салмину.

— Взял все-таки? — У Шихранова злобно сощурились глаза. — Ну ничего, они у меня посамовольничают.

— Знаю я этого Салмина, — икнул Трофимов. — Когда-нибудь возьму я его за жабры, покажу белый свет.

— А что случилось? — обрадовался и насторожился Шихранов.

Но Трофимов сказать ничего не успел. В комнату влетела его жена. Трофимов вытянулся как солдат, скосил глаза, затих.

— Кому ты, дурак, белый свет показать хочешь? — набросилась женщина на Трофимова. — Когда к моим родным ехать, у тебя тарантаса нет?

Она была в красном платье, подпоясанном поясом шириной в ладонь. На ногах туфли на высоком каблуке. На вид ей под сорок, но морщинки тщательно заштукатурены, и губной помады не пожалела.

— Чего как могильный крест стоишь? Где тарантас?

— На тарантасе больного увезли.

— «Увезли»! Я тебе дам «увезли»! Ох, как я намаялась с тобой, так ни с одним мужем не маялась… А говорил-то что: «Я специалист, меня почитают. Что захочешь — у тебя все будет». Сколько раз тебе повторяла: тут специалистов не ценят. Подавай заявление — уедем в город… Как я с тобой нервы порчу! Ни с кем так не мучалась.

— Я тоже ни с одной так не мучался, — огрызнулся Трофимов. — Чего тебе надо? Пол мою, картошку чищу. Теперь стирать заставляешь. Не я, ты меня обманула.

— Товарищи, тут не шумите, — успокаивал их Шихранов. — На моем тарантасе поезжайте.

— Я с ней не поеду. — Трофимов обошел стол, стал возле этажерки. — Силой не возьмешь, нет такого права!

— Ну, пошли!

Жена схватила Трофимова за руку и потащила из кабинета, да так, что чуть не сбила с ног старика Мгди. Старик пошатнулся, удивленно покачал головой: «Первая жена — чугун, вторая — горшок, а третья — стекло, — говаривали в старину. Эккей, когда эти специалисты перестанут показывать людям комедию?»

Когда Трофимов с женой, важно раскачиваясь на пружинном тарантасе, проезжали мимо коровника, из ворот вышли несколько женщин, с вымазанными до локтя глиной руками, ахнули:

— Толк-то какой от вчерашнего собрания? Вон он, Еким-то, свою раскудрявую посадил как барыню — и к тестю, наверное, в гости… А говорили еще, чтобы лошадей не гонять попусту.

— Лучше бы вместе с нами конюшню помазала. Э-э, как горох об стену, — махнула рукой Плаги-ака.

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ

Под вечер по дороге из Буинска в Шургелы шли двое.

— Та медсестра не послушалась тебя. Девушкам комплименты требуются. — Ягур остановился, стряхнул прилипшую к каблуку грязь. — А на самом деле, какая она красивая, эта русская девушка. Я, ей-богу, таких не встречал.

— Дело не в красоте и не в комплиментах. Беда, что мы по-русски не умеем разговаривать. Вот что, — сокрушался Маркел. — Я мало учился, плохо знаю.

— Надо было сказать ей: разрешите, товарищ медсестра, посмотреть нам на больного товарища. Вот и все.

— Я ей больше сказал: «Наш дорогой Иван Петрович Ерусланов тяжело заболел. Все мы очень переживаем». Все равно она меня не впустила. Наверное, не поняла.

Они вошли в деревню, молча прошли до конца улицы. Перед маленьким старым домом встретили их девушки.

— Ванюша видели?

— Ну, чего молчите?

Девушки тревожно ждали.

— Да не могли мы его повидать, — сказал Маркел хмуро. И Ягур опустил глаза.

В эту минуту калитка открылась, вышла к ним мать Ванюша. От бессонных ночей глаза ее покраснели, лицо осунулось — краше в гроб кладут.

— Спасибо вам. — Она заплакала, стала вытирать слезы концом фартука.

— Тетя Спани, не горюй, у Ванюша температура понизилась и пульс нормальный. Я узнала, — сказала Сухви мягко, слегка дрожащим голосом и зарделась зарей. Как узнала обо всем, когда ходила — об этом никто ее не спросил. Скрытная очень Сухви, стесняются ее расспрашивать.

— Сегодня опять на работу не вышла, — сказала Спани, — сердце как будто чует нехорошее. Спасибо вам, родные, немного успокоили.

— Нам велели завтра прийти, — сказал Ягур.

— Нас тоже к нему не впустили, — добавила Хвекла. — Мы с Сухви из райкома комсомола прямо пошли в больницу. Нам все рассказали о его здоровье.

Спани только и жила вестями о сыне. Прижала руку к сердцу, чтобы не очень колотилось. Слушала, слово пропустить боялась.

В те вечера девушки не ходили на посиделки, парни не гуляли по улице с песнями, как было до болезни Ванюша.

Ванюш стал всем им родным и близким, — а вроде бы ничего особенного и не делал.

…Большое село затихло. Люди спали. Лишь время от времени залает собака, полает немного и перестанет.

Все окна давно темные, лишь один огонек в том самом маленьком доме, у которого под вечер собирались девушки и парни, не гаснет. Да еще светится окошко в Сюльдикассах, в большом красивом доме, освещает старые ивы, растущие возле дома, и от этого они кажутся стройными, высокими. В доме за столом сидит понурив голову девушка с наполовину расплетенной толстой косой. Волосы волнистые, черные. Лицо ее кажется еще белее, нежнее, чем при дневном свете. Она о чем-то задумалась, потом начала писать. Или хотела скоротать длинную осеннюю ночь, успокоить девичье сердце? Нет, не писалось ей. Положила ручку, отодвинула тетрадь, стала перебирать косу, чуть слышно запела:

Волга, Волга полноводная,

Волга — незабвенная…

Текучая…

Задумчивые глаза девушки глядели на белый листок бумаги. Все о нем, о Ванюше, думала. Почему он заболел? Почему никто другой? Почему не она? Зачем не уследила? Зачем дикая такая? Ведь видела, когда косили траву на силос, он был в одной рубашке. А холод стоял. Почему не велела ему надеть пиджак? Не надо было стесняться. Но ведь они не одни были. Стыдно. А вот если б сказала…

И она вспоминала все сначала, весь тот день. И казалось, будто велела ему надеть пиджак. И сама же подняла, и сама же подала. А когда он надел, сама воротник поправила. Все так ясно представилось Сухви, что даже жаром обдало. Вспомнила, как косила, — даже заломило плечи, вспомнила, как Ванюш ей косу отбивал.

Вдруг тревога охватила ее.

Интересно, а как Хвекла? Она тоже, может, не спит, думает о нем. Страшно стало Сухви, и такое зло на Хвеклу взяло. И как она смеет о нем думать? Ее ведь Ванюш. Чтобы успокоиться, Сухви стала раздумывать, как ей помочь больному Ванюшу. Ох, если бы взять его да к сердцу прижать! Обнять его и баюкать. А вдруг и Хвекла о том же мечтает? Опять тревога охватила ее. Хоть знала, что совсем не время об этом думать, а мучилась.

Никто не мешал ей в ту бессонную ночь. Мать была в гостях у старшей дочери. В комнате кроме Сухви была лишь кошка — лежала, свернувшись, на длинной скамейке, мурлыкала, да еще сверчок трещал за печкой.

Время шло медленно. Пропели первые петухи. Кошке на скамейке стало холодно, поднялась на печку. Сверчок тоже замолк. А Сухви все не хотелось спать. Смотрела в окно, на тонкую, слабую полоску осенней зари. Думала о Ванюше. Ей хотелось, чтоб он стоял под ветлой у окна и ждал, когда она выйдет.

СИДОРОВЫ

Сын Елвен, Прухха, родился в год, когда все вступали в колхоз. Его отец, Матвей Капитоныч, сначала тоже вступил, но по настоянию жены скоро из колхоза ушел и уехал из деревни совсем. Вернулся через несколько лет. Пруххе был уже четвертый год. Как-то в жаркий летний день мальчишка нежданно-негаданно налетел у ворот на мужика с растрепанными волосами, козьей бородкой. Усталый гость еле держался на ногах. Прухха, увидев его, испугался и юркнул в подворотню. Матви тоже вошел во двор. Мальчик забрался под сени, так и не вышел, пока мать не вернулась с работы.

— Елвен, я пришел, — встретил ее муж.

— Вижу, — ответила жена холодно, неприветливо. — А где Прухха? — спросила она.

— Один мальчик тут бегал, убежал под сени. Это разве наш Прухха был? Я и не узнал.

— Гостинец бы ему дал, не стал бы убегать.

— Что ты, я сам еле добрался, голодный. По пути Христа ради просил. В последнее время совсем не работал, болел.

— У лентяя и рубаха больна, — сказала Елвен резко, словно камень кинула. — Завтра пойдешь жать, коль вернулся.

— Видишь, как ноги отекли. Как я пойду в поле?

— Родителей моих видел?

Родителей Елвен, кулаков, выселили на Урал.

— Не дошел я до них, совсем изморился.

— А мне хоть сейчас умирай, ни капли не жалко.

Елвен взяла мальчика на руки. Прухха пугливо озирался. Елвен быстро вошла в сени, захлопнула за собой дверь, а муж остался на крыльце.

— Елвен, пусти, больной ведь я.

— Не пущу, ребенок тебя боится. Вон у амбара ночуй.

— Вот возьму и вступлю в колхоз, — сказал Матви неуверенно.

Она не слышала или не хотела ответить.

Сидя пригорюнившись на пеньке у амбара, Матви вспомнил все прошедшее, горькое, обидное.

В те дни из колхозной конюшни пропала лошадь. День, два, неделю искали эту лошадь редкой масти, серую в яблоках, — не нашли. Недели через две люди, работающие на лесозаготовках у села Тарханы, услышали ржание.

— Подождите, это наша лошадь, не иначе.

Один из шургельцев, Шурбин, бросил работу, пустился искать. На берегу Волги за ствол старого дуба была привязана лошадь. Она совсем отощала, ребра торчали, как палки, живот подтянуло, черной тучей вились около нее комары и оводы. Вдруг раздался выстрел. Шурбин, неробкого десятка мужик, совсем обозлился, пошел прямо на выстрел, вывел из-за кустов Матви, оборванного, растрепанного, совсем одичавшего.

— Кум Митри, тише, не крути руку, — просил он.

— А ты не упирайся, — стреляет еще, паршивец!..

Двустволку, отнятую у Матви, Шурбин отбросил в сторону.

— Дурак, что ли, я, буду в людей стрелять?

— Зачем же выстрелил?

— Хотел только спугнуть, чтобы не подошли к лошади.

— Что же ты с ней сделал? — спрашивали его подбежавшие односельчане.

— Куда ее хотел сплавить? Ведь чуть совсем не уморил, бессердечный.

— Да, сильно отощала, — согласился Матви. — Я ее хотел перевезти через Волгу, там продать, да не мог. Никто не покупает. Теперь лошадь и не нужна мужику. Удивительно.

— Нечего удивляться: колхозное воруешь — это значит государственное. За это втройне отвечать приходится.

Матви не отпустили. После работы повели с собой в деревню.

Шурбин и Матви шли позади всех, разговаривали.

— Ты думаешь, у меня сердце не болит за свою лошадь? — Шурбин почему-то остановился, поглядел на Матви пристально.

— Тебе-то что? Ты ведь лошадь заимел только недавно, незадолго до колхоза.

— Мечтал с малых лет. Все не мог разжиться. Потом продал корову, купил лошадь. Ее пришлось отдать колхозу. Но хоть и мне нелегко было, а воровать, как ты, не думал. Какая она сытая была, грива длинная, до земли, хвост как сноп — толстый, длинный. А круп-то такой широкий, ведро воды поставь — удержится. И умная такая, хоть без вожжей езди, править не надо. Вот так, кум.

— Эх, хотел я ее продать, — сокрушался Матви, — а на эти деньги съездить на Урал к теще, к тестю, — может, и остался бы там.

— Не надо тайком, — сказал Шурбин, — уехал бы по-людски. А сейчас тебя за решетку могут посадить.

— Неужели? — испугался Матви.

— А ты что думаешь!

— Я ведь не вор какой…

— Конокрад ты, вот кто.

— Я же свою лошадь.

— Теперь она не твоя, колхозная. Если твоя — чего ж ты ее прятал?

— Это я понимаю… Так ведь я не своей головой живу. Сам знаешь, какая у меня… — Матви намекал на свою жену. — Глаз не дает открыть.

— Елвен-кума? Да, баба характерная.

— Сам знаешь. Тестя отправили на Урал, а она все уговаривала: продай лошадь, найди там работу. А ей деньги присылай. Язык у нее острый, я ей в глаза смотреть боюсь. Знаешь что, кум?

— Что?

— Ее надо бы к родителям отправить. Может, она там исправилась бы.

— Вступай в колхоз да работай изо всех сил, — сказал ему Шурбин после долгого молчания. — Мир и простит. Теперь посмотри на себя — на кого похож? Весь вид потерял, словно и не шургелец.

— Мне теперь ничего не жаль, уйду куда глаза глядят! — вдруг взвился Матви. — Пусти, не пойду я домой, не хочу видеть эту ведьму длинноволосую.

— Никуда не пойдешь! Тебе еще надо отвечать перед селом за лошадь.

Матви пуще прежнего испугался. Оправдывался:

— Я не виноват! Если хочешь, я тебе расскажу: Елвен ее украла и в лес ко мне привела. Вот тебе, говорит, продай ее татарам, поезжай к отцу, к матери; не согласишься, говорит, брат мой тебя враз прикончит. Я ее братьев тоже боюсь.

— Не врешь? Неужели женщина могла так сделать?

— Говорю тебе! Ну, пусти меня. Ненавижу я ее, смотреть не хочу.

Но Шурбин его не отпустил. Рассердился на него, показал ему свой тяжелый кулак.

— Бока намну, не вздумай удирать!

— Тюрьмы я не боюсь, мне все равно, хоть там, хоть дома. Я не лучше, чем в тюрьме, живу.

— Шагай, шагай, а то вон позову всех, свяжем и повезем на телеге, тогда хуже будет…

Сельчане удивились, узнав, что лошадь была украдена Сидоровыми. Но к ответственности их не привлекли. Время стояло суматошное. Матви скрылся. Никто его не искал, а Елвен не судили. Наверное, потому, что у нее был грудной ребенок. На том дело и кончилось.

Матви гулял по белому свету, а жена спокойно себе жила дома. Она не гнула спину на работе, деньги у нее были, все прохожие и проезжие останавливались у нее на ночлег, никто не мешал ей. Хороший аншарлы[3] гнала, говорят. Никого не любила, кроме маленького Пруххи, нежила его, никуда от себя не отпускала. Грудь у матери сосал до восьми лет. Когда учился в первом классе, бывало, подбежит к матери, позовет в дом или в конюшню, пососет, а потом побежит в лапту играть.

Мать на него наглядеться не могла, говорила: «Мой Прухха как гренадер, красивый, статный, голубоглазый, девчата ему в глаза смотреть постесняются. Весь в меня».

Прухха вырос на самом деле красавцем. Но был диковатый, с девушками говорил мало. Слышно было, попивает он: мать сама самогон гонит, сама подносит, ничего ей для него не жалко. То с устатку, то для аппетита давала выпить, или так уж любила, что самое дорогое давала, или привязать к себе навсегда хотела — кто ее знает? Пьяным Прухху, правда, на улице еще не видели.

Годы шли, стукнуло ему восемнадцать. Однажды поехал он с парнями на сенокос за Волгу. Там была и девушка по имени Прась. Прухха возил накошенное и высушенное сено к стогу. Девушка помогала складывать. Прухха был очень рад. Он ее среди девчат давно приметил. Прась была как камыш стройная, веселая, работала она ловчее всех. Глаза у нее как васильки полевые, а губы маленькие, круглые. Прухха не заметил, как день прошел, закатилось солнце, настал вечер. И до третьих петухов провожали они друг друга.

Сельская молва связала Прухху и Прась. Да они и не скрывались. У Прась уж такой характер — легкий, открытый, да и чего скрывать — дело хорошее, чистое: любовь.

С тех пор прошло три года. Прухха должен был вот-вот вернуться из армии.

Прась с подружками на берегу Тельцы мочила коноплю.

— Это было на лугу, за Волгой, мы с ним подвозили сено, — рассказывала Прась своей закадычной подруге Сухви, — я на него тогда первый раз посмотрела как следует. — Прась раскрыла синие глаза широко-широко. — И вот подумай — с тех самых пор он передо мной все стоит, не отходит. Увижу ли его? — Прась посмотрела вдоль реки. — Почему-то душа не на месте.

Сухви бросила в реку камень. По воде пошли круги.

— Вот так и в моем сердце, — сказала Сухви.

— У меня не то что круги, волны громадные, — сказала Прась и неспокойно засмеялась. Потом прыгнула легко, как козочка, на большую связку конопли, еле удержалась, чуть не упала в воду. — Приедет Прухха, мы с ним будем кататься на лодке.

Прась оттолкнула конопляный плот шестом, помахала рукой.

— Ах, господи, куда ты, упадешь в воду, холодная очень! — забеспокоилась Сухви.

— Я поехала, до свиданья! — крикнула девушка. — Плыву навстречу милому.

Ветер гнал по реке волны. Плот отплывал от берега все дальше. Белый платок у Прась раздулся, как дальний парус. Трепетали оборки платья. Только толстые косы, заплетенные голубой лентой, лежали на груди тяжело, спокойно.

— Ой, не утони! — кричала Сухви и перебежала по мосту на ту сторону. Прась уже стояла на берегу.

— А я ни капельки не испугалась, — засовывая под платок растрепанные белокурые волосы, сказала Прась. — Мне так хорошо было, весело, просторно. — Прась нет-нет да и поглядывала на дорогу. И не напрасно…

Со станции ехал воз. На нем сидели двое. Один из них по солдатской привычке держался прямо, а другой, понуря голову, качался из стороны в сторону. Это были Матви и его сын Прухха.

— Отец, помнишь, как ты возвращался с Урала?

— Помню, сынок, помню.

— Ты мне и сейчас кажешься таким, — сказал сын.

— Наверно, я такой и остался. А ведь меня недавно чуть на тот свет не отправили.

— Кто же?

— Молодчики, которые из армии возвратились, вроде тебя. По пьяному делу, конечно…

— Пьешь все?

— Вот поживешь, посмотришь — можно у нас без водки жить или нет.

— Не понимаю я тебя, отец.

— Поживешь — поймешь. Я не от водки пьян, а от твоей матери. Не выпьешь, так невтерпеж. — Наклонившись к уху сына, он прошептал: — Сынок, о прошлом вспоминать не надобно. Вот тут, — Матви показал на сердце, — горит, только огня не видно. Уж скоро вечер, а я в рот еще ничего не брал.

Прухха развязал солдатский мешок, протянул кусок колбасы.

— На-ка, отведай гостинец солдатский… От фермы-то тебя освободили?

— За скотом плохо ухаживал, контроля не было, сказали. В общем-то меня надо было давно снять, я ведь не своей головой работал… Чего там допытываться. Выгнали — и слава богу.

— Анись как живет?

— Анись-то? Да мать, чай, давно тебе не писала? Убежала наша Анись. На торф убежала, а теперь, говорят, в Буинске. А точно не знаем. Да в нашем доме кто выживет.

Прухха ничего больше не спросил.

К вечеру Матви привез сына домой. Посидели они, поговорили. Но Прухха, против обыкновения, не выпил ни рюмки, как мать ни угощала, и пошел из дома. Так хорошо, так мило ему было на улице. Не заметил, как полночь настала, как люди спать легли. Только молодые пары перешептывались на скамейках у ворот или под ивами.

— Шагай, шагай правой, — улыбнулся Прухха.

— Зачем? — засмеялась Прась.

— Я три года мечтал тебя увидеть. Как правой шагну, так начинаю о тебе мечтать. Очень мне здорово с тобой ходилось.

Девушка еще веселей засмеялась.

— Ну, хватит нам с тобой маршировать, еще научишь. — Она быстро повернулась к Пруххе, посмотрела ему в лицо, спросила: — За тобой на станцию отец приезжал?

— Отец, — печально ответил парень.

— Прухха, ты устал? — спросила Прась, хоть понимала, отчего он загрустил.

— Не устал. А нет никакой радости оттого, что у меня родители есть. Анись сбежала. А что она умеет? Как устроится? Совсем к жизни не готовая. Что видела? Грубость, жадность да отца пьяного. Я бы совсем не приехал домой, если б не ты. Только из-за тебя. И своим родителям так сказал.

— Не надо было родителям говорить.

— Пусть знают, скрывать нечего.

Подошли к дому Прась.

— Постоим.

Парень хотел обнять девушку, но она легонько отстранила его руку.

— Прухха, светает, до свиданья. — И она взбежала на крыльцо. — Счастливо оставаться. До свиданья, Прухха. — У нее почему-то сжалось сердце. Такой печальный стоял у ворот Прухха и руки опустил.

Дома ее ждала Сухви, не спала.

— Завтра чуть свет хочу в Буинск идти, — сказала она, обняв подружку за плечи. — Прухха не переменился?

Прась не сразу ответила, вздохнула.

— Думала, успокоюсь, как увижу его… — сказала она невесело.

— По-моему, никто не верит, что ты его любишь. Только не сердись…

— Это почему же? До него я никого не любила, в моем сердце, кроме Пруххи, никого нет. — Опять глубоко вздохнула. — Он за мать не отвечает. Я Пруххе верю, он добрый.

— Я тоже думала, не дождусь Ванюша из армии. Думала, он ни на кого не посмотрит. А вот… — Сухви побледнела. — Ни одну не пропустит, со всеми больно ласков.

— Да брось ты… все так это.

Сухви покачала головой.

— Помнишь, как он с Хвеклой любезничал?

— Ты Хвеклу спроси…

— Да неужто она скажет? — всплеснула руками Сухви.

— А чего же ей скрывать? Почему ты ей не веришь? И что ты такая недоверчивая…

— А чем я виновата? Когда вижу, что Ванюш с кем-нибудь из девушек говорит, у меня сердце так и покатится. Просто сказать стыдно, одной тебе открываюсь. Почему это так? Видно, сердце что-то нехорошее чует.

— Напрасно ты, Ванюш одну тебя только и видит. Ты подумай-ка, — перебила она себя, — мы сегодня как ревнивые жены говорим. Что ж потом-то будет?

— И правда, — согласилась Сухви. — Я раньше ревнивых баб видеть не могла, а теперь боюсь, вдруг я такая же. Откуда мне знать? Если это так, я себя тогда презирать буду, возненавижу. И его, — повторяла она как в бреду.

— Да что это с тобой, Сухви, подружка? — испугалась Прась. — О нем подумай! Плохо бы ему не стало.

Сухви замерла.

— Кабы надо, всю кровь бы ему отдала! — сказала она горячо. — Вот прижала бы я его к своему сердцу и вылечила бы, сама бы всю его болезнь забрала.

Девушки вышли к воротам.

— Ванюшу от меня привет передай, скажи, что Прухха вернулся.

— Ладно, скажу.

Сухви, не оглядываясь, быстро зашагала по улице. Прась проводила ее глазами, пока она не скрылась, посмотрела на утреннюю траву и увидела по росе ясные следы солдатских сапог. Смотрела она на эти следы с радостью, улыбнулась, головой покачала и прикрыла калитку.

Над селом расцвела заря.

Стало уже светло, девушка так и не заснула. Мысли не давали ей покоя и сна. «Еще что будет, что увидим? Ой, какие есть нехорошие люди, даже женщины. Языки как змеи-гадюки, только бы ужалить, чего уж от мужчин требовать», — сокрушалась и дивилась Прась.

ПЕРВЫЙ СНЕГ

«Скорей бы мороз, надоела грязь осенняя», — говорили люди. Вот наконец потянуло зимним холодом. Пошел снег, одел все белым покрывалом. Ребятишки повыскакивали на улицу, стали играть в снежки, лепить снежную бабу.

— Этот снег еще растает, — говорила Плаги-ака.

— Неужели на всех фермах так мучаются, как мы? — ворчала Унисье, расчищая снег.

— Все тело ноет, кости болят. Это к сырости, дожди еще будут, — продолжала Плаги-ака, не слушая Унисье. — Сами-то ладно, а скот как будет терпеть?

— Доселе терпели, потерпят, — ответила Унисье. — Когда был наш зять, о колхозных коровах никто не печалился. Стал заведующим сын Спани, что-то все забеспокоились о ферме. Надоело мне до смерти. Воду подогревай вовремя, напои вовремя, по часам корми, выпускай на прогулку в срок. Зачем это, ума не приложу. Когда коровы есть хотят, они мычат, вот и время для них. А то стой около часов, да и следи, когда что делать.

Другие не вступали в разговор. Унисье все ворчала:

— Сам-то слег в больницу. Солдатик не выдержал, а мы и подавно…

— Ты, Унисье, не мели языком. Мы с тобой, как Ванюш, ночами под дождем и в холод траву на силос не собирали.

— Этого еще не хватало мне! Что я, девчонка? После покрова никто по полю за травой не рыскает.

— Тебя не переспоришь, — отвернулась от нее старуха. — Жили-то как? Коровье мычанье слушали, со скотиной вместе сами чуть не выли.

— Что же теперь, поем, что ли? — ехидно усмехнулась Унисье. — Посмотрим еще…

— Смотреть нечего, работать нужно, — оборвала старуха.

Позади амбара на свежем снегу кто-то проложил первую санную дорогу. Снег еще не глубок, виднеются комья земли, раздавленные полозьями.

Это, конечно, Кузьма Кутр. Он запряг лошадь в сани и выехал проложить первый санный след. После недавнего бурного собрания его перевели работать в телятник. Кузьма не возражал, согласился.

— Хотел с Ванюшем работать, — говорил старик, — а он вот заболел.

Когда слег Ванюш, на его место назначили Маськина: вспомнили, что во время войны он работал заведующим фермой. Распорядок дня у него был, как он сам выражался, твердый. По часам работу начинал, по часам кончал: «Руководитель должен быть на уровне, не размениваться на мелочи». Так, ровно в девять утра он приходил, в час уходил на обед, вечером в шесть собирал бумаги, запирал шкаф и, помахав всем папкой, уходил: «До завтра, счастливо оставаться!»

Слова Плаги сбылись, первый снег незаметно растаял. Маськин, сидя за столом, беседовал с Кузьмой Кутром.

— Кузьма Спиридоныч, куда телят выпускать будем? — спрашивал он, постукивая карандашом по столу. — Положение на ферме неважное. Понимать пора, как выражается мой друг ветсанитар.

— Понимаю, — ответил ему Кузьма, поднося уголек к трубке. — Ты у меня спрашиваешь, а я у тебя хочу спросить.

— Кузьма Спиридоныч, посоветуйте, что делать, руководящим ведь советоваться надо с массами, — Маськин откинулся на спинку стула.

— Озимые зря пропадают. Телят и овец туда выпустить нужно.

— Погоди-ка, — остановил старика Маськин, — а не повредят ли озимые телятам? Посоветуемся с ветеринаром.

— Чем они могут повредить, мерзлые озимые? Давай, Иван, а то телята со вчерашнего дня голодные!

— Посоветоваться все же нужно, — и Маськин не спеша начал писать.

— Где ветеринар?

— Вон график выхода на работу висит, читай. — Маськин ткнул пальцем в пожелтевший лист бумаги, приклеенный к стене вареной картошкой.

— Тут не для человеческого понятия написано, — махнул рукой Кузьма.

К полудню ветсанитар явился на ферму.

— Телят на озимые хотим выпустить. Что думаешь, без тебя не решились, — сказал ему Маськин.

— Вы что, прошлые уроки забыли?

— Какие уроки? Телята-то голодные.

Маськин постучал в окно, в комнату вошел Кутр Кузьма.

— Ты сам должен переживать, чтоб скотину вовремя накормить, — попрекнул старик ветсанитара. — А тебя семью собаками не сыщешь. — И вышел во двор, ворча: — Мучитель! На бумагах помешался. Чтоб тебя этими бумагами совсем засыпало.

После обеда снег в поле почти весь растаял. По озимым ходило стадо телят.

«Ешьте, ешьте, — думал Кузьма, — а то ветсанитар придет, скажет, что вам полезнее голодными жить. Наедайтесь досыта, бедняжки».

День прошел, наступил вечер. Люди зажгли лампы, сели ужинать. Пошел мелкий, как манная крупа, снег. Иван Маськин, уходя домой, сказал:

— Тетка Плаги, сегодня хорошенько за скотиной присматривай.

— Что ты меня учишь? — отмахнулась старуха. — На старости лет лежать на боку не буду. Да только разве я вместо крыши скотину прикрою?

Но Маськин уже вышел за ворота.

ВАНЮШ ВЕРНУЛСЯ

В эти дни кто только не заходил в маленькую старую избушку, — мать Ванюша добрым словом встречала всех.

Только Елвен ни разу не пришла.

Однажды она сказала сестре:

— Нам нужна сноха, чтоб как цветок была, ноги ее пусть земли не касаются, чтобы как в сказке была, лицом на солнце-луну похожа. Голос был бы как звонкий ручей. Работала чтоб, как покладистая лошадь. — Умела Елвен красиво говорить, когда хотела. — Есть ли в деревне такая? — Не дожидаясь ответа сестры, сама сказала: — Есть, Сухви, дочь Лизук. Слышишь?

— Слышу. Ты меня свахой, что ли, хочешь послать? Перед Лизук неудобно, — сказала Унисье.

— Неудобно! — передразнила ее Елвен. — Отец, подойди-ка, — позвала она мужа.

Матви безмятежно похрапывал на печке.

— Вставай, олух, — ткнула она его кулаком в бок, — в нужный час не можешь в разговор вступить!

— Погоди, старуха, не дерись, — плаксиво просил Матви.

— Тьфу, — плюнула Елвен, — слезай с печки, дождешься, кочергой тебя стяну.

Матви боязливо сполз с печи, сел на скамью у двери, настороженно посматривая на жену.

— Сынку единственному, в муках рожденному, боишься счастье дать? Попробуй сам роди, олух…

— Мужику бог рожать не велел, — пробормотал Матви, пытаясь накрыться сдернутым с печи кафтаном.

— Дурак шелудивый! Сноху взять хочу, дочку Лизук! Понял?!

Унисье, устав смотреть на все это, незаметно вышла.

— Все вы не желаете счастья сыну моему! — запричитала Елвен. — Ух, сейчас умру!

— Старуха, а старуха, — Матви встал с лавки, — сделаем по-твоему, не расстраивайся.

— Сделаете вы, как же! Еруслановы эти проклятые все лучшее себе забирают. Чтобы их горой задавило, провалиться бы им!..

И долго еще кричала Елвен…

Оставляя на свежем снегу следы, девушки и парни шли по улице. Сухви и Прась впереди, Хвекла и Манюк чуть позади остались, с ними Ягур и Маркел. Вот их догнал Прухха. Шли они к Ванюшу, о здоровье узнать.

— Ходим толпой, словно малые дети купаться, — сказала Сухви.

— Все к тете Спани не войдем, не будем надоедать, — отозвалась Хвекла.

Вот они уже у ворот.

Маркел попросил у Ягура карандаш, написал записку и прочитал ее Пруххе и Ягуру.

«Ванюш, ты пенициллин не жалей, мы еще достанем. Желаем тебе выздоровления. От имени всех товарищей Маркел».

— Годится, — одобрили остальные.

За ворота вышла Спани.

— Здравствуйте, спасибо вам, — она поклонилась всем. — Ванюш вздремнул немного. Разбудить его?

— Пусть спит, не надо.

Маркел протянул записку и сверток.

— И лекарство и письмо тут.

— Спасибо, он очень обрадуется. Как шаги послышатся, так сразу голову к двери поворачивает: не идут ли товарищи, — сказала Спани, а сама ласково посмотрела на Сухви.

Девушка покраснела, стояла молча.

Молодежь стала расходиться. Прась и Прухха возвращались вместе. Парень, помолчав, спросил недовольно:

— Когда за пенициллином ходили, почему мне не сказали?

— Думали, тетя Елвен узнает, будет сердиться…

Прухха промолчал.

На другой улице девушки шли рука об руку. Хвекла сказала:

— Сухви, ты что не разговариваешь со мной, обидела я тебя чем? Люди скажут: «поссорились».

— Не мастерица я речи говорить, не то что ты, — неласково ответила Сухви. — Ты вон с тетей Спани, пока суп варится, все слова переговоришь, рта не закрываешь.

Хвекла удивленно взглянула на Сухви, головой покачала.

Они подошли к дому, где жила Лизук. Сухви кивнула Манюк, пошла к своим воротам. Девушки остались вдвоем, глядели ей вслед.

— Почему Сухви на меня сердится, ума не приложу, — сказала Хвекла. — Вчера на посиделках тоже злилась, будто я виновата. Стыдит и стыдит.

— Ты не расстраивайся, она просто горячая. Да и злая немного. Тяжело ей тоже, — успокаивала подругу Манюк. — Красавице, знаешь, трудно, с детства захвалена. И все чего-то особого ждет.

Перешли мост. Когда подходили к ферме, их догнала Прась.

— Послушай-ка, Хвекла. — Девушка остановилась у воза с соломой, вытащила пустой колос, задумчиво водила им по губам. Лицо у нее было расстроенное.

— Что случилось, почему такая мрачная? — спросила Хвекла.

— Будешь мрачной. — И Прась шепотом сказала: — Елвен пригрозила Пруххе, что выгонит его из дому, если он со мной будет дружить.

— Кто сказал?

— Тетя Унисье.

— Ее словам верить не стоит.

— Кто злые слова говорит, тот и злые дела сделать может, — сказала Прась. — Вот я ждала, ждала — из армии вернется, все глаза проглядела. Вернулся, а пока мне одни беды. Не хочет меня знать тетка Елвен. Не даст она сыну воли. А он… Эх, подружки-девушки, — перебила она себя, если не весело, то хоть бодро. — Давайте лучше поработаем.

Подруги принялись доставать воду из колодца.

Наконец наступила зима: трое суток без передышки валил снег.

В овсяном поле, сжатом позже других, еще оставались копешки овсяной соломы. Сюда пришли парни и девушки. Они, должно быть, очень спешили — запыхались, лица раскраснелись.

— Нате, начинайте играть! — Ягур принялся раздавать грабли и вилы, стаскивая их с саней.

— Хвекла, ты мне помогать будешь? — спросил Маркел.

— Ох, согласишься ли ты мою помощь принять, — засмеялась Хвекла.

— Тебя примем, а Прась едва ли.

— Да ты это за что же? — задорно спросила Прась.

— На штатского не взглянешь, все тебе демобилизованных подавай, обученных, — сказал скороговоркой Ягур.

Так и без Ванюша, но поминая его часто, работали молодые, пока всю смерзшуюся солому не вывезли на ферму.

В сумерках видно стало, что наступила настоящая зима: по краю горизонта синие тучи далеко тянутся, а под ними все белым-бело. Вдоль холмистых берегов Свияги темнеет лес, словно по небу тупым карандашом темные царапины начерчены. Свияга, начиная от водяной мельницы и до самых Бурундуков, не замерзла, вода поблескивает, как олово. Если вдоль реки далеко-далеко поглядеть — кажется, на небе заря занимается. Это в Ульяновске огни горят. Чуваши из Тыхырьял[4] гордятся, что так близко от Ульяновска живут, считают себя ульяновцами. В городе этом памятник стоит над Волгой, а в Волгу и Свияга и Тельца текут. Недаром старик Мгди любит говорить: «Не грязните воду в речке, она же в Свиягу, а оттуда в Волгу впадает. Наша вода по всей России течет, не мутите ее. Эккей, непонятливые!»

ХОРОШИЙ ГОСТЬ

Однажды, чуть свет, разметывая свежий снег, остановился у ворот фермы автомобиль «ГАЗ-69», торопливо выпрыгнул из машины Ильин в черном кожаном пальто, бледный, словно после болезни. Женщины подметали двор. Увидев гостя, они смутились, разговора не завязывали.

— Как здоровье, все ли благополучно? — спросил Ильин, поглаживая короткие темные усы.

— Потихоньку живем, — отозвались женщины.

Плаги-ака выпрямилась, заговорила:

— Сами-то хорошо, скотина плохо, кормов нет. Даже силос не закладывали, пока вот этой женщины сын, — она кивнула на Спани, — из армии не вернулся… Не говорите: «Эта старуха попусту болтает», — полслова лжи нет.

Мать Ванюша посмотрела на старуху смущенно, ее исхудавшее лицо покраснело.

— Заведующий фермой где?

— Он раньше девяти часов не приходит.

— Неужели Ерусланов такой? — удивился Ильин.

— Не он. Тут сейчас другой, по фамилии Маськин, работает. Ерусланов больной… Спани, сама расскажи.

— Мой сын, когда траву на силос косили, простудился. Пятую неделю тяжело болеет. — Спани отвернулась, глотая слезы, но справилась с собой. — Теперь полегчало. Молодые наши дорогое лекарство покупают. Денег собрали, сами в город ходят, приносят. Помогло сыну, боль его теперь отпустила.

— Вот как… А я и не знал, что Ерусланов болен, — покачал головой Ильин. — Подождите меня, пожалуйста, я сейчас… — он направился к домику животноводов.

Там за печкой похрапывал Трофимов. От скрипа двери проснулся, раза два громко чихнул, сбросил выпачканное мелом пальто, встал, пошатываясь, среди комнаты.

— Степан Николаич? Рад вас приветствовать. Когда приехали? Простите, переутомился, чуть прилег да заснул. Удивляюсь на наших сельских начальников: первого секретаря райкома не могут встретить по-человечески. Очень уж загордились они.

— Это неважно, товарищ Трофимов… Что это с вами?

У Трофимова один глаз почти совсем заплыл, под другим — огромный фонарь.

— Товарищ Ильин, скрывать не буду. Семейное положение весьма осложнилось. — Трофимов расстегнул рубаху, показал исцарапанные плечи. — Спина и поясница тоже изранены.

— С кем дрался?

— Я с людьми в драку не вступаю. Жена чем попало била. Или ее, или себя порешу! Я вас, товарищ секретарь, предупреждаю… Как глаза откроются от нанесенных ран, акт составлю. — Трофимов сел за стол, пригорюнился.

— Да вам надо к врачу обратиться, иначе заражение может быть.

Трофимов только рукой махнул.

Ильин вышел, Трофимов поплелся за ним, все бормотал про акты, привычно, однотонно.

— Спани и Плаги-ака подписаться заставлю. Мною райком партии интересуется. А какая-то надо мной издевается!..

Ильин попросил Спани сесть в машину. Они подъехали к дому Ванюша.

В маленькой комнате, оклеенной голубыми обоями, на старой деревянной кровати, коротко и беспокойно дыша, лежал Ванюш.

— Ванюш, сынок, Степан Николаевич приехал. Подняться не сможешь?

Глаза Ванюша казались огромными на исхудавшем лице.

— Степан Николаевич, это вы?

— Я, Иван Петрович, — откликнулся Ильин, с жалостью глядя на Ванюша. Он снял пальто, повесил его у двери, пощупал печку и подошел к кровати. — Что ж это ты, брат, — сказал он растерянно, достал платок, долго вытирал лицо, хотел было закурить и не закурил, положил папиросу на шесток.

— Мама, помоги подняться.

Гость и Спани усадили Ванюша, положили ему за спину большую подушку. Ильин опустился на скамейку.

— Очень тяжело болел, в бреду метался. — Спани достала из шкафа бледно-голубой листок, показала гостю. Там было написано: «крупозное воспаление легких».

— Ты, говорят, в больнице был? Как же ты дома очутился? Я только из командировки приехал, на ферме о твоей болезни услышал.

— Мама очень горевала, в город ей ходить сил нет. А я знаю, она день и ночь плачет. Вот и упросил, когда температура нормальная стала. Да потом… — Ванюш замялся. — Больных сейчас очень много, долго место занимать стыдно. За мной и дома хорошо ухаживают.

Ильин сокрушенно качал головой, говорил как бы самому себе:

— Поберечь бы надо… Не бережем людей. — Пощупал пульс у больного, но, видно, ничего не расслышал — очень был расстроен.

Спани хотела угостить гостя чаем. Но Ильин, поблагодарив за уважение, заторопился, крепко пожал Ванюшу руку, пожелал здоровья, просил беречь себя. В сенях хотел дать Спани деньги на лекарство и питание, но Спани так замахала на него руками, затрясла головой, что он совсем смутился, невнятно попрощался с ней и чуть ли не побежал к машине.

На ферме Ильин встретился с председателем сельсовета и председателем колхоза. Сразу начался резкий разговор.

— План сдачи молока и масла как выполнили? — спросил Ильин.

— У шургельцев известно как. Зерном, — усмехнулась Шишкина. — Себе не оставили почти…

Ильин заглянул в блокнот.

— На сегодняшний день, не считая сданных в счет мясопоставок, у вас на ферме должно быть сто сорок четыре коровы. А здесь всего семьдесят шесть голов. Где остальные? — И сам ответил: — Они у вас пали.

Услышав это, выскочил во двор и ветсанитар.

— Сейчас мои акты понадобятся, — заявил он торжествующе. — Вот, Сергей Семенович, видишь, твои специалисты какие дальновидные.

— Что же, вы их актами кормили? — гневно спросил Ильин.

Трофимов трусливо метнулся, съежился.

— Помолчи ты! — досадливо отмахнулся Шихранов.

— Кормов нет, знаете сами, Степан Николаевич…

— Знаю, но не понимаю. Вас не понимаю, — сухо отозвался Ильин.

Когда возвращались с фермы, Ильин спросил у Шихранова:

— Ерусланова навещали?

— Сколько раз собирался, так и не собрался.

— Жаль. Вам нужно было сходить посмотреть. Изба холодная, нетопленная.

— Спани молчит… Коль ребенок не плачет, мать не разумеет.

— Хорошая мать крика детского не ждет. Придет время, обязательно покормит, — возразил Ильин. — Не все просить умеют. Такие, как мать Ванюша, не попросят… Ну ладно, едемте в поле. А вы оставайтесь, — мягко сказал он, взяв Шишкину за руку. — Оставайтесь, а то тряско. — Шишкина порозовела, кивнула молча.

На том же «козлике» выехали из деревни.

— Еще вот что, — покашливая, сказал Шихранов, — приходится помногу заседать, из-за каждой мелочи собираемся, просиживаем, совещаемся.

— Вы в правление одних пустомель выбрали, что ли? — удивленно спросил Ильин.

— Не сказал бы.

— Если так, почему боитесь на ходу вместе со всеми решать?

— Тут, как говорится, ситуация. — Шихранов важно наморщил лоб. — Коль откровенно, то скажу. Товарищ Салмин навязывал подобный метод. Но дело повернулось к обезличиванию руководства и снижению роли председателя. — Шихранов покрепче ухватился за скобу, прикрепленную к спинке переднего сиденья. — Не говорю, что члены правления не нужны, только каждый вопрос голосованием решать не годится, у руководителя своя голова на плечах есть. Можно и единолично.

— Можно, да надобности нет, — сухо ответил Ильин. — Посоветоваться не трудно, а заседать необязательно.

Они подъехали к месту, где молодежь сгребала снег, ставила щиты, чтобы защитить поля надежным покровом зимой, обеспечить влагой по весне. Ягур, заметив машину, поднял лопату, как винтовку, с серьезным видом зашагал навстречу.

— Зачем озоруешь? — прикрикнул Шихранов.

— Так молодой ведь, — защитил его Ильин, слезая. — Лопату мне дай-ка.

Ягур протянул лопату Ильину. Ильин стал складывать снег. Когда куча выросла выше колен, он стал обшлепывать ее лопатой, утрамбовывать.

— Мой дедушка всегда так делал. И сильный ветер ее не развеет, будет стоять, пока солнце не пригреет по-весеннему.

Ягур не выдержал, поднялся на сложенный Ильиным холмик.

— Эге, ребята, на таком и сплясать можно, не развалится.

Но его не слышали. Все, разгорячась, стали просить Ильина, чтоб устроили вечернюю школу. Многие учиться хотят. А в бурундуковской школе учителей не хватает и не принимают всех желающих.

Ильин обещал помочь.

Поехали дальше.

На краю Сюльдикассов, около ветряной мельницы, Ильин увидел толпившийся народ, велел шоферу остановиться. Шихранов подумал осуждающе: «Бывают же такие беспокойные. Все им надо».

— Как живете, шургельцы?

— Ничего. Вот к празднику готовимся, муку молоть пришли, — дружно откликнулись люди.

— Не замерзли?

— Зима свое делает. Нынче очень быстро схватило.

Шихранов кашлянул, попрекнул сельчан, что не умеют здороваться с секретарем райкома, и тем самым дал понять, чтобы зря языком не трепали. Но, как на грех, подоспела старуха. И откуда только такие берутся! Встала перед Шихрановым как вкопанная, заголосила:

— Когда сват Хвадей мельником был, не помним, чтобы на двери замок величиной в рукавицу висел. Праздник подходит — муки нет. Мельницу все время запертой держите, сколько приходила, всегда заперто!

Шихранов натужно кашлянул, положил руку на живот.

— Кто у вас мельник?

— Кажись, Матви Капитун, — ответила все та же бойкая старуха.

— А где он?

— Одному богу известно…

— Я сам отвечу, — прервал Шихранов. — Болен он.

— Болен ли он, — сумливаюсь.

— Знаем его болезнь, крепкая она у него, — послышались голоса.

— Слушайте, — тихо и сурово сказал Ильин, — наведите порядок хоть в чем-нибудь…

Шихранов поежился.

Наступил вечер. В правлении за столом сидели Ильин, Шихранов, еще два-три мужика. Вскоре пришли Салмин, Шишкина и Маськин. Попозже, вместе с Шурбиным, — учительница Нина Петровна.

— Коммунисты собрались, — сказал Салмин, — можно начинать. — Повернулся к сидящим: — Нам мельницу надо ремонтировать, товарищи колхозники. Вместо четырех у нее два крыла. Что же это? Пообломали.

— Надо, — поддержали его.

Ильин сказал:

— Наверное, у вас есть свои мастера. Поищите, обмозгуйте. А то к празднику людей без муки оставите.

— Товарищи, — откашлявшись, сказал Шихранов, — сегодня мы со Степаном Николаевичем побывали в каждом уголке нашего сложного хозяйства. Недостатков много. Например, завтра на снегозадержание больше людей нужно направить. Нужно снегозадержание проводить, как агротехника велит.

Он надул щеки, тяжело дыша, вытер голову носовым платком от виска к виску, ото лба к затылку.

— Завтрашние наряды не изменятся. А сейчас партсобрание у нас должно быть.

Беспартийные, попрощавшись, вышли. Ильин сказал:

— Товарищи, я хотел уехать из вашей деревни днем, однако пришлось задержаться. Почему? Потому что ваши дела все-таки плохи. Особенно плохо содержание животных, я бы сказал, из рук вон… — Голос его был неспокоен. — Откуда все это, пусть председатель колхоза расскажет, потом другие выскажутся, ничего не скрывая. Товарищ Шихранов, ваше слово.

— Без предварительной подготовки я не умею, не могу выступать.

— На прошлом собрании мы по животноводству хорошие решения приняли, давайте их проверим. С этого и начнем, — предложил Салмин. — А то что же говорить…

— Языки отколотили, говоривши, — проворчал Шурбин.

— И в самом деле, — решительно сказал Ильин, обведя всех глазами. — Завтра рано утром пойдемте на ферму, поговорим с животноводами.

Все согласились.

— Еще вот что, — сказал Ильин. — Хлебопоставки вы выполнили, выполнили и мясопоставки, а поголовье у вас значительно сократилось. Такое положение нормальным считать нельзя. Это значит, что коммунисты не вникают в экономику артели.

В комнате тишина. Люди опустили головы. Шихранов ликовал: «Вот накручивает хвост Салмину. Так и надо ему…»

А Ильин говорил озабоченно:

— Предколхоза, с тех пор как заболел завфермой, на ферму и не заглянул и к Ерусланову не зашел. Это бездушие, по-другому не назовешь.

Шихранов скривил рот.

— Нечего скрывать, — согласился он. — Нечего скрывать, Маськин на ферму только в девять часов приходит, ведет себя как начальник конторы, какие-то графики вывесил.

Все неодобрительно посмотрели на Маськина. Тот сердито спросил:

— Зачем же меня туда поставили? Руководить? Я и руковожу. Я у вас на ферму не просился.

— Не руководить, а работать тебя поставили, — заметил Шихранов.

— А ты сам когда в коровнике последний раз был? — засверкал глазами Маськин.

Шихранов поднялся с места. Одну руку положил на живот, укоризненно покачал головой.

— Сергей Семенович, пусть говорят, не мешайте, — попросил Ильин.

А сам мучительно думал, где же взять корма, хоть и понимал, что не помогут тут они, не в кормах дело. Корма — это сейчас, временно, немедленно, а помочь всему может только настоящий артельный хозяин. И думать надо только о том, кого поставить. Так, чтобы народ ему поверил и за ним пошел.

Разошлись по домам очень поздно. Степан Николаевич в ту ночь до зари не мог заснуть. Его тревожило положение в «Знамени коммунизма». Ведь название и то обязывает. Измученный бессонницей, он встал с постели, открыл форточку, закурил.

Когда утихли третьи петухи, он услышал шаги по улице и торопливую речь: «Вы его хлеб без меня ни зернышка не отдавайте». — «Без суда забрать и отдать хлеб Трофимова у меня права нет…»

Ильин понял: это Шихранов и жена ветсанитара. Только почему же они вместе? Неприятно ему стало, как будто подслушал.

Перед рассветом он задремал, но всего на несколько минут, наверное.

— От дум человек сна лишается, говорят. Почему так рано встали? Старуха только блины наладилась печь, — сказал хозяин.

На кухне трещали дрова в печке. Хозяйка скоблила сковороду бруском.

— Спасибо, тороплюсь.

Ильин вышел.

Посредине улицы на свежем снегу отпечатались следы бот на высоких каблуках и больших кожаных сапог. Ильин направился к ферме, почему-то брезгливо обходя эти следы.

Шишкина и Салмин уже были на ферме, увидав его, обрадовались.

— И не отдохнули, наверное?

— Сон за деньги не купишь, — пошутил Ильин. — Шихранов где?

Председатель приехал на узорных санках.

— Я у вашей квартиры останавливался, а вы уже здесь, оказывается, — сказал он Ильину. — Не нужно было пешком ходить, все же далеко. — И, стараясь втянуть живот, держаться строго и подтянуто, заспешил вслед Ильину. Тот не оглядывался.

КРЕПКОЕ ЗДОРОВЬЕ — БОГАТСТВО

Перед Новым годом еще пуще похолодало. Почти каждый вечер пурга. К утру около домов — сугробы, пока снег не разгребешь — не выберешься.

Ванюш уже начал ходить. Надел черную дубленую шубу с белой оторочкой, на шею повязал теплый шарф, взял в руку деревянную лопату и вышел за ворота.

— Бог в помощь! — сказал ему дедушка Кэргури, проходивший по улице.

— Спасибо. Подождите, дедушка. — Ванюш оперся на черенок лопаты.

Дедушка Кэргури остановился.

— Ванюш! И не узнал тебя: очень ты подурнел. Ну, ничего, здоровье было бы. Молодое тело быстро нарастет.

— Теперь поправлюсь. Вот снег кидать вышел. — Ванюш с трудом улыбнулся — прежняя веселость еще не вернулась к нему. — Сами как поживаете?

— Скрипим понемногу. Напугал ты своей болезнью, сынок. Здоровье — богатство, говорят. Ну ладно. Тебя повидал, пойду старуху порадую.

В телятнике Спани кормила крохотного теленка. Тот фыркал прямо в чашку и разбрызгивал молоко.

Ветсанитар, стоя в стороне, наставительно говорил:

— Тетя Спани, сколько раз вам повторять! Теленку губы надо салфеткой вытирать. Вытри, а то акт могу составить за нарушение указаний инструкции, — сказал он по привычке. Потом вспомнил: — Нет, теперь уж не напишу…

Спани послушно вытерла губы теленка краем своего фартука.

— Сосунок не пьян же, — сказала она. — Когда не вытрешь, так он сам, по запаху молока, потянется к другим коровам… Кто только мог это указание написать? Иностранцы, наверно, какие…

— Да нет же! Эх вы, простой народ, непонятливый. Это инструкция наша, родная. Разве я вас по-заграничному буду учить?

Трофимов стоял у печки неподвижно, словно оцепенел. Оледеневшие валенки, видно, к ногам примерзли, не мог снять. Как хромая лошадь, то одну ногу приподнимал, то другую, тихонько охал и ежился.

— Еким, что ты?

— Замерз совсем. Жена домой не пустила. И долговязый здесь жить не разрешает.

— Кто такой?

— Кто, Шихранова так называют, пора понять. Покажу я ему еще, почешется.

Наконец он снял один валенок, зажав его в дверях. Босой подошел к Спани.

— Акт напишу. Ты подпишешь, и другие свидетели есть.

— Между вами вставать не хочу. Я ведь правды не знаю.

— И Ванюш из-за него заболел. Теперь вот и я, наверное, свалюсь. И Маськин из-за него мне здесь жить запретил. Вчера папку актов на улицу выкинул.

— Да ты с Иваном ведь в согласии был?

— Был-то был, да теперь, как с работы сняли, кому я нужен?

— Как это кому? Ты с людьми вместе работать принимайся, работников-то у нас мало.

— Специалисту на погрузку соломы ходить? — удивился Трофимов.

Спани вытерла полотенцем теленку губы, ничего не ответила. Во дворе раздались веселые молодые голоса.

В ГОРОДЕ

На мысу, где в Свиягу впадает река Карла, стоит город Буинск. Раньше самым большим домом в городе было краснокаменное здание уездной управы и около него еще двухэтажное здание — контора по сбору податей и недоимок с крестьян. Окружали их деревянные надворные постройки. С тех пор прошло времени порядочно, но и сейчас эти краснокаменные дома издалека видны.

«Не гниют и не стареют те дома», — говорят про них шургельцы.

Пониже тех домов две церкви были — одна красная, другая белая. Старики рассказывают, что нищих здесь толпилось больше, чем богомольцев. Не поместившись на паперти, стояли на улице. С восходом солнца начинали они просить подаяние, и до самой темноты не умолкали их жалобные, тягучие голоса.

В западной части города стояли высокие мечети с полумесяцем на шпиле.

В центре кривыми рядами тянулись лавки. Торговали здесь мануфактурой, чаем, сахаром, чем придется.

Шумно проходили базары по четвергам. Чуваши называли их кесьнернибазарами. Выпятив толстые животы, еле передвигали ногами буинские купцы. А чуваши из Тыхырьял, чтобы добыть денег для уплаты податей, продавали за полцены всю свою рожь.

Нередко можно было такой разговор услышать:

— Чтоб уплатить подати, теленка продал… Пока еще деньги не отнес, хлеба бы напечь, детишек бы накормить разок, — говорил чуваш.

— И-их, Васлей-дустым, муки одолжи детям, чумару пусть сварит жена, — умоляюще просил татарин.

Чувашии собирал со дна своего мешка муку, делил на две части.

— Рэхмэт, — благодарил татарин, обеими руками сжав руку чувашина.

С тех пор много воды в Свияге утекло. И города Буинска теперь и не узнаешь. На месте базара, где грязь была по колено, теперь парк — березы и клены, липы и тополя зеленеют. Войдешь туда, обратно уходить не захочешь. В северо-западной части, где только лебеда и осот росли, — станция железной дороги. Паровозы гудят, посвистывают, сигналят автомашины.

И какого народу здесь только нет! Вот двое парней идут, разговаривают по-чувашски. Про них не скажешь, что крестьянские дети. Это — молодые горняки, побывали в дальних краях, в тех, которых ни отцы их, ни деды не видели. Чуть впереди две женщины, одна чувашка, в платье с двумя оборками, обшитыми голубым кружевом. У другой из-под платка, повязанного углом, толстая коса змеится, к концу косы подвешены три серебряные монеты, это татарка. А разговаривают как родные, как сестры.

…Приехавших из колхоза «Знамя коммунизма» пригласили в кабинет Ильина. Шишкина и Салмин, усевшись за стол, переговаривались тихонько. Шихранов сел в одно из кресел, расставленных возле стены, достал толстую папку с надписью «Сведения», взял в руки карандаш.

Шихранов несколько лет назад работал в промартели в Урюме. В то время его в райком партии и в райисполком вызывали гораздо реже, и работа была простая. И в райкоме тогда работали другие люди, спокойные, солидные. «А этот почему-то на мои слова совсем не надеется», — тревожно думал Шихранов, взглядывая на Ильина.

Тут же был и председатель райисполкома Иван Гаврилович Митин, полный, даже рыхлый мужчина. Шихранов глядит на него, чувствует: неспокоен товарищ Митин. Вот он наклонил голову, и стала видна лысина, похожая на дно старого медного котелка, вздохнул. Был он в старой, обтрепанной гимнастерке — ясно, занятой человек, не до нарядов.

Второй секретарь райкома тоже в гимнастерке. Хотя на вид ему нет еще и сорока лет, волосы на висках засеребрились. Черты лица у него правильные, глаза большие и ясные, лоб широкий. Тоже новый человек, фронтовик. Кто их раскусит?

Рядом с Митиным сидела женщина по фамилии Симакова — третий секретарь райкома. Она была одета нарядно, в черное крепдешиновое платье, на запястье поблескивали маленькие часики, волосы на затылке уложены тяжелым узлом.

Когда Шихранов служил в промартели, Симакова работала председателем сельсовета в Урюме. Секретарем ее выбрали прошлой осенью. «Кроме бабы, другого человека на такое ответственное место не нашли», — зло и с завистью думал Шихранов. Он и не услышал, как началось заседание бюро.

— Товарищам известно об отставании колхоза «Знамя коммунизма» по животноводству, — начал Ильин. — Надо прямо сказать, правление ничего не сделало для заготовки кормов. Товарищ Шихранов охладел к честным, работящим людям, с фермы почти все хорошие работники ушли. До прихода Ерусланова на ферме орудовала семья Сидоровых, надо сказать, бесконтрольно и хищнически. Руководители колхоза это терпели. О причинах пусть расскажет сам председатель.

Шихранов встал с мрачным видом, надел очки, уставился в свои бумаги.

— Мне, заранее предупреждаю, побольше времени нужно будет. Знаю, что некоторым не по вкусу придется. Однако факт, что «Знамя коммунизма» ни один год, кроме текущего, хлебопоставок не выполнял…

— Сергей Семеныч, про это мы знаем. Отвечайте на вопросы, интересующие бюро.

Шихранов налил воду, долго пил.

— Только одного председателя за отсутствие кормов обвинять нельзя, — наконец сказал он. — Есть объективные причины. У нас нет таких лугов, как в других сельхозартелях.

— Известно, знаем. Что думаете дальше делать?

Шихранову уже не к чему было заглядывать в записи.

— Если райком не поможет, нам кормов для скота взять неоткуда. У меня других слов нет. — Он тяжело опустился в кресло. — Отвечать как на допросе не могу. Здесь из Шургел не я один.

Некоторое время все молчали. Встал Митин, оперся рукой на угол стола, начал говорить медленно, веско, с расстановкой:

— Уважаемые товарищи, упрекая наши старые кадры, не надо забывать трудностей послевоенного периода. Не надо забывать и самой войны. Забота о людях — наш священный долг. А председатели — это наши люди, товарищи. — Он сделал паузу. И продолжал почти торжественно: — Когда я был на курорте, товарищ Шихранов Сергей Семенович прислал мне два письма. Вот одно из них, частично зачитаю: «Иван Гаврилович, — пишет он, — мои дела совсем запутались. И во время выполнения хлебозаготовок нынешнего года, и сейчас Шишкина с Салминым меня ни во что не ставят. По их мнению, все это не моя заслуга…» Еще зачитаю его заключение: «Я этак руководить не могу…» Это — первое письмо Шихранова. Другое читать не буду, оно очень длинное. Коротко говоря, там про несогласие руководителей Шургел. Это райисполком больше всего беспокоит. Почему? Потому что при таком положении председатель колхоза успешно работать не может. — Митин провел рукой по лысине и заключил: — Мы приняли решение послать товарища Шихранова на учебу. Почему его не отпустили? Пусть ответит секретарь райкома по кадрам.

— Решение послать на учебу того, кто порученное ему дело запускает, было неверное, — объяснила Симакова.

— Не нужно забывать о том, что кадры надо воспитывать, терпеливо воспитывать, — возразил ей Митин. — Не нужно забывать, что сломать легко, а склеить трудно.

— Каким образом Трофимов был три года ветсанитаром?

— Он еще до меня в Шургелах работал, — ответил Шихранов.

— Давно его следовало выкинуть, он много вреда принес, — сказала Шишкина.

— Кто тебе мешал, выкинула бы…

— Товарищи, хотя вопрос сложный, трудный, давайте все же друг с другом спокойно договоримся, — заметил Ильин. — Предложения вносите, времени мало, товарищам ехать пора. — Все молчали, и он добавил: — Придется, видно, с председателем колхоза имени Ленина поговорить. Сами не справитесь.

— Да, вроде единственный это выход, — согласилась с Ильиным Симакова.

Все распрощались невесело. Вышли из кабинета. Шихранов не торопился уходить, с обидой сказал:

— Я ожидал, что вынесете решение о моем освобождении. Вам, членам бюро, известно, какая обстановка…

— Это не мы — колхозники решают, — ответил ему Ильин. — Примите меры, пока не поздно, выправляйте положение. Вы же считаете себя хозяином…

Шихранов больше ничего не сказал, вышел. Понял он — дела его совсем плохи. А он надеялся, что его просьбу выполнят, освободят без разговоров. Озадачило его и поведение Митина: ничего определенного тот так и не сказал. Раньше не таким был. И зачем ему потребовалось зачитывать письмо? Сказал бы, что «имеются сигналы», гораздо было бы солиднее.

Салмин уже запряг лошадь. Шихранов, ни на кого не глядя, уселся поудобнее в сани.

Из-под ног доброго коня полетел снег, длинную гриву разметал ветер. Посвистывали полозья.

— Вот животина бессловесная! Красота! — восхищенно сказал Шихранов, любуясь бесшумной легкой рысью и забыв про свои беды.

— Слов нет, Фонарь, пожалуй, наша единственная гордость. Бескрылая птица! Жалко, ты его на акатуи не выпускаешь, он бы всех обогнал. — Салмин вздохнул, закурил, посмотрел на рысака. — Ну и эту единственную гордость чем мы сегодня накормили — овсяной соломой? Той, что под нашими задницами? Вот бы нас так покормить, чай, поскакали бы!

— Овса нет, — мрачно сказал Шихранов, — сена тоже кот наплакал. — Он закурил, помолчал немного. — Вот ты, Ефрем Васильич, напомнил о критическом положении. А на бюро очень, по-моему, странно себя вел, как в рот воды набрал. Меня крыли, как будто от этого на колхоз манна небесная посыплется. А ты в стороне.

— Сергей Семеныч, у райкома же кормов нет. Не надо было дожидаться этого бюро, лучше бы прямо пошли с поклоном в колхоз Ленина, попросили бы по-соседски. Сами виноваты, потому и молчал.

Ближе к полуночи въехали в деревню.

— Ефрем Васильич, — сказал Шихранов, — мне нужно уйти из председателей.

— Это народ решит, сам знаешь.

— Э-э, только на словах так. О каком председателе колхозников спрашивали? Направили — и крышка.

— Вот и выходит… крышка! — Салмин сдвинул ушанку на глаза. — Вот и чувствует себя этот председатель вне критики. Тогда колхозники и перестают его уважать.

— По-твоему, райком каждого человека должен спросить — кого председателем поставить? Если так, председателя за целый квартал не выберешь. Не пойму я твоих мыслей.

Шихранов натянул вожжи, лошадь повернула за угол, к правлению.

— И я тебя не понимаю, Сергей Семеныч.

Салмин выпрыгнул из саней.

— Меня понять нетрудно.

— Может, потому и не понимаю, что уж чересчур просто…

Едва они вошли в правление, зазвонил телефон. Шихранов взял трубку.

— Спасибо, хорошо добрались. Вместе… — Трубку положил на место, пожал плечами: — Ильин звонил. Заботу проявляет, так сказать.

СТРАННАЯ ДЕВУШКА

Прась, Сухви и Анук приехали из Буинска с Александрой Егоровной Шишкиной. Несмотря на ночь, девушки сразу же пошли с Анук на фельдшерский пункт.

Анук, так же как и Прась, сирота. Она очень добрая. Вот теперь и ученая. Фельдшерица. Сухви недобро взглянула на ее милое лицо. «Вот и эта успела. Выскочила. Неизвестно, откуда берутся и обратно в деревню возвращаются. Что их сюда манит?» — думала она. И чтобы скрыть раздражение от подруг, невнятно напевала песню, перелистывая медицинские книги. Вдруг в сенях послышались шаги. Девушки смущенно переглянулись. Кто б это мог быть так поздно?

— Можно?

— Можно, — сказала Анук.

В комнату вошел Ванюш.

Не узнать его после болезни. Похудел, шинель на нем висит, перетянул ее поясом — в талии стал тонкий, как девушка.

Ванюш снял шапку, провел по волосам рукой. Одно название волосы — голова его наголо острижена, только щетинка небольшая вылезла.

— Ванюш уже поправился, вот славно-то, — сказала Прась. Сухви стояла молча, потупившись: потом подняла глаза — он смотрел на нее. У девушки сморщились губы, растянулись в улыбке — никак не могла удержаться. — Ванюш, меня на годичные курсы зоотехников хотят послать, — сказала Прась.

— Вот и славно, вместе работать будем.

Прась обернулась к Сухви:

— Уж вместе с тобой в вечернюю школу не будем ходить.

— Ладно, уезжай скорее, — сказала Сухви радостно.

Ванюш посмотрел на нее удивленно: «Чего так подругу торопит?» Она поняла, застыдилась, стала объяснять, что, дескать, очень зоотехник нужен, да и учеба в городе не то что в деревне, позавидовать можно.

Анук измерила Ванюшу температуру: было 37 градусов.

— Ну, это не страшно, — сказала она.

— Девушки, я приходил не температуру мерить, за лекарством от головной боли для матери, — сказал Ванюш смущенно и так, что все поняли: вовсе и не за лекарством пришел он.

Анук завернула в бумагу таблетки, похожие на белые пуговицы, отдала Ванюшу. Парень поблагодарил, взглянул на Сухви, кивнул: мол, пойдем вместе. Они вышли на улицу.

Давно с нею рядом не ходил он! Сухви одна его не навещала, а при товарищах совсем невозможно было разговаривать.

Правда, и раньше они тоже все больше молчали. Вот и теперь разговор не клеился.

— Ты отчего грустная? — спросил Ванюш.

— Я уж всегда такая. Мне так больше нравится. А тебе?

— Ты мне всегда по сердцу. Но когда веселая, радуюсь больше.

— Я понравиться человеку не стараюсь, как некоторые.

— Сухви, зачем так говоришь?

— Так, к слову пришлось. — Подала ему руку и тотчас вырвала. Повернулась, к дому пошла быстро, почти побежала. Ванюш за ней, а она через плечо, строго: — За мной не ходи.

Ванюш встал посреди улицы. Не может он не послушаться ее. Не велит идти — не пошел. И в чем это Сухви его упрекает? Что за странная девушка…

СМЕРТЬ ЕЛВЕН

Утром Ванюш вышел на работу. Проверил хлева, заглянул в помещение, где воду грели. Там, как обычно по утрам, была одна старуха Плаги, возилась, прибирала, заодно тихонько ворчала на доярок за то, что нечистоплотные, грозилась пожаловаться Ванюшу.

Увидев его, обрадовалась, как родному.

— Сынок, как уж тебя ждали! По семь раз за ворота выходили… Очень похудел, лежал больно долго. Половина осталась…

— Ничего, Плаги-ака, поправлюсь. Сами как поживаете?

— К нам, старикам, болезни не пристают. Вот душа, та без тебя пуще болеть стала. Порядок у нас совсем пропал, будто подменили всех враз. — Старуха собрала мусор в корзину, метлу поставила в угол.

— Воду греете?

— Знамо, подогревали. Да дровишек-то уж не стало. Елвен ругается, коров, говорит, избаловали, они теперь к холодной воде не притрагиваются.

— Чем же топите? — спросил Ванюш.

Старуха поворошила в подтопке кривой палкой. Призналась, что ее заставили топить стропилами и хворостом от того сарая, что на берегу речки стоит. Раньше там держали мелкий скот, потом гусей, а последнее время пустой стоял.

— Опять стали делать по поговорке: отрежь ухо — залатай задницу. Днем-то сельчан стыжусь, ночами таскаю. Ай-яй-яй, греха на душу сколько взяла… Елвен-то не стесняется, среди бела дня тащит. Добро обчественное, знамо, не жалко.

— Плаги-ака, общественное ни днем, ни ночью таскать нельзя. — Ванюш невесело улыбнулся.

— Знамо, нельзя, сынок, сама понимаю. Да дров-то нет…

— Где тетя Елвен?

— Горячкой мучается, лежит. Плохой я сон видела, не выздоровеет. Людей не узнает, глаза закатываются. Одна-одинешенька лежит, как медведь в берлоге.

— Что с ней?

— На рождество в Пролей-Каши в гости опять съездила, лабсырки, так она самогонку называет, перехватила. Ненасытная же она… С тех пор и Матви домой, говорят, не является. Обиду держит на жену, измывалась она очень над ним. Вот и ладно, говорит, бог наказал. Их разве поймешь…

— Дочь где?

— Анись, когда ты еще только заболел, уехала. Стыдно ей за родителей стало, искалечили меня, говорит. Больной матери даже письмишко не шлет. Прухха на тракториста учится. Тоже рад был из дома сбежать. Знамо, родное дитя такую мать перестает любить. — Старуха подошла поближе к Ерусланову. — Ванюш, ты ее, если выздоровеет, не бери, без нее здесь ссор меньше.

Ванюш промолчал. Старуха хоть и очень хотела узнать его мнение, больше об этом не заговаривала. Ванюш задумчиво осматривался, подошел к низкой печке, куда был вмурован котел с надтреснутыми краями. Потом в раздумье вышел во двор.

«Сколько пакостей натворила Елвен, и то он супротив нее ни слова. Добрый», — подумала Плаги-ака.

Ванюш зашел в маленькую избу, где жили работники фермы. Там сидел Маськин, что-то писал. В этот день он пришел пораньше, нарушив свой собственный график.

— Трудодни подсчитываешь, Иван Акакиевич?

— Какие трудодни? Акт пишу. Здесь что ни день, десяток актов подавай. Еким Трофимыч недаром старался. Без него сколько работы завелось. Сняли вот его, теперь наплачемся…

— О чем акт?

— Как о чем? — замигал Маськин. — Обязал Сидорову Елвен выйти на работу — не идет. Нечего ее упрашивать, пусть правление оштрафует, опомнится небось.

— Больна она, — сказал Ванюш.

— Больна, так передо мной бюллетени лежать должны. Нам не впервой, порядки знаем. Нечего закон нарушать. Пусть штраф шлепнут.

Ерусланов удивленно посмотрел на него, пожал плечами. Поинтересовался, как едят силос коровы и много ли еще осталось. Маськин ответил:

— Как волки, без прожева глотают. На них не напасешься. — Он вытер носовым платком сухой лоб и положил перед Еруслановым исписанный лист бумаги, ткнул в него пальцем. — По этому поводу пришлось акт написать. Куда корм девают? На готовое все хотят…

— А не нужно было разрешать брать без счета. Контролировать надо! — рассердился Ванюш.

— Ну и сказали вы, товарищ Ерусланов! Они ж рано утром увезли. Я выхожу по закону, так сказать, по графику. Вот, чтобы все читали, крупными буквами написал. Теперь не прежние времена, грамоту все знают, пусть читают. И тебе, может, пригодится.

— Мне он не нужен.

Ерусланов вышел из избы.

У ворот фермы встретился с Кутром Кузьмой. Кузьма обнял Ванюша.

— Наконец-то выздоровел! Сейчас холода, теплее одевайся, шею закутывай. Болезнь, она возом приваливает, да золотниками уходит.

Старик проводил Ванюша до моста. Перейдя мост, Ванюш увидел мать.

— Сынок, в такой холод зачем ходишь? — всполошилась Спани. — Подождал бы день-два.

— Мама, нельзя ждать. Больно дела-то плохи… — Ванюш тяжело вздохнул, помолчал, потом взглянул на мать. — А ты куда ходила?

— О здоровье Елвен узнать.

— Ну как она?

— Ночь, мне думается, не протянет: бредит лежит. Я избу натопила, самовар вскипятила. Родные никто глаз не кажут. Как волки с собаками живут. Разве это люди?

— Худо, значит.

— Да, плохо, сынок, не выздоровеет она. Видно, грехов много, мучается. Смотреть страшно: зубами скрипит, щеки к деснам прилипли, голос вовнутрь ушел, глаза выкатились, а не видит ничего. Нет, долго не протянет.

Вечером у Ванюша снова поднялась температура. Хотел пойти в клуб — опять не удалось. Незаметно для матери достал с полки альбом в красной обложке и все смотрел на маленькую фотокарточку. На фотографии была девушка: глаза черные, прекрасные, а смотрят печально, недоверчиво, и волосы беспокойные — черные кудри выбиваются непослушно, косы тяжелые тянут голову назад, — может, от этого лицо надменно запрокинулось. Странная такая девушка — самая близкая и самая далекая. «Чего хочет?» — задумался он. Потом поднялся, принял лекарство, опять лег.

«Сухви, если б ты знала», — думал он уж в который раз… Как сказать ей, что он любит? Надо так, прямо. С размаху, сплеча — и сказать. А то пока станешь слова подбирать, повернется да уйдет.

Мать возилась у печки, готовила ужин. Ванюш спрятал тихонько альбом.

Мать укрыла его толстым одеялом, села рядом, вспомнила:

— Грудным ребенком когда ты был, укладывала тебя в зыбку, ноги теплой пеленкой кутала — был ты тогда с локоть ростом. Пока ноги-руки не нагреются, бывало, все возился, не засыпал. Возьму тебя из зыбки, положу возле себя, ты и заснешь. Так оно, сынок. Теплу и ласке все рады.

Спани головным платком вытерла глаза, достала из-за печки сапог, раздула самовар. Отошла за печку. Ванюш услышал — будто всхлипнула она.

— Мама, не плачь, не надо.

— Когда ты болел, за день семь раз плакала. Ванюш уснул.

«Спи, сынок, спи спокойно», — шептала Спани.

С тех пор как сын заболел, она ни одну ночь как следует не поспала. Сейчас задремала, приснился ей сон. Будто Ванюш, как наяву, на ферме работает. Коровы одна лучше другой. Молоко с шумом в подойники льется. И людей много кругом. Все хорошо одеты, как на праздник. Над деревней лучи солнца сияют, хлеба в поле заколосились, колышутся под ветром. Новый большой сад поодаль на берегу реки шумит. Среди деревьев молодежь парами ходит. Ребятишки вьются радостно, как ласточки. Из сада выходит Ванюш. На руках у него будто мальчик сидит маленький, как ковыль светловолосый. В руках у мальчика цветы полевые. А девушки еще цветы рвут и ему подносят. Рядом с Ванюшем женщина идет — молодая, волосы черные, платье белое и фартук, ясно видно, голубой, вышитый. Она и сама как ребенок — круглолицая, с ямочками на щеках. У нее в руках тоже цветы, с венчиками, красными как кровь. И она эти цветы Ванюшу к груди прикладывает, к самому сердцу. В синем-пресинем зените песня звенит. Река, чистой водой до берегов налитая, блестит, как зеркало большое. Так весело Спани, такая она счастливая…

В дверь тихонько постучались. Спани очнулась ото сна. «Ой, зачем разбудили», — пожалела она. В избу вошла Плаги-ака. Торопилась так, даже снег с себя стряхнуть не успела. Заслезившимися глазами посмотрела в красный угол, собралась перекреститься, да, видно, раздумала, заголосила, но, увидев, что Ванюш спит, зашептала:

— Елвен отмучилась. Надо вымыть и схоронить.

И, спросив о здоровье Ванюша, пошла к двери, говоря на ходу:

— Отмаялись и мы, фермовцы. Тьфу, тьфу, прости господи. Нехорошо говорю про покойницу. Только от ее имени, правда, оскомина на зубах… На покойницу глядя погода-то как расходилась, глаза не разомкнешь, — доносился из сеней ее голос.

Спани вынула из сундука кусок холста, отмотала с мотка суровых ниток, собрала их в один пучок, вынула новое полотенце и пошла обмывать и обряжать умершую.

СОСЕДИ

Снег со двора фермы решили вывозить на быках. Лошадям работы и так хватало. Старого быка водили Маркел с Ягуром — неразлучные друзья. Ягур держал вожжи, Маркел вел быка за узду. Животное шагало лениво, то и дело останавливалось. Как столб станет — с места не сдвинешь. Парни зовут, понукают, замахиваются, но не бьют.

Девушки выбежали наваливать снег.

— Ай-яй-яй, Мишка, что ж ты это кавалеров срамишь? — Прась погрозила быку пальцем, погладила его толстую шею. Протянула кусок хлеба, еще погладила и отошла. Бык пошел за ней, таща за собой широкую доску. Оба ее конца были привязаны к оглоблям, и доска, как огромные грабли, сгребала снег.

Так у них потихоньку началась работа. Мишка неохотно выезжал со двора, но обратно возвращался без понуканья. Парни обращались с ним уважительно и осторожно. Маркел даже курить старался пореже. Девушки шутили:

— Мишка табачного дыма не выносит, поэтому на вас, куряков, косится.

— Он тебе не невеста разборчивая. Тоже мужского рода, — значит, нас понимает, — отшучивался Маркел.

— А у тебя с грамматикой не в порядке? — строго спросила Прась.

Ягур заступился за друга:

— У Маркела по всем предметам «отлично», только по черчению четыре.

Девушки стали хвалить парня. Тот смутился и покраснел до ушей.

— Глянь-ка, недаром сказано, и медведя плясать можно научить, — говорили старики, любуясь работой молодых.

Кутр Кузьма особенно радовался:

— Теперь на нашем дворе хоть сватов и свах принимай, не стыдно будет — как гумно гладкий. Хоть сейчас пляши.

— Дедушка, дедусь, гармошку надо было принести!

— Для первого случая и губная сойдет, — начал насвистывать Маркел.

— За месяц не вычистили бы столько снега, вот молодцы, додумались. — Кутр Кузьма смотрел, как парни и девушки шли по улице, теперь они забыли об усталости, смеялись, перекидывались снежками.

В этот же день Ванюш поехал в райцентр. В райкоме он встретился с Шихрановым и Салминым.

— Посидите-ка, товарищи, — сказал им Ильин, — ваши соседи должны скоро приехать, — и повернулся к Ерусланову: — Наконец-то, Иван Петрович, выздоровели. Однако берегите себя, вы на волосок от смерти были. В такой холод вам не стоило бы приезжать.

— Что вы, Степан Николаевич! Товарищ Ерусланов сам настоял, чтобы мы приехали, — сказал Салмин.

— Мы и без Ерусланова хорошо знаем, где райком, — недовольно заметил Шихранов. — Милостыню просить не обязательно всем миром.

— Однако же первые виновники мы с тобой… — отозвался Салмин.

— Я с себя и не снимаю ответственности. Да объективные причины сильнее нас.

В большой и светлый кабинет вошли Соловьев, секретарь парткома, и Камышов, председатель колхоза имени Ленина из Старых Бурундуков.

— Соседи пусть будут лучше нас, так, помнится, говорили, — приветливо встретил их Ильин.

— Да, есть у народа такие умные слова, — сказал Камышов.

Роста он был большого, широкоплечий, видный мужчина, усы густые, русые. Когда снял пальто, на груди его заблестел значок депутата Верховного Совета республики.

— Вот так, товарищи, те умные слова наши предки не зря говорили, — продолжал Ильин. — Сосед соседу с давних пор помогал.

— Это уж что говорить, — согласился Соловьев. — До войны шургельцы крепкими были, мы у них семена и кое-что другое заимствовали. Вы тогда у нас не работали, — обратился он к секретарю райкома.

— Да, я тогда служил в армии. — Ильин помолчал и сказал: — Вот и хорошо. Раз соседи уже помогали друг другу, моя задача как агитатора облегчается.

Все, кроме Шихранова, улыбнулись.

— Надеюсь, вы меня поняли.

— Поняли, Степан Николаевич.

— Товарищи, скажите-ка, вы друг к другу ездите или нет? Например, вы, товарищ Шихранов, когда в Бурундуках были последний раз?

— Я точно не помню. На все ведь время требуется.

— Степан Николаевич, он ведь поклялся к нам не ездить. Вот этот молодой осенью два раза приходил, — кивнул Камышов на Ванюша. — Правда, тогда он поздоровее был, не такой худой.

— Похудел — это еще ничего, едва от смерти спасли, — заметил Ильин. — Знаете, Леонтий Иванович, из-за чего заболел? Он в ненастье силос заготовлял вместе с молодежью. Собирали траву, чуть не руками выщипывали, прямо сутками работали. Ночью их накрыл ливень; другие выдержали, а этот был простужен, да и поесть времени не находилось, ослаб. Я в деталях все разузнал, потому что моя жена его лечила. — Ильин вынул из ящика стола пачку папирос, предложил всем. — Принимайтесь дымить, форточка открыта. Кажется, все курящие…

Закурили. В ожидании предстоящего разговора все молчали. Шихранов стал оправдываться:

— Скажу, почему на меня наши соседи обижены. Наши тока рядом. Камышов у меня приводной ремень для молотилки просил, однако же я не смог дать.

— Лишний же был у вас. Могли нас выручить, — возмущенно сказал Соловьев.

— Ну ладно, прошлое забудем, — сказал Ильин. — Вы же друг с другом соревнуетесь. Рука об руку работать должны.

— Что вы, Степан Николаевич, у нас лугов — одной ногой наступить негде. Как нам с ними соревноваться?

— Зато ваша земля как пух, урожай снимаете обильный, — сказали соседи. — Лугов и у нас не разгуляешься.

— Да, это верно, — поддержал их Ильин.

— Мы рекомендовали шургельцам помочь Бессонскому колхозу скосить и убрать сено за сносные проценты. Но почему-то они доброго совета не послушались.

— Жители Шургел на чужих поясницу гнуть не хотят, — отрезал Шихранов.

— Я, например, первый раз слышу, — удивился Салмин. — Сергей Семеныч, как же это так получилось? Очень жаль, договор заключить надо было. Шургельцы работы не боятся. Зачем же про них так… непочтительно…

— С молодежью посоветоваться нужно было, — с сожалением сказал Ванюш.

— На волжские луга идти сено косить — это не хоровод водить. — Шихранов постучал указательным пальцем об угол стола.

— Давайте подумаем, — сказал Ильин. — Ясно, что в Шургелах с кормами положение безвыходное. Нужна помощь. — Ильин посмотрел на бурундуковцев.

— Понимаю, — сказал Соловьев. — Они нам расписку — мы им сено. У нас так повелось с войны. И сейчас продолжается.

Люди в кабинете завздыхали.

— Куда идти? К соседям идти! Так у нас говорится, так и получается, — поддержал своего парторга Камышов. — С этой помощью мне еще в войну выговор влепили.

— Быть не может, — удивился Ильин.

— Не верите, — спросите у товарища Митина. Кстати, он и настоял на выговоре. Дело было так: в сорок пятом году нам поставили на откорм отощавшее стадо из Вожжей, у них тоже кормов не было. Мы откормили. Наступила весна, а они не забирают. Куда девать? Наконец придумали: в счет мясопоставок отправить. А в дороге один теленок пал. Вот мне и выговор влепили за падеж.

— Мы к вам не хотим стадо пригонять. Как говорится, взаймы просим, — пробормотал Шихранов. — Известно, просить хуже, чем в долг давать.

— А почему сами к нам не приехали? — спросил Камышов. — Меньше бы времени ухлопали.

— Подобный вопрос обычно решают в райисполкоме или в райкоме. Кроме того, вряд ли мы договорились бы…

— Плохо, если друг в друга веру потеряли. — Ильин посмотрел на часы. — А я твердо надеюсь, что вы договоритесь.

Зазвенел телефон. Ильин поднял трубку.

— Через пару минут буду.

Он распрощался со всеми…

— Ильину тоже обком спасибо не скажет, если в районе падеж скота начнется. Свою же душу спасает, — шепнул Шихранов Салмину, выходя из кабинета.

— На этом спекулировать нельзя, — сурово ответил тот.

— Что ж, я клянчить должен? Не намерен, не в моем это характере. Так при других секретарях было, не миновать и Ильину: пусть заставит сильных помогать слабым.

— Одна артель на иждивении другой быть не должна. Это же позор! — возмутился Ванюш.

— Молод ты еще меня учить! У самого пока еще голова на плечах держится, — сказал Шихранов и ушел вперед, не оглядываясь.

ВЬЮГА

Завечерело. Метет метель — глаза открыть нельзя, снег хлещет по лицу, набивается за шиворот, в рукава. Все перемешалось, небо от земли не отличишь. Жалобно звенят телефонные провода. По сторонам дороги едва виднеются вешки.

Такой вьюжной ночью Ягур, Манюк и Хвекла возвращались из бурундуковской школы в Шургелы. Сухви ушла после второго урока. Успела ли до вьюги дойти домой?

Ягур с двумя девушками, утопая по колено в снегу, шли через поле: дорогу они уже давно потеряли.

— Остановись-ка, ведь вниз сползаем, — сказала Манюк, — неизвестно куда идем. Этак в овраг свалимся.

— Тельца не матушка Волга, на четвереньках выберемся. Нас трое — святая троица, одним словом. Стало быть, бессмертны, — шутил Ягур.

— Да перестань молоть языком! Вот Сухви где? Не заблудилась ли?

— Почему Сухви раньше ушла? — спросил Ягур.

Девушки отмалчивались. Тогда Ягур съехидничал:

— Да у нее же роман с Ванюшем. Она во власти наипрекраснейших чувств…

— Парню не обязательно все знать, тем более болтать, — оборвала его Манюк. — Веди нас скорей домой.

Но Ягур все не мог остановиться.

— Манюк, осторожней, мою тетрадку с тройкой с плюсом не оброни: свою возлюбленную порадовать хочу.

— Да помолчи-ка! В такую пургу не до шуток!

— Эта погода, по-моему, из-за того, что Елвен скончалась. Хочет нас заманить в свой новый дом.

И вдруг он исчез, будто его ветром сдуло.

Девушки перепугались.

— Ягур! Где ты? Ягур!

Откуда-то снизу послышался глухой голос Ягура:

— Наконец-то доехал, да в рай не пускают. Придется вылезать, помогите, только осторожней.

Девушки сняли пояса с пальто, Манюк еще развязала теплую шаль, всё вместе связали и бросили вниз в овраг.

— Вылезай!

Ягур с трудом выполз, поднялся — как медведь, весь в снегу.

— Теперь я понял, куда идти нам.

Только перед рассветом вошли в Шургелы. В деревне лаяли собаки, редко, коротко перекликались петухи. У дома Лизук остановились. Тихонько постучали в замерзшее окошко. Откликнулась сама Лизук.

— Это мать. Неужто Сухви не вернулась? — испуганно переглянулись девушки.

Лизук вышла к воротам, посмотрела, всплеснула руками:

— Сухви всю ночь про вас думала. Заходите, погрейтесь…

…Утром метель поутихла. У ворот фермы стоят четыре запряженные лошади. Рогожи у них на спинах, тулупы и чапаны на возчиках заиндевели. Около каждой — охапка зеленого-презеленого, как лук, сена. Лошади с хрустом жуют, вздрагивая всем туловищем, фыркают. В зимнем свежем воздухе вкусно пахнет сеном, ягодными цветами.

Ягур тоже тут. Сегодня он вялый, часто позевывает, лоб у него перевязан: вчера все-таки здорово поцарапал.

— Ягур, что с тобой?

— Вчера с двойками сражался, слегка поранили, — без улыбки говорит он.

— А ты их не получай, — смеются товарищи.

— Уже всё, три с плюсом за грамматику.

— Такой отметки нет.

— Как нет? Для меня выдумали. Плюс поставлен для вдохновенья, пора понять…

Между разговорами приготовились в путь. Лошадей напоили, подтянули чересседельники, подняли воротники тулупов и чапанов.

Подошел Маськин, весь закутанный, даже кнут в руке не держит. На лице лишь поблескивают стекла очков. Стюпан — этот и в дождь и пургу готов был ехать куда угодно — помог ему взобраться на дровни, и Маськин еще попросил накрыть ноги рогожей.

— Дядя Иван, ты на полюс, что ли? — смеялся Стюпан.

Лошади выехали из ворот, свернули на дорогу в Бурундуки.

Ванюш подозвал сестру Елвен.

— Мне с тобой поговорить надо.

— О чем говорить с такими, как мы, бестолковыми? — недружелюбно покосилась на него Унисье.

Они вошли в избу.

— Ты читала, конечно, что в стенной газете написано. Это обсудить придется…

— По мне, хоть суди, хоть ряди! — Унисье оглянулась и брезгливо плюнула, прямо на газету.

— Это еще что? — возмутился Ерусланов. — Вытри сейчас же. При мне вытри.

— Закон над людьми насмехаться велит или нет? Ну, отвечай!

— Сейчас же вытри и вон туда поди сядь! — приказал Ванюш.

— Не кричи, я тебе не жена… — Однако Унисье газету вытерла и села в стороне. — Уж очень ты сердитый, с тобой трех дней не проживешь, — сказала она уже спокойнее.

Когда Ванюш болел, молодежь выпустила на ферме стенную газету. В ней был забавный рисунок. К будильнику две веревки подвешены: на одной женщина с рябым лицом за ухо привязана, на другой мужчина с утиным носом и в очках. Лежат себе на кроватях, одеялами укрытые. На женщину раз взглянув, узнаешь Унисье, мужчина — точь-в-точь Иван Маськин. Узкие глаза из-за очков улыбаются довольно, лицо тощее, подбородок острый. Внизу надпись: «График и его автор».

— Над людьми насмехаться — только у вас и работы всего, — ворчала Унисье. — И сестру в гроб вогнали, мало вам.

И выбежала, хлопнув дверью.

— Вот и воспитывай их! — с досадой и смущеньем сказал Ванюш.

Часа через четыре из Бурундуков привезли сено. Кутр Кузьма вместе с женщинами дружно стали сгружать, складывать.

Кузьма залез на лабаз, посмотрел на дорогу.

— Кино везут. Видать, к масленице.

— И мы поглядим. Слава богу, на душе полегчало. Коровам сено добыли, давай им теперь воды.

— В оба смотрите, бабы. Студеной воды скотине — ни-ни…

— Дрова кончились, как подогревать-то. Надо заведующему фермой напомнить.

— Он и без вас ломает голову, что-то прикидывает… — ответил Кутр Кузьма.

Ванюш действительно то и дело заходил на кормокухню, что-то чертил, подсчитывал, измерял котлы. Щупал печки, похожие на низкие столы. Вода в котлах затянулась тонкой пленкой льда. Он распорядился затопить печку соломой, которую коровы уже истоптали. Тут же стал связывать ее в связки, похожие на тощие снопы. Плаги-ака задумалась.

— Ванюш, боюсь я соломой разогревать. На меня Маськин уже за это сколько актов написал.

— Ничего, ничего, надо затопить, иначе котлы лопнут. Это временно, дрова достанем.

— Сама не понимаю, куда столько дров подевалось? Маськин, точно как Еким, знай на нас акты строчит. За дровами, знамо, ему некогда присматривать.

…Вечером Ванюш шел с фермы. Не успел свернуть на свою улицу, донеслась до него девичья песня: голос Сухви звенел, как серебряный колокольчик. Девушки шли в клуб, на кинокартину. Но ему еще надо было зайти в правление, проверить, куда девались заготовленные дрова.

В правлении народу было полным-полно. Счетовод Никонов сидел за столом, часто щелкая костяшками конторских счетов, записывал цифры. Дверь председательского кабинета была открыта, слышалось натужное покашливанье Шихранова. Учетчицей теперь работала Анна Трофимова — первая жена Екима. Густые волосы она уложила венком, надела голубое платье, черный сатиновый фартук, обшитый кружевами. Стан у нее девичий, талия тонкая, грудь высокая, крепкая — любо глядеть на нее.

Шел громкий разговор.

— В долг идти брать — не из колодца воду черпать, — говорил бригадир Шурбин, — людям в глаза взглянуть стыдно, брат. — Он затянулся, едкий дым самосада поплыл к потолку. — И до самого коммунизма так, на чужое, будем жить? — возмущался он. — Стыд, позор!

Анна открыла форточку.

— Дым глаза ест. Бросьте, мужики, свои цигарки.

— Привыкай, Аннушка, — успокоил ее кто-то. И серьезно добавил: — Не от хорошей жизни дымим. Кум вон правильно сказал: клянчим, побирушками сделались.

Из кабинета, держа перед собой большую книгу в твердой обложке, вышел Шихранов.

— Слушайте распоряжение. Анна, пиши: на подвозку сена — пять лошадей; к амбарам — одну лошадь, двенадцать человек; на ремонт мельницы…

— Что ее ремонтировать каждый божий день? — прервали его.

Шихранов постучал об стол пальцем, посмотрел исподлобья, откашлялся.

— Устав забываете. Наряды обязательны, не подлежат обсуждению. Выслушайте, потом спишите у учетчицы, не забудьте расписаться.

— Давай говори быстрее, кино показывать приехали. Хоть раз в зиму посмотреть, — сказал бригадир Сайка Михаил.

— У вас только развлечения на уме…

Из угла послышалось:

— Я уже с билетом сижу, скорее… О панихиде, что ли, думать? Не умерли еще…

Шихранов поднял палец, потребовал тишины и начал снова нудно диктовать наряды. Увидев Ванюша, напомнил, что ему выделено пять подвод ехать за сеном. Но Ванюш спросил о дровах. Завхоз сказал, что дня три назад целых пять возов дров отправил на ферму.

— Лесное начальство нам больше дров не отпускает. Топите соломой!

— А под скотину что будем стелить? Навоз на удобрение где возьмем? — зашумели бригадиры.

— Это не мое дело. Для того завфермой есть. Вам солома отпущена с гаком, ее тоже разбазарить хотите? Надо беречь общественное. — Завхоз Мешков, прищурившись, поглядел на Шихранова.

— Разбазарили, пока я болел, это точно, — сказал Ванюш. — Предлагаю разобраться в этом непорядке.

— Вот и наводите порядок. А разберется ревкомиссия, — сухо сказал Шихранов.

Ванюш записал, кому ехать за сеном, и вышел из правления.

На улице было темно. В луче света, падающего из окна, летали снежинки.

Из клуба доносилась музыка: кино, видно, еще не началось.

После болезни Ванюш еще ни разу не был в клубе. Он старался успокоиться, хоть на время забыть неприятности, шел быстро, про себя подпевая музыке. У входа остановился. Отдышался. Незаметно хотел войти в зрительный зал, но сразу окружили парни, вскоре подошли девушки, приглашали танцевать. Одна лишь Сухви с места не двигалась. Ванюш с одного взгляда понял, что она недовольна запоздалым его приходом. Показалось ему, что скучала без него. Он извинился перед девушками, высвободился, подошел к Сухви, ласково поздоровался.

Запели новую песню, слова еще знали плохо, стали просить:

— Сухви, ты уже выучила, научи нас!..

— Ванюш, а ты дирижируй! — крикнул Ягур, подбирая на гармони мотив.

— Хорошо, давайте все вместе. — И Ванюш с Сухви затянули песню. Складно и сильно звучали их голоса. Они стояли в середине круга, плечом к плечу. И все любовались ими.

Тут была и учительница, Нина Петровна. Она стояла как раз напротив Ванюша и пристально смотрела на него своими голубыми глазами, словно и не замечая Сухви.

Когда кончилась песня, она подошла к Ванюшу, все так же, не замечая Сухви, несмело, как школьница, пожала ему руку и попросила почаще собирать молодежь, разучивать песни. Потом взглянула на Сухви, смутилась, протянула ей руку. Но Сухви руки не подала, сдержанно кивнула. Ванюш, улыбаясь, посмотрел на Сухви, сказал: «Ну что ж, давай поможем. Хотя я ноты не совсем хорошо знаю, но вместе научимся». Сухви пробормотала невнятно: «Нет времени» — и, глянув быстро, исподлобья, пошла к подругам, усевшимся на длинных скамейках рядком, как птицы на крыше. Учительница еще раз поблагодарила Ванюша, отошла к своим ученикам.

Сухви поправила платок, как бы нечаянно взглянула туда, где сидела учительница, тревожно вздохнула. Место рядом с ней пока пустовало. Ванюш стоял с парнями у окна, под приоткрытой форточкой, курил. Ягур что-то рассказывал, и все хохотали. Потом он поднял воротник, нахлобучил малахай, так что лица почти не стало видно, прищурился, сморщил губы и нос, сказал строго:

— Раз вовремя нет картины, составляю акт. Пора понять, товарищ директор клуба.

Все расхохотались еще веселее, еще громче.

Но некоторым девушкам не до шуток было.

Сухви стояла мрачная. Манюк окликнула ее:

— Что с тобой случилось?

— Нехорошо вроде.

— Пойдем выйдем.

— Я одна.

Сухви вышла на крыльцо. Смотрела на знакомую улицу и дома по обе стороны, удивилась: все ей теперь казалось чужим и почему-то грустным, даже деревья, которые они высадили около клуба. Голые сиротливые ветки стыли на морозе, вздрагивали от ветра.

Открылась дверь — Сухви не обернулась, стояла задумавшись, Ванюш подошел неслышно, снял с плеч Сухви шаль, накрыл ей голову, заслонил ее от ветра, спросил:

— Почему стоишь здесь?

— Освежиться вышла. Нехорошо так, не ходи за мной. Люди увидят.

— Да что ж тут плохого, если мы вместе? Ведь Сухви… Сухви, я ведь тебя…

Она будто испугалась, отстранилась, посмотрела враждебно:

— Иди, Ванюш…

Ему стало горько. Сказал обиженно:

— Хорошо, хорошо, девушек пришлю. Одной ведь скучно…

— Не надо, я и Манюк предупредила. Одна побуду. Иди, не заставляй упрашивать. — Сухви сняла руки с перил, и Ванюш увидел написанные на снегу буквы «В» и «С» и рядом вопросительный знак. Девушка встрепенулась, мгновенно прикрыла буквы ладонью. Но вопросительный знак, похожий на маленький ковшик, так и остался неприкрытый.

— Наравне со всеми работаешь в колхозе да учишься еще, — конечно, не хватает здоровья, — сказал Ванюш, понимая, что говорит скучно и не те слова.

— Вовремя не учились мы… Вон иные выучились, учительницами стали, умными. — Сухви поправила платок и так же обиженно сказала: — С них теперь иные парни глаз не спускают, не налюбуются.

Но Ванюш, видно, не понял.

— Ничего, Сухви, учиться никогда не поздно, — успокоил он ее. — Пойдем, кино начинается…

— Ты войди, я потом…

Люди все шли в клуб. Тарахтел динамик. В зале зажгли свет, луч упал на лицо девушки. Оно показалось парню задумчивым, очень милым. Из-под изогнутых черных бровей большие карие глаза девушки смотрели непонятно, загадочно.

Заведующий клубом Линкин объявил:

— Дайте тишину. Смотрите картину про Чапаева.

Ванюш нехотя ушел от Сухви. Через несколько минут вошла и она, села рядом с Манюк на дальних скамейках. Детвора захлопала. На экране замелькали кадры, люди заговорили по-чувашски, и все ахнули. Старые нарадоваться не могли.

— Спани, вот дожили мы, по-нашему сам Чапай говорить начал, — всплеснула руками Плаги-ака. — Ты что молчишь? — не унималась она. — Твой сын такой же шустрый, как Чапай, в работе. Тебе радоваться надо!

— Сваха, что говоришь-то? До Чапая нашим сыновьям разве дотянуться? Вон он как умел народ подымать. А в нашем колхозе правленцы как барсуки, больше для себя стараются.

— Правда твоя, правда, — согласилась старуха.

Кончилась картина. Сухви сразу пошла домой. Ванюш выбежал на улицу, зашагал следом, но тут его остановил Шихранов и долго расспрашивал о бурундуковцах, говорил о завтрашнем наряде. У парня на душе было тошно, неспокойно. Когда Шихранов свернул домой, Ванюш побежал бегом, но увидел лишь, как в конце Сюльдикассов мелькнул белый платок, захлопнулась калитка. Он пришел к ее дому и стоял под окнами, пока не зажглась лампа и не протянулась к белым занавескам рука любимой девушки.

НЕТ ПОКОЯ

Однажды Ванюш задержался на ферме, возвращался поздно. Впереди него шли люди, и вдруг он увидел — один упал. Другой склонился, теребит, поднимает, а тот все подняться не может. Ванюш подбежал на помощь: оказалось, это учительница Нина Петровна, а на земле лежит Ягур.

— Что случилось?

— Да вот баянист наш заболел, видно. Шел-шел, да и упал, и гармонь вся в снегу.

Видно, та ночь в пургу не прошла Ягуру даром, все перемогался, работал, шутил, чудак, не хотел отставать от других. Сейчас он совсем ослаб, даже голову не мог держать. Ванюш приподнял его, Нина Петровна взяла под руку, Ванюш обнял, и они бережно повели Ягура домой. Нина Петровна сказала растерянно:

— Ах, как обидно. За него обидно, и нам что делать. Ведь он у нас баянист, а скоро смотр самодеятельности.

Привели Ягура домой, пообещали бабушке вызвать врача и быстро зашагали по улице. Нина Петровна пошла на медпункт, Ванюш заторопился домой и тут увидел Сухви. Она шла одна и безо всякого желания, словно лишь для приличия, ответила на его приветствие. Он хотел ее за руку удержать, но Сухви спрятала руки в рукава. Ванюш все же пошел рядом, рассказал о болезни Ягура.

— Почти на руках его несли…

— Видела я, можешь не рассказывать… Когда успел учительницу встретить? Договорились? — вдруг спросила она быстро. — Почему она? Разве другие не могли помочь?

Ванюш опешил.

— Говорят, ты хочешь поступить в педагогический? — все так же продолжала она. — Уже надоела зоотехника?

— Сухви, не знаю, кто тебе что наговорил, только это неправда. Я и права не имею об этом думать, об институте. — «Эх, не то я говорю!» — подумал он. — Кроме того, поверь мне, я люблю свою работу, хотя она незавидная, главное, трудная, а пока и не почетная. — Он совсем сбился. — Да что ты, милая, что ты. Я ведь только тебя…

Сухви пошла быстрее.

— Ну почему ты не веришь мне? Почему? Сухви…

— Я только себе верю, только своему сердцу, — ответила она.

Они остановились у ворот ее дома.

— Подожди немного… Не уходи!

— Нет, нет, еще опять кто-нибудь разнеможется. Уходи отсюда! — крикнула она и, вырвав руку, убежала.

Потом вдруг со двора послышался ее голос. Видно, все-таки пожалела его, подбежала к калитке, не открывая, сказала тихо:

— Доброй ночи, спи спокойно.

Ванюш ответил:

— Спасибо, — и, опустив голову, чувствуя почему-то страшную усталость во всем теле, пошел домой. «Спокойной ночи посулила. Где уж тут сон, где покой…»

В выходной день приехала в деревню Прась — она уже училась на курсах зоотехников в Буинске.

Узнав об этом, Сухви сразу пришла к ней. Они обнялись, расцеловались в обе щеки, радостно смеясь, кружились, как маленькие.

— Сухви, похудела ты…

— В вечернюю школу хожу, да и на работу. Неудобно ведь отказываться. По тебе скучаю.

— Уж только ли по мне? — хитро прищурилась Прась.

— Иной раз и словом перекинуться не с кем, сердце не успокоишь… Пошли в клуб. Что-нибудь купила в городе?

— На стипендию не особо разживешься. — Прась вынула штапельное платье в крапинку, расправила перед подругой обновку. — Больше пока ничего.

Сухви со всех сторон рассмотрела платье, так и этак примеряла, прикладывала к себе, к спине подруге.

— Надень его. Прась переоделась.

— Ты теперь как майра…[5] Я тоже платье себе пошила. Но до выпускного вечера не надену.

— А меня заставила. Чудная ты, моя подруга…

— Ты все же в городе живешь. Неудобно в старом приходить. На твоем месте я бы все платья перешила.

— Да ну, к чему же? Разве мы лучше от этого станем? — беспечно махнула рукой Прась.

Они вышли. Прась взяла подругу под руку, притянула к себе. Наконец решила спросить о Пруххе. Сухви сказала, что он не сегодня-завтра должен приехать из МТС. Прась радостно вздрогнула, обняла подругу за талию.

— Радуешься? Эх!.. Я тоже так ждала. А теперь… — вздохнула Сухви. — Переехать бы в город… Жду не дождусь дня…

— Что случилось? — удивилась Прась.

— Да говорить не хочется, настроение тебе портить.

Когда завернули за угол, им встретился Стюпан. Подражая взрослым, он протянул девушкам руку.

— Стюпан, мужчины женщинам первые руку не подают, — с серьезным видом сказала ему Прась. — Тебя за уши, что ли, тянут, что ты так растешь?

Стюпан не обиделся, показал на книги под мышкой:

— В нашей деревне школа открывается вечерняя. Нина Петровна учить будет.

— Спасибо, Стюпан, за приятную новость. — Прась поправила на мальчишке старый, потертый малахай. — Учись на «отлично»!

Стюпан улыбнулся, покраснел.

— Анись тоже приехала, вам прийти велела.

— Пойдем посмотрим, как они живут без матери, — попросила Прась. Сухви равнодушно согласилась.

Из дома Сидоровых, завидев девушек, выбежала Анись. Очень она изменилась, будто облиняла: лицо опухло, кожа несвежая. Поговаривали, будто сошлась она там, на торфе, с прорабом. Бросил он ее, сбежал…

— Ну как ты, Анись? Трудно там?

— Кто работе не обучен, везде трудно, — сказала она. Губы ее дрогнули. — Да что там, девочки, один раз живем! — вдруг крикнула она бесшабашно, схватила подруг за руки, потащила их в избу.

Только девушки уселись на скамейку, из-за печки вдруг раздался громкий храп. Они вскочили, но Анись усадила их опять, крикнула:

— Прухха, вставай! Гости пришли.

— Кто такие? — послышался хриплый голос.

— Вставай, увидишь!

Сухви и Прась только сейчас почувствовали запах самогона, увидели на столе немытые стаканы, недоеденные куски, хвост воблы…

— Давай уйдем, — локтем толкнула подругу Сухви.

Прась шепнула:

— Подожди. Не съест он нас.

— Здравствуйте, девушки. — Прухха стоял перед ними заспанный, всклокоченный.

— Когда вернулся?

— Сегодня… Не спешите, немного было у меня… Мать оставила в наследство. Мать поминали.

Прухха вынес из передней пол-литра светлого, поставил на стол.

— Анись, гостинцы где? Не выпущу, пока по чарке не выпьете. Выпьете понемногу — и баста, порядок в танковых частях. Вы того, ничего девчонки…

Прухха налил полстакана, протянул Сухви. Та отодвинула, не взяла, на Прухху и не посмотрела. Парень обиделся, долив стакан вином, поднес его Прась.

— Выпью, только не неволь… С тех пор как в городе жить начала, выпивать привыкла, — невесело засмеялась Прась.

Сухви отвернулась, прикусила губу. Но Прась стакан на стол поставила.

— Спасибо за угощение, — ласково сказала она и встала, низко поклонилась.

Анись опрокинула свой стакан.

— Вот молодец, сестра! По-гвардейски. Мы привычные, — подмигнул он девушкам, пошатнулся, исподлобья покосился на Прась, сказал мрачно: — А вообще-то правильно, наказали меня…

— Прухха, нам идти нужно, не держи нас. Ложись отдохни, — еще ласковее попросила Прась.

— Ты, значит, не сердишься? Я так и думал, ты добрая. Ладно, — Прухха совсем размяк.

Анись вышла провожать девушек.

— Тебе не нужно было ему столько давать, — сказала Прась.

— Мое, говорит, как тут ему откажешь? — оправдывалась Анись. — Сам захлебывается, жадничает. — Она нахмурилась. — Да что вы меня учите, праведницы липовые? Я небось Сидорова, да и Прухха тоже. Смекнули? Яблоко от яблони…

— Брось ты ломаться, Анись! — оборвала ее Прась. — Ты посмотри на Стюпана, его ли мать не пьет? А он похож на Чегесь?

— Да ладно, катитесь отсюда! — закричала Анись. — Учителей мне не хватало, — и захлопнула ворота.

Подруги расстроились, в клуб идти уже не хотелось. Вернулись в дом Прась, тут был порядок, чистота. Сухви увидела на столе фотокарточку Пруххи.

— Винная бочка тоже здесь, — презрительно сказала она и махнула рукой.

— Ты уж не хорони человека, — сказала Прась.

Но Сухви ни о ней, ни о Пруххе и не думала.

— Послушай, поговори с Ванюшем, — вдруг попросила она, — я тебя так ждала…

— Про что?

— Чтоб в политкружок не ходил.

— Это еще почему? — удивилась Прась. — Ведь все учатся.

Сухви прошептала, краснея:

— Учительница там главная, учительница! Обратает его. Пристает! — Сухви говорила как в лихорадке.

— Не может быть. И как я ему про это скажу? Раз учиться начал, как же бросить? Да и кажется это тебе только, Сухви, подружка.

— Послушай, Прась, поговори, от души прошу, — с отчаянием повторила Сухви.

— Не сердись, такие слова Ванюшу не смогу передать. И стесняюсь я его…

— Да-а? Этого я не знала, — подозрительно протянула Сухви. — Вон ты, оказывается, как…

— Ты что, и меня приревновала, что ли?

— Не сердись… Я, видно, болею, сердцем чую, вижу, что он меня любит, а до конца поверить не могу.

— Как же не верить?

Сухви только головой покачала. Встала, пошла к дверям. Прась проводила ее. Вернувшись, подошла к фотографии, долго стояла, думала. Со снимка приветливо глядел на нее ясными большими глазами молодой парень. Не могла она отвести взгляда. Вынула из рукава вышитый носовой платок, осторожно протерла стекло. Вынула карточку, на другой стороне прочитала: «Прась, тебе, дорогая, на вечную память. Прухха. Город Чита». Служил далеко тогда, вон где, а помнил. «Эх ты, не понимаешь… — думала она с болью. — Ведь я из-за тебя приехала».

Вдруг без стука открылась дверь, ворвалась растрепанная, вся в слезах Анись. Прась быстро спрятала карточку.

— После вас он чуть не избил меня! — заплакала Анись.

— Кто?

— Кто может быть — Прухха! Ты меня нарочно напоила, говорит. Перед Сухви и Прась опозорить хотела. Откуда пришла сегодня, туда и отправляйся, говорит. Унять-то некому, мамы теперь нет. С отцом он поссорился, ушел отец неизвестно куда…

— Анись, не плачь ты, сядь… Когда протрезвится, приду, поговорю с ним.

— Он мое платье в клочки… На последние деньги купила. А что осталось из моих, тетка Унисье все утащила. Папу напоила и унесла. На мне уж ничего… — Заливаясь слезами, Анись расстегнула пальто: под ним была одна лишь рубашка.

— Успокойся, успокойся, — говорила Прась, а сама тоже вытирала слезы. Она быстро сняла с себя платье, протянула Анись.

— Такое дорогое мне не давай, он все равно изорвет. Да и отец может пропить…

Прась открыла сундук, достала другое, сатиновое платье.

— На, носи. Навсегда твое будет… Ты с ним не ругайся, пережди. Сама виновата: зачем разрешила пить? Вместо вина отцу рубаху надо было купить, старую выстирать, заштопать. Я ведь была у вас, видела. Давно ничего не стирано, не мыто.

— Сынок пусть рубаху отцу покупает…

— Прухха ведь пока учится, когда работать начнет, и он купит. Отца в рванье не заставляй ходить. Я, если бы мой папа с войны вернулся, себе не сшила, ему сшила бы. Отца надо любить…

— Эх! Знаю я все! Да кабы вы-то знали. — И, заплакав в голос, Анись убежала.

ПОЕДИНОК

Вьюга целую неделю мела такая, что глаз открыть нельзя было. Зима злилась, предчувствовала неминуемый свой конец. Народ прав, говоря: снег — он хуже огня.

На улицах стояли огромные сугробы, похожие на дома, на пароходы, на башни, и мальчишки рыли в них окопчики, проходы; взрослые с трудом прокладывали тропы. Одним словом, работы в это время было хоть отбавляй. Больше всех доставалось людям на ферме. Помещение на краю деревни, почти в поле, — снегом засыпало весь коровник. Раньше как-то с этим мирились, протопчут с грехом пополам тропинки к дверям — и ладно. А теперь не то: как выпадет снег, на другой день его весь со двора. И коровам раздолье — гуляй сколько хочешь. Ванюша уже два дня не было в деревне.

— У коров корм кончается, пришлось ему в район ехать, — сокрушалась Спани. — И сама не знаю, что делать: две ночи прошло, а его нет и нет.

Люди забеспокоились. Плаги-ака поплелась в правление.

— Ведь сын Спани из района не вернулся. В такую вьюгу куда вы его отпустили? Другие и в ус не дуют, из теплой избы выйти боятся…

Шихранов взял телефонную трубку, вызвал райком.

— Ерусланов Иван Петрович был у вас позавчера? Выехал в тот же день? Под вечер? Ага… Куда же он делся, не знаете? Да, да, еще не вернулся. Хотя уехал без моего разрешения.

— Что сказали буинские? — забеспокоилась старуха. Председатель ответил:

— Ерусланов не маленький, отвечать за него не могу. Своя голова есть… коли не потерял.

Но все же, видно, решил посоветоваться, пошел в сельсовет.

— Разве я виноват, что отдельные экземпляры самовольничают? — возмущенно сказал он Шишкиной. — Не докладывают, обезличивают руководство, подрывают мой авторитет.

— Как не докладывают? Я, например, знала, куда он едет. И он позвонил, что опять добился сена.

— То есть как добился, как — опять? Разве это наши методы — в одиночку действовать?

— Ну, наши не наши, а добился. И нас известил.

— А нас — нет. Правление обходит, авторитет подрывает…

— Да неправда это, — возмутилась Шишкина. — Ерусланов человек честный. Да и не нужен ему чужой авторитет!

Шихранов ушел не попрощавшись.

Стемнело. Ветер усилился, воют, гудят телеграфные провода. В пустом поле стоит нагруженный сеном воз. Вокруг него — снежная стена. Лошадь, накрытая рогожей, вся обмерзла, словно в ледяной воде выкупалась, дрожит. И Ванюш от маковки до ног весь в снегу. Плохо — остался он без курева. Пока были спички, свертывал из листочков щавеля, выбирая их из сена, самокрутки, глотал едкий дым. Казалось, ему от этого теплее, и, главное, коротал время, топтался около уставшего коня. Теперь спички кончились, а до села было все еще далеко. Ванюш боялся, что сбился с дороги. Он давно уже не ел, однако есть ему не хотелось, слишком устал. Только стала одолевать жажда. Хотелось хоть снега поглотать, но нельзя было после болезни. «Как-нибудь добраться нужно. Не на месте же стоять». Он стал растирать лошади ноги. Конь до сена уже не дотрагивался, не было сил. Ванюш взял вилы с длинным черенком, поднял, пошарил и достал до проводов. Обрадовался: значит, от дороги не ушел. «Но… умная!» — он потянул за узду. Лошадь шагнула, но сани не сдвинулись с места. Ванюшу пришлось откинуть вокруг них снег лопатой. Наконец воз тронулся. Кое-как брели они от столба к столбу: расстояние между ними казалось огромным. Лошадь все чаще останавливалась. Ванюш раскидывал снег, расчищал дорогу. Ему стало жарко, одежда прилипла к телу, и все больше одолевала жажда. Снежинки таяли на губах. И от этого пить хотелось еще сильнее.

— Но, красавица, потянем-ка, но-о!

Воз поднялся из низины. Теперь стало легче. Вдруг лошадь остановилась, навострила уши, испуганно зафыркала. Ванюш всмотрелся: впереди темнел куст. Больше ничего он не видел. Но тут куст задвигался, стал приближаться. Вспыхнули два зеленых огонька. Ванюш сразу забыл и усталость и жажду. Безотчетно схватил вилы, потом, не выпуская вил из рук, быстро развязал супонь, выпряг, освободил лошадь.

Волк прыгнул, лошадь взбрыкнула, вышла из оглобель. Волк, видно из-за глубокого снега, не рассчитал, сильно ударился о клешню хомута. Ванюш замахнулся вилами — и тоже мимо.

Волк отступил, попятился, снова прыгнул и повис, вцепившись в круп, — лошадь заржала, забилась отчаянно. Не мешкая Ванюш ударил волка поперек спины вилами, но черенок сломался. Зверь пытался повалить лошадь. Ванюш снова схватил вилы, размахнулся и вонзил хищнику в самый хребет.

Волк взвыл, клыки разжались, он бессильно упал поперек оглобли, потом свалился в снег.

Ванюш бросился на него, вцепился в загривок, придавил широколобую голову к земле. Снег оседал под их тяжестью, двигаться, размахнуться было трудно. Волк еще хрипел, потом постепенно замолк, стал застывать.

Лошадь теперь тоже молчала, только фыркала. Потом проржала коротко и жалобно.

Ванюш встал, с трудом выкарабкался из снега, потащил волка к возу.

Тулуп спереди был располосован, полы в крови. Ванюш попробовал вытащить вилы, но не смог. Не смог и поднять, забросить тушу волка на воз. Привязал покрепче сзади. Впряг лошадь, и она, боязливо оглядываясь, хромая, поплелась, взглядывая на Ванюша доверчиво и благодарно. А пурга мела себе и мела…

На рассвете метель утихла. Ванюш подъехал к воротам фермы. Первой его, конечно, увидела Плаги-ака.

— Ванюш, сынок, вернулся! А тебя искать в поле пошли. — Старуха оглядела воз, растрогалась. — Я так и думала, ты с пустыми руками не вернешься. Хоть телятам-то корм привез. Дай бог тебе здоровья, Иван Петрович.

— Спасибо, ака. Искать-то меня напрасно пошли, я же не маленький.

— Двое суток тебя нет, тут и большой пропасть может. Эко погода, погода-то расходилась…

Старуха подошла, глянула, обомлела, всплеснула руками:

— Ай, батюшки, Микола-угодник, что это? Люди добрые, скорей сюда!

Из фермы выбежали доярки.

— Что случилось, Плаги-ака?

— Волк, волк…

— Он же мертвый, — успокоил Ванюш.

Утром новость разнеслась по селу. Ребята наперегонки бежали к ферме посмотреть волка. Перед воротами, как на току, плотно утоптали снег.

Ванюш, не отдыхая, пошел в правление. По дороге встретил Шишкину. Они зашли в кабинет председателя, но Шихранова не было. Старик Мгди сказал:

— Знамо, до девяти не примет. Велел подождать.

Ждать, конечно, не стали. Ванюш показал разрешение на отпуск сена из госфондов. Шишкина обрадовалась. Они пошли в сельсовет, решили вызвать людей туда. Но тут за Еруслановым прибежали: Шихранов срочно требовал его в правление.

— Товарищ Ерусланов, — сказал он строго, — тебе объяснение придется написать. Лошадь ты едва не погубил, ляжку чуть не выдрал.

— Знаете вы, что произошло?

— Напишите. Прочтем — узнаем, — холодно сказал Шихранов.

Запыхавшись, вошла Шишкина.

— За сеном, что выхлопотал Ерусланов, надо ехать, — торопливо сказала она. — Объяснение подождет, а скот голодный. Я же вчера вечером с вами договорилась.

Шихранов постучал карандашом. В комнату вошла Анна.

— Вчерашние наряды дай-ка… Видите, полностью отмечено, сколько лошадей и кто старшим возчиком ехать должен. Что еще вам от меня надо?

— Где люди, где подводы? На бумаге — гладко, а на деле маята.

— Об этом надо спросить у бригадиров, им дано под расписку.

Шихранов потер ладонью живот.

— За каждым я бегать не намерен, товарищ Шишкина. У вас, так сказать, авторитет прогрессирует. Повлияйте своим авторитетом, помогите правлению.

— Сергей Семенович, — Шишкина вскочила с места, — что вы говорите, удивляете меня прямо…

— Удивляться нечему. Мой авторитет вы загубили, — грубо прервал ее Шихранов. В его пальцах хрустнул сломанный карандаш.

Зазвонил телефон. Шихранов взял трубку.

— Все хорошо. Вчера еще наряды дал, отправляю. Ерусланов? Вернулся, но нанес лошади тяжелую травму. Да, будем разбираться, как-никак народное достояние.

Он бросил телефонную трубку, схватился за голову:

— Подменяют, не дают руководить! Звонки сверху, нажим местных органов, а существенной помощи ни от кого!..

— Да хватит вам! — возмутилась Шишкина. — Наш колхоз и так больше всех помощи получает.

— А хлебопоставку кто в числе первых выполнил? — привычно ответил Шихранов. — Вы все со своей чепухой…

— Животноводство, по-вашему, чепуха? Пусть скот весь передохнет? Вам-то легче: вам бы все государство на черный хлеб посадить. Сухой бы я корочкой питалась, сырую бы воду я пила… Сами-то свининкой балуетесь и от меда не отказываетесь…

— Это вы нетерпимую обстановку создали, — буркнул Шихранов.

Ерусланов не стал вступать в разговор, торопился ехать. Круто повернулся, зашагал к двери. Председатель вслед ему сказал:

— Будешь писать объяснение.

— Объяснением скот не накормишь, — ответил Ерусланов.

СТАРИКИ И ДЕТИ

На краю села стоит мельница-ветрянка. Два старика, Кирка Хвадей и Кэргури, оба худощавые, с длинными белыми бородами, самые старые из сельчан, здесь работают. Не любят они сидеть сложа руки на завалинке да трубку покуривать: мы, мол, на своем веку наработались, хватит с нас.

— Теперь, слава богу, на мельницу похоже, с крыльями, как у хороших хозяев, — Кэргури, окончив работу, из-под ладони поглядывал на мельницу.

— Глаза страшатся, а руки делают, не напрасно говорят, — согласился Хвадей. Он набил самосадом трубку, оправленную в блестящую медь, помолчал. — Капитуна-то Матви вовремя с мельницы сняли.

— Не то от нее и хвоста бы не осталось, — согласился Кэргури, засовывая топор за пояс.

— Говорят, теперь его на пчельник переводят. Там послаще будет, — усмехнулся Хвадей.

Старики заперли мельницу, взяли пилу, рубанки, побрели домой. Кирка Хвадей шел медленно, отставал.

— Хвадей, что с тобой? — укорил его Кэргури. — Ты моложе меня на два года, а совсем тихо идешь. Или заболел?

— Во всем теле ломота, сколько ночей не сплю, сердце ровно шилом колет. Тебе не говорил, хотелось мельницу починить.

Хвадей остановился, обернувшись, посмотрел на мельницу.

— На чужое никогда не зарился. А тут из-за Капитуна Шихранов меня из мельников уволил. А когда ее Матви чуть до гибели не довел, сам же меня сызнова в мельники позвал. Сельчане как бы не подумали нехорошее: мол, на руку нечист, за то и прогнали.

— Сергей-то работает не советуясь с сельчанами, — вздохнул Кэргури. — Ты, сват, не думай, никто о тебе дурное и в голову не брал.

Старики подошли к околице.

— И умру, так ничего. Вот она: размахнувшись стоит, словно улететь хочет, — все думал Хвадей о мельнице.

— Зачем лишнее говоришь? Я старее тебя, о смерти не думаю, жить хочется… Вот сын с войны не вернулся, сердце все болит. — Кэргури тяжело вздохнул: — Пусть сыны наших сынов войны не узнают.

— Дай им бог. На своем веку мы три войны пережили, две из-за ерманских буржуев.

Придя домой, Хвадей попросил сноху постелить постель.

— Что-то я обессилел, сердце болит, ломота во всем теле. Завтра не знаю, как пойду…

Сноха постелила ему на печке, помогла взобраться, укрыла его потеплее. От еды Хвадей отказался. Прошло немного времени, и он начал сам с собой разговаривать.

Сноха ушла по делам, а когда вернулась, свекор дышал тяжело, с хрипом, невнятно бредил. Она побежала к конюшням, где работал муж, сын Хвадея. Прибежали домой. Старик, задыхаясь, говорил прерывисто:

— Да вы, мужики, что заснули, поворачивайте жернов-то, поворачивайте… Мука нужна…

— Отец, отец, что с тобой? — звал сын, осторожно растирая его слабые руки.

Нинуш, жена Элексея, уложила младшего ребенка в зыбку, сделанную свекром из нового лубка, и побежала за фельдшерицей.

Элексей тихонько приподнял отца, хотел посадить. Старик уже не мог сидеть, губами еле шевелил, будто пить просил. Наконец выговорил:

— Элек-сей, сынок, хорошо живите, детей и сноху береги. От меня всем вам благословение, сынок. Элексей, сноха где?

Сын ответил:

— Может, тебе в больницу, отец?

— Всю жизнь в больницу не ходил. Внучата где?

Элексей сказал, что старшие дети в школе, а самая маленькая в люльке.

— Полегчает, может. Когда дети придут, ты меня подними.

И двух минут не прошло, — опять застонал так тяжело, что сын не знал, чем и помочь. И жена, как на грех, не возвращалась.

Двое старших детей Элексея пришли из школы. Как всегда, влетели в дом, болтали, рассказывали, что видели, что слышали.

Сын крикнул:

— Сегодня я пятерку получил!

И дочь тоже:

— А у меня пятерка и четверка!

— Тише, — прошептал отец. — Дедушка заболел.

— Кто это там? — спросил старик.

Дети вскочили на выступ печки, стали вглядываться в полутемный угол.

— Таня, Якку, для вас самые хорошие дни начинаются. Старайтесь в учении, отцу с матерью помощниками будьте. А я к бабушке иду, милые мои.

Дети насторожились. Таня, ходившая уже в четвертый класс, догадалась, о чем говорит дедушка, заплакала. Увидев это, и Якку-первоклассник начал всхлипывать. Проснулась маленькая. Ее дедушка особенно любил, звал Ярочкой. Поставит, бывало, на широкие лапы валенок, придерживает за обе ручонки, качает, подбрасывает. Сейчас она встала, крепкими ручками взявшись за край зыбки.

— Дедушка!

— Кто там? — с трудом спросил Хвадей.

— Света, — сказал Элексей.

Старик протянул руки, Элексей перенес девочку на печку.

Девочка потрогала седую бороду Хвадея. Старик, видно, уже плохо видел. Пошарив руками, попытался погладить девочку по голове. Но рука его беспомощно упала, сухие губы прошептали:

— Расти большая, здоровой, умной будь.

Маленькая Света, увидев, что сестра и брат всхлипывают, тоже начала плакать. Стало тяжело и страшно.

Таня закричала:

— Деда, не уходи!

— Не уходи, деда, не надо! — просили все они, цепляясь за деда руками.

Старик молчал.

Элексей приподнял голову отца, но она не держалась. Вернулась Нинуш.

— Как он?

Элексей молча снял детей с печки, младшую положил в зыбку. Он и сам глотал слезы, не мог ответить.

Нинуш поняла: свекор, любивший ее как родной отец, умер. Заплакала по-детски, громко причитая:

— Как отца тебя, свекор, любили мы, а ты нас навсегда покинул!

Вбежала Анук, впопыхах сняла пальто, раскрыла белый чемоданчик, торопясь взобралась на печку.

— Поздно, — сказал Элексей.

Весть о смерти Кирки Хвадея до рассвета разнеслась по всей деревне. Старика уважали все, все пришли проститься с ним.

На другой день молодые колхозники вырыли могилу. Старики Кэргури и Кутр Кузьма вымыли покойника, одели во все чистое, положили в гроб. Внуки Хвадея и их друзья срезали цветы со всех школьных гераней, написали на белой холстине черными буквами: «Любимому дедушке от пионеров Шургел, а он нам сказки сказывал» — и положили все это на гроб.

На другой день погода была совсем другая: безветренно, потеплело. Солнце засветило.

— Доброго человека хороним, и погода какая стала, хоть в рубашке ходи.

— По преставившемуся и погода. А не так было, когда Елвен померла…

— Оно уж так, по человеку и честь, — горестно кивал головой Кэргури. — Смерть-то одна, да люди разные.

И утро будет, и вечер будет — говорили в старину. Время шло, дни прибавлялись. В полдень с крыш падали светлые капли, сверля ямочки в затвердевшем снегу; к вечеру длинные-длинные сосульки висели, как блестящие веретена. На солнце подолгу, не двигаясь, стояли коровы и овцы, жевали жвачку, не спеша глотали. Гусаки, вытягивая длинные шеи, хлопали крыльями, гоготали звонко.

В один из таких дней Якку прибежал из школы:

— Пап, когда придет весна?

Но в избе никого не было. Якку снял сумку, повесил ее на гвоздь около двери, окинул взглядом избу, сказал горько:

— Дедушка бы сказал, когда весна будет с ручьями.

И заплакал, вытирая кулаком слезы.

Спавшая в зыбке Света проснулась. «Дедушка!» — радостно закричала она, — должно, увидела деда во сне. Потянулась к печке.

— Не придет больше дедушка, его под землю закопали, я сам видел, — объяснил Якку сестренке.

Ему стало еще грустнее от этих своих слов, он подошел к зыбке, заморгал мокрыми ресницами. Света тоже сморщилась, глядя на брата.

— А ты не плачь, все равно дедушка больше никогда не придет. Ты еще маленькая, не понимаешь…

Вошла Нинуш.

— Дети, чего плачете? — спросила она.

— Света дедушку спрашивает. А он умер, его под землю положили. Я сам видел, — сказал Якку. — А чего теперь у нас дедушки-то нет? Почему ты и папа его не вылечили? Он бы жил…

Якку вынул сестренку из зыбки, поставил на пол.

— Сынок, уронишь Свету, — сказала мать, не отвечая.

— Дедушка мне ее нянчить наказывал, не уроню. — Братишка вытер глаза сестре подолом своей рубашки.

Нинуш посадила детей на колени, приласкала, сама с ними всплакнула, а потом и успокоила:

— Завтра сороковины. Блины испечем, не плачьте. А то у дедушки на могиле земля тяжелая станет.

ТЕЛЯТА

На ферме собрались пионеры вместе с Ниной Петровной. Она была в пальто из синего сукна. Голова повязана белым шерстяным платком, — очень он был ей к лицу. Сама веселая, как дети; большие голубые глаза смотрят доверчиво, радостно.

— Гостей-то очень много, оказывается, — улыбнулся Ванюш. — Вот я вам сейчас представлю командира, он главный хозяин над телятами: дедушка Кузьма Спиридоныч. Знаете?

— Знаем, дядя Ванюш! — хором закричали дети.

Дети вошли в телятник, начали рассматривать телят, а те таращили глаза на необычных посетителей.

— Я этого пестрого возьму под шефство. Ой, какой он смешной.

— А я красного, Лыску, он мне больше всех нравится.

Так же, гурьбой, дети повалили в помещение, где были самые маленькие телята, которых тут же прозвали «малышовой группой». Пионерам у малышей не понравилось.

— Жуткая вонючка. Так они до весны передохнут, — загалдели ребята.

— Кто телятница? Ей надо двойку поставить!

В углу, на куче чистой соломы, спала женщина.

— Тетя Унисье, гостей плохо встречаешь, тут у тебя опять нечисто.

— Этих сопливых еще стесняться, — проговорила Унисье мрачно, приподнимаясь на соломе и зевая во весь рот.

Дети еще больше зашумели, а Унисье ворчала:

— Чужую работу осуждать, чертенята? Выметайтесь отсюда!

— Тетя Унисье, не ругайтесь, верно вам говорят, — заметил Ванюш.

— А что, думаете, мы не сможем получше вас работать? — сказал один из пионеров.

Ребята постарше уже вывозили мусор и навоз за ворота фермы. Потом тщательно вымыли помещение для телят. Учительница, засучив рукава, работала вместе с ними.

— Ненадолго небось их хватит. Скоро бросят да убегут, — пробормотала Унисье, — здесь вам не хлеб жевать да молочко попивать…

Однако никто ее не слушал.

Вечером, после ужина, в дом Спани постучалась Плаги-ака.

— Два теленка заболели! — с порога сказала она.

Ванюш наспех оделся, выбежал из избы.

К его приходу один теленок уже подох.

— Другой где?

— Где, на своем месте! Не на выставке же ему быть, — огрызнулась Унисье.

— Кузьму позови: у теленка судороги, — заторопил Ванюш. — Кузьма поможет.

— Его здесь нет, — угрюмо буркнула Унисье.

— Домой беги быстрее.

— Я не девчонка, чтоб быстро бегать. И ночью покоя нет…

Ванюш искал в аптечке нужное лекарство, а теленка сводила судорога. Он уже не мог держать голову. В тусклом свете коптилки закатившиеся глаза его казались совсем белыми.

— Так и умрет ведь. А я ничем не умею помочь…

Ерусланов, глядя на теленка, понурил голову, страдал от своего бессилия.

Плаги принесла горшок молока.

— Иван Петрович, вот целебную траву в молоке вскипятила. И своего теленка так вылечила. Попробуем напоить, вдруг польза будет.

Ерусланов не отозвался.

— Ах, господи, оба, знать, подохли? — Горшок с молоком выпал из рук старухи, запахло, как в аптеке, лекарственной травой.

Унисье, оказывается, и не подумала идти за Кузьмой. Как ни в чем не бывало вошла, раздраженно сказала:

— Екима Трофимыча сняли, кто теперь вовремя акты будет охформлять? Бывало, напишет, подписи поставим, и делу конец. До сих пор никого не обвиняли, а тут из-за двух сопливых охают, будто конец света пришел.

— Уймись, хватит язык попусту чесать! — резко прикрикнул на нее Ванюш.

— Закон на людей кричать не разрешает…

— А телят губить закон разрешает?

— Что вы ко мне прицепились? Я и уйти могу. Я с этими паршивцами не венчана, — буркнула Унисье. — На тебя сам бог-ангел не угодит, — и захлопнула дверь.

На другой день пригласили ветеринара.

— Этот был безнадежный, он и родился больным, недоношенным. А другого можно было спасти, погиб из-за плохого ухода. — Ветеринар написал заключение, уехал, наказав сделать дезинфекцию в животноводческих помещениях.

Ванюша вызвали в правление.

— Унисье просит освободить ее от работы. Раньше от животноводов таких заявлений не поступало… Отчего происходят такие вещи на нашей МТФ? — Шихранов положил ладонь на живот и уставился на Ванюша.

Тот спросил:

— Увольнять думаете?

— Я теперь, как известно, один не решаю. Вы с Салминым меня научили… С заключением ветврача председателю можно ознакомиться или нет?

— Ознакомьтесь, пожалуйста. Я его принес.

— Хорошо, оставьте. Заявление Унисье разберем при ней самой, понятно? — И вышел, не глядя на Ванюша.

СВАДЕБНЫЙ ОБРЯД

Спани к возвращению сына сварила похлебку. Ванюш сел за стол.

— Сынок, на ферме плохо, — начала Спани разговор, — Лучше учиться поезжай. Ничего один не сделаешь. Боюсь, добром не кончится.

Ванюш положил ложку на стол.

— В трудное время работу бросить велишь, мама?.. Я и сам понимаю, в одиночку что сделаешь… Вдобавок еще Салмина учиться послали. Только наездами бывает. Это хуже всего.

— Наши правленцы тебе помогать и не думают.

— Знаю, мама, знаю.

— В нашей деревне повелось так. Восьмой председатель Шихранов этот. А вон в колхозе Ленина один со всем управляется. С весны до снега полное поле скота пасется. Коровы тучные, русской породы. Наш отец хотел еще до войны у них телку купить.

— У шургельцев потому так плохо, что перестали в свои силы верить… — Ванюш вышел из-за стола.

— Если б ты ученый был, сам бы мог животную хворь распознать и вылечить. А то вон надо из Бурундуков, а то из самого Буинска дохтора звать. Пока они в путь-дорогу снарядятся, скотинка уж ноги протягивает.

— Я сам об учебе днем и ночью думаю, мама. Да ведь на кого ферму бросить? Пока не на кого…

В тот вечер мать с сыном долго разговаривали. Понял Ванюш — мать разговор неспроста завела. Хочет она в дом сноху взять. Думает, уедет сын учиться, и опять останется одна, как во время его солдатской службы.

Ванюш вышел на улицу.

Спани тихонько выглянула за ворота, обрадовалась: Ванюш пошел не на ферму, а наверх, к Сюльдикассам.

На мосту Ванюша встретила Хвекла.

— Стой, Ванюш: слово тебе сказать хочу.

Ванюш остановился, растерянно улыбаясь.

— Ты кроме скотины кого-нибудь замечаешь?

Подивился на Хвеклу: такая она всегда тихая, неторопливая, и говорит и ходит плавно, а тут вдруг спрашивает резко, будто срыву, как бьет.

— Что ты, Хвекла? Не всех же видеть хочется… К чему это ты?

— А к тому это я, что меж нами будто кошка черная пробежала, или не видишь? Ты что над нами, игры играешь? С самого твоего приезда… Еще когда болел, вроде помирились. А теперь… Тебе и горя мало.

— Да о чем ты? Еще, что ли, мне заболеть? Для дружбы, для общей. Могу удружить, — засмеялся Ванюш.

— Ты глупых слов не говори, — еще больше рассердилась Хвекла. — Сердце у нас тоже имеется. Ты прямо скажи — кого? Пока мы живы, скажи, — и дух перевела. — Ты скажи, кого любишь?

Ванюш побледнел, потом молча, мягко и решительно, отстранил Хвеклу и зашагал широко, не оглядываясь, к Сюльдикассам, к высокому дому о трех окнах на улицу. Взошел на крыльцо, рванул дверь, шагнул как в воду. Не раздумывая, не тревожась ни о чем, не волнуясь. И прямо в лицо поднявшейся и тоже бледной Сухви, в ее напряженные глаза, с размаху, в полный голос:

— Сухви, я тебя люблю! Одну тебя! Иди за меня замуж!

Сухви не удивилась, не вскрикнула, не зарумянилась.

Качнуло ее к нему словно ветром. И они обнялись, на глазах матери, не видя никого, ничего.

Если не будет людей на свадьбе, то и свадьба не свадьба — говорят в народе. Ванюш и Сухви решили сыграть свадьбу в клубе.

В тот вечер колхозный клуб гудел, шумел, словно улей.

В большом светлом зале народу полным-полно, тьма-тьмущая. Каждый принес с собой угощение: кто ширтан, кто сушеного гуся, крестьянский сыр в топленом масле, домашнее пиво — у кого что было. Все красиво одеты, а настроение — еще лучше нарядов. На длинных и широких столах расставлены кушанья, пиво, вино, скатерти и полотенца расстелены. Вышиты на них петухи с красными гребешками, индюки с веерообразными хвостами, перелетающие с ветки на ветку певчие птицы. И все это сделала сама невеста. И не только это: у каждого гостя, сидящего за свадебным столом, на коленях вышитое полотенце.

Молодые сидят в переднем углу, лица у обоих разрумянились, губы смеются. Каждый к ним подходит, здоровья желает, ставит перед свадебными дружками принесенное с собой угощение и пиво. Новобрачным в пояс кланяются, чем богаты тем и рады, говорят, не обессудьте.

Шихранов сидит на стуле с плетеной спинкой, за спину заложена пуховая подушка. По всегдашней привычке, позевывает, потирает ладонью живот. Перед началом свадьбы ему нужно произнести речь. Вот он поднялся, покашлял. Шум стих.

— Товарищи, эту свадьбу мы по-новому гуляем. Товарищи Спани и Лизук, по-другому говоря — новые свахи, мне сначала слово дали. Мы сегодня всей деревней, можно сказать, свадьбу Ванюша и Сухви проводим, повторяю, по-новому. Почему? А потому, что нынешняя молодежь на широкую ногу должна жить. — Шихранов многозначительно помолчал. — Ну, здоровья вам, молодожены, долгой жизни, детей побольше. — Он взял стакан с водой, хотел смочить пересохшее горло, хлебнул — и дух перехватило. Ягур ему вместо воды стакан первача поставил, градусов на восемьдесят. Дальше говорить председатель не смог.

— Сергей Семеныч, и мы с вами вместе чокнемся. Ну, дружно. — Парни потянулись к нему со стаканами. Видно, сговорились, бесстыдники, речь сорвать. Делать нечего, Шихранов себе не враг, стал пить.

— Это вот наш подарок вам, — сказал Ягур, из обоих карманов доставая по бутылке. Поставили их перед молодоженами.

— От нас тоже примите. — Девушки преподнесли невесте девичье приданое: полотенца, вышитые платки да платье.

— Тарелку, тарелку чистую давайте!

Тарелка пошла по кругу, вернулась к молодым полная денег.

— И ваша жизнь такой же полной будет, — говорили гости.

Ванюш и Сухви стоя кланялись всем. Каждый им руку пожимал, чокался, желая счастливой жизни.

— Ванюш, Сухви, — сказал Кэргури, — у матерей-то благословения попросите. Обычай хоть старый, а вреда от него не будет.

Посреди комнаты поставили рядом два стула. Спани и Лизук на них посадили. На белоснежном полотенце непочатый каравай да солонку с солью дали им.

— Друг друга любя, в согласии живите, детей растите, будьте счастливыми, — первая напутствовала молодых Лизук.

И Спани сказала:

— Как эта хлеб-соль, жизнь ваша пусть будет полной. Сваха, за здоровье наших детей выпьем. Родительское благословение пусть детей осчастливит. — Молодым передали каравай и солонку.

Лизук чокнулась со свахой и, немного отпив из рюмки, сказала:

— Старших уважайте, старых не бросайте. Зять, — обратилась она к Ванюшу, — я радуюсь, что мое родное дитя добрым людям угодило. Не от печали — от радости у меня слезы льются. Я довольна.

— Сваха, спасибо тебе, хорошую дочь сумела вырастить. Спасибо тебе, сноха, что не побрезговала нами, — поцеловала сноху Спани. — Пришедшие наших детей поздравить, добрые люди, выпьем-ка за их здоровье. — И она тихо заплакала, а потом засмеялась.

— Эх, отцы не дожили…

— Порадовались бы.

— Хороша парочка, — говорили вокруг гости.

— Горько так, пить невозможно, — пошутил кто-то.

— Горько! Горько! — закричали все дружно.

Ванюш и Сухви робко переглянулись, поцеловались.

— Теперь сладко, как шербет, — захлопали все в ладоши.

— Девушки, не напивайтесь, — крикнул Ягур. — Акта не составлю, а без шампанского оставлю. Вот оно, целебное-то! Мой друг Маркел пешочком из Буинска принес.

— Пить, так пить до дна!

— Уж выпили, спасибо на добром слове… Ягур, растяни гармонь. Какая же свадьба без музыки да без пляски!

Из-под длинной лавки Ягур вытащил гармонь, растянул мехи, и его легкие пальцы побежали по клавишам.

— Ты играй, а я в ладоши буду хлопать, все равно перехлопаю, — засмеялся Маркел. И захлопал громко, как в колотушку. За ним — девушки. Кто-то уже притопнул.

Шихранов, сильно захмелевший, вскочил, хотел было пуститься вприсядку, но чуть не упал.

Ягур пошутил:

— Сергей Семеныч, вы на один бок приняли изрядно. Выпейте на другой, для равновесия.

Председатель не ответил, шатаясь подошел к Ванюшу.

— Наконец-то до тебя добрался. Здоровья желаю, — протянул он руку.

— Спасибо, Сергей Семенович.

— Трудности теперь для нас пройденный этап. Мы повздорили, скрывать нечего… Сухви, прав я или нет? — Он выхватил из рук девушки чарку, выпил.

Почему тихо сидите?

Свадьбу плохо играете, —

запели гости со стороны жениха.

Свадьбу плохо не сыграем,

Сухви наша хороша… —

притопывая ногами, ответили девушки, подружки невесты. Загремела звонкая свадебная песня, началась пляска: стекла дребезжали, и гнулись половицы.

Старый Мгди, в лад старинной песне, заиграл на скрипке. Парни и девушки и плясать бросили, хором подхватили песню.

Вот она, настоящая чувашская свадьба! На середину зала выбежали молодые гости в старинных костюмах, а за ними вышла невеста — в хушпу[6], в сурбане[7], звеня нагрудными украшениями. Ее окружили девушки в серебряных теветах[8], в звонких шульгимэ[9], хлопая в ладоши, закружились весело.

— Хороша сноха будет у тебя, Спани, — говорили старухи, глядя, как танцует Сухви.

— Лизук, твоя дочь за хорошего человека вышла, — говорили другие, посматривая на Ванюша.

Каким бы веселым ни был праздник, он все равно проходит. Так и эта свадьба. Длилась она до утра, без ссор, без драк, все было хорошо, все довольны остались. Но и она кончилась.

Молодые вместе жить начали. Спани сноху только что на руках не носила, нежила, как родную дочь. Если Сухви и возьмется за что, свекровь уж тут как тут, пожалеет: «Ладно, ладно, сноха, сама сделаю. Ты учи уроки, тебе некогда».

Однажды Ванюш, вернувшись с фермы, сел напротив жены. Ласково, пристально смотрел на нее.

— Сухви, тебя каждый вечер встречать надо бы, я понимаю, ведь Бурундуки не близко. А я вот все задерживаюсь, не могу на дорогу выйти. Ты не обижаешься?

Вместо ответа жена спросила:

— А почему это ты говоришь об этом? — На лице выступили розовые пятна, а глаза стали еще больше — черные-черные, как угли.

— Как почему? Просто так спросил. Что с тобой?

— А ничего, — ответила Сухви, — я иной раз и остаться заночевать могу, если тебе мешаю. — Она нахмурила брови, опустила длинные ресницы.

— Да что с тобой? — удивился Ванюш.

Сухви не ответила.

Вот и вместе они — муж и жена, а все неловко им как-то, не привыкли, что ли. Дичится Сухви, как будто не все говорит, что думает, что у нее на сердце, не узнаешь.

СКАЗАВШИЙ ПРАВДУ РОДНЫМ НЕ УГОДИТ

Перед правлением остановились санки с черной спинкой.

С санок спрыгнули двое мужчин и две женщины. Одна из них лет под сорок, другая — совсем молодая.

— Дуся, — окликнула старшая молодую, — не замерзла?

— Не заметила, как доехали.

Лошадь привязали к столбу, а сами прошли в правление.

Савка Мгди предложил гостям стулья, а сам ушел за перегородку. Покопавшись там, он вышел уже не в лаптях, а в новых валенках, без зипуна, с расчесанной надвое бородой. В правлении, кроме Мгди, никого не было, и гости из Бурундуков решили зря время не тратить, осмотреть хозяйство.

На улице первым встретился им завхоз Мешков.

— Леонтий Иванович, Яков Яковлевич, добро пожаловать, — заулыбался он гостям.

Мешков повел их к амбарам. Там были Ванюш, Сухви.

— Соня, ну и подруга называется… До сих пор не сказала, что за Ванюша замуж вышла, стороной узнаю. — Дуся обняла Сухви, расцеловала в обе щеки, шепнула на ухо: — Почему такая невеселая? Я бы целый день плясала, если б такой хороший замуж взял.

— Да так… — неясно проговорила Сухви, и голос ее был невесел, и красивые глаза беспокойно метались.

Не дожидаясь председателя, гости заглянули в амбар, посмотрели, как хранятся семена.

— У нас семян трав очень мало, — сказал Ванюш. — Как русские говорят, кот наплакал. Плакать, думается, и надо… Не умели, а взялись…

— Ты что, Иван Петрович, против указаний? — подозрительно спросил Мешков.

Ванюш ничего не ответил, гости тоже промолчали.

Во двор забрел старый бык, грелся на солнце. У него шея облысела, рога были сломаны, на концах свернулась кровь. Бык засопел и вяло зашагал, по самое колено увязая в снегу. На его спине сидели, нахохлившись, два петуха, один серый, другой белый. Когда бык тронулся с места, они слетели на землю и заковыляли, спотыкаясь и едва не падая. Видно, ноги были отморожены.

— Здесь наша птичья ферма, — сообщил Мешков.

— Зачем выпустили этих петухов? — раздраженно спросил подъехавший к тому времени Шихранов. — Здравствуйте! — сказал он, спохватившись.

Пригибаясь, чтобы не задеть косяк, все прошли в курятник. На полу стояло длинное корыто, ко дну примерзло какое-то месиво, картофельная кожура, перемешанная с зернами.

— Почему не убираете, безобразие! — гневался Шихранов.

— Свояк Сергей, — пробормотал Матви Капитун, — здесь и до меня так было, не успел еще. Канишно, безобрази… — попытался сказать он по-русски.

— Тебя сюда направили покончить с безобразиями. Теперь вот перед уважаемыми людьми краснеть приходится. Уберите петухов.

Матви посадил серого петуха в гнездо, — на насесте тот не мог удержаться, — белого затолкал подальше за дверь, чтобы не видели гости, и стал лопатой скрести корытце, но белый пришел к корыту и опрокинулся в месиво.

— Обжорное племя! — закричал Матви. Но не успел он его убрать, как набежали другие.

— Да тут у вас петухи одни, — удивились гости.

— Среди поздних цыплят много петухов оказалось. К тому же инкубаторских до осени не различишь, — объяснил Шихранов. — Резать нельзя — план.

Подошла старуха в старом кафтане. На ногах у нее были онучи из толстого домотканого сукна и лапти, сплетенные невесть когда, с виду словно окаменевшие.

— Озорники, все как один петухами стали. А петух — он скотинка нежная… — пожаловалась она.

— Сергей Семенович, это у тебя, значит, петушиная ферма получилась, — вздохнул Соловьев.

Шихранов кашлянул, насупил брови. Когда гости вышли за ворота, он стал допытываться у Мешкова, кто направил бурундуковцев в курятник.

— Полагаю, это Ерусланов, а?

Мешков не ответил. Шихранов откусил кончик цигарки, плюнул, зашагал вдогонку гостям к конному двору.

— Сено, что у вас позаимствовали, всему скоту пришлось скармливать. Нет у нас кормов. Не напрасно говорится — у бедного земля жесткая.

— Да-а, — вздохнул Камышов. — Не знал, что до такой степени бедствуете.

— После войны прошло почти семь лет. А у вас не лучше, чем во время войны, — прибавила женщина постарше, заведующая бурундуковской фермой Пичужкина.

Настроение у всех было тяжелое, разговаривать не хотелось. С конного двора пошли на молочнотоварную ферму. Здесь было по-другому: чисто, двор выметен под метелку. Правда, хлева ветхие, покосившиеся.

Им навстречу вышел Кутр Кузьма.

— Натерпелись страху! Думал, не отелится. Уж очень худая, как доска… Слава богу, все хорошо. Теленок-то на удивленье крупный.

В коровниках было сыровато и темно. Ладно, хоть крышу покрыли. В колодах, кроме ржаной соломы, ничего не положено. Сено берегли, помалу давали. Слышно было, как коровы жвачку жевали, лениво, без аппетита.

— Добрые люди, подойдите-ка, — позвала Плаги-ака. — Пеструшку поднять бы, с бабами никак осилить не можем.

— Что за болезнь приключилась?

Старуха удивилась, сказала тихонько:

— Сергей Семенович, что ты как чужой спрашиваешь? Знамо, что случилось. Коровушки-то как плетень.

— Плетень ли, забор ли, потом поговорим, — оборвал ее Мешков.

Когда выходили из телятника, навстречу попалась детвора. Каждый шел с полным ведром — для теленка еду нес.

— Здравствуйте, здравствуйте! — закричали ребятишки весело, как птицы.

Скоро из телятника раздались их звонкие голоса:

— Пей, Мишка-умница!

— Кушать захотелось, маленький?

Пришла и учительница Нина Петровна, да не одна, с двумя мальчиками, побольше других. Они что-то привезли на салазках, стали таскать в телятник тяжелые мешки. К ним подошел Ванюш.

— Это еще что у вас? Давайте вместе понесем.

— За сбор желудей овес отпустили. Мы смололи посыпку для телят.

— Спасибо вам, спасибо, — поблагодарил от души Ванюш, взял мешок, потащил к большому ларю.

Гости, хотя Шихранов их и не приглашал, захотели посмотреть свиноферму.

Крытый соломой свинарник был низкий, широкий, с коридорчиком посредине. Свиньи сердито тыкались в доски, приподнимались на задние ноги, подолгу смотрели на вошедших одинаково узкими скучными глазами.

— Тьфу, чертово отродье. Чем они вымазались? — сердито спросил Шихранов. — Товарищ Маськин, что это такое, почему вовремя не меняете подстилку?

— Где трудный участок, туда меня и бросаете, — проворчал Маськин. — До этого я на молочнотоварной ферме был, и здесь дела не лучше, голова кругом идет. — Маськин поковырял в ухе, оттуда выпала вата.

— Уши болят, что ли? — посочувствовала Дуся.

— Здесь, если вату не сунешь, оглохнуть можно.

Дела здесь были так плохи, что над Маськиным даже не посмеялись.

— Эй, Акулина! — позвал он.

Подошла невысокая молодая женщина в пестром ситцевом платье. На ходу она расчесывала волосы.

— Что за напасть?

— За свиньями хорошо ухаживаете, с любовью? — спросили гости.

— В колхозе кто свиней любит?

— Сколько трудодней получаете?

— А я не знаю, сколько завфермой напишет… Кум Иван, чего не отзовешься?

Маськин открыл старую кожаную папку.

— Сейчас скажу, товарищи. Я ее не обижаю: это самая сознательная работница. Фамилия ее, значит, Малышева. Сейчас вот… В прошлом месяце тридцать один, в этом месяце двадцать восемь записать придется.

— Как это так? — Акулина прищурила серые глаза. — В прошлом месяце я больше недели в Ракове жила. А в этом постоянно здесь работаю. Откуда ты такой добрый взялся?

— Не галди-ка, организованность нужна. В прошлом месяце свиней досыта кормили. В этом месяце норму картошки снизили. Значит, другими словами говоря, дел поубавилось. Правильно или нет?

Акулина не стала разговаривать, тряхнула волосами, повернулась и ушла.

— Женщины не понимают. Им бы дармовые трудодни получать, — сказал Маськин. — Ничего, я разверну мероприятия. У меня на этот счет твердый график…

Но было не до Маськина и его разговоров. Бурундуковцы уже поняли, как живут шургельцы.

— И картошка для свиней кончается. Сами видите, соревноваться с вами — кишка тонка. Я об этом неоднократно говорил, — откровенно сказал Шихранов, когда они уже шли к правлению. — Нам сейчас позарез помощь нужна. Да ведь это и закон: помогать отстающим.

— Передовые колхозы не дойные коровы, а отстающие — не телята, чтоб молоко сосать, — сказала Пичужкина. — Я не понимаю одного — земля Шургел лучше наших земель, такой земле только поклониться в пояс — чернозем. На моей памяти вы скота держали больше, чем в Бурундуках. А теперь у вас вдвое меньше, и тот при последнем издыхании. А вы говорите о помощи. Это что, за вас все делать? А может, тут руководитель виноват?

— Вы меня оскорбляете… — начал Шихранов обиженно и по привычке даже угрожающе.

— Обижаться тут нечего. В первую очередь вы виноваты, а потом, понятно, районные работники, защищающие отсталые колхозы.

— Вернее, отстающих председателей, — уточнил Соловьев.

— По-вашему, кадры как перчатки менять нужно? Нужны условия, чтобы работать, — нападал Шихранов.

— Кто их создать должен? Испугавшись поросячьего визга, догадались уши ватой заложить. Рационализация — нечего сказать! — возмущалась Пичужкина. — Кто у вас там работает? Маськин этот. А мусор, грязь, навоз вывезти со двора не догадались. — Пичужкина махнула рукой. — Гнать таких пора в шею.

Она помолчала. Потом сказала еще взволнованней:

— Летом, когда трава до самого плетня зеленеет, вы о силосе не думали. Когда осень наступила, трава пожухла, ее днем с огнем не сыскать, тогда вы ее на силос выискиваете. Что говорить, хорошее руководство…

— Я сюда не силком пришел, мою кандидатуру райком предложил. И недостатки он же покритикует. Если нужно будет — покарает.

— И мы к вам по совету райкома пришли. Как бы то ни было — соседи, друг к другу ходить должны. Вы обещали, а так и не приехали, — сказал Камышов. — Мало только договор подписать. Нам придется рассказать в районе о том, что видели.

— Вот, оказывается, зачем вы приехали, дорогие соседи, — развел руками Шихранов. — Нас перед районом осрамить хотите.

— Да нет, помочь желаем. Да и ваш заведующий МТФ очень просил. Не так ли? — посмотрел на Ванюша Соловьев. — Одно дело райком, другое — дела соседские.

— Правильно, Яков Яковлевич. Нельзя же так, чтобы вы нам только корма давали и тому подобную милостыньку, — поддержала Шишкина. — Сергей Семенович, вот ты часто говоришь, что стыдно тебе помощи просить. Так и сельсовету не меньше стыдно, что мы с тобой плохо руководим. Бурундуковские товарищи приехали нас уму-разуму поучить. Так давайте посоветуемся спокойно.

Тут вошел Савка Мгди, сказал неверным голосом:

— Слухайте радио, беда на всю Россию.

Включили приемник. Послышался тревожный голос диктора: «Вчера, второго марта… Председатель Совета Министров СССР, Генеральный секретарь ЦК КПСС Иосиф Виссарионович Сталин тяжело заболел».

В правлении стало так тихо, будто и не было тут народа. Молчали тяжело, растерянно.

— Что же теперь, как же мы? — спрашивала Пичужкина. Ей не отвечали.

Шихранов обхватил обеими руками голову.

ВЕСНА

«Снег и после масленицы вышиной с собаку навалит», — говорят у нас исстари. Хотя днем было уже тепло, по утрам и вечерам еще морозило. Днем сыро, влажно, а вечером ветер становился холодным, даже пронзительным, заносил снегом оттаявшую местами землю. Лес потемнел, четко вырисовывался на фоне ясного неба.

Хорошо ехать зимой по лесной дороге! Ветви елей, тонкие ветки осин уже сбросили снег, где-то шумят ручьи, вот-вот вырвутся из-под снега наружу.

…Три подводы спускаются с горы. На дне саней ржаная солома брошена. У некоторых гнет припасен. Нетрудно догадаться — едут за сеном.

Навстречу им — тоже сани, нагруженные сеном.

— Далеко ли едете? — спросил по-русски старик с большой бородой, остановив лошадь. — Э, да вы из Шургел, — перешел он на чувашский, — как раз нужные люди.

— Это мы, Егорыч. — Ванюш поздоровался со стариком за руку.

— Устал вас ждать на лугах… Куда, думаю, запропали мои закадычные? Ай кони-то у вас обессилели. Ну ладно, вот я вам и навстречу выехал.

В округе Тыхырьял этого старика любили все. Старые чуваши помнили еще, как он когда-то, работая на водяной мельнице у кулака, старался брать с них поменьше гарнцевый сбор, молодежь знала его потому, что на акатуях, когда бурундуковский колхоз устанавливал карусель, он всегда играл на дудке, да так, как теперь никто не играет.

Егорыч посоветовал накормить лошадей. Шургельские лошади как будто век не видали зеленого сена, накинулись, принялись есть. Лишь одна гнедая жевала еле-еле, так устала, бедняга.

Ягур шутил:

— Такое раньше барские лошади только ели, что жеманишься! Эх, тебя давно по акту списали, чудом уцелела…

Егорыч велел выпрячь уставшую лошадь, поставил в свои оглобли.

— Так мы и до петухов не вернемся, — путь не близкий. Что в моих санях — разделите на два воза и езжайте домой. Вон Иван Петрович говорит, что у вас и дойным коровам сена нет.

— Вон оно какое, пахучее, с ягодками, — восхищался Ягур, перетаскивая сено на дровни Стюпана. — Стюпан батькович, и ты свою силу покажи… У этого деда внучка есть, такая красивая, как вот этот цветок. — Ягур вытащил из сена голубой цветок, воткнул его в Стюпанову шапку.

— Как я буду с ней разговаривать? — удивился парнишка. — Я по-русски ни бельмеса не знаю.

— Ничего, она тебя научит, — успокоил его Ягур.

Пока Ягур и Стюпан складывали сено, Егорыч и Ванюш тихонько тронулись на Волжский остров.

Возвращались с нагруженными возами. Шургельские лошади часто останавливались: гора была крутая.

— Иди-ка сюда, — позвал старик Ванюша.

Тот подошел.

— Слушай, Ваня, неужто ваши односельчане на таких лошадях ездить не стыдятся? Ведь такие же, как я, — белобородые.

— Еще бы не стыдиться. И я стыжусь. — Ванюш помолчал, признался с досадой: — Смотрю и удивляюсь. У нас стало хуже, чем до моей службы в армии, точно.

— В вашем колхозе председатели часто меняются. Вон прошлой осенью и нашего Камышова чуть в Буинск не забрали. Хороших забирают. Это зачем же?

— Шихранов дом поставил, в нашей деревне остаться думает, — сказал Ванюш.

— Дом пусть ставит, он всем нужен, нужен и председателю. — Старик задумался. — Колхозникам помогает ли дома ставить? Да и сказать по правде, мы тоже не очень обстроились, живем получше, колхоз покрепче, а силенок все не хватает. Старый я человек, ума не приложу, отчего это?

Ванюш дал старику закурить и сам задымил, шагая с ним рядом.

— Да, — вздохнул Егорыч. — Россия-то большая. Видно, недоглядишь за всем…

— Так ведь кто ж нас вызволит, если не мы сами? Работать-то за нас никто не пойдет. Так ли вы раньше работали?

— Коли бы мы так работали, ты бы со мной рядом не шагал, с голоду бы сдохли, — сказал старик сурово. — Нынче, конечно, такое дело, никто не умирает. Не дадут умереть. Лодырь и тот живет. Оно конечно, если рассудить, должен быть свой интерес. А только в наше время работали в десять раз покрепче… — Он помолчал. — Значит, женился ты. Обрадовал мать пригожей снохой. Она у меня, твоя жена, на квартире недолго жила.

Ванюш о жене говорить не хотел, только сказал, что скоро она кончит десятый класс в Бурундуках и думает дальше учиться.

— Знамо, теперича молодежь в деревне не хочет мытариться, все норовит в город, — откликнулся Егорыч невесело. — Как чумные, без оглядки бегут от родного угла. Ума не приложу, откуда эта зараза пошла?

Так они дошли до последнего холма. Старик остановил свою лошадь, подождал, пока дойдет шургельская. Ванюш сзади подталкивал воз вилами. Устал крепко — пот по лицу струился. Старик посмотрел на него, усмехнулся. Нравился ему этот парень.

— Так-то, Ваня, — сказал он ласково, — и теперь, вишь, жизнь идет, и теперь работники есть. На них вся и надёжа.

Миновав еще одну просеку, они въехали в Верхние Тарханы. Эта чувашская деревня на краю леса в вечерних сумерках казалась сонной, спокойной. Ванюш на квартиру не пошел, распряг лошадь, дал ей сена и побежал к сельсовету узнать, вернулись ли возчики в Шургелы.

В сельсовете сидела миловидная девушка, вязала кружева. Тут было тепло, хорошо, и сверчок пилил по-домашнему. Ванюш огляделся, расправляясь с морозу, улыбнулся. Девушка встала, поздоровалась, предложила Ванюшу стул. Но он отказался, попросил разрешения позвонить по телефону. Его быстро соединили.

— Сергей Семеныч? Ерусланов беспокоит. Доехали до Верхних Тархан. Моя лошадь устала, хотим заночевать… Что? Какое несчастье? Что… при смерти самый близкий человек? Кто же?!

Связь оборвалась. Ванюш кричал, но ничего не было слышно. «С кем же несчастье? Мать или жена? Сухви!» Сердце Ванюша сжалось. «И точно, перед отъездом немоглось Сухви». Поблагодарив наспех девушку, он выбежал из сельсовета, заметался. На улице увидел мальчишку на лыжах, сказал ему, в чем дело, и мальчишка отдал ему лыжи и самодельные палки.

— Что случилось? Как полотенце белый! — испугался, увидев его, Егорыч. — Куда на ночь глядя пойдешь? Устал, голодный.

Но Ванюш не стал слушать — так и рванулся.

Старик только головой качал, прислушиваясь к скрипу лыж по хрусткому, смерзшемуся к ночи снегу. «Что еще увидит он в жизни? — подумал он. — Больно горяч…»

Вечер ясный и тихий. Над горизонтом медленно плывет луна. В ее свету лыжный след, словно парная шелковая нить, виднеется. Следы остаются, а молодость быстрее лыж вперед летит…

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

РУЧЕЙ ЖУРЧА ТЕЧЕТ

В том году весна очень запоздала. Верно сказано — снег сам себя съедает: убавляется медленно, как кусок сахара в холодной воде. Наконец-то лужицы стали такие, что курица могла напиться, заблестели. Громче кричат грачи; на них глядя, и галки загалдели, и воробьи радостно зачирикали.

И пришла она, долгожданная, радостная пора. Ну и работы прибавилось… Пожилые не расставались с лопатами и метлами, кололи лед, раскидывали кучи снега, сметали мусор, отводили воду в ручьи. А возле правления был уже полный порядок: Савка Мгди давно раскидал снег, соорудил, как он их называл, «партуары», — одним словом, ждал лета.

В то утро в правлении никого не было, кроме председателя. Шихранов сидел в своем кабинете свесив голову, небритый, глаза печальные.

Сказал как глухой, не слыша себя:

— Умер. — И еще раз, будто укоряя: — Умер, умер. Кто-то постучал в дверь. Шихранов вытер глаза платком.

Дверь открылась, в комнату вошел секретарь райкома.

— Ой, вы, Степан Николаевич! Проходите.

Секретарь райкома не разделся, только положил фуражку на свободный стул.

— Как к севу подготовка идет? — спросил он, поздоровавшись.

— Дела перемешались, руки не поднимаются… — заохал Шихранов, поправляя траурную повязку на рукаве. — Голову поднимать не хочется, на людей смотреть сил нет. Для меня этот белый свет как темная ночь теперь. Как будем жить? Кто дорогу указывать будет? Куда нам теперь?

— По пути, которым Ленин вел, так и пойдем. У нас партия есть, — сдержанно сказал Ильин. — Партия бессмертна.

— Не понимаю я вас. — Шихранов встал из-за стола, прошелся по комнате. — Кто по заслугам оценит наш труд?

— Народ оценит, партия, — сказал секретарь, вынул папиросу, сам закурил и предложил Шихранову. — Давайте с вами про сев поговорим. Весна ведь не стоит. Были у вас из колхоза Ленина?

— Приезжали, как раз в тот день, когда объявили… Не до соревнования. Сейчас кусок хлеба в рот не идет…

Ильин оглядел тучную фигуру Шихранова, усмехнулся.

— Кусок может и не идти, а работа идти должна.

В кабинете было душно. Ильин открыл форточку. На березе под окном ранний скворец пробовал голос. Ильин вдохнул полной грудью весенний воздух.

— На улице очень славно, выйдемте.

Они вышли.

— По дороге сюда конюха встретил. Слово за слово, разговорились. «Колхоз без лошадей не колхоз, говорит, всю зиму хомуты не снимали, а кормов мало». Сходимте-ка на конный двор.

— Собственно, этот вид скота — этап пройденный.

Ильин промолчал. Они дошли до конного двора.

— А сколько у вас жеребят?

— У меня сведений нет, конюхи скажут.

Один из конюхов сказал, что жеребят всего семь голов.

— Другие не ожеребились еще? — спросил Ильин.

— У нас больше покрытых кобыл нет, ждать жеребят неоткуда, — ответил конюх не глядя.

— По сведениям, в вашем колхозе должны ожеребиться семнадцать кобыл. Где же еще десяток? — поинтересовался Ильин.

— У нас столько кобыл-то нет, — сказал конюх.

— Степан Николаевич, ветсанитар Еким всех меринов в число кобыл включил, — сказал подошедший к ним Элексей. — Мы ему: «Зачем обманываешь?» — а он: «Для солидности».

— Комбикорму тогда райком больше выделяет, говорит. Мы и промолчали, — признался конюх.

В тот день Ильин встретился со всеми животноводами. И все жалобы выслушал. Главное — корма, корма, корма. Как будто райком эти корма производит. Дико, конечно. Но не будешь же за голову хвататься, да еще при всех!

ЕСЛИ С ПУТИ СВЕРНЕШЬ

В правление ввалился Стюпан.

— Из района приехавший есть?

— Чего тебе, вот примчался… — проворчал Мгди. — Здесь и без тебя голова как ручная мельница. Говори скорее, кто нужен.

— Говорю — из района приехавший.

— Кто это? Сюда каждый день десять человек приезжает.

— Секретарь райкома, не понимаешь?

— У него не то что с такими чертенятами говорить — поесть времени нет.

— Он меня звал.

— Зачем это? Не мели языком попусту.

— Вот скажу ему, что сторож выгнал. Думаешь, не скажу?

Стюпан выскочил из дверей, а Мгди всерьез задумался: «Вдруг и вправду скажет? Эккей, с этим комсомолом всего увидишь».

Открыв форточку, крикнул:

— Стюпан, эй, Стюпан, зайди-ка!

Стюпан вернулся.

— Кто тебе сказал, что он здесь?

— Нина Петровна.

— Тогда иди в сельсовет, там он.

— А ты что, как председатель, боишься, чтоб с районными начальниками говорили?

— Если за надобностью позвали — другое дело, а так чего отрывать, — важно объяснил Мгди.

Стюпан убежал.

«Только в комсомол вступил, а гляди ты, уже к самому секретарю зовут. Эккей, надобно увольняться отсюда. Что за место? Со сколькими предами работал уже. — Старик в уме прикинул, стал на одной руке пальцы загибать, потом на другой, а там двух пальцев не хватало, их еще в германскую срезало. — Ладно, — решил он, — домой приду, вместе со старухой посчитаю».

Пока старик считал председателей, Стюпан прибежал в сельсовет.

Ильин разговаривал по телефону:

— Когда курсы пропагандистов в обкоме закончатся, узнай-ка… Когда Салмин вернется? Здесь все без изменений…

Шишкина увидела Стюпана в окно, позвала. Он, приглаживая взъерошенные вихры, подошел к Ильину.

— В ФЗУ хотите меня послать?

— Что, разве не хочешь?

— Хочу, но заявление не умею писать.

— О ФЗУ, Степушка, в другой раз поговорим, — серьезно сказала Шишкина. — Пока тебе ответственное поручение. Спешный пакет отвезти надо. Кого же еще, кроме тебя, послать-то?

— Если на хорошей лошади, быстро отвезу, — обрадовался подросток и сунул пакет за пазуху.

Стюпан ушел. Шишкина задумчиво покачала головой:

— Не в мать… Зовут ее Чегесь, ласточка, значит. Красивая с виду, ничего не скажешь. А вспоминать ее не хочется. Вот, от живой матери сын сиротой остался… — И замолчала печально.

— Вы мне расскажите. Это ведь очень важно, — попросил Ильин.

А с матерью Стюпана получилось так. Ей сорока еще нет. Одна дочь была любимая. И замуж хорошо вышла. Отец Стюпана работящим человеком был, — вступив в колхоз, дом поставил, скотом обзавелся. Когда ушел на фронт, Стюпан был еще грудным ребенком. Чегесь росла в семье церковного старосты, работать не приучена. Как только муж ушел, она продала корову, летом баню и другие постройки раскидала. Ну совсем по поговорке: «Продать и одна сумела — купить и с отцом не могла». Сама Ласточка гнездо свое разорила.

В первый год войны понаехало много разных людей рыть окопы и противотанковые рвы. Был один, краснолицый, бритый наголо татарин из-под Алатыря, хорошо по-чувашски говорил. Остановился у Чегесь. Степушку мать оторвала от груди и вместе с зыбкой к дяде отправила. На письма мужу не оставалось времени отвечать. Изба теплая, желудок сытый, и выпить находили — не до писем было. «Я тебя, Ласточку синеглазую, никогда не оставлю», — говорил ей новый друг. Но кончились работы, и улетел он. Ласточка осталась одна. Сначала растерялась было, а потом дом продала: «К Абдулле на Урал уеду!»

Через милицию разыскать его пробовала, да, наверное, и имя у него было другое: канул он как в воду. Тогда поехала в Буинск. Там, на улице, встретилась с Екимом. Тот показал ей отпечатанную на машинке бумажку с печатью, стукнул кулаком в свою тощую грудь:

— Назначили завветпунктом в Урюм, как редкого специалиста. — Трофимов поскреб затылок. — Теперь спиртишко и прочее в моем распоряжении. Понимаешь, моя Ласточка?

— Ласточка, да не твоя, — улыбнулась мать Стюпана. — Что мне там делать?

— В Урюме и артель есть, устроишься туда.

— Я хотела на Урале пожить, говорят, там неплохо…

Они зашли в столовую и вышли оттуда раскрасневшиеся. «За счастьем через Волгу переходить не станем — мое счастье при мне». Чегесь голову задрала, загордилась. Ездила тайком в Урюм к Екиму, а потом вовсе возвращаться домой перестала.

В деревне худой славы не скроешь. Анна, жена Трофимова, почувствовала неладное, решила понаведаться к мужу.

А муж-то и в ус не дул, жил себе припеваючи, миловался со своей Ласточкой.

Так Анна ее и застала.

— Чегесь, что ты, совсем с ума спятила? Опять к чужому таскаешься. Не стыдно?

— Кому как нравится, как кто умеет. Я, матушка, и тем, кто постарше тебя, отчета не давала.

Чегесь, позевывая, встала, накинула плащ Екима, предложила Анне сесть — как хозяйка.

— Ты что будто жена расположилась? Вместе живете, что ли? — никак не хотела понять правду Анна.

— Коль женщина мужа из дому выгнала, надо же за ним кому-то ухаживать — кашу сварить, чайку вскипятить…

— Не мели вздор, бесстыдница. Вот как огрею по хребту-то… — Анна держала в руках увесистую дорожную палку.

— Только дотронься, я караул закричу. Еким придет, акт оформит…

Они смотрели друг на друга, перебрасывались злыми словами. Непривычная к этому Анна и ругаться-то толком не умела. Пришел ветсанитар.

— Муллой заделался, с несколькими женами живешь?

Трофимов сказал томно:

— Мне с тобой больше не о чем разговаривать. — И вдруг повысил голос: — Убирайся отсюда. Ты мой авторитет подрываешь!

— Я тебя не с работы увольнять пришла. Поесть, белье сменить принесла, — сказала Анна сдержанно. — Сейчас время военное, с едой трудно. Восемнадцать километров с лишком шла, не поглядела на распутицу. А ты меня как собаку гонишь. Эх ты! — Анна вынула из сумки крестьянский сыр, размешанный с топленым маслом, белье, завернутое в газету. — Третью неделю как корова отелилась. Даже не придешь, не посмотришь. Ты эдак облик человеческий потеряешь. Мужики вернутся, что скажут?

— Целовала бы, обнимала бы, он бы и не ушел! — захохотала Чегесь.

— Ни масло, ни сыр твои не нужны мне. Уходи! — шумел муж.

— Не мне уходить… вот этой шлюхе! — Анна схватила Ласточку за руку, вытолкнула за дверь. — Ступай, ступай, ни стыда у тебя, ни совести.

Чегесь показала Анне язык, бросила бранное слово, хлопнула дверью.

— Напрасно ты ее гонишь, она все равно придет.

Жена тяжело вздохнула:

— Садись поешь. Я долго не задержусь. Соседку Нинуш за домом присмотреть попросила. Дочь наша у бабушки.

Еким снял очки, взял сыру.

— Родная дочь по отцу скучает. — У Анны на глазах выступили слезы. — Другие отцы с войны детям письма пишут, а ты…

— Вон там конфеты были, возьми для ребенка, — сказал Еким.

Анна нашла пакет.

— К бумаге прилипли. В сырое место не надо было класть.

— Куда положу? Чегесь, что на глаза ни попадет, все слопает. Ты ведь ее знаешь, она сластена.

Анна немного успокоилась, стала уговаривать мужа:

— Еким, людей не смеши. Другие мужчины на войне винтовку из рук не выпускают. Ее муж, может, скоро вернется. Что с тобой сделает? Дитя она бросила.

— Я что? Хоть сейчас на фронт. Сама знаешь, из-за глаз не берут. А без Чегесь я не могу. У нас с тобой такой любви не было, пора понять… Я тебе дом оставлю, на алименты охформляй.

— Никогда я в жизни ни с кем не судилась и не думаю. — Анна проглотила горечь. — Дай белье постираю, мыло принесла. Рубашка на тебе вся замаслилась. Потом уйду, ночевать не стану… Ты хоть ее стирать заставь.

— Анна, ты ведь знаешь, она не любит работать. Мы скоро хозяйку попросим, выстирает. Ты иди уж, а то далеко, проводить тебя — лошади нет. Война, пора понять…

Вот эту историю Шишкина рассказала секретарю райкома.

— А вы что ж смотрели?

— Такое ли было время, чтоб этим заниматься? Да и то сказать, добро-то какое, его и потерять — слава богу.

Ильин засмеялся:

— Пожалуй, что так.

— Вот тогда Шихранов с Трофимовым и познакомились в Урюме. Шихранов работал зампредом промартели. Рыбак рыбака видит издалека…

— Да, война проверила нас: кто оказался с червоточиной — не выдержал. Однако же продолжают жить, а вернее, гнить. И хоть бы какая польза от этого перегноя, — задумчиво сказал Ильин.

По дороге от сельсовета до правления Ильин думал о том, что нельзя оставлять Шихранова председателем, но и освободить его сейчас не так уж легко: во-первых, он числится в номенклатуре обкома, во-вторых, хлебопоставки колхоз выполнил. Шихранова поддерживает председатель райисполкома Митин, человек упорный и осторожный.

Ильин чувствовал, что час столкновения с Митиным приближается и предотвратить его он не может, да и не должен. Но его беспокоило всерьез, поддержит ли его обком, тем более накануне весеннего сева.

В правлении сидело четверо мужчин и одна женщина.

— Товарищи, это у нас не заседание, не собрание, побеседовать нужно, — заговорил Ильин. — Президиум, думаю, выбирать не будем.

Шихранов посмотрел на него исподлобья, что-то скребло у него внутри. «Хочет, чтоб меня ругали, осудили… Да получится ли? И у нас на плечах тоже не кочан капусты», — думал он, подозрительно озираясь. Но, на его счастье, в тот вечер разговор не состоялся: вбежал Стюпан, огляделся и, еле переводя дух, сбивчиво заговорил:

— В реке у Кошкинского моста возы с сеном уплывают, скорее. — И, как взрослый, сказал недовольно: — Собрание никуда не денется. Письмо я отвез в Буинск, не беспокойтесь.

Коммунисты вскочили, бросились из комнаты.

— Степан Николаевич, подождите, лошадь запряжем, пешком далеко да слякоть! — крикнул Шихранов. Но Ильин уже бежал вместе со всеми в поле, темное, как огромный погреб. Дорогу всю развезло, снег перемешало с грязью. Они подбежали к тому месту, где через реку был перекинут мост-времянка, теперь, перед паводком, разобранный. Вчера на рассвете молодых колхозников снарядили за сеном из госфондов, они давно уже должны были вернуться — и вот что случилось…

Вода в реке пенилась, клокотала. Все удивились, услышав веселые голоса возчиков.

— Одноглазка, не отставай от двухглазок! — покрикивал Ягур на лошадь. — Пора из воды вылезать, накупались. А ну, взяли!

— А ну, смотри, мой мерин, — отозвался кто-то, — если не вывезешь, сам впрягусь, как Ягуров прадед. Стыдно тебе будет!

— Не смешите, и так сил нет. — Возчики помогали лошадям, ледяная вода была им по самое брюхо.

На берегу собралось уже немало народу, прибежали конюхи, бригадиры.

Усталых коней выпрягли, к полозьям привязали веревки и потянули дружно. Так вытащили на берег все возы.

— Зато сено будет вкуснее. Не унывай, одноглазка…

— Битва без потерь не бывает. Одна моя калоша к рыбам уплыла, — махнул рукой Маркел.

Ильин достал из кармана фонарь, засветил. Возчики насквозь намокли, отряхивались, но все улыбались, всем было радостно.

— Бегите скорей домой, так заболеть можно. И по дороге не останавливайтесь… А ну, слушай мою команду: бегом! — приказал Ильин.

Ребята так и сорвались с места.

— Нам девочек симпатичных надо встретить! — крикнул на бегу Ягур.

— Ничего, один вечер поскучают. Ценить больше будут! — отозвался Ильин. — Молодцы ваши парни, — прибавил он и широко улыбнулся.

— Молодцы-то молодцы, — сказал Шурбин, — да по городам разбежались. Если бы не Ерусланов, и эти бы уехали.

Пошли обратно. Ильин с сожалением думал, что беседа с сельскими коммунистами сорвалась и не состоится, значит, его разговор с членами бюро райкома.

Он не сомневался, что весенний сев в Шургелах пройдет неудачно, а скорее всего будет сорван. МТС не могла выделить дополнительных тракторов. Лошади были истощены. Необходимо достать фураж и освободить сейчас лошадей от ежедневных работ, дать им поправиться. Но откуда взять его, фураж? Запасы в районе очень скудные. Новых фондов республиканские организации выделить не могли. Это он знал. «Один выход — перераспределить уже распределенные фонды внутри района, — решил Ильин. — А как другие колхозы? Опять у них просить… Что скажут?..»

Поздно ночью вернулся Ильин на квартиру.

И в эту ночь не шел к нему сон. Что-то слишком часто теперь у него бессонница. Так было и дома. Жена задремлет, а он тихонько встанет, подойдет к окну, откроет форточку, курит папиросу за папиросой. А бывало, что заседания кончались только к ночи.

— Раздевайся, ложись, — говорит сквозь сон жена, Агриппина Константиновна.

— Немного поработаю, Груня, ты спи.

— Да я-то засну, не беспокойся, а вот ты-то как? Так долго не протянешь. Машина и та отдыха требует…

Дождется он, когда заснет Агриппина Константиновна, проберется на кухню, плотно закроет дверь, зажжет свет и садится опять работать. На подоконнике в консервной банке соберется куча окурков — в форточку не успеет выйти табачный дым.

Так и позавчера было: встал из-за стола сорок минут четвертого, когда уже заря завиднелась. В комнате спал сын. Ильин туда вошел тихо, взял руку сына. Одно званье, что рука, — неправдоподобно мала. Укрыл его одеялом поплотнее. Пошел в спальню. Скрипнула дверь.

— Степа, до каких пор будешь себя изводить? — опять начала жена. — Принимай снотворное.

— Наркоманом стану, — усмехнулся он.

— Ты уж и стал, дыму полный дом.

— Уймись, ворчунья, — шутливо отбивался Ильин.

— Скоро опять на работу, постарайся уснуть… — упрашивала она.

— Спать, конечно, надо. Но сама знаешь… Район трещит по швам. Ночь напролет думал.

— Ни одного стога сена не придумал? — спросила она не насмешливо, а сокрушенно и уже строго, по докторской привычке, приказала: — Спи, здесь не райком, квартира. — И грустно добавила: — Ты так лунатиком скоро станешь. Ребенок у нас спокойный… хоть бы ты в ребенка пошел, что ли… Эх, горе, горе…

Степан Николаевич засмеялся, закрыл глаза:

— Ну ладно, ладно, сама же мне спать не даешь.

Перед рассветом задремал.

Утром пораньше она пошла в больницу, сделала обход — она была главным врачом, — торопливо вернулась домой, но мужа уже не было. Вскоре к крыльцу подкатил райкомовский «виллис».

Шофер, не заглушив мотора, спрыгнул, постучал в окно, попросил для Ильина плащ.

— Никакого плаща не дам, и вы, наверное, не ели, и он ни крошки в рот не взял. Подождите, я сию минуту. — Она быстро вышла, забралась в машину. — Где он?

— Торопился на станцию: вагон с фуражом прибыл.

— Поедем и мы туда.

Но на станции Ильина уже не было.

Солнце только что взошло. Лучи его играли на толстом стекле секретарского стола, на зеленом сукне. Ильин сидел нахмурившись, тер ладонью лоб. Перед ним лежала карта района. Вошла жена — он и слова не успел сказать.

— Баня истоплена — не сходил, побриться забыл. Посмотри в зеркало — только и остались глаза да нос. — Она вынула из сумки маленькое круглое зеркало, протянула мужу. — Руководитель! Хороший пример для всех…

— Правда, борода отросла, — согласился Ильин. — Но ничего, бритву с собой возьму. Плащ где, давай.

— Без завтрака не уедешь.

— Груня, послушай-ка, райком не квартира. Здесь я, как бы сказать, для тебя авторитет! — Но, видя, что жена и не думает сдаваться, сказал: — Хорошо, сейчас. Подожди. — Вышел из кабинета, быстро прошел к машине, сел, пригнулся так, чтоб она его из окна не заметила, и сказал шоферу озорно:

— Газуй вовсю.

Так они и уехали. Вот, наверное, бедная Груня сердилась.

Ильин улыбался в темноте, жалея жену. Да, нелегко, наверное, ей. Да и всем женам, у которых мужья такие беспокойные. А дети? И на них ведь нужно время. Это посложнее, чем корма. Хотя и без кормов… Всё проблемы, проблемы…

Ильин встал.

В маленьком саду снег почти растаял. Птицы, дождавшись утра, заливались на разные голоса — неугомонно, весело, наперебой, одна другой громче. Стволы вишен и яблонь, казалось, выкрашены синей краской. На краю тропы Ильин сорвал с молодой ивы пушистый барашек, приложил к губам. Потом улыбнулся и бережно спрятал веточку в карман: «на счастье».

МОСТ ДАЖЕ НЕ ДРОГНУЛ

Весенние ночи в наших краях тихие и темные. Но, как и везде, они быстро проходят. Края облаков зардеют — вот уже и светает.

Ильин подошел к сельсовету.

Старик Мгди дремал, сидя на лавке. Услышав стук в дверь, вздрогнул, с колен упал недоплетенный лапоть с колодкой.

— Кто там?

— Я это.

— Кто? Постороннего человека ни свет ни заря пустить не могу.

— Все ли благополучно, дедушка? Как спали?

— Ась? Погромче говори, я на ухо туговат стал, особенно по утрам.

Ильин объяснил, что ему надо позвонить по телефону. Старик впустил.

Ильин позвонил в район, распорядился, чтобы комбикорм отпустили колхозу «Знамя коммунизма» вне очереди. Подошел к старику. Они сели у открытого окна, закурили.

— За наш колхоз хлопочете? А я-то чуть от дверей вас не прогнал. Простите уж меня.

— Так это понятно, я ж в какое время пришел.

— Иной раз бывает, и без дела ночью тревожат, — оправдывался старик, ногой, обутой в валенок, заталкивая упавший лапоть под скамейку.

Секретарь райкома сел за стол, вынул записную книжку с перечнем очередных дел. Ну прямо голова кругом идет…

Весной река Тельца вбирает в себя все вешние воды с оврагов большой долины, где расположились девять чувашских деревень, выходит из берегов. Мосты между деревнями, если не разобрать, так и снесет. Но теперь есть мост не простой, а железный. Далеко он виден — высокий, красивый. Где водам Тельцы до него добраться!

Гудит узорчатый мост,

Шумит-гудит, будто эхо.

Если паровозу не пройти,

То чему же по нему проехать… —

поют шургельцы, переделав старую песню на новый лад. Может быть, и в то утро шургельские девушки пели эту песню. Они стояли на берегу реки и смотрели на мост. Собрались и женщины, подкатили сюда тележки, на них были сложены пустые мешки. Те, что помоложе, были в сапогах, постарше — в лаптях.

— Почему так долго ждем?

— По утреннему морозцу до станции бы добраться…

Увидев приближающегося к ним Ильина, женщины затихли. Вскоре подошел и Ванюш. Покраснел — не ожидал встретить Ильина так рано. Объяснил:

— К Шихранову ходил, заболел он, кости ломит, говорит.

— Товарищи женщины! — сказал Ильин. — Стыдно нам, конечно, что лошади не тянут. Наша тут вина. — И видно было, что ему правда стыдно.

— Мы работы никогда не боялись, — отозвались женщины. — Пойдемте быстрее, — заторопили они друг друга.

— Спасибо, товарищи. — Секретарь райкома снял шапку, низко поклонился.

Женщины, вытянувшись в цепочку, как вереница гусей, стали подниматься на Пимурзинские холмы.

«В какое время людей сумел собрать этот Ерусланов! Ни один уполномоченный не смог бы. Да, вот что значит свой. Верят. Выручат», — рассуждал сам с собой Ильин и все оглядывался на женщин. Впереди, как вожак в стае гусей, шел Ванюш… «А война ведь кончилась семь лет назад», — думал Ильин, и ему было тяжело и стыдно.

Неожиданно перед ним остановился «газик»-вездеход.

— Степан Николаевич, — сказал шофер, — я за вами. Все, что нужно для доклада, у меня с собой, просили передать.

— Раз так, то прямо, не заезжая в Буинск, в обком покатим. Машина выдержит?

— Да на ней хоть от Казани до Рязани! Я только сейчас подзаправлюсь на дармовых…

— Как это?

— Очень просто, за счет колхоза. Ничего, спишут они. Предколхоза не больно свое тратит. Я три года возил Митина, всегда артельно заправлялись…

— Нельзя так.

— Это почему? У райкома авторитет побольше. По кораблю — и плаванье.

— Колхозы обирать не будем, — твердо сказал Ильин и брезгливо подумал о Митине: «Вот он, значит, как…»

ЛЕД ТРОНУЛСЯ

Женщины в тот день возвращались лишь к вечеру. Усталые, грязные — не только ноги, даже подолы платьев были тяжелы от налипшей грязи. Девушки шли впереди. На их тележках и мешки были побольше. Тележки скрипели, колеса даже посвистывали. По дороге у одной из тележек потерялось колесо, вместо него привязали что-то вроде полоза: на непросохшей земле от него оставалась свежая колея.

Вместе с девушками была и Прась. Возвращалась в деревню из города на выходной день, встретила односельчан и так шла с ними от станции, помогая то одной, то другой женщине постарше, а затем совсем сменила одну пожилую колхозницу, тетку Мархву. Прась похудела немного, но лицо было румяное, глаза светились, как голубые подснежники под весенним солнцем.

— Прась, спасибо тебе большое, не заметила, как дошли, — благодарила ее тетя Мархва. — Отучишься, в свою деревню возвращайся. Смотри, там небось хороших парней много, не вздумай замуж за тридевять земель выйти.

— Что ты, тетя Мархва, кто меня возьмет?

— На такую охотников хоть отбавляй.

Добравшись до околицы, женщины вздохнули свободно. Остановились ненадолго, соскоблили с ног липкую грязь, вытерли руки прошлогодним дерном.

— И отец твой, и мой муж на войне головы сложили, — говорила тетя Мархва. — Были б они здесь, никогда бы Шихранова в предах не потерпели.

Она помолчала, потом зашептала снова:

— Правду сказать, Сергей никого не слушается. Вон и сына Спани с фермы уволить хочет, говорят. Причину-то чудну́ю сыскал: говорит, раз с женой не умеет поладить, руководствовать на ферме не разрешу. Это он про Ванюша-то… А от Сергея всего можно ожидать: возьмет да и снимет.

— А что у них случилось? — с тревогой спросила Прась.

— Да не знаю что. Набаловала Лизук дочь. Ну а Ванюш, знаешь, добрый больно, и Сухви ровно испортилась. Как в уме повредилась…

Женщины окружили Прась, стали рассказывать наперебой о беде Ванюша.

— Мужик-то хорош, жалко.

— Мягок больно.

— Другой бы цыкнул.

— Помочь надо. Он ведь наш скот спас.

— На ферме совсем порядки другие. Ругани нет, как при Капитуне.

— Я думала обратно дояркой поступать, — сказала тетя Мархва, — а тут слухи эти, что снимут его. Ты уж поговори с ними, предотвращай…

— На сына Спани не един Сергей зуб имеет, тут и Мешковы, и Сидоровы, и Никонов-бухгалтер, он хоть и тихий, а вредный мужик…

— Обязательно все разузнаю и переговорю с кем надо, — решительно сказала Прась.

Женщины одна за другой подходили к амбару. Там их ждал Мешков.

— Вы настоящие труженицы, товарищи колхозницы, — сказал он, звеня ключами от амбаров. — Не расходитесь-ка, сейчас Сергей Семеныч подойдет, вас поприветствовать хочет. Знайте, товарищи колхозницы, вы одержали такую большую победу, что тут не произнести речь нельзя.

Женщины пропустили его слова мимо ушей, разговаривали между собой. Мешков рассердился:

— Ну кто там политическую ошибку допускает? Не расходитесь, говорю. Сейчас он подъедет.

Но всем было не до речей. Перетаскали мешки и пошли по домам. Вскоре к амбарам подъехал Шихранов, спросил Мешкова:

— Где народ?

— Разошлись давно, сами знаете шургельских баб. Уж я на них прикрикнул.

— И зря. Сейчас не военное время, могут по шее дать, что заставляем баб со станции корм на себе тащить.

— Однако Ильин сам был, куда он смотрел? — прищурил узкие серые глаза Мешков.

— Ты что, опять хлебнул? — неласково спросил председатель.

— С кумом Иваном чуток согрешили. Давайте и мы пойдем.

— Да погоди ты!.. Райком работой нашего правления не удовлетворился, видно. Чувствуется, очень не в настроении уехал.

— Пусть их. В Шургелах выше тебя никто не прыгнет, силенок не хватит…

— Ты потише говори. И без того в селе даже бабы головы подняли.

— В районе не только райком, райисполком есть. Там ваш друг Митин руководит.

— Ладно, ладно… Ну, садись.

Мешков сел в тарантас.

— К кому? — коротко спросил Шихранов, не глядя на Мешкова.

— Известно. Ласточка вернулась, — прижмурившись, хихикнул Мешков. — По-городскому одета. Разведать хотел, да побоялся. Мне без вас как-никак неловко, да и соблазну можно поддаться. Моя не простит… Кулак у нее железный.

— Не тех я мыслей, — сказал Шихранов. И тут же спросил тревожно: — Ерусланов долго тут вертелся? Заметил, что ты под градусом?

— Нет, сразу ушел.

— Ерусланов из кожи вон будет лезть, чтоб побольше фуража для своей фермы отхватить. Но без моего ведома ни грамма не отпускай.

— Шалишь, — сразу отозвался Мешков. — Пусть своих коров вон в поле выгоняет, уже снег стаял.

— Да, орешек-то молодой, но почти что, можно сказать, не по зубам. С ним ухо надо востро держать, — предупредил Шихранов. — Главное, не один, вот что опасно.

— Я тебя понимаю, Семеныч. Масла в огонь подлить постараемся.

— Да, да, семейный разлад надо использовать, это пока единственная зацепка, на этом его расшатать можно.

— Чегесь прискакала… Используем в дипломатических целях…

У околицы встретили девушек. Среди них была Прась. Шихранов встретил острый взгляд ее голубых глаз, смутился неизвестно отчего, кивнул головой в ее сторону:

— Откуда взялась?

— Со станции вместе с другими шла, фураж тащить помогала. Сильная, — с невольным уважением пробормотал Мешков. — Четырехпудовый мешок — раз на плечо, и але!..

— Она тоже за Ерусланова горой… Эх, так твою!.. Пока она учится, надо зоотехника заполучить.

— Сделаем…

УШЛА…

Манюк торопилась на занятия драмкружка. Нарядная, в косу голубая лента вплетена, на ногах черные чесанки и галоши совсем новые — посмотришь и себя увидишь, как в зеркале.

По дороге встретила Сухви. Лицо у нее бледное, губы сжала в нитку.

— Сухви, ты на репетицию? Ванюш там?

Сухви не сказала ничего — ни доброго, ни злого: сказать злое вроде причин не было, а на доброе, видно, язык не повернулся. Посмотрела искоса, еще тверже губы сжала, прошла мимо.

Манюк оробела почему-то, хоть и не виновата была. Однако догнала Сухви, заглядывая ей в лицо, спросила:

— Ты в кружок или домой?

— Куда мне, кроме дома, — холодно ответила Сухви. — У меня нет времени по кружкам ходить…

— Подумайте, какая занятая, — засмеялась Манюк.

Но Сухви даже не улыбнулась. Манюк стало неловко. Она дошла с Сухви до центральной улицы и повернула к клубу.

«Что же случилось с ней? Надо же, как изменилась».

…Когда Ванюш подошел к дому, было уже темно. На крыльце, прислонившись к притолоке, стояла Сухви.

Он обрадовался, — встречает, значит. Подошел к ней. Она шагу ему навстречу не ступила, не поглядела.

— Сухви, милая.

Она отстранилась.

— Твои милые не дома.

— Да что ты, что с тобой?

— Сам знаешь, — уклончиво сказала она, не глядя в глаза. — Мне добрые люди все открыли.

— Да ты мне скажи, что случилось!

— Тебе лучше известно… Что в армии было, что в Буинске.

— Сухви, честное слово, я ничего не знаю.

— Ты не успокаивай меня, словно ребенка-сосунка. Для тебя все всегда просто, все всегда весело. Не чувствуешь, что со мной делается.

— Ну я ведь так просто, Сухви. — Ванюш сам не знал, в чем виноват. И все-таки почему-то хотелось оправдываться. Только бы не мучилась она…

Сухви стояла, отвернувшись, крепко держалась за ручку дверей, словно боялась упасть.

— Тебе только и осталось, что ходить да надо мной смеяться. Только и норовишь, чтобы мне по сердцу ударить, да побольнее. Не знала, что ты такой…

— Послушай, Сухви, послушай, милая, я никогда не думал тебе боль причинить. Правда же, — Ванюш попытался обнять ее.

Сухви отвела руку мужа. Стала вытирать слезы.

— Если бы я знала. Э-эх!.. И здесь всех ему нужно — и Хвеклу, и Манюк, и Анук!

— Зачем так говоришь, Сухви. Кроме тебя, не вижу никого.

— Ты думаешь, я глупая, я слепая?..

— Ну задержался я, ну что же делать? — Он уже не знал, что говорить.

— Только о телятах и думаешь. Жены тебе и не надо было. Послушать, только телят и любишь…

Ванюш хотел что-то сказать, но Сухви не слушала.

— Замолчи, не ври! — Она схватилась за грудь.

— Сухви, родная, я ни в чем не виноват. Как увижу твои слезы, сердце мое разрывается. Не плачь, голубушка. Ведь мы с детства знали друг друга, вместе росли. С детства любили друг друга…

— Теперь мы больше не дети. Этого не забывай. — Сухви помолчала немного, успокоилась. Потом вспомнила: — И в прошлый раз, когда поехали за сеном на Волжский остров, хотел заночевать в Верхних Тарханах. А тогда я, знаешь сам, занемогла.

— Потому-то я и прибежал на лыжах. Шихранов мне по телефону сказал, что самый близкий человек в опасности. Я все бросил и прибежал. Помнишь, без пути и следа, на старых лыжах…

— Помню. Проблуждал до третьих петухов.

— Так без дороги ведь… Тогда как раз о смерти Сталина передавали. Об этом мне и Шихранов сказал, да толком не объяснил. Я думал, с тобой несчастье…

— А зачем тебе нужно было на лыжах бежать? Вы же за сеном на лошадях поехали.

— Разве на наших лошадях два конца сделаешь?.. Да о чем мы с тобой толкуем, голубка? — Ему стало дико и странно: как будто они совсем не слышали и не понимали друг друга.

Помолчав, Ванюш сказал:

— Как только наладятся дела на ферме, я смогу побольше бывать дома.

— Уж и слушать не хочу я этих слов твоих. Только коровы, да телята, да ферма, надоело. — Сухви еще раз крепко вытерла глаза. — У меня душа не на месте…

— Из-за чего? — с тревогой и ласково спросил Ванюш.

— Без слов должен понимать, — мрачно сказала Сухви.

— Не знаю, милая, если бы знал, спрашивать не стал бы. Правду тебе говорю.

— Я не думала понести от тебя…

— Сухви, радость ты моя! Неужели так? Счастливей нас и людей нет! — Ванюш обнял жену, она резко вырвалась, быстро сбежала с крыльца и пошла к воротам не оглядываясь, на ходу бросила жестко, быстро:

— Связал ты меня по рукам и ногам! Не знаю, что теперь… — И ушла, оставив калитку открытой.

— Сухви, постой, Сухви!

Ванюш стоял растерянно во дворе. Кошка подошла к нему и, мурлыча, стала тереться у ног. Понурив голову, он вышел за ворота.

Сухви шла по замерзшей к вечеру дороге. Он смотрел ей вслед. Сухви уходила не оглядываясь. Будто и не было ничего — никакой свадьбы, никакой жизни, ничего. В висках забилось, словно кто-то стучал молотком. Он заметил вышедшую из ворот кошку, взял ее на руки. Когда уходил в солдаты, кошка была маленькая, с ручку кочедыка, а теперь вон какая большая стала. Словно понимая горе Ванюша, она посмотрела на него, на миг закрыла свои круглые глаза, пошевелила хвостом, потерлась головой, ласково мурлыча. Потом вытянула шею, показав белую, словно ленточку, полоску шерсти. Вдруг спрыгнула на землю — побежала встречать Спани.

— Сынок, что случилось со сношенькой? Спрашиваю: куда спешишь? Полслова не проронила. Уж не поссорились ли вы? — встревоженно спросила мать. — То ли не услышала меня, то ли услышала, да не ответила.

— Не знаю, мама, — ответил Ванюш, впервые в жизни не смея сказать матери правду.

— Яшка была сварена. Покушала ли сношенька?

— Что, мама?

— Покушала ли сношенька, спрашиваю. — Спани удивленно посмотрела на сына. — Что с тобой? На ферме, что ли, опять беда?

— Да что ферма… — тихо ответил Ванюш.

САМИ СПРАВИМСЯ

Перед колхозной конюшней стоят-беседуют старики — Кэргури и Кузьма Кутр.

— Так-то вот, сват Кэргури, стареем помаленьку, — говорит Кузьма, поглаживая бороду. — У меня вот седьмой десяток на исходе, и все равно не хочется сидеть дома, руки сложив.

— А я в поле побывал, — сказал, подходя к ним, Савка Мгди. — Так будто помолодел на пятьдесят лет…

В конце улицы показался тарантас.

— Едут, — сказал Кэргури. — Одного узнаю — Шихранов, а другой-то кто? Одному богу известно.

Сидевший впереди председателя человек, подъезжая к конюшне, приосанился, стал подкручивать усы. Как только тарантас остановился, он спрыгнул и сказал бодро:

— Приветствую вас, старики, от имени правления.

Оказывается, это Мешков. На нем новое пальто с маленьким воротником, на ногах блестящие сапоги, усы подстрижены коротко — и крутить-то нечего, просто делает вид, что закручивает.

— Вот так вырядился, не узнаешь! — пробормотал Кэргури.

— Решили посоветоваться с вами, старики, — подошел к ним Шихранов. — На полях побывали?

— Были. От души порадовались, — тихо и степенно ответили старики.

— Как зябь наша перезимовала? Не нарушили мы правила агротехники? — Председатель между тем протянул Мешкову руку, тот вложил ему в пальцы папиросу, чуть потолще детского пальца, и сам же поднес спичку.

— До большого оврага, правда, мы не дошли, — отозвался Кэргури.

— Сергей Семеныч, откуда им знать про агротехнику? — усмехнулся Мешков.

— А ты не смейся, — рассердился Савка Мгди. — Как это не знать агротехнику, если прожил целый век на земле. Дай-ка, сват, сюда. — Он взял у Кэргури бумажный пакет, высыпал из него горсточку земли. — Вот, почва поспела, надо приступать к севу… — Мгди сжал кулак и снова разжал, — Смотрите, не слипается. Настала пора сеять.

— Да, да, Сергей Семеныч, сеять надо, — согласились другие старики. — Цыпленок, клюнувший первым, и на свет первый выйдет.

— Вот что, старики, о вашем мнении я сегодня доложу правленцам, — сказал Шихранов важно.

— Вы уж, старики, идите по домам, отдохните, — махнул рукой Мешков. — Нам торопиться надо, срочное дело есть.

Жеребец рванулся. Шихранов туго натянул вожжи. Сидевший рядом с ним Мешков, подобострастно заглядывая ему в глаза, дымил ароматной папиросой.

— Ты вроде не курил, — заметил Шихранов.

— В такой карусели, чего доброго, и пить научишься, товарищ председатель. — И спросил: — Зачем вы старцев-то в поле выгнали, им умирать пора…

— Не смекаешь политику, Гриша. Модно нынче со стариками советоваться. Глас народа — глас божий. Понимаешь?

— Ну тогда ладно…

Одной рукой Шихранов держал вожжи, другой привычно поглаживал себя по животу. Затем, привстав, посмотрел туда, где за изгибом Тельцы виднелся лес.

— Может, сначала побываем на Кошкинской меже, а уж потом туда?.. — махнул он в сторону леса.

— Земля на Кошкинской меже как лежала, так и лежит, и не бойтесь, не сбежит, — сказал бойко Мешков. — А на пчельнике может всякое случиться. Например, пчелы могут улететь. — Мешков деликатно ткнул председателя в бок.

— Рано еще пчелам роиться, — протянул Шихранов, но все же повернул лошадь к пасеке.

Змеей вьется дорога вдоль речки. Свернули в небольшую ложбину. Мешков, ухватившись за борт тарантаса, поправился, сел поудобнее. Вдруг захихикал.

— Ты это что? — нетерпеливо спросил Шихранов.

— Да ничего, — довольно ответил тот. — Слыхали небось, от Ерусланова-то жена сбежала. Чегесь наша поработала на славу. Такого ей порассказала… Я Сухви знаю. В мать она. Ревнючая. Лизук мужа на шаг не отпускала, тише воды, ниже травы ходил, взглянуть в сторону боялся. А Сухви еще позубастее матери будет. Ну и про талант ей Чегесь напела, как условились. Дескать, артистка в ней пропадает, — он захохотал, словно забулькал. — Я же вам говорил, если бабы возьмутся… Надо еще моей сказать… — Мешков наклонился к уху Шихранова: — Не повредит, если и твоя… Этот телефон другой раз ничего, помогает…

— Моя жена на это не годится, — с сожалением ответил Шихранов. — Твоя другое дело, твоя может…

— Может! Она у меня во́ на эти дела! — Мешков поднял большой палец, поднес его прямо к носу Шихранова. — Одно дело — перелетная Ласточка, иное — свои бабы. Такое разведут. Да каждый день повторять будут…

Пес на пчельнике, видать, услышал перестук колес, фырканье жеребца, — сначала заурчал тихо, потом залаял громко, захлебываясь от злости.

— Ты говорил, что в колхозный пчельник поставил свой улей. Увези его, — неожиданно сказал Шихранов.

— А что, боишься сынка Спани? — ехидно спросил Мешков.

— Бояться нечего, а порядок нужен. До райкома может дойти, скажут еще, что изо всех ульев мед берем.

Мешков усмехнулся про себя, промолчал.

Жеребец остановился у пчельника. Навстречу вышел Иван Маськин.

— Ха, смотри-ка! — Он раскинул руки, словно распластавшийся ястреб крылья. — Айдате, заходите, товарищи уважаемые.

Весенний день кончался. Клонилось к закату солнце, и в скворечнях, развешанных у домов, словно прощаясь с ним, распевали свои песни скворцы. К Савке Мгди подбежали девчата.

— Никита Савельич, нам председатель нужен. Где он? В правлении его нет! — Лица раскраснелись, — видно, очень торопились, — тонкие белые платки трепал ветер.

— Э, что вы, сейчас полевые работы начинаются, разве пред будет дома сидеть? — ответил им Мгди. — Семью собаками его не сыскать, эккей!

— А кладовщик где? Нам и его можно.

— Они оба уехали в поле на сером жеребце. А на что они вам?

— Подвал водой залило.

— Коли так… Я и говорю — нечего вам бегать. Они вон где! — Старик желтым от курева пальцем показал в сторону лесочка у реки.

— На пчельнике! — ахнули девчата. — Самое время!

Они побежали к амбарам.

Мгди вошел в правление, разговаривая сам с собой:

— Ну и Кузьма Кутр, чего только не наговорит. Пришел в прошлый раз, спрашивает — где наш главный бох? Я говорю — бохов нет, а он рот разинул до ушей, смеется. Раз, говорит, главный, значит — бох. Вот ведь человек, старый, а все насмехается, эккей!

Он стал протирать стулья, столы, телефонный аппарат.

— Что тут еще вывешено? — Мгди вытащил откуда-то из-за печки очки, прочитал написанное золотом: «кладовщик».

— Эккей, на этого Мешкова можно было и не тратить денег, не заказывать золотые буквы. Свои места не забыли отметить, а я вот с восьмым предом живу, почему, скажите, мое место золотыми буквами не украсили?..

Вдруг он замолчал, вспомнил, о чем говорили девчата.

— Неужто затопило семенной картофель? — испугался он.

Когда девушки прибежали к амбарам, там собралось уже немало народу. Слышалась брань, кричали о том, что надо вызвать Ванюша. Без него, дескать, и дела не сдвинешь. Ругали кладовщика и Шихранова. Люди то и дело подходили к дощатым трубам, смотрели, работает ли вентиляция. Рыли лопатами канавки, отводили скопившуюся вокруг подвала воду.

— Нечего дожидаться их, братцы, надо в подвал спуститься!

Подошли Ванюш, Шурбин, Шишкина, Сайка Михаил. Они были в поле, устали, сапоги облеплены землей.

Посоветовались с людьми, решили сбить замок.

Быстро вывернули засов, и несколько человек, гремя ведрами, спустились в подвал. Засветили тусклый фонарь «летучая мышь», принесенный из сторожки, встали цепочкой, как на пожаре, начали вычерпывать воду, передавать полные ведра из рук в руки.

— Так разве вычерпаешь? — крикнул кто-то. — Надо место найти, откуда вода проникает.

— Она из грунта прошла или через крысиную нору просочилась. Попробуй найди ее, — возразили другие. — Нужно картошку перетаскать.

Так и сделали.

Перед подвалом быстро росла гора картофеля. Ванюш и Шурбин таскали двумя ведрами. Шишкина тоже работала не отдыхая.

Уже стемнело, когда подъехали Мешков и Иван Маськин. Глаза у них были красные, как гребешки весенних петухов.

— Что это значит? — спросил Маськин, по начальнической привычке глядя поверх людей. — Смотри-ка, кум Григорий, совсем расхозяйничались, даже дверь взломали.

— Не разоряйся, здесь есть и руководящие, — ответил осторожно Мешков. — Однако за это, кум, ни ты, ни я, ни правление не отвечают. Это каприз природы. Верно, товарищ Шишкина? — спросил он заискивающе.

— Так-то так, но без ревкомиссии приступать к делу не следовало, — настаивал Маськин. — Акт, товарищи, составили?

— Тут не до акта, всю картошку затопило.

— На вас, бесстыдников, акт составить в самый раз будет!

Маськин вылез из тарантаса, ступил на мокрое, поскользнулся, упал бы, если б не наткнулся на Шурбина, вынесшего из подвала два ведра картошки.

— Прости, кум Митрий, здесь у вас работа без соблюдения техники безопасности, — пробормотал он.

— Уйди-ка ты лучше с дороги, не мешай, засыплем, — сурово сказала ему Нинуш.

— Это ты мне, председателю ревкомиссии, Кириллова? Мне доверила вся деревня… Не забывайте этого, товарищи.

— С дороги, тебе говорят, начальничек навозный! — Нинуш оттолкнула его сильным плечом.

И люди, не оглядываясь на Маськина и Мешкова, работали не жалея сил.

НЕ НУЖЕН ТЫ МНЕ

Вот уже пять дней Сухви живет у матери. Сначала она и ей не сказала правду. Говорила уклончиво, что изба Ванюша сыровата, оттого прихварывает она и ночами ей холодно. Наконец Лизук забеспокоилась, решила разузнать все подробно: чувствовала, скрывает что-то Сухви.

— Зятек что-то не навещает, или так на работе занят?

— Дел у него много, очень много, никак не освободится, — нехотя ответила дочь. — У него нет времени с больной женой маяться. Телята да коровы одолели, как в русской пословице говорится: «Люблю жену здоровую, а сестру богатую». — Сухви горько поджала губы.

— Доченька, ты что скрываешь от меня? И в прошлый вечер тоже с придиркой говорила. Скажи правду матери.

Сидевшая за столом Сухви со стуком уронила ложку, задрожала, заплакала.

— Не буду больше там жить!.. — закричала она, как маленькая.

Лизук без сил опустилась на скамью.

— Доченька, Сухви, будь умницей, — еле выговорила она. Потом подошла к Сухви. — Без отца вырастила тебя, жалела, ни в чем не отказывала, хоть и тяжело мне было…

Голос ее дрогнул.

— По любви вы сошлись, и вдруг теперь такие слова говоришь. Стыд-то какой. Дойдет слух до родных, до знакомых, что они скажут? — Дочь молчала, и она приказала строго: — Сейчас же одевайся, иди туда. Людей не смеши.

Сухви заплакала сильнее.

— Не пойду я в эту яму!

— В старину говорили: капризная девушка замуж хотела, а как вышла, к матери запросилась…

— Гонишь — уйду, но не к нему. Свет не без добрых людей! — Сухви сняла висевшее на шесте в чуланчике пальто и теплый платок и, взяв их под мышку, пошла к двери. — И родная мать не хочет понять меня. Никому я не нужна. Муж на любую променяет… — И ушла.

В эту ночь Лизук не спала. Разделась, легла в постель, потом снова встала и оделась. Решила сходить к свахе, побеседовать с нею. Однако не пошла, стыд удержал. «На любую променяет…» Вспомнила она свое, как сама горела, ревновала… Ночь тянулась долго. Много раз смотрела Лизук в окно, не пришел ли рассвет, выходила на крыльцо. Ей казалось, что и петухи кричат как-то особенно, захлебываясь, отрывисто и тревожно. Не дожидаясь утра, она быстро собралась и ушла, не заперев дом. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Всегда ей люди говорили: «Твоя дочь будет счастливой. Ванюш тихий, хороший человек». Вспоминая все это, она не заметила, как перешла мост, остановилась у фермы. Не посмела сразу открыть ворота — то ли боялась чего, то ли так тяжко сердце давило, сама не могла понять. Когда во дворе раздались шаги, она осторожно подняла щеколду и вошла. Хотела увидеть Спани, а встретила зятя.

— Теща, Сухви у вас ночевала? — не здороваясь, спросил Ванюш. Потом спохватился, протянул руку, увидел, что встревожена Лизук, кивнул на дом, где собрались женщины, сказал: — Заходите.

Лизук поняла: Сухви у мужа не ночевала.

Дойдя до сеней, остановилась: никому ей не хотелось показываться, думала — все ее о дочери будут спрашивать. Оглянулась, подошла опять к зятю, сказала горестно:

— Дома она не спала, с вечера еще ушла.

Ванюш ссутулился, потемнел в лице. Лизук так стыдно стало за дочь, хоть сквозь землю провались. Еле-еле удержалась, чтоб не заплакать.

— Зять, заходить не стану, времени нет. Сваху хотела повидать… — И Лизук ушла с фермы.

Ванюш проводил тещу, вышел за ворота, оставив калитку приоткрытой, чтобы поддувал легкий ветерок. Постоял на сквозняке, глубоко вздыхая, смотрел на мост, припоминая, как не раз там стояли они с Сухви, взявшись за руки. Тревожили его горькие мысли. Почему не побежал тогда за Сухви. Но в чем же он виноват? Да и не простила бы. А в чем прощать-то? Чем он провинился?.. И думать нельзя об этом, и не думать не мог.

Прошло еще два дня. Ванюш с раннего утра дотемна пропадал на ферме, поздно вечером возвращался в старую свою избу. Дома его встречала лишь мать да спрыгивала с полатей кошка. Навстречу из-за занавески не выходила жена, и белая эта занавеска, расшитая по краю затейливыми узорами, была не такая красивая, как при Сухви. И пуховые подушки уже рыхлые, а не взбитые, как пена, даже веселое, собранное из разноцветных лоскутков одеяло казалось блеклым, сиротливым. Садились ужинать одни. Но третья тарелка и ложка всегда были на столе. Ванюшу все виделось, вот сейчас она придет, сядет рядом… Сухви домой не возвращалась.

Мать не смела расспрашивать о снохе, стеснялась. И сыну было стыдно — жена сбежала, не сумел привязать. Вечерами Ванюш подолгу засиживался за книгами, мать тихо возилась на кухне, потом, скрывая слезы, делала вид, что вяжет. Сколько раз уже распускала и начинала снова…

Как-то Спани не выдержала, сказала:

— Ванюш, сношенька-то, оказывается, в Бурундуках живет. Уж не заболела ли, сходи-ка завтра.

— Позавчера я там был, — печально ответил Ванюш.

— А видел сношеньку-то? Наверно, экзамены готовит? Нет времени вернуться домой?

Ванюш промолчал, не желая причинять матери боль. Был он в бурундуковской школе, где училась его жена. Пришел он туда перед концом последнего урока, когда совсем стемнело. Но одноклассники Сухви сказали ему, что она ушла после второго урока, будто бы баню топить собиралась, белье постирать.

— Если так, мы по дороге разошлись, — сказал Ванюш и пошел обратно в Шургелы.

Вернувшись в родную деревню, сразу в дом не вошел, заглянул в окно и, увидев, что мать сидит одна-одинешенька, отправился к Сюльдикассам. Дошел до высокого дома, остановился под ветлой и стал глядеть в окно. Но оно было завешено — ничего не увидишь. Слышно было, как кто-то разговаривает. Он постоял-постоял и так и не решился войти. Пошел на ферму, вроде там ему легче было.

А в доме разговаривали мать с дочерью. Сухви в этот раз вернулась, словно чужая, не раздеваясь, села на лавку у дверей. Лицо заметно осунулось, губы поблекли, лишь черные глаза стали еще больше, смотрят невесело, и косы растрепались, платок на голове не белый, а темно-синий.

— Доченька, скажи, что с тобой? — умоляла мать.

— Мама, не спрашивай, дай малость успокоиться. Думаешь, у меня сердце не болит?

— Как же не спрашивать-то? Где все это время жила, неужто у Чегесь? — Руки у Лизук задрожали, чуть было не пролила молоко. — У нее же гнезда родного нет. Хоть прозывается Ласточкой, а ведь кукушка она. Да и кукушка свое-то гнездо не разоряет, а она разорила. Неужто это она тебе про Ванюша наговорила?

— Не она мне наговорила, я сама своими глазами вижу. Он среди бела дня со всеми зубы скалил, с учительницей танцевал. А теперь со всеми девками пересмеивается, надо мной смеются небось. А Чегесь мне рассказала, что раньше он делал, когда парнем был. — Сухви всю трясло от ненависти.

— Что ты говоришь, доченька, что с тобой? — всплеснула руками Лизук. — Не иначе — сглазили тебя!

— Ты, случайно, не договорилась со своим любимым зятем меня травить? Мешаю я вам. — Сухви вскочила, выпрямилась — бледная, глаза горят.

— Опомнись, не говорила я ни с кем, боюсь людям показаться.

Лизук собрала на стол обед, сказала горько:

— Да что толковать, он себе найдет получше тебя. А ты-то куда денешься?

— Пусть находит! Мне он больно нужен! Терпеть не могу таких двуличных…

— Да что ты говоришь, — подступила к ней Лизук. — Кто он для тебя — знакомый, что ли? Он муж твой, самый родной тебе человек!

— А я видеть его не могу, раз ему каждая баба нужна…

Лизук руками развела:

— Мы же не в дремучем лесу живем, хоть слух бы какой был. Ничего нигде не говорят про него плохого. Удивляюсь я, как это ни за что ни про что ревновать можно…

— Нечего удивляться, и про тебя вон говорят, ты папу смолоду… — дерзко начала Сухви.

У Лизук блюдце выпало, разлетелось вдребезги. А Сухви так и сыпала, видно, давно припасенными, не своими словами:

— Не такая мы пара, чтоб век жить. Мне дорога не заперта в дыре киснуть. У меня голос, все говорят — талант. — Сухви оборвала себя, закусила губу, сдвинула черные брови. Лишнее сказала сгоряча.

— Что несешь? Я в твои годы уже дитя нянчила…

— И ты мечтаешь, чтоб я от него ребенка родила?

Сухви схватила висевшую на стене гитару, затренькала, запела что-то бессвязное, отрывистое. Губы прыгали. Словно помешанная — смотрит родная мать, не узнает.

— Никогда вы не дождетесь — ни он, ни ты — и не мечтайте, — говорила она, не поднимая глаз.

— Хочешь болтаться, как Чегесь, что ли? — со страхом и обидой проговорила мать. — Ты ей скажи, чтоб ноги ее здесь не было!

Сухви нехотя усмехнулась, взяла ножницы, сняла со стены рамку, на ее место повесила гитару. Вынула из рамки фотокарточку, на которой весело улыбались невеста и жених, и разрезала ее пополам.

— На вот, увидишь своего любимого зятя — подари. Не только жить, даже на фотографии рядом с ним стоять не хочу!

Лизук не стерпела, стала перед дочерью, заговорила гневно:

— Как только язык у тебя поворачивается хорошего человека охаивать! Его вся деревня полюбила, все к нему тянутся, и он за всех людей…

— Вот и пусть. За всех. Пусть все к нему тянутся, а мы не побежим, мы не все!

Круто повернувшись, Сухви пошла к двери. Но тут ей вдруг сделалось плохо — вздохнула глубоко, словно глоток горячей воды схватила и обожглась; прислонясь к скамейке, незаметно для матери развязала передник.

— В жизни не увидишь хорошего, если будешь жить по словам Чегесь, — сказала мать. — Вот гостинцы — возьми, оденься, иди домой. — Лизук завернула в полосатое полотенце несколько свежих пышек, пяток яиц. — Посади за стол зятя со свахой, угости. Приготовила было ко дню твоего рождения. Ты и забыла, что тебе девятнадцать лет исполнилось? Как связалась с этой… Вот ведь зараза! Анну обездолила… Видно, платит ей кто-то или так уж чужого счастья не хочет, завидует.

— Мама, я только сегодня здесь переночую, — чуть ли не жалобно сказала Сухви. — А Чегесь все равно мне друг единственный. Глаза мне она открыла и путь показала. Она добрая, городская. — Сухви устало опустилась на лавку, положила сумочку на край стола, перевязала платок получше, глянула в окно. — Мама, кто-то в ворота прошел.

— Чай, не боишься, что придет милиция и заберет? — проговорила мать.

— Мама, мама, — забеспокоилась Сухви, — если Ванюш — не пускай, не разговаривай с ним!

— Что ты говоришь, дочка, бредишь, что ли?

— Прошу тебя, не пускай!

Сухви взяла книги, пальто, убежала в кухню. Лизук открыла дверь — в избу вошла Чегесь.

Волосы у Чегесь подстрижены коротко, а одна прядка торчит на лбу крючком, и на ней железная приколка с камнем. Боты она сняла и поставила за дверью, туфель на ней не было. Поправила сползавшие с тонких ног чулки, прошла, села без приглашения у стола.

— Тетя Лиза, как поживаете? Не скучаете ли, выдав дочку замуж?

— Как у девушки подошли года, ей надо замуж выходить, таков обычай, — сухо сказала Лизук.

— Так-то оно так. Да вот говорят, зять ваш от вашей дочери отбился, — сразу приступила к делу Чегесь. — О вашем зяте слухи недобрые ходят, скрывать от вас нечего. Сухви у меня ночевала, всю ночь мужа ругала, слезы лила. Пожалела я ее, словно родную дочь. Ее, тетя Лиза, в город надо отправить, ей прямая дорога в артистки. С такими-то данными да здесь в дыре пропадать…

— Кстати ты пришла, я с тобой поговорить хотела, — медленно сказала Лизук.

— Выходит, я безгрешная душа, — захохотала Чегесь.

— Спросить тебя хочу. Сама ты ославилась перед людьми и меня, что ли, хочешь опозорить? Корысть это у тебя или просто со зла?

— Я к вам с добром, а вы меня так… — попыталась обидеться Чегесь. — Даже не спросите, по какому делу пришла, как живу…

— У тебя какие же с нами дела? Мы тебя не звали.

— Мама, зачем человека гонишь? — Сухви вошла в комнату.

— В своем доме я хозяйка, пусть катится отсюда! — Лизук широко распахнула дверь и вышвырнула боты Чегесь в сени. — Ума не нажила, жить по-человечески не научилась. Теперь мое дитя сбиваешь?! Пусть духа твоего здесь не будет!

Чегесь быстро выскочила из избы.

— Я вам покажу, — шипела она, разыскивая в сенях боты. — Пойду вот и скажу Ванюшу, что теща его бешеная собака…

— Уноси ноги, пока кочергой не достала! — крикнула Лизук.

Чегесь схватила боты и в одних чулках выбежала на улицу.

— Что ты наделала? Разве нельзя было по-человечески? — чуть не плакала Сухви. Она сложила и собрала книги в портфель и, взяв пальто, пошла к двери.

— Опять к ней? — чуть слышно, обессилев, спросила мать. Она пошла было к постели, но не дошла, упала на пол. Сухви кинулась к ней. — Подай водички, дочка. Когда повестку об отце принесли, вот так же сердце зашлось…

— Сейчас, мама, сейчас подам. — Сухви напоила мать и побежала за фельдшером.

В окнах читальни был свет. Сухви зашла: может, там Анук? Девушки повернулись к ней. Анук была среди них.

— Что с тобой, Сухви?

— Со мной-то ничего, мать занемогла. Не сможешь ли помочь, Анук?

— Что с ней?

— Сердце, сердце…

Анук взяла лекарство, вышла вместе с Сухви. Вскоре в читальню заглянул Ванюш.

— Только что здесь Сухви была, — сказали ему девушки, — увела с собой Анук. Твоя теща, говорит, сильно заболела.

— Вот что? — испугался Ванюш. — Пойду и я, — может, потребуется помощь.

Прохладный весенний ветер ворвался в открытую дверь. Девушки с минуту помолчали, потом Манюк спросила:

— Хвекла, как ты думаешь, если бы сказали, что мать Ванюша заболела, Сухви побежала бы так, как Ванюш?

Хвекла не сразу ответила.

— Не знаю, — наконец сказала она.

— Вы вместе учитесь, вместе ходите. Если ты не знаешь, кому же знать, — приставала Манюк.

Хвекла подумала и ответила:

— Сухви, она любить человека может, но она ни на кого не похожа. Если бы мать Ванюша заболела, может, и не пошла бы она. Я ее как следует не знаю…

— А какая она? Способная? Умная? Сердце у нее горячее? — все настойчивее спрашивала Манюк.

— Она способная, а умна ли — не знаю. Вот горяча слишком, — сказала Хвекла задумчиво. — Покоя нет в ней, веры нет, а без веры какая же любовь? Ну и набалована очень.

— Да и Ванюша ни за что к девушкам приписывает. Так ведь? — сказала Манюк. — Я-то уж своего мужа никогда не обижу ревностью. — Манюк дотронулась до руки Хвеклы. — Я от тебя не скрою. Если бы Сухви Ванюша не любила, я бы сама его любить стала.

— Да что ты! — ахнула Хвекла.

— А что она его мучает? Я Ванюша жалею.

— Жалеть-то мало, помочь им надо. Сухви надо так сказать, чтоб она со стыда сгорела, засовестилась.

— Хочешь жить — живи, иначе я за него выйду. Так ли сказать? — засмеялась Манюк.

— Может, и так, — с грустью сказала Хвекла. — А попробуй-ка скажи, Сухви живо все твои перышки выщиплет.

— Ой, тогда не буду!

— А что же говоришь: «Жалею Ванюша». Не только жалеешь, а словно даже любишь его, — улыбнулась Хвекла, поправляя на младшей подруге платок.

— А кто не любит Ванюша? И ты страдала по нем, только виду не показывала. Да и Прась, наверное. А только он, он-то уж не бросит Сухви и не полюбит другую. Да и правду сказать, очень она хороша и голос какой прекрасный.

Ванюш подошел к высокому дому на Сюльдикассах, стал у ворот. Сколько раз он поджидал под этими ветлами свою любимую! Он тогда и думать не думал, что так все будет, ему казалось, что они всегда будут жить счастливо и радостно.

«Нет, больше я так не могу, — сказал он себе сокрушаясь. — Должна же она меня понять. Эх, Сухви, если б можно было показать тебе сердце, увидела бы, что, кроме тебя, никого там нет. Не поверила бы клевете».

Ванюш решительно взошел на крыльцо, постучал в дверь.

— Откройте.

— Кто там? — Сухви выглянула в окно.

— Я, Ванюш. Сказали, что теща больна. Вот я и пришел. Не запрячь ли лошадь, Сухви?

— Нужно будет — сами пойдем и запряжем, товарищ Ерусланов. А вы за нас не беспокойтесь и нас, пожалуйста, не беспокойте.

Окошко захлопнулось. Ванюш остался стоять на крыльце.

ОТЧЕТНОЕ СОБРАНИЕ

Шихранов повесил трубку, вытер носовым платком вспотевший лоб.

— Товарищ Митин уже прибыл для проведения отчетного собрания, — заявил он. — Выйду-ка ему навстречу.

Счетовод вынул из шкафа желтую папку, захватил бумагу для протокола, две ручки и, войдя в кабинет председателя, посмотрел в окно. Шихранов быстро шагал посредине улицы — только пыль клубилась. «Вот ведь не понимает, — покачал головой Никонов, глядя вслед удалявшемуся председателю. — Неужели не чувствует, чем пахнет? Времена новые надвигаются, а у него хвост к краю проруби примерз. Эти Мешковы привыкли кота в мешке продавать. Вот теперь и расхлебывай. Тэк-тэк, надо отсюда убираться. Свяжешься с этими Шихрановыми и Мешковыми, невесть какие края придется повидать. Эх-хе-хе, и как только это получилось, что народ правления не слушается? Благо, сам Митин приехал собрание проводить…»

Никонов подумал-подумал и твердо решил уходить с работы. Он взял чистый лист бумаги, опустил на нос очки и сел писать:

«Прошу отпустить с работы, так как расшаталось здоровье и глаза видят скверно».

Он закрыл кабинет председателя. Ему казалось, что он тут в последний раз.

— Вовремя нужно уметь сойти с дороги, посторониться. Пускай меня назовут дезертиром, пусть говорят, что испугался перемен, мы тоже не дураки, — бормотал он.

В это время Шихранов и Митин уже подъезжали на тарантасе к яровому клину.

— Сами видите — как клещи впились в свои приусадебные участки, никак не оторвешь их, — показал Шихранов на колхозников, вскапывавших свои огороды. — Что случилось в последнее время с ними? Так и смотрят, как бы поссориться, заершиться. Неимоверно трудно стало заставить выполнять. Какие-то другие способы нужны…

— А какие же? — спросил Митин. — Хочешь сказать — запугивать? Ты знаешь, дружище, эти способы нынче не годятся.

Беседуя так, они оказались у поворота реки. Шихранов предложил гостю:

— Заглянем на пчельник? Здесь недалеко.

— Нельзя. При таких обстоятельствах никак нельзя, — не согласился Митин.

Шихранов удивился и встревожился. Он все хотел спросить Митина — не переведут ли его в другой колхоз. Но Митин уж очень торопился, не хотел разговаривать.

Подъехали к амбарам. Митин сказал укоризненно:

— Ты говорил, что шургельцы на собрание не соберутся. А вон сколько народу идет.

— Они идут не с тем, чтобы колхозные дела двигать. Они торопятся председателя снять, — мрачно сказал Шихранов.

— Откуда ты знаешь?

— Еще давеча рассказывал вам: им главное — ежегодно сменять председателя.

— Но ты уже третий год работаешь, — возразил Митин.

— Между огнем и полымем… Задержитесь-ка, мне надо сказать еще кое-что.

Митин приостановился.

— Говори, пожалуйста.

— Помните того Ерусланова, его Ильин присмотрел и заведующим фермой выдвинул. Вот с тех пор и невозможно стало работать. Если хотите мне создать условия, отправьте его года на два на курсы. Обстановка облегчилась бы… А там бы, глядишь, все и обернулось бы…

Митин посмотрел на Шихранова настороженно, пристально и ничего не ответил. Зашагал туда, где на длинных скамейках и на зеленой траве уже рассаживались колхозники.

Мгди принес и поставил на стол, покрытый красным, графин с водой и стакан.

— Доклад, эккей, опять будут тянуть длиной с вожжу, — предупредил он, пробираясь между людей.

Никто в ответ не засмеялся. Прозвучал голос бригадира Шурбина:

— Начинать надо. Сейчас не время на собраниях рассиживаться…

Шихранов вышел, остановился у стола.

— Товарищи колхозники, — начал он, вытягивая из кармана исписанный лист бумаги. — Выберем президиум.

Он зачитал список. Проголосовали. Сидевшие сзади перешептывались, удивлялись, почему на этот раз в президиум не избрали Мешкова и Маськина. Мешков сидел в стороне, а Маськин по привычке, расталкивая людей, пошел к столу. Его окликнули:

— Куда идешь, Иван? Тебя же не избрали.

Он удивленно повертел головой, опустился на длинную скамью. Но спокойно сидеть не мог. Время от времени подавал голос:

— Чего там смотрит президиум? Шумят, ничего не слышно. Даже голоса Сергея Семеныча!

Поговорив некоторое время на международные темы, Шихранов отпил из стакана воды. Это не прошло незамеченным. Кто-то тоненьким голоском проговорил:

— Песок ест и воду пьет — говорится про утку. И сват Сергей так же: хлебнет воду и дальше айда…

Иван Маськин не стерпел, прошипел:

— Тсс… не шумите, когда председатель говорит! Делать отчеты — это вам не сплетни у колодца сплетать, нужно ум иметь.

Шихранов продолжал:

— Итак, товарищи колхозники, в прошлом году мы по части хлебосдачи…

Люди зашумели.

— Товарищ Шихранов, нам это надоело!

— Скажи, что думает правление о дальнейшей работе?

— О задачах я скажу в конце доклада, в заключении, как положено. А сейчас о причинах развала трудовой дисциплины за последнее время…

Народ не хотел слушать. Женщины требовали сократить собрание, надо подоить коров, сварить ужин, детей уложить. Митин вырвал из блокнота листок, написал что-то и положил перед Шихрановым. Но тот никак не мог остановиться, читать записку не хотел, пока ему в руку не вложили. Тогда он прочел и замолк, будто поперхнулся, стоял, удивленно вытаращив глаза.

Председательствующий объявил:

— Народ требует сократить доклад. Как решим?

Но решать не пришлось. Посыпались вопросы:

— По чьей вине у нас семенной картофель испортили?

— Для свиней корма нет! Откуда взять?

— Когда наши приусадебные участки будете распахивать?

Шихранов молчал.

— Почему не отвечаете?

— Отвечайте! Отвечайте! — кричали все яростнее.

— Я еще не кончил подготовленный мною доклад, — сказал Шихранов наконец. — Там, во второй половине, есть ответы на все нужные вопросы. Я не люблю, когда меня торопят, нагайкой погоняют. Если не даете говорить — сами отвечайте. — И он тяжело сел рядом с Митиным.

— Ты думаешь, мы сказать не можем? — вскочил с места Константин Угуллин. — К свиньям даже не показываетесь. Чем их кормить? Приходите-ка послушайте сами, какая там музыка гремит. — Угуллин замолчал. Потом заговорил уже спокойнее: — На будущий год у нас опять картошка не уродится: по вине завхоза и кладовщика семенной картофель мы в погребе искупали. В Тыхырьялах есть ли еще где-нибудь подобное? Что теперь делать?

Народ тревожно зашумел, взволновался.

Шихранов взглядывал на Митина, показывал ему глазами: «Вот, дескать, глядите…».

Попросил слова Сайка Михаил. Стало тихо. Все ждали, что скажет этот медлительный, спокойный человек. Сайка снял с головы старую фуражку, помял ее в руках, посмотрел туда, где сидела его бригада. Начал, откашлявшись:

— Товарищи-граждане, опять мы работы начали, когда добрый хозяин кончает, страм нам и позор. Но это вы все знаете, и всем нам через это неустойка выйдет. А вот я о чем. — Он перевел дух, опять посмотрел на свою бригаду, сказал торжественно: — По мнению нашей бригады, подмокшую картошку надо свиньям скормить. Все равно она уже не взойдет.

— Правильно! — радостно закричали свинари.

— А что же сажать?

Собрание замолчало.

— Я же сказал: вторая бригада предлагает собрать картофель у колхозников. Кто сколько хочет, одолжи. Из нового урожая колхоз расплатится.

Люди зашумели: одни соглашались, другие — нет.

— Кто не хочет давать — не давай. Только по желанию. А то мы же не сможем посадить картошку, товарищи.

Сайка отошел в толпу, стал там и молча чадил цигаркой, толстой, как ручка деревянной ложки.

— В годы войны безвозвратно отдавали. Правильно сказал бригадир. Элексей, чего молчишь? Ведь больше возу у нас найдется излишков. Или боишься, что тебя жадные упрекнут? — послышался звонкий голос Нинуш — жены Элексея.

— Я не против, — встал Элексей. — Запишите пудов двадцать.

После Элексея то же предложили еще человек семь-во-семь. Бригадиры начали составлять списки.

— Постойте, послушайте, товарищи! Что вы по докладу скажете? Работе правления надо дать оценку и наказ новому составу, — пытался перекрыть шум председатель.

— Чай, не во время полевых работ такие собрания собирают!

— Чем раньше занимались правленцы?

— Поздновато проснулись!

— На сегодня хватит, завтра еще соберемся. Не слышите разве — по всей деревне коровы мычат, овцы носятся, наверное, дети плачут, — говорили женщины.

— Это собрание только для видимости созвали.

Шихранов вздрогнул, будто его шилом кольнули.

— Здесь еще заявления есть. — Председательствующий помахал бумажками.

— Чьи? Чего просят?

— Например, товарищ Никонов просит освободить от должности бухгалтера.

— По какой причине?

— По состоянию здоровья. Прочту вот.

— И не читай. Он за трудодни не согласен работать.

— Пусть уходит. Привык он к теплому месту! — без стеснения кричали колхозницы.

Какая-то женщина сказала резко и громко:

— Говорят, кота, привыкшего сметану красть, не заставишь кости глодать. Так и Никонова трудоднями не удержишь. Скатертью ему дорога!

— Это политически ошибочное выступление! — вскочил с места Шихранов.

— Какая уж тут политика, — отозвалась женщина. — Скажешь слово — обвиняете, что газет мало читаю. А когда их читать-то!

Кругом засмеялись.

— Правленцы пусть тоже картошку дают, — напомнил кто-то.

— Ревкомиссия должна учитывать, — послышалось сбоку.

— Конечно, а то как же? Обязательно! — оживился Маськин. И тут же засуетился: — Председатель, веди собрание по повестке дня! Что за базар по четвергам? — И тут же вспомнил не к месту: — В прошлый четверг на Буинском базаре картошку продавал — столько не галдели.

— А ты бы продавать не торопился, колхозу одолжи вот…

— А вы не насилуйте. По желанию надо — демократия. Я понимаю, на то я и актив.

— Я не актив, мне можно? — спросила Спани. — Бабы, мужики, раз так, то всем вместе надо. У всех по возу найдется. Запишите: Ерусланова — один воз. Собраниям время прошло, картошку сажать пора.

— Правильно! — одобрили ее.

Нина Петровна, которая вела протокол, стала заносить в список фамилию за фамилией…

В тот вечер собрание не кончилось. По отчету не было принято никакого решения. Объявили, что на днях придется собраться еще раз.

После собрания Митин и Шихранов направились в правление.

— Народ нельзя охаивать, нельзя им пренебрегать, друг мой Сергей, — сказал председатель райисполкома. На крыльце он закурил и предложил папиросу Шихранову. — Все же, дружище, скажу тебе прямо: твой фундамент основательно расшатан.

Шихранов раздраженно бросил под ноги папиросу. Митин спросил:

— Ерусланов где? На собрании его не видно было.

Шихранов ответил коротко:

— У него хвост прищемили.

— Не понимаю.

— Семья у него разваливается. Та красавица, которая на смотре самодеятельности соловьиным голосом заливалась, помните? Ну так вот, она набедокурила.

— Вон, оказывается, как, — довольно протянул Митин.

Они вошли в правление. Митин позвонил домой, сообщил жене, что перед выездом в Шургелы побывал в раймаге и договорился насчет ковра, — пусть она завтра с утра пойдет и выкупит.

— Передайте привет от меня, — вмешался Шихранов. — Пожелайте здоровья, счастья и богатства. Может, мы, если дела осложнятся, больше и не увидимся…

— Я думаю, что бы ни произошло, мы останемся друзьями.

Митин, заложив руки за спину, походил по кабинету.

— Не только у тебя — и у меня затруднения, — намекнул он.

Митин помолчал немного, сказал:

— Нелегко работать с этим руководством райкома.

— И мне так думается, — согласился Шихранов. — На беду этого Ильина прислали. Говорить на совещании при нем не могу. Язык заплетается. Все кажется, не совсем доверяет.

— Не только тебе, дружище… Скрывать нечего, эта карусель не только в районе крутится, обком уже вмешался.

— Обком? — глухо переспросил Шихранов. — По-моему, и мы, председатели, состоим в номенклатуре обкома. По-моему, разрешить нельзя председателем как мячиком играть.

— Пока что обком ему верит больше, чем всем остальным. К тому же на прошлых выборах я сам еле-еле прошел в состав райкома. Треть голосов потерял.

— Выходит, актив района и вас не очень-то одобряет? Вы уж не обижайтесь за такой грубый вопрос… Но ведь знать-то надо.

— Нам друг от друга сейчас секретов нечего держать.

Митин подозвал Шихранова поближе.

— На ваше отчетное собрание я приехал, можно сказать, по твоей просьбе. Почему — сам понимаешь…

— Благодарю вас за это, низко кланяюсь.

— Благодарить еще рановато. Но помни: от наступления нужно уметь перейти к отступлению.

— Да, новым духом понесло, — горестно сказал Шихранов. — Рухнули все мои планы.

— Какие это планы? — поинтересовался Митин.

— Эх, и не спрашивайте, как вспомню — сердце разрывается. Чернозем у нас хороший, урожайность мечтал поднять, первым рассчитаться с государством. Раньше просто — нажал, хлебосдачу выполнил, отрапортовал — и чист. Раньше ведь он…

— Не будем называть фамилий, друг мой, — остановил его Митин. — Кто знает…

Шихранов даже назад откинулся, так был встревожен, раздражен.

— Они теперь говорят, что телега-де наших надежд устарела, катится не по нужной колее, не туда вроде бы мы ее, свою телегу, завезли, в общем, дескать, думать мы заленились.

— Ведь и на наших плечах не пустые горшки… — весь встопорщился Шихранов.

— Как бы там ни было, я уже обжегся однажды, — сказал Митин, качая лысеющей головой.

Шихранов то и дело растирал живот, курил папиросу за папиросой. Посмотрел на часы.

— Пойдем, жена небось заждалась, — сказал он наконец.

— Нельзя. Будем живы-здоровы, в другой раз приду. А то нас и так считают… — Митин положил руки крест-накрест.

— А я так думаю, — возразил Шихранов, — пойдешь — скажут, что мы снова заодно, а не пойдешь — могут подумать, что райисполком больше за меня не заступится.

— Все же лучше, если при людях мы подальше держаться станем.

Митин пожал Шихранову руку.

Шихранов долго смотрел ему вслед из окна. Очень уж что-то ссутулился, по-стариковски тихо, неуверенно шел Митин. У Шихранова сжалось сердце.

Оставшись один, он стал расхаживать по комнате, все вспоминал тех, кто на собрании говорил колкости, выкрикивал дерзости. Решил сесть, записать все, но не успел. Дверь распахнулась, ворвалась Люля — последняя жена ветсанитара Трофимова. Вся грязная, растрепанная.

— Сереженька, привет тебе!

Шихранову пришлось подать ей руку.

— Почему ты, Сережа, так хмур? Нездоровится? — кокетливо спросила она и, не дожидаясь ответа, вытащила из сумки, висевшей у нее через плечо, какую-то бумажку и протянула Шихранову. — Это тебе повестка.

— Какая еще повестка? — удивился Шихранов.

— Ты же, Сережа, грамотный, прочти.

Шихранов надел очки: «Ответчику гражданину Шихранову С. С.» — прочитал он.

— Я — ответчик? За что это мне отвечать?

— Вот за что. Хлеб, принадлежавший моему бывшему мужу Трофимову, растранжирили, меня не спросив.

— Я дал указание его хлеб не выдавать. Это ложь, клевета!

— Не горячись, Сережа. Я же говорю: хлеб моего бывшего мужа Екима ваше правление, не спросив меня, отпустило ему. До того я уже разошлась с Екимом, — значит, и хлеб надо было разделить на двоих. Ты же знаешь, Сережа, — протянула она томно.

— У меня нет времени таскаться по вашим судам. Завтра я должен присутствовать на собрании. — Шихранову очень хотелось совсем выгнать Люлю, да что-то боялся. Столько неприятностей в один день!

— Ах, вот как, товарищ Шихранов? Сейчас я тебе не нужна? Не забывай, Сережа, наши с тобой дела одним этим не закончатся. — Люля гордо выпрямилась, откинула голову назад. — Говорю же, не только для этого пришла. Другие долги есть.

— Ты чего болтаешь, чего ты? У меня перед тобой никаких долгов нет. Между нами никогда никаких делов… — Шихранов засуетился. — Убирайся ты!

— Есть, есть долги… Зря ты артачишься, — холодно сказала Люля.

— Не болтай, очисти помещение, говорю тебе!

— Теперь гонишь? — истерически закричала Люля. — Краше меня, что ли, нашел? — Она, раскрасневшись, стояла перед Шихрановым, топала ногами. — Забыл, что ли, как за мной по ночам бегал, когда жена твоя беременна была? А?

— Заткнись, клеветница! — закричал и Шихранов.

— Завтра же пойду в райком и доложу, добьюсь исключения из партии! Скажу, что из Шургел только из-за тебя ушла. Я тебя выучу! Из-за тебя на мне одежи не осталось, — все кричала она, подходя к Шихранову вплотную и бесстыдно приподнимая подол.

Шихранов испугался, понизил голос:

— Ну, чем я могу помочь тебе? У меня у самого семья большая.

— Когда я тебе нужна была, ты про свою семью забывал? А теперь — семья? Вот сейчас пойду к тебе домой и все расскажу Урине! А завтра в райком!

— Да успокойся ты, Юлия Лазаревна, не кричи, люди услышат.

— Пусть слышат, узнают, увидят, какой ты, что со мной сделал. — Люля завизжала дурным голосом, словно поросенок, которого режут. Заплакала: — Он и не думает помочь, он меня еще и оскорбляет, люди добрые!

— Ну что, что тебе нужно? — спрашивал Шихранов в отчаянии.

— Мне нужно денег две тысячи, — спокойно сказала Люля. — Ну, чего молчишь?

— Я и сам второй месяц живу без жалованья, денег у нас нет, весь колхоз в долгах.

— Давай сколько есть. Сберкнижку переведи на меня. Иначе устрою тебе… Смотри! Вверх тормашками полетишь.

Совсем одуревший от всего этого Шихранов шлепнул об стол смятую сберкнижку.

— На вот, заткнись. Пойди и получи завтра. — Он написал доверенность, подписал и приложил печать.

— Тут же у тебя нет двух тысяч, — снова завела Люля, посмотрев в сберкнижку. — Ну ладно, остальное потом додашь, Сережа. — Положила сберкнижку в сумку, улыбнулась, попыталась благодарно обнять Шихранова. — Ах, и хороший же ты человек, Сережа. Из-за денег не горюй, деньги дело наживное. Пустяки. Ну, пока. Счастливо тебе оставаться!

— Книжку оставь в сберкассе, я позвоню! — крикнул ей вслед Шихранов.

— Разумеется, зачем она мне пустая. А ты еще накопи, Сергун! — томно сказала она. — Завтра на суд не являйся. Это я, чтоб тебя напугать, попросила одного человека написать бумажку. Ты добрый, Серж, — сказала она торжественно, уже закрывая дверь.

Шихранов от злости стукнул по столу кулаками.

— Позор! Среди бела дня обобрали. — Он плюнул на пол.

НЕЖДАННЫЙ ПРИЕЗД

Неожиданно обком отозвал Салмина в район. К собранию он не успел вернуться: автобус из Чебоксар прибыл в Буинск с большим опозданием. Разговор о Салмине на заседании бюро райкома уже состоялся. Митин не возражал против его кандидатуры, но и не одобрял ее. Он думал о Шихранове. Но, видя, что никто не заговаривает о том, на какую работу его послать, промолчал и сам.

На другое утро Митин пришел в правление. Шихранов уже был там. Они поздоровались, и Митин сразу же стал расспрашивать о Салмине. Шихранов ответил коротко и холодно:

— Еще не видел, Мгди сказал, что ночью он вернулся, заходил в правление, о вас спрашивал.

Узнав об этом, Митин велел созвать собрание с утра, но без пахарей и возчиков, чтоб работы не нарушить, предложил оповестить только женщин, когда будут выгонять скот в стадо. Для формы же мужчин известить через бригадиров. Шихранов согласился и тут же, открыв окно, позвал проходившего по улице бригадира, сообщил о собрании, а сам отправился на конный двор и на ферму, где больше всего собирается народу.

Весеннее солнце поднялось уже выше деревьев. На ветлах неугомонно горланили грачи и, словно соревнуясь с ними, кричали галки и тут же разлетались. Доносилось мычание коров и блеянье овец, пасущихся у изгиба реки. Изредка слышалось и щелканье пастушьего кнута. И петухи в тот день, радуясь, что пережили долгую зиму и встречают теплую весну, пели бесконечно, часто в несколько голосов. Весело кудахтали куры.

У амбаров гудел народ, продолжалось вчерашнее собрание. Людей здесь собралось больше вчерашнего. В заднем ряду сидели мужики, с ними Салмин, облокотившись по привычке на колено, примостился на конце длинной скамейки. Он похудел, глаза его были неспокойны, изредка он глубоко вздыхал. Мимо него проходили, пожимали руки горячо, будто долгие годы не видели.

Сколько ни просил председатель собрания, выступать никто не хотел, а все только шумели да вопросы задавали. Константин Угуллин, подвозивший в тот день картофель в поле, остановив поблизости лошадь, крикнул:

— Братцы, вы еще со вчерашнего не разошлись? Седьмой раз проезжаю, а вы все гудите. Забыли русскую поговорку, что весенний день год кормит?

Председатель собрания велел ему распрячь коня и идти голосовать. Константин и слушать не захотел, резко дернул вожжи, стал понукать лошадь.

— Я еще не спятил, чтобы в страду сидеть и болтать, — сказал он. Телега его поехала, скрипя несмазанными колесами.

Народ еще больше заволновался. Шургельцы даже Митина не выслушали спокойно. Лишь тогда притихли, когда председатель объявил, что Шихранов подал заявление и надо его огласить.

— Только до этого давайте оценим работу правления, — предложил он.

В ответ крикнули несколько человек:

— Заявление с просьбой уволить с работы и будет ему оценкой!

— Значит, сам понял и написал заявление! За это и проголосуем.

Лишь Иван Маськин, подергивая плечами, то снимая, то надевая очки, ворчал, обвинял председателя, что не умеет вести собрание.

— Кто сможет работать с таким народом? — возмущенно кричал он, вскочив с места.

Он и не услыхал, как народ, дружно аплодируя, назвал фамилию Салмина.

— За то, что одобряете предложение райкома и райисполкома, ото всей души благодарю вас, товарищи колхозники, — сказал Митин.

Шихранов сидел как громом пораженный. На Митина даже не глядел. А тот продолжал торжественно:

— Итак, председателем колхоза «Знамя коммунизма» отныне будет товарищ Салмин. Райисполком и райком надеются, что впредь вы будете трудиться сообща, сплоченно. О том, на какой работе использовать Сергея Семеновича, подумает руководство района.

— Сами к нам его привели, с собой и увозите, — послышались непочтительные голоса.

Маськин поднял руку, но, увидев, что народ уже расходится, спешно зашагал к столу президиума.

— Я предлагаю осудить на этом собрании тех, что так дерзко и невежественно высказываются о товарище, проработавшем три года, то есть более тысячи дней. Учтите, такие элементы будут и в будущем мешать работе. Новое правление не должно отпускать вожжи, а, наоборот, подтягивать их.

Он снял очки, вытер пот, размахивал руками.

— Товарищи, дело в будущем, разумеется, начнем с того, чтобы собрания велись дисциплинированно! Всем ясно, что демократия начинается с собрания!

Иван Маськин еще долго бы говорил, но собрание закрыли.

Маськин опустил руки, как подбитый гусь крылья, и, повесив голову, зашагал вслед за Мешковым по тропинке, ведущей на пчельник. Догнав Мешкова, дернул его за рукав:

— Не ты ли говорил, что приехал сам Митин и что Шихранов останется на своем месте?!

Тот молчал, отдувался, почесывал изрядно облысевшую голову.

— Чего молчишь? Скрывать нечего, по этой тропке мы с тобой, наверное, в последний раз… — Маськин не договорил, шагал горестно, как за гробом.

— Чего увязался за мной? Плетешься, словно необлизанный теленок, — рассердился Мешков.

— У тебя забыл спросить! Или уж не могу на колхозную пасеку пойти?.. У меня есть там кое-что не взятое на учет, — прибавил он.

— Без тебя учтут. Теперь ты не в ревизионной комиссии.

— И тебя из кладовщиков теперь… — Маськин махнул рукой.

Больше они не препирались. Маськин спросил тихо, полушепотом:

— Я в номенклатуре обкома, меня район не может снять. Так ты говорил. Как же тогда это все случилось?

Мешков отмалчивался. Маськин подождал, зашептал снова:

— Если Шихранова переведут на другую работу, он наверняка тебя заберет к себе.

— Отстань ты, и без тебя голова раскалывается! — с досадой сказал Мешков. — Он и сам может без работы остаться.

— Да что ты! — удивился Маськин.

— Дела далеко зашли. — Мешков вдруг остановился и ткнул Маськина локтем. — Говорят, все кадры пересматривать тали… Смотри, никому слова не пророни.

— Я ничего не понимаю! — хлопнул себя по ляжкам Маськин.

— Мало мы с тобой учились, — сказал Мешков, — кому мы теперь…

Они подошли к ограде и, не смея войти, стали оглядываться вокруг. Словно в свой родной дом ходили они сюда и днем и ночью. И пес вроде так сердито не лаял на них, и не помнят они, чтоб назойливо так липли к ним пчелы. Одна сразу всадила жало в затылок Мешкова.

— Ой, вытащи жало! Побыстрее! — закричал он.

— И меня жалит! — отозвался жалобно Маськин.

Пока они отбивались от пчел, подошли Шихранов и Митин. Они оставили исполкомовский «виллис» на дороге и решили пойти на пасеку пешком.

— Вы что здесь мечетесь? — сердито спросил Шихранов. — Когда успели напиться? Безобразие!

— Мы еще и не входили… почему-то сегодня пчелы пристают, — ответили Мешков и Маськин вместе.

— К трезвому человеку пчелы не пристают. По глазам вижу, — погрозил пальцем Шихранов. — Шельмы вы, весь авторитет свой через вас погубил.

ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

Ближе к тракту тянется свежераспаханное картофельное поле. На нем сейчас много людей, вместе со взрослыми и дети. Далеко разносятся их крики, смех. Склонившись к свежей борозде, они бросают клубни, а то вдруг начинают кидаться землей или бороться, как на акатуе.

И Ванюш с Маркелом здесь. Оба они в рубашках с засученными по локоть рукавами, крепко держат поручни сох и шагают неторопливо, как заправские пахари.

— Не забывайте, бросайте клубни вверх глазками, — говорит Ванюш.

— Знаем, — отвечают ребятишки, — нам уже говорили.

Маркел фуражку надвинул на ухо, чуб развевается на ветру. Откинет его со лба, взглянет на противоположный конец поля. Там работают девушки. Хвекла чуть повыше других, может, от этого кажется такой тоненькой, платок повязан по-девичьи, подол передника, чтоб не испачкался, подоткнут под пояс. Работает быстро, ловко. Парень все чаще поглядывает на нее. А она на него и не смотрит, то ли нарочно, то ли не замечает.

Вон она поставила ведро с картофелем на землю, подошла к Константину Угуллину.

— Дядя Кестень, мне хочется попробовать за сохой походить.

Голос у нее ласковый, голубые глаза сияют. Угуллин остановил коня, посмотрел на нее, улыбнулся, должно, подумал: «Бывают же такие красавицы. Не сглазить бы…» Снял рукавицы и протянул ей, отступил в сторону, лишь одной рукой придерживал соху.

— Рукавицы не надо, — сказала Хвекла, стараясь поудобнее ухватиться за соху. — Дядя Кестень, иди рядом со мной, смотри, чтоб огрехов не было.

— Очень глубоко не паши. Если начнет глубоко зарываться, тогда вот этак, слегка приподыми ее, вот так вот!

— Если останется огрех, я сама же лопатой потом исправлю, — краснея, сказала Хвекла.

Маркел посмотрел, как пашет девушка, расхохотался, снял фуражку, подбросил ее над головой.

— Девушкам-пахарям горячий привет! — крикнул он.

Словно сговорившись с ним, и ребятишки, не дожидаясь, пока девушка доберется до конца загона, раскричались:

— Желаем удачи!

— Да здравствует будущая трактористка!

Хвекла услышала, оглянувшись, ответила шуткой:

— Так и не научились сохой пахать. Вы ведь отсталую технику не любите.

Константину Угуллину это не понравилось. Он пробормотал будто про себя: «Вас, ветрогонов, нечего и слушать». А Хвекле сказал, придерживая соху:

— Вы сначала покажите, как машиной сажать кочедыки, тогда и соху охаивать можно. У вас одна песня: техника, трактор, машины, ероплан, радио. А сами картошку сажать не умеете. Не забывай, как народ говорит: «Эх, соха моя, кормилица, без тебя мне день не видится».

Добравшись до конца участка, Константин Угуллин и Хвекла остановились передохнуть. До них донеслось крикливое, нестройное пение. Они посмотрели вдаль и на дороге увидели людей, которые шли, качаясь из стороны в сторону, и пели. Трое мужчин, две женщины. Одна белый платок в руке держит, будто слезы вытирает, и тянется к Шихранову, хлопает его по спине и кому-то грозит кулаком.

— Что это за пьянка не ко времени? — недовольно спросил Константин и повернул лошадь.

Пьяные пошли по деревне. Плаги-ака спросила проходящего мимо Ягура:

— Сынок, кто это такие разгорланились, когда весь народ работает? Что-то не разгляжу.

— А это, бабушка, — ответил Ягур, — наш старый председатель раскутился да его гости-прихлебатели. Видно, оплакивают его.

Плаги-ака попросила Ягура подъехать к ее дому, взять для колхоза немного семенного картофеля.

— Жалеют меня, старуху, что ли? Я же сама на собрании сказала, что хочу дать. Пойдем-ка, сынок, помоги мне.

Ягур, как раз приехавший за посадочным картофелем, подогнал подводу к ее дому.

— Постой, сынок, не поднимай, тяжело. Дай я помогу, — суетилась старушка, с гордостью поглядывая на парня, который взял под мышку мешок.

Нагрузив подводу, они доехали до колхозного амбара. Но кладовщика не было, сторожа тоже. Наконец нашли сторожа: он, оказывается, залег в сторожке за печку, укрылся с головой и знай себе спит спокойно. Лицо его отекло, глаза остекленели.

— Сват, не стыдно тебе? — упрекнула его Плаги-ака. — У людей присесть времени нет, а ты тут лежишь себе храпишь. Картошку вон привезли, куда девать?

— Я-а-а… не-не знаю… — пробормотал сторож, почесывая лысину. — Мне только ох-хра-нять поручено.

— Что это у вас за пьянка? Совсем совести нет!

Старуха хлопнула дверью, вышла.

— Что за пьянка, говоришь? — Сторож спустил ноги с нар, зевнул, рукавом рубашки вытер гноящиеся глаза. — Сергей Семеныча провожаем. — Махнув рукой, крикнул громче: — Доброго человека провожаем! Эх! При Шихранове деньги в наших руках были, и о дровах не думали, и хлеб кушали. Он нас, штатных, не забывал. Салмин вон не успел заступить, а уже дважды в ночь прибывал, за маленькую дремоту ругался… Эх, что вы знаете, бабы! — Сторож уронил голову, закрыв глаза, плакался: — Как будем жить теперь без тебя, Сергей Семеныч? Никому ты вреда не делал, а никто за тебя и не заступился. Может, и меня из штатных вышвырнут? — Эта мысль так поразила его, что он громко зарыдал, уткнувшись в подушку, такую грязную, что узоров на наволочке не было видно, потом зло скинул набитый соломой мешок, на котором спал, на пол. Стерев ладонью пыль с грязного стекла, посмотрел на улицу: — Старая ведьма, через плетень не может перелезть, а целую подводу картошки привезла… Пойду-ка я проводить Шихранова. Ничего вы, бабы, не понимаете, Мешков вон говорит, что мы доброго человека потеряли!

Сторож, качаясь как одинокая осина на ветру, прошел мимо воза с картошкой, вытянув указательный палец, грозя кому-то.

— У этого негодяя, — сказала вслед ему Плаги-ака, — в утробе водочный червь шевелится. Опять нюхать поплелся. — Плаги-ака покачала головой, протянула лошади пучок сена. — Ешь, бессловесная, ешь. Хомут не сходил с шеи, а есть-то нечего было, бедняга.

На подводе с картошкой подъехал Кэргури.

— Плаги, сваха, али не принимают от стариков? — спросил он.

— Кладовщика нет, — ответила старуха. — Я вон Ягура искать послала, а он торопится, говорит, в поле семена везти.

Старуха приставила ладонь ко лбу, смотрела в сторону деревни.

— Вон идут они, должно быть.

— Коли так, то хорошо. — Старик, тихо покашливая, провел рукой по белой-белой бороде. — Внучка Хвекла пошла сажать в поле, а я зазвал школьников, воз живо насыпали.

Кэргури пощупал клубни.

— Да, в лето вступаем, уж и картофель начинает прорастать. Всему свое время, — в раздумье сказал он и, что-то вспомнив, нахмурился. — Мешкова встретил. Выпимши. Говорит, Шихранова провожаем. Как увидел, что я везу целый воз картошки, говорит: «Как это вы при Шихранове и на собрания не приходили, а теперь, видать, испугались?»

— Ну, а ты что? — спросила Плаги-ака.

— А я, — Кэргури погладил бороду, — а я говорю, для своих людей, для себя и постараться можно.

ПУСТЬ СОСЕД ТВОЙ БУДЕТ ЛУЧШЕ ТЕБЯ САМОГО

Изо дня в день становилось теплее, лишь по ночам еще было прохладно. Выйдешь в поле — не хочется возвращаться. Поднимаются озимые, и овес и пшеница уже зазеленели.

Это произошло в те дни, когда все жители деревни собрались на посадку картофеля. Салмин с Еруслановым вернулись с поля, остановились у конюшен. Оба изрядно устали, к тому же день был жаркий. Их загорелые лица блестели от пота. Салмин сбил армейскую фуражку набок, шрам на лбу был как бесцветная полоска. У Ванюша лицо совсем заострилось, шея тонкая, заметно выступили скулы. Кирзовые сапоги ссохлись, потрескались, носки загнулись кверху. Что говорить — щеголь хоть куда.

— Твоя жена школу окончила, куда дальше думает идти? — спросил Салмин.

Ванюш не ответил. Слово «жена» и обрадовало его и опечалило. Раз жена, то должна дома жить, они должны быть вместе. Ерусланов посмотрел на спокойно, крепко шагавшего рядом Салмина, сказал неопределенно:

— Видно, хочет в консерваторию поступить.

— Значит, артисткой станет? Я тоже так думал. Голос у нее редкостный, на сцену выйдет, всякий будет смотреть на нее с радостью. Только почему ты о своей супруге так говоришь… неопределенно?

— Ефрем Васильевич, трудно мне объяснить. Да от вас нечего скрывать: она у матери пока живет.

Ерусланов потупился.

Салмин, стороной слышавший, что у Сухви и Ванюша нет согласия, хотел узнать толком.

— Односельчане тебя не обвиняют, это я знаю. Однако здесь, наверное, есть и твоя вина…

— Наверное, — согласился Ванюш. — А в чем — я и сам не знаю. Кабы у меня опыт какой-нибудь был.

Салмин засмеялся:

— Разве тут опыт поможет? Никаких законов об этом не написано… Ну что ж, если хочет учиться, надо ей помочь. Я поговорю с директором консерватории Жигановым, он как раз должен приехать в наш район. Он наш депутат.

— А я и не знал.

— Ты в армии был, когда мы выбирали.

Ванюш заглянул Салмину в лицо.

— Скрывать не буду. Мне не хочется ее в город отпускать. Поговорили бы вы с ней, Ефрем Васильевич, она вам поверит, наверное… — Ванюш побледнел, замолчал.

Салмин обнял Ванюша за плечи, как отец.

— Скамья жизни широка, так ведь говорится. Вы пока сели на краешек. Если не осмотреться, на середину не передвинуться, с края можно и упасть и расшибиться.

— Я, видать, упал уже и расшибся, — усмехнулся Ванюш.

— Совсем ушла?

— Ушла, ушла уже. — Ванюш безнадежно махнул рукой.

Салмину и самому стало тяжело.

— А где она сейчас? Не видел я ее в поле.

— Да как обо всем этом сказать? — опустил Ванюш голову. — Тут вот самое трудное и начинается, непонятное. Ребенка она ждет, и вот подумайте, стыдно ей отчего-то, и потому от меня ушла.

— Не пойму, ей бы гордиться надо, — сурово сказал Салмин.

— Да и понимать не хочется, — тихо отозвался Ванюш. — Одному только вам скажу: страшные она мне слова на память оставила. «От тебя, говорит, жука навозного, рожать не стану». Как вспомню, так во мне все переворачивается. Вы уж, пожалуйста, никому не говорите, — серьезно попросил Ванюш.

— Вон что! — Салмин даже покраснел от обиды. — Мы, значит, жуки навозные?! Скажите, какая королева нашлась… Тогда успокойся, Ванюш, она еще погорюет.

— Горя я ей не желаю, пусть счастлива будет. А пока она горюет, что ребенок ее связал. В артистки, мол, помешает выйти. Напели ей в городе новые знакомые. Боюсь я, Ефрем Васильевич, как бы беды не наделала. — Ванюш с тревогой и болью посмотрел на Салмина, глаза его просили помощи.

— Неужели пойдет на такое мерзкое дело? — возмутился Салмин.

Он тут же решил отыскать Сухви и поговорить с ней. Он сейчас же пошел бы в большой дом на конце Сюльдикассов к ее матери Лизук, но тут навстречу им выехали подводы, груженные длинными-предлинными бревнами.

— Что это вы, начальники, нас не приветствуете? Видите, мы шапками машем, — улыбаясь, спросил Кирка Элексей. Он вместе с колхозными парнями ездил в лес за бревнами. — Показывайте, куда сгружать.

— Выгружайте перед фермой, — распорядился Салмин. — Мы тут разговорились, не заметили вас. — И он пошел помогать грузчикам.

…В конюшню вбежали, запыхавшись, два мальчика, один из них Педер, большеголовый, глазастый, другой — высокий, худощавый — Тимер Журавлев.

— Нам нужен председатель, где он? — спросил Педер. — Мы же телят пасем, колхозных телят, понимаете?

— Не знаю, куда они пошли, в правление, что ли, — ответил конюх. — Не лошади они, чай, в конюшне их искать.

Ребята, подталкивая друг друга, помчались к правлению, только пятки засверкали.

— Надо было у конюха дегтю засохшего спросить, — сказал Тимер, — кнуты обсмолить.

— Это потом. Сам знаешь, времени нет, телята небось в сухой речке мычат — нет ни корма, ни воды, — ответил серьезно Педер. — Олег, пожалуй, не удержит их. Там такие неугомонные, особенно этот долгошеий бычок и коричневая телка. Айда, бежим!

На перекрестке встретили Мгди, спросили о председателе.

— Вместе с гостями на голубой машине поехали на ферму, — сказал он.

Услышав о голубой машине, ребята поняли, что приехали гости из Бурундуков.

Около фермы они увидели голубую машину.

— Я им скажу: если не разрешаете пасти на люцерне, то за телятами следить не будем. Вот увидишь, скажу! — сказал Тимер.

Они подошли к воротам фермы, стали разглядывать машину. В это время со двора вышел гость — Камышов, председатель соседнего колхоза, вместе с Салминым и Ванюшем. Ванюш узнал ребятишек:

— Вы же должны телят пасти, чего вернулись?

Педер ткнул товарища в бок, но Тимер оробел. Пришлось Педеру самому объяснить, почему они прибежали с поля.

— Полевой сторож нам не велел в люцерне телят пасти, говорит, увидит председатель, оштрафует, — сказал Педер с досадой. — Жалко, что ли, ему эту люцерну несчастную? Дядя Ванюш, Ефрем Васильевич, где нам телят пасти? Они же от голода худеют. Сами вы, что ли, так велели сторожу?

— Мы сказали ему, ребята, точно. Пасти скот на люцерне нельзя.

— Она же реденькая-реденькая, плохонькая. Приходите сами посмотрите. Прошлым летом там ничего не уродилось, только сурепка желтая, — заговорил наконец и Тимер. — Прошлым летом мы даже цветы собирать туда ходили. Ведь правда, Педер?

— Верно. Еще и в прятки играли.

Салмин обещал посоветоваться с Ванюшем и гостями. Ребята, пользуясь случаем, досыта налюбовались «Победой», все перещупали, выпросив у шофера тряпку, натерли все до блеска. Щеки надували пузырями, сдувая с машины свежую пыль.

— Леонтий Иванович, у вас много площади занято под травами? — спросил Салмин Камышова. — Вон, слышите, что ребята говорят. Наш заведующий фермой не хочет сеять эту траву, а из района нам план увеличили. Уменья растить ее нет…

— Да… — вздохнул Камышов. — Вон мы тоже эту люцерну сеем, сеем, молимся на нее, удобряем, два-три раза прополем, а ее все равно нет как нет… В прошлый раз приезжал Митин, трава, говорит, должна занимать не меньше сорока процентов. Что поделаешь — посеяли. А дело новое. Как взрастить, как семена собрать с выгодой, не знаем, и опыта такого не было.

— И у нас так. За семенами послали под самые Чебоксары, да семена-то дорогие. За мешочек такой, в котором у нас творог отцеживают, приходится чуть ли не кузов свиней продавать. Спешка-то эта любое доброе дело загубит.

— Вот и получается, — поддержал Ванюш, — целую машину скотины продадим, а получим воз травы. В Англии когда-то говорили: «Овцы съели людей». А у нас, выходит, трава скот съедает. Без знаний только слезы лить… Хорошо смеяться, и то надо понимать, над чем смеешься. А то как бы над тобой не посмеялись.

Гости невесело усмехнулись, соглашаясь с Ванюшем.

Потом приезжие осмотрели старый сруб конюшни, постучали камнем по фундаменту.

— У всех бревен сердцевина сгнила, — сказал Ванюш.

— Удивительный вы народ, шургельцы, — покачал головой Камышов. — Шихранов в конюшне доски с потолка и полов снял, вроде бы для строительства телятника. А вы мечтаете новую конюшню построить из такой развалюхи. Мысль хороша, да ведь стены сгнили.

— Верно, Леонтий Иванович, с самой основы придется строить. Но мы хотим у вас помощи попросить.

— Кирпич, значит? — догадался Камышов. Подумав, сказал: — Я же вам говорил в прошлый раз, что приезжал к нам Митин, — во-первых, велел сев многолетних трав выполнить, а во-вторых, гараж ему нужен для машины. Самим, говорю, кирпич нужен, вон печи в новые дома поставить… А он отвечает: «До сих пор жили без печей из каленого кирпича, и хлеб пекли, и суп варили. Это не совет, не просьба, а распоряжение». Вот тебе и не послушайся…

— Им для персональной машины теплый гараж нужен, а колхозный скот пусть как угодно зимует! — возмутился Салмин.

— Ну ладно, соседи, о кирпиче подумаем. Если нам больше некуда, давайте зайдем в правление, потолкуем.

Как только сели в машину, Ванюш вынул из кармана лист бумаги и показал Салмину и гостю. Это был чертеж кормозапарника из трех отделений: в одном стоят ящики, наполненные картофелем и свеклой; во втором — широкая печь и вделанные в нее два котла для варки кормов. В третьем, последнем, отделении корм должен охлаждаться.

Камышов одобрил проект Ванюша, но посоветовал приобрести уже появившийся механический кормозапарник.

— Наш колхоз пока еще не может такой купить, слишком дорог, и, по-моему, хлопот с ним очень много. А вот если сделать, как мы задумали, сварится на том же топливе вдвое больше кормов. Пока это хорошо.

Камышов кивнул, соглашаясь с Ванюшем.

— Для такой печи нам нужно более двух тысяч штук кирпича, Леонтий Иванович. Не дадите ли? — сказал Ванюш.

— Очень бы надо дать, очень, — ответил гость. — Вот если бы не тот теплый гараж… — И, похлопав Ванюша по спине, Камышов добавил: — Придется уж найти. Больно животновод-то хорош, так бы и украл. — И засмеялся добродушно.

— Не зря же чуваши говорят: пусть сосед твой будет лучше тебя самого, — откликнулся Ванюш.

— Постойте, соседи, — сказал Камышов, — кроме Митина есть еще одно препятствие: рабочих рук не хватает, да еще печь для обжига кирпичей, черт бы ее побрал, очень много дров берет, не напасешься. Не подсобите?

— Поможем. Добрым соседям да не помочь — стыдно будет, — сказал Салмин.

Шургельцы согласились для работы на кирпичном заводе дать людей и лошадей. Камышов обрадовался, благодарил: больно много дел затеяли они в колхозе, своими силами обойтись трудно.

И пошел разговор дальше.

— Наша беда вам известна, Леонтий Иванович. Лошадей мы на подвозку дадим, а кормов у нас нет.

— Хоть мы кормами и не так богаты, голодными держать не будем. Да и людей, кто у нас будет работать, горячим питанием обеспечим. Уж в колхозе Ленина это так водится — голодными не отпустим.

— До войны и мы могли помочь, — с горечью сказал Салмин. — А сейчас вон как…

— Тогда шургельцы жили побогаче нас. Немало картошки нам отпустили, да и соломой помогали. Ну что ж — долг платежом красен. — Камышов встал. — Может, настало время нам соревноваться по-настоящему.

— Оно бы хорошее дело, да вот…

— Чего «вот»? — улыбнулся гость. — Мне кажется, самое время. За дело хозяева взялись. Пожелаю вам успеха. — И задумчиво сказал: — Раньше-то совсем худо было. Шихранов навоз по реке спускал. Туши коров по реке плыли, все с вашей фермы… А как эту зиму перезимовал скот?

Ванюш ответил с грустью:

— Без бед не обошлось, пало трое телят и одна корова.

— Только-то? Но кормов-то у вас не было… Ну что ж, значит, верно дело ведете. Ни пуха ни пера, как говорится. — Он крепко пожал руку Салмину и Ерусланову.

Уже синим вечером проводили дорогого гостя. Играющие под ветлами ребятишки побежали за машиной, махали вслед руками.

— Наш колхоз тоже такую машину купит! — кричали они.

Салмин и Ванюш шли по улице, говорили о Камышове. Вдруг к ним подошла жена Шихранова, держа на руках совсем голого грудного ребенка.

— Побежала в сельсовет, никого не застала, — сказала она торопливо, растерянно. — Хоть вы остановите его, ведь на старости лет дураком стал! — Она зарыдала.

— Да что случилось, скажи толком?

— Корову продал, сейчас со двора уводят! С четырьмя детьми без коровы что делать буду! И последние деньги вон Люле…

Она побежала домой. Ножки ребенка беспомощно болтались в воздухе, доносился его громкий плач.

Ванюш и Салмин вздохнули тяжело и зашагали к дому Шихранова. Увидели еще издалека, что посреди улицы идет рослый человек, ведет за собой тучную породистую корову, широкую, словно лодка. Позади шла женщина, подгоняла корову тонким прутиком.

— На базаре столько не дали бы, — ворчала она.

— На базаре такая корова и минуты не простояла бы. Где у тебя глаза, растрепа! — ругался подвыпивший муж.

— Так-то оно так, только не дорого ли заплатили, говорю?

— Дешевая-грошовая, выбросить не жаль, не понимаешь, бестолковая. Молчала бы!..

Они бы еще поговорили так же дружно, но дорогу им преградил Ванюш.

— Товарищи, ваше дело с покупкой еще не кончено. Дойдите до сельсовета, — сказал он, пристально всматриваясь в мужчину, который вел корову.

Тот посмотрел грозно, а его жена сразу накинулась на Ванюша.

— Ты не хозяйничай, ты нас не учи!.. Это не колхозная корова, твоего дела тут нет! — звенела она, все повышая голос.

— Тише вы! — прикрикнул на нее Ванюш. — Жена Шихранова только сейчас приходила, плакала. Корову муж продал — детей без молока оставил. Просила помочь… У вас тоже, наверное, дети есть?

Мужчина локтем оттолкнул Ванюша, но сам покачнулся.

Ванюш резко вырвал веревку из рук мужчины и повел корову к сельсовету, на ходу говоря:

— Пока согласия всех членов семьи нет, продавать скот нельзя. Таков закон.

— Закон, он и расходиться с женой не велит! — крикнула женщина ему вслед. — Сейчас пойду расскажу обо всем Сухви и твоей теще, ваш зять, скажу, как есть взбесившийся пес, с ним не только человек, сам черт, скажу, не проживет! — разорялась она. — Смотри-ка на него, хочет нас опозорить, собственную корову отнимает! Сам бы людей не смешил!

Ванюш покраснел, но смолчал, шел своей дорогой. Остановился только у крыльца сельсовета.

И тут случилось нежданное-негаданное — на крыльце стояла Сухви. Тонкий кружевной шарф покрывал ее голову, концы его развевались на свежем ветру. Поверх платья — короткий синий жакет, на ногах ботинки на высоком каблуке, чулки светлые, шелковые. Кос у Сухви уже нет, обрезала, не пожалела девичью красу. Из-под шарфа выбились на лоб черные круглые завитки. Похудела, темные глаза — как весенние полыньи, мрачные, без дна.

Увидев мужа, она растерялась, посмотрела на него пристально и отвернулась.

Баба, увидев Сухви, завопила:

— Тебе не такая жена нужна, с чертом тебе надо жить! Сухви, правильно ты сделала, что от этого шуйтана сбежала! Купленную корову отобрал ведь! Ни дня не живи с ним и ногой не ступи к нему, Сухви!

Муж довольно крепко стукнул ее по спине, но она как ни в чем не бывало подошла к Сухви, поманила ее за угол. Сухви пошла за ней покорно, растерянно. Ванюш все видел, и слова долетали до него. Злая баба все тыкала в его сторону пальцем и кричала. Увидев, что Сухви одета в широкий жакет, она не стерпела и тут кольнула:

— От такого я бы рожать не стала. Э-эх, сестренка, несчастная, первой девушкой в Тыхырьялах росла, а голову в гнилую избушку понесла.

И Сухви слушала, не обругала, не оттолкнула шальную бабу, не заступилась за мужа. Неужто ему вступать в перебранку? Он стиснул зубы.

Баба шептала:

— У нас есть бабка-повитуха, ты приходи, касатка, не бойся…

И все это на улице, при людях!..

Сухви ничего не сказала, только ее длинные ресницы дрожали, бились, по исхудалому лицу текли слезы.

Ванюш, увидев, что жена плачет, на ногах еле устоял. Прошел в сельсовет, припал к стене. Он не слышал, как ругался пришедший сюда Шихранов, не мог понять причитаний его жены.

Наконец он пришел в себя, вышел за дверь, но Сухви уже не было. Ванюш закурил и вернулся в помещение. Шихранов перестал ругаться. Тихо всхлипывая, у двери сидела его жена с ребенком на руках. Салмин тоже был тут. На душе у Ванюша немного полегчало, когда он увидел в окно сына Шихранова, уводившего тучную корову домой.

— Как Урине будет корову содержать? Лугов у нас нет, пасти негде, сена нет. Сами знаете, я пролетарий, у меня и хлеба в амбаре только на один месяц. Сена для своей коровы не заготовлял.

Шихранов долго сидел свесив голову. Потом сказал смиренно:

— Ефрем Васильевич, уж вы в райком обо всем не сообщайте. — И вдруг сказал зло: — Вот попробуйте сами со здешними работать! Ничего у вас не выйдет.

— Попробуем, — сдержанно ответил Салмин.

…Подходил к концу этот длинный, беспокойный летний день.

Спани, вернувшись с работы, увидела бледного как полотно сына, огорчилась не на шутку, испуганно потрогала его лоб, стала расспрашивать, что случилось. Ванюш наконец сказал:

— От тебя, мама, скрывать не стану. Случайно Сухви увидел — и показалось, что в груди у меня все огнем горит, едва до дому добрался. Ты, мама, не утешай меня, я отдельно от нее и дня больше прожить не могу. Я раньше сам себя успокаивал, да ни к чему это…

— Понимаю, сынок, как же не понять… Может, сношенька меня не любит, считает, что я мешаю жить ей? Я могу и отдельно от вас. Мне, сынок, ничего не надо, только сами будьте счастливы, я и отдельно…

— Мама, этого никогда не будет.

— В город, говорят, сноха перебирается. Раньше было, жена за мужем, как иголка за ниткой, а теперь ты, видно, поезжай. — Спани горько махнула рукой.

— Эх, мама! Если я здесь ей не годился, подумай-ка, что в городе ей со мной, с «навозным жуком», делать! Лучше будем там, где нужны! — сказал Ванюш и отвернулся к стене. Посмотрел на висевшую фотографию, где была снята все она же, только глаза у нее были очень веселые, счастливые.

УПОЛНОМОЧЕННЫЕ

По дополнительному плану, спущенному весной, посеяли еще двадцать гектаров люцерны. Земля здесь была распахана тракторами, и дожди были, однако люцерна долго не всходила. Это очень беспокоило председателя и заведующего фермой, а райком и райисполком то и дело справлялись, как прошел посев. Чуть ли не ежедневно требовали сведения и сводки, один за другим приезжали уполномоченные…

В тот день, едва рассвело, в Шургелы прибыли пятеро мужчин. Все здоровые, упитанные, с новыми портфелями, одеты в кожаные пальто, в галифе, сапоги начищены до блеска.

Они прошли в правление колхоза. Председатель еще на рассвете пошел в поле, в правлении был только сторож Савка Мгди. Он объяснил:

— Теперь по-новому работаем, никто тут не сидит, не чадит махоркой. Эккей!

Старик предложил стулья. Гости уселись, вынули свои командировочные удостоверения, один за другим стали звонить по телефону, расспрашивали, как идут дела в конторах, их пославших. Потом не спеша закурили. Сторож распахнул настежь дверь и открыл окно, но один из уполномоченных звучно засопел, показал пальцем на свой нос и молча кивнул на раскрытое окно. Старик понял — надо окно закрыть, так как у гостя насморк.

Другой в это время стал часто зевать, широко открывая рот и закрывая глаза, чмокал мясистыми губами, словно что-то пил, смакуя. Над его сверкающей от пота лысиной торжествующе кружились мухи. Он лениво отмахивался.

— Ну и назойливые же в Шургелах мухи, липнут, как осы, — пробормотал он, сдувая с ладони мертвую муху на рядом сидящего товарища. — Что будем делать?.. Давайте какое-нибудь культурное мероприятие начнем. Мух, что ли, погоняем?

— Э-э, нет, друзья мои, это несолидно, — возразил басом человек с полным лицом, очень похожим на кумган — умывальник из красной меди. — Давайте лучше вот что, — он расстегнул ворот гимнастерки, вытащил из кармана коробку с домино.

Другой — тупоносый, давно дремавший, как курица на припеке, — вдруг встрепенулся, ожил, потирая руки, проговорил:

— Вот это идея! Забьем! — И сразу же раскрыл мутно-серые глаза.

— Плодотворнейшая идея! — поддержали все.

Вскоре раздался стук костяшек. Игра шла полным ходом.

— Мой напарник маху не дает. Нажимаем, братцы, как под Полтавой, — подбадривал тупоносый.

— Никодимыч, смотри, на своем-то домино не промахнись. Гляди, что я ставлю.

— Без подсказок, друзья, — предупредили его.

Иван Никодимыч, хозяин домино, три раза подряд проиграл. Он держал костяшки, как драгоценность, в сложенных лодочкой ладонях, с треском кидал их на стол. Противники, скрипя стульями, с любопытством заглядывали ему в ладони.

— Товарищи, ночевать в чужих картах не положено! — горячился Иван Никодимыч.

Пятый, терпеливо ожидавший своей очереди поиграть, дремал в углу, часто вздрагивал, когда костяшки ударялись об стол. Мухи назойливо липли к его мокрым губам, и он уже дважды сказал об этом Савке Мгди.

— Оно, знамо, так и есть, — коли человеку делать нечего, эта тварь ему покоя не даст, — бормотал старик. Гоняя мух, он случайно задел концом веника медно-красную лысину одного из игроков. Тот слегка погрозил старику длинным тонким пальцем.

Вдруг двое игроков дружно захлопали, старик Мгди даже вздрогнул. Стол, за которым играли, закачался, вода из графина пролилась. Оказывается, трижды проигравшего Ивана Никодимыча загоняли под стол. Тот, кряхтя, залез, а вылезти с другой стороны не мог, крутился на четвереньках, лишь его широкий зад высовывался из-под стола. Остальные хохотали так, что дребезжали оконные стекла, а тот, кто дожидался своей очереди, с большим удовольствием шлепнул «козла» по мягкому заду.

— Вот тебе, вот, — Никодимыча подталкивали ногами, в шутку, конечно, по-дружески, с умилением даже.

Насмеявшись вдоволь, приподняли стол. Иван Никодимыч едва встал на ноги, запаленно дышал. Хотя он порядком измаялся, но горел желанием отомстить.

Потный, растрепанный, он расстегнул гимнастерку, засучил рукава, уселся поудобнее и вновь начал стучать костяшками. Другие продолжали подтрунивать:

— Смотри, если на этот раз плохо сыграешь, спустим в подполье.

Сторож смотрел на них с интересом.

— Ай-яй-яй, куда лучше играете вы, чем наша артельная молодежь по вечерам в клубе. Что и говорить, знамо, вы народ ученый, активный, — одобрял их он. — Меня тоже бывший пред в активы принял…

— Старик, если ты активист, будь культурным, помалкивай, — оборвали его.

— Это я… простите, потому что активу во все надо… — Он не договорил, посмотрел в окно и увидел председателя, идущего мимо правления, очевидно на ферму. — Позвать вам преда нашего? — спросил он.

— Сам небось придет, — махнул рукой один. — Ты, старина, лучше за своими мухами следи.

— У вас полнейшая антисанитария, — добавил другой.

Игра продолжалась с прежним азартом. Савка Мгди тем временем догнал Салмина, сказал, что приехали уполномоченные.

Перешагнув порог, Салмин изумился: Иван Никодимыч, опять проигравший партию, стоял на четвереньках и хрипло тянул по-козлиному: «Ме-ме-ге-эк!» Другие толкали его, требовали, чтобы прокричал еще, еще раз.

Иван Никодимыч, хватаясь за край стола, с трудом встал, потирая поясницу. Увидев Салмина, первый протянул руку:

— Как говорится, время — золото. Чтоб не сидеть без дела, занимались увлекательным видом спорта. Ну, как руководите, товарищ Салмин, в чем нуждаетесь?

— Мы прибыли для оказания практической помощи, — поспешил известить другой, пряча чужое домино в свой карман.

— Помощь-то, она нужна, — ответил Салмин, всем поочередно подавая руку. — Давайте поговорим. — Он опустился на стул.

— Нет, что вы, мы из разных учреждений! — возмутились уполномоченные.

Они встали в ряд, словно солдаты, поднятые по тревоге, и кивнули головами в сторону кабинета председателя. Салмин понял — каждый желает побеседовать наедине. Они уже вынули командировочные удостоверения, поспешили к кабинету. Образовалась толкучка. Все теснили друг друга. В это время пятый, тот, что все время дремал, быстро шмыгнул в дверь. Хотели его схватить за рукав, но было уже поздно.

— Желторотый, годичного стажа не имеет, — рассердился на него Иван Никодимыч. При этом сам он, продвигаясь к двери, тихонько отталкивал других локтями. — Моя очередь!

— Нет уж! Моя командировка подписана самим предрайисполкома.

— Это еще ни о чем не говорит, — возразили двое, оказавшиеся позади. Один из них отошел к окну. С шумом высыпал на подоконник костяшки домино, зная, что за ними прибежит хозяин.

— И все-таки я войду раньше всех, — складывая домино в карман, угрожал Иван Никодимыч.

— Товарищи, давайте все вопросы решать, так сказать, на научной основе, квалифицированно. Конечно, первым должен переговорить я, как специалист, — сказал уполномоченный с самой большой лысиной и вытащил из полевой сумки толстую книгу. — Прошу обратить внимание. Без знания этого труда вы не можете быть полноценными уполномоченными.

Остальные окружили «специалиста», стали упрашивать проконсультировать их.

— Товарищи, следует возить с собой научные труды ученых, — поднял указательный палец «специалист». — Без этого вы ничего не поймете в травопольном севообороте, являющемся революционным переворотом в системе земледелия.

— А где нам взять их? В нашей заготконторе сроду таких книг не бывало.

Владелец научного труда раскрыл книгу и показал рисунки, на которых в красках были изображены разные травы.

— Нас этим не удивишь, — выпятив грудь, заявил Иван Никодимыч. — Ты нам объясни про агротехнику!

— Ты нас за дураков не считай, говори по научной части, — требовал тыквоголовый, — эти травы дети знают. Например, это — люцерна, а эту почему-то люмпином называют (так уполномоченный называл лупинус).

— Не-е-ет, дорогой товарищ, все перепутал. Травы неправильно называешь, не можешь отличить клевер от люцерны, а к председателю хочешь пройти без очереди. Вам надо окончить курсы, какие я успешно прошел, товарищи, только тогда вы будете знакомы с этой решающей базой кормов для скота. Вот так, товарищи.

Кончив свою речь, он направился к двери председательского кабинета, не дожидаясь выхода первого посетителя, приветливо улыбнулся и перешагнул порог. Трое оставшихся даже рты открыли, переглянулись, остались смирно ждать.

Вскоре из кабинета вышел первый посетитель, небрежно помахал портфелем, прищурив близорукие глаза, осмотрелся, увидел Савку Мгди, поманил его к себе.

— Уважаемый товарищ, мне нужна подвода. Я уполномоченный. Приехал по важному вопросу. Должен срочно объехать поля.

Мгди стал объяснять, что в колхозе всего одна выездная лошадь, что даже сам председатель пешком ходит.

— Кони очень исхудали, не запрягаем, пасутся сейчас. Беда, эккей, — с сожалением сказал он.

— Вот мы вам поможем вырастить первосортный корм, тогда лошадей в упряжке не удержите. А пока будьте добры выполнить то, что написано здесь. — Он прочитал вслух: — «Обеспечить подводой». — Вынул начатую пачку папирос. — Самосадом на меня не чади, уважаемый колхозник. Нам нечего дрянью пачкаться.

Мгди спрятал трубку в карман штанов, закурил папиросу.

Еще с полчаса уполномоченные клянчили у Салмина выездную лошадь.

— А если подвезти вас всех на одной подводе? — спросил Салмин, недовольно морщась.

— О нет, у нас разные командировки, мы из разных учреждений, — ни за что не соглашались уполномоченные.

Поневоле Салмину пришлось распорядиться. И Савка Мгди, людям на смех, отвез в поле всех по очереди, одного за другим.

Разворачивая лошадь, он пробормотал, отплевываясь:

— Мужчины в самом соку, а слоняются без дела, эккей, сидели бы лучше в своих конторах да бумажки писали, — может, какая польза была бы. — Старик посмотрел из-под ладони на восток. — Еще небось будут требовать, чтоб их накормили. — Он тронул лошадь. — Но-о-о! Поехали скорей, пока не надумали еще куда прокатиться. Эккей!

Уполномоченные тем временем измерили участок вдоль и поперек, что-то записали в блокноты, с помощью «специалиста» разыскали несколько тощих растений, удивленно разглядывали.

— Вот сегодня я провел общенародное важное мероприятие, — обрадованно проговорил Иван Никодимыч и, надев очки, записал в своем блокноте: «Был на клеверном участке и дал агротехуказы». Другой заглянул ему через плечо и засмеялся.

— Мы же не на клеверном поле, а на посевах люцерны, товарищ Яшмейкин.

— Прошу не вмешиваться в мои дела! — отмахнулся Никодимыч. — Жарко, товарищи. Мне помнится, где-то тут речка есть.

— Идея. Пойдемте искупаемся!

— Плодотворная идея, — подхватили все.

— Ай да Никодимыч, настоящий идеолог!

Подозвав одного из мальчиков, половших люцерну, они попросили проводить их к месту поглубже. Мальчик хотел показать им издалека, но те не согласились, заставили его проводить, еще напомнили, что они ответственные уполномоченные, а не рядовые колхозники. Мальчик не сумел отбиться. Иван Никодимыч положил ему на плечо свою кожанку.

— Чему только вас учат в школе? Дядя весь запарился, а ты сам не догадаешься помочь…

Ребятишки, глядя им вслед, переглянулись, а один обратился к учительнице:

— И нам можно искупаться?

Учительница, не успела ответить, как рядом раздался звонкий голосок:

— Ты же не уполномоченный! Тебе нельзя купаться в рабочее время.

БУДНИ

На стол, покрытый зеленым сукном, упал пучок солнечных лучей. Сквозь открытую форточку доносился шепот берез.

Наступал вечер. «Скоро должны подойти товарищи, а я, сколько ни думал, решения не нашел», — сказал себе Салмин, вышел из-за стола, подтянул ремень, открыл дверь в контору: там была одна Анна Трофимова, работавшая учетчицей.

— Анна, приду скоро…

Он почему-то снял картуз, снова надел — от смущения, что ли, потом направился к выходу.

Анна переложила с места на место лежавшие на столе бумаги.

— Ванюш пусть идет на ферму, — сказал Салмин с порога.

— Передам, — послышался в ответ ласковый, тихий голос.

Анна подошла к окну и, глядя вслед Салмину, задумалась: «Совсем высох наш Ефрем Васильевич, много больно легло на его плечи». Анна вспомнила, что ей сказал Салмин три-четыре дня назад, по дороге в Буинск. «Утром встаю, сказал, вечером ложусь — и все один, как медведь». «Почему я его тогда оборвала? И он мне ни одним плохим словом не ответил, только голову склонил и до самой деревни больше ни слова. Ведь так и есть на самом деле. Я здесь при чем, почему разозлилась? Ума не приложу».

Анна отошла от окна, стала думать о том, что жена Салмина давно умерла, а ее самое бросил Еким, тоже осталась одна с дочерью. Слезы выступили на глаза, и она ушла за печку, стала вытирать их уголком платка. Много ли времени прошло, мало ли — она и не заметила, как вошел Салмин. В руках у него телеграмма. Он огляделся:

— Анна, где ты? Телеграмма пришла.

Анна наспех посуше вытерла глаза, вышла, но веки покраснели, и Салмин, взглянув на нее, удивился:

— Анна, что с тобой? Только что все хорошо было…

— Другой раз женщине и поплакать приходится, — усмехнулась Анна и призналась: — От обиды на Екима все. Да и не только оттого… — И, посмотрев в глаза Салмину, сказала: — А еще стыжусь, что вам нагрубила, когда из Буинска ехали.

— Ты передо мной ни в чем не виновата.

— Нет, очень жестко вам сказала, а теперь мне самой от этого нехорошо…

— А что же Еким Трофимович пишет? — прервал Салмин разговор.

— Пишет? Он душу выматывает, денег просит, надоедает.

— Не горюй, Анна, не печалься. Твоей вины ведь там нет.

— Ефрем Васильевич, я вам тогда очень плохие слова сказала: «Ни одному мужику, сказала, я теперь не поверю ни за что, все они на одну колодку…»

— Анна, я на свой счет не принял. — Салмин шагнул к ней. — Сказать, что на душе, — еще не значит другого обидеть.

Анна снова вытерла глаза, спросила:

— От кого телеграмма?

— Мешков опять просит денег.

— Много просит?

— Тысячу рублей. Сколько у нас на счету?

— Ни на счету, ни в кассе нет ни копейки. Все, что было, перевели за кирпич.

— Помню… Но ведь надо найти и послать. А где найти?

Анна не успела ответить — зазвонил телефон. Председатель взял трубку, долго слушал. Потом сказал:

— Но о чем нужно писать объяснение? Мы же сами мечемся, не знаем, где достать!

Он повесил трубку, сказал брезгливо:

— Мешков звонил в райисполком Митину, что, мол, денег не переводят и он не может закупить паклю.

— На такое он мастер. Лучше с ним не связываться. — Анна неодобрительно взглянула на телеграмму, белевшую посреди стола.

— Савка Мгди где? — спросил ее Салмин.

— На пруду возится.

— Старик экономно живет, пойду-ка к нему, посоветуюсь.

— Не ходите, я схожу.

…Подол вишневого платья взметнул легкий ветер. Волосы, собранные пучком на затылке, красиво лежали под голубым платком. Легко, как девушка, шла Анна по улице. Это на мгновение обрадовало Салмина. Но ветер, ворвавшийся в открытое окно, сорвал со стола телеграмму и погнал до самой двери, Ефрему Васильевичу пришлось закрыть окно, поднять ее с пола — и снова он погрузился в размышления, как достать денег и еще многое другое…

Тем временем Анна подошла к запруде. На той стороне реки весной наносило много илу. Сейчас он высох, потрескался. Там, где берег ниже, положе, Савка Мгди ежегодно делает запруду. И в это лето возился.

— Неужели у тебя на такую широкую запруду сил хватило, сват Савка? — удивленно спросила Анна, подойдя к старику, устанавливавшему желоб.

— Третью неделю уже здесь работаю.

— Да неужели ты один справляешься?

— Нет, не один, со старухой, конечно, да еще конюхи подмогли. Шихранов в этом году на нашу работу трудодней не выделил, все говорил, что Шургелы без воды не погибнут. Не стерпел я, вернулся домой, рассказал старухе, оба мы очень обиделись, эккей. И, насколько сил хватило, потрудились вот. — Старик задрал штанины выше колен, спустился в воду, кряхтя стал прилаживать последнее звено желоба, затем взял лопату, топор и поднялся наверх.

— Лучше бы надо сладить, да досок не нашлось: и эти принес из своего дома, для завалинки были припасены. Еще надо срубить ветлу, что растет за гумном, иначе вода корни подмоет, в пруд свалится. Э-эх, Сергей-то даже слушать не хотел, что надо запрудить. А ведь так берега обваливаются меньше. — Старик вынул свою трубку с медной головкой, набил табаком.

— Ну, спасибо вам, Мгди, ото всех, — сказала Анна и поклонилась старику в пояс.

Мгди даже растерялся:

— Что ты, что ты, дочка…

Анна сказала старику, что Салмин ждет его в правлении, и, перейдя по плотине на другой берег, пошла по улице. Дойдя до своих ворот, Мгди встал, глядел ей вслед.

— У этой и походка-то как полет птицы, и сама красавица, — проговорил он, открывая скрипучие ворота из жердей — у нас их называют ветряными, — вошел во двор. Положил свои инструменты и, предупредив старуху, поспешил в правление. «Опять заседание какое-нибудь собирают», — подумал он.

В тот вечер члены правления совещались с депутатами сельского Совета. Протокола не вели, сидели все кому как удобно. Никто никому не мешал, не придирался, никто не прятал своих мыслей.

Разговор шел о делах, которые надо было завершить до начала уборки. Бригадиры предложили не рассматривать больше заявлений с просьбой отпустить из колхоза. Ванюш рассказал о строительстве новых хлевов и коровника, о новой кормокухне.

Решили Мешкова по хозяйственным делам больше из деревни ни на шаг не отпускать. Рассмотрели заявление счетовода Никонова, все то же заявление, которое читали на собрании. Не отпустили его до сих пор, потому что другому счетоводу, человеку постороннему, надо платить деньгами или продуктами, а не трудоднями. А Никонов — член колхоза, имеет приусадебный участок, дом на колхозной земле.

— Как же это так? — спрашивала Шишкина. — При Шихранове работать мог, а теперь вдруг здоровьем сдал? Колхоз в тяжелом положении, а ты нас покинуть хочешь? Ты ведь наш, деревенский…

Никонов, хорошо зная законы, сказал, что заявление подал давным-давно, и более двух недель его никто удерживать не смеет. И прибавил тихо:

— Глаза больше не позволяют. А из колхоза не бегу. Куда пошлет бригада, туда и пойду.

Поневоле пришлось просьбу его удовлетворить, однако попросили его поработать, пока не подыщут нового счетовода. Никонов согласился работать еще не более недели, запер шкаф на ключ и направился к выходу. Сказал:

— В такой обстановке никто работать не сможет. Совсем не доверяют, каждый копеечный документ проверяют несколько раз. — И ушел, оставив дверь открытой.

Всем его слова были неприятны, но говорить о нем не хотелось, да и дел было много.

— Ефрем Васильевич, уж очень велик план работы. Успеем ли за пять-шесть недель? — покачал головой бригадир Сайка Михаил. Он спросил еще, скоро ли вернутся люди и лошади, посланные в Бурундуки на кирпичный завод.

Салмин сказал, сколько зарабатывают колхозники, работающие на кирпичном заводе, объяснил, что бурундуковцы согласились все выработанные шургельцами трудодни включить в счет оплаты за кирпич и обещали дать еще сверх намеченного пять тысяч штук кирпичей. Люди, услышав это, облегченно вздохнули, мужики погасили цигарки, папиросы, разговор пошел тихий, спокойный.

— Товарищи, с кирпичами еще не все, — сказал Салмин. — Оказывается, в Бурундуки приезжал председатель райисполкома и уже готовые наши кирпичи приказал вывезти в райцентр. И шургельцев грузить заставил.

— Надо счет предъявить. Колхоз не дойная корова! — в сердцах воскликнул Шурбин.

— До сих пор такого не было, — заметила Шишкина. — Так и жди, когда тебе райисполком уплатит!

— Хватит, мы овса, сена сколько для их лошадей при Шихранове вывозили, — сердито сказал Сайка Михаил. — Довольно, пора бросить по старинке жить… Салмину нечего бояться, мы его сами избрали, сами же защитим.

— Будем работать во всю силу, это и будет защита. Нечего попусту слова терять.

Время уже было позднее. Бригадиры подписали наряды на завтра, собрались расходиться. Председатель предложил в дальнейшем обсуждать колхозные наряды примерно за неделю вперед.

— Верно, — поддержали его. — Зачем каждый день собираться, до первых петухов цигарками чадить.

Тут вскочил с места Ванюш:

— Послушайте-ка, сегодня я был в Кияте, смотрю — ни одной коровы пет. Спрашиваю, где? В лесу, говорят.

Ванюш рассказал, что киятовцы сразу же, как только подсохла земля, начали пасти коров в лесу. Неплохо бы и шургельцам то же сделать, только необходимо будет отработать лесному хозяйству, участвовать в посадке молодого леса.

Поразмыслив, согласились. Да и другого выхода не было: коровы без кормов отощали, удои снизились.

Салмин и Ерусланов вышли из правления последними. Край неба на востоке уже посветлел. Пропели и вторые петухи. Ветер стих. В деревне покой, тишина.

В доме Ванюша горел свет. Мать дожидалась, наверное, с горячим самоваром. Ванюш пригласил Салмина зайти, чаю попить.

— Ну, а как… жена? — нерешительно спросил Салмин.

Ванюш коротко сказал, что Сухви уехала в Чебоксары.

— Хочет поступить в музыкальное училище, говорят, будет у сестры там жить. Сумеет ли поступить — кто знает, конкурс там большой.

— В консерваторию не захотела идти, я с ней пытался поговорить, — сказал Салмин. — В музыкальное-то училище, наверное, поступит. Десятый класс отлично кончила. Голос прекрасный.

— Кто знает, начнет учиться, — угомонится, может.

Спани услышала шаги на дворе. Быстро вышла из избы, открыла ворота. Очень обрадовалась Салмину.

— Говорят, ночной гость — нежданный гость. Но Ванюш позвал, я не отказался, — улыбнулся Салмин. — Как живете?

— Ничего живем пока, Ефрем Васильевич. — Спани вдруг замолчала и потом тихо добавила: — Вдвоем с Ванюшем живем.

— Мама, Ефрем Васильевич знает же, — вмешался Ванюш.

— Горе, которым делишься с дорогим человеком, это уже полгоря, сынок. Так говорил дед твой. Чего уж там скрывать? В деревне же все судачат.

Спани скомкала подол передника, поднесла его к глазам. Потом спохватилась, сказала ласково, что самовар давно готов.

— Мы сейчас войдем, мама. И суп и чай небось остыли, подогрей-ка немножко…

— Сынок, ты, никак, забыл, я же баню истопила. Идите помойтесь, и веники новые, и дыму уж совсем не осталось. Ефрем Васильевич, и вы вместе с Ванюшем сходите…

— Горячая баня не повредит, — согласился Салмин.

Спани и Салмину дала чистую пару белья, ведь у него дома и постирать некому. В кружку налила кислого молока помыть голову. Они зажгли маленькую лампочку, разделись в предбаннике, а нижнее белье взяли с собой и повесили на горячий шест. Ванюш зачерпнул ковш воды и плеснул на раскаленные камни, камни зашипели яростно, как живые. Маленькую баню заволокло паром.

— Э-э, жару тут — всей улице баниться хватит, — проговорил Салмин. Он полез на полок, растянулся там, поднес к лицу новый дубовый веник, вкусно вдохнул: — Листья шелковые! Дай-ка ковшик воды… Пусть самый вкусный, самый легкий будет пар, пусть легче дышится, — сказал он скороговоркой.

…Усталые и тихие вернулись они в избу.

— Не помню, чтобы так долго в баньке мылся, — сказал Салмин, бреясь перед зеркалом. — Тетя Спани, большое, большое спасибо за баню. Будто рукой сняло и усталость и ломоту.

— Очень рада, что вам понравилось, спасибо на добром слове.

Спани взглянула на Ванюша. Он сидел за столом задумчивый, пил чай.

— Пока вы мылись, я к сватье два раза бегала. Пойдем мыться, говорю ей, баню сильно натопила. «Ладно», — говорит, а сама не знаю куда смотрит. Ушла я, жду. Она не идет. Пойду, думаю, посмотрю, что с ней. Сваха меня радостью встретила: Сухви из Чебоксар вернулась…

Ванюш застыл со стаканом чаю в руке. Молчал.

— Если так, и делу конец. Пусть с матерью в бане помоются, и чай пить позовем их. Не так ли? — обрадовался Салмин.

— Сноха не придет к нам, — тихо сказала Спани.

Ванюш резко поставил стакан на стол, выбежал в одной рубашке, не закрыв двери. Мать крикнула ему в открытое окно, чтобы фуфайку надел, да он уже не слышал.

— Что делать-то, Ефрем Васильевич? Я ведь вижу, он без нее не может, сам не свой. Что же делать? Из-за злых языков люди страдают… Эх, господи!

— Да пытался я с ней поговорить, а она ни в какую, и слушать не хочет. Кто ж тут придумает, что делать? — сказал взволнованно Салмин.

В ГОСТЯХ

Время шло. Приближалась страдная пора. До уборки во что бы то ни стало решили выстроить коровник. Сруб поставили, но не было досок. Решили отправить за досками Маськина Ивана. Он был настоящий специалист по командировкам. И на этот раз не стал тянуть, сразу согласился поехать в Шемуршу на лесопильный завод. На следующий день, ровно к девяти утра, он явился в правление, опрятно одетый, выбритый и даже надушенный дешевым одеколоном. Прежде всего он спросил, какую еду приготовили ему в дорогу. Узнав, что зажарили петуха, успокоился и начал проверять документы, нужные для командировки. Потом протянул руку к карте, висевшей на стене.

— Зачем она тебе?

— Чувашская земля не малая, в дальнюю дорогу без карты как отправишься? Теперь не прежние времена: деревни изменились, новые дороги проложили. Что я, безграмотный? По карте не разберусь? Вам лишь бы отправить. Не станешь же по дороге у всякого расспрашивать. А так, карту достанешь, посмотришь — и с тарантаса сходить не надо… Значит, на телеге трястись не буду, в тарантас серого жеребца запрягите, — велел он сторожу Савке Мгди.

Наконец-то его собрали в путь-дорогу и на тарантас посадили. Маськин уже тронул лошадь, но потом придержал, развернул карту, долгое время разглядывал, бубнил что-то, красным карандашом отмечал те места, где надо было ехать. А может, вовсе не те — кто знает?

— Кум Иван, поезжай, — торопили его. — Женщины уже с прополки на обед возвращаются.

Иван снял картуз, помахал им и только потом тронул лошадь, торжественно выехал со двора. Настроение у него было хорошее, запел «Дан приказ ему на запад…».

К правлению подошел Савка Мгди. Он тяжело дышал, — видать, торопился, серая валяная, потерявшая уже форму шляпа съехала на одно ухо, лапоть на ноге развязался. Мгди наступал на оборы, спотыкался.

— Председатель где? — спросил он. — Неужто, кроме Маськина, другого человека не нашли в дальнюю дорогу посылать? «В командиры еду, говорит, садись, мне, говорит, ямщик положен». Поймал меня в поле, силком в тарантас затащил. Пока не проехали Малые Бюрганы, ни за что не хотел отпустить. «Пусть, говорит, соседи видят, как разъезжает Иван Маськин…» Чуть не завез меня за тридевять земель. Старуха-то без меня бы осталась, сильно скучала бы, эккей!

Окрестности Шемурши очень понравились Маськину. И правда, хороши там высокие, стройные сосны, тихо шумят, качаются на ветру, и много их — стоят без конца, без краю. Хороши там и чувашские избы, рубленные из прямых, как свечи, крупных сосновых бревен.

Вернувшись домой, Иван долго и скучно рассказывал о жизни тамошних чувашей, об их постройках, о вечнозеленых лесах, о прямых мощеных дорогах.

— Вот так, товарищи, тамошний чувашин богаче нас живет. До сих пор не ездил, не видал, что есть удивительный такой край. И люди там при сознании, так сказать, покультурнее, чем мы с вами, братцы. Езжайте, всё там в порядке, подписано, — подбадривал он возчиков, которые должны были ехать за досками на лесопильный завод в Шемуршу.

— Дядя Иван, тебе тоже вместе с нами ехать надо, — заметили ему.

— Вам дорогу открыл, теперь без меня управитесь. Может быть, я потребуюсь на другое ответственное мероприятие. А с разными мелкими делами возиться найдется кто и кроме меня, село большое, глазом не окинешь, — и прибавил, как всегда торжественно: — Ладно, молодые товарищи, мою идею там до конца доведите, работайте, соревнуйтесь, держите себя прилично…

Через два дня шургельцы добрались до шемуршинского леса. Командовал молодыми возчиками Ванюш. На душе у него было тяжело, но он старался смеяться, шутить, не показывал, что на сердце.

— Ребята! — кричал он возчикам. — Давайте не подкачаем. Видали, какие шемуршинские девушки щеголихи, не опозориться бы перед ними!

— Не опозоримся, не отстанем! — отвечали парни.

— В этих местах крепкое пиво варят, один ковш выпьешь — глаза гореть начнут, — шутил Ягур.

— Кто тебя угощал?

— Потише вы, а то мне шемуршинские парни бока намнут. С хорошенькой девушкой познакомился… Вон возьму да и увезу. Так ведь, Маркел? Хватит нам в холостяках ходить!

— Его уж пришпилили. Если Хвекла услышит, рядом не сядет. А, Маркел, ведь так?

Маркел покраснел, улыбнулся смущенно.

…Три дня возили лес.

Конечно, Маськин ни о чем толком не договорился и ничего не сделал. Никаких досок для «Знамени коммунизма» не приготовили. Ребята сами должны были и валить лес и вывозить бревна на лесопилку. Работы оставалось еще много, продукты кончились, пришлось подтягивать пояса, а парни не унывали, поругивали Маськина, но весело, беззлобно.

— Он нас вдохновил, лозунг подбросил, а сам в кусты. Вот приеду, поревизирую его, покажу, где раки зимуют… — угрожал Ягур.

— Ладно уж, не ругайте его, он и так в горе великом, по дороге карту потерял. Как только не заблудился, нашел свою деревню, понять не могу, — откликнулся Маркел.

Вечером, когда вернулись с работы и выпрягли лошадей, Маркел тихо, как бы невзначай, сказал Ванюшу:

— В Чебоксары автобусы ходят, тебе бы съездить к Сухви…

— Не знаю, — уклончиво ответил Ванюш, — да и адреса она мне не дала.

Но дело было, конечно, не в адресе. Это, наверно, понял Маркел, оборвал разговор.

А Ванюшу стало горько: видно, о его семейных делах не он один думает, но и легче стало: люди его горе переживают, о нем, Ванюше, заботятся.

Подошел мужчина и передал Ванюшу, что его ждут в конторе. Ванюш пошел за ним. Молодые возчики сидели на завалинке, курили.

— Маркел, а Маркел, нравится тебе шемуршинский лес? — Ягур легонько толкнул своего друга.

— Ох, еще бы этот лес не понравился! Глазом не окинешь, шумит день и ночь, а пахнет как… Кабы я умел, стихи о нем сложил.

— А знаете вы, что он начинается от Суры, а с другого кошта даже уральский город пересекает?

— Да где мне, троечнику, знать? Плохо я учился, — сказал Ягур, пересыпая с руки на руку сосновые шишки.

— Что с ними будешь делать? — спросил Маркел.

— Домой возьму, попробую посадить. — Он сжал в кулаке шишку, снова разжал. — Слышишь, будто стонет, что ее от матери-сосны забрали. Ну ничего, не плачь, — сказал он шишке, — мы из тебя новое дерево вырастим. Что, думаете, не вырастет?

Ванюш вернулся.

— Из села телеграмма, — сказал он, — беспокоятся, что долго задержались. Надо ответить.

— Не забудь моей милой от меня привет написать, — пошутил Ягур: все знали, что милой у него еще нет.

Ванюш пошел на почту, оттуда на лесопильный комбинат, поговорить с директором. Но директора не было. В его кабинете сидел незнакомый мужчина, очень худой, с блестящими очками на длинном прямом носу.

— Не сможете отпустить хоть бы центнер овса лошадям? — спросил его Ванюш.

— Овес, говоришь? — удивился мужчина. — Надо бы пораньше обратиться, кончается рабочий день. Все домой спешат, завтра же праздник песни, со всей округи народ в Шемуршу съезжается. — Он нажал кнопку звонка. Вошла девушка в белом платье и в белых туфлях.

— Николай Николаевич, вы меня звали?

Она была похожа на русскую: нос прямой, белолицая, светловолосая, голубоглазая.

— Вот этому парню как-то помочь надо. Может быть, вместе с ним сходишь к кладовщику? — Николай Николаевич написал несколько слов на листке бумаги и протянул Ванюшу. Ванюш прочел подпись: «Заместитель директора».

— Извините за беспокойство. Большое спасибо, — поблагодарил Ванюш.

— В жизни все случается, — сказал Николай Николаевич. — Когда я с фронта возвращался, ночевал у одного старика в вашем селе. Звали его Хвадей, фамилия Кириллов. Он меня как родного сына встретил, угостил, велел истопить баню для меня. Замечательный человек. Здоров он?

— В прошлую зиму скончался. Всем селом с почестями хоронили.

— Жаль старика. — Николай Николаевич встал из-за стола и неловко покачнулся. Ванюш увидел, что он на протезах.

— У него, мне помнится, сын и дочери есть, передай им от меня привет. Скажи — от русского солдата, безногого…

— Непременно передам. — Ванюш сердечно пожал руку Николаю Николаевичу.

Вместе с девушкой они пошли по заводскому двору.

— Хороший человек ваш заместитель директора, — сказал Ванюш.

— Очень даже. Жаль, с ногами у него так… Да и другое горе ему выпало: жена под бомбежку попала в Белоруссии, сын тоже погиб.

— Да, что война наделала… Сколько людей загубила, разорила народ. Не будь войны, разве бы мы ездили на тощих лошадях да овес клянчили? — невесело сказал Ванюш.

— Теперь многие приезжают сюда на таких лошадях, даже доски не могут увезти, машину нанимают. — И прибавила равнодушно: — Да разве стоит из-за этого расстраиваться? Я знаю, сама жила в колхозе. Там часто скотина издыхает.

Ванюш удивился.

— Да ведь это очень плохо, — серьезно сказал он.

— Конечно, плохо. Потому я и ушла оттуда, чтоб глаза не видели…

И вдруг она спросила:

— Вас Ваней зовут? Вы любите песни петь?

— Да, меня в деревне зовут Ванюш. Откуда вы знаете, что я люблю песни петь?

— Вчера подслушала, как вы пели. Я ведь живу с вами по соседству.

— А, вот оно что! Точно, пели мы вчера, новую песню учили…

Они дошли до амбара — высокого, просторного. Дверь была просто заложена, не заперта, — значит, кладовщик был где-то поблизости. Девушка побежала его искать. Ванюш присел на бревно и сразу почувствовал усталость в ногах, ломоту во всем теле — лучше бы и не садиться.

Вместе с девушкой подошел мужчина в клеенчатом плаще со связкой ключей в руке. Сказал неласково:

— Пораньше бы пришли…

— Ладно уж, лошади у них голодные, — заступилась за гостя девушка.

— Овес в этом сусеке, насыпайте. — Кладовщик открыл амбар и постучал о дощатую стенку закрома. — Мы к празднику готовимся, а тут всё приходят и приходят, — проворчал он.

— Признаться, у меня и мешка-то нет с собой, — смущенно сказал Ванюш.

— У вас, как у той бедной хозяйки: испекла бы хуплу[10], коли было б мясо, да вот муки нет.

— Вроде того получается, — признался Ванюш. — Думали через три дня возвратиться, а пришлось целую неделю жить.

Девушка старательно держала мешок, а Ванюш доставал пудовкой овес и насыпал.

— Ваня, приходите сегодня вечером в комбинатский клуб, споете с нами. Мы еще вчера хотели вас пригласить.

— Не откажусь, если товарищи согласятся.

— Очень будем вас ждать.

— Далеко до вашего клуба?

— За новым двухэтажным общежитием. Не так далеко. К семи вечера ждем.

— Раньше времени мы работу бросить не можем.

— Тогда к восьми, и то хорошо. Подруги очень обрадуются. — Но глаза ее сказали, что она обрадуется больше всех.

Ванюш опустил голову.

— Смотрите, как запылились. Потом меня ругать будете.

— Подумаешь! — беспечно сказала девушка. — На молотьбе приходилось и не такую пыль глотать.

— Вы давно в райцентре?

— Второй год только.

— Интересно, кто же на вашем месте прошлой осенью на молотьбе работал?

— Старики и старухи да мальчишки, — равнодушно ответила девушка. — Молотьба да прочие колхозные дела — не для молодежи.

Ванюш посмотрел на нее настороженно, но промолчал, а девушка радостно говорила:

— Здесь мне нравится. Каждый вечер в клубе бываем, молодежи много. Не как в колхозе.

— Кто у вас дома остался?

— Отец и мать. Братишка даже на этом заводе не захотел работать, в Чебоксары поехал. В деревне такая скука, хоть беги. В клубе не топят, кино редко приезжает. Спектакли ставить не с кем.

— Так это оттого, что вы все разъехались.

— Я хотела в большой город, папа не разрешил. Ладно уж, работай в Шемурше, говорит.

Девушка сдула с рук пыль, поправила прическу.

— А из вашего села молодые тоже уезжают?

— Вот беда-то — не уезжают, — ответил Ванюш и прибавил печально: — И я не уезжаю, хоть и мытарства терплю.

— На вашем месте с таким голосом я бы полдня в деревне не жила. Чего это вы, Ваня?

— Не получается этак. Нельзя, — сухо сказал Ванюш, вскинул мешок на плечо, вынес, поставил к весам. Девушка в это время вынула круглое зеркальце, взглянула на себя, провела пальцем по тонким крашеным бровям, поправила кудри.

Тут и кладовщик подошел. Они взвесили мешок, записали.

— За вторым скоро придем, — сказал Ванюш, взвалил мешок на спину и пошел. Девушка долго смотрела ему вслед, до тех пор, пока он не скрылся. «У кого бы расспросить — женат или нет. Хорош больно, а в деревне живет…» — думала она о Ванюше. Время шло, но она не торопилась, ей было приятно ждать, и в то же время она боялась, что он вот-вот подойдет, так же ловко поднимет тяжелый мешок и уйдет. А ей хотелось немного побыть с ним рядом и хоть бы тайком поглядеть в его темные глаза.

Настал день праздника песни — акатуй, весенний праздник.

На большой опушке соснового бора, заросшей густой зеленой травой, людей собралось много. Чуть подальше, в стороне, торчали оглобли телег и тарантасов, а еще дальше образовалась целая улица из грузовых машин. На многих висели флаги, борта украшены ветками березы, черемухи, клена. В середине поляны возвышалась трибуна, обтянутая красным материалом.

Людская толпа двигалась, гудела. Слышались веселые голоса, смех, звуки гармони.

Давно уже притопывали в такт музыке плясуны, закружилась большая карусель. К ней не протолкаться. На аргамаков и львов уселись мальчишки и девчонки, глаза у них горят — никогда бы не слезли с этой карусели. Катаются под музыку — один играет на гармони, у другого скрипка, третий по барабану, размером с квашню, выстукивает палочками, четвертый так пиликает на губной гармошке, будто соловей ранний заливается. Пятый — даже и словами не передать, до чего забавный: забрался на бочку поваленную, падает, падает, никак не упадет, весь ходуном ходит — не то пляшет, каблуками стучит, не то вот-вот улетит, а одет — как взглянешь на него, умрешь со смеху: штаны неимоверно широкие, одна штанина вся в полосках, как шкура у зебры, а другая наполовину розовая, наполовину зеленая, будто два мешка, вместе сшитые. На голове у него высоченная шляпа — тянись не дотянешься, а на шляпе — огромное перо, раскрашенное, словно павлинье. Сам он нет-нет да и подкрутит длинные-предлинные рыжие усы, — видать, целую льняную кудель выкрасил и прицепил. Лицо у него багровое, как свекла. Он вскидывает руки над головой, зовет народ:

— Велик и мал, стар и млад, парни, симпатичные девушки, все, все сюда. Наши золотогривые кони давно запряжены, держать их не удержать! У тех, кто на нас глядит, — полсчастья, а у тех, кто на наших конях скачет, — полное счастье! Мы только на один день приехали, завтра и сами-то не знаем, где будем. Благодарим, поздравляем, дарим счастье! А ну скорее, поторапливайтесь, не сдержать нам коней!

Но приглашать и не нужно было: все и так рвались к карусели. Однако порядок есть порядок. И зазывала запел по старому обычаю под народную мелодию:

Тронулись, тронулись в путь-дороженьку,

Замахали платками, поехали на ярмарку…

А на трибуне уже стоял мужчина в белом костюме с дирижерской палочкой в руке. А за трибуной на ступеньках — мужчины, женщины в национальных вышитых одеждах. Человек в белом взмахнул рукой, и огромный хор запел торжественно. Тысячи радостных голосов подхватили песню, полилась она над лесом, над полями…

Подъехали сюда возчики из Шургел.

— Мы с бревнами не можем расстаться, а здешние чуваши вишь какой праздник отгрохали, — сказал Ягур.

— Да тут не только чуваши, тут и русских, и татарских, и мордовских девушек полно. Вот молодцы! — отозвался Маркел.

— Хотите посмотреть — оставайтесь, — сказал Ванюш.

— Еще бы не хотеть! Только одеты вроде не по-праздничному.

— Ничего, ничего, поймут, что вы с работы, — успокоил их Ванюш.

А шемуршинцы попрекали парней:

— Вовремя надо работать, а сейчас — отдыхать, веселиться…

— Мы не знали, что у вас акатуй, — оправдывались те.

«А ведь говорили, что здесь раньше ничего подобного не было — ни домов двухэтажных, ни тротуаров, — думал Ванюш. — Ведь вот, можно же сделать, чтобы так хорошо было, — рассуждал он сам с собой. — И овес какой у них крупный, будто горох… Зря, пожалуй, я на эту спевку не пошел. Еще бы овса, пожалуй, добыл, можно было бы лошадей подкормить». Он усмехнулся: как, в самом деле, он рассуждает, будто старик. Он вспомнил, как упрекали его ребята: та девушка, звали ее Лена, очень всем понравилась. Но Ванюш сурово ответил тогда: «Не стоит она того, чтоб с ней ходить, из деревни сбежала, дезертирка».

…Всему приходит конец, и шургельцы кончили свою работу, нагрузили подводы досками.

— Эх, ребята, — говорил Ягур, — я не я буду, если осенью еще разок сюда не понаведаюсь.

— Смотри, Ягур, парни здешние тебе покажут, ноги не успеешь унести, — подталкивали его в спину товарищи, чтобы шел побыстрее.

Дни стояли жаркие, над горизонтом неподвижно висело марево. Приближалась пора уборки.

Шургельцы спешили достроить коровник. Без нарядов, не дожидаясь напоминания, сюда приходили не только взрослые, — за женщинами тянулись и дети. До позднего вечера слышался перестук топоров и шорханье рубанков.

Однажды утром к строящемуся коровнику подъехал грузовик, полный пакли. Женщины так и ахнули: очень уж хорошая пакля.

— Ой, мама моя, откуда столько оческов привезли?

— Расходуйте бережно: эта штука обошлась колхозу дай боже, — строго сказал плотникам бригадир.

Прась и Хвекла, подобрав платья, легко поднялись в кузов. Лица у них загорелые. Прась раньше, до отъезда на учебу, была полнолицая, розовая, на щеках, как улыбнется, — ямочки. Теперь похудела сильно. Нелегко, видно, живется ей.

Подруги стали развязывать тюки с паклей. Когда наклонялись, косы сползали на грудь, и они их то и дело откидывали на спину. Лица у девушек зарумянились, теперь они были похожи на школьниц, вызванных к доске. «Не сглазить бы, одна другой красивей, бог-то ничего для них не пожалел», — перешептывались женщины, часто поглядывая на них.

В сторонке стоял шофер. Он вытер руки паклей, откинул со лба темные волнистые волосы.

— Эй вы, девицы-красавицы, — вмиг забрался в кузов. — Теперь очередь за вами. — Широко улыбаясь, он взял за руку Хвеклу, подвел ее к борту. Хвекла посмотрела вниз и спрыгнула на кучу пакли.

— И мне туда? — засмеялась Прась.

— Нет, нет, мне одному скучно будет.

Хвекла стала вместе с женщинами перетаскивать паклю в сарай. Парень изо всех сил старался, сбрасывал паклю. Но и Прась ему не уступала. Не отрываясь, не передохнув, они выгрузили машину.

— Теперь-то я уж вас вдоволь покатаю, — сказал шофер.

— Дальше своего колхоза мы никуда не хотим, — сказала Прась. Села в кабину, втащила за руку и Хвеклу. — До моста только.

— Первый раз в жизни в кабине с девушками сижу. Подвалило мне счастье! — смеялся веселый шофер.

Он нажал на стартер, грузовик тронулся, развернулся и поехал по дороге, поднимая облако пыли. Вскоре он был уже у моста.

— Остановите, — сказала Прась.

— Сколько с нас за проезд? — шутя спросила Хвекла.

— Что вы, это с нас полагается, — сказал парень. — Покатаемся еще немножко.

— В другой раз, сейчас некогда, спасибо.

Девушки слезли, водитель, высунувшись из кабины, помахал им рукой и поехал дальше. Прась взяла Хвеклу под руку, потащила ее вниз к реке.

— Куда на работу посылают? — спросила Хвекла.

— В свой район пока направили. Только не знаю, в какой колхоз.

— А ты, кроме своего колхоза, никуда. Ладно?

— Постараюсь.

— Если мне удастся на курсы трактористов поступить и кончить, я тоже приеду в Шургелы, — сказала Хвекла.

Они умылись, стоя по колено в теплой воде; им еще лучше, еще радостнее стало. Босиком, зажав туфли под мышкой, поднялись на дорогу, вытерли ноги о зеленую траву, поправили друг на друге платья и зашагали в деревню.

— Вечером на хоровод выйдешь? — спросила Хвекла.

— Выйду, истосковалась по родной деревне, — ответила Прась. — Пошли к нам, хочу тебя угостить. Я же стипендию получила, гостинцев привезла…

ПРИЕХАЛИ

В первые годы, когда только образовался колхоз, разобрали единоличные конюшни и наспех построили артельные. Лет двадцать пять они простояли, заметно покосились, обветшали, в щели и дыры, как через плетень, дул сердитый ветер.

Когда разобрали их, пригодных бревен оказалось совсем мало. Почти все сгнило, хоть подряд выкидывай. Страда была на носу. Стали ломать голову, где достать материал, и притом срочно. Пришлось взаимообразно собрать у колхозников припасенные для починки изб бревна. Но это был не выход: многие предупредили, что отдают только до осени. «С миру по нитке — голому рубашка», — подмигивал, видя такое, Мешков, но открыто против Салмина и Ерусланова выступить не смел: видел, что за ними почти весь народ идет. «Сыну Спани свой дом бы подремонтировать, а он из кожи вон для других лезет. На общественной ферме не проживешь, недаром от него женато сбежала», — осуждал он Ванюша. Кое-кто и прислушивался и поддакивал. Ванюш, может быть, и не слышал этих разговоров, а услышал бы — только рукой махнул. Теперь работы было по горло.

За коровами надо было ухаживать, да и на дорогу больше времени уходило: пока перестраивали коровник, скотину поставили на краю села, в полуразрушенный сарай, наполовину раскрытый и без дверей.

Возле стройки шум стихал лишь поздно вечером, когда темнело.

— Этак наш скотный двор от бурундуковского не отстанет, — поговаривали мужики-плотники, с гордостью поглядывая на красный кирпичный фундамент и столбы новостройки.

— Навечно, на всю жизнь ставим.

Да, славно горел красный кирпич на солнце! Казалось, давно махнуло рукой районное начальство на шургельский колхоз, а тут вдруг разрешило выложить из каленых кирпичей фундамент скотного двора.

— Сваха, и до того, как последние венцы положат, этот коровник выше старого. Сюда работать люди наверняка придут, — сказала женщина средних лет.

— Не только ты, и я, хоть и старая, снова коров доить стану, — отозвалась другая.

— А то, бывало, один хлев покроют, с другого солому ветер скинет, один хлев с боков подопрут, другой валится. Теперь уж и на наших детей и внуков хватит…

— Хватит, не скоро сгнить ему, — присоединилась к разговору жена Элексея Нинуш. — Мой муж говорит, и конюшню хотят заново построить.

— Так подумаю — и дивлюсь: откуда только бог сына Спани в деревню нашу послал, — сказала Плаги-ака. — Только он так долго не проработает.

— Почему, сваха?

— Тяжело ему. Я хоть стара, а вижу: день и ночь приходится ему хлопотать, бегать, ругаться. Иной бы плюнул, не стал бы за общественное такую брань слушать. Сама видала, как на бурундуковской дороге он отобрал у одного райначала целую машину каленого кирпича.

— Неужто?

Все слышали про эту историю, но хотели послушать еще раз.

— Истинно говорю, я стара, врать не буду, как Елвен-покойница. — И в двадцатый раз рассказала все Плаги-ака, и в двадцатый раз все ахали и удивлялись.

А дело было так. Старуха ходила к родственникам в чувашские Соркомыши, что рядом с Бурундуками. Возвращалась домой. Ее обогнала машина, груженная красным кирпичом. Навстречу откуда ни возьмись Ванюш на велосипеде мчится. Спрыгнул, встал поперек дороги и не пропускает машину. Из кабины ему машет полнощекий мужчина с лысиной: убирайся, мол. А Ванюш:

— Куда везете, кто вам разрешил?

— В райцентр, по приказанию Митина.

— Скверно поступаете. Это же наши кирпичи, руками шургельцев сделаны, точно. Вы же срываете строительство. Поехали со мной.

— Я вам не подчиняюсь, скоро подъедет на легковушке сам Митин. С ним и разговаривай. — Полный мужчина вывалился из кабины и отошел в сторону, недовольно фыркая, как кот, вылезший из-под печки.

— Если не поедете, проколю вам шину, — Ванюш показал на задние скаты машины, — вот этим проткну, точно. — Он вытащил из кузова лом с острым концом.

— Ну, была не была, поехали, и в Бурундуках уж наспорились из-за этого кирпича, надоело. Некогда ждать, — сказал решительно шофер.

Ванюш положил велосипед на кирпичи, сам сел в кабину.

— Вам жарко, так садитесь в кузов, — предложил он полному мужчине.

— Вы не распоряжайтесь, езжайте. Потом ответите перед самим Митиным.

— Ответим, не беспокойтесь. Чего-чего, а отвечать научились.

Машина, подпрыгивая на полевой дороге, поехала к Шургелам. Мужчина закурил папиросу и улегся животом вверх на траву, в тени дозревающей ржи, бормотал себе под нос: «Ну и достанется мне от Митина. Грабеж среди бела дня!» Он сжал кулаки.

Тут подошла к нему Плаги-ака.

— Вы уж не плачьте, — ласково сказала она ему.

— Что ты, старая, уговариваешь! Я же не баба…

— Иван Петрович за колхоз старается. Он у нас хороший, непьющий.

— Хороший человек так по-свински не поступает.

— Он не со свиньями работает, а с коровами, — объяснила старуха.

— Бабка, вот что, иди-ка ты своей дорогой, не приставай ко мне…

— Ладно, ладно, сынок, иду…

Вот это-то и рассказала уже в который раз Плаги-ака.

— Эх, жалею я эту Спани. Зря женила сына на дочери Лизук, — сокрушенно сказала Нинуш. — Ванюша-то в город собирается увезти. В навозе, говорит, невозможно ей ковыряться. Ведь она такая зубастая, верно, увезет, и тогда что будет? Не управится без него председатель. Человек он хороший, но ведь за всем не угонишься. — Нинуш вздохнула.

— Да, я тоже слыхала, будто сын Спани не устоял перед женой, — поддержала ее и сваха Мархва. — Разве супротив дочери Лизук устоишь? Жалко Ванюша!

Женщины сбились в кучу, пошептались и сговорились: пойти к Лизук, образумить ее, чтобы она дочь свою попридержала. Потом пойти к Спани, уговорить, чтобы она сына из дому не отпускала.

— Эх, я эту Сухви, была бы ее мать, оттаскала бы за волосы! — сказала гневно Нинуш. Она взяла метлу, стала мести, широко размахивая.

— Вон, безгрешный, легок на помине, сам, кажись, идет. Пошли навстречу.

— Не Ванюш это. Они еще из Шемурши не вернулись. Это Салмин.

Но Нинуш знала, что это Салмин, его и ждала.

— Я как раз к Салмину! — ответила она. — Раз он председатель, с него и спрос. Зачем Ванюша отпускает? Бабы, пошли, говорю.

Все повалили за ней.

Мужик, работавший на срубе, опустил топор, смеясь прокричал:

— Нинуш, баб коллективно купаться ведешь?

Та и внимания не обратила, не оглянулась. По-мужски широко шагая, направилась навстречу председателю.

Салмин как раз перешел мост. Был он в одной рубашке, пиджак держал под мышкой, картуз взял в руки. С удивлением посмотрел на баб, вынул изо рта папиросу, бросил в воду.

— Притомились, бабоньки, или на завтрак идете?

— Не до еды нам. Не потрудились еще, чтобы устать. Солнце с березы только поднялось, — раздраженно ответила Нинуш. — У нас и работать охота отпала. Досадуем мы.

— Погодите-ка, что случилось, не разберу? — спросил Салмин, переводя взгляд с одной женщины на другую. — Кто вас рассердил?

Женщины стали на дороге, пристально смотрели в лицо председателю.

— Хотели у тебя узнать, кто больше всех сил не жалел и на месте гнилого двора скотного теперь у нас вон что… — показала Нинуш в сторону коровника.

— Не пойму, почему такой срочный допрос? — улыбнулся Салмин растерянно.

— Отвечай, отвечай.

— Больше всех Ерусланов старается. Однако ж и вы все работаете, — ответил Салмин спокойно.

— А все-таки Ванюш больше всех делает, без него и ты бы не смог столько.

— Это вы правы. Он человек для нас бесценный.

— Раз так, зачем этому человеку из колхоза уходить даете? — зашумели все женщины.

— Разве Ерусланов думает уходить из деревни? — удивился и расстроился Салмин. — Откуда такой слух?

— Дочь Лизук его в город жить увезти хочет. Куда вы, правленцы, смотрите?

Салмин объяснил, что Ванюш никакого заявления не подавал.

— Да что это вы, разве Ванюш теленок, разве он позволит себя увезти? Значит, вы его не уважаете, если можете о нем так подумать, — укорил женщин Салмин.

Женщины сразу успокоились, затихли, все вместе пошли обратно. Салмин, улыбаясь, смотрел им вслед, качал головой: ну словно дети. Он закурил и тоже направился к стройке. Пожелал плотникам здоровья, взял в руки лопату, стал работать. Женщины дружно помогали ему.

— А все-таки нет дыма без огня. Нет, нет… — переговаривались они многозначительно.

Вдруг раздался рокот трактора. Все оглянулись. Трактор шел с прицепом, вез доски. Плотники спрыгнули, поспешили на дорогу. Вскоре прибежали дети, сверкая пятками, понеслись навстречу трактору. Наконец, тяжело урча, позвякивая гусеницами, оставляя глубокий след, трактор подъехал ближе. На прицепе лежало много досок — прямых, длинных, пахнущих хвоей, свежей смолой, лесом.

— Куда складывать?

— Вот сюда заверните.

Салмин даже снял с головы картуз, словно приветствовал эти новые желтые доски, блестевшие под солнцем.

Трактор остановился. Из кабины выскочил Прухха, за ним Ванюш.

Прухха после окончания курсов трактористов стал работать в МТС. Сейчас он согласился поехать за досками в Шемуршу на тракторе — лошадям с ними не управиться. Оба бывших солдата перепачкались автолом, вид у них был усталый, — наверно, провели не одну бессонную ночь. Салмин обнял их, расспросил, как доехали, вместе с Ванюшем забрался на прицеп отвязывать цепи и веревки.

— А ну-ка, начальство, слезай. Что нам стоять руки в брюки, — сказали плотники, жадно глядя на доски. — И ты, Иван Петрович, иди почайничай и отдохни, мы тут сами.

Ванюш посмотрел на них, засмеялся, спрыгнул на землю. А Салмин опять подумал, как давеча: «Ну в самом деле, как дети. А ведь бородатые…»

— Вы уж, товарищи, поаккуратнее, ни одну бы доску не испортить, — попросил он. — Ведь тут столько труда…

Доски решили сложить под навесом, чтоб не потрескались под солнцем, не набухли под дождем, крестообразно, чтобы хорошо просохли.

— Запах-то какой привезли, словно в сосновом бору, легко, в полную грудь дышится, — радовались шургельцы.

— Если хлева ими покроем, как сундуки новые стоять будут, глаз радовать, — восхищенно говорили женщины. — Давайте скорее закончим.

Торопя друг друга, снова принялись за работу. Замелькали лопаты, радостный и добрый разговор не смолкал ни на минуту.

Подошли девушки — босые, ноги по самые икры вымазаны илом. У каждой в руке лопата, а на плечах по молодому ивовому деревцу. Сложили их в колоду с водой и черноземом, чтобы не увяли до посадки, а тут с берега Тельцы вернулась стайка ребятишек, и они тоже притащили молодые деревца.

И учительница Нина Петровна с ними. Но она уже успела вымыть ноги и надеть туфли. Черные волосы повязала красным платком, ситцевое синее в белый горошек платье перетянуто блестящим черным пояском.

— Мы их сегодня посадим? — спрашивали дети.

— Посоветуемся с председателем, с заведующим фермой, — ответила учительница.

— Нам сейчас хочется посадить. Давайте сегодня, — просили ребята.

— Кругом пока бревна, щепки. Работа кончится, всё уберут, тогда и посадим. А то плотники могут затоптать. Подождем пока, — объяснила Нина Петровна. Тут она увидела Ванюша, разгружавшего доски, и вся раскраснелась, сразу стало видно, что она еще очень молоденькая. Тихий летний ветер слегка трепал ее волосы, серые глаза сияли. Но Ванюш — вот чудак! — и не заметил ее. А ей так хотелось, чтобы он хоть раз на нее взглянул, и она все забыла, смотрит на него, смотрит, оторваться не может.

Уж кто-кто, а женщины все примечают. Переглядываются, говорят друг другу:

— Чего ему из-за Сухви сохнуть! Вон какие с него глаз не сводят.

— Учительница эта пригожая да ласковая, не сглазить бы, и не гордячка, как та «артистка заслуженная». Той только дома спектакли разыгрывать.

— Ну, это бросьте, бабы. Поет-то она на диво, да и собой хороша.

Девушки вымыли ноги, переобулись, прибрались, платки повязали по-девичьи, стали копать канаву для стока воды. Рядом поставили ведро и кружку для питья. К ним подошел Прухха. Прась подкралась к нему сзади и водой его окатила.

— Еще надо искупать тебя! — хохотали девушки.

— И так уж вырос, рукой звезды достаю, — отшучивался Прухха.

— А то весь сонный, — смеялась Прась. — Живо сон прошел, правда ведь? — Она глянула в его голубые глаза. Но, видя, что парень не обиделся, снова взяла полную кружку. Прухха спрятался за девушек. Прась подошла к нему. — Тебе все равно умыться надо. Расстегни ворот, засучи рукава, я тебе полью, — смело, как родному брату, сказала она.

А когда парень с удовольствием умылся, девушка вылила остаток ему на затылок. Тот сразу отскочил.

— Это тебе за то, что писем не писал. — Прась взглянула на него и тихо спросила: — Почему не писал?

— После скажу, — медленно и задумчиво ответил Прухха. — Собственно, не хотел беспокоить тебя. В большом городе весело: кино, театр, да и парней, видно, много.

— Нет, не прав ты. У меня и времени не было ходить развлекаться.

— Когда по телефону звонил, не подошла все же…

— Я на лекции была, не знала.

— Другие же девушки подошли, они с тобой ведь учатся.

— Они на другом курсе.

— Как моя мать говорила: курам на смех. Проторчал на почте у телефонной будки и ушел как дурак… Правда, что курам на смех…

Прась стало неловко, за него ли, за себя, не поняла. Взяла пустое ведро и побежала за водой. Вернулась. Парень хотел что-то сказать, но не успел. Бригадир Шурбин, стоявший в кузове прицепа, громко объявил:

— Товарищи, открываю краткий митинг. Слово даю председателю.

Салмин поднялся на прицеп. Люди стали собираться вокруг него. Одна старушка протолкнулась в середину, — видно, была туга на ухо, спросила:

— Какой это Митин? Который Сергея Семеныча выгораживал, что ли? Зачем его открывать? Мы все равно Сергея больше не примем.

Люди рассмеялись.

— Чего ржете, как жеребята? — недоумевала старушка. — Глаза наши устали на этих Митиных глядеть…

— Сваха, никакого Митина тут нет, — объяснил Шурбин. — Это короткое собрание так называется — митинг.

— Ладно, коли так, — согласилась старуха. Но не удержалась от упрека: — Кум Митри, ты тоже, как стал при должности, нос задрал. Говорил бы понятно, по-нашему…

— Тут, товарищи сельчане, ничего особенного… — начал Салмин.

Народ умолк, учительница успокоила ребятишек. Салмин поблагодарил народ за то, что работает засучив рукава. Напомнил всем:

— Сейчас у нас есть и чем конопатить, и досок достаточно. За пару дней до начала уборки нам надо этот сруб на мох посадить, то есть теперь уже на паклю, — поправился он. — Людей собралось достаточно. Мелкую работу пока прервем. Мужчины будут бревна подымать, женщины конопатить.

— С самого начала надо бы на мху рубить, венец за венцом, — раздался укоризненный голос.

— Да вот объясню вам. Наш это промах, конечно, — согласился Салмин. — В город за паклей послали товарища Мешкова. Он там долго был и денег много израсходовал. Не сумел вовремя управиться. Потому и сруб вовремя не проконопатили.

— Понятно, — раздались голоса. — Не надо посылать таких.

— Вперед знать будем, — согласился Салмин. — А теперь давайте подумаем, когда возьмемся сруб подымать.

Из толпы раздались голоса:

— Чего откладывать?! Сколько есть народу, сейчас и навалимся.

— Добро! Вот это настоящий ответ, — обрадовался Салмин.

На том митинг и кончился: стар и млад со всех сторон облепили сруб как муравьи.

К полудню сруб был разобран, венец за венцом. Натаскали пакли, сбрызнули ее водой, чтобы не разметало ветром, и сели перекусить на скорую руку. Ели все вместе, не разбирая, где твое, где мое. Выложили свои запасы на длинный, сложенный из новых пахучих досок стол. Оттого и еда много вкуснее казалась.

— Вот и ладно. Колхозом живем и колхозом полдничаем. Теперь снова за работу.

Старые тоже не хотели сидеть сложа руки. Больше всех суетилась Плаги-ака. Первые венцы уже были положены, а она вдруг спохватилась, замахала руками, запричитала. Вынула торопливо из-за пазухи пестрый носовой платок, развязала, достала медные монеты.

— Как же это я, старая, позабыла? Я же хотела эти, — показала она медяки на ладони, — хотела под подушки нового скотного двора положить, чтоб вечно простоял. Что же я наделала, старая?

Она совсем расстроилась, медяки с ладони на ладонь перекидывала, словно горячие угли. Бригадир Шурбин подозвал Ванюша, посоветовался с мужиками.

— Плаги-ака, будет по-твоему. А ну, мужики, берите ваги, ломы.

Угол сруба осторожно приподняли, не нарушая связки бревен.

— Плаги-ака, клади, чтобы вечно простоял наш коровник. Обычай наш такой.

— Пусть во веки веков простоит. — Старуха сунула медяк между первым дубовым венцом и каменным фундаментом. — Ладно уж, сельчане, над старым человеком не смейтесь. — Плаги-ака повернулась лицом к востоку, хотела перекреститься, но тут же раздумала, сложенные пальцы разжала, скомкала платок с оставшимися медяками, низко поклонилась срубу и отошла. Никто и не думал смеяться над старой женщиной.

ВРАГИ И ДРУЗЬЯ

Стояли погожие дни. Началась уборка. Ванюша беспокоили многолетние травы. Культура была незнакомая. Сеяли и сеяли травы, как придется, не знали даже, какие им земли по вкусу. Не шли они в «Знамени коммунизма». А отказаться или хоть разъяснений попросить Шихранов не смел. Гордость не позволяла. Наоборот, по травам первым в районе отсеялся и дал обязательство первым семена сдать. С Мешковым они обмозговали это дело. На то и мед копили и пчел держали. В случае чего продать, денег добыть, купить семена на поставку. И со счетоводом все обговорили.

Указание райисполкома отвести под многолетние травы сорок процентов всей площади и поставить на их уборку сорок процентов всех колхозников вызвало тревогу. Ведь основными культурами Шургел издавна были пшеница и рожь. Но указание было твердым, обсуждать его не полагалось. Сбор семян трав должен был обеспечить Ерусланов. Трудно ему было. Он нуждался в помощи специалистов и совсем не нуждался в уполномоченных, так называемых «толкачах», которые ничего в травосеянии не понимали. Он дал понять, что никакие уполномоченные не нужны колхозу, не может он обеспечивать их подводами и едой. Салмин с ним согласился, перестал выдавать продукты и давать записки на выездных лошадей. Четверо из уполномоченных уехали. Один же, «новичок», засел в правлении и, несмотря ни на что, продолжал давать «указания». Ванюш пригласил его в поле, дал ему в руки мотыгу, сам тоже взял и предложил разрыхлить участок люцерны, так как после дождя и ветра, не ко времени холодного, вся почва покрылась коркой.

Уйти, бросить работу уполномоченному было совестно, так как Ванюш рядом в поте лица трудился. Потом он стал говорить о том, что надо бы все это делать не руками, а машиной, на то, мол, машины и придумали, а труд этот адский, каверзный, только людей мучить. Было понятно, что уполномоченный выбился из сил, хоть сделал наполовину меньше, чем все остальные. Он попросился на речку, искупаться, позвал с собой и Ванюша. Работающие на участке женщины заглянули на делянку уполномоченного и ахнули: тот вместе с сорняками вырывал и люцерну.

— Уполномоченный-то лютик от люцерны не отличает! Посмотри поди, что наделал.

Уполномоченный обиделся:

— Товарищи, я вам не колхозник, в мою функцию прополка не входит.

Женщины переглянулись и отошли. Уполномоченный брезгливо сплюнул на кучу травы, распорядился:

— Продолжайте в том же духе, товарищи, а мне надо сообщить в район о ходе работ, готовиться к отчету. Правда, писать мне теперь его легче, ибо я сам принял непосредственное участие в работе… Думаю, вы меня поняли.

— Я вас понял, — сказал Ванюш недобро.

Уполномоченный, вытирая обильный пот с лица и шеи, пустился, все убыстряя шаг, ко встречной подводе. На телеге сидел Стюпан, по-татарски поджав под себя ноги. Уполномоченный махнул рукой в сторону села. Стюпан пытался возразить: ему надо было ехать за викой… Тот и слушать не хотел.

— Имею право воспользоваться любым видом транспорта. Я — райуполномоченный.

Подросток сказал, что уполномоченные теперь вроде в Шургелы не приезжают.

— Вот как! Кто тебе такие аполитичные толкования дал? Повтори! — рассердился уполномоченный.

— Ну уж ладно, садитесь. — Стюпан, не желая подводить своих, повернул лошадь.

Вечером уполномоченный жаловался по телефону, что в колхозе для них нет фондов, что ему не выписывают продуктов, хотя он лично участвует в работе, показывает пример выполнения норм выработки, что на прополке люцерны не хватает рабочих рук и надо немедленно снять с уборки ржи и послать на прополку новые силы.

Потом шепотом доложил, что руководство колхоза, особенно заведующий фермой, на кого возложена вся ответственность, недооценил сложность задания и не желает заниматься травой.

Он вспомнил о бывшем председателе колхоза, который ни одному уполномоченному ни в чем не отказывал, и решил сходить к нему домой. Но Шихранова в Шургелах не было.

— Очень жаль. Здесь без него все пошло кувырком, — выражал он свое сожаление жене Шихранова. — Они вот даже не сумели люцерну вырастить. Запустили все.

— Да как вам сказать, — ответила жена Шихранова. — Салмина и Ерусланова в селе любят, вон какой скотный двор достраивают, денно и нощно работают. Раньше мой Сергей как мучился, даже штрафовал многих, а всё на работу не выходили. А теперь вон видите, и без штрафов идут.

— И поделом, их только и штрафовать. Указ от седьмого августа надо применить, наказать по всей строгости, — привычно путал уполномоченный. — Я этого так не оставлю. Товарища Шихранова сняли совершенно необоснованно. — Перед уходом он шепнул: — Мы постараемся его вернуть, он-то принимал нас как подобает, никому не отказывал — квартиру отведет, и продукты выпишет, и сварить прикажет, и накормит. А эти — бездушные крохоборы!

Жена Шихранова последнего слова не поняла и рассудила по-своему:

— Что ж, конечно, по крохам собрал, дом построил. А на него теперь косо глядят. Он за колхоз старался, с райначальством ладил, не воровал же. Этот дом мы купили у одной колхозницы, Сергей деньги получал за председательство, не трудодни. Ему же положено было.

— Безусловно, согласно уставу артели. Никаких возражений и нареканий быть не может. — Уполномоченный направился к выходу. Но тут, наткнувшись на него, в дверь ввалился Матви Капитун. Он был, как всегда, во хмелю, заспанные глаза смотрели безразлично.

— Урине, а Урине, не слышишь, что ли? Возьми скорее, — протянул он тяжелый кувшин жене Шихранова. — Это медок с вашего улья.

Женщина стояла растерянно, не двигаясь, не протягивая руки.

— А, товарищ уполномоченный, — сказал Матви запросто, наконец заметив приезжего. — Угощайтесь, пахучий, свежий, нонешний.

Матви Капитун попросил пить. Воду глотал жадно, как путник в пустыне, ковш отдал хозяйке, ладонью вытер жидкую козью бородку.

— Товарищ, — понимающе кивнул он уполномоченному, — пойдемте, не пожалеете. Как раз мед качаем.

— Я занят, на минуту вот заглянул к супруге уважаемого товарища Шихранова… Должен засесть за статью в газету.

— А, вы товарищ газетный!.. Ошибся я. Ну ладно, — добавил он, — что ж, хоть и газетный, а мед-то, наверно, любите.

— Вы идите пригласите председателя и того молодого завфермой, — посоветовал тот.

— Что вы, полномочный товарищ, они ни ногой. Новая метла чисто метет.

Матви пошел было восвояси, но тут в избу влетел Мешков, раздраженно закричал:

— Куды кувшин притащил? Я не позволю колхозную продукцию расхищать. Верни! — Он полез на Капитуна чуть ли не с кулаками.

— Это же с шихрановского улья, пусть детишки на здоровье… — Матви попятился, спрятался за спину уполномоченного.

— Никакого улья у него не было, — обрезал Мешков. — Это я ему свой одолжил… в порядке уважения. Не суй нос куда не следует.

— Откуда я знал? — огрызнулся Капитун. — Кому верить из вас, попробуй пойми… Ну, раз так, пойду караулить пасеку.

Матви вышел. В сенях его догнал Мешков, с силой сжал плечо, сказал на ухо:

— Чурбан, ты что, не понимаешь, теперь все по-другому. Нет больше Шихранова, и нечего с ним якшаться. — Мешков протянул ему кувшин с медом.

— Это куда? — шепотом же спросил Матви, беря кувшин в руки. — К тебе домой нести?

— Ты что, меня хочешь в вора превратить? Неси обратно на пасеку.

— Почто туда напрасно нести? Ревкомиссия скажет, почему вначале утаили…

— Ох, чурбан недогадливый! Бултыхни в бочку, размешай. Карчама будет, во! — Мешков ткнул пальцем Матви в бок и выпихнул его из сеней. — Иди задами. Смотри, домой к себе не заверни. Не то отвяжу Бульдока, натравлю…

— Я мед не люблю, я только карчаму пью. — Матви даже заулыбался. — Собаки боюсь, вон она, — сказал он, показывая на огромного цепного пса.

— Иди, иди, растяпа, — торопил его Мешков. — Я Бульдока к себе заберу. Шихранов теперь не пред, нечего его овчаркой сторожить.

Матви юркнул в заднюю калитку. Мешков посмотрел вслед, убедился, что Капитун пошел к пасеке. Отвязал собаку, она попробовала было огрызнуться, стала, видно, забывать хозяина. Но он дал ей пинка, окликнул, и она послушно прилегла, косила глазом.

Мешков крикнул в избу:

— Товарищ Шихранова, я увожу свою собаку. Ты ее плохо кормишь. — Та не откликнулась.

На углу Мешкова встретила жена Угуллина Константина.

— Ай, бабы, ай, мама, волк! — вскрикнула она и, подхватив подол длинного платья, опрометью побежала вдоль улицы. — Бабы, берегитесь!

Она прибежала в правление и с перепугу даже забыла, зачем пришла. Ей предложили стул, она села, обеими руками замахала, еле переводя дух, стала говорить:

— Волка видела, всамделишного, сама видала! Недаром говорят бабы, Мешков жене хочет волчий тулуп справить. Уже одного, живого, на цепи домой повел… Знамо, сошьет. Они не то что мы!

Все удивились:

— Собака, наверно.

— Говорю вам, не собака, — отмахивалась Угуллина, — таких собак не бывает. На полтулупа за глаза хватит, истинный бог, правду говорю. Идите сами поглядите.

Наконец она вспомнила, зачем пришла. Вскочила, закричала радостно:

— Мне бы председателя или сына Спани! Кестень велел побыстрее прийти на свиноферму. Одна матка опоросилась, другая никак не может. Скорее, а то мой Кестень один не справляется.

Пошли звать Ванюша. Спросили, сколько поросят от другой, первой матки.

— Много. Может, целый десяток, а то и больше. Кестень велел сосчитать. Говорю, сам сосчитаешь. Я и дома испеку, бывает, хлеб и не знаю, сколько караваев напекла. Кестень считает. Считать не бабье дело. Мое дело испечь. Мужикам чего еще делать?

Она встала, посмотрела в окно.

— Пойду. Может, уж Мешкух зарезал серого. Ой, напужал же, антихрист этот! Ненасытное горло. Волкам покою не дает…

Она ушла. Все прямо помирали со смеху.

Все такая же перепуганная, она влетела на свиноферму, плотно прикрыла за собой дверь. Салмин и Ерусланов были уже там. Ванюш на ходу накинул на себя халат, завязал рукава и прошел за председателем в помещение, где слышался тонкий писк.

Вскоре прибежали четверо ребятишек. У дверей их остановила Угуллина с метлой в руке.

— Наше звено берет от этой матки поросят под шефство! — гордо объявил один. — Тетка Ултути, покажи нам поросят.

— Кочедыки, поросят не видали?! — Она хлопнула себя по бедрам. — Идите вон поглядите, как Мешкух волка приволок, живого, всамделишного. Пока не зарезал, бегите скорей.

Для ребят это было событие. Скоро по всему селу бежали мальчишки и девчонки, крича на разные голоса:

— Скорей, скорей! Мешков волка в мешке притащил!

На следующий день утром Ванюш пришел в правление, положил на стол большой пучок травы, позвал Салмина и бригадиров, сказал печально:

— Что будем делать, товарищи? Вот семенные травы. Не получилось ведь у нас, не умеем.

— Да, взялись не за свое, видно, дело. Сунулись в воду, не зная броду. Вот и загубили.

— Надо было упереться, всеми силами бороться. Раз не знаем, как можно браться? Тут и наша вина есть.

— Да кто бы нас послушался, — сказал Шурбин. — Разве можно не исполнить приказ райисполкома?

— Потом бы разобрались, — сказал Салмин. — Зато не загубили бы средства и силы, не провалили бы нового дела.

Из кабинета председателя выскочил вчерашний уполномоченный, заговорил возмущенно, торопясь, чтобы не перебили:

— Там, где бездушие и халатность, всякое дело гибнет на корню! Сумели запустить, сумейте выправить положение. Вы, как сказали мне в исполкоме райсовета, должны обеспечить семенами не только себя, но и пять-шесть других колхозов. Решение вы должны выполнить, лечь костьми, но выполнить. Скоро получите телефонограмму. Будут приняты решительные меры. — Уполномоченный закурил, стал быстро ходить взад-вперед по комнате. — Кроме устного доклада я написал письменное объяснение. Не могу мириться с косностью и равнодушием. По логике трава должна расти во всю мощь, а у вас она погибает.

— По логике-то она не растет, трава, — сказал Шурбин. — Вон мы на лучшей земле ее посеяли, а раз не знаем, как выходить, так и пропало дело.

— Мы же не семенное хозяйство. У нас даже агронома нет.

— Да полно вам оправдываться, — нетерпеливо перебил Ванюш. — Мы видели, как товарищ уполномоченный работал, и не его указания нам слушать.

— Вы член партии? — поинтересовался уполномоченный.

— Вот именно что да, — спокойно ответил Ванюш.

— Поэтому и головой полагается думать, — добавил Салмин.

— И ответственность нести, — твердо сказал Ванюш.

Уполномоченный сел за стол, вынул блокнот, что-то спешно стал писать, спросил фамилии присутствующих, хотя хорошо их знал, справился, не получена ли телефонограмма, взял у счетовода сведения, сколько посеяно трав, был ли уход, сколько пололи, поливали.

Вскоре принесли карандашом написанный текст телефонограммы, переданной из райисполкома.

— Что это значит? Руководящие указания нацарапали как курица лапой. Садитесь, перепишите и размножьте, — сказал он Анне Трофимовой. — Один экземпляр мне. — Он посмотрел на подпись и воскликнул удовлетворенно: — Ага, сам Митин подписал! Прекрасно! Теперь попробуйте не выполнить. Я не мягкотелый, меня не выгоните, как других. Я всего от вас добьюсь.

— Чего же? — спросил Ванюш. — Можете вы сделать, чтобы трава уродилась? Вот сейчас сделать?

— Вы, пожалуйста, не издевайтесь, — сказал уполномоченный, выкатывая глаза. — Вы, молодой человек, очень уж распрыгались, вам не вредно вспомнить, что выше головы уши не растут. С вами мы еще поговорим в другом месте.

— Да только не угрожайте, не угрожайте, товарищ уважаемый, — сказал Салмин. — Иван Петрович здесь не один, и, как вы видите, мы его мнение разделяем. Думаю, что и колхозники нас поддержат.

Они вышли из правления, не взглянув на ретивого уполномоченного.

Далеко от села, на огромном, глазом не окинуть, поле жали пшеницу. Трещали лобогрейки. Вслед за ними шли женщины и девушки, вязали снопы, ставили на попа, чтобы до конца дня подсохли. Потом складывали в копны. Ребятишки загребали рассыпанные колосья граблями. За ними еще шла малышня, с подвешенными на боку сумками, собирала колоски. Девушки пели, как водится, частушки:

Сядь на пегашку верхом,

Объезжай Казань кругом,

Пусть ругают все милого твоего.

Только ты не попрекай его.

На участке, откуда уже вывезли снопы, пасли телят. Вместе с Педером и Тимером пришел и Кутр Кузьма. Старик, видать, не доверял ребятишкам, следил за стадом, чтобы не трогало хлеб. И он прислушивался к песням девушек. «Эх, сюда бы еще дочь Лизук, на всю бы округу песня разлилась, — думал он. — Да и Ванюш бы подтянул».

Лето подходило к концу. Трава на улицах, ее у нас называют птичьей, наверно потому, что в это время ее с аппетитом клюют куры и осенние петушки, порыжела. На желтых акациях повисли стручки, полненькие, ядреные, к полудню они лопались с треском. Поспела черемуха, висели мелкие черные-пречерные гроздья. Значит, созрела и рожь.

Опустели гнезда грачей на ивах. Их птенцы давно подросли, вместе с родителями летали над пустеющими полями. И скворцов уже в селе не видно, они тоже покинули свои домики и теперь носятся большими стаями над выгонами, весело перекликаясь. В жарком солнечном воздухе, как стрелы, мелькают ласточки, кричат на лету от радости. Еще бы не радоваться: у них тоже то самец, то самка нет-нет да заглянут под застреху сарая, где в гнездышке, похожем на гриб, пищат их ненасытные дети. Пока они не подросли, но уже оперились: и клювы у них не желтенькие, и, увидев человека, умеют прятаться; иногда пробуют взлететь, но им еще нельзя, родители как могли привязали их за лапки к гнезду конским волосом.

И голуби теперь больше времени проводят на гумнах, где вдоволь спелого зерна — не ленись, клюй да запивай водой, — правда, за ней приходится летать на речку или на родник. Они смелее других птиц, ходят, важно раскачиваясь, по току, воркуют, кружатся под ногами у людей.

— Э-э, и мы с Элексеем радуемся на своих детей, как вот эти голуби, — сказала Нинуш. — Что ни день растут. Старший уже в этом году в пятый класс пойдет учиться.

— Дети для родителей радость, пока растут, а как вырастут, с ними и горя по горло, — послышался печальный голос матери Сухви.

— Это отчего же? — спросила Нинуш.

Лизук не ответила, вздохнув, потерла на ладони метелку люцерны, стала рассматривать мелкие зеленоватые семена.

— Много ли насбираешь вот так? Третий день спины не разгибаем, а зерен-то полведра нет. Руки уж онемели.

— А может, это оттого, что неумелые мы? — сказала Нинуш осторожно. — Может, у других-то и урожай другой был бы и работа по-другому шла?..

— А все может быть, — сказала Лизук, опустив голову.

Нинуш стало неловко и жалко Лизук. В самом деле, нелегко матери. Да и как еще ей самой, Нинуш, придется, когда Таня подрастет. Ничего ведь не известно. Она перевела разговор на другое:

— Пошла бы я молотить на ток, если бы Ванюш не просил люцерну эту… Нехорошо его подводить. И так на него многие зубы точат. Твой зять, — сказала она Лизук, — такой весь худущий, как больной. — И не сдержалась она, все же уколола: — Все из-за твоей дочки переживает… Где она сейчас-то?

Лизук сказала, что дочь ее уехала в Чебоксары учиться, и призналась с болью:

— Стыдно, конечно, говорить, а только не знаю, учится ли она там, работает ли. Больно мне… Вырастила без отца, все думала, горе тяжелое забуду. Вот вырастет, думала, дочь, выдам замуж, буду внучат нянчить. А теперь не могу сельчанам и в глаза смотреть. — Лизук вытерла слезы. — Никогда о такой печали не думала, не ждала.

— Сказывают, на артистку учиться поехала. Правда?

— Не в своем она уме. Без согласия зятя, говорила ей, никуда не вздумай уезжать. Не послушалась ни его, ни меня. Сбили ее, испортили. Злые люди нашептали, что муж с другими гуляет. А ты ведь знаешь, когда баба первого под сердцем носит, чего только с ней не бывает. Чегесь эта в трудную минуту встретилась да Люля Трофимова.

— Они разве вместе?

— Да ведь раньше-то соперничали, а нынче вместе пьют. У Люли, слышь, Эдик какой-то завелся, стихи вроде пишет. Вот он и напел нашей-то Сухви: «Талант у тебя, а таланту дорогу», — говорит. Я уж в Буинск ездила, мне Анись все рассказала. Чегесь сначала Анись в ход пустила. Подработать, выпить хочет. Ласточка, а уж нынче-то на нее, старуху, не больно льстятся, совсем износилась. Да спасибо, Анись-то хороший человек попался, твердый. Не побрезговал. На ноги ее поставил. — Лизук минуту молчала, потом с горечью спросила: — Неужто я так дочь воспитала, как Сидоровы свою Анись? Разве я такая мать, как Елвен?

Лизук заплакала. Нинуш погладила ее по спине, успокоила:

— Ну мало ли что бывает. Молодая еще баба, — может, ребенка родит, в разум придет.

— Да вот страх-то, — дитя она не хочет. От него, говорит, ни за что ребенка не хочу. Он, говорит, не мой муж, он за всякой бабой бегает. Ой, злые языки хуже ножа. Я ведь не слепая — сама вижу, зять не такой. Я бы отлупила ее, да ведь беременная.

— Это как же она ребенка не хочет? — ужаснулась Нинуш. — Он ведь уж небось большой, живой. Зверь она, что ли?

Лизук смотрела на Нинуш благодарно.

— Спасибо тебе, я хоть душу отведу, первый раз все скажу, а то в себе держать мочи нет… Сначала Сухви ночи не спала, все о сыне Спани думала. Говорила я ей: коли хочешь учиться — уезжай, обожди, не выходи замуж. Не послушалась. Я, конечно, не против была, разве можно не полюбить сына Спани? Нам лучшего человека не нужно. А теперь… Ой, сердце разрывается!.. Нинуш, ты поговорила бы с ней, — может, приедет еще. Боюсь, плохо с ней кончится. На меня прямо как на врага кидается.

— А я так думаю: зашлась она. И в детстве была капризная.

— Да нет, это Чегесь да Люля сбивают. Не в первый раз, говорят, разводиться. Они-то привычны. Это, говорят, просто, не век же с мужем жить. И откуда только эти разводы взялись, зачем разрешают?

Лизук и говорить больше не могла. Без разбора брала стебельки на ладонь и терла до боли. На зеленоватые мелкие-мелкие зернышки капали слезы. Нинуш тоже не сдержалась, часто замигала.

Послышался рокот мотора. Поднимая столб пыли, подкатила легковая машина. Из нее вышел Митин, лицо потное, ворот у серой диагоналевой гимнастерки расстегнут. За ним — женщина средних лет в пестром платье, в простых брезентовых туфлях. Густые волосы тяжелым узлом лежали на затылке. Такую прическу у нас называют «майралла», что значит прическа русской женщины.

— Здравствуйте, — поздоровались приехавшие.

Нинуш и Лизук поклонились вежливо.

— Снопов навезли порядочно. Почему не молотите? — Женщина окинула взглядом скирды и копны, плотной стеной окружившие гумно.

Колхозницы объяснили, что по чьему-то распоряжению людей перевели на траву.

— Вот и прекрасно. Не следовало чьего-то распоряжения дожидаться. — Митин вытер лицо. Обращаясь к женщине в пестром платье, многозначительно заметил: — Убедитесь, товарищ Симакова, даже такую ценную культуру без нажима вовремя не убирают. Безобразие! Не выполняется указание руководства района насчет семян многолетних трав. Ну-ка покажите, сколько намолотили семян? — подошел он к колхозницам.

— Тут молотить нечего, руками щиплем.

— Вы, товарищ колхозница, неправы, — строго обратился к Нинуш Митин. — Каждый грамм этих семян на вес золота ценится. Надо трудиться сознательно.

— Оно-то, может, и так, да мы, наверно, это золото не знаем, как собрать, и уж очень мало его. А летний день год кормит. Жара вон какая, даже птицы задыхаются. Осыплется хлеб. Каждый человек сейчас на уборке дорог, — сказала Нинуш.

— Ну и пусть птицы издыхают, раз им жить надоело, — махнул рукой Митин и полез в машину. Женщина, приехавшая с ним, поклонилась Нинуш и Лизук, тоже села рядом с Митиным.

Машина поехала полем, Митин заговорил, барабаня белыми пухлыми пальцами по дверке кабины:

— Слышите, товарищ секретарь райкома, запустили вы воспитательную работу среди колхозников. По сути дела, колхозница высказывалась против политики травополья. Вот вам новое руководство Салмина и еще этого, молодого, как его…

— Вы имеете в виду Ерусланова? — напомнила Симакова.

— Да, да. Он, как мне кажется, стал главной скрипкой в Шургелах. Мне рассказывал здешний уполномоченный, что Ерусланов активно выступает против прогрессивного севооборота. Надо заняться этим молодым человеком.

— Я не слышала, чтобы он высказывался против. Насколько я его знаю, он не глуп, думаю, зря говорить не будет.

— Конечно, вы будете на каждом шагу его защищать. Вы его утвердили, как секретарь по кадрам.

— Не только я. Это было мнение всего руководства райкома.

— Ерусланов приворожил вас своими партизанскими методами работы. Вон тем коровником, — Митин показал в ту сторону, где на краю деревни высился новый коровник. — Если говорить в открытую, и с этим хлевом он потрепал райисполкому нервы, даже до того дошел, что на дороге остановил машины с красным кирпичом, предназначенным для других целей. Это же открытый разбой.

— Да ну?! — Симакова расхохоталась. — Ай да молодец! Таких нам и надо побольше, зубастых, настойчивых, деловых не по возрасту, напористых…

— Но, во всяком случае, не анархистов и не партизан в плохом смысле слова, — прервал Симакову Митин и, наклонившись к ее уху, сказал осторожно: — Тут посторонних нет, я должен в порядке служебной и партийной обязанности раскрыть вам, как секретарю по кадрам, одно обстоятельство. Мне стало на этих днях известно, что у вышеназванного молодого человека не совсем благополучно с биографией. Может, вы знаете, как руководитель кадров района?

— А что? Я ничего плохого не слышала.

— Плохо, Вера Васильевна, плохо, поздновато узнаете о важнейших обстоятельствах.

— Конечно, обо всем надо знать вовремя, согласна. Ну что у него, с происхождением неважно? Он сын бывшего кулака или там…

— Кабы так, это еще полбеды. Тут попахивает худшим. — Еще больше снизив голос и озираясь настороженно, Митин сообщил: — Ваш Ерусланов является сыном репрессированного по весьма опасным мотивам Петра Ерусланова, изъятого из нашего общества в тридцать седьмом. Я уже имею документ, попросил заняться.

— Насколько мне известно, его отец, Петр Ерусланов, погиб на фронте Великой Отечественной войны, — спокойно сказала Симакова. — Погиб смертью храбрых, награжден орденами и медалями за отвагу.

— Да, когда его приперли к стене, он, чтобы смыть свои грешки, под видом добровольца уехал на фронт. — Митин тяжело закашлялся, закурил. — А положим, если бы он в плен попал, наверняка стал бы изменником родины.

— Однако этого не случилось. Он, как я понимаю, не пытался попасть в плен, не запятнал свое имя… Что-то не верится, товарищ Митин. Да и вообще, как мне кажется, так судить о людях нельзя. Тогда, в тридцать седьмом, было много людей взято. Не может быть, чтобы через двадцать лет после победы Великого Октября у нас в стране было столько вредителей…

— Что это вы? Ревизуете мудрейшую политику? Не ожидал я от вас. — Митин подозрительно оглядел Симакову. — Не ожидал от секретаря райкома подобных высказываний. У меня бы язык не повернулся. Вы думаете, что говорите?

— Да, думаю и думала раньше, когда еще работала в сельском Совете. Нередко тогда люди исчезали бесследно, как утопленники в омуте.

— Я прекращаю разговор на эту тему… А Еруслановым вам все равно придется заняться. Мы не можем не интересоваться прошлым наших товарищей… — Он помолчал немного, потом спросил осторожно: — А как вы, Вера Васильевна, считаете, упорно ходят слухи, что часть из сосланных будто бы возвратится? Правильно это или нет? Не кажется ли вам, что это безрассудное решение то же самое, что — я беру грубое сравнение, но верное, по-моему, — из клетки выпустить голодного волка и прямиком в овчарню, к овцам с ягнятами…

— Если эти люди — наши товарищи, добрые люди их примут с радостью, я думаю. Они не волки, и мы тоже не овцы с ягнятами. Деление нашего общества на волков и овец в наше время по меньшей мере оскорбительно. Кто же вы, например, — овца или волк?

Митин замигал растерянно, неприязненно пробурчал:

— Одним словом, к этому вопросу мы относимся по-разному. Я это понял.

— Да, по-разному, — согласилась Симакова. — И к работе — по-разному. Вы дали телефонограмму о переводе сорока процентов колхозников на уборку люцерны. Почему именно сорок процентов?

— Отвечу. — И Митин начал целую речь: — Надо было спасти многолетние травы, обеспечить уход за семенными участками, их уборку. Раз сорок процентов площадей занято под многолетними травами, то, естественно, сорок процентов рабочей силы должно постоянно работать на выращивании этой ценной культуры и уборке ее. Перед руководством я персонально в первую голову отвечаю за это. Я обязался выправить положение и сейчас должен проверить исполнение.

Митин постучал себя ребром ладони по шее, раздраженно сказал:

— У меня этот колхоз вот где сидит. И тут еще саботаж… Мы должны своевременно пресечь. Вы поддержи́те райисполком…

— А хлеб-то, говорят колхозницы, поспел, осыпается.

— Мы проконтролируем выполнение сдачи хлеба государству. — Митин для внушительности кашлянул, с усмешкой сказал: — Не сдадут положенного, мы им ни килограмма не разрешим расходовать на свои нужды. Вы не беспокойтесь, они сами забегают, им податься некуда.

— Они, мы… — Симакова поглядела на Митина, будто разглядывала. — Что мы — воюем, что ли, друг с другом. «Иду на вы» — так встарь князья друг другу войну объявляли. Вы о том подумайте, что, если хлеб вовремя не уберут, потери большие будут. И если у них для себя ничего не останется, как им тогда?

Председатель исполкома ответил не раздумывая:

— Это не наша забота, у колхозников есть личное хозяйство — картошка, овощи, скот. Проживут. Жили же в войну.

— А если ваш план распределения посевных площадей нереален? Вы подумайте: сорок процентов земель под травы! А как их возделывать, колхозники не знают…

— Ну, это тоже не наша забота. Спустили план, — значит, мы должны требовать практической реализации. Я, слава богу, двенадцать лет в исполкоме и ни разу не подумал — реален план или не реален. Он — закон. У нас с вами централизм. Подчинение нижестоящих вышестоящим, меньшинства большинству.

— У нас же не просто централизм — демократический. И потом, как вы думаете, каждый коммунист должен иметь свое мнение по вопросам партийной политики? А если так, имеет ли он право держать его про себя, в тайне? Я не призываю вас к неподчинению. Но ведь голова на что-нибудь дана.

— Я вас тоже не понимаю, товарищ Симакова, — все больше раздражался Митин. — Я, товарищ Симакова, подчиняюсь партийным решениям, не мое дело мудрить. Я понял только одно — вы все систематически проводите политику недоверия и изоляции меня в деле руководства районом…

Неизвестно, чем бы кончился их разговор, но тут машина подъехала к участку многолетних трав.

Митин слез с машины и, взяв бригадира Шурбина «по-товарищески» под руку, чему тот очень удивился, отвел его в сторону и стал расспрашивать об отце Ванюша: почему его арестовали.

— Да ведь кто его знает почему, — раздумчиво сказал Шурбин, — знамо дело, донес кто-нибудь.

— А что донес? — настойчиво спрашивал Митин.

Шурбин надвинул кепку на лоб.

— Да это уж у них надо спросить, о чем они доносили. Иван Маськин да Мешков день и ночь тогда строчили. Могли бы по их письмам полсела забрать. Да вот мы живем. Про Педера только поверили, а почему — кто ж знает. А хороший мужик был Ерусланов, — сокрушенно покачал головой Шурбин.

— Словом, факт, что отец Ерусланова действительно был посажен по политмотивам?

— Выходит, так, — сожалеючи кивнул головой Шурбин.

— Вот это важно. Очевидно, он был против колхозов, против политики, против нашего кровного дела. Как вы думаете? — Митин посмотрел через плечо на Симакову, но она отошла к женщинам.

— Ну что вы, — возмутился Шурбин. — Ерусланов был прямой мужик, свой, работал хорошо, жил бедновато. Любил в глаза правду сказать. Иван Петрович, его сын, такой же. Вылитый отец.

Митин записал то, что сказал бригадир:

— «Вылитый отец». Я записал ваши слова, думаю, вы от них не откажетесь.

— От чего там отказываться? Радоваться надо, если сын на хорошего отца похож. Его отец погиб на войне за нас. Награды имеет и пал геройски, со связкой гранат бросился под танк. На такое не каждый решится.

— Он хотел искупить свою тяжкую вину перед народом, так надо понимать. Забывать прошлое нельзя.

Митин вырвал листок, исписанный мелким почерком, протянул бригадиру.

— Мое срочное распоряжение: усилить уборку люцерны, обеспечить обмолот ее семян. О выполнении доложить мне через три дня. Сейчас мы уезжаем. Салмин где-то пропадает, я его не буду дожидаться. Да… — Митин взял обратно бумагу и приписал: «В ближайшие два дня скосить весь участок семенной люцерны, перебросив сюда лобогрейки и прочую технику со всех других полей». Вот так, — сказал он. — Доложить мне.

Шурбин сказал, что Салмин на молотьбе на дальнем току, а Ерусланов в Киятском лесу, где пасутся коровы.

— В лесу? Кто вам разрешил?

— Лесхоз. Мы им просеки вычистили, хворост собрали, сено накосили, еще кое-что сделали. Ерусланов сумел договориться.

— А почему все это делается без ведома районного руководства?

Подошла Симакова, и Митин обратился к ней возмущенно:

— Вы представляете, Вера Васильевна, без нашего ведома вывели коров за Свиягу, на территорию чужого района! Как будто для них ни райком, ни райисполком не существуют. Полная анархия! — Он развел руками, сунул блокнот в нагрудный карман. — Безобразие!

— А что тут плохого?

— Поехали, по дороге объясню.

Они сели в машину. Митин не захотел заглянуть на ток, где шла молотьба, сказав, что там ничего интересного нет, что Шургелы, как и все другие колхозы, сами заинтересованы в том, чтобы быстрее сдать хлеб и получить свои пятнадцать процентов.

— Как прекрасно придумано это — пятнадцать процентов! Просто изумительно. Хочешь получить больше хлеба — сдавай больше, — рассуждал председатель исполкома.

— Человек-то каждый день должен есть, да не раз, — сказала Симакова. — Надо бы материально заинтересовать колхозников…

— Мы уже перешагнули через эту материальную заинтересованность. Теперь сознание должно быть. Но у вас, я понимаю, свои взгляды. Ревизуете, ревизуете помаленьку.

— Вы готовы на всех ярлыки навесить. И руководит вами недоверие, недоброжелательность, даже хуже. Этим вы и гордитесь.

— Я не горжусь, скромность — мое правило. Наше общее правило, — поспешил уточнить Митин. — Но когда факты подсказывают, я делаю свои выводы. Нравятся они отдельным товарищам или нет — меня это меньше всего интересует. — И, боясь, что Симакова опять вступит с ним в спор, Митин перевел речь на другое: — Вот вы не поняли, почему я против пастьбы коров в чужом районе. Вы считаете это выходом из положения. А я вижу дальше — здесь другое, завуалированное.

— Что же? — спросила Симакова резко.

— А то, что они, в первую голову этот Ерусланов, хотят бесконтрольно расходовать животноводческие продукты.

— Не доверяете, значит?

— Как хотите понимайте, — многозначительно ответил Митин.

— Всем не доверяете?

Митин надулся и замолчал.

— А себе? — уже зло спросила Симакова.

Митин молчал.

— А вам доверяют? Как вы думаете, люди вам доверяют? — настойчиво требовала Симакова. — Или думать не ваша обязанность?

Митин молчал, но заворочался, тревожно глядя на широкую спину шофера. Шофер не поворачивал головы, будто и не слышал разговоров.

Не обменявшись более ни одним словом, они доехали до правления. Не успели войти в помещение, как их окликнул Салмин, прикативший на старом велосипеде Ерусланова. На нем была выгоревшая на солнце, изрядно потертая гимнастерка, запыленные кирзовые сапоги. Через плечо висела полевая сумка.

— Только что услыхал о вашем приезде, прикатил. Салам! — торопливо поздоровался он с гостями.

Симакова расспросила, как идет молотьба, уборка в целом, захотела побывать на гумне. Митин спросил, почему общественный скот направили пастись в лес, в чужой лесхоз.

— Мы обсудили предложение Ерусланова у себя на открытом партсобрании и одобрили его. Это взаимовыгодно и колхозу и лесхозу. Надои повысились — это решающее доказательство…

— Это всего-навсего временный выход из положения. А чем будете кормить в стойловый период? Вы загубили ценный корм — травы. — Митин держал в руке только что полученную районную газету, поискал в ней что-то, потом ткнул пальцем в угол второй полосы, где было набрано большими буквами: «Недооценка, скорее бездушие, в Шургелах». И ниже мелким шрифтом: «Вместо фельетона». По выражению лица Митина было заметно: он знал, что «Вместо фельетона» должно было появиться, и поэтому, довольно улыбнувшись, сказал: — Прочитайте. Прославились. Совершенно верно — бездушие. Я собственными глазами убедился. Даже больше, чем бездушие. Салмин и Симакова читали: «Сейчас приняты кардинальные меры по спасению ценной культуры. Поскольку бездушие в данном вопросе граничит с преступлением, то оно должно быть наказано». Салмин взглянул на Митина и, стараясь быть спокойным, сказал твердо:

— А я, товарищ Митин, от имени всех колхозников прошу вас отменить неразумное указание. Пока сорок процентов работников собирает семена люцерны, хлеб осыпается. Вы понимаете? Хлеб! — Он побледнел.

— Нет! — отрезал Митин. — И вы ответите!

— А мы будем требовать отмены непродуманного решения, — хрипло сказал Салмин. — Я думаю, райком нас поддержит. И вам разъяснит, что вредно, а что полезно. И не пугайте. Как бы…

— Отменяйте! — поспешно крикнул Митин. — Я ответственность нести не буду. Я понял, понял все! — Он прошелся по комнате, вышел на улицу, будто внезапно отяжелев, с трудом вскарабкался в машину и никак не мог усесться удобно. Салмин стоял на крыльце, провожая Митина. На прощанье Митин все же постарался улыбнуться и приветственно поднять руку, но машина сильно дернула, он покачнулся, сморщился, — видно, ушибся…

Салмин, нещадно чадя цигаркой, вошел в правление. Симаковой удалось разыскать по телефону Ильина. Она уже поговорила с ним.

— Уехал? — спросила она о Митине.

— Помчался. Как заяц…

— Степан Николаевич хотел с ним переговорить насчет телефонограммы. Он ему вправит мозги.

— Митин с ума сойдет. — Салмин сел, оперся об угол стола. — Конечно, не хочется, чтоб райком и райисполком из-за нас конфликтовали.

— Вы не беспокойтесь, до завтрашнего дня вопрос разрешим. А сейчас давайте-ка сходим на ток.

— Может быть, почаевничаете, немного отдохнете?

— Нет, нет, я не устала, пошли быстрее. — Симакова первая вышла из правления. — Заготзерно ваш хлеб принимает прямо с гумна? — поинтересовалась Симакова.

— Первые машины пришлось досушить, теперь принимает.

Они прошли околицу.

— Ефрем Васильевич, что неладно в биографии Ерусланова?

От неожиданного вопроса Салмин остановился, поморщился, развел руками:

— С происхождением у него все в порядке, а с женой у него нелады. Ушла от него.

— Это я знаю. Меня беспокоит судьба его отца.

— А, вон о чем вы, Вера Васильевна. Ну что ж, в тридцать седьмом посадили его. Меня тогда не было, я на шахтах был. — Салмин, стоя посреди дороги и глядя пристально в глаза Симаковой, сказал твердо, горячо: — Голову на отсечение даю, что Педер Ерусланов не виноват!

— Я тоже так думаю, — серьезно сказала ему Симакова.

— Тогда давайте вместе за правду, согласны?

— Кабы я не была согласна, не стала бы вас спрашивать.

— Меня уже вызывали, расспрашивали.

— Я так и думала. Митин заварил кашу. Но ничего, я поговорю с Ильиным.

В тяжелых раздумьях шли они молча, и, только когда увидели работающих, услышали песни, стало им полегче. Им навстречу шагал Ванюш. Рубашка на нем вся в пыли, рукава засучил по локоть, в руке держал листок бумаги.

— Здравствуйте, — кивнул он и протянул Салмину листок. — Ордер — разрешение на сбор желудей в дубравнике, возле Русских Кищак.

— Молодец, Иван Петрович, — сердечно похвалил его Салмин. — А как там наши коровы?

— Как слоны разъелись, — весело засмеялся Ванюш. — Еще недели три продержим. Молока здорово прибавили. Надо будет выделить еще лошадь для молоковозчика. Двух не хватает.

— Вот видите, Вера Васильевна, Митин нас обвиняет в анархизме, а дела у нас понемногу поправляются.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

НА ТОКУ

Наступил сентябрь. Деревья стояли будто факелы, поля опустели.

Везли последние снопы. Издалека видны скирды и копны. На их укладку вышли пожилые, даже старики. Тут нужна большая сноровка, дело сложное.

На высокой копне, похожей издали на огромный, опрокинутый вверх дном горшок, стоит дед Кэргури с бородой белее овсяных снопов.

На полных рыдванах, один за другим, подъезжают подростки. Подкинуть сноп прямо в руки деда Кэргури, который успевает одной рукой складывать, а другой прихватывать вновь взлетевший к нему сноп, — большая радость. Тут нужна ловкость и сила. Неудачников засмеют, а умелые заслужат общее уважение. Но самое ценное — если похвалит дед.

— Молодец, — подбадривает старик умелого подавальщика. — Хлеб не просыпайте, раз прихватил вилами, уж больше не верти, не крути — сразу ко мне. Когда я был подростком, отец мне редко разрешал снопы подавать, все говорил, зерна просыпаю… Горбушку подового хлеба любите? А она-то из этих зерен составляется. Вокруг копны, бывало, полог расстилали. А у вас кафтаны-то и на дне рыдвана не расстелены.

Когда подводы задерживаются, старик не сидит сложа руки. Слезает по лестнице, деревянной лопатой похлопывает по снопам, чтобы были ровные, как подстриженные.

— Этак и дождем не промочит, и смотреть красиво. Я подростком с отцом спину гнул на Каврук-богача… Три года стояли на задах у него сложенные нами скирды. Хлеб-то был сухой-сухой… Вот уж он хвастался… Да чего там вспоминать, — машет рукой Кэргури, а сам все же договаривает: — Богачи-то хвастались, а сеяли, пололи, убирали, молотили им мы. Чужой хлеб, а все же хлеб. Мы его берегли. Снопы возили только до русского завтрака.

— А почему не весь день? — спрашивают мальчики.

— В жару хлеб начинает осыпаться. Грех не беречь хлеба. Теперь весь он наш, народный. Как же его не беречь? А вон вчера мы ехали с поля, три снопа растеряли. Салмин мне показал. Стыдно было за вас.

— Это Тимер Журавлев стал кидаться снопами, — оправдывались мальчишки.

— Вы бы его сюда привели, я бы его за уши.

— Мы ему и то грозили, а он все баловался. Я, говорит, его не боюсь.

— Стало быть, у него, как вы говорите, дисциплины не хватает. Я вот матери расскажу.

— Дедушка, мы стараемся, — хвастались перед ним ребята, — теперь в пятый класс ходим, у нас двоек нет.

— Вот и хорошо, мои деточки, старайтесь, умными растите, не срамите отцов, матерей.

— Дед, научи нас класть скирды, — просили ребята.

— Вот начнем новую копну, тогда покажу, — обещал старик.

Подъехал на тарантасе конюх Кирка Элексей.

— Тпру, — остановил он жеребца и попросил одного из мальцов придержать коня за повод.

— Раньше на нем Шихранов ездил. А сейчас — конюх. Мне бы прокатиться, — мальчик погладил жеребца по крутой шее, расчесал пятерней длинную волнистую гриву. Элексей полез на рыдван, взял в руки вилы, ловко и сильно стал подавать снопы. Потом объявил Кэргури:

— Сват, я за тобой, поехали быстрее на ток второй бригады, там народ собрался. Важный разговор будет.

— Я-то на что понадобился? — удивился старик. — Не стоило за мной приезжать на председательской. Сельчане скажут, ишь, на тарантасе катается, а ему на тот свет пора.

— Поехали, поехали, сам председатель за тобой послал, — настаивал конюх.

Темно-серый в яблоках жеребец, как только натянули вожжи, легко тронулся с места. Выехали на мягкую полевую дорогу.

Кэргури крепко держался за рукав Элексея и расхваливал коня:

— Ну и скотинка, ну и бывают же быстроходные! Слава тебе господи, и мне, старику, довелось покататься.

— А ты, сват, не пугайся, тарантас подремонтировали. Фонарь умный, как человек, — успокаивал его Элексей.

— Знамо, славный конь. — Старик все крепче жался к конюху. — Кажись, купили его жеребеночком, в Базарных Яльчиках.

— Там. Шихранов любил рысаков. Вот в будущем году на акатуе по кругу на нем поскачем. В Тыхырьялах пока против нашего Фонаря другого коня нет.

— У нас, помню, раньше лошади быстрее всех бегали на праздниках.

— Да Шихранов-то не разрешал, боялся, заметят и отнимут для начальников повыше, — объяснил Элексей. — А теперешние-то наши не очень-то боятся…

Жеребец мягко остановился перед толпой. Люди смотрели на молотилку, на мостике которой стоял Ильин.

— Товарищи, на этих днях закончил свою работу сентябрьский Пленум. Он поставил важнейшие вопросы, принял решения, необходимые для вас, для нас всех, для всей страны…

Вид у Степана Николаевича был серьезный, глаза смотрели радостно. Говоря, он переводил взгляд с одного лица на другое, старался взглянуть в глаза поглубже. Колхозники, молча слушавшие текст Постановления, стали постепенно откликаться, послышались замечания, слова одобрения и радости.

Кирка Элексей проводил старика Кэргури к столу, где кроме секретаря и председателя сидели еще два бригадира — Шурбин и пожилой колхозник с седой, густой бородой.

— Кэргури Герасимович, сельчане тебя выбрали в президиум, — Салмин уступил место старику. — Ты, несмотря на свои преклонные года, всем пример подаешь. Вон, как башни, стоят твои скирды.

А люди уже говорили о своем, наболевшем:

— В газете о нас прямо написано.

— Правильно говорят, указывают.

— Чего там! По контракту закупают, бывало, телят, а к Новому году Еким списывает по акту. Куда это дело годится, — возмущались бабы. — Мужики, куда смотрели? И зачем только шургельские мужики штаны носят…

— Пока сын Спани не вернулся из солдат, павшую скотину с фермы не успевали вывозить. Стыдно вспомнить, — переговаривались колхозницы.

— Все мужики ходят в штатных, будто в колхозе другой работы нет. Чего одни бабы сделают, если мужики руки в брюки разгуливают!

— Помогать надо председателю и Ванюшу. Под многим начальством нам не ходко ходить.

Единогласно решили работать на молотьбе круглосуточно и все, что Пленум постановил, одобрить.

А когда митинг объявили закрытым, бригадир Сайка Михаил спросил во всеуслышанье, по чьему распоряжению приказали на люцерну перевести так много людей, когда там им делать нечего.

— Теперь отменили это, — объяснил Салмин.

Был обеденный перерыв. Вперед вышла пожилая женщина в белом фартуке с перекинутым через плечо полотенцем, поклонилась всем слегка, сказала, что обед готов: милости, мол, прошу к столу. Трактор приглушили. Молотилка затихла. Люди пошли к стану — домику, стоявшему немного поодаль от гумна. Девушки, по-видимому, не слышали приглашения, крутили сортировку, шутками перебрасывались, смеялись. Повариха едва дозвалась их.

Перед станом стоял сбитый наскоро из досок длинный стол на козлах, похожих на раздвинутые ножницы. Уселись вокруг, шутя и смеясь ели салму, не простую, а чечевичную, русскую. Сидели рядом Салмин, Ильин и бригадир Шурбин, а напротив Ванюш.

— Коровы хорошо пасутся, значит, их не надо трогать. Хотя товарищ Митин категорически возражал и обиделся, что такое дело предприняли без его согласия, — сказал Салмин.

— Это почему же? — с интересом спросил Ильин.

— Да решил, что раз коровы далеко от дома, значит, мы сплавляем молочные продукты на сторону.

— Как у него язык повернулся на такое! — возмутился Шурбин. — Мы при Шихранове коров в лес не догадывались выводить, проще было: падаль закапывать не успевали. Тогда Митин не возражал. — Шурбин посмотрел в глаза Ильину. — Недавно меня о Ерусланове допрашивал, зачем да почему его отца посадили, как работает, мол, ваш Ерусланов. Словно слепой, сам не видит. Да эти еще уполномоченные. Не сердитесь, прямо люблю говорить, вообще они колхозам ни к чему.

— И этот вопрос надо пересмотреть. Если прислать человека, так чтобы помочь сумел. Гостей колхозу не нужно, тем более нахлебников. Как быть, подумаем, — сдержанно ответил Степан Николаевич. — О многом нам с вами подумать надо. И еще больше сделать, — добавил он.

— А сразу, — сказал Шурбин, — дело не сделаешь, земля, она тяжелая…

— Верно, верно, — подхватил старик Кэргури, — тяп да ляп, так нельзя. Правильные слова сказаны: надо нам подумать, всем миром подумать.

ЖАДНОСТЬ И МЕСТЬ — ДВА САПОГА ПАРА

Полдень. В страдную пору в деревне в это время тихо, безлюдно. Изредка увидишь детишек или старух, да лениво бредут за ними дворняжки, высунув мокрые языки. Куры от жары попрятались в тени сараев и палисадников.

В тишине на все село слышно, как ругаются Мешков с женой Шихранова. Бывший друг бывшего председателя забирал со двора остатки дров, грузил их на тачку.

— Как не стыдно, последние дрова увозишь! У нас ни полена, зима скоро, детишки померзнут, — чуть ли не плакала Урине.

— А что я им, отец, что ли, детям твоим? — куражился Мешков. — Не колхозные эти дрова — мои. Муж твой не уплатил ни копья.

— Не выпущу, в сельсовет пожалуюсь. Средь бела дня грабишь.

— Ну, уйди с дороги, баба, а то Бульдока натравлю. Не стану руки марать, драться с тобой. — Мешков так пнул калитку, что она с грохотом открылась и гулко ударилась об угол дома.

— Собаку-то я выкормила, а ты ее на меня натравить готов, — попятилась к сеням Урине. — Именем детей тебя проклинаю, мучитель ты наш! Два века не проживешь, все одно подавишься нашими слезами!

— Проклятья овцы волку не слышны. — Мешков выдернул из больших ворот засов, открыл их настежь, так как тележка не проходила в калитку. Урине попыталась удержать его, но быстро отскочила: между нею и Мешковым, скаля зубы, поджав хвост, встала огромная собака.

Мешков показал женщине кулак и повез нагруженную тележку домой, а его собака, часто дыша, шла рядом с ним.

Дома Мешков не задержался, перетащил бревешки под сарай, накрыл их соломой, забежал на минутку в избу, выпил полный ковш холодной воды, вышел во двор, посадил собаку на цепь и снова потащил тележку на улицу. Огляделся: никого не было видно. Он ускорил шаг и прямиком, как только миновал околицу, через сжатое овсяное поле направился к изгибу реки. Неожиданно он услышал старческий голос, напевавший песню, очевидно собственного сочинения:

Была у меня кобылка,

Я отдал ее колхозу,

Теперь не одна лошадка,

Мои все, езжу на всех…

Мешков сразу узнал Савку Мгди, оставил тележку за суслоном, подошел к старику, снял картуз, вежливо поздоровался, а заговорил недовольно:

— Конечно, ты на всех ездишь, даже на рысаке.

— А чего мне не ездить, эккей? Сам председатель прикрепил мне серого жеребца. На акатуях мы на нем премии будем получать, говорит. Нам доверять стали.

— При Шихранове вас и палкой поправлять суслоны после ветра не выгонишь. Салмин-то даже стариков не жалеет.

— Ты, Федорыч, не мели языком попусту. По собственному желанию я пришел… А сам куда путь держишь?

— Срочное дело, спешу. Нам теперь лошадей не выделяют, сами тележку везем.

— Коли сходно, можно и на тележке, эккей.

Старик снова стал напевать песенку. Чтобы ветром не сдувало верхние снопы, он их связывал небольшими пучками, и получалось у него красиво — будто кувшины лежат с двумя ручками.

…Возвращался Мешков домой с поклажей. На тележке лежали два улья с закрытыми наглухо летками. Сзади плелся Иван Маськин, подталкивая тележку длинной палкой. Оба они были закутаны так, будто после тяжелой болезни вышли на крылечко подышать свежим воздухом. Маськин лицо и голову замотал платьем, только глаза блестели в узкой щелочке.

— Кум Иван, а кум Иван, сильнее помогай. Тяжело мне так, — упрашивал его Мешков. — Приедем домой — светлого полбанки опрокинем.

— Хватит, завтраками не корми. Пивка пожалел. Знаю я тебя, какой ты мне кум. Не ходок я с тобой более никуда.

Иван замахал руками, затоптал ногами, подобно человеку, нежданно-негаданно наступившему босыми ногами на горячую золу, откинул в сторону палку и бросился вниз лицом, подняв калачом зад, в сторонке от полевой дороги. «Запсиховал», — как сам он называл это. Да себе на горе. Брошенная без расчета палка задела улей. Пчелы так зазвенели, что дрожь пошла по спине. Несколько пчел вырвались из улья и напали на Маськина, ужалили его в зад. Иван вскочил, побежал, замахал руками, как ветрянка крыльями, на чем свет стоит честил кума.

— Образумь своих пчел! — кричал он.

— Как я их образумлю! Зачем налакался? Пчелы запаха спиртного не терпят, сам знаешь.

— Ты, что ли, напоил меня? — Отмахиваясь, Маськин шагал по овсяному жнивью, болезненно охал. — Не ходок я к тебе больше, отгоняй своих пчел! Как ты сам, въедливые.

— Это ты от зависти, — огрызался Мешков.

— Не твои они, на колхозной земле два года. Траву медоносную заставлял сеять для них. И Шихранова втянул. А потом ему кукиш показал.

Но Мешков знал, чем кого взять. Вынул на всякий случай припасенную початую поллитровку, поднес к лицу Маськина. Тот быстро учуял запах водки, схватил посуду, словно голодный кусок хлеба, жадно стал тянуть.

— Кум, не всю пей, мне оставь, — попросил Мешков.

— Тебе нельзя, пчелы сивуху не любят, — пробормотал Маськин. Он отдал остаток Мешкову и, свернувшись, лег на землю.

— Кум Иван, вставай, люди увидят, Салмин узнает. Скажут, в поле в страду водку распивают. В газете учительница разрисует. Пошли.

Маськин наконец поднялся и пошел, качаясь как стебель подсолнуха на ветру, стал подталкивать тележку. Однако всю дорогу ругал дружка. Так они вошли в село. Мешков торопил, Маськин же все ворчал себе под нос, но, по-видимому, решил скорее достичь обещанной награды в вовсю старался. Вот он нажал на палку, да так, что она треснула, — потерял равновесие, головой стукнулся об улей. Летка открылась. Пчелы стали вылетать из улья, яростно нападая на всех, кто попадался на их пути. А попалось стадо телят.

— Плаги-ака переезжает на ферму! Вот на тележку сундуки свои нагромоздила, — говорили друг другу ребятишки, приняв Маськина за старуху. — Сама вон толкает.

— Какая я вам Плаги-ака, — проворчал Маськин, отбегая в сторону. Телята, преследуемые пчелами, заметались, повернули назад, опрокинули Маськина, перепрыгивали через него. Начался страшный переполох. Телята, задрав хвосты, перегоняя друг друга, мыча бегали по улицам. Пастух Кутр Кузьма и подпаски не знали, что делать. С великим трудом им удалось перегородить телятам дорогу и повернуть их на улицу, ведущую к пруду, в шутку названному «гэсом Савки Мгди». Мгди как раз возился у своей запруды, увидев стадо, взял в руку длинную хворостину, стал ею размахивать, кричал пастухам:

— Куда гоните? Опять все нарушите!

Бычок серой мышастой масти, покрупнее остальных, косясь и показывая рожки, задрав хвост как всамделишный бык, с ревом понесся прямо на Мгди. Старик попятился, не удержался, бултыхнулся в воду, пошел ко дну, потом вынырнул. С трудом старика вытащили на берег. Его и без того жиденькая бородка стала будто короткий пучок кудели, старая шерстяная шляпа, каким-то чудом удержавшаяся на голове, сморщилась, как увядший лист лопуха на солнцепеке, сползла на глаза.

— Ой, в своем гэсе чуть не утопили! — жалобно проговорил он. А когда вспомнил, что в пруду осталась его трубка с медной головкой, чуть не заплакал. — Трубка-то подарена знакомым из самих Чебоксар. Пруд еще комиссия не приняла, а ты, Кузьма, чего наделал? Нашу буйную Тельцу прудить — это тебе не телят пасти.

— А у меня шляпа куда-то запропастилась. Тоже подарок, — спохватился пастух. — Наверное, ты своей хворостиной смахнул в воду. Я и не заметил.

Но ему объяснили, что по улице он бежал уже без шляпы, — значит, в воду она упасть не могла.

— Микита Савельич, ты же недавно в поле суслоны поправлял. Когда же успел в пруду искупаться? — удивленно спрашивали прохожие.

— Что же мне теперь, на боку лежать? Там кончил, сюда пришел. Пруд обчественный, эккей. Молодежь песенку сочинила, называет моим гэсом. Пусть тешится. А вот чуть в нем не утонул… Не помню, когда в реке последний раз купался. Что я вам, спортсмен какой? Утону — каково моей старухе будет, — растерянно говорил старик. Он засеменил по улице, с одежды его еще часто капало.

— Дедушка, подождите! — вслед ему закричал Педер-подпасок. Он бежал тоже весь мокрый, в одних трусиках, — догнал, сунул в руку старику медную трубку. — Я нырял-нырял и нашел, не тужите.

— Эй, да ты молодец, эккей, настоящий пионер. Ладно уж, передай свату Кузьме — не серчаю я на него. — Старик погладил свою трубку, спрятал ее на самое дно кармана, пощупал, надежно ли, и, оставляя мокрые следы на пыльной дороге, пошел домой.

Трудовой день миновал. Люди возвратились с полей, торопясь поужинали. В домах стали гаснуть одна за другой лампы. Но не гас огонь в избе Спани. Она давно сварила ужин, расставила тарелки — три тарелки для супа и три ложки положила. «Вдруг явится сношенька. Неудобно потом ей подавать», — рассуждала она сама с собой. Подошла к окну, дотронулась до старых косяков, во многих местах изъеденных короедом, подумала горько: «Неужто не вернется? И сынок молчит. С кем же поговорить-то?.. Оконные занавески с собой унесла. Ой, как тяжело. А может, к свахе пойти? Поговорить по душам».

Она оделась, повязалась шалью и пошла, часто спотыкаясь, поддерживая тяжелую голову рукой.

Лизук приняла ее ласково, хотела угостить чаем, но Спани, как всегда, сказала, что ей пить и есть не хочется — душа у нее не на месте…

Та ничего не ответила и ни о чем не спросила. Посидев немного и поняв, что разговора не получится, мать Ванюша засобиралась уходить. Спросила:

— Ванюш сегодня не был у вас?

— Зачем ему к нам приходить? Коли мать не знает, где ее сын ходит в такой час, как уж неопытной женщине не поверить злым языкам…

— Ни разу так не запаздывал. Я своего сына знаю. Он без дела не станет слоняться. Значит, нужно…

— Так-то оно так. Грач и тот своего птенца хвалит: хоть черненький, да мой, — не глядя ей в глаза, сказала Лизук.

— Сваха, а я поговорить пришла. Тяжело что-то. Подумала: сын, мол, ладит с тещей. Пойду и я посижу, поговорю. А ты мне как по сердцу ножом полоснула.

Лизук забеспокоилась:

— Да что ты, сваха, что ты, и мне ведь тяжело. Иной раз и сорвется недоброе слово…

Спани ничего не ответила, а попросила воды испить, несмело взглянула на сваху. Но и Лизук, видно, было не легче, и у нее слов не нашлось…

Спани ничего не оставалось, как уйти, и она ушла. Правда, Лизук вышла ее проводить, но тут же прикрыла калитку и заперла на засов.

Спани сделалось совсем не по себе, знобило. Дошла она до своих старых, покосившихся ворот, но так и не вошла в избу, села на завалинке и просидела долго, пока не подбежал ее сын, заметивший издали в лунном свете силуэт матери перед избой.

— Мама, что с тобой?

— Чего уж спрашивать-то, сынок… До того дошло, не могу домой одна войти. Тошно мне.

Ванюш под руку ввел мать в дом. Спани еле слышно сказала:

— Была у свахи, она меня прямо без ножа зарезала.

Ванюш расспрашивать не стал, помог ей лечь. Спани не удержалась, упрекнула:

— Думала, ты приедешь, женишься, и я поживу спокойно. Много ли мне осталось… А тут людям на глаза показываться стыдно.

— Мама, ты успокойся. Я-то ведь тебя никогда не брошу, что бы в жизни ни случилось… Я по важному делу ходил. Пешком в МТС бегал. Ты же знаешь, у нас травы не уродились. Чем опять побираться, пойдем на крайность: посеем рожь на зеленую массу. Стыдно, конечно, хлеб скармливать. Но что ж поделаешь? Это пока единственный выход… Вот поломался трактор, я и бегал за ремонтниками.

— А им, в город убегающим, ни коров, ни корма не нужно. Для них хоть все мы провались… А трактора дадут?

— Нет, график, говорят, на заседании райисполкома утвержден, не имеют права перебрасывать. Звонил Митину. Ни в какую… Да, тяжело работать, и без этого нельзя… Что я без этой работы делать буду?.. Любым путем, а эти шестьдесят га посеем, будем с кормами… Ты, мама, полежи, а я в правление сбегаю, — может, еще застану кого.

В правлении было много народу. Ванюш поздоровался, снял кепку. Ему, кроме Салмина, никто не ответил.

— Раз ты, пред, считаешь, что надо сеять, дело, конечно, твое, хозяйское, дай наряд — посеем. Однако…

— Что «однако»? Вы открыто говорите, — сказал Ванюш горячо и раздраженно. — Не посеем — без кормов останемся!

— У вас прямо как в сказке, — ехидно сказал счетовод Никонов. — Посеял — и масса тебе готова. Вы кругом посмотрите: разве не видите — картофельная ботва и та уже пожухла, а ты с ума сводишь со своим посевом. То ли будет силос, то ли будем с носом. И опять же — хлеб на силос!

— По-моему, ни один колхозный работник не решится выписать семена на посев в такую позднюю пору, — добавил Мешков. — Партия разбрасываться добром не велит. — Он закурил, краешком глаза посматривая на председателя.

— Товарищ председатель, чего молчишь? Спас яблочный давно прошел. Разве можно на полсотне гектаров хлеб рассыпать?

Молчали бригадиры, дымили безостановочно. Из-за стола встал Салмин.

— Я думал, вы дельный совет дадите. Сидим, который час бьем в одно место. О чем надо говорить? Конечно, это скверно. Хлеб для скота. Недопустимо вроде. А голодным скот оставлять — это, по-вашему, не скверно? Что, если другого выхода сейчас нет? Погибать скоту? — Все смотрели на него не отрывая глаз. — Правда, сеять рожь поздновато, но при благоприятных погодных условиях дело себя оправдает. Надо иметь решимость. Ругать нас будут — стерпим, зато скот спасем. Вот только трактор поломался, тракторист неопытный. А другой нам не дают. Иван Петрович был в МТС, напрасно. — Салмин сел.

Учетчица Анна, немного стесняясь, вступила в мужской разговор. Вспомнила, как работала бригадиром в первый год войны. И как тогда поздно пришлось посеять рожь, даже позже, чем сейчас.

— Меня чуть живьем тогда не съели за поздний сев. А рожь-то успела взойти и хорошо перезимовала, неплохой урожай убрали. Вот Никонов, к примеру, помнит, да и Иван Маськин. Правду, я говорю, Иван Акакиевич, или нет?

Маськин не ответил, взглянул на Никонова, на Мешкова, те уже собрались уходить.

— Прогноз не передавали? — спросил Салмин.

Анна ответила, что уже третий день ничего не передают.

— Значит, погода устойчивая, перемен пока не ожидается.

— А земля вся высохла, давно не было дождя, — нашел другой довод Никонов. — Вы думаете семена как на горячую печку бросать, на ветер выбрасывать?

Салмин тер лоб, думал.

— Правда, не все члены правления согласны, но это вполне понятно — дело ответственное. А выхода другого нет. Попробуем, — решил он.

— Не посеем, и ждать будет нечего. — Ванюш оглядел всех внимательно. — У меня есть предложение, не знаю… Не испугать бы? — Он посмотрел на Мешкова, Никонова, Маськина. Те потоптались на месте, но решили все же Ерусланова выслушать.

— Да ладно уж, мы народ привычный, пугай, — засмеялся Шурбин.

— Трактора нам другого не дадут, это ясно. Лошадей надо перевести на пахоту. А снопы и зерно с токов — уж немного осталось — подвозить на индивидуальных коровах.

Мешков и его приятели ахнули.

— Получше не придумал, товарищ Ерусланов? Тебе хорошо, у тебя коровы нет. Выезжать на чужих — самое разлюбезное дело. Что сейчас, военное время, что ли?

— Да, в нашем колхозе пока война не кончилась, это точно, — сурово сказал Ванюш, — да и не все хотят, я гляжу, чтобы она кончилась. — Он прямо посмотрел в глаза Никонову, потом перевел взгляд на Мешкова.

Но тот, отводя глаза, зло сказал:

— Это ты с красивой женой воюешь!.. Нам воевать не с кем, мы народ мирный. А о коровах не помышляй.

— В лес за дровами, на базар ты на коровах ездил? Ездил. У тебя, товарищ Мешков, двухгодовалый вол не хуже лошади потянет. Тебе и вовсе не стоит тужить.

— Держи и ты вола. Кто мешает? — забегал глазами Мешков. — Не было бы его, я бы у правления лошадь просил, беспокоил. А так соседям помогаю, всей родне…

Никонов махнул рукой:

— Делайте как хотите, я пойду, отдыхать пора… Да отпустите вы мою душу на покаяние, третье заявление подаю. — И он ушел не оглядываясь.

За ним было отправился Мешков, но тут увидел, что Маськин все сидит за столом, и дернул его за рукав. Тот отстранил руку, повернулся лицом к Салмину и Ерусланову. Потом встал, подошел к ним, сладко зевнул, почмокал мокрыми губами.

— Не слушайте вы их, делайте, как сами надумали. Я их знаю. Саботажники они! — неожиданно закричал он. — Я им еще покажу! Обманули они меня, общипали как курицу.

Мешков махнул на него рукой:

— Совсем вдрызг опьянел. О ком говорит — неведомо. Уйти от греха подальше. — И он осторожно прикрыл за собой дверь.

Маськин уселся на табуретку, его совсем развезло, он клевал носом, потом вдруг встрепенулся, хватил кулаком по столу, грозил кого-то вывести на чистую воду, написать жалобу. Потом, стараясь пошире открыть узенькие глазки, спросил жалобно:

— А как вы думаете, теперь куда можно писать? Этакую, положим, секретную? А то я не понимаю…

— Иван Акакиевич, писать можешь куда угодно и кому угодно, но обязательно ставь свою подпись. Пиши открыто, говори открыто, — посоветовал Салмин.

Маськин хитро сощурился, погрозил Салмину пальцем:

— Ловишь меня, подлавливаешь. Знаем мы вас. Раньше-то я писал и в активе был, как положено.

— Нет, не как положено, — сказала Анна. — Тогда меня, бабу, чуть не посадил за тот поздний посев ржи. А кое-кто через тебя… Чего уж тут скрывать?

— Ах, вы, значит, меня, защитника интересов народа, еще и попрекаете! Я райкому пожалуюсь, так не оставлю! — Маськин застучал кулаком.

— А ну-ка, марш отсюда, — сказал строго Салмин, — приходи, когда протрезвеешь.

— Я в этом помещении с начала войны сидел, еще до вашего избрания. Не имеете права меня выгонять!

— Не хочешь уходить, сиди не мешай нам, — сказал Салмин. — Выпей холодной воды, успокойся. Потом поговорим.

Маськин опустил тяжелую голову на стол, сразу захрапел.

Остальным уже не до него было. Подсчитывали, прикидывали, сколько лошадей и плугов потребуется, в какой срок можно вспахать шестьдесят гектаров.

Вдруг запахло гарью. Все всполошились и увидели, что штанина у Маськина тлеет, а сам он преспокойно похрапывает, изредка чмокая губами и шевеля двумя прокуренными пальцами, как кролик подпаленными ушами.

«Пожар» потушили, и Анна открыла форточку. Ванюш решил сходить в клуб: пока не разошлась молодежь, сказать, чтобы дома посоветовали родителям помочь колхозу.

— От моего имени тоже попроси, — сказал Салмин.

— И я буду снопы возить, — вмешалась Анна, — корова моя к чужим людям непривычная.

Ванюш ушел торопясь, громко хлопнул дверью. Маськин проснулся, протер кулаком глаза, встал.

— Решайте, говорю вам, скорей, на тех скопидомов не глядите. Они и меня объегорили. Сами-то в сторонке, а я за них отвечаю. — И он, грозясь кулаком, все громче ругая Мешкова и Никонова, вышел на улицу.

Остались двое.

Салмин диктовал, Анна писала.

— Ефрем Васильевич, вы очень много курите, — сказала она.

— Верно, Анна. Прихожу отсюда как из угарной бани и ужинать не хочу, — как больной сразу спать валюсь… К дочери вот съездить некогда. А она ко мне рвется, дома, говорит, хочется пожить. Видно, надоело у бабушки.

— Наверное, большая стала, я ее года три не видела, — сказала Анна.

— В шестой пошла учиться. Совсем взрослая. — Салмин вынул карточку дочери. Анна внимательно посмотрела, глубоко вздохнула.

— Глаза большие, волосы волнистые, круглолицая, губы тоже как у матери. — Анна отдала карточку, пригорюнилась. — Сколько сирот из-за этой войны на земле осталось… Я помню, как ваша жена под бомбежку попала. У кого отцы, у кого матери… — Анна умолкла, — видно, тяжело было говорить.

— Как вспомню ее, так уж и спать не могу, — сказал Салмин. — Все перед глазами, как фашисты бомбят поезда, с детьми, с женщинами. Не много мы прожили с ней — четыре года. И двух слов от нее неласковых не слышал. Веселая была, говорливая. Не чувашка — украинка. И вот нет ее… Дочь, правда, вся в нее. Смешно пишет: «Папа, я стала забывать чувашский язык, мне в деревню хочется». Вот кончим молотьбу, поеду за ней. Теперь у нас семилетка будет, пусть тут учится. — Салмин надел фуражку, свернул цигарку. — Анна, ты хотела взять у бригадиров запись трудодней. Поехали — за день небось намаялась, ноги-то сами не свои.

— Я пешком пойду, спасибо за заботу, — тихо сказала Анна. — А то злые языки и так невесть что наговаривают.

— Им делать нечего, пускай болтают. Поехали! Скоро Микита Савельич лошадь пригонит. Доедем и до клуба, — может быть, молодежь еще не разошлась. Поговорим, поможем Ерусланову.

Анна кивнула.

На крыльце они встретили Савку Мгди.

— Пред, ты что ж не сказал мне, что вы решили на членских коровах завтра снопы возить? — накинулся он на Салмина. — Потом меня же попрекнут, что, мол, Савка сидит в правлении и свою корову не впрягает. А вот Иван Петрович попросил меня обойти стариков, поговорить с ними о коровах.

— Мы уж стариков не хотели беспокоить, Микита Савельич, а раз есть желание — пожалуйста, — сказал Салмин, подавая ему на прощанье руку.

— Да обожди-ка, слово к тебе имею.

— Что? — придержал лошадь Салмин.

— А то, что надо мной Кутр Кузьма насмехается. Помнишь, как меня бычки-то в воду столкнули? Хочет мне новое имя дать. Ты голова всему селу, его одерни, а то он мне новое прозвище даст, тогда не открестишься.

— Хорошо, постараюсь его убедить, — еле сдерживая смех, обещал Салмин.

Мгди погладил лошадь по крутой шее, пожелал доброго пути. Стоял у крыльца, рассуждая про себя, как было бы хорошо, если бы Салмин и Анна поженились. Он бы с удовольствием погулял на их свадьбе и на радость людям вдоволь бы поиграл на скрипке.

Тут он вспомнил, как играл на свадьбе Ванюша и Сухви, упрекнул неизвестно кого, что молодожены вместе не живут, людей смешат. Запер дверь правления и пошел агитировать стариков. Пока шел, подбирал услышанные от приезжавших уполномоченных слова, вроде: «сознание», «культура», «дисциплина», «общественный интерес», «зеленая масса», «критика», «самокритика» и тому подобное.

Для начала он решил сагитировать свою старуху.

— Старуха, — начал он радостно, — мы уже сознательные стали, культурные. К нам уполномоченные больше не едут, потому что мы дисциплинированные. Я вот пошел с агитацией по дворам насчет членских коров.

— Как? — недоумевала старуха. — Почто коровы членскими стали?

— Не понимаешь — объясню. Мы артельные члены, потому и коровы — членские. Завтра всем на снопы, чуть свет. Поняла?

— Ты в уме, старик? Корова же молока сбавит.

— Обчественный интерес, эккей! Зеленая масса нужна, пора понимать.

— Какая такая еще зеленая масса? Что с тобой, старик? Вот чего тебе скажу: уйди ты из правления, совсем я тебя понимать перестала. Вишь, каких слов понахватался.

— Иван Петрович и Ефрем Васильевич одни не успевают, потому меня попросили с агитацией по домам пойти. Поняла?

— Так бы и сказал. Коли Ванюш или Салмин послал, знамо, надо идти. Ты только понятно разговаривай… Садись поешь, голодный ведь.

— Мне некогда, дай-ка новый костюм, что внучонок подарил. Как-никак человек с агитацией, доверенное лицо.

Мгди вышел на улицу, на пальцах пересчитал, к кому, в какие дома ему надо зайти. Подумал, как лучше все объяснить, и решил начать так: «По-научному это называется зеленая масса. Дело-то новое. Мы все теперь, окромя некоторых, например Мешкова, Маськина и прочих немногих, все, эккей, сознательные стали. Потому, чуть свет, надо выйти на членских коровах на подвозку снопов». Тут Савка задумался и решил для внушительности прибавить еще такие слова: «Поскольку сознательные стали, кто не выйдет на членских коровах, штрафовать не будут». Такое заключение ему понравилось, он закурил папиросу (на всякий случай, для гостей держал пачку-другую недорогих папирос) и, довольный, пошел к Кэргури.

Но, оказывается, еще до него пришла Хвекла, внучка Кэргури, рассказала, что было в клубе, и дед не стал возражать.

— Хвекла моя молодец.

Кэргури похвастался, что ее приняли в институт, но она решила бабку с дедом не бросать, учиться заочно.

— Сват, пойдем со мной, поговорим с другими стариками. Ты тоже будешь с агитацией. Сын Спани поручил, — великодушно предложил Савка своему другу. — А то попадется элемент, как, к примеру, моя старуха, тут устанешь до сознательности такого доводить. Пошли, сват.

Кэргури по совету Мгди надел новый пиджак, обул сапоги, почистил их, взял новую кепку, и они вышли из избы.

— Иван Петрович поручил, говоришь? Его не послушать невозможно. Пришла внучка: Ванюш, да и только, одно у них слово. Что за человек этот сын Спани!

— У него то самое, — начал Мгди объяснять научно, — у него сознание выше, дисциплина, потом, как ее, культура. Вдобавок у него, как у Салмина, обчественный интерес на первом плане, потому он сейчас за зеленую массу, — и сказал доверительно Кэргури на ухо: — Временная мера.

Пришли к Кутру Кузьме, но и тут уже все было в порядке. Ягур пришел из клуба и сагитировал деда с бабкой.

Кузьма уже пошел налаживать телегу, а его старуха стала выносить тарелки с пирожками.

— Посидите немного, — приглашала она стариков.

…Еще до утренней зари Савка Мгди запряг свою корову в телегу, у которой колеса скрипели так, что хоть уши затыкай, и поехал прямо туда, где обычно собирали коров перед пастьбой. Солнце выкатилось большим красным мячом. Мгди посмотрел на него и сказал, что к концу недели будет дождь. Пастух сердито покрикивал на коров — время уж подошло пасти. Но коров было мало.

— Микита Савельич, на самом деле на коровах будут снопы подвозить? — уж который раз спрашивал старика пастух. — Кого мне тогда пасти?

— Получай отпуск на время, пока под зеленую массу не вспашут.

Савка из-под ладони посмотрел вдоль улицы и обрадованно вскрикнул:

— Ага, моя агитация-то! Видишь, эккей, вся улица на коровах членских в поле путь держит. А ну, Буренушка-касатушка!

Его корова заупрямилась. Мгди слез с телеги, сунул скотине кусок хлеба, погладил шею, потянул за повод, приговаривая: «Ну касатушка, поехали, я же первым должен быть. Эх ты, бессловесная тварь. Сознания-то у тебя маловато, эккей».

ПУСТОЦВЕТЫ

Предсказания Савки Мгди подтвердились. Через несколько дней утром стал накрапывать дождь. Снопы с полей были вывезены, остались лишь на отдаленном овсяном поле.

Из-за дождя люди возвращались домой, ехали на своих коровах, как с ярмарки. Большинство возчиков были подростки, поэтому шум и гам стоял над обозом. Среди тех, кто возил снопы, — Хвекла и Манюк. Манюк хмурилась, грустила. Хвекла пересела на ее телегу, они накрылись одним плащом.

— Что ты грустная?

— Да из-за отца, — сказала Манюк раздраженно. — Испугался, что жир с коровы спадет… Вон она у нас какая. Разве ее удержишь?

— Первые дни, значит, из-за отца не ездила? — спросила Хвекла. — Теперь разрешил?

— Не стала ждать разрешения. Уехал в район, а я запрягла. Ягур помог.

— Без тебя вывезли бы.

— Людей стыдно. Стыдно Ванюшу показаться. Что он подумает?.. Отец вернется из района, будет мне взбучка…

— А Мешков даже быка пожалел.

— Ну и пусть, без него обойдемся, — махнула рукой Манюк. — Отцу-то он голову морочит. Шихранова снова хотят вернуть. Я сама слышала. Эх… ты даже не знаешь, как мне дома жить надоело, как будто я в тюрьме какой! Они все с моим отцом вместе одного Ванюша не стоят. Да еще руку хотят на него поднять. Вот увидишь, я сама их на чистую воду выведу. Я уж не маленькая!

— А ты поговори с отцом откровенно.

— Попрекать начнет, — я ему все выскажу… Сердится, что его заставляют за трудодни работать. Мешков подзуживает, говорит, не найдут они такого, как ты, бухгалтера, вынуждены будут тебе продуктами платить. Врет он.

Молодежь въехала в село. Дождь пошел сильнее, коровы скользили, на колеса навертывалась грязь.

В селе стояла тишина. Только из одного дома под зеленой железной крышей с закрытыми ставнями слышались песни, пьяный смех. К дубовым воротам этого дома подошли председатель сельсовета Шишкина и бригадир Сайка Михаил. Постучали в калитку. Из дома вышел хозяин — Мешков. Увидев Шишкину и бригадира, он раскинул руки, будто хотел их обнять, стал приглашать в дом. Говорил, что хотел их раньше позвать, да не нашел.

— У нас к тебе, Федорыч, дело, — сказала Шишкина. — Ты что Урине обижаешь, последние дровишки увез? И в баню не пускаешь мыться. Вы же ее вместе построили.

— Ну и сказали! — расхохотался Мешков. — Шихранов велел так говорить, а строил ее я. И на дрова у нее никаких прав, деньги Шихранов не платил. Мне дубовые бревнышки нужны для погреба… Да ну его, бывшего, — сказал Мешков и плюнул. — Что о нем толковать-то? Пошли, у меня стол накрыт. Пошли, от души приглашаю.

Из избы вышла жена хозяина, Маринэ, кинулась обнимать Шишкину, тискала ее, прижимая к потному, полному, как мешок набитый, телу.

— Ай, ай, давно вы у нас не были! Хозяин, приглашай дорогих гостей. Уважь нас, Аляксандра Ягуровна. А ты, Михаил, чего? Радость в дом пришла. Трехлетние недоимки государство с нас сняло. — Маринэ потрепала мужа ласково по плечу, похвалила, что сумел от уплаты налогов отвертеться.

— Дура, замолчи, — пригрозил муж, отстраняя ее руку.

— А чего? Неправда разве? Деньги вон на что пригодились, — Маринэ показала на новую железную крышу. — Как лучок зеленый. Пойдемте, пойдемте, дорогие гости.

— Некогда нам, — отказывались те.

Из избы выскочила Чегесь, пискляво запела. Увидев Шишкину и бригадира, умолкла, качаясь подошла к ним, стала приглашать. Шишкина отказалась. Чегесь ехидно напомнила:

— Справку мне не хотела дать, а я сама нашла. Теперь я пашпортная… Вот так-то, милая моя. Я начальников не боюсь, повидала их. Для нас Волга по колено. — Тут Чегесь пустилась приплясывать, бросилась на шею Мешкову, попыталась поцеловать. Маринэ оттолкнула ее, она чуть не упала, погрозила:

— Э, потише, власть рядом. Я вам покажу, как издеваться.

Она поправила на глазах у мужчин спадавшие с тощих ног чулки, приподняла подол. Маринэ взяла ее за руку и вытащила на улицу. Чегесь визжала, как поросенок, которого из мешка в мешок перекидывают.

Шишкиной и Сайке Михаилу стало противно. Они ушли, не попрощавшись.

Не успели они отойти от ворот, как их догнали пожилая женщина и мужчина, припадающий на левую ногу.

— Председатель, а председатель, я этому хозяину погреб вырыл, — сказал хромой, показывая на дом Мешкова, — сруб поставил, накрыл, все сделал.

— Просим, заступись, — заплакала женщина.

— Ты молчи-ка, старая, я сам растолкую… Он мне не платит ничего. Вот я и жалуюсь вам, товарищ председатель.

Жена Мешкова показала им кукиш.

— Бездомные бродяги, ненасытные глотки! Ишь, деньги им выкладывай.

— Маринэ, замолчи! — закричал на нее муж. — Там немного осталось, разберемся без посторонних.

— Как немного, ни копейки не дал же, — навзрыд плакала женщина. — И я целую неделю на них работала. Знать бы, пошла бы лучше в колхоз помогать.

— Зайдите в сельсовет. Разберемся все вместе, — сказала Шишкина.

— И охота вам у частников шабашить! — возмутился Сайка Михаил.

А Чегесь долго барабанила в калитку, требуя, чтобы ее впустили, и ушла только тогда, когда Маринэ спустила с цепи собаку, стала ее натравливать.

Дождь перестал во второй половине дня. Выглянуло солнце. Рябина зарумянилась, тяжелыми гроздьями повисли ягоды на ветвях. Березки и те украсились зелеными, как у молодого гороха, стручками, мягкими и пушистыми. Хороша осень в наших краях.

Как выйдешь за околицу, — не окинешь взглядом зеленую озимь. А дальше тоже рожь посеяна, она только еще взошла, стебельки красные, как лапки голубя, но всходы дружные.

Ванюш шел, думая о том, успеет ли молодая озимь заковриться. Если не успеет, может погибнуть, может не выдержать зимних холодов. Ну, тогда его, Ванюша, живым съедят. Он это понимал. Может, конечно, подавятся, думал он про себя, усмехаясь, больно костлявый. Нет, надо сделать все — и снег задержат, постараются рожь от вымерзания спасти.

Он нагнулся, погладил красноватую щетинку и, улыбаясь, пошел дальше.

Около трактора возился Прухха. Он весь был вымазан автолом, поэтому не хотел подать руки, но Ванюш руку ему пожал.

Прухха вначале смотрел безразлично, постукивал молотком по крылу трактора. Сплюнул:

— На старой кляче далеко не ускачешь. Был бы я в другом колхозе, получил бы новый.

— А почему в другом? И нам дадут.

— Жди, так и дали, — усмехнулся Прухха. — Не дадут, и ты знаешь почему.

— Я не знаю.

— Признаться не хочешь… Потому что вы с Салминым всех настроили против Шургел. Вас даже товарищ Митин не поддерживает. Да и не только это. Набедокурили вы достаточно.

— Например?

— Вон за поздний сев мне из-за тебя досталось, обвинили, будто я трактор поломал, из-за халатности не пахал вовремя, — сказал Прухха озлобленно. — Выговор влепили… А ты все подстраиваешь, чтобы я из села ушел, чтоб тебе вольно было развращать честных девушек.

— Кого же? — изумился Ванюш.

— Кого — сам знаешь. Жену выгнал, выжил из деревни. Теперь-то она на тебя плюет, ну и тебе на нее наплевать. За другими ухлестываешь. Все девушки тебе, как султану, служат. Это разве спроста? Понимающие мужики и бабы поопытнее говорят: неспроста… Зачем потребовали Прась в село? — спросил он мрачно и требовательно.

— А затем, что она училась на колхозные средства, должна к нам и вернуться. Да и человек она надежный, хороший.

— Ты хочешь, чтобы она стала перед тобой как лист перед травой! Мне все вчера порассказали. — Прухха бросил гаечный ключ на землю, сказал, не глядя на Ванюша: — Ладно, уйду я из села. Пользуйся, петух-батюшка. Нам общественных девок не нужно.

Ванюшу стало гадко и вместе с тем тоскливо. Он ответил сдержанно:

— Девушек обижать как можешь! Они чисты как цветы. И жену я ни на кого не сменяю… А тебе уходить незачем, мы с тобой тут родились, выросли. Стыдно тебе, если родное село бросаешь!

И он пошел прочь.

— А жена твоя теперь тю-тю, поминай как звали! — зло захохотал вслед ему Прухха.

…Через два дня Ванюш получил от Сухви письмо. Он держал в руке невзрачный на вид, серенький конверт, боялся его распечатать. Это был ответ на его третье письмо. Сухви писала:

«Товарищ Ерусланов, вы о моем возвращении в деревню и мысли не держите. Пока не работаю. Вечерами хожу учиться. Ругаю себя. Была я дурой из дур. Прихварываю, почему — сам знаешь». И внизу подпись: «Силькина».

Ванюш подумал: прихварывает, — значит, ничего еще не сделала. И тут же обрадовался: «Значит, скоро родит». Может, дочку родит, такую же кудрявую, черноглазую, как сама. И деньги ему не вернула. Не голодает, значит. В Буинске он продал свой выходной костюм, послал ей на дорогу. Ванюш задумался. «Посылку надо собрать ей хорошую. Вот что, — решил он. — Раз не хочет приезжать, пусть хоть питается как следует». Об унижении он и не думал — очень любил.

Спани немоглось, она лежала на кровати, молчала, смотрела на сына. Ни о чем не спросила. Видно, плохо пишет сноха, а то бы рассказал Ванюш.

— Сынок, съезди ты к ней, поговори, — сказала она настойчиво. — Если надо будет, переезжай к ней. Она, говорят, на артистку учится. Может, поумнеет. Может, приехать согласится.

— Мама, я ведь сказал тебе — из деревни никуда. С тобой останусь.

— Ладно, сынок, не буду больше тревожить тебя.

В дверь постучали. Ванюш открыл. В избу вошла фельдшерица Анук, принесла лекарство. Девушка прошла к Спани, осмотрела ее, просила не расстраиваться.

— О ней старайтесь не думать, — шепнула она Спани. И, заметив на столе письмо, добавила: — Все мы ее ругаем, стыдно ей, вот она и не приезжает. Мы ей напишем такое письмо, что она места себе не найдет.

Ванюш попросил не делать этого. Может, она и в самом деле больна. Надо дать человеку самому разобраться во всем. Это в любом случае.

По дороге от Спани к медпункту фельдшерица нагнала Манюк. Анук рассказала, что Ванюш получил письмо от жены, и, видно, плохое.

— Я бы на месте Ванюша вот столечко, — Манюк показала краешек ногтя, — не стала бы тужить из-за нее!

— Но он же в ней души не чает, — сказала Анук, — ты просто очень молодая еще, не понимаешь любовь. А Сухви на все Тыхырьялы одна. И посмотришь, она станет знаменитой артисткой.

— Моя мать говорит — Сухви заворожили. — Манюк сделала большие глаза. — А я не верю, она ему мстит за то, что за ней в город не побежал. Он прав: раз она станет артисткой, будет по свету колесить. Не понравился один город, давай в другой, потом в Москву захочет. Как будто в деревнях не любят петь или слушать хорошую песню! Ей вовсе не надо было замуж выходить. Она раньше знала, что не останется в деревне жить, а вышла. Почему?

— Любила, значит, — ответила фельдшерица.

— Любимого разве терзают? Она по-человечески и любить не умеет. Она только завидует, побоялась, что Ванюш другим достанется. В какой-то книге я прочла, что любовь одна, любящих — много. Любимого человека разве, можно бросить? Я бы с ним на край света пошла, жила бы душа в душу.

— С Ванюшем? — засмеялась подруга.

— Я Ванюша больше себя жалею. Тебе смешно?

— Нисколько даже. А что, думаешь, я его не уважаю? Признаться, какая девушка его не полюбила бы, если бы не Сухви…

— Я бы первая. Не посмотрела бы, что намного его моложе, — горячо сказала Манюк.

ЗАБОТЫ

Прошла неделя. Молотьбу завершили. Часть картофеля еще оставалась в поле, убирать мешали дожди. Зяблевая вспашка продолжалась, трактор с большим трудом все же отремонтировали, но он плохо заводился и едва тянул. Прухха настоял на своем решении, ушел из колхоза. Однако и в Пимурзино он не согласился перевестись, сослался на болезнь. На самом же деле тут была другая причина. Ходил он нередко мимо дома Прась, да все будто так себе, случайно… Вместо него из МТС прислали другого тракториста — русского парня, бывшего солдата.

В те дни Салмин находился в районе и замещал его Ерусланов. Ванюш решил посмотреть, как идет зяблевая вспашка, хорошо ли кормят тракториста, своевременно ли подвозят воду и горючее. Еще он хотел посмотреть, хорошо ли отремонтировали трактор. Ванюш недавно сам засел за книжку «В помощь трактористу». Но книжка книжкой, а надо все попробовать своими руками, пощупать, поучиться. Не давали покоя ему злые слова Пруххи и его капризы.

В конце поля Ванюш увидел умолкший неподвижный трактор. Тракторист был под машиной, пыхтя и чертыхаясь, подкручивал какой-то болт.

— Вы будете тракторист? — спросил Ванюш по-русски, вежливо поздоровавшись.

— До сих пор был, — глухо, из-под трактора, ответил парень. — Но у вас скоро перестанешь. Безработным окажешься.

— Что случилось? — Ванюш лег на землю, сунул голову под трактор. — Опять поломалось?

— А вы хотите помочь? Давайте. Помощников принимаем, — ответил тракторист и выполз из-под трактора. Ванюш тоже встал на ноги, дружелюбно поглядел на славного парня: хорош. Глаза мягкие. Прядь светлых волос упала на крутой лоб.

Тракторист поправил солдатскую фуражку, спросил:

— Ваша фамилия Ерусланов?

— Да, точно.

— Значит, вы за председателя остались?

— Да, на несколько дней.

— Так вот, товарищ зам или там врио, почему вы срываете подвозку горючего?

— Быть не может, — не поверил Ванюш. — Я думал, поломка.

— У нас не ломается. Это твоего земляка, как его, Прухху, трактор не слушался. Стало быть, не любил его. — Тракторист пнул ногой железную бочку, она с грохотом откатилась в сторону. — Ни капли. Трактор — это не корова, захотел пить, на речку не пойдет. Этак у вас вряд ли кто будет работать.

— А что, вы тоже решили уйти?

— Я не дезертир, не уйду.

— Тогда давайте познакомимся. Ерусланов. Работаю завфермой. Член правления. А вас как зовут?

— Аксенов, зовут Романом, по батюшке Львович.

— Значит, вы сын Льва Егоровича Аксенова? Он у нас сорок лет кузнецом работал.

— Об этом потом поговорим, а пока акт подпишите. — Роман вынул из кармана наспех исписанный лист бумаги. Это был акт за простой и за несвоевременную подвозку горючего.

— Безобразие, пятый час простаиваю. — Парень посмотрел на свои часы, сердито сплюнул, закурил. Потом вспомнил и предложил папиросу Ванюшу: — Закуривайте. И подпишите.

— Я, конечно, могу подписать, но лучше предпринять срочные меры и подвезти горючее. Может, так и поступим?

— Вы сначала подпишите, иначе вас не заставишь…

— Давайте карандаш, — сказал Ванюш печально. — Но я даже не знаю, кто подвозчик.

— Их двое, да одного дельного не стоят, хмыри какие-то.

— Мешков и Маськин? — догадался Ванюш. На прошлом заседании правления он не был и не знал, что их назначили на подвозку горючего.

— Кажется, так. Часто что-то они под градусом. Неужели у вас никого, кроме них, нет?

— Найдем. Горючее срочно доставим. А этих, как вы сказали, хмырей больше к вам не подпустим.

— Вот это по-солдатски! — обрадовался Роман. — А то стыдно, я перед девушками вашими краснел. А девчата ваши во! — Роман улыбнулся во весь рот. Ванюш ответил ему улыбкой и быстро зашагал к селу, решив по пути наведаться к Мешкову.

Мешкова дома не оказалось, он свалил бочку для горючего перед воротами и куда-то уехал, — благо лошадь попала в его руки, — Ванюш заметил свежий след на траве. Открыл калитку, посмотрел. Под сараем увидел примерно с центнер многолетних трав. На ворохе травы лежала собака, а рядом, уткнувшись носом в свежую зелень, скорчившись, — Маськин. Собака залаяла. Иван проснулся, приплелся к воротам.

— Пожалуйте, я за хозяина. — От него, как всегда, несло сивухой. Вид у него был злой, недовольный, — наверное, не удалось опохмелиться. — Мешков со своей квашней на базаре, — объяснил он.

Надо бы, наверное, взять Маськина за шиворот и встряхнуть так, чтобы дух занялся. Да разве это поможет? Ванюш спросил сухо:

— Как это на базар, когда ни капли горючего не подвезли?

— Неужто в такую погоду пашет тракторист? Прухха же не пахал в дождь.

Ванюш спросил:

— Чего ж ты не в избе, а здесь валяешься?

— Дом-то они запирают. А как же, у кума добра-то ой-ой-ой!

— Придержи собаку, — приказал Ванюш и шагнул к сараю.

— Она уж и не хочет лаять, не тронет. Видишь, я с ней рядом сплю.

— Почему? Овчарка же.

— Он ее перестал кормить, говорит, пусть поживет голодной, злее будет. Ослабла она.

Ванюш осмотрелся, прошел подальше и на сушилке, сделанной из ободранных липовых жердей, увидел до крыши наложенную траву. Были там и овсяные снопы.

— Иван Петрович, не поможешь перекинуть на сушилку? — показал Маськин на траву, сваленную во дворе. — Я чего-то обессилел, не смог поднять. К рассвету привезли. По нечаянности заснул. — Он взял вилы, подцепил небольшую охапку, но покачнулся, закашлялся.

— Не трогай, пусть тут лежит.

— Почему ей тут лежать? Он мне велел на сушилку…

— А я говорю, не трогай.

— Ладно, коли так. Мое дело такое: сказали — сделал… Тракторная лошадь-то теперь у кума. Кормить ее надо?

— Кормить надо, но не дома и не ездить на ней на базар, срывая подвозку горючего. — Ванюш так взглянул на Маськина, что тот засуетился, не знал, куда вилы положить.

— Ты уж, Иван Петрович, на меня так не смотри…

— А как на тебя смотреть? Ты был членом ревизионной комиссии, а теперь стал соучастником расхитителей.

Маськин не на шутку струхнул. Провожая Ерусланова за ворота, шепнул, что Мешков поехал не на базар, а отвозить Сухви и Чегесь на станцию. Ванюш, как только услыхал имя жены, побледнел так, будто перед его глазами близкий человек умирал.

— Не вру, до рассвета здесь гуляли. Ты только не знал, — уверял его Маськин. — А твоя-то бывшая так научилась светленькое в ротик опрокидывать — смотреть любо. Сама поправилась, кругленькая вся, розовенькая. Правду говорю, еще красивше стала. А поет лучше, чем соловей, что по утрам на задах у Савки Мгди заливается.

— Не она, наверное, была. Ты перепутал спьяна, — решительно сказал Ванюш.

Маськин ударил в грудь слабым кулачком:

— Зря словами бросаться, что ли, буду? Мне все равно конец. — Маськин опять закашлялся и растерянно сказал: — Мне жить надоело.

— Почему же это вдруг?

— Не спрашивай, братец.

Ванюшу было не до горестей Маськина. Он решил зайти к теще, узнать, на самом ли деле приезжала Сухви, почему ему не сообщили. Но дом Лизук был заперт на замок. Он посмотрел на траву. Действительно, был тут след телеги, такой же, как перед воротами Мешкова. Он решил узнать, во сколько будет поезд, заторопился в сельсовет к телефону. По дороге ему встретилась соседка Лизук и не таясь сказала, что Сухви приезжала на одну ночь, просила Ванюшу не говорить. Чегесь к ней присосалась как клещ и увязалась за ней в город, вроде как на работу устраиваться. Хочет городской майрой заделаться. Соседка что-то еще хотела шепнуть, но Ванюш спешил к телефону. Да напрасно. Со станции ответили, что поезд ушел с полчаса назад. Ванюш больше всего беспокоился теперь за мать. Узнает — совсем от горя сникнет. А кто-нибудь обязательно проговорится, на селе новость не утаишь, да и сам не думал скрывать от матери. Но как сказать об этом?

Горе горем, а трактор-то стоял. Для него нужно было горючее.

— Где выездная? — спросил Ванюш у конюхов.

— Отдыхает. Вы же распорядились наряжать всех выездных на работу. И кроме того, ей приходится свое дело делать.

Ерусланов объяснил конюхам, зачем нужна лошадь.

— Срочное дело, стало быть, — согласились конюхи и стали запрягать. — У Мешкова надо лошадь отнять, — ворчали они.

Ванюш хотел ехать сам, но Кирка Элексей возразил:

— Зачем тебе? Давай я съезжу. Где документы?

— В том-то и дело, что талоны на горючее Мешков с собой увез. Надо договориться там, на месте.

— Тогда не справлюсь, — сказал Элексей, — поезжай сам.

— Везет Мешкову! Трудодни идут, а работают другие.

— Да, еще вот что, — вспомнил Ванюш.

Он рассказал, что Мешков завез к себе во двор колхозный корм, и попросил конюхов вывезти его. Те обрадовались — очень не любили Мешкова.

— Корм-то мы вмиг увезем, а вот акт кому из нас писать? Нет уж Екима.

Все засмеялись.

— Чего там, — сказал Кирка Элексей, — сейчас запряжем Верного, он у нас жеребец сильный, вывезем.

— Вы, товарищи, подождете, я сейчас письменное распоряжение оформлю от правления и от сельсовета. И одной подводы там не хватит.

— Ух ты, ненасытное брюхо! Чай, кум ему помог, Маськин-то?

— Наверное. Он у него во дворе на траве спал.

— А заодно и его сюда прихватим, попугаем, — засмеялся Стюпан. — Чего там смотреть, поехали.

Стюпан сел вместе с Ванюшем на телегу и вскоре вернулся с распоряжением за двумя подписями и печатью. Конюхи уселись. Семьюн Мирски сердито сказал:

— Он когда-то середняков раскулачивал, а нонче мы его потреплем.

И в самом деле, когда-то Мешков с Маськиным пытались «раскулачить» Семьюна Мирски, хотя он имел в хозяйстве одну корову и только накануне вступления в колхоз купил старую лошаденку.

В правлении сразу стало известно, что у Мешкова будут отбирать корм.

Никонов решил известить кого следует. Пошел в сельсовет — там никого в это время не было, — вызвал райисполком.

— Самого председателя, — попросил он. — Здравствуйте, товарищ Митин, примите от меня поклон, наилучшие пожелания… У нас творятся незаконные вещи, и я должен известить вас. У одного колхозника, вы его знаете, бывший наш завхоз, крепкий, хозяйственный мужик, так вот у него Ерусланов распорядился отобрать корм, припасенный для личного скота, что предусмотрено уставом артели. Что? Да, да, как отбирал кирпич на дороге. Вот именно, разбойник. А, он на все способен. Что? Нет, не сумел предотвратить. Поддержали его требование, сельсовет тоже. Вторая просьба — о моем личном деле. Жду вашего звонка. Насчет переброски меня в Урюмскую артель… Хорошо, подожду. Заранее благодарю.

Никонов повесил трубку, подумал с сожалением: «Надо было насчет автомашины сказать. Чтобы ее колхозу не выделяли. Ну, да это не по телефону…» — успокоил он себя.

Решил сходить посмотреть, на самом ли деле у Мешкова столько травы. А главное, было боязно, как бы и его не привлекли к ответственности, не назвали расхитителем. Травы у него было припасено немало.

Ведь и на назначении Мешкова подвозчиком горючего настоял он, Никонов. А теперь… Ответственности он не любил. Мало ли что…

Он направился к Мешкову. Ворота были раскрыты. Одна подвода стояла перед домом, высоко нагруженная травой, прижатой гнетом. Две другие нагружали. Никонов увидел, что и Маськин помогает накладывать.

— Иван Акакиевич, можно тебя? — поманил он пальцем Маськина.

Во дворе было очень шумно, набежали ребятишки, как всегда любопытные ко всему. Они тоже помогали сбрасывать с сушила траву, заодно выбирали высохшие цветы, видно для гербария. Маськин не захотел подойти к Никонову, махнул рукой.

— Вы уж заступитесь за меня, а то кум живьем съест, — бормотал он.

— Чего за тебя заступаться? Тебя самого судить за такие делишки надо, — сказали ему конюхи. — Чего сначала артачился, как норовистая кобыла?

— Никак нельзя было без этого, я для виду… А потом ведь сам же и разрешил.

— Тебя никто и не спрашивал. Отойди, не мешай. Помог уж, ладно.

Маськин отошел, моргая близорукими глазами, направился к воротам. Но Никонова там уже не было. Спросил, куда он пошел. Сказали, что к околице. Маськин тоже засеменил туда, скользя по грязи, еле удерживаясь на своих тонких ногах.

Но Никонова так и не увидел. Подумал, что тот на пасеке, и решил тоже зайти туда. Ванюш сказал, что ему туда ходить больше незачем, потому что он больше не председатель ревизионной комиссии. Была и другая причина. Его разрисовали в стенной газете: узкие глазки, сморщенная, как у хорька, морда. Стоит он, Маськин, подняв, как всегда, два пальца, и внизу две строчки написаны:

Бывший предревкомиссии читает мораль,

Не может забыть свою старую роль.

Но сейчас Маськина ничто не могло удержать. Уж очень ему плохо было.

Вот он постучал в дверь избенки. Долго ему не открывали. Тогда он назвал себя и пригрозил Капитуну, что будет жаловаться, если не впустит.

— Ладно, иди уж, шуйтан водяной.

Как только Маськин увидел в углу на старом улье, накрытом фанеркой, кувшин, глаза его радостно блеснули. Не спрашивая разрешения, он потянулся за кружкой.

Никонов был здесь, сидел, что-то писал не отрываясь. Письмо вложил в конверт, отдал Капитуну, попросил съездить в район, но никому об этом не говорить. Письмо было адресовано в райисполком, председателю лично. Перед Никоновым стояла полная кружка медовки, он предложил ее Маськину, сам же до пива не дотрагивался. Маськин залпом выпил, с грохотом опустил кружку на стол и потянулся за другой, стоявшей перед Матви, тоже выпил. Потом запел: «Эх, Матвей, не жалей лаптей…»

— Иван Акакиевич, будет тебе, не время песни распевать.

— А тебе жалко, Безухий? Все ведь теперь одно. Давай и я подпишу. Нюхом чую, вы на них написали. Давай подпишу, мне не впервой.

— Это не жалоба. Просьба к Митину об устройстве на работу, — сердито оборвал его Никонов. — Выпил и убирайся, тряпка. Решил в доверие втереться, траву накладывать помогал?

— А что, Мешков и так богатый. У меня не то что травы, полена дров нету, и то не тужу.

— Не был я у тебя, не знаю.

— То-то, что не знаешь. Не думаешь ты о живом человеке. А когда я был ревкомиссией, я тебе нужен был…

— Замолчи, раззява! Тебя, в случае чего, в первую очередь посадят.

— Тюрьмы я не боюсь. — Маськин выпил третью кружку. Тягучая жидкость потекла по его худому подбородку. Он не стал вытирать, наверное, даже не почувствовал. — Мне теперь хуже, чем в тюрьме, живу, как волк, так и мерещится, что вот-вот придут и убьют меня. Те самые… Педер Ерусланов, брат его, да и других немало…

— А кто тебя просил доносить на невинных людей? Ты и меня чуть не посадил, шуйтан водяной, — разозлился Матви Капитун.

— Еще не поздно и тебя, — погрозил Маськин. — Давай еще выпить. Не дашь, покажу, где раки зимуют.

— Вот прорва, — Матви налил ему четвертую кружку, кувшин убрал за печку.

Маськин выпил, зевнул.

— Говорю вам, людей стал бояться. Вон как конюхи с вилами пришли во двор к куму, подумал: каюк мне. А вы мне кружки пивка жалеете, жадюги!.. Я вам покажу, как на обчественный счет жить!

Матви раскрыл дверь настежь, крикнул:

— Убирайся ты, а то голову размозжу!

— Я теперь смерти не боюсь, мне все одно каюк. Вот жалко, тебя подальше не упрятали тогда.

— Перестаньте вы ругаться! — вмешался Никонов. — И без того голова кругом идет. — Он встал, попросил Матви проводить его. У ворот напомнил, чтобы немедленно выехал в район, обещал добыть хорошую лошадь.

— Там главным образом об автомашине. Скорей езжай… Тут пока другой подежурит… Да, скоро тебя и отсюда уберут. Так дело обстоит.

— Мне тут хорошо, почему уберут? — наивно спросил Матви. — Я и пить мало стал.

— Эти не Шихранов, не станут допытываться, кому где хорошо. Заметили неладное — и за дверь… Ну, об этом потом.

— Про какую машину ты написал?

— Это тебя не касается.

— Неужто нашему колхозу машину хотят дать?

— Дать хотят, деньги перевести требуют, — шепнул Никонов. — Я тут пока помешкаю, скажу, счета надо сверить: документы же я оформляю.

— Откуда столько денег взяли? — поинтересовался Матви. — С пасеки же нынче доходу-приходу кот наплакал.

— Какой ты любопытный стал! — недобро сказал Никонов.

— А, знаю, МТФ дала? Сын Спани сумел от коров столько денег раздобыть. Эх, молодец! Поначалу я на него обиделся, когда он мое место занял…

— Ты там не заикайся о нем, — предупредил Никонов.

— Коли нельзя, то молчок. Да вот, машина… Эх, селу нужна она.

— Вот что, Матвей Капитоныч, по секрету скажу. Ту самую машину должны передать Урюмской промартели, туда, будем живы, мы с тобой скоро переберемся. Я тут написал как надо. Шургельцам не обязательно машину. Жили без нее, еще сто лет проживут.

Никонов еще раз напомнил, что выехать надо немедленно, польстил Капитуну, сказав, что только он и есть надежный человек, больше доверять некому…

Матви вернулся в избушку, стал собираться. Тут вспомнил о Маськине. Кликнул несколько раз, никто не ответил. Посмотрел за печку и руками развел: кувшина не было. «Утащил, шуйтан-людоед!» — процедил он сквозь зубы.

Матви удивило, что Никонов велел ему ехать не дорогой, идущей из МТС, по которой все ездили, а другой, проселочной. «Пошто мне людей сторониться, я не Маськин, невинных на край света не сплавлял», — подумал он, но все же не решился ослушаться и свернул на окольную дорогу. Только поэтому он не встретил возвращавшегося с полной бочкой горючего Ванюша. Если б он повстречался с ним, наверняка Ванюш спросил бы, почему он едет в райцентр. Но этого не случилось, и дело, задуманное Никоновым, пошло в ход.

Перед въездом в Буинск Матви остановил лошадь, вынул из кармана письмо, поколебавшись, распечатал его и прочел:

«Иван Гаврилович, пишу насчет автомашины. Наш колхоз приобрести ее не может, правление решило пока ограничиться ремонтом старой. Вы совершенно правы, целесообразно передать ее Урюмской промартели. Если даже Шихранова не удастся направить туда председателем, я все равно согласен на должность главбуха. А. Никонов».

Конверт Матви снова заклеил, сунул в карман и пожалел, что не прочел сразу. Может, тогда бы и не поехал. Правда, Никонов мог позвонить в район, узнать, получен ли пакет. «Жрал-жрал колхозное, а тут свинью поганую подложить хочет. Нет, хватит. Они мне не компания, — решил Капитун Матви. — Я не Маськин. Эх, опять в капкан попал. Поделом мне, старому дураку!» — ругал он себя.

Привязал лошадь к низкому столбу, дал ей травы, сильно пнул в бок жадную козу, подбежавшую к корму, и вошел в вестибюль, все еще думая, что лучше бы письмо увезти обратно, обмануть Никонова: мол, Митина не было в райисполкоме, а другим он передать не имел права.

Он потоптался в дверях. Люди входили, выходили, задевали его. Ему показалось, что все тут уж очень суетятся, бегают, держа бумаги в руках, и никто не прячет их, как прятал он письмо счетовода.

Наконец решил зайти и отдать. Но вручить письмо самому Митину ему не разрешили. Секретарша взяла из его рук конверт, пошла в кабинет. Матви стоял в приемной, мял картуз в руках, не смея сесть на предложенный стул, ждал, когда выйдет секретарша. Хотел заглянуть в дверь кабинета, но другие ожидающие оттащили его и поругали за то, что нарушает очередь. Матви махнул рукой, пошел к выходу. По длинному коридору все так же туда и сюда ходили служащие. «Вот вас бы к нам, — подумал он, — гляди, и молотьба бы давно кончилась. Неужто все по делу здесь?»

Вышел к лошади, напоил ее у колонки и поехал обратно в Шургелы. «А письмо-то отдал все-таки не Митину, — торжествующе подумал он, — и то ладно».

В село он вернулся под вечер. Не торопился. У сухого оврага выпряг лошадь, немного покормил. Недалеко тарахтел трактор. Матви знал, что трактористом теперь работает не Прухха, другой. Собственно, Матви и не жалел, что сын хочет уехать из дома. Между ними всегда были нелады. Прухха обвинял отца в смерти матери. Мать еще с детства настроила Прухху против отца. Во всем, казалось Матви, сын походил на мать, а ее Матви ненавидел и считал, что она ему жизнь исковеркала. И дочь Анись давно не писала, совсем забыла дом.

Матви, конечно, был бы не прочь женить сына на Прась или там на Хвекле, хозяйство бы наладилось. Но он побаивался, что сын его из дому выживет, и помалкивал. Нет, ни во что он, Матви, больше вмешиваться не будет. Одно у него желание: чтобы оставили его в покое.

Въехав в село, Матви увидел в конце улицы Ванюша и какую-то девушку. В одной руке она держала чемодан, в другой был узелок. Не узнал ее.

А это была Прась. Возвратилась с курсов.

— Ты что такой худой, замученный? — смело глядя в глаза, спрашивала она Ванюша. — Здоров ли?

— Разве можно болеть в такую пору?

— Верно, нельзя, — улыбнулась ему Прась. — Я вон ехала, еще издалека наш скотный двор увидала. Пойдем, покажи, как у вас там.

Они пошли рядом. Ванюш взял из рук девушки чемодан. Прась отдала неохотно, подумала: не поймут, начнут сплетничать… В селе разные толки пойдут.

Ванюш позвал Прась в новое помещение коровника. Стояло оно в конце двора, было в нем три отделения. В первом кормозапарник, во втором решили содержать телят до двухнедельного срока. По стене там проходили трубы.

— По трубам пар идет, — пояснил Ванюш. — Котлы в кормозапарнике большие, пару много. Вместо двух котлов четыре поставили, по два на каждую подтопку. А чтоб постоянно была нормальная температура, варить будем в определенное время.

— Хорошо придумали. А тепло-то идет?

— Потрогай. Вчера вечером пришлось убеждать некоторых сомневающихся.

— И верно, теплые, — обрадовалась Прась.

Вышли на территорию фермы. На берегу реки лежали бревна. Ванюш сказал, что тут решили построить небольшой изолятор для больного скота.

— Вот это молодцы, — похвалила Прась.

Ванюш вынул чертежи, показал план изолятора. Девушка сказала, что нужно прорубить вторую дверь для исцеленных животных, и Ванюш с ней согласился.

Рассказала Прась, что по ее просьбе она направлена в свой район, но в какой колхоз, до сих пор не знает. Ванюш взглянул на нее с тревогой.

— Мы же тебя ждем, понимаешь, ждем! Ты нам необходима.

— Я и сама хочу в своем колхозе работать. Буду добиваться.

— Тогда давай руку. — Ванюш крепко пожал руку девушки. — Никуда больше не соглашайся. Представляешь, как нам трудно без зоотехника.

— Да не горюй, добьюсь.

Прась пошла домой.

Ванюш смотрел ей вслед и неодобрительно думал о Пруххе. «Не понимает он эту девушку, изводит своими капризами. Вот была бы моя Сухви такая, мне другого счастья не нужно бы». Он сам был не рад, что подумал о Сухви, сразу все кругом потемнело.

Ведь он еще не рассказал матери о ее ночном приезде…

Дойдя до дома, он тихонько открыл калитку, но она скрипнула, потому что столб покосился и висела она криво. Ванюш присел на ступеньку. Тут к нему подошли куры, сопровождаемые красным петухом. Он линял, и от пышного иссиня-черного хвоста у него осталось одно большое верхнее перо. Петух очень привык к Ванюшу, близко подошел к нему, встал на носок его сапога, клюнул в ладонь, пристально посмотрел в глаза, будто с сочувствием. Потом, приглашая свою куриную семью, гортанно и протяжно запел. Ванюш погладил петуха, встал, пошел в сени. Петух от него не отставал, тоже вошел, подзывая кур. Но скоро повернул вслед за хозяином обратно. Ванюш вынес горсть пшена и рассыпал тут же перед крыльцом. Куры поспешно клевали, петух, закидывая голову, расставил ноги и так расшвырял зерна, чтоб курам было удобно клевать не толкаясь. От радости он еще раз запел и сделал вид, что клюет, но на самом деле не съел ни зерна, а все подкидывал курам. Ванюш вынес еще горсть пшена, часть высыпал на землю, часть оставил на ладони, раскрыл ее и протянул руку. Петух стал клевать осторожно, чтоб хозяину не было больно. Ванюш удивился. Он до этого не кормил его с руки, только видел, как кормила мать. И тут петух опять подозвал кур, и они потянулись к ладони Ванюша. Он приподнял руку, куры смешно привстали на цыпочки, старались достать, а петух и тут догадался, клевал и бросал зерна на землю.

«И какой ты у нас вежливый… — улыбнулся Ванюш. — Отблагодарить за доброту умеешь. Напрасно Сухви тогда тебя вышвырнула», — вспомнил он, как жена мела пол в сенях и пустилась за петухом с метлой.

Ванюш вошел в избу. Мать попросилась на печку. Она сама теперь не могла подняться. А раньше в день по нескольку раз лазила и на чердак и в погреб.

— Чтобы уши мои не слышали, чтобы сердце мое не болело, — сказала она. — А то сегодня с утра девушки поют и поют. Может, тут, подальше от окна, меньше услышу.

— Мама, они торф подвозят, коровник отеплить. Пусть поют. Не горевать же из-за нас всему селу.

— Так-то оно так, сынок… Да мне голос снохи послышался.

— Мама, может быть, тебя в больницу отвезти, к Агриппине Константиновне? Она меня вылечила. Очень хороший врач.

— В больнице буду пуще маяться. Полегчает вот, выйду на работу. Ждали, все лето прождали, — видно, не хочет и на день приехать.

— Мама, — начал было Ванюш и опять не решился сказать: пусть успокоится немного, забудется. Он заторопился. — Я, мама, калитку на засов заложу.

— Зачем? Не запирали днем.

— На всякий случай, мама. Может, задержусь.

— Заложи тогда. Овцы дождутся у ворот. Они у нас умные, не беглянки… — И прибавила: — Ты ответов не дожидайся, напиши письмо, и поласковее.

— Мама, я ей немало писем отправил. Хорошо, напишу еще и тебе прочту, прежде чем отправить.

Ванюш накрыл матери ноги и вышел из избы. Запер калитку, — боялся, кто-нибудь без него придет, расскажет матери о приезде Сухви.

ПЕРВАЯ ИЗМОРОЗЬ

Вышел он за ворота, постоял, подумал. Было ему очень плохо. Опять вспомнилось все: и последний день, когда она ушла с упреками, и тяжкие слова, которые она ему сказала. И хуже всего было то, что, приехав после долгой разлуки, она не захотела его увидеть. Он представил себе на минуту, что это он приехал. Смог бы он не повидать Сухви, даже если бы очень на нее сердился? И ответил себе: «Нет, я никогда бы так не поступил».

Ванюш пошел на ферму. Ему хотелось скорее увидеть людей, обойти коров, знавших его хорошо, заглянуть в стойло к быку, потрепать его по могучей в складках шее, поднести кусок хлеба. Этот огромный бык, к которому почти никто не отваживался войти, так привязался к Ванюшу, что, услышав его шаги, голос, даже переставал есть. А стоило Ванюшу задержаться, не сразу войти к быку, он начинал мычать ласково и тревожно, сердито мотал головой, короткими толстыми рогами расшвыривал корм.

Ванюш поговорил с доярками. Они требовали концентрированных кормов, Ванюш пообещал, что будут. Доярки-скотницы говорили, что рацион надо усилить, потому что в лесу коровы ели лучше, молока много давали, а теперь стали убавлять. Это Ванюш и сам знал. «Красна изба не углами, а пирогами, — сказала одна из женщин. — Коровник-то хорош, да корма не заменит».

Подошла Плаги-ака, дернула Ванюша за рукав:

— Иван Петрович, что же это ты к быку не заглянул? Он совсем взбесился, шипит, как банный камень обрызганный, вышвырнул весь корм из колоды, меня убирать не впускает.

— Э-э, да я позабыл, точно позабыл. — Ванюш смутился, почему-то обрадовался, пошел в стойло к быку.

Когда он вернулся, одна доярка спросила, почему Мешков разъезжает на колхозной лошади куда захочет. Ерусланов объяснил, что его назначили подвозить горючее. Женщины возмутились:

— Знаем мы, как он подвозит! Дали бы лучше лошадь сюда, воду бы подвозили. А то руки у нас отваливаются. Одна лошадь не успевает.

Ванюш обещал похлопотать и об этом.

…Когда он пришел в правление, было поздно. Наряды уже раздали. Бригадиры и Салмин были еще здесь.

— Завтра нам придется ответ держать перед новым главным агрономом МТС, — сказал Ванюшу Салмин. — Садись, закури. Хорошие папиросы.

— Я хотел совсем с куревом распроститься. Маме от дыма душно. Да вот не сумел. Многое я что-то не сумел, — прибавил он горько.

— Да ведь не один ты. Умелых-то в этих делах немного, — сказал Салмин сочувственно. — Кури пока, все-таки утешение.

Ванюш жадно затянулся. Спросил, почему придется ответ держать, за что.

— За посев на зеленую массу, — ответил сдержанно Салмин. — Говорят, мы опять без разрешения райисполкома… Одним словом, зря потратили трудодни, семена и прочее.

Ванюш вздохнул, беспокойно пересел с места на место.

— Жалобу накатали, значит. Мстят мне, я так и думал. А за что, в сущности? — спросил он. И сказал уверенно: — А впрочем, есть за что, — и даже немного повеселел.

— За посев, я думаю, оправдаемся, — сказал Салмин. — Есть еще другое.

— Что?

— Деньги нам вернули, не хотят давать машину.

— Не хотят? — переспросил Ванюш. Встал, пошел к ведру с водой, напился. — Это еще не значит, что не дадут. Что они, не понимают, с каким трудом заработали мы эти деньги?.. Нет, пусть товарищ Митин знает, что мы с таким же упорством будем добиваться машины… Если вы одобрите, я чуть свет — в райком. Нам же выделили машину за перевыполнение плана по сдаче молока в третьем квартале. Что они, забыли?

— В райисполкоме толкуют по-другому. Дескать, в районе есть колхозы, сдавшие молока больше, чем мы, — сказал Салмин.

— Но мы же не имеем ни одной машины, это раз. Мы же из прорыва выходим — два. Тут что-то не по-партийному, — возмущенно сказал Шурбин.

Пока в правлении шел тревожный разговор, доярки кончили работу, оставили Плаги-аку на ферме, а сами все вместе пошли навестить Спани. Ворота были закрыты на засов. Овцы и старая коза терпеливо стояли, ожидая, когда их впустят во двор. Женщины постучали. Никто не ответил. Тогда Нинуш, легкая, тонкая как девушка, перелезла через заборчик, открыла калитку.

Тихо вошли они в избу. Двое помогли Спани слезть с печки, другие сбегали за водой, напоили скотину, поставили самовар, начистили картошки для супа. Разложили на столе принесенные гостинцы, усадили Спани за стол. Как только вскипел самовар, разлили чай по стаканам, вымыли тарелки, ложки. Наконец тетя Мархва сказала:

— Не нам бы это все делать, а сношке.

— Ей некогда, она все по городам разъезжает, — сказала другая, помоложе.

Спани сразу растревожилась, стала лекарство пить, которое сын приготовил. Но женщины сумели успокоить ее ласковыми словами, тему разговора изменили.

Поругали Шихранова за то, что многим молодым дал справки для выезда из села. Упрекнули родителей, что плохо детей воспитывают, и опять до Лизук дошли: плохо воспитала, дескать, дочь. Сказали и о том, что Сухви на этих днях приезжала.

— Ах ты бог, неужто? — Спани чуть не выронила из рук блюдце с чаем. — То-то Ванюш убитый ходит, пуще чем прежде.

— Я бы такую сноху на порог не пустила, пока б она прощения у меня не выпросила, — сказала Мархва решительно. — А ты еще, Спани, из-за нее вся высохла.

— Бесстыжими стали. Эта Чегесь может любую сманить, — сердито сказала Нинуш.

— Я сама видела, что она выкомаривала в доме у Мешковых. В окно все было видно. И ноги у нее тонкие, как у козленка. Мужики на нее даже не смотрели. На красивую Сухви все поглядывали. А Сухви совсем голову потеряла.

Женщинам никто не мешал вдоволь наговориться. Ванюш все не приходил из правления.

Наконец и кончилась беседа. Одна взяла нестираное белье, другая сменила наволочки и простыни на постели, третья обещала чуть свет прийти пол вымыть, четвертая — истопить баню. Две старшие решили сходить к матери Сухви и как следует отчитать за беспутную дочь. Так и назвали они жену Ванюша — беспутной, правда, попросили прощенья у Спани. Мать Ванюша на этот раз за сноху не заступилась. Поблагодарила женщин за помощь.

— Спасибо вам, бабы, полегчало на душе. Захаживайте, — просила она, провожая их. — Бог даст, выздоровлю, и я работать приду.

Когда доярки ушли, Спани села за стол, посмотрела, что принесли гости. Все было очень хорошее, в избе вкусно пахло — Спани даже вздохнула глубоко. Пахло масляным чигытом, капустным пирогом, свежеиспеченным хибарду.

Ванюш вернулся домой за полночь, после первых петухов. Он удивился, увидев, что овцы в хлеву, напоены, дрова, которые днем он не успел убрать под сарай, аккуратно сложены. В большое корыто до краев налита вода, даже доски-мостки от сеней до калитки выскоблены заступом, а грязь снесена на навозную кучу. На ступеньках сидела кошка, дожидалась его, ласково мурлыча, часто виляла пушистым хвостом. В избу он вошел тихо, чтобы не потревожить мать.

— Сынок, гости у нас были. — Спани встала из-за стола и пошла ему навстречу. Так и не легла спать.

— Она приехала? — вздрогнул Ванюш.

— Нет. Она на одну ночь приезжала и не к нам… А тут бабы приходили. Доярки. Задушевные они, хорошие. Все по дому сделали. И гостинцев как много принесли. Вот и самовар не остыл еще, попей чаю. Да и суп сварен. Так ведь, сынок? Ласковое слово лучше любого лекарства.

— Да, мама, хорошие у нас люди шургельцы. — Ванюш взял ложку, откусил хлеба. — Что верно, то верно. Не все, правда… — Он опустил голову.

Спани пододвинула тарелку поближе к сыну.

— Ты уж, сынок, о снохе старайся меньше думать, — сказала она.

Ванюш поднял глаза, посмотрел на нее внимательно и печально. Первый раз так сказала мать…

ГЛАВНЫЙ АГРОНОМ

В село приехал главный агроном МТС. Явился в правление, вежливо представился, назвал свою фамилию — Демченко. Дождался Ванюша, — без него не хотел выехать в поле, хотя лошадь стояла перед крыльцом. Долго рассматривал план севооборота, что-то записывал.

— Познакомьтесь, завфермой Ерусланов Иван Петрович, главный виновник посева под зеленую массу, — шутливо представил Ванюша Салмин.

Ванюш и Демченко оглядели друг друга. Ванюш заметил в серых, глубоко сидящих глазах Демченко настороженность, даже неприязнь.

— Вы получили официальное отношение о посеве на зеленую массу? — спросил красивым низким голосом гость, когда они вышли. — Впрочем, об этом потом. Давайте сходим в поле, покажите, в каком состоянии озимые.

Хозяева предлагали ехать на подводе. Но гость сказал, что рад случаю пройтись пешком.

— Я себя здесь чувствую как на родине, на Украине, — сказал он. — У вас же, черт возьми, прекрасный чернозем, я его по запаху узнаю. — Он нагнулся, взял полную горсть земли, потер, понюхал и бережно ссыпал. — Жирный он у вас, настоящий кормилец. Вы с ним должны стать миллионерами.

— Мечтаем, Юрий Богданович, — откликнулся Салмин.

Агроном шел быстро, солдатским широким шагом. Снял плащ, перекинул через руку. Увидев издали зеленое поле озимой ржи, он даже тихонько присвистнул от удовольствия.

— Здорово! — улыбнулся он.

Шли они долго. Пять километров — путь не близкий. У разворота, на углу загона, стоял трактор. Мотор тихонько тарахтел; у трактора были двое — парень и девушка.

— Ничего не попишешь, молодая пара, свидание, наверное, — пошутил агроном. И улыбнулся еще шире, когда взглянул на парня: — Роман, черт возьми, ты?

— Я, Юрий Богданович, — узнал тракторист главного агронома. — Значит, тоже завод бросили, потянуло в деревню?

— Да-да, я ведь на заводе главным инженером был, — объяснил он спутникам. — Кончил когда-то сельскохозяйственный, а потом заскучал по чернозему, вот такому, как этот. — Демченко нагнулся, измерил глубину вспашки, провел рукой по мелким комочкам земли. — Ну как, Роман, кормят, не голодаешь?

— Еды вот так, — провел тракторист ребром ладони по горлу. — Только помех много.

— А что?

— С горючим было плохо. Теперь наладилось. Жду прицепщика. Говорят, он тоже от МТС должен быть.

— Да, такой порядок есть. Но на ходу перестроиться можно.

Демченко спросил, кто раньше работал прицепщиком. Вместо председателя ответил тракторист:

— Я сам отказался, думал, поработаю без него. А вот тут маленькое несчастье, — показал он правую руку, перевязанную бинтом от локтя до кисти. — Зажигание проглядел, товарищ главный инженер.

— Теперь не инженер, а агроном, — усмехнулся Демченко. — А кто вам перевязку делал?

— Вот эта симпатичная девушка из медпункта, — сказал Роман. — Она, на мое счастье, мимо шла.

Анук покраснела, потупила смущенно глаза, но потом сказала решительно:

— Больше ему работать нельзя. Я через больницу бюллетень оформлю.

— Ну что ты, Аня, разве можно работу бросить? Скоро морозы ударят. — Роман попросил достать у него из левого кармана папиросу. Анук неловко достала, он улыбнулся, закурил. — А вот прицепщика теперь надо, — сказал он.

Салмин обещал немедленно подыскать. И предупредил:

— Если будет бюллетень, к работе мы вас не допустим.

— Я уговорю докторшу, — сказал Роман. — А прицепщиком можете прислать и девушку, не обязательно парня. Веселее будет.

Хозяева и гость пошли дальше. Наконец добрались до участка; большая часть которого была засеяна рожью.

— Вы мне не этот, а тот, который под зеленую массу отвели, покажите.

— Это он и есть.

Демченко свернул с дороги, зашагал к середине поля, выкопал несколько кустиков озими, завернул в газету, положил в портфель, еще походил, потом вернулся на дорогу.

— Что же это у вас за жалобщики? — спросил он. — Написали, что ничего не взошло, что надо скорей перепахать под зябь, виновников привлечь к ответственности. — Агроном рассердился. — Безобразие какое. У вас же этот участок не хуже, чем основные посевы озимых в некоторых колхозах района. Почему жалуются? Анонимки в райисполком прислали. И когда ж это кончится?

Хозяева пожали плечами.

— По анонимкам стоило ли беспокоиться, приезжать? — сказал тихо Ванюш.

— Однако хорошо, что приехали, по крайней мере мы агронома увидели. Помощь, — сказал Салмин. — Конечно, мы понимаем, что зеленая масса не выход. Ответственность большая. Но не морить же скот. Вот и проявили, так сказать, инициативу.

— В данном случае инициатива была неплохая.

— Проявить-то проявили, — сказал Ванюш, — но и досталось нам немало. Так и ждешь, что кто-то всадит нож в спину. И всего-то их раз-два и обчелся. Большинство понимает, что к добру, что к худу. А вот эти «раз-два» все же имеют силу, раз по их анонимкам приезжают…

— Да, замечание справедливое и горькое… Но ведь анонимщиков этих вы, наверное, знаете, ваши же сельчане. Надо их вытащить на свет божий, всыпать как следует, чтобы отбить охоту…

— Да когда нам? Нам бы с работой справиться, ведь едва-едва тянем. И противно руки марать.

— Ну это ты зря, Ванюш. Бороться, конечно, надо, и мы этот сорняк выполем.

Шли они весело другой дорогой, обошли место, где срослись три оврага. Были они болотистые, заросли камышом, осокой, сорняками.

— Вот здесь у нас много земли пустует, — сказал Ванюш. — У меня есть один план, я его пока только Ефрему Васильевичу коротко рассказал…

— Интересно, интересно, — остановился Демченко.

Ванюш, перепрыгивая с кочки на кочку, нарвал небольшой пучок травы, вернулся.

— Этот сорняк, а его много тут, — показал он осоку и мелкий камыш, — частью пойдет на покрытие крыш, частью на корм. А землю, я думаю, надо осушить, прорыть каналы, дать воде стечь.

— Идея хороша, — похвалил Демченко.

— Я слышал, будто есть такие тракторы, на болотах работают. Вот если бы МТС затребовала такую машину?

— Такие тракторы на гусеницах-подушках уже есть, — сказал Демченко. — Но мало еще, нам пока не достать. А земля здесь богатая, ила много.

— Беда в том, что с каждым годом болото больше становится, — сказал Салмин.

— Опять нас будут бить, — усмехнулся Ванюш.

— Да как же, найдутся, — сказал Демченко, — не без того. Но вы ведь тоже не беззащитные. А я вас теперь поддержу.

Салмин и Ерусланов были рады — будто камень с плеч упал. Они пошли в село. Ванюш держал под мышкой снопик болотной травы, — она шуршала, как на болоте при слабом ветре. И запахом тянуло болотным. Кругом было тихо, лишь пролетали вороны, лениво каркая. Да вдали на зяби тарахтел старый трактор. За рулем так и остался Роман, а рядом с ним, в белом халате, — Анук. Она иногда спрыгивала с трактора, брала лопату, откидывала землю, прилипшую к лемехам трехлемешного плуга, и снова садилась рядом с парнем. Тракторист, увидев возвращавшихся в село хозяев и гостя, помахал фуражкой. Девушка тоже махнула рукой, улыбнулась.

— Хорошие люди у вас. Потому и мой друг по заводу не хочет с вами расставаться, — сказал агроном.

Они были уже недалеко от села, когда им повстречалась Прась. Оказывается, агроном знал ее — выступала на совещании.

— Она у вас острая, — сказал он. — Бюрократов ругала, самого Митина. Просилась в свой колхоз.

— Да, она у нас открытая, смелая, — похвалил ее Салмин.

Прась вышла им навстречу, вынула из сумочки лист бумаги, протянула Салмину. Все поздравили ее с назначением, а она деловито сказала:

— Вот счет на лекарства. На завтра выделите одну подводу.

— Ну, началось, — засмеялся Салмин, — теперь покою не даст.

— Значит, обещаете? — спросила девушка и, немного смутившись, попрощалась, свернула за угол.

В переулке ее дожидался Прухха.

— Не послушалась все же, взяла направление, — пробормотал он, кусая губы. — Я знаю, зачем ты это сделала, нас не обманешь.

— Прухха, ничего ты не знаешь. Раз пришел меня встречать, пошли быстрее. Ты же пьян. Неудобно перед людьми.

— Я не вор, нечего меня стыдить. Я не карьерист, мне посты завов или там предов не нужны… А к тебе я пришел прощаться.

Девушка остановилась, низко склонила голову.

— Так-то. Либо сейчас со мной в город, сейчас же, либо прости-прощай. — Прухха сильно качнулся, но выправился, тупо повторил: — Сейчас же.

— Сейчас же не могу, — тихо сказала Прась.

Был тихий осенний день. Солнце поднялось поздно, грело слабо. Трава, сохранившаяся возле заборов, крыши, ветки деревьев — все было покрыто тонким слоем инея.

В этот день Прась надо было ехать по делам в райцентр. Салмин ожидал ее в правлении. Лошадь давно была запряжена, а девушки все нет.

— Эккей, наверное, пошла пешочком в центр, — сказал старик. — Выезжайте, по дороге нагоните.

Председатель поглядывал на часы, смотрел в окно, раз-другой выходил на крылечко, все поджидал.

А в это время Прась топталась у дома Матви Капитуна, отца Пруххи, и никак не могла решиться постучать в калитку. Она видела, как вышли из избы Мешков и Маськин Иван, говорили:

— Вот ему быть бы председателем. Эх, напрасно родной наш человек уезжает.

Перед воротами Матви Капитуна стояла запряженная лошадь. На телегу были сложены желтый чемодан, небольшой узел, перевязанный багажными ремнями, синий плащ, мешочек с провизией, — видно, чтобы закусить в дороге.

Прась все ходила по улице.

«Не могу я зайти при этих гадах и не проститься не могу», — мучилась она. Платок у нее с головы давно сполз, скомкался, лежал на плече. Она сторонилась людей, забегала в переулочек, снова выходила, теребила пальто, отчего расстегивались пуговицы, и снова их застегивала, прижимала руки к груди…

Людей на улице становилось все больше, и девушка не решилась больше оставаться здесь, завернула в переулок, побежала домой. Вошла в избу, не раздеваясь села за стол, вырвала листок из ученической тетради, торопливо написала:

«Ефрем Васильевич, я сегодня не могу выехать в район. Простите. Причину потом расскажу».

Побежала к соседям, разбудила мальчика.

— Педер, отнеси это председателю, бегом. Пусть не ждет меня.

— Тетя Прась, ты не заболела? — спросил заботливо мальчик.

Она только головой покачала: «Нет».

Мальчик побежал. «Ты еще мал, узнаешь, как вырастешь, что за болезнь, — подумала Прась. — Нет, никому такого не пожелаю, никому!»

Прась сняла пальто, платок, умылась, вытерлась, чтоб незаметно было, что плакала. Повязала другой платок, накинула пальто и выбежала.

Пробежала она весь переулок, пока не встретила женщину с пустыми ведрами. А как вышла к дому Матви, увидела, что подводы нет. На заиндевевшей траве пролегли свежие следы, ровные от телеги, сбивчивые и неверные от ног человеческих. Капитун Матви сидел на завалинке, обхватив голову руками. Совсем он поседел в последнее время. Вздрагивал то и дело, тыльной стороной ладони вытирал слезы.

— Деньги мне нечего сулить, без них проживу, с голоду не сдохну, — говорил он, всхлипывая. — Истинно говорю, по характеру в мать пошел. Научила его… И после смерти не оставила.

Прась слушала его, и ей стало еще тяжелей. Не обращая больше ни на кого внимания, она побежала, часто поглядывая на неровные следы, ведущие к мосту. Оттуда до мельницы-ветрянки недалеко. Она побежала еще быстрее. Стали слышны пьяные мужские голоса, но самих не видно было, остановились за мельницей. Прась поправила платок на голове, застегнула пальто на все пуговицы, старалась взять себя в руки, успокоиться и подойти к Пруххе. Хоть в последний раз взглянуть на него, услышать хоть одно слово: почему уезжает? За что обидел ее?

Наконец и разговор можно было различить. Стало слышно, что они не в меру расхваливают Прухху, ругают Салмина, Ванюша, заодно и Шишкину, успокаивают: сын Матви Капитуна нигде не пропадет, он-то красавец, девушки ему будут в ноги кланяться. Прухха, и верно, был самым красивым в округе парнем.

Лошадь тронулась, телега легонько заскрипела по замерзшей земле, ошинованные колеса гулко постукивали.

— Ой, уезжаешь! — закричала девушка, выбежала за мельницу и встала как вкопанная. Горячие слезы лились по лицу.

— Прости, не успел попрощаться с тобой…

Прухха был без шапки, пышные волосы легонько трепал ветер, лицо на морозе разрумянилось, да и выпил немало.

— Я тороплюсь, подвода ушла.

Он взглянул мельком на девушку, недоверчиво, мрачно, со скрытым злорадством.

— Напрасно ты меня мучаешь, напрасно уезжаешь. — У Прась перехватило дыхание; глотая слезы, она сказала: — Мое сердце чистое, в нем ни для кого другого места нет.

Девушка не могла стоять, обхватила покосившийся столб, еле слышно прошептала:

— Тебя одного любила, а ты бросаешь. За что? Ой, не знала, какой ты жестокий!

Так она стояла, по лицу текли слезы, она не вытирала их. На ветрянке сидели голуби, ворковали, часто поглядывая на девушку. Очнулась она, услышав ровный бег лошади. Не хотелось показываться людям, да не успела спрятаться. Перед нею неожиданно оказался Салмин, на ходу спрыгнувший с тарантаса.

— Прась, что с тобой? — удивленно спросил он девушку и сразу взял ее под руку. — Бессердечные они, — сказал он. — Идем, — и помог ей сесть в тарантас.

Лошадь тронулась, они поехали. Салмин набросил ей на плечи плащ: шел частый холодный осенний дождь. Прась спросила безучастно:

— Куда меня везете?

— Заедем в больницу…

Прась встрепенулась.

— Я не больна, не надо. — Огляделась, поправила платок. Смущенно спросила: — Вы мою записку прочли?

— Прочел, — невесело ответил Салмин. — Если б своими глазами не видел, не подумал бы, что так сильно из-за него страдать будешь. Ведь парень только с виду взял. А так-то нутро у него, как у осеннего гриба-шлюпика.

— Я только теперь поняла: жестокого человека любить — себя загубить. Умом пока поняла, не сердцем… Мне неудобно перед вами, вы и без того догадываетесь. У нас в селе секретов нету. Он на меня зол, что вернулась в родное село. Вот и мстит мне.

— Правильно сделала. Сельчане всю жизнь добром будут тебя поминать, что в трудное время не покинула Шургелы, — успокаивал Салмин девушку, стараясь не глядеть на ее слезы. — Прухха должен был, как Ванюш, для своих трудиться, не прыгать за счастьем. Вон они, наши, — показал председатель далеко в сторону, где пестрой ватагой шли сельские ребятишки и колхозная молодежь. Среди них с новыми носилками на плече широко шагал Ванюш. Они шли к болоту.

— Пруххе до него далеко. Это люди разные. Я и сама знаю. Но сердцу не прикажешь.

Салмин понял, что Прась тяжело говорить о Пруххе, и он стал ей рассказывать, как Ванюш, пользуясь воскресным днем, созвал всех парней, девушек и школьников и повел их на болото.

— Молодец Ванюш. Оскорбили его, унизили, а он себя в руки взял.

Прась вытерла глаза, забеспокоилась.

— Ой, что теперь обо мне подумают? Что скажут? Если видели, как я бегала по улице, как у мельницы стояла… В последний раз на него хотела взглянуть… Ефрем Васильевич, я ведь такая, я раз люблю, то уж все готова отдать. А он не понимает…

— Поймет еще. Ты не переживай. Я думаю, он вернется, — сказал Салмин.

— А мне теперь — хоть не возвращайся. — Прась вытерла последние слезы, взглянула туда, куда уходили ребятишки, парни и девушки, с лопатами и носилками. Их нагоняли две подводы с досками.

— Признаться, я и сам так думаю, — согласился Салмин. — Хотел тебя утешить…

Лошадь ускорила бег. Издали увидели их ребятишки, замахали руками, подбросили картузы в воздух и бегом пустились к оврагу. Вскоре их не стало видно, лишь звон голосов разносился далеко…

Ванюш стоял на берегу болота, объяснял, как нужно работать, просил, чтобы были осторожными, не падали, в грязь не лезли, ходили только по доскам, проложенным на козлах. Бригадирами назначили Ягура и Маркела.

— Канавы будем рыть, как дуб-батюшка растет: самая большая канава — ствол дерева, боковые канавы — ветки и дальше все мельче и мельче. Школьники, вы только в свободное время приходите, уроков не пропускать. Бригадиров слушаться, как учителей.

— Да мы все смирные! — закричал мальчишка.

— Ну особенно-то смирным быть ни к чему, — сказал Ванюш. — Тут тоже с умом надо. А то заклюют… Ну, бригадиры знают, как и что делать. — И крикнул протяжно: — На-чи-най!

Работа закипела. С хлюпаньем вытаскивали лопаты из тины.

— Лопаты друг у друга чистите, — советовал Маркел. — Далеко не заходите, увязнете по шею. За нарушение сниму с работы, отправлю домой.

— Причем безо всяких актов, — поддержал его Ягур басом и запел:

Приуныли лягушечки,

Высохнет болотце.

А, как известно, без воды

Мы ни туды и ни сюды.

— А ты, товарищ бригадир, сочини про девушек-красавиц, — сказал Маркел.

— Давайте споем песню, — предложила Хвекла, взглянув на Маркела.

— Ванюш, запевай.

Так они работали два дня, а на третий круто похолодало, задул северный ветер. Но молодежи все было нипочем. Школьники прибегали каждый день помогать: интересно ведь с большими поработать. Ни одного дня не пропускала и учительница Нина Петровна. Одевалась она по-рабочему, в стеганку, резиновые сапоги, работала наравне со всеми, споро, умело. И опять, увидев Ванюша, краснела, была грустна. А когда Ванюша не было, становилось ей еще тоскливее, совсем неинтересно.

Подвезли дрова, два больших котла, на берегу оврага вырыли яму, вбили колышки, поперек них положили толстые железные прутья, подвесили котлы. Манюк и Хвекла стали поварихами, начистили картошку, нарезали сало, ждали, когда привезут воду. Время подходило к обеду, водовоз запоздал. Ребятишки никак не могли дождаться, кое-кто даже пытался попить воды из болота, но Маркел предупредил:

— Отчисляю всех, кто нарушит правила гигиены! — И, засмеявшись, сказал ребятам: — Эй вы, будущие солдаты, надо терпеливее быть.

И ребята смирились.

Каждый день сюда приходила и Прась. Поработает со всеми и уйдет на ферму. Она была молчаливой, говорила мало, но работала хорошо. От этого становилось ей легче на душе. Подруги ей ни словом не напоминали о Пруххе, не хотели причинять боль.

Прась собралась в село. Она выхлопотала в городе мазь от чесотки и хотела выходить больных лошадей еще до наступления морозов.

— Погляди там, где водовоз, — попросили ее.

Не прошло и получаса, как Прась была на конном дворе. Обошла всех поставленных в изолятор лошадей. Одной недосчиталась. Стюпан сказал ей, что приходил Мешков и без разрешения запряг больную лошадь. Стюпан чуть не подрался с ним — силенок не хватило удержать. Вот только что уехал за картошкой. Торопится, боится, что его обделят.

Девушка показала, как лечить больных лошадей мазью, вымыла руки, побежала к амбарам, — может, Мешков там.

Не успела завернуть за угол конюшни, увидела, что Мешков с женой едут к амбарам на пустой телеге. Прась пошла им навстречу, поравнявшись, резко выдернула из рук жены Мешкова вожжи.

— Кто разрешил запрягать больную лошадь?

— Тебя не спросили, — отрезала Маринэ.

— Слезайте немедленно, — приказала Прась.

— Нам картошку надо перевезти. Мы не можем каждый год колхозу за спасибо свою картошку отдавать, — заворчала Маринэ. — Ты, часом, не за преда осталась?

— Я зоотехником работаю. Успели бы со всеми вместе получить. Всем будут развозить по домам.

— Видали мы, как развозят: руками дай, ногами собирай! От сына Спани дождешься.

Это вывело девушку из терпения.

— Ты что, хочешь, чтоб тебя с телеги столкнули? — спросила Прась, вся потемнев.

— А ты, чурбан, что сидишь? — ткнула Маринэ мужа в бок. — Девчонки испугался?

— Не буду я ввязываться. Сама делай как хочешь. — Мешков спрыгнул с телеги и отошел в сторонку. — Это не лучше сына Спани… Старуха, пока я тебя не поколотил, слезай. Слышишь, квашня немытая? — Он так дернул ее, что она упала с телеги. Поднявшись, полезла на мужа с кулаками. Прась встала между ними, разняла сильной рукой, пустые мешки с телеги взяла, сунула в руки Маринэ, повела лошадь на конный двор.

— Я у Салмина больше лошадь не попрошу. У меня бычок в упряжи обучен! — крикнул Мешков ей вслед.

Но Прась не обращала на них внимания. Не оглядываясь, она спокойно вела лошадь.

Прошла неделя. Погода стояла ясная, дождей не было, но ветер дул пронзительный. Работа не прекращалась. Осушать болото пришли многие колхозники, даже плотники, самые гордые на селе мастера. Поработав, они садились покурить и обстоятельно обсуждали, что выгодно будет здесь посеять. Решили, что коноплю. Очень она любит новую землю. И дохода от нее много.

Салмин тоже бывал здесь. Вид у него был беспокойный и недовольный.

— Чего это наш Васильич такой мрачный? — удивлялись колхозники.

— Тут, брат, помрачнеешь. Митин, вишь, машину нам не дает, передает какой-то промысловой… Все палки в колеса ставит.

Дело с покупкой автомашины затянулось. В колхоз направили ревизоров, они проверяли, на самом ли деле ферма «Знамени коммунизма» сдала столько молока, нет ли тут приписок. Вслед за этим председатель колхоза, председатель сельсовета и завфермой были вызваны на заседание райисполкома по итогам проверки животноводческих хозяйств. Маленькая комиссия — три работника из числа уже побывавших в этом колхозе уполномоченных, которых последнее время в Шургелах встречали так плохо, — как ни пыталась найти что-нибудь предосудительное, кроме недостаточной жирности молока, ничего плохого отыскать не могла.

— Чем же вы объясняете низкий процент жирности? — спросили того самого Ивана Никодимовича, который приезжал уполномоченным по травосеянию.

— Товарищи, ничего удивительного тут нет. Руководители Шургел, особенно товарищ Ерусланов, повели неправильную политику в отношении севооборота.

Бывший уполномоченный многозначительно поднял указательный палец, подражая Митину, который сегодня был почему-то грустен, одиноко сидел за столом, покрытым зеленой скатертью, с огромным чернильным прибором посредине. Из резного стаканчика веером торчали остро очиненные карандаши.

— Комиссия предлагает, ввиду низкой жирности, — продолжал бывший уполномоченный, — обратить внимание на то, что коров перестали кормить многолетними травами. Тем самым наносится ощутимый вред колхозу…

— Почему же вы не скажете, — оборвала его секретарь райкома по кадрам Симакова, — что в «Знамени коммунизма» не знали, как выращивать многолетние травы. И кроме того, там ведь сеяли травы не на корм, а на семена, для других колхозов. В отставшем колхозе решили создать семенное хозяйство. А там агроном ни разу не был! Вам надо записать в решении: «Не кормили скот многолетними травами, так как трав не было».

— Если мы, руководители района, будем рассуждать так, это значит — мы будем потакать отсталым элементам и создавать условия для саботажа в деле внедрения прогрессивных культур, — постукивая карандашом по столу, раздраженно бросил Митин. — Ну ладно, что предлагает комиссия? Хотя мы такой и не создавали, она образовалась в ходе дела, — неопределенно объяснил он. — Что конкретно предлагаете, говорите быстрей.

— Конкретно, Иван Гаврилович, мы ничего не вынесли, потому что…

— Что «потому что»? Вы хотите сказать, что на заседании будут за вас думать и решать? Не выйдет. Предлагаю проект доработать и на ближайшем заседании вновь вернуться…

— А с машиной как, кому решили отдать? — перебила Симакова.

— Что вы уж так беспокоитесь! Словно она последняя, словно больше в Советском Союзе автомобилей не выпускают. — Митин болезненно поморщился. — Решайте сами, я не вмешиваюсь. Но учтите, местная промышленность района пострадает, если не передадим ее Урюмской промартели.

— Вы говорите так, будто и на самом деле автомобилей больше не выпустят, — не сдержался Салмин. — Нам ее выделили за хорошую работу, за подъем животноводства, за сдачу молока государству.

— Есть колхозы — больше вас сделали, а машин не требуют, — возразил Митин. — У вас вообще, как я понимаю, не хватает скромности.

— Мы требуем рассмотреть вопрос на бюро райкома. — Салмин встал, закурил. — Нам надоело сюда ездить. Дважды вы возвращали нам деньги. Это волокита.

— Я сказал, что не буду больше с вами связываться, — багровея, еле сдерживаясь, сказал Митин.

— Давно бы так, — заметил Салмин зло. — Я еще утром разговаривал со Степаном Николаевичем по телефону и прямо сказал, что создали волокиту. Он обещал по приезде из обкома сразу заняться нами.

— Жаловаться вы мастаки.

— Это вы вынуждаете нас жаловаться. А разве у нас столько времени, сколько у вас?

— Если б не товарищ Салмин, то я бы позвонила Ильину, — вмешалась Шишкина. — Это вы, товарищ Митин, мстите нам, вы людям критику не прощаете. И независимость не прощаете. Это всем в районе известно. — Шишкина помахала платком, отгоняя табачный дым, сказала резко: — Эти все ваши комиссии, волынка с машиной, травля Ерусланова, обижайтесь не обижайтесь, — дело ваших рук.

— Прекратите, здесь не базар. — Голос Митина сорвался. В руке звякнул колокольчик.

— Не мешайте, пусть высказываются, — заступилась Симакова.

Дверь кабинета открылась, девушка-секретарь попросила Митина взять трубку.

— Кто? Степан Николаевич, здравствуйте. Что? А вот как раз решили дожидаться вашего приезда. Да, есть возражения. Как всегда? Что? Алло, алло! Безобразие, прервали. — Он бросил трубку на рычаг и, вытирая потное лицо, сказал: — Вот радуйтесь, не даете никому покоя. Товарищ Ильин из обкома звонил по вашей жалобе.

— Мы и не собирались скрывать, я вас предупредил. Нечего нас обвинять, — резко ответил Салмин, встал и пошел к выходу. — Можно идти?

— Можно, — напряженно и несколько растерянно ответил Митин.

День прошел, настал вечер. На замерзшую землю падали бледные лучи осеннего солнца. Но там, где было болото, теперь по канавам, легонько, лениво журча, стекала последняя вода. Болото высыхало.

На подводы погрузили имущество, инструмент, повезли в село. Впереди шла молодежь, пела:

Ну-ка, солнце, ярче брызни,

Золотыми лучами обжигай.

Эй, товарищ, больше жизни,

Поспевай, не задерживай, шагай…

Парни и девушки уже входили в село. Вдруг услышали перестук копыт. Оглянулись и замахали руками.

— Ефрем Васильевич, с болотом покончили навсегда! — отрапортовали они председателю колхоза.

— Сердечно поздравляю вас, от души радуюсь, дорогие мои товарищи. — Салмин спрыгнул с тарантаса, его сразу окружили парни и девушки. На его месте уселся Стюпан, важничая, надел набекрень выпачканную кепку, делая вид, что поглаживает бородку, как Савка Мгди. Тронул лошадь, помахал рукой.

Ты не бойся ни жары и ни холода,

Закаляйся как сталь! —

запел он. Но сейчас его никто не поддержал, все напали на Салмина, говорили, что надо купить футбольный, волейбольный мяч, сетку и даже сборный турник, чтобы его можно было установить в зале клуба.

— А я очень люблю бильярд. Зашвырнешь кругленький шарик туда в сетку — бух! — сказал Ягур, который бильярда и в жизни не видел.

— А ты когда-нибудь играл? — спросили его смеясь.

— Если б играл, то, может, не захотел бы!

— Вот что я вам по секрету скажу, — Салмин оглядел всех внимательно. На него смотрели во все глаза. — На днях купим аппарат, Линкин с курсов приедет, будем смотреть кино когда захотим.

— Ура! У нас свое кино будет! — закричали радостно со всех сторон.

— А потом, ближе к Новому году, купим полный комплект спортинвентаря. Согласны?

— Согласны!

— Тогда давайте по рукам. — Он протянул широкую ладонь. На его ладонь легли руки, маленькие, большие, еще не отмытые после работы.

И тут сзади послышался сигнал машины. Остановилась трехтонка, из кабины выпрыгнул Ванюш. Он сиял.

— А ну, давайте все в машину!

— О, какая новая, чья она?

— Теперь наша, — гордо ответил Салмин. — Как на масленице, покатаемся по селу.

Все полезли в машину, поднялся веселый смех.

— Ванюш, иди сюда, петь будем!

— И я с вами. — Салмин взобрался в кузов.

И понеслась веселая песня по селу. Люди выскакивали из домов, улыбались, махали вслед.

ПЕРВЫЙ СНЕГ РАСТАЯЛ

Как это часто бывает, первый снег выпал к рассвету. Кругом все бело, нежно, спокойно, но слой снега до того еще тонкий, что каждый предмет не потерял своей формы, даже кочки на дороге проступают явственно, как мелкая рябь в тихом пруду.

Утро. Солнце только взошло, а на току уже шумно, люди давно собрались на обмолот последней копны овса. Блестит начисто выметенный, как асфальтом выстланный ток.

Колхозники натаскали снопов к молотилке, убрали все до одной соломинки, мякину свалили в стороне, чтобы ветром не сдуло или дождем и снегом не попортило.

Ждали, когда заведется мотор. Наконец он прерывисто запыхтел, зачихал.

Молотьба началась. Далеко слышно гуденье барабана. Он гудит, как самолет, стальные зубья поблескивают, захватывают наполовину развязанные снопы. По другую сторону падает солома, смешанная с мякиной.

Шумно и весело возит солому малышня на лошадях, складывает ее в омет. Он уже высотой с деревенскую баню. На омете стоят старики и орудуют так умело, будто печку кладут.

Кэргури предупреждает мальчишек, чтобы не топтали, не мяли корм, — дело известное, каждый не прочь кубарем скатиться с омета или там толкнуть сверстника, сшибить, завалить соломой.

— Ну как, сват, зерно не остается в соломе? — спросил Салмин.

— Как тебе сказать, председатель. Овес, он такой, трудновато его молотить. А этот не ахти какой уродился…

— Да, это не пшеница, не рожь, — согласился Салмин.

Старик разгладил бороду.

— Вишь, надо быть ухом да глазом. Я тут мальцов каждую минуту предупреждаю, чтобы корм не топтали.

К Салмину подъехал мальчик верхом, протянул пакет, видно срочный. Председатель распечатал, ненадолго задумался и сказал мальчику:

— Ты, Педер, скачи вон по той дороге, Ерусланов и Шишкина пошли к болоту. Догони, скажи, пусть Ванюш в деревню вернется.

— А бумагу? — протянул руку мальчик. — Мне велели отдать дяде Ванюшу.

— Я сам передам.

— Но! — крикнул мальчик и поскакал. Из-под копыт лошади полетели комки снега, смешанного с землей. Салмин вздохнул: «Опять кашу заваривают против него. Не дают спокойно работать человеку». Вынул пакет, вытащил бумагу, прочел. Стояла подпись прокурора. «Зачем Ванюш понадобился прокурору?» А сам тем временем торопливо зашагал, решил поговорить с прокурором до прихода Ванюша. Выяснить все.

Он шел быстро, не успел и двух папиросок выкурить, как увидел, что навстречу идут его дочь Валя и учетчица Анна. Обе были радостны, побежали к нему, как мать с дочерью.

— Пап, пап, я приехала! — повисла на шее отца Валя и вдруг заплакала. — Я ждала-ждала, а ты не приезжал.

— Доченька, Валюшка, не плачь. Я ведь писал: кончим молотьбу, освобожусь, приеду за тобой. — Отец гладил дочь по голове, нежно, неумело, даже неловко. Потом, забыв, что дочка совсем большая, взял ее на руки, прижал к себе. Достал из кармана носовой платок, поднес к лицу. Но дочь вырвала у него из рук платок.

— Пап, он же у тебя грязный!.. Я теперь сама научилась стирать. На, пока мой бери, бери, папа, я твой выстираю. Я и гладить умею. Меня бабушка научила.

Они пошли в село. Салмин расспрашивал, как жилось дочке у бабушки, с кем приехала, где остановилась. Валя отвечала бойко:

— У тети Ани, и бабушка у них. Она устала. — Девочка взяла за руки отца и Анну, стала между ними. — Пап, у тети Ани мне все понравилось. Давай будем у нее жить. Она же одна. Дочь в городе учится, ей скучно. Ты понимаешь, папа, знаешь, как одной скучно жить? Будем вместе с ней.

— Валечка, об этом дома поговорим, хорошо?

— А я хочу жить у тети Ани! — упрямо повторила девочка. — И раз у нее дочки сейчас нет, я ее буду звать мамой. Можно, тетя Аня?

Анна так покраснела, что даже шея залилась краской. Она остановилась посреди дороги, не могла шагу сделать.

— Детка, детка, — останавливал Салмин Валю, — так нельзя.

— Почему нельзя? У всех мамы есть. Почему же мне хоть пока нельзя? — горячо и возмущенно спрашивала Валя. — Бабушка тоже обманщица. Все говорила, что моя мама приедет. Зачем обманывать, я же не маленькая. Я знаю, моя мама в войну погибла. — Валя вырвала руки, заплакала, вытирая кулаками слезы. — И ты никогда правду не говорил. Сколько раз я тебя просила — привези маму. А ты и сам не приезжал ко мне.

— Дочка, Валечка, тетю Аню мамой называть, наверное, нельзя. — И, тоже смутившись, все-таки договорил: — Честно, я не прочь, по-моему, это даже хорошо. Но ведь все зависит от тети Ани…

— Ну а раз хорошо, я буду звать тебя мамой, тетя Аня, ладно?

Анна молчала, крепко сжав руку девочки, повела ее в село. Валя, ожидая ответа, поглядывала на нее. Серые глаза девочки опять наполнились слезами.

— Никто не хочет моей мамой быть, — сказала она.

Отец успокаивал ее, говорил, что она будет ходить в школу, что он уже книги купил, но Валя не слушала его.

— Анна, мы с детства знаем друг друга. Давай поженимся, — вдруг сказал Салмин и сам удивился своей решимости. Добавил стеснительно: — Раз уж за нас решили… — Он растерянно смотрел на Анну, ждал ответа.

Анна нагнулась, молча обняла девочку.

— Валечка, ты называй меня мамой, а я тебя дочкой. А папу будем называть папой. Хороший человек твой папа. Я его тоже…

Анна не договорила, подала руку Салмину. Он тут же, на околице, обнял Анну, пожал ей руку и сказал:

— Спасибо, Аннушка. Теперь мы одна семья, пойдемте.

И они пошли к дому Анны.

— Ефрем, тогда неудобно мне работать учетчицей. Скажут: муж председатель, а жена учетчица. Пойду я на ферму опять коров доить. Согласен?

— Да, пожалуй, верно, Аннушка. Ты ведь умная.

Они завернули в переулок. Тут уже снег не скрипел под ногами, мялся, лип к подошвам. Старики правы — первому снегу малая мерка, он лишь предупреждает, и пойдут после этого недели, даже целый месяц дожди да слякоть. Вечером земля подмерзает, а к «русскому завтраку» — к десяти утра — оттаивает и так липнет к ногам, что оборы лентой рвутся.

В те дни шургельцы по два раза в день ездили на станцию. Туда везли картофель, оттуда — бревна. Колхозу выделили два готовых дома, говорили — финские, такого еще не видали, чтобы колхозникам готовые дома присылали откуда-то издалека. Подумали, раскинули умом мужики, кому бы эти дома выделить, и решили: один отдать Ерусланову, так как у него была самая старая изба на улице, скорее на редко топившуюся баню похожа. Другой же постановили, тоже в кредит, отдать Угуллину Константину, много лет работавшему на свиноводческой ферме. Дома решили перевезти на колхозном транспорте. Так и сделали.

Дом Ванюша уже был поднят, не было только крыши. К Октябрьским праздникам хотели справить новоселье, но не хватало досок покрыть дом. Куда они делись — неизвестно. Угуллин пока решил, временно, крыть соломой, а мать Ванюша ни за что не соглашалась. Она надеялась, хоть и не говорила это сыну, что сноха, не хотевшая жить в ветхом доме, теперь, в такой дворец, вернется. «Вот, — думала Спани, — к празднику приедет сноха, увидит хорошую избу под хорошей крышей, — может, и сердце у нее отойдет, не будет морщиться да нос задирать, жаловаться на гниль да плесень. Эх, сколько лет я мечтала о таком!» — думала она, обходя и оглядывая со всех сторон новый дом.

Сын, конечно, тоже думал о Сухви и старался не только для матери, но и для нее. Он даже два раза попутно, на тракторном прицепе, привозил доски из Шемурши, покупал их у частных лиц. Но этих досок не хватало, они были обструганы и лежали пока под сараем.

И вот на заседание правления пришел прокурор. Появление его всех удивило. До этого сотрудники милиции и прокуратуры бывали в Шургелах очень редко, а люди старались поменьше попадаться им на глаза.

Иван Маськин тоже был на заседании. Подсел к Мешкову, толкнул его в бок; мол, посмотришь, как прокурор расчихвостит сейчас сына Спани. «Каюк ему, туда же дорога, куда отец его путь держал», — шепнул он.

Прокурор говорил недолго. Доложил, что поступила жалоба на Ерусланова, но факт присвоения Еруслановым колхозных досок не подтвердился.

— Вы построили большое помещение для скота, для этого потребовалось много стройматериалов. За ними ездил не один Ерусланов, работали там шесть-семь колхозников. Все они показали, что Ерусланов попутно покупал доски у частных лиц. И действительно, доски распилены не с комля, как пилят на заводе, а с вершины. Так делают частники, чтобы досок вышло побольше. Они тоньше, чем заводские. Они куплены Еруслановым у трех граждан Шемурши и еще одного гражданина в Убеях.

Прокурор из-под очков оглядел сидящих и повторил, что жалоба написана безо всякого основания.

Стали спрашивать, кто ее написал. Прокурор скрывать не стал, прочитал подпись: «С. Силькина». Мужики ахнули, услышав фамилию Сухви.

— Пожелавшие дать показания Мешков и Маськин тоже не могли подтвердить факта воровства.

Все закричали возмущенно:

— Позор! Клеветники! Не стыдно вам?

Прокурор попросил тишины.

— Что касается заявления Силькиной с просьбой передать ей половину урожая картофеля из приусадебного участка Еруслановых, то этим делом займитесь сами. Вот ее заявление. — Прокурор положил на стол листок бумаги, исписанный ровным почерком. — Она также требует часть имущества, как член семьи. Этим вопросом нарсуд будет заниматься, дело мы передали туда. Вот и все, товарищи.

— Бесстыжая! Подавиться бы ей этой картошкой. Дай ты ей, Иван Петрович, сколько она захочет! — крикнул Шурбин.

— Какое ей имущество? Она с ним и не жила. Вон у матери какой дом! — возмущался Сайкин.

— Товарищ прокурор, у меня к вам слово, — попросил Кутр Кузьма.

— Я слушаю.

— Надо бы тех, кто пишет напраслину, к ногтю прижать! — громко сказал он.

Маськин и Мешков заерзали на табуретках, о чем-то пошептались. Прокурор встал, подошел к двери, закурил. Спрашивали, сколько трудодней выработала Сухви до отъезда. Ванюш сказал, что всего двадцать семь трудодней и все они переписаны на имя матери Сухви.

— Городской майре, знамо, денег много надо, вот она и липнет как клещ к зерну. Коли суд будет, я первый пойду. Не годится их баловать. А то и другие дармоедничать начнут. Зараза, она и так развелась. Унять надо! — Шурбин стукнул кулаком по столу. — Анонимщиков-аллилуйщиков заодно тоже. Хватит. Написали, довольно! Терпеть больше не буду. — Шурбин со злостью посмотрел в сторону Маськина и Мешкова. Те притихли.

Прокурор посмотрел на Ванюша, затем обратился к Салмину, сказал так, чтобы все слышали:

— Гражданину Ерусланову надо разрешить покрыть дом. Дело, конечно, производством прекращаю.

— У него пока досок не хватает.

— Пусть колхоз поможет. Стоит, по-моему, такому работнику помочь.

— Я тоже так думаю, — согласился Салмин.

— Стоит, стоит! — одобрительно зашумели собравшиеся.

Ванюш сидел весь красный, часто курил, вздыхал.

— Спасибо, если можно, то я завтра же начну. — Он встал, помял фуражку в руках. — Колхоз пусть поможет и дяде Константину. Он соломой дом кроет, а у них семья, — добавил он тихо.

— И ему поможем. Так, члены правления? Верно я говорю? — спросил Салмин.

Мужики в один голос ответили, что согласны. Шурбин предложил завтра же послать плотников и собраться на помочь.

— А жене… — Ванюш замялся, потом сказал решительно: — Пусть берет что хочет… Ничего мы не жалеем. Больная она…

Все уважительно замолчали.

Прокурор ушел. Вскоре исчезли и Маськин с Мешковым.

Стали обсуждать наряды на завтра.

Последними из правления вышли Салмин и Ерусланов. На улице раздавались голоса парней и девушек. Они шли из клуба, громко обсуждали новую картину.

— Ефрем Васильевич, спасибо за кино! — закричали они.

— Пожалуйста. Только не меня, а вас надо благодарить, — ответил председатель. — Купили на заработанные вами деньги… Скоро радио во все дома проведем. Подморозит — поедем за столбами.

— Хоть сейчас, — откликнулись все.

Ягур пробежал пальцами по клавишам гармони, заиграл перебор, запел:

Где ты купил ведро светлое,

Где ты будешь воду брать?

У кого взял разрешение

С моей милой танцевать.

— О ревности не пой, не люблю ревнивых, — запретила ему Манюк. — Правда, Прась?

— Правда. Пой ты о любви, о радости, — тихо ответила Прась.

Салмин и Ванюш пошли дальше. Салмин все думал о том, как Сухви могла написать такую пакость на мужа. Не мог поверить.

— Зачем она так?

— Не знаю, — ответил Ванюш. — Признаться, уехать мне надо, Ефрем Васильевич. Не могу я без нее жить, не могу, хоть она перед сельчанами меня унижает. Она больна, это же ясно. За ней уход нужен.

— Я не понимаю, как можно после этого любить такую.

Ванюш не ответил, сказал только:

— Не миновать ехать. Может, я ее уговорю, может, я ей покорюсь, так и она уступит, вернется.

— Разубеждать мне тебя не хочется, но она не приедет. Я не сомневаюсь, — сказал Салмин. — Я поговорил с ней однажды, вернее, пытался поговорить. А она себя показала…

Салмин пригласил Ванюша к себе.

— Я теперь человек семейный, — сказал он с наивной гордостью. — Пойдем, по чашке чая выпьем. Анна будет рада.

— Поздно. В другое время с удовольствием. Я и сам хотел прийти. Для Валюшки книгу купил в Шемурше. Думаю, рада будет.

— Спасибо, да только ты не трать, ты ведь дом строишь, — сказал Салмин, а потом спросил: — Как с деньгами?

— Продали овец, двухлетку хотим тоже…

— Телку не надо продавать, потом купить трудно будет. Подумаем в правлении, посоветуемся с сельсоветом. Обожди. — И они расстались.

…Ветер подул неожиданно с юго-востока, заметно потеплело. Стал накрапывать дождь. Снег, как сахар в горячей воде, весь растаял. Воробьи зачирикали, галки загалдели, радуясь оттепели. Земля подсыхала. Даже коров выгоняли в поле, на жнивье, туда, где не успели вспахать под зябь.

Сестра Елвен, рябая Унисье, напросилась пасти коров вместо Кутра Кузьмы, который помогал Угуллину Константину строить дом.

А пасти — дело нелегкое. Коровы убегали из стада, любили повольничать, побегать по полям, пожевать озими. Одна такая, по кличке Пеструшка, еще утром скрылась из стада. Унисье махнула рукой, пойти за ней поленилась. Корова объелась озимью так, что живот у нее надулся шаром, чуть не лопался.

С гумна вез солому Стюпан. Он увидел: на озими лежит корова, раздутая как бочка, только ноги торчат, язык прикусила, глаза выкатились, еле дышит. Стюпан не знал, что с ней делать. Подергал за голову, за хвост — как мертвая лежит. Стюпан выпряг лошадь, сел верхом и поскакал в село.

— Иван Петрович, на озими корова телится, — издали крикнул он Ванюшу.

— Не может быть, — изумился Ванюш. — У нас и нет таких, чтобы телиться в это время.

— Сам видел, знаю, это Пеструшка! Я всех коров наперечет знаю. Еще не верят… — обиделся подросток. — Я разве вас обманывал?

— Раз на озими — объелась она, — догадался Ванюш. — Ты езжай быстрей к Прась, пусть она бежит в поле. Я возьму лекарство и тоже туда!

Стюпан поскакал, придержав лошадь, остановился и сильно постучал в окно к Прась.

— В поле корова Пеструшка подыхает! Скорей! На озимях!

Прась только что пришла с утреннего обхода фермы. Потушила огонь в подтопке, быстро собралась, выбежала. Навстречу из дома выскочил завклубом Линкин, подбежал к окну, открыл его снаружи. На подоконнике стоял приемник. На всю улицу зазвенел знакомый голос, лилась чувашская песня:

…На серебряном озере

Белый лебедь плавает.

— Иван Петрович, твоя жена ноет! — закричал Линкин.

Но Ванюш вместе с Прась бежал в поле.

— Потом расскажешь, сейчас некогда! — крикнул он на ходу. Но приемник донес до него громкие слова диктора: «Перед микрофоном выступала участница объединенного хора, студентка музучилища Софья Силькина».

Ванюш закурил. Сердце его больно сжалось, в ушах звенел голос Сухви.

— Хорошо спела, ничего не скажешь, — сказала Прась.

Им навстречу, махая шапкой, скакал Стюпан.

— Скорей, скорей, подыхает!

— Ты езжай верхом, — сказал Ванюш Прась, — я тебя догоню.

Он помог ей сесть, дал повод в руки, ударил коня по крупу.

— Смотри не упади!

— Я еще маленькой каталась.

Прась поскакала. Ванюш и подросток бежали следом. На дороге их догнала телега. В ней сидели Анук и тракторист Роман. Правая рука у него была забинтована и спрятана под ватник. Роман побледнел, лицо осунулось, Анук правила лошадью, была задумчива, карие глаза грустные. Они пригласили сесть. Ванюш показал в сторону озими — не по пути…

Анук спрыгнула с телеги, подошла к Ванюшу, сказала шепотом, тревожно:

— Ванюш, у Романа, наверное, гангрена началась. Очень боюсь. Его к профессору направляют.

— Неужели? — испугался Ванюш. — Ты сначала к Агриппине Константиновне езжай, она поможет.

— Ты радио слушал сегодня? Сухви пела.

— У меня приемника нет, — ответил Ванюш и быстро ушел.

Анук поправила Роману руку, осторожно села рядом с ним.

— По радио кто выступал, я не понял? — спросил Роман.

— Жена Ванюша пела. — Анук помолчала и пожалела: — Напрасно я ему сказала. Растревожила только.

— Раз знаешь, Аня, надо говорить.

— Я хотела его обрадовать, а он еще больше расстроился…

— Это та сама, которая на квартире стояла в Бурундуках?

— Она, — ответила девушка.

— Я ее раза два видел. Она правда на артистку похожа. Больно хороша. Но все равно не лучше тебя. — Роман улыбнулся и левой рукой хотел обнять девушку.

— Роман, не надо. Руку растревожишь. — Анук закутала его плащом, ласково посмотрела в глаза. — Ты не боишься, Роман? Не бойся.

— Чего бояться? Медицина теперь чудеса творит. А главное — ты со мной.

— Сколько раз я тебе говорила: бери бюллетень! Не послушался…

— Я думал, пройдет. Вперед наука будет. Ну, не станем унывать.

Навстречу им ехал Ягур, вез солому с гумна на ферму.

— Роман, поправляйся, в помощники приду, вместе пахать будем! — крикнул он трактористу. — Вот у меня молитвенник. — Он вытащил из кармана справочник механизатора, поднял над головой.

— Хороший парень, веселый…

— Да у нас все как на подбор, — улыбнулась Анук.

ПО САННОМУ ПУТИ

Неподалеку от села стоит свиноводческая ферма. Крыша ее заново покрыта соломой, еще снегом как следует не запорошена. На слеги галки садятся, да изредка ворона прилетит, покаркает, перепрыгивая с одной на другую. Иногда сорока-белобока, вертя длинным хвостом, зазывает гостя. И птицы ведут себя так, что ясно: наступает настоящая зима. Пришла она. Все белым-бело.

Перед воротами стоят две подводы. На санях чего-чего нет, тут все хозяйство крестьянское: квашня, две корчаги, корытце для муки, лопата — хлеб в русскую печку ставить, ухваты с кочергой, ведра с помятыми боками, целый узел плошек, ложек, торчат и черенки двух половников с красными узорами. А поверх всего самовар и старая-старая керосиновая лампа. На вторых розвальнях — стол, табуретки, в узле перины, подушки, одеяла и пиджаки с кафтанами. В общем, все хозяйство Угуллина Константина — пока строил дом, он с разрешения правленцев жил здесь, на свиноферме, в небольшом домике, какие обычно есть во всех скотных дворах.

— На кой шуйтан берешь эту дряхлую лампу? — сказал Константин жене.

— Ты что, муженек, очень разбогател? Хочешь такую выбросить? Мы ее, помнишь, купили к свадьбе. Она не мешает, не тронь, — защищала тетка Ултути свой скарб.

— В новый дом незачем твою рухлядь возить. А пошто вот это взяла?.. Ну тебя, старуха, ты совсем скрягой стала, как покойница Елвен или Маринэ — хоть и живая она, а тоже никто добром не вспомнит.

— Э, старик, меня с Капитунами да Мешковыми не равняй. Я двадцать лет колхозных свиней пасу.

Константин повел первую лошадь под уздцы, рядом со второй подводой зашагала жена. Вдруг она спохватилась, подобрала подол длинного платья и побежала назад.

— Куда ты, старуха? Опять за тряпками?

Ултути только рукой махнула:

— Кулюсь надо предупредить, а то свинья опоросилась, может задавить новорожденных.

Скоро она вернулась и опять не с пустыми руками. Несла старую зыбку.

— Этого еще не хватало! С ума ты спятила, что ли, старуха!

— Молчи, молчи, в ней Мигулай спал до трех лет и дочка тоже… Ан, говорят, сюда на ферму Чегесь придет. Ее из города вытряхнули, пока на конном дворе ютится. Она и люльку нашу пропьет.

— Кому такая старая нужна?

Так они всю дорогу от фермы до дому препирались добродушно. Ултути, увидев новый большой дом под тесовой крышей, так и просияла. Потом задумалась, сказала:

— Мигулай-угодник все видит, да не скоро поможет. Оно на самом деле так, старик мой прав. А вон Салмин, как стал председателем, и дом нам новенький сделал. Вот тебе я угодник. Слава тебе господи, Сергей ушел, а то бы Мигулай вернулся из солдат, а мы так и куковали бы в стареньком.

— Смотри, у наших ворот мужики стоят. Салмин с плотниками.

— Не забудь пригласить их на новоселье.

Муж кивнул.

Салмин говорил с плотниками насчет ремонтной бригады. Надо такую бригаду составить, помогать строить и ремонтировать дома.

Угуллин подъехал, остановил лошадь, снял шапку, низко поклонился всем, поблагодарил за новый дом, пригласил на новоселье. Плотники вместе с Салминым помогли хозяевам перетащить вещи. Подняли несколько ведер глины на чердак, где печник заканчивал дымоход.

Ултути накрыла на стол, принесла пиво, пригласила мужиков к столу.

— Пиво-то наше пенится, бродит, из бочки готово убежать. Значит, к добру, — радовалась хозяйка, наливая пиво, по старинному обычаю, в деревянные чашки. — Не обессудьте, стаканы еще не купила. Старик, угощай.

— Ну, сельчане, спасибо, уважили нас. Выпьем пиво до дна, пусть дому стоять вечно. — Хозяин выпил чашку, налил и подал Салмину.

— Константин Иваныч, тетка Ултути, вы заслужили. Столько колхозу пользы принесли, на ваш труд таких домов можно было бы десяток поставить.

— Правильно, — поддержали председателя гости.

Угуллин всем наливал по полной чашке, гости выпили до дна и заторопились по домам. Константин поехал на конный двор. Распряг лошадей, поставил их на место. Зашел в домик конюхов, и тут его хорошее настроение сразу испортилось. Возле горячей печки сидела Чегесь. Волосы у нее были нечесаны, неряшливо торчали во все стороны, щеки ввалились, но губы были ярко накрашены. Несло от нее табаком. «Противная, как ворона. Как есть ворона со скотского кладбища», — подумал про себя Угуллин.

И правда, Чегесь очень была похожа на голодную ворону.

— На цигарку дай уж, жалко, что ли? — вымученно улыбаясь, клянчила она у Семьюна Мирски.

— Больше не проси. — Семьюн положил щепотку самосада на грязную ладонь Чегесь. — Нечего побираться. Ишь ты, навертываешь с черенок деревянной ложки.

— Дай на вторую цигарку, куплю — угощу, — протянула другую руку Чегесь.

Мирски не дал, свернул кисет и спрятал в карман.

— Возьми хоть пол вымой. Вон таз, тряпка.

— Я сюда уборщицей не нанималась. Согласилась караульщицей. И не распоряжайся, я тебе не жена.

Старик ушел, гулко хлопнув дверью. Чегесь хрипло расхохоталась, закашлялась. Сплюнула на пол, потянулась. «Придет весна, уеду в город. Зиму здесь помаюсь. Эх, дома топить нечем», — подумала она, растянулась на широкой скамье, заложила руки за голову. Сказала вслух обиженно:

— Будто я вся атрофированная. Никто на меня и не посмотрит… Наврал мне Мешков. Хвастал, что Шихранов на свое место вступит, житуха будет… Разве теперь его примут? Фигу его примут, теперь не то…

В сенях послышались шаги. Чегесь торопливо накинула на себя потертое пальтишко, повязалась старым шерстяным платком и вышла во двор. Больше всего она боялась старшего конюха Кирки Элексея.

Но старший конюх уже второй день был в Буинске. Поехал вместе с другими возчиками за мукой на механическую мельницу, куда еще за неделю перед тем отвезли на размол зерно. Чтобы ускорить дело, попросили поехать Ванюша. Оказалось, другим колхозам разрешили смолоть, а «Знамени коммунизма» отказывали под тем предлогом, будто зерно сырое. Он решил пойти к директору.

В приемной толпился народ. Ванюш протолкался к дверям кабинета, прочитал золотом написанные слова: «Директор мехмельницы». Этикетка была совершенно новая.

Ерусланов постучал раз — не ответили, два, три раза, рассердился, вошел в кабинет без разрешения. Мебель там была вся новая, на полу постлан ковер. Устанавливали новый телефонный аппарат.

— Здравствуйте. — Ванюш удивленно замер, увидев перед собой за столом Митина. — Мне директора…

— Я теперь директор.

— Разве?.. Как это… — не сразу понял Ванюш.

— Очень просто. Старые кадры на покой отправляются или на работу поменьше. Торжествуйте. Вы этого хотели, — сказал Митин зло.

— Торжествовать нечего. Вот никак не можем смолоть зерно на посыпку.

— У вас зерно зараженное, мне докладывали…

— Неправда!

— Вы не дерзите, молодой человек. Обращайтесь к моему помощнику. Я еще не в курсе всех дел.

Ванюш разыскал помощника Митина. Но тот отказался решать что-либо без директора.

— Он сознательно задерживает наш колхоз. — Ванюш круто повернулся, вышел. Рассказал все мужикам.

— Как ему не стыдно! — возмутились возчики. — Мы за него голосовали в райсовет, а он же нам палки в колеса…

Посоветовавшись, решили звонить в район. Салмин второй день был там, его срочно вызвали на пленум. Ванюш позвонил. Ему сказали, что Салмин у себя в МТС. Ванюш ничего не понял: «Как это у себя в МТС?»

Он позвонил в МТС. Трубку сразу взял Салмин.

— Ефрем Васильевич, тут на мельнице директором, оказывается, Митин. Он, конечно, задерживает. Как быть? Мы просим хлеб на анализ взять — не берут. Когда вы приедете?

Салмин ответил, что приедет на два-три дня, а потом уедет… навсегда.

— Как? — изумился Ванюш.

Салмин рассказал, что состоялся пленум райкома и его избрали секретарем по зоне МТС.

— А как же колхоз наш, без председателя? Кого же пришлют нам опять? — с тревогой спросил Ванюш.

Салмин объяснил, что присылать больше не будут. Колхозники сами изберут, кого захотят…

Ванюш чуть не уронил трубку. Огорченный, подошел он к своим сельчанам. Они заметили это, стали его успокаивать: «Посыпка пока на ферме есть, обойдемся». Ванюш покачал головой.

— Тут другое, очень непонятное дело. — А какое — он решил пока не говорить. — Нам, шургельцам, предстоит опять много пережить. Пока не спрашивайте. Узнаете вечером или утром…

Возчики не стали выпытывать. Потопали ногами, похлопали рукавицами, так как было уже морозно, накрыли попонами лошадей. Не впервые им было. Ну да пережили ведь. Молча пошли они за Ванюшем, все вместе требовать, чтобы поскорее отпустили им муку.

— Уже успели пожаловаться новому секретарю? — теребя усы, Митин злобно взглянул на Ерусланова. — Мелите, я разрешил. Однако вперед не разрешу партизанить на предприятии, находящемся в моем ведении. Учтите. — Он расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки, вытер вспотевшую шею и вышел из помещения. У крыльца его ждал грузовик. Каждый вечер Митин возвращался в город.

КЛЕВЕТА

Случилось, случилось, случилось… Не само же случилось. Винить-то кого? Все на него жаловалась, кричала, а чем он виноват? Сама дура непутевая. Где он? Вот теперь лежи, подыхай, как собака. Собаке — собачья смерть. Да разве я собака? Разве собаки такие бывают? Собака-то за свое дитя горло перегрызет. На стаю волков кинется. Хозяина и того не пожалеет. Вечный страх свой и любовь победит. О чем это я?.. Ах да, собака. Хураська. Это у них дома, то есть у нас дома, на Сюльдикассах собака Хураська. При чем тут собака? Ах, да… Это он подарил, когда еще ребятишками в лес за Тельцу ходили. Бросил, наверно, кто-нибудь, а он нашел и спас. Щенок совсем слабый был, маленький. Все выпрашивали, а он ей подарил. И ни к чему этот щенок был, а вот все позавидовали, и она обрадовалась. А он и тогда… Нет, тогда он ни на кого не смотрел — на нее смотрел, а глаза у него все такие же были, как сейчас, — черные. Чего это я… А, да! Сколько лет нам было — годов двенадцать или одиннадцать? Ей — одиннадцать. Неужели это была она — девочка с длинной черной косой, в чистом-чистом желтом платье. Нагладила с утра. Самая нарядная была, самая чистая. Все боялась запачкаться. Всех сторонилась. А он смотрел на нее. Тогда только на нес.

…А потом… Да и потом… Что потом было? Ушла она далеко-далеко, и река была чистая, и трава чистая, и по небу плыли белыми гусями облака. Солнце садилось, и плыли выше солнца облака. А он ни на кого, кроме нее, не смотрел, никого и ничего не видел — ни солнца, ни облаков. Только ее. Меня, значит? Меня.

…А что это, где я? Темно, холодно, душно. Погреб, что ли? И капает, капает что-то. Уходит, уходит, уходит… Что же это уходит? Жизнь это уходит? Зачем я здесь… В плену, может? Да нет, это я в картине видела или снилось, что ли? Темно, и душно, и холодно. Как это было все? Если я еще живая, сейчас вспомню.

…Из-за чего же все началось? Было сначала радостно и с самого же начала страшно. А почему страшно? Боялась потерять, что ли? Горда больно или жадна?

Увижу его — будто вся кровь поднимется, прихлынет к сердцу, задохнусь и вроде разозлюсь на него: зачем это он, для чего мучает?

Смотрит на меня — зачем смотрит? Что высматривает, с другими, что ли, сравнивает? Или нехороша, получше найти думает?

На другую взглянет хоть на минутку — так и затрясешься. И зачем на другую смотрит? Так бы и убила ее, разлучницу. Да и его бы заодно.

Нет его — обняла бы, прижала, зацеловала, кажется. Рядом он — руку протянул, и такая робость, такая слабость нападет. На себя за это разозлишься и на него заодно. И руку оттолкнешь, и его оттолкнешь. Да сгинь ты, чего мучаешь! Отвяжись…

И зачем он такой тихий? Робкий такой, как побитый. Взял бы за плечи, встряхнул бы. Обнял бы крепко. Схватил за руку, потащил за собой. Чтобы из своей воли выйти и в его попасть. И чтобы не выпускал. Так, видно, исстари повелось. Наверно, в крови это…

Что он все спрашивает? Что в глаза заглядывает? От меня решения ждет?

Один раз ведь только как надо и сказал: «Иди, говорит, за меня замуж». И пошла ведь. А потом опять оробел. Вот приехал бы. Надо, так связал бы да умчал бы. Хоть ударил бы лучше, ведь виноватая. Нет, все спрашивал, в глаза заглядывал, письма писал, посылки слал. Вот тебе и письма. Чего ж робел-то? Чего дожидался?

А может, любил слишком? Уж так любил, что и дыхнуть боялся… Не задеть бы, не обидеть.

Наверно, что так.

Где же теперь тот лес, и облака — белые гуси, и девочка в желтом платье с тугими оборками…

Никого кругом. И ведь все, все выдумала, все сама выдумала.

А может, ничего нет, только снится… И сейчас она проснется посреди покоса или на мостках в лунном свете.

И никого нет, как на грех. Старуха эта металась, металась, как сажа печная на ветру, и ее унесло. Крикнуть бы… Крикну сейчас. Сейчас… Нет, не кричится. Сил нет. И какой же это сон, раз все вспоминается.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

…Просто это началось. Просто до глупости.

Люля Трофимова показала ей письмо к нему, к Ванюшу. Его имя на конверте написано. И почерк, Люля сказала, женский. Ну и уговорила вскрыть письмо. Дескать, все равно он-то не узнает, а тебе неплохо, говорит, узнать, что он за птица. Так и сделали. Зашлось сердце, потемнело в глазах. Лучше бы разорвала это письмо на мелкие клочки, да Люля вскрыла аккуратно, умеючи и сама прочитала вслух. От Гали от какой-то. И так там все подробно и бессовестно… и как миловались и встречались, во всем подробно, так и в книгах не пишут и не рассказывают будто. И слова все такие, и места все указаны. И пишет, что ждет его, и выходит, что виделись они вот будто на днях.

Тогда она, Сухви, словно ума лишилась. Люля ее утешала, — дескать, все они, мужики, такие. Нечего и спрашивать с них. Этот еще пока свободный, а женится — чего еще выкомаривать будет, не дай и не приведи господь.

Сухви тогда слушала и не слышала половины. Одно понимала — случилась страшная подлость. Предали ее.

Хоть ничего решительного в то время Ванюш ей еще не сказал, но все знали и она знала: ничьим он не будет. Только ее будет. А теперь вот оказывается — с другой он. И не грех, говорят, дело молодое, зачем прикидываться…

А она ночи не спала, когда Ванюш болел. Она монисто, бабушкино еще наследство, в городе продала, на лекарства ему деньги истратила. И матери до сих пор не призналась. Вот тебе награда!

«И, красотка ты моя, — говорила Люля, — у него в каждой деревне по крале. Это всем известно. Такой-то орел! Разве ему дадут покоя! Парней-то на войне пококали. Вот он и отдувается, бедный. Может, сам не рад. Собой, говоришь, робкий? Так уж надоело ему. А возможно, и сил нет. Знаешь, тут всего понахватаешься. Так и заболеть недолго. А переболеет, уж не тот мужик. Да и что тебе в нем? В навозном жуке? Ты с твоей-то красотой да голосом — куда хочешь, за кого хочешь…»

Убежала Сухви в страхе. Впервые за свои восемнадцать лет такое услышала.

Письмо так и осталось у Люли.

Много тогда Сухви пролила слез. Вспомнит, и лихорадка ее бить начнет. Стала смотреть на всех недоверчиво. На него и не глядела бы. А увидит его — сердце упадет, так вот и покатится. И то ли брезгует им, то ли ненавидит его, то ли любит очень…

Одно знает: не уступит его никому.

Потом, когда он так неожиданно сказал с порога: «Сухви, выходи за меня замуж» — она упала ему на руки… И потом все, что было до свадьбы, и в свадьбе, и сразу после свадьбы, плохо она помнит. Была как в чаду. Радовалась ли, горя ли ждала — кто знает. Помнила только ясно, что гордилась — ей достался он, Ванюш.

Все зарились, все отбивали, а вот достался ей, и она гордилась.

Но покои не пришел. Не забылось то письмо от неизвестной Гали. Она и с подругами разошлась, потому что в каждой видела соперницу. А Ванюш что ни день, то позднее и позднее возвращается. Избенка у них маленькая, сырая, печка старая, угарная. Свекровь, как кошка, ластится, вроде виновата в чем-то. Хозяйство бедное. Посуда битая. Все одно к одному. Тоска такая…

А муж то ли любит, то ли нет. Уж больно ровен, спокоен, да и тоже будто виноват. И все у него ферма да ферма. О жене и хозяйстве думать некогда. И все пропадает. Если не на ферме, то будто в городе или в соседнем колхозе. То за сеном в чужое село поедет. Нет его и нет. С кем он там, с какой Галей…

Сухви и петь перестала. Веселье на ум не шло. А тут еще ребенка понесла. Ей бы обрадоваться ребенку, а она испугалась. И сказать никому нельзя. Ведь не поймут. Дикие все. Им и здесь все хорошо, все нравится. И гнилая избенка, и посуда облупленная, и ферма эта развалюха, и грязь осенняя по колено. Все ладно. Будто другой жизни не бывает.

А ведь она и не думала оставаться тут. Да и мать ее родная не такую долю ей прочила.

И в школе учителя говорят, что надо ей дальше учиться. Вечерами слушает она радио и удивляется: что за певицы там, ведь многие пищат, как осипшие куры. А у нее голос серебряный.

От чада голова болит. У Сухви с матерью хоть дом хорош. Звала она Ванюша на Сюльдикассы жить, да куда там! Гордец. И мать, видишь, не хочет оставлять. Ему и здесь хорошо. Звала в город переехать — даже разговаривать не хочет. Ему первым парнем на деревне лестно быть. Тут перед знакомыми девчатами вертится, а там когда еще выбьешься! Не всякая городская на него, серого, посмотрит. Не место, говорит, ему в городе. Деревню родную поднимать нужда припала. В навозе возиться желает. Придет неизвестно откуда — от усталости валится. Мойся не мойся, а хлевом пахнет.

Как забеременела, так ее все запахи мучали, прямо оглушали. Не рада была ребенку, словно камень тяжкий под сердцем носила, а не дитя.

И та нежность, что раньше охватывала ее, когда Ванюша не было с ней, теперь отступила. Ведь теперь он должен был быть с ней, а его всегда не было. И на место нежности приходило ожесточение.

Сухви не отгоняла его, не могла отогнать. Стала она раздражительной, мрачной. Не узнавали ее подруги.

И тут случилось так, что пригласили ее в гости Мешковы. Никогда она у них не была, а теперь пошла с тоски. Там была приезжая из города, бывшая деревенская — Чегесь.

Передала ей привет от Люли Трофимовой да от Анись. «Анись, мол, тоже в нашей компании». И намекнула, что у нее для Сухви секрет один есть.

Хозяева потчевали Сухви. Она отказывалась.

«А тогда и ничего не скажу, ничего, — пригрозила Чегесь, — такие тайны, если хочешь знать, трезвым не говорят, опрокинуть надо».

И Сухви, преодолевая отвращение, выпила чарку самогона.

«Вот и молодец! — похвалила ее Чегесь, подсела вплотную, обняла костлявой рукой и, дыша ей в лицо луком и самогоном, сказала, тараща глаза: — Мы ведь родственницы».

Сухви отшатнулась от нечистого дыхания, непонятных слов. Спросила тихо:

«Как так?»

«А так: муженек-то твой ко мне еще во-он каким подсоском похаживал. Неплохо я его обучила?»

«Чему, чему?»

«Чему надо — всему хорошенькому. Да не только со мной, вон Анись спроси. Мне-то горя мало, а вон Анись тяжела. Не то братца, не то сестрицу твоему носит».

Она шлепнула Сухви по животу и визгливо захохотала.

«А ты не горюй, езжай ко мне, чего здесь киснуть. У Люли в городе какие связи! Она тебя в хор устроит. Потом еще народной будешь. Не то что в Москву, в саму заграницу поедешь. То-то погуляем!»

Хозяева что-то суетились, будто не слышали. Сухви сомлела, не помнит, что было дальше. Помнит только, что стоит она на крыльце дома, держится за перила, изо всех сил держится, а войти в дом уже не может.

Так вот что это. Вот отчего ей так носить тяжко. Кругом обман… Вот поэтому-то он и в город не хочет. Зачем ему там свидетельница-жена! Без нее в городе поспевает. У него жен хватает! Понятно, почему Анись убежала. Но зачем же он тогда сказал: «Выходи замуж»?..

…Так и застал ее Ванюш. И говорила она ему бредовые речи, и ушла. А он ее не связал, не удержал, силой не вернул. А если бы правда любил… Или, может, потому и не сумел, что уж слишком любил, до страха… Кто же ей скажет?

И Сухви бежала из дома. Бежала как сумасшедшая.

Все стало смутно и скверно.

Люля Трофимова познакомила ее с Эдиком, своим новым сожителем.

Сухви смутно помнит, как пили они вино и ее заставляли пить. И она пила. Комната была тесная, заставленная мебелью. Стены облеплены картинками, вырезанными из журналов. На столе стояли смятые, грязные бумажные цветы, и особенно противна была грязная скатерть. Эту скатерть Сухви помнит ярче всего. И лица пьяные, подлые помнит, и уговоры.

Избавиться от младенца уговаривали, ехать в Чебоксары выступать в театре. Эдик обещал все устроить, если она будет «добрая». Сухви ничего не понимала. Была тут и Анись. Она Сухви ничего не отвечала — ни да, ни нет. Хоть ее и толкали под бока. Чегесь и Люля говорили: не бойся, говори всю правду. Но Анись ничего не сказала, отворачивалась. А когда Люля прикрикнула на нее: «Говори, дура!» — она заплакала навзрыд и убежала.

Ясно, что правда. Чего уж там скрывать.

Хозяева подбадривали Сухви, подносили ей вино, и она пила. И пела тоже. Так пела, что на улице, под окном, собирались люди слушать.

Любила ли она все это время Ванюша? Себе не признавалась, а страшно любила. Вот тогда-то и любила.

Помнит ясно только — один раз пили в той же комнате и та же скатерть была. Сидел с ними какой-то толстый и потный человек.

Люля сказала, что это директор клуба и можно с ним большие дела делать. Только надо ему понравиться. Сухви старалась, пела. Гость жирно улыбался толстыми губами, потом подсел к ней. Люля вышла зачем-то и окликнула из-за двери не в меру расходившуюся Чегесь. А толстый обнял Сухви и присосался мокрыми жирными губами к ее шее.

Тут будто она очнулась. Вырвалась, ударила растерянного толстяка кулаком по лицу и, вся дрожа от гадливости, сорвала гнусную скатерть со стола. Тарелки и бутылки с грохотом посыпались на пол. Она скомкала эту скатерть и хлестала, хлестала ею толстяка так, что летела пыль — из скатерти ли, из него ли — не поймешь. Он и не кричал, а только выставлял для защиты толстые короткие руки и как-то клохтал испуганно. Потом расчихался.

Вокруг нее егозили Люля и Чегесь. Она оттолкнула их, выбежала на улицу. На бегу все терла шею, там, где осквернил ее грязный рот толстяка.

Эту ночь она провела на вокзале. Все вспоминала последнюю встречу с Ванюшем у сельсовета, когда она приехала за документами, чтобы никогда больше не возвращаться.

И тут он ее не удержал.

Любил бы — так небось бы не постеснялся, при всех увел домой силой.

Нет. Нет. Нет, не одна она у него.

Ну и пусть, — думала Сухви. А сердце щемило.

Потом она ненадолго образумилась. Взяла себя в руки. Аттестат за вечернюю школу у нее был отличный. Приняли ее в педагогическое училище, хотя занятия давно шли. Нужно было заниматься, а у нее и сил не было. Питалась кое-как, а главное — сердце было не на месте.

И тут от Ванюша стали приходить посылки и письма. Все звал домой, а сам не приезжал. Отчего же?

Может, и приезжал, да встречался не с ней… К Анись, может, ездит?

Но Анись больше в их компании не появлялась, а там, слышно, вышла замуж. И кто ее взял? Нашелся же человек. А вот ее Ванюш… Обиделся, может, очень? Ведь и вправду убежала. Да нет, если любил бы, какая обида… И с досады отправляла она ему злые письма. А все, что было в посылках, пожирала Чегесь, словно прорва была эта баба. И пристала к Сухви как клещ.

Люля со своим Эдиком, разжившись где-то деньгами, уехали кутить в Чебоксары.

Тяжело было ей…

Однажды ее вызвали с занятий. Она вышла ни жива ни мертва: неужто Ванюш приехал? Недаром думала о нем всю ночь. А приехал к ней сухарь этот, Салмин. Длинный, бледный. Что говорить, не знает, стесняется. Добрый, конечно, да что от его доброты? Кабы это Ванюш оказался… Сейчас, растерянная, она бы так и кинулась к нему, приникла… Чужого человека послал. Догадался! Стыда нет…

Она держалась надменно, небрежно, а щеки у нее горели, а на душе было тяжко. Салмин предлагал ей помочь поступить в консерваторию в Казани, но она от помощи отказалась, а говорить о семейном и не стала. Чужой человек — не судья. Не следовало бы и поручения брать. Не всякое дело коллективом решается. Что-то вроде этого ему сказала, так что он смутился, покраснел, даже шею краской залило. Воротник гимнастерки поправил и посмотрел на нее не зло, с жалостью посмотрел.

«Зря ты, девушка, так. Гордиться-то пока нечем. Друзей отталкивать нельзя», — сказал он тихо.

«Нет у меня друзей — все предатели», — зло ответила Сухви и, не глянув на него, ушла, забилась в раздевалке за дверью и плакала, пока голова не заболела.

Выйти на люди с распухшим лицом и красными глазами не решалась и ждала до вечера, пока все разойдутся. Возвращалась она в сумерках, голодная, усталая. Когда поднималась на деревянное крыльцо дома, где снимала койку, в ней, в самой глуби, толкнулся ребенок. Ее залила волна неожиданной радости и страха, а потом — досады. «Этот еще к чему? Только его и не хватало! Надо кончать». Но тут все в ней поднялось на защиту того, кто еще не мог себя защитить. А что делать? Куда его? Гордиться-то ей и вправду нечем. Верно сказал Салмин. Не зажгла синица моря. Домой вернуться? К чему? Чтобы все пальцами тыкали, всю жизнь упрекали? Да и кто она теперь? Нечистая она. Пила, грязью мужа поливала, и чужой ее толстыми губами обмусолил. Теперь не отмоешься. Ванюш-то простит, да она ему не простит, что он и это забыл. Да нет, не забыть ему. И она не забудет. И все-таки… Все-таки она решила съездить домой.

Собиралась ехать одна, да не хватило храбрости. Совсем ослабела. Увязалась с ней Чегесь.

Ни на шаг ее не отпускала.

Оно и понятно. И кормилась Чегесь около нее, и обогревалась, бездомная. Да и от Мешковых перепадало за услуги. Да Шихранов обещал устроить, в городе он свой человек. А и то сказать, если своя судьба не удалась, сладко это — чужую жизнь разбить. Вроде и ты власть над чужой жизнью имеешь. И ты сила. Чужому счастью и несчастью хозяйка. Тут большой соблазн. И многие на это идут.

Растерялась Сухви. Ей бы к мужу прийти, со свекровью поговорить, а они сразу к Мешковым заехали. Те, известно, самогон на стол, позвали Маськина и Прухху и сразу все новости Сухви выложили. «Софочка, готовьте поздравление: ваш законный новой беззаконной кралей обзавелся. Нашу милую Прась обошел. В городе ее навещает. Продукты ей выписал, к нам в колхоз ее получить желает».

И главное, все это была правда. Не придерешься. Только не для себя ее приглашал Ванюш, и продукты Прась выписывали так же, как всем учащимся, которые обратно в колхоз вернутся работать. И в городе на совещании встречался он с ней. Все правда, кроме одного, главного. Да уж теперь Сухви не знала, где и правда. Потеряла веру. Поднесли ей стакан: «Выпей с горя». Выпила Сухви стакан светлого, еще стакан и пела всю ночь и плясала, пусть все слышат. Она такая. Она брошенная. Пропащая.

А сердце так и рвалось. Сама поет, а сама ждет: вот ворвется муж, уведет ее с собой. Не услышал, не увел.

Так и уехали поутру, и всю дорогу пела она на ветру, простудилась, заболела. Да, может, и ребенку повредила. Вдруг охватывала ее боль. И все нашептывала ей Чегесь: «Да что ты маешься? Давай, мы в одну минуточку… У меня такая бабушка есть. Я уж не знаю, сколько и бывала-то у нее. А вот видишь — жива-здорова. Да и Анись мы той же дорожкой водили… Давай мне сережки-то. И колечко давай, продам. Заплатим, еще и погулять останется. Подбодрись, на меня гляди, касатка. На меня равняйся, не пропадешь!»

Веселуха была эта Чегесь, все ей нипочем.

Не видела Сухви, как прошла весна, поднялась она на ноги, в училище к ней относились сочувственно и прощали многое, больно хорошо пела. С нею хор училища на всех олимпиадах, на всех конкурсах лучшие места занимал.

Помнит она один концерт. По радио их песни передавали. Ее особенно хвалили. Говорили, хорошо она запевала. Секретарь райкома на сцену выходил, благодарил и говорил, что такой певицей гордиться надо. Она еще подумала: вот Салмин упрекал — гордиться нечем, а на всю республику ее голос передавали. Может, и он, Ванюш, слышал.

Дома она бросилась на кровать, плакала так, что в стену постучали даже: спать мешала, видно. Или дитя разбудила. Тут кто-то дверь отворил. Час был поздний, и гость нежданный — Прухха. Был он сильно выпивший. Теперь точно подтвердил о Прась. Сладились, дескать, они, и строит теперь Ванюш новый дом. Воровским образом доски добывает. Для Сухви, видишь, и старая развалюха хороша была, а для новой — и дом новый.

Сгоряча и со зла сочинили они вместе с Пруххой донос прокурору. Да что — и богу бы пожаловалась она, если бы верила.

Одно к одному. Все концы обрубила.

В училище ни с кем Сухви не дружила. И до того гордо, до того неприступно со всеми держалась — к ней подойти никому неохота была. Ты к ней с добрым словом, а она как злая кошка фыркает. Красотой своей кичится да голосом — так про нее думали, так говорили. Действительно, собой она была хороша, да что-то неладное приметили девушки. Уж не любовь ли несчастная? Похоже, ребенка ждет.

Стали к ней помягче, решили поговорить, разузнать, только не просто подступиться…

А вот другим просто было…

Приехала Люля из Чебоксар. Разахалась: «Ах, милая, ах, Софочка, я тебе предложение привезла из молодежного театра». И правда, показала бумагу по всей форме, на бланке, с подписью. Как добыла? Может, просто бланк украла. С нее станется.

«Только как же ты с пузом-то?» — И губы оттопырила брезгливо.

«Да куда ж его теперь? Живой ведь…» — закраснелась Сухви.

«Да какой там живой! Пила ты все время. Гляди, калеку родишь, слепого или идиота! Я вон видела. Теперь знаешь сколько выродков идет, брак сплошной. Потом намучаешься, на него глядя. Куда ты с калекой? Стыд один».

Сухви обмерла.

А вечером почтальон принес письмо. Подружки писали, и Прась бесстыжая. Все соперницы, все ее гибели ждут. Ругают ругательски: за донос и за все, что она Ванюшу сделала. Говорят, что все клевета и ложь, чему она поверила. Да не верит им Сухви. Их ли дело вмешиваться? А в конце пишут, чтобы приехала, простят ей все, и не упомянут, и не упрекнут.

Они еще ей прощать будут!.. И Прась туда же! Да будь они все прокляты! И как они все порадуются, когда она дурачка родит. Будет он бегать босиком по снегу в одной рубашке да мычать, деревенский дурачок! А их мальчишки здоровые в него грязью кидать да сажей пачкать будут.

Нет, лучше ей сейчас умереть. Лучше сейчас… сейчас…

…Где же это она, где она? Или умерла уже…

Поздно ночью в окошко Еруслановых заколотили так, что затряслась старая рама. Потом стали стучать в дверь и опять в окно. Метался кто-то сполошно и плакал, слыхать.

Спани не успела подбежать к двери. Ванюш в один прыжок был на пороге, распахнул дверь настежь. В избу ворвалась растрепанная, плачущая женщина.

Нет, это была не Сухви. В волнении они не сразу узнали Анись. Только и могли понять — скорее, скорее… Сухви… Беда…

Спани опустилась на пол. Схватилась за щеки.

Ванюш дрожащими руками одевался. Ни о чем не спрашивал. Схватил Анись за руку, приказал замолчать. Добежали до гаража, Ванюш объяснил сторожу, что беда, мол. Втолкнул Анись в кабину, рванул с места вихрем.

По дороге Анись сквозь слезы все рассказала: как сговорились и ее припугнули и она промолчала, когда про нее и про Ванюша врали. Боялась, что они ее жениху про нее плохое наговорят, а может, и из зависти молчала, а может, и из ревности тоже. Нравился он ей, Ванюш, что греха таить. Да и всем нравился. Теперь-то она, Анись, устроилась и мужа уважает, а тогда злая была и боялась всех.

Ванюш только зубы сжимал, так что челюсти сводило. Молчал, не перебивал.

А вот теперь Анись услышала про беду. И бросили все Сухви. Может, уже и нет ее в живых, не увидят ее. Они ведь такие — концы в воду и сами убегут. А где это все сделали — она знает. Адреса не знает, но не собьется. Водили ее туда. Чуть живая ушла. Да и шкуру сняли, до сих пор все в долгу у них. Узнала же она про беду случайно. Принесла Люле деньги, решила весь долг выплатить и подслушала ее разговор с Чегесь. Показываться им не стала. Скорее на попутных машинах до Шургел добралась.

…Они долго ездили по темным улицам. Наконец Анись признала вросшую в землю избушку на окраине города. Ванюш выключил фары, остановил машину, постучал в дверь. Никто не ответил. Света в окнах не было. Избушка стояла далеко от других домов.

Он осветил спичкой дверь. В пробое висел ржавый замок, — видно, давно его не открывали. Окна были крест-накрест забиты досками.

«Тут, тут, — шептала Анись. — Тут она, со двора пойдем».

Забор был крепок и высок, ворота и калитка новые, заперты.

Ванюш перелез через забор, открыл калитку, впустил дрожащую Анись.

Они нашли маленькую дверь со двора. Тоже была заперта, видно изнутри.

«Не стучи, не стучи…» — удержала его Анись.

На дворе было тихо и лунно. И кругом было тихо. Ни одна собака не лаяла.

Анись потянула его к летней кухне или погребице. Подергала дверь. Дверь оказалась завязанной снаружи на веревочку. Ванюш дернул, открыл, на него пахнуло сыростью. Было темно, затхло, и к запаху земли, плесени, старой соломы примешивался другой, сладковатый, душный запах…

Ванюш заметался, как слепой, вдоль стен и попал рукой, наткнулся на тряпку, не то одеяло. Рванул.

В низкое оконце хлынул голубой, чистый, холодный свет луны. Сразу залил все. И на столе или козлах, ничем не прикрытая, лежала она, белая и недвижная, с запрокинутым прекрасным и равнодушным лицом.

Ванюш бросился к ней, заслонил, нагнулся.

— Ванюш пришел… — она не удивилась, не спросила, а сказала тихо и равнодушно: — Ванюш пришел… — И так же равнодушно: — Это я умерла?.. Я тебя люблю, Ваня. Тебя одного…

Ванюш окутал ее тряпками, какие нашлись, завернул, стараясь не потревожить, понес осторожно, уложил на сиденье так, чтобы голова ее легла ему на колени. Анись сказал сурово, чтобы села в кузов или шла домой, если хочет. Она затрясла головой, полезла в кузов, повторяя невнятно: «Я все скажу, я им покажу теперь…»

Ехали медленно-медленно, будто в последний путь. Сухви не стонала.

«Вот мы и вместе. Опять вместе… — повторял про себя Ванюш, и ничего не видел, и все старался, чтобы на нее не падали слезы. — А куда же они  е г о - т о, ребенка живого…»

И горечь и раскаянье заливали сердце.

Почему же не приехал раньше? Почему же? Вот теперь смог. А раньше?.. Многое мог, а этого не смог.

ДОВЕРИЕ

У нас говорят: буран, начавшийся в полдень, — на три дня. На утро все завертело, забурлило, хоть глаз не кажи. И мороз крепчал. Несмотря на это, Шихранов нежданно-негаданно явился в правление. Облысевший воротник пальто поднят, на шею намотана шерстяная женина шаль, так что только глаза блестят. На ногах — подшитые, изрядно стоптанные валенки.

— Эккей, сколько лет, сколько зим не видали мы тебя, Сергей Семеныч. — Савка Мгди предложил ему стул. — Не иначе здоровье твое пошатнулось. Вынимать торфишко, знамо, трудно.

Шихранов ни слова старику не сказал, снял пальто, развязал шаль, повесил на гвоздь возле двери. Со всеми, кто был в правлении, поздоровался за руку, сел к столу.

— Вы не беспокойтесь, товарищи, пришел за малым — дайте лошадь на мельницу за дровишками съездить.

— К Митину, значит?

— Ясно, к кому же еще? Сам вызвал. Для семьи пока квартиры нет. Я-то буду на предприятии жить. Туда повезу вещи, а оттуда дрова. Думаю, не откажете?

Конечно, ему не отказали. Еще Шихранов попросил, чтобы председатель написал ему справку о его работе в колхозе.

— Для оформления личных дел нужна. Как-никак материально ответственное лицо буду. — Шихранов, по старой привычке, потер ладонью живот, заметно опавший. — Полагаю, свой колхоз не обижу.

Савка Мгди, подметая после него снег и вытирая пол, сказал:

— Оно, эккей, так: лежачий чурбан мохом обрастает, катящийся — кругляшом станет. — Он поставил веник в угол, поплотнее закрыл дверь. — Эккей, что верно, то верно. Ворон ворону глаз не выклюет. Знамо, снюхались они, как с одного пупка росли… А я-то думал, вместо Салмина опять припер. Напужался…

— Дудки, хватит, — махнул рукой Шурбин.

Торопливо вошел Салмин. Написал что-то на клочке бумаги, попросил сходить с записочкой к Ванюшу домой.

— Я только от него. Помогал плотникам крышу закончить, — сказал Шурбин. — Он еще не приехал, — говорят, Сухви тяжело заболела, слегла в больницу.

— А что случилось?

— У женщины все может случиться, когда беременна. Бабье дело сложное… А может, родить принялась… — неопределенно сказал Шурбин.

Когда Мгди с запиской пришел в дом Ванюша, там сидели Лизук и Спани. Старик сказал, что Ванюша ждут, что из-за него общее собрание задерживается, и ушел.

Лизук говорила, чуть не плача:

— Я бы этой Чегесь, да Мешковым, да Унисье языки вырвала и собакам бросила… Дочь у меня испортили! Господи, так я и знала. Человек не к добру бесится… Прилягу я, сваха, обессилела что-то. Дай-ка мне водички. Хоть огонь залью, так и горит все… Эй-эй-яй. Вырастила, замуж выдала, только б жить да жить. А вот нет. В кого она пошла? Отец покойный был ласков.

— Сваха, на-ка попей, не горюй, — успокаивала ее Спани, а сама все выходила за ворота, смотрела вдоль улицы, ждала хоть вести от сына, от снохи.

…Зимний день — как шаг воробья. Вечер сразу настал. От Ванюша получили телеграмму:

«Будем станции восемнадцать часов. Прошу встретить на лошади. Ерусланов».

Савка Мгди никому не доверил, поехал на выездной. Положил сенца, два тулупа, чтобы потеплее седокам было.

В двух километрах от села Савка встретил Романа, идущего со станции. Рука его все так же была заложена под ватник. Но шел он быстро, бодро. Старик пожалел, что не может захватить его в село, с Ванюшем вместе. Роман объяснил, что Ванюш приедет другим поездом. Видел его в больнице. Едет не один, с женой.

— А как Сухви?

— Я ее не видел, говорят, плоха очень.

…А в деревне девушки шли в клуб на собрание.

— Ты, Анук, не сердись за вопрос. Если он без руки вернется, ты его так же любить будешь? — спросила Прась.

— Никогда я его не брошу, — решительно ответила Анук. — Еще больше любить буду. Я себя виноватой считаю, не заставила его взять бюллетень.

Заговорили и о Ванюше с Сухви.

— Приедет, опять терзать его начнет, — сказала Манюк. — На его месте я бы за ней не поехала.

— Так нельзя. Ванюш любит ее, он ее никогда в беде не оставит, — возразила Анук.

— А так можно, что она его по судам да прокурорам таскала?

Они подошли к клубу. Рядом с ним стояла наспех сооруженная будка с фанерной дверкой. Возле нее, дрожа от холода, толпились ребятишки, надоедали Линкину: когда заведется двигатель, покажут ли до начала собрания кино? Некоторые таскали из дома горячую воду для движка. Но пока донесут, вода остывала. Педер и Тимер сообразили: принесли ведерный самовар, дымивший как паровоз.

— Молодцы, молодцы! — похвалил их Линкин. Налил горячей воды в радиатор, крутанул рукоятку. — Двигатель попыхтел, потом пошел тарахтеть. Ребятишки, все бросив, побежали в зал. Там было уже светло, полно народу.

Тут подошла бабушка Педера.

— Тетушка, ваш самовар помог нам завести машину, — обрадованно сообщил ей Линкин. — В клубе стало светло, нового председателя выбирать будем.

— Какого такого нового? Нам и Салмин нравится — обходительный, заботливый… Ай, батюшки, — испугалась старуха, — не Сергея ли опять привезли? Да пес с ним, с самоваром. Пойду-ка бабам скажу. Ай, батюшки, ай! — Старуха засеменила обратно домой. — Огонь в подтопке оставила!

Когда она вернулась, собрание уже шло полным ходом. Люди часто поглядывали на дверь: ждали Ерусланова. А он все задерживался.

Ильин сказал, что Салмина избрали секретарем по зоне МТС. Зал ахнул, колхозники начали кричать:

— Не отпустим! Второго Шихранова хотите нам прислать.

— Мы с Ефрем Васильевичем согласны!

Наконец немного утихли. Сердито посопели мужики, поохали бабы.

Первым выступил Мешков. Он протолкался к сцене, влез на трибуну, глядя на президиум, заговорил:

— Я думаю, товарищи колхозники, отпускать Салмина нежелательно. Он работу налаживал, можно сказать. Но раз первый секретарь товарищ Ильин здесь ясно изложил, мы, поскольку работаем и живем под руководством райкома, должны согласиться… Не надо, мол, нам другого человека в преды — это не совсем верная позиция, товарищи, это ошибка. Райком предложит, а нам согласиться надо. Повторяю, надо согласиться.

— Не отпустим!

— Кто там кричит? Это самое что ни на есть гнилое настроение. А потому…

— Нечего учить нас, хватит, поняли!

— Ты не кукушка, не хотим твои слова считать! — прерывали его криками, и Мешков вынужден был сойти с трибуны. Проталкиваясь к своему месту, он бормотал:

— Райком партии с нами не может все вопросы обсуждать. Велят, — значит, надо…

— Тогда нечего нас созывать, отнимать время. Дайте, как солдатам, приказ: назначаем такого-то предом, и все, — заговорил с места Кирка Элексей. — Прежде чем отпускать, надо сказать, кого предлагаете. А мы обмозгуем.

— Говорили же. Из земотдела, который к нам приезжал полномочным…

— Этого шихрановского дружка нам не надо!

— Пускай он поначалу рядовым с нами поработает. Посмотрим, увидим — годится он или нет.

В первом ряду сидела Плаги-ака. Она развязала теплую шаль, встала, повернулась к народу. Сельчане притихли. Она сказала тихо:

— Погодите, сельчане, этак не годится. Этак мы как озорник мальчишка, материн неслух. Что вы расшумелись? Знамо, мы боимся, Сергея тоже привезли, осыпали поначалу золотом и серебром, а он нас мучил три года… Погодите, еще скажу. Все мы хорошо знаем сына Спани. Я сама при нем воскресла, раньше хотела уйти с фермы, теперь не ушла. Иван Петрович человек молодой, но дорогу к любому найдет. Надо бы его предом.

Зал захлопал. Стали поднимать руки, прикрикнули на Мешкова, он был против Ванюша, говорил, что у него в семье неполадки…

— Вы сами ему помешали жить по-людски, знаем! — оборвали его.

— Иван Петрович, он человек достойный. Отпустим Салмина, если будет Ерусланов.

— Правильно! — одобрил зал.

Вошел Ванюш. Сельчане бросились к нему, окружили. Потом расступились, чтобы шел в президиум. Собрание снова загудело.

— Вот, товарищ Ерусланов, вы заслужили такое уважение, что народ без вас не хочет решить — освобождать товарища Салмина или нет. — Ильин крепко пожал Ванюшу руку и ясно ему улыбнулся. — Хотят вас председателем. Поговорите с односельчанами.

Ванюш медленно пошел к трибуне. Зал затих, словно наступила самая торжественная минута. Все увидели, что он бледен как стена.

— Товарищи сельчане, — заговорил он так, как будто был не в себе, — я только что приехал со станции с больной женой. С ней случилось несчастье. Тяжело мне говорить, но секрета тут нет.

Ванюш вздохнул, погладил красный материал на трибуне, провел ладонью по волосам и словно очнулся.

— Что же, надо автобиографию рассказывать, — где родился, вырос, чем жил…

— Не надо, мы тебя с люльки знаем!

— Ты нам не откажи в просьбе, председателем будь. Даем слово еще лучше работать!

А в это время в его доме собрались женщины. Сухви лежала на кровати бессильно. Попросила воды. Руки ее тряслись, глаза запали, дышала она отрывисто. Еле слышно сказала:

— Позовите Ванюша, мама, позовите его скорей. Со мной совсем плохо…

Лизук побежала в клуб. Спани не знала, чем помочь. Принесла шербет, чайной ложкой несколько капель попыталась влить Сухви в рот. Но та не могла проглотить. Спани пощупала ноги больной и схватилась за спинку кровати.

— О господи, остывает!

Лизук вбежала в клуб задыхаясь, натыкаясь на людей и скамейки, как слепая пробиралась к сцене, к Ванюшу. Еле выговорила:

— Зять, Сухви умирает…

Ванюш спрыгнул со сцены, поддержал ее, успел только сказать: «Сельчане, простите», — не таясь заплакал, побежал вон.

Зал опустел. Все поспешили к дому Ванюша. Шишкина и Ильин заторопились к телефону.

— Как же отпустили ее из больницы! — возмущался Ильин.

— Она сама потребовала, наверное.

Ильин вызвал больницу. Но жены там не оказалось, позвонил на квартиру. Агриппина Константиновна сказала, что такой больной у них не было. Должно быть, в Казани с ней случилось все. Посоветовала срочно звонить в скорую помощь.

— Я прилечу самолетом, — сказала она мужу.

Народ стоял у нового дома Ванюша. По очереди заходили в избу. Мужики сняли шапки. Уже знали, что с Сухви. Все-таки решилась она. Не захотела родить. Выкинула уже большого ребенка, — может, даже живой был, а может быть, в утробе еще отравился. Кто ей помог? Где это все произошло — никто не знал. И не узнает теперь. Да могла ли бы она жить после такого? Сколько горя близким принесла и себя сгубила… Сама-то отмучилась, по себе страшную память оставила.

…Долго еще стоял народ около дома.

К утру погода утихла. Чуть свет над селом загудел самолет. Сделал три круга над Шургелами и пошел вниз, на посадку возле ветряка.

— Поздно уже, умерла та красавица, — сказал Ильин жене, прилетевшей на санитарном самолете.

— Быть не может! Пошли скорей, — торопила она.

— Поздно, — сказал Ванюш.

ЭПИЛОГ

Зима пошла на убыль. Солнышко к полудню нет-нет да выглядывало. Коровы выходили и долго стояли, греясь, мерно жевали.

После избрания Ерусланова председателем всеми делами на ферме заворачивала Прась. С утра до позднего вечера она все хлопотала там, требовала, теребила.

Раз она получила письмо от Пруххи. Обратного адреса не было. Парень писал на этот раз без упреков, просил прощения. И еще были в письме такие слова:

«Ты мне помоги, Паша, поговори с Салминым, он теперь секретарь райкома, пусть включит меня, хочу ехать в Сибирь, подальше от тебя, ото всего, чтобы забыть мне тебя. Прошу. П. К.».

Прась пригорюнилась, но не заплакала. Откинула косу, распрямилась гордо.

— Ну что ж. Сделаю.

Об избрании Салмина секретарем он, наверное, узнал из газет, — значит, был где-то недалеко, в республике. «Согласятся ли? Туда, наверное, не всех направляют», — подумала она и поначалу решила поговорить с Еруслановым. Встретила его во дворе фермы. Показала ему письмо.

— Ну что ж, пусть. Поможем, — сказал он.

Почти все парни и две девушки — Манюк и Хвекла — поступили на курсы трактористов и второй месяц учились в Буинске. Этому Ерусланов очень радовался, выписывал им продукты, чтобы питались как следует. Скоро ожидали их домой. Может, и сегодня даже.

Из коровника вышел Кутр Кузьма.

— Корова отелилась! Краснуха, — сказал он торжественно. — Помнишь, та, которую Елвен в болоте бросила Ночью, волкам на съеденье. Да ты сам ее, никак, пригнал, не забыл небось?

— Помню, как же. Я в тот день из армии пришел.

Время было еще раннее, и ноги сами понесли Ванюша по знакомой тропе. Утро выдалось морозное. Вот он подошел к маленькому могильному холму, совсем занесенному снегом. Постоял лицом к востоку, как живую увидел перед собой Сухви и вспомнил, как тогда, ночью, она стояла на пригорке, вся облитая голубым лунным светом. Только счастья того, которое он испытал однажды, не мог он почувствовать. Все вытеснила грусть. «Пусть земля на твоей могиле будет легкой. Вечный тебе покой, моя Сухви». Он постоял еще, не в силах заплакать, на сердце все был тот же тяжелый и холодный камень.

Шел он невесело без дороги, без следа, с непокрытой поникшей головой. Только у колодца очнулся, услышал музыку, песню, шум. Он знал: надо торопиться.

Перед клубом, как на богатой свадьбе, народу тьма-тьмущая. Лучшие лошади запряжены, к дугам подвешены расшитые руками девушек полотенца, носовые платки — подарки парням от девушек. Не глядя на мороз, под гармошку Ягура молодежь плясала так лихо и ловко, что смотреть загляденье.

Александра Егоровна открыла митинг.

— Отцы, матери, вот и дождались мы — свои дети будут у нас хозяйничать, свои дети! Наши с вами сыновья, дочери, да не серые воробьи, а специалисты по всем статьям берут наше хозяйство в свои молодые сильные руки. Теперь и нам вздохнуть можно. Теперь жизнь пойдет…

— Жизнь пойдет, жизнь идет, идет жизнь, — безотчетно, беззвучно повторял Ванюш, смотрел в молодые, радостные, торжественные, замирающие лица и чувствовал себя таким старым, умудренным…

— Ванюш!

Окликнули его девушки и парни, бросились к нему, окружили, взяли за руки.

— Вот он, Ерусланов наш…

«Жизнь пойдет, жизнь идет, идет жизнь», — все повторял про себя Ванюш безотчетно и почему-то счастливо. Идет жизнь!

Да, жизнь идет.

1952—1957

Бюрганы — Чебоксары

Примечания

1

Уйран — кислое молоко, разбавленное водой.

2

Тахтаман — персонаж поэмы чувашского классика К. В. Иванова «Нарспи».

3

Аншарлы — самогон.

4

Тыхырьялы — округа, 9 деревень.

5

Майра — русская женщина.

6

Хушпу — старинный женский головной убор, украшенный монетами и бусами.

7

Сурбан — женская головная повязка.

8

Тевет — широкая лента, украшенная посредине крупными, а по краям мелкими монетами и бисером, надевается через левое плечо.

9

Шульгимэ — монисто из монет.

10

Хуплу — пирог с мясной начинкой.

Content

Шургельцы

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

НА ФЕРМЕ

ОПАДАЮТ ЛИСТЬЯ КЛЕНА

ШУРГЕЛЬСКИЕ ДЕВУШКИ

ЗВЕНИТ ПЕСНЯ

В ДОМЕ ЕЛВЕН

ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ

ПОСЛЕ СОБРАНИЯ

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ

СИДОРОВЫ

ПЕРВЫЙ СНЕГ

ВАНЮШ ВЕРНУЛСЯ

ХОРОШИЙ ГОСТЬ

КРЕПКОЕ ЗДОРОВЬЕ — БОГАТСТВО

В ГОРОДЕ

СТРАННАЯ ДЕВУШКА

СМЕРТЬ ЕЛВЕН

СОСЕДИ

ВЬЮГА

НЕТ ПОКОЯ

ПОЕДИНОК

СТАРИКИ И ДЕТИ

ТЕЛЯТА

СВАДЕБНЫЙ ОБРЯД

СКАЗАВШИЙ ПРАВДУ РОДНЫМ НЕ УГОДИТ

ВЕСНА

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

РУЧЕЙ ЖУРЧА ТЕЧЕТ

ЕСЛИ С ПУТИ СВЕРНЕШЬ

МОСТ ДАЖЕ НЕ ДРОГНУЛ

ЛЕД ТРОНУЛСЯ

УШЛА…

САМИ СПРАВИМСЯ

НЕ НУЖЕН ТЫ МНЕ

ОТЧЕТНОЕ СОБРАНИЕ

НЕЖДАННЫЙ ПРИЕЗД

ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

ПУСТЬ СОСЕД ТВОЙ БУДЕТ ЛУЧШЕ ТЕБЯ САМОГО

УПОЛНОМОЧЕННЫЕ

БУДНИ

В ГОСТЯХ

ПРИЕХАЛИ

ВРАГИ И ДРУЗЬЯ

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

НА ТОКУ

ЖАДНОСТЬ И МЕСТЬ — ДВА САПОГА ПАРА

ПУСТОЦВЕТЫ

ЗАБОТЫ

ПЕРВАЯ ИЗМОРОЗЬ

ГЛАВНЫЙ АГРОНОМ

ПЕРВЫЙ СНЕГ РАСТАЯЛ

ПО САННОМУ ПУТИ

КЛЕВЕТА

ДОВЕРИЕ

ЭПИЛОГ

Примечания